— Ты правильно сделал, что пришел. Молодец. Жалко, конечно, что тебя на похоронах не было…

Иван Николаевич Большаков говорил медленно, разделяя слова короткими паузами, так, что казалось, говорить ему трудно. Он разливал водку в хрустальные стопки с серебряными донышками, украшенными затейливой резной гранью, которая вспыхивала под приглушенным светом очень красивого и, видно, дорогого торшера на гнутой, ручной работы, ножке карельской березы.

Его собеседник и собутыльник, выглядевший заметно моложе и свежее хозяина, согласно кивнул.

— Ты же знаешь — был в командировке.

— Слушай, ну какие могут быть у свободного писателя командировки? Сиди себе и пиши. Марай, так сказать, бумагу.

— Теперь почти все работают на компьютере.

— Одна байда. Давай помянем Ваську.

Они выпили и легко закусили. За столом в роскошно обставленной комнате загородного дома Большакова они сидели уже минут сорок. Едва Пашков зашел, хозяин сразу повел его к столу, даже не дав вымыть руки. После первой поминальной рюмки они закусили вареной курицей и салатами, приготовленными женой хозяина, хотя по тем деньгам, которыми ворочал Большаков, он вполне мог держать дома персонального повара и не требовать от жены работать на кухне. Впрочем, экономка, которая следила за чистотой в доме и за одеждой хозяев, имелась. Видно, такова была блажь хозяйки — готовить еду самой, а может, была с детства приучена к ведению домашнего хозяйства или не верила в постоянность богатства мужа и на всякий случай, вроде как в шутку или напоказ, сама занималась кухонными делами. В любом случае гость это одобрял. Как и то, что она, выпив с мужчинами рюмку, ушла и при этом не изобразила ни недовольства поздним застольем, ни намека на то, чтобы они сами распоряжались. Она вовремя принесла свежеприготовленный салат из овощей и фруктов, вкусу которого мог бы позавидовать самый модный ресторан, вазочку со льдом и сказала без нажима, что пора прекращать поздний визит, что чай или кофе — на их выбор — может быть готов через пять минут. Она явно была гостеприимной хозяйкой и доброй женщиной, придававшей роскошному дому на Ленинградском шоссе теплоту и уют. Пашков оценил и это. Поведение хозяйки говорило и о хозяине. Причем в его пользу. При деньгах Большакова он мог бы окружить себя и свою семью сонмом слуг и прислужников и жить эдаким набобом. Многие в его положении так и делают.

— Для одной газеты собирал материал на статьи.

— И хорошо платят? — без особого интереса, скорее из вежливости, спросил Большаков.

— Ну-у… С учетом всего долларов сто, думаю, дадут. В лучшем случае.

— Дадут…

Для него это были не деньги. Без тысячи долларов в бумажнике он вообще из дому не выходил. Но — каждый зарабатывает как может. И сколько может.

— А книги что?

— Пишу потихоньку. Но на них сейчас не разжируешься. Так… Поесть, купить кое-что по мелочам.

— Но выглядишь ты неплохо.

— Так подрабатываю же, — пояснил Пашков и перевел разговор на другое. — Если не секрет, конечно. Что с Василием случилось? А то кого ни спрашиваю — мрак.

— Профессиональный интерес? — недобро усмехнулся Большаков.

— Зачем ты так?

— Ладно… — он вяло отмахнулся. — Расскажу. Может, для книжки твоей пригодится.

Он встал и вышел из комнаты. Его не было минут пять. За это время гость успел немного поесть и закурить. Вернулся Большаков с почтовым конвертом в руке и выглядел еще больше осунувшимся, хотя, казалось, куда уж больше. За то время, что Пашков его не видел — около двух месяцев, — он сильно изменился. На щеках и вокруг рта появились складки, глаза запали, и весь его прежде цветущий вид преуспевающего бизнесмена потускнел, а непрошибаемая броня уверенности и самодовольства дала трещину. Алкоголь вернул краску на щеки и придал раскрепощенность, но лишь временную, цена которой известна. Не надо было обладать большой проницательностью, чтобы заметить — Большаков после похорон брата сильно сдал.

— На, смотри, — протянул он конверт и тяжело сел на стул, опираясь о столешницу. Потянулся к бутылке, разлил водку и тупо уставился в угол на большую напольную вазу с цветами.

Пашков достал из конверта несколько фотографий, сделанных поляроидом. На первой был его одноклассник Васька, с которым они лет пять или шесть просидели за одной партой. В каком-то не то подвале, не то комнате без наружного света он сидел со связанными руками, всклокоченными волосами и смотрел в камеру с тупым выражением лица и красными точками в зрачках. Впечатление было такое, будто он сильно с похмелья или под наркотиками. На второй фотографии Васька широко открыл рот и закатил глаза; к его щеке было приставлено лезвие десантного ножа, которое уже успело прорезать кожу, и за кровавой полосой отчетливо было видно, что щека вспорота до зубов, скрытых первой волной крови.

Остальные три фотографии были тремя видами одного и того же объекта. С трех сторон. В трех видах. В трех проекциях.

Отрезанная голова висит на волосах, удерживаемая рукой в черной кожаной перчатке. Она же лежит на каких-то досках — вид снизу. Так что хорошо различим неровный срез шеи, обрубок гортани, красно-синие срезы мышц и залитый кровью разрубленный шейный позвонок. На третьей — мертвая голова была не без изящества расположена на газетном листе на фоне картонной серо-желтой коробки.

Пашков почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Мелькнула мысль, что за такие картинки можно было бы запросить с создателей фильмов ужаса хорошие деньги. Увиденное им было по-настоящему страшно. Он взял полную рюмку и выпил ее одним махом.

— Кто его? — спросил Пашков, едва переведя дыхание.

— А оно тебе надо?

— Кто? — переспросил гость, глядя в глаза хозяину.

Немало повидавший на своем веку бизнесмен Большаков дрогнул. Подобный взгляд он видел у отморозков, являвшихся к нему за данью. Таких приходилось отваживать, напрягая охрану, «крышу» и прочих, получавших немалые деньги за то, что охраняли его и его бизнес. Иногда парней с такими глазами находили в оврагах, или они «всплывали» из-под снега. Но Виталик… Выпил, наверное. Творческая личность, впечатлительный. Да просто шок у него. Такое увидеть мало кому пожелаешь. Он даже пожалел, что принес эти снимки.

Внезапно Большаков почувствовал сильное и мало чем оправданное желание причинить боль этому человеку. Этому парню… Хотя какой же он парень? Мужик. С Васькой они ровесники, значит, примерно тридцать пять, плюс минус год. Блин! Были ровесники. Сидит себе, крапает книжки, за которые платят гроши. Ну а чего — есть среди издателей идиоты! Им самим кушать хочется. У них тоже семьи есть. Это тебе не при Сталине-Брежневе, когда платили очень даже огромадные деньги за идеологию. Нынче идеология на хрен никому не нужна! Только на выборах. Вот и собачься теперь, бегай как наскипидаренный, стучи по клавишам, выдавливай, а за это тебе — на! Гроши! На тебе наживутся другие, кто пошустрей да поухватистее. А твоя бедность — это, братан, плата за покой. Потому что никому ты не нужен. Ни издателю, ни государству, ни бандитам. Потому что взять с тебя, кроме твоего дерьма, нечего.

— Украли Ваську. За выкуп. Чеченцы. Гады…

— И что?

— А то! Знаешь, сколько запросили? Семь миллионов! Долларов — не рублей! Я сначала не поверил. Ну, круто же очень! Как считаешь?

— Без меры, — кивнув, согласился Пашков.

— Вот и я так посчитал. Ну, прислали мне… Фотку видел? Плохо, что говорить. Вот такое дело. Думал, поторгуемся, а пока…

Большаков не договорил. Что за «пока», понятно — есть люди, которые поработают и найдут брата. Но вдруг, разом, он почувствовал, что не хочет, нет у него сил, чтобы выплескивать свое дерьмо на этого парня. На всю жизнь, наверное, Пашков останется для него мальчишкой. Когда он сам заканчивал школу, Васька был в первом классе и Виталик с ним. Пацанва, шелупонь. Васька был, конечно, балбес. Лыжи, спорт всякий, бокс. Вечно рожа взъерошенная, волосы слипшиеся, потные. А этот… Очкарик, маменькин-папенькин сынок. Почему они и корешились-то. Васька у него постоянно списывал, но зато на переменах или там на улице прикрывал. Вроде как «крышей» был. А такое не забывается. Этот, понятно, в писаки вышел. Ну а что ему, хлюпику, еще было делать? Не с кулаками же на ларьки идти! Ни кулаков и ни хрена такого. Да и с талантом так себе. Бог много не дал. А Васька при деле. При деньгах. И вообще. Но все же общались. И вот пришел сегодня. Без гонора. Но и без унизительной жалости. Без соплей.

Во многом Иван Николаевич сделал свою карьеру благодаря тому, что умел чувствовать людей и делать из этого соответствующие выводы. С кем поделиться, кого ободрать, кому пообещать, кого на работу взять, с кем можно рассчитаться подарком, кому поулыбаться, перед кем прогнуться. Жизнь такая! И он в нее вписался. Так он сам считал до последнего времени. Многие так считают до сих пор.

Пашков же, бывший дружок его младшего брата, говорил без гонора и спрашивал без бабского садо-мазохистского интереса. По-мужски спрашивал. И при этом не хотел влезать в душу, не пристраивался к деньгам и не подлаживался. Ему можно было ответить честно. Ну хоть кому-то, в конце концов, надо!

Большаков налил себе рюмку и поднял ее.

— Аслан это, сука. Точно он.

— Кто такой Аслан?

— Ну сказал же — сука. С меня и так имеет… — Большаков опрокинул рюмку в рот и поморщился.

— Крыша твоя, да?

— Что бы ты понимал?! — Большаков взял кусочек белого куриного мяса и в три приема его прожевал. — У меня этих «крыш» как грязи. Можно сказать, партнер. Ну так… — Он сник, наклоняясь над тарелкой. — От всяких быков прикрывает. И вообще! — вдруг взорвался хозяин. — Бычара он, сука. Чех поганый! С меня брал, берет и брать собирается! А бабки — я знаю! — домой переправляет. Масхадову, и не знаю там кому еще! Мало ему! Все мало! Решил на Ваське заработать! На крови, урод! На его, на нашей крови! Ты понял? Меня доит и еще с молоком вместе захотел крови надоить!

— Точно знаешь?

— Я? Да ты чего? У меня на АТС все схвачено! Кто звонил, откуда и все такое. Хочешь пленку покажу? Там голос его… Мамуд, Махмед… Не помню. Это он мне звонил. Семь миллионов требовал. А я их рожу ему, да?

— А не было, что ли?

— Да было! Было! Но за десять дней мне таких бабок не собрать! Хоть ты тресни!

— Успокойся. Чего зря кричать?

— Зря?! — зло зашипел Большаков. — Ты правильно говоришь. Зря. Только не могу я его за яйца взять. Не могу. Хотя знаю про него… Сейчас!

Большаков сорвался с места и едва не выбежал из комнаты, по дороге чуть не опрокинув столик с резными шахматными фигурками. На этот раз он отсутствовал совсем недолго. Его гость успел только выпить полстакана свежевыжатого апельсинового сока и закурить, как он вернулся с папкой в руках. Вид у Большакова был пьянососредоточенный.

— На, гляди. В книжку тебе. Документальную. Только напиши что-нибудь вроде… Как это? Фамилии в интересах следствия изменены. Или как это у вас пишется? Все наврал и извините?

— Примерно, — примирительно проговорил Пашков, открывая папку.

Здесь были профессионально составленные отчеты о деятельности Аслана Бараева, постоянно проживающего в городе Москве, одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года рождения. Рэкет, транспортировка ценностей за пределы Российской Федерации, говоря проще, контрабанда, торговля оружием. Очень хорошие отчеты. С датами, местами, действующими лицами, но подписанные явно вымышленными именами — Алекс, Строгий, Карабас, Ворон. И все как один изготовлены на лазерном принтере. Ни примет, ни зацепок. То есть доказательствами эти бумаги служить не могут. Но — интересные.

— Можно я их возьму с собой?

— Книжку писать? — Большаков пьяно рассмеялся. — Да забирай! Все равно от этого дерьма никакого проку. Только ты поосторожней. Не хватало мне еще одного…

— Я постараюсь, — серьезно сказал Пашков, кладя папку с бумагами на угол стола и снова закуривая.

— Ты постарайся, Виталь, постарайся. Потому что если Аслан или его дружки прочухают… — Большаков бессильно обмяк. — Слушай, брось ты это дело. Все уже. Ваську не вернуть. А остальное… Хрен с ним, переживем. Я уже переговорил кое с кем.

Дверь в комнату открылась, отчего застоявшийся табачный дым завился спиралью, и вошла жена Большакова.

— Может, вам чайку сделать?

— Чайку? — Большаков тяжело перевел на нее пьяный взгляд. — Можно. Ты как? — запоздало спросил он у гостя.

— С удовольствием.

— А может быть, вы останетесь у нас ночевать? Простыни свежие, а новую зубную щетку я вам дам.

— Ну, писатель? Оставайся. Чего тебе мотаться? Здесь хорошо, тихо. Ну? Утром позавтракаешь и давай, трудись.

— Спасибо, — благодарно произнес Пашков. — Только мне сначала позвонить нужно.

— Вот и славно. А я вам сейчас чайку принесу. Или кофе?

— На ваш вкус, — дипломатично ответил Пашков.

— Тогда чаю. И почки промывает, и спать после него легче. А туалет у вас будет рядом, прямо из спальни дверь.

Когда она вышла, Большаков разлил водку по рюмкам и сказал:

— Верни-ка ты мне эти бумаги. А насчет твоих книг… Мура все это. То есть пиши на здоровье, если так хочется. Пиши! Может быть, буду еще внукам говорить, что со знаменитым писателем за одним столом водку пил. Гордиться будут. Если доживу до внуков… А так, давай я тебе пенсию назначу. Прямо сегодня.

— Пенсию? — с заметной иронией уточнил Пашков.

— Ну, не пенсию. А… Ну как это называется? Не гонорар, а… Стипендию, вот! Стипендию. Чтобы ты не гнал текст, а сидел себе спокойно пописывал. Умные мысли там… Сколько ты, говоришь, в месяц зарабатываешь? Сто долларов? Двести? Триста?

— По нынешним временам триста уже совсем неплохо, — уклончиво ответил Пашков. Ясно, что таких денег он не зарабатывал, но и жаловаться на жизнь не хотел.

— Пусть триста! Каждое первое число приходи, и я тебе буду выкладывать триста баков. Нет меня — к секретарю!

— Щедро.

— А ты не смейся. То есть я не то хотел сказать. Это не подачка. Я же не обидеть тебя хочу, понимаешь?

— Понимаю.

— Вот! Ты думаешь я чего — не понимаю? Все понимаю. Я же знаю, что ты с протянутой рукой ходить не будешь. Все мы… Все мы такие. Интеллиге-енты! Мы же гордые! И я гордый, и ты. Ни разу же ко мне не пришел и не попросил. А мог бы! Мог?

— Наверное.

— Вот видишь! А не пришел же. Как там? Не проси, и сами придут и предложат. Так? Вот я тебе и предлагаю. Если хочешь, то прошу. Каждое первое число… Не так, я понял. Все понял. Ты в какое время просыпаешься?

— Как когда.

— В девять? Десять? Счастливый человек. Вот в десять часов каждое первое число к тебе в дверь позвонит человек и принесет тебе конверт. И все! Я решил! А теперь давай за Ваську. Пусть земля ему будет пухом.

Закусив водку долькой огурца, Пашков осторожно, как бы между прочим, спросил:

— А если этого Аслана наказать?

— Мечтаешь? Хорошее дело. Но лучше пиши свои книжки. Дал бы, кстати, почитать. Как-то искал тебя в магазине — не нашел. Не издают?

— Дам, какой разговор. Ну а все же?

— Это невозможно, потому что… Невозможно.

— Все возможно.

— Ну, если возможно… Я бы этому человеку задницу в кровь расцеловал. Но только я очень хорошо знаю, что вместо Аслана появится какой-нибудь Казбек, Шамиль, Махмуд или Муса. Давай-ка лучше по последней и чайком отлакируем. Завтра нам еще жить, и не хотелось бы в мучениях.

Дежурный по аэропорту чувствовал себя как уж на раскаленной сковородке. Обычно тридцать первое декабря бывает относительно спокойным; немногие пассажиры решаются отложить возвращение к праздничному столу на последний момент, когда погода или более рукотворный катаклизм могут помешать взлету самолета, и тогда кукуй в аэропорту на жестких сиденьях в зале ожидания, вместо того чтобы расслабляться. Дежурному немало довелось повидать таких бедолаг, которые от безнадеги дуются в игральные автоматы на радость местным предпринимателям, потерянно слоняются по зданию аэропорта и пристают ко всем, кто носит синюю летную форму, без интереса пялятся в телевизор, скучно читают купленные здесь же книжки в мягких переплетах, пьют пиво за столиками около бара, а те, кто побогаче, заседают в ресторане, платят бешеные деньги за обыкновенную, в общем-то, еду и потом, заплетаясь языком и ногами, бредут либо к трапу самолета — если повезло, — либо в здешнюю гостиницу. Таких Григорий Васильевич Селищев не любил и не жалел. Не потому что порицал пьянство — на подобные вещи он привык смотреть философски и сам не чурался рюмки. Просто не любил он выставляемое на показ богатство, не без оснований считая, что нажито оно не напряженным трудом, а умением подсуетиться и хапнуть. Сам он всю сознательную жизнь работал и, хотя не мог бы с чистым сердцем сказать, что никогда не грешил на своем рабочем месте и около него, все же к большим деньгам относился с подозрением и понятной осторожностью, не брезгуя, однако, при случае и получить кое-что. От дежурного по аэропорту многое зависит. Он, можно сказать, тут царь и бог. Кому положено, это хорошо знали — представители авиакомпаний, командиры экипажей, бригадиры грузчиков, старшие кассиры и так далее. С собственно пассажирами дежурный общался нечасто; народ нервный, суетливый, и хлопот с ними не оберешься. Грозятся, просят, намекают, суют справки, заверенные телеграммы, командировочные удостоверения и чуть ли не обгаженные младенцами памперсы в качестве аргумента. Некоторые тыкаются с деньгами, но тут есть горький опыт предшественников и сослуживцев — так провоцируют те, кому это положено по службе, а то и сами пассажиры не чураются сообщить «куда надо» и куда совсем уж не надо. Нет, случайные взятки — удел совсем иного уровня.

Но сегодня случай был особый, и ему пришлось общаться с пассажирами лично. Потому что произошедшее было если не чрезвычайным, то по крайней мере неординарным.

Автобус с пассажирами, прошедшими регистрацию в московском аэровокзале, опоздал больше чем на пятьдесят минут. Борт на Борисполь, на котором должны были сейчас лететь семь пассажиров из злополучного автобуса, уже находился в воздухе. Прямой вины дежурного в случившемся не было. Но… Вот именно что «но»! Рейс на сегодня был последним, и отправить оставшихся на земле людей до наступающего Нового года не было никакой возможности. Служба регистрации каким-то необъяснимым образом забыла про злополучную семерку. Водитель автобуса утверждал, что связывался с диспетчером по рации, предназначенной как раз для подобных случаев, но безуспешно. Спешно организованная проверка показала, что рация в порядке, а грязные ногти и перепачканные рукава форменной куртки водителя свидетельствовали, что он и в самом деле устранял неполадки в двигателе. Не верить водителю не было как будто никаких оснований. К тому же работал он на аэровокзальном «Икарусе» давно, и особых замечаний к нему не было. Сам Селищев помнил его года два.

Но главным было даже не это. В конце концов, очередное незначительное происшествие. Ну предоставили бы этим семерым место в гостинице, переночевали бы они там за счет авиакомпании, выпили бы по бутылочке шампанского — и дело с концом. Смущали дежурного двое. Граждане Канады, они говорили на малопонятном украинском и еле-еле по-русски. Но не это, конечно, насторожило дежурного. Иностранцев он насмотрелся достаточно и былого почтения к ним не испытывал. Но один из канадцев, как только понял, что вылететь им сегодня не удастся, достал из щегольского кейса пластиковую папочку, а из нее бумагу, украшенную украинским трезубцем и большими буквами, складывавшимися в понятные любому русскому слова. Президент Республики Украина. Глянув на подпись под текстом, Селищев ощутил неприятную пустоту в желудке. Потом разобрал английский текст. Президент бывшей братской республики, а ныне суверенного государства, лично приглашал господина Дискина на торжественную встречу Нового года, которая состоится в его официальной резиденции, и просит быть его, президента, дорогим гостем.

Это тебе не мятое командировочное удостоверение от непонятной фирмы и даже не залитый жидким младенческим дермецом памперс, которым тычут в лицо. Это государственного уровня бумага, размашисто подписанная перьевой ручкой, а не дежурное факсимиле. Если такой гость не прибудет к сроку, то это дипломатический скандал. То есть межгосударственный. А тут уж никого жалеть не будут, и его, мелкого чиновника, в первую очередь. Как ни поругивал Селищев свою сволочную работу и небольшую зарплату, жил он вполне прилично и не собирался расставаться со своим местом. Не хотел конфликтов с начальством. Не хотел проблем. Не хотел обострения язвы. Он хотел, чтобы эти семеро пропали с его глаз долой, а больше всего этот Дискин и его сопровождающий, сильно смахивающий на телохранителя. И почему они не полетели прямиком из Монреаля в Киев?! И удобнее, и вообще не нужны они тут. К тому же остальные пятеро вцепились в иностранцев, как морские транспортники в ледокол. А те, похоже, и не возражают.

— Ладно, хватит галдеть! — раздраженный дежурный поднял ладони, призывая к спокойствию, и опасливо покосился на Дискина. Но тот, похоже, владел русским недостаточно хорошо и не понял обидного выражения. По крайней мере его лицо оставалось надменно-невозмутимым. И какого черта он не воспользовался услугами зала VIP? Демократ хренов! — Подождите меня в зале, а я сейчас попробую что-нибудь придумать.

— Сами взлетите, что ли? — ядовито поинтересовалась дамочка в короткой светло-серой дубленке, открывающей потрясающие ноги. — Тогда, чур, мое место на шее.

Слегка поддатый мужик, по виду напоминающий небогатого инженера, обидно усмехнулся. До этого он внушал наибольшую симпатию, но теперь даже смотреть на него стало противно. Чувствуя поддержку товарищей по несчастью, дамочка с праздничными ногами отчаянно добавила:

— Отсюда мы выйдем только для того, чтобы пройти на посадку.

Остальные согласно загалдели. Они уже завоевали свою, пусть и непрочную позицию и не хотели ее сдавать.

— Я сейчас вызову милицию, — вполне серьезно пригрозил Селищев. Ему надоел этот базар, он был раздражен и психологически готов к крутым мерам по отношению к этим наглецам. В конце концов, тут серьезное учреждение, а сам он серьезный человек, от которого зависит судьба тысяч тонн грузов, десятков машин и тысяч человек.

— Мы будем ждать за дверью, — коверкая слова, примирительно произнес иностранец. — Сколько минут? — спросил он тут же, не делая попытки покинуть кабинет, и посмотрел на часы.

— Минут десять, — буркнул Селищев сдаваясь. Ну какая, в самом деле, милиция? Глупо все это.

Когда возбужденные пассажиры вышли, он взялся ладонями за виски и уставился в экран компьютера.

На самом деле сегодня был еще один борт на Украину, не внесенный в расписание. Это был специальный рейс, о котором не сообщают пассажирам в общих залах. Не тот, правда, что в народе ошибочно называется президентским. Точнее говоря, рейс не был в полном смысле специальным. Скорее дополнительным. Но поскольку в последний день года самолеты обычно идут с сильным недогрузом, то и объявлять о нем не имело смысла. На борту предполагалось пятнадцать человек и несколько мест дипломатического груза. Его содержанием Селищев не интересовался.

Салон Ил-62 может без труда вместить еще несколько таких групп, так что дополнительные семь человек — не проблема. Проблема была в другом. Самолет принадлежал компании «Украинские авиалинии», а без согласия представителя фирмы он не мог произвести посадку пассажиров, приобретших билеты на самолет другой фирмы. Вряд ли бы тот стал возражать администрации аэропорта, от которой кругом зависел, но просить его все же не хотелось. Любая просьба с его стороны неизбежно обернется просьбой к нему самому. Хотя если намекнуть, что таким образом будет оказана услуга президенту твоей страны, то все будет выглядеть совсем иначе. И тогда еще неизвестно, кто и кому останется должен, а он избавится от этих надоедливых пассажиров.

Он поднял трубку телефона и набрал знакомый номер.

— Василич? Это Селищев. Приветствую. Тут у меня есть несколько человек. Они опоздали на борт на Борисполь. У них есть бумага от вашего президента.

— Компании?

— Украины! Приглашение на празднование Нового года. Вот я и подумал, что нужно тебе сказать. У тебя через полтора уходит ноль семнадцатый. Практически пустой борт.

— Где эти люди?

— Ну как где? Ждут у меня под дверью. Где же еще?

— Я сейчас подойду!

— Ладно, жду, — безразлично сказал дежурный, но самодовольно поправил галстук.

Он почти решил проблему. Изящно и без потерь для себя. Теперь нужно было закрепить успех. Он встал, сунул в рот сигарету и вышел в коридор.

— В общем, так, — сказал он, прикуривая, хотя напротив него висел плакатик, предупреждающий о запрете курения. — Сейчас подойдет представитель украинской авиакомпании. Он может взять вас на самолет, который отправляется через полтора часа. Это все, чем я могу вам помочь.

— Не густо, — проговорила зловредная дамочка, но кто-то толкнул ее локтем, и она заткнулась.

— Постарайтесь быть с ним убедительными, и тогда все вы через несколько часов будете в Киеве.

Он выделил голосом «все вы», намекая, что им и впредь стоит держаться вместе. Больше ему тут делать было нечего. Не стоило показывать своей заинтересованности. В случае чего — он сделал все, что мог. Покуривая, он двинулся по коридору. Навстречу ему спешил Василич.

— Где они?

— Там, тебя ждут.

Судя по тому, как спешил главный здешний украинский представитель, половину сознательной жизни проживший в Москве и значившийся по паспорту русским, пассажиров на борт он посадит. Для него их президент еще что-то значит. Господи, остался еще где-то порядок и уважение к власти!

Даже Игорь Васильевич Майстренко, которого Селищев по старому знакомству звал просто Василичем, толком не знал, что за рейс ноль семнадцать. В его задачу входило проконтролировать своевременные прибытия-отбытия и заправку самолетов, обеспечение их горючим и качественным техобслуживанием, обеспечить взаимодействие со службами аэропорта, ну, и время от времени принять важных гостей. А уж что там за груз и пассажиры — его не интересовало, кроме редких, особенных случаев, о которых, как правило, сообщали заранее. Случались, разумеется, разные накладки, но в конце концов именно для их разрешения он здесь и находился.

Президентскую бумагу он оглядел мельком и не стал вдаваться в тонкости. Есть проблемы? Поможем! Это наш долг помогать пассажирам, особенно гостям президента. С перерегистрацией билетов проблемы не будет, а пока гости могут отдохнуть, проведя время в баре. Через час он подойдет к ним и проводит на посадку, потому что рейс эксклюзивный и объявления по радио не будет, и поэтому он просит их к этому времени собраться вместе. Ему очень не хотелось бы, чтобы они опять опоздали… И так далее, вплоть до предложения пройти в зону особо важных персон. Строго говоря, он тоже был занят; он вел увлекательную и полную самых интересных поворотов беседу с кассиром-оператором — пухлой блондинкой тридцати одного года, которая уже не отказалась от бокала шампанского и была совсем не против того, чтобы он подвез ее до дома. Это был интересный и важный этап в беседе, и нужно его было развить и закрепить, как успех в войсковой атаке. Фактор времени играл тут не последнюю роль, а поскольку пассажиры — это было сразу видно, — хоть и приличные, но не сильно важные, то есть как пользы, так и особого вреда от них ждать не приходится, значит, вполне способны справиться с естественной паузой и самостоятельно могут провести часок возле бара с прохладительно-горячительными напитками, не отвлекая занятых людей от их многотрудных забот.

Впрочем, пассажиры были ему скорее благодарны, чем обижены отсутствием внимания к своим персонам. Как это нередко бывает с попутчиками, они довольно быстро нашли общий язык и даже выпили по стаканчику пива, перейдя затем на более легкие напитки в виде соков и минеральной воды. Ну, сдержанный заокеанский украинец и его коренастый спутник — это понятно. Прижимистые и привыкшие к экономии иностранцы, к тому же находившиеся в окружении незнакомых и хамоватых аборигенов, не были расположены к расслабухе. Ну а аборигены? Им-то уж сам Бог велел! Время есть, проблема решена, напитки, и не очень, кстати, дорогие, — вот они! Хоть по рюмочке за знакомство.

Однако внимательный и натренированный взгляд мог бы определить, что все семеро расселись так, будто они заранее распределили между собой обзорные сектора, и под их контролем оказывалось все пространство вокруг них. Да и держались они несколько напряженно. Но внимательного наблюдателя рядом не нашлось, а невнимательных не интересовала разномастная группа сдержанных людей. Гораздо интереснее было понаблюдать за хлопотливыми цыганками, наперебой предлагавшими погадать, за компанией карточных игроков или за разрозненными мужчинами с озабоченными лицами неопределенной социальной и профессиональной принадлежности, при приближении которых рука сама собой тянется прижать покрепче карман с деньгами, а напряженная нога контролирует ручную кладь.

Наконец Майстренко нашел возможным прервать свою многосложную деятельность, скрытую от посторонних глаз дверью с соответствующей табличкой, и вернулся к пассажирам.

— Господа! А вот и я! — сказал он. — Скоро ваш рейс. Все в сборе? Вот и отлично! Пойдемте на регистрацию. Весь багаж здесь? Ну пойдемте-пойдемте. Сейчас как раз народу у стойки немного. Давайте будем спешить.

Народу у стойки не было вообще, если не считать молодой женщины в форме стюардессы.

— Вот, прошу. Ваш рейс ноль семнадцать. Вот это Оксана, ваша хозяйка. Она вас проводит к самолету и, вообще, обращайтесь к ней со всеми вопросами, — скороговоркой произнес Майстренко и быстренько удалился в сторону небольшой комнаты, которую он называл своим кабинетом.

— Это ваш багаж? — спросила женщина за стойкой, обращаясь к молодому человеку, который держал в руках большой баул, завернутый в знакомую сероватую бумагу и с биркой на ручке; его уже взвешивали на аэровокзале. — Положите на весы.

— Но его уже проверяли, — попробовал возмутиться тот, но мгновенно сник под взглядом «инженера».

— Перегруз.

— Послушайте, — мгновенно встряла бойкая дамочка в короткой дубленке, — мы вместе. У меня багаж совсем никакой, так что можно же вроде как разделить? А? — заискивающе спросила она.

— Ну и разделили бы дома, — устало сказала служащая.

— Не делится, — широко улыбнулся молодой человек. — Тут лодка. Резиновая. Если ее разделить, то уже никогда ее не надуешь. Подарок свояку. Он страстный рыбак. К Новому году.

— Так сейчас же не сезон, — вяло возразила женщина, взмахом руки разрешая убрать багаж с весов. В сущности, его даже не требовалось больше взвешивать. Так уж — она на глазок, по привычке, оценила объем груза и напряжение, с которым его нес совсем не выглядевший хилым молодой человек, вот и попросила положить на весы. Но, в конце концов, перевес был небольшой, у остальных багаж был и вовсе маленьким, да и провожал их сам Майстренко. Так что она не стала слепо следовать букве инструкций и разрешила.

Небольшая заминка произошла перед рамкой металлоискателя. Когда сквозь нее проходил канадец Дискин, рамка зазвенела, заставив милиционера около нее напрячься.

— У вас есть металлические вещи? Ключи, оружие, другие предметы?

Иностранец недоуменно посмотрел на своего спутника, и тот на пальцах изобразил нечто вроде пистолета. Наблюдавший за этой сценкой «инженер» напрягся, глубоко засунув правую руку в карман куртки.

— О! No! — воскликнул иностранец и принялся доставать из карманов и выкладывать на столик перед милиционером металлические вещи. Тот мельком поглядывал на связку ключей с брелком, прибор для чистки курительной трубки в кожаном чехольчике, изящный швейцарский перочинный ножик, сотовый телефон, горстку мелочи и авторучку в металлическом корпусе. Больше всего милиционера интересовало выражение лица досматриваемого, но тот демонстрировал обычную в таких случаях растерянность и готовность как можно быстрее разрешить недоразумение.

Стоявшая на билетном контроле женщина в синей форменной шинели профессионально быстро просматривала документы. Канадский паспорт. Лицо и фотография — соответствуют. Многоразовые российская и украинская визы. Предыдущий въезд и через пару дней выезд месяц назад. Последний вчера. Отметка американской таможенной службы. По делу человек ездит, не иначе. Второй — тоже. Даты въездов и выездов совпадают. Про себя она мельком подумала, что эти двое или гомики, или деловые партнеры. Бизнес.

Милиционер с интересом посмотрел на длинную коробку в руках одного из пассажиров, на которой был изображен солдат в непонятной форме с пулеметом в руках.

— Это у вас что такое?

— Игрушка. Племяннику купил. Подарок.

— Откройте, пожалуйста.

Хотя на экране коробка никак особенно не высветилась — так, несколько пружинок и гвоздиков, — он все же настаивал предъявить. Но не потому, что заподозрил неладное. Просто ему было интересно. Еще лет пятнадцать назад сам был без ума от подобных штучек. Может, из-за них, из-за близости к настоящему оружию он и пошел в милицию.

Пассажир с готовностью открыл коробку. Внутри в запаянном пакете лежала сильно уменьшенная модель пулемета, вокруг которой змеей свернулась пулеметная лента с маленькими патрончиками. А пулемет был хорош. Черный, отблескивающий почти настоящим воронением ствол, сложенные сошки, красивая прицельная планка, сделанный под темное дерево пластмассовый приклад, выпуклые шурупчики-заклепочки. Не игрушка — а загляденье! У него самого в детстве таких вещей не было — не то было время. Милиционер хотел заставить распаковать игрушку, подержать ее в руках, пощупать, полюбоваться хоть пяток секунд, но не стал. Какому-то неизвестному ему пацану в какую радость будет вскрыть плотный пакет с надписью «Made in USA»! Он только кинул прощальный взгляд на маленькие патрончики в ленте из кожзаменителя и кивнул, отворачиваясь, тем самым разрешая убрать подарочную игрушку в коробку и про себя решая, что надо пойти в «Детский мир» и купить такую же; сын еще маленький, но годика через два-три это ему будет самое то. Отличный подарок.

Вообще, интересного в багаже семерки было немного. Пара бутылок виски, водки штук пять, ноутбук, два батона сырокопченой колбасы, набор фломастеров, тряпье разное, три бритвы, набор косметики и прочая мура, которую люди берут с собой в дорогу.

Следующий удар по нервам пассажирам пришлось пережить в накопителе перед выходом на взлетное поле, находившееся в нескольких шагах от них, сразу за мутными стеклами и передвижными загородками, окрашенными в ядовито-желтый цвет.

Когда до посадки оставалось минут десять, в холодный грязноватый зал вошла большая группа мужчин с черными коротко стриженными волосами. Впереди явно был лидер — сухопарый мужчина с глазами навыкате, отчего они казались круглыми, как у хищной птицы. Вряд ли вошедшие были с оружием, но весь их вид был такой, будто они готовились к немедленному нападению и резкому и безжалостному подавлению любого возможного сопротивления.

Увидев расположившихся поближе к выходу на поле людей, старший резко остановился и, не оборачиваясь, что-то сказал на гортанном языке. Молодой в длинном черном пальто и в красном кашне ответил ему и повернул обратно. Возвратился он минуты через три и, не понижая голоса, что-то сказал, отвлекая своих соплеменников от сверления непрошеных соседей горящими глазами. Доклад был короткий и явно не удовлетворил старшего. Он недовольно нахмурился и коротко скомандовал, после чего от группы отделились сразу трое и решительно двинулись из зала. Вскоре они появились с перепуганным представителем авиакомпании.

— Это кто такие? — спросил старший, когда Майстренко подвели к нему.

— Понимаете, самолет же пустой. То есть я хотел сказать, что места в нем много и они вам не помешают.

— Па-аслушай! Какое место? Ты чего тут мне говоришь? Мы за что тебе такие деньги платили? Убери их, и все. Пусть летят на другом самолете. Понимаешь меня?

— Но до ночи не будет рейса. Почти до утра.

— Это не мое дело! Мне они не нужны. Куда хочешь их девай.

И тут наконец Майстренко сообразил, вспомнив неотразимый аргумент, всплывший из пучины страха, в который всем своим существом рухнул представитель авиакомпании по городу Москве.

— Их пригласил сам президент нашей страны. У них есть соответствующая бумага. Я сам проверил. Если их не отправить сейчас, этим самолетом, то будет большой скандал, а меня вообще могут уволить.

— Президент? — подозрительно переспросил старший, но в его голосе прорезалось уважение.

— Точно говорю, Аслан! Своими глазами видел. Они вечером должны быть у него на празднике. В резиденции, — стараясь быть как можно убедительнее, говорил Майстренко, проклиная себя за то, что не удосужился повнимательнее познакомиться с документом.

Набедовавшаяся семерка с нескрываемым интересом прислушивалась к разговору. Даже канадец, кажется, не нуждался в переводе.

— Ну ладно. Иди пока. Но в другой раз чтобы никого не было. Понял меня? Или мне нужно весь самолет покупать?

— Фрахтовать… — механически поправил Майстренко, чувствуя, что недоразумение улажено. Он сделал все так, как и должен был, и даже принес своей компании некоторый доход, но жизнь намного сложнее простой математики. Сотрудничая напрямую с Асланом, он получал от него неплохую прибавку к своей зарплате, которая позволяла ему заметно раскрасить свою хлопотную, от многих зависимую жизнь.

— Фаловать, хреновать! Меня это не колышет! Пускай это тебя колышет! Ты понял? Понял, чего мне надо?

— Я все понял, — покорно ответил Майстренко, стесняясь пассажиров, которые наверняка смотрели на него с презрением.

— Тогда молодец, — похвалил его Аслан, резко меняя гнев на милость, и потрепал его по руке. — Иди, занимайся делами.

— С Новым годом! — сказал Майстренко, хотя до этого хотел сказать «спасибо», но в последний момент совладал с собой.

— И тебя. Вернусь — привезу тебе подарок.

Потеряв интерес к показательно униженному чиновнику, Аслан посмотрел на пассажиров, давя на них взглядом своих неприятных глаз и заставляя их отводить взгляды в сторону. К его полному удовлетворению ни один не смог ему противостоять, и несколько секунд он с удовольствием рассматривал ноги женщины. Что-то громко сказал, и его спутники дружно засмеялись. Расстановка сил окончательно определилась. Стало ясно, кто здесь хозяин, а кто так — грязь под ногами. При этом каждая группа старалась держаться своей части помещения.

Наконец появилась женщина в синей шинели и пригласила пассажиров на посадку. Ключом открыла дверь на улицу, поежилась и сосчитала людей, сверяясь с бумажкой, зажатой в левой руке.

На летном поле дул ветер, закручивая снежные спирали на бетонных плитах. Оказалось, что здесь, на улице, довольно холодно, о чем семеро пассажиров успели подзабыть. Начали застегивать одежду, надевать перчатки и поплотнее натягивать шапки.

Черноголовые попутчики, почти все с кейсами в руках, обогнали их и плотной группой шагали сбоку от сопровождающей. В самолет они поднялись первыми и по-хозяйски заняли места в переднем салоне. Остальные пассажиры разместились в заднем, сев по одному, по двое, разложив верхнюю одежду на креслах рядом с собой.

Похожий на инженера человек достал из своей сумки бутылку водки, складной стаканчик, плеснул туда и выпил под насмешливо-пренебрежительным взглядом черноволосого, шедшего по салону и осматривающего его, явно проверяя на возможную опасность. Прошел в хвост, о чем-то переговорил со стюардессой, вернулся на место и, склонившись к уху Аслана, негромко доложил. Тот важно кивнул и широко распахнул полы черной дубленки, так что они легли на свободные сиденья рядом с ним.

— Ну? — спросил он на весь салон, ни к кому конкретно не обращаясь. — Скоро полетим?

— Схожу узнаю, да? — поспешно вскочил молодой парень, сидевший от него через проход, тот, который в здании аэропорта ходил за Майстренко.

— Сиди. Пусть он сходит, — показал Аслан на мужчину с бородкой.

Но идти никуда не пришлось. В салоне появилась стюардесса и объявила, что нужно пристегнуться ремнями — скоро взлет.

— Ты иди, а, — презрительно сказал ей Аслан. — Принеси нам покушать, попить. А ремнями пускай ишаки привязываются, — он дернул углом рта в сторону хвостовой части и засмеялся, довольный своей шуткой.

Стюардесса не стала спорить и скрылась за дверью, ведущей в пилотский отсек.

Через минуту самолет вздрогнул и медленно покатил по взлетному полю, давая пассажирам возможность через иллюминаторы увидеть здание аэропорта, стоящие неподалеку от него самолеты с самыми разными названиями авиакомпаний на бортах, сочлененный автобус, везший пассажиров по полю, человека в куртке с поднятым воротником. Закончив рулежку, самолет замер, ревя двигателями, в ожидании разрешения на взлет. Прошла минута, потом другая. Пассажиры потихоньку начали волноваться, все чаще поглядывая в иллюминаторы.

— Что-то случилось? — спросила дамочка, обращаясь к своему спутнику. Дубленку она сняла и теперь оказалась в сером, очень красивом объемном свитере и короткой синей юбке.

— Узнаем скоро, — ответил тот, стараясь не выказывать волнения. — Наверняка ничего особенного.

Он оказался прав. Самолет плавно снялся с места и покатил по полю. Все быстрей и быстрей и, наконец, оторвался от земли. За стеклами иллюминаторов проплыли ряды прожекторов, забор, стали видны домики, дороги, земля превратилась в мозаичную картинку, сильно обедненную за счет сплошного белого снега.

Пассажиры зашевелились. По крайней мере, взлет прошел удачно. На ближайшее время можно было попытаться забыть страхи и заняться своими делами — читать, есть, выпивать, разговаривать, дремать или пялиться в иллюминатор.

Примерно так и происходило в первом салоне. Из сумок были извлечены бутылки с коньяком, услужливый молодой человек, откликавшийся на имя Ваха, взял у стюардессы стаканчики. Страх перед высотой начал легко таять под напором качественного алкогольного напитка. Мужчины говорили громко, на весь салон, никого и ничего не стесняясь. Да и кого тут стесняться? Стюардесс, которые бессловесными пугливыми козами шныряют мимо, стараясь не надоедать гордым мужчинам? Или тех хлюпиков в заднем салоне, которые и на мужчин-то не похожи? Зачем только президент целой страны приглашает таких к себе? Неужели он не понимает, что такие гости не достойны его? Приглашать нужно сильных и достойных мужчин. Такие люди должны быть рядом с президентом страны! Хотя та бабенка с ногами ничего, очень даже подходящая. В этом случае президента понять можно. Аслан и сам бы сейчас не отказался сходить туда, назад, и показать ей, на что способен настоящий мужчина. Или притащил бы эту телку прямо сюда, а потом… Потом он не стал бы жадничать и поделился со своими братьями. Такой опыт у него был.

Но не сейчас. Сейчас не время для этого. Он не на отдыхе, не у себя дома. Сейчас у него важное дело. У всех них важное дело, ради него они бросили все и в который раз улетают в чужую страну, где — слава Аллаху! — есть люди, помогающие им, помогающие свободной Ичкерии, маленькой, но очень гордой. И пусть они позволили себе немного выпить. Для настоящих и сильных мужчин это не помеха. Они ни на минуту, ни на секунду не забывают о том, что в их дипломатах лежат деньги. Очень большие деньги! Завтра, а может быть, через неделю или через месяц на эти деньги, взятые у трусливых неверных, будет куплено оружие — много оружия, настоящие документы для тех, кому пока приходится скрываться, будет заплачено за лечение раненых людей, проходящих курс лечения за границей, и будет куплено еще много хороших и полезных вещей, в том числе благосклонность важных чиновников, без которых никак нельзя обойтись в этой жизни.

На самом деле Аслан, хоть и любил свою родину, но с удовольствием обошелся бы без таких больших пожертвований. Правда, далеко не все те деньги, которые перевозили сейчас он и его люди, были его. Большинство из них дали другие люди, и ему просто нужно было доставить их в целости и сохранности. Можно даже сказать, что это честь для него и его людей, знак особого доверия. Собственно, он и сам так говорит им. Но после прожитых в Москве десяти лет он стал смотреть на жизнь несколько иными глазами. Свобода для Ичкерии это, конечно, хорошо. Даже очень хорошо. Он провел немало операций, пользуясь этой свободой. Поддельные авизо, контрабанда оружия, махинации с нефтью — да мало ли всякого, не говоря уже о торговле заложниками! Большая территория, не подконтрольная русским, на которой можно что угодно спрятать и что угодно сделать. Да что там прятать! Целые заводы стоят, работающие на дармовой русской нефти! Целые цеха по изготовлению оружия! И единоверцы во всем мире помогают. Деньги дают, приглашают в гости, помогают говорить на весь мир то, что надо говорить. Все это очень хорошо. Очень. Но лучше бы это обходилось ему подешевле и не так хлопотно. Летать через границу с полными чемоданами денег, даже если всем, кому надо, уплачено и на всякий случай довольно прозрачно обещано скорое свидание со Всевышним, даже если пока все сходило удачно, — все равно очень опасно. Очень. Каждый раз у него перед этими полетами становится пусто в животе. Но он настоящий мужчина и никогда не покажет, как ему страшно.

Если бы он видел или хотя бы догадывался о том, что сейчас происходит за его спиной, во втором салоне, он бы еще больше нервничал.

Семеро вполне мирных на вид пассажиров на первый взгляд занимались примерно тем же, чем и их спутники из первого салона. Одни достали из сумок и портфелей выпивку и нехитрую еду, другие вооружились газетами, третьи ковырялись в своем багаже. По крайней мере именно это увидела прошедшая по салону стюардесса, в соответствии с инструкцией проверяющая состояние пассажиров после взлета и визуально контролируя лайнер. Ничего, в сущности, необычного. Но едва она покинула салон, как деятельность пассажиров разом потеряла мирный и безмятежный характер, их движения приобрели точность и собранность, свойственную профессионалам, а взгляды стали цепкими и колючими.

Из разных мест одежды и багажа они извлекали пластмассовые детали непривычной конфигурации и выверенными, многократно отработанными приемами собирали из них оружие — малогабаритные пистолеты небольшого калибра. Канадец Дискин открыл свой кейс и, вскрыв упаковку фломастеров, один за другим начал вытряхивать на ладонь маленькие, похожие на игрушечные, патроны. Из упаковки с игрушечным пулеметом извлечена лента, и из нее тоже были вынуты все сто пять патронов. Потом пришла очередь пулемета. В одну минуту он был разобран на части. Как ни странно, он оказался действительно игрушечным. Самым ценным в нем были пружины. Они быстро разошлись по рукам сидевших в салоне, были вставлены в магазинные коробки пистолетов, после чего в них были заправлены крошечные, совсем не похожие на настоящие, патроны. Вся операция заняла минут десять. Теперь каждый из семерых был вооружен. С начала полета прошло тридцать минут.

В салон вошла стюардесса и, приблизившись к группе, спросила, не хотят ли пассажиры прохладительных напитков.

— Девушка! — воскликнул разбитной дядька, сидевший ближе всех к ней. По заранее составленному плану ему было отведено отвлекать стюардессу. Миляга, немного, правда, развинченный, но не наглый. — Да у нас тут во! Давайте с нами!

Он поднял со столика перед собой полупустую бутылку пива. От резкого движения жидкость в бутылке подпрыгнула и часть ее плеснулась в сторону стюардессы. Та отшатнулась.

— Никто не хочет? — спросила она, не особо настаивая. В случае, если напитки не будут выпиты пассажирами, они остаются в полном распоряжении бригады. Хоть так пей, хоть домой относи. Скоро Новый год, так что на домашнем столе они будут как раз кстати.

Пьяненький интеллигент, пивший водку, отрицательно мотнул головой, остальные промолчали, занятые своими делами-газетами-рюмками-пивом, и она ушла. В их закутке можно было спокойно покурить и поболтать о том о сем с напарницей, которая панически боялась чеченцев и потому старалась носа не показывать. А чего их бояться? Как-никак они в самолете, а не на улице или в каком-нибудь поганом кабаке, где каждый тебя то и дело норовит облапать и затащить в койку, а то и чуть ли не прямо за столиком трахнуть. А самолет что? Он в воздухе. Никуда, в случае чего, не денутся. Ну да не спорить же теперь с ней! Что толку? Сама вон тоже негров не жалует. Хотя виду старается не показывать, но неприятно. Тут уж убеждай или не убеждай — ничего не изменишь. Либо смириться и привыкнуть, либо мучиться. Не бросать же из-за этого работу! Сейчас в Киеве хорошую работу найти сложно. А сегодняшний рейс хороший, народу мало и, вообще, все, кажется, идет нормально.

Едва она ушла, как группа начала готовиться. Неудобные в деле пиджаки были сняты и отложены в сторону. Женщина сняла сапожки и надела кроссовки. Один мужчина снял очки и положил их поверх лежавшей рядом куртки, и без них его лицо потеряло беззащитно-интеллигентное выражение, а взгляд из рассеянного превратился в жесткий и пронзительный.

Самолет со скоростью восемьсот пятьдесят километров в час на высоте пять тысяч метров несся к границе Украины, имея на своем борту двадцать два пассажира вместо паспортно предусмотренных двухсот, девятьсот пятнадцать килограммов груза вместо разрешенных двадцати трех тонн, четырех человек экипажа и двух стюардесс.

Группа была готова к началу действий. Бывший очкарик, которого звали Миша, посмотрел на часы. Пока все шло по графику. Он вышел в проход и поманил за собой того, кто отвлекал стюардессу. Они видели только двоих, но по штатному расписанию женщин могло быть и три. Их нужно было нейтрализовать в первую очередь. Использовать против них огнестрельное оружие не предполагалось. Более того — это было нежелательно. Поэтому оба сунули свои пистолеты под куртку, лежавшую на втором ряду кресел. Упрощенная конструкция пистолетов не предусматривала ни предохранителей, ни предохранительной скобы около спускового крючка, так что носить их в кармане или за ремнем было небезопасно для владельца, учитывая высокие поражающие свойства специального патрона.

Артем вошел в отсек стюардесс первым и несколько напряженно ухмыльнулся, быстро окинув крохотное помещение взглядом. Одна копалась в шкафчике, присев на корточки, вторая сидела на откидном сиденье и курила. При виде вошедшего та, что с сигаретой, испуганно на него глянула и попыталась сигарету спрятать, но он успокаивающе махнул рукой. Мол, меня ваши грешки не интересуют.

— Вы не могли бы пройти в салон? Там женщине дурно. А мне, если можно, водички.

— Идите на место. Я сейчас принесу, — гася сигарету в бутылке с остатками минералки, сказала стюардесса.

Он не стал спорить и шагнул назад, в узкий проход. Почти сразу следом за ним вышла женщина, она не успела сделать ни одного шага. Миша перехватил ее, одновременно ловко зажимая ей рот и отключая коротким тычком «пикой» — двумя вытянутыми и жестко сложенными пальцами, указательным и средним. Умело проведенный прием не вызывает болезненных ощущений, при этом на некоторое время погружая человека в бессознательное состояние. У нападавших не было цели причинить стюардессам сколько-нибудь ощутимого вреда.

Убедившись, что напарник справился со своей задачей, Артем шагнул обратно и едва не столкнулся со второй стюардессой, стоявшей около миниатюрной стойки и разливавшей воду в маленькие круглые пластмассовые пиалы, со времен «Аэрофлота» служившие одновременно и рюмками, и стаканами, и чашками.

— Ну что вы? — несколько раздраженно сказала она оборачиваясь. — Сказали же, сейчас вам принесут.

— Да, я слышал, — снова ухмыльнувшись, сказал Артем, выжидая, когда она отставит в сторону бутылку, которая, хоть и не помеха, но все же лучше бы ее не было в руке у женщины. Шума больше, а то еще вздумает ее использовать в качестве дубинки. В ее судьбе это все равно ничего не изменит, но хлопот может прибавить. Однако ведь не объяснишь же это ей.

— Так что вы хотите? — спросила она, настороженно глядя на него. Кажется, она уже начала что-то чувствовать. А может быть, просто такой характер. Или менструация. Или с мужиком своим поцапалась. Но с таким настроем надо дома сидеть. Про себя он решил, что в дальнейшем ее использовать не стоит — слишком нервная. Вон как напрягается.

Наконец она поставила бутылку и повернулась к нему всем корпусом.

Артем был опытный боец. Ему доводилось сталкиваться с разными соперниками, и большинство из них он побеждал. Во многом это происходило оттого, что он верно их оценивал. Ему нужно была всего секунда для того, чтобы вырубить эту девку. Стоит открыто. Горло, солнечное сплетение — выбирай не хочу. Но уж слишком напряжена и как-то уж очень явно готова к отражению агрессии. Говоря его языком — к нейтрализации атаки. Скорее всего у нее есть какой-то навык. Он это понял мгновенно, не успела она еще к нему повернуться. И сделал то, что должен был. Он отвлек ее внимание.

Будучи от рождения левшой, со временем он научился эффективно использовать эту свою особенность. Сделав полшага вперед, правой рукой он потянулся к подносу с чашками. Она на мгновение перевела взгляд в сторону, одновременно делая протестующий жест и открывая рот для очередной отповеди. Но ничего сделать не успела.

Артем схватил ее за кисть, дергая на себя и одновременно разворачивая вокруг оси, при этом заворачивая ее руку за спину, а второй рукой плотно перехватывая ей горло. Так что через секунду она оказалась прижатой спиной к его груди, с больно подтянутой к самым лопаткам кистью и с пережатым локтевым сгибом горлом. Она лишилась возможности двигаться и издавать звуки.

— Тихо, тихо, — успокаивающе прошептал он ей в самое ухо. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Только пообещай мне вести себя тихо и спокойно. Не надо кричать, не надо поднимать тревогу, не надо дергаться. Вообще ничего не надо делать. Только то, что я тебе скажу. Ты меня поняла?

Она через силу кивнула.

— Вот и хорошо. Молодчинка. А теперь пошли. Медленно и спокойно. И не вздумай дергаться, а то я нечаянно могу сломать тебе руку. Или шею. Ведь ты этого не хочешь? — приговаривал он, выводя ее сначала в проход, а потом в салон.

За прошедшие пару минут ситуация во втором салоне значительно изменилась. В пятом ряду на левом от прохода кресле сидела первая стюардесса с заклеенным пластырем ртом и со связанными за спиной руками. Она уже очнулась или по крайней мере была близка к тому. Чтобы ускорить процесс возвращения к действительности, Миша уже похлопал ее по щекам. За углом, у самого входа в салон, стоял «инженер», от которого пахло алкоголем, и контролировал вход с пистолетом в руке. Остальные члены группы тоже мало напоминали беспечных пассажиров. Теперь это были готовые к решительным действиям люди. Блеск в глазах, сосредоточенные лица, свободные от сковывающей движения одежды тела и диковинные, несколько неуклюжие пистолеты в руках. Стюардесса смотрела на все это расширенными глазами. Только долго ей любоваться этой картиной не дали. Ее подвели к последнему ряду кресел и усадили, быстро и умело лишив возможности издавать членораздельные звуки при помощи широкой ленты медицинского пластыря.

Когда она оказалась надежно зафиксированной в кресле, группа приготовилась к решительному броску в первый салон. Все, кроме одного. Того самого молодого человека, который в аэропорту маялся с резиновой лодкой. Он остался на месте как бы для того, чтобы контролировать связанных женщин. Но задача его была иной. Он был летчик и в стычке мог принимать участие только в крайнем случае. В предстоящих событиях его место было в тылу.

Они собрались перед выходом из салона.

— Стюардесс всего две, — сообщил Миша. Он был старший группы.

— Повезло, — прокомментировал «инженер», жуя жевательную резинку. Теперь он совсем не выглядел пьяным.

— Посмотрим, — не разделил его оптимизма старший. — Готовы? Ты вперед, — сказал он женщине, до этого плотно опекавшей летчика, играя роль его подружки.

— Я помню, — кивнула та и сунула пистолет под свитер, прижимая его к телу рукой.

— Может, оставишь его? — спросил Миша.

— Ничего. Я аккуратно.

Ей предстояла главная и, наверное, самая трудная роль. Она должна была отвлечь внимание на себя и по возможности хоть часть чеченцев — одного, двух, а лучше трех — выманить из первого салона.

Конечно, у группы было преимущество. Даже два. Внезапность и огнестрельное оружие. Эти два фактора решительно сводили на нет численное превосходство противника. Если только не произойдет чего-то непредвиденного. Например, у «чехов» тоже может оказаться при себе оружие. По имеющейся информации, его не было, но учитывая их давние контакты со служащими аэропорта полностью это исключить, как и проконтролировать, было нельзя. Плюс члены экипажа. По действующим правилам они могли и должны быть вооружены. Если хоть один из них появится в салоне раньше времени, то на всей операции можно смело ставить крест. Мало того что огромный труд многих людей полетит псу под хвост. Им самим, всей ударной группе, несдобровать. Длительный срок в холодном климате — вот самое малое, что им грозит. Второго ринга, как в боксе, тут быть не может.

«Инженер» подал знак. «Внимание! Кто-то идет!» Все замерли. Он обернулся и показал себе на плечо. Погоны. Кто-то из членов экипажа.

Старший быстро принял решение. Сунув свой пистолет в руку Артема, он метнулся к креслу с откинутым столиком, на котором стояла недопитая бутылка пива, схватил ее и двинулся вперед. Навстречу ему шел средних лет человек в форме летчика.

— Вот, хочу стаканчик попросить, — нетрезвым голосом сообщил Миша и первым прошел в бокс стюардесс. Он отставил бутылку в сторону, ударом в солнечное сплетение выключил шагнувшего следом за ним человека, поймал его на руки и выглянул в проход. Из первого салона к нему шел молодой чеченец. И что же это они косяком пошли?!

Пришлось оставить тело на полу и достойно встречать гостя. С этим он церемонился меньше. Едва тот поравнялся с проходом в бокс, даже не поравнялся еще, а был на полшага от него, как сильная рука схватила его за плечо, рванула, впечатывая лицо в косяк, а потом жесткое ребро ладони рубануло по горлу. Ваха захрипел, тело его обмякло, но не упало. Миша вдернул его в бокс и бросил на пол. Наработанным, почти автоматическим жестом проверил пульс. Отсутствует. Потом обыскал. В карманах, под мышкой и за брючным ремнем оружия не оказалось. После этого подхватил летчика и перетащил его в салон, где тот в четыре руки был зафиксирован в кресле уже знакомым способом.

— Пора, — скомандовал старший, забирая оружие и одновременно посмотрев на часы. От графика они отставали на полторы минуты. При скорости самолета восемьсот-восемьсот пятьдесят километров в час расстояние, пройденное им за это время, значительно. А самое главное еще впереди.

Женщина сосредоточенно кивнула и посмотрела на мужчин, надевавших на голову черные вязаные маски с прорезями для глаз и рта. Края прорезей были окантованы черной шелковой тесьмой, по цвету несколько отличавшейся от пряжи. Теперь в ней ничего не осталось от разбитной бабенки, которой она выглядела в аэропорту. Кроме, конечно, ловкого макияжа и короткой юбки. Она глубоко вдохнула и шагнула в проход. В жизни она была сосредоточенным и целеустремленным человеком, в недавнем прошлом прапорщиком разведроты десантного полка. Хотя учили ее многому, в том числе и маскировке, в такой роли она выступала впервые, и давалась она ей с трудом. Мужики из группы ее, правда, хвалили, но что с них взять? Они всегда одинаковые. Либо хвалят, либо посматривают свысока. Для них баба — баба и есть. Весь интерес — что у нее под бюстгальтером да под юбкой.

Слегка повиливая бедрами, она шла по проходу, цепляясь за спинки кресел. В ушах стоял гул — от шума двигателей и перепада давления из-за высоты.

Наконец ее заметили. Кто-то справа цокнул языком, но она не отреагировала. Ее цель — самое начало салона. Она должна быть в такой позиции, чтобы видеть сразу всех и при этом еще контролировать дверь в кабину. Желательно даже ее преодолеть. Тогда — полный успех.

— Дэвушка! Ты куда идешь? Выпей коньяка со мной.

Она чуть повернула голову, слегка улыбнулась и сказала: «Спасибо».

— Эй! Подожди! Посиди с нами. Не бойся. Не обидим. Мы добрые. Шоколадку хочешь?

Теперь говорили уже вразнобой. Она знала, какое впечатление на мужчин производят ее ноги. Перед операцией она специально покрасила волосы и из шатенки превратилась в яркую блондинку. Южане на таких западают с лету.

Ей осталось пройти три ряда кресел из находившихся в салоне одиннадцати, и она уже решила, что никого выманивать не будет — противно, а просто займет позицию, когда слева к ней протянулась рука и схватила ее за запястье. Это было так неожиданно! Под левой рукой у нее был пистолет, и больше ничем она его не фиксировала. Она почувствовала, как оружие заскользило по телу вниз. Она вынуждена была перехватить его правой рукой, остановиться и улыбнуться, глядя в горящие глаза.

— Почему не хочешь посидеть с нами? Одну минуту всего! Я тэбя прошу. Давай познакомимся!

— Сейчас, — пообещала она, чувствуя свою улыбку как чужеродное явление на лице. — Мне нужно туда. — Она повела глазами в сторону. — Скоро вернусь.

— Правду говоришь, а? Не обманэшь?

— Ну, куда я денусь-то? Сказала же. А ты налей пока, что ли.

Сильная ладонь наконец отпустила ее запястье. Действительно, куда она денется? Туда пройдет, а потом обратно. В самолете других дорог нет. Только если по воздуху. И уже пообещала. Хороша сучка. Нет, сейчас ее валить, конечно, не стоит. Нельзя. Очень опасно. Надо договориться. Можно в Киеве встретиться, можно в Москве. В ресторан сходить. Или в баню. В баню хорошо. Все видно, все можно. Он знает хорошую сауну. Аслан закатил глаза, представляя, как закинет эти ноги себе на плечи. Потянулся к бутылке с коньяком и в этот момент скорее почувствовал, чем увидел, как что-то изменилось. Сам воздух в самолете стал другим. Как будто добавился еще какой-то запах. Он очень хорошо знал, что это. Слишком часто чувствовал это от других. Запах страха. За минуту перед смертью. За секунду. Когда сама душа готова выскочить из тела. Но откуда сейчас исходит угроза? Они же в самолете. В закрытом пространстве. В самолете!

Сначала его взгляд метнулся к иллюминатору. Падаем? Но за овальным окошком слева от него так же ровно и мерно проплывали комковатые поля облаков, ослепительно белые под лучами солнца. Они сильно напоминали горные снежники летом, когда он них исходит желанная прохлада.

И только после этого он перевел взгляд. В паре шагов от него стояла та самая телка и целилась ему в грудь из какого-то обрубка, отдаленно напоминавшего пистолет. Сука! Шутки вздумала шутить? Он рванулся из кресла. Прибить! Задушить! Забить стерву! Он даже успел привстать в рывке, но и только. Игрушечный, ненастоящий на вид пистолет плюнул огнем, и грудь Аслана разорвала страшная боль. Он рухнул на спинку кресла перед собой.

Остальные начали было вскакивать со своих мест и попытались даже занять что-то вроде круговой обороны. Трое или четверо, наиболее опытные, попадали на пол между кресел, но как бы то ни было все было закончено секунд за десять-пятнадцать. Каждый из шести стволов успел произвести по четыре-пять выстрелов, которых хватило для полного и безусловного уничтожения пятнадцати человек. Ни один из нападавших не получил даже царапины. У чеченцев не оказалось при себе сколько-нибудь серьезного оружия, не считая нескольких небольших ножей и пластикового кастета.

Трое из группы принялись проверять тела, выискивая живых среди мертвых. Старший группы приказал Артему привести летчика, и тот кинулся во второй салон. Когда летчика привели, он ошарашенно смотрел вокруг себя и, не глядя под ноги, шаркал подошвами по лужицам и ручейкам крови на полу. Поглядев ему в глаза, Миша не увидел ни отблеска мысли. Человек был явно в шоке. Да и мало бы кто сдюжил на его месте. Всего несколько минут назад был спокойный полет и более чем обоснованное предвкушение встретить Новый год за праздничным столом. Единственное недоразумение — не сработавшая кнопка вызова стюардессы, это тот пустяк, без которого редко какой полет обходится. А сейчас… Трупы кругом, кровища, пахнет порохом, люди с оружием, и он сам связанный. Скорее всего и жить-то ему осталось совсем недолго.

Миша его понял. Он взял со столика бутылку с остатками коньяка, рывком содрал пластырь со рта летчика и насильно вставил горлышко ему между губ.

— Пей, дурень. Пей. Тебе сейчас это надо. Как лекарство.

Тот сделал пару судорожных глотков и закашлялся, сгибаясь пополам и разбрызгивая перед собой брызги слюны пополам с коньяком.

— Вот так-то лучше, — похвалил Миша, пару раз хлопнув летчика по спине. — А теперь слушай. Ты командир?

— Второй пилот, — сипло ответил тот. — А вы кто такие?

— Значит, ожил. Вот это — чеченцы. — Миша показал на двоих раненых, которых связывали спиной друг к другу и усаживали в проходе между креслами. — Вот эти тоже чеченцы, но теперь уже бывшие. А мы — русские. Уловил разницу? — Летчик кивнул. — Вот и хорошо. Идем дальше. Сейчас ты откроешь кабину, и мы туда войдем. Трогать вас не будем. Это я тебе обещаю. Если, конечно, вы не начнете геройствовать. К вам у нас претензий нет. Нам на короткое время нужен самолет.

— На какое?

— Полчаса. Может, меньше. И чем раньше мы с тобой и со всеми вами договоримся, тем лучше. Ну? Что решил?

— Развяжите руки.

— Без проблем. Но предупреждаю сразу, чтобы потом не было обид, после опять свяжем. И даже рот заклеим. Потому что так вам будет легче отмазаться. Я же говорю, у нас нет к вам претензий. — Он развернул летчика спиной к себе и сорвал лейкопластырь с его запястий. — Ну, действуй. Только запомни для ума: нам теперь терять нечего. В случае чего мы готовы сорваться в пике. Вместе с вами, разумеется.

Короткие и решительные переговоры прошли успешно. Через несколько минут металлическая, пулестойкая дверь в кабину была открыта, экипаж, за исключением первого пилота, препровожден в задний пассажирский салон, а место за правым штурвалом занял молодой человек.

— Ну, как у нас дела? — спросил у него старший, заглядывая через плечо.

— Кажется, все в порядке. Мы только чуть ближе к расчетной точке…

— Вот и нечего времени терять. Командир, нужна твоя помощь.

— Что за помощь?

— Свяжись с землей. Быстренько доложи, что самолет стремительно теряет топливо. Очень стремительно. Необходимо сделать срочную посадку.

— Где? Брянск? Могилев?

— Мы это решим. Потом, — уклончиво пообещал Миша. — Давай говори. А потом можешь сказать, что действовал под угрозой оружия и спасая жизнь пассажиров.

— Ну ладно. Под угрозой оружия…

Командир корабля надел наушники и нажал на клавишу на огромном пульте перед собой.

— Диспетчер! Говорит борт ноль семнадцать. Земля! Ответьте. Говорит командир борта ноль семнадцать! Мы теряем топливо. Требуется аварийная посадка. Да, остальные системы ведут себя штатно. Минут на двадцать полетного времени.

Отключился и посмотрел на Мишу, нависшего над его плечом. Тот одобрительно кивнул и произнес:

— Пока все нормально. Никаких лишних слов. Хотя я все равно не уверен, что ты не дал тревожного сигнала. Дал? Нет?

Командир пожал плечами и вместо ответа сказал:

— Они подыскивают варианты. Через пару-тройку минут сообщат.

— Молодцы. Но у нас мало времени. Гоша, приступай. Бери командование на себя.

Гоша не заставил себя просить дважды. Поглядывая на приборы, он начал поворачивать штурвал.

— Куда вы? — всполошился командир корабля.

— Нельзя быть таким любопытным. Все скажем, ничего не скроем. Пока что твое дело контакт с землей. И кстати, надо начинать сбрасывать топливо. Не хватало нам еще загореться при посадке.

В обоих салонах шли приготовления к экстренной посадке. В переднем салоне безжалостно вскрывались портфели и их содержимое. Тугие пачки стодолларовых купюр сваливались в три объемистых баула. Бойцы группы одевались, принимая свое первоначальное обличье. Туалет в хвосте салона работал безостановочно. За борт летели бутылки, стаканы, ненужные вещи. Привязанные к креслам члены экипажа напоминали манекенов. На их голову были надеты разноцветные и разнофасонные шерстяные шапочки, натянутые на глаза, так что о происходящем они могли догадываться только по звукам.

Период с тридцать первого декабря по третье января во всех уголках России давно уже отмечен самым низким количеством преступлений. Солидные люди сами празднуют Новый год и дают его праздновать другим. Ну а пьянь всякая — этим только повод дай схватиться за нож или сковородку. За той преступностью, которая в отчетах называется бытовой, не уследишь. Хорошо еще, если участковый попадется въедливый и дотошный и пройдется по известным ему плохим домам и квартирам да приструнит не в меру буйных супругов, сожителей или просто собутыльников. Или соседи вступятся. А так — вызовут в лучшем случае наряд милиции. Или вообще закроют глаза и уши — праздник, как никак.

У дежурного по Управлению ФСБ майора Жданко было неважное настроение. С одной стороны, у него через полтора часа дежурство заканчивается и впереди маячит стол с запотевшей бутылочкой «Столичной» местного разлива, с припасенной с осени баночкой икры, с деревенским окороком и прочими гастрономическими радостями. А с другой — его уже третий день «радовали» соседи по пятиэтажке. Семейка забулдыжных пьяниц — муж, жена и тридцатилетний сынуля — отмечали католическое Рождество, плавно переходящее в Новый год, аж с двадцать четвертого числа. Отмечали с размахом. То есть с криками по ночам, с топотом, хлопаньем дверей и гостями — такой же идейно-питейной ориентации гражданами свободной России. Ни дня ни ночи для этой компании не существовало.

На ночное празднование Жданко пригласил двух приятелей с женами. С одним он дружил еще со школы, а со вторым вместе работал. И едва он представлял себе, что во время их семейного, тихого, почти скучного застолья за стенкой опять будет нескончаемый гром сковородок и жуткие крики, на которые он уже раза три приходил, среди ночи вставая с постели и каждый раз решая, что сейчас-то уж точно кого-то убивают, как ему хотелось перенести празднование куда-нибудь в другое место. И ведь не смущает этих гадов даже то, что он работает в ФСБ! Ну не в милицию же ему, в самом деле, обращаться. Вот смеху-то будет!

Эта пустяковая на первый взгляд проблема занимала его целиком. И ближе к концу дежурства он нашел решение. Если они не понимают человеческого языка, то должны понять звериный. Им нужно сказать так, чтобы они поняли и вняли. И такой человек есть. Замкомандира отряда милиции особого назначения, несколько лет назад организованного при УВД. Здоровенный мужик с пудовыми кулачищами и со зверским лицом, изуродованным оспой, и голосок под стать. Отношения у них со Жданко были приличные, и он не откажет ему в пустяковой просьбе, хотя формально они и принадлежат к разным и к тому же конкурирующим ведомствам.

Майор уже потянулся было к трубке телефона, чтобы позвонить в отряд, когда в дежурку вошел, почти вбежал шифровальщик и положил ему на стол только что полученную и расшифрованную спецтелеграмму. Жданко автоматически поставил время получения, расписался и, вчитываясь в короткий текст, понял, что с соседями сегодня вряд ли чего получится. Как, впрочем, и с застольем.

Заветный номер он все же набрал, но совсем по другому поводу. Через десять минут мощный «Урал» с отапливаемым кунгом северного исполнения выехал из расположения отряда, везя двадцать полностью экипированных бойцов по направлению к аэропорту, где уже полным ходом шла подготовка к неприятной встрече. По дороге его обогнали три легковушки со спецсигналами; начальство наплевало на праздник и спешило к месту предстоящих событий, которые неизвестно, когда начнутся и еще менее известно, когда и чем закончатся.

— Так, командир, — сказал Миша, снова нависая над плечом летчика. — Теперь передаешь сообщение следующего содержания: «Потеря топлива усиливается». Ведь она же усиливается, верно? Верно. Значит, мы никого не обманываем.

Выслушав доклад командира на землю, он удовлетворенно кивнул и распорядился:

— А теперь, Гоша, действуй. Нам же с вами, господин начальник, нужно пройти в салон, к пассажирам.

— Что вы собираетесь делать?

— Сначала снять с вас наушники. А уже потом проводить на ваше место. Да не бойтесь вы так…

— Я не боюсь!

— Боитесь. И правильно делаете. Любой бы боялся на вашем месте. Только поверьте мне, что мы и в самом деле не собираемся вас убивать. Вы же знаете главное правило общения с террористами на борту? Беспрекословно выполнять все их команды. Вот и следуйте ему.

Командир корабля снял наушники с ларингофоном и с тоской посмотрел на приборную доску перед собой. Его можно было понять. Даже не до конца зная, что точно произошло у него за спиной, там, в салонах несколько уже устаревшего лайнера, он не без основания опасался, что рискует никогда уже не увидеть ни этих циферблатов и датчиков, ни кабины, и вообще ничего. Ноги его сделались ватными, и вспыхнувшая было мысль что-нибудь сделать вроде срыва самолета в пике или еще чего похлеще мигом погасла. Страх, замешенный на надежде выжить, лишил его воли к сопротивлению. Да и прав этот мужик — есть соответствующая инструкция. Все знают, сволочи! Даже про инструкцию. Геройские поступки на борту самолета приветствуются только в ее пределах, да и всякие позывы к ним пропали, когда он увидел, что творится в первом салоне. Кровь в проходе, кое-как сваленные между креслами тела… И еще двое стонущих людей, явно раненых, привязанных спинами друг к другу. Теперь ему стало окончательно ясно, что террористы не шутили и не просто имитировали нападение. Они напали по-настоящему, всерьез, с кровью, завалив чеченцев, с которыми мало кому хотелось связываться. Свободные до наглости сыны гор сейчас потерпели явную и крупную неудачу. От нехорошего предчувствия у командира стало кисло во рту. Даже если он выживет — если! — то родичи убитых найдут его и спросят: кто это сделал? Про то, что спрашивать они умеют, он наслышан.

Его проводили в задний салон, связали руки, усадили в кресло и пристегнули ремнем безопасности. Перед тем как ему заклеили пластырем глаза, он с удивлением успел увидеть, как из багажного отсека один из террористов тащит тяжелый баул.

В салоне слышалось движение и не очень понятные звуки. Но самое главное было не это. Командир так давно летал, что ему не обязательно было видеть, чтобы понять рисунок полета. Они явно снижались и при этом делали маневр. Вряд ли он был предназначен для того, чтобы сбить с толку наземные службы. Хотя как знать? Тот, которого один из террористов называл Гошей, дело свое знал. Хороший летчик, толковый. В обстановке ориентируется мгновенно. Но отчего-то показалось, что он военный.

Между тем в самолете разворачивалась бурная деятельность. Извлеченная из багажа лодка надувалась одновременно двумя «лягушками» — ножными насосами в виде полусфер. Бортовые туалеты работали, как конвейер, — в них летела и вскоре исчезала за бортом всякая уже ненужная мелочь вроде бутылок, на которых могли сохраниться отпечатки пальцев, клочки ненужной одежды, обрывки бумаги, бывшие до этого документами, и прочий мусор. Миша резко разговаривал по мобильному телефону, сидя в переднем ряду кресел — сразу за пилотским отсеком. Наконец он прошел в кабину и тихо проговорил, склонившись к уху пилота: «Можно начинать. Действуем по нашему плану. Давай, не тушуйся. Все готово».

Летчик скосил на него глаза и кивнул.

Миша вернулся в задний салон, где сидели члены экипажа, и громко, с убедительным напряжением в голосе сказал:

— Внимание всем! Слушайте внимательно, потому что больше повторять не будем. Сейчас нам предстоит аварийная посадка. Если хотите выжить, то делайте так, как положено по инструкции. Пригнуться, голову вниз и так далее.

— Развяжите нам руки, — попросила одна из стюардесс.

— Перебьетесь, — парировал Миша, но пояснил без злобы: — Вы профессионалы, так что и без рук справитесь. Но… — он замялся на секунду, — могу сделать для вас новогодний подарок. И только при условии, что вы им не воспользуетесь нам во вред. Одному из вас руки я освобожу. Перед самой посадкой. И он сможет тогда помочь всем остальным. Иначе… Да что тут говорить — сами понимаете. Но взамен предлагаю вот что. Все, кто видел нас в лицо, забудут, как мы выглядим. Ведь вы понимаете, что нам проще всех вас пустить в расход. Зачем нам лишние свидетели? Однако мы не хотим проливать вашей крови. Вы не виноваты, что попали на этот рейс. Судьба такая! Поэтому живите. Но и мы хотим жить. Так что… Договорились? Мне достаточно кивнуть.

Он замолчал, глядя, как быстро кивают головы с закрытыми белыми лентами лейкопластырей глазами.

— Вот и ладно. Заметьте только, что я никому из вас не угрожал и вы согласились добровольно. Ну, граждане, приготовились. До приземления осталось… — Он автоматически глянул на часы. — Да, собственно, почти ничего и не осталось. Прощайте.

Самое спокойное и безмятежное время на крохотном аэродроме всегда начиналось в конце октября — начале ноября. Вылетов в это время почти не бывает — не сезон. Да в последние годы с вылетами тут вообще туго. Топлива нет, сельскохозяйственные предприятия не спешат заказывать обработку полей инсектицидами и удобрениями по причине нехватки денег. Аэродром медленно умирал, продлевая агонию как мог. Летом было еще ничего, терпимо. Кое-какие заказы еще были, а кроме того, немного денег удавалось зарабатывать, катая охочих до острых ощущений граждан и их дитяток. Для этой цели в постоянной боевой готовности был АН-2, за которым ухаживали как за малым ребенком. Все запчасти в первую очередь ему. Обслуживание тоже. Девятиместная машина, бывало, за день взлетала раз по семь. Но это в праздники, когда раздутый от денег и маящийся бездельем народ валит на аэродром и с удовольствием платит свои гривны за тридцать-сорок минут пребывания в воздухе. Впрочем, русские рубли тут тоже брали с удовольствием. С неменьшим, а то и с большим. Валюта ж! Из-за близости к России сюда частенько приезжали с той стороны границы. По их, русским, меркам это шоу было просто дешевкой. Поэтому народ не то что бы валил валом, но клиенты были. Некоторые заказывали на компанию и катались часа по два — с водкой, с закуской, с девками. Весело. И экзотика тоже.

Зимой не в пример хуже. Клиентов мало. Раза два в неделю, три. Выручала баня, построенная еще в старые времена, при Советском Союзе, когда денег колхозам и совхозам отпускалось без счета, а те, в свою очередь, не жлобились их тратить, аэродром процветал. К девяносто первому году тут было пять самолетов, базировался вертолет пожарных, шесть автомобилей, ангаров два, правда небольших, блок заправки, диспетчерская служба, рядышком метеорологи приютились — тоже, считай, как свои, пункт связи, кирпичный жилой дом, он же и общежитие, столовая, ну и баня. Хорошая баня, деревянная, на дровах топилась, с зальчиком для отдыха, с телевизором и холодильником. Раньше все больше свои парились да еще заезжее начальство. А потом стали сдавать приезжим. За деньги, конечно. И зимой, и летом. Хоть и небольшой приработок, но все же. Да и народу своего, постоянного, стало не в пример меньше. Так чего же добру простаивать?

Числа около пятнадцатого декабря начальнику аэродрома сделали большой подарок. Позвонили из России и заказали всю баню аж с утра тридцать первого до утра первого января. Тот на радостях такую цену загнул, что самому страшно стало. Но ничего, съели. И сказали еще, чтобы взлетную полосу расчистил, — если настроение будет, то покатаются. Тут уж настроение начальника взлетело до небес; комплексный заказ плюс праздничный тариф, а там и штрафы можно накрутить — кто же это утром первого января после пьяной ночи, после парилки уйти сможет? Да никто! А за просрочку тариф, как известно, двойной.

К его удивлению, к утру тридцать первого прибыли всего двое — их он уже видел неделю назад, когда они привозили задаток и еще раз оговорили условия. Приехали на медицинском рафе с русскими номерами и сказали, что остальных ждут к обеду. Баней не очень интересовались, ходили по небольшому поселку да стояли на льду замерзшего болота, тянущегося до самой границы, и о чем-то негромко разговаривали. Водку не пили — это точно. Но это их дело. Мужики солидные, не пацаны. Видно, что при деньгах. Одеты, правда, скромно. Куртки форменные теплые, но без знаков отличия, штаны на синтепоне. Зашли к диспетчеру, который от нечего делать крутил ручки радиостанции и слушал музыку. Связистов посетили, поболтали ни о чем. Начальник посматривал со стороны, но не препятствовал. Люди заплатили и справедливо интересуются, с кем им праздник встречать. Потом, с перепою, встретятся на улице, так уже не в драку полезут друг с дружкой, а обниматься — свой, мол, свой. А уж когда они в ангар пошли посмотреть, то начальник им сам все показал и рассказал. Вот вам, гости дорогие, смотрите, выбирайте, а я вам вот чего советую и обещаю, что пилот трезвый будет и опасаться с ним лететь не надо, потому хоть парень и молодой, но опытный и дело свое круто знает.

Гости кивали, улыбались кривовато, вроде как смущаясь или через силу, подарили ему бутылку водки московского разлива и ушли в баньку — не то пить, не то готовиться к встрече дружков. Он сумел заглянуть в кузов их рафика и увидел ящик водки, стоявший с краю, а за ним еще что-то, накрытое синим с серыми полосами байковым казенным одеялом. Посетовав про себя, что его не пригласили, начальник пошел домой, хрустя по снегу летными унтами. Может, и пригласят еще. А пока и за подарок спасибо. Дальше видно будет, и начальник прилег дома отдохнуть, поспать перед длинной ночью.

Его разбудил громкий и всё нарастающий гул, от которого задрожали стекла и даже, кажется, подрагивала кровать, хотя через толстую деревенскую перину почувствовать это вряд ли было возможно. Он вскочил и, как был в трусах и майке-футболке, бросился к окну. Окна его квартиры выходили на взлетное поле и кучку служебных строений, крыши которых были завалены снегом. Присев и едва не обжегшись коленками о горячую чугунную батарею, он снизу вверх посмотрел на небо, щуря глаза. Ярко светило солнце, отражаясь от чистейшего снега. Начальник только мельком увидел силуэт заходившего на посадку самолета — огромного, какие никогда не садились на его аэродроме сельской маломерной авиации. Да он же всю полосу разворотит и… И потом куда? Ведь полоса-то втрое, считай, меньше того, что нужно этой громадине!

Он бросился к телефону, стоявшему на тумбочке в коридоре, который соединял его с будкой диспетчера, но тот молчал. Этого еще не хватало!

