Пираты, корсары, флибустьеры, каперы, приватиры, буканьеры, члены берегового братства, джентльмены удачи… Да сыщется ли в любом поколении на протяжении последних двух веков мальчишка, в чью душу не вошли бы эти пестрые толпы — статисты с повязанными неизменными платками головами, с серьгами в ушах и с абордажными саблями в руках, а на их фоне — герои в дорогих, серебром и золотом шитых камзолах, в шляпах, украшенных пышными плюмажами, со шпагой в одной руке и томиком Виргилия в другой? Книги, фильмы, песни приводят их на встречу с нами в тот импринтинговый миг, в момент формирования личности, когда на всю жизнь закладываются увлечения, пристрастия, интересы.

Я впервые столкнулся с ними на киноэкране — читатели старшего поколения с удовольствием вспомнят, должно быть, “Королевских пиратов”, “Остров страданий” или тот, довоенный еще “Остров Сокровищ”, в котором Джим Хокинс на поверку оказывался очаровательной девицей, без памяти влюбленной в ирландского революционера доктора Ливси. А потом были “Одиссея капитана Блада”, уже стивенсонвский, литературный “Остров Сокровищ”, “Энн Блайт” Джереми Прайса… И по сей день, завидев на прилавке книгу, имеющую к пиратской теме хоть малейшее отношение, я беру ее, не задумываясь, и читаю, не откладывая. А судя по тому, с какой фантастической скоростью исчезают они с магазинных полок и лотков — причем как до эпохи книжного бума, так и теперь, когда растут дефицит и инфляция, а спрос на книги ощутимо падает — популярность жанра (не жанров — ибо тут и проза, и поэзия, и документалистика, и мемуары, и серьезные исторические исследования) остается неизменной. Недаром, видно, пелось:

Вот давайте и поговорим чуть-чуть (больше все равно не позволят рамки коротенького предисловия) о неумирающих этих книгах и героях.

Оговорюсь сразу же: речь пойдет вовсе не об их исторических прообразах и прототипах. Конечно, пиратское ремесло древнее и вечное — оно родилось тогда же, когда вышел из первого порта первый корабль, а кончится… Бог весть, когда оно кончится; во всяком случае, сейчас ни о каком конце пиратства и думать нечего. Судно, на борту которого был мой добрый приятель и коллега Александр Снисаренко было атаковано пиратами не где-нибудь, а прямо в порту Рио-де-Жанейро — с тех пор не прошло и года. В былые времена пираты умудрялись даже основывать собственные государства, причем весьма различные — от деспотий восточного типа до утопических республик вроде мадагаскарской Либерталии. Но при всем при том реальные пираты всегда были и остаются, в сущности, просто-напросто грабителями — порой, правда, весьма преуспевшими. Дрейк был обласкан королевой-девственницей и возведен ею в рыцарское достоинство, а Генри Морган стал губернатором Ямайки. Но грабеж от всего этого отнюдь не перестает быть грабежом. И подавляющее большинство пиратов (да и некоторые корсары, каперы и приватиры, чье отличие от грабивших всех подряд пиратов заключалось в том, что они получали на занятие своим ремеслом патент от государства и нападали лишь на суда или города враждебных своей родине стран) кончали-таки виселицей. Вполне, замечу, закономерно и заслуженно.

Нельзя отрицать того факта, что пиратство вписало в историю вообще и в морскую историю (в том числе — и географических открытий) в частности немало страниц. И не меньше страниц исторических исследований (некоторые из них читаются не хуже лихих авантюрных романов) посвящено этим пенителям морей. И если вас интересует подлинная история пиратства — не читайте эту книгу. Отложите ее в сторону и возьмите, например, “Флибустьерское море” Жожа Блона, “В Индийском океане” Игоря Можейко или “Эвпатридов удачи” Александра Снисаренко (чей интерес к пиратству проявился задолго до бразильского абордажа) — я называю лишь наиболее доступные книги; перечень всех, посвященных этой теме — библиография, которая сама по себе могла бы составить целый том.