Путаясь в рукавах и штанинах, он кое-как оделся, когда грохот стал нарастать. Волоча за собой ненадетую штанину, он снова бросился к окну. К его ужасу, на посадочную полосу заходил ИЛ-62. Надо было бежать, что-то делать, ругаться, кричать, но он стоял и смотрел, как из-под колес самолета взвился фонтан снега, а потом «плюша» — тонн тридцать! — заскользил по полосе, едва-едва не проламывая тонкое бетонное покрытие, рассчитанное на легчайших «аннушек». Все, конец аэродрому!

ИЛ на несколько мгновений скрылся за аэродромными постройками, а потом выскочил, руля в сторону замерзшего болота. Ну теперь точно все! Болото. Или не дотянет? Между краем полосы и болотом — поле, которое когда-то было пашней. Года два это уже не пашня, но кочки остались. Хотя какие кочки — снег лежит. По нему колеса проскользнут, как по лыжам. В болото! Там льда-то сантиметров на десять! Он и легковушку-то едва держит. Ну пусть не едва. Пусть держит легковушку. Начальник аэропорта кое-как оделся, вбил ноги в унты, а куртку застегивал уже на улице. Но самолет же не легковушка! Даже не грузовик! Там одних пассажиров за сто душ. И груза еще… Как все это теперь вылавливать? Зима ведь, мамочки мои. Мороз. Тридцать первое декабря. Новый год! Гори он синим пламенем…

Мимо него в сторону болота проехал рафик гостей. Он попытался остановить его, размахивая руками, но тот даже не тормознул. Пришлось бежать, обливаясь потом и захлебываясь морозным воздухом.

То, что он увидел минут через пять, лишило его последних сил. Вырвавшиеся у него слова он не позволял себе произносить вслух даже тогда, когда ему было всего двадцать и он гулял по деревне, в стельку опившись самогоном.

Самолет стоял метрах в двадцати пяти от берега. В болоте. Одно крыло было подломлено и неестественно торчало в сторону и вверх. На нем болтался оторванный элерон. Второе лежало на льду, опираясь на него. От перегретого двигателя таял снег. От берега до грозно задранного неестественно большого хвоста шла сплошная черная полынья, в которой плавали осколки льда и еще сохранились завитки донной мути. В полынье под открытой дверью покачивалась на волнах резиновая лодка, в которую выглядевшие крохотными на фоне махины ИЛа фигурки сбрасывали какие-то тюки. А в нескольких метрах от кончика целого крыла стоял раф его гостей. Медики. Ну хоть с этим-то повезло! Быстро они сообразили. И как они только сумели пробиться по снегу? Профессионалы — одно слово!

Сменив бег на быстрый шаг он, не сводя взгляда с самолета, шел, справляясь с зашедшимся дыханием и одновременно нашаривая в кармане сигареты. Но буквально через полсотни метров остановился. Происходившее плохо укладывалось в сознании.

Трое, один за другим, спустились в лодку, а те, которые медики, подтянули их за веревку к кромке льда. Сноровисто побросали мешки на лед, выбрались сами и толкнули суденышко обратно. Оно по прямой, как моторка, рвануло обратно к самолету. Наверное, его тоже тянули бечевкой, которую с такого расстояния не углядишь. Теперь в него спустились четверо и тем же макаром двинулись ко льду. Выскочили — и прямым ходом в рафик. Тот фыркнул белым облачком выхлопа и рванул к аэропорту.

Остолбеневший начальник едва успел отскочить, выронив изо рта так и неприкуренную сигарету. Через минуту рафик скрылся за аэродромными постройками, откуда донесся знакомый рокот двигателей АН-2.

А со стороны домов к болоту уже спешили люди, на краю которого, как монумент самому себе, стоял самолет. Скорее всего, как монумент вечный, потому что выбраться ему не было никакой возможности. По крайней мере целиком.

Но картина аварии на какое-то время перестала интересовать начальника аэропорта. Он провожал глазами свою «аннушку», плавно набиравшую высоту. Он подумал, что видит ее в последний раз. И еще одно — зря он вскочил с постели.

Большаков маялся с самого утра. Новый год встречал с семьей дома, никуда не поехал, хотя знакомые предлагали махнуть в Австрию или в Швейцарию. Пришли несколько приятелей с женами, посидели, потанцевали, выпили, конечно. Водка легла на шампанское. Сначала, как это всегда бывает, хорошо. Зато когда проснулся, это было уже за полдень, понял, что переусердствовал. Да и гостям было тоже не лучше. Снова уселись за стол, и на старые дрожжи быстренько всех развезло. Хорошо, жены удержали, не дали набраться до свинячьего состояния. Ближе к вечеру гости разъехались, и сразу стало так пусто и гадко, что хоть вой. Ну и приложился еще раза три к рюмке. А то и четыре. Лег спать — как в яму провалился. А сегодня опять та же маята, что и вчера. Если бы не укоризненный взгляд жены, то с самого утра направился бы к бару — лечиться. Но ограничился минералкой и чаем, сходил прогуляться вокруг дома, вяло попинал ногой рыхлый снег у забора. Настроения не было никакого. Он уже прикидывал, какую кассету вставить в видеомагнитофон и завалиться перед телевизором до самого вечера, когда позвонил Виталий Пашков и попросился в гости, пообещав привезти свою новую книжку.

Сейчас Большакову было не до книжек. Но он обрадовался звонку. Не то чтобы он был сильно рад Пашкову — их интересы лежали в слишком разных областях. Но появился законный повод «подлечиться», и он сказал, что ждет его. Сразу предупредил охрану на въезде в поселок и объявил жене, что у них скоро будет гость. С затаенным опасением он ожидал увидеть на ее лице неудовольствие продолжением пьянки, но ничего, виду не показала. Большаков повеселел, даже не скажешь, от чего больше — от доброго расположения супруги или от предчувствия продолжения праздника.

Пашков появился у дверей дома. Может быть, до ворот поселка он доехал на машине и ее просто попросили оставить на площадке-отстойнике. Или добирался на общественном транспорте, что довольно неудобно. Сам Большаков давным-давно забыл, что это такое — ездить в толпе людей, которые дышат в лицо, толкаются, и вообще, это крайне неудобно.

С порога, едва они поздоровались, Пашков протянул ему завернутую в газету книгу.

— Вот, как просил.

— Да-да, проходи, — с легким нетерпением сказал Большаков, без особого интереса взглянув на книгу, освобождая ее от бумаги и взвешивая на ладони, как будто на вес определяя ее ценность. — Стол уже накрыт. Тебя ждем. Ты не за рулем?

— Нет. Моя «ласточка» опять в ремонте. Совсем доходит.

Большаков чуть было не ляпнул, что пора ее менять к чертовой матери, но осекся. Вряд ли доходы писателя позволяют ему такую обнову, так что стоит ли лишний раз напрягать его самолюбие.

Стол был, по меркам этого дома, скромный. Закуски в основном мясные — ветчина постная, холодец, карбонат, бастурма, холодная телятина. Едва гость оказался за столом, как хозяйка поставила на стол запотевшую бутылку «гжелки» и пообещала минут через пятнадцать принести горячее.

Втроем выпили за год ушедший, потом за год наступивший. Водка шла хорошо, и Большаков почувствовал желанное облегчение. К нему вернулась его обычная барственная расслабленность. Он ощущал себя сюзереном, принимающим у себя вассала — хоть и ласково, гостеприимно, но все же вассала. Тем более что в некотором роде это так и было. После того летнего их разговора Большаков, как и обещал, регулярно передавал писателю деньги. Не сам, конечно. Женщина из бухгалтерии каждое первое число приезжала к тому домой и из рук в руки вручала конверт с наличностью. Так что он вправе был ожидать ответной благодарности. И этот визит с приличным подарком — новой книжкой — был вполне объясним и оправдан. Вроде как отчет о проделанной работе. И ведь хватило же такта и сообразительности не лезть первого или тем более тридцать первого, когда в доме было много гостей, которые имели совсем иные интересы и представляли из себя довольно слаженную, устоявшуюся — то, что называется спитую компанию. Соображает.

— Ну и про что твоя книжка? — чуть свысока поинтересовался Большаков.

— Про что… Криминал. Погони, стрельба, горячие страсти. Если расскажу, то читать будет неинтересно. Да! — спохватился Пашков. — Совсем забыл.

Он встал, взял со столика небрежно отложенную хозяином книгу, вернулся к столу, развернул газету, отложив ее в сторону, поближе к Большакову, и принялся за дарственную надпись, часто, почти после каждого слова прерываясь и в задумчивости покусывая кончик ручки.

Глядя на разворачивающиеся перед ним творческие потуги, Большаков усмехнулся и опустил глаза на газету перед собой. Сразу же его взгляд остановился на небольшой заметке. «Позавчера, тридцать первого декабря, в самый канун Нового года, группа неизвестных, хорошо вооруженных преступников захватила самолет украинских авиалиний. Менее чем через три часа после взлета захваченный ИЛ-62 был обнаружен на небольшом аэродроме на территории Украины. В результате нападения были убиты несколько человек, в том числе известный московский бизнесмен Аслан Бараев… Следственные действия… Уклоняются от комментариев… Особая дерзость… Держать в курсе… Совместные усилия…»

Большаков разгладил ладонью газетный лист. Бараев мертв. То, о чем он молил Всевышнего и не смел пожелать вслух, свершилось. Он видел свои руки с подрагивающими пальцами, но ничего не мог сделать чтобы унять эту дрожь. Свершилось! Он так разволновался, что даже не мог вчитаться в текст крохотной заметки — строчки расплывались. Или это ошибка? Может быть, это другой Бараев? Или газета прошлогодняя? От такого предположения его спину будто кипятком облили. Он перевернул газетный лист и посмотрел на дату. Сегодняшняя. Этого уже года. А Аслан… Нет, это должен быть он. Больше некому. Известный московский бизнесмен… Уж ему-то он хорошо известен. Теперь уже, скорее всего, был известен. Для Аслана все в прошлом. Или все же ошибка? Совпадение? Нужно уточнить. Такие вещи надо наверняка знать. На все сто.

Он уже хотел было встать, взять трубку мобильного телефона и позвонить кому нужно, но тут посмотрел на гостя. Тот с любопытным, как будто прицельным прищуром смотрел на него.

И тут Большакова обожгло второй раз. Он вспомнил, что не только подушке доверял свои мольбы. Он тогда, в августе, говорил об этом Пашкову. И даже документы ему показывал. Пьяный был. Горевал сильно. Вот и проговорился. А теперь Виталька пришел с этой газетой. Со свежей газетой, с сегодняшней. И ловко так подсунул ее под нос.

Большаков не выдержал пристального взгляда и отвел глаза. Он все понял. Или почти все. Главное — Аслан мертв. И заказал эту смерть он сам. Теперь ему принесли отчет. Что дальше? Потребуют оплаты? Или что? Но раньше он все равно проверит. Убедится.

Он потянулся к бутылке и разлил водку по рюмкам.

— Давай… — Слова застряли в горле, и он откашлялся, отвернувшись в сторону, одновременно давая себе передышку от внимательного взгляда. — Давай выпьем.

— За что пить будем?

— За то… За того, кто покончил с этим гадом, — Большаков положил ладонь на газетную полосу и со значением посмотрел в лицо гостя.

Тот согласно кивнул и сказал:

— Будем здоровы.

Как будто подвел черту под чем-то или признался в чем-то.

Они выпили, потом закусили, выискивая еду на столе и стараясь не смотреть друг на друга. Потом появилась жена хозяина с глубоким блюдом на полотенце. По столовой растекся аромат жареного мяса.

— Так, мужчины. Горячее готово. Давайте разбирайте по тарелкам. Надо есть, пока горячее. Давайте-ка я за вами обоими поухаживаю.

Она ловко разложила по тарелкам дымящееся мясо с картошкой, усердно предлагала хрен или — на выбор — острый кетчуп. Наблюдая за нею, Пашков понял и оценил составленное ею меню. Шел второй день праздника, впереди еще два. Уже много выпито, организмы прилично поизносились, и теперь нужно было восстанавливаться. А уж коль без водки за столом никак не обойтись, то как раз такое — сытное, горячее, с острыми приправами и солеными огурчиками — самое то, что нужно.

Под горячее хозяйка выпила вместе с ними, разговор принял общий характер, свойственный между знакомыми, но не близкими людьми. Говорили о политике, об общем потеплении погоды, о предполагаемом курсе доллара в новом году, о литературе, отдавая дань уважения гостю, О Чечне, об истории России, которая искажается в угоду каждому новому лидеру страны, о христианстве и мусульманстве. Обычный, ни к чему не обязывающий застольный разговор. Не совсем было понятно только заметно возбужденное состояние хозяина дома, но его жена не сочла сейчас возможным его расспрашивать, списав это на излишне выпитое. Она вежливо поинтересовалась у гостя, не останется ли он у них ночевать, сразу добавив, что они будут этому только рады. Пашков поблагодарил и отказался, сославшись на какие-то дела завтра утром.

— Оставайся, — присоединился к приглашению жены Большаков. — А утром я тебя сам отвезу. Хоть в семь утра.

— Сиди уж, — урезонила его жена. — Ты в семь и не встанешь. Когда такое бывало? Я что-то и не вспомню.

— Встану, если надо будет.

— Тогда хоть пей поменьше.

— Ладно.

Такая покладистость ее заметно удивила. Что это с ним? Большаков подобного рода услуги со своей стороны ценил достаточно высоко и мало кому стал бы их навязывать. В крайнем случае вызвал бы своего водителя, и тот отвез бы гостя. А тут что-то невероятное творится.

— Хорошо, — сдался Пашков. — Но, честно говоря, как-то неловко. Сначала напросился, а потом еще и ночевать остался. Вроде того что «тетенька, дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде».

— Не говори глупостей, — парировал Большаков. — Тогда на кой ляд мы такую домину отгрохали, если не можем друзей приютить? Никакой неловкости быть не может. Ты нас не стеснишь. Мы тебя не то что не услышим, но и не увидим. То есть я хочу сказать, — поправился Большаков, — что места всем хватит и в твоей комнате все удобства. Да что я тебе рассказываю — сам знаешь. Так что живи сколько хочешь. Нам только приятно будет. Может, напишешь тут что-нибудь стоящее, и тогда мы еще хвалиться будем, что такой знаменитый писатель создал у нас дома свое нетленное произведение.

Это был явный перебор. Жена бросила на мужа короткий удивленный взгляд. С чего бы это он так заливается? Редкое, можно сказать, уникальное зрелище. Неужто так расчувствовался от дарственной надписи? Пока гость рдел и отнекивался от чересчур лестных характеристик, она извинилась и пошла в кухню, сославшись на дела.

Большаков снова разлил водку по рюмкам.

— Знаешь, за что я хочу выпить?

— Я бы выпил за хозяйку, — быстро вставил Пашков, уходя от опасной темы, приближение которой он почувствовал.

— Это еще успеем. За дружбу! Вот так! — со значением — заключил Большаков, чокнулся и залпом выпил. — Пойдем на улицу. Покурим, охолодимся.

Отказываться было неловко. Тем более что Пашков понял — от разговора не уйти. Так уж лучше сейчас, а не часом позже, когда выпитое и съеденное заставит потерять часть контроля над собой.

Накинув куртки, они вышли на крыльцо и закурили, между затяжками с удовольствием вдыхая холодный загородный воздух, замешенный на запахах хвои и снежной свежести.

— Виталий… Скажи мне честно: это ты? — наконец спросил Большаков.

— В каком смысле?

— Ну… Я про Аслана.

— А-а, — как будто сообразив, о чем идет речь, протянул тот, поправляя очки и щурясь на опускающееся к горизонту зимнее солнце. Вид у него при этом был простоватый и по-интеллигентски беспомощный. — Да ты сам подумай… Просто увидел заметку и решил тебе показать.

— Не крути. Не ври мне, а? — почти просяще проговорил Большаков.

— Ну ладно, допустим, что это так. Отчасти. Что это дает?

— Это много чего дает, — разом воодушевился хозяин. — Во-первых, я тебе благодарен. Очень благодарен. Правда. Во-вторых…

— Достаточно и «во-первых», — несколько грубовато прервал гость, щелчком отправляя окурок в стоявшую у крыльца урну, сделанную в форме вазы. — А во-вторых, говорить об этом никому не надо. Совсем никому. — Эти слова прозвучали как угроза. Пашков понял это. — Из одной догадки рождается слух, из слуха сплетня, из сплетни мнение, а там — и до репутации рукой подать. Зачем это нам надо?

— Не надо, Виталий. Мне догадок не надо. Я хочу точно знать.

— Зачем?

— Чтобы знать, за кого свечку ставить. Ты знаешь — я человек неверующий. То есть не церковный. Но за человека, который отомстил за моего брата, свечку поставлю.

— Ну… Насколько я понимаю, — осторожно начал Пашков, — то, что произошло, вряд ли под силу одному человеку.

— Может быть, — упрямо мотнул головой Большаков. — Но исполнители — это одно. Голова — совсем другое. Кстати, я готов хорошо отблагодарить всех. Я человек не бедный. Кстати, ты меня извини за подачки. Я, честно говоря, и подумать не мог…

— За что ты извиняешься? Все в порядке. Ты от чистого сердца помог бедному писателю и даже обставил все так, что мне не нужно было унижаться. Так что наоборот. Это я должен благодарить.

— Скажи, сколько я должен. Это, как я понимаю, потребовало немалых трудов. И затрат тоже.

Пашков повернулся и в упор посмотрел на Большакова.

— А как я понимаю, — медленно проговорил он, — это тебе еще остались должны. Пошли в дом. Холодно.

Большаков понял. Вспомнил и понял. Он вспомнил, зачем Аслан с упорной периодичностью летал на Украину. Вспомнил, какой груз он возил. Так что о премии можно больше не говорить. Исполнители дерзкой акции ее уже получили.

На следующее утро, когда Большаков сам лично отвез своего гостя в Москву, тот, выходя из машины положил на сиденье небольшой полиэтиленовый пакет и, прощально махнув рукой, пошел в сторону станции метро. Когда Большаков пакет вскрыл, то едва не задохнулся. Это были сделанные поляроидом снимки. На каждом из них был Аслан. Мертвый. В этом не могло быть сомнений. Одноклассник его покойного брата сделал ему новогодний подарок.

Москва задыхалась от пыльного зноя. Прохожие передвигались медленно, как переевшие питоны. Немногие счастливчики, которые могли себе позволить отдых в полдень, расположились за столиками летних кафе и на зависть остальным пили прохладительные напитки, развалившись в пластмассовых креслах под яркими зонтиками-грибками, укрывавшими от солнца.

Пашков возвращался из редакции, где он оставил свою новую книгу, законченную им только накануне. Настроение было освобожденно-приподнятым и в то же время напряженным. С одной стороны, он только что закончил книгу и теперь мог отстраниться от текста, над которым мучился несколько месяцев; собирал материал, писал, придумывал, переживал, переделывал. С другой — все теперь было в руках редактора. Наверняка будут какие-то замечания, что-то не понравится и придется переделывать, возвращаясь к надоевшему тексту. Если книгу, вообще, не отклонят, отказавшись брать. Тогда придется нести ее в другое издательство, опять что-то говорить, ждать, короче говоря, все по новой.

Но думать об этом сейчас не хотелось. Книга закончена, можно передохнуть, собраться с мыслями, да и вообще нужно расслабиться. Жара такая, что думать ни о чем не хочется. Ни беспокоиться, ни планировать, ни придумывать сюжет. Вообще ничего. Хотелось покоя, холодного пива и болтовни ни о чем. Увидев очередное «грибное» место, Пашков свернул к ярким зонтикам, купил у распаренной тетки две запотевшие бутылки и сел за столик, предвкушая в ближайшие полчаса неспешное и несуетное кайфование. Не зря в жарких странах к полудню всякая активность замирает, и люди отдыхают, потягивают прохладные лимонады, укрывшись в тени, и лениво переговариваются, обсуждая соседей, свои и чужие дела, жен, детей и мало ли чего еще. Потягивая из бутылки пиво и глядя на прохожих, особенно на девушек в коротких юбках, Пашков лениво думал, что было бы неплохо написать что-то эдакое про Восток. Про арабов, например. Про каких-нибудь берберов. Но, кроме того, что видел о них по телевизору или когда-то читал и успел позабыть, он о них не знал ничего. Южнее Киргизии он нигде не бывал, а про Африку и говорить нечего. Так что о полноценной книге не могло быть и речи. Но все равно занятно. Ведь это же целая философия, вытекающая из общего строя жизни, из ее ритма, который напрямую зависит от климата. Ему вспомнилось, почему в свое время в Греции и Риме изготавливали скульптуры, а в Ассирии предпочитали настенные полуобъемные изображения, хотя исторический период и общее развитие культуры были примерно одинаковыми. Все дело в климате, во влажности и в интенсивности освещенности. Поставь на улице Ниневии того же Давида или Венеру, и под прямыми лучами солнца были бы они с гитлеровскими усиками, которые создавали бы им тени от собственных носов. Может быть, была разница и в природных материалах, то есть в камне. Тут есть мрамор, там нет. Интересно. Где-то тут нащупывался свежий сюжет. В противостоянии и, порой, во взаимонепонимании культур и традиций. Римляне с их многобожием и богатством — и евреи с монотеизмом и нищетой. Русские с православием, земледелием и лесами — и татаро-монголы с мусульманством и степями. Америка с судами Линча, которые проходили еще в начале двадцатого века, с Декларацией прав и свобод, с сильными профсоюзами — и Россия с черносотенцами, с революциями и пренебрежением к личности. Русские с православными традициями и равнинами — и чеченцы с мусульманством и горами.

— Ты закончил, мужик? — кто-то грубо спросил у него прямо над ухом.

— Что? — встрепенулся Пашков, отрываясь от сладких грез наяву.

Рядом с ним стояла троица крепких парней лет по двадцать и требовательно на него смотрела.

— Вали отсюда, тебе же сказали.

На мгновение он растерялся. Белый день, кругом полно народу, а эти явно затевают скандал. Даже, похоже, драку.

— Почему это я должен валить? — не слишком уверенно спросил он.

— А потому! Отдохнул — а теперь дай другим отдохнуть. Мы тоже люди.

Почти бессознательно он выбрал крайний, самый дальний от продавщицы столик, стоявший в тени пыльного сиреневого куста, и сел так, чтобы не видеть других таких же, как он, устроивших себе сиесту. Теперь он оглянулся и увидел, что почти все места заняты и лишь за одним столиком, за которым сидел он сам, был только один человек. За остальными было по трое, четверо и даже по пятеро. И никто не собирался приходить к нему на помощь, хотя многие исподтишка посматривали в его сторону.

В принципе он почти допил вторую бутылку. Один-два глотка, и можно встать и уйти. Но неожиданно Пашков почувствовал, что просто не может этого сделать. Не будь этих любопытных взглядов, особенно женщин, он не стал бы ерепениться, утерся и тихо убрался бы восвояси. В конце концов, он не дурак, чтобы связываться с дураками, да к тому же поддатыми. Он отчетливо представлял, что от них можно ждать. Набьют физиономию. Потом утирай на виду у всех кровавые сопли, а то еще и по врачам ходи. Но бояться на виду у всех было стыдно. И он, пряча под столом трясущиеся руки, сказал, вскидывая голову:

— Здесь занято.

— Чего? — с нескрываемой угрозой переспросил парень в белой футболке.

— Занято. Поищите другое место.

— Ну ты и козел, — прокомментировал другой, с мокро-красными, пухлыми губами, и без замаха ткнул Пашкова раскрытой ладонью в лицо. Не ударил, а отпихнул, как какое-нибудь дерьмо. С усмешкой, пренебрежительно.

Тот не успел ни закрыться, ни увернуться. Качнулся назад и вместе с креслом упал на спину, одной рукой пытаясь спасти очки, а другой стараясь самортизировать падение и одновременно ожидая удара затылком об асфальт.

Происходившее дальше он видел снизу. Сначала лежа с нелепо задранными в небо ногами, так что штанины джинсов обнажили лодыжки в синих носках и часть икр, а потом сидя.

К троице подскочил худощавый человек и с ходу ударил кулаком в пухлые, как у картинного купидона, губы. Их обладатель от неожиданности и боли хрюкнул, мотнул головой и упал, с маху сев на асфальт. Второй — тот, что в белой футболке, — ринулся было на нападавшего, но нарвался на жесткий удар ребром подошвы в живот и согнулся, обхватывая себя руками и подвывая. Третий, сдаваясь, выставил перед собой ладони с растопыренными пальцами и глядел на напавшего расширенными от страха глазами.

— А теперь валите отсюда, — сказал тот и вполоборота повернулся к Пашкову: — Ты как?

— Ничего, — ответил писатель, нашаривая на асфальте очки и со второй попытки вставляя лицо между дужками.

— Вставай давай, — спаситель протянул ему руку и резким рывком поставил его на ноги. — Простудишься.

— Спасибо вам…

— Ага, — небрежно ответил мужчина и посмотрел на троицу.

Парни теперь совсем не выглядели ни агрессивными, ни даже просто бравыми. Под одобрительными взглядами и комментариями публики, которая, наоборот, стала вдруг смелой и язвительной, готовой рукоплескать победителю, они потихоньку ретировались.

— Давайте я вас угощу, — неловко предложил Пашков, поднимая пластмассовое кресло и делая нелепый приглашающий жест. — Пивом.

— Пойду я, — проговорил мужчина, быстро и хищно оглянулся, одновременно правой рукой трогая локоть левой. И, отворачиваясь от посетителей летнего кафе, двинулся по тротуару.

Пашков тоже обернулся на зрителей. В их взглядах ему почудилось презрение. Ему стало неуютно. Остаться здесь, сидеть и как ни в чем не бывало пить пиво было невозможно. Стыдно. Неловко. Нехорошо.

— Минуту! — негромко воскликнул он и бросился догонять своего заступника, который успел отойти метров на десять. Шел тот вроде и не спеша, но удалялся достаточно быстро. Так что, для того чтобы сократить расстояние, Пашкову даже пришлось перейти на неловкую рысь.

— Постойте, — сбиваясь с дыхания, сказал Пашков, хватая его за рукав рубашки, потому что мужчина шел и даже не думал оборачиваться.

Тот резко дернул рукой и быстро, как-то хищно оглянулся через плечо, так что у писателя пропало всякое желание быть настойчивым. Но и назад возвращаться было нельзя и встать столбом на виду у всей публики тоже невозможно. Но кроме этого, кроме опасности выглядеть дураком и кроме чувства благодарности, которое нужно было излить, у него появилась еще одна причина задержать этого человека и поговорить с ним. Обязательно поговорить. Он столько раз высасывал своих героев из пальца, придумывал их, подсматривая на телеэкране и по кусочку отщипывая в чужих книжках, что решил — вот он. Рядом, буквально в полуметре от него, был человек, который запросто может стать прототипом для героя его новой вещи.

— Чего тебе? — через плечо спросил его заступник, даже не спросил, а огрызнулся, одновременно сворачивая в арку.

— Я хочу поблагодарить вас.

— Уже поблагодарил.

— Нет-нет, еще. Давайте посидим. Можно я угощу вас?

— Переживу.

Мужчина стал быстро расстегивать рубашку и прямо на ходу довольно неловко снял ее. Сначала стянул с левой руки, потом, тряхнув плечом, с правой. Под ней оказалась майка защитно-пятнистого цвета армейского образца.

Пашков обратил внимание на неловкость его движений.

— Вы ранены? Они вас задели? — обеспокоенно спросил он, чувствуя неловкость. Человек пострадал из-за него, а сам он — ни царапинки. Даже на голове нет шишки, хотя в первый момент был уверен, что без сотрясения мозга дело не обойдется.

— Эти щенки? — презрительно спросил мужчина, доставая из кармана черных слаксов полиэтиленовый пакет, разворачивая его и запихивая внутрь небрежно скомканную рубашку. — Перебьются.

Они вышли на параллельную улицу, прошли пару десятков метров и вновь нырнули в прохладную арку. Теперь Пашков понял действия этого человека. Вряд ли он сам когда-нибудь смог бы до них додуматься, по крайней мере вот так, с ходу, хотя писал о подобном бессчетное количество раз. Тот уходил от возможного преследования, скорее всего от милиции. Быстренько поменял внешность, убрав с глаз долой яркую приметную рубашку, и уходил проходными дворами с маршрута возможного преследования.

Вскоре они вышли к станции метро. Пашков больше не пытался приставать с разговорами. Он пока удовлетворился тем, что его не гнали и старался запомнить происходивший прямо на его глазах маневр и одновременно приглядывался к своему спутнику. На вид ему было около тридцати или чуть больше. Плечи и руки были перевиты тугими веревками мышц, под обтягивающей торс майкой тоже были хорошо заметны впечатляющие бугры и валики. Темно-русые волосы средней длины, так что в ложбинке шеи образовалась косичка. Лицо худощавое, сосредоточенное. И еще одно. На левой руке — от лопатки до локтя — тянулся неровный шрам со следами от медицинских скобок. Шрам был старый, заживший, но вид его был по меньшей мере впечатляющий. Теперь стала понятна та неловкость движений с которой человек снимал рубашку. Но тогда как он смог справиться с тремя далеко не хилыми парнями?!

— Ну все еще хочешь угостить меня пивком?

— Да, конечно! — с энтузиазмом подтвердил Пашков.

— Тогда давай сюда, — мужчина кивнул на павильон с экзотическим названием над входом, которое мелькнуло и сразу выпало из сознания Пашкова.

Зальчик был маленький, столиков на пять-шесть, барная стойка со скучающим пареньком за ней, застоялая духота и ни одного посетителя.

— Разливное? — спросил Пашков, когда они подошли к стойке.

— Стаканы облизывать? — скривился мужчина.

— Баночное?

— Это для развития импотенции. Бутылочное.

— «Бавария», — предложил Пашков, но и это его предложение не прошло.

— Давай будем проще. У тебя что — деньги лишние? «Жигулевское» или «Клинское».

— По две?

— Пока по одной. До второй дожить надо.

Пашков не стал спорить. Взял две бутылки «Клинского», которые тут стоили чуть ли не в два раза дороже, чем в киоске в пяти метрах от входа.

— Спасибо вам еще раз, — сказал он, усаживаясь за столик. Сразу по спине потекли капли пота — духота тут была чудовищная.

— Пользуйся, — беспечно ответил его спаситель, припадая к горлышку бутылки, и, переведя дух, добавил: — Пока я добрый.

— А давайте познакомимся. Неудобно как-то так, одними междометиями.

— Матвей. Можно Митя.

— Очень приятно. Виталий.

Митя довольно равнодушно кивнул — мол, тоже рад — и посмотрел через плечо Пашкова на дверь. В павильон входила парочка парней с короткими стрижками. Оглянувшись на них, Пашков непроизвольно сжался. Опять… Отвернувшись от вошедших, он наткнулся на насмешливый взгляд собеседника. Тот сразу же спрятал глаза за опущенными веками.

— Я просто удивляюсь, глядя на вас. Как вы их буквально одной рукой… Троих!

— Двоих, Виталий. Не надо преувеличивать. Третий сам обгадился.

— Все равно. Очень впечатляет.

— А-а! — отмахнулся Матвей. — На таких цыкни посильнее — сами убегут. Хулиганы. Мелочь.

— Вы учились этому, правильно я понимаю?

— Сам-то как думаешь?

— Да так же… А где это вас так? — Пашков показал на его изувеченную левую руку.

— Слушай, давай на ты.

— Да, конечно, — с готовностью согласился Пашков. — Так где это тебя угораздило?

— Несчастный случай, понимаешь.

— Жена сковородкой?

— Жена? — переспросил Матвей и рассмеялся. На него обернулись парни, севшие за дальним от них столиком распивать пакет виноградного сока. Потом сказал: — «Чехи».

— В смысле чеченцы?

— Они. А ты чем занимаешься?

— Пишу. В смысле писатель. Книги пишу. Детективы.

— То-то я смотрю, уж больно ты любопытный. Как фамилия?

— Пашков. Я под своей фамилией публикуюсь. Может быть, читал?

— Не помню.

— Я вам подарю экземпляр. Дайте ваш адрес — занесу.

— Лучше оставь свой телефончик. Время будет, позвоню, встретимся и тогда подаришь.

— Да, пожалуйста, — Пашков достал из кармана клочок бумаги, подошел к стойке и, взяв у продавца ручку, записал свой домашний телефон. Заодно купил еще две бутылки пива.

Матвей мельком посмотрел на бумажку и сунул ее в карман слаксов. Допил пиво, поставил пустую бутылку на пол и отхлебнул из второй.

— Эх, писатели… Пишите, пишите, а толку от вас никакого.

— Ну почему же никакого? — обиделся Пашков. — Люди читают, отдыхают, узнают что-то новое. Иногда даже получают что-то вроде образования. А ты где работаешь?

— Нигде! Я на пенсии.

— Как это?

— А так! Что, не похож?

— Да как-то не очень, честно говоря, — с недоверием в голосе проговорил Пашков.

— Не ломай голову. Комиссовали после ранения. Не гожусь я, видишь ли, с такой рукой. А операцию сделать — никак не могут.

— Почему?

— Дорого, — довольно равнодушно прокомментировал Матвей, оглянувшись на стойку. — Слушай, если уж ты сегодня ставишь, то купи сигарет. Курить охота.

— У меня есть, — Пашков достал из кармана рубашки пачку «Кэмэл» и зажигалку.

Матвей с видимым удовольствием закурил. Глядя на проявившееся на его лице блаженство, Пашков сделал простой вывод — у его визави не было денег на сигареты.

— Ну и про что же ты пишешь? Пиф-паф — и мафия бессмертна? Или милиционер всегда прав?

— По-разному, — не нашелся, что ответить, Пашков.

— От жизни надо плясать, от жизни, Виталий.

— Вот и расскажи мне, как ты в Чечне воевал.

— Да ну, чего там рассказывать. Грязь, вонь. В тебя стреляют и тебя же предают. Как на любой войне, наверное. Лучше про то напиши, что сам знаешь.

— Но я же не воевал.

— А при чем тут воевал не воевал? Ну вот смотри. Где мы сейчас сидим?

— Тут. В павильоне.

— Вот про это и напиши.

— А что про это писать? Столы и пиво.

— Эх ты, писатель! Вот ты сможешь сообразить, как его обчистить?

— Да что тут брать? Выручка копеечная. Ну… — Пашков огляделся. — За день долларов на двести, может, на триста наторговывают. Бери пистолет, входи — ствол на продавца, и он все отдаст. Потом уноси ноги. Только связываться из-за таких денег нет смысла.

— Не деньги, да? — с интересом посмотрел на него Матвей.

— Да деньги, конечно. Но соотношение риск — прибыль плохое.

— Это как?

— Смотри сам. Во-первых, оружие. Уже статья хорошая. Во-вторых, группой. Один на такое дело кто пойдет? Только дурак или наркоман обколотый. Получается группа, а это уже другая статья плюс делиться надо. Считай пополам. Место людное, свидетелей много. Потом тут обязательно должна быть какая-то охрана. Скорее всего, «крыша» вроде этих, — он кивнул на парней, неспешно допивающих сок и посматривающих по сторонам. — То есть может быть сопротивление, или, как минимум, люди составят очень подробный портрет. Фоторобот.

— Логично, — одобрил Матвей, внимательно глядевший на Пашкова. Ироничный огонек в его глазах погас. — А дальше?

— Дальше? — Пашков задумался. Эта игра, чистая игра ума на предложенных обстоятельствах, его захватила. — Давай смотреть. Кто тут есть из персонала? Парень за стойкой и женщина в подсобке. Посудомойка, уборщица и вообще на подхвате. Оба явно не хозяева заведения. Подожди-ка!

Пашков поднялся, подошел к стойке, взял еще пару пива и, после непродолжительного изучения витрины, два бутерброда с ветчиной. Вернувшись, поставил все на стол.

— ООО «Клинт-М», — произнес он вполголоса.

— Что это значит?

— Фирма так называется, которой это заведение принадлежит. Ассортимент приличный. Мне кажется, что таких павильонов у них не один.

— Почему?

— Кажется, — почти по слогам повторил Пашков. Отхлебнул пиво и с победным видом объяснил: — Была бы эта точка единственной, то, скорее всего, было бы написано ИЧП. Индивидуальный частный предприниматель.

— Почему?

— Отчетность проще и лишнего налога нет. При небольшом объеме продаж почти все так и делают. Если же ООО, то, считай, почти наверняка объемы солидные. Это первое. Второе. Ни хозяина, ни бухгалтера тут не видно. Даже места для них нет. Значит, сидят они в другом месте. В офисе.

— А может быть, дома.

— Может, но вряд ли.

— Ладно, — согласился Матвей, проявлявший все больший интерес. — И что из этого следует? Я возьму еще закурить?

— Давай. Следует вот что. Тот, кто хочет солидно обчистить этот павильон, должен обойти округу и найти другие точки, принадлежащие ООО «Клинт-М». Это просто. На всех ценниках, на лицензиях, висящих на видном месте, есть название фирмы.

— Точно, есть, — подтвердил Матвей, пуская в потолок сигаретный дым.

— Я думаю, вряд ли сам продавец будет возить выручку в офис. Скорее всего за ней кто-то приезжает. Хозяин или еще кто.

— Инкассатор.

— Вряд ли. Что-то я не видел инкассаторских машин около таких мест. Ты видел?

— Может быть, обычная машина типа «жигулей».

— Вполне, — великодушно согласился Пашков. — Забирают вечером. После часа пик, то есть где-то после восьми-девяти вечера, или после закрытия. Расписание работы на входе. Всегда примерно в одно время. Это легко установить. — И, предупреждая вопрос, пояснил: — Достаточно два-три вечера посидеть тут, и все станет ясно. Потом в другой точке. Только лучше это делать разным людям и не подряд — чтобы не примелькаться. В общем, график инкассации сделать нетрудно.

— А если днем забирают?

— С какой стати? С утра выручка маленькая, а на ночь оставлять… Ну не дураки же хозяева? Охраны нет, сейф… Если и есть, то маленький. Типа несгораемого шкафа. Такой схватил и унес. Потроши его потом спокойно в любом удобном месте. Нет, только вечером.

— Ну и что? Чистить все подряд? По очереди?

— Зачем? Все проще. Узнаешь, где находится их офис. Потому что поздно вечером банки уже не работают и деньги должны везти в офис, где есть условия для хранения денег. Нормальный сейф, охрана и так далее.

— Проследить за машиной?

— Зачем? Все проще. Подходишь к стойке и смотришь на лицензию. На ней есть адрес, по которому зарегистрировано это ООО.

— А если адрес другой? Или переменился?

— Может быть. Для контроля приобретаешь телефонный справочник за этот год и находишь в нем «Клинт-М». Адрес и телефон. Звонишь. И говоришь, что предлагаешь им… — Пашков приподнял над столом полупустую бутылку пива, — партию пива на выгодных условиях. Хочешь установить постоянные отношения. Тебе называют адрес и фамилию директора. Или одного из его замов. А дальше все просто. Если известна машина и человек, который забирает деньги, количество точек…

— А если обнаружены не все? — спросил Матвей прищуриваясь.

— Какая разница? Хотя… Очень просто! По телефону тебе с ходу скажут, какое количество пива им нужно на день или на неделю. А если ты предлагаешь развозить своим транспортом, то тебе скажут и количество точек, и их адреса. Правда, у фирмы может быть свой склад, но это вряд ли — смысла в нем никакого.

— Толково.

— Идем дальше. День-два наблюдения за офисом — и будет ясно, когда к нему подъезжает машина с деньгами. А потом перехватить ее будет только делом техники. Веревка, кляп — это все детали.

Матвей опять закурил, без спроса взяв сигарету из пачки на столе. Упершись взглядом в точку выше головы Пашкова, он о чем-то размышлял.

— Ну и как тебе? — спросил писатель, жаждавший немедленного признания своих достоинств.

— В целом неплохо. Два-три человека, дней десять на подготовку, пистолет или два, денег рублей триста-пятьсот. Есть кое-какие нестыковки, конечно.

— Какие? — обиделся Пашков. В его представлении его план был гладкий, без сучка и задоринки.

— Потом скажу, — Матвей посмотрел на часы и заторопился. — Мне пора. Про нестыковки я тебе потом скажу. Позвоню — твой телефон у меня есть. Ты остаешься?

— Нет, тоже пойду.

— Тогда двинули.

Расстались они около входа в метро. На прощанье Матвей еще раз обещал позвонить и быстрой походкой направился в сторону жилого массива, помахивая на ходу сумкой.

К концу того дня Пашков под недовольные комментарии жены выпил еще несколько бутылок пива. А когда наутро встал с тяжелой головой, произошедшее с ним вчера стало казаться нереальным. Несколько дней он ждал звонка от Матвея, надеясь хорошенько порасспросить его про Чечню, про ранение и прочее. Но тот не звонил, и в конце концов Пашков забыл про него, занявшись новой книгой. Через несколько дней сюжет захватил его, выводя на периферию сознания не касающиеся непосредственно его события. Раза два поговорил по телефону с сыном, отдыхающим у родственников жены в Ростове. Пообещал жене купить с гонорара дубленку на зиму и тут же забыл про это. Деньги были на исходе, и он уже прикидывал, какой подарок можно купить матери на день рождения, так чтобы и вещь была хорошая, нужная и приличная, но в то же время уложиться в бюджет, дабы не залезать снова в долги. Сейчас, не в пример советским временам, писателям платили плохо. Жить, если не лениться, можно, но семейный бюджет был напряженным, приходилось кроить и просчитывать каждую покупку. Не требовалось большого воображения, для того чтобы понять, что именно им нужно приобрести или обновить, не говоря уже о том, чтобы съездить отдохнуть всей семьей, как они делали до девяностого года. Про заграничные курорты вообще оставалось только мечтать. А тут еще сын растет как на дрожжах, и чуть ли не каждый месяц ему нужны были или новые ботинки, или куртка-«пилот», или магнитофон, или велосипед, или роликовые коньки в сочетании с карманными деньгами на дискотеку и жвачку. Ему самому давно было пора заменить свой старенький компьютер на что-то более совершенное и купить зимнюю куртку. В квартире неплохо бы сделать ремонт. Поменять телевизор. Не мешало бы и съездить отдохнуть, но все как-то не получалось по деньгам, которые утекали непонятно куда.

Как-то днем, когда он, тупо глядя в монитор, пытался в очередной раз вывести главного героя из хитросплетения событий и отношений, в которое сам его загнал, зазвонил телефон. Пашков даже с некоторым облегчением оторвался от компьютера.

— Виталий? — зазвучал в трубке незнакомый голос.

— Я. А это кто?

— Матвей. Помнишь меня? Мы с тобой как-то пиво вместе пили.

— Пиво? — неприятно удивился такому напоминанию Пашков. Неделю с небольшим назад, в субботу, он пересекся со своим одноклассником и так надулся этого пива, что два дня потом чувствовал похмельный синдром и укоризненные взгляды жены, поэтому всякий намек на это был для него сейчас очень болезненным. Мало ли когда и с кем он пил пиво!

— Не помнишь, что ли? Тогда еще трое на тебя навалились.

Теперь Пашков вспомнил.

— A-а! Привет! Я уже подумал, что ты потерял мой телефон. Как дела?

— Все нормально. Помнится, ты книжку свою обещал подарить. Ты как насчет встретиться?

— Когда?

— Да прямо сейчас! Скажи, где ты, и я подъеду.

— Ко мне? — удивился Пашков. Принимать у себя дома незнакомого человека не хотелось.

— Ну да! Дай мне ориентир какой или адрес, и я подкачу. Пока ты оденешься, я уже успею пивка купить. Ты как к этому относишься? По паре бутылок? Заодно расскажу кое-что интересное.

Пашков бросил взгляд на компьютер. Работа сегодня явно не шла. И он согласился встретиться.

Через полчаса они уже сидели на скамейке недалеко от запущенной баскетбольной площадки в пяти минутах ходьбы от его дома. По пути сюда Пашков прикинул, что с той встречи прошло больше месяца.

Матвей выглядел веселее, чем в прошлый раз. Он сразу извлек из сумки бутылку, откупорил ее и протянул Пашкову.

— По такому бы случаю не грех бы и чего покрепче выпить, ну да уж ладно, не будем усугублять.

— По какому «такому»?

— Ну… — Матвей посмотрел ему в лицо и усмехнулся. — За встречу. И вообще… Но ничего, пиво тоже сойдет. Ну, как пишется?

— Все нормально.

— Тот сюжет еще не использовал?

— Какой?

— Который ты мне тогда рассказывал. Про павильон. Про контору ту. Про выручку.

— Нет, пока не пригодился.

— А мне — да.

— В каком смысле? — не понял Пашков, прикладываясь к бутылке.

— В самом прямом, — небрежно ответил Матвей, рассматривая этикетку на бутылке. — Просрочено, что ли? Кисловатое. Или мне кажется?

— Кажется. Погоди, я не понял.

— А чего тут не понять? — Матвей сунул руку в сумку, вытащил из нее пачку денег и протянул ее Пашкову. — Держи.

— Что это? — спросил тот, не в силах принять промелькнувшую у него догадку.

— Твой гонорар.

— За что?

— Слушай, спрячь, а? Знаешь, сколько сейчас любителей поживиться за чужой счет. За червонец голову расшибут. Лучше не дразнить гусей.

Пашков послушно убрал деньги в карман легкой летней куртки. Последние дни погода в Москве была прохладная, и он не рисковал выходить из дома в одной рубашке. Впрочем, и Матвей был на этот раз в куртке.

— Так за что все-таки?

— Я же сказал гонорар. А если конкретнее, то за идею. Даже, можно сказать, за разработку стратегического плана. Двадцать процентов от чистой прибыли.

— Так ты их…

Матвей усмехнулся и посмотрел ему в глаза. Да так, что спорить с ним мигом расхотелось.

— Точнее говоря, не я, а мы. И ты в том числе. Идея-то твоя. Должен тебе сказать, что голова у тебя светлая. Мы внесли только небольшие коррективы. Сначала нашли конторку посолиднее. Та, как ее… Забыл уже. У них всего два павильона оказались и палатка. Нашли покруче.

— Послушай, — Пашков полез в карман и начал выкручивать оттуда застрявшую пачку денег, — мне ничего не надо. Я же просто так тогда говорил. Для примера. На спор.

— А разве мы спорили? — холодно поинтересовался Матвей. — Что-то я такого не припомню. Ты разработал схему действий. Я ее реализовал. То есть ты вроде как организатор, а я вроде как исполнитель.

— Ну какой я организатор? Ты что?

— Нет? Странно. Значит, мне показалось. Тогда деньги я тебе действительно зря отдал. Но теперь ты опасный свидетель.

От такого поворота событий Пашков остолбенел. Свидетель. Ему не нужно было объяснять, что это такое. Он сам неоднократно писал, как убирают ненужных, то есть опасных свидетелей. Головой в канализационный колодец, пуля в сердце, свободный полет с крыши высотного дома, ножом по горлу или просто удар в висок. Да, Матвей так ударить сможет. Обучен.

Он прекратил попытки достать деньги, хотя руку из кармана не вынул.

— Ну какой я свидетель? Тебя я не знаю, кого ты… Ну это… Тоже не знаю. С кем, когда, чего… Да и кому я скажу? Даже смешно.

— Смешно, это точно. Ему деньги приносят, а он нос воротит. Чудак человек! Ладно, проехали. По секрету тебе скажу, что мне тоже было нелегко решиться. Несколько ночей не спал. Все думал, думал. Вот к примеру. Я, офицер, потерял здоровье, выполняя приказ Родины. Родины! А что мне за это? Грошовую пенсию и живи как знаешь! Как мне семью кормить? С такой рукой меня не то что в грузчики — в продавцы не берут. Как жить прикажешь? Вот и решился. Я как рассудил? Торгашам, конечно, убыток. Но это всего-то выручка за один день. А их в году триста шестьдесят пять. Наверстают. К тому же этот убыток им с дохода спишется — я узнавал. Может быть, они на этом еще и наварят.

— А как… прошло? — справляясь со спазмом в горле спросил Пашков.

— Нормально. Водилу и инкассатора ихнего спеленали и оставили в машине. Оставили ее во дворе. Пришлось разок дать по шее, но под стволом они не очень-то и дергались.

— Вас они не опознают?

— Маски-шоу, — со смешком пояснил Матвей. — Мы под ОМОН сработали. Камуфляж и все такое. Так что можешь снова планировать.

— Я не знаю…

— Да кто же сомневается! Подумай. Посмотри кругом. Голова у тебя светлая, глаз приметливый. Думай. А мы потом обсудим. Может, через недельку?

— Попробую, — неуверенно проговорил Пашков.

— Ага, попробуй. Я тебе позвоню тогда. Ладно, хватит о делах. Хочешь я тебе анекдот расскажу? Умирает старый еврей. При жизни хороший чай заваривал — все к нему ходили пить, но свой секрет он никому не открывал. Теперь спрашивают: «Абрам, открой секрет. Зачем с собой в могилу уносишь?» Тот подумал и говорит: «Евреи, не жалейте заварки».

На день рождения Пашков подарил матери красивую и очень теплую павловскую шаль, о которой она давно мечтала, и набор качественной металлической посуды, при виде которого жена Пашкова поджала губы — у них дома такой не было.

По дороге домой, в метро, жена спросила слегка выпившего Пашкова о деньгах, откуда он их взял. Он с самого начала хотел большую часть полученной от Матвея пачки отдать ей, но, после того как при виде подарков у нее на лице появилось ревниво-недовольное выражение, свое решение изменил. Еще больше оно укрепилось после того, как она на людях с ходу заговорила с ним сварливым голосом, явно провоцируя скандал. В ответ он буркнул нечто нечленораздельное и сделал вид, что заснул. Разговор сам собой затух. Искоса поглядывая на жену сквозь неплотно прикрытые веки, он испытывал отчетливое желание отправиться в приключение. Была у него знакомая, которую трудно назвать любовницей, но что-то в этом роде. Юля Селиванова была старше его на год с хвостиком и работала начальником кредитного отдела в коммерческом банке средней руки. Пару лет назад она разошлась с мужем, закружившимся в коммерции, деньгах, переговорах, любовницах, секретаршах, банях и пьянках, что нередко сопровождает бурное зарабатывание денег. Женщина она была не то чтобы красивая, но приятная. Мягкая и обходительная. Даже непонятно, как она управляется с клиентами, крутыми мужиками, которые обхаживают ее каждый день в надежде получить кредиты. Ведь большинству из них приходится отказывать. Мягко покачиваясь в вагоне метро и действительно находясь на грани яви и сна, Пашков решил ей завтра позвонить.

На его звонок Юля отреагировала сдержанно, но с нескрываемым удовольствием и без долгих разговоров согласилась встретиться, для чего даже решила пораньше уйти, с работы. Они встретились на Тверской в половине четвертого и, не теряя времени, пошли в небольшой ресторанчик, который Пашков знал по прошлым, немногочисленным, посещениям. Хорошая кухня, уютная обстановка, предупредительное и ненавязчивое обслуживание, довольно обширная карта вин — что еще нужно для красивого времяпрепровождения, если карман топорщится от купюр? Они отлично посидели, посмеялись, даже потанцевали немного, а потом отправились к Юле домой, где вовсю поэксплуатировали ее широкую кровать.

Внешне довольно сдержанная, в постели, особенно после выпитого, она раскрепощалась и становилась страстной и ненасытной самкой. Позы, которые она принимала, были не всегда удачными. Иногда создавалось впечатление, что она их специально разучивала по книжке и теперь сдает экзамен. Впрочем, женщина она чуткая и быстро находила оптимальное положение для себя и партнера. Пашков получал полное удовольствие. Они сделали три «заплыва», перемежая их разговором ни о чем и легким испанским вином, купленным по дороге. Пашков блаженствовал на свежих простынях и внимании к себе и думал, что деньги, как ни крути, великая вещь. С ними чувствуешь себя уж куда как свободнее.

Юля со смешками рассказывала ему о том, как ее обхаживают бизнесмены, пытающиеся получить кредиты. В ход идет все: начиная от невинных подарков до приглашений на отдых в Турцию и Францию и кончая… Все зависит от суммы и настойчивости просителя. Пашков во время ее рассказа почувствовал легкий укол ревности. Вряд ли она могла устоять перед некоторыми из этих предложений. Женщина она свободная, симпатичная и не дура. Наверняка задумывается о своем будущем. На него самого расчет слабый — женат. Значит, присматривается к тем, кто вокруг нее. То есть к сослуживцам и клиентам. И вряд ли она теряла время после развода с мужем. При всей ее внешней скромности монашкой она, вероятно, не жила, и в этой постели, кроме него, побывали и другие.

Наверное, она почувствовала его состояние. Выскочила из-под одеяла и голой прошла к бару. Он невольно уставился на нее. Хорошая для ее тридцати пяти лет фигура; полная, но не очень крупная грудь, сильные бедра, небольшой аккуратный животик, красивые плечи. Аппетитная женщина. Глядя на нее, освещенную сбоку модным торшером, Пашков почувствовал нарастающее возбуждение, хотя сил, казалось, уже не осталось. А Юлька как будто специально копалась в баре, то нагибаясь и что-то там выискивая, отчего ее и без того круглый зад становился вызывающе манящим, а красивые груди отвисали как большие созревшие помидорины, которые так и хочется надкусить, то выпрямлялась, рассматривая этикетку очередной бутылки, и тогда кустик волос под ее животом золотился порочным нимбом под светом торшера. Кажется, она сама получала удовольствие от своего позирования и не спешила с выбором.

— Вот! — воскликнула наконец она, что-то выбрав и поворачиваясь к Пашкову с бутылкой в руке. — Смотри. Французское шампанское семьдесят девятого года. Жутко дорогое. Один коммерсант подарил. Будешь? — двусмысленно спросила она, наклоняя голову к правому плечу и не трогаясь с места.

— Иди сюда, — севшим голосом позвал он.

— Откроешь?

— Открою. Иди.

Она медленно подошла к кровати, явно дразня его. Он рывком повалил ее.

— Осторожно! — вскрикнула она, не выпуская бутылки. — Разобьешь.

— Только помну, — глухо прокомментировал он, обнимая ее.

Большая бутылка мешалась, перекатываясь по кровати и все время оказываясь то под рукой, то под коленом, пока Пашков не смахнул ее на пол. Она глухо стукнулась о ковер и откатилась, со слабым звуком ударившись о ножку стула.

— Ну ты силен, — наконец сказала Юля, когда они, уставшие и довольные, откинулись на подушки. — Просто сексуальный гигант.

— Все для вас, мадам, — справляясь с тяжелым дыханием, проговорил он, довольно улыбаясь.

Она приподнялась на локте и смачно поцеловала его в губы.

— А где бутылка?

— Засосало.

— Куда?

— Это у тебя надо спросить, — плутовато проговорил он, с удовольствием глядя на ее разгоревшееся лицо.

— Да ну тебя! Я побегу в ванну, а ты открывай пока. Попробуем.

Она, скользнув мимо него, убежала из комнаты, а Пашков нащупал на полу бутылку и принялся не торопясь ее распечатывать. У него мелькнула шальная мысль — а не устроить ли Юльке, когда она вернется, душ из шампанского. Для этого было достаточно пару раз взболтнуть бутылку да придержать пробку до нужного момента. Но потом справедливо рассудил, что она может обидеться, и, аккуратно придержав пробку из натуральной коры пробкового дуба с выжженным сверху клеймом, стравил газ, не пролив на кровать ни капли.

— А ты, как я погляжу, специалист, — прокомментировала Юлька, входя в комнату и затягивая пояс белого махрового халата.

— Давай посуду.

Они уселись на кровати, скрестив ноги по-турецки, и с видом знатоков принялись дегустировать шампанское.

— Как тебе? — спросила она после первого глотка.

— Ничего, приятное. Только, говоря откровенно, ничего я в этом деле не понимаю. Опыта маловато.

— Будем набираться, — многообещающе проговорила она, глядя на него поверх бокала.

— Ожидаются новые подношения?

— Ожидаются… Ох и надоели они мне! Лезут, липнут, намекают. Козлы! А у самих только деньги на уме.

— Такая у тебя работа, — философски заметил Пашков, потягивая насыщенное углекислым газом вино, газ которого щекотными шариками ударял в нос.

— Это не у меня такая работа! Моя работа бумаги проверить. А деньги я только в зарплату вижу да когда взятку пытаются всучить.

— И берешь?

— Беру. После того как кредитный комитет все утвердит. В основном борзыми щенками. И еще делюсь.

— Хлебное место.

— Опасное! Пора уходить.

— Что так? — искренне удивился Пашков и чихнул.

— А так. Управляющий кредиты направо и налево раздает. Дружкам своим и еще неизвестно кому. Так надо, говорит. А сам за это себе, знаешь, сколько в карман кладет?

— Сколько?

— Десять процентов минимум!

— Не слабо.

— Вот именно. А кому в случае чего отвечать? Мне! И такой случай настанет, будь спокоен. Суммы большие.

В голове у Пашкова как будто что-то щелкнуло.

— Знаешь, — медленно проговорил он. — У меня есть знакомый коммерсант. Ему как раз такой кредит нужен. Он, я думаю, может и больше отстегнуть.

— Ты уверен? — спросила она, внимательно посмотрев ему в глаза.

— Нужно переговорить, — ушел он от прямого ответа.

— Переговори. И дай мне знать. А я пока буду искать другое место. Да уже, можно сказать, почти нашла.

Через полтора месяца фирма, зарегистрированная на найденных Матвеем алкашей, получила в банке большой кредит, после чего прекратила всякие деловые операции. А Юлия Николаевна Селиванова устроилась на работу в крупную брокерскую фирму, где курировала работу принадлежащего фирме карманного банка. В этот же период она значительно обновила мебель в квартире и купила себе «жигули» восьмой модели.

Большаков сидел в своем кабинете и нервничал. Перед обедом ему позвонили, сказав, что из ФСБ, и попросили назначить время, когда он может принять сотрудника для важного разговора. Он назвал половину пятого и пожалел об этом сразу же, едва положил трубку. Сказал бы, что готов принять представителя уважаемого ведомства сразу же, немедленно, благо что ехать от Лубянки до Тверской, где располагался его офис, минут пять. А так он, надувшись индюком, занятый важными и многотрудными делами, обрек себя на долгое ожидание. За прошедшие несколько часов чего он только не передумал! И что вскрылись его махинации с платежами по прошлогодним поставки нефти в Польшу. Строго говоря, все было сделано по закону. Точнее, по многим законам — по российским, польским, швейцарским и прочим, в соответствии с международными соглашениями об избежании двойного налогообложения, по выделенным правительством квотам, в соответствии с законом о свободной экономической зоне и прочими документами, которые позволяют то тут то там экономить несколько процентов, в результате чего в итоге набегают приличные суммы. Но не исключено, что в сложной схеме поставок и платежей, в которой участвуют несколько принадлежащих ему фирм, зарегистрированных не только в разных местах России, но и в разных странах, произошел какой-то сбой, небрежность, и теперь грозная контора, в гербе которой на первом месте стоит меч, решила потянуть за вылезшую из клубка ниточку. Или вылезла наружу его осенняя сделка с соляркой, которая была по смешной цене отпущена колхозам и совхозам Дальнего Востока, а на самом деле переправлена им в Японию. Да мало ли в чем могли усмотреть чекисты ущерб стране, который он якобы нанес. Его бизнес — как шахматная партия: сложный и многоходовой. И хотя он не требовал ежеминутной суеты как, например, розничная торговля, он не прекращался ни на мгновение. Нефть добывалась из скважин, обрабатывалась, текла по трубам, с одного счета на другой переводились деньги, меняя страны и хозяев, сотни и тысячи людей круглосуточно занимались обслуживанием этого процесса. Какой-то сбой в отлаженной системе мог произойти в любой момент. И такие сбои происходили. Но чтобы ФСБ…

Успокаивало то, что его не вызвали, а попросили назначить время. Похоже, ситуация не так страшна. Но в этом случае посетитель или посетители оказывались ближе к документам, к бухгалтерии. И неизвестно еще, не будет ли у них во внутреннем кармане пиджака постановления на обыск. Поэтому Большаков дал команду, и весь его небольшой коллектив большую часть дня подчищал документы — что можно показать, а что не стоит, уничтожались черновики и сомнительная переписка. Бухгалтер даже на обед не пошла, успев только чаю выпить прямо на рабочем месте.

Царившая в офисе суета почти не касалась его кабинета. За это время он съездил на встречу в министерство топлива и энергетики, оказавшуюся пустой тратой времени, несколько раз поговорил по телефону и думал, чем мог быть вызван такой визит. Ему даже вспомнились грешки трехлетней давности, о которых он, казалось, совсем забыл. Но все это больше должно было интересовать таможенников или налоговиков, но уж никак не ФСБ.

Лично проинструктировал охранника, чтобы тот внимательно проверил документы гостя, бывшего своего коллеги. И на всякий случай заказал себе билет на ночной рейс в Цюрих — мало ли как повернется разговор. Может, будет лучше какое-то время отсидеться за границей, тем более что отлаженный бизнес не требовал его непосредственного участия.

Фээсбэшник явился точно, минута в минуту. Посмотрев на электронные часы на столе, Большаков едва сдержал улыбку. Наверное, стоял бедолага где-нибудь за углом и высчитывал секунды, чтобы произвести впечатление. Произвел. Молодец.

Он поднялся навстречу посетителю и с замедленной барственностью протянул ему руку для приветствия, так что на какие-то мгновения рука относительно молодого, лет тридцати с небольшим, гостя повисла в воздухе. Эта крохотная пауза должна была сразу показать, кто здесь хозяин, кто владеет ситуацией, а кто просто так, суетится.

— Капитан Горохов Петр Евгеньевич, — представился вошедший и потянулся было за удостоверением, но Большаков остановил его небрежным жестом — к чему церемонии! В иной ситуации он обязательно потребовал бы документ, но за несколько минут перед этим его уже проверил охранник и сообщил по телефону: «Все в порядке». Так что можно было позволить себе красивый жест.

— Какие у вас ко мне вопросы? — закурил Большаков, решив, что ему представляться не стоит, и, как будто спохватившись, предложил закурить капитану, протянув ему раскрытую пачку. Тот поблагодарил и аккуратно вытащил сигарету. Это было хорошее начало. Значит, настроение у него не воинственное, не враждебное, иначе бы он отказался и закурил свои. Хотя сигарета и не взятка, как это ни крути, но психологически ставит берущего пусть в небольшую, но все же зависимость. Ма-аленький такой — но должник. Птичка вязнет с коготка, это Большаков давно усвоил.

— Да вот, хотим, чтобы вы помогли нам разобраться в одном деле.

— Весь к вашим услугам. Чем могу, как говорится.

— Вы знакомы с Асланом Бараевым? — спросил Горохов.

Этого вопроса Большаков не ожидал. Какого угодно, только не этого. При чем тут Аслан, чтобы его черти в аду сварили? Почему о нем спрашивает этот капитан с прямыми, как солома, волосами? Нащупали связь? Что-то серьезное?

— Знаком. Точнее говоря, был знаком. Насколько можно верить прессе, он погиб, так?

— Строго говоря, его убили. Во время угона самолета.

Неожиданно Большаков вспомнил принесенные Пашковым фотографии. Где они? Куда их сунул? Надо было их сразу выбросить. Порвать и сжечь в камине. Так нет же — оставил, как дурак, любоваться. Немедленно уничтожить. Немедленно! Это же улика. Такая улика, что, если их найдут, ему трудно будет отвертеться от обвинения в организации заказного убийства.

— Да, я читал заметку, — сдержанно кивнул Большаков, стараясь не проявлять эмоций. Неожиданно ему захотелось пить, но он решил выждать пару минут.

— Какие у вас с ним были отношения?

— Отношения? Если одним словом — непростые.

— А если не одним? — настойчиво спросил капитан.

— Не одним — очень непростые, — позволил себе пошутить Большаков и в свою очередь спросил: — Разговор у нас, чувствую, не короткий. Может быть, кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Большаков, беря паузу, велел секретарше принести кофе, а сам лихорадочно соображал, что можно говорить, а что нельзя. Если к нему с таким вопросом пришли, то кое-какие ответы наверняка знают. Только вот какие?

— Итак, Бараев. Что про него можно сказать? Одно время он отчаянно старался быть мне полезным.

— В чем?

— Теперь уже трудно сказать определенно. Мне эта его полезность как корове пятая нога. Какие-то знакомства, кажется. Контракты. Что-то в этом роде.

— А как вы с ним познакомились?

— Это я уже плохо помню. Кто-то познакомил, наверное.

На самом деле Большаков хорошо помнил момент их знакомства. Аслан подкараулил его прямо на улице, у дверей офиса. Едва охранник вылез из «мерседеса», как к нему подскочили двое. Один упер ему ствол укороченного «калаша» в спину, а другой просунул такой же в салон, направив его на Большакова. Через несколько секунд появился Аслан и попросил пригласить его в офис «для знакомства». Ситуация была пиковая, и отказаться не было никакой возможности. Аслан всегда старался действовать быстро и решительно. Может, характер такой, а может, играл роль крутого парня с гор, которому все нипочем. Вот и доигрался. Смерть — она всех уравнивает.

— Ну ладно, оставим пока это. А дальше как развивались ваши отношения?

— Наши отношения… — усмехнулся Большаков. — Лучше бы они никак не развивались. Он оказался… Как бы это помягче сказать? Большой сволочью.

— Мягче некуда, — усмехнулся в ответ капитан, оценив шутку.

— Когда он понял, что на кривой козе меня не объедешь, попытался втянуть меня в крайне сомнительную сделку с поставкой нефти в Чечню. Я отказался.

Такой эпизод действительно был. Аслан предложил часть его доли передать натурой. Отговорить его стоило большого труда. В противном случае нефть наверняка пропала бы бесследно, и вину за это Аслан возложил бы на него. Да и вообще условия были идиотские. Как и предложенная цена.

— Разумно.

— Надеюсь, — кивком поблагодарил Большаков.

Вошла секретарша с подносом, поставила перед ними чашечки, исходящий ароматным парком кофейник, сахарницу и вазочку с крохотными печеньями «Датская водяная мельница».

— Угощайтесь.

— Благодарю. И как дальше развивались ваши отношения?

— Да скажу честно, без большого энтузиазма. По крайней мере с моей стороны.

— Другими словами, если я правильно вас понял, Аслан пытался на вас давить?

— Я бы сказал иначе. Хотел от меня денег.

— И успешно хотел? — с чуть заметной иронией спросил Горохов.

— Хотел-то, может, и успешно. Только вот получалось у него не очень. Но все же, признаюсь, иногда ему удавалось меня раздоить. Но вспоминать об этом, поверьте, неприятно. Могу только сказать, что от контактов с ним я научился уклоняться. Удовольствия мне они не доставляли.

— Могу себе представить. Вы меня заранее извините, но я вынужден задать вам еще один вопрос. Вашего брата похитили. А потом убили. — Большаков остановившимся взглядом смотрел на фээсбэшника и молчал. Просто смотрел. В упор. — Я еще раз прошу меня простить за напоминание. Но я вынужден задать этот вопрос.

Большаков встал, подошел к шкафу, достал из него бутылку коньяка, плеснул себе в рюмку и медленно выцедил, пропуская крепкий напиток сквозь стиснутые зубы. Горохов смотрел на его окаменевший профиль.

— Может быть, мы потом продолжим наш разговор? — спросил он.

— Нет. Договорим сейчас, — отказался Большаков, налил еще и вернулся на свое место с полной рюмкой. — Вам не предлагаю — вы при исполнении.

— Конечно. Мы располагаем сведениями, что к этому похищению причастен Бараев.

— Ну и что теперь? — зло прищурился Большаков. Он больше не играл. Почти не играл. Напоминание о брате больно его резануло. И он предвидел следующий вопрос капитана. А не отомстил ли ты, любезный, за смерть родственника?

— Мы полагаем, что вы можете помочь нам прояснить картину.

— Прояснить? С удовольствием проясняю. Сразу после того как мне стало известно о похищении, я обратился во всевозможные инстанции. В том числе и к вам. Но вышел пшик. Полный и самый настоящий. Вы ничего не сделали, а Ваське отрезали голову. Хотите посмотреть фотографии? Я вам покажу. Только они у меня не здесь. Дома. Поехали? Или вы уже видели?

— Успокойтесь…

— Ладно. Как скажете. Успокоюсь. — Большаков выпил коньяк, поморщился и запил остывшим кофе. — Вот, уже успокоился. Да, я подозревал, что тут могло не обойтись без Аслана. Но и вы это тоже подозревали. И, узнав о его смерти, я ничуточки не пожалел. Ни на грамм, — Большаков показал кончик пальца. — Скажу больше. Я было грешным делом подумал, что это ваших рук дело. Как говорится, не мытьем, так катаньем. Теперь вижу, что нет. И даже больше того. Вы пытаетесь найти того или тех, кто организовал и провел эту акцию. По своим каналам я навел справки и должен сказать: я снимаю перед этими людьми шляпу. И теперь, после того как вы мне подтвердили, что к смерти Васьки приложил руку Аслан…

— Я этого не утверждал!

— Утверждали. Хотя форма подачи информации в данном случае не важна. Так вот, теперь я вообще забыл все, что связано с этим типом. Кроме того, что вы мне сказали о его участии в судьбе моего брата.

— Послушайте, вы меня совершенно неправильно поняли. Я не собирался обвинять вас хоть в чем-то. Неужели вы думаете, что, будь это так, я пришел бы к вам? Конечно нет!

— Тогда зачем?

— Вообще-то это закрытая информация…

— Я не настаиваю.

— Понимаю. Но я вам вот что скажу. У нас есть данные, что Аслан Бараев участвовал в финансировании чеченских бандформирований. И мы полагаем, что, как человек, тесно с ним контактировавший долгое время, вы могли бы нам в этом помочь.

— Помочь? Я? Который тесно и долгое время?

— Но вы же с ним общались?

— Про это я вам уже все объяснил.

— Послушайте, Иван Николаевич, — сказал Горохов, и Большаков обратил внимание, что за все время разговора тот впервые назвал его по имени и отчеству. — Я обращаюсь к вам как к человеку… Как к гражданину своей страны, который пострадал от бандитов. Нет Бараева — есть другие. Они могут причинить такой же, а то и еще больший вред, если хотите, зло другим людям. И я просто прошу вас: помогите, если можете. Я знаю, что это в ваших силах.

— Да ничего вы не знаете, — устало махнул рукой Большаков.

— По крайней мере, нам не хотелось бы тратить время и силы — ваши и наши — на выяснение того, что именно вы знаете.

— Хорошо. Я посмотрю, чем именно я могу вам помочь. Я наведу справки.

— Именно этого мы от вас и хотим.

— Только я хочу вас честно предупредить. — Большаков в упор посмотрел на капитана. — Если я только заподозрю, что информация, которая может попасть мне в руки, хоть как-то повредит тем, кто пусть невольно, но отомстил за моего брата, я откажусь от ее получения.

— Я вас понимаю, но тем самым вы покроете преступников.

— В самом деле? А я что же — обязан проводить расследование? Мне казалось, что это прерогатива других организаций. Но даже если вы правы, в чем я сильно сомневаюсь, я пойду на это. Интересно, как бы вы поступили на моем месте?

— Не знаю. Но вы не боитесь, что эти же люди могут обратиться к вам… Скажу прямо: могут вас шантажировать?

— Как идея, это возможно. Как допущение. Но тогда у меня появится возможность действовать в соответствии с законом. То есть обратиться за помощью к вам. Вы поможете?

— Мы сделаем все, что в наших силах.

Он не сказал «все, что нужно», а только «в наших силах», и Большаков это отметил. Между этими двумя формулировками была большая разница, цену которой он очень хорошо знал. Комментировать формулировку посетителя он не стал, но разговор на этом можно было считать законченным. Все, что нужно было сказать, сказано, и позиции обозначены. Большаков склонен был считать встречу выигранной.

Матвей вызвал Пашкова на встречу. По взаимной договоренности между ними они не обсуждали деловые вопросы ни в квартирах друг у друга, ни в общественных местах типа ресторанов, предпочитая прогулки на свежем воздухе. Наступила зима, город активно готовился к празднованию католического Рождества, Нового года и Рождества православного, на улицах появились поздравительные транспаранты, государственные учреждения, магазины и офисные здания крупных фирм украсились разноцветными гирляндами лампочек и светящимися надписями, москвичи стали чаще заглядывать в магазины за подарками для своих близких, и вообще чувствовалось приближение праздника, несмотря на вдруг ударившие морозы, традиционно снижающие уличную активность.

Пашков без энтузиазма отправился на эту встречу. Он как раз находился в разгаре сюжета новой книги. В последние дни писалось легко, хитросплетения нового романа приходили в голову как бы сами собой, и фразы получались такими сочными, выпуклыми, что ему самому нравилось, а такое бывало не так часто. А тут опять Матвей со своими проблемами. Выходить из дому не было никакого желания, но и отказаться от встречи тоже не представлялось возможным. Он тянул с выходом до самой последней минуты, и потом ему пришлось одеваться в спешке и идти к месту встречи быстрым шагом. Недавно купленная им итальянская дубленка была очень теплой и он даже почувствовал струйку пота на спине — от быстрой ходьбы он вспотел, невзирая на мороз. Теперь ему предстояло замерзнуть, хотя на ногах были теплые ботинки, и, вообще, он был одет тепло и солидно. На полученные из рук Матвея деньги он приоделся сам и сильно обновил гардероб своей семьи. Теперь все трое одевались если не богато — шиншилл и горностаев не было, — то вполне добротно и дорого. Та вспышка неудовольствия женой, закончившаяся бурным вечером в квартире Юли, больше не повторялась. На следующий день Пашков, валяясь в кровати и мучаясь похмельем и общей усталостью, вдруг подумал, что жена права. В конце концов, результатов любой сознательной деятельности должно быть только два — деньги и удовольствие. А если уж так получилось, что гонорары повсеместно падают, а он пишет настолько медленно, что не может каждый месяц продавать по книге и, следовательно, не в состоянии полноценно содержать семью, то те невнятные упреки, которые адресуются ему, вполне заслуженны. Значит, нужно исправляться. Если вокруг разворачивается дикий рынок и каждый зарабатывает как может, его знакомые раскатывают на иномарках и ездят отдыхать на Канары, то почему он должен носить обноски и считать мелочь в кармане? В конце концов, он не тупой и не святой. Ему тоже хочется красиво одеваться и жить в удовольствие. В конце концов, ему никто не предлагает бегать с пистолетом и напяливать на себя вязаную маску с прорезями для глаз. В известном смысле он занимается своим делом — разрабатывает сюжеты. Только персонажи не выдуманные, а настоящие и действие происходит не в вымышленных декорациях, а в самых что ни на есть натуральных.

Матвея он увидел издалека. Тот, не торопясь, прогуливался по парку, ведя на поводке небольшого, почти игрушечного пуделя, все время норовившего то зарыться носом в свежий сугроб, то пометить ближайшее дерево. Со стороны поглядеть — самая мирная картина.

Метров за двадцать до человека с собачкой Пашков сбавил шаг. Со стороны это выглядело бы нелепо, если бы он едва не бегом подскочил к знакомому. Мало того, что нелепо. Теперь приходилось думать о таких вещах, как конспирация.

— Привет, — небрежно поздоровался Матвей, присаживаясь на корточки и спуская пуделя с поводка. — Как морозец, а?

— Вполне, — согласился Пашков, здороваясь с ним за руку. — Какие новости?

— Хорошие. Очень хорошие. Наклевывается интересное дело. И денежное. Ага! Вижу, горит душа!

В последний месяц Матвей по большей части пребывал в хорошем настроении. После дела с кредитом он на две недели уехал в Австрию, где ему сделали дорогущую операцию, после которой его, казалось, насовсем пропавшая для активной деятельности левая рука стала действовать почти так же хорошо, как и правая. Врачи порекомендовали ему больше двигаться, и Матвей купил себе пуделя, с которым стал гулять по три раза на дню.

— Что за дело?

— Вот, держи, — Матвей протянул вынутый из кармана меховой куртки конверт из плотной бумаги.

— Что это?

— Спрячь, потом посмотришь. Как раз для тебя дело.

Пашков послушно убрал конверт, на ощупь определив, что в нем несколько листов бумаги. Это было нечто новое. До этого Матвей никаких документов ему не передавал. Он, вообще, не слишком жаловал бумагу, предпочитая ей живое общение. Теперь Пашков знал о нем несколько больше, чем полгода назад, во время их первой встречи. Офицер армейского спецназа, он несколько месяцев воевал в Чечне, получил ранение и долгое время потом провалялся в госпиталях. Подлечить его подлечили, руку спасли, но своих функций она не восстановила. После унизительного освидетельствования его комиссовали, предоставив небольшую пенсию и полную возможность устраиваться в жизни как умеет. Имея все это, а еще жену-учительницу, двух детей и зануду-тестя, у которого они ютились, а также весьма специфический опыт и независимый, даже взрывной характер, устроиться ему в жизни было сложно. Его попытки найти работу грузчиком, охранником, менеджером и даже продавцом окончились ничем.

— Есть хорошее дело, — сказал Матвей, посматривая за бегающим по снегу пуделем. — Перспективное. Мы, можно сказать, входим в большую политику.

— Зачем?

Матвей довольно усмехнулся.

— За тем за самым. За деньгами. Зачем же еще?

— Я уж подумал, что тебе захотелось покрасоваться в телевизоре.

— Ну, без этого я как-нибудь перетопчусь. Хотя в молодости, честно тебе скажу, мне хотелось быть артистом.

— У тебя бы получилось.

— Думаешь? А я вот засомневался. Да и армия казалась как-то верней. Надежнее. Да видишь, как получилось… Молодо-зелено!

— Жизнь всегда сложнее теорий. Так что за дело ты придумал?

— Ну не совсем, чтобы я.

— А кто? — слегка насторожился Пашков. Он прекрасно осознавал, что крупно рискует, связавшись с Матвеем и через него с теми парнями, которых тот нашел. Полагая свое инкогнито для остальных залогом собственной безопасности, он не стремился к расширению круга своего общения за счет людей Матвея.

— Неважно. Понимаешь, есть один человек… Ты как относишься к коммунистам?

Пашков пожал плечами. Политика в последнее время мало его интересовала; он не видел существенной разницы между левыми и правыми, либералами и консерваторами. В итоге все они по большей части заботились не об избирателях, которым обещали золотые горы, причем в одинаковых выражениях, а о себе и своих близких. На выборы он, правда, ходил, но голосовал против всех партий и блоков, не без основания полагая, что отдавать свой голос за безликую толпу, по крайней мере, неразумно.

— Вот и хорошо, — констатировал Матвей. — Есть, понимаешь, один человек, который рвется стать губернатором.

— Богатый?

— Надо полагать, не бедный. Но хочет стать еще богаче. Но дело не в этом. Есть люди, которые не хотят его видеть на этом месте.

— Ну и что? При чем тут мы?

— Они готовы заплатить хорошие деньги за то, что этот человек, — Матвей показал на карман, в котором Пашков спрятал конверт, — не доживет до выборов.

— Не понял.

— А чего тут непонятного? Убрать его, и все дела.

— Ну и зачем ты пришел ко мне? За пистолетом? Или научить тебя на курок нажимать?

— Погоди, ты чего? Ты должен разработать схему…

— Я должен?! А ты ничего не должен? Ты, я смотрю, на работу устроился. Может быть, даже объявление в газете дал? Или по телевизору?

— Ну какое объявление? Чего ты несешь? Хорошие деньги предлагают.

— Тогда действуй! Но без меня. Потому что я хорошо помню, что заказчики любят избавляться от исполнителей таких денежных заданий. И вообще… Хочешь работать на чужого дядю — вперед. Только одна просьба: забудь про меня. Совсем.

Пашков резко повернулся и пошел прочь.

— Погоди!

Он испугался. Испугался глупости Матвея, который, не посоветовавшись, фактически принял заказ. Иначе — откуда у него эти бумаги? Пашков хотел было достать конверт и выбросить его, но сдержал порыв. Безумец! Дурак! Как он мог? Он же засветился! Неужели не понимает? Так засветился, что дальше некуда! А как иначе, если ему сделали заказ и даже дали какие-то документы для разработки операции. Как можно не понимать, что это первый шаг? Шаг к собственной могиле! Ну не живут такие исполнители долго! Даже если повезет в первый раз, то не повезет во второй или третий. Ему, наверное, вместе с рукой в Чечне голову повредили. До состояния идиотизма.

Ругаясь про себя, Пашков зашел в первый попавшийся магазин и принялся рассматривать яркие упаковки парфюмерии. Через пару минут он поймал себя на том, что не различает того, на что смотрит. Голова совсем другим занята. Про себя чертыхнувшись, он вышел из магазина и направился к дому.

Матвей со своей выходкой никак не шел из головы. Теперь к злости на его поступок примешалось осознание того, что он лишился основного источника дохода. Опять копеечные гонорары, опять считать гроши. Ну и ладно! С последней акции он получил достаточно. Одел всю семью, кое-что в дом приобрел, а самое главное — купил отличную квартиру, в которой сейчас шел ремонт. Жаль, что может не хватить денег на то, чтобы сделать все так, как хотелось. Наплевать! Продадут старую квартиру, и как раз хватит денег на новую мебель. И еще останется. Ничего. Будет спокойно писать книги. Сюжетов теперь, слава Богу, хоть отбавляй. Может быть, оно и к лучшему. Побаловался, заработал денег и вышел сухим из воды. Да за это не ругаться надо, а свечку в церкви ставить.

Дома попробовал сесть за компьютер, но текст не шел — как отрубило. Потом вспомнил про конверт в кармане дубленки. Проклятый Матвей! Из-за него чуть не оставил у себя такую улику! Достал конверт и несколько секунд подержал его в руках. Сейчас самое разумное было порвать бумаги в клочья и спустить в унитаз. Но Пашков рассудил, что десять минут ничего не изменят. Вернулся в комнату и вытряхнул содержимое конверта на диван рядом с собой.

Несколько листков бумаги и парадная фотография, аккуратно вырезанная из листа мелованной бумаги, скорее всего из предвыборного плаката, которыми обвешивают заборные щиты и стены в избирательных штабах. Молочков Геннадий Ермолаевич. Сорок второго года рождения. Не мальчик… Коммунист со стажем. Активно поддерживает… Болеет… Борется… Выступает за… Выступает против… Это все лирика. Все эти тексты, похоже, для всех сразу пишет один человек и не особо при этом утруждается. А что — хорошая работенка. И денежная. Можно попробовать. Тут чего ни напиши — все в строку. И нигде нет подписи, кто сочинил. Теперь придется искать денежный приработок, и такой не хуже всяких прочих.

Пашков перебрал остальные бумаги, отпечатанные на лазерном принтере. Шрифт стандартный, без выраженных дефектов и индивидуальных особенностей вроде западающей буквы или кривой перекладины у буквы «т», по которым еще несколько лет назад, а может быть, и сейчас разыскивают желающих остаться анонимными авторов, пользующихся пишущими машинками. Найти аппарат, на котором он сделан, невозможно. Век всеобщей стандартизации и унификации наступает. Даже в одежде властвует стиль унисекс. Осталось только завершить программу всеобщей нумеризации, о которой так пекутся налоговые органы, и тогда можно прощаться с индивидуальностью.

Текст оказался до обидного неинтересным и предсказуемым. Адрес московской квартиры и дачи около Подольска, состав семьи, охрана, марки и номера машин — личной и служебных, распорядок дня, пристрастия: водка, бильярд, бассейн и книги по истории (скорее всего исторические романы про Айвенго и князя Серебряного); привычные маршруты движения; небольшой список друзей и приближенных; невнятный психологический портрет; короткая, мало что дающая биографическая справка; выезды за границу; любимый клубный ресторан. Все. Ни любовницы, ни кулинарных предпочтений, ни настоящих увлечений (не может же человек все свободное время пить водку, а время после выныривания из бассейна проводить за бильярдным столом, читая при этом полузабытые книги?). И вообще… Пашков вдруг понял, что именно ему здесь не нравится. Весь материал был подобран таким образом, что только не кричал: «Убейте его! Подловите на дороге, утопите в бассейне, взорвите дачу или, в крайнем случае, до смерти опоите водкой. Лучше всего паленой».

Заказчики настолько явно прогнозировали события, так настойчиво подталкивали к единственному решению, что ему стало даже неловко за них. Грубо работают, прямолинейно. Наверное, и сроки поставили. До двадцатого.

Или до первого. То есть как раз столько времени оставили, что можно успеть с подготовкой к не очень замысловатому убийству и привести его в исполнение. На сбор дополнительного материала и организацию хитроумного устранения противника времени не было. Теперь он почти не сомневался в том, что заказчики столь же прямолинейно будут действовать и с исполнителями. А интересно, они не потребовали от Митьки согласовать с ними план покушения? Это было бы забавно. Тогда при наличии известных связей не составило бы большого труда навести на покушавшихся милицию, которая прибыла бы на место именно с таким запозданием, чтобы и готовый труп уже был, и злодеи еще не успели скрыться, и их расстреляли бы на месте при попытке вооруженного сопротивления. И волки сыты, и овцы целы…

Порвав бумаги на мелкие клочки, Пашков в два приема спустил их в унитаз. Нет, только что придуманная им концовка операции, конечно же, бред. Никакого плана Матвей, при всей его простоватости, конечно же, согласовывать не будет. Ну не клинический же он идиот, в конце концов! Но то, что он влипнет с этой акцией по самые помидоры — как пить дать. А влипнув, может потянуть за собой и его.

Он закурил и подошел к окну. Невеселая перспектива. Доказать его причастность будет сложно, очень сложно. Но могут запросто сломать. СИЗО, переполненная камера, на все готовые братки… И не таких ломали. Лучше туда совсем не попадать. А это значит, что или он должен дистанцироваться от Матвея так далеко и надежно, что ни с какого боку к нему не подступишься, или… Или, прах его подери, выводить компаньона из игры!

Пашков задумался. Отговорить Матвея вряд ли удастся. Слово чести, и все такое. Да и упертый он. Но не подлец. Несколько наивен, жестковат бывает, но не подлый. Будет даже жалко, если его возьмут или, больше того, пристрелят. Компаньон, как никак. Да и привязаться к нему успел.

Срочно нужен материал на Молочкова. Добротный, качественный компромат. Такой дорого стоит, да и времени на него нужно положить немало. Но не может же быть, чтобы на такого заметного деятеля никто не собирал материалец. Есть у него друзья, но есть и враги. Заказали же его! Значит, есть они, настоящие враги. Обязательно есть. Завистники, конкуренты, политические противники. Где-нибудь в укромном сейфе лежит себе толстенькая папочка на товарища Молочкова, в которой написано, что он тайный агент МОССАД, тайный маньяк с кучей трупов в прошлом, за которым охотится милиция какого-нибудь Мухосранска, и замаскированный наркоторговец. И ко всему этому есть аргументы в виде фотографий, счетов в иностранных банках, чьих-то свидетельств и заключений экспертиз. Только вот где стоит этот сейф и у кого от него ключик? Таких людей Пашков не знал. Но предположил.

Был у него приятель еще со школьных времен. Познакомились они в спортивном лагере в Крыму, сошлись, даже подружились по-мальчишески и по возвращении в Москву отношений не прекратили. Родители Кости были невысоких чинов посольскими работниками и с молодых ногтей готовили сына к дипломатической карьере. Языки, манеры, одежда, и все в этом роде. А потом МГИМО, и перед парнем открылась долгая дорога в светлую жизнь. Но грянули новые времена, начались перемены в чиновничьих рядах, и Костя Сошанский бегом побежал по служебной лестнице, добежав до дипломатического поста и членства в политсовете демократической партии. Пашков раз видел его по телевизору и раза три-четыре натыкался на интервью с ним в разных изданиях. Человек явно делал себе политическую карьеру, делая упор на критике коммунистов, хотя не очень понятно было, чем именно они ему насолили. Те наверняка не оставались перед ним в долгу, а из таких взаимоотношений только и может вырасти только вражда. Значит, если не ключик имеет, то тропинку к заветному сейфу знает.

Пашков достал записную книжку и набрал полузабытый номер. Ему повезло. Костя был дома и, не чинясь, признал старого приятеля.

— Привет инженерам человеческих душ! — бодро продекламировал он. — Какие новости?

— Стареем.

— Это не новость, это медицинский факт. Только я бы сказал, что мы пока что мужаем. Разницу ощущаешь?

— Обязан ощущать. Есть мнение.

— Докладывай.

— Встретиться и хорошо посидеть.

— По поводу?

— По поводу возмужания. Ты как сегодня?

— А где? Ну и с кем, конечно.

— Со мной. По поводу «где» — сам решай. Ты в этом деле дока.

— Ты сейчас наговоришь. Ладно, есть идея. Мне как раз приглашение прислали на одно мероприятие. На два лица.

— Погоди. Тогда ты, может быть, жену с собой возьмешь? Или там… еще кого? — попробовал отказаться Пашков, намекая на возможную любовницу.

— Да брось ты из себя не знаю кого строить! Ты не позвонил бы — я бы тоже не пошел. Тусовка. Концертик, водочка, закуска — все готово. Или у тебя деньги лишние появились?

— Уговорил, — рассмеялся Пашков. — Где и когда?

— Ты все там же живешь?

— Пока не переехал.

— Тогда часиков в восемь я к тебе подъеду.

— А ты не боишься за рулем пить?

— На служебной. Водитель будет трезв как стеклышко — это я тебе твердо обещаю.

На полученные с «кредита» деньги как раз месяц назад Пашков, кроме всего прочего, купил себе хороший английский шерстяной костюм. Не то чтобы он ему был очень нужен — куда в нем ходить? Но, увидев его в магазине, купить очень захотелось. Так бывало в детстве, когда видел на витрине магазина игрушку и хотелось ее иметь до трепета, до дрожи в коленях, до спазм. Жена покупку не оценила, только посмотрела молча, как он красуется в обновке перед зеркалом. Но ничего не сказала; за день до этого он купил ей дорогущие итальянские сапоги на натуральном меху. А вот теперь костюм пригодился.

За час до выхода Пашков выпил стопку водки. Из своего опыта он знал, что, выпив за полтора-два часа до застолья небольшую дозу спиртного, риск оказаться пьяным сильно снижается. Может быть, это особенность только его организма, а может быть, просто один из общеизвестных способов не ударить в грязь лицом наряду с поеданием масла, но Пашкову это неизменно помогало. К тому же он хорошо себе представлял, что такое халява. При виде дармовой выпивки многие, даже самые сдержанные люди, начинают терять голову и пить без меры и оглядки на свои физические возможности.

Мероприятие, проходящее в известном на всю Москву ресторане, закрытом на этот вечер для свободного посещения, оказалось десятилетней годовщиной какой-то не известной Пашкову фирмы, занимающейся не то продажей продуктов питания, не то организацией зарубежных туров, а может быть, одновременно и тем и другим.

Служебная черная «Волга» подвезла их с Сошанским прямо ко входу и, что очень удивило Пашкова, видевшего такое только в кино, водитель выскочил первым и открыл заднюю дверцу, выпуская пассажиров. Классический швейцар на дверях был усилен двумя дюжими молодцами в расстегнутых кожаных куртках. Они мазнули по подъехавшим безразличными рыбьими взглядами, предоставив швейцару знакомиться с пригласительными билетами, распахивать двери и заученно улыбаться фальшивой улыбкой.

Поиски свободного места не составили труда. На каждом столике стояла табличка с номером, и Ольшанский уверенно подошел к столику с цифрой 9. Все четыре стула вокруг него были пусты.

— Рановато пришли, — с оттенком недовольства проговорил Сошанский, занимая место с таким расчетом, чтобы видеть большую часть зала. Пашков заметил этот нехитрый маневр, но виду не подал. Он знал, а по большей части догадывался, что в институте, где из его приятеля делали дипломата, учат многому из того, что в популярной литературе и фильмах про шпионов приписывают исключительно Штирлицам всех мастей. Так, Костя как-то хвалился, что научился открывать бутылку, одной рукой заставляя ее содержимое завиться штопором, а ударом второй по донышку выбивая пробку. В то время он учился не то на втором, не то на третьем курсе. Можно представить, чему его могли научить за пять-то лет.

Пашков мельком осмотрел зал. Почти все столики были заняты, люди неспешно выпивали, переговаривались между собой, без особого интереса посматривали на сцену, где под фонограмму изображал африканскую страсть слегка одетый дуэт. Судя по всему, вечер только начался. Не было еще ни пьяных, ни танцев в обнимку, ни громких тостов.

— Кость, а ты каким боком к этой конторе? — поинтересовался Пашков, глядя, как его приятель разливает по рюмкам виски.

— Да почти уже никаким. Раньше, когда они только начинали, я помогал им устанавливать контакты с поставщиками. Консервы, соки — и все такое в этом роде. Тогда многие этим пробовали заниматься. А они смотри как развернулись, — Сошанский взглядом обвел зал. — Сначала, десять лет назад, были настоящими пацанами. Хотели всю Венгрию заставить на себя работать. Максималисты, как и все в молодости.

— Почему Венгрию?

— Так они оттуда все везли. Я же там работал в то время, забыл?

— Нет, вспомнил. — Пашков взял в руку рюмку. — Ну что, давай за нас?

— Нет, сначала за именинника. А то как-то невежливо получится по отношению к хозяевам.

— Давай за него. Или за них?

— И за него, и за них. Пусть живут и здравствуют еще десять лет.

— Немного же ты им отмерил.

— По нашей жизни это даже щедро. В конце концов через десять лет еще раз пожелаем.

Они выпили и слегка закусили, когда к их столику подскочил расторопный официант и предложил на выбор горячие закуски.

— Хочу тебя спросить кое о чем, — решился задать главный свой вопрос Пашков. — Можно сказать, проконсультироваться, пользуясь знакомством с экспертом.

— Валяй, — разрешил Сошанский, кивком здороваясь с человеком, сидевшим за два столика от них.

— Ты некоего Молочкова знаешь?

— Дядю Гея? Встречал пару раз. А зачем он тебе?

— Да вот книжку одну задумал написать. Про политиков. В сущности, все равно кого брать прототипом, но он как-то попался мне на глаза. Вот и захотелось поподробнее узнать. Можешь что-нибудь сказать?

— Меня он не сильно интересует. Как политик он нулевая фигура. В том смысле, что его интересуют только деньги.

— Ну какие же у коммунистов деньги?

— Такие же, как и у всех остальных. Вот станет он губернатором — будет еще больше.

— Думаешь, станет?

— Не исключено, — пожал плечами Сошанский. — Хотя, говоря между нами, я бы его прокатил. Уж больно противный.

— Как?

— Я бы, например, повнимательнее посмотрел на его помощника.

— И что бы там увидел?

— Я бы увидел, что молодой коммунист Вова… Хотя какой молодой? Наших примерно с тобой лет, а коммунист он не больше, чем я. Так, одна фразеология и тоска по несостоявшемуся прошлому. Ну и теплое место рядом с боссом, конечно. Возможности пользоваться большими связями. Жена, два сына, маленький бизнес, оформленный на супругу. Все нормально. Но только пару лет назад его частенько видели в гей-клубах, а сейчас не то — положение обязывает, но зато раза два в неделю он остается ночевать на даче у Молочкова. Способ, конечно, грязноватый, но действенный. Средний отечественный избиратель не любит видеть во власти голубых. Хотя рано или поздно это, безусловно, произойдет. Вообще, про этого Вову нужно отдельно рассказывать. Мелкий гад и неблагодарная скотина. Я ни минуты не сомневаюсь, что, пообещай этому пакостнику немножко денег и защиту — он продаст своего босса с потрохами. А пока лижет зад своему хозяину. В прямом и переносном смысле.

— А доказательства?

— Для избирателя хватит одного сомнения. При необходимости, конечно, можно нанять соответствующую фирму, и та за месяц все накопает. С фотографиями, с телефонными переговорами и даже с видеосъемкой. Главное — знать, что именно искать. Только зачем тратить на это большие деньги, если все можно сделать значительно проще и дешевле. Мы поддержим его конкурента, который выставит свою кандидатуру в последний момент, а за оставшееся время сам все накопает и озвучит. А уж покупать ему Вову или запугивать, грозя разорением его фирмы, нанимать спецов или полюбовно договариваться с Молочковым — решать ему самому вместе с его штабом.

— Предвыборные технологии во всей красе, — усмехнулся Пашков, отметив про себя, что, хотя Молочков Сошанского, по его словам, «не сильно интересует», Костя знает о нем намного больше, чем можно прочесть в газетах, а чем, как не интересом это можно объяснить. — Так что же, получается шансов у него нет?

— Почему? Шансы всегда есть. Даже у самого распоследнего бомжа. Только мне кажется, что это не проходная фигура. Кроме того, что он коммунист, а за коммуниста всегда найдется кому проголосовать, и имеет некоторый опыт хозяйственной работы плюс кое-какие деньги, которые можно потратить на предвыборную кампанию, за ним ничего нет. Ого! Посмотри-ка, кто к нам идет.

Пашков обернулся. В двух шагах от него был молодой мужчина с длинными, до плеч, русыми волосами. Он шел к ним и заранее улыбался приветливой и уверенной улыбкой хозяина жизни, обнажая неправдоподобно белые зубы.

— Константин Евгеньевич! — воскликнул он, подойдя к столику и протягивая руку вставшему навстречу Сошанскому. — Я и не заметил, как вы прошли.

— Спасибо за приглашение.

— Ну что вы! Мы помним наших друзей. Для них, собственно, все это и затеяли.

— Познакомьтесь. Это генеральный директор фирмы-именинницы, за процветание которой мы только что подняли бокалы, и хозяин сегодняшнего раута Георгий Валентинович Яшин. А это мой старинный товарищ и известный писатель Пашков Виталий Никитович.

— Правда? — искренне, казалось, удивился Яшин. — Читал. Честное слово, читал вашу книжку. Понравилось. Не ожидал, но знакомству рад. И знаете, у меня к вам может быть деловой разговор.

— Какой же? — из вежливости поинтересовался Пашков.

— Есть у нас идея открыть собственное издательство. Вот вам моя визитка. Звоните в понедельник или во вторник. Нам нужно с вами обязательно встретиться и все обсудить. Может быть, удастся найти общий язык. А теперь извините меня — я на пару минут должен украсть у вас Константина Евгеньевича. Верну с процентами!

Пашков проводил взглядом удаляющуюся парочку и налил себе водки; к виски у него не было привычки, вкуса его не понимал и выпил только из солидарности с Костей, который, как многие дипломаты, предпочитал именно его.

Если Сошанский прав, а, скорее всего, так оно и есть, потому что вопросом он владеет и, как опытный дипломат и политик, за свои слова привык отвечать и врать или выдумывать ему не было смысла, то Молочков не та фигура, которой можно серьезно опасаться как возможного обладателя губернаторского кресла. Есть, по крайней мере, один штришок в его биографии, одного намека на который хватит, чтобы тот сам снял свою кандидатуру. Это будет прилично и без ненужного шума, который неизбежно повлечет за собой убийство, благодаря жадным до сенсаций газетчикам ставшее громким. Нет ничего проще сделать из мертвого героя. Невинно убиенный, бескомпромиссный борец за идею, и так далее. Сейчас не так важно, кому это надо и для чего, хотя ответ на этот вопрос может потребоваться уже скоро. Понятно, что предложенная заказчиком мотивировка даже при самом приблизительном, поверхностном анализе не выдерживает никакой критики. И еще более очевидным становится то, что используемого в темную Матвея сделают крайним. Его, по сути, используют как примитивного киллера. Ну разве что очень хорошо оплачиваемого. Спору нет, работенка хорошая: прицелился, нажал на курок — и гуляй себе, трать заработанные тяжелым трудом денежки. Есть только одно «но». Почти всегда такого легкотрудника находит милиция — либо с пулей в затылке где-нибудь в канаве, либо для того, чтобы отправить в тяжелые для организма края, отличающиеся суровым климатом, на весьма продолжительный срок, и то только в том случае, если страна будет соблюдать мораторий на отказ от применения смертной казни. Ясно, что Матвея надо вытаскивать из капкана, в который он сам себя затащил. Только вот как? Вряд ли в этой ситуации возможен простой отказ. Скорее всего на данном этапе такой ход назад не поощряется.

— Добрый вечер, прозвучал над его ухом женский голос, отвлекая его от непростых размышлений. — Пьете в одиночку?

— Пока только собираюсь, — ответил Пашков, показывая на полную рюмку и, подняв голову, рассматривал стоявшую напротив него женщину.

Лет двадцать пять, миловидная, может быть, даже красивая — смотря на чей вкус, — волосы уложены в красивую прическу, с виду не вычурную, но явно прихотливую, над которой кому-то пришлось немало потрудиться, элегантное и явно очень дорогое платье, из-под которого видны были красивые икры и изящные лодыжки. Первое мимолетное впечатление о том, что это может быть подарком хозяев гостям — то, что называется путанами, быстро рассеялось. Это явно была светская дама. Впрочем, чего только в жизни не бывает.

— Вы не предложите мне сесть? — спросила она, прерывая затянувшийся процесс взаимного разглядывания.

— Да, конечно.

Пашков вскочил со своего места, отодвинул соседний стул и подставил его под соблазнительный зад, отчетливо обозначившийся под обтянувшей его тканью платья. Подобная галантность была Пашкову не свойственна.

— Спасибо, — довольно небрежно поблагодарила дама, одарив его взмахом накрашенных ресниц. — Что пьем?

— Водку. Но вам могу предложить на ваш вкус из того, что есть, — он показал на тесно сдвинутые бутылки посреди стола, которые должны были обозначать порцию, отмеренную хозяевами для своих гостей.

— Тогда шампанское. Сможете открыть так, чтобы не облить меня с ног до головы? Или стоит позвать официанта?

— Давайте попробую. Если меня постигнет конфуз и мне придется брать на себя расходы по химчистке, то, по крайней мере, будет повод для продолжения знакомства.

— Вы ловелас, да?

— Иногда. Впрочем, как и подавляющее большинство мужчин. Но вам, наверное, нет смысла об этом рассказывать.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что, когда я вижу красивую женщину да еще и без спутника, я думаю, насколько ей приходится тяжело, отбиваясь от разного рода приставаний и предложений. Впору иметь личного телохранителя.

— У меня есть. Но я подумала, что тащить его сюда было бы глупо. Теперь мне кажется, что я ошиблась.

— Эту ошибку всегда можно исправить. Не думаю, что вы отпустили его дальше чем на десять шагов от подъезда.

Пашков удержал пробку, готовую вырваться под давлением газа, и тихонько стравил их. Собеседница с любопытством на него смотрела, не делая при этом попытки отодвинуться и тем самым попытаться спасти свое платье и прическу, как на ее месте поступили бы подавляющее большинство женщин.

— Вы ловко управляетесь, — похвалила она, когда Пашков разлил шампанское по бокалам. — Большой опыт?

— Просто я быстро учусь. А вы язва, как я погляжу.

— Зато вы — нахал.

— Ну что ж, неплохой повод для знакомства. Меня зовут Виталий Николаевич.

— Вот уж воистину… Ладно. Ирина Витальевна. Или госпожа Вертинская.

— Уж не внучка ли знаменитого певца?

— Даже не однофамилица, — без запинки, отработанным речитативом парировала она, но спустя секунду, как бы опомнившись, пояснила: — Это фамилия мужа.

— Знаменитая фамилия, и все вам при знакомстве задают один и тот же вопрос, а если не задают вслух, то очень хотели бы. Так что посочувствовать вам можно вдвойне. Автографы не просят?

— Что-то вы уж совсем меня зажалели. Еще я ногу на прошлой неделе подвернула…

— Ну-у, это, скорее, не ко мне. Ко врачу или к телохранителю. Ведь это он в случае чего должен носить вас на руках?

— На руках меня должен носить не телохранитель, а муж.

— Тем более, — проронил Пашков, теряя интерес к разговору с взбалмошной дамочкой, больше напоминающему пикировку двух привычно несимпатичных друг другу людей, что было совсем ему не свойственно, особенно в отношении женщин. Ему становилось как-то тоскливо от этой ненужной перепалки, и появилась мысль уйти отсюда, тем более что он все необходимое уже узнал. Было только неудобно перед Костей, который пригласил его из самых лучших побуждений и наверняка расстроится, когда не обнаружит его на месте, хотя сам поступил по-свински, бросив его тут одного. Он с тоской посмотрел в ту сторону, где скрылся Сошанский, решая вставшую перед ним моральную проблему.

— Вы не нальете мне водки? — неожиданно спросила Вертинская, отвлекая его от размышлений.

— С удовольствием, — ответил Пашков, хотя никакого удовольствия не испытывал, а просто произнес заученную формулировку, наиболее в данном случае подходящую.

— Давайте мы, знаете, за что с вами выпьем? За вас! Я поднимаю тост за вас.

— Спасибо. Только за что такая честь?

— Вы полагаете, что это честь? Ладно, отвечу. Только сначала выпьем.

Пашков опрокинул в рот давно наполненную рюмку и с удовольствием закусил. По соседним столам уже начали разносить горячее, и до него долетали соблазнительные запахи жареного мяса. После выпитого появился аппетит, и не стоило упускать момент для его удовлетворения. Или прекращать пить.

Неожиданно откуда-то сзади появился Сошанский.

— Ирина! Вот это сюрприз так сюрприз! Не ожидал, что устроители посадят нас за один столик. Вы уже познакомились? Это Ирина Витальевна, почти что твоя тезка. Супруга — причем очаровательная — очень уважаемого человека. А это Виталий… Как тебя по батюшке? Никитович! Виталий Никитович. Мой старинный товарищ и известный писатель.

— Мы уже познакомились, — несколько запоздало сообщил Пашков, только теперь сумев вклиниться в напористую речь приятеля, который, пока отсутствовал, успел уже принять дозу, а то и не одну.

— Отлично. За что пьем?

— Только что пили за меня. Теперь нужно сделать алаверды, но сначала мне пообещали сообщить причину, побудившую провозгласить предыдущий тост.

— Вы правда известный писатель?

— По поводу известности некоторые сомнения есть, а в остальном чистейшая правда.

— Тогда можно считать, что это за ваши творческие успехи.

— Ладно, хотя это и неправда, — согласился Пашков, про себя подумав, что гремучая смесь водки с шампанским до добра не доведет.

Появился официант с подносом и поставил перед ними тарелки с дымящимся мясом, источавшим умопомрачительный аромат.

— Это кстати! — воскликнул Сошанский. — Наливаем, а я произношу тост.

И он завернул витиеватый спич минуты на три, сводившийся к тому, что пить они будут за красоту, ярким воплощением которой является Ирина.

Пашков почувствовал первое приятное опьянение, и его желание убраться отсюда под благовидным предлогом ослабло, но еще не исчезло. Он уже готов был произнести заготовленную фразу, когда на сцену, освещенную разноцветными прожекторами, поднялся волосатый Яшин с бокалом в руке и начал благодарить присутствующих за то, что все они пришли, называл их друзьями и соратниками и призывал веселиться и в дальнейшем не забывать про то, что они друзья, и так далее. Говоривший, хотя и был похож на эстрадника, явно не страдал нарциссизмом и говорил не длинно. Предложив всем выпить, он спрыгнул со сцены и пошел по столикам чокаться, обмениваясь рукопожатиями, улыбками, похлопываниями по спине и поцелуями. До их столика он не добрался, так что лобызаться с ним, к счастью, не пришлось.

Они выпили еще раз, и Сошанский, длинно извинившись, снова сорвался с места, на этот раз, правда, оставшись в пределах видимости, устроившись через два столика от них.

— Я вижу, что вам тут скучно, — сказала Вертинская, подперев подбородок рукой.

— Да нет, — растерялся Пашков от неожиданного вопроса. — Просто время уже позднее.

— Время детское, — отрезала она. — Просто вам тут не нравится и в первую очередь не нравлюсь я. Правильно?

Он разозлился. Не хватало еще чтобы эта фифа его допрашивала.

— Правильно. Мне вообще не нравится, когда люди с ходу начинают хамить, пользуясь присутствием телохранителя за спиной и очень важным мужем.

— Вы, оказывается, легко ранимы. Все писатели такие?

— Всех я не знаю.

— А вот вы мне понравились. Потому и тост за вас подняла, что вы не спешили передо мной прогнуться, хотя большинство на вашем месте в первую очередь вспомнили бы именно о моем муже. Он действительно большая шишка.

— Кстати, где он? Ведь это место, — Пашков кивнул на пустой стул рядом с ней, — предназначено для него.

— Предназначено. Но он весь в делах и совещаниях. Кует счастье для всей страны.

— Может быть, еще и придет, — сказал он, невольно попытавшись утешить женщину, которая явно была огорчена отсутствием своей половины.

— Не исключено. Под самый занавес. Когда все уже напьются и начнут расходиться по домам и любовницам. Господи… Мне к кому-нибудь в любовницы записаться, что ли? Не возьмете, а? Я вам недорого встану.

Такого поворота разговора Пашков никак не ожидал. На его памяти это был первый случай, когда женщина вот так ему себя предлагала. Предложение, конечно же, нельзя было считать серьезным. Скорее, это был крик души. Но уж больно неожиданный крик.

— От такого предложения и кондрашка может хватить.

— А что такое? Не подхожу? — с вызовом спросила она.

— Почему же? Женщина вы красивая. Даже роскошная. Иметь такую любовницу каждый почтет за счастье. Да еще и при деньгах, насколько я понимаю. Но я привык сам выбирать себе партнерш. Знаете, что я подумал?

— Неужто решили рискнуть? Тогда поехали. Место найдется или придется снять номер в гостинице на часок? А потом опишите этот опыт в своей книжке. Бешеный успех я вам гарантирую.

— В другой раз. Мне кажется, вы просто завидуете своему мужу.

— Я? Это в чем же?

— Ну, может быть, зависть не совсем точное определение. Но что-то сходное. Может быть ревность? Или чувство зависимости? Он все время в делах, среди людей, к тому же полностью вас содержит. Вы же большей частью одна, а это утомляет. И дела у вас никакого нет. Даже полноценную интрижку завести не можете, потому что телохранитель через тире надсмотрщик. Вам нужно делом заняться. Тогда вы почувствуете себя нужной и материально независимой. То есть почти свободной.

— Каким делом? — с заметной тоской спросила она. — Продавщицей в магазин? Посудомойкой?

— Мне кажется, у вас большие способности. Да и образование имеется.

— Имеется. Но еще имеется и муж, который считает, что способен и обязан содержать семью, а жена создана для трех «к». Знаете, что это такое?

— Кухня, церковь и дети по-немецки.

— Вот именно.

— А хобби?

— Двадцать четыре часа в сутки?

— Тяжелый случай. Остаются только дети и работа.

— И нянька.

— Тогда только работа. Что-то типа разовых поручений, от которых захватывает дух.

— Девушка по вызову?

— Вы имеете в виду проститутку? Не думаю, что вам это доставит удовольствие. Попробуйте, конечно, но на мой взгляд все это достаточно противно.

— Да вы прямо настоящий инженер человеческих душ!

— Я не инженер. Инженер создает. Ученый исследует. Я же только пытаюсь описывать, да и то не всегда удачно. Так что это определение больше подходит Творцу. Всевышнему. Сейчас же я просто пытаюсь вам помочь, но, кажется, напрасно теряю время.

— Извините. Может быть, вы и правы. Но я не представляю себе такой работы. А вы?

Тут Пашков почувствовал, что может ступить на жидкую почву. В трясину. Один неверный шаг — и он пойдет ко дну. Но он уже чувствовал вдохновение, вкус удачи. Эта женщина создана явно не для того, чтобы следить за чистотой воротничков мужа и своевременной варкой сосисок. В ней есть напор, есть азарт. Красота, в конце концов. Из таких получаются Мате Хари. Эта женщина способна побеждать мужчин, очаровывать их и… И безжалостно уничтожать. Пашков вдруг это понял со всей отчетливостью. В ней нет сострадания к людям. Нет жалости. Только голый эгоизм и жажда острых ощущений. Он подумал, что о таком агенте можно только мечтать. Загвоздка лишь в том, что сам он никогда и никого не вербовал, и только из книг знал, как это делается. Что он сейчас должен сказать? Я вас беру на работу? Я вас вербую? Принимаю в шайку? Что? Станьте моим осведомителем? А она в ответ хрясь его по морде! Или стоит отложить разговор? Но тогда возникнет ли еще столь же благоприятный момент? Вряд ли.

И он рискнул, ожидая в ответ чего угодно.

— У меня есть одно соображение. Мне нужен кое-какой материал для книги. Скажу сразу — труднодоступный. На первых порах много платить я не смогу. И, вообще, мне нужен надежный и отчаянный человек.

— Значит, вон оно как бывает, — проговорила она.

Пашков посмотрел ей в глаза. Страх у него неожиданно пропал. Он уже усвоил ее манеру строить диалог. Сначала она говорит нечто резкое, а потом — прямо противоположное. И он не ошибся.

— Хорошо. Я согласна. Давайте попробуем. Это может оказаться занимательным. По крайней мере, не скучным.

— Тогда давайте за это и выпьем. За сотрудничество.

К столику вернулся Сошанский.

— За что пьем? — спросил он с ходу.

— Ты опоздал, Костя, — лукаво ответила Вертинская.

— Неужели я пропустил что-то важное? — с комическим испугом проговорил Костя и простонал, делая вид, что готовится упасть на колени. — Ну хоть скажите, против кого дружите!

— Кто не успел, тот опоздал, — прокомментировал довольный Пашков. Ему сегодня определенно везло. — Скажите, Ирина Витальевна, а кем работает ваш муж?

— Вы не знаете? — с искренним удивлением спросила она, переводя взгляд то на него, то на Сошанского.

— Ну откуда он может знать, если видит тебя первый раз? Павел Викторович руководит отделом стратегического анализа в администрации Президента.

Сошанский произнес слово «президент» именно так, с большой буквы. На памяти Пашкова с таким пафосом он говорил только о виски «Рэд лейбл» и об автомобилях марки «феррари». Похоже, что в определенных ситуациях Костя становился ярым государственником.

— Кстати, вот и он. Легок на помине.

Пашков проследил за направлением взгляда приятеля. Между столами шел подтянутый сухопарый мужчина с глубокими носо-губными складками и с лицом аскета, на котором терялись глубоко посаженные глаза. Пашков всегда опасался или, по крайней мере, сторонился людей с такой внешностью, которые начинали с непременной строгости к себе, а заканчивали непомерными требованиями к окружающим, становясь настоящими тиранами для своих подчиненных. В общении подобный тип тоже, как правило, не бывал приятен. Их манера говорить законченными рублеными фразами, больше похожими на строевые команды, не способствовала непринужденному общению.

— Что-то ты рано, — с плохо скрытой язвительностью проговорила Вертинская, протягивая мужу руку, которую тот поцеловал в области запястья, легко согнувшись в полупоклоне, что свидетельствовало не только о хорошей физической форме, но и о привычке к подобным упражнениям.

Костя, вновь начавший царить над столом и взявший на себя обязанности тамады, привычной скороговоркой познакомил только что подошедшего с Пашковом, и Вертинский любезно провозгласил тост за литературу и за ее неразрывный союз с народом.

Дальше вечер покатился по накатанной колее. На сцене появился известный певец, часто мелькающий на экране, щеголяя приверженностью к голубой культуре, потом его сменила безголосая певица, компенсируя недостаток вокальных данных роскошной фигурой с хорошо развитым бюстом. Солидные мужчины потянулись к сцене танцевать, ведя перед собой своих партнерш. Вертинский тоже пригласил свою жену.

Воспользовавшись моментом, Пашков попросил у Кости дать ему номер телефона Ирины Витальевны. Тот хмельно осклабился.

— Запал? Видная дамочка. Но сразу предупреждаю — стерва. Лично я бы не стал.

Борька Злоткин гудел. Гудел третий день. Уже были водка, джин, шампанское, мартини, красное вино, пиво и даже текила. Денег просадил — страшно вспомнить, но они все не кончались. Даже как-то странно было и непривычно. Сунул руку в карман — и пожалуйста. Мало осталось — поймал такси, съездил домой, хотя до дома всего ничего, городок маленький, за час от края до края можно пешком пройти, достал пару-тройку купюр из-под половицы, смотался в обменник, и опять гуляй.

Гулял он на квартире у своей невесты Женьки, которую так вслух и величал — «невеста». Она терпела его загул и ради этого даже отпросилась с работы. Жила она одна и, кроме Борьки, других женихов у нее не было, если не считать время от времени появляющихся любителей погреться в чужой постели, а то и просто прижать в темном месте, но от таких она научилась отбиваться. В первый день гулянки, которая началась в кафе, переделанном под дискобар, она пыталась подсчитать, сколько Борька потратил, но скоро сбилась со счета, поняв одно — много.

За эти дни через ее квартиру прошли все Борькины друзья-приятели. Сама она старалась пить поменьше и только вино, поэтому всех их ей удавалось к ночи из квартиры выпроваживать. Не хватало еще, чтобы у нее притон устроили. И так соседи начали коситься и шептаться за спиной, когда она выносит пакеты с пустыми бутылками и упаковками из-под дорогой еды, хотя делать это она старается попозже, когда опускаются плотные сумерки. Но разве от людей скроешься! Вот она и говорит, что ее жених с заработков вернулся, с вахты, и теперь отдыхает. Это понятно. Если жених и с заработков — это понятно. Окрестные мужики, работающие на лесозаготовках, после получки тоже по суткам пьют.

Едва продрав глаза и наскоро умывшись, Борька отправился в магазин за новой порцией выпивки, решая про себя, стоит ли сегодня завязать или он продержится еще денек в таком режиме. На подходе к супермаркету, который стал так обзываться после переоборудования магазина № 2 горторга, он почувствовал, как бешено колотится сердце и огнем пылают щеки, несмотря на мороз. С гулянкой, похоже, пора заканчивать. Не мальчик. Двадцать восемь — это возраст. Уже войдя во влажную атмосферу небольшого торгового зала, он решил окончательно: завязывает, а то коньки откинет. Вон как сердце бухает. Да и денег жалко. И вместо водки для себя и шампанского для Женьки взял несколько банок пива и какой-то закуски.

Выйдя на улицу, не утерпел, сорвал кольцо и тут же, на крыльце, стал жадно пить, чувствуя, как с каждым глотком к нему возвращается жизнь и распухшая от дурной крови голова начинает принимать привычные габариты.

— Гуляешь, Левша? — спросил насмешливый голос.

Борька влил в себя остатки пива, отшвырнул пустую банку и посмотрел на обладателя нахального голоса. В городке Борьку-Левшу многие знали и его тяжелую руку помнили еще с тех времен, когда он учился в школе.

Перед ним стоял участковый. То есть это он раньше, давно, был участковым, а сейчас трудится на посту замначальника местной милиции. Ни ругаться, ни тем более драться с ним не стоило.

— Да вот, решил пивка попить, — ответил Борька, сразу пряча свой гонор в известное место.

— А я слышал, гуляешь ты. С какой радости? Может, поделишься?

— Да так… Жениться вот собираюсь, — ляпнул Борька первое пришедшее в голову.

— Мальчишник, значит? Понимаю. У тебя время есть?

— Зачем?

— Да потолковать с тобой хочу. Может, пойдем ко мне? А то тут холодно стоять, — для выразительности милиционер потопал подошвами форменных ботинок по утрамбованному снегу.

Борька испугался. Милиция — это последнее место, где ему сейчас хотелось бы оказаться. И угораздило же его попасться на глаза этому церберу!

— Меня там Женька ждет. — Он продемонстрировал полную сумку. — Купил вот. Отнести надо. Попозже зайду.

— Можно и попозже. Только не тяни, Злоткин.

— О чем речь! — бодро ответил Борька, хотя никакой бодрости не испытывал, а очень даже наоборот. Он боялся и испытывал только одно желание: поскорее убраться отсюда, и как можно дальше.

Посмотрев в спину милиционеру, Борька чуть не бегом двинулся по улице. Неужели бывший участковый что-то пронюхал? Откуда? Нет, не может быть. Если бы он что-то знал наверняка, то не стал бы отпускать Борьку, а с ходу за узду потащил в стойло, то есть в отделение.

Подходя к Женькиному подъезду, он увидел желтые собачьи метки на сугробе, и его как обухом по голове ударило. Вечером он тут тоже отметился, когда дружков провожал. Что он болтал вчера парням? Что-то про деньги хвалился. Про свою крутую команду, кажется. А про самолет, который они грабанули? И про «чехов», которых они на раз положили? Этого он не помнил. Но мог? Мог! Ну и они тоже. Их же бывший участковый с самого сопливого возраста знает и пасет. Компашка известная. Может, и зацепил кого мент, а тот теперь стучит потихоньку. Узнать бы кто — голову оторвал. И ведь предупреждали же его, предупреждали, дурака! Деньгами не сорить, рот на замке держать. Жить тихо, чтобы не завидовал никто и не обижался. Зависть, она многих людей подвела под монастырь. Так нет же, не послушался! Крутость свою показал. Допоказывался, блин!

Нет, про самолет он вряд ли проболтался. Иначе парился бы сейчас в обшарпанном обезьяннике, воняющем застарелой кислятиной. Но все равно нужно ноги уносить.

Ворвавшись в квартиру, он крикнул:

— Женька! Собирайся! Уезжаем.

Та вышла из кухни с половой тряпкой в руках — отмывала вчерашнюю грязь, которую дружки его нанесли.

— Куда?

— Отдыхать. На юг.

— На какой юг, ты что?

— В Сочи. Или в Крым. Там разберемся.

— А чего там делать? Зима ведь.

Ну до чего коза непонятливая! Даже злость берет.

— Тогда в Москву. Поживем как люди, в музей сходим. Прибарахлимся. Или в Питер. Хочешь в Питер?

— Мне на работу завтра выходить…

— Ну ты едешь или нет?! — взъярился Борька, метаясь по квартире и собирая свои вещи.

— Да ты хоть скажи, что случилось. А то орешь как резаный. Наследил тут.

— Наследил, да! Все! Оставайся! Я уезжаю!

— А когда вернешься? — спросила Женька, комкая в руках мокрую тряпку, от которой у нее на халатике растеклось темное пятно. Она этого не замечала.

— Я тебе напишу! Открытку пришлю. Или телеграмму! Пока! — крикнул Борька, выскочил за дверь и забухал ботинками по деревянным ступенькам лестницы.

Времени как раз хватило на то, чтобы забежать к родителям, сунуть в один карман деньги, в другой — паспорт, побросать в сумку кое-какие вещи и успеть на ходивший четыре раза в сутки автобус, который через три с лишним часа привез его в Тверь. Отсюда две дороги. Налево в Москву, направо в Питер. Постояв около расписания, он решил двинуть в столицу. Там хоть знакомые есть.

Купив у лоточницы несколько газет и журнал для автомобилистов, он взял билет на электричку и с полчаса болтался вокруг перрона, заглядывая в киоски и жуя чебуреки.

На платформу он пришел как раз за минуту до того, как электричка появилась у дальнего края платформы. Народу было полно, хотя по расписанию отправление должно было быть только через полчаса. В вагон он втиснулся одним из первых и занял место у окна — на лавке, под которой была печка. Температура в вагоне почти как на улице, до Москвы ехать несколько часов, так что печка под задницей — существенно. За несколько минут все места были заняты, сумки и лыжи заброшены на полки, и люди начали устраиваться, обживая с боем завоеванные места.

Борька своим дыханием отогрел кругляшок на заледеневшем стекле и смотрел на перрон, по которому спешили редкие опоздавшие в надежде найти свободные сидячие места. В Борькином вагоне таких не было, и двое или трое не самых расторопных уже стояли в проходах, вцепившись в дюралевые ручки, закрепленные на спинках лавок.

По перрону прошла стайка цыган — женщины в засаленных от протискивания через толпу дутых пальто и их дети в обносках. Какой-то дед в нагольном полушубке и ватных штанах катил тележку-двухколеску. Две девахи в коротких юбках ели на ходу мороженое и спешили в голову электрички. В общем, ничего интересного за окном не происходило. Борька взял верхнюю из купленных им газет и принялся читать все подряд. Большой привычки к газетам у него не было, приучился время от времени читать в армии, и сейчас, когда больше делать нечего, это было не худшее средство убить время. Отвлекала стайка шумных юнцов сзади, скорее всего студентов. Или старшеклассников. У них сейчас как раз каникулы. Наверное, решили прокатиться в Москву и сейчас радуются, что вырвались от родителей. В газете была всякая мура. Попалась одна интересная статья про проституток с Украины. Молодые девки попали так, что хоть караул кричи, да некому — та же милиция их и фаловала.

А потом маленькая статейка — Борька чуть не проглядел! — про угон самолета ИЛ-62. Сначала он похолодел, как будто печка под ним вместо тепла начала выдавать мороз. Отдельные слова никак не складывались в фразы. Террористы… Особый цинизм… Море крови… Следствие… Совместные действия… Подозрения… Розыск… Приметы… ФСБ…

Писали о нем. То есть не о нем конкретно, а обо всех них. Об их акции. Борька зажмурился и пару минут приходил в себя, за закрытыми веками рассматривая кружащиеся розовые пятна. Потом прочитал. Ищут. Это понятно. Обещают найти. Это тоже понятно. Совместные действия со спецслужбами Украины. Тоже все ясно.

Он встал, положил на свое место сумку, попросил соседа, чтобы тот посмотрел за местом и вещами, и пошел в тамбур покурить. Первая сигарета пролетела незаметно, и он закурил вторую. Вкуса почти не чувствовал, только в теле образовалось что-то привычное и этим успокаивающее. Вернулся на место и медленно, слово за словом, перечитал статейку.

Ну а что можно было еще ждать? Все правильно. Совершен угон самолета. Террористов, как их обозвали, ищут. Так и должны искать. Такое дело провернули! Он немного успокоился. Нет, все правильно. Другого и ждать было нельзя.

Он сложил газету и прислонился виском к стенке вагона. Закрыл глаза и сделал вид, что спит. И на самом деле несколько раз проваливался в тревожную дремоту. Прошли контролеры. Какие-то тетки ругались между собой. Потом один за другим повалили коробейники, предлагая кто газеты, кто какие-то чудесные средства от тараканов и моли, кто книги.

На платформу Ленинградского вокзала в Москве он вышел в толпе пассажиров и в толпе же спустился в подземный переход, ведущий в метро. Где-то на горизонте маячили милицейские патрули, высматривающие свои жертвы, но Борька был одет прилично даже по московским меркам, и к нему не привязались.

Для того чтобы позвонить по телефону-автомату, ему пришлось купить в кассе метро магнитную карточку на сорок минут разговора. Жетонных автоматов тут не оказалось. По сравнению с тем, что у него лежало в кармане, мелочь, но он обозлился. Ну а если бы не было у него таких денег? Если ему всего один звонок надо сделать? Как вон тому парню, который, вытянув лицо, тупо смотрел на кассиршу, когда она объявила ему цену. Наверняка у него в кармане последняя сотня, а то и меньше, которую ему совсем неохота выбрасывать на ветер. Может, к родственникам приехал погостить на пару дней или еще что. Но про него Борька сразу забыл, едва подошел к здоровенному синему ящику телефона. Сначала он хотел позвонить одному мужику, какому-то ученому, который каждый год к ним приезжал — грибов пособирать, поохотиться тишком и просто отдохнуть, водки на воле попить. Всегда приглашал к себе, и батя, бывая в Москве, раз пять у него останавливался, гостевал дня по три. Но тут другой случай. Совсем другой. Можно было еще позвонить Вовке, годов семь тому отправившемуся покорять столицу и осевшему на каком-то заводе, в общежитии. Хороший был парень, свойский, но люди говорили, что живет бедно, в комнатухе на четверых, и ни бутылки не поставит, ничего. Принять-то примет — куда он денется, но стеснять и без того зажатого человека было неловко.

Держа на весу магнитную карточку, Борька решался, кому звонить. И решился. Хотя от этого решения все внутри сжалось. По памяти набрав номер, который ему строго-настрого велели вырвать из всех книжек, он с опаской ждал, когда в трубке прозвучит знакомый голос его бывшего командира. Всего чуть больше недели назад тот приказал затухнуть и хотя бы полгода не возникать на горизонте, а лучше всего и в Москве не показываться. Сидеть себе тихо и сопеть в две дырочки в своей глухомани…

— Слушаю! — рявкнул в трубке голос Матвея.

— Это я. Привет, — стараясь говорить бодро-весело, произнес Борька, ожидая в ответ услышать как раз те слова, которые редко пишут на бумаге.

— Кто?

— Левша это, — падая голосом, пояснил Борька. Ну все, начинается. Зря позвонил.

— Ты где?

— В Москве я. На Ленинградском.

— Бумага есть? Нет, не надо. Так запомни. Прямо сейчас, сразу перезвони по другому номеру. Запоминай.

И Матвей медленно, с расстановкой произнес семь цифр.

— Внял?

— Да вроде.

— Звони.

Борька хотел было спросить, кому и зачем, но не успел — в трубке загудели короткие сигналы. Поколебавшись секунд пять, он набрал продиктованный номер, и, к его удивлению, опять отозвался Матвей.

— Левша? Давай мигом дуй оттуда. Мухой! Через два часа будь в пивнухе, где мы с тобой по осени раков ели. Понял меня?

— Да понял. А чего…

— Все. До встречи.

Борька повесил трубку и направился к турникетам. Какая такая пивнуха? Он не помнил, чтобы он с командиром в пивнухе сидел. Прошлой осенью? Не было такого. Может, нажрался и память отшибло? Так не может быть. Борька чуть было не повернул назад, чтобы позвонить, но вовремя опамятовался. Раков же ели! Ну точно! Командир пригласил его в хороший кабак, они тогда душевно посидели, поговорили за жизнь. А потом им и правда раков приносили. Только никакая это не пивнуха, хотя под раков они по кружке пива выпили. Это настоящий ресторан при гостинице, и до этого Борька в подобных не бывал.

Матвей внезапному звонку обрадовался. Неожиданно ему подвалила подмога, на которую он сейчас и не рассчитывал. Когда Борька-Левша позвонил ему по домашнему, который, как он подозревал, мог прослушиваться, он велел ему перезвонить по резервному. Была у него с соседом договоренность. На всякий случай, на край, что называется, Матвей поставил ему хороший импортный телефон с запасной радиотрубкой, которой редко пользовался — только тогда, когда не хотел светить свой номер. Сейчас пригодилось. Но даже по этому номеру он не рискнул сказать все в открытую. Намекнул только. И так намекнул, что никто чужой не мог понять, где и с кем он встречается.

Матвей не без основания полагал, что его пасут. И плотно пасут. Следят за квартирой, телефон на кнопку поставили. Да что там «не без основания»! Он сам днем засек двоих в «форде», которые кружили за ним, когда он двинул в магазин за продуктами; супруга приболела и попросила его съездить отовариться. А потом этот «форд» торчал за углом так, чтобы не было видно из его окон. Но он не поленился и сходил к соседям. От них зеленый металлик крыши иномарки был виден как на ладони. А потом «форд» сменила «девятка» белого цвета, из которой время от времени вылетали окурки.

От соседей же Матвей позвонил Пашкову и сказал, что его взяли-таки в клещи. Это было прямым объявлением войны.

С некоторых пор Пашков заделался ярым покупателем. Он ходил по магазинам и рынкам, часто покупал всякую мелочь в палатках, завел знакомство со многими продавцами и менеджерами магазинов, встречался с представителями санэпидемстанции и общества охраны прав потребителей. Через месяц он уже с закрытыми глазами мог сказать, сколько стоит одна и та же колбаса в магазине, на рынке и в палатке, на сколько и в какую смену обвешивают, кто и как следит за качеством продаваемого товара, как часто меняются продавцы и цены, какой рекламой поддерживается торговля и сколько раз в день в ту или иную точку завозят товар. Кроме этого, он выучил расценки на всех автостоянках, в саунах, в салоне красоты, провел сравнение цен в аптеках и пунктах видеопроката, в магазине детской одежды и на базе стройматериалов. Его карманный блокнот распух и истрепался от частого использования. Он знал ставки арендной платы и зарплаты дворников, объемы продаж и торговые наценки, названия фирм и адреса, по которым они зарегистрированы. Чуть больше чем за месяц он провел комплексный анализ целого района, и мало кто мог похвастаться такой полнотой сведений и комплексным их анализом.

Кроме этого, в ход шли местные газетки, в основном рекламного характера, листовки, наружная реклама и придорожные щиты, общегородские газеты и телереклама. В конце концов Пашков довольно точно знал, сколько тратят те или иные заведения на поддержание своей деятельности, какую прибыль они получают и за счет чего. Он знал, на каких машинах ездят директора и где они обедают. Он изучил контингент посетителей в казино и холле кинотеатра, где шла игра в боулинг.

За этот период три не самых плохих заведения закрылись, и он сумел докопаться почему. В одном случае работники просто бесстыдно обкрадывали хозяев, доведя пункт ремонта компьютеров и бытовой техники до банкротства. В другом — на процветающий на первый взгляд автосервис обрушились чиновники всех мастей и ведомств, в результате чего дело было прикрыто. Навсегда или до поры — неизвестно. Ему даже удалось переговорить с удрученным директором сервиса, который в сердцах проговорился, что не отстегнул кому надо. Уточнять поименно, правда, не стал. С закрывшей свой офис нотариусам переговорить не удалось.

Но все это Пашков собирал не для книги и даже не для статьи в газету, хотя в качестве прикрытия, которое ему так и не понадобилось, имел в кармане фирменный бланк с редакционным заданием, заверенным подписью главного редактора и печатью известной газеты.

Его целью было понять, где и в каких размерах оседает основная прибыль. Кому и когда она передается? В каком виде. С какой периодичностью? Кем?

Он не пошел по пути государственных структур. Ему не нужны были доказательства в виде подписанных документов или запротоколированных свидетельских показаний. Ему нужны были слухи и факты, намеки и случайные наблюдения. Порой, возвращаясь вечером домой, он удивлялся, сколько можно узнать нового и подчас неожиданного, глядя на то, что видел до этого десятки и сотни раз, но только с интересом, с неформальным любопытством.

И он достиг своей цели.

Подключив к процессу свою «золотую» агентшу Вертинскую, которая почувствовала вкус к личным, никем не контролируемым деньгам, он узнал, какие имеют квартиры, дачи и машины наиболее интересующие его лица — четыре самых заметных преступных авторитета, обложивших данью большинство предприятий района: начальник милиции, префект и два его зама, руководитель налоговой инспекции и пять владельцев наиболее крупных фирм, действующих в районе.

Вертинской пришлось несколько раз нарушать спокойное течение жизни отдела, который возглавлял ее супруг, дважды согласиться пообедать в ресторане, причем один из обедов пришлось продолжить в квартире пригласившего, о чем она не без удовольствия поведала Пашкову и предложила увеличить ее ставку, и один раз положить конверт со стодолларовыми купюрами в верхний ящик стола особо упертого спеца, который расстарался добыть не значащиеся в файлах сведения. В итоге появилась полная картина, на которой запечатлелись жены, дети, дальние родственники и даже любовницы, принявшие труд зарегистрировать на себя дома, машины, земельные участки, участие в фирмах и даже банковские вклады.

За прошедшее время Вертинская вообще сильно изменилась. Когда у нее на руках появились более-менее значительные деньги, она, по совету Пашкова, открыла собственное небольшое дело. Она оказалась неплохой модельершей, и мечтой ее жизни был шляпный салон. Шляпы у нее получались замечательные, но сказалось отсутствие опыта в ведении бизнеса, и за три месяца работы она, под ревнивые и несколько ироничные комментарии мужа, оказалась на грани банкротства, от которого спасали только ее «гонорары», получаемые из рук Пашкова. Она уже радовалась в душе, что не замахнулась на большое, но дорогое помещение, а ограничилась трехкомнатной квартирой на первом этаже жилого дома. Несмотря на постоянно вкладываемые в дело деньги и затраты на рекламу, ей никак не удавалось выйти хотя бы на ноль. Видя, что неудача с коммерческим начинанием, в рождении которого он отчасти был повинен, сильно расстраивает Вертинскую, Пашков привел ей бригаду специалистов из двух человек. Профессиональный аудитор и маркетолог за два дня изучили ее небольшой бизнес. Во-первых, почти сразу выяснилось, что найденный хозяйкой бухгалтер может таковым считаться с большой натяжкой, потому что имеет весьма отдаленное представление о том, что такое издержки и как они соотносятся с уменьшением налогооблагаемой прибыли; об остальном говорить вообще не приходилось. Во-вторых, одна швея, не теряя времени, начала пополнять свой личный бюджет за счет того, что потихоньку тащила домой дорогие ткани, где и шила изделия попроще и, естественно, дешевле, и их же сбывала в салоне для новобрачных и на вещевом рынке. Ну и в-третьих, Вертинская избрала неправильную маркетинговую политику, начав продавать эксклюзивные, изготовленные в одном экземпляре изделия, надеясь лишь на рекламу в печатных изданиях и на листовках, как посоветовал ей один знакомый, работающий в рекламном агентстве, специализирующемся именно на печатной рекламе, больше рассчитанной на мужчин и тех домохозяек, которые прочитывают весь мусор, попавший в их почтовый ящик.

Затраты на специалистов оправдались. Заменив нерадивых работников, Вертинская первым делом изготовила для себя набор шляпок, попеременно надевала их на все светские мероприятия, в которых стала непременной участницей. Пашков привел в ее салон жену, откуда та вышла совершенно счастливая и в лихой шляпке (первой в ее жизни). Увидев свою супругу в обновке, Пашков понял, что как привлекательная женщина она еще далеко не потеряна для общества в целом и для него лично. Пользуясь своим обаянием, Вертинской удалось завлечь в свой салон жен нескольких сослуживцев мужа и двух-трех теледам, после чего клиентура стала расти в геометрической прогрессии. Хозяйка уже подумывала о расширении дела, и лишь с большим трудом ее удалось убедить в том, что на подобные вещи должен быть некоторый дефицит и только тогда они будут в цене.

Обрушившиеся на Вертинскую трудности благотворно сказались на ее характере. Вынужденная бороться за свой бизнес, она стала мягче в общении, и отношение к деньгам стало у нее более уважительным. Вместе с этим росли ее мастерство и изобретательность в качестве агента, нацеленного на сбор необходимой информации. С этой целью она даже научилась обрабатывать своих клиенток, которые частенько сиживали в ее кабинетике за чашкой кофе с ликером, и многие почитали такие посиделки за честь.

Вертинская же и сообщила Пашкову, не придавая своим словам большого значения, что вскоре у префекта день рождения — ему исполняется шестьдесят лет. На дачу, оформленную на его сына, руководившего государственным предприятием по ремонту и прокладке автомобильных дорог в соседнем округе, собирается большая компания — человек сто, не меньше. И в этот момент у Пашкова окончательно дозрел его неясный до этого план.

После срочной встречи Матвей начал один за другим обходить магазины, торгующие сейфами. Как бы подыскивая надежное хранилище для своего загородного дома, он подводил продавцов к тому, чтобы они в качестве рекомендации или рекламы своего товара сказали о том, кто из известных людей покупал сейфы. В одном магазине продавщица проявила повышенную бдительность и едва не сдала его в милицию. Изменив тактику и сказав, что ищет подарок префекту такому-то, он выяснил то, что хотел. Стремящийся угодить клиенту продавец, видимо, работающий на комиссионных, сообщил, что в прошлом году специалисты фирмы уже установили один из сейфов на даче его сына. Ни марка, ни точное место установки Матвея не интересовали. Из слов продавца он понял главное — сейф есть, он достаточно надежен и велик.

Перед подготовкой к акции Пашков пришел к выводу, что львиная доля денег, с которыми более или менее добровольно расстаются бизнесмены района, оседает именно у префекта. В виде взяток, по большей части прошедших через руки нижних чиновников, подарков, комиссионных за коммерческое посредничество, в обиходе называемых откатом, и прочее. Как человек, воспитанный в советской системе, приближающийся к шестидесятилетию, префект не доверял банкам, имея все основания полагать, что рано или поздно состояние любого счета не так сложно проверить, и тогда очень трудно будет объяснить происхождение больших сумм, на нем хранящихся. Удалось даже выяснить, что радетель за народные интересы всем другим валютам предпочитал американскую, обменивая столь не любимые им родные рубли прямо у сына на даче, куда к нему приезжал управляющий одного из коммерческих банков и без ненужных формальностей производил конвертацию по курсу Центробанка, о чем по секрету и под воздействием ликера и дружелюбия хозяйки поведала одна из клиенток шляпного салона.

Первая половина апреля — чудное время в Подмосковье. Весна была ранняя, и снег по большей части стаял, оставшись только в низинах и в лесу. На дачных участках было уже сухо, березы покрылись зеленым пушком, который с каждым днем все больше превращался в листву. Собравшиеся на даче Жаркова-младшего гости расселись за длинными столами, расставленными прямо на улице, произносили здравицы в честь Жаркова-старшего, запивая их кто водкой, кто вином и заедая жарившимися тут же шашлыками, свежей зеленью с рынка и многим другим, что только можно купить за деньги.

Среди гостей Матвей заметил парочку из тех, кого простодушные сограждане, привыкшие к лозунгам и громким названиям, именуют криминальными лидерами, на что совсем не обращали внимание двое милицейских чинов, находящихся, правда, на другом конце стола.

Матвею, расположившемуся в полукилометре от трехэтажного кирпичного дома, скромно называемого дачей, все происходящее было хорошо видно. От вида поедаемых деликатесов рот у него наполнялся слюной, и он вынужден был глушить разгоравшийся аппетит самодельными бутербродами, объясняя доносившийся до него запах шашлыка разыгравшимся воображением.

До начала операции было далеко, но сейчас был один из самых ответственных моментов — вручение подарков юбиляру. Матвей, немало повидавший на своем веку, такого «гастронома», как он назвал это про себя, давно не видел. Чего тут только не было! От подарочных кинжалов и самоваров до пухлых конвертов и маленьких коробочек, в которых производители имеют обыкновение помещать дорогие запонки с камнями; золотые авторучки и бриллиантовые заколки для галстука. Вот эта-то «мелочь» больше всего и интересовала Матвея. Только после того как он увидел, что самые миниатюрные из подарков Жарков-старший собственноручно отнес в спальню, Матвей спустился с водонапорной башни и отправился в Москву — немного отдохнуть и проверить готовность своих бойцов.

Когда в дым пьяного префекта среди ночи разбудили тычком пистолетного ствола под нос, он долго не мог понять, чего от него хотят, и все порывался пойти в туалет. Благодаря его полуневменяемому состоянию и устрашающим черным маскам с прорезями, расставание с содержимым спрятанного за телевизором сейфа прошло для префекта почти безболезненно. Зато какую, наверное, душевную травму он получил, когда утром осознал потерю более семисот тысяч долларов наличными! В качестве утешения ему остались все те побрякушки, которые ему подарили во время праздничного застолья. Хотя многие из них имели довольно значительную ценность, с их сбытом могли возникнуть некоторые сложности, а как улики в случае неудачи они были просто уникальны.

Акция прошла без осложнений. То есть без стрельбы и трупов хотя бы потому, что оставшиеся в доме — хозяева и экономка — либо были очень уставшими, либо слишком пьяными, чтобы услышать проникновение непрошеных гостей. Как удалось позже узнать, не было даже возбуждено уголовного дела, так как находящиеся в сейфе деньги нельзя было объяснить ни одним разумным образом, а кроме них, ничего, не пропало и никто не пострадал, исключая некоторое моральное потрясение.

Недели через две после того памятного дня рождения довольный жизнью Матвей выгуливал своего пуделя в парке и раздумывал, куда бы махнуть летом на отдых. Был канун майских праздников, и горожане по укоренившейся за много лет привычке готовились попраздновать всласть, а заодно побездельничать лишних пару дней. Общая атмосфера предчувствия праздника не обошла и Матвея, который, после того как отведет собаку домой, собирался прокатиться по магазинам и основательно набить холодильник. Поскольку большую часть времени он ничего не делал, то пристрастился к хождению по магазинам, получая от этого удовольствие. Солнце светило почти по-летнему, настроение было хорошим, а ближайшее будущее рисовалось в радужных тонах.

Может быть, от всего этого он расслабился и пропустил появление на аллее двух мужчин — одного помоложе и покрепче, а второго — постарше и посуше. Оба коротко стриженные и хмурые.

Матвей не носил повседневно оружия — слишком опасно, да и нужды в том особой не было. Когда он заметил парочку метрах в десяти от себя и понял, что они направляются к нему, он только и смог, что сложить вдвое тяжелую цепочку, служившую вместо собачьего поводка, и занять такую позицию, чтобы хоть отчасти обезопасить себя от нападения с тыла. Если эти двое, сильно смахивающие на уголовников, всего лишь интересуются содержимым его кошелька и дорогими часами на руке, то он с ними легко разберется, — только бы у них под куртками не было ничего серьезнее ножей или кастетов.

— Здорово, — сказал, подойдя на расстояние метров полутора, старший. Тот, что помоложе, остановился в шаге за его спиной.

— Привет, — не утруждая себя дружелюбным тоном, ответил Матвей, в то же время не собираясь раньше времени обострять отношения. Может быть, люди приезжие и просто интересуются, как пройти в библиотеку.

— Разговор есть. Давай присядем на лавочку.

— Говори так. У меня времени мало.

— Как хочешь. Короче, разговор такой. Ты тут шустришь, дела свои вертишь.

— В каком смысле? — искренне удивился Матвей, хотя уже почувствовал в желудке неприятный холодок.

— Не валяй дурочку. Ты знаешь в каком. Делиться надо, браток. Ты же человек неглупый, должен о будущем думать. О пенсии, так сказать.

— Погодите, мужики…

— Какие мы тебе мужики! — резко встрял в разговор второй — тот, что помоложе.

— Ну как вас… — продолжал разыгрывать из себя простачка Матвей. — Это не ко мне. Это к хозяину. Он всеми делами заправляет, а я так, на подхвате. Что скажет, то и делаю. Если перевезти чего — я всегда готов.

Он сознательно переводил разговор на работу, на небольшую частную фирму, оказывающую транспортно-экспедиционные услуги, где он числился менеджером, что позволяло ему на законных основаниях время от времени на несколько дней исчезать из дома и в свое удовольствие общаться с какой-нибудь девчонкой. К тому же он имел доступ к небольшому автомобильному парку, и это облегчало проведение некоторых операций. Кроме него самого, всего два человека знали, что больше чем на пятьдесят процентов эта фирма принадлежала ему.

Услышав эти слова, старший через плечо покосился на молодого. Тот резко шагнул вперед, каменея лицом.

— Не гони, слышь! Ты Соснин. Зовут Матвей. Жена и двое детей.

— Ну я, — согласился Матвей, переступая с ноги на ногу и одновременно оглядываясь: нет ли еще кого в подмогу этой парочке? Чем дальше, тем больше разговор переставал ему нравиться. — А вы-то кто? Только сразу говорю: мне кажется, вы меня с кем-то путаете.

— Не путаем, — отмел подобное предположение молодой и сделал движение, как будто хотел посмотреть на старшего, но передумал.

— Вот и мне кажется, что у нас все четко.

— Все равно не пойму, о чем вы, — продолжал Матвей.

— А вот о чем. Это Москва, братишка, столица Расеи. Тут все давным-давно поделено. Слушай, давай все же присядем. Отвык я подолгу стоять. Годы уже не те. К земле клонит.

— Ну давай, — не стал спорить Матвей. — Только я уже говорил: времени у меня в обрез.

— Говорил, говорил. Я помню. Собака твоя не потеряется?

— Прибежит.

— Ну да, на то она и собака, — почти добродушно проговорил старший, первым опускаясь на лавочку. — Да ты присаживайся, не бойся. В ногах правды нет.

— Как вас не бояться? — продолжал разыгрывать лоха Матвей. — Вас двое, а он вон какой здоровый.

— Ты его сейчас не бойся. Леша у нас сегодня смирный. Это плохие и неумные люди его боятся, а ты, как я вижу, ничего. Не дурак и с ходу не колешься. Это правильно. Знаешь, как говорят? Чистосердечное признание облегчает совесть, зато удлиняет срок. Оно нам надо? Мне, скажу тебе как на исповеди, и на воле неплохо. Чего там хорошего, на зоне-то? Неволя, она и есть неволя. Уж я повидал, так что мне верить можно. А разговор у нас к тебе вот какой. Закон ты нарушаешь, браток, вот что я тебе скажу.

— Да ты чего? Какой я закон нарушаю? Нет, вы меня точно с кем-то…

— Молодец, я же уже сказал. Давай за дело говорить. Я не про уголовный кодекс, хотя кое у кого по этой части к тебе тоже претензии найдутся. Но кто из нас без греха? Я про другое тебе толкую. Понимаешь, всяк в этом мире имеет свое место. Я свое, ты свое, Леша — тоже свое. С одной стороны, вроде как каждый сам по себе. Живет себе, хлеб жует да на хлеб этот как может зарабатывает. Ну, я не судья и не могу говорить, кто правильно это делает, а кто нет. Некоторые девки чего делают? Собой торгуют! Плохо это или хорошо? Будь у меня дочь да пойди она на такое — сразу бы прибил. А с другой стороны, посмотри. Я сам, грешный человек, иногда ими пользуюсь. Так что какой из меня судья? Ты согласен?

— Да ты прямо философ, — усмехнулся Матвей. Он давно понял, к чему идет разговор.

— Жизнь заставила. Много было времени о жизни подумать, о том, какие она коленца выкидывает. Лучшие годы, можно сказать, за забором провел. Зато с хорошими людьми познакомился. С умными. Они меня мно-огому научили. Например, что делиться надо. Усекаешь? Это ты молодец, что больше в дурку не играешь.

— Старших привык слушать.

— Вот это правильно. Родителей своих увидишь — в ноги им поклонись. От меня. Правильно они тебя учили.

— От кого хоть поклон-то?

— От кого? Вот ведь! Забыл. Да, годы, годы. Склероз уже, что ли? Василием Ивановичем меня зовут. Как Чапаева. Можно просто Иваныч. А кто Мухой кличет. Как тебе больше нравится?

— Иваныч подходит.

— Вот и хорошо.

К лавочке подбежал пудель Матвея и ткнулся носом в его ладонь. Иваныч потрепал его по длинному уху, заросшему длинными вьющимися волосами.

— Хороший песик. Ну погуляй еще на свободе, а мы пока с твоим хозяином за жизнь погуторим. Погуляй сходи. А лакомства я тебе никакого не взял. Ну теперь уж в другой раз.

Как будто поняв, пудель вильнул обрубком хвоста и побежал обнюхивать ближайший куст, искоса посматривая в сторону лавочки.

— Хорошо им, собакам. Бегают, резвятся. Никаких забот. Хозяин накормит, напоит и спать уложит. А мы должны о них заботиться. О тех, кто нам доверился. Я вот о Леше, а он о матери с отцом. Ты вот о детках своих.

— Что-то я, Иваныч, тебя не пойму. Ты меня пугаешь, что ли?

— Пугать тебя? Да упаси меня от этого! Ты такой лихой парень, а я что? Так, пенек старый. Вон, приходится, молодого с собой брать, чтобы не споткнуться где, не упасть.

— Не прибедняйся.

— И то правда. Хоть и с помощником хожу, но без подпорки. Хочу тебе, браток, совет дать. Только как тебе, молодому да горячему, сказать, чтобы ты понял? Живем мы рядом, а друг друга не знаем. Вот и решили мы с тобой познакомиться, хотя по делам тебя уже знаем. Не скрою — кое-кого ты задел, но мы решили претензий тебе пока что не предъявлять. Ну не знал человек — что с него взять? Хотя за незнание тоже, знаешь… — Он покрутил растопыренной ладонью около лица. — Короче, так. Хочешь жить с нами в мире — живи как мы. У нас есть свои правила. Кое-что тебе без надобности. Это мы понимаем и без претензий. Но остальное прими и следуй этому. Про общак слышал? Это святое. На наши куски рот не разевай. Пощипал ты гуся жаркого — ладно. Хотя и не надо было этого делать. Но посоветовать тебе было некому, а так вроде как даже польза вышла. Ну ладно, об этом потом, Бог даст, поговорим. Ну вот так, в общем.

— Что-то ты больно путано говоришь.

— Это ничего. Это тебе только сейчас так кажется. Ты домой сходи, успокойся, подумай. А как решишь, так мы и встретимся.

— Это когда же?

— Ну когда… Вот пройдут праздники, и сразу. Мы тебя найдем, не сомневайся.

— А что, если ты не тот, за кого себя выдаешь?

— Тот я, Митя, тот самый. Вот время у тебя есть — ты поспрашивай. Ну а пока прощай. Думай хорошенько. И жену береги.

Матвей посмотрел на него злыми глазами.

— Ты бы лучше жену мою не трогал, Иваныч. Я тебе не пацан какой. На понт меня не возьмешь.

— Да кто ее трогал? Что ты!

— И еще. Захочешь снова со мной встретиться — звони. Телефон-то, поди, знаешь? Если еще так подкрадываться кто-то будет, то пускай сразу себе заказывает поминки.

— Горячий ты.

Матвей не хотел, чтобы последнее слово оставалось за этим уркой, который прикидывался старичком-добрячком. Поэтому он приблизил к нему свое лицо и, глядя в сузившиеся зрачки, спросил:

— А ты хотел, чтобы был холодный?

Встал и, посвистев пуделю, пошел из парка.

От хорошего настроения не осталось и следа. Этот разговор его очень обеспокоил. Это был уже не звоночек, а тревожный набат. Где-то они прокололись. И сильно прокололись, если урки на него вышли. И ведь Муха прямо сказал, что это он, Матвей, провел операцию по обеднению префекта. Откуда он мог узнать? Непонятно. То, что предложили отстегивать в воровской общак, тоже не приносило радости, но было уже вторичным, потому что если эти его вычислили, то уж милиция может это сделать и подавно.

По возвращении домой его первым желанием было позвонить Пашкову. В конце концов это он у них мозговой центр, вот пусть и думает. Но сдержался. Плотно поел, покормил пуделя и сделал то, что планировал до встречи в парке, — отправился по магазинам. Накупил кучу еды, не получая от процесса никакого удовольствия и цепко посматривая по сторонам — нет ли «хвоста». Но, как ни присматривался, ничего заметить не смог. Он прекрасно знал, что при умело организованной слежке заметить ее невозможно. А может, и правда за ним никто не следил. Тем более что большого смысла не было. Разговор состоялся, и ему дали время посовещаться и обсудить предложение.

Объехав несколько магазинов, он с уличного телефона-автомата позвонил Пашкову и поехал к нему домой.

— Нас берут за жабры, — сказал Пашков, когда Матвей пересказал ему состоявшийся пару часов назад разговор.

— В принципе можно договориться.

— Как это? Поделиться с ними? И тем самым подписаться, что это наших рук дело? А точнее, твоих. Потому что он говорил с тобой так, как будто ты действуешь самостоятельно.

— В каком-то смысле так оно и есть.

— Не смеши меня. Или ты хочешь примкнуть к ним?

— Да на бок они мне не упали! Не велика радость от такого примыкания. Мне и так не жмет, без них.

— Вот именно! Ну ладно, от них мы сможем отбояриться.

— Как это?

— Пока не знаю, но это детали. Больше меня волнует другое. Как они узнали?

— Сам ломаю голову над этим.

— Давай подумаем. Лично я никому не говорил, а те люди, которые помогали мне с информацией, вряд ли могли бы из отдельных кусков, которые они сами и поставляли, сделать правильный вывод. И кроме того, сомнительно, чтобы кто-то из них имел контакты с твоими знакомыми.

— Ну ты скажешь тоже — знакомыми!

— Ты, я полагаю, тоже никому на стороне не хвалился.

— Да что я — идиот?

— В этом мы с тобой придерживаемся одной точки зрения. Тогда остаются твои люди. Те, которые были с тобой на деле.

— Да ты что говоришь-то? Соображаешь? Это мои парни, сто раз проверенные. Да и зачем им трепаться-то! Мы же с ними одной ниточкой повязаны. Случись чего со мной — им лучше не будет.

— Кто-то из них, возможно, считает иначе. Иного вывода я сделать не могу. Впрочем, у тебя могут быть другие соображения. Тогда поделись.

— Поделился бы, если бы было чем.

— Тогда давай думать вместе. Давай разберем каждого по косточкам, кто и что из себя представляет. Сколько их с тобой было? Четверо?

— Четверо… Слушай, лучше я сам разберусь. Покумекую денек-другой, потом соберу всех и разберусь. Местечко у меня есть одно такое… Уютное. В случае чего никто и ничего.

— Да? Ну давай! Рискни. Только как ты это себе представляешь? Давайте, мол, ребята, на чистоту? Может быть, еще и на Библии попросишь поклясться?

— Слушай! Кончай, а? — начал яриться Матвей. — Тоже мне умник нашелся. Шерлок Холмс, да? Или этот… Как его?

— Ну? Давай! Давай!

— Да чего давать? Сказал, сам разберусь!

— Ты меня еще забыл мудаком назвать.

— При чем тут это? — поморщился Матвей.

— А при том! При том, что разобраться со своими так же сложно, как со своей женой! — Пашков с силой провел рукой по лицу. Озвученной аналогией он остался недоволен. — Кончаем лаяться. Мы с тобой не дети. Если вы мне не так, то я какать не буду! — сказал он дурным голосом.

Матвей секунду смотрел на него, а потом громко рассмеялся, запрокидывая голову назад.

— Не буду… — сквозь смех говорил он. — Ну а как… Как… Если приспичит?

— Лопнет. И всех дерьмом запачкает.

Матвей сломался, складываясь пополам. Он сполз с кресла, не в силах справиться с приступом смеха. По щекам катились слезы, и он держался руками за живот, мышцы которого конвульсивно напрягались, вызывая болезненные ощущения. Наконец он справился с приступом смеха и, вытирая глаза и все еще продолжая подергиваться лицом, сказал, вздрагивая голосом:

— Короче… Блин! Всех дерьмом! Я тебе ну, честное пионерское! За неделю найду козла. Если он есть.

— Не найдешь, — серьезно сказал Пашков.

— Это почему?

И тут Пашков сделал то, чего делать ему очень не хотелось. Но ситуация была такой, что деваться некуда. Рано или поздно это пришлось бы сделать. Или заканчивать отношения с Матвеем. То есть рвать их. Как рвут вросшую в тело бородавку — с болью, с кровью. А помимо того что заниматься подобной хирургической операцией не хотелось до чертиков, еще и неизвестно было, пройдет ли она удачно, без осложнений. В конце концов, Митя — бывший спецназовец, которого учили не самые плохие в этом мире учителя, у него нюх на опасность и немедленная реакция. Встретиться с ним лицом к лицу — не приведи Господи! Ну а разрабатывать против него операцию — долго, хлопотно, дорого. И очень не хочется, если честно.

— Вот почему, — серьезно сказал Пашков. Предельно серьезно, чтобы его слова воспринимались. — Потому что во всех делах, которые мы с тобой мутили, мозги — это я.

— Не, ну я не спорю…

— Уже легче, — резко, на пределе грубости прервал его Пашков. — Поэтому давай раз и навсегда договоримся. Прямо сейчас. Либо мы вместе работаем. Либо… Либо мы заканчиваем заниматься глупостями и всякую деятельность прекращаем. Лично я, глядя на твои амбиции, готов. Только уж ты, будь добр, пообещай мне, что, когда тебе вставят ствол в задницу, ты про меня слова не скажешь.

— Да пожалуйста…

— Спасибо. Тогда до свидания. И кстати, не вздумай на меня наезжать.

— Чего это?

— А то! Если ложишься под зеков, то путь у тебя один: побеспредельничаешь — и в тюрьму. Если доживешь. Но доверие придется оправдывать.

— Ты уже совсем охренел.

— Я? Может быть. Даже почти наверняка, если я все еще слушаю твою ахинею. Ну все, прощай!

Матвей недовольно повертел головой. Такой итог разговора его не устраивал. Мало того что он чувствовал себя довольно глупо, как любой человек, когда его просто-напросто выставляют вон, но и прекращать отношения с Пашковым тоже не входило в его планы. Ведь что ни говори, а все операции разрабатывал именно он. На первый взгляд ничего сложного нет. Сел, подумал и — готово! Но Матвей хорошо себе представлял, что такое планирование специальных операций. Это сложная смесь интуиции, воображения, знания человеческой психологии, учет многих, порой кажущихся второстепенными, деталей и умения все это слить в одну кучу, перемешать и расставить по времени и месту так, чтобы получился результат. Это особый талант, которым сам он не обладал. Да и прав Пашков по большому счету. Прав. Потому что предателя, если он, конечно, есть, надо все равно находить, а это его «сам! сам!» успеху дела не способствует. Может, удастся, а может быть, и нет.

— Да ладно, Виталь. Полаялись и будет. Ну давай вместе подумаем, если уж ты так хочешь.

— Вот так я не хочу! — довольно сварливо отозвался Пашков. — Я хочу нормально. Без склок и без девических обид. Мы тут не бантики делим, а шкуру свою спасаем.

— Ну, понял я. Все понял, — примирительно проговорил Матвей, всем своим видом изображая раскаяние и готовность немедленно приступить к конструктивному сотрудничеству.

— Хотелось бы надеяться. Ты на машине? Тогда тебе нельзя, а я себя коньячком побалую, — сказал Пашков с ноткой язвительности, на мгновение представив себе, как партнер будет давиться слюной, глядя на процесс дегустации мартеля. Он не хотел себе отказывать в удовольствии совершить эту маленькую месть, о которой, впрочем, быстро забыл, — дело прежде всего. Причем не терпящее отлагательств дело.

Пашков плеснул себе коньяка, достал из ящика стола четыре чистых листа бумаги, положил их перед собой, и они приступили к обсуждению всех четверых помощников Матвея, который поначалу информацию о них выдавал с трудом, как будто переступая через себя. Но потом увлекся, и дело пошло легче.

Со всеми четырьмя он был знаком по крайней мере по нескольку лет, а двоих из них даже склонен был считать своими приятелями. Все четверо — мужики тертые. Трое — бывшие сослуживцы Матвея, четвертый, хотя и не имел такой подготовки, но спортсмен, гонял на кроссовых мотоциклах, парень проверенный и жесткий. Всех четверых, кроме схожих психо-физических характеристик, объединяло чувство непричастности к празднику жизни, происходящему вокруг, и сознание того, что, кроме них самих, никто их не поднимет над той донной мутью, в слое которой они оказались. Для исправления этой очевидной несправедливости они готовы были на многое и, по словам Матвея, испытывали к нему личную благодарность за то, что он Дал им возможность достойно кормить свои семьи и не занимать у соседей до получки.

Пашков терпеливо ставил на листы бумаги закорючки и малопонятные сокращения, из них складывались характеристики бойцов, наводящими вопросами подводя Матвея к сути каждого из четверки и заставляя его вспоминать даже не самые значительные эпизоды из их биографий. Постепенно выяснились интересные подробности. Так, один имел склонность напиваться («…нет, не алкаш, конечно. Расслабляется человек как умеет. Может, раз в месяц, может, и реже, но нарезается до состояния опупения. Потом поболеет пару дней, оклемается — и нормально. Считай, как все»).

Все четверо на разное время выпадали из поля зрения Матвея, и в этот период — от года до трех с лишним лет — чем они занимались и с кем контактировали, он толком не знал. Трое семейные, причем один из них женат вторым браком. Один холост, но только, скорее всего, потому, что завзятый бабник и подружек своих меняет гораздо чаще, чем иной франт перчатки. Один любит приодеться, да так, что выглядит не хуже иного пижонистого богача, — итальянские дубленки, ботинки из Англии, шерстяные костюмы или твидовые пиджаки и белые шарфы. При этом экономит на всем, что можно, считая внешность человека улучшенным, но все же отражением его содержания. Другой безразличен к собственной внешности, но зато (или вместо?) ведет активную культурную жизнь — много читает, интересуется политикой, по возможности — когда есть деньги — ходит по театрам и даже состоит в ячейке одной демократической партии. Третий безразличен к антуражу и озабочен исключительно добыванием хлеба насущного. Четвертый из всех достояний человечества больше всего ценит телевизор и личную независимость, лежание на диване, чередуя со спортом. Этакий тип нового Обломова. И так по кругу два часа. Пашков слушал, задавал вопросы, делал пометки на своих бумажках, комментировал, спорил, снова писал и кусал кончик дешевой гелиевой ручки.

В конце концов Матвей сказал, допив вторую чашку кофе, щедро заправленную сахаром:

— Давай потом, а? Завтра, что ли. Я уже забодался. И вообще, это ни к чему не приведет — точно тебе говорю.

Насколько Пашков был наслышан, когда именно в таком состоянии находится допрашиваемый, когда он устал и просится на отдых, во время квалифицированно-жестких допросов из него и начинают вытягивать самую эффективную информацию, при этом то запугивая его, то ловя на крючок скорой поблажки в виде отдыха, освобождения либо просто сигареты. Но он таким приемом пользоваться не мог и не стал — не те у них отношения. Да и сам он порядком устал, в течение длительного времени выслушивая и анализируя то невнятные и короткие, а то длинные и расплывчатые рассуждения партнера.

Матвей отправился домой, и Пашков не удержался от напутствия быть поосторожнее, за что был награжден откровенно неодобрительным взглядом; его партнер считал, что в такого рода наставлениях он не нуждается.

После длинного и напряженного разговора в голове стояла муть, которую хотелось развеять. Одним из лучших средств для избавления от такого состояния Пашков считал хороший боевичок. Пиф-паф. Стрельба-погони. Напряженный диалог и лихо закрученный сюжет позволяют настолько отвлечься, что на какое-то время забываются собственные проблемы, которые по прошествии времени начинают казаться не столь значимыми и необоримыми. Хорошая пословица — утро вечера мудренее. А просмотришь киношку, в которой протекает если не вся чья-то жизнь, то солидный ее кусок, да еще со смертями, с остротой и не идиотская — вроде как та самая заветная ночь и прошла.

За последний год у Пашкова образовалась изрядная подборка видеокассет. Сотни четыре, не меньше. На руках постоянно были свободные деньги и, проходя мимо заведений, торгующих видеокассетами, он частенько останавливался, выбирая фильмы из тех, про которые что-то слышал или читал. По большей части попадалась нечто неудобоваримое, которое он в кругу семьи характеризовал как дрянь, но набрались и вполне приличные картины. Он даже заказал себе подборку отечественных, старых, советских еще лент, которые одна телекомпания высылала своим клиентам наложенным платежом. Выходило недешево, но по его нынешним доходам это были сущие копейки. Даже новая дорогущая система DVD, к которой он сразу купил полтора десятка дисков, не смогла не то что обрушить, но даже поколебать его бюджет.