Но параллельно с пиратством подлинным существовала и существует литературная традиция, романтизированная и поэтизированная, и если вас волновали когда-нибудь или волнуют по сей день Роберт Льюис Стивенсон, Рафаэль Сабатини и Эмилио Сальгари, Джереми Прайс или Де-Вер Стэкпул и капитан Мариэтт — что ж, тогда полный вперед! Потому что трое немецких мастеров приключенческого жанра, чьи повести объединены этим сборником, хотя и незаслуженно забыты у нас (но не у себя на родине!), участи этой, тем не менее, ни в коей мере не заслуживают. Да и причины забвения носят, прямо скажем, характер внелитературный. Карл Май, например, который умер, прошу заметить, в 1912 году и потому уже ни в коем случае заподозрить его в симпатиях к фашизму невозможно, в послевоенное время не издавался у нас, в отличие, скажем, от Сабатини, потому лишь, что его любил читать Адольф Гитлер… “Робера Сюркуфа” немцы даже распространяли во время Второй мировой войны во Франции, чтобы показать — подлинный, мол, враг Франции — это Англия, а вовсе не Германия. По разве в том вина Карла Мая? А ведь в результате сегодняшний наш соотечественник знаком с творчеством этого “немецкого Майн-Рида”, как нередко именовала его критика, лишь по кинофильмам, поставленным по мотивам его романов — “Верная Рука, друг индейцев”, “Виннету, вождь апачей”… И Теодор Мюгге, и Фридрих Герштеккер, если и уступали Карлу Маю в популярности, то ненамного.

И все-таки — что же привлекало (и привлекает!) к морским разбойникам интерес и симпатии писателей, причем отнюдь не только тех, кого мы традиционно относим к числу авторов развлекательной литературы, но и таких как Джорж Гордон Байрон (вспомните его “Корсара”!) или Фенимор Купер (“Красный Корсар”, например)?

Английская пословица гласит: “Кто в молодости не либерал — у того нет души; кто в зрелости не консерватор — у того нет ума”. “Пиратский роман” — это чтение молодых, если не по возрасту, то душой. Потому что в фигурах пиратов и корсаров видели писатели прежде всего символ мятежа, символ протеста против существующего миропорядка, того самого протеста, который лежит в основе писательского мировосприятия вообще. Как тут не вспомнить классическое: “Если тебе дадут линованную бумагу — пиши поперек!” И если в мире параллельных линий деваться тебе некуда — иди поперек. В пираты.

Но пираты облагорожены этой литературной, романтической традицией. Не зря ведь большинство, подавляющее большинство всех этих Питеров Бладов, Сак аль-Бакров и Красных Корсаров стали пиратами поневоле, вопреки собственному желанию, а не следуя темным инстинктам преступной души. Они тяготятся своим положением, даже когда бравируют им. И рано или поздно возвращаются в лоно того общества, которому в пиратскую бытность себя противопоставляли. Вот только возвращение это не прямое: либо общество за время пиратских странствий изменилось (так у Сабатини — Англия возмутилась, вышвырнула из страны развращенных Стюартов, на трон взошел король Вильгельм, и потому Питер Блад вполне может теперь стать губернатором Ямайки; заметьте, не вернуться к мирной врачебной практике в Бриджуотере, от которой оторвал его мятеж герцога Монмута, а сделать все-таки преизрядную карьеру!). Либо же — хотя и реже — меняются сами герои, принимая в конце концов общество таким, каково оно есть (наиболее ярким примером может здесь служить капитан Мариэтт и его “Мичман Изи”). Но мир никогда не меняется в результате действий пиратов, даже самых благородных, — увы, “мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе”.

Говоря о героях этой книги, приходится признать, что Робер Сюркуф Карла Мая имеет очень мало общего с подлинным Робером Сюркуфом. Оба они каперы, но… Изображенный пером немецкого писателя Сюркуф — рыцарь без страха и упрека, до глубины души преданный идее величия Франции, враг диктатуры, в том числе — диктатуры Бонапарта. Он — в повести — капер чуть ли не поневоле: не дала ему Франция военного корабля, что ж, возьмем сами… Подлинный Сюркуф по сей день является национальным героем Франции, в составе ее военно-морского флота всегда есть корабль, носящий имя знаменитого приватира; сейчас это подводная лодка. Но был он не только удачливейшим капером, но и работорговцем, что в романтический образ укладывается, прямо скажем, плохо. И с Наполеоном у него были весьма неплохие отношения, Сюркуф даже дрался как-то на дуэли, защищая честь корсиканца; его называли в свое время “корсаром императора”. И — не знаю, правда или легенда — именно Сюркуф по слухам должен был вывезти императора-пленника со Святой Елены… Но такой Сюркуф не нужен художественной литературе — ей нужен герой лихой, но без малого идеальный. Как у Карла Мая. Такова уж романтическая традиция…