Один за другим он просмотрел три фильма, но желанного прояснения ума так и не наблюдалось. Вернулась жена с работы, заглянула к нему и ушла в кухню готовить ужин. После переезда на эту квартиру кухня стала ее любимым местом, и она в ней проводила большую часть времени, изобретая самые невероятные блюда. Раньше большого пристрастия к кулинарии у нее не наблюдалось. В прошедшее воскресенье она запекла огромную утку — с моченой брусникой под молодую картошку и под сто грамм — она прошла на ура, и Пашков вспоминал ее каждый день, что на его памяти случилось впервые. Через некоторое время он поймал себя на том, что прислушивается к звукам, доносящимся со стороны кухни, и пытается угадать, чем там занята жена и что ожидается на ужин.

Пашков одернул себя и попытался вернуться к стоящей перед ним проблеме. Но ничего не получалось. Может быть, Матвей прав и заходить нужно с другого конца? Тогда получается, что повел он себя как самый настоящий фанфарон. Мои мозги! Я найду! Вычислю! Правильно Матвей обозвал его Шерлоком Холмсом. Для того чтобы вот так, сидя за столом и умно морща лоб, вычислить предателя, нужен совсем иной склад ума, совсем другие навыки. Да и информации явно недостаточно. Не те вопросы надо было задавать. Люди, которые умеют задавать те, нужные вопросы, специально этому учатся, и не один год, а потом практикуются, пока становятся настоящими профессионалами.

Нет, остановил он себя. Самобичеванием делу не поможешь. В конце концов, голова человеку на то и дана, чтобы думать. Когда-то давно он пришел к выводу, что додуматься можно до чего угодно. Для этого достаточно иметь исчерпывающие исходные данные и запас времени, а поскольку ни того ни другого, как правило, не бывает в избытке, то неплохо еще иметь и соответствующий навык работать серым веществом и способность заполнять имеющиеся информационные пробелы за счет собственного воображения. Нет, одно дело придумывать ситуации, а совсем другое — анализировать. Разный способ мышления. Разный подход к материалу. Сейчас Пашков думал, что эта задачка скорее по плечу Матвею. У него мозги больше нацелены на подобные изыскания. По самому способу мышления, по менталитету, по привычке, в конце концов.

Решая, как поступить, он встал и подошел к книжному шкафу и бездумно, по привычке заскользил взглядом по корешкам книг. Неожиданно ему в голову пришла такая мысль, что он даже заходил в волнении по комнате.

Да, он иначе мыслит, чем какой-нибудь милицейский аналитик или оперативник. Да, он сам моделирует ситуации, придумывает их. Вот ему и нужно придумать такую ситуацию, в которую можно было бы поставить по очереди каждого из четверых.

Он разложил на столе исписанные листки и, не присаживаясь, принялся их рассматривать.

Взять пижона. Как он поступит, если окажется в ситуации, когда ему придется фактически предавать своих товарищей? Будет рассказывать и при этом смахивать пылинки со своего пиджака? Или станет бесконечно вытирать белоснежным платком потеющий лоб, пряча глаза?

Театрал. Потянуло на романтику и решил попробовать себя в роли Павлика Морозова, но только с обратным знаком? Эдакий анти-Штирлиц. Слабо верится. Уж больно глубоким должен быть романтизм, крепко смахивающий на идиотизм.

Кулак. Тут все понятно. Продался за деньги. Или за обещание денег. Но сейчас у него не может быть серьезных денежных затруднений, а значит, он вряд ли будет сознательно пускаться в авантюру, фактически ставя на кон свою жизнь в обмен на обещания. Человек практического склада ума на такую сделку не пойдет, а много ему платить за одни только слова, которые мало чем подкреплены, блатные не будут. Максимум — что-то посулят, да и то постараются кинуть. Тоже как-то не вяжется.

Телеман, он же Обломов. Ленив и в силу этого рационален, не будет без нужды делать лишних движений. А предательство, причем инициативное предательство, — это процесс, требующий подготовки, планирования и осуществления. На него нужно потратить немало сил.

Пашков чувствовал, что голая логика тут бессильна. Нужен еще один факт, деталь, которая дополнит картину. Может быть, дело тут вовсе не в корысти, а совсем в другом. Может быть, кто-то из четверки продулся в карты или, наоборот, — держит на Матвея камень за пазухой за то, что тот давным-давно забыл или считает мелким и несущественным, а то и просто запамятовал. Душа человеческая потемки. Или не доволен произведенным дележом. Или решился круто поменять свою жизнь, готовясь порвать с опасным промыслом на родине и отправиться доживать свою жизнь в спокойных и теплых краях в Австрии или на Бермудах. Поди угадай!

Итак, информации не хватает. Можно попробовать повстречаться по очереди с каждым из четверых и составить о них собственное впечатление. Это, конечно, нежелательно и даже опасно и может не привести к нужному результату. Да и вообще Пашкову не хотелось выходить из тени, где он чувствовал себя достаточно комфортно. Или попробовать собрать об этих людях дополнительную информацию, воспользовавшись столетиями проверенным способом — слежкой. Сейчас, слава Богу, полно всяких детективных контор, где есть профессионалы, необходимое оборудование и возможности. В этом случае он, как заказчик, останется в стороне и за относительно небольшие деньги получит кучу дополнительной информации, большая часть которой, естественно, окажется ненужной. Существует, правда, опасность, что детективы могут раскопать что-то лишнее, но тут уж нужно просто постараться и принять соответствующие меры.

В конце концов, он остановился на этом варианте и отправился ужинать. Жена приготовила потрясающий салат, который она объявила как морской, хотя, кроме рыбы, Пашков не смог со стопроцентной уверенностью ничего больше идентифицировать.

На другой день он еще раз встретился с Матвеем и, не вдаваясь в подробности, посоветовал передать всем четверым, чтобы они до особого распоряжения не выходили на связь ни с ним самим, ни друг с другом. А еще через день детективы из четырех разных агентств начали квалифицированную слежку за четырьмя разными людьми.

Как это ни странно и даже в какой-то мере неожиданно для самого Пашкова, истина выяснилась всего за неделю.

Тот, кого он про себя окрестил Кулаком, по аналогии с теми более-менее зажиточными крестьянами, которых советская власть безжалостно разоряла и выдворяла с насиженных мест в тридцатые годы, попался на деньгах, причем самым неожиданным образом. Когда ситуация с ним стала в общем ясна, Матвей вывез его из Москвы и в тихом месте как следует расспросил, если такое слово вообще применимо к учиненному им допросу, в котором все средства хороши — от разговора по душам до физического насилия.

Кулак действительно всю жизнь считал копейки, копя то на кожаную куртку себе, то жене на сапоги, то на телевизор, то еще на что-то. Не гнушался подработать где только можно, постепенно строя свое благополучие. Экономил на всем и даже выпивал по заранее выверенному графику, как правило в одиночку, утоляя свою страсть к спиртному лошадиными дозами и одновременно не тратясь на собутыльников. А когда на него свалились значительные деньги, необходимость в мелочной экономии пропала, но привычка осталась. Когда давно вынашиваемые планы в виде квартиры, машины и дачного участка осуществились, он завел себе любовницу, бывшую свою сослуживицу из коммерческой фирмы, где он в свое время пытался безуспешно обогатиться, и раз в неделю-две стал закатываться с ней в шикарный подмосковный санаторий, раньше принадлежавший ЦК КПСС, где устраивал дорогостоящие кутежи на манер дореволюционного купчика — с дорогими напитками, с икрой и прочими атрибутами красивой жизни. На Кулака обратили внимание имеющие обыкновение отдыхать тут же блатные и взяли его в оборот. Только действовать стали не в лоб, а через женщину, которой он имел неосторожность кое-что выбалтывать в пьяном виде. Потом его подловили двое и доходчиво объяснили, как он дальше должен жить, если вообще жить хочет. Кулак сломался и рассказал. Его рассказом про визит к префекту очень заинтересовались и пообещали после соответствующей проверки его слов осыпать его деньгами — как Пашков и предполагал.

На следующий день после допроса тела Кулака и его любовницы были ранним майским утром найдены в искореженной машине, свалившейся с большой высоты в неглубокую речку в Пушкинском районе. Оба были пристегнуты ремнями безопасности и, по заключению медэкспертов, которое с удовольствием цитировали газеты, вполне могли бы остаться в живых, не попади они в воду. Шок от падения, а может быть, и кратковременная потеря памяти сделали свое дело — любовники захлебнулись в реке, вода в которой уже начала спадать после весеннего паводка.

В этот же день, только несколькими часами позже, произошло еще одно событие, о котором не писали газеты и вообще о нем мало кто знал. Матвей Соснин, один и без оружия, сидел на лавочке, вкопанной неизвестными рабочими день назад на газоне около подъезда, и читал журнал, положив его на колени. Долго ждать не пришлось: распорядок дня Василия Ивановича Мухина, представившегося Матвею как Муха или Иваныч, за последние дни был изучен довольно хорошо.

Муха вышел из подъезда один. В его ближайшие планы входило посещение поликлиники, где в кабинете физиотерапии он пытался вылечить свой застарелый бронхит.

— Иваныч! — окликнул его Матвей, в трубочку сворачивая журнал.

Муха нервно оглянулся и замер. На секунду на его лице проступил ужас. В этот момент он подумал, что все — не придется ему больше заботиться о своем здоровье. Так, около собственного подъезда, закончили жизнь многие из тех, кого он знал.

— Спешишь? А то садись, потолкуем.

— Ты чего тут делаешь? — справляясь со страхом, от которого ноги отказывались держать его небольшое тело, спросил Муха.

— Ты меня удивляешь! Какое сегодня число? Забыл? Мы же с тобой договаривались через две недели встретиться. Ты сам срок назначал. Или забыл?

— Ничего я не забыл, — буркнул Муха и сел, едва не упал на лавочку. Сейчас следовало говорить о деле, нужно быть настойчивым и наглым, но пока что у него не было на это сил. — Ты как меня нашел?

— Очень просто. Спросил в адресном бюро. Чего это ты такой зеленый? Болеешь? Лечиться тебе надо, вот что. На физиопроцедуры походить, витамины попить. А лучше всего съездил бы ты куда-нибудь отдохнуть, где сейчас тепло и много фруктов. Я тут вот про одну контору читал, — Матвей потряс перед собой свернутым в трубку журналом. — Хоть в Египет отправят, хоть на Кипр. Туда, кстати, даже виза не нужна. Хоть сейчас садись на самолет и отдыхай себе на здоровье. За бабки сейчас на Луну отправят.

Муха был уголовником со стажем и намеки понимать умел. Он услышал и про физиотерапию, куда сейчас направлялся, и про собственное здоровье, которое могли повредить. И про отправку на Луну тоже — так в его среде говорили про тех, кто по не зависящим от них причинам заканчивал свой земной путь.

— Ну говори, с чем пришел, — хмуро сказал он, не желая терять лицо перед этим лохом, вздумавшим ему угрожать. Как же он его квартиру выцепил-то?

— Конечно скажу. Потолковал я со своими ребятами. Не хотят они на вас работать. Да и я, признаться, тоже не в восторге. Но если дело предложишь хорошее, то я попробую их уговорить. Только не уверен, что они согласятся.

— Это твое последнее слово?

— А ты какого ждешь? — придурковато удивился Матвей и как бы невзначай прицелился в лицо Мухи трубкой журнала.

— Я думал, ты умней окажешься.

— Зачем тебе думать-то, Иваныч? Ты передай мои слова Мамаю — и дело с концом. Войны между нами нет, а без взаимной любви мы как-нибудь переживем.

Упоминание про Мамая неприятно поразило. С этим фраером он действительно встречался по просьбе Мамая. То есть это он для себя так говорил, что по просьбе. На самом деле выхода у него не было. Муха вышел на волю всего полгода назад и оказался гол как сокол. Ни здоровья, ни знания новой жизни у него не хватало для того, чтобы замутить серьезное дело. Мамай — молодой вор, из скороделок, которого в другой ситуации он за стол бы с собой не посадил, — пригрел его из уважения к прошлым заслугам и давал кое-какие поручения. Так он добирал себе авторитета. Ну как же! Муха, старый вор, раньше известный на пол-Союза, ходит у него чуть ли не в шестерках. Осознавать это было горько и обидно. Но не шнурок же плести и заканчивать свои отношения с жизнью в ванной с отваливающимся кафелем! Вот Муха и держался при Мамае не то советником, не то порученцем, при этом сам предпочитая думать и другим намекая, что является при молодом вроде наставником или смотрящим по поручению старших, опытных и знаменитых воров.

— А вообще, мой тебе, Иваныч, совет. Бросай это дело и отправляйся на пенсию.

— Спасибо за совет. Лучше о себе подумай, — резко ответил Муха, но прежней уверенности у него в голосе не чувствовалось.

— Обиделся на меня? Зря. Это я так, просто по доброте тебе сказал. А там — как хочешь. И вот еще что. Если надо будет — я тебя сам найду. Или, если ты решишь моим советом воспользоваться, Мамая. Меня пусть не ищут. Да и не найдут. Я тоже решил отдохнуть. Прямо от тебя в аэропорт и — тю-тю. Египет, Кипр. Красота! Ну прощай, Иваныч. Может, и не свидимся больше.

Матвей поднялся с лавочки и легко зашагал по тротуару, беспечно помахивая журнальчиком. Молодой, здоровый, уверенный в себе. Муха проводил его взглядом. Обыграл его фраер, обставил. Повезло ему. Но везенье не может быть бесконечным. Муха умеет ждать, научили. Он подождет. Он подгадает момент. Потому что не хочет прощать страх, который испытал по его вине только что. Он будет следить за ним, как мать не следит за своим дитятей. Да, сейчас молодой его обставил, старого. Но не дряхлого. Какое вранье, что с возрастом чувства притупляются! Наоборот, Муха с каждым прожитым годом все острее чувствовал текущую вокруг него жизнь и людей, с которыми ему приходилось сталкиваться. Другое дело, что он научился не демонстрировать свои эмоции. А внутри у него полыхало и разгоралось чувство мести за только что пережитое унижение. И не имеет значения, что свидетелей этому не было.

Знай Матвей такие мысли — он вернулся бы и собственными руками придушил бы упертого уголовника. Но знать он их, конечно, не мог, как не мог знать и того, что меньше чем через девять месяцев этот разговор ему сильно аукнется. Сейчас он был доволен собой. И как тут не быть довольным, если он сам нашел, где живет Иваныч, вызнал, с кем тот работает, и так популярно все ему объяснил, что не понять может только законченный дебил. А впереди отпуск в Испании, куда он отправлялся не сегодня, как сказал Иванычу, а завтра рано утром, — все же давать на самого себя наводку довольно глупо.

Борька сидел в ресторане и чувствовал себя очень неуютно. Да что там неуютно! Погано он себя чувствовал. Все началось прямо на входе. Солидный мужик в расшитом золоченой тесьмой кителе строго посмотрел на его куртку, джинсы, свитерок и строго спросил, к кому он идет. Борька от неловкости чуть сквозь пол не провалился. Хорошо хоть сумку свою догадался сдать в камеру хранения, а то был и вовсе вахлак вахлаком. Нервно теребя в кармане монетки, он ответил, что туда, в ресторан. Мэтр еще раз оглядел его и спросил, знает ли господин (ехидно так выговорил это «господин», что у Борьки зачесалась левая, рабочая, рука), какие у них тут цены. Борька не знал. Только догадывался, что цены тут крутые. Вместо ответа он сунул руку во внутренний карман и продемонстрировал пачку долларов. Пусть утрется, гад!

И гад утерся. Но не сильно, хотя такая куча деньжищ произвела на него впечатление. Не могла не произвести. Он посмотрел, как Борька сдает в гардероб свою куртку, как засовывает в тесный карман джинсов свои громадные деньги, и проводил его за столик в самом углу. Как Борька скоро понял, по здешним понятиям, это место было самое говенное, дешевка, куда запихивают второй сорт вроде него. Официант, правда, подлетел быстро, с угодливой улыбкой на сытой роже протянул книжку меню и упорхнул, пообещав через минуту вернуться за заказом. И ведь вернулся! Деньги чует. А скорее всего ему тот, в расшитом кителе, шепнул.

Борька хорошо поел и даже сто грамм принял, за весь день только и было во рту то, что купил на вокзале в Твери. Больше пить не стал и принялся осматривать зал, сыто выковыривая застрявшее между зубов мясо и попивая апельсиновый сок, который, если халдей не наврал, только что надавили из свежих апельсинов.

Народ в зал набивался нарядный. Мужики все в костюмах, у многих кольца-перстни на пальцах, дорогие металлические зажигалки, телефоны мобильные в карманах пиликают, а женщины с ними тоже не в рванье одетые, камешки в ушах сверкают, цепочки на шеях и каблуки чуть ли не в полноги высотой. Борька в своих джинсах тут не котировался и теперь понимал, почему его засадили за самый дальний столик, — нечего приличное заведение позорить. И так он ловил на себе не то любопытные, не то враждебные взгляды. Да еще и Матвей задерживается. Не зная, куда себя девать, он курил, пил сок и пялился по сторонам. Часто посматривал на часы и отмахивался от официанта, который как заведенный спрашивал, не надо ли чего-нибудь еще. Для себя он решил, что будет тут торчать до десяти. Потом возьмет с собой бутылку и пойдет устраиваться в гостиницу, номера которой были у него прямо над головой. На прощанье сунет мэтру рублей сто и скажет, где его можно найти на тот случай, если командир все же объявится. А нет — утром будет ему сам звонить.

А Матвей в это время колесил по Москве, отрываясь от намертво к нему прилипшего хвоста. Отъехав от дома на своей машине, он сделал вид, что не замечает потянувшейся за ним «девятки». Ну едут себе люди и едут, а то, что в одном направлении, это его вроде и не интересует. Мало ли в Москве попутчиков. Но те и не думали скрываться. Ехали чуть ли не тык в тык за его бампером и только что не целовали в зад. Внаглую. Просто давили на психику. И тогда Матвей решил их проучить. Выскочил на проспект Вернадского и дал газу. «Девятка» — за ним. Был тут один хитрый и плохо освещенный поворот на узкую дорогу, уходящую в жилой квартал. Там можно крутануться и выскочить хоть обратно, хоть на параллельную улицу или вообще затаиться на время, встав в ряд припаркованных у дома легковушек. А еще можно было резко тормознуть и поймать на задний бампер радиатор «жигулей». С вытекшим тосолом они далеко не уедут.

Но за баранкой «девятки» тоже не лох ушастый сидел. Классный водила. Дистанцию чувствует и район, по всему видно, не худо знает. Матвей еле в поворот вписался на большой скорости, тот — как приклеенный — за ним. Матвей по тормозам — передок ловить, а тот останавливается. А еще при свете уличного фонаря показалось, что мелькнула в том салоне рука с пистолетом. Ну нет, это уже совсем ни в какие ворота!

Матвей выскочил на проезжую часть, подрезал маршрутное такси и рванул в центр. Была у него запасочка, как говорится, домашняя заготовочка на крайний случай. Вот он, этот случай и пришел, кажется.

Въехал в промышленный район, время от времени посматривая через зеркало заднего вида за светящие ему в затылок фары «девятки». Достали уже. Хороший асфальт кончился, и начались набитые грузовиками колдобины. Сколько их тут не заляпывали, сколько ни латали, а все равно… Не жалея подвески, Матвей прыгал по кочкам и выбоинам и сумел-таки оторваться метров на сто. Маловато, конечно, но уж что делать.

Летом он хорошо поколесил по этому району. Во всех, кажется, закутках и уголочках побывал. Он решил расширить свою транспортную фирму и искал место. Переговорил с тысячей, наверное, самых разных людей. Посмотрел десятки помещений и площадок. Проверил все входы и выходы, въезды и выезды, охраняемые ворота и пути экстренной эвакуации. Он уже знал, как будут придираться чиновники к каждому метру, каждому посту и каждому огнетушителю, тыкая жадными до купюр пальцами в инструкции и приказы забытого года, когда придет пора подписывать документы на новый автопарк. Одними взятками да щедрыми угощениями дело не решишь — нужно и правила соблюдать. Потому что сегодня один, скажем, пожарный, а завтра вместо него придет другой и такое предписание накатает — мало не покажется.

Был тут небольшой проезд между заборами. Даже и не проезд, точнее, а проход. Шириной метра два, но на машинах там никто не ездил да и пешком-то ходили нечасто, разве что работяги, когда спешили в магазин за бутылкой, — так до палаток было ближе, хотя и грязнее. В основном это пространство использовали как помойку. Стоял штабель покрышек от грузовиков со стертыми протекторами, одна за другой тянулись кучи мусора, разбитые ящики валялись, использованные до последней возможности запчасти от автомобилей, раскуроченные аккумуляторы, еще какая-то дрянь. Время от времени все это прочищали, но в основном по весне. Зимой же снег прикрывал этот бардак, не делая его, однако, легко преодолимым. А уж на легковушке-то, кажется, его вообще никто даже не думал пересекать. Однако Матвей решил рискнуть. Ну проколет он, в крайнем случае, баллон. Подумаешь! Отгонит машину на ближайшую базу и за сотню, сунутую в руку сторожу, оставит ее там до утра.

Навстречу ему шел какой-то грузовик, и это тоже было кстати. Не притормаживая, он разошелся с ним, вильнул на дороге, уходя от визуального контакта с преследователями, выключил габариты и на малой скорости вполз в помойный проход.

Штабель покрышек был на месте. Стараясь не задеть его, Матвей как можно ближе прижался к бетонному забору справа и не рассчитал. Зубной болью раздался скрежет металла. Крыло накрылось. А может быть, еще и дверь заодно. Веселенькая прогулка получилась.

Матвей газанул и резко рванул влево рулевое колесо. Краем глаза он успел заметить свет фар сзади. Проскочили поворот, голубчики.

От удара стопка здоровенных покрышек пошатнулась. Теперь можно было не скрываться. Матвей включил дальний свет. Проход был виден во всей своей красе. Переключился на вторую скорость и, переваливаясь, как утка, двинулся вперед, чиркая днищем, проваливаясь, взбираясь наверх и снова проваливаясь, но неуклонно продвигаясь. Его машина никогда еще не подвергалась подобным истязаниям. А сзади на оставленные в грязном снегу следы одна за другой сыпались покрышки, перегораживая проезд. Теперь, чтобы его освободить, тем двоим даже при ударном труде потребуется не меньше получаса. А объезжать тут километра три, не меньше — это он проверил.

Раза два или три он чуть не застрял, но пронесло. Выскочив на проезжую часть он вдавил педаль газа в пол и рванул по дороге. Подвергшийся неслыханному издевательству кузов поскрипывал, но в целом вел себя вполне прилично. К сожалению, это вряд ли могли оценить милиционеры, для которых в это время начиналась самая результативная охота при помощи полосатой палочки и данным им законом прав, так что нечего было и думать ехать на этой машине в центр, где такие охотники стоят на каждом углу.

На его счастье, тут неподалеку был небольшой фирменный автосервис, где Матвей уже бывал. Народ там трудился хамоватый и до денег жадный, но от них, в конце концов, требовались не хорошие манеры, а умение качественно выполнять свою работу да язык держать за зубами. Такими вещами, как воровство из доверенных им автомобилей и замена пользованных, но еще хороших деталей на старые они, кажется, не грешили. Ну а большего и не надо.

Матвей заехал туда, без особого труда уговорил сменного мастера поставить машину в ремзону и сегодня же приступить к ремонту кузова и ходовой, после чего один из слесарей за сорок рублей отвез его к ближайшей станции метро, по пути выражая сочувствие — рихтовка двух крыльев, грунтовка плюс покраска должны были обойтись в кругленькую сумму, а еще были подозрения на повреждение днища, амортизаторов и Бог знает чего. Матвей отмалчивался, занятый другими мыслями. Его жизнь вступила в новую фазу. В фазу открытого противостояния.

Спустившись в метро, он на пару минут отвлекся от своих не самых радостных размышлений. Уже с год он передвигался по Москве исключительно на машине и успел основательно, подзабыть, как это проехаться на метро. Огромное, ярко освещенное пространство создавало ощущение праздника. Матвей даже подумал, что москвичи, часто и привычно пользующиеся подземкой, не осознают своего счастья; за удовольствие лицезреть подобную красоту в любом другом месте им пришлось бы выложить куда больше четырех рублей, которые они платят сейчас за проезд. Впрочем, мимолетное ощущение праздника сразу прошло, едва он чуть не «клюнул» носом в ухо толстухе в бордовой дубленке, от которой тянуло жуткой смесью пота и духов.

Вышел он на две остановки раньше. Хотя на первый взгляд оторвался он чисто, не мешало лишний раз проверить и ни времени, ни сил на это жалеть не стоило, хотя Борька, должно быть, совсем заждался и сейчас костерит его на чем свет стоит. Но ничего, подождет. По темным улочкам центра он прошел зигзагом, как заяц. Несколько раз останавливался, скрываясь в темноте, и проверял. Никто за ним не шел. Ловить машину на дороге не стал — мало ли чего. Подставы всякие бывают. Да и не хотелось сейчас случайностей. Одет он хорошо, даже богато. Он слышал про истории, время от времени происходящие в Москве, когда какие-то шустряки под видом таксистов-частников сажали в машину хорошо одетых граждан и раздевали их в тихом месте, а для того, чтобы гражданин не трепыхался, его аккуратно, или не очень, били по голове тяжелым предметом. Матвей прошел лишних полтора километра и взял такси со стоянки около гостиницы, увенчанное рекламой водки.

В зал ресторана он вошел, едва сдерживая нетерпение. Борьку он увидел не сразу. Тот со скучным видом сидел за дальним столиком и тянул шею, пытаясь рассмотреть происходящее на сцене, где две довольно легко одетые девицы не слишком удачно пытались петь дуэтом и при этом еще делать соблазнительно-эротические телодвижения.

— Что-то у тебя на столе пусто, — сказал Матвей, подходя к столику и усаживаясь напротив Борьки, который при виде его радостно улыбнулся.

— А я уже уходить собрался.

— Что, и не дождался бы?

— Я хотел тут же, в гостинице, — Борька показал пальцем на потолок, — номерок снять. А швейцара на входе предупредить.

— Логично. Остается надеяться, что я бы догадался. Слушай, есть охота. Тут такие запахи… Ты как?

— Да вроде поел уже. Если только чуть-чуть, за компанию.

— Святое дело за компанию, — проговорил Матвей, жестом подзывая официанта. Привычно быстро сделал заказ, попросил поторопиться и спросил у Борьки, опять отвлекшегося на сцену: — А ты каким ветром в Москву? Ведь я же тебе дома сказал сидеть и носа тут не показывать.

— Так получилось… Короче, наш мент сегодня ко мне привязался. Просил зайти. Я подумал, что это в связи с этим… Ну… Вот и рванул оттуда. Хотел сначала в Питер, а потом решил сюда махнуть. Как-никак столица.

— Ну и правильно решил. Ситуация поменялась, и ты мне нужен здесь.

— Что случилось?

— Случилось, блин… — Матвей крутанул головой, как будто ему стал тесен ворот рубашки. — Наезжают на нас. Круто наезжают. — С прищуром посмотрел на Борьку и спросил: — Чего скуксился? Очко играет?

— Не то что бы. Разогнался красиво пожить немного — не вышло. Жалко.

— Поосторожней надо с красивой жизнью. Один тут пожил уже красиво. Идиот.

— И что? — напряженно спросил Борька.

— Да то! Сорвался с моста вместе с любовницей. Пьяный. Нас всех подставил. Теперь из-за него отдуваемся. Еще кровью придется умыться.

— А что хоть произошло-то?

Матвей зыркнул по сторонам и наклонился над столом.

— Наехали на нас. Круто наехали.

Кожа на скулах у него натянулась, а глаза в этот момент были бешеные.

— Кто наехал?

— Блатные. Урки. Сначала доли требовали, а теперь все взять хотят. Вместе с жизнями, похоже. А пока решили поиздеваться. Козлы! Прессуют. На психику давят.

Официант подлетел к ним и принялся шустро расставлять на столе тарелки.

— Еще что-то хотите? — спросил он. — Есть отличный коньяк.

— Если есть водка прохладная, дай нам грамм по сто пятьдесят. Под горячее хорошо пойдет, — сказал Матвей, беря вилку и подцепляя кусочек лососины. Официант убрался, и он продолжил: — В общем так, Боря. Сегодня переночуй в гостинице. Да и я с тобой тоже ночку проведу. Завтра снимай квартиру и собирай группу. Троих на первый случай хватит. Я тебе дам телефон. Завтра вечером, когда закончишь с жильем, позвонишь. Обеспечу вас стволами. Мы им покажем, где раки зимуют и как они на кладбище ползают. Раком.

Муха болел. Опять ломило грудь и донимал кашель. Он наглотался таблеток и приложил к груди грелку с горячей водой. Вроде отпустило. Хотелось забраться под одеяло и заснуть, а перед этим тяпнуть полстакана водки — и для согрева, и как снотворное. Врачи вообще рекомендуют спиртное. Не ужираться, конечно, каждый день, а так, понемногу. Он сам читал в журнале «Здоровье». Там прямо так и написано: до ста граммов в день. Профессор какой-то написал. Теперь Муха часто читал такие статьи. Не про водку, а про болезни. Пятьдесят три — это возраст. По осени какая-то деваха уступила ему место в автобусе, когда он ехал в поликлинику. Совсем за старика приняла. Ну и то сказать — жизнь у него была не сахар. Пять ходок, в общей сложности двадцать четыре года у хозяина гостевал. Мордовия, Чувашия, Казахстан, Вологда… Сразу всего и не упомнишь. И замерзал, и от голода загибался, и бит был неоднократно. Раза два думал, что все уже, оттоптал землю. Но нет, жив пока. Многие из тех, кто рассчитывал побывать на его похоронах, сами лежат в земле. Мишка Жгут, например. В семьдесят шестом наладился зеленую тропить. Как раз по весне дело было. Снег уже почти сошел, а мошки еще нет. В лесу красота. Листочки зеленые, птицы чирикают. Взял с собой Мишка двоих. Один коровой шел, ходячими консервами. Вторым должен был с ним как раз Муха идти. Молодой тогда был, горячий. Где-то не сдержался и попал в БУР (барак усиленного режима). Мишка ждать не захотел. Ну, понять его можно. Самый сезон. Через две недели в тайге не вздохнуть — мошка с ума сведет. А тогда обидно было, что дружок его не дождался. Ну и рванул Мишка. Да по глупости сунул конвойному пику под ребро. С автоматом ему поиграться захотелось, что ли? С оружием-то в лесу, конечно, спокойнее. Да и маршрут был неблизкий. Только одного Мишка не учел: разозлились на него краснопогонники. Сильно разозлились. И через семь дней покрошили всех троих из автоматов, после чего привезли в зону на вертолете — показывать. Это чтобы другим неповадно было.

Или Луховицкий. Был такой опер в Москве. Два раза брал Муху. А уж допрашивал — без счета! Все говорил, что, мол, сгниешь ты на зоне, гражданин вор Мухин. Вроде как подписывался это обеспечить. И что получилось? Сгорел от рака опер Луховицкий. Пять лет назад и закопали под одиночные выстрелы из автоматов. А ведь молодой был. Сорока, кажется, не было.

Гоша Тбилисский. Красивый грузин. Рост под два метра, весь — от горла до пояса — в наколках и черных волосах. Бабы его без памяти любили. Большой был специалист по замкам. А как песни пел! Со своей бригадой кочевал по городам Союза. За неделю-другую умудрялись обчистить до десятка квартир. Пока их в одном городе ищут, они уже в другом, за пятьсот километров. Сорвался с крыши, когда уходил от вневедомственной охраны, после того как нарвался на квартиру с сигнализацией. Наводчица лопухнулась. Гошу хоронили в Тбилиси. Много людей приехало, красивые были похороны. Может быть, самые красивые из всех, что Муха видел.

Еще один Миша. Дроздом кликали. Татарин из Казани. Улыбался так, что его редкие зубы видны были все до последнего. Специализировался на угоне машин. На зоне соорудил самогонный аппарат. Полгода не могли найти. А искали люто. Как раз была горбачевская перестройка, и с пойлом боролись повсеместно. Потом — слух такой был — кум поставил аппаратик у себя дома. До сих пор, поди, стоит. А Дрозда застрелили свои же — два года назад на разборе под Жигулями… То есть под Тольятти, где эти машины делают. Чего-то там не поделили из-за машин.

Муха прислушался к собственным ощущениям. Грудь, кажется, отпустило. Да и кашель пропал. Надо бы в баньку сходить, попариться. В настоящую, русскую. С веничком, с эвкалиптовыми каплями. После бани у него по неделе — по две не было изматывающего, взахлеб, кашля и грудь не ломило.

Нет, водки надо выпить. Какие-то дурацкие воспоминания пошли. Все о смерти. Хотя кто-то сказал, что удел живых — вспоминать мертвых. Это точно. Вон, кого ни возьми, все вспоминают то Сталина, то царя Николашку, то Христа, который хоть духовно и жив, но телом-то умер. Или что-то там говорили, будто тело его не нашли? Этого Муха не помнил.

Крепился и не пил он потому, что ждал своих пацанов. Ну пусть не совсем своих — их Мамай дал, но сейчас они под ним и пашут на него.

Он встал, подошел к холодильнику, достал початую бутылку водки и плеснул в рюмку. Постоял, взвешивая ее в руке, шумно выдохнул и выпил одним большим глотком. Закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Раза четыре его прихватывала язва, и он до сих пор со страхом ожидал возвращения боли. Кто-то когда-то сказал ему, что как раз от водки-то язва и бывает. Врачи вроде по-другому говорят, но страх остался.

С неделю назад к нему приехал старый его знакомец Руслан. Богатый, на «мерседесе» прикатил. Лет шесть назад они соседствовали на койках в лагере. Друзьями-приятелями не были. У того свои земляки, у Мухи свои. И интересы разные. Но и не враждовали, хотя чеченов на зонах и не любят. Заносчивые, злые, чуть что — сразу за ножи хватаются. Слова им не скажи, хотя в тех местах со словами вообще строго. Руслан попроще других был, а может, просто поумней. Не торопился врагов размножать. Приехал хорошо, достойно. Шестерок своих с собой не потащил, внизу оставил. Один только помог ему поднять сумку с угощением. Тяжелая сумка, вдвоем не съесть. Сидели долго, часов пять. Повспоминали старое, покачали головами. Потом Руслан сказал, делая скорбное лицо:

— Горе у меня. Брата убили.

— На войне, что ли? — без особого интереса спросил Муха. Ему все эти чеченские дела не нравились. Ну надумали бунтовать — получите. А что хотели? И так денег столько наворовали, что карманы лопаются. Бедные-несчастные, а как ни посмотришь — все дома у них каменные и в каждом по машине стоит, а то и не по одной. Беженцы — Муха по телевизору видел — большинство в коже. Даже старухи в кожаных куртках. Поди-ка русаков из деревни выгони! В польтах чумовой расцветки, которые еще при колхозном строе куплены, да в куртенках болоньевых. Кирпичные дома-то только у богатеев новых, а по деревням все сплошь деревянные.

— Какая война, Вась? Наш тейп мирный, мы не воюем. Тут убили. Его племянника убили, дядю его младшего. Много наших. Прямо в самолете.

Муха насторожился. Газет он не читал, но по телевизору про это дело много трендели. Он даже позавидовал тем фартовым парням — хорошо дело провернули. Лихо. На такое не только решиться надо. Одна придумка чего стоит! И как только они умудрились на самолет столько оружия пронести?

— A-а, слышал что-то. Так это твоих, говоришь, положили?

— Убили, брат, убили! Такое горе! Родители плачут. Отец на кинжале поклялся, что найдет убийц. За что — главное? Ты мне можешь сказать? Я не понимаю. Это же беспредел.

— Сочувствую, Руслан. Давай за упокой их души.

— Давай выпьем. Давай. Ты знаешь, я с тобой — как с братом. Я про тебя дома рассказывал. Когда хочешь приезжай — тебя встретят как дорогого гостя. Давай. Пусть им там будет хорошо.

Муха выпил и ел богатые закуски. Ему было хорошо. И не только от выпитого. Вот пришел к нему человек. С уважением пришел. Поделился своим горем. Верить этим красивым и длинным словам… Нет, он не очень верил. Гость, брат… Какие они братья? Для них семья главное. За своих они горло перегрызут. И самым натуральным способом — просто вцепятся зубами в глотку и не отстанут, пока дух не испустишь. Хотя и таких тоже обламывали.

Руслан быстро зажевал выпитое, активно двигая черным от суточной щетины подбородком, и опять заговорил.

— Вся семья собралась. Все родственники. Старшие так сказали. Мы этих гадов должны найти. Значит, и я должен. А что я могу? Я чужой тут, в Москве. Гость. Слушай, почему тут так гостей не любят? Ну вот приехал бы ты к нам. Ну? Разве тебе кто слово сказал? Живи, пожалуйста. Хочешь дом строить? Строй! Хочешь работать? На! Работай сколько влезет! Почему в Москве не так?

Муха имел, что ответить по этому поводу. В другой раз и другому человеку сказал бы, как в лицо плюнул: «Достали потому что!» Может быть, лет десять назад так вот и сказал бы. Но не сейчас.

— Столица, чего ты хочешь, — дипломатично ответил он, сворачивая дулей луковые перья и опуская их в солонку.

— Ладно. Пусть столица. Все равно у нас тут есть… — Руслан кашлянул, видно закуска попала ему в дыхательное горло. Вытер губы тыльной стороной руки. — Вот все говорят: «Чеченцы, чеченцы!» А что чеченцы? Вот я тебе скажу, послушай. Старики собрались и решили. Вот смотри! Собрали деньги по кругу — сто тысяч долларов! Кто сколько мог дали. Это все тому, кто верно укажет на тех, кто убил Аслана.

Муха заинтересовался. Сто тысяч — большие деньги. У него самого таких денег отродясь не было. Хотя и получить их шансов не было. Но — заинтересовался. Просто из азарта, из интереса к такой куче деньжищ. В случае чего можно с Мамаем перетолковать, с другими авторитетами. Если есть тема для разговора, то отчего не поговорить?

— Да как же ты их найдешь? — пряча интерес, спросил он и добавил: — Ведь их и менты ищут, и контора тоже.

— Пускай ищут! Найдут — их деньги будут. Пускай только найдут!

— И ты что, думаешь, они их тебе отдадут?

— Отдадут! — горячо сказал Руслан, тараща глаза. — За это я еще денег дам.

— Много?

— Сколько скажут! Все с себя сниму! «Мерседес» свой отдам. Но я их найду! Вот солью тебе клянусь, — Руслан прихватил из солонки щепотку и потряс ею в воздухе. Потом отряхнул пальцы и полез в карман пиджака. — Вот, смотри.

Он небрежно отодвинул закуску в сторону и разложил на столе несколько листков с неживыми портретами-фотороботами.

— Это я купил в милиции. Столько денег заплатил… A-а! Деньги мусор! Видишь? Вот они все. Смотри. Даже женщину с собой взяли. Это люди, а?

Муха черенком вилки подвигал синтетические изображения; трогать такие картинки, которые неизвестно где окажутся, он не дурак. Ему лишних «пальчиков» не надо.

Изображения были такими, что по ним чуть не половину Москвы можно переловить. Конечно, по сравнению с теми, которые делали в милиции еще лет десять назад, изменения видны. Теперь они все на компьютерах делают. Но все равно — не фотки, а роботы. Неожиданно одно лицо показалось ему знакомым. Очки, конечно, мешали. И рот маловат. Но этого человека он знал! По крайней мере видел. Неужели кто-то из своих? Вот это хохма! Ну да Руслану он этого не скажет. Хотя деньги, конечно, солидные…

И тут его как током ударило. Аж передернуло.

— Ты что так? — чуть театрально всполошился Руслан. — Нехорошо тебе? Скушал несвежее? Что ты ел? Я им сейчас все дела поотрываю. Говорил же, к уважаемому человеку пойду. А? Или ты узнал кого? Говори, Вася! Как брата прошу! Аллахом клянусь!

— Нет, ничего. В спину ступило. Застудил. Помнишь, как в холодную меня волохали? Вот там, может.

— Ну, помню. Конечно помню! Слушай, ты ко врачу обращался? У меня хороший врач есть. Очень хороший. Давай я тебя к нему свожу. Хочешь — прямо сейчас! Я позвоню, и он все для меня сделает. Массаж сделает, мази, шмази. Все, что надо.

— Не надо. Отпустило уже. Ты знаешь, оставь мне эти фотки. Покажу людям. Может, признает кто. Только это… Что мне по поводу денег говорить-то?

— Деньги будут! Сто тысяч.

— А если голову принесут?

— Лучше живого. За каждого живого еще по пятьдесят. За мертвого половину. Я их сам разорвать хочу.

— Это понятно, — проронил Муха, разливая водку по рюмкам. — Поспрашиваю.

— Спроси! Не пожалеешь! Вот, на тебе. — Руслан выдернул из кармана пачку долларов в бело-желтой банковской бандерольке. — Плати своим людям сразу. Пускай ищут. Я знал, что ты мне поможешь. Ты мне друг, я знаю. Хочу за тебя выпить…

Цель появления у него Руслана стала предельно ясной. Не уважение он пришел оказать, не по дружбе, а на дело подвязать. Худо-бедно Руслана он знал. Если бы хотел просто отомстить убийцам брата, то искал бы, землю рыл, по Москве рыскал. Всех своих нукеров на ноги поднял бы. Это он, наверное, уже и так делает. Только не стал бы он своему старому знакомцу по киче деньги предлагать. Да еще такие! Это значит, что дело не только в мести, не только в их кавказских обычаях. Тут замешаны деньги, и очень большие! Намного больше тех, которые Руслан сейчас вынул из кармана. Но самое главное, что Муха узнал типа в очках. Это тот самый наглый Матвей, Митек поганый, который по весне еще подловил его около подъезда. Ну что ж, пришла пора сквитаться. Земля круглая — встретились.

Говоря честно, тогда Муха испугался. Сильно испугался. И в том состоянии решил отступиться и от Матвея, и от тех людей, которые за ним стоят. Уж больно шустро и четко они работают. Чего греха таить — хотелось спокойствия, а риск, который в молодости выглядит так привлекательно, после пятидесяти воспринимается больше как глупость. Рискнуть можно, конечно можно. И даже многим. Но! Если куш на столе достаточно велик, а риск — не игра вслепую.

Тогда, справившись со слабостью в ногах, Муха плюнул на поликлинику и вернулся в квартиру. Ему было не до прогреваний. Валялся на кровати, пялился в телевизор, пил крепчайший чай, больше похожий на чифирь, и пытался думать. Получалось плохо, но к ночи, когда он стал проваливаться в дремоту, решение пришло как бы само собой.

Он не жеребенок-двухлетка, чтобы срываться с места по первому сигналу и лететь не разбирая дороги. Он повидал таких — молодых да борзых, которые все проблемы решают нахрапом, рассчитывая заполучить все разом и надеясь только на свои накачанные мышцы или ствол, да еще на людской страх. Таким везет до поры, а потом их либо подсаживают лет на десять-пятнадцать, либо находят с дыркой в дурной башке где-нибудь в канаве. Нет, он не будет суетиться и дергаться. И как это он поддался Мамаю? Глаза разгорелись на быстрые деньги. Тот привык действовать нахрапом. Потолкуй — и взамен куш пополам делить будем. Ага! Взамен куша ох как можно было получить пулю. Нет. Теперь он будет действовать иначе. Медленно, осторожно подкрадываться, чтобы потом вцепиться намертво в глотку и держать до тех пор, пока силы есть. И все эти месяцы он осторожно, исподволь присматривался к Матвею, стороной наводил о нем справки. То, что свой человек в его окружении окочурился, он узнал уже на следующий день. И эта быстрота и четкость реакции, способность выявлять предателей говорили о многом и заставляли быть еще осторожнее. Он даже уговорил, уболтал взбеленившегося Мамая не сливать информацию властям, сказав, что не их дело сотрудничать с ментами, а они еще смогут раскрутить эту команду. Нужно только терпение и время. Ребята шустрые и горячие. Как они ни таятся, как ни сторожатся, рано или поздно, если действовать не торопясь, они к ним ключик подберут. Или силок на шею накинут — это кому как нравится.

И вот это время пришло. Когда Руслан ушел, Муха не сдержал довольный смешок. Едва ли не впервые в жизни он провел собственное расследование, почти как мент какой или даже как целый их отдел, и оно удалось. Вот бы узнал об этом покойный опер Луховицкий — в гробу бы перевернулся. А может быть, и вертится сейчас, как цыпленок на вертеле. Не зря же говорят, что покойники все слышат, но только вот сделать ничего не могут.

Муха взял грелку и пошел в ванную, чтобы наполнить ее новой порцией горячей воды. Но не успел открыть кран, как дверной звонок два раза коротко звякнул. Вернулись его парни, висевшие на хвосте у Матвея, которого, будь его воля, он прозвал бы Живчиком.

Но вместо двоих перед дверью стоял только один. Неплохой пацан, сообразительный, вот только с именем его родители подкачали — Эдуард. Муха таких имен не любил и не понимал, зачем русскому парню надо так зваться. Как будто своих имен не хватает. Выглядел Эдик не самым лучшим образом. Как виноватая собака. Только что хвост между ног не зажимал. Да и то потому только, что не было у него хвоста.

Муха молча пропустил его в прихожую, закрыл дверь на оба замка и жестом велел проходить в кухню.

— Ну, чего наработали?

— Ушел он от нас.

— Как это — ушел? Ну-ка объясни мне, а то я чего-то не пойму. Что я вам говорил? Вцепиться зубами и не отпускать! Даже в сортир с ним вместе ходить.

— Так получилось, Василий Иванович. Он в щель между заборами вильнул и проход баллонами завалил.

— Какими еще баллонами?

— Ну автомобильными. Резиновыми. Мы сначала за ним, потом в объезд, а его уже нету. Ушел. Тут бы никто за ним не удержался.

— Та-ак, — проговорил Муха, усаживаясь на табуретку и прислоняясь спиной к стенке. Почему-то именно в этом месте она была теплой. Наверное, там, внутри, проходили трубы отопления. — А где второй?

— Он там остался, прочесывает. Этот черт, когда уходил, свою тачку сильно поцарапал. Мы посмотрели — на стене вот такие следы от краски. Скорее всего, он не поедет по Москве с такими царапинами. Очень заметно. Менты враз вцепятся, — быстро говорил Эдик. — Он должен был тачку где-то там схоронить. Там промзона, мест много. Скорее всего, у него там своя точка есть.

— Ну и что? Думаете, он там сидит и ждет, пока вы его найдете?

— Нет, наверное. Но хотя бы место найдем. Чувствуется, что этот район он хорошо знает. Значит, бывает там. Если его лежку найдем, то в другой раз уже не упустим.

В целом Муха был доволен, только не спешил это показывать — пусть парень чувствует свою вину и в другой раз получше старается. Это даже хорошо, что Живчик от них ушел. Опять же машину свою попортил. Пусть дергается, нервничает. Чем больше, тем лучше. Нервы жжет, ошибки совершает. Именно для этого он навесил ему хвост. Дня три следили тихо и ничего не выследили. Ну ходит он на работу в свою транспортную контору, но так, без особого рвения. Тот еще работничек. Жену отвозит иногда, детишек в детский сад. Ничего особенного. Да оно и правильно — зачем дергаться? Сделал дело и сиди себе тихонько. Так бы и он сам на его месте поступил. А еще лучше — свалил бы куда подальше, подождал, пока пыль уляжется. И тогда Муха решил расшевелить Матвея, дать ему почувствовать, что спокойная жизнь для него закончилась. Мамай настаивал, что надо просто взять его в жесткий оборот — прихватить и подержать недельку в подвале или жену украсть и назначить за нее выкуп. Может быть, и так придется делать, но лучше до этого не доводить. Хотя теперь, конечно, похищать труднее будет — Живчик насторожился. Вон даже машину не пожалел, когда удирал. Эх, Митя, Митя, Митя-дурачок. Теперь мы тебе пресс немножко отпустим. На денек, скажем. А потом снова и еще сильней надавим. Психика у него не железная. Муха это хорошо знал, сам нервничал, когда обнаруживал за собой слежку. После недели такого пресса с человеком уже можно начинать разговор. Он мягким становится, податливым. Прямо как воск.

— Значит, так, — подвел он итог разговору, недовольно хмуря брови. — Сегодня вы, можно сказать, ничего не сделали. Поэтому я вам ничего не заплачу за работу.

— Василий Иванович! Ну ведь он от кого хочешь мог уйти.

— Не знаю и знать не хочу ни про кого другого. Впредь вам наука будет. Ну ладно, держи на бензин. — Он достал из кармана несколько купюр и бросил на стол перед столбом торчащим Эдиком. — Завтра отдыхайте. И думайте! А вечером приходите ко мне. Оба! Нечего этому твоему Гешке от меня прятаться.

— Он не прячется…

— Прячется. И тебя вместо себя вперед выставляет. Так ему и скажи. Все! Ступай.

Пашков пятый день отдыхал в доме отдыха, принадлежащем Союзу писателей. Официальным поводом была встреча писателей-фантастов, и, хотя сам он давно не писал произведений фантастической тематики, его пригласили по старой памяти, а точнее, после того, как он пообещал ответственному секретарю, в прошлые годы довольно известному писателю, который в последнее время не издавался, посодействовать в продвижении его новой книги. Пашков сделал это с легким сердцем, хотя проще было бы просто заплатить, но это могло бы быть воспринято как дурной тон, как жест так называемого нового русского, которым он ни в коем случае не хотел выглядеть.

В последнее время у него самого не все ладилось с писанием книг. Азарт пропал, что ли. Даже не азарт, а скорее кураж, некое внутреннее состояние, без которого невозможно сделать ничего стоящего. Много сил, как он для себя вывел, занимала его скрытая от посторонних глаз деятельность. Не времени, а именно сил, душевного резерва.

По осени он купил небольшую долю одного известного издательства. И если бы это произошло раньше, то он гордился бы этим безмерно и не без гордости хвалился бы этим. Что может быть лучше для профессионального писателя, чем владение издательством? И гонорары сразу стали не в пример больше, и чувство уверенности появилось. Но сейчас он не мог афишировать эту сделку. Писательская среда имеет свои законы, так же, как актерская или любая другая, где люди, участвующие и создающие ее, называют себя деятелями искусства. Зависть, подковерная грызня, всякого рода подсиживания и пакостничания происходят здесь с удручающей регулярностью, и слух о том, что некто не слишком заметный и, строго между нами, хотя это и общепризнанный факт, не слишком талантливый писатель вдруг настолько разбогател, что выбросил на ветер немалые деньги, купив долю, прямо скажем, не самого лучшего издательства, может привести к нежелательным последствиям. Несмотря на то что большинство из тех, кто будет заниматься подобными интригами в смысле творчества уже мало чего стоят, их еще помнят и у них есть кое-какие связи, которые не годны для поддержания их личного благосостояния, но вполне достаточны для причинения вреда другому.

Поэтому Пашков не афишировал свое укрепившееся материальное положение среди коллег, но исподволь им пользовался, давая скрытые взятки, которые формально оправдывались тем, что он входил в состав редакционных коллегий издательства и пары журналов, что стоило ему немалых денег, но зато позволяло чувствовать себя комфортно и не слишком выделяться на фоне сильно обнищавшей за последнее десятилетие пишущей братии, многие из которой находились уже за гранью прожиточного минимума, но все еще продолжали считать себя духовной элитой нации. Впрочем, может быть, они и правы в этом. И именно для того чтобы почувствовать вкус, ауру элиты, Пашков и поехал в известный, но устаревший и уже порядком обветшавший дом отдыха, над которым все еще витали имена великих, некогда писавших здесь свои вошедшие в историю отечественной, а иногда и мировой литературы романы, повести и поэмы.

Было много молодых, они отчаянно спорили во время семинаров, после которых шло неумеренное потребление пива и недорогой водки. Пашков предполагал, что многие из присутствующих тратили здесь чуть ли не трехмесячные заработки, и, объявив, что как раз на днях получил гонорар из небольшого французского издательства, не стесняясь, угощал собравшихся, за что хотя и ловил на себе косые взгляды завистников, но все же был желанным гостем застолий, от которых уже начал уставать.

Вчера вечером, ложась спать, а точнее, падая на кровать, он подумал, а не нашелся ли тут какой-нибудь деятель, склонный к бухгалтерии, взявшийся подсчитать его траты за эти дни. Вряд ли даже во Франции иностранным писателям платят такие деньги. За эти дни он напоил и отчасти накормил всех.

Тем смешнее было сегодня видеть появление одного из политических деятелей, чье имя в газетах осторожно упоминали в связи с возможным расхищением государственных средств. Он появился в столовой, гордо именуемой рестораном, в сопровождении свиты, шумно приветствовал вяло жующих тружеников пера и клавиш, и, увидев слабо оформленный бар в глубине, громогласно распорядился выставить каждому из присутствующих по банке пива, что было встречено одобрительным гулом: большинство из присутствующих испытывали потребность опохмелиться. Политик произнес десятиминутный спич на тему единения лично его и искусства вообще, назвал двоих из присутствующих по именам, причем в одном случае перепутал отчество, о чем ему на ухо прошептал помощник, от которого он отмахнулся, щедро раздал всем звания гениев, соли земли Русской и совести нации, после чего вместе со свитой удалился в сторону директорского кабинета. Опоздавшие на дармовщинку, оповещенные своими товарищами, через полчаса могли наблюдать, как светило современной политики вышел оттуда раскрасневшийся и довольный, после чего погрузился в «мерседес» и уехал, оставив литераторов со смутной надеждой на помощь хоть в каком-то виде. Самым приятным было то, что его суетящиеся помощники в темных костюмах выволокли в зал ящиков пять пива, к которым, нимало не смущаясь, ринулись гении, светила и прочие, отчего происходящие после завтрака семинары проходили живо и с неподдельным огоньком.

Пашков выдержал минут сорок пререканий, хорошо или не очень скрытых взаимных уколов и отстаивания личных и групповых интересов, напыщенных высказываний и вышел в коридор покурить с твердой уверенностью, что больше не вернется, по крайней мере сегодня. Ехал он сюда с надеждой посмотреть на активно действующих коллег по цеху и вроде как подзарядиться от них, что ли. У него самого с писательской активностью в последнее время было напряженно. Как-то не писалось. Почему-то едва он садился за компьютер, в голове как будто вакуум образовывался и текст никак не хотел получаться. То, что раньше писалось легко и быстро, сейчас вымучивалось, слова хотя и складывались в предложения, но общий текст получался скучным и вялым. Написанное приходилось переделывать, чего он страшно не любил, а от этого раздражался, и дальнейшее писание становилось еще более трудным. Он часто прерывался, пробовал искать вдохновение в рюмке-другой коньяка, которое хотя и появлялось, но допинга хватало ненадолго, возникали долгие паузы — иногда по неделе и больше. А после пауз писать оказывалось еще труднее, и в итоге книга, которую раньше он написал бы месяца за три-четыре, растянулась на год. Вроде и заканчивать ее пора, но не было никаких сил сесть и закончить, хотя требовалось для этого всего недели полторы. Пока что расчет на заимствованное вдохновение не оправдывался, хотя по временам ему казалось, что уже вот-вот, на подходе, остался маленький шажок — и он снова будет в состоянии рожать текст.

— Заболтали вас? — раздался за спиной женский голос.

Он отвернулся от окна, за которым был заснеженный парк и дворник с широкой лопатой, которой тот счищал снег с дорожек. В отличие от городских коллег, скрежетом своих жестяных лопат способных свести с ума, этот действовал почти неслышно.

Перед ним стояла бывшая несколько лет назад сверхпопулярной писательница, и до сих пор многие ее книги бойко продавались на уличных лотках. Они были знакомы шапочно и до этого времени обменялись от силы двумя десятками слов.

— По правде говоря, да, — сказал он. — О чем говорят, зачем говорят… — он пожал плечами.

— Да, вообще-то, все понятно. Люди пытаются занять свое место под солнцем.

Сказала несколько пренебрежительно. Потому, наверное, что сама она это место уже заняла; во время пика своей популярности и плодовитости она заработала себе не только имя, но и на кусок хлеба с толстым слоем масла. Что она здесь делала, было не очень ясно. Может быть, тоже пребывала в поисках вдохновения? Что-то он давно не встречал на прилавках ее новинок.

— Вообще-то, вы правы, — согласился Пашков. Едва завязавшийся разговор затухал на глазах, проблема была исчерпана.

— А хорошо здесь, — сказала она, делая шаг к окну.

Сейчас, глядя на ее профиль, нельзя сказать, что, сильно украшенный массивной оправой, он вспомнил ее настоящую фамилию — Улейкина. Вполне удобоваримая в повседневной жизни, она мало подходила для ярких обложек и потому была заменена на более благозвучный псевдоним, под которым стоявшую рядом с ним женщину знала половина страны.

— Да, — согласился он. — Тихо. Спокойно.

— Сегодня семинар заканчивается, — сообщила она. — Все разъедутся, и станет вообще тихо. Я хочу остаться здесь на несколько дней.

— Пописать? — уточнил Пашков.

— Да нет, наверное. Просто отдохнуть. Собственно, и ехала-то сюда только для этого. А у вас нет желания?

— Пожалуй… — почти против воли согласился он, едва успев подумать: а уж не кадрит ли она его? — Это было бы неплохо.

— Знаете, я хочу вас пригласить к себе. Я привезла с собой «Черные глаза». Давайте разопьем, а? Как-то грустно становится, когда думаешь, что за все это время так и не удалось ее выпить. Как будто старая дева какая-то. Вас не смущает мое предложение?

— Нет. С какой стати это должно меня смущать?

— Ну, знаете. Таких статей может быть много. Пересуды, шепотки за спиной, звонок доброжелателя жене.

— В этом случае у меня всегда есть оправдание. Во-первых, сейчас белый день и я ни от кого не скрываюсь. Во-вторых, я здесь именно для того, чтобы общаться, и у нас с вами вполне может получиться разговор на профессиональную тему. Ну и в-третьих. Моя жена не знакома ни с одним из здесь присутствующих.

— Исключая вас. Да и то не до конца.

— Почему не до конца?

— Просто потому, что ни одного человека невозможно знать до конца. Впрочем, как и любое другое явление в природе.

Номер у нее оказался в точности таким же, как у Пашкова, только покрывало на кровати было другого цвета и располагался он этажом ниже. У Улейкиной в хозяйстве имелся штопор, и уже через пару минут они потягивали вкуснейшее вино из разномастных стаканов.

— Знаете, я иногда думаю, насколько можно в книге отображать реальные факты, и, наоборот, — насколько литература влияет на окружающую действительность.

— Насчет последнего затрудняюсь, а вот по поводу первого просто уверен — если есть факты, то смело их используйте. Иначе для чего еще они нужны?

— Да вы прямо как Людовик четырнадцатый. Браво. Но я все же сомневаюсь. Вот например. Напиши я про то, что самолет рухнул на жилые кварталы, да еще непросто какой-нибудь легкий самолетик, а здоровенный транспортник, мне будут пенять, что я сгущаю краски и нагнетаю жути. А между тем такой случай и правда был. Помните, как «Антей» упал на Иркутск? Пострадал детский дом и несколько жилых зданий. Жутко, правда? Или вот последний случай с угоном украинского ИЛа. Одних трупов полтора десятка. Вы следите за этой историей?

Пашкову едва дурно не стало.

Откуда этот вопрос? Почему она его спросила про тот самолет? Прощупывает? Или это целенаправленный вопрос? Провокация? Или случайность? Ну какая случайность! Таких случайностей не бывает. Он вдруг вспомнил, что в каком-то давнем интервью Улейкина, выступающая, естественно, под своим литературным псевдонимом, сказала, что многие из своих материалов она берет в милиции, с которой у нее тесные взаимоотношения и, если он правильно помнит, даже дружба. Сотрудничество! Она именно так тогда и сказала: сотрудничество. Это предполагает двухстороннюю, обоюдную связь и взаимные обязательства. Они ей свою информацию, она им — свою. Или выполняет отдельные поручения. Пусть они даже выглядят как просьбы. Вот и попросили ее. А она задала тот самый нужный вопрос и теперь смотрит на его реакцию. Идиот! Надо отвечать быстрее! Что ответить? Не слежу? Глупо. Вся страна в курсе, а один Пашков белая ворона. Слежу? Она и дальше будет задавать свои вопросы. Отшутиться? Свернуть разговор в сторону? Ну как же лихо она его подловила! Вино, интимная обстановка. Молодец. Прямо сыщик, а не писательница.

— Вообще, в телевизионном изложении почти любая история такого рода выглядит пугающей, — наконец сказал он. И продолжил развивать мысль, что позволяло если не совсем уйти от темы, то, по крайней мере, сделать себе передышку, во время которой можно собраться с мыслями: — Даже за банальным ограблением квартиры видится чуть ли не рука мафии. Ракурс, напряженный голос диктора, часто мелькающие кадры и страшные картинки, сменяющие одна другую.

— Вы считаете, что там все придумано? Как-то не похоже. Вам не кажется?

— Во-первых, конечно придумано. Ведь кто-то же это придумал. Спланировал. А во-вторых… Даже не знаю, что сказать.

Он достал сигарету и вопросительно посмотрел на собеседницу. Та кивнула.

— Курите. Я привыкла к сигаретному дыму.

Это где же она привыкла-то? В милиции, что ли? Когда ее инструктируют, кому и какие нужно задать вопросы. Или это ее муж курит? А где она раньше работала? Что-то такое было в ее интервью… Какой-то НИИ, кажется. Что-то безобидное… Завод? Не торговля — это точно. Что-то такое промелькнуло… Общественная работа. Комсомол? Профсоюз? Партия! Точно! Она работала в партии. Чуть ли не в райкоме. Вот откуда у нее связи с милицией! И скорее всего, не только. Он вспомнил, что удивлялся некоторым материалам, которые она использовала в своих книгах. И даже завидовал. В открытой печати этого не найти. Разве что намеки. Какие-то отголоски и догадки вроде пресловутого золота партии, которое, как только сейчас выясняется, было вовсе не золотом, а долларами, фунтами стерлингов, франками, зданиями, дорого стоящей информацией, долями в фирмах и банках.

— Слишком уж все это фантастично, — произнес он, выдувая в сторону струю табачного дыма. — Все убитые чеченцы. Все разговоры о том, что это бандитские разборки, выглядят не очень убедительно. Кто такие, в конце концов, бандиты? По большей части недоучки с завышенными амбициями плюс гипертрофированная страсть к наживе. При этом у них, насколько я могу себе представить этот тип людей, отсутствует или очень занижена ценность чужой жизни, а также боли и, вообще, посторонних страданий. По большей части отсутствие воображения. Для эффективного контакта с окружающим миром они полагают достаточным наличие крепких мускулов и оружия — чем мощнее, тем лучше.

— Однако кое-каких результатов они все же достигают, согласитесь. Да и потом во главе шайки примитивных и даже сверхжестоких и ограниченных разбойников вполне может стоять человек разумный. С развитым воображением, со знаниями и так далее. Большинство мафий мира построено по этому принципу.

— Плюс родственные связи, omerta, братание на крови и все в этом роде, — усмехнулся Пашков, наливая вино в стаканы.

— Ну, для тех ограниченных типов, которых вы только что так живо описали, элемент романтики и, скажем так, загадки, некого таинства, просто необходим. Многие, если не все религиозные секты набирают своих членов именно по этому принципу.

Пашков кивнул и поднял стакан, до половины наполненный вином, которое слабо искрилось, попав в луч света холодного зимнего солнца.

— Хочу выпить за вас. Как гость и в знак благодарности. Мне, поверьте, нечасто приходится разговаривать с умной женщиной.

— Когда женщине говорят про ее ум, почти всегда подразумевается, что это ее единственное достоинство.

— Не знаю. Может быть. Никогда не был женщиной, — сказал Пашков и простодушно улыбнулся, скрадывая возможный грубоватый намек на то, что Улейкина и в самом деле не была красавицей. Для женщины это должно было звучать как оскорбление. — Но мне с вами и правда интересно разговаривать.

— Ну что ж… Спасибо. Будем здоровы.

Пашков чуть было не ляпнул: «И плодовиты», подразумевая под этим их писательские труды, но вовремя сдержался. Улейкина, насколько он помнил, была бездетна. По принципиальным соображениям или в силу некоторых физических недостатков — он не знал. Но вряд ли такой намек мог понравиться его собеседнице.

— Отличное вино, — похвалил он. — Давно такого не пил.

— Я скажу вам, где его можно купить, не опасаясь нарваться на подделку.

— Вот времена! Раньше гонялись за любым товаром, вплоть до банальной водки, и не опасались нарваться на подделку, а сейчас с трудом находим качественный товар. Связи — великое дело.

— Это еще Райкин говорил… Впрочем, для него тоже кто-то писал. Ну ладно… Вы сказали: «во-первых». А во-вторых?

— Вы про самолет? Во-вторых… Вот именно «во-вторых» мне и представляется более интересным. Представьте себе, что на самолет нужно было пронести оружие. И немало. В аэропорту есть система металлоискателей, служба безопасности и все такое. Как пронести оружие в самолет? Согласитесь, что это довольно сложно. Мне представляется более вероятным активное участие спецслужб.

— А какой смысл? При желании они могли бы перестрелять всех этих деятелей поодиночке, и не было бы такого шума. Ведь это международный скандал.

— Ну, тут можно только догадываться.

— Например.

— Показательная казнь. Не кто-то где-то там в подворотне, а у всех на глазах. И так, мол, с каждым будет. Мне кажется, что если я прав, то получилась довольно убедительная демонстрация. Плюс очень понятно намекнули владельцам самолета, что вот с такими людьми связываться не стоит.

— С какими?

— Я имею в виду чеченцев. А все остальное — туман вокруг демарша, просто маскировочный туман.

— Дым.

— Вот именно.

Улейкина задумчиво посмотрела в окно. Некрасиво наморщила лоб, и вообще стало видно, что лет ей уже давно не сорок. Сухая морщинистая кожа на шее, западающие виски и явные следы краски на волосах совсем не делали ее привлекательной. Но аккуратно наложенная тушь и хорошо исполненный и неброский макияж говорили о том, что эта женщина умеет за собой следить. И наверняка не носит нижнее белье с дырками и пропахшее потом.

— А у вас нет желания написать книгу по этому сюжету? — спросила она, отворачиваясь от окна и глядя на Пашкова через стекла очков.

— Книгу? — растерялся Пашков. Опять проверка? Или что теперь? — Даже не думал об этом.

— Тогда я, будем считать, застолбила сюжет. Хотя как раз вам это больше бы пошло.

— В каком смысле? — осторожно осведомился он.

— В самом прямом. Политика, спецслужбы. Мужчины это обожают. Но мне больше интересен другой ракурс. Там была женщина. Кто она? Как туда попала? Ее роль? Чувства? Понимаете меня? Она стреляла или нет?

В дверь номера громко постучали, и не успела Улейкина сказать: «Войдите», как дверь распахнулась и на пороге возник Матвей.

— Виталик! Ну наконец-то! Я уже тебя обыскался, — воскликнул он и, не церемонясь, вошел. — Пардон, мадам. Какое вино! Сто лет такого не пил. Но не могу даже напроситься на глоток — за рулем. Прошу меня простить за вторжение, но я проездом и у меня уже буквально две минуты. Пять от силы. Я его у вас украду?

— Ты откуда? — спросил Пашков, чувствуя, как в животе начинает формироваться неприятный холодный комочек.

— Да проездом! Был в этих краях… Слушай, давай выйдем на пару минут. Дело есть такое… А?

Пашков встал и довольно небрежно извинился перед женщиной. Не стал бы Матвей навещать его просто так. Не в его это привычках. Что-то случилось. К тому же Матвей не знал, где он находится. Просто сказал ему, так, на всякий случай, что уезжает по делам, но не больше того. Но вот нашел же.

— Ты чего? — спросил Пашков, когда они вышли в коридор.

— Кое-что случилось, — без недавней наигранной бравады ответил Матвей. — Давай на улице поговорим. Ты бы надел курточку.

— Ты на машине?

— Естественно.

— Тогда не замерзну.

На подъездной дорожке, недавно расчищенной дворником, стояла желтая «десятка». Эту машину Матвей купил весной и на ней не ездил, поставив ее в арендованный гараж. За рулем сидел незнакомый человек, лицо которого плохо просматривалось за бликующем на солнце лобовым стеклом.

— Кто это?

— Мой человек. Пошли быстрей, а то замерзнешь. Я его отправлю проветриться.

Матвей первым подошел к машине и что-то сказал водителю. Тот, не говоря ни слова и не демонстрируя неудовольствия, вылез из салона и не спеша направился к воротам. Однако Пашков успел заметить брошенный в его сторону взгляд.

— Так что? — спросил Пашков, усаживаясь в теплый салон рядом с водительским местом и передергивая плечами; на улице вряд ли было ниже минус пяти, но недолгий путь метров в сорок в тонком пижонском свитере давал такое же ощущение, как если бы он в дубленке вышел в тридцатиградусный мороз.

— На меня наехали, — сказал Матвей.

— Кто?

— Воры. Блатные, урки — как хочешь!

— Так. И ты паникуешь?

— Я паникую, конечно. А что мне — спокойно смотреть? — взвинченным тоном спросил Матвей.

— Прежде всего успокойся.

— Да я уже более-менее.

Едва не через слово комментируя происшедшее матом, Матвей рассказал, как за ним установили плотную, до предела нахальную слежку и как он от нее уходил вчера вечером.

— Сначала я не хотел тебя беспокоить. Да и сейчас я сам с ними разберусь. Но теперь решил, что тебе нужно быть в курсе.

— А почему ты решил, что это урки? Может быть, милиция или, не дай Бог, ФСБ.

— Потому что я предусмотрительный. Я запомнил номера машин и попросил одного человека их пробить. Ну в смысле — кому принадлежат. — Матвей выдержал театральную паузу и, не дождавшись вопроса, ответил сам: — Помнишь гадов, которые на меня по весне наехали? Это они. Точно они. Тот пожилой — Муха. Старый вор и сейчас работает под Мамаем. Есть такой тип. Рэкет, всякие комбинации. Короче, обе тачки зарегистрированы на пацанов Мамая.

— Тут они прокололись.

— Ясное кино. Я сейчас подтягиваю ребят, — Матвей неопределенно мотнул головой, но Пашков его понял. Он имел в виду того парня, который пару минут назад вышел из машины.

— Война?

— Ну-у… Война не война, но укоротить этих парней надо. Ты здесь надолго?

— Да хотел еще на недельку остаться.

— Лучше бы в Египет съездил. Там сейчас тепло и, в общем, недорого.

— В случае чего я у тебя займу, — хмуро сказал Пашков, доставая сигарету. — Мне все это не нравится.

— А кому нравится? Мне? Короче, так. Ты отдыхай пока. Неделю я протяну. День-два они меня поищут…

— Ты жену предупредил?

— Обижаешь! Все чики-чики. Дети дома, и так далее. Ты только не волнуйся. Ты думай. Ты же у нас голова или кто?

Неожиданно для себя Пашков сказал:

— Мне сегодня было неспокойно.

— Ну все! Теперь ты у нас еще и ясновидящий. Крандец! Нам теперь никакой зверь не страшен.

— Высказался? — зло спросил Пашков.

— Высказался, не обижайся. На самом деле я тебе благодарен. Правда. Плакать давай не будем, но я тебе многим обязан.

— Угу. Мне кажется, эти типы взялись за нас всерьез. Ты не прикидывал, кого еще, кроме тебя, они могли зацепить?

— Ну а то! Всю тройку. Канал старый. Зря мы тогда все не обрубили.

Пашков отмахнулся зажженной сигаретой, как бы отметая давний спор. Дело, мол, прошлое, и нечего о нем говорить. Весной минувшего года Матвей действительно настаивал на том, чтобы, по его собственному выражению, обрубить концы вчистую, имея в виду физическое устранение тезки героя Гражданской войны. Пашков тогда настоял на бескровном варианте решения конфликта. Он счел, что достаточно одной демонстрации возможностей. В конце концов, именно так поступают страны, которые принято называть великими или ядерными державами. Они слегка погромыхивают имеющимся на их вооружении ядерным оружием, и все понимают, что такое оружие как реальная опасность существует и нет смысла доводить разногласия до такой степени, чтобы испытывать его разрушительную мощь на себе. Урки, вышедшие тогда на Матвея и его московскую группу, тоже не дураки, и показательная смерть предателя должна была произвести на них впечатление, что она была замаскирована под несчастный случай. В то же время никто из урок не пострадал, так что всякие соображения вроде кровной мести с их стороны не могли иметь основания. Расклад выглядел вполне разумным и должен был послужить предлогом для компромисса, выражающегося в нейтралитете. С одной стороны, те убедились, что тут крови не боятся, а с другой — не кровожадны. Самое интересное, что долгое время это неозвученное соглашение действовало и были все основания считать, что так и будет.

Теперь Пашков видел, что ошибся. Враги… Муха этот и прочие с ним просто затаились в ожидании своего часа. А может быть, ничего серьезного и не произошло? Может, они просто хотят сквитаться за тот страх, который сами пережили несколько месяцев назад? Если бы они ставили перед собой иные цели, то действовали бы иначе. По крайней мере, он сам не стал бы выбирать такую тактику. Не самую, на его взгляд, удачную.

И был еще один фактор, который на тот момент Пашков не осознавал, хотя в значительной степени находился под его впечатлением. К концу разговора с Улейкиной, который так внезапно прервал Матвей, он вдруг почувствовал долгожданный творческий азарт, кураж, без которого мучился последнее время. Конечно, была операция с самолетом, забитым чеченскими миллионами, которой он с самой осени отдавал все силы. Почти каждую ночь, не говоря уже о днях, он прокручивал в голове все детали предстоящей операции. Сотни и тысячи часов ушли на ее подготовку. Если бы та же Улейкина знала, что это он автор этого романа, то… Представив ее реакцию Пашков едва сдержал высокомерную улыбку. Да, этим произведением он может гордиться по праву. Пусть за него никогда не дадут престижную литературную премию, но это настоящий шедевр. Для его исполнения мало быть талантливым. Мало. (Слово «гений», адресованное к себе, он даже не упоминал. Все же это из лексикона эпитафий.)

— Ладно. Действуй, — сказал он. — Только осторожно. Без всяких там…

— Будь спок! — быстро проговорил Матвей и достал из кармана сотовый телефон. — Возьми-ка. А то вдруг тебя срочно нужно будет найти, а ты опять с дамочкой. Ты извинись перед ней — некрасиво получилось.

— Да это был деловой разговор! — возмутился Пашков, повышенным тоном отстаивая свою нравственность.

— Ага. Вот и возьми. Вдруг у нас с тобой тоже будет деловой разговор, — сказал Матвей и подмигнул, как бы отметая определение «деловой».

— Спасибо, — буркнул Пашков, забирая телефон в кожаном футляре и вертя его в руках.

— А хорошо тут у вас, — вдруг проговорил Матвей и огляделся. — Дорожки, елочки, снежок падает. Я бы тоже не отказался тут недельку отдохнуть. Гуляли бы с тобой под ручку, как шерочка с машерочкой. За жизнь разговаривали. Камин тут есть?

— Нет.

— Зря. Как хорошо прийти с морозца, принять стопочку и сидеть себе у огня и пятки сушить! Слушай, интересно же, наверное, а? Писатели кругом, разговоры о возвышенном. О литературе.

— Наверное. Только я не люблю самодеятельности.

— Не понял!

— В основном всех сейчас интересуют деньги. Где бы напечататься да сколько платят.

— Тогда опять не понял. Тебе-то это зачем? Ну я имею в виду зачем ты сюда приехал? Кроме того, конечно, что просто отдохнуть. Ты весь этот санаторий вместе со всеми потрохами можешь купить.

— Долго объяснять.

— Не для тупых. Понял.

— Да при чем тут «для тупых»! Просто… Даже не знаю, как тебе и сказать-то. Пообщаться, что ли.

— Брось! Я не обиделся. Я же знаю, что у тебя талант. Кому это не знать, как не мне, сам посуди. А таланту нужно в голове покой иметь. Спокойствие. Я помню. Болдинская осень, и все такое. В школе проходил. Мне, например, всегда было интересно, как это люди так много писать умудряются. И причем один хорошо пишет, интересно, а второй такое занудство разведет, что хоть на стенку лезь.

— Не знаю. Как-то так получается. Слушай, а тебе не пора уже?

— Погоди! Пора — не пора… Успею. Вот ты стихи писать умеешь?

— Нет. Срифмовать несколько строчек могу, размер подобрать, но чтобы настоящие стихи — не могу.

— Вот видишь! И я не могу. Тогда почему так получается, что Пушкин или Высоцкий могли, а мы с тобой — никак? Вот что меня удивляет! А ведь целый институт есть, который каждый год и писателей, и поэтов выпускает. Где они?

— Есть еще критики, режиссеры, сценаристы и много кого. Слушай, Мить, отстань, а? Чего это на тебя нашло?

— Место, наверное, действует. А вообще-то, я давно хотел тебя спросить. Да все как-то не получалось. Прикоснуться, так сказать. А то занимаемся таким делом, что и подумать-то некогда. Тебя вот как — не жмет это? Можно сказать, небожитель, служитель муз — и вдруг занялся таким ремеслом.

Теперь было видно, что Матвей его подначивает, смеется над ним. Пашков махнул рукой и сказал, выходя из машины:

— Потом это обсудим. Вот вернусь в Москву и обсудим.

— Ага. — Матвей почти лег на оба сиденья и смотрел на Пашкова снизу вверх. — Знаешь, я тут тебе такую дачку присмотрел — пальчики оближешь. Тишина, сосновый лес. Сиди себе и пиши.

Этим утром значительная часть москвичей выглядели помятыми и несвежими. Несмотря на напряженный личный бюджет, многие не изменили традиции и отпраздновали старый Новый год, правда не так богато и бурно, как Новый год по новому календарю. Кроме стесненности в средствах повлияло и то, что день после праздничной ночи был будний, рабочий день, а ситуация у многих такова, что появляться на работе с похмелья означало риск оказаться безработным.

Матвей уже больше суток не покидал квартиры, и наблюдатели, не скрывающие своих намерений, по очереди скучали в своих машинах, ставя их в десятке-другом метров от подъезда.

Вчера после обеда в квартире прозвенел телефон, и хорошо поставленный голос попросил господина Соснина завтра в десять тридцать прибыть в кабинет двести десять районного управления внутренних дел и попенял, что тот не явился по повестке два дня назад. В противном случае голос пообещал принять соответствующие меры. Матвей пообещал непременно быть.

Участники и организаторы слежки посовещались между собой и решили, что отпускать клиента не стоит, хотя звонок этот поставил их в тупик. Что у него за дела с милицией? На всякий случай оружия с собой решили не брать: стоящая около РУВД машина может привлечь внимание, и не исключено, что может быть произведен досмотр машины. Для подстраховки одновременно был и второй автомобиль, который должен был находиться вне зоны видимости. В нем под подушкой заднего сиденья поместили оружие, которое при необходимости могло быть передано в первую машину.

Муху немного смущало появление Матвея в своей квартире. Зачем надо сначала с шумом отрываться, а потом возвращаться домой, где его наверняка поджидают? Это было непонятно. Хитрый ход? Но чего тут хитрого — сидеть в четырех стенах и ждать? Главное, чего ждать? Может, как раз этого звонка? Так не проще ли было самому наведаться в ментовку и там все порешать?

Но как бы там ни было, Живчик появился и Муха больше не собирался терять его из виду. Тем более что ему удалось узнать кое-что из того, что словообильный Руслан не сказал, а точнее, не захотел сказать во время своего посещения. Его родственник вместе со своими дружками, оказывается, перевозил ценности, которые будто бы шли боевикам в Чечне, тоже, наверное, родственникам или подельникам. Человек, который это сказал Мухе, работал в бригаде грузчиков в аэропорту. Лет десять тому назад он загремел на зону по легкой статье и спокойно отходил бы свой срок мужиком, но что-то у него не заладилось с блатными из Рязани, которые начали его прессовать. Муха тогда вступился за мужика, и тот этого не забыл. Когда к нему пришел пацан и сказал, что с ним хочет встретиться его давний знакомый Муха, мужик сразу отпросился у начальства и поехал на встречу, купив по дороге выпивку и недорогую, но приличную закуску.

В аэропорту он трудился давно и знал там всех и вся. Ему не потребовалось даже никого специально расспрашивать. Про тот рейс и без того ходило достаточно разговоров, а люди из органов трясли всех и каждого, выявляя свидетелей и пособников. Может быть, кто-то что и рассказал — он этого не знал и сам. Наученный горьким опытом, он предпочитал держать язык за зубами, но Мухе рассказал без утайки, что подобные рейсы были и до этого, что у чечен там все схвачено, летают всегда на «особку», в пустом самолете, досмотр ручной клади у них не производится, только на наличие оружия и наркотиков, но и то не сильно, потому что их уже все в лицо знают и знают, что вернутся они через день-другой. Никакого багажа — чемоданов, сумок, ящиков — у них с собой не бывает, так что оружия у них с собой точно нет. Но еще летом одна уборщица случайно увидела, как один из чеченов открыл свой чемоданчик и в нем были деньги и еще что-то. Много денег. Может, и так. А может, и не так. Уборщица лишней рюмкой не гнушалась, и с пьяных глаз ей что хочешь могло привидеться. Больше никто ничего подобного не видел. Только чемоданчики у них тяжелые, но никому их нести не доверяют, сами корячатся.

Муха дураком не был и дважды два складывать умел. И на этот раз чутье его не подвело. Речь и вправду шла о деньгах. Об очень больших, огромных, деньгах. Не зря Руслан так суетится. В стандартный «дипломат» влезает ровно миллион долларов сотенными купюрами. Пусть не все чемоданчики были с деньгами и не все набиты под завязку, но все равно речь шла об огромной сумме. Два миллиона? Три? Четыре? Еще больше? Этого он не знал. Но зато очень хорошо себе представил небольшой уютный домик в нелюдном месте, опрятную домохозяйку в годах и мурлыкающую у него на коленях кошку. Так он хотел бы встретить накатывающую на него старость. Даже треть от той суммы позволяла исполниться его мечте. А тут уж все средства хороши. И ни одного шанса упускать нельзя.

Поэтому Матвея он решил больше ни в коем случае из виду не упускать и при первой же возможности брать его в жесткий оборот. Но в милицию пускай съездит. Не хватало еще с властями себе проблемы наживать. Муха считал, что ждать нужно уметь, а спешка нужна только при ловле блох.

Без четверти десять к подъезду подкатили две иномарки. Из одной выскочил мужчина в теплой и широкой куртке, под которой так хорошо прячется оружие, посмотрел вокруг и, увидев замерших наблюдателей, выразительно сунул правую руку в карман. Когда реакции не последовало, он скрылся в подъезде, а затемненные стекла иномарок поползли вниз, позволяя вести автоматно-пистолетный огонь, чем-то напоминая старинные каравеллы с открытыми орудийными палубами, приготовившиеся к абордажу. Но никто и не собирался на них нападать. По крайней мере пока. Ни время, ни место для этого не подходили. Да и оружия не было сейчас у наблюдателей.

Первым из подъезда вышел давешний тип в куртке. Остановился, огляделся и тут же одна из машин притерлась вплотную к подъезду. Вышедший Матвей юркнул в открытую дверь, и небольшая кавалькада выехала со двора. Наблюдавшие за происходящим Эдик с Гешкой переглянулись. Охрана солидная. Связываться с такими страшновато. Но Муха сказал: следить, и они должны следить. Иначе даже сложно себе представить, что будет. Сидевший за рулем Гешка вдавил педаль газа и двинулся следом, одновременно лихорадочно придумывая, какой бы повод найти, чтобы выйти из этой карусели. И чем раньше, тем лучше. Может, больным сказаться или что похитрее удастся придумать? Есть, говорят, таблетки специальные. Одну съешь, и неделю как по правде болеешь гриппом. А что? Сейчас как раз эпидемия идет. Все натурально. Только где такую таблетку взять? Прямо хоть беги к гриппозному целоваться. Вон отец говорил, что его брат, Гешкин дядька, как раз гриппом заболел. Можно сходить к нему вечерком, проведать. Должно получиться.

Иномарки вырулили на магистраль и рванули вперед. Тут дело пошло веселее. Гешка не зря считался классным водилой. Он по-настоящему любил крутить баранку и мог сутками не вылезать из-за руля. Месяцев пять он ходил в спортивную секцию, где научился кое-каким приемчикам, но потом оттуда ушел, обидевшись на то, что ему не дают участвовать в соревнованиях. К своим двадцати пяти годам он уже на всех «жигулях» успел поездить, на «форде», «мицубиси», «ауди», «мерсе» и сразу уже не вспомнишь на чем еще. Он держался за последней иномаркой метрах в десяти и при этом умудрялся маневрировать так, что сидевший рядом Эдик видел машину-лидера, в которой ехал тот, за кем они и должны были следить, а когда та попыталась оторваться, пользуясь задней как прикрытием, он рванул и хитрым маневром вклинился между ними.

Идущая сзади иномарка попыталась было выжать их машину из строя, но с Гешкой это было сделать сложно. Он только напряженно щерился, крутил баранку и быстро-быстро попеременно жал ногами на педали, как будто сидя танцевал джигу. Передняя машина, не включая поворотников, свернула вправо.

— Опять, — поморщился Эдик, хватаясь за ручку над дверью.

— Чего?

— Тут промзона. Сейчас снова отрываться будет, — пояснил тот, едва не врезаясь макушкой в потолок, когда они наехали на очередную кочку.

— Не боись. Не уйдут. День белый — все видно. Вызови пока наших на случай чего.

Эдик взял телефон и связался с машиной поддержки, которая должна была плестись где-то сзади. Парни обещали подтянуться минут через пять.

Едущая впереди иномарка притормозила и плавно свернула в открытые ворота. Эдик первым почувствовал неладное. Их просто заманивали!

— Стой! — крикнул он, но опасный рубеж уже был преодолен. Они въехали на территорию какой-то базы или завода.

Машина перед ними рванула, рывком набирая скорость.

— Прорвемся, — пообещал Гешка, вжимая в пол педаль газа. Он был в азарте погони и не хотел больше упускать дичь. Хватит и одного раза.

Эдику стало душно, и он приспустил боковое стекло. В салон ворвался звук работающего хопра: где-то неподалеку забивали сваю. Он оглянулся, высматривая источник шума, отвлекаясь от преследования и теряя цепкий контакт с действительностью, и в этот момент его бросило вперед, на переднюю панель, о которую он сломал несколько ребер, и лобовое стекло, которое он пробил своей коротко стриженной макушкой.

Ремзона, куда они попали, принадлежала железной дороге и служила для текущего ремонта подвижного состава — вагонов, тепловозов и всего остального, что только передвигается по рельсам. Когда-то это было предприятие с бурной жизнью, где трудились сотни рабочих, кладовщиков, путейцев, инженеров и всех остальных, кто обслуживал московскую кольцевую железку. Но в последние годы грузооборот этой дороги все больше падал, рабочих сокращали, и власти в конце концов решили закрыть одну из ремзон, переоборудовав ее под что-то другое. Был объявлен соответствующий аукцион, приезжали десятки потенциальных инвесторов, само предприятие неспешно закрыли и оборудование вывезли, по большей части сдав в металлолом, на чем кто-то неплохо нажился, а место между тем пустовало. Тут не было ни охраны, ни даже банального старичка-сторожа, потому что это все уже было ничьим и даже падкие до поживы бомжи бывали тут редко — добираться сюда далеко и неудобно и вывозить отсюда хоть что-то сподручно было только тем, у кого имелся личный транспорт. Но и такие люди находились скорее всего из числа бывших работников. Во всяком случае, кто-то откопал траншею и дергал из нее толстенный кабель, из которого тут же в пустом гулком цехе выжигали медь.

Как-то сюда попал один из боевиков Матвея, а два дня назад, когда готовилась операция, он вспомнил о заброшенной базе, которая располагалась в относительной близости от дома Матвея. Приготовления не заняли много времени. Вчера вечером тракторист на «Беларуси» из УДХиБ ковшом сдвинул в сторону отвалы земли, а сегодня утром через узкую траншею перебросили несколько найденных здесь же деревянных балок, пропитанных креозотом. Когда первая машина на приличной скорости проехала по ним, хватило рывка троса — и косо положенные балки посыпались в траншею, в которую было уготовано рухнуть и машине с преследователями.

Гешка не зря считался классным водителем. Он увидел препятствие и вдарил по тормозам, одновременно выворачивая руль в сторону. Скорее всего ему удалось бы избежать аварии. В первый момент машина резко сбросила скорость и ее начало разворачивать. Но это был как раз тот момент, когда передние колеса находились на участке сухого и относительно чистого асфальта. А дальше была размазанная по нему глина, извлеченная из траншеи, перемешанная со снегом. С вечера в Москве установилась теплая погода. Синоптики объясняли это пришедшим с Атлантики теплым циклоном. А тут еще и солнце вдруг выглянуло. В результате перед траншеей на асфальте образовалось рыжее глинистое месиво, на котором машина заскользила как на льду. Инерция понесла ее к траншее, из которой торчали концы балок, и что-либо сделать было невозможно. Если бы Гешка в свое время проявил больше терпения, его бы научили, как поступать в подобных ситуациях, но сейчас он растерялся, пытался тормозить, колеса превратились в подобие лыж, и тяжелая машина боком влетела в траншею. Две балки пробили салон. Одна прошила его на уровне заднего сиденья, не причинив никакого вреда. Зато вторая попала в боковое стекло, снесла закричавшему Гешке голову и врезалась в селезенку повисшего на «торпеде» Эдику, сломав его тело пополам.

Матвей и один из его людей выскочили из машины и подбежали к траншее, из которой меньше чем наполовину торчал кузов легковушки. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — живых тут нет и помогать некому. Ловушка удалась на славу и даже с большей эффективностью, чем планировалось. Теперь следовало встречать следующих гостей.

Работающие на Муху парни обладали целым букетом достоинств. Были упорными, молодыми, рискованными, жадными до жизни и денег. В обыденной жизни этих достоинств с лихвой хватало на то, чтобы добиться результатов. Не учли они только одного обстоятельства: они вышли играть против людей, имеющих профессиональную подготовку и не забывших еще, что такое дисциплина.

Пока Матвей в кажущемся бездействии сидел в своей квартире под присмотром приставленных Мухой наблюдателей, вокруг происходила незаметная постороннему глазу деятельность. За самими наблюдателями тоже присматривали и ночью засекли их контакт с невзрачными «жигулями» шестой модели синего цвета, после чего те были взяты под наблюдение, благо что для этого не требовалось ни санкций, ни приказов, ни долгих споров. «Шестерка» стояла метров за четыреста от дома Матвея, и из технических средств она как минимум была оснащена сотовым телефоном, пользование которым было зафиксировано. Не вызывало сомнения, что это машина поддержки, и, скорее всего, она идет по пятам. То есть с минуты на минуту ее можно было ждать. Ну а то, что после гибели первого экипажа второй, в котором под утро было два человека, будет вести себя более агрессивно — и подавно.

Когда синяя «шестерка» подъехала к распахнутым воротам разоренной ремзоны, сидевшие в ней парни несколько оторопели он увиденной картины. Метрах в десяти от въезда стояла забрызганная иномарка с распахнутой водительской дверью, и около нее ковырялась молодая женщина, явно пытаясь открутить крепежные болты заднего колеса. Ее яркая куртка валялась на водительском сиденье. Увидев подъехавших мужчин, она замахала перепачканными руками:

— Постойте! Помогите мне, прошу вас.

Невзрачной наружности парень, которого специально посадили в машину с оружием — кто такого хлипака проверять будет? — вопросительно посмотрел на напарника, который был у них за старшего. Тот, не отрываясь, смотрел на женщину. Она ему не нравилась, хотя ноги у нее были обалденные. Но во всей ее наружности было что-то стервозное. Или хищное. Неприятное — одним словом, отчего пальцы плотнее обхватывали рукоятку лежавшего на коленях пистолета.

— Тут машины не проезжали? — спросил он, буравя женщину взглядом. Кто такая? Откуда она тут взялась? И машина у нее какая-то подозрительная, с затемненными стеклами. На таких телки не ездят.

— Там, — она уклончиво махнула рукой в глубь ремзоны и спросила: — Так поможете? Я заплачу.

— Потом, — уклончиво пообещал старший и посмотрел, как она зло отвернулась от них и опять взялась за балонный ключ.

Они осторожно поехали вперед. «Там…» Где это, интересно? И что произошло? Может быть, проскочили насквозь? Тут такие навороты, что черт ногу сломит. Вполне может быть второй выезд. Тогда надо поспешать. Старший еще раз оглянулся на женщину. Из-за машины выглядывала только ее голова в желтой шапочке. Не нравилась она ему. Ну совсем не нравилась. Прямо хоть возвращайся и говори по душам. Приставить ей ствол ко лбу — все выложит. А чего она может выложить?

— Гляди! — сказал тот, кто сидел за рулем.

На грязи отчетливо был виден след протектора. Совсем свеженький. Он вел в большой кирпичный ангар с огромным дверным проемом, в котором сами ворота отсутствовали. Сумрак огромного помещения прорезали снопы света, бьющего сквозь грязные стекла здоровенных окон.

— Давай в объезд, — решил старший. Он не любил больших закрытых помещений, а это ему особенно не нравилось. Мало ли кто туда поехал?

Он взял телефон и набрал знакомый номер. Один гудок. Второй… Ну что они там? Третий… Спят, что ли? Или прихватили Эда? Они же без стволов, так что легче легкого. Гешка, правда, водила хоть куда и так просто его не прихватишь. Четвертый…

— Уходим отсюда.

— Что? — не понял водитель, которому мешался прижатый ляжкой к сиденью пистолет.

— Рвем когти, дура! — гаркнул старший и больше повторять не пришлось.

«Шестерка» развернулась и, набирая скорость, устремилась к воротам.

Это еще что? Теперь иномарка стояла так, что ее было не объехать. И бабы той не видно. Вот ведь зараза!

Вдруг оба увидели то, что меньше всего хотели бы увидеть, но всегда предполагали — рано или поздно это должно будет случиться. Над капотом торчал ствол, увенчанный большой мушкой. «Калаш»… Это все. Приехали!

— Назад давай! Назад! — заорал старший и поднял пистолет. Только стрелять не в кого. Того, кто прячется за капотом, не достать. Из этой пукалки движок не прошибешь.

Заскрипели тормоза, потом заскрежетала старенькая коробка передач — задняя скорость никак не хотела втыкаться.

— Смотри, — вдруг прошептал водитель помертвевшими губами, глядя в зеркальце над головой.

Сзади стояли двое и держали в руках автоматы. Не было никакого сомнения, что шутить они не намерены. Да и какие тут шутки?

— Так… Погоди. Не дергаемся. Ствол убери. Скажем, что заблудились, понял? Нажми на сигнал.

— Зачем?

— Затем! Жми, тебе говорят!

Старший вылез из машины, привычно зажав пистолет левой рукой, так что выхватить его было секундным делом, и пошел к перегородившей проезд машине.

— Стоять! — окликнули его сзади.

— Вы чего, мужики?

— Того самого. Пусть второй выходит.

— Да мы это… Заблудились мы. Случайно заехали.

Водитель вышел, все еще надеясь на счастливое разрешение конфликта. Пистолет он оставил в машине, запихнув его под сиденье.

— Ну, привет, — сказал Матвей, выходя из-за стеллажа старых шпал. В руке у него был пистолет. — Вы меня хотели видеть?

— С-су-ука! — психуя от страха и безысходности, выкрикнул старший и выхватил из-за пазухи свой пистолет. Но выстрелить он не успел. Тяжелые пули с двух сторон ударили в него, отбросив на метр в сторону. Он умер, еще не коснувшись земли. Через секунду его дернувшийся от неожиданности напарник последовал за ним в то место, которое ему должно быть определено Всевышним.

Матвей подбежал к лежавшим на земле телам и посмотрел в лицо сначала одному, потом другому. Не было никакого сомнения, что оба мертвы. Не требовалось даже вмешательства врача для констатации этого факта.

В досаде он ударил себя кулаком по бедру, забыв, что в нем зажат пистолет. Удар получился болезненным, и он скривился.

— Поспешили, — с досадой проговорил он, потирая ушибленное место. — Надо было задать им пару вопросов. Хотя бы одному.

— Он мог тебя застрелить, — проговорила женщина, подходя ближе.

— Если бы ты выстрелила ему хотя бы в плечо, а не в голову…

— Пора уходить. Скоро сюда понаедут на стрельбу, — сказала она, явно не собираясь вступать в спор.

— Вряд ли, — ответил Матвей, убирая пистолет, и добавил, имея в виду звуки работавшего хопра: — За этим буханьем вряд ли чего услышишь. Но все равно пора. Мы тут не очень наследили? — Он огляделся, всматриваясь в смесь грязи и снега вокруг.

— Засунем их в машину, а через час-другой снег подтает и тут будет просто жидкая грязь.

— Тогда двигаем. У нас сегодня дел по горло.

Через пару минут первая машина, за рулем которой сидела симпатичная блондинка, выехала за ворота. Через короткое время территорию ремзоны покинула вторая.

В последнее время Василий Иванович Мухин, больше привыкший слышать укороченный вариант своей фамилии Муха, полюбил смотреть телевизионные выпуски новостей. Вроде ничего особенного не говорят, а чувствуешь себя в курсе событий. Что-то там американский президент сказал, в Югославии албанцы бузят, у чеченцев очередного заложника не то выкупили, не то обменяли, наши политики в очередной раз друг друга поливают, кто-то первый приз на кинофестивале получил… События все вроде разрозненные и никак не связанные, а теперь смотришь — отсюда крючочек потянулся, оттуда ниточка; здесь недоговорили, зато там ляпнули. Ему даже стало нравиться разбираться в политических хитросплетениях, и у него появились свои любимые ведущие, хотя признаваться в своем новом пристрастии он никому не спешил. Как-то не солидно это начинать любить телевизор в его возрасте.

Во многом из-за двенадцатичасовой новостной программы он поспешил домой после разговора с Мамаем, хотя если бы и пропустил, то ничего не случилось бы — в два будет почти такая же. Но у него уже выработалась привычка домоседа включать телевизор в определенное время.

Мамаю он не стал рассказывать про все, что ему удалось узнать. Только довольно туманно поведал о том, что команда, за которой они охотятся, довольно шустрая, крови не боятся и работают за большие деньги. Кажется, Мамай про себя решил, что старый вор хочет просто немного подзаработать и то, что он называет большими деньгами, на самом деле не так уж и много, но запросы и привычки у них разные, понятие о «большом» — тоже, так что пусть старик пока тешится, тем более что вреда от этого пока нет, а вот польза быть может. А в случае неудачи ее всегда можно списать на Муху. Мол, зарвался старик, потерял хватку и забыл про осторожность. В любом случае Мамай ничего не терял, зато мог оказаться в выигрыше.

Примерно так представлял себе Муха реакцию своего нынешнего партнера — так, и никак не выше этого он его называл про себя, хотя фактически он в лучшем случае мог претендовать на звание советника или даже, как это ни унизительно, приживалки, которую держат при себе из жалости и за былые заслуги. К своим делам Мамай его не подпускал и лишь изредка спрашивал совета в особо запутанных случаях, раза три брал с собой на встречи да давал небольшие поручения, в известных пределах предоставляя свободу действий при их исполнении.

Но скоро все должно измениться. Может быть, уже сегодня или завтра. У Мухи прямо руки чесались позвонить парням, которые сидели на хвосте у Живчика, но ему как-то объяснили, что разговоры по сотовому прослушать легче легкого, они фиксируются автоматически и все до единого — с какого номера и на какой был звонок, когда, какая продолжительность разговора и даже из какого места. Поэтому он ждал и смотрел новости, удивляясь, как много в мире происходит чернухи и, самое главное, как это телевизионщикам удается ее раскапывать.

Показывали крушение самолета где-то в Америке, когда в дверь позвонили. От неожиданности он вздрогнул. Давно пора поменять этот звонок, рассчитанный на слабослышащих. Вот у Мамая хороший звонок — тихий, мелодию играет приятную.

Но эта привычная мысль мелькнула и тут же пропала, сменившись другой: кто это? Муха сейчас никого не ждал. Может, сосед? Дедок-пенсионер, живущий один, иногда заходил по какой-нибудь надобности. То пару яичек занять, то двадцадку до пенсии, а раз заявился с чекушкой и предложил отметить его день рождения. Дедок был безобидный, и Муха не отказывал в его пустяковых просьбах, про себя не без оснований рассчитывая, что в случае чего тот присмотрит за его квартирой и шепнет, если кто-то будет топтаться у его двери.

Прежде чем заглянуть в дверной глазок, Муха прижал к нему палец и убрал. Выстрела не последовало. Потом он посмотрел. Перед дверью стоял Леха, которого Мамай почти сразу прикрепил к нему в качестве помощника, телохранителя, ударной силы, соглядатая и прочее. Чего это он пришел? Ведь они расстались на этом самом месте всего полчаса назад. Леха сказал, что смотается по делам и вернется часиков в пять или шесть, поможет ужин сготовить. Может, случилось чего? Муха суетливо открыл дверной замок, стараясь унять дрожь в пальцах. Нехорошее предчувствие заставляло волноваться.

Сделав глубокий вдох, чтобы укоротить волнение, он потянул дверь на себя, и в этот момент та полетела на него со скоростью и силой паровоза, сбив его с ног. Муха ударился спиной о пол и у него перехватило дыхание, так что он даже рукой пошевелить не мог.

В коридор вломились двое. Один в прыжке перемахнул через него и проскочил в комнату. Второй навалился и жестко завернул руки за спину, поворачивая лицом к полу. Муха подумал, что это менты. Их повадка. Только брать его не за что, да еще так жестко. Чего это они взбеленились и не взяли его получасом раньше, на улице?

Все выяснилось через пару минут, когда его волоком притащили в комнату и бросили на диван. Сквозь плывущую перед глазами муть он увидел Живчика. Вон оно как повернулось… У него шевельнулась надежда на ребят, которые пасли Матвея. Ну одних он мог взять. Зато вторых — вряд ли. Ох, вряд ли! От этой мысли он улыбнулся.

— Чего лыбишься, Иваныч? — спросил Матвей.

— Тебя рад видеть. Я же говорил тебе, что еще свидимся. Так оно и вышло.

— Вышло, вышло. Одного только не пойму — зачем я тебе понадобился? Чего ты ко мне своих шавок запустил?

— Ну как же? Я же говорил тебе, что надо делиться. А ты не послушал меня. Обидно, как считаешь?

— Ну и сволочь же ты! Сам толком не живешь и другим не даешь.

— Да кто ж тебе не дает-то? — притворно-ласково удивился Муха. — Живи себе. Только и нас не обижай. А то хочешь — вместе будем работать.

— Ну ты и нахал! Только я не про себя сейчас говорю. Я-то без твоей помощи как-нибудь перебьюсь. Я про твоих шестерок. Ты ж им путевку на тот свет выписал.

— Судьба им такая.

— Судьба? Да ты, как я посмотрю, совсем охренел. Ты же их не палатку отправил трясти! Сморчок ты поганый.

— Словами-то ты не больно бросайся. Молод еще.

— Чего с ним разговаривать? — сказал плечистый парень, появляясь из-за спины Матвея. — Ты ему скажи только, что они всего и успели, что ствол достать.

— Подловили их, выходит, — продолжал хорохориться Муха, и тут до него дошло, о чем идет разговор. Ствол достать! Ведь у Эдика с Гешкой не было при себе оружия! Он им сам запретил его брать. Или было? Ослушались и взяли. Ну не дураки же они полные — ведь они к ментовке ехали, где их как два пальца могли обшмонать. Не было у них стволов. Значит, вторые, подстраховка. Всех четверых накрыли. Всех! И никто… Никто не придет ему сейчас на помощь. Некому!

— Что это ты с лица сбледнул, Иваныч?

— Чего со мной делать хочешь?

— С тобой? А сам-то как думаешь? Ведь один раз я тебя предупреждал уже.

— Может, разойдемся?

— Да? Хорошее предложение. А завтра ты на меня опять кого-нибудь натравишь?

— Не натравлю… Я тебе скажу, кто на тебя зуб имеет.

— Да? Интересно. Дай-ка я попробую отгадать. — Матвей сделал вид, что задумался. — Догадался! Чехи?

— Я тебе денег дам, — выложил свой последний козырь Муха. Умирать ему очень не хотелось.

— Спасибо. Но у меня своих хватает.

— Эти, что ли? — с издевкой спросил мужик, который с профессиональной ловкостью лазил по шкафам. Меньше чем за пять минут он нашел перетянутую резинкой пачку долларов. Ту, что совсем недавно принес Руслан. Только полоску бумаги с нее пришлось выбросить.

— Погоди… Давай договоримся… — задохнулся Муха от близкой перспективы смерти. — Мне все равно на отдых пора… Я поговорю с братками. Я в авторитете. Поговорю. У тебя все в поряде будет. Ну, в натуре. А? Договорились? Отпустишь меня? Никто к тебе с претензиями не полезет. Я скажу: разбор был у нас, и все вопросы порешали. Ага?

— Честно говоря, жалко мне тебя, — сказал Матвей, глядя на него сверху вниз.

Муха с надеждой смотрел ему в лицо. Уговорил? Нет? Или уговорил? Ну давай же. Давай! Ну все. Чего тянуть-то? Так и кондратий может хватить. Ну и ладно, пусть хватит. Пусть. Лишь бы отпустил. Он ждал так, как преданный пес ждет от своего хозяина лакомство.

— Вляпался ты не в свое дело. Но кончить мне тебя придется.

— Га-а-ад! — заорал Муха, и его крик оборвал удар ботинка в лицо. Он потерял сознание и очнулся уже в ванной, куда его сунули вниз головой в теплую воду.

Гаснущим сознанием он успел подумать, что не сказал самого главного. Что Живчика найдет Мамай и растерзает на куски. Что все воры России будут искать того, кто убил Муху. Что не было еще случая, когда уходили от мести воров — сколько бы времени ни прошло. Хоть год, хоть два, хоть десять. Что все блатные встанут и назначат «торпеду», которая даже ценой своей жизни найдет цель и уничтожит. Он искренне в это верил в последний момент и отчаянно дергался, чтобы сказать эти очень важные и убедительные слова.

Каждый день он мог сказать себе, что этот день счастливый. По сравнению с тем, что у него было в детстве и юности, — это просто рай. Убогий домишко на окраине подмосковного городка, в котором летом витал запах свинячьего дерьма, а зимой вода замерзала в трубах, и потому приходилось тащиться к незамерзающему колодцу за триста метров от калитки, грядки и нищета, сквозь которую батя до сих пор пытался пробиться, а когда понимал, что это не получается, на три дня уходил в глубокий запой, и люди еще говорили, что это и не запой вовсе, а так, гуляет человек. Вокруг были и такие, кто гудел не просыхая по две недели, пропивая все, что нажито тяжелым трудом.

Что такое ремень на собственной заднице, он знал лет с четырех. Мать мазала содранную кожу йодом или зеленкой и вызывала врача, который вместо побоев писал в справке «простуда» или «вывих», потому что мать, стыдясь настоящего диагноза, совала ему в карман пятерку и просила не губить сына, которому еще жить и жить. А больше всего, наверное, она переживала за мужа, члена партии и записного, но неудачливого активиста, который, пользуясь своей партийностью, то и дело затевал на заводе разные коммерческие мероприятия, подстраиваясь под решения партии и следуя статьям, которые он с истовостью настоящего фанатика вычитывал в журналах из заводской библиотеки. То он свиней выращивал в своем сарае, выполняя продовольственную программу, для чего ему, как передовику-новатору, из заводской столовой разрешили брать бачки с объедками. Может, жратва в столовке была неподходящей для свиней, а может, кто-то из поваров, которые тоже держали скотину, подсыпал что-то эдакое в бачок, но однажды все свиньи сдохли, оставив после себя кучу дерьмища за сараем, которое нельзя было использовать даже в качестве удобрения. То он затеял посадки женьшеня, под которые заводоуправление выделило землю и деньги для строительства теплиц. Батя мотался на Дальний Восток за казенный счет, покупал саженцы, учился за ними ухаживать и дома хвалился, что скоро они разбогатеют. Ага! Разбогатели. ОБХСС замучил — едва не посадили.

Ну а сына назвал? А? Смех один. Тихон! В честь композитора Тихона Хренникова, чей цветной портрет из журнала висел у них в доме. Ну? Тихон Ярдов. Звучит? Впрочем, это имя тогда Тимоху не сильно интересовало. В том смысле, что не смущало. Ну Тишка и Тишка. Он дрался лет с восьми, завел себе нож, сделанный из обломка косы, и его не только пацанва — учителя боялись.

А потом из зоны вернулся Витек. Сосед. Ну постарше, конечно. Пожилой, казалось. За тридцать. Весь в наколках. По фене ботает. Истории разные рассказывает. Тимке уже лет двенадцать было. Это сейчас ясно, что сосед простым бакланом был. На водке сгорел. Девчонку изнасиловал по пьяни, которую себе в невесты метил, а ее родители возьми и заяви в милицию. Дурак, одним словом. Может, и петухом на зоне кукарекал. Но именно он изменил Тимкину судьбу и он же назвал его Мамаем за косой разрез глаз.

Восьмилетку Тимка дотянул, а потом отправился в Москву — в ПТУ. Общага, стипендия и воля.

Фарцу, которая рядом промышляла, он сразу обложил данью. Сначала ему товаром отстегивали — жвачка, джинсы, журнальчики всякие, пластинки. Помахаться тоже пришлось. Пошел в секцию бокса. А потом своротил одному козлу выражение лица, и дали ему год общего режима. Ха! Это тогда год сроком казался. Ничего, перетоптался. Зато поумнел. Вышел и сразу начал набирать себе бойцов. На нары он больше не хотел, хотя старый вор перед смертью его вроде как благословил. Ну а много пацану двадцати лет надо? Деньги шальные, курорт, грабеж, водка… Э-э! Всего и вспоминать не стоит. Загремел Мамай на новый срок. Уже на взрослую. Нормально, сошелся с ворами. Помытарили маленько, но потом признали за своего. Зато, когда вышел, поддержали сразу. Ну а теперь он соответственно поддерживает. Вот хоть того же Муху возьми. Ничего, принял, одел-обул. Но глаз за ним приставил. Даже два.

Муха чего-то там мутит свое, темнит, но ничего. Пускай. Время придет — и все ясно станет. Он думает, что тут лохи вокруг, фраера дешевые. Ха! Ему дали кончик, так он думает, что сам из этой сиськи все высосет. Не пойдет! Пусть Муха вор авторитетный. Но бедный! Кто его на воле знает? Он же больше полжизни на нарах провел, про волю знает почти что понаслышке. А тут вокруг совсем другая жизнь. Зато в случае чего — законный вор с ним, рядом. Не мандариновый какой-то, не за деньги сделанный, а натуральный.

Мамаю нравилась его жизнь — сытая, когда не нужно задумываться о том, что приготовить на ужин, а если и приходится по этому поводу напрягаться, то только потому, что нужно выбирать из обширного меню, которое кладет перед ним официант в клубе или в ресторане. Хорошие машины, курорты, о которых мальчишкой он не только не мечтал, но и не слышал, своя бригада, уважаемые люди с ним здороваются. Сауна, спортзал, девчонки на выбор. Бывали, конечно, и неприятности, но как без них — жизнь такая. Кое-кто из его пацанов сложил голову. Их бывало жалко, но скоро они забывались и на их место приходили другие. За это время их много прошло мимо него.

В ближайшей перспективе особых неприятностей не предвиделось. Мамай с утра управился с делами и, помаявшись с полчаса, решил отправиться в сауну и с паром выгнать вчерашнее похмелье, хотя обычно раньше двенадцати из дому предпочитал не выходить. И, не без оснований полагая, что возвращаться сидя за рулем будет небезопасно — пивной дух уж очень силен, — вызвал пацана на машине и с чистой совестью отправился отдыхать, рассчитывая попариться часика три-четыре.

Это спасло ему жизнь.

Когда Матвей со своей командой подъехал к его дому, то увидел «ауди» Мамая около дома. Было известно, что Мамай сам предпочитает водить машину, и присутствие на стоянке его «немца» было сигналом к тому, что он дома. Ворвавшись в квартиру, Мамая там не застали. Где он и когда вернется, было неизвестно. Вполне мог уехать надолго или даже на неопределенное время покинуть Москву. Ждать его не было смысла, и злой от неудачи Матвей решил покинуть квартиру.

Мамай вернулся домой распаренный, довольный и слегка навеселе. По дороге он прикидывал, как бы продолжить так удачно начатый день. Для казино было еще рановато, в ресторан идти не хотелось, да к тому же он перехватил в сауне и аппетита не было.

Поднявшись на свой этаж, он сразу понял, что в его квартире побывал посторонний. Забыв про лифт и недавнее хорошее настроение, он ломанулся вниз, на ходу вытягивая из кармана единственное действенное оружие, которое было у него с собой — мобильный телефон.

Его парень уже уехал, и Мамай бросился за угол. Через полчаса около его подъезда стояли уже три машины с боевиками. Четверо отправились наверх и сообщили, что в квартире никого нет. Скорее всего, тут побывал квартирный вор. Но поднявшийся следом Мамай никаких пропаж не обнаружил. А еще через полчаса стало известно о смерти Мухи и его помощника Лехи.

К вечеру для Мамая была снята квартира в другом районе, где он поселился вместе с двумя телохранителями. По его бригаде была объявлена боевая готовность. Не было никаких сомнений, что все неприятности прошедшего дня произошли по вине Мухи, с которого теперь уже не спросишь. Что-то старый вор проморгал, недоглядел, потеряв бдительность. Понадеялся на свой авторитет. Вспоминая о нем, Мамай зло плевался и не жалел в его адрес крепких слов. Теперь та проблема, которая могла быть решена легко и просто, переросла в кровавую войну. Несмотря на ходившую про него недобрую славу, Мамай кровь не любил. Уж больно дорого она обходится. Но бывают ситуации, когда без нее не обойтись, вот как сегодня — на кону стоит собственная жизнь.

Когда основные средства безопасности были задействованы, Мамай затребовал к себе Димку, носившего погоняло Вилы. В прошлом году он в основном занимался делами на рынке и в числе небольшой группы собирал дань с торговцев. Работа спокойная, и все отлажено. Надо только делать рожу пострашней да говорить резко, и тогда все будет нормально. Но Димка оказался слишком горячим для такой работы и начал аргументировать своевременность выплат кулаками, вызывая недовольство торгашей, которые начали роптать и даже появились горячие головы, которые готовы были обратиться в милицию — ну кому охота такое постоянно терпеть. А Димка раздухарился: порежу, замочу! Пришлось убрать его с точки и передать его под начало Мухи, за которым нужно было тоже присматривать и не бояться при этом. По крайней мере, там никому ничего силой доказывать не надо, а наука будет. Пацан он неплохой и не дурной. Мамай надеялся, что он осмотрится, пооботрется и поумнеет.

— Ну, слыхал про Муху? — с ходу спросил Мамай у пришедшего Димки, здоровенного парня спортивного вида с оттопыренными ушами-локаторами. Намаялся, наверняка, с ними в детстве.

— Слыхал. И про Леху тоже. Только я тут ни при делах. Точно говорю. Меня он с утра наладил в Подмосковье — дом найти какой-нибудь. Типа дачи. Снять месяца на три.

— Нашел?

— Приглядел парочку. Вот. — Димка вытащил из кармана сильно помятый тетрадный листок с собственными каракулями: спецом по чистописанию он явно не был. — Один нормальный, с подвалом, но просят много, а второй так себе, старье, но по деньгам пойдет.

— А зачем Мухе дача? На отдых собрался, что ли? — Мамай в сердцах сплюнул — без слюны, конечно, а просто так изобразил, выплескивая раздражение.

— Какой отдых! Это он не себе. Это он для того козла, на всякий случай. Если с ним миром не удастся договориться, то недельки на две его в темную. И все, вилы! Будет посговорчивее.

— Ага! Стал, блин, посговорчивее! Ладно, давай теперь все по порядку.

Когда Димка не дергался, не кипятился, он был вполне толковым. За полчаса он выложил все про того типа, который, скорее всего, и уложил Муху. Слушая, Мамай с трудом сдерживал раздражение. Ну совсем уже Муха из ума выжил, если решил такого волка прессовать, как обычного торгаша магазинного. Теперь бы плюнуть в глаза тому Мухе за его выверты, но ему теперь что — плюй не плюй, все одно он свое уже получил. Сполна. Эх, нагородил он дел, а теперь за него отдувайся.

— Короче так, Димон, — подытожил Мамай, когда тот закончил рассказывать про художества старого вора. — Дело такое. Ты, считай, в рубашке родился. Если бы ты не поехал сегодня эти гребанные подвалы искать, то, скорее всего, разговаривал бы уже с ангелами. Улавливаешь?

— Сам так думаю.

— Правильно думаешь! И чует мое сердце, что так просто от нас эти гады не отстанут. Хочется им, ну хочется до нашего горла добраться! А мне этого совсем не хочется. Ну не хочется мне, чтобы из тебя кишки вынули. Или, как Муху, научили плавать кверху килем.

— Мне тоже не хочется.

— Не сомневаюсь. Короче: надо нам первыми до них добраться.

В комнату вошел один из телохранителей.

— Мамай, там Рыжий пришел. Говорит, срочно.

— Давай Рыжего, — с неудовольствием откликнулся Мамай. Он любил говорить длинно и солидно, и, наоборот, не любил, когда его перебивают.

Рыжий был хрупким малым с каким-то дефектом в лице, отчего смахивал на слабоумного. Но идиотом он не был, и то ли за счет своей внешности, то ли просто таким артистом уродился, Рыжий умел налаживать отношения с самыми разными людьми, и те из жалости к нему, что ли, снисходили и немало помогали. Может, им приятно было общаться с тем, кто не представлял явной угрозы и вообще больше походил на сироту, Богом обиженную, чем на члена преступной группировки. При его хлипкой внешности и неубедительной физиономии ни на роль сборщика дани, ни на роль боевика он не годился. Ну выпусти такого на рынок — смех один. Если только из жалости будут подавать, как убогому. Так уж сложилось, что Рыжий был у Мамая кем-то вроде разведчика. Во всяком случае, именно через него поступало немало информации.

Сейчас Рыжий выглядел явно взволнованным, хотя на его лице обычным было глуповато-довольное выражение.

— Привет, Мамай. Разговор есть, — сказал он, игнорируя Димона.

— Ну и говори.

— Там это… Эдика замочили. — Рыжий сглотнул. — И еще троих.

— Где? — резко спросил Мамай, подаваясь вперед. Он сидел в низком стареньком кресле, которое в числе прочей неказистой мебели сдавалось вместе с квартирой.

— На ремзоне какой-то. Я не знаю точно. Их днем нашли. Мне один… — Рыжий сглотнул, опуская определение этого одного, кто дал ему информацию, — знакомый один шепнул. Из автоматов в упор. В клочки.

— Слышал? — Мамай посмотрел на Димку бешеным взглядом. И повторил фразу из какого-то фильма: — Или они нас, или мы их.

— Да-а… — неопределенно протянул Димка.

— Ну? Я пошел? — спросил Рыжий, переминаясь с ноги на ногу.

— Узнай там поточнее, кто и что. За деньгами попозже зайди. Завтра.

— Утром?

— Поближе к обеду.

— Ладно, — обронил Рыжий и вышел, оставив после себя ощущение недоумения, как такой человек вообще может существовать на белом свете, как его до сих пор кто-нибудь не придавил ненароком или велосипед не переехал.

— Кто он, вообще, этот Матвей? На кого работает? — спросил Мамай, отгоняя видение своего недоделанного помощника.

— Я не в курсе. Меня Муха в это дело не очень-то…

— Муха! Надоело мне про него слушать! Тоже мне стратег. Я тут решаю. Завтра… Завтра с самого утра надо взять. Хоть гранатами закидать, хоть ножами попилить гада. Стольких людей за один день положил! Беспредельщик гребанный.

Проснулся Мамай оттого, что один из телохранителей осторожно пихал его в плечо. Просыпаться не хотелось смертельно. Вечер и половину ночи он так и сяк крутил в голове произошедшие и предстоящие события, а тут еще диван непривычный, с какими-то кочками под боком, на которых он вертелся как уж на сковороде. То есть поспал всего-то часа три или четыре, на улице темень. Одним словом, проснулся он без радости и первым делом посмотрел на часы. Шесть пятьдесят. Какого черта! Он велел разбудить себя в половине восьмого, с тем чтобы за полчаса собраться и выехать. Еще полчаса на дорогу и минут пятнадцать-двадцать, ну от силы еще полчаса на то, чтобы навсегда избавиться от назойливого Матвея, которого, по словам Димки, Муха окрестил Живчиком. В это время еще темно, народ полусонный и, значит, меньше шансов засветиться. Так, и на кой ляд его разбудили в такую рань?

— Тихо! — прошептал телохранитель, занеся над ним ладонь так, как будто хотел прихлопнуть муху на лбу Мамая. Муху! Ой, мама дорогая! Потом только он сообразил, что пацан готовится в случае чего закрыть ему рот — чтобы звуков громких не издавал.

— Чего произошло?

— Менты.

— Что? — взвился с дивана Мамай. Сон как рукой сняло. Он принялся лихорадочно прикидывать, за что его могут взять. У пацанов с собой по стволу. У него тоже пушка в машине. Отбазариться можно, на то адвокаты и созданы, но мороки будет хоть отбавляй. Главное, сразу не брать на себя и твердить, что подкинули.

— Да погоди ты! — едва шевеля губами, проговорил пацан, удерживая его за локоть. — Они не за нами.

— А за кем?

— Да я не понял толком. Вроде грохнули кого в нашем подъезде. Понаехали тут… Пошли покажу.

Они прошли в другую комнату, окно которой выходило на подъезды. Сверху было хорошо видно, как прямо у козырька, забросанного окурками, стоит милицейский уазик и во вокруг себя разбрасывает пучки синего света. Ладно, хоть звук догадались вырубить…

Чуть поодаль стояла еще одна машина. Без сигналов, но тоже понятно чья. От нее к подъезду шли двое в толстых форменных куртках. Особой суеты не наблюдалось. Это не захват — точно. Приехали на бытовуху.

— Где? — спросил Мамай.

— Чего?

— Ну в какой квартире-то?

— Да вроде этажом выше. Чуть ли не прямо над нами.

— Так… Сейчас по квартирам будут шмонать. Свет не зажигать, дверь не открывать. Нету нас тут, усек?

— Ага. Правильно. Схоронимся, и вроде как нет нас. Не будут же они дверь ломать.

В этот момент в дверь настойчиво позвонили. Мамай замер, напряженно глядя в глубину темной квартиры. Хотелось на цыпочках подойти и заглянуть в дверной глазок, чтобы поглядеть на ментов вблизи. Но он окоротил себя. Не театр! А вдруг они его услышат? Швабру какую-нибудь уронит в темноте или еще что. Квартира незнакомая, освоиться в ней еще не успел. Да и не пацан он, чтобы гляделки устраивать.

Ну все, отзвонили, кажется. Теперь вроде соседей будят. Однако семь часов. Имеют право…

Мамай оставил телохранителя дежурить у окна, а сам пошел в дальнюю от входной двери комнату, осторожно закрыл за собой дверь и принялся звонить своим парням. На сегодня отбой. Он тут обложен как в берлоге. Это же надо так попасть! И хорошо еще, что они приехали так рано. А если бы на час позже? Вот смеху-то было бы…

Встречи на высоком уровне представителей различных силовых ведомств нередко бывают протокольными. Каждый отстаивает свои интересы, и тут кто что сказал бывает важно до последнего слова, до запятой, до вздоха. Но сегодня был иной случай и говорить нужно было доверительно, без формальностей, хотя во многом вопрос и был формальным.

Заместитель министра внутренних дел без большого удовольствия пришел на территорию своего коллеги — заместителя директора ФСБ. Их руководители спустили вопрос до их уровня, предоставив своим замам обговаривать детали. Маневр был понятен для всех действующих лиц. В какой-то момент ситуация могла повернуться так, что достигнутые договоренности нужно будет послать куда подальше, и тогда от слов своего зама отказаться будет куда легче, чем от своих собственных. Но частности и вправду не всегда интересуют министров, и к тому же у обоих была серьезная причина для того, чтобы переложить часть забот на плечи своих ближайших — и тот и другой с утра должны были быть на внеочередном заседании правительства, где обсуждался вопрос по Чечне — военный, административный, политический, какой угодно.

Во время утреннего телефонного разговора чекист подсуетился первым и предложил встретиться в его кабинете на Лубянке, пообещав хороший кофе и в придачу показать кое-что любопытное. Поморщившись милиционер согласился. Серьезной причины отказываться не было, но все же одно дело принимать у себя и совсем другое — ехать с визитом. Но, в конце концов, есть в этом и некоторые преимущества. Как минимум в любой момент можно подхватиться и уехать, а выпроводить гостя бывает ох как нелегко.

Оба были молодые для своих постов — по сорок с небольшим. Оба занимали эти кресла меньше двух лет. Оба выросли в недрах министерств, но только каждый — своего. И оба много чего успели повидать в жизни. Поэтому после короткой приветственной церемонии уселись по обе стороны длинного стола для совещаний, и милиционер не без удовольствия в который раз отметил, что его кабинет побогаче будет.

— Что-нибудь новенькое есть? — спросил чекист, жестом предлагая минералку, бутылка с которой и два стакана стояли на столе чуть в стороне от них на стеклянном подносе.

Милиционер поблагодарил кивком и подумал, что этот его опять опередил, поставив в положение докладывающего, как подчиненный начальнику. Ревнивое соперничество между двумя сильными ведомствами, зародившееся еще при Сталине, никогда не прекращалось — ни на уровне больших кабинетов, ни на уровне «земли». Сейчас, когда они одновременно, с двух концов, вышли на одно и то же дело, и дело громкое, заметное, прошедшее по экранам телевизоров всего мира и до сих пор аукающееся в газетах, где настырные и бесцеремонные журналисты чуть ли не каждый день придумывают разные версии и повороты случившегося, было важно, кому достанутся лавры победителя. Это была реальная возможность хоть на ноздрю, но вырваться вперед в их нескончаемой гонке, в которой фээсбэшники в последнее время совсем не были лидерами. В МВД так бы и поступили, тем более что ситуация благоприятствовала — большинство козырей были у них в руках, но дело попало на контроль Президента, и тот строго-настрого, что не так часто бывало, приказал обоим министрам сообща разыскать и показательно взять террористов. И мало того что приказал. Кто из министров не знает, как вроде бы и выполнять приказы и указы, но в то же время делать все по-своему? Но только на этот раз Президент не забыл и не пустил все на самотек, и его помощники через день требовали от министров докладов о ходе расследования. А кроме того, совсем недвусмысленно было сказано, что от исхода расследования судьба министров зависит напрямую. Тем самым простор для ведомственного соперничества оказался сильно суженным, хотя и не исчез вовсе. Ситуацию усугубляло еще и повышенное внимание иностранных спецслужб и информационных агентств, которые прямо атаковали, то предлагая помощь, то требуя информацию. Отбрыкиваться от иностранцев было особенно неприятно.

— Мы блокировали Мамая, и до конца дня он носу не покажет.

— Не спугнете? — задал чекист явно лишний вопрос, но почувствовал это и спросил: — Ведь он должен быть сейчас на взводе, и каждая клеточка у него вибрирует. Может сейчас сорваться и забиться куда-нибудь в щель. Выковыривай его потом оттуда.

— Будем надеяться. Во всяком случае, особо беспокоить его не будем. Нам удалось установить, что один из помощников Мухи некоторое время назад приобрел комплект аппаратуры, позволяющей фиксировать телефонные переговоры.

— Прослушка… — Чекист пробарабанил пальцами по столу. — Модель известна?

— Да.

Из папки был извлечен листок бумаги. Чекист мельком взглянул на него, встал и, подойдя к своему рабочему столу, не присаживаясь, по памяти набрал номер на телефонном аппарате. Негромко проговорил несколько фраз и вернулся обратно.

— Если эта аппаратура еще подключена, то мы попробуем ее вычислить.

Милиционер кивнул, не став это комментировать. Несколько лет назад, когда свободный рынок оказался наводнен всякими «жучками», начиная от домашних самоделок и заканчивая классными иностранными штучками, ФСБ путем лицензирования торговли подобным товаром удалось взять под свой контроль большой сегмент этого рынка, получив возможность отслеживать значительную часть разработок и, соответственно, находить средства противодействия. То, что все это происходило под эгидой ФАПСИ, выделенного из КГБ, сути дела не меняло.

— Вы меня не просветите по поводу этих террористов, — попросил милиционер.

— Террористы? — Чекист широко улыбнулся, демонстрируя ухоженные зубы, никогда не знавшие воздействия табака. Говорили, что именно из-за этой улыбки его запомнил Президент, и не то что бы покровительствовал, но, во всяком случае, как-то способствовал карьерному росту. — Задолбали уже эти газетчики. Придумали тоже. Им бы только слова погромче, а что за ними стоит — дело десятое. Да это самые обычные грабители. Мы совершенно точно выяснили, что они охотились исключительно за деньгами.

Милиционер удивленно посмотрел на собеседника. Какие-то отголоски подобной информации были, но так — все на уровне слухов и догадок. Если сказанное факт, то тогда дело находится в полной компетенции МВД. Что это? Подарок? Или ловушка? А чекист продолжил, как будто не замечая произведенного его словами эффекта:

— Но подготовились они на славу! Даже аэродром, на котором была произведена посадка, оказался не случайным.

— В каком смысле?

— Пока мы не хотим сильно на эту тему распространяться, но для пользы дела скажу. Дело в том, что этот аэродром рассчитан не только для сельской авиации, но и как резервный для час икс. На такие махины, как ИЛ, он, конечно, не рассчитан, но полоса выдержала. Ну про их оружие даже говорить не буду. Все рассчитали, все спланировали до мелочей. И — растворились. Теперь, когда стало ясно, что тут участвовали ребята из спецназа, многое понятно. Непонятно только одно: как это примитивные бандиты на них вышли? Судя по исполнению, эти так называемые террористы совсем не дураки. Мы предположили, что они работали как калифы на час.

— Как это?

— Собирается группа на одно дело, делает его и разбегается в разные стороны по его окончании. В случае удачи, конечно. Тогда их значительно труднее искать.

— Может быть, в каком-то смысле так оно и есть. Если речь идет о деньгах…

— О больших деньгах!

— Тем более. Тогда все просто. Каким-то образом Мамай вышел на них. Скорее всего, случайно. И теперь просто хочет поменять владельца денег.

— Согласен. Мы сейчас ведем разработку этого Гребенюка. К вечеру, я надеюсь, кое-что мы уже будем знать. Есть надежда, что мы его возьмем уже в ближайшие часы. Рано или поздно, мы через него выйдем на остальных, только времени это может занять Много. К счастью, мы сейчас работаем над этим делом вместе, на один результат. Есть предложение. Вы берете Мамая с братками, а мы берем террористов. Группа захвата находится в десятиминутной готовности.

Вот оно! Теперь стала понятна открытость и любезность собеседника, его готовность во всем идти навстречу. К сегодняшнему утру криминальная милиция имела на руках все козыри, и ей вполне по силам было провести операцию самостоятельно со всеми вытекающими отсюда последствиями — наградами, внеочередными званиями и прочим. Дело получило такую огласку, что все, кто примет участие в его успешном завершении, не останутся обделенными.

— Боюсь, что тут может получиться путаница, — сказал милиционер и пояснил: — Если их будут брать одновременно две группы, а мы предполагаем, что место действия будет достаточно локальным, вроде дома или квартиры, то есть реальная опасность перестрелять друг друга.

— Ну-у, если дело только в этом… Конечно, тогда мы не полезем поперек батьки в пекло. Тогда мы с удовольствием оставим за собой только информационную поддержку. Но, по нашим прикидкам, возможен и другой сценарий. Вообще-то, у нас есть прямое указание взять силовую часть акции на себя, но мы бы не хотели переходить вам дорогу, — выложил чекист свой основной козырь. Теперь его предложение выглядело уже не как просьба, а как подарок, как жест благородного человека.

— Ну что ж… Я не возражаю. В конце концов, цель у нас одна, и не так важно, кто поставит последнюю точку.

— Совершенно верно. Тем более что следственные действия с угонщиками придется все равно проводить именно нам, — со скрытым намеком на превосходство в положении сказал фээсбэшник, беря бутылку и разливая по стаканам минеральную воду.

Около рабочего стола хозяина кабинета раздался зуммер. Чекист подскочил и быстро направился к нему, с ходу плюхаясь в кресло и срывая трубку одного из телефонных аппаратов, стоявших на приставном столике. Гость в очередной раз отметил, что акустика в кабинете была на уровне нулевой: то, что говорилось в одном его конце, не было слышно в другом.

Прошедшую ночь Мамай спал отвратительно. Сказывалось напряжение предыдущего дня, когда с утра до самого вечера по подъезду шныряла милиция, топоча форменными ботинками по ступенькам, громко разговаривая и топчась на улице, прямо под окнами. Едкий и вонючий дым их дешевых сигарет проникал даже сквозь закрытую дверь, так что казалось, будто менты курят прямо в квартире, сделав паузу между допросами. Противное ощущение.

За весь день в квартиру звонили еще дважды, как будто одного раза им было недостаточно. Спокойствия все это не прибавляло, хотя явной опасности тоже не было. Можно было бы смело выйти и как минимум пройти прогуляться или куда-нибудь завалиться отдохнуть. То, что он не отзывался на звонки, еще не преступление. Может, он спал и не слышал. Но Мамай решил не дразнить гусей и отсидеться в квартире. Было скучно и тревожно, удобства минимальные, и даже телевизор пришлось смотреть, до предела приглушив звук. И, как скоро выяснилось, в спешке переезда он не позаботился загрузить холодильник продуктами, так что держать осаду пришлось на голодном пайке, питаясь случайно оставшимися чипсами и консервированными сосисками, запивая их соком.

К ночи менты рассосались, но он еще несколько раз подходил к окну и выглядывал на улицу из-за штор. Настроение было дерьмовое и тревожное, засыпалось плохо, лезли в голову всякие мысли. Поэтому он проспал, но зато утром чувствовал себя отдохнувшим. Наверное, потому, что за последние месяцы впервые за весь день не выпил ни грамма спиртного и даже пива. Голова была ясной, хотелось действовать, есть и вообще жить.

Мамай решил не испытывать судьбу и провести сбор команды в другом месте. Перед тем как выйти из квартиры, он несколько минут наблюдал за улицей и прислушивался к происходящему за дверью. Гавкнула какая-то собачонка, прошелестели быстрые шаги по лестнице, а чуть позже на улицу вышла девчонка с таксой на поводке. Можно было выходить.

К месту сбора приехали на трех машинах и, чтобы не привлекать внимания, кучковаться не стали и разместились на расстоянии друг от друга. Бойцы из двух машин подошли к Мамаю, коротко переговорили и разошлись. Он надеялся, что со стороны это выглядит достаточно невинно. Мало ли — встретились приятели, поздоровались и расстались.

План его был простой как правда. Адрес, по которому жил этот черт Матвей, которого покойный Муха прозвал Живчиком, у Мамая был. Четверо пацанов будут контролировать окна, еще двое посмотрят за окрестностями и в случае чего скомандуют «атас!», еще четверо войдут в подъезд и проникнут в квартиру, а сам он будет наблюдать за происходящим издалека и подгребет, когда будет можно. В лучшем раскладе Живчика надо бы по-тихому вытащить на улицу и поговорить с ним по душам в другом месте, но если поговорить не удастся — тоже не беда. Достаточно его замочить, и дело с концом.

Мамай готов был первым тронуться с места, когда у него в кармане зазвонил телефон. Поколебавшись, он вынул трубку. В конце концов, одна минута ничего не решает.

Звонил Калита — вор в законе, один из тех, к кому обращались за советом в трудных ситуациях, признанный и настоящий авторитет. Его слово на разборках было решающим, и к нему прислушивались не только славяне, но и пиковые. Вот уж с кем Мамай ни при каких условиях не хотел бы ссориться, хотя их клички как бы заведомо предполагали противостояние между ними и кое-кто пытался подшучивать по этому поводу, что Мамая совсем не радовало, и он решительно прерывал подобные намеки. К тому же Калита кроме многих других своих достоинств и влияния обладал и еще одним: по слухам, он был кассиром, то есть держал и соответственно распределял общак или, может быть, его значительную часть. Поэтому Мамай, откликаясь на приветствие, похвалил себя за то, что не проигнорировал этот звонок, как собирался сделать сначала.

— Что-то ищу тебя со вчерашнего дня и уже не чаял найти, — проговорил Калита, солидно цедя слова.

— Дела были.

Ну не объяснять же, что вчера он отключил свой мобильник, чтобы шныряющие за дверью менты не услышали случайного звонка.

— Надо встретиться.

— Вечерком подгребу, — согласился Мамай, начиная гадать, зачем он мог понадобиться Калите и тем более в такой ранний час. — Скажи куда.

— Сказать-то скажу… Дело срочное. Давай-ка прямо сейчас. Сможешь?

Подобная настойчивость Мамаю не понравилась. Очень не понравилась. Все это очень походило на вызов на разбор. В конце концов, он не пацан зеленый и у него есть свои дела.

— Вообще-то сейчас я занят. Давай хоть после обеда, что ли.

— Тиша, — вкрадчиво проговорил Калита, и от этого голоса у Мамая в животе образовалась пустота, как будто к его пупку приставили ствол. — Я же тебе говорю, что дело срочное. И денежное. Блины нужно печь, пока печка горячая.

Мамай заколебался. Можно, конечно, упереться. У него и вправду дело. Люди готовы и только ждут его команды. Опять откладывать? Он будет несолидно выглядеть. Но если Калита говорит срочно, то это действительно срочно. Если же нет, то он вправе сделать законную предъяву.

— Хорошо. Я отложу свои дела. Разговор долгий?

— Откуда ему взяться-то долгому? Мы же не бабы с тобой, чтобы зря лясы точить. За час уложимся. Это, считай, с запасом. «Пирожок» знаешь?

— Ладушки. Я уже тут. Когда будешь?

— Через полчаса.

— Скажешь, что к Александру Филипповичу.

— А кто это?

— Ты просто скажи, и все.

«Пирожок» — это шикарный клубный ресторан, куда посторонние не допускались. А записаться в этот клуб было невозможно. Один из знакомых Мамая как-то пытался. Солидный бизнесмен, в деньгах только что не купается, а не взяли. Он хорошие деньги предлагал за рекомендации, но даже своими бабками не смог там никого удивить. Элита, мать их! Как туда попал Калита, можно было только гадать. И удивляться.

Пришлось опять подзывать к себе парней и объяснять, что планы меняются, а они должны отправиться обратно по домам и ждать его звонка, который будет через полтора-два часа.

На входе в клуб, под который было построено новое здание, Мамая встретили два охранника. То, что они были в белых сорочках и дорогущих костюмах, а не в пятнистых комбезах, ничего не значило. Рожи каменные, глаза волчьи, руки — как совковые лопаты, а под пиджаками не огурцы гнутые, а кое-что посерьезнее. Из-за их спины выдвинулся верткий мужичок и спросил, к кому пришел господин. Этот хлыщ даже мысли не допускает, что хоть кто-то может заявиться сюда без приглашения. Да оно, в общем-то, и понятно. Когда Мамай ставил свою тачку на стоянку, надпись при въезде в которую предупреждала, что она только для членов клуба, перед тем как открыть шлагбаум, к нему подошел крепкий охранник и спросил то же самое. Да, тут не забалуешь. А вот интересно, как они реагируют, если сюда милиция заявляется? Или тоже посылают куда подальше? Тут наверняка такие тузы заседают, что им эта милиция по барабану. Они сами всем милициям милиция.

Услышав имя-пароль, мужичок заулыбался неправдоподобно белыми зубами и подвел Мамая к гардеробу, откуда выскочил лакей в ливрее и помог снять куртку. Никакого номерка он не дал, и Мамай счел неудобным его спрашивать. Он, вообще, почувствовал, что робеет, а когда в последний раз это случалось, он даже не помнил. Тут все вокруг дышало деньгами и замешенной на них властью. И гардеробщик, запоминающий всех посетителей в лицо, и быки на входе, и вообще все. Хотя никакой позолоты и ничего такого видно не было. В хорошем казино, и то бывает богаче.

Мужичок коридором провел Мамая к одной из дверей, которые неизвестно куда вели, открыл ее и с полупоклоном пропустил вперед. Мамай едва не уткнулся носом в темную портьеру перед собой. Пошарил и откинул ее в сторону. Кратковременное пребывание в замкнутом пространстве между закрытой дверью и тяжелой тряпкой всколыхнуло подзаснувшее было чувство осторожности — все это очень напоминало западню.

Перед ним было темноватое помещение квадратов на тридцать, освещенное только настенными бра, круглый стол посредине и за ним трое. Одного — средних лет, осанистого и носастого — он узнал сразу. Калита. Он сидел прямо напротив входа и в упор смотрел на вошедшего. По левую руку от него незнакомый и немолодой мужик в костюме. Сидит, развалившись в кресле, и без интереса рассматривает не слишком богатый стол перед собой. А по левую явный кавказец. Лицо напряженное, пальцы мертвой хваткой вцепились в подлокотник.

— A-а, вот и Тимофей пришел, — взмахом руки поприветствовал его Калита. — Проходи, располагайся. Выбирай, что кушать будешь. Успел хоть позавтракать-то? Или я тебя из постели поднял?

— Не из постели. Но поесть не успел. Так что спасибо.

— Это тебе спасибо, что откликнулся. Я знаю — ты человек занятой. Знакомься. Это Александр Филиппович, а это Руслан. Может, выпить хочешь? Время, правда, раннее, но желание гостя — закон. Правда, Русланчик? Говорят так у вас?

— Говорят так, да, — нетерпеливо подтвердил чеченец. Было похоже, что сейчас ему не до разговоров. Во всяком случае, не до этих. Видно, интересовало его нечто совсем иное.

Мамай сел за стол, но, несмотря на то что с утра съел только пригоршню чипсов, глядя на еду, приступа аппетита не испытывал. Да и остальные, кажется, собрались тут не для чревоугодия.

— Ну что тебе положить? — продолжал изображать из себя радушного хозяина Калита. Мамай подумал, что он просто играет на нервах собравшихся, и решил ему подыграть. Положил себе кусочек рыбы, зачерпнул какого-то салата, еще что-то («Ты пирожок возьми. Они тут вкусные», — потчевал Калита.). Чеченец нетерпеливо на него посматривал, но молчал. Терпит. Это хорошо. Александр Филиппович вообще больше интересовался узором на скатерти и своими ногтями. Расклад становился более-менее понятен. Крайний тут «чех». Пока что крайний. Так. И кто же будет следующий?

Мамай, не суетясь, но и не затягивая времени, поел, положил вилку и, поблагодарив, вопросительно посмотрел на Калиту. Тот кивнул в ответ, явно довольный.

— Вот и славно. А то сдернули человека… Вот тут Руслан кое-что рассказать тебе хочет.

— Я хочу сказать, да! Я говорил уже и еще раз скажу. У меня украли деньги. Много денег!

— Там были не только ваши деньги, — скучным голосом вставил Александр Филиппович, на короткое время потеряв интерес к своим ногтям.

— Да. Я так и говорю. Горе у меня. Деньги украли, брата моего убили. Много людей убили. Я все равно найду и убью этих шакалов.

— Но сначала надо найти деньги.

— Ищу! Все мои родственники ищут. Все друзья. Я ко всем друзьям пришел, каждого попросил — помогите. Вот к Мухе вашему тоже пришел, денег ему дал. Он сказал мне да, поможет. — Теперь он больше обращался к Мамаю. — Теперь его нет. Убили. Кто убил? Почему? Из-за ваших дел? Или из-за моего?

Мамай перевел взгляд на сидящего напротив вора и, стараясь выглядеть спокойным, что получалось с трудом, спросил:

— Что вы хотите от меня узнать? Кто убил Муху?

— Руслан говорит, что вы с покойным, пусть земля ему будет пухом, подписались найти эти деньги. Так?

— Послушай, — сказал Мамай, обращаясь подчеркнуто только к Калите. — Если разговор зашел о Мухе, я скажу. Когда он вышел, я принял его с уважением. Квартиры у него не было — я дал.

— Деньги были общаковые.

— Да. Но это все потом. Я его принял как своего. До этого я его едва знал, но не бросать же человека на улице. Не собака ведь. Людей ему дал, еще кое-что. Но не об этом речь. Я в его дела не лез, он — в мои. Иногда только подскажет что или посоветует. Пару раз помогал кое с кем поговорить. Что он там у кого брал, с кем договаривался… — Мамай пожал плечами. — Я за него не ответчик. Но только его убийц я и сам ищу. И, надеюсь, найду. Чтобы никто в меня потом пальцем не тыкал и не говорил, что моих людей мочат, а я ушами хлопаю. С ним, между прочим, еще пятерых моих пацанов в тот день завалили. Хороших пацанов. Кто за это ответит? — он мимолетно скосил глаза на чеченца, как бы подсказывая ответ сидевшему напротив Калите, который внимательно слушал и не сводил глаз с говорящего.

— Мы знаем про это. Надо всем им устроить приличные похороны. Мы поможем, — пообещал Калита, скорбно качая головой. — Но сейчас разговор о другом. Что ты знаешь о деньгах?

Теперь Мамай все понял. И что так темнил и невнятно обещал Муха, и почему его так резко и жестко замочили, и почему к нему самому наведывались гости. Большие деньги. Очень большие деньги. Даже очень и очень большие! Недаром сейчас Калита банкует. В мелочь он даже соваться бы не стал. И еще этот мутный Александр Филиппович, сильно смахивающий на чиновника. А может быть, и на милиционера. Или на банкира. Ну мутный же — не разберешь его! И понял еще одно, самое важное на данный момент. Бог его хранит. Не отзовись он час назад на телефонный звонок — и все было бы не так. Но он отозвался, и теперь у него в руках такая информация, за которую любой из тех, кто сидит с ним за одним столом, выложит хорошие деньги. А этот Руслан, который вертится как уж на горячей сковородке, — в особенности. Но ничего такого он говорить сейчас не будет. Он подождет. Может, он им вообще ничего не скажет. Он им скажет другое.

— Мне, конечно, обидно, что Муха мне не сказал, что взял у него деньги. Я его как родного принял, а он за моей спиной… Но что говорить плохо о покойном! Много ты ему дал?

— Десять тысяч! И еще дал бы! — горячо сказал чеченец и сразу поправился, понимая, что допускает ошибку. — Но как может такое быть, чтобы ты не знал, что твои люди делают? Не может такого быть! Так не бывает!

— Я уже говорил, что он не был моим человеком! — повышая голос, возразил Мамай, заводя себя на крик и пену у рта. — Скажи ты ему, что Муха не мог быть моим человеком. Скажи ему! Мне он не верит. Может, тебе поверит, а?

— Нельзя ли без шума? — поинтересовался Александр Филиппович, в очередной раз отрываясь от нарциссизма.

— И правда, — поддержал его Калита. — Мы не на базаре.

— Не на базаре, — заметно утихая, но все еще продолжая яриться, согласился Мамай. — Поэтому я спрошу. Ты хочешь, чтобы я отдал тебе столько же, сколько ты ему дал? Но только я отвечаю: я с этих денег копейки не видел.

— Мы не про то сейчас говорим, — напомнил Александр Филиппович.

— Да, увлеклись. Тима, я как думаю. Муха был человек осторожный. Да оно и понятно: не мальчик уже и жизнь прожил такую, что другому на десять жизней хватило бы. Научился кое-чему. Просто так слова на ветер бросать бы не стал. Если деньги взял, то, значит, рассчитывал за них чем-то рассчитаться.

— Может быть. А он что — просил их?

— Зачем просил? Это я его просил, — встрял горячий Руслан. — Я пришел к нему, как к брату.

— И дал аванс, так? — уточнил Мамай.

— Конечно дал. Почему я не могу дать? Есть-пить человеку надо? Людям своим дать надо? Может, еще кому-то дать надо. Может, тебе — откуда я знаю?

— Он не понимает русского языка, — констатировал Мамай и продолжил, игнорируя нетерпеливого кавказца. — Я так понимаю. Он дал десять штук Мухе, тот что-то такое пообещал или нет, а теперь он хочет на меня все свалить.

Он пока избегал высказываться вроде того, что «я не при делах» или «с Мухи спроси». Он, вообще, хотел обойтись без того, чтобы обсуждать тему пропавших больших денег. Десять тысяч? Про это говорить можно, хотя как раз про них-то ему и нечего было сказать. Не знал он про них ничего. Утаил их Муха. Зажал. Но какой с мертвого спрос? Но он старательно изображал заинтересованность в этом единственном вопросе, как будто Руслан и правда требовал с него возврата, а он отчаянно бьется, чтобы от этого долга откреститься, не догадываясь при этом об истинной причине разговора. Ну вот не знает он ничего, а намеков не понимает, потому что с рождения на голову уроненный.

— Так. С Мухи теперь не спросишь. Знал он чего или нет — он теперь в другом месте ответ держит. А может, пацаны, которые с ним крутились, в курсе, а? — спросил Калита, стрельнув глазами.

— Может. Да их тоже на Луну отправили.

— Вот так. Ладно, Тиша. Спасибо, что пришел. А что от дел тебя оторвали — не взыщи. Если есть минутка, то подожди меня там, на улице. Хочу с тобой по поводу похорон Василия Ивановича поговорить. А нет — потом позвоню.

— Я подожду.

— Вот и хорошо. А мы тут скоро закончим.

Мамай встал и пошел к портьере. Она тут была не одна. Может, за какой-то была уютная спаленка, может, еще что. Но он не ошибся. Выходя из двери, он слышал голос Калиты, который говорил: «Ну что, Руслан? сам все слышал. Хотел тебе помочь».

Минутой, конечно, не обошлось. Калиту пришлось ждать четверть часа. Но он не скучал. Ему было чем занять голову. Ему прямо сейчас нужно было принимать решение. Серьезное решение. И он его принял, хотя до последней минуты сомневался, правильное ли.

Калита вышел вместе с Русланом, который выглядел очень огорченным и что-то пытался на ходу доказывать. Но ясно, что доказать ему сейчас ничего не удастся. Расстроенный, он сел в свой «мерседес» и укатил со стоянки. Краем глаза Мамай видел, как из переулка за ним пристроился второй такой же. Круто, но сейчас это не было интересным.

Мамай вылез из салона машины под пристальным взглядом охранника и подошел к Калите, который направлялся к скромной «мазде» с водителем за рулем.

— A-а… Хорошо, что дождался. Пойдем пройдемся немного. Засиделся что-то. Надо размяться. Не боишься по улицам-то ходить?

— Да нет.

— Вот это хорошо. Молодец. Жить надо так, чтобы не бояться выходить на улицу без охраны. А то вон, видел? — он небрежно махнул рукой в ту сторону, где скрылся кортеж Руслана. — От пули, браток, ничего не спасет. Ну пошли, пошли. Так что ты хотел мне сказать?

— По поводу похорон…

— Василия проводить, конечно, надо. Вечная память. — Калита перекрестился и посмотрел на нависшие над городом серые облака. — Дам я тебе телефончик. Есть меня один деятель. Он так насобачился в этом деле… Да-а, жизнь скоротечна. Вот так ходишь-ходишь, а потом бац! И хорошо, если есть кому поднять за тебя рюмку и могилку поправить. А ты правильный пацан. Мне про тебя Муха говорил. Хвалил тебя. Молодой пока, но с годами это проходит. Если будешь правильной линии держаться, то не пропадешь. Ты, кстати, на него не обижайся. На покойного обижаться и вообще-то грех, а уж на Муху-то… Может, и не говорил он тебе чего, но это не от жадности или глупости. Просто есть вещи, которые лучше до поры не говорить. Да вот и место его, кстати, освободилось. Да-а… Так кто его приговорил-то?

— Наверняка не знаю. Но есть у меня одно подозрение, — осторожно сказал Мамай, поглядывая по собеседника и стараясь угадать его реакцию.

— Это ничего. Ты говори, говори. Мы с тобой вместе и рассудим.

— Объявились тут одни. Муха за ними присматривал. Мне он, правда, много не рассказывал.

— Смотри-ка! Не ошибся я в тебе, значит. Сообразил, кому можно говорить, а кому нельзя. Так-так.

— Они его и сделали, когда он плотно им на хвост сел. Думаю, к ним наведаться.

— Правильно думаешь. Только аккуратненько. Кто у них, кстати, за главного?

— Зовут Матвей. А больше ничего не знаю. Ну, жена там, дети.

— Это не «ну»! Это важно. Но, думаю, если он не дурак, то семью свою уже спрятал. Да и хорошо. Соблазна меньше. А то золото глаза застит. Так, наведаться, говоришь. А про деньги что скажешь?

— Не знаю. Может, удастся вытянуть. А может, раскидали их уже по долям. Тогда сложно.

— Ну, положим, такие деньги сразу не делят. Такие деньги сила, когда они в одних руках. Или в двух, — быстро поправился Калита, бросив на собеседника осторожный взгляд. Проговорился. — Да что мы с тобой будем гадать? Поживем — увидим. Как с ними дальше думаешь поступить, с лавэшками?

— Хотелось бы еще пожить.

— Это ты в самую точку попал. Это самое в таком деле главное. А то уж больно там много зелени.

— Сколько?

— Много, брат. Миллионов десять.

— Долларов?! — поразился Мамай. Он ожидал, что много. Но чтобы столько…

— Их. Значит, так. Шестьдесят процентов пришлешь мне. Не думай, что тебя граблю. Мне надо свои вернуть и с людьми рассчитаться. Зато тебе сорок и, как ты просил, жизнь. По рукам?

— Круто. Но ладно. Договорились, — почти не колеблясь, ответил Мамай. Свое решение он принял до начала разговора, но только предложенный расклад его неприятно поразил.

— Вот и хорошо. Когда ты собираешься проведать этого Матвея?

— Хотел сегодня утром. Да вот ты мне позвонил, и пришлось отложить. Вечером, наверное. Или лучше завтра с утра.

— Ну, сам решай. Хотя чего время тянуть. От меня помощь какая нужна или сам справишься?

— Сам справлюсь. Люди у меня есть.

— Про деньги знают?

— Я не говорил.

— Вот и правильно. Зачем людей искушать? А человечка я тебе пришлю. Поможет в случае чего. Замки какие открыть и вообще… Ну пошли по машинам. Продрог чего-то. Да, тебе же еще надо телефончик дать.

После трех часов пополудни с Мамаем встретился тот самый обещанный человечек и настоял не торопиться с акцией, перенеся ее на позднее утро, когда люди по большей части расходятся на работу, а передвижение машин по городу не так бросается в глаза. Мамай вынужден был согласиться, хотя его нетерпение после разговора с Калитой только возросло.

Конец воскресного дня на московских автодорогах отмечается небольшим количеством машин. Люди готовятся к началу рабочей недели и в своем большинстве это время предпочитают проводить дома. Но есть категория граждан, которых такие условности, как наступающий через несколько часов понедельник, не волнуют. Работники ГИБДД хорошо знают, что в это время значительно больший процент водителей, не смущающихся садиться за руль в состоянии подпития. Самый, как правило, урожайный в этом смысле день — пятница, но и в воскресенье отчаянных хватает, кое-кто из которых заранее готовится к встрече с дорожными милиционерами всяк на свой лад, — жуют жевательную резинку, много курят, сосут шарики «Антиполицая» или держат в доступном месте стодолларовую купюру. Последнее, как правило, наиболее действенное средство, но и оно, бывает, не срабатывает.

Старший лейтенант Михалков и лейтенант Быков патрулировали на «форде» улицы в районе Сокола. Накануне вечером тремя неизвестными, как это поначалу всегда называется, было совершено нападение на один из стационарных постов как раз неподалеку от района патрулирования, и сегодня перед началом дежурства был проведен жесткий инструктаж личного состава. Особо обращалось внимание на то, что во время нападения использовалась автомашина «жигули» девятой модели темного цвета — черного, синего, темно-вишневого, коричневого или иного — и было похищено табельное оружие пистолет «Макарова». Случай в Москве редкий и вызывающий, после которого можно, не будучи провидцем, предполагать проведение министерской проверки, после которой уж точно многие кресла лишатся своих привычных владельцев, личный состав будут дергать и лишний раз контролировать, как будто и так контроля всякого рода не хватает. Кроме того, была задета честь не самой хилой структуры, и в действие вступила милицейская солидарность — когда желание поймать преступника основывается не только на законах и приказах, а еще и на стремлении отомстить и хотя бы отчасти отстирать посаженное на мундир пятно. Поэтому в последние сутки водителям «девяток» и «восьмерок» темных расцветок вообще было лучше не садиться за руль, что многие и сделали, пользуясь воскресным днем. А тем, кто все же решился, пришлось несладко. Их тормозили на каждом посту, патрульные экипажи останавливали и с редкой тщательностью изучали документы и просили показать содержимое багажников и сумок. По рации то и дело звучали сообщения о подобных задержаниях, и каждый раз сотни людей вслушивались в них — они или не они? Удалось или охота продолжается?

Михалков и Быков сами остановили две такие машины, и в одной из них оказался парень под градусом. Опьянение было несильным, жил он недалеко — тормознули его метрах в семистах от места прописки, куда он, судя по всему, и направлялся. К тому же парень был небуйный и предусмотрительно вложил в права пятьдесят долларов. В иной ситуации его бы скорее всего отпустили и второй номер мог даже сесть за руль и доставить кающегося водителя к дому, посоветовав до утра за руль не садиться. Но не сегодня. Пьяный, да еще на темной «девятке» сегодня был для них хуже красной тряпки для быка. На месте составили протокол и отвезли нарушителя в отделение, где с ним разберутся по-своему. Напоследок расстроенный парень отпустил в адрес экипажа пару нелестных замечаний, от которых милиционеры остались вовсе не в восторге. Их и без того не самое радужное настроение еще больше испортилось.

Происходящие в последнее время усиления, когда работать приходится по двенадцать часов и без выходных, никак не способствуют укреплению нервной системы. Многие срывались от такого напряжения, и до личного состава было доведено уже несколько приказов о превышении, недопустимости, игнорировании и так далее, за которыми легко угадывались сломанные милицейские судьбы, и это еще больше давило на психику.

«Форд» в очередной раз выехал на пустое Ленинградское шоссе, проехал мимо громады Гидропроекта, стоявшего на слиянии двух шоссе, и сидевший за рулем Быков свернул вправо, неопределенно дернув плечом в ответ на недоуменный вопрос Михалкова: «Куда ты?» А никуда! Просто свернул и свернул. Бывает такое. Хочется иногда поехать просто так, куда глаза глядят. Психологи объясняют это состоянием внутреннего дискомфорта и неосознанной необходимостью сменить обстановку. Честно говоря, сейчас Михалкову больше всего хотелось домашнего горячего борща со сметаной и мягким хлебом, щедро намазанным горчицей, от которой аж слезы на глазах выступают. А там, на боковой улице, находился один ресторанчик, где он никогда не был, но вывешенное в качестве реклам меню видел неоднократно. Не то чтобы он собирался туда зайти. Ничего подобного. Но подспудная мысль о борще, вкус которого прямо стоял во рту, соединилась с воспоминанием о ресторане, и все это привело к тому, что он отклонился от много раз выверенного маршрута. То есть это был случай, стечение обстоятельств и движение нейронов в мозгу лейтенанта, которые происходят часто и повсеместно и которые в большинстве своем остаются незамеченными окружающими.

«Форд» успел проехать метров двести, когда впереди показался профиль темной «девятки», осторожно выруливающей со двора на проезжую часть. Это было почти как в кино. Зловещий профиль, отчетливо различимый на фоне уличных фонарей, медленное, по-звериному хищное движение плюс вздрюченное состояние обоих милиционеров делали происходящее полуреальным, видимо, опасным и почти романтическим, превращая двух обычных, в общем, блюстителей порядка в киногероев, экранных ковбоев, идейных борцов со злом и несправедливостью, ловких пистольеро и отчаянных ловкачей, которым противостоит хитрый, злой, коварный и во всех отношениях неприятный, но смертельно опасный противник.

Все это сыграло злую шутку с лейтенантом, который, вместо того чтобы подобраться поближе и без лишнего шума проверить водителя и его машину, включил мигалку на крыше «форда» и рванул вперед. Специально созданная для полицейских машина послушно увеличила скорость, и этот маневр не остался незамеченным водителем «девятки», который не стал терять времени и резко остановился. Мимолетная надежда на то, что он добровольно сдается, как это и бывает в большинстве случаев, улетучилась, едва милиционеры увидели как «жигули» резво сдают назад. Испугавшийся или предусмотрительный водитель мог, конечно, так поступить, уступая дорогу несущемуся на всех парах белому с синей полосой «форду», включившему свою «иллюминацию». Но водитель, видимо, рассудил иначе. На задней скорости он быстро въехал обратно во двор, из которого минуту назад собирался выехать, развернулся и рванул, скрываясь за углом жилого дома. На несколько секунд он скрылся из виду, но это уже не имело значения. Полицейский «форд» способен развить скорость до трехсот с лишним километров, и ни у одного автомобиля нет никаких шансов от него уйти. Особенно если за его рулем сидит опытный и азартный водитель. Быков азартным был, но с опытом у него было не очень. То есть с машиной он управлялся не хуже иного профессионального водителя, но вот навыки экстремального вождения у него отсутствовали. Поэтому во время маневра по двору за обреченной на захват «девяткой» она получила небольшую фору. Уходивший от милиционеров водитель, видимо, прекрасно осознавал преимущество преследователей и не спешил вырваться на проезжую часть, где исход гонки легко решается за счет мощности двигателя.

«Жигули» проскочили один двор, свернули в другой, на большой скорости пересекли улицу, к счастью, свободную от машин, и опять углубились в хитросплетение дворов, проездов и подворотен, в которых не знакомому с этими местами человеку легко заблудиться, попав в тупик или выехав совсем не туда, куда нужно. Но уходящий от погони демонстрировал уверенное знание местности и пользовался самыми неказистыми и узкими проездами с легкостью аборигена, показывая при этом недюжинное мастерство вождения. Кроме того, он сумел соотнести разницу в размерах обоих машин и явно выбирал места поуже и повороты покруче, где более громоздкому «форду» сложно было проехать.

Своей цели он добился дважды. В первый раз иномарка левым бортом протаранила металлическую конструкцию непонятного назначения, так что водительская дверь вогнулась внутрь и теперь ее вряд ли удастся открыть без усилий, а во второй раз даже ткнулась передним бампером в строй мусорных баков, когда, казалось бы, зажатая «девятка» на месте развернулась на девяносто градусов так называемым полицейским разворотом и, обидно газанув, юркнула в подворотню.

— Так, Юрик, меняемся, — скомандовал старший лейтенант, у которого опыта вождения было побольше. Он видел, что еще несколько секунд — и «девятка» затеряется во дворах, тогда ее не сможет задержать даже вызванная по рации подмога.

Не покидая салона они поменялись местами отработанным приемом, но на это ушло еще несколько секунд, во время которых преступник, а что это именно так, они уже не сомневались, уходил все дальше.

Вывернув машину из тупика, где они оказались, старший лейтенант пустился за «жигулями», не жалея тормозов и подвески, ремонт которых обходится в большую копеечку. И ему повезло. Въехав в междомовое пространство, он не увидел преследуемого и на мгновение растерялся, то тут в окне первого этажа противоположного дома увидел отблеск красных габаритов. Водитель «девятки» грамотно воспользовался преимуществом и делал петлю, возвращаясь туда, где проезжал меньше минуты назад. Прием проверенный и достаточно эффективный, довольно часто сбивающий преследователей со следа. Так бы оно случилось и на этот раз, не подведи его зеркальное отражение в темном стекле.

Вместо того чтобы идти по следу и фактически отдать инициативу погони водителю «девятки», Михалков развернулся и поехал обратно, нещадно бросая свой «форд» на бордюры и в колдобины вокруг люков. Некоторое время машина должна была выдержать подобное насилие над собой. Ненужную «иллюминацию» над головой он выключил.

Его маневр удался. Они выскочили на узкую дорогу между домом и сквериком как раз тогда, когда по ней ехала «девятка». Примерно на равном расстоянии между машинами был виден темный проем подворотни. Если «жигулям» удастся нырнуть туда, то погоня грозит сильно затянуться и еще неизвестно, чем закончится. А именно на это скорее всего и рассчитывает преступник. Был у него, правда, небольшой шанс ударить по тормозам и попытаться уйти задним ходом, но этот шанс был больше теоретическим.

И Михалков решил остановить «жигули» своим «фордом», масса которого почти вдвое больше. Он рывком набрал скорость, и машины столкнулись прямо напротив арки, через которую была видна освещенная улица и магазин мебели через дорогу.

От лобового столкновения «девятку» отбросило назад и в сторону. При свете фар в ее салоне был виден неподвижный силуэт. Умер? Такое могло быть. В этом случае милиционеров ждало долгое и нудное служебное расследование, результатом которого могло быть что угодно — от уголовного обвинения до благодарности. Михалков попробовал открыть дверь. Та не поддавалась. Заклинило.

— Пойди посмотри, — скорее попросил, чем скомандовал он.

Быков вышел, беря в руку пистолет — на всякий случай. Азарт погони в нем еще не угас, и он не думал о возможных последствиях, хотя одного только разбитого «форда» было достаточно для того, чтобы начальство долго и сильно гладило их против шерсти.

Не успел он сделать и двух шагов, как человек в салоне «жигулей» пошевелился, поднял руку и выстрелил через лобовое стекло. Быков испуганно присел и попытался снять свой пистолет с предохранителя. Но, как это часто бывает, тугая собачка никак не поддавалась. А тем времени водитель темных «жигулей», которые, как теперь было отчетливо видно, имели фиолетовый цвет, открыл дверцу и выскочил из салона. Сидевший на корточках лейтенант видел, как тот морщится от яркого света, поворачивается и явно собирается убежать через подворотню. Вряд ли ему удалось бы скрыться, тем более что он явно прихрамывал. Но в этот момент Быков справился с предохранителем и от бедра, не целясь, выстрелил. Расстояние было около трех метров, промазать невозможно. Девятимиллиметровая пуля ударила человека в грудь и отбросила назад, на асфальт. Хорошо было видно, что пистолет он уронил при падении, и тот отлетел под днище «жигулей». Без оружия он вряд ли мог оказать серьезное сопротивление. Тем не менее лейтенант Быков встал и, держа свой ПМ обеими руками, целился в лежавшего человека до тех пор, пока сзади его не приобнял Михалков.

— Молодец, — сказал он, ощущая, как под его ладонью вздрагивает плечо напарника. — Можешь вертеть себе дырку в кителе.

И только тогда Быкова, впервые в жизни испытавшего смертельный страх, несколько отпустило.

— Ему я уже провертел.