Почти то же можно сказать и о Джоне Поле Джонсе. Фигура эта привлекала внимание многих писателей — от Фенимора Купера, в чьем романе “Лоцман” описан, кстати, тот же эпизод карьеры Пола Джонса, что и в повести Теодора Мюгге, и до Валентина Пикуля, посвятившего Джонсу одну из своих исторических миниатюр. Герой многих стран, в том числе и России, где он командовал на Черном море галерным флотом, отличился у Кинбурна, обнимался с Суворовым и получил золотое оружие из рук Екатерины Великой, умер он в нищете в Париже, и могила его затерялась… Даже в Америке, любящей и почитающей своих героев, вспомнили о нем, “первом капитане Североамериканских Соединенных Штатов”, лишь готовясь к двухвековому юбилею независимости. Воздвигли памятник… Увы, не мы одни оказываемся нередко Иванами, родства не помнящими. Другие — тоже. Порукой чему судьбы гражданина Пейна и Джона Пола Джонса.

И все-таки… Нет, не был этот блистательный, неуживчивый, горячий, вспыльчивый, резкий, честолюбивый до тщеславия человек похож на свой литературный портрет пера Теодора Мюгге (впрочем, и на других тоже). Ну и что? Таким он нужен был все той же романтической традиции. И таким остался в душах тысяч и тысяч читателей.

В этом есть своеобразная психологическая правда, отличная от правды истории и документа. Ведь не сетуем же мы на то, что господин д’Артаньян у Дюма совсем не похож на подлинного лейтенанта серых мушкетеров, оставившего нам свои мемуары, а Сирано де Бержерак, рожденный талантом Эдмона Ростана вызвал бы лишь смех у гасконских гвардейцев роты Карбона Кастель де Лану, прекрасно знавших носатого поэта-дуэлянта…

Эту романтику, пожалуй, наиболее емко и лаконично, пусть и не слишком умело сформулировал в стихах Павел Коган:

Вообще, должен признаться, этому обаянию пиратско-мятежной романтики не смогли не поддаться едва ли не все писатели, хоть краешком цеплявшие тему. Исключения можно перечесть буквально по пальцам. Одним из подобных исключений был Жюль Верн — у него если уж пираты, то такие бандюги, что клейма ставить некуда. Вот только капитан Немо… Но он не совсем пират, он скорее капер, ибо топил только английские корабли (традиция Сюркуфа?). Правда, капер без патента, но если учесть, что он сам был раджой… Принц Даккар вполне мог выписать себе патент сам. И все-таки во всем творчестве Жюля Верна это опять же исключение — из тех, что лишь подтверждают правило.

Но романтика мятежа — лишь один из китов, на которые опирается пиратский литературный мир. Есть — по традиции — и два других.

Второй — это романтика моря. Писать о ней пространно нет нужды. У кого не забьется сердце от вида океанской волны, от ощущения шаткой надежности палубы под ногами, от поскрипывания такелажа над головой… Пусть немногим из нас в жизни далось испытать все это, но во снах, но в мечтах, но в книгах… И тогда не так уж и важно — капитан ли Кук, Беллинсгаузен ли, Крузенштерн, или же капитан Блад, Роберт Сюркуф или Пол Джонс.

О третьем ките хочется сказать чуть больше. Ибо по сути своей это удивительно стойкий миф, миф поиска добра во зле. Вот пример, простите уж, совсем не из пиратской области. Вспомните ранние романы Ремарка — “На западном фронте без перемен”, “Возвращение”… Да, война — это зло, это ужас и грязь. Но! Есть в ней и добро — фронтовая дружба. Та, что лишь в таких экстремальных, чудовищных условиях и проявляется в полную силу. Этот миф лежит и в глубине “пиратского романа”. Хотя опять же точнее всех выразил это ощущение не прозаик, а поэт (но такова уж природа поэзии) — Джордж Стерлинг:

и пусть морские разбойники, пусть сброд, лишенный родины, стоящий вне закона — главное здесь, вот оно: спиной к спине.