Потом были любопытные жители, с опаской выходившие из подъезда, подъехавшие коллеги, не скупящиеся на похвалы и советы, оперативная группа, замеры, фотографирование места происшествия и в том числе героев — на память, опросы, высокое начальство, рапорта и многое другое, что всегда сопровождает подобные ситуации.

Довольно скоро выяснилось, что пистолет, из которого стрелял преступник, не мог быть вчера похищен с поста, потому что ТТ давно не стоит на вооружении милиции. Но зато в багажнике были обнаружены два АК-74 и самодельное взрывное устройство, которым очень заинтересовались подоспевшие оперативники из ФСБ. Теперь настала очередь отличиться им.

И они отличились.

Тут же, в оперативной машине, внешне выглядящей как грузо-пассажирский фургончик «фольксваген», был проведен осмотр вещдоков, извлеченных из машины и карманов убитого. Водительские права и паспорт на имя Гребенюка Олега Яковлевича, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, постоянно проживающего в городе Суздаль, две небольшие связки ключей — от автомашины и, скорее всего, от жилья, техпаспорт на ВАЗ-2109, доверенность на машину, выписанная на имя Гребенюка неким Самсоновым три дня тому назад, снаряженная запасная обойма к пистолету ТТ, шариковая ручка, перочинный нож, схема московского метрополитена, книжечка билетов на городской транспорт, деньги в сумме трех тысяч ста восьмидесяти рублей с копейками, триста долларов, расческа, часы наручные «Сейко», пачка сигарет «Кэмэл», зажигалка газовая, несколько листков с номерами телефонов, визитная карточка какого-то Нотансона Самуила Яковлевича, коммерческого директора фирмы «БАКТА», упаковка зубочисток, два пакетика с презервативами и прочий мусор, каждому из которых надлежит занять свое место в последующих оперативно-следственных мероприятиях.

И тут, именно в тесном фургончике, один из оперативников вспомнил, что в утренней сводке мелькала фамилия какого-то Гребенюка, разыскиваемого по подозрению в угоне самолета украинской авиакомпании в канун Нового года.

С этой минуты направленность интереса к личности убитого милиционером человека приобрела другой вектор.

После недолгих споров с милиционерами все документы были под расписку изъяты и уже через полчаса лежали на столе капитана Горохова, подвергаясь тщательному анализу. Среди разрозненных и явно бессистемных записей им был обнаружен телефонный номер, перед которым стояла запись «Мат». Вряд ли имелась в виду ненормативная лексика, для изучения или пользования которой необходимо было записывать телефонный номер. Видимо имелся в виду некий человек или организация. Может быть, товар. Например матрасы. Матросы. Мать. Матрешка. Материал. Математика. Но скорее всего имелся в виду человек, под командованием которого, согласно имеющейся справке из в/ч 21408, раньше времени убитый Гребенюк проходил срочную службу. Матвей Григорьевич Соснин. И именно с этой версии стоило начинать. Судя по номеру, телефон был сотовый. Будь он стационарным, узнать адрес, по которому он установлен, было бы делом пяти минут. А так пришлось напрячься и даже разыграть маленький спектакль.

Несмотря на позднее время, в техническом отделе пообещали помочь, но для этого сотовый телефон должен проработать хотя бы несколько секунд, причем чем больше, тем лучше. Следовало придумать такой сценарий, который продержал бы абонента в эфире как минимум секунд десять-пятнадцать. Можно было попробовать вариант «ресторан», когда звонящему якобы мешают говорить, ухудшая слышимость, пьяные крики и громкая музыка. Еще один — «оператор». Звонит якобы представитель телефонной компании и выясняет некую малозначительную деталь или даже просит перезвонить под благовидным предлогом вроде проверки качества связи с абонентом. Это намного лучше, но только время для этого довольно позднее.

Горохов отметил, что среди вещей убитого не было телефона, а среди мелочи имелось несколько телефонных жетонов. Значит, он регулярно пользовался телефонами-автоматами. Жаль, что Гребенюк уже не имеет возможности сам говорить, но в этом случае его звонок, скорее всего, и не потребовался. Придется имитировать.

Аппарат, номер которого не поддавался определению, проблем не составил. Чуть сложнее оказалось сделать так, чтобы попадающий на мембрану голос изменялся до неузнаваемости. Но в конце концов и эта проблема была решена.

Отрепетировав текст и получив одобрение техников, уверенность которых, как он подозревал, по большей части базировалась на желании поскорее уйти домой, Горохов набрал номер и приготовился солировать.

Мужской голос отозвался после третьего гудка.

— Да!

— Алло! Привет!

Треск и шип сопровождали каждое слово Горохова, заставляя собеседника напрягаться и наверняка морщиться.

— Кто это? Я не слышу. Говорите громче!

— Это я!!! — заорал Горохов, и непрерывный треск стал при этом заметно громче.

— Черт!.. Кто «я»?

— Сейчас…

Был воспроизведен звук удара по металлу, долженствующий соответствовать воспитательному воздействию на уличный автомат, качество работы которого не удовлетворяет клиента, потратившего свой кровный жетон и наверняка последний, отчего эмоции становятся только ярче.

В это время шло определение сектора, в котором находится владелец телефона, имеющий записанный на мятой бумажке номер.

— Ну как? Слышно теперь?

— Кто это?

— Ну я это! Я! Ну? Мне что — на всю улицу орать?

— Говорите громче.

Техник показал сложенные колечком пальцы. О'кей! Все получилось. Можно закругляться.

— Я сейчас перезвоню. Найду где-нибудь жетон и перезвоню, — продолжал надрываться Горохов, прорываясь сквозь треск и гул. — Минут через пять.

— Ну что? — спросил он у техника, поправляя воротник рубашки.

— Порядок. Район вычислили. Думаю, и дом тоже.

— А квартиру?

— Ну-у. Это уже из области фантастики. Надо заказывать техничку, подгонять ее вплотную к дому и звонить еще раз.

— Так вызывай!

— А времени знаешь сколько?

Техничку при помощи начальства в конце концов дали, но воспользоваться ею не пришлось. Горохову опять повезло. Видно, сегодня был его день.

Когда забитый под самую крышу «уазик» подъехал к дому, где, как предполагалось, находился абонент, с которым некоторое время назад так «неудачно» общался Горохов, из подъезда вышли два человека и направились к стоявшей неподалеку легковой машине. Одного разглядеть не удалось, зато второй был очень похож на фотографию старшего лейтенанта Соснина, взятую из его личного дела.

Потоптавшись пару минут у машины и взяв из нее какую-то коробку, Соснин вернулся в подъезд. Проводивший его Горохов видел через застекленный подъезд, как тот сел в лифт, и даже сумел по звуку определить, что кабина остановилась на уровне пятого-седьмого этажей. Меньше чем через десять минут Горохов выяснил, в какой квартире проживает Митя Соснин.

Как вскоре узнали, машина, к которой он подходил, принадлежала фирме, развозящей продукты и готовые завтраки, обеды и ужины по домам. Заказ был сделан на троих. Судя по ассортименту блюд, среди едоков были исключительно мужчины.

Учитывая, что семья Соснина, состояла кроме него самого, из жены и двух детей, то есть из четырех человек, из которых мужчиной был, естественно, только сам Соснин, можно было предположить, что его домочадцев в квартире не было. Зато были двое гостей мужского пола. Это вполне могли оказаться невинные гости вроде внезапно нагрянувших бывших сослуживцев, заявившихся с вполне невинной целью вроде распития принесенной с собой бутылки и бесплатной ночевки в столице, где они оказались проездом либо по каким-то делам. Но вспомнив арсенал, несколько часов назад найденный в машине одного такого сослуживца, верилось в это с трудом; учитывая интересы дела и принципы безопасности, предположения приходилось делать исходя не из презумпции невиновности, а из возможности максимальных неприятностей. Ну а если гости и вправду окажутся добропорядочными и законопослушными гражданами, то перед ними просто придется извиниться и, чтобы не сильно задирали нос, посоветовать в дальнейшем выбирать себе круг общения. В отношении личности Соснина сомнений не было.

Сложилась одна из тех нередких для представителей органов правопорядка ситуаций, когда события развиваются так быстро, что для контроля над ними необходимо просто нестись галопом. Горохов это понимал. К счастью, понимало это и его начальство. Поэтому уже меньше чем через час в окрестностях дома, в котором жил Соснин, была сосредоточена группа захвата. Учитывая особую опасность фигуранта, брать его и его «гостей», которые считались таковыми пока что только в кавычках, было решено ближе к рассвету и в самом жестком и стремительном варианте, который предполагал штурм и одновременно некий комплекс мероприятий, включающий приемы психологического давления и аудиовизуальной дезориентации объектов.

К времени «Ч», как по привычке и без иронии, истоки которой за годы пользования этим определением подзабылись, между собой спецназовцы называли время начала штурма, была выяснена планировка квартиры, тип замков, на которые была заперта входная металлическая дверь, и разработан план штурма, в общих чертах состоявший из стандартных элементов, многократно отработанных в условиях учебного полигона. Командира группы захвата больше всего смущало то, что общая численность и состав находившихся в квартире людей оставался неизвестным; выкладки Горохова по этому поводу его не очень убедили, и он не исключал, что в одной из комнат могут оказаться дети. И еще одно — оружие. Одно дело, если преступники вооружены «пээмами» или другим легким оружием. Но совсем другое, если у них в руках окажутся «Калашниковы» или что-то посерьезнее вроде полицейских помповых ружей, пули которых обладают большой пробивной и останавливающей способностью, что в условиях штурма высоко расположенной квартиры является серьезным осложняющим фактором.

К шести утра все было готово к штурму. Шесть человек разместились на крыше. Четверо из них должны были, пользуясь альпинистским снаряжением, спуститься на уровень шестого этажа, буквально влететь в окна и фактически взять на себя функции ударной группы. Еще одна шестерка находилась в подъезде, около двери в квартиру. При осмотре двери оказалось, что она, в отличие от подавляющего большинства своих железных сестер, изготовлена не из уголка и даже не из прямоугольного профиля, а из труб, обшитых железным листом — самый надежный вариант из всех имеющихся. Замки тоже были такие, что даже специалисту с набором хороших инструментов не приходилось рассчитывать на легкую победу над ними. Дверь нужно было взрывать.

Бойцы ждали сигнала, привычно напрягаясь под тяжестью оружия и бронежилетов повышенной степени защищенности. Командир решил зря не рисковать жизнью и здоровьем бойцов. Выслушав краткую информацию о том, кто такой этот Соснин и о его подвигах по угону самолета, он подумал, что у того может оказаться не только АКМ с подствольным гранатометом, но и парочка гранат.

Когда до штурма оставалось меньше десяти минут, произошло то, чего никто не мог ожидать.

Но для этого нужно вернуться на некоторое время назад.

Мамай спал отвратительно. Ворочался, часто просыпался, а когда на некоторое время проваливался в неспокойный сон, ему мерещилось, что деньги, тугие пачки зеленоватых купюр, которые он уже почти считал своими, кто-то уносит под покровом ночи. Часа в три он окончательно проснулся и понял, что уже не заснет. Его тревожил ночной кошмар, не отпускавший и наяву. Он тут валяется, теряет время, а там сейчас кто-то, отсюда невидимый, перетаскивает к укромную нору чемодан с деньгами. Он, конечно, его найдет. Зубами вырвет, но узнает, где схоронены лавэшки. Да только когда это произойдет? Вечером? Завтра? Через неделю? Или через год? Нет, столько ждать он был не намерен, тем более что он до такой степени откладывал, что за это время чемодан можно на край света утащить, не то что в нору зарыть!

Ладно, уговаривал он сам себя. Спешить не будем. Спешка, как он твердо знал, нужна только при ловле блох. Но и сопли жевать тоже не дело. Пускай он согласился с тем хмырем, который говорит, что акцию надо проводить, когда на улице будет побольше народа. Но он хочет быть уверенным, что за это время никто не унесет ЕГО деньги. Он просто будет издалека смотреть за Матвеем-Живчиков, за его подъездом. Мысль о том, что тот может именно сейчас скрыться с деньгами, просто не давала Мамаю покоя, изводила его, причиняя почти физическую боль. И ведь ни вчера, ни позавчера такой мысли не было. А именно сегодня!

Мамай верил в парапсихологию, телепатию, телекинез и прочие штучки, о которых время от времени говорили по телевизору. И не только по телевизору. Он сам знал такие случаи. Например, одна деваха ему рассказывала, как один раз ей всю ночь снилась ее мать со свечкой в руке, а на следующий день получила телеграмму что та как раз этой ночью и померла. Или один пацан говорил, которого в прошлом году убили под Можайском, как во время отсидки у него прямо руки чесались написать письмо своему корешку. Но как только возьмет бумагу — ни слова не может написать. Просто ни слова! И так три месяца. А потом отпустило. Только скоро ему передали, что корешок его как раз в это время корчился от рака и через три месяца помер. Ну а сколько других случаев бывает! Короче говоря, Мамай верил, что тоже может улавливать что-то такое, сверхъестественное, чего в школе не проходят, но про что все слышали. А тут знак верный, чего сомневаться.

Он и не стал больше мучиться. Позвонил пацанам и в сопровождении одной машины с боевиками поехал к дому Матвея. Контролирующие его и его людей сотрудники из группы наружного наблюдения сначала не поняли, куда он двинулся, потому что Мамай решил не светиться на широких улицах, где он будет заметен, как муха на стекле, и поехал вкруговую. Тревожный сигнал к руководителю операции поступил только минут через десять после того, как Мамай вышел из подъезда и сел в машину. Впоследствии один из оперативников говорил, что он подумал, будто Мамай проголодался и поехал в кабак перекусить. Или же по бабам. Для всего остального время было явно неподходящим.

К счастью, Мамай перехитрил сам себя. Двигаясь по боковым улицам, он позволил наружке не упустить его из виду, и, когда стало ясно, что ни в кабак, ни к проституткам ехать он не собирается, тревожная группа, уже скоро сутки готовая к действиям, выехала по координатам, которые по рации на ходу передавали наблюдатели. Некоторое время группа захвата догоняла Мамая и его людей. Они на небольшой скорости двигались по сложной кривой, избегая больших открытых пространств и стационарных постов милиции, что свидетельствовало о хорошем знании города, но в то же время позволяло довольно быстро сокращать расстояние между преследователями и преследуемыми. Ситуацию осложняло то, что цель, к которой двигался Мамай, была неизвестна, а значит, невозможно было применить один из самых эффективных способов захвата — засаду.

Однако, как скоро выяснилось, скорость сближения оказалась недостаточной.

Без нескольких минут шесть наружники заметили, как обе Мамаевы машины остановились, и вынуждены были проследовать дальше, чтобы не демаскировать себя. Вторая группа наблюдателей в этот момент находилась вне зоны видимости. Таким образом, на некоторое время Мамай и его боевики остались без присмотра и сумели в какой-то степени этим воспользоваться, хотя даже не подозревали об этом. Знай они об этой безнадзорности — постарались бы, по их собственному выражению, сделать длинные ноги.

Мамай решил с ходу провести разведку местности, что в общем-то было правильно. Вылезшие из машин боевики по одному, по два разошлись по сторонам, и это движение не осталось незамеченным бойцами спецназа ФСБ. После короткого, буквально полуминутного обмена мнениями было решено, что это — спешащие на помощь Соснину члены его группы. Вероятность того, что это боевики Мамая, была упомянута, но всерьез не рассматривалась. Во-первых, Мамай находился под плотным контролем милиции, и она вряд ли позволила бы им просто так уйти, а если и случилось такое, то поставила бы в известность. Во-вторых, надобность в Мамае как в наводчике на Соснина уже отпала. Так что решение перехватить нападавших, у которых было замечено легкое стрелковое оружие, выглядело оправданным.

Была произведена скрытая перегруппировка части бойцов, а время «Ч» отодвигалось. Даже несмотря на внесенные в план поправки, его осуществление все еще оставалось реальным. Уже тихо были скручены четверо разведчиков, и группа бойцов стягивалась к двум легковушкам, где сидели и нервно курили Мамай и двое водителей. Проехавший за минуту до этого член группы наружного наблюдения по рации сообщил обстановку милицейской группе захвата. Хотя наблюдатель двигался на небольшой скорости, он не мог описать всей картины. Темнота, наблюдение в движении и нервозная обстановка сделали свое дело. Руководитель операции решил брать оставшихся в машине бандитов, и на точку захвата выдвинулась машина со спецназом, готовая к быстрому и бесшумному захвату.

На этот момент ни руководитель операции от ФСБ, ни руководитель операции от МВД не поставили в известность друг друга.

Первым начал действовать спецназ ФСБ. Крепкие парни в «сферах», в бронежилетах и с оружием в руках одновременно напали на легковушки, открыли дверцы и выхватили из салонов троих братков, обалдевших от такого поворота дела и не успевших оказать никакого сопротивления. Все это заняло секунд десять, их хватило как раз на то, чтобы на место действия выкатил грузовик-фургон, на боковых стенках которого была размещена красочная реклама известной фирмы, торгующей продовольствием. Из фургона посыпались люди в бронежилетах, с оружием и с черными вязаными масками под шлемами.

Место, выбранное Мамаем для своей временной стоянки, было темное. Недавняя оттепель растопила верхний слой снега, обнажив темную пленку городской грязи, так что свет далекого фонаря не отражался от снежного покрова, и это еще более сгущало темноту.

Выскочившие из фургона омоновцы с трудом могли различить копошившихся около легковушек людей, и их командир решил, что тут как раз и происходит та самая разборка, к которой все столько времени готовились. И подал сигнал «атака».

Спас от неминуемой кровавой мясорубки молодой старший лейтенант, оставшийся в салоне легковушки после того, как вышиб оттуда Мамая. Он первым увидел нападение и сумел разглядеть, что вылетавшие из фургона люди одеты так же как, он сам и его товарищи. Успел за секунду сделать правильный вывод и то единственное, что можно было сделать в этой ситуации. Он включил дальний свет, и яркие снопы осветили значительную часть происходившего вокруг машины.

Людям, которых каждый день натаскивают на быстроту реакции в нестандартных ситуациях, не нужно было много времени, чтобы понять, кто есть кто. Система опознавания «свой — чужой» доведена до автоматизма и срабатывает мгновенно — мясорубка не состоялась. Но произошло то, что всегда может произойти в экстремальной ситуации. Внезапно загоревшийся яркий свет одним из нападавших был воспринят как источник опасности, натянутые до предела нервы среагировали на раздражитель, и палец привычно нажал на спусковой крючок автомата. Короткая очередь вдарила по фарам, одна из которых тут же погасла. Но света второй хватило на то, чтобы те и другие спецназовцы в темноте не перестреляли друг друга.

Несколько выстрелов, сложившихся в короткую автоматную очередь, не остались незамеченными жильцами близлежащих домов. В некоторых окнах показывались бледные пятна лиц, в других загорался свет.

Наблюдавшие за окнами квартиры Соснина заметили, как в одном из них колыхнулась занавеска и мелькнуло чье-то лицо. Даже наблюдавший через оптический прицел снайпер не смог его толком разглядеть, хотя, будь у него соответствующее указание, вполне мог бы произвести результативный выстрел. Но пока такой команды не поступало.

С появлением ОМОН ситуация несколько изменилась. С одной стороны, милиционеры ничем особым себя не проявили, кроме того что демаскировали проходящую до этого скрытно подготовку к штурму. Даже фактически упустили банду Мамая, контроль над действиями которой был их основной задачей в проводимой операции. С другой стороны, это были коллеги с равными, в общем, правами и еще неизвестно, где и когда пересекутся их дорожки, всегда идущие рядышком, то сближаясь, то расходясь. К тому же следовало использовать подоспевшее подкрепление хотя бы для того, чтобы оградить себя от подобных случайностей. Предложение использовать хороших бойцов как обычных постовых, которых расставляют в оцепление в дни проведения массовых мероприятий, могло выглядеть как оскорбление. Но в данный момент фээсбэшники были явно хозяевами положения. Командир группы спецназа вовсе не хотел отдавать инициативу в чужие руки и поэтому намекнул коллеге, что готов отдать ему пойманных барбосов, потому что ему они до лампочки и разбираться с ними — дело милиции. Этот жест был оценен правильно, и наметившаяся было обида сошла на нет.

На перегруппировку сил ушло минут десять. Одновременно был экстренно допрошен Мамай и его боевики, подтвердившие правильность адреса Матвея, которого они почему-то называли Живчиком.

Расположившиеся на соседних домах наблюдатели и снайперы докладывали, что в квартире Соснина замечено движение, и его не смогли скрыть даже плотные шторы. При помощи специальной аппаратуры зафиксированы три человека, перемещавшиеся по квартире. Характер их передвижений можно было квалифицировать и как подготовку к эвакуации, и как подготовку к отражению атаки. По крайней мере, на утренний туалет их действия никак не походили. А из этого следовал один очень неутешительный вывод: потери при атаке могут быть значительными. В этот момент у командира спецназа впервые мелькнула мысль доверить атаку коллегам из милиции, так рвавшимся в бой и так неудачно обнаружившим свое присутствие. Но эта мысль была проявлением слабости, как он сам расценил, и желанием сохранить жизни и здоровье своим подчиненным, а еще застарелой надеждой на обыкновенную справедливость, которой нет и быть, как известно, не может.

Наблюдатель, устроившийся на темной лестничной площадке напротив окон Соснина, сообщил, что трое в квартире группируются вне зоны видимости, скорее всего в коридоре. Бойцы около бронированной двери приготовились к встрече, но прошла минута, потом еще две, но ничего не происходило. За дверью не было слышно даже шорохов. Впрочем, хозяин такого «сезама» должен был побеспокоиться о достаточной звукоизоляции.

Больше с началом штурма тянуть было нельзя. Мало того что начальство начинало проявлять нетерпение, звонки в штабном отсеке автобуса раздавались все чаще, и уже сообщили, что сюда готовится выехать заместитель директора ФСБ, а за ним потянутся и остальные, и кое-кто даже захочет его опередить, так что скоро здесь будет светло как днем от шитых золотом погон, но это будет единственный плюс от их появления. Среди минусов первыми будут решительные приказы о нерешительных действиях. Это он уже проходил и повторять не хотел. Кроме того, все больше окон загоралось светом, и скоро толпы людей повалят на работу. А тогда будут и любопытные, и случайные жертвы, и дурацкие советы, и крики, а хуже того — журналисты. Это даже удивительно, что до сих пор их нет.

Командир объявил о двухминутной готовности к атаке. Он слишком хорошо знал, что значит перегореть бойцу, еще недавно готовому к решительным действиям. Вместо отличного бойца в таком случае может получиться нечто вроде тряпичной куклы, едва-едва способной самостоятельно ходить, но уж никак не представляющей грозной силы.

В первоначальный план были внесены кое-какие изменения с учетом того, что противник осведомлен о готовящейся операции. С крыши по тросам поползли бойцы. Им в новом плане отводилась особая роль.

«Приготовиться…»

Десятки человек ощутили выброс адреналина в кровь.

В окнах противоположного дома появилось две-три любопытные физиономии. Ну до чего же народ дурной! Ведь понимают же, должны понимать, что тут не цирк и даже не учения. Что сейчас стрелять будут. А им все по барабану. Хорошо хоть, прохладно на улице, не лето, чай, а то повылезали бы из окон наполовину, едва не вываливаясь при этом. Командир столько раз наблюдал это неистребимое любопытство, что, казалось бы, надо уже перестать удивляться. Может быть, людям не хватает эмоций в их обычной жизни и по-детски тянет на романтику? Только какая же тут романтика, когда в тебя летят пули? Нет тут никакой романтики, это он знал наверняка. Вот страх — точно есть.

Темные, хорошо различимые на белой стене дома фигурки, оказались прямо над окнами шестого этажа.

«Даю отсчет. Десять… Девять… Восемь… Семь…»

На цифре пять один из бойцов нажал на кнопку дверного звонка. С двухсекундной задержкой из-за двери мужской голос спросил:

— Кто там?

— Откройте. Милиция, — несколько слукавил боец.

— А чего это в такую рань?

— Откройте!

— Да я еще без порток хожу. Давайте попозже.

«Один… Пошли!»

Двое висевших на тросах бойцов оттолкнули от себя тяжелые «груши» — набитые песком и мелкими камнями старые футбольные мячи на веревках, которые, описав короткие дуги, с маху ударились в оконные стекла, разлетевшиеся на осколки.

Как сразу выяснилось, прием с «грушами» оказался ненапрасным. Будь на их месте бойцы, висеть им сейчас вниз головой мертвыми или умирающими, несмотря на защищающие их бронежилеты и тяжелые шлемы. Обманки встретили прицельной стрельбой, сказавшей сразу о многом. Преступники вооружены. Начеку. Они предвидели нападение и, даже понимая незавидность, а точнее безвыходность своего положения, не собираются сдаваться. Этим они как бы говорят, что терять им уже нечего и, опять же как бы, разрешают применение всех приемов. Как себе, так и против себя. Что ж… Спасибо и на этом.

Вслед за «грушами» в разбитые окна полетели свето-шумовые гранаты. Сейчас не позавидуешь соседям Соснина, особенно тем, кто не успел пока проснуться. Сегодняшнее пробуждение для них совсем не покажется сладким. Особенно в свете взрывов, которые недавно прогремели в Москве. Но ничего не поделаешь. Как говорится, учитывая особую опасность банды… Наблюдателям было хорошо видно, как внутри квартиры вспыхнули ослепительно-белые шары слепящих взрывов, а хлопки были слышны квартала за два отсюда. Тем, кто внутри, не позавидуешь. Почти одновременно за этими взрывами раздался еще один. Шуметь так шуметь. Это бойцы второй группы взрывшнуром вскрыли бронированную дверь. Внутри послышалась беспорядочная стрельба.

И тогда четверка «высотников», заскользила вниз, перевернувшись вниз головой, отчего издалека стала напоминать стайку потревоженных пауков. Добравшись до верхних кромок окон, они на мгновение замерли, как будто съеживаясь, потом не очень дружно сделали небольшое движение, так что их головы оказались ниже рам, и с такого положения открыли стрельбу, целясь во что-то, им одним видимое.

«Пошли-пошли!» — звучало в наушниках. Это штурмовая группа, действующая со стороны лестничной площадки, подгоняла сама себя.

Люди-пауки заскользили вниз, перевернулись в воздухе и скрылись в темных проемах окон. Из-за полощащихся на ветру штор выбивался мутный дымок.

Со стороны высотки щелкнул выстрел. Это снайпер. Кого он там углядел? Хоть бы своего не подстрелил… Через сильную оптику бинокля было видно, как на оконном стекле, за которым должна быть кухня, появилось круглое отверстие, окаймленное «розочкой» треснувшего стекла.

«Чисто!»

«Комната чисто!»

Со стороны улицы показался свет мощных фар. Так, начальство пожаловало. Очень вовремя…

«Тут трупак».

«Живые есть?»

«Пока не видно».

«Сколько их всего было?»

«Трое».

«Один еще дышит!»

«Одного нам хватит. Перевяжите его. Ну и там чего еще надо. Сейчас прибудет «скорая». Мы уже вызвали».

«Сделаем».

«Тут у них целый арсенал! Бляха муха! Как они нас всех тут не положили?»

«Отставить треп в эфире. Приготовиться. Двери контролируйте. А то соседи полезут на экскурсию. Сейчас мы к вам поднимемся».

«Есть приготовиться!»

«И чего я такого сказал?..»

«Отключи микрофон, умник!»

Еще в брежневские времена Лев Яковлевич был известным редактором. Он кочевал из одной редакции в другую. Его знали большинство московских писателей и значительная часть провинциальных, пытавшихся пристроить свои «нетленки» в тот или иной журнал, но столь часто натыкались на Льва, которого так звали исключительно в его отсутствие, потому что фамильярности он не переносил, настаивая на официальности отношений на работе, что у многих просто опускались руки. Лев Яковлевич был тем айсбергом, о какой разбивались будущие титаны отечественной словесности. Но, как выяснилось, редактором он был действительно хорошим и умел находить жемчужные зерна среди всего сора, попадавшего ему в руки, и главные редакторы заманивали его всячески, отчего его трудовая книжка стала напоминать роман или, по крайней мере, повесть.

С началом кооперативного движения Лев Яковлевич прикинул свои возможности, переговорил со знакомыми, а таковых у него образовалось великое множество, и организовал кооператив, который принялся издавать книги. Дело по тем временам было жутко выгодное, но хлопотное: бумага покупалась по блату или с большим «откатом», директора типографий не только ломили цены, но и вообще чувствовали себя королями ситуации, система продаж была не отлажена. Но кооператив существовал и даже процветал, и Лев оттеснил от его руководства трех своих компаньонов, с которыми начинал дело. По Москве ходили слухи, что он прикупил парочку морских судов, кое-какую недвижимость и еще что-то, так что, когда его книгоиздательская деятельность перестала приносить сверхдоходы, бедным человеком он не стал и продолжал единолично руководить фирмой, занимая неплохой офис в районе Сокола. Но текущие бизнес-проблемы не заслонили от него его давнюю любовь — литературу. А точнее, критическое к ней отношение. В какой-то степени Лев Яковлевич стал легендой. Он частенько присутствовал на писательских встречах, время от времени писал небольшие рецензии и, учитывая его довольно устойчивое материальное положение в сочетании с руководством хоть и небольшим, но все же издательством, его слово для пишущей братии немало значило.

Пашков с ним встретился за столиком в столовой два дня назад. Когда-то этот немолодой уже человек с пегими волосами был его злым демоном и даже дирижером судьбы, но сейчас он выглядел почти жалко, хотя дорогой пиджак, фирменная рубашка и шелковый шейный платок говорили о неком достатке и отнюдь не провоцировали на жалость.

В первую встречу они переговорили довольно сухо, обменявшись всего несколькими и мало что значащими фразами. Вчера Лев снизошел до общих рассуждений о литературе и походя похвалил собеседника за то, что он, несмотря на все препоны, не оставил своих устремлений и продолжил литературные занятия. Сегодня же бывший редактор напросился на прогулку с Пашковым, причем сделал это так, как будто оказывал благодеяние, довольно напыщенно и бесцеремонно объяснив свое предложение тем, что привык после обеда к моциону — полезно это ему для активизации умственной деятельности, и врачи рекомендуют не пренебрегать ради поддержания сердечной мышцы.

Былого почтения, замешенного на понятном страхе, у Пашкова к нему не было. Этот весьма немолодой человек был ему любопытен больше как воспоминание о прошлом, как бывший. Так многие люди интересуются недавней историей, в которой они хотя и жили, но были, скорее, не участниками, а статистами, и теперь им интересно взглянуть на бывших своих властителей и оценить их, может, даже посмеяться над ними, видя и понимая их человеческие слабости и ошибки.

Перед тем как выйти из столовой, Пашков подвел Льва к барной стойке и почти насильно уговорил его выпить по рюмке коньяка. На улице мела бесснежная вьюга, и, для того чтобы решиться подвергнуться воздействию ветра, нужно было либо набраться мужества, либо тривиально выпить. Была и еще одна цель. Хотелось разговорить бывшего цербера, до сих пор мнившего себя знатоком литературы. Впрочем, скорее всего, так оно и было, только признавать это не очень хотелось, глядя на лицо с надутыми мешочками под глазами и неуверенные движения в гардеробе, когда Лев Яковлевич неловко вставлял руки в рукава дубленки. Невольно появилась мысль: а какого черта он приехал в этот не слишком комфортный дом отдыха, если у него есть достаточно денег, чтобы позволить себе отдыхать в дорогом заведении, где обслуга приучена помогать постояльцам справляться с верхней одеждой? Или слухи о его финансовой состоятельности сильно преувеличены?

— Читал я ваши книжки. Читал, — сказал Лев Яковлевич, пряча лицо в поднятый воротник, когда они подошли к еловой аллейке. Голос его звучал глуховато и несколько сварливо. Наверное, из-за ветра, который превращал два-три градуса ниже нуля в настоящий мороз.

Пашков собирался что-то съязвить по этому поводу, но порыв ветра не дал словам вылететь изо рта. Он задохнулся и отвернул лицо в сторону. В образовавшуюся паузу он подумал и сказал:

— Приятно слышать. И что скажете по этому поводу?

— Ну что я могу сказать… Сюжеты, конечно, закручены лихо. Мне даже кое-что понравилось. Да-а… Только вот персонажи какие-то картонные. Неживые. Сплошная схема. Один жутко богатый, другой жутко умный, третья жутко красивая, четвертый жутко сильный. Сплошные яркие личности. Так бывает в жизни? Поверьте мне — не бывает. Да вы и сами знаете.

Пашков почувствовал обиду. В конце концов, у каждого автора есть недостатки. Даже на солнце есть пятна. Но стоило ли ради этого приглашать его на прогулку? Ради того, чтобы сунуть лицом в грязь. Иезуитство какое-то. Неужели это доставляет Льву удовольствие? Или ему все равно, что чувствует собеседник? Бывает, говорят, такое клиническое состояние. Болезнь. Что-то вроде маразма. А так с виду и не подумаешь.

— Спасибо. Утешили, — проговорил он, и не думая скрывать обиды.

— Утешил? Ну это еще не утешение. Это, скорее, наоборот. Пока еще не диагноз, но все же неприятно.

— Вот это уже точнее.

— Знаете, у меня в молодости был похожий случай. Написал я пару рассказиков и кинулся с ними по редакциям. Думал, меня сейчас с распростертыми объятиями примут. Чуть ли не в классики сразу запишут. Ничего подобного! Таких, как я, оказалось… Да что там говорить! — он отстраненно махнул рукой, как будто отметая воспоминания за их непригодностью. — Но один умный человек мне подсказал, и я пошел в редакторы. Не жалею. Верите или нет?

— Почему я не должен вам верить? Вы же профессионал.

— Точнее говоря, стал им. И к счастью, я знаю, кого за это благодарить.

Пашкову почудился в последней реплике некий подтекст, но только в чем он заключался, понять не мог. Может, Лев хочет ему предложить услуги своего издательства? Тогда зачем такой длинный подход? Хотя перед тем как заключить сделку, никогда не вредно поругать товар, тем самым сбивая с него цену. Ну-ну.

— Жаль, что вам не понравилось, — сказал Пашков с несколько чрезмерным сожалением в голосе. Но собеседник не заметил или не захотел замечать наигрыша и, похоже, заглотил брошенную ему наживку целиком.

— Ну, не все так плохо. Сюжеты у вас неплохие. А персонажи… Тут тоже не все потеряно. Знаете что? Есть у меня на примете парочка молодых людей. Талантливые ребята, и с работой у них не очень. Могу вам предложить их в соавторы.

— В соавторы? — удивился Пашков. Такого поворота разговора он не ожидал.

— Ну да. В известном смысле. — Лев Яковлевич посмотрел на него, слегка отогнув воротник полушубка, и ухмыльнулся. — Да вы не переживайте так. Ваше имя на обложке останется в неприкосновенности. Про ваше сотрудничество с ними никто не будет знать. Только вы и они. Ну и я еще, конечно.

— А нельзя ли поподробнее? — спросил Пашков, уже понимая, что ему предлагают, но хотелось бы это услышать развернуто, во всей красе и со всеми подробностями. В деталях.

— Пожалуйста. Что, собственно говоря, от них требуется? Чтобы они писали в полном соответствии с тем, что вы задумали. Сюжет, развитие персонажей. Ну кое-какие подробности, которые вы считаете важными и необходимыми. Общая канва, так сказать. А они уже будут следовать вашим указаниям и писать с максимально возможной скоростью. Без потери качества, конечно. Уж я, будьте уверены, за этим прослежу.

— Бригадный подряд? — уточнил Пашков, внося в разговор окончательную ясность.

— Ну, можно и так назвать, конечно. В цивилизованном мире это называется иначе. Помощники. Или секретари. Или стилисты. Поверьте мне — многие знаменитые писатели этим пользовались. Про Агату Кристи поговаривали. Да и про Шолохова такой слушок до сих пор ходит. В конце концов, на определенном этапе творцу совсем не обязательно самому водить ручкой по бумаге или нажимать на клавиши печатной машинки. Его главный инструмент — голова.

— И имя.

— Имя тоже. Только ваше имя еще не такое знаменитое, чтобы о нем говорить серьезно. Его еще предстоит раскручивать. Реклама требует больших денег. Вот скажите мне честно, вы в состоянии писать в месяц по книжке?

— Скорее всего нет. Даже наверняка нет.

— Вот видите! А при таком подходе у вас может выходить одна книжка в месяц, а то и больше. Это хорошие деньги! Ведь у вас нет переизбытка наличных? Впрочем, что это я? Что-то мне еще не приходилось видеть людей, считающих себя чересчур богатыми.

У Пашкова такой переизбыток был. Буквально несколько дней назад он получил столько, что не знал куда их девать. Только вот говорить об этом он не собирался. Зато теперь он понял, зачем тут Лев Яковлевич. Он приехал для того, чтобы сколотить бригаду так называемых «негров», то есть молодых или уже исписавшихся писателей, которые согласны работать за гонорар, но под чужой фамилией, может быть, даже вымышленной. Такие примеры есть, и они известны. Некоторые случаи становятся достоянием широкой общественности, большинство же остаются за кадром. Надо полагать, что со своей задачей Лев справился и под занавес, как бы изящным штрихом мастера, решил приобрести и более-менее известное имя. Не классик, конечно, но и не новичок. Так что раскручивать его не составит большого труда. Тем более если будет выходить по книжке в месяц. Это значит, что и больших денег на рекламу не потребуется. Если одновременно почти на каждом прилавке будет лежать две-три, а то и пять книг одного автора, то это само по себе реклама. Ах ты Левушка-мудрец! Царь зверей, ты понимаешь, Яковлевич! И сколько же, интересно, ты таких «авторов» наплодил? И платишь ведь, поди, мальчишкам копейки. Бизнесмен! Воротила подпольный. А ведь как стелил-то сначала! То жестко, то мягко, а все к себе в койку затягивал. Рыцарь, блин, печатного образа!

Пашкову хотелось ответить ему хлестко и зло, чтобы навсегда отшить этого старикашку. Чтобы тот летел отсюда вверх тормашками, бежал и не оглядывался. Он уже складывал слова в хлесткую фразу, когда увидел на дорожке перед собой мужскую фигуру. В первое мгновение он не обратил на идущего к ним человека внимания — мало ли тут людей ходит, которые уже на второй день кажутся знакомыми. А потом понял. Это был водитель, привозивший сюда несколько дней назад Матвея. Что он тут делает и где Матвей? Что такое? Что произошло? Новое действующее лицо совсем оттеснило Льва из сферы восприятия Пашкова. Он только механически кивал в ответ на слова, смысл которых до него не доходил, и исподлобья посматривал на приближающегося к нему человека, одновременно решая, как себя вести при встрече с ним. Поздороваться? Безразлично кивнуть как едва знакомому человеку? Или сделать вид, что видит его впервые и безразлично пройти мимо? Последнее казалось предпочтительнее.

Но выбирать ему не пришлось. Когда они с водителем (или кто он? телохранитель?) сблизились до двух шагов, тот притормозил и громко сказал:

— Здравствуйте, Виталий Никитович! А я вас ищу.

— Добрый день, — вынужден был остановиться Пашков. — Что случилось?

— Мне поговорить с вами нужно.

— Это так срочно?

— Ну… Полчаса ничего, наверное, не решат. Если вы заняты, я могу подождать.

— Нет-нет, — заторопился Лев Яковлевич. — В принципе мы уже закончили. На сегодня. Подумайте над моими словами. В конце концов, то, о чем мы с вами говорили, всего лишь бизнес. И поверьте мне, даже в вашем возрасте нужно думать о старости. Она, как выясняется, всегда приходит раньше, чем ожидаешь.

Простившись общим и неглубоким поклоном, бригадир «негров» отправился дальше. Глядя на него сзади, было заметно, что он при ходьбе подволакивает одну ногу. Какой-нибудь артрит или подагра. Старческие болезни.

— Итак? — спросил Пашков после некоторой паузы, посмотрев на терпеливо ждущего водителя.

— Вы меня помните? — спросил тот. В его голосе отчетливо слышалось напряжение. Чего это он так волнуется? Автограф взять хочет, что ли? А вообще, на кой черт люди собирают автографы, если они, конечно, не на денежных документах?

— Да. Кажется. И что дальше?

— Я приезжал сюда. С Матвеем. С Сосниным. Меня зовут Борис. Фамилия Злоткин.

— Очень приятно. Он что-то просил мне передать?

Злоткин как-то странно на него посмотрел. Как будто не ему, а он задал вопрос и теперь с нетерпением ждет на него ответ.

— Долго жить, — наконец сказал он.

— В каком смысле? — нетерпеливо спросил Пашков и вдруг представил, как этот Борис достает из-за пазухи пистолет и стреляет ему в лицо. Или в живот, что, говорят, довольно мучительно. Он даже отшатнулся.

— Его убили.

— Кто? — опешил Пашков.

— У меня тут машина. Пойдемте, и я вам все расскажу.

— Говорите здесь.

Предыдущая картинка — пистолет, выстрел в живот — все еще маячила где-то в глубине сознания, но уже тая под напором новой и очень горячей информации. Поэтому он почти бессознательно отказался проследовать туда, где это страшное могло произойти. Вот только если бы кто-то спросил его, почему же он отказался на самом деле, то вряд ли получил до конца честный ответ. Даже если бы этот вопрос задал он сам.

Злоткин долго и с ненужными деталями рассказывал, как погиб Матвей и с ним еще двое, фамилии которых проскочили мимо сознания Пашкова. Со слов рассказчика рисовалась почти эпическая картина, сильно смахивающая на легендарные повести защитников Брестской крепости или еще чего-то в этом роде. Трое героев, решивших драться до конца, стояли насмерть. Наверное, Злоткин в детстве начитался книжек про войну. ОМОН, «Альфа», бандиты… У Пашкова все перемешалось в голове. Какая «Альфа»? Он чувствовал страх. И еще ноги. Они начали мерзнуть. Или это от страха? Он хорошо знал, что ожидание неприятностей, если подобное слово вообще применимо к данной ситуации, зачастую оказывается гораздо страшнее, чем непосредственное воздействие. Именно это с ним сейчас и происходило. А каково там было Матвею?

Он потоптался на месте и огляделся, возвращаясь к действительности. На первый взгляд в окружающем мире ничего не изменилось. Только рядом с ними валялись несколько окурков. Сколько же они тут уже стоят?

— Пошли к машине, — наконец сказал он.

Когда они шли по дорожке, Пашков увидел вдалеке парочку. Лев Яковлевич и Улейкина. Наверное, неутомимый бизнесмен от литературы опять уговаривал продать свое имя. Может быть, ему и удастся… Но это Пашкова сейчас мало занимало.

В «жигулях» было не намного теплее, чем на улице. Злоткин включил печку, и струи теплого воздуха приятно коснулись кожи.

— Когда похороны? — спросил Пашков. Неожиданно ему нестерпимо захотелось выпить. Только время было неподходящее. Сейчас нужны были светлые мозги.

— Пока неизвестно. Власти обследуют трупы.

— Чего там обследовать… А семья?

— Они в курсе произошедшего.

Ответ прозвучал настолько уклончиво, что выглядел оскорблением. Пашков напрягся. Ему захотелось поставить этого мальчишку на место.

— А подробнее? — резко спросил он. Внезапно появилось желание кричать, ругаться и вообще хоть как-то действовать.

— Они в безопасном месте. Власти хотят задать им вопросы, но пока им это не удастся сделать. По крайней мере до похорон.

— Может, им нужно помочь?

— Виталий Никитович… Материально они ни в чем не нуждаются. Все, что для них можно в этом смысле сделать, уже делается. Собственность Матвея уже переоформлена на его жену.

— Хорошо… Ну что ж! — решительно сказал Пашков, упираясь руками в колени и собираясь прощаться. — Завтра я буду в Москве. Я хочу быть на его похоронах. С кем мне контактировать по этому поводу?

— Я вам позвоню. Виталий Никитович… Я приехал не только для того, чтобы вам это сообщить. Можно было и по телефону сказать. Я в курсе, что Соснин оставил вам свой мобильник, и номер его я знаю.

— Да? А что же еще?

— Я хочу с вами работать.

— Со мной? — неприятно удивился Пашков. Это что еще за новости? — Интересно в каком качестве? Машинисткой? Или литагентом? До сегодняшнего дня я легко обходился без помощников и в ближайшем будущем не собирался ими обзаводиться.

— Нет. На машинке я печатать не умею. А что такое литагент я вообще не представляю. Я хочу работать с вами, как работал Матвей.

— Матвей? Я что-то не понимаю. Как он со мной работал? Я у него консультировался по поводу некоторых деталей, нужных мне для книг. Вы это имеете в виду? Но только сейчас мне подобные консультации не нужны. За них я, кстати, ничего ему не платил. Разве что вместе выпивали, но назвать это работой нельзя. У нас были чисто товарищеские отношения, и ничего больше. Я даже не знаю толком, чем он занимался.

— Вы все правильно говорите. Тем более что вы меня не знаете. Я вам немного расскажу про себя…

— Спасибо, конечно, но у меня сейчас нет ну совсем никакого настроения слушать вашу биографию, — сказал Пашков, пытаясь прекратить неприятный разговор и избавиться от докучливого и опасного собеседника.

— Нет. Прошу вас, всего пару минут. Я не буду рассказывать свою биографию. Я вам расскажу про Матвея.

— Послушайте…

— Очень вас прошу. Не заставляйте меня применять силу. Я вас очень уважаю, но боюсь, что другого такого шанса у меня не будет. И у вас тоже.

— Какого шанса? — сварливо спросил Пашков, за внешним раздражением скрывая заползавший в подбрюшину страх.

— За последние сутки я много думал. И даже взял в библиотеке одну из ваших книг. Одну, потому что других не было. Оставил в залог десять долларов.

— Приятно слышать. В розницу они стоят значительно дешевле.

— Наверное. Я, честно говоря, не могу считаться… М-м… профессиональным читателем. Я редко читаю. Но вашу книжку прочел с интересом. «Последний полет жаворонка». Примерно по такой же схеме, как вы описали в той книжке, мы и взяли тот рейс с «чехами».

— Не понимаю. Какой рейс и при чем тут моя старая книга? — спросил Пашков, чувствуя крайне неприятные ощущения в области желудка.

— Это совпадение, может быть. И вы можете сказать, что Матвей просто мог прочесть ту книгу и по ней все спланировать. Только это не так. Он отличный командир…

— Был.

— Да, конечно. Классный боевик. Меня многому научил. И других парней. Но у него не было стратегического мышления.

— Чего не было? — спросил Пашков, отстаивая свои последние бастионы.

— Матвей, как и я, наверное, не умел мыслить масштабно.

— Серьезное признание.

— Но и разговор у нас серьезный.

— Мне так не кажется. Сплошной фарс.

Беседа затягивалась. С одной стороны, все существо Пашкова прямо голосило, требуя его прервать ради собственной безопасности. А с другой… С другой — хотелось пройти его до самого конца, понять, к чему клонит этот парень, чего он хочет и что у него есть против Пашкова. Какие аргументы, какие факты.

— Не знаю. Наверное. Мне проще говорить… Хотя на самом деле мне проще действовать и, скажу честно, умственные усилия мне даются сложнее.

— Тут уж у кого какая мышца накачана, — буркнул Пашков, протягивая ноги почти под самый капот машины. Не «мерседес», конечно, но вполне можно расположиться с комфортом.

— Вот это точно. У Матвея совсем другие мышцы… Были. Он ни в жизнь не сумел бы придумать взять «чехов» в воздухе, когда они без оружия и вообще как голые. Тут нужен был совсем другой человек. Я видел, как он с вами разговаривал.

— И как?

— Уважительно. Нет, не так. Почтительно. Точно! А он генералов по матери посылал.

— Аргумент слабенький. Практически никакой.

— Наверное. И мне не было до этого дела, пока его… Короче. Мне обратного хода уже нет. Я видел, как вы все организовали.

— Я?!

— А больше некому. Матвей сам всего этого спланировать не мог. Просто не сумел бы. Возвращаться в свой Засранск… Ну есть у меня бабки. И чего? Я их пропью, и все. За год или за два. Ходить там трясущимся аликом, как половина людей, живущих там? Можно, конечно. Вечный кайф. А я хочу жить! Не просто жить и солому жевать, а хорошо жить.

— Ну и пожалуйста. Я-то тут при чем?

— Очень даже… Мы тогда взяли хорошие деньги. Я ничего не говорю — мне Матвей нормально отвесил. Тут нет проблем. Мне бы столько за всю жизнь не нагорбатить. Ну а кроме, как потратить их, у меня мыслей нет. Ну что? Ну куплю я себе тачку с наворотами. Шмотье всякое. Ну еще квартиру с джакузи. А дальше чего? Водку трескать без дела? Я посмотрел, как люди в Москве живут. Театры, рестораны.

— Если вы говорите, что Матвей вам за что-то там хорошо заплатил, то вы можете на эти деньги и в театры, и в рестораны ходить.

— Ага… Могу, конечно. Только смысла во всем этом нет. Я как рассуждаю? Вы человек не бедный. Очень не бедный. И не сможете просто сидеть на бабках. У вас голова работает. Вам простор нужен. Купите себе банк или не знаю что. Матвей вон купил автобазу.

— Транспортно-экспедиционную фирму, — механически поправил Пашков и чуть не прикусил себе язык.

— Неважно. И у вас есть что-то такое. Я же ведь из крестьян. Мне труд нужен. А вам… Не знаю. Может, вы за кордон намыливаетесь. Я туда съездил. Красиво, конечно. Но тоска. А если вы здесь останетесь, то… Короче, так. Может, я чего неправильно говорю, но если вы откроете дело или уже открыли, то без такого, как я, вам не обойтись.

— Да, я уже открыл. Книги пишу, рассказы. И между прочим, я довольно известный писатель.

— Наверное… Вы сейчас меня можете прогнать, как сраного кота. Только я вот что скажу. То, что Матвей учудил, — его дела. Вы ему такого не говорили, чтобы мочить всех. Иначе на него так круто не наехали бы. Это я точно говорю.

— Ну уж я точно такого не говорил, — ответил Пашков с легким смешком, который дался ему с трудом.

— Вот и я говорю, — сказал Злоткин, не обращая внимания на иронию. — Без вас он — как кутенок. Помахал кулаками, и его завалили. Вчистую зачистили. Короче. Вас будут искать. Хоть менты, хоть черные… Бабки большие, и просто так они не отступятся. Охрана вам нужна будет. И кое-кого придется зачистить. Ну чтобы наездов больше не было. Лучше меня вам сейчас не найти.

— Хорошо, — решительно сказал Пашков. — Допустим. Но ты учти — только допустим. — Он перешел на «ты». — Если у меня есть такие большие деньги и я действительно собираюсь открыть свой бизнес, хотя логичнее и разумнее мне просто свалить за кордон, и мне действительно нужна охрана, то, скорее всего, мне проще нанять какое-нибудь детективное агентство.

— Может быть. Но я хочу работать с вами. А вас все равно найдут. Черные или менты.

— Ну-ну. Не надо мне угрожать.

— Не буду. Только правду скажу. Была у меня мысль наехать на вас.

— Это серьезно.

— Я как подумал? Матвей хапнул, и все вроде нормально. А потом его замочили. Я хочу пожить. Жениться. Отдыхать ездить хоть в Америку, хоть… я не знаю куда. Одеваться хорошо. Есть вкусно. Вы знаете, что я ел до армии? Картошку и мясо по праздникам. Огурцы всякие и помидоры. А самое большое развлечение — кому-нибудь морду набить около кафэшки.

— А что? В этом даже что-то есть. Простая жизнь, здоровая пища, много свежего воздуха — и никакой стрельбы.

— Смеетесь… Значит, я вас не убедил и вы не хотите со мной работать. Думаете в тени удастся отсидеться?

Честно говоря, именно на это Пашков и рассчитывал. Но вполне может быть, что этот парень прав и нужно принимать его предложение. Или не его. К тому же он слишком много знает.

— И много таких догадливых, как ты?

— Вы про то, что вы… Нет, я один. По крайней мере, я ни с кем не делился.

— И это правильно, — решительно сказал Пашков. — Потому что все, что ты мне тут наговорил, это от начала до конца твои фантазии, и давай об этом твердо договоримся.

— Хорошо, — с готовностью согласился Злоткин. Он почувствовал надежду.

— Вот и славно. Забудь про это, и не стоит о них никому рассказывать. Засмеять не засмеют, а вот коситься будут. Дальше. Ты мне на что-то там такое намекал про ваши с Матвеем дела. Ты, часом, не в розыске?

— Может быть. Но вряд ли им удастся меня найти.

— Ну не зарекайся. Матвей вон тоже хорохорился.

— Да нет, я не к тому. Я тогда под гримом был. Не самым, может быть, качественным, но узнать меня трудно.

— Трудно — это еще не значит «невозможно».

— Это конечно…

— Короче говоря, так. Если хочешь со мной работать — возвращайся в свой… Как ты его назвал? Засранск? Вот туда. И делай себе алиби. Железное. Денег на это жалеть не надо. А с Матвеем ты не встречался… Скажем, год.

— С лета.

— Пусть с лета. Машина его? Нужно от нее избавиться. Да так, что ты к ней как будто вообще отношения не имел. Это — прямо сегодня. А через пару дней вернешься. Хватит тебе двух дней? Или через три. Ты легально будешь устраиваться в Москве. Специальность есть?

— По машинам могу слесарить.

— Вот и отлично. Потом выходи на контакт с Матвеем.

— Как это? — оторопел Злоткин. — Он же мертвый.

— Но ты-то в своем Засранске откуда это знаешь? Ты приехал устраиваться в столице и обратился к своему старому знакомому, который может помочь.

— А может, не надо?

— Надо! Потому что в милиции не дураки сидят и уже сейчас прорабатывают связи Соснина. Если уже этого не сделали. И ты в каком-нибудь списке обязательно есть, так что рано или поздно на тебя выйдут. Или ты хочешь всю жизнь или по крайней мере лет десять жить нелегально?

— Не хочу.

— Тогда делай, как я тебе говорю. Если, конечно, у тебя не пропало желание со мной работать. Я, знаешь ли, тоже хочу спать спокойно. Но вполне возможно, что тебе придется попотеть. Разок-другой сходить на допросы или еще что-то в этом роде. Не думаю, что к тебе будут сильно приставать. Банда разгромлена, главарь уничтожен, второстепенные члены ушли в тень, и можно выпить стопку за победу и сверлить дырочку для ордена.

— Все понял. Сделаю, как вы сказали.

— Вот и славно. А так сказать, познакомимся мы с тобой на похоронах.

Вечером во время ужина Пашков сделал так, что снова оказался за одним столом со Львом Яковлевичем. Для этого он просто пришел пораньше и кивнул ему, когда тот вошел в зал. Ободренный этим знаком внимания бизнесмен подсел и, не теряя времени, продолжил прерванный днем разговор. Большего от него и не требовалось. Пашков громко вспылил, привлекая внимание немногочисленных отдыхающих, резко встал из-за стола, демонстративно не доев ужин, и вышел вон. Повод для отъезда был налицо, и многие при необходимости могли это засвидетельствовать. Наутро Пашков покинул ставший негостеприимным дом отдыха, попрощавшись со случайно встреченной на улице Улейкиной, которая, оказывается, по утрам делает пробежки.

Народу было немного — человек пятнадцать. Кроме жены Матвея, Пашков тут никого не знал и потому держался особняком, не вступая в короткие разговоры. Да кладбище совсем не то место, где хочется много говорить, и за исключением записных и часто подвыпивших ораторов люди тут предпочитают помалкивать. К тому же и сами обстоятельства смерти не способствовали славословию. А кроме того, Пашков заметил как минимум двух людей, не участвовавших в траурной церемонии, но явно ею интересующихся, хотя они и старались не демонстрировать этого интереса. Один, мужчина лет тридцати в кожаной куртке на меху, держался подальше и делал вид, что обхаживает какую-то могилу. Только что там делать-то зимой? Снег раскидывать? Обычно люди подобные хлопоты оставляют на более теплое время года, хотя исключения бывают, конечно, всякие. Но в данном случае выглядело это довольно ненатурально. Второй, темноволосый, держался ближе, свободно перемещался вокруг скорбной группы провожающих в последний путь и разглядывал лица, не то выискивая кого-то, не то запоминая. Некоторые из присутствующих мужчин уже недовольно посматривали в его сторону.

Сначала Пашков подумал, что эти двое вместе, но потом понял — нет. Тот, первый, тоже с интересом посматривал на настырного коллегу или, наоборот, конкурента.

Присутствующие чувствовали себя довольно неловко. Кроме жены, а теперь уже вдовы Матвея да еще какой-то немолодой женщины, скорее всего родственницы, которые часто и искренне плакали, остальные присутствующие вели себя сдержанно. Большинство в той или иной степени знали об обстоятельствах гибели Соснина, и двойственное отношение к ним давало себя знать.

Злоткина на похоронах не было. Может, случилось что, запил, например. А может, просто посмотрел на родные места, подумал хорошенько и решил не связывать свою жизнь со столицей, где жизнь хоть и красивая, но уж больно хлопотная и опасная.

Могильщики опустили гроб в яму, на дне которой уже скопился снег, когда на дорожке показалась мужская фигура, выглядевшая довольно нелепо. Китайский пуховик, лохматая зимняя шапка, дорожная сумка через плечо. Неуверенные движения. Провинциал, да и только. При приближении фигуры Пашков с некоторым удивлением узнал в нем Злоткина. За прошедшие двое неполных суток тот похудел и вообще сильно изменился. Теперь в нем ничего не было от позавчерашнего типа — покорителя столицы, и было ясно, что искусством перевоплощения тот владеет вполне уверенно. Не взглянув на стоящего чуть в стороне Пашкова, он, тревожно всматриваясь в лица и явно стараясь понять, туда ли он попал, прошел к могиле, посмотрел на табличку с фамилией и двумя датами по разные стороны черточки, потом «узнал» вдову, за руку с ней поздоровался и первым бросил на крышку гроба комок земли.

Краем глаза Пашков видел, как новым действующим лицом заинтересовались оба наблюдателя. Черноволосый подошел чуть ли не на расстояние вытянутой руки. Заметил ли этот интерес к своей персоне Злоткин, но, едва могилу засыпали, он стал объяснять, как позвонил Матвею, а ему сказали про похороны и вот он примчался на такси, еле успел, и хорошо, что успел. Он утешал вдову, что-то говорил ей на ухо, что все слышали до последнего слова, спрашивал, в удивлении округляя глаза, охал и, вообще, вел себя непосредственно и даже, на взгляд Пашкова, переигрывал. Хотя что взять с дремучего провинциала? Святая простота, а переигрывание — это от растерянности и желания всем понравиться.

По окончании церемонии вдова громко попросила всех помянуть мужа и умудрилась каждому заглянуть в глаза, так что отказаться никто не смог, хотя двое-трое явно были не прочь уклониться от этой церемонии.

Поминки проходили в старой квартирке Сосниных, которая после приобретенных Матвеем апартаментов выглядели просто лачугой. Речи были короткие, и в них сквозило смущение. Это было понятно. Бывшие сослуживцы, с одной стороны, не могли не отдать долг памяти покойного, а с другой — тревожные разговоры о том, что Соснин был убит в результате перестрелки с бойцами из спецназа, который, как известно или, по крайней мере, как принято считать, зря не стреляет и тем более не штурмует квартир. Для этого нужны более чем веские основания. И хотя никто из присутствующих ничего толком и наверняка не знал, головы у них были и дважды два перемножать умели.

Со слов Матвея, Пашков знал, насколько неприязненно в его среде относились ко всякого рода перерожденцам и отступникам, которых определяли одним словом — предатели. И кажется, именно отношение части своих бывших товарищей очень смущало Матвея, и потому он даже не стремился больше к встречам с ними, хотя раньше, судя по всему, такие мероприятия в более или менее расширенном составе проходили регулярно. И это несмотря на то, что свои занятия последнего времени он не афишировал.

Злоткин быстро напился, лез ко всем с разговорами о том, что вот он приехал в Москву и теперь обоснуется тут, чуть ли не у каждого взял номер телефона и записывал его корявым почерком в новенькую записную книжку, которая, скорее всего, еще утром пылилась на привокзальном прилавке. Пашков тоже продиктовал ему свой телефон и в числе первых покинул тризну, чувствуя себя довольно неловко.

Выйдя на улицу, он заметил двинувшуюся за ним «мазду». Первым его желанием было повернуть обратно. Он никогда не числил себя героем, и одно только представление о том, что именно с ним сейчас или чуть позже может произойти, приводило его в ужас, от которого ноги сделались ватными и хотелось немедленно сесть, а глаза сами собой искали щель, куда можно было бы забиться, спрятаться, по крайней мере на некоторое время. И только большим усилием воли он заставил себя идти дальше, уговаривая на свой страх и риск, что среди белого дня с ним ничего страшного не произойдет, а подобная встреча рано или поздно все равно должна состояться, хотя, честно говоря, он с удовольствием бы от нее уклонился. Но сейчас ему помогали несколько выпитых за столом рюмок водки.

Он шел, и ничего не происходило. Никто его не останавливал, никто его даже не окликал. Может, за ним просто хотят проследить? Ну тогда он не будет облегчать им задачу. К тому же он уже так намаялся под этим конвоем, промокшая от пота рубашка липла к спине, ноги устали, как будто он бежал на длинную дистанцию, что с облегчением свернул к двери первого попавшегося ресторана и сел за угловой столик, стараясь спрятаться в тени, хотя теней в затейливо освещенном зале почти не было — так, полутени.

Лениво просмотрел меню и вдруг почувствовал голод, как будто полчаса назад не встал из-за стола. Скорее всего, это было нервное, но только сейчас было не до подобных деталей. Сделав заказ, Пашков закурил и прошел через зал, осторожно глядя сквозь большое витринное стекло на улицу. Той «мазды» видно не было. Может, ему показалось? Нервишки разгулялись? Детектив доморощеный! Мало ли кто вслед за ним отъехал от дома. Даже не вслед, а так, просто случайность. Совпадение. А он перетрухал. Нервы. И мнительность сверх меры. Богатое воображение. Ну как же — писатель! Да какой писатель, если после новогодних праздников он ничего не написал. Даже в доме отдыха, где, кажется, и делать-то больше нечего, он валял дурака. Болтовня, пьянки… И еще страх, под воздействием которого воображение рисует самые невероятные картинки.

Сходил в туалетную комнату, не торопясь помыл руки, причесался, разглядывая в большом зеркале свое лицо, и вернулся в зал. Его заказ еще не принесли. Для ресторана время еще раннее, и кухня не успела выйти на рабочий режим. Хотя одна парочка в другом конце зала что-то жует. Интересно что. С аппетитом жуют…

В зал вошел еще один посетитель. Огляделся и неторопливым уверенным шагом направился в сторону Пашкова. Тот посмотрел на него, как кролик на удава. Таки попался. Или опять мнительность? Он отвернулся в сторону кухни, стараясь показать, что не интересуется вновь вошедшим. Но долго притворяться ему не пришлось.

— Здравствуйте, — прозвучал над его головой незнакомый голос, показавшийся крайне неприятным и даже угрожающим.

Пашков поднял голову и вопросительно посмотрел на мужчину. Лет тридцать. Прическа короткая. Свитер с глубоким вырезом. Интересно, откуда он будет доставать пистолет.

Но пистолета не было. По крайней мере пока. Мужчина отодвинул стул и сел напротив, положив локти на стол. Пашков, наоборот, откинулся на спинку стула и спросил:

— Что, свободных мест нет? Тогда я себе найду.

— Поговорить надо.

— Я вас не знаю. А вы, случайно, не ошиблись адресом?

— Не ошибся. Вас сегодня видели на похоронах.

Слово «вас» он произнес с некоторым напряжением, так, будто оно было ему непривычно.

— А я вас — нет.

— Это понятно. Вопрос есть. — Он замялся, как будто вспоминал плохо заученный текст. — Мы не хотели говорить с вами Там.

— О чем? И кто это «мы»?

— Ну… Это пока неважно. Короче! Вы работали вместе с Матвеем.

— В каком-то смысле работал, да. И что? — Пашков с любопытством на него посмотрел. Страх неожиданно отступил. Не то чтобы прошел совсем, но как-то отодвинулся на второй план. Когда-то в молодости он увлекался картами, из всех игр предпочитая не преферанс или бридж, а подкидного дурака, казавшегося ему проще, но отчего-то интереснее. Даже после того как он приобрел компьютер и записал несколько программ с карточными играми, они не вызвали у него ощущения азарта. А тогда, играя в дурачка, опасаясь опытных и говорливых соперников, сыпавших поначалу непонятными терминами, он это чувство азарта, увлеченности, безоглядной преданности игре испытывал сполна. И вот сейчас тоже. Этот неизвестный пока некто из угрозы, из предтечи неприятностей вдруг превратился в соперника, которого нужно всего лишь обыграть. Переиграть. Немножко обмануть. Тем более что тот предполагает наличие в своем рукаве двух козырных тузов, чего в честной игре не бывает. Но и мы, уж извините, тоже кое-что припрятали… Банкуйте, сэр!

Незваный собеседник явно оживился, предчувствуя легкую победу. Хотя какой он теперь собеседник? Противник!

— Да? Это хорошо, — довольно проговорил он. — У нас к вам тогда есть вопросы.

— Не очень понимаю пока… Но задавайте.

— Матвей нам… Короче, так. Он украл много денег. Мы их хотим вернуть.

— Ну снова здорово…

Подошел официант с подносом и принялся расставлять тарелки. С интересом посмотрел на Пашкова и спросил:

— А ваш товарищ будет заказывать?

— Он не мой товарищ. Я вообще, его в первый раз вижу.

— Я это… Ты там салатику принеси какого, и вообще. Ну?

Официант не заставил себя просить дважды и быстренько убрался, считая заказ принятым.

— Ты же с ним вместе работал, так?

— Нет. Не так. Я всегда работаю один. А он меня только консультировал. Но если вам так хочется… — Пашков с удовольствием съел кусок телятины и запил его красным вином.

— Ты чего гонишь-то, а? Или хочешь, чтобы мы тебя вызвали? Давай сделаем.

— Ах ты примитив какой! Ну держись!

— Вообще-то ваши товарищи меня уже спрашивали. И я им, — он подцепил гарнир и с видимым удовольствием отправил его в рот, — у-у… Я все рассказал.

— Чего рассказал?

— Да все. Под протокол.

— Какой протокол? — явно опешил противник, настолько явно, что хотелось смеяться.

— Я не знаю какой. Обратитесь к вашему начальству. Вы же оттуда?

— Ну… Конечно.

— Тогда я не понимаю, чего вы еще от меня хотите.

— Еще… Мы должны проверить. Как вы работали с Матвеем?

— Да просто, — продолжал разыгрывать из себя дурачка Пашков. — Я спрашивал, он отвечал. Конспекты, кстати, я уже отдал вашим… А вы не хотите поесть? Отличная телятина.

— Потом. Какие конспекты?

— Ну как же? Я же про него фактически писал.

— Куда?

— Как это куда? Книгу.

— Так ты писатель?

На какое-то мгновение Пашкову стало жалко этого человека. Сидит тут голодный, глотает слюну и вообще попал в дурацкую ситуацию. Даже не знает толком, с кем разговаривает. Кроме одного — денег, — перед его глазами ничего не светит. Или он тоже играет в подкидного? Тогда ему пора подкинуть маленького козыря — пусть радуется.

— А вы разве не в курсе? Странно. Ну тогда… Давайте я сейчас доем, и мы сходим в магазин. Там как раз продается та самая книга. Тут, рядом! Подождете? А может быть, вам все же что-нибудь заказать? Здесь хорошо кормят.

— Подожду.

— Ладно. А книгу я вам подпишу. Как вас зовут?

— Артем.

— Значит, Артему, — констатировал Пашков и занялся едой.

Он мог считать себя победителем в этом раунде.

Эх, Страна Советов! Советов с большой буквы и с маленькой. Когда десять и пятнадцать, и двадцать лет назад самые интересные книги, самые остросюжетные фильмы да и вся идеология была направлена на то, что все ее граждане не то что живут, а просто существуют исключительно для того, чтобы противостоять хитроумным врагам, когда все пропагандистские ресурсы страны были направлены на противодействие коварным иностранным разведкам, когда все самые изощренные приемы проклятых наймитов капитализма становились доступны рядовым гражданам для того, чтобы им разоблачать, когда в идеологической войне лучшие творцы одной шестой части суши придумывали настолько изощренные вещи, что по ним потом училось не одно поколение разведчиков и иже с ними, как, к черту, может противостоять государство настолько образованным своим гражданам?! Это не американцы, воспитанные на примитивных боевиках-стрелялках, гамбургерах и страшилках. Это не малообразованные негры из Мозамбика. И даже не сытые, но жадные по самой свой природе французы, сумевшие обозначить себя законодателями моды и чуть ли не всей мировой культуры. Ничего подобного! Все это воспитанное на американских боевиках поколение мыслит просто и прямолинейно: деньги, секс, кольт или его более совершенный заменитель — грубая и прямо направленная сила. И результат. Какой-то. В виде, например, дома с бассейном на теплых островах. Грудастой девки под боком. Или, как почти совсем недостижимая мечта, всеобщее уважение. Ха!

А взлелеянный советской властью человек мыслит совсем иначе! Коллектив — это основа. Его благосостояние — первооснова. Ну где еще, в какой стране был, есть или будет воровской закон? Закон для людей, живущих вне закона. Когда в каждом районе, в каждом городе, едва ли не в каждом поселке есть воровской общак — внегосударственный пенсионный фонд, Сбербанк и оборотный фонд, создающие государство в государстве. Италия? Громко разрекламированная девка криминала. Америка? Денег много, но какой же там разброд — негры, требующие называть себя афроамериканцами, латиносы, вымирающие англосаксы, итальянцы, китайцы, японцы, скупившие до четверти национального богатства. Кипящий котел, в котором все ненавидят всех. И — каждый сам за себя. А чем силен советский человек? Даже постсоветский? Хотя от перемены названия суть не меняется. Коллективностью!

Примерно так думал Пашков, с удовольствием доедая салат из настоящих крабов, а не из заменителя, который скромно именуется крабовыми палочками. Коллектив — вот настоящая сила.

Еще ночью он встретился со Злоткиным, вернувшимся из своего Засранска, и тот предложил организовать Пашкову охрану. Не так, конечно, чтобы за его спиной ходила парочка амбалов и пугала окружающих своим видом. А аккуратно, издалека. Тем более что непосредственной опасности для жизни не предполагалось. Сначала Пашков воспротивился. Ну жил он до сих пор без охраны и дальше проживет. Что это за жизнь такая — под конвоем? Потом согласился. Дня на три всего. Может, на неделю. Хотя играть роль подсадной утки, которая в то же время и мишень, было крайне неприятно.

Зато была возможность не только сохранить жизнь — тут уж как получится. Но можно было надеяться поймать на крючок, на котором наживкой был он сам, е-мое, тех, кто продолжает охоту за теми самыми деньгами. Сейчас, надо полагать, рыбка в лице этого недоделка клюнула. Вот что значит коллективизм в действии!

А может, это и недоделок вовсе? Уж больно прост и прямолинеен. То чуть ли не милиционером представился, а то вдруг легко сбился на блатной тон. Если он и дальше будет двигаться в этом направлении, то через десять минут начнет кулаком в зубы тукать да ножичком махать. Не хотелось бы. Пусть и ходят где-то рядом люди Злоткина, но от первого тычка в зубы и они не спасут. А он не герой боевика. У него голова не для того, чтобы на ней удары отрабатывали, а чтобы ею думать. Да и смысла больше нет в продолжении рандеву.

— Вот ведь народ! — зло сказал Пашков отплевываясь. Крутанул головой, высматривая официанта, резко встал, взял тарелку и быстрым шагом двинулся к кухне, так что Артем даже не успел среагировать.

Только учинять скандала повару он не стал, а вместо этого позвонил по служебному телефону и через пару минут вернулся в зал.

— Сейчас замену принесут, — сказал он удовлетворенно, усаживаясь на свое место. — Так на чем мы с вами остановились?

— А вот ты доешь сейчас, и мы пойдем отсюда. Книжку покупать, — усмехнулся Артем.

— Можно и книжку, — покорно сказал Пашков, неторопливо принимаясь за еду.

Несколько минут он неспешно ковырял вилкой в тарелке, с явным удовольствием поглощая еду. Глаза жмурил и даже подстанывал от удовольствия. Наконец Артем не выдержал:

— Ну скоро ты?

— Угу. Уже заканчиваю. — Пашков посмотрел на часы. — А я не понял, вы откуда вообще-то? Из милиции?

— Вроде того. Ешь, по дороге расскажу. А то аппетит испортишь.

В зал вошел огромный человек в милицейской форме. Было в нем без малого два метра, лицо страшное до свирепости. Выглядывавшие из рукавов кисти рук были значительными и до того красными, что издалека казались без кожи. Помявшись на входе, он двинулся к столику, за которым Пашков доедал салат.

— Здравствуй, Виталий Никитович, — прогудел он густым басом.

Услышав этот голос, Артем дернулся и резко обернулся. Было хорошо видно, что он мало сказать неприятно удивлен — напуган.

— Здравствуй. Уже заканчиваю.

Артем посмотрел на Пашкова в явном замешательстве. Было видно, что настаивать на прогулке он больше не хочет. Но и лицо терять тоже не хочет.

— Ну ладно, — наконец сказал он. — Потом договорим.

Встал и неловко, бочком, обойдя здоровяка, пошел вон из ресторана.

Из салона «мазды» Артем и еще двое могли видеть, как Пашков в сопровождении скалоподобного милиционера вышел на улицу. Пашков сыто сощурился, неторопливо закурил, и оба сели в милицейский «уазик», через заднее зарешеченное стекло которого была видна здоровенная морда овчарки. Коротко посовещавшись, решили больше не преследовать. Вместо этого поехали к Калите — докладывать о проделанной работе. Ждать от него благодарности не приходилось, но скрывать происшедшее было не безопасно. Старый вор отличался крутым нравом и был скор на расправу, а к тому же сейчас он действовал не сам по себе — рядом с ним последние дни крутился чеченец Руслан, явно находящийся не в лучшем расположении духа.

Про него ходили неприятные, а больше того, страшные разговоры. Так что лучше было не мешкать.

Если бы наблюдатели Калиты решились на преследование, они были бы несказанно удивлены. «Уазик» доехал до рынка, где Пашков купил несколько килограммов третьесортного мяса с костями, милиционер погрузил покупку в машину, и они поехали дальше, к складу крупной фирмы, торгующей продуктами питания, где было куплено два мешка овсянки и мешок перловки. После этого «уаз» направился к кольцевой, пересек ее и на приличной скорости двинулся в глубь Московской области. А еще через полчаса машина свернула с шоссе, покрутилась по все сужающимся дорогам, нырнула в лес и вскоре остановилась перед глухими дощатыми воротами, несколько покосившимися и позеленевшими снизу. Слева и справа от них тянулся забор из таких же досок.

Здесь много лет подряд располагалось лесничество, недавно упраздненное. Как оно попалось на глаза капитану милиции Черныху, этому самому здоровяку, больше двадцати лет отработавшему кинологом, неизвестно. Сам он на эту тему не распространялся, может быть, оттого, что вообще был человеком малоразговорчивым, больше предпочитая проводить время с собаками, чем с людьми.

С Пашковым они были знакомы давно, больше десяти лет, с тех пор как тот написал понравившуюся кинологу статью о нем и его подопечных и опубликовал ее в одной из московских газет, после чего начальство отметило Черныха памятной медалью к празднику и денежной премией. То ли ему просто понравилось проявленное к нему и его делу внимание, то ли разглядел в авторе любовь к собакам, но с тех пор контакт у них не пропадал, хотя и не перерос в дружбу. За годы Службы через руки и, надо полагать, сердце великана прошли десятки, а может быть, и сотни собак, большинство из которых покинули службу. Раньше таких отбракованных отставников, «Мухтаров» как он их называл, без особых усилий брали к себе сотрудники милиции и их знакомые — породистые, выученные собаки легко справлялись с работой охранников дач и стройплощадок, довольно успешно приживались в семьях и в то же время не были серьезной материальной обузой для новых владельцев. С приходом новых времен пристроить такого «мухтара» стало почти невозможно, и зачастую они отправлялись на усыпление. В преддверии своей скорой пенсии Черных решил организовать что-то вроде пансионата для отбракованных собак, подыскал для этой цели место и прошедшей осенью попросил Пашкова посодействовать в организации хоть какой-то материальной поддержки — через прессу или еще как, видимо, свято уверенный во всесильности печатного слова. Статью Пашков написал, и она вышла в свет, но, кроме нескольких писем с предложением забрать собак и даже кошек, никакой другой реакции не последовало. Времена тяжелые, и люди не спешат расставаться со своими кровными, предпочитая тратить их на себя и своих близких, а не на неизвестных собак. Один сильно злой на жизнь водитель автобуса даже написал, что это очередное жульничество и способ изъятия денег у честных тружеников.

Прикинув, о какой сумме, вообще, идет речь, Пашков решил, что ему вполне по карману содержать этот собачарий за свои и не тратить время и силы на сбор средств. К тому же он сам получал от этого удовольствие. Ему было приятно смотреть на умнющих «немцев», злых и поджарых доберманов, огромного кавказца Дика и шустрых колли, которые уже заняли новенькие вольеры и узнавали своего благодетеля, сначала с позволения Черныха беря еду из его рук, а теперь уже просто принимая его за своего. Даже смурной Дик, чем-то похожий на своего кинолога, и тот приветствовал Пашкова радостными взмахами толстого, как бревно, хвоста.

Пока сам Черных появлялся тут время от времени, основную работу в «санатории» выполнял бывший его коллега Микитский, майор в отставке, любитель крепких напитков, каждые полгода зарекавшийся пить. На предложение великана поработать некоторое время на общественных началах маленький желчный Микитский отреагировал бурным согласием, потому что его дочь, жившая с ним вместе, устраивала ему по поводу и без оного громкие скандалы и он был рад хоть на время убраться из дому, а заодно и здоровье поправить — свежий воздух, не слишком обременительный физический труд, и до ближайшего магазина далековато, не набегаешься. В общем, коллектив подобрался пенсионно-ментовской и преимущественно мужской.

На первый звонок Микитский не появился, и Черных, выдержав длинную паузу, позвонил повторно. Из-за забора донесся собачий лай — великана почуяли. Наконец створки ворот открылись, и появился маленький мужичок в расстегнутом милицейском бушлате без нашивок и погон.

— Ну чего трезвонишь? С толчка меня согнал. Надо бы звонок потише делать, а то так орет, что даже понос прекратился. Даже не помню, подтер я задницу или нет. Пожрать чего-нибудь привез?

— Пить меньше надо, — буркнул великан, возвращаясь к машине.

— А ты мне наливал? Уже три дня даже не нюхал. Может, от этого и несет? Слушай, давай в магазин на твоей карете смотаемся… О-о! Кого я вижу! Краса и гордость отечественной литературы да под конвоем. Никитыч! Надолго к нам?

— Мы мяса привезли, — вместо ответа сказал Пашков, в который раз удивляясь, как друг с другом уживаются эти двое.

— Это хорошо. А то вчера последнее кончилось. Надо бы холодильник тут завести, что ли. Нет, ну какой же жмотяра этот лесник, а? Представляешь? Забрал с собой старый холодильник! А на хрена он ему? Ведь говорил, что все равно будет новый покупать.

На эту тираду можно было не отвечать, тем более что историю про старенький «Саратов» лесника Пашков слышал уже раз пять или больше.

— Ну, кого привезли? — спросил Микитский, пропуская машину на территорию и заглядывая в заднее стекло, за которым маячила большая собачья морда с розовым языком-галстуком, свешивающимся между рыжих клыков.

— «Немка» Ника.

— Во! Победительница. Серьезная дамочка. Ну, пошли встречать новосела. А что еще привезли? — с затаенной надеждой спросил отставник.

— Крупу и еще что-то там Черных купил. Не знаю точно что.

— Детям, детям. Все детям, — последовал безрадостный комментарий. — А у меня даже чай заканчивается.

— Ты что, на чифирь перешел?

— Ну за кого ты меня принимаешь, а? Я урка тебе, что ли, чифири гонять? Я и водку-то уже через силу пью. Надоело, что ли? Не пойму. Раньше в кайф шло, а теперь каждый раз себя кляну. Слушай, может, я уже алкаш, как думаешь?

— Да наверняка, — насмешливо ответил Пашков.

— Ну, я же тебя серьезно спрашиваю, а ты мне хиханьки строишь. Я чего, думаешь, без балды, а? Мне оно надо с таким клеймом в могилу ложиться?

— Неужели пора?

— Типун тебе на язык! Я еще поживу маленько.

— Ну тогда у меня к тебе просьба. Я к тебе днями заброшу одну вещь. Ты положи ее куда-нибудь подальше. Чтобы никто ничего.

— Прокладки от жены прячешь?

— Вроде того.

— Святое дело. Сделаю. Нет вопросов.

Когда было нужно, Микитский умел быть сдержанным и немногословным. Проработав много лет в милиции, он знал, что можно говорить и о чем положено спрашивать, а что лучше принять как данность, хотя его язык немало ему навредил в свое время.

Они подошли к вольеру, около которого остановился «уаз». Черных готовил поводок, стоя около задней дверцы машины. Исподлобья посмотрев на напарника, он сказал:

— Ты с ней поосторожней. Ника собачка серьезная. В последнее время ей сильно досталось. Злая она стала.

— Ничего, как-нибудь поладим. У нас тут ничего компания. Все менты в отставке. А чего она так-то? Женихов не было?

— Били ее, — коротко прокомментировал Черных и добавил: — Вы бы отошли пока от греха.

Пересадка из одной клетки в другую произошла без особых проблем. Похоже, что в руках этого здоровяка все собаки становились шелковыми. Чувствуют, наверное, доброту. Да и он тоже не мальчик в этом деле — таких волков обхаживать приходилось, что жуть берет.

Когда Ника принялась обнюхивать свое новое жилище, он сказал, кольцами сматывая поводок и вешая его на крючок из толстой проволоки, закрепленный на металлической сетке вольера:

— Ты пока гулять ее не выпускай. Пусть пообживется денька два. И мясца ей побольше надо.

— И товарищеский ужин при свечах! Да я ей такого кавалера здесь найду — неделю будет ссаться от радости. Симпатичная дамочка. Хоть сам к ней в кадры набивайся.

«Дамочка» обнюхала дальний угол своего нового и, скорее всего, последнего жилья, замерла на секунду и почти без разбега бросилась на железную сетку, за которой стояли люди. Микитский отшатнулся. Клыки почти в палец длиной были всего в полуметре от его лица.

— Мяса-то много привезли? — спросил он, справившись со страхом.

— На пару дней хватит, — ответил Черных. — Надо бы еще парочку мест сделать. В юго-западном в конце месяца отбраковка будет.

— Сделаю… Ты когда приедешь?

— Завтра к вечеру. На все выходные. Ты давно собачек не выпускал?

— Утром гуляли.

— Давай еще, — почти умоляюще попросил он. И добавил, как будто оправдывался: — Вот и Никитич тоже соскучился.

Через две минуты территория бывшего лесничества превратилась в большую собачью площадку. Десяток псов, многие из которых и бегать-то толком уже не могли, по очереди ткнулись носами в ладони людей и побежали по рыхлому снегу, оставляя на нем отпечатки едва ли не в человеческую ладонь.