Есть здесь некое созвучие (или родство?) с воровской легендой о братстве. Ведь сегодня все мы знаем ей цену, умные стали, наслышались, начитались, а скольких покупает, берет за душу, даже приводит — увы! — в уголовный мир… Правда, литературная традиция облагорожена, она в уголовный мир не приведет, да и в пираты нынче бежать все-таки сложно, хоть и живучи они, и процветают сегодня не хуже, чем во флибустьерском море XVII века. Нет, не уйти — по Стерлингу — “корсаром вольным на простор волны морской” никому из нас…

Но!

Не случайно, совсем не случайно собирался когда-то бежать в пираты житель маленького городка на берегу великой реки, мальчишка, предусмотрительно заготовивший себе даже громкое пиратское имя — Том Сойер, Черный Мститель Испанского Моря.

И я — каюсь, был грех! — в детстве мечтал об этом и даже прикидывал так и этак план захвата катера, пришвартованного у причала морского училища — того, что возле моста Императора Петра Великого (в быту — Большеохтинского).

И если когда-нибудь кому-то из моих внуков придет в голову та же идея, я не стану его отговаривать. Я даже подсуну ему книги. “Морские рассказы” Артура Конан Дойла, романы о капитане Бладе… И в их числе — эту.

 — Буря надвигается, — сказал старый Бловерпул, устремив огромный свой носище к окну. — Глянь-ка, на горах-то что творится! Вершины-то белые заалели, разрумянились, так и сверкают… Верная примета — быть штормяге. — Он вслушался в доносящиеся с моря глухие удары волн и, сокрушенно покачав головой, добавил: — И эта музыка мне тоже хорошо знакома. Ветер бьет в утесы, там, по ту сторону, за Уайтхевеном, гудит, что твоя волынка, а наверху, в скалах, пляшут под нее ведьмы — предвестницы беды. Господи всемогущий, защити сирых рабов твоих, что качаются ныне на морских волнах, и бедный наш город, что там, внизу!

Резкий шквал распорол на миг серое вечернее небо, сквозь возникшую щель в хижину ворвался ослепительный солнечный свет, и из пелены морского тумана и клубящихся черных туч вынырнул вдруг, как живой, торговый город с тянущимися к небу башнями и высокими домами.

— Что за чудное зрелище! — воскликнул старик, всплеснув руками. — Нет ничего прекраснее во всех трех королевствах[1]! Оно возвышает душу и преисполняет гордостью всякое доброе сердце. А ведь в молодые мои годы было здесь совсем по-иному, этакое захолустное селение. А теперь, полюбуйтесь-ка, вырос большой город, с лесом мачт в порту и людьми, побогаче иных господ в самом Лондоне.

Старик обернулся и, увидев вошедшую в комнату жену, сразу же захлопотал, как рачительный хозяин в минуту опасности.

— Мэри, — сказал он, — тащи все, что можно, в дом, да поскорее. Ставни поставь двойные, двери в хлевах и в конюшне запри на засовы и не разжигай без особой нужды огонь в очаге. Видишь, горы красные шапки натянули? Докажем им, что мы не испугались! Где Молли?

Женщина с типично шотландским костистым лицом и живыми, лукавыми, но добрыми глазами, улыбнулась мужу и сказала мягко, как могла:

— Молли в своей каморке. Она плачет.

— Ох, смотри, Мэри, — ответил он хрипловато, — не распускай нюни, будь с ней построже, она — дура!

— Томас Бловерпул, — ощетинилась женщина, — твое дитя — доброе, хорошее дитя. Да другую такую девушку поискать! Руки у нее золотые, любое дело играючи спорится, и в школе она немного училась, а уж личиком ее господь бог наградил — любой засмотрится.

— Вот любой-то и не должен! — воскликнул упрямый старик. — О, женщины! Нет у вас лучшей защиты, чем ваше лукавство! Не прикрой мать дочку в ее грехе, глядишь, девка и выправилась бы. Да где там! Каждая мнит свое дитя самым красивым и самым лучшим, а отсюда и легкомыслие, и вздорность, и ничего с этим не поделаешь. Нет, мир становится все хуже и хуже…

— Ты твердо решил, Томас, — проникновенно сказала женщина, — что бедная Молли должна выйти замуж за этого лавочника из Уайтхевена?

Согбенная спина Бловерпула резко распрямилась, суровое лицо покраснело от гнева.