— Как там Лорд? — озабочено спросил Черных, глядя, как Пашков крутит в разные стороны большую голову кавказской овчарки и забирает в горсть его длинную шерсть, отчего пес приходил, кажется, в восторг. Во всяком случае, его хвост-полено с такой скоростью рассекал воздух, что тот свистел. — Ангел его не рвет?

— Обходятся без мордобоя. Да и сколько можно? Не мальчики уже.

— Ну? — возбужденно спросил Пашков, обращаясь к Микитскому. — Поработаем?

— Слушай, ну затрахал ты уже меня! Может быть, ты свою задницу уже подставишь?

— Потом!

— Вот ведь, бля, новый русский, — тихонько пробурчал отставной майор и пошел под навес надевать «страшный» костюм. Вышел он во двор картинным увальнем с длинными рукавами, из которых торчала вата.

— Чужой! — дурным голосом крикнул Пашков, и полдюжины собак кинулись на подставного, привычно и с удовольствием рвя, душа и раздергивая его до того момента, пока Черных не отогнал их, позволяя им остаться довольными и счастливыми от того, что они по-прежнему исправно исполнили свой долг.

По дороге в Москву умиротворенный Пашков вспомнил, как во время поминок вдова Матвея шепнула ему, показав глазами на стремительно пьянеющего, а больше притворяющегося Злоткина: «Обокрали меня, Виталий».

Все последние дни Руслан находился в отвратительном настроении. Все, что он и его родственники за последние годы создали в Москве, рушилось со страшной силой. А как было все хорошо! С начала девяностых годов, Когда шальные деньги прямо под ногами валялись, ему с братьями удалось завоевать свое место под солнцем. Только если они с земляками в основном занимались прямым криминалом, то он налаживал связи с чиновниками, с московскими криминальными авторитетами, с крупными коммерсантами. Конечно, не будь за его спиной Аслана, вряд ли ему удалось бы так много сделать. Но что теперь вспоминать прошлое! Что сделано, то сделано. А где и чьи заслуги, дело десятое.

Самое главное, что ему удалось наладить, это поставку в Москву качественных наркотиков. Все было отработано до мелочей. И это не какая-то там мелочевка. Это настоящий крупный бизнес, на котором он хорошо поднялся не только сам, но и все участвующие в деле.

При попустительстве и, как он догадывался, с ведома первого президента свободной Ичкерии в двух селах — одно в горах, недалеко от границы с Грузией, а второе в равнинной части, недалеко от Терека, — было налажено производство очень хорошего героина. Когда все это только затевалось он столько сил и денег потратил на то, чтобы найти специалистов по изготовлению зелья. Но ничего, нашел. Даже двоих. А Аслан под видом тяжело больных переправил их на родину, где химики задаром, за одну жратву, наладили изготовление качественного товара. Все совершенно безопасно. Каждую неделю десятки килограммов зелья вывозились с обеих фабрик и растекались по огромной России, принося большие деньги.

Руслану удалось договориться со многими людьми, которые были заинтересованы в получении прибылей от героина. Это пусть дураки думают, что геру перевозят в желудках и в каких-то там куклах. То есть перевозят, конечно. Мелочь всякая, те, кто старается заработать себе на машину или там квартиру. Или еще что-то такое в этом роде. Такие деятели тоже нужны. О них много говорят, за ними гоняется милиция. Взять тех же негров. Грязные, жадные, они даже жен своих используют для транспортировки, набивая их желудки контейнерами с отравой. Ни фантазии, ни размаха. Ну разве можно так провести десять или двадцать килограммов? Да и риск какой!

У него все было организовано четче и проще. Герметичные упаковки с наркотиком шли в центральную Россию в мешках с удобрениями, в бараньих тушах и даже в гробах убитых в Чечне солдат. Недалеко от Москвы поставка делилась на несколько партий и продавалась оптовикам. А чтобы не было проблем на территории России, транспорт и продажу прикрывала купленная милиция и другие авторитетные люди. Кроме того, что русские участвовали в самой торговле, они еще автоматически становились друзьями, по крайней мере в их понимании. А это значило, что не было с их стороны ненужных и опасных наездов, не было войны. За деньги, которые они сами же и зарабатывали, они еще и соблюдали мир. Как все хорошо устроилось, как хорошо! Все были довольны. Русские даже предложили расширить бизнес и начали вкладывать в него свои деньги, платя за сырье и оборудование из своего кармана. Все было отработано до мелочей. Деньги шли отсюда, оттуда шел товар. Даже военные проблемы в Чечне, из-за которых возникли трудности с поставками, и те удалось обратить на пользу, переместив часть производства в другие места, на что было потрачено немало средств. А взамен предполагалось увеличить поставки оружия и боеприпасов, о чем были достигнуты твердые договоренности с поставщиками, что тоже должно было принести некоторую прибыль. Московские деньги на Украине превращались в оружие, которое, попав в Чечню, становилось наркотиками. Замкнутый производственный цикл, на каждом участке которого был человек, отвечавший за безостановочное вращение шестеренок. Остановись любая из них — и весь отлаженный механизм рухнет, сломается, взорвется! И вот этот проклятый момент настал, и во всем винят его, Руслана. Если бы не было сейчас такой напряженности в Чечне, то с этой ситуацией можно было бы, не торопясь, справиться. Он бы сам нашел виновных и вышиб у них бы деньги вместе с их мозгами.

Но сейчас это не получалось. С одной стороны, его теребили родственники — когда он рассчитается с убийцами брата. С другой — очень влиятельные люди требовали ускорить поставку оружия, без него они не соглашались отпустить ни одного грамма наркотика, намекая при этом, что подозревают Руслана в нечестной игре. Поставщики требовали денег, без них они ну никак не хотели это оружие отдавать. И еще москвичи требуют, либо товара, либо возврата денег и при этом еще что-то мудрят.

Руслан совсем потерял голову. Несколько дней назад он был уверен, что русский вор в законе Муха поможет ему, но его убили. Руслан кинулся к Калите, обеспечивающему прохождение товара по России, но тот вместе с прикрывавшим операции милицейским начальником сначала подвел к нему авторитета Мамая, который от всего открестился, а потом перевалил решение проблемы на Руслана. Он оказался должен всем и кругом! Как крайний! Как последний баран!

А на следующий день оказалось, что Мамай все знал и организовал нападение на гадов, убивших Аслана и укравших деньги! Только его самого повязали спецназы ФСБ, а тех троих, чьи шеи были, можно сказать, у Мамая в руках, просто поубивали.

Руслан понял, что его сделали крайним. И в первую очередь Калита. Жадный, все ему мало. Уже в могилу смотрит, а все набивает мошну. Он думает, что он самый умный! Он думает, что Руслан ни о чем не догадается. Он ошибается. Он очень сильно ошибается. Потому что Руслан тоже не дурак и у него тоже есть люди, которые ему помогают. И в милиции есть, и в других местах. Ему твердо сказали, что денег у того гада, у Матвея, не нашли. Так, мелочь какая-то. Тысячи на три долларов тянет. А то, что именно этот Матвей убил Аслана и украл деньги, — точно. Значит, где деньги? Спрятаны. Значит, их нужно найти. И он их найдет!

Руслан не стал говорить Калите, что понял, как тот его обманывает. Ничего! Хочет он поиграть в кошки-мышки? Хорошо! Пусть поиграет. С каким бы удовольствием Руслан всадил бы пулю в голову этого обманщика! Но сейчас нельзя. Сейчас никак нельзя. Нужно сначала найти деньги, а потом… Потом он это сделает. А кому прикрывать операции в Москве, он найдет! Обязательно найдет. Да и не нужно никого искать. Он сам прикроет. Сил хватит. Но пока Калита нужен. И он пригласил его в дом своего родственника, который с удовольствием уступил его Руслану на несколько дней. Родственник считается мирным, занимается торговлей и ни в каких других делах не участвует. Дом у него хороший, надежный, и тут Руслан некоторое время мог чувствовать себя в безопасности.

Он приказал накрыть хороший стол — как для дорогого гостя. Коньяк, вино, много фруктов и мяса. Пусть ест! Сейчас очень нужно, чтобы между ними был мир и чтобы они вместе нашли деньги. По крайней мере, пусть другие видят, что войны между ними нет.

Калиту он встретил на пороге дома, обнял и сам подвел к столу, предложив занять почетное место.

— Я знаю, ты мне друг, — начал он, когда первый голод гостя был утолен. — Скажи, ты что-то узнал, чтобы мне помочь?

— Мало чего, Русланчик, мало. Ты слышал, наверное, что нашего Мамая взяли? Нужно было помочь ему, хорошо устроить в тюрьме, людей предупредить. Все дорого, хлопотно. Люди стали жадные.

— Да, всем денег дай. Это я знаю. Знаешь, сколько с меня денег берут? Думают, если ты чеченец, то должен в пять раз больше платить! Почему так? Нет, я знаю — платить нужно. Как без этого? Но где совесть у людей? — он быстро заглянул в глаза Калиты, но тот только кивал и очищал ножом яблоко. — Скажи, что мне делать?

— Искать нужно — что тут еще сделаешь? Искать.

— Ищу, конечно, ищу. Но без твоей помощи ничего не получается.

— Помогаю чем могу, Руслан. Все мои люди ищут. Это тоже денег стоит, а дело между тем стоит. Ты-то что сам думаешь делать?

— Что я могу? Поговорил с родственниками. Немного денег дадут.

— Сколько? — несколько торопливо спросил Калита. Собеседник расценил его поспешность как проявление жадности.

— Немного пока. Времена трудные — сам знаешь. Думаю с узбеками переговорить. У них сейчас деньги есть.

— Дадут?

— Просто так не дадут. Я им часть своей доли продам. Она дорого стоит.

Это был крючок, который не мог не заглотить жадный Калита. И он, кажется, на него клюнул.

— Могут обмануть. Почему ты мне не сказал?

— У тебя же нет сейчас таких денег — ты сам говорил.

— У меня нет. Но есть люди, которые такие деньги могут найти.

— Хорошо, — безразлично пожал плечами Руслан. — Поговори с ними. Положение у меня такое, что врагу не пожелаешь.

Его расчет был прост и в целом правилен. Как таковой доли, которую можно продать, у Руслана не было. Но за ним было дело, которое контролировал не только он, но и его родственники. Если они решаются допустить в него посторонних, отдать и не просто отдать, а за деньги, то есть продать, говоря понятным языком, доступ к какой-то существенной его части — деньги-то немалые! — часть производства, скорее всего, тот, кто получит этот «контрольный пакет» за короткое время может удвоить, утроить или даже удесятерить вложенные деньги. Но — самое главное — до совершения этой сделки Руслан становится неприкосновенным. Никто не должен не то что его убить, но даже сильно задевать его, то есть даже нагло требовать долг не может. А это как минимум несколько дней. Может, даже две недели. Деньги-то немалые! Их еще собрать нужно. Даже Калита не может это сделать за один день, а разговаривать с ним в таком деле за обещания никто не будет. Деньги должны быть «живьем».

Итак, Руслан запустил слух, что выставляет на продажу часть своего очень доходного бизнеса. И получил на некоторое время свободу действий.

Покупая себе и своей семье квартиру, Пашков не стал мелочиться. Не в том смысле, что он пожалел денег на ремонт или сэкономил на балконах. В этом же подъезде он купил еще одну, двухкомнатную, зарегистрировав ее на имя матери. Уловка не самая хитрая, можно было бы и половчее придумать, но он рассудил просто. В случае вопросов по этому поводу он всегда может с легкостью парировать, что ему нужен рабочий кабинет, где он может в тишине и покое творить свои произведения. И одну комнату обставил соответствующим образом — стол с компьютером, кожаный диван, телевизор и кресло перед ним. В книжном шкафу две сотни книг. Вторая комната была без особый затей и затрат отдана под спальню. Ну вдруг живому классику захочется поспать, устав от трудов праведных. В конце концов, художники имеют свои студии, где они не только картинки свои малюют, но и просто живут и вообще делают что хотят. Так почему бы писателю не иметь своей студии?

На самом деле в этой квартире он не бывал. По большей части ограничивался тем, что, проходя мимо, смотрел, в порядке ли тяжелая, почти сейфовая дверь да время от времени потихоньку от соседей заходил убрать пыль, которая самым непостижимым образом скапливалась везде, где даже, кажется, нельзя. Квартира эта нужна ему была не для любовных свиданий, а для того, чтобы, не выходя из дому, заниматься тем, что ну никак не может быть причислено к писательскому труду. Как, например, сегодня. Он встречался со Злоткиным, а приводить его домой было совершенно не нужно.

— Как устроился? — спросил его Пашков, когда его гость и, так получилось, помощник, а то и выше бери — компаньон, уселся на кожаные подушки дивана.

— Ничего, все нормально.

— А точнее?

— Ночь перекантовался у вдовы. Можно сказать, прямо на полу. А с сегодняшнего дня я металлург и имею койку в общежитии.

— Много заплатил?

— Смешно сказать — пятьдесят баксов. Зато все в ажуре. Как вы и говорили.

— Значит, можно поздравить.

— Можно, — без энтузиазма отозвался Злоткин. — Но лучше бы пива в честь такого дела. Едва не умер с похмелья.

— Не держу, — легко соврал Пашков. В холодильнике у него стояли несколько бутылок. И не то чтобы их было жалко. Просто не хотелось, чтобы собеседник сломался, что возможно после бурно проведенного вечера.

— Ладно, перетопчемся, — без обиды согласился Злоткин. — Посмотрели мы вчера за вашими гостями. Инте-ре-есные товарищи.

— Ты можешь без предисловий? — спросил Пашков, сознательно перегибая палку. С одной стороны, ему не хотелось панибратства, в какой бы форме оно ни проявлялось. С другой… Злоткина нужно было раззадорить, даже обозлить в определенной степени.

— Эти урки работают на Калиту. Есть такой законник. А Калита корешится с Рустамом. Или с Русланом? С Русланом, точно. Я так думаю, что они ручонки к деньгам тянут.

Пашков, сидя в крутящемся кресле «президент», неприязненно посмотрел на собеседника. Интересно, сколько он будет болтать прописные истины? Ну не за автографом же к нему пришел вчера Артем. Если, конечно, он и в самом деле Артем, а не какой-нибудь Василий или Эдуард.

— Ну и что? — довольно резко спросил он.

— Извините. Устал, честное слово, — обезоруживающе улыбнулся Злоткин. Это у него хорошо получалось. — Голова совершенно тяжелая. Не выспался, и вообще… Извините. Я так думаю. Руслан, какой-то там родственник Аслана, очень хочет вернуть деньги. Ну попал он! А силенок у него не хватает. Вот он и подписывает под это дело нашего вора. В смысле русского.

— Просто подписывает?

— В каком смысле? — округлил глаза Злоткин.

— За деньги? Или у них дела общие?

— Не знаю, — вмиг посерьезнел собеседник. — Может, и дела. Так просто он бы к нему не обратился. Ха! Точно! Ну, Виталий Никитович! И голова же у вас.

— Спасибо за комплимент. То есть что? Облава по полной?

— Наверное… То есть почти. Если к этому делу они пока не подключили милицию или чего похлеще…

— Думаешь, что не подключили?

— Не знаю. Пока не видно. «Чехи» и славяне… Интересно. А если их лбами столкнуть? А? — азартно сказал Злоткин. — Очень даже просто!

— Как? А главное — зачем?

— Ну это же элементарно! Они… Я книжку такую читал. В детстве. Если двое объединяются против третьего, то нужно их рассорить. И все! Потом они воюют между собой!

— Хорошая, наверное, была книжка…

— Если грохнуть этого Рустама… то есть Руслана, то все его родичи на кого попрут?

— На нас!

— Ну-у… Это как обставить. Можно все грубо сделать, как уркаганы. Они же дурные! Взорвать или из автомата шмальнуть — на другое ума не хватает.

Пашков закурил и посмотрел на алюминиевые жалюзи, которыми было завешано окно. Что-то в этом было. Только идея, конечно. Все остальное — чистой воды авантюризм, непродуманный риск. Непредсказуемые последствия. И вообще… Ему было отчего-то неприятно сегодня говорить со Злоткиным. Хотелось согнать его с дивана, лечь на его место, сунуть под голову подушку, накрыться теплым и нежным пледом из овечьей шерсти и спокойно подумать. Даже, может быть, закемарить. Просто, в конце концов, успокоиться. Уж больно Злоткин активен и напорист.

— Давай мы это позже решим, — устало проговорил Пашков, едва сдерживая себя от того, чтобы провести ладонью по лицу, как будто сгоняя сонливость.

— Нету вопросов! — с готовностью откликнулся Злоткин, не делая, однако, даже попытки подняться. — А можно вопрос?

— Давай.

— Вот вы в питомник вчера ездили. Собак любите, да?

Сдержать неприятную гримасу было сложно, но Пашков с этим справился.

— Люблю.

— У меня на примете есть щенок классный! Давайте я вам подарю, а?

Скорее всего он говорил искренне. Но только Пашков был не в том состоянии, чтобы это оценить. Он провел себя ладонью по груди, как бы говоря: «Спокойно, Ипполит, спокойно» — и отрицательно мотнул головой.

— Нет. Не нужно пока. Позвони мне завтра часиков в пять. Я обмозгую твое предложение.

— Ну, понял — не дурак. Пошел уже. Завтра позвоню.

После разговора со Злоткиным он больше часа лежал на диване и смотрел в потолок. Все мысли были какие-то черные, беспросветные. Он даже спросил сам себя — это паранойя как диагноз или просто такая полоса. Самое главное, что он знал лекарство от этого состояния — действовать. Только вот никак не мог найти в себе силы для того, чтобы подняться и хоть что-то сделать. Хоть в туалет бы захотелось, что ли? Тогда придется встать просто по необходимости. Ну не мочиться же под себя! Вот лихо-то будет. Ладно бы еще пьяный был в никуда. Тоже, конечно, противно, но хоть оправдание. А так… Похоже на старческое недержание. Или на слабоумие. Или на то и другое вместе.

В конце концов ему захотелось курить, он поднялся, взял сигарету и прошелся по квартире. Опять кругом пыль. На прошлой, кажется, неделе он прошелся везде влажной тряпкой. И ведро мусорное до края. Как будто он тут живет. А ведь в основном пустые сигаретные пачки, окурки и огрызки яблок. Отходы умственного труда. Как у токаря стружка, так и у него окурки. Надо бы сходить выбросить…

Неожиданно ему пришла мысль. Во-первых, какого дьявола он тут рефлексует. А во-вторых, времени у него осталось меньше суток. Ну или чуть больше. Он быстро оделся и, не поднимаясь в свою квартиру, вышел на улицу.

Вчера он не заметил за собой людей Злоткина. Будь на его месте профессионал, милицейский оперативник, о которых он столько раз писал, или, больше того, профессиональный шпион-разведчик, тот бы сразу обнаружил за собой хвост. Но он не был ни тем ни другим, и времени на повышение мастерства в этом смысле у него не было. Да и желания, честно говоря, тоже, — время юношеского романтизма прошло.

Он поймал такси и, не делая никаких попыток обнаружить слежку, доехал до Тверской. Вышел около Елисеевского магазина, прошел по коридору прямо и вошел в неприметную дверь, ведущую в служебные помещения. Мало кто из москвичей, а уж тем более гостей столицы бывал в этих узких переходах, закоулках и сумрачных переходах, построенных еще в прошлом веке, когда торговое предприятие ценилось за качество товаров и обслуживания, а не за роскошь конторских помещений.

Пашков поднялся на один пролет, прошел по закругленному узкому коридору и, не доходя до подсобок кондитерского отдела, свернул налево. Через минуту он был в хоздворе, пересек его и разминулся с грузовиком, въезжавшим из переулка через чугунные ворота, изготовленные по заказу самого купца Елисеева. Прикрывшись негустым потоком спешащих в винный отдел покупателей, перешел на другую сторону и нырнул в подворотню, за которой был двор жилых домов с трансформаторной будкой сбоку, за которую он зашел, старательно обходя яркие собачьи отметины, и осмотрелся. Никто, кажется, за ним не шел.

Пройдя насквозь несколько дворов-колодцев, он вышел на бывшую Пушкинскую, недавно прославившуюся тем, что тут провалился участок дороги и в образовавшуюся дыру сорвался автомобиль, потом на Петровку и минут через пятнадцать входил в вестибюль метро «Театральная». Спустя еще немного времени он был в салоне Ирины Витальевны Вертинской.

Может, и скорее всего, в таких предосторожностях не было необходимости, но так он чувствовал себя спокойнее. В конце концов, его связи — это его. И нечего посвящать в них посторонних, даже если они считаются его телохранителями. Или охранниками. Или конвоирами. Он привык обходиться без опекунов за спиной и не видел необходимости и впредь отказываться от этой привычки. Впрочем, за некоторыми исключениями.

Пани Вертинская, как ее стали называть в последнее время клиентки, чувствуя себя при этом едва ли не фрейлинами королевского двора, не обзавелась солидной охраной. Зато у нее появилась помощница — миловидная женщина средних лет, умеющая создать атмосферу солидности и светскости заведения, так необходимую женам новых богатых и влиятельных, по большей части знающим это по мексикано-бразильским сериалам и старым, еще советским фильмам с балами, страстной любовью и таинственным блеском глаз из-под вуалей.

Помощница промурыжила Пашкова в приемной пять минут, зато сама хозяйка вышла из кабинета и, лучезарно улыбаясь, пригласила его к себе, извиняясь на ходу за невнимательность своей служащей.

— Мне срочно нужна информация, — без предисловий сказал Пашков, легким кивком благодаря за рюмку коньяка. Это заведение отчасти принадлежало ему, о чем рядовым служащим знать было совсем не обязательно, и потому он мог обходиться без лишних церемоний.

— Надеюсь не сегодня? — спросила Вертинская, усаживаясь в кресло и элегантно закидывая ногу на ногу. От такой позы мужики должны были таять, но сегодня Пашкову было не до того.

— Не знаю. Может, сегодня. Время не ждет.

— Прямо как у Джека Лондона, — улыбнулась Вертинская, легкомысленно качнув ногой, демонстрируя хорошее настроение и независимость. — И что конкретно нужно?

Пашков неторопливо закурил, выигрывая время. То, что он хотел сделать, было почти невозможно. Но если это удастся, то тогда можно считать, что все его проблемы решены.

— Вообще, строго говоря, это не только информация, — с расстановкой сказал он, посмотрев прямо в глаза хозяйке салона.

— Проблемы? — спросила та, сбросив маску легкомысленности.

— Да. Похоже, у нас появились серьезные проблемы.

Он сказал, слегка подчеркнув «у нас». Без излишнего нажима и аффектации, но постарался дать понять, что разговор касается их обоих.

— Я слушаю.

Теперь, она прониклась серьезностью момента.

— Я предполагаю, даже почти уверен, что там, — он показал кончиком сигареты на потолок, — есть люди, которые симпатизируют чеченцам. Не бескорыстно, конечно. Впрямую за их деньги или за возможность распоряжаться выделяемыми на восстановление экономики или военные действия средствами.

— Ну, наверное, — кивнула Вертинская, не понимая пока, к чему он клонит.

— Но есть и те, кому все это уже осточертело. По разным причинам. Вы сможете выйти на таких людей?

— Не знаю. Это, наверное, нужно с мужем обсудить. Он лучше знает ситуацию.

— Возможно, — согласился Пашков. Он хотел добавить, что сделать это нужно осторожно, но не стал. К чему зря сотрясать воздух? В конце концов, она не девчонка и сама все понимает. — Нужно заручиться поддержкой влиятельного человека, занимающего такую позицию. Даже не так… Нужно побудить его действовать. — Он замолчал, вдавливая окурок в пепельницу.

— В каком направлении?

— По имеющимся у меня сведениям, чеченцы в Москве действуют через русских бандитов. Нужно попытаться сделать так, чтобы эту связку оборвать.

— Не поняла. Как это можно сделать? — ошарашенно спросила Вертинская. — Это, по-моему, совсем другой уровень. Я имею в виду другие ведомства. Если это, вообще, хоть одно ведомство в состоянии сделать.

— Думаю, в состоянии. Я знаю, что между различными ведомствами существуют противоречия, которые то затухают, то вновь разгораются. Этот костер никогда не гаснет до конца. Если в него бросить достаточно дров, то он вспыхнет с новой силой.

— Дорогое, должно быть, удовольствие.

— Дрова-то подкладывать? Наверняка. Но можно попробовать плеснуть бензина. Нам совсем не нужно, чтобы он горел долго. Достаточно кратковременной вспышки. Это будет дешевле, а нам этого вполне хватит.

— Может быть. Но должны быть хоть какие-то аргументы.

— Один такой аргумент есть. Перед Новым годом был угнан самолет, в котором ехали как раз чеченцы. Они с собой везли крупную сумму денег.

— Все газеты про это писали.

— Вот именно. Нападение на них устроила одна славянская группировка.

— Это точно? — глаза собеседницы расширились от любопытства.

— Главное, чтобы в это поверили те, кому в это нужно поверить. Но не менее важно правильно расставить акценты. Те деньги предназначались для финансирования чеченских боевиков.

— Понятно…

— Вот. — Пашков положил ей на колени пачку долларов. — На первые расходы. Дальше по обстоятельствам. Дело серьезное, так что жалеть денег не стоит.

— У меня, кажется, есть на примете один человек. В свое время он пытался меня, — она усмехнулась, — сделать своим агентом.

— Когда вы можете с ним встретиться?

— Скорее всего сегодня. Но сначала я все же хочу переговорить с мужем.

— Хорошо. Я позвоню завтра. Боюсь только, как бы после вашей активности ваши телефоны не взяли на контроль.

— А мы будем говорить о шляпках, — безмятежно ответила Вертинская. Сильна! Да и красива к тому же. Оставалось надеяться, что у нее все получится. Но лучше подстраховаться.

Выйдя из салона, Пашков нашел телефон-автомат, позвонил Косте Сошанскому и пригласил его пообедать.

Разговор с ним был несколько иным. Другой уровень откровенности и другие цели. Он предложил ему организовать публикацию ряда материалов про его партию, если в них партийные лидеры достаточно определенно выскажутся по чеченской проблеме и, в частности, по деятельности чеченских организованных преступных группировок в Центральной части России. Сошанский обещал переговорить по этому поводу, но сказал, что вопрос вполне решаемый и почти наверняка будет решен положительно, учитывая общую ситуацию и постоянный интерес к этой теме читателей, то есть потенциальных избирателей. Одновременно Пашков намекнул, что есть люди, готовые солидно пополнить партийную кассу, не утруждая при этом ни себя, ни остальных ненужными формальностями.

Когда в пять часов позвонил Злоткин, Пашков сказал ему, что можно начинать подготовку к тому мероприятию, которое они обсуждали накануне.

Большаков чувствовал себя отвратительно. Вчера ему позвонил Горохов и предложил на выбор — либо они встречаются в его кабинете по повестке, которую он готов немедленно отправить, либо Большаков принимает его у себя, но при этом прямо добавил, что ждет от него конструктивного разговора, а в противном случае все их следующие встречи будут проходить в официальной обстановке. Большаков струхнул и пригласил Горохова к себе, неубедительно сославшись на занятость и нежелание терять драгоценное время. На самом деле ему смертельно не хотелось встречаться с капитаном и уж тем более в его кабинете с обшарпанными стенами, старыми канцелярскими столами и прокуренными шторами, что все, вместе взятое, выглядело как приглашение в тюрьму.

Горохов пришел точно, минута в минуту. Поздоровался довольно приветливо и от чая не отказался, но главное, на что обратил внимание Большаков, была папка. Обычная папка с застежками-молниями, но именно она произвела на Большакова сильное впечатление.

— Без протокола пока обойдемся, Иван Николаевич?

— Как вам удобнее, — постарался как можно равнодушнее ответить Большаков. Предложение было похоже на подачку, а становиться обязанным с первой минуты разговора не хотелось. Когда он только начинал заниматься бизнесом, перечитал много книг по деловому общению — от Карнеги до Орлика. С тех пор многое из прочитанного забылось, но кое-что в памяти и навыках осталось.

— Вообще-то, мне удобнее с протоколом. Но я все еще хочу оставить вам простор для маневра. И знаете почему?

— Вы, наверное, добрый человек.

— Наверное. Хотя причина совсем другая. Я вам сейчас просто даю возможность говорить все, что угодно. В конце концов, вы мне скажете то, что нужно. И именно это я и запишу в протокол. Но делаю я вам эту уступку для того, чтобы сохранить с вами хорошие отношения. Хотя поверьте мне, что слушать отпирательства и, уж простите меня за такое слово, вранье довольно неприятно.

— Спасибо, конечно, за доброе отношение ко мне, но я не понимаю, что еще вы хотите от меня услышать.

— Скажу, почему не сказать. А чай у вас хороший. «Липтон»?

— Нет, китайский.

— Мне нужно имя человека, с которым вы обсуждали смерть своего брата.

— Я это обсуждал с десятками людей. В том числе и с вашими коллегами.

— Ну, это понятно… У меня, честно говоря, мало времени. То есть с вами я готов беседовать сколько нужно. Хоть целый час. А после этого… Как вы, например, относитесь к комплексной проверке налоговой инспекции?

— Без энтузиазма. Уже была в прошлом году. Всю душу вымотали. Штраф пришлось заплатить. Но, вообще-то, это похоже на угрозу.

— И напрасно. Хотя устроить такую «радость» бизнесмену совсем несложно. А также комплексную проверку таможни и прочее. Речь о другом. Покойный Аслан был вашей крышей, и вы ему передавали какие-то деньги. Думаю, что немалые. Соответственно уводя из-под налогообложения.

— Даже если это и так, то от налогов уходил он, а не я. А потом я вам по поводу Аслана все сказал. Если он причастен к убийству моего брата, как вы утверждаете, то я только благодарен людям, которые с ним расправились.

— Это я помню. Но только обратите внимание. Я вас спрашиваю, кто это мог сделать, пользуясь вашими сведениями об Аслане. И не спрашиваю, кому вы заказали его убрать. Чувствуете разницу?

— Более чем.

— Отлично. Теперь я вам скажу открытым текстом. Начальство на меня крепко насело по поводу этого дела и не слезет, потому что оно взято на президентский контроль. Я, соответственно, не слезу с вас. Если мы не договоримся с вами сейчас, то через пару дней вы сами ко мне прибежите и расскажете все и даже больше того. А если вы, к примеру, захотите отсидеться где-нибудь на Кипре или еще где, то у вас могут возникнуть проблемы с загранпаспортом. Вот это то, что касается угроз.

Большаков услышал во всей этой тираде главное — президентский контроль. Он даже не стал анализировать или пытаться брать тайм-аут, чтобы узнать, так это на самом деле или нет. Такими словами не бросаются. Тогда все обещания этот довольно невзрачный капитан, говорящий несколько в нос, отчего его слова становятся как будто менее убедительными, вполне в состоянии выполнить. Тогда на Большакова навалится вся государственная машина, и от его бизнеса останутся рожки да ножки, в смысле рога и копыта. А может быть, и впрямь пора съездить за кордон? Хватит уже ковыряться во всем этом… Покупателя на свой бизнес он найдет и из-за границы. Эх, надо было еще неделю назад делать отсюда ноги.

Неожиданно он испытал большое облегчение. Впереди не будет ни чиновников, ни дурных налогов. Один сплошной отдых. Чудное место в Европе, покой и вообще хорошая, обеспеченная жизнь. Пашкова, конечно, жаль, но бизнес есть бизнес. Иначе он рискует остаться голым на старости лет.

— Ну что ж… Ваши аргументы представляются мне убедительными, и я поделюсь с вами кое-какими соображениями на этот счет. Но только при одном условии.

— Это при каком же?

— Информацию я вам дам, но не показания.

— То есть без протокола?

— Точно так.

— Сказать правду, тут я нахожусь в затруднительном положении.

— Очень вас понимаю. Еще чаю? — спросил Большаков тоном гостеприимного хозяина, одновременно прикидывая, сколько ему нужно времени, чтобы собраться.

— Не стоит. Ну ладно. В конце концов, у нас сейчас не следственные действия, а розыскные. Могут же быть у меня агентурные сведения? Ладно, договорились, агент Большой. Рассказывайте.

Большаков предпочел не обращать внимания на то, что его назвали агентом, приняв это за не слишком удачную шутку. Хотя на самом деле он сейчас выступал действительно как агент, но только не время заниматься подобными тонкостями. Главное — отвязаться от капитана с его гэбэшными штучками, а завтра он уже будет жителем другой страны.

И Большаков, хотя и скупо, но все же достаточно подробно рассказал о своих беседах с Пашковым и о том, как тот принес ему известие о гибели Аслана. Умолчал он только о фотографии. В конце концов, к нему самому претензий быть не может — он не заказывал, не участвовал, денег не делил. Горохов слушал его внимательно, и было видно, что он не очень доволен. Скорее всего, сказанного ему не хватало, но он, задав несколько уточняющих вопросов, поблагодарил и ушел, оставив после себя ощущение тревоги и еще чего-то, что Большаков постарался смыть рюмкой коньяка.

По субботам у Калиты был банный день. Вставал он, как всегда, рано, неплотно завтракал и собирался в баню. Назвать это сборами в полном смысле трудно — ему и нужно-то было всего выбрать себе чистую рубашку, трусы да носки из шкафа, а баня — деревянный сруб, стоявший на краю участка, — была уже готова: натоплена, халаты и полотенца разложены по лавкам, бутылки с пивом, охлаждаясь, лежали в деревянной шайке с холодной водой. Всем этим занимался помощник, он же и водитель, живший вместе с Калитой в его доме. Баня была сделана по старорусскому чину, как говорил бригадир плотников, ставивших ее. Никакого электричества, не считая лампочек, все натуральное. Печь топилась дровами, на ней котел с водой. В предбаннике лавки, на которых можно как посидеть, так и полежать, приходя в себя после жаркой парной. Веники — березовые, дубовые и даже еловые, которые, говорят, хорошо от радикулита помогают. Для того чтобы все подготовить, помощнику приходилось вставать пораньше. Хорошо хоть дрова не надо было колоть — покупал готовые в соседней деревне.

Вымывшийся и напарившийся, чистый до скрипа Калита вернулся в дом, нарочно медленно идя по заснеженной дорожке, чувствуя, как под неплотно запахнутый тулуп, который был специально для такого случая куплен на рынке в Ярославле, проникает мороз, приятно покалывая распаренную кожу и делая с ней что-то такое, от чего хотелось жить. Он успел подняться на крыльцо, предвкушая два раза по сто грамм водочки под горячие щи, когда увидел подъезжающую к воротам черную «волгу» с антенной радиотелефона на крыше. На таких машинах до сих пор любит раскатывать милицейское начальство. Благостное настроение сразу пропало. Кого это там черт принес? Есть у него один день в неделю, когда он отходит от забот, так и тот надо испортить.

— Петя! Глянь, кто там, — позвал Калита своего помощника, который возился около бани.

Петя бросил свое занятие, сунул руку в карман меховой куртки, проверяя на месте ли оружие, и поспешил к воротам. Калита решил не рисковать здоровьем — после бани простудиться легче легкого, особенно в его возрасте, — и прошел в дом. За происходившим во дворе он предпочел наблюдать через окно.

Петя открыл перед «волгой» ворота и пропустил на территорию. Из машины вылез всего один человек. Больше в салоне никого не было видно. Он потоптался около, наблюдая за тем, как помощник затворяет ворота на металлический засов, без интереса осмотрел территорию и в сопровождении Пети пошел к крыльцу. Калита его узнал. Гость звался Сашей Крымским и принадлежал к «синим», то есть к тем, кто придерживался старых воровских традиций. Таких с каждым годом становилось все меньше. Здесь он уже бывал и потому не проявил к дому особого интереса. Только наверняка отметил про себя, что роскоши у Калиты не прибавилось, живет скромно, как и полагается настоящему вору. Даже время для приезда наверняка выбрал с умыслом, как раз банное, чтобы застать хозяина в самый, можно сказать, частный, почти интимный момент и увидеть, как и с кем он его разделяет. Ну тут он для себя ничего особо интересного не увидел. Никаких визгливых девок, пьянки и прочего, хотя, если бы и было что такое, Саша и рта по этому поводу не посмел бы раскрыть.

Калита встретил его в комнате и поздоровался за руку.

— Как раз вовремя. Мы за стол собираемся садиться. Не откажешься?

— Спасибо. Откажусь. Я по делу. Если только чаем напоишь — пить хочу.

— Воды не жалко. Сейчас Петя нам сготовит быстренько, а мы пока потолкуем.

Сметливому помощнику не надо было дважды повторять; он уже шел на кухню, где через минуту закипела вода в немецком электрочайнике.

— Малява пришла от Фомы, — сказал гость, усаживаясь за стол и закуривая.

— От какого Фомы?

— Витя Фома. Красногорский.

— Понял. И что он пишет?

— Говорит, что с черными западло работать. Гнать их из Москвы надо. А кто не послушается — мочить.

— С каких это пор Фома стал такие указы писать? — обиделся Калита. Он считал себя выше и опытнее.

— Не он один. Многие так пишут. По зонам буча готовится.

— С чего это?

Саша Крымский был не первым, кто говорил ему об этом. Буквально вчера ему передали много раз перегнутый клочок бумаги, где было написано примерно то же самое. Но со вчерашним почтальоном он обсуждать это не стал — много чести. Крымский — другое дело. Он был, можно сказать, штатным почтальоном. Связником. Через него проходило огромное количество информации в виде устных сообщений, писем и крохотных записок из тех, которые отдельные люди ни за что не хотели или не могли доверять обычной почте, телеграфу или телефону. Крымский был в курсе многих дел и при желании мог ответить на многие вопросы.

— Им там виднее.

— С нар-то? Что там можно видеть, кроме неба в клеточку? Это нам тут виднее, с кем и как работать.

— Они там чалятся за нас.

— А мы их кормим!

— Чего ты взъелся на меня? Мне сказали — я передал. А что и как, сходняк решит.

— И то верно, — пошел на попятную Калита. Зря он затеял этот разговор. Какой спрос с посланца? Принес весточку, и спасибо. Его накормить, напоить надо и спать положить. А спрашивать с него последнее дело.

Однако, если все решат насесть на черных, из этого можно и пользу поиметь. Когда их погонят, что от них останется? Место! Когда мокрое, а когда и доходное. Тут важно не опоздать. Но и спешить не стоит: торопливым по рогам в первую очередь дают, и получается больно. Но только если события так и будут развиваться, если пиковых попрут, то Руслан должен будет сильно потесниться. Место у него хлебное, и в тяжелой ситуации сильно торговаться не будет.

— Вообще-то правильно, — сказал он, оборачиваясь на входящего с чайником Петю. — Они тут у нас королями живут, с нашими законами не считаются, в общак не отстегивают. Совсем оборзели. Со сходняком надо поторопиться, я думаю. Чего тянуть?

Он свое слово сказал, и оно было не последним в этом мире. Кто надо, услышит, что Калита поддержал.

— Тебе еще передать просили, что Мамай держится. В несознанку идет.

— Молодец. Спасибо за доброе известие.

Когда почтальон уехал, Калита плотно пообедал, после чего по мобильному телефону позвонил Руслану.

— Ну, я переговорил с человеком, как и обещал. Он готов кое-что купить у тебя, но считает, что цена слишком высокая. Нужно сбавить.

— Ничего не высокая! Пусть найдет дешевле!

— Как хочешь. Если хочешь продать — сбавь цену. Раза в два точно.

— Я ничего не хочу продавать! Мне деньги нужны! Если бы время было, я бы сам перекрутился. Через месяц у меня и так будет!

— Ну, месяца у тебя нет, сам знаешь. Ладно, как хочешь.

Калита удовлетворенно отключил телефон. Он сделал предложение, и теперь Руслан, хотя и отказался, задумается. Вот и пусть пока подумает. За день или два что-нибудь произойдет, и он будет посговорчивее. Времени-то у него нет. И так живет, как на горячей сковородке. А теперь ему будет еще жарче.

Если бы Калита знал, о чем подумал и что почувствовал его собеседник и партнер Руслан, то он не ощущал бы себя таким довольным. Руслан был взбешен. Мало того что он попал на деньги! Он как человек человеку предложил Калите купить часть дела, которое приносит миллионы. А ему пытаются цену опустить, хотя Калита знает, что положение у него такое, что деньги нужны сразу и быстро. Не половина, а все!

Давно блуждавшее в его сознании подозрение, что к нападению на самолет и смерти его брата приложил руку Калита, внезапно окрепло. Ну а кто еще? Жадный, все ему мало. С мертвого готов одежду снять. Шакал! Никак не насытится. Значит, надо его накормить. Так, чтобы мало не показалось. И тогда и с долгом будет меньше проблем.

Вспомнив, как Калита развел его на днях, Руслан скрипнул зубами. Он больше всех пострадал, он и его семья стали почти нищими, когда на них навесили этот долг, и никто не помог ему, не хочет помогать. Калита, подлый шакал, гяур, хочет содрать с него вторую шкуру. Содрал первую и теперь вторую хочет снять!

На несколько секунд Руслан успокоился и попытался представить, как он сможет обходиться в Москве без Калиты и его людей. Сложно будет… Сложно! Но он с этим справится! Он сам устроит тут весь бизнес. Без Калиты. Потому что такой партнер ему не нужен. И разве это партнер? Это не партнер! Это присосавшаяся пиявка, которая сосет кровь. И будет сосать до тех пор, пока останется хотя бы одна капля. Если его не оторвать. Горячим железом! Огнем!

Руслан в возбуждении вскочил, и двое его телохранителей, сидевших в разных углах комнаты, тоже вскочили, готовые следовать за ним. Он раздраженно махнул рукой, подошел к столику около телевизора, заставленного бутылками, выбрал коньяк и плеснул в рюмку. Надо решаться. И время поджимает. Если он расшлепает этого вора, то родственники его поймут. Нельзя позволять, чтобы тебя обманывали. Сегодня обманул на рубль, а завтра за десятью к тебе в карман полезет. А что он говорит! Какие десять рублей? Какие вообще, рубли? Доллары! Миллионы долларов! А если это и вправду Калита… Ну а кто же еще? Как он своего человечка подставил на разбор. Этот… Мамай. А на следующий день его уже менты взяли. Вроде бы он деньги бросился выручать. Как все обставили! Да это же декорация, чистой воды декорация. За такие деньги кто хочешь пару месяцев в тюрьме посидит. Даже пару лет. Ох и хитрый Калита, ох и хитрый! Целое кино разыграл. Настоящее кино. Как американский боевик. Только Руслана не проведешь! У него в милиции тоже есть люди.

Вдруг он подумал, что все не так просто. У Калиты тоже есть свои люди. Если бы их не было, то зачем бы он был нужен? У него крутые завязки есть. А чтобы бабки отмыть и Руслану глаза замазать, он со своими ментами куплеными это кино и организовал. А что? Очень похоже. Если он смог целый самолет угнать, то разыграть небольшую войну в Москве ничего не стоит. Какой хитрый! И даже денег на это кино не пожалел. Может, он еще и на камеру это снял? И в самолете тоже? От нахлынувшей ярости Руслан сжал кулаки и посмотрел на одного из телохранителей. Тот вжался в кресло.

В бешенстве Руслан заметался по комнате, носками ботинок задевая мебель. Он представил себе, что где-то в сейфе или в тумбочке у Калиты лежит кассета с записью того, как убивали Аслана. А сам Калита, выпивая вместе со своими дружками, ржет, глядя в телевизор, рассматривая, как умирает его, Руслана, брат.

— Атаби, — он ткнул пальцем по направлению к одному из своих телохранителей. Тот замер, глядя на него с настороженным вниманием. — Ты говорил мне про своего племянника.

— Да, говорил. У него отца бомбой убило, сестра ранена. Он привез ее сюда в больницу…

— Я помню, — нетерпеливо отмахнулся Руслан, останавливаясь напротив телохранителя. — Где он?

— Он у меня живет. Я ему свою квартиру отдал. Денег у него совсем нет.

— Ты говорил, что он хорошо стреляет?

— Очень хорошо. Он с десяти лет автомат в руках держит. Из винтовки может. Из чего хочешь стреляет.

— Ладно. Приведи его ко мне. Прямо сейчас. Документы у него в порядке?

— Я купил ему регистрацию. Скоро кончается, надо новую покупать. И на дорогу еще денег дать.

— Давай его сюда. Или нет. Погоди. Не надо сюда.

Руслан метнулся из комнаты и через пару минут вернулся с пачкой фотографий в руках. Быстро перебирая ее, выбрал два групповых снимка.

— Вот, — он показал на Калиту, запечатленного сидящим за столом. — Знаешь его?

— Конечно знаю.

— Отдашь своему племяннику. Скажешь, где найти этого гада. Помоги чем нужно. Я хочу, чтобы к понедельнику про этого человека, — он швырнул фотографии, — я больше не слышал. Сделает — будет ему и на лечение, и на дорогу, и на жизнь.

— А если он не один будет?

— Это меня не интересует. Один — не один! Какая тебе разница?

— Я просто спросил.

— Давай действуй. Возьми денег и купи что нужно. Найдешь, где купить? Только все тихо надо сделать, осторожно.

— Найду, наверное. Есть у меня один человек. Я с ним поговорю.

— Тогда иди. Про меня твоему племяннику ничего не рассказывай. И предупреди, что если попадется — пусть молчит. Мы его выручим.

В последнем он совсем не был уверен, но все же лучше так сказать — вернее будет. Мальчишка молодой, двадцати еще нет, в случае чего испугаться может, наболтает лишнего. А если будет знать, что его выручат, то, может, будет молчать. И вообще хорошо, что он вспомнил про этого парня. Он не местный, скоро уедет, так что поиски его ни к чему не приведут. Какая милиция будет искать его в Чечне? Это он хорошо, очень хорошо придумал.

А пока нужно сделать так, чтобы после смерти Калиты на Руслана никто не подумал. Нужно пригласить его на встречу. Во вторник или в среду. Нужно сказать, что он готов с ним обсуждать. И еще кого-то пригласить. Третьего. Очень авторитетного. Это он придумает. Сегодня же придумает. Или завтра. И завтра же пригласит.

Племянника телохранителя Руслана звали Леча. Было ему восемнадцать лет, и он успел немного повоевать в девяносто шестом году. Тогда он, конечно, был совсем еще пацан и автомат Калашникова был ему тяжеловат. Но он не хныкал и гордился тем, что воюет, как настоящий мужчина. Но война быстро закончилась, и ему пришлось возвращаться домой, в Комсомольское, помогать кормить семью. Нормальной работы не было, и он за это время успел поработать на маленьком нефтезаводе, потом был водителем на старой «ниве» — возил боевиков, которые с оружием сопровождали грузовики с товаром, а когда машина сломалась так, что починить ее было уже нельзя, родственник устроил его при заводе, на котором из карданных валов «КАМАЗов» делали гранатометы. Сам он их, конечно, не делал, а только подвозил на разбитом «ЗИЛе» железо и какие-то инструменты. Два раза он с другими молодыми участвовал в набегах на русские села и угонял скот. В общем, жил — как многие. Отцу подарил новую папаху и кожаную куртку. Матери тоже куртку. Сестре красивые сапоги. Итальянские. Они оказались ей чуть-чуть великоваты. Но зато не малы. В Дагестан мотался несколько раз, в Грузии был дважды. У него был свой автомат с патронами, припрятанными во дворе за домом, пистолет — его он постоянно носил с собой. Когда поехал в Москву с сестрой, у которой началось нагноение на ноге и потому ей срочно нужна была хорошая операция, оружие пришлось оставить. Проверяли их самих и вещи много раз и если бы оружие нашли — посадили бы в тюрьму. Тогда бы Нурпат точно осталась без ноги.

В Москве их хорошо встретили. Атаби, его дядя по матери, разрешил ему жить в своей квартире, где сам он редко появляется. Он работает на большого человека в самой Москве, и у него не много свободного времени. Помог положить сестру в больницу. Там, конечно, пришлось дать денег, но как без этого? Без этого не бывает. Зато врач сделал операцию и сказал, что нога останется целой. Она еще походит в итальянских сапогах!

Леча каждый день ходил ее навещать. Утром встал, поел, сходил в магазин, потом в больницу съездил, опять в магазин и обратно в квартиру. Атаби сказал, чтобы он зря на улицу не высовывался, хотя у него все документы с собой есть. И правильно сказал. Милиционеры останавливали его раз пять. Тоже денег пришлось давать, а они уже заканчивались. Дядя, конечно, даст, если будет нужно, но он уже взрослый и стыдно сидеть на чужой шее. А еще им обратно ехать с сестрой. На это деньги тоже нужны. И немалые! Ее, конечно, лучше бы пока здесь оставить, но, кроме дяди, у них тут нет других родственников, а он человек занятой. Да и как можно навязываться ему, если он сам не предлагает остаться? Может, еще и предложит.

Когда вчера дядя неожиданно вернулся и сказал, что есть дело, на котором он может хорошо заработать, Леча обрадовался. А когда узнал, что нужно убить одного русского, — и подавно. Стрелять он умеет. Слово «леча» с чеченского переводится как «сокол». Глаз у него и правда острый. В прошлом году он с приятелями на спор из автомата стрелял — часы выиграл. Ношеные, правда, но зато японские. Может и из винтовки. Ему только нужно цель увидеть, а уж там не промахнется.

Переговорив с дядей, они решили остановиться на автомате. Во-первых, привычнее. Во-вторых, если с тем русским окажется еще кто-то или кто-то мешать вздумает, то с автоматом управиться легче. Дистанция стрельбы у автомата, конечно, меньше, чем у винтовки. Но все равно достаточная. Это же не по банкам стрелять — по человеку. А он больше.

К вечеру дядя привез АК-74. Леча разобрал его и внимательно осмотрел. Все в порядке. Жалко только, что попробовать его нельзя. Без этого оружием сложно пользоваться. Но дядя сказал, что автомат проверяли и у него все в порядке. Оставалось только аккуратно собрать его, проверить, как работает механизм, и собственноручно снарядить оба магазина.

Вечером Леча помолился и лег спать, чтобы утром быть бодрым и уверенным в себе.

Утром он раньше обычного поехал в больницу и привез сестре, которая уже начала вставать, целую сумку фруктов и соков. Сказал, что уезжает ненадолго и предупредил, чтобы она не волновалась, если завтра он не придет. Зато послезавтра он обязательно будет и купит ей, что она захочет. Куда он отправляется и зачем, спрашивать она не стала, а только тревожно на него посмотрела и тихо сказала, что здесь ей скучно и хочется домой, к своим. Он пообещал, что скоро они уедут — как только врач разрешит. К врачу он тоже зашел, точнее, перехватил его в коридоре, когда тот отправился на обход по палатам, и отдал ему бутылку коньяка. Врач сказал, что дня через четыре можно будет выписывать сестру. Это значит, что через неделю они могут быть дома. Или дней через десять. Ведь Нурпат захочет, наверное, увидеть Москву, в которой она до этого никогда не была и неизвестно, когда будет. В магазины еще ей нужно зайти.

На обратном пути Леча зашел на рынок и купил у азербайджанцев спичечный коробок с анашой. Из своего опыта и по рассказам других он знал, что воевать лучше после того, как покуришь.

Из Москвы они с дядей выехали засветло. Автомат он хитро спрятал под «торпедой» «жигулей», так что найти его было сложно. К счастью, их никто не остановил и не проверил. Леча с интересом смотрел на поселки, мимо которых они проезжали. В одних было много богатых кирпичных домов, а в других — в основном деревянные домишки в один этаж с сараями и будками туалетов на задворках и крашеными срубами колодцев около дороги.

Наконец они миновали очередной пост милиции, около которого стояли «жигули» характерной раскраски, и свернули в сторону. Проехав с километр, Атаби остановил машину и достал автомат из тайника.

— Держи, — сказал он. — Все помнишь?

Леча молча кивнул.

— Молодец. Я проеду вперед и буду тебя ждать на дороге. Через час. Давай, переодевайся.

Леча скинул кроссовки и вместо них надел неудобные сапоги, поверх теплых брюк, не нуждающихся в глажке, — старые спортивные штаны с молниями по бокам, так что надевать их можно было не разуваясь. Кожаную куртку пришлось сменить на неуклюжее полупальто размера на два больше, чем нужно, под которым легко прятался автомат. А вместо удобной вязаной шапочки Атаби нахлобучил ему на голову нечто бесформенное и вонючее.

— Подойдет. Теперь ты похож на местного бомжа. Тут неподалеку помойка, и они роются. Иногда ходят по домам — побираться. Готов? Это тебе на всякий случай, — дядя протянул ему гранату. Племянник сунул ее в карман. — Теперь иди. Аллах с нами.

— Аллах акбар.

Леча вылез из машины и двинулся в лес, проваливаясь в снегу. Почти сразу невзрачные «жигули» тронулись с места, и через минуту их габаритные огни скрылись за деревьями. Леча прислонился к сосне и привычно набил мундштук из-под выпотрошенной папиросы. Глубоко затягиваясь, покурил и бросил окурок в снег. Напряжение, сковывающее плечи и напрягающее скулы, прошло, а в голове появился приятный туман. Он двинулся вперед, рукой отводя низкие ветви.

Было уже темно, но облака отражались в белом снегу, и этого было достаточно, чтобы разглядеть все в радиусе метров десяти-пятнадцати.

Идти было тяжело. Сапоги погружались в снег почти по обрез голенищ. В своих кроссовках он уже давно бы промок. Вскоре он увидел тропинку, о которой говорил дядя. По ней жители поселка ходили, срезая Дорогу, к автобусной остановке. Идти стало легче, и он ускорил шаг.

Через несколько минут он увидел светившиеся окна домов. Тут надо быть внимательнее — в некоторых дворах есть собаки. Он свернул с тропинки, и передвигаться стало опять тяжело. Ничего, это он осилит. Он молодой. Он сильный. Он храбрый. Дыхание сбилось, рубашка под теплым свитером взмокла, и он остановился, чтобы сориентироваться и перевести дух. Теперь он увидел нужный ему дом. Среди остальных он выделялся светлым кубиком бани, бревна недавней постройки еще не успели потемнеть, и падающий на них свет из окна отражался от них, как от зеркала маяка.

Он двинулся к бане, нащупывая под пальто автомат и стараясь пониже пригнуться, так чтобы его не заметили. Хотя кому тут смотреть? Не похоже, чтобы тут опасались. Живут себе и ни о чем не беспокоятся. Даже не подозревают о том, что всего в нескольких десятках шагов от них крадется их смерть. Леча подумал, что запросто мог бы их перерезать, как сонных кур. Дядя сказал, в доме их может быть двое или трое. Жалко у него нет с собой ножа. Это было бы еще лучше. Тихо — и будет что рассказать дома. В крайнем случае он может их передушить. Голыми руками.

Молодой чеченец плохо представлял, с кем ему предстоит иметь дело. Точнее говоря, совсем не представлял. Калита был не просто пожилым и не очень крепким физически человеком. Он много чего повидал на своем веку, много чего испытал. Его уединенная жизнь в отдаленном поселке была не прихотью стремящегося к покою человека. Да и какой, спрашивается, может быть покой у казначея, держателя и распределителя общака? Можно сказать, директора банка, кассира и охранника в одном лице. Да вокруг чуть ли не каждый первый хочет запустить руку в эту кассу. И то, что денег, как таковых, в доме Калиты не было, особого значения не имело. Если бы Калита счел, что ему безопасней жить в городе или в замке за каменным забором, то он бы там и жил, и никто бы его не осудил за это. Потому что он кассир, а, кроме того, его слово само по себе, без этих денег, значит немало.

Переселение Калиты в этот поселок, произошло не сразу и не вдруг. Сначала самые разные люди ездили по Подмосковью и высматривали обжитые места, сверяя их кто по бумажке, а кто и по памяти с заявленными требованиями. Замков, правда, не было, но иные дома были не хуже. Предлагали даже отстроить дом по любому проекту и в любом месте. Но Калите нужно было нечто особенное. Первое и главное условие — небольшой населенный пункт, в котором большая часть жителей обитается давно и постоянно. Таким образом, все эти дома с новыми богачами отпали сразу. Состояние подъездных путей, коммуникации, торговые точки, детские заведения, базы отдыха по соседству, лес — все учитывалось. Место должно быть, с одной стороны, достаточно населенным, а с другой — не пользующимся популярностью у заезжего люда. И в конце концов, такое место было найдено. Самое главное условие — малое количество посторонних — выполнено. По сути, это была полузабытая деревушка из тех, что называют бесперспективными — кроме разбитой дороги и электричества, других достижений цивилизации тут не было. Ни магистрального газа, ни водопровода, ни телефонов, ни тем более канализации. И дома тут стоили дешево. Все это происходило во многом из-за того, что вокруг были болотистые почвы и на единственном сухом месте расположился поселок с огородами.

За небольшой промежуток времени некоторые местные жители получили предложения продать свои родовые гнезда. Аналогичные предложения поступили ко всем без исключения москвичам, обзаведшимся тут недвижимостью. Всего через полгода в восьми домах появились новые владельцы, которые быстренько перезнакомились со всеми соседями. Приехавшие были в основном людьми немолодыми и положительными. Ко многим из них частенько приезжали их дети, в основном почему-то мужского пола и спортивного вида, часто на дорогих иномарках. Водку, конечно, пили и шашлыки жарили, ходили в гости, но обходилось без хулиганства. На крышах некоторых домов появились невиданные до этого антенны в виде тарелок. А больше ничего вроде и не изменилось. Только недалеко от поворота к поселку на шоссейке появилась будка милицейского поста, каковой тут отродясь не было.

Так что появление нового жителя, немолодого вдовца, живущего с сыном, для местной общественности прошло малозамеченым. Ну отремонтировал он дом, ну баню перестроил — что такого? Живет человек как умеет и на что умеет. Иногда зайдет к кому-то на огонек, иногда к нему кто-то заглянет.

Местные жители, да и не только они, очень сильно удивились, если бы узнали, что о всякой свернувшей на их разбитую грунтовку машине один из милиционеров сразу сообщает по рации с закрытым для прослушивания каналом. Что новые их соседи живут по такому графику, когда хотя бы двое из них бодрствуют в любое время суток. Что в одном из домов, а точнее в подвале, имеется обширный тайник, где хранятся немалые материальные ценности в виде дензнаков. Что приезжающие сюда «дети» и «внуки» по большей части заняты транспортировкой этих самых ценностей, превращающихся в акции, дома, магазины, оружие, наркотики, офицерские и научные звания, гаражи и морские суда. Что невидный «вдовец» никогда не имел жены, но зато является одним из тех нескольких десятков, а может быть даже единиц, людей, которых в криминальном мире именуют банкирами или кассирами, на самом деле являющимися держателями общака. А кроме того, за годы, проведенные на деньгах, Калита стал одержим манией накопительства. И в конце концов, что вся эта деревня за прошедшие годы превращена в хорошо охраняемое и труднодоступное хранилище.

Всего этого не знали ни коренные жители, ни пробиравшийся по глубокому снегу Леча. Он мог только догадываться о том, что значительная часть обитателей поселка находятся в состоянии боевой готовности и как минимум две пары внимательных глаз следят за его передвижением.

В это же время два человека вышли к дороге и смотрели на «жигули», в салоне которых черноволосый человек жадно курил и нервно озирался по сторонам, при этом то включая, то выключая двигатель. Судя по тому, что машина была развернута капотом к шоссейке, водитель и не собирался заезжать в поселок, а только ждал кого-то. Кого именно, гадать не пришлось после того, как был замечен выходивший из леса человек, внешне очень похожий на бомжа. Местных бомжей еще летом отучили таскаться в поселок.

После коротких переговоров по рации двое мужчин, одетых как деревенские жители, вышли из-за поворота дороги и направились к «жигулям» неспешной походкой уставших после рабочего дня трудяг, возвращающихся домой. Атаби внимательно смотрел на них, но они, если судить по внешнему виду, не могли внушать опасения. К тому же по крайней мере один из них был заметно под хмельком. Поравнявшись с машиной и даже чуть пройдя дальше, пьяный вернулся и попросил закурить, низко нагибаясь к стеклу. Второй попытался его, кажется, отговорить или просто не хотел, чтобы его приятель приставал к незнакомому человеку, тоже вернулся, но водитель уже опустил стекло и протянул сигарету. Это на время спасло ему жизнь, потому что в ином случае просто прозвучал бы выстрел и содержимое простреленной головы выплеснулось бы в салон. Но Атаби решил, что неуместно качать права, хотя у него и появилось желание хорошенько потыкать этих алкашей мордой в снег. Вместо этого он бросил сигарету. И тем самым продлил себе жизнь.

Сильная рука схватила его за волосы и резко дернула, так что лицо ударилось о край стекла, рассекая кожу до крови. А в следующую секунду телохранитель Руслана уже лежал лицом в снег и в спину ему упирался ствол пистолета. Ловкие руки обшарили его и достали из подмышечной кобуры пистолет, на что у него, как у лицензированного охранника, было разрешение. Атаби попытался было оказать сопротивление или хотя бы объясниться, что-то сочинив на ходу, но у напавших на него людей, от которых, кстати, совсем не пахло водкой, не было намерения терять время. Сильный удар по голове рукояткой пистолета на время лишил Атаби контакта с окружающей действительностью, а когда такой контакт восстановился, он увидел вокруг себя неприятные бетонные стены, низкий потолок над головой с голой лампочкой и свои руки, скованные наручниками, пропущенными через вделанную в стену скобу. Ему захотелось завыть от безысходности, но сделать этого он не успел. За спиной раздался голос.

— Очухался? Тогда давай разговаривать.

За это время Леча подошел к глухому деревянному забору, по верху оформленному «пилой». Высота метра два. Но молодого человека это не испугало. Он достал из-под пальто автомат и повесил его на плечо. Попытался заглянуть за забор через щель, но, перебрав руками с метр забора, щелей, которые можно было использовать в качестве дверного «глазка», не нашел, а двигаться дальше по глубокому сугробу, что намело под забором, было тяжело, и он решил не тянуть больше время.

Леча подпрыгнул, ухватился за скошенный край доски и неожиданно почувствовал под ладонью холодный металл проволоки. Сигнализация? Он подтянулся и увидел, что ему сильно повезло. В полусантиметре от его ладони был металлический ершик с заостренными колючками, торчащими во все стороны. Колючая проволока. Как минимум мог себе руку изуродовать.

Он перебросил свое тело через забор. Без мелких неприятностей не обошлось. Левая пола пальто зацепилась за колючку, и старый драп порвался уголком. Это не удобный бушлат. Ну да невелика потеря.

Леча спрыгнул на землю, оказавшейся неожиданно жесткой. К его удивлению, вдоль забора снег был аккуратно расчищен. Так, как он слышал, делают вдоль периметра в тюрьмах, где по таким дорожкам ходят часовые.

С этого места ему было видно то, что мало кому удавалось увидеть из редких гостей Калиты. За баней стоял турник, а к вкопанному в землю столбу была прилажена покрышка от легкового автомобиля, которую использовали в качестве макивары для отработки ударов ногами. Кто-то тут серьезно занимался своей спортивной формой.

Леча снял автомат с плеча и двинулся по дорожке к дому. До освещенного окна осталось несколько шагов, когда сзади, из-за правого плеча, оттуда, куда с разворота стрелять сложнее всего, раздался тихий голос:

— Стой как стоишь. Ствол в сугроб.

Это было хуже, чем выстрел. Неожиданнее. Нервы были на пределе, и Леча резко крутанулся на месте, одновременно падая и переводя ствол автомата в тот сектор, откуда звучал голос. Он еще успел увидеть мужскую фигуру, но выстрелить не успел. Слабая вспышка, хлопок, потом еще один, за которыми последовали боль в груди и беспамятство.

Сначала он услышал голос, доносившийся как будто издалека.

— Жив он. Я ему укол сделал. Скоро очухается.

— Зашевелился сучонок. Моргает.

— А ну подними.

— Черт! В кровище весь.

Леча открыл глаза. Над ним склонилось перевернутое лицо. Как в страшном сне. Лицо поплыло вверх и в сторону. Леча понял, что его поднимают. Перед глазами покатился потолок, серые стены, какие-то фигуры, и он сел. Кто-то поддерживал его за спину, чтобы он не завалился навзничь.

— Та-ак. Ну и кто ты такой есть, голубь?

Леча хотел было что-то ответить, но вместо этого изо рта появился какой-то булькающий звук. Он поднял руку и тыльной стороной ладони провел по губам. На руке появилась кровь.

— У него легкое пробито, — тихо сказали сзади.

— Вижу.

Теперь Леча наконец разглядел человека перед собой. Это был тот, кого он должен убить. Он стоял перед ним и смотрел. Нагло. С интересом. И брезгливо. Как на букашку. Или на раздавленную колесами грузовика ящерицу, у которой еще шевелится хвост и дергаются лапы.

Леча потрогал себя рукой за грудь. Там было мокро и липко. Он посмотрел направо, с трудом поворачивая голову. Около стены сидел его дядя Атаби. Все лицо его было в крови, кожа вокруг глаз набрякла бурыми мешками, так что самих глаз видно не было. Губы разбиты и вспухли. Это конец. Теперь помощи ждать неоткуда. Да и изначально он на нее не рассчитывал. Смерть, о которой он так много думал и столько видел в разных обличьях за последние годы, оказалась рядом. Теперь она пришла за ним.

В груди у него булькало, но особой боли пока не было.

— Ну что, будешь говорить? Или пристрелить тебя? Можно и на кусочки порезать.

Леча немного запрокинул голову, ртом хватая воздух. Рукой он продолжал шарить по своему телу. Свитер. Весь мокрый. Пальто. Тоже липкое. Во рту вкус как от железного гвоздя. Хотелось сплюнуть. Только сил на это не хватало. Он просто выдавил изо рта густую тягучую жижу и почувствовал как она, теплая, потекла по подбородку и шее. Вдруг под рукой он почувствовал что-то твердое и круглое. Граната? Он не поверил своим ощущениям. Не может быть!

— Сейчас, — произнес он и услышал, как в груди опять булькнуло.

Калита придвинулся ближе.

— Чего? — нетерпеливо спросил он. — Я не понимаю, что ты говоришь. Повтори.

Леча запустил руку в карман. Точно, граната. Ребристый холодный металл. Тоже липкий от крови. Кольцо. Он просунул в него палец и потянул вверх. За ним следом поползла граната. Никак. Тогда он попытался другим пальцем, который плохо слушался, разогнуть металлические усики, не отпуская при этом кольца.

— Чего он там ковыряется? — спросил Калита. — А ну глянь.

Чья-то рука через ткань пальто ухватилась за гранату, и над ухом раздался удивленный возглас. Леча поспешил воспользоваться этой помощью и из последних сил дернул кольцо. Рука с колечком, на котором болталась слегка погнутая металлическая проволока, вырвалась из кармана.

— Граната!

— Бля!

Леча с торжеством посмотрел на Калиту. Тот в ужасе расширил глаза и отпрянул назад. Через мгновение для Лечи все закончилось.

Но Калите повезло. Он был еще жив. Оглушенный взрывом и ударившийся плечом и головой о стену, посеченный осколками и истекающий кровью, он все еще жил, хотя прибежавший на взрыв его телохранитель с трудом в это поверил. Небольшой бетонный бункер был весь затянут кислым дымом, забрызган кровью и посечен осколками. Тяжелую дверь сорвало с нижней петли, и она стояла враскоряку, как пьяная баба над унитазом.

— Это Руслан подослал, сука, — хрипел Калита, когда его волокли наверх. — Надо его достать.

— Достанем, не волнуйся.

— Достань его, Петя, достань. Это Руслан подослал своих.

— Сделаем, не волнуйся. Молчи.

Но Калита не слышал и продолжал бормотать. Он не мог слышать. Потому что у него от взрыва лопнули барабанные перепонки и из ушей текла кровь. Но телохранитель этого не замечал — вор был весь в крови, своей и чужой.

Через полчаса вор в законе и кассир Калита умер. Уже через несколько минут об этом стало известно в Москве, что вызвало большие волнения у немногих посвященных.

К ночи в поселок прикатили солидные люди на самых разных машинах — от дорогих иномарок до тривиальных «жигулей». Приехавших волновала не только смерть Калиты, что само по себе было достойным внимания событием, для многих менявшим привычную картину бытия и сложившихся отношений. Находившиеся под контролем Калиты средства не могли оставаться без присмотра, и требовалось найти и выбрать нового кассира.

Руслан мог считать, что его затея удалась. Но об этом он узнал только на следующий день, когда слухи о смерти Калиты вовсю начали гулять по Москве. О том, что в этом обвиняют именно его, он узнал позднее.

Утром Пашкову позвонили из издательства. Главный редактор, один из тех немногих, кто был в курсе его финансового участия в предприятии, сообщил, что директор отсутствует и его нигде не могут найти, а на послеобеденный час назначена встреча с руководством крупной телекомпании по поводу создания телевизионного сериала по мотивам опубликованных издательством книг, права на которые и будут предметом переговоров. Пашков не выспался — до половины ночи он пытался писать, но в голову лезли посторонние мысли и ничего путного из его затеи не выходило. Поэтому он с трудом понимал, что именно от него хотят, и самым его большим желанием было снова завалиться спать.

Наконец он начал понимать, о чем идет речь. По обыкновению пришедший утром в банк бухгалтер с удивлением обнаружил, что счет издательства пуст, хотя всю предыдущую неделю на него исправно поступали деньги за крупные партии книг. Проведенное на скорую руку собственное расследование показало, что в последнее время директор продавал имеющиеся на складе запасы продукции по заниженным ценам, предпочитая при этом оплату наличными. Так склад тоже оказался изрядно опустошенным.

Главный редактор говорил осторожно, стараясь, чтобы его сообщение не выглядело как обвинение — мало ли как еще может дело повернуться. Но и без того картина была ясна. Директор, бывший, кстати, одним из основных акционеров, прикарманил денежки и сбежал, поставив свое предприятие на грань банкротства. А может быть, уже и за грань. Во всяком случае, без основательной проверки и анализа положения дел картина выглядела удручающе.

Пашков пообещал скоро приехать и попросил, чтобы до его появления еще раз попробовали найти директора, хотя надежды на удачный исход были более чем призрачны, и порекомендовал не сеять панику.

Вяло и без аппетита позавтракав, он напился крепкого кофе, к которому относился с подозрением и употреблял в редких случаях, облачился в деловой костюм, что тоже делал в редких случаях, и отправился в издательство, по дороге гадая, как поступить.

Из-за того что не выспался, за руль он решил не садиться и поймал такси. Проделав большую часть пути, вспомнил, что где-то тут должна быть прикрепленная Злоткиным охрана, так что вполне можно было ехать с ними, но ее что-то не видно, и вообще он скоро забыл про это, вернувшись мыслями к издательству и исчезнувшему директору. Такой обаятельный мужик, вальяжный и даже аристократичный… Он всегда нравился Пашкову. Бабник, конечно. Но кто не без греха! Издательством руководил довольно толково. Объемы продаж хоть и медленно, но росли. Большой текучки кадров не было. Выстроил четкую производственную цепочку от редактуры до поступления продукции на склад. Отдельные, как говорилось раньше на партийных собраниях, проблемы были, но это еще не повод для того, чтобы обкрадывать собственное предприятие, а заодно и немногочисленных акционеров, вложивших довольно серьезные средства. Хотя отдельную внутреннюю вялость в нем Пашков замечал, но относил это на счет игры в барство.

Придя в издательство, его попытки самоуспокоиться или даже самообмануться пропали. Сотрудники, в основном женского пола, выглядели встревоженными, если не сказать вздрюченными. Ясно, что слух о пропаже директора не остался в стенах начальственных кабинетов. Налицо было начало паники, которая всегда сопровождает тонущие корабли. А это значит, что о происшедшем вскоре станет известно за пределами издательства и неизбежно отразится на делах. Контрагенты будут относиться по меньшей мере настороженно, и разом пропадет наработанная годами простота и доверительность отношений, что неизбежно приведет к еще большим финансовым потерям. Следовало вернуть людей в рабочее, спокойное состояние.

Увидев встревоженные лица, Пашкову остро захотелось сохранить вложенные им деньги, кстати, по инициативе сбежавшего директора. И не потому даже, что это была для него большая потеря. Сейчас он вполне мог объявить себя ушедшим на пенсию и до конца своих дней не заботиться о том, как заработать на хлеб насущный. Просто ему стало обидно. И за себя, и за этих людей, которые почти за десять лет сумели создать вполне устойчивое предприятие.

Секретарша, знавшая его в лицо, перехватила его в коридоре и сказала, что его ждут в кабинете директора. По ней было видно, что она нездорово возбуждена. Пашков даже подумал, а не она ли является главным разносчиком слуха.

Кроме главного редактора, тридцатилетнего лощеного человека в неизменно белой рубашке с ярким галстуком, носившего редкую в Москве фамилию Степак, за длинным столом для переговоров сидели еще четверо — финансовый директор, коммерческий директор и двое, которых Пашков не знал. Впрочем, уже через минуту они познакомились. Это были акционеры, выглядевшие очень недовольно и особенно один из них, с бородкой и обширной плешью. Этот был просто воинственный, и похоже, что появление нового действующего лица прервало его обличительное выступление. Директорат выглядел подавленно.

— Ну что, тезка? — спросил Пашков, усаживаясь и обращаясь к главному редактору. — Кинули нас?

— Похоже, — без энтузиазма откликнулся тот.

— И что делать будем? Выплывать или дружно пойдем ко дну?

— Лучше бы выплывать, конечно.

— Тогда нужно в первую очередь успокоить коллектив, а то они натворят нам дел. Скажите, что директор нашелся.

— Как это нашелся? — вскинулся плешивый совладелец. Остальные посмотрели с интересом. Особенно директора. Они почувствовали надежду на то, что удастся сохранить свои хорошо оплачиваемые рабочие места по крайней мере на время.

— Не знаю как. Например, позвонил с дачи, где его занесло снегом и он со всей семьей не может выехать. Или в автокатастрофу попал. Не знаю! Но людей нужно немедленно успокоить. Или есть другие предложения? — Он в упор посмотрел на отсвечивавшую под верхним освещением плешь. Возражений не последовало. — Тогда действуйте.

К его некоторому удивлению и тайному удовольствию, Степак сорвался с места и бодрым шагом покинул кабинет, на ходу поправляя галстук привычным жестом.

— А теперь давайте попробуем разобраться в ситуации. Вы сейчас можете обрисовать наш баланс? — спросил он у финансового директора, который сразу же опустил взгляд на бумаги перед собой.

— Пока только в общих чертах.

«Общие черты» выглядели неутешительно. Фактически издательство лишилось большей части оборотных средств. Предполагавшиеся на этой и следующей неделе поступления даже не покрывали обязательств перед типографией, арендодателями и государством в лице налоговой службы и различных фондов. Не говоря уже о гонорарах авторам и зарплате сотрудникам.

— Ну, с налогами мы вопрос можем решить. Если сегодня-завтра заявить о том, что у нас произошло, — финдиректор упорно избегал называть вещи своими именами, — то это будет квалифицировано как кража.

— Что это значит?

— Это прямые убытки баланса. Они списываются по крайней мере до тех пор, пока украденное не будет возвращено.

— На это можно даже не рассчитывать. Ваш директор уже греет живот на Канарах или ищет родные березки в Канаде, — язвительным тоном профессионального обличителя-склочника заметил плешивый.

— Между прочим, и ваш тоже, — парировал Пашков.

— Я его не выбирал!

— То же самое и я. Только что это меняет, если мы сейчас намерены спасать ситуацию и свои деньги?

— Вот именно деньги! Я чувствую, куда вы клоните! Наша фирма не собирается больше вкладываться в ваше предприятие. Это вообще не бизнес, а черт знает что! В феврале мы планировали получить дивиденды, а теперь что? Платить вместо этого? Нет уж, увольте! Мы собираемся подать на вас в суд и — будьте уверены! — Он задорно вскинул бороду. — Мы отсудим у вас свою долю имущества!

— А какова ваша доля? — поинтересовался Пашков.

— Значительная!

— Ну а конкретнее? В деньгах?

— Если пересчитать по курсу, то около двадцати тысяч. Долларов, конечно.

— Неплохо, — прокомментировал Пашков и спросил, обращаясь к финансовому директору: — Сколько она теперь может стоить с учетом ситуации?

— Не больше четверти номинала, я думаю. То есть около пяти тысяч.

— Это заниженная оценка!

— Может быть. Но за пять тысяч я готов выкупить ваш пай прямо сегодня, — заявил Пашков. — Плачу сразу, наличными. Договорились?

— Это слишком мало! Как минимум десять.

— Как хотите. Только завтра вы можете и этого не получить. Ну?

— Хорошо. Но только чтобы избавить себя от нервотрепки.

— Вот и славно. Пишите соглашение, — скомандовал Пашков финансовому директору, который с готовностью набрал на компьютере короткий текст и тут же его распечатал в двух экземплярах. Быстро пробежав документ глазами, Пашков подписал и сказал после того, как на бумагах появилась еще одна подпись: — Деньги получите прямо здесь сегодня. Больше мы вас не задерживаем.

— Я и сам тут больше не останусь, — ответила плешь и гордо удалилась.

— Так, один получил свое, — прокомментировал молчавший до этого мужчина. — У меня вы тоже хотите купить по дешевке? Или дадите настоящую цену?

— С какой это стати? — удивился Пашков.

— Мне кажется, у вас тут налицо красиво разыгранная комбинация, рассчитанная на понижение котировок. Но я не такой болван, как тот, и не собираюсь попадаться на вашу удочку.

— Ну и не попадайтесь. Давайте лучше решать, как нам действовать. Или вы тоже предпочитаете попробовать вернуть свое через суд?

— С судом всегда успеется. Какие у вас предложения?

— Мне кажется, дело нуждается в расширении.

Мужчина захохотал, сотрясаясь внушительным животом. Потом, несколько успокоившись, сказал:

— А тот был прав. Вы таки собираетесь вытащить из нас деньги.

— Из вас вытащишь… Я собираюсь деньги вложить.

Эту фразу услышал вернувшийся Степак и замер в дверях.

— Куда вложить? — спросил он, сам, кажется, страшась своего вопроса.

— В издательство. С соответствующим увеличением моей доли и прав.

— Может быть, вы хотите занять директорское кресло? — с прищуром спросил акционер, вертя перстень-печатку белого металла на пальце. Пашков подумал, что это не серебро и уж конечно не железо, скорее всего платина. Или ставшее в последнее время модным белое золото.

— А вы против?

— Ну, теперь мой голос не имеет такого значения. После того как вы взяли пакет этого фанфарона, вы здесь главный, — последовал дипломатичный ответ. — А ловко вы его!

— Спасибо, — буркнул в ответ Пашков, уже жалея, что поддался на провокацию.

Хотя… Почему бы, в конце концов, и нет? Сегодняшнее ночное бдение если не окончательно, то очень наглядно показало, что с писательским трудом у него возникла напряженность. Можно надеяться на то, что это пройдет. Но ведь это же не корь и не грипп. А если не пройдет? Чем заниматься дальше? Сидеть на деньгах и глушить водку, объясняя это творческим кризисом? Мало привлекательная перспектива. А тут налаженное дело, штат сотрудников, более-менее известная торговая марка, офис, куда можно каждый день приходить, общаться с людьми и чем-то заниматься. Для этого, конечно, придется выложить некоторое количество денег, ну и что? За удовольствие надо платить. Если, конечно, есть хоть какое-то удовольствие. Пока все это больше смахивает на неприятности. Но, говоря по совести, то, как он расправился с плешивым склочником, ему понравилось. Даже пяти тысяч не жалко.

— Тогда ставлю вопрос на голосование, — наконец сказал он. — Кто за это предложение?

— Сначала надо бы снять старого директора, — подал голос ошеломленный Степак.

— Будем считать, что это уже решенный вопрос. Автоматически за выбытием, — сказал акционер с перстнем, поднимая руку. — Я — за.

Возражений не последовало.

Пашков почувствовал давно неиспытываемое удовлетворение. Деньги, как выясняется, могут приносить и еще кое-что, кроме сытого существования.

— Ну что народ? — спросил он у Степака.

— Я шепнул кое-кому. Вроде повеселели.

— А вы, оказывается, талантливый администратор. А мне о вас говорили как о писателе. Кстати читал, и мне понравилось. Я еще удивлялся, зачем вам эти акции. Ну ладно… Господин директор, господа вице-директора, я рад, что ваша команда опять в полном комплекте. Все протоколы я подпишу вечером, часиков в шесть. До этого времени вы, я думаю, все успеете подготовить и заодно наметать план будущих действий. Со своей стороны я готов помогать чем могу. Ну все? Официальная часть закончена? Тогда я с вами прощаюсь до вечера. Провожать меня не надо.

— Кто это? — спросил Пашков, когда мужчина покинул кабинет, на ходу надевая черное кашемировое пальто.

— Маратов.

— Мне это ничего не говорит.

— Нефть, газ, бензозаправки, — пояснил коммерческий директор. — С некоторых пор пытается влезть в издательский бизнес и средства массовой информации.

Пашков кивнул, припоминая огромный черный «мерседес» с темными стеклами недалеко от входа в издательство. В спешке он не обратил на него внимания. Надо будет поинтересоваться про него у Большакова. Давно, кстати, его не было слышно.

— Давайте перейдем к текущим делам. К самым неотложным.

— Нужно сделать для вас новые банковские карточки, — сказал финансовый директор.

— Сделаем. Что вы там говорили по поводу фильма?

История с телесериалом была, в общем, простой. Издательство владело исключительными правами на несколько книг со сквозным героем не слишком известного писателя, по мотивам которых телевизионщики вдруг захотели снять сериал. Качество литературы было не самым высоким, но сюжеты занимательные и после соответствующей обработки могли превратиться в неплохую телепродукцию. По крайней мере, так считали представители телекомпании и бывший уже директор издательства, он и выразил желание принять участие в съемках на долевых началах. Как сейчас становилось ясно, вклад издательства должен быть достаточно весомым, и оно вряд ли бы его потянуло. Это, возможно, и стало толчком для того, чтобы удрать с деньгами — директору, может, не захотелось краснеть перед влиятельными людьми после того, как он сам настаивал на определенного рода партнерских отношениях. Теперь стало понятно, что это была попытка быстро и существенно улучшить положение издательства, но он кое-что не рассчитал. Впрочем, сейчас не было времени гадать о побудительных мотивах бегства бывшего директора.

Предполагаемый бюджет сериала получался из двух основных цифр — пятнадцать серий по сто тысяч долларов за каждую. Итого полтора миллиона. Срок производства год. Доля издательства сорок процентов, или шестьсот тысяч, которые окупятся только в следующем году. На сегодняшний день у издательства таких средств не было, если только не свернуть основную деятельность. Пашков этот взнос мог сделать самостоятельно — деньги у него были. И ожидаемая прибыль была хороша. Он уже открыл было рот для того, чтобы объявить об этом, но тут же захлопнул.

В деловых вопросах он даже теоретически был не силен. И если человек, просидевший в директорском кресле больше семи лет, не справился с проблемой, пусть даже только и исключительно психологически, что было довольно трудно предположить, то тут могли быть такие подводные камни, которые способны разбить любой корабль, а уж тем более тот, что дал основательную финансовую течь и лишился капитана. Ну а кроме того, Пашкову было как-то страшновато проявлять деньги, чье происхождение он не смог бы внятно объяснить.

Отложив папку с бумагами, он посмотрел на своих заместителей. Чудное, странное состояние. Совсем недавно он полностью зависел от этих людей. Сейчас все стало наоборот.

— Мы можем отложить переговоры на день-два?

— Это сложно, — сказал коммерческий директор. — Дата была согласована две недели назад. Во встречах такого уровня точность очень важна. Иначе можно лишиться доверия.

Эта тирада Пашкову не понравилась. Его вице явно не хотел идти ему навстречу, хотя не мог не понимать, что новый директор попал, как сказал классик, с корабля на бал, и ему нужно время, чтобы прийти в себя и освоиться в ситуации. Все это сильно смахивало на давление. Чисто теоретически Пашков знал, что команда должна действовать сообща и не поддаваться на чужое влияние, даже если это влияние исходит от делового партнера. В литературе такие случаи описаны многократно — как на производственном уровне, так и на государственном. Существующий аппарат всегда стремится подчинить себе нового руководителя, поставить его в зависимость от собственной воли и желаний. Конфликт классический.

— В конце концов, не я договаривался об этих сроках, — отмахнулся Пашков, для чего ему потребовалось сделать некоторое усилие. — Раньше завтрашнего дня я не смогу с ними встретиться.

— Может получиться скандал.

— Вот вы и постарайтесь, чтобы не получился. Идите и звоните. Если надо — езжайте и договаривайтесь лично. Или вам это сложно?

— Нет… Хорошо, я попробую договориться.

— Лучше на послезавтра.

— Я попробую.

Решительность Пашкова произвела на остальных должное впечатление. Главный финансист начал сыпать проблемами, как из рога изобилия. Он, кажется, увидел в новом директоре денежный мешок, при помощи которого можно заткнуть все существующие дыры и дыры предполагаемые. Через час Пашков уже плохо понимал, о чем тот говорит. Его спасло появление коммерческого директора. Судя по румянцу на щеках, он только что вернулся с улицы.

— Договорился. На завтра. В три часа они ждут нас к себе.

— Хорошо. Мне нужно съездить домой.

— Вы на машине? — спросил Степак. Он держался более дружелюбно, чем все.

— Пешком.

— Тогда нужно сказать секретарю, и она вызовет разъездную.

Разъездной машиной оказался новенький «фольксваген». Не все тут, оказывается, было так плохо. Водителем был немолодой спокойный мужик, назвавшийся Иваном. Гонщиком он не был, но машину водил хорошо, спокойно и уверенно.

Дома Пашков поел и достал из тайника пять тысяч долларов. Глядя на них, он вспомнил, что сейчас иностранцы больше не стремятся вкладывать деньги в отечественные предприятия. А они люди опытные и, надо полагать, не дураки. Тогда кто же он? На некоторое время он почувствовал слабость. Соотечественники, более или менее набившие мошну, тоже в большинстве своем предпочитают уезжать из страны и увозить с собой капиталы. Уж слишком неблагоприятный климат сложился для бизнеса. Об этом в любой газете можно прочесть. Почти в каждом номере.

Ну в конце концов, чем он рискует? Пятью тысячами? Мелочь! Плюс то, что вложил в издательство раньше. Не такой уж большой риск. Главное — не впадать в азарт и не начать действовать, как за рулеточным столом, пытаясь новыми денежными вливаниями вернуть прежние. Не за то отец сына бил, что проигрывал, а за то, что отыгрывался. Хотя без финансовой подпитки не обойтись. Только выглядит это как-то глупо. Ему нужно вложить в кассу то, что украл другой. И даже больше того. Бред.

Или рискнуть-таки? Просто на авось?

В издательство он вернулся с пачкой долларов и с полным набором сомнений. Встреченные в коридоре сотрудники почтительно с ним здоровались. Значит, слух о новом директоре уже стал достоянием гласности.

До шести часов Пашков пытался разобраться с делами. В конце концов он пришел к выводу — либо нужно довериться работающим с ним людям, либо приводить свою команду. Иначе он будет просто обречен бесконечно заниматься контролем.

— Ну как? Получается? — спросил вошедший без стука Маратов.

— Получается… Пока хреново.

— Ну-у к чему такой пессимизм? Через месяц, глядишь, станете воротилой издательского бизнеса. Не боги горшки обжигают.

— Хочу вот с вами посоветоваться, Виктор Ильич.

— Предупреждаю: советник я дорогой.

— Тогда посовещаться.

— Это другое дело. Мы же теперь партнеры.

— Есть тут хороший проект.

— Ваш?

— В наследство достался. Сериал снять. Но денег не хватает.

— Много не хватает?

— Сколько не хватает, пока точно не знаю. А всего нужно шестьсот тысяч.

— И когда они нужны?

— Ну… Судя по всему… Если завтра мы подпишем договор с телевизионщиками, то в течение двух недель.

— Две недели? Ну и что вас останавливает?

— В каком смысле?

— У вас же есть такие деньги?

— У меня? — смешался Пашков. Такого он не ожидал. — Это вы делаете вывод из того, что я за пять тысяч…

— Отчасти, — перебил его Маратов, крутанув перстень на пальце. — Только отчасти. Выйдя из этого кабинета, я постарался навести о вас справки. В частности, у моего знакомца Большакова. И вашего тоже. Но знаете, что удивительно? Я не смог этого сделать.

— Почему?

— А нет его. Уехал.

— Ничего. Вернется — спросите.

— В том-то и дело, что скорее всего не вернется, — сказал Маратов и замолчал, довольный произведенным эффектом.

Пашков и правда удивился и не смог этого скрыть.

— Почему?

— Я бы с удовольствием предложил вам угадать с трех раз, но не буду этого делать. Зачем томить своего партнера. Мы ведь партнеры, как я понимаю.

— Так не томите.

— Ваня Большаков уехал из страны. И, подозреваю, насовсем.

— Может быть, вы ошибаетесь? — спросил Пашков. Сказанное неприятно его удивило. К тому же он хотел сам навести у Большакова справки про Маратова не далее как сегодня днем.

— Не ошибаюсь. Появилась информация, что Ваня хочет продать свое дело. О цене, правда, речь пока не идет, но слух уже есть. В одну риэлторскую фирму поступило предложение продать загородный дом Большакова. Днями, а точнее вчера вечером, все семейство Большаковых вылетело в Вену. Добавлю: вместе с большим багажом.

— Ну хорошо. А я-то здесь при чем?

— Вот это самое интересное. Про Василия, его брата, вы, конечно, в курсе?

— Я с ним вместе учился.

— Что-то в этом роде я и предполагал. Позавчера у Большакова состоялся очень напряженный разговор с представителем ФСБ. Вы не в курсе?

— Почему я должен быть в курсе?

— Хотя бы потому, что сегодня, когда вы выехали из издательства, за вами велось наблюдение. Как нам удалось установить, это хвост из того же ведомства. Раньше они к вам не проявляли интереса, не так ли?

— Откуда вы все это взяли? — спросил Пашков, в очередной раз неприятно пораженный. То, что за ним кто-то следил, он вполне допускал. Злоткин, кто же еще! И не следит, а охраняет. Только вот откуда это мог знать Маратов?

— Видите ли, я по своей природе довольно недоверчивый человек, и это качество частенько меня спасало. После нашего с вами утреннего знакомства я решил присмотреться к вам получше. Не скрою: вы мне понравились, и в отношении вас я уже начал строить определенные планы. Конечно, лучше не торопиться и составить представление без суеты, но если есть возможность не тянуть, то зачем терять время? Вот я и поручил кое-кому посмотреть за вами. Только не обижайтесь на меня ради Бога. Такая жизнь. Привыкайте. Теперь вами многие будут интересоваться.

— Попробую. Но почему вы мне все это рассказываете? И вообще… Откуда вы взяли, что это ФСБ?

— На второй вопрос не отвечу, потому что есть некоторые вещи, о которых лучше не распространяться. Но могу вас заверить в качественности информации. И, чтобы рассеять ваши сомнения, добавлю, что речь идет не о тех людях, которые, знаете вы это или нет, хвостом следуют за вами. Охрана, да?

После короткой паузы Пашков утвердительно кивнул.

— Вот видите! Еще один аргумент в пользу моего предположения. А на первый вопрос я уже ответил: понравились вы мне.

— И со мной вы связываете определенные планы.

— Именно! Итак, путем некоторых умозаключений, а ими мне сейчас не хочется щеголять, и имея некоторую информацию, я сделал вывод, что человек вы, скажем так, не бедный и пять тысяч для вас — мелочь. Хотя, казалось бы, откуда такие деньги у писателя. Извините, но добавлю: не слишком популярного и раскупаемого. Я знаю, сколько им платят.

— Довольно бездоказательно.

— Наверное. Доказательства мне были бы нужны, если бы я собирал на вас компромат. А так — только факты. С ними, согласитесь, намного проще вести деловой разговор. Итак, кино. Начнем с того, сколько вы, лично вы, готовы вложить в этот проект?

Пашков заколебался. Вопрос был поставлен так, что отвечать на него нужно было прямо. Сейчас проще всего было бы сказать, что Маратов ошибается и у него нет таких денег. Ну нет, и взятки гладки. Никто, скорее всего, за язык его тянуть не собирается. И заставлять тоже. Это самая разумная и безопасная позиция, потому что обладатель денег почти синоним ходячей мишени. Но тогда кинопроект почти наверняка окажется обреченным, а сам он будет биться как муха в паутине, пытаясь выправить положение в издательстве. И может, ничего у него не получится. И еще одно. Он никогда не попадет в элиту. А сейчас, глядя на раскованного, уверенного в себе и в своей безнаказанности Маратова, ему очень этого захотелось.

— Половину! — сказал он, глядя прямо в прищуренные глаза собеседника, который как бы подначивал его этим взглядом, говоря: «Ну-ка, ну-ка!»

— Идет. Вхожу половиной. Только вот что я вам хочу сказать. Давайте мы не будем бросаться деньгами. Когда у вас будут переговоры?

— Завтра.

— Отлично. Сразу все деньги им давать не стоит. Составьте график платежей, увязанный с графиком съемок. Тогда порции будут меньше, а у нас появится лишняя возможность контролировать процесс.

— Спасибо за совет.

— На здоровье. Давайте бумаги — я подпишу, что мы сегодня с утра наговорили. Знаете, меня не интересует, откуда у человека деньги. Я, в конце концов, не налоговая полиция, чтобы заглядывать в чужой карман. Но мы с вами партнеры, и мне хочется быть уверенным, что вы не последуете примеру того дурачка и не сбежите с моими деньгами. Не с такими уж большими, согласитесь. И хочу дать вам еще один добрый совет. Обзаведитесь хорошей и, главное, легальной охраной. Не утомил вас советами?

— Пока терпимо. А ваши наблюдатели?

— Все! Они свою работу закончили. У вас нет желания сходить поужинать? Могу предложить хороший стол в уютном месте. А? Поехали! Выпьем по рюмочке за начало сотрудничества. Заодно, может быть, еще что-нибудь посоветую.

— Согласен.

— Тогда пошли. Кстати, нашего бывшего теперь уже директора ищут. Может, нам и удастся что-то вернуть.

В первый раз за последние дни Руслан покинул загородный дом и выехал в Москву. После того как пропал его телохранитель, он все гадал, что с ним случилось. Человек даже съездил к Атаби на квартиру, но там никого не было — ни самого телохранителя, ни его племянника. Это было тревожно и отчетливо пахло опасностью. Так отчетливо, что Руслан не покидал спокойного и казавшегося безопасным дома, ограничивая свой контакт с внешним миром телефоном и телевизором. И с каждым новым часом своего добровольного заточения чувствовал, как все больше его охватывает страх и все меньше остается желания выйти за пределы дома. Тут было спокойно, коньяка в достатке, еда хорошая, и телохранители по вечерам привозили ему девочку. Только вот даже не самые напряженные разговоры по телефону выбивали его из колеи, и после этого он боялся подходить к окнам.

Где Атаби и его родственник? Что с Калитой? Удалось? Нет? Может, пора уже собирать вещички и быстренько убираться домой? Или все в порядке и не о чем беспокоиться? Ну? Хоть какая-то информация! Хоть намек! Но все было тихо до восьми часов, когда ему позвонил Саврас — один из тех, кто покупал у него не очень крупные партии наркотиков и все старался угодить для того, чтобы получить партию побольше, но с отсрочкой платежа. Он уже дважды заводил об этом разговор, но Руслан твердо стоял на своем принципе: товар — деньги. Да и не принято среди наркоторговцев давать товар в долг. Слишком опасный бизнес и слишком велика вероятность того, что должник не доживет до срока платежа, даже если этот срок завтра или всего через час. А если и доживет, то окажется в небольшом пространстве с зарешеченным окном с видом во двор без признаков зелени. Но Саврас не оставлял надежды и не жалел усилий на то, чтобы быстро подняться. Он позвонил и сообщил, что по Москве гуляют разговоры о смерти Калиты и скорых его похоронах. Называлось даже место последнего успокоения вора — Даниловское кладбище. Саврас сказал, что того подорвали гранатой и будто бы вместе с ним погибли несколько человек. Но что это были за люди, Саврас не знал.

Зато Руслан знал! Это его телохранитель с племянником! Они умерли, как герои. Значит, не было у них другого выхода. Но они сделали то, что должны были сделать. Они замочили этого старого козла! Отправили его на небо. Или куда там отправляет русский Бог старых грешников, измочаленных гранатными осколками и бывших при жизни до отвращения жадными?

Руслан дал команду своим телохранителям на выезд. Он не забудет Атаби и его родственника. Что тогда он говорил о его сестре? Вроде она в больнице. Он ее вылечит! Даст денег, всем врачам шампуры в задницу вставит, но они ее поднимут на ноги. Он не знал, в какой она больнице, но ничего, узнает. Потом. Завтра. А сегодня ему хотелось праздника. Музыка, коньяк, много продажных русских девок, много света и азарта. Он решил съездить в казино и хорошенько там отдохнуть. Время для этого самое подходящее. Как хорошо! Нет Калиты — нет проблем. Теперь он сам будет все решать. И пусть только попробуют делать ему поперек! Или говорить! Да просто думать не так, как он хочет. И чего он так далеко забрался? Тащиться теперь целый час, а то и больше. Но зато он устроит такой праздник!

Два одинаковых «мерседеса», различающиеся только регистрационными номерами, на большой скорости поехали к Москве. Пусть знают, кто здесь хозяин! Руслан никого и ничего не боится. По дороге он решил отблагодарить Савраса, позвонил ему по мобильному телефону и пригласил его подтянуться в казино «Близнецы». Руслану там нравилось. Два одинаковых каменных силача подпирают карниз при входе, два близнеца-охранника рядом — то здоровяки-блондины, то жилистые брюнеты, кругом зеркала и астрологический знак близнецов на всем, где можно. Только в казино Руслан узнал, что он сам по гороскопу Близнец. Может, потому ему тут частенько везло. И даже если не везло в игре, он все равно получал удовольствие, хотя в других местах после проигрыша громко ругался на двух языках — родном и русском, возмущаясь и переживая. И напивался после этого. Словом, в «Близнецах» ему нравилось и еще его тут знали. Хорошо встречали и улыбались, по первому жесту приносили ему белое мартини и, вообще, уважали. Ну и он, конечно, не скупился. Кроме того, он тут почти всегда встречал знакомых или тех, с кем вел дела.

В «Близнецы» не пускали с оружием, заставляя проходить через «рамку». Но тут было безопасно и никогда ничего не случалось. Охрана работала качественно. А кроме того, был служебный вход, через который можно было выйти в глухой двор, через него, чуточку наискосок, — темный подъезд с единственной лампочкой, под которой сидел вахтер-сторож, а на втором и третьем этажах были квартирки с девочками. Очень удобно.

Руслан всего с одним телохранителем вошел в казино. Близнецы-охранники без улыбок, одними глазами показали — узнали. Это приятно.

Для игры время было раннее, народу мало, и Руслан прошел в ресторан. Тут уже собирался народ. Кое-где видны были знакомые лица. Метрдотель проводил гостя к свободному столику. Обычно Руслана по крайней мере два-три человека приветствовали, иногда подходили пожать руку. Сейчас знакомые то ли не замечали его, то ли не хотели замечать. Только никто ему даже не кивнул и не помахал рукой. Мелочь тут пока. Настоящих людей еще нет. Боятся его, что ли? И правильно! Пусть боятся. Прослышали, козлы, что Калиту замочили. То козыряли, пальцы растопыривали. Теперь притихли. Он заставит их себя уважать.

Руслан уселся за стол так, чтобы видеть весь зал. Телохранитель встал за его спиной. Перед ними были людишки — маленькие, трусливые, отводившие взгляды, старавшиеся смотреть в стол или в сторону, но не в лицо Руслана. Он торжествовал. Давно надо было Калиту грохнуть. Давно! И еще кое-кого. Ну ничего, он еще сделает кое-что, в этой тухлой Москве, полной зажравшихся сурков. Пройдет несколько месяцев, и он будет тут хозяином. Всей Москвы хозяином.

В зал вошел вальяжный, располневший молодой парень с неприятно вытаращенными глазами. Болезнь у него такая. Кто-то Руслану говорил, как она называется, но он забыл. Зато хорошо знал, кто это такой. Генка Сапер. Почему Сапер — неизвестно, сам он ничего вроде бы не взрывал. Хотя наверняка это сказать сложно. Зато у него была бригада — не меньше двухсот бойцов. Кое-кто говорил про пятьсот, но это уже точно вранье. Сказки. Руслан в такое количество не верил. Но и двести очень даже ничего. Он посмотрел на вошедшего, готовясь с ним поздороваться, но Сапер, увидев его, еще больше выпучил свои рыбьи зенки и отвернулся.

Что?.. Руслан ничего не понимал. Что случилось? С Сапером у него всегда были приличные отношения. В делах они не пересекались, ссор не было. Не узнал, может быть? Ну как это не узнал? Не слепой же! Вон какой глазастый. Чего надо — хорошо видит.

Официантка принесла еду и коньяк, налила ему рюмку. Он выпил и стал есть, посматривая в зал. Неужели и Сапер испугался? Хорошо, конечно, если так. Но странно. Тогда должен был поздороваться. Или они все тут пообгадились? Руслан ломал голову, но ел с аппетитом. Настроение хорошее, и вообще все хорошо. А будет еще лучше.

И Саврас чего-то не идет. Да и черт с ним. Наверно, ковыряется со своими торгашами. Или деньги считает. Любит он это дело — деньги считать. Аж руки от удовольствия трясутся. И сам еще на игле сидит. Сколько он еще протянет? Руслан видел доходяг, коловшихся года по три. Кожа да кости. Все вены на руках в гниющих «дорожках» от уколов. Да и сами они все гнилые. Ну ладно. Дураки, нищие, обиженные всякие — чего им не колоться! Пускай. Кто-то же должен покупать товар! Но Саврасу-то зачем? Здоровый мужик, при деньгах. Бабы его любят. Живи себе в удовольствие, ешь, пей, девок люби — все в радость. Отдыхать может ездить куда хочет. Машина хорошая. Что еще нужно? Живи и радуйся. Тогда зачем себя «герой» гробить? Ну уж если так хочется — курни травку. А порошок, он для кандидатов в быстрые покойники — это Руслан точно знает. Соблазн, конечно, большой, если через твои руки каждый день пакетики проходят. Не попробовать трудно, если все вокруг колятся. Но вот если человек авиабилетами торгует, это же не значит, что он каждый день на самолете летает. Или удобрениями торгует — не жрет же он их!

Доев, Руслан подозвал официантку, расплатился и, пообещав зайти попозже, двинулся в игровой зал. По сторонам он не глядел, но замечал направленные на него потайные взгляды. Неужели и правда так все напугались? Ну и кролики же они тогда! А он их, пусть не всех, некоторых, за людей считал!

Он посидел за столом блэк-джек, проиграл немного, прошелся по залу, с полчаса посидел за рулеткой и опять проиграл. Выпил мартини, но игра никак не могла его захватить. Все происходящее за игровыми столами проходило мимо. Его все больше занимали взгляды, которые он ловил на себе. Так-то ему было наплевать на этих людишек с заячьими душонками. Но раньше он не видел, чтобы на него так смотрели. Какой-то пацан с наглой рожей прошел мимо и задел его плечом, явно нарочно. Телохранитель его перехватил и хотел примерно проучить, чтобы знал, с кем связываться, кого можно толкать, а кого смертельно нельзя. Но подскочили два охранника казино и растащили их, гася скандал в самом начале. Раньше тут Руслана плечом не задевали.

Он увидел Савраса, толкавшегося около игровых автоматов. Руслан не собирался к нему подходить, но тот вдруг оглянулся через плечо, подмигнул и двинулся мимо ярких и блестящих автоматов в угол, не просматривавшийся из центра зала. Помедлив пару секунд, Руслан направился за ним.

— Привет, — громко поздоровался он с Саврасом, напряженно глянувшем ему за спину. — Ты чего? Прячешься от кого, а? Не бойся, тут спокойно.

— Ага. Ты что, не в курсе?

— В каком курсе? Ты мне просто скажи, без загадок. От кого бегаешь?

— Это не я бегать должен. Это ты должен. Что ты тут делаешь? Или тебе все равно? — спросил Саврас, впервые с интересом посмотрев ему в лицо.

— Я должен? Я никому не должен! Что ты мне тут говоришь, а? Пугаешь? Не надо меня пугать — я не боюсь.

— Не пугаю я тебя, Руслан. Тебя объявили.

— Где объявили? — спросил Руслан. Глядя на явно испуганного Савраса, он вдруг почувствовал себя неуютно. Не то чтобы испугался — чего ему бояться страхов какого-то Савраса? Но появилось какое-то напряжение.

— Ну заказали тебя, понимаешь? Всем блатным по Москве объявили, что за тебя премию дадут. За мертвого, понимаешь?

— Кто это сказал?

— Откуда я знаю кто! Мне самому только час назад сказали.

— Почему сразу не позвонил? — требовательно спросил Руслан. Теперь он понимал, отчего многие люди, особенно знакомые, не хотели с ним здороваться. Кому хочется приветствовать покойника, если даже смотреть на него противно!

— Какое там позвонил! Я сюда приехал. Сам. Хотя знаешь, как я рискую? Меня тоже могут шлепнуть, если узнают, что я тебе это сказал. Схорониться тебе надо.

— Подумаю.

— Подумай. Там новая партия скоро будет? У меня уже товар кончается.

— Скоро. Я тебе позвоню.

— Ага. Ну ладно. Я пошел, а то… — Саврас не договорил и сорвался с места, через несколько секунд исчезнув из виду.

Руслан задумался. Его заказали. Если только Саврас не врет. Но зачем ему врать? Он сам напуган. Вон как глазами по сторонам стрелял. Как будто снайпера искал. Нет, здесь, в казино, никто стрелять не будет. Неужели за Калиту? Как это можно? Кто-то проговорился? Мальчишка? Племянник Атаби? Но он же убил Калиту! И после этого его поймали. Точно! Какой же он дурак! Нашел, кому поручить такое дело! Нужно было найти настоящего специалиста. Хоть из Чечни выписать! Там сейчас много снайперов. Настоящих профи. Но его же Атаби порекомендовал. Нашел кому верить! A-а! Что теперь об этом думать? Нужно думать, как жизнь спасать. Придется, наверное, из Москвы уезжать. Или лучше пересидеть?

Он вышел в зал и сразу поймал несколько взглядов. Как будто прицеливаются в него. Не соврал Саврас… Руслан в сопровождении телохранителя, не торопясь, направился к выходу. И в одном из зеркалов сразу увидел двоих, двинувшихся следом. Нет, ему определенно везет в «Близнецах». Если бы он сюда сегодня не поехал, то ничего бы мог и не узнать.

Он остановился около стола и негромко сказал телохранителю, чтобы тот подготовил его выход. Тот кивнул и вышел. Руслан засек время. Три минуты. Через три минуты можно выходить. Пора? Две с половиной еще. К нему направился давешний наглый пацан, но его кто-то перехватил, взяв за плечо. Молодой, горячий… Две минуты. Можно сыграть разок, чтобы время бежало быстрее и всем было видно, что он ничего не боится. Но он не смог полностью повернуться спиной к залу. Неизвестно, какие тут есть идиоты. Подойдет какой-нибудь, сунет перо под лопатку. Интересно, сколько за него пообещали? А перекупить? Но кого? Всех? Никаких денег не хватит! Полминуты… Все, можно идти. Он пошел к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Но глаза сами собой обегали столы, руки, лица.

Выйдя из зала, он ускорил шаг. Телохранитель уже встречал его, держа в руке взятое у гардеробщика пальто. Потом, потом! В машине можно одеться. Быстрее!

Сбегая по ступенькам, он поскользнулся и едва не упал, но его поддержал телохранитель. Не хватало еще расстелиться у всех на виду. Кто-то вышел из дверей следом, но Руслан уже не смотрел туда. Он нырнул в распахнутую дверь «мерседеса», и мощная машина сорвалась с места. Все. Пока все. Ушел. Куда теперь?

Покружив по Москве, машины отправились обратно, в загородный дом, где последние дни отсиживался Руслан. Там было безопасно. Должно быть безопасно и сейчас. По крайней мере эту ночь. Или несколько часов.

Казино «Близнецы» оказалось счастливым не только для Руслана.

По вечерам Боря Злоткин старался поближе познакомиться с примечательными местами Москвы. Кое-где ему совсем не нравилось. Например, в театре оперетты он откровенно страдал и ушел в антракте, полуоглушенный громким пением. Да и попал он туда случайно, хотя и не жалел, что побывал. Если уж ему предстоит действовать на местности, то надо ее как можно лучше изучить. И пусть даже эта местность называется Москвой — какая разница! Просто она очень большая и разнообразная. Но это только значит, что изучать ее придется дольше и тщательнее.

Вчера вечером он решил сходить в казино. Посмотреть на людей, на здешние порядки, познакомиться с правилами и, вообще, вникнуть в обстановку. Ну а кроме того, ему могло там просто понравиться, и он будет и дальше туда ходить. Почему нет? Ему тоже полагается свой кусочек красивой жизни. Он намерен навсегда осесть в Москве. Подкопит немного денег, заведет свой бизнес, женится. Он уже посмотрел, как тут живут люди с головой. Хорошо живут! Не то что в провинции, где даже в городе, чуть ли не в центре, пахнет навозом.

В его группе было пока только семь человек, но лиха беда начало. В походы по Москве, на разведку, он всегда кого-то с собой брал. Вдвоем безопасней, да и остальным парням нужно осваиваться. В «Близнецы» он взял Андрея, классного водилу. Казино, может быть, не совсем то место, с которым стоит знакомиться водителю, но надо же и ему иногда устраивать праздник.

Они пришли в казино, как оказалось, слишком рано. Жизнь в таких заведениях начинается значительно позднее. Но зато они смогли познакомиться с правилами игры без того, чтобы ловить на себе насмешливые и надменные взгляды завсегдатаев-москвичей, что бывает частенько. Блэк-джек, если по-честному, то же очко. Ну с рулеткой понятно — в кино видели. А обслуга ничего, все объясняют терпеливо, вежливо. Но играть было как-то неинтересно. Даже посмотреть не на кого. И они пошел в ресторан — немного поесть, хотя до этого перекусили, а больше посмотреть. Тут народу было побольше. За соседним столом сидели какие-то парни, крепко смахивающие на бандюков. Только одеты богато. Злоткин потихоньку присмотрелся к ним. Молодые ребята, а держатся уверенно, раскованно, хотя и не наглеют зря. Да и чего наглеть — перед ними тут и так стелятся.

Парни болтали о чем-то своем: о девках, магазине, который не то купил, не то еще как-то приобрел какой-то Игорь, о спорте, знакомых. Сначала Злоткин прислушивался, а потом бросил — неинтересно. Еда занимала больше. Тут так кормили, как он, наверное, и не ел никогда. И только случайно он услышал, как за соседним столом прошелестело имя «Руслан» и сразу повисла тишина. Злоткин посмотрел — и правда Руслан. Он искал его, но тот куда-то зарылся и найти его не получалось, хотя кое-кому Боря пообещал неплохие деньги за информацию о его местонахождении. И вот он сам. Явился, голубчик. С приятелем, который, как через минуту выяснилось, простой телохранитель.

Злоткин шепнул Андрюхе, они быстренько доели и убрались из казино. Теперь их дело было сидеть в машине и ждать, когда чеченец выйдет. Тот долго не появлялся, так что успели подтянуться парни на второй машине, которых Злоткин вызвонил. От двух машин Русланчик не скроется. Лучше, конечно, три. Это верней. Слежку на трех автомобилях заметить невозможно. Но и две тоже ничего.

«Мерсы» Руслана крутились по Москве как сумасшедшие. Нигде, кроме как на светофорах, не останавливались, да и то все время норовили проскочить. Явно заметали следы. Злоткин подумал даже, что их засекли. Тогда нужно быть готовыми к сшибке. Но ничего, обошлось. «Чехи», как оказалось, крутились просто для профилактики. Может, привычка у них такая — следы заметать перед тем, как в лежбище завалиться. Может, спугнул кто. Вон как Руслан из казино выскакивал! Как пробка.

До загородного дома довели его чисто. За «мерсами» хорошо следить. Задние габариты большие, ни с какими другими не спутаешь, и видно издалека. Ну а скорости большие им развивать особо негде было. Короче, выследили. Даже удалось подсмотреть, что «чехи» расположились надолго. По крайней мере до утра. Машины в гараж загнали, сами расползлись кто куда. По виду довольные, гогочут. Значит, домой приехали и чувствуют себя спокойно.

Недолго подумав, Злоткин решил не тянуть и все закончить сегодня ночью. А лучше под утро, когда сон самый сладкий. Как раз и приготовиться к этому времени успеют.

Одна машина мотнулась в Москву и вернулась с полным набором — комбезы, оружие, приспособочки кое-какие, которыми их научили пользоваться в армии. Все же, что ни говори, а армия и правда школа жизни. Ну вот если бы не отслужили они, то где бы сейчас были? Крутили бы коровам хвосты да лес валили по своим деревням. А так — в столице, и при деньгах. Теперь, правда, уже видно, что это не те деньги, с которыми в городе можно красиво жить. Но ничего, они свое еще возьмут.

Их было пятеро: двое продолжали маячить за спиной Пашкова. «Чехов» не меньше семи. В машинах вместе с Русланчиком было шестеро, и один ворота открывал. Может, в доме было человека два-три. Дом большой, целую роту можно разместить. Ну, роты, ясное дело, нет, а на взвод рассчитывать приходилось.

«Чехи» осуществляли караул парами — это удалось точно рассмотреть в бинокль. Службу несут без выдумки: пройдут пару кругов по дорожкам, к воротам подойдут, потопчатся — и в тепло минут на десять-пятнадцать. Потом опять выходят. Метров за пятьсот от дома, за полем, начинался лес. Злоткин нашел высокую ель недалеко от опушки, взобрался на нее повыше, и оттуда все было очень даже замечательно видно. По первости замерз малость в нарядных, специально для казино надетых шмотках, кое-где запачкал брюки смолой, так что придется выбрасывать, хотя и жалко, но зато всю их оборону как свои пять изучил. Штурм назначили на пять утра. Отличное время — часовые носами клюют, а остальные спят без задних ног, и это дает дополнительное преимущество нападающим.

Впрочем, планируемую акцию назвать штурмом было нельзя. Это должна была быть много раз отработанная операция по захвату укрепленного объекта с превосходящим по численности гарнизоном. При классическом штурме соотношение потерь у штурмующих и обороняющихся обычно бывает три к одному совсем не в пользу нападающей стороны. Так что Злоткин предполагал провести специальную операцию, построенную на внезапности, поэтапной нейтрализации довольно беспечного противника и качественной подготовке бойцов.

Если бы Злоткин наблюдал за домом хотя сутки, он понял бы, что все не так безмятежно на объекте. Во-первых, вечером, вопреки обыкновению, в доме не было гостей, то есть телохранители не привезли новую порцию проституток. Зная Руслана получше, представить такое отклонение от привычки ежевечерне удовлетворять свои сексуальные потребности можно было только при условии, что случилось нечто серьезное, чуть ли не импотенция, которая, как известно, просто так не наступает. Во-вторых, обычно по ночам территория вокруг дома не патрулировалась; телохранители ограничивались тем, что наблюдали за ней из окон. Обычно этого было достаточно. И в-третьих, в предыдущие ночи одно окно в доме бывало освещено. Скучавшие на дежурстве коротали время за игрой в нарды или смотрели телевизор. Сегодня все окна были темными. Люди в доме готовились к нападению, не предполагая, конечно, что оно последует со стороны Злоткина и его группы.

За сорок минут до начала штурма группа рассредоточилась, и каждый из пятерки начал движение к предназначенной для него исходной позиции. Самой большой удачей было то, что удалось взять под контроль ворота с участком дороги перед ними и значительную часть окружающей дом огороженной территории. Соседний дом оказался пуст, и один из нападавших без помех поднялся на крышу, устроившись за ее коньком. Главной его задачей было подавление возможного сопротивления из фасадных окон и только во вторую очередь контроль за воротами и дорогой. Остальные заняли позиции около забора и часто смотрели на часы в ожидании наступления времени начала операции.

Когда минутная стрелка на часах Злоткина коснулась светящегося треугольника под цифрой двенадцать, он подпрыгнул и много раз отработанным приемом перекинул свое тело через забор, опустившись в сугроб. Привычно сгруппировался и перекатился, уходя от возможного выстрела. Но его не последовало. В течение нескольких секунд еще три человека преодолели первый рубеж, оказавшись внутри огороженного пространства. Они едва успели оглядеться, как входная дверь открылась и на пороге показались двое. Караул. Постояли, осматриваясь и привыкая к холоду, и пошли по знакомому маршруту. Как раз по направлению к затаившемуся за сугробом Злоткину.

Двое шли молча, вертя головой по сторонам. Теперь, глядя на них, Злоткин подумал, что не очень-то они похожи на беспечных, привыкших к сытым хозяйским харчам бодигвардов, которых держат при себе больше для солидности, чем для дела. Уж больно напряжены и насторожены. Он их пропустил, оказываясь за их спиной, выскочил на дорожку и ударом затыльника автомата в основание черепа свалил первого. Второй оказался вертким, с хорошей реакцией и кое-какими навыками. Он отпрянул, одновременно разворачиваясь вокруг своей оси и выхватывая пистолет. Только Борей Злоткиным такие ситуации были отработаны еще в ту пору, когда он рядовым был. К тому же он был левша, что часто приводило противников в замешательство. Делая обратное движение автоматом он жесткой пяткой рожка ударил караульщика в переносицу, отчего тот рухнул на спину, роняя пистолет, захлебываясь кровью и давясь костями. Скорее всего, это был уже не жилец, но Злоткин был научен не рассчитывать на авось и пистолетной рукояткой автомата добил противника ударом в висок.

Первый этап операции прошел успешно, и это было хорошим знаком, внушавшим надежду на успешное ее продолжение. Надежду, которой не суждено было осуществиться.

На втором этаже с треском распахнулась оконная рама, и сразу за этим грохнул пистолетный выстрел. Расстояние для эффективной стрельбы пустячное — метров двадцать. Даже из пистолета попасть в стоявшего человека нетрудно. Но то ли стрелок попался неопытный, то ли поспешил, то ли переволновался. Однако Злоткину этой пули не досталось, а от второй он ушел, длинным прыжком нырнув за сугроб.

Мирная тишина раннего утра разорвалась выстрелами, и уже через несколько секунд Злоткин понял, что недооценил противника. К его появлению здесь готовились, и теперь четверка бойцов оказалась в замкнутом и лишенном укрытий пространстве, больше напоминавшем полигон для стрельбы, так что атакующие оказались в роли куропаток. Впрочем, пока, кажется, обороняющиеся нащупали только две цели. По крайней мере, пистолетная стрельба велась только по двум направлениям.

Злоткин лежал за сугробом, не имея возможности поднять голову и открыть ответный огонь. Да и закрывающий его валик снега лишь с большой натяжкой можно назвать укрытием. Пули прошивали спрессованный снег насквозь. Через несколько секунд его нащупают, и тогда ему конец — поменять позицию не было никакой возможности. Единственное, что он пока мог сделать, это откатиться на метр в сторону, к той части сугроба, где лежал мертвый телохранитель, который некоторое время может служить щитом, сгруппироваться и приготовиться вскочить, чтобы автоматным огнем заставить обороняющихся на некоторое время прекратить стрельбу, и попытаться броском проскочить в мертвую зону — под стены дома. За секунду до того, как он готов был вскочить, кто-то из его бойцов, кажется Андрюха, которого не успели пока заметить, длинной очередью прошелся по окнам, заставив обороняющихся прекратить стрельбу. Под звон падающих стеклянных осколков Злоткин выскочил из-за своего укрытия и, стреляя на ходу, бросился к дому.

Парой секунд позже оказалось, что он свой бросок сделал как нельзя более вовремя. Из окна мансардного этажа, откуда лежка Злоткина открывалась как на ладони, раздалась автоматная очередь. Судя по звуку, это не был «Калашников». Скорее всего какой-то малоформатный автомат типа «узи» или «агран», но более вероятно, что чеченцы использовали родной полукустарный «борз». Стремление Руслана выглядеть респектабельным бизнесменом сыграло с ним сейчас злую шутку. Его охрана по большей части была вооружена пистолетами, мало пригодными для конкуренции с автоматическим оружием. Проявившийся единственный — пока! — автомат был, скорее всего, заначкой кого-то из охранников.

За прошедшие тридцать-сорок секунд огневого контакта ситуация тем не менее сложилась патовая. Четверо нападавших, а с учетом лежавшего на крыше и пока бездействующего бойца пятеро, имея преимущество в качестве вооружения, не могли пока ворваться в дом, удерживаемый восемью или около того охранниками, вооруженными зарегистрированными пистолетами и одним автоматом, но зато находящимися под прикрытием толстых кирпичных стен. Кроме того, фактор времени играл на руку осажденным. Они могли вызвать подмогу в лице своих друзей-приятелей или даже милиции. И еще неизвестно, что хуже.

Но резервы нападавших еще не были исчерпаны, и это стало ясно буквально через несколько секунд. Четвертый номер, находившийся с тыльной стороны дома, сумел незамеченным преодолеть небольшое расстояние, отделяющее забор от дома, вскарабкаться по жестяной трубе до мансарды и ворваться на верхний этаж, откуда велся автоматный огонь. Четвертый был пока единственным, кто к этому моменту выполнил свою задачу в полном объеме.

Наверху раздалась короткая автоматная очередь, потом еще одна, и на мгновение все стихло. Обе стороны осмысливали сложившуюся ситуацию. И те и другие оказались в ловушке. Что называется ни тпру ни ну.

Злоткин краем глаза увидел, как Андрюха, номер два по их раскладу, метнулся к дому. Из окна второго этажа хлопнули три выстрела, и второй номер упал. Проверять, жив он или только ранен, времени не было. Большого арсенала спецсредств, которыми обеспечиваются штурмовые группы, у них не было. Но кое-что имелось. В основном из того, что удалось соорудить своими руками из имеющихся в свободной продаже товаров. Самыми простыми и эффективными полуфабрикатами были широко распространенные китайские фейерверки, при небольшой модернизации способные стать вполне приличным оружием. Главное — изготовить качественный и безотказный взрыватель, не требующий спичек, сильно замедляющих процесс приведения заряда в боевое состояние. Имея диверсионную подготовку, сделать это было не так сложно.

Злоткин достал из кармана комбеза закрученную изолентой самоделку, дернул за проволочную петлю и бросил бомбочку в разбитое окно первого этажа. Следом вторую. Эффект получился — как в кино. За взрывом последовали разлетающиеся во все стороны белые и ярко-красные полосы «драконов», в замкнутом и темном помещении производящие поразительный эффект. Следующим номером программы был бросок аналогичного заряда в окно второго этажа, отчего особняк стал напоминать новогодний снежный дом, из которого сыплются красивые и долго негаснущие праздничные искры.

Штурм вступил в решающую фазу. Третий номер, сумевший воспользоваться паузой, открыл входную дверь и рванулся внутрь, стреляя перед собой веером, подавляя возможные огневые точки, как его когда-то учили. Но не уберегся от пистолетной пули, вошедшей ему в горло. Но и стрелявший в него охранник не спасся — две пули разорвали его грудь, и через несколько секунд после выстрела он потерял сознание для того, чтобы часом позже умереть.

Пистолетная стрельба из окон продолжалась, но стала заметно менее интенсивной. И тут осажденные сделали ход, который без натяжек можно назвать козырным.

Можно было предположить, что такой богатый дом имеет всякие современные навороты вроде автоматических дверей и прочих чудес, которыми обеспеченные граждане любят украшать свое жилище. Металлические ворота полуподземного гаража открылись, сразу за ними выездные ворота, и огромный черный «мерседес», свистнув шинами, рванулся наружу, поднимая за собой фонтанчики снежной пыли. Засевший на крыше соседнего дома боец опоздал не больше чем на секунду, но зато вполне отыгрался, залив иномарку автоматной струей, пробив капот, лобовое стекло и крышу.

Однако мощная, хорошо сбалансированная машина вырвалась на проулок и на большой скорости поехала к окраине поселка. Вслед ей ударила еще одна автоматная очередь, пробив багажник и, как вариант, бензобак. Машина вильнула в проулок, выйдя из сектора обстрела. Был там Руслан? Не был? Можно только гадать. Возможности догнать вырвавшихся из осады не было. Оставалось только продолжать штурм или отходить. Пятьдесят на пятьдесят. Злоткин выбрал штурм.

В раскрытые ворота гаража, в окна и дверной проем полетели самоделки, эффектно взрывающиеся, но не имевшие того результата, который легко достигают штатные гранаты.

Через несколько минут яростного штурма стало ясно, что Руслана в доме нет. Мертвые охранники, обгоревший «мерс» в гараже, расстрелянная, подпаленная и перевернутая мебель, в которую хозяева вложили немало денег, три убитых бойца из группы Злоткина — вот и весь результат. Если не считать того, что проснулся целый поселок и сюда уже наверняка спешит милиция.

Операция провалилась, хотя укрепленный объект был взят и гарнизон уничтожен.

Злоткин поспешил покинуть место битвы, махнув рукой сидевшему на крыше стрелку — «уходим». Через несколько минут они вдвоем на «жигулях» ехали в сторону от Москвы. Настроение у обоих было подавленное.

Они чувствовали бы себя намного лучше, если бы знали, что вырвавшийся из осады «мерседес» далеко не уехал, а Руслан мертв. Автоматная пуля попала ему точно в макушку, как если бы именно туда целился хороший снайпер.

Злоткин не мог не понимать, что с сегодняшнего дня его жизнь будет совершенно иной. Произошло нечто такое, после чего уже нельзя вернуться в прежнее состояние. С этого момента его личные рельсы лежали в несколько ином направлении.

Сказывалось отсутствие навыка роскошной жизни. Днем Пашков попросил секретаршу дать ему номер телефона ресторана. Через пару минут та положила ему на стол бумажку с написанным полудетским почерком номером и спросила, зачем он ему. Пашков хотел было послать ее куда подальше — нечего лезть не в свое дело. Но передумал и сказал, что хочет заказать столик на вечер. Секретарша махнула густо накрашенными ресницами и сказала, что может взять это на себя, пусть только скажет, на сколько человек нужен столик и какое время его устроит, а об остальном он может не беспокоиться. Было похоже, что опыта в этом деле у нее побольше, чем у него. В конце концов, именно для таких поручений и нужен секретарь, и Пашков разрешил ей взять на себя эти хлопоты.

В итоге он сэкономил время и получил прекрасный столик на двоих в уютной нише большого ресторанного зала, из которой хорошо было видно все происходящее вокруг и на сцене. Юля Селиванова, которую он пригласил на ужин, с веселым удивлением посмотрела на стол, на углу которого лежали три белые розы в капельках воды.

— Ты становишься галантным кавалером, — сказала она, беря и нюхая цветы.

— Взрослею, — ответил довольный Пашков. Сам он никогда бы не додумался ни до чего подобного. Оказывается, и вправду есть вещи, которые лучше поручать опытным людям.

Официант обслуживал их с молниеносной предупредительностью, наливая вино в бокалы и вовремя поднося зажигалку к сигарете.

— Ну? — спросила Юля, когда первый голод был утолен.

— В каком смысле?

— В смысле рассказывай, зачем звал.

— Интересный вопрос. Давно не виделись, вот и пригласил. А что? Не нравится здесь?

— Здесь нравится. Или ты хочешь, чтобы я пригласила тебя к себе?

— Обязательно. Я с удовольствием проведу экскурсию по твоей кровати.

— А ты нахал. То пропадаешь Бог знает на сколько, то с ходу просишься в кровать.

— Скорее не прошусь, а предлагаю. Так да или нет?

— И да, и нет.

— Здрас-сьте! Как это понять?

— Да в том смысле, что я не против и даже за. Нет — сегодня нельзя. Ко мне родственница приехала, и до завтра плацдарм занят.

— Родственница или родственник?

— Э-э, да ты ревнуешь! И да, и нет.

— Так. А как теперь это понимать?

— Родственница с сыном. Привезла его в глазную клинику на операцию. Завтра они уезжают. Потерпим?

— Вообще-то, можно пойти в гостиницу. Но давай потерпим, — с сожалением сказал Пашков и поднял бокал. — Есть хороший тост. Но немного грустный. За терпение. До завтра. И не дольше.

Ему было и вправду жаль. С самого утра он рассчитывал закончить день в Юлькиной широкой кровати, и вот тебе на — не получилось. Жаль.

— От выдержки вино только лучше становится, — лукаво заметила она, отхлебывая из бокала и явно дразнясь. Он заметил, что голос ее при этом стал ниже. Похоже, что ей тоже жалко, что обстоятельства складываются таким образом.

Пашков решил уйти от этой темы. Если в таком духе разговор продлится еще несколько минут, то он может переменить решение и снимет гостиничный номер.

— Есть деловое предложение, — сказал он, доставая сигарету. Подскочил официант и поднес ему зажженную зажигалку. — Спасибо.

— Да? Только сразу тебе говорю, что в моей нынешней конторе ничего для тебя интересного нет.

— Ну и ладно. Я совсем о другом. Мне нужен хороший бухгалтер. Даже, я бы сказал, финансовый директор.

— Это что-то новенькое. Ты решил открыть собственную фирму?

— Вообще-то… И да, и нет.

— Способный. Прямо на лету схватываешь. А теперь переведи.

— Я теперь директор издательства. Хочу кое-кого заменить.

— Воруют?

— Наверняка сказать сложно. Но что-то такое есть. Конечно, пока не пойман — не вор. Но чувствуется какой-то душок. Понимаешь, о чем я? Беспокойство какое-то.

— И давно ты директорствуешь?

— С понедельника.

— Тогда давай за это и выпьем. За твою успешную работу на новом поприще. Не понимаю только, как ты на это решился. Не пишется тебе, что ли?

— Можно сказать, по воле обстоятельств.

— Бывает. За тебя.

Теперь Юлька смотрела на него задумчиво. Ему в голову неожиданно пришла мысль, что вот такой же взгляд у нее должен был бы быть, если бы он предложил ей выйти за него замуж. Сосредоточенный, обращенный в себя и в перспективу.

— А что хоть за издательство? Богатое?

— Ну все относительно. Но не бедное. Я не буду… — он хотел сказать, что не будет открывать ей всех тайн, подразумевая под этим выходку своего предшественника, говорить о которой было неприятно, хотя он лично не имел к этому никакого отношения, но за прошедшие дни неоднократно вынужденный отвечать на разные вопросы по этому поводу — от милиционеров, ведущих расследование, до сотрудников, по большей части просто проявляющих любопытство и, как правило, необоснованное. Но подумав, что такая фраза может звучать оскорбительно, сказал иначе: — Я не буду утомлять тебя всякими подробностями. Тем более что они тебе и не нужны. Своих забот, поди, хватает. Могу похвалиться, что акционеры приняли решение о расширении.

— Растешь, значит. Платить-то хоть много будешь?

— Договоримся, я думаю. Был бы человек хороший.

— А я хороший человек? — спросила Селиванова, заглядывая ему в глаза.

— Даже очень. По крайней мере, грудь у тебя выше всех похвал. Ну и еще кое-что.

— А голова?

— И голова красивая.

— Спасибо за комплимент. Но вообще-то, я про содержимое. Я хороший бухгалтер. Возьми меня к себе, а?

Такого он не ожидал. Заводя разговор, он рассчитывал на то, что Юлька подыщет ему хорошего специалиста, и не более того. А взять ее на работу… Этого он как-то не планировал. Даже в голове не держал такого. Он сразу вспомнил, как с ее помощью они кинули ее бывший банк. Как бы там ни было, а фактически она предала своих бывших хозяев. А предавший единожды…

— Ты не бойся, — сказала она, как будто прочитав его мысли. — Я тебя не подведу. Во всех смыслах. По крайней мере, я тебе не чужой человек. А это лучше, чем брать очень хорошего, но незнакомого.

— Неожиданное предложение. А там что? Разонравилось?

— Надоело. Брокеры эти чмокеры. Гоношатся чего-то, договариваются, сделки из воздуха. Ничего основательного. Ну какие сейчас ценные бумаги, а?

В конце концов, это не самый плохой вариант. Ему действительно нужен свой человек, на которого можно положиться. А на кого он еще может положиться, как не на любовницу? Во всех смыслах.

— Договорились! Когда можешь приступить?

— Завтра напишу заявление. То, се… Недели две начальство точно промурыжит. Потерпишь?

— Уже терплю до завтра.

— Ну-у… — она улыбнулась. — Потерпи. Не пожалеешь.

Юлька позвонила, едва он уселся в свое директорское кресло, и елейным голосом спросила, не передумал ли он после вчерашнего разговора. Так двусмысленно спросила, что понимай как хочешь — не то по поводу постели-аэродрома, экскурсия по которой была обещана на сегодняшний вечер, не то по поводу работы. Он, усмехаясь в трубку, ответил:

— Нет, не передумал.

— Я так и предполагала. Так, на всякий случай позвонила. Заявление уже написала. Где вечером встретимся? У меня?

— Если приглашаешь.

— Уже пригласила. В семь нормально?

— Вполне. Если ты к этому времени свою родню проводишь.

— Уже проводила. Шампанское с утра на льду стоит. А я как на сковородке. Не задерживайся, а?

В ее голосе слышалось неподдельное волнение, передавшееся Пашкову. Сильна… Неужели и правда так ждет? Это приятно. Но такие откровения его смущали, заставляли усомниться в искренности. Может быть, поспешил он с согласием принять ее на работу?

— Не задержусь.

Едва он положил трубку, как в кабинет вошла секретарша с круглыми глазами.

— Виталий Никитович! К вам там пришли. Из ФСБ.

Она проговорила «феэсбе», смешно коверкая буквы. У нее, как успел заметить Пашков, была такая манера. Шутила она так, что ли? Или вообще у нее с грамотешкой проблемы? Только сейчас эта проблема занимала его меньше всего.

— Так пригласите. И чаю дайте.

Вчера и выпил-то немного, а с самого подъема пить хотелось неимоверно. Выпил уже, наверное, литра полтора всякой жидкости, а жажда все не отступала.

— Здравствуйте, — сказал вошедший в кабинет примерно его возраста мужчина. Говорил он несколько в нос, неразборчиво, отчего голос казался глуше и тише, так что приходилось напрягать слух и, так получалось само собой, внимательнее прислушиваться к словам. — Я капитан Горохов.

— Здравствуйте, — без излишней приветливости ответил Пашков.

Вот и сбылось предупреждение Маратова.

— Почему вы не спрашиваете, зачем я здесь?

— Да сами скажете. Как вас зовут?

— Петр Евгеньевич. Правильно, скажу. Точнее говоря, спрошу. Пока только спрошу.

— А потом допросите?

— Все может быть. Вы Соснина знаете?

Если бы Пашков не был готов к тому, что как раз в эти дни ему зададут такой вопрос, он бы, скорее всего, обвис в своем кресле сдутым воздушным шариком.

— Вы имеете в виду Матвея? Скорее знал. Похоронили его недавно.

— Какие отношения вас связывали?

— Интересно. Вы не первый задаете мне такой вопрос за последнее время.

— А кто еще задавал?

— Даже не понял толком. Бандит какой-то, что ли. Сразу после похорон. Кстати, я вас там видел. Я имею в виду на кладбище. Вы там поодаль стояли. Около могилы.

— Вы наблюдательны, — с явным неудовольствием должен был сказать Горохов, трогая узел галстука.

— Отвечу вам то же самое, что и тому типу. Матвей меня консультировал по некоторым вопросам. Это мне нужно для моих книг. А вообще, мы с ним приятельствовали.

— На какой почве?

— А вот на этой самой. Он мне кое-что рассказывал. Ну, выпивали иногда. Могу я вас спросить, или только вы задаете вопросы?

— Попробуйте. Постараюсь ответить, если смогу.

— Чем вызван такой интерес к Матвею? То есть я знаю, конечно, что его… Что он погиб, когда брали его квартиру. Не знаю только почему. Что он такое наворотил, что даже ко мне… э-э… возникают вопросы.

— Терроризм. Угон воздушного судна, — сухо ответил Горохов и задал следующий вопрос: — Вы знакомы со Злоткиным?

— Злоткин? Подождите. Боря Злоткин? Конечно знаком. Как раз на похоронах и познакомились. Точнее говоря, на поминках. Он откуда-то из Тверской губернии, если не ошибаюсь. Просил помочь устроиться в Москве. Они с Матвеем вместе служили.

— Ну и как? Помогли?

— Телефон свой я ему оставил. Он мне звонил как-то раз. Договорились встретиться, хотя на тот момент я ничем особым помочь ему не мог. Зато теперь… Я с понедельника директорствую тут. Практически случайно.

— Случайно, значит. Знаете, у меня есть большое желание поговорить с вами на моем рабочем месте. Там, мне кажется, у вас будет больше поводов для откровенности.

— Наверное. Может быть, проще сделать? Вы мне скажите, что хотите от меня услышать, и тогда мне будет проще вам отвечать.

— Вы полагаете?

— Мне так кажется. Хотя вам виднее, конечно.

— Ну что ж. Давайте попробуем. Не сказал вам сразу, что заочно мы с вами знакомы уже некоторое время. Знаете, через кого?

— И через кого?

— Большаков Иван Николаевич. Знаете его?

— Конечно. Хорошо знаю. Насколько я знаю, он на днях покинул страну. Хороший мужик. Вообще-то, изначально я знал его брата. Но вы, скорее всего, в курсе того, что с ним произошло. Страшная смерть. Иван показывал мне фотографии.

— И вы решили за него отомстить?

— Да уж…

В кабинет вошла секретарша с подносом, на котором были расставлены чашки, большой чайник и вазочка с печеньем. За пару дней она успела запомнить, что ее новый босс не употребляет сахар и, по-видимому, поняла его сегодняшние похмельные мучения, поэтому чайник был самый большой из ее арсенала.

— Честно говоря, — медленно сказал Пашков, разливая по чашкам чай, — возникло такое желание. Но что я могу? Ни карате, ни стрельба по-македонски мне недоступны. Задумал по этому поводу книжку написать про этих зверей.

— Ну и как? Написали?

— Нет. Не пошло. Довольно противная оказалась тема. Сплошная кровь. Кроме непреходящего ужаса, ничего в голову не приходит.

В кармане Пашкова зазвонил телефон, и он, извинившись, достал его из кармана. Звонил Злоткин. Хорошенькое совпадение!

— Нужно срочно встретиться, — сказал он.

— У меня сейчас люди. Часа в четыре… Секунду! — Пашков убрал трубку от уха и спросил у Горохова: — Часов до трех мы закончим?

— Почти уже закончили.

— Часа в четыре я привезу корм собакам и еще что-нибудь. Устроит?

— Вполне, — ответил Злоткин и отключился. Сквозившее в его голосе напряжение, которое он маскировал под беззаботностью, очень не понравилось Пашкову.

— Так что с книжкой-то? — напомнил Горохов, допивая чай.

— Да пока ничего. Не идет. Да и, честно говоря, все то, что я хотел по этому поводу написать, я уже однажды сделал. Не совсем, может быть, так, но примерно.

— Угон самолета?

— Именно. Так. Секунду! Вы предполагаете, что я… Понял! Матвей угнал тот хохляцкий самолет?

— Не просто угнал. А перестрелял кучу народу.

— И я, значит, это спланировал?

— А вы считаете, что такое предположение лишено смысла?

— Не знаю. — Пашков закурил. Вкус табака не чувствовался. — Значит, я у вас в разработке?

— Пока что мы с вами просто разговариваем, — ушел от прямого ответа Горохов.

Зная со слов Маратова о ведущейся за ним слежке, Пашков подумал, что на этом этапе позиция у него лучше. А с хорошей позицией и играть легче.

— Вот вы про Злоткина спрашивали. Судя по всему, он тоже участвовал… ну… с Матвеем. Угон самолета, и все такое.

— Пока что я не могу вам этого сказать. Хотя… Если он выйдет с вами на контакт, нам бы хотелось, чтобы вы нас об этом известили.

— Красивая формулировка, — сказал Пашков, разливая чай и щурясь от разъедающего глаза зажатой в зубах сигареты. — Как только с ним так или иначе пересекусь, обязательно скажу.

Теперь оставалось надеяться, что его, точнее не его даже, а Матвея мобильный телефон не прослушивается. Иначе… Все понятно. Словами, даже самыми умными, не отделаться.

— Только хочу вас сразу предупредить. Если, конечно, это вас интересует. Это опасный преступник. И даже больше того скажу: зверь. Он позавчера устроил жуткое побоище.

— Это про него в газетах писали? Чеченцы, передел сфер влияния. Десять, кажется, убитых.

— Именно.

— Спасибо за предупреждение. Теперь уж обязательно позвоню.

— Вот мои телефоны, — сказал Горохов, протягивая визитную карточку.

После его ухода Пашков крепко задумался и даже рыкнул на секретаршу, сунувшуюся было к нему убрать грязную посуду, так что она вихрем вылетела из кабинета.

В том, что брата Аслана убрал Злоткин, он не сомневался. Это было разумно и правильно. Об этом они договаривались, и он сам дал на это «добро». Дать-то дал, но пустил процесс на самотек. Не проконтролировал. Не спланировал. Увлекся своими делами и забыл. А теперь придется расхлебывать. Злоткин там наследил. Это очевидно. Если он не полный кретин, то должен понимать, что его ищут. И найдут! Если уж взяли след, то рано или поздно найдут. Схватят. Арестуют. А там уже дело технологии, отработанной десятилетиями, выйти на него, на вдохновителя. На организатора. На главаря, можно сказать. И пойдет он, как это принято определять на специфическом языке тех, кого ловят, и тех, кто ловит, паровозом. На него навесят все, что только можно.

Злоткин на дурака не похож. Простоват, но голова на плечах есть, и в ней просматривается серое вещество, которое работает. Если он понимает, что его ищут и ищут активно, то он должен скрыться. Зарыться в землю. Спрятаться. Либо попытаться уйти. Уйти… Например, за границу. Но для того и другого нужны деньги. И деньги солидные, которых у Злоткина нет. Значит, что? Значит, он постарается эти деньги найти.

И еще. Этот визит был не для того только, чтобы задать несколько вопросов и получить на них ответы. Скорее всего, по замыслу визитера, это была попытка побудить к действиям.

Через два часа после того как Горшков покинул кабинет, оттуда ушел и Пашков, сделав предварительно несколько телефонных звонков. Разъездная машина доставила его домой, и он отпустил ее, сказав водителю, что на сегодняшний день тот может быть свободен. Тому не удалось скрыть довольной гримасы — можно было предположить, что он подрабатывает частным извозом, добавляя левым заработком к семейному бюджету.

Наскоро пообедав, Пашков пошел к строю гаражей-ракушек, где стояла его «десятка». Внешне не очень броская, она была наворочена до предела. В конце лета он, купив машину в известном автосалоне, вложил в нее столько же денег, сколько она сама стоила. Или чуть больше. Он не считал, точно сколько, но получилось немало. Очень дорогая двухуровневая сигнализация с выходом на пейджер, шумоизоляция, новый салон, CD-ayдиосистема с пятидесятиваттными колонками, люк, автонавигатор, резина «Гудиер», кованые диски, антикоррозийное покрытие, обогрев сидений и стекол, реформированная система вспрыска топлива. Все это обошлось больше чем в пять тысяч долларов.

Сделав несколько заходов в магазины, он, стараясь ехать не торопясь, выехал за пределы кольцевой и через час с небольшим подъехал к воротам бывшего лесничества, на которых красовалась фанерная табличка с довольно корявой надписью «СОРАЙ». Под свежей краской выглядывали карандашные линии. Это был образчик творчества Микитского, который таким образом попытался обозначить патронируемое им заведение, а нелепое слово появилось от сокращения названия «Собачий рай», которое для написания было слишком длинным. Пять неровных букв и так заставили помучиться отставного майора, руки которого не привыкли к кисточке, и старался он только потому, что считал необходимым для любой уважающей себя организации иметь вывеску. Зато кусок фанеры с красными, видными издалека, буквами приколотил на совесть, не пожалев для этого гвоздей, так что оторвать ее, найдись такой желающий, оказалось бы непросто.

— Василич, а тебе не кажется, что народ может не понять? — спросил Пашков, когда Микитский открыл ему ворота. — Уж больно это на «сарай» похоже. Только с ошибкой.

— Ну и дураки, если так подумают. А потом тут некому так думать. Тут почти никого не бывает.

— Вот те, кто «почти», и подумают, что у кого-то с головой не в порядке. Хоть бы собаку подрисовал, что ли.

— Я тебе не художник, — недовольно буркнул Микитский, заглядывая в салон «жигулей» и переводя разговор на более интересную для себя тему: — Чего привез-то?

— Что просил, то и привез.

— А лекарства? Забыл? Я же тебе говорил, что у Лорда шерсть на боках стала лезть.

— Привез, успокойся. Закрывай, и пошли разгружать.

Когда Микитский подошел к дому, около которого остановились «жигули», Пашков успел подойти к вольерам. Собаки приветствовали его громким лаем. Даже поселившаяся чуть больше недели тому назад «немка» уже не бросалась на сетку и лишь смотрела на него, положив огромную голову на вытянутые лапы.

— Как она? — спросил Пашков, оборачиваясь к суетящемуся у машины Микитскому, придирчиво осматривающему каждый пакет и сверток. — Ест уже?

Первые пару дней Ника отказывалась от еды, заставляя Черныха сокрушенно качать головой и много времени проводить около новоселки, что-то тихо ей рассказывая или уговаривая.

— Лопает! Куда она денется. Как слон жрет. Только подавать успевай. Слушай, а ты мне ничего не привез? — с тревогой спросил Микитский, видя, что пакетов в салоне остается все меньше.

— В багажнике.

Микитский бросился к багажнику, открыл его и заглянув внутрь.

— Где? Не вижу.

— Да вот, — подошедший Пашков показал на запечатанную картонную коробку.

— Чего это?

— Макароны. Как просил.

— Да я тебя не про макароны спрашиваю!

— А про что? — делая вид, что не понимает, спросил Пашков, подхватил коробку и направился к дому.

— Ну как «про что»? Ты ребенок, что ли? — зачастил Микитский, подхватывая пакеты и направляясь следом. — Про что! Черных с первого числа — все, пенсионер! Должны мы это дело отметить или как?

— А я думал, ты в завязке.

— При чем тут в завязке! Я же тебе толкую — событие. Ты прям как нерусский рассуждаешь. Слушай, может, ты еврей, а? Или, хуже того, мусульманин?

— Почему хуже? — спросил Пашков, выглядывая в перечеркнутое коваными металлическими полосами оконце небольшой кладовки, полки которой были заставлены пакетами, коробками и банками с едой. Крупные собаки ели помногу. Из окошка был виден кусок заснеженного огорода с голыми кустами смородины и крыжовника.

— А потому! Я столкнулся как-то с одним. Лет пять назад. Вы, говорит, русские водку свою жрете, как свинья помои, а потом в грязи валяетесь. А сам — представляешь? — вумат обкуреный. Водку он, видишь ли, не пьет, а дрянь свою курит. Пророк, говорит, курить не запрещает. Ну я показал ему свиней!

— Да привез я, привез. В «бардачке» лежит, отмахнулся от него Пашков, выходя из кладовки.

— Слушай, Никитыч, надо бы котел новый приобрести.

— А старый — что?

— Прогорел. Ну то есть не совсем пока прогорел, но скоро уже. Ты там присматривай пока. И еще бы пилу бензиновую неплохо. Скоро лето, пора будет дрова запасать. Ведь на газу не наготовишь. Сколько он сейчас стоит? Ужас один. Слушай, вчера по радио передавали, будто пенсии будут повышать. Я только кусочек застал. Ты там не слышал — когда? — быстро говорил Микитский, легко перескакивая с темы на тему. Сообщение о том, что бутылка «белой» в его распоряжении, привело его в бодрое расположение духа и на время примирило с превратностями бытия, которые он перечислял уже просто по инерции.

Пашков не успел ему ответить. Из-за угла дома вышел Злоткин с напряженной улыбкой на лице, которую он удерживал напряжением лицевых мышц.

— Эй, парень! — окликнул его Микитский. — Ты чего тут делаешь? А ну давай отсюда! Здесь закрытая территория.

— Спокойно. Я к Виталию Никитовичу. Поговорить с ним хочу.

— Да? — Микитский оглянулся на Пашкова и, увидев его подтверждающий кивок, сказал уже спокойнее, но все еще возмущенно: — Чего тогда через забор лез, а не как все люди? Так и до неприятностей недалеко.

Злоткин посмотрел на него и шевельнул в кармане рукой. После этого отставнику больше не захотелось читать нотации, и он, подхватив очередную партию пакетов, скрылся в доме.

— Что-то рано ты, — сказал Пашков.

— Да вот решил не тянуть кота за хвост. Разговор есть.

— Давай поговорим. Ты, кстати, в курсе, что тебя ищут?

— Уже? — криво усмехнулся Злоткин. — И что же я такое натворил?

Пашков пожал плечами и полез в карман за сигаретами. Злоткин проследил за его рукой и заметно напрягся. Но ничего не произошло. Пашков закурил и убрал зажигалку.

— Пойдем пройдемся, — сквозь зажатую в зубах сигарету сказал он и первым направился к вольерам. Остановился около пустой клетки и, опершись плечом о косяк, вопросительно посмотрел на остановившегося в шаге от него Злоткина. — Так о чем будет разговор?

Беспокойный Лорд, занимающий соседний вольер, коротко пролаял.

— Да вот как раз о том, что меня ищут. Уходить мне надо. Зарыться поглубже.

— И что ты от меня хочешь?

— Да вот думаю, может, вы мне чем поможете. А, Виталий Никитович? — с подтекстом спросил Злоткин, с недобрым прищуром глядя в лицо Пашкову.

— Ну, если ты решил… Какой помощи ты от меня ждешь?

— Я как размышляю. Забиться мне нужно подальше. Даже очень далеко. И не на один год. Обустроиться надо на новом месте. Опять же внешность поменять. Документами обзавестись. Может, сунуть кому придется. В общем, проблем хватает. Ну и парням моим тоже. Ведь их тоже, наверное, ищут.

— Они здесь?

— Недалеко, — ушел от прямого ответа Злоткин. — Короче говоря, мне нужны деньги.

— С собой у меня двести долларов и рублями тысячи три. Тебе этого не хватит, я думаю.

— Не смешите меня. Это не деньги. Я прикинул, что с Митей мы взяли «лимонов» десять. На то, на се потратили тысяч двести. Ну нам он кой-чего заплатил. Плюс всякая мелочь. Пусть будет «лимон». Чего нам мелочиться, верно? Осталось девять. Как вы меж собой делили, я не знаю, но думаю, пополам. Так?

— Может быть, — ответил Пашков, стряхивая пепел с сигареты себе под ноги.

— Значит, у вас четыре с половиной. Ну кое-что вы потратили. Издательство, смотрю, купили. Может, еще какую конторку организовали. А что? Правильно! Жить надо красиво, с размахом, когда такие деньги-то есть! И ментовка вас не ищет. Хорошо устроились. А меня вот ищет! Значит, надо что? Поделиться со мной надо! Половина, я думаю, это будет по справедливости.

— Половина? А как же то, что ты у вдовы забрал?

— У вдовы? А что я у нее взял? Деньги? Нет. Я у нее бумаги взял учредительные. На время. Можете их себе забрать. Они у меня в квартире лежат. Вот ключи. — Он бросил под ноги Пашкову брелок с двумя ключами. Связка скользнула по утрамбованному снегу и скрылась под дощатым настилом. — Адрес вы знаете. Можете сами распоряжаться, а можете вдове вернуть. Как душа пожелает.

— Царский подарок.

— Какой есть. Я человек нежадный и вам жадничать не советую.

— Это, как я понимаю, угроза.

— Понимайте как хотите. А мне деньги нужны. И желательно быстро. Сейчас.

— По поводу «сейчас» я тебе уже сказал.

— Некрасиво так обманывать. Может, без скандала разойдемся? Или как?

— Нет у меня сейчас денег. Если хочешь — завтра, — предложил Пашков, доставая новую сигарету. Он волновался.

— Завтра не годится. Завтра я должен быть далеко отсюда. А то вы меня еще сдадите, как Митьку, и чего мне тогда — червей завтра кормить. Не хочется.

— Я никого не сдавал.

— Не знаю. Может, и так. Только меня-то уж точно сдадите. Или подошлете кого. Зачем такими деньгами делиться, если можно все себе оставить? Короче говоря, я вам не верю. Я думаю, ваши денежки здесь.

— Почему ты так решил? Ты ошибаешься, уверяю тебя.

— За дурачка меня держите? Ну как же! Я кто? Деревня! Я к вам на «вы», а в ответ чего слышу? Ты Ванька-дурак. Лапоть! И лаптем щи хлебаешь. Только тут ошибочка вышла. Мы тоже мозгами работать умеем.

— Можно только поздравить с этим.

— А вы не смейтесь. Не смейтесь! Я посмотрел за вами достаточно! И было время подумать. Прикинуть, что к чему. Куда вы чаще всего наведываетесь? Сюда, в сарай этот.

Услышав слово «сарай», Пашков не смог сдержать усмешки. Говорил же он Микитскому! Кстати, где он? Как зашел в дом с пакетами, так и не появлялся больше.

— Пока смешно? Очень хорошо! Сейчас вместе будем смеяться. И я понял, что вы сюда не просто так ездите, не на собак этих смотреть. Вы сюда к деньгам своим ездите.

— Интересная мысль.

— Еще какая интересная! Вы все правильно придумали. Здесь не хуже, чем в банке. Вон какая охрана! И взять можно в любой момент, и не догадается никто. Вот такая интересная мысль.

— Ну допустим. И где же они в таком случае?

— А это вы мне сами скажете. Или тот хмырь. Ведь вы ему ящичек отдали? Только не надо говорить, что не отдавали. Мы видели. Фотографий, конечно, не делали, но они нам ни к чему. Так что либо говорите сейчас, либо… — Злоткин достал из кармана пистолет и направил его на Пашкова. — Если говорить честно, то больше вы мне не нужны. Тот мужик все расскажет. А нам больше достанется. Сколько там, в загашничке-то? Два? Три? Или все четыре? А может, там и Матвеева доля тоже?

— Зови Василича, — сказал Пашков, отбрасывая в сторону догоревший до фильтра окурок.

Не отводя взгляда от его лица, Злоткин пронзительно свистнул. Не прошло и минуты, как на крыльце появился Микитский со спрятанными за спиной руками, а за ним крепкий парень с автоматом в руке. Отступив на шаг, Злоткин быстро оглянулся и призывно махнул рукой. Подталкиваемый стволом автомата Василич направился к ним. Выглядел он жалко.

— Где та коробка, которую я тебе дал в прошлый раз?

— Какая еще коробка? Не помню я никакой коробки!

От сильного тычка автоматом между лопаток Микитский пошатнулся и замолчал, с хеканьем выпустив воздух из легких.

— Отдай им, — устало сказал Пашков. — А то они живыми с нас не слезут.

— Это точно, — подтвердил Злоткин. — Лучше отдать по-хорошему. А то ведь мы можем и коленки перебить. Это больно.

— Отдай-отдай, — себе под нос пробормотал Микитский, поводя плечами. — Вон там, — кивнул он. — У Ангела.

— А ну пошли, — скомандовал Злоткин. — Показывай.

Они пошли вдоль вольеров. Собаки их встречали каждая на свой лад. Колли по кличке Матрос подошел к сетке и принюхался. Доберман Джек, забыв про свой радикулит, вскочил на ноги и облаял, высоко вскидывая узкую морду. Немецкая овчарка Ника встала и проводила их взглядом исподлобья, молча скаля огромные клыки.

Ангел был большим и злобным колли пяти лет от роду. По собачьим меркам, самый расцвет. Его отбраковали после того, как он во время преследования попал под машину. У него были передавлены обе передние лапы. Его пытались лечить, но кости срослись неправильно и он уже не мог с прежней скоростью бегать и преодолевать препятствия. А хуже того — стал бояться машин. Для городской служебной собаки это большой недостаток. Инструктор погоревал некоторое время и уже смирился было с мыслью о том, что пса усыпят, когда узнал, что его коллега Черных устраивает приют для собак-пенсионеров. Сам привез сюда Ангела, сам завел его в вольер и повесил на крючок его поводок, а Микитскому передал список того, что любит и чего не любит его подопечный, присовокупив к этому набор щеток и расчесок, которыми вычесывал длинную шерсть колли, после чего выпил с бывшим майором бутылку водки и уехал. Ангел стал одним из первых пенсионеров, быстро освоился и претендовал на роль вожака, устраивая потасовки то с Лордом, то с Джеком, хотя с последним скорее дружил, чем враждовал.

— Ну где? Показывай, — сказал Злоткин, обращаясь к Микитскому.

— Под полом, где же еще, — в ответ пробурчал тот, глядя в сторону, как будто ему противно было смотреть на людей.

— Доставай.

— Тебе надо — ты и доставай.

— А пулю в лоб хочешь?

— На кой она мне? Ладно. Лежать, Ангел! Лежать!

Посмотрев на него умными глазами, колли лег, переведя взгляд на автомат.

— Топор надо, — как будто самому себе сказал Микитский.

— Сходи с ним, — велел Злоткин своему напарнику, а когда они отошли, спросил: — Ну как? Не жалко?

— Да чего уж теперь. Бери, если хочешь.

— Неужели все отдаете? Вот это по-царски! Видно, ошибался я в вас, — ернически сказал Злоткин, поигрывая пистолетом. — Всего-то и нужно было только хорошо попросить. Ну а сколько тут?

— Увидишь, — обронил Пашков и достал следующую сигарету. Завтра наверняка кашель замучает. Если, конечно, он доживет до этого завтра.

Вернулся Микитский с топором в руке. Его конвоир шел за ним шагах в трех сзади. Хоть и староват отставной мент для сопротивления, но как-никак топор — оружие и держаться следует настороже.

— Хороший Ангел, хороший. Лежи тихо, собачка. Спокойно, — приговаривал Микитский, входя в вольер. Собака посмотрела на него, на топор и опять перевела взгляд на автомат, теперь направленный в ее сторону.

Кряхтя и ругаясь под нос, Василич поддел топором доску на полу. Гвозди заскрипели, и она поднялась. Потом вторую. Бросив взгляд на лежавшего Ангела, Злоткин вошел внутрь и нетерпеливо заглянул в образовавшийся проем. Там, внизу, на земле, стояла большая картонная коробка, плотно спеленутая широкой клеющейся лентой. Поверх ленты коробка перевязана веревками, из которых было сделано подобие ручек, так что ее можно было переносить на манер чемодана.

— Быстрей давай, — поторопил Злоткин. Ему не терпелось убедиться, что там деньги, взять их в руки, рассовать по карманам. — Чего телешься?

Пашков покосился на парня с автоматом, с интересом наблюдавшим за этой сценой и даже вытянувшим от напряжения шею. Сделал шаг назад и осторожно сдвинул задвижку на двери соседнего вольера, принадлежавшему Дику, огромной кавказской овчарке с большой, как самовар, головой. Встревоженный близким присутствием посторонних, кавказец стоял посреди маловатого для его габаритов вольера и нервно подрагивал хвостом.

Со скрипом поднялась еще одна доска. Теперь еще одна, и можно будет доставать коробку. Дело одной минуты.

Со стороны дороги послышался посторонний звук. Парень с автоматом обернулся на него, на короткое время выпуская Пашкова из поля зрения. Тот воспользовался паузой и широко распахнул сетчатую дверь.

— Чужой!

Девяностокилограммовая собака, предки которой были выведены для борьбы с волками и способны были в одиночку противостоять целой стае, в один прыжок вымахнула на улицу и, подгоняемая командой «Взять!», бросилась на автоматчика, метя ему в шею.

Команды для всех служебных собак одни. А все находившиеся в вольерах псы были служебными, прошедшими долгую школу тренировок и натаскиваний. В большинстве своем это были уже старые, зачастую плохо двигающиеся, с ослабленным зрением и обонянием. Но было в них нечто, что навсегда, до самой смерти, заставляет их оставаться служебными.

Казавшийся безучастным Ангел вскочил и кинулся на спину Злоткину, неосмотрительно повернувшемуся к нему задом. Тот, падая от внезапно обрушившейся на него тяжести, нажал на курок, и корячившийся рядом с ним Микитский упал, не видя, как ярится колли над пытающимся сопротивляться человеком, как рвет его плечо, прогрызая мясо до кости, как добирается до шеи.

Автоматчику повезло чуть больше. Он был поосторожнее, да и позиция его была получше. Он сумел увернуться и спасти свое горло от клыков, закрывшись левой рукой. Кости предплечья только хрустнули, раздавленные мощными челюстями, и человек упал, сбитый огромной собакой.

Пашков не стал досматривать это зрелище и бегом бросился вдоль вольеров, одну за другой открывая задвижки. Собаки — большие и поменьше — по очереди выскакивали и бросались на помощь своим собратьям.

Матрос вылетел из загона и бросился на автоматчика, который изловчился и выпустил короткую очередь в воздух в сантиметре от морды Дика. Кавказец отпрянул от горячей пороховой струи, попавшей ему в нос, но следующая порция пуль вспорола его широкую лохматую грудь. Однако подоспевший Матрос вцепился в удерживавшую автомат руку. Подскочившая Ника своими огромными клыками по-волчьи вспорола шею человека и следующим движением просто ее перекусила и застыла так, поставив широко расставленные лапы на неподвижное тело и зло глядя перед собой, как бы говоря «попробуй, отними». Это была ее добыча, и Матрос не пытался это оспорить, отойдя в сторону и встав, готовый к исполнению новых команд.

Доберман Джек влетел в вольер Ангела и вцепился в державшую пистолет руку. Соперник Ангела Лорд примчался следом, запустил клыки в дергавшуюся ляжку человека и рвал ее раз за разом. Доски полового настила вокруг мертвого или умирающего Злоткина были забрызганы кровью, словно дымящейся на морозе.

— Стоять! Место! Ника! Ко мне! Ко мне, сказал! — прогремел над территорией громкий голос, перекрывая рычание и лай собак. От ворот быстро шел Черных, продолжая командовать. — Ника! Ко мне! Лорд! Матрос! А ну, по норам. Ника, ко мне! Джек!

«Немка» с сожалением и явной неохотой оставила распластанное на снегу тело с неестественно вывернутой головой и потрусила к кинологу, пару раз на бегу оглянувшись назад. Со стороны казалось, что она улыбается окрашенной в красное мордой. Кавказец Дик, заливший снег вокруг себя кровью, сделал попытку подняться, но сразу же уронил голову на лапу. Джек выбежал из чужого вольера. Следом за ним с достоинством вышел Лорд, отсвечивая лысеющим боком. Ангел осторожно приблизился к лежавшему на спине Микитскому и взглядом опытного врача заглянул ему в лицо.

Но Пашков мало что успел из этого увидеть. Его внимание привлекли человеческие фигуры у ворот. Шерстяные маски с отверстиями для рта и глаз, бронежилеты, короткие автоматы. Спецназ. За ними он разглядел фигуру Горохова. Люди явно не решались вступить на территорию, оккупированную не остывшими после схватки собаками.

Пашков пошел было к ним, но остановился около тяжелодышащего Дика. Тот открыл глаза и посмотрел на него, не поднимая головы.

— Сейчас. Сейчас мы тебе поможем, — проговорил он, кладя ладонь на огромную голову. Пальцы его вздрагивали, и он зарыл их в густую шерсть, как бы ища в ней тепла и спасения.

Со стороны вольера Лорда раздался возмущенный голос:

— Вот ведь сука! Как я теперь дрова буду колоть? И кто мне больничный оплатит? Дядя Пушкин?

Пашков оглянулся. Микитский сидел и щупал левое плечо.

— Не пойму чего-то. Навылет, что ли? Или застряла. Ведь это ж надо! За всю службу ни одной царапины, а тут на тебе! Никитыч! Где там у тебя водка была? Тащи ее сюда! Надо рану продезинфицировать.

— Изнутри, — буркнул Черных, запирающий Нику. — Все бы тебе пить. Чуть на тот свет не угодил — и сразу за стакан.

— А за что мне еще держаться-то? За твой корешок гнутый, что ли? Рану положено обмыть, и как анестезия тоже хорошо. Даже полезно. А то шок может случиться. Болевой.

— Рану промывать надо, а не обмывать, — сказал Пашков, возвращаясь от машины с бутылкой.

— А ты не учи меня. Не учи! Думаешь одним пузырьком отстреляться? Не выйдет! С тебя теперь ящик, не меньше.

К вольеру подошел Горохов в сопровождении одного из бойцов, который сразу занялся Микитским, успевшим свернуть пробку и сделать щедрый глоток.

— Откуда вы тут, Петр Евгеньевич? — спросил Пашков, удерживая за ошейник взволнованного Ангела.

— Да вот… Хотели Злоткина взять. Чуть-чуть вы нас опередили со своими собаками, — ответил Горохов, заглядывая в подполье. — А это что?

— Личные вещи.

— Интересно какие. Не за ними ли приходил Злоткин?

— Он требовал от меня денег.

— Вот и я про то же. Помогите-ка мне.

Взявшись за веревочные ручки вдвоем, они подняли наверх коробку.

— Тяжелая, — прокомментировал Горохов и посторонился, пропуская бойца, выносившего на руках Микитского. Тот цепко держал почти полную бутылку, и со стороны это напоминало карикатуру про алкоголика времен антиалкогольной кампании. Только красным был не нос, а простреленное плечо.

— Ну что? Давайте посмотрим. Это вообще-то ваше?

— Мое, — подтвердил Пашков.

Закурив неизвестно какую по счету сигарету, он смотрел, как капитан осторожно перерезает веревки перочинным ножиком, вспарывает слой липкой ленты и отгибает в стороны клапаны коробки. Сверху лежала газета, и Горшков, подняв ее за уголок, отложил в сторону. Под ней оказались темно-синие корешки книг с цифрами и одинаковой надписью на каждом «ЛЕНИН».

— Что это?

— Полное собрание сочинений.

— Зачем?

— Так… Дома хранить вроде ни к чему. Только место занимают. А тут… Пусть лежат. Выбрасывать жалко, а так, может, пригодится когда…

Горшков разогнулся, щелчком закрыл ножик и спросил:

— Скажите, там мы задержали микроавтобус с несколькими женщинами. Они говорят, что едут сюда, к вам. Зачем это?

— A-а. Это я пригласил своих коллег-писателей. Хотел, чтобы они посмотрели на этот санаторий. Может, чем и помогут.

— Понятно. Только почему женщины?

— Они по природе своей добрее мужчин. Милосерднее, если хотите. Пойду-ка их встречу. Вы не против?

Идя к воротам, Пашков думал, как ему теперь задобрить Черныха, в этот момент сидевшего на корточках рядом с умершим Диком.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.