— Не раздражай меня, Мэри, — сказал он и притиснул кулаком стол с такой силой, что он задрожал. — Что я сказал, то сказал. И мистер Уиллби вовсе не лавочник, а купец, он шлет свои суда в Йорк, и даже за пределы Канала, бог знает, как далеко, в необъятное море.

— Но за всеми вашими плачами кое-что кроется, — продолжал он, немного помолчав, — и я давно уже это приметил. Это — арендатор из Киттигейта Ральф Сортон, молодой верзила, не имеющий за душой ничего, кроме своего обремененного долгами участка. В него влюбилась наша доченька.

— И ты осудил бы ее за это, Бловерпул, будь даже так, как ты сказал? — парировала женщина. — Ральф молодой, старательный и красивый мужчина. Уиллби со своей длинной английской рожей, тощим телом и сорока годами против него — просто огородное пугало. Может ли такой понравиться девушке вроде нашей Молли? За всю свою жизнь не видела столь безобразного и алчного человека. Ему хорошо известно, что дела наши не так уж плохи, что мы скопили приличную сумму денег, что долгов за нами не числится и что Молли — наше единственное дитя.

— Глупости! — пробасил Бловерпул. — Если мы зажили лучше, чем прежде, кому мы должны быть благодарны, как не мистеру Уиллби? Разве не он уступил мне долю в угледобыче и в торговле провиантом с Ирландией?

— Да-да, и разузнал таким образом, что у нас есть, скупой лавочник! — съязвила Мэри. — Стыд и позор тебе, Томас Бловерпул! Единственное дитя свое продаешь за деньги и имущество, на всю жизнь несчастной дочку хочешь сделать!

Была, видно, в этих упреках какая-то истина, тронувшая сердце старика. Он не вспылил, как ожидала Мэри, не раскричался, а тихонько сгорбился в своем кресле, задумчиво глядя в окно.

— Сделать несчастной, — пробормотал он, — упаси меня господь! Чего хочет эта дурочка? Он порядочный человек, видный и глубоко уважаемый всем городом.

— Этого еще недостаточно, чтобы зажечь любовь в юном сердечке, — отрезала Мэри.

— Позови ее, я хочу сам с ней поговорить, — сказал отец. — Мне хочется убедиться, сможет ли она проявить благоразумие, желает ли этого. Сейчас самое время, Уиллби должен сегодня прийти за ответом.

— Молли! — крикнула женщина за дверь, и несколько минут спустя в комнату вошла стройная, рослая девушка с умным, нежным личиком. Его мягкие черты носили отпечаток волнения и страха, тщетно скрываемого за внешним, с трудом удерживаемым спокойствием. Губы девушки пытались улыбаться, но при этом дрожали, короткий взгляд беспокойно перебегал со строгого отца на участливое лицо матери.

— Подойди ко мне, Молли, — сказал Бловерпул и схватил ее за руку, тихо задрожавшую в его ладони.

— Ты умное, смышленое дитя, — продолжал он, усадив девушку рядом с собой, — и я всегда был доволен тобой, и благословлял тебя как любимую, единственную мою дочь. Будь же и теперь умной и послушной, когда дело идет о твоем будущем. Ты хочешь этого?

— Хочу, — тихо сказала Молли, — но, отец…

— Выслушай меня, — прервал ее Бловерпул, — и, прежде всего, доверься мне. Я воспитал тебя набожной и почтительной. Ни пятнышка нет на тебе. Так скажи мне откровенно, не свернуло ли уже твое сердце на запретную дорожку и не завела ли ты потихоньку от нас тайные шашни с каким-нибудь мужчиной, как это случается у молодых девок?

Молли гневно сверкнула глазами, но, увидев мрачную мину отца, побледнела и тихо пролепетала:

— Нет, нет!

— Это хорошо, дитя мое, ничего другого я и не ждал. Теперь послушай, что я тебе скажу. Мистер Уиллби из Уайтхевена сватался у меня к тебе, как требует того обычай. Уиллби богатый и весьма достойный человек, поэтому я и ответил ему согласием. Не опозорь же своего отца отказом.

— Отец, — сказала она срывающимся, сдавленным голосом, — я не люблю его, не захочешь же ты принести своей Молли беду!

— Я хочу сделать мою дочь счастливой, — холодно ответил старый шотландец, — и если она умное, доброе дитя, то будет послушной. Уиллби, конечно, уже не юный молодчик с каштановыми кудрями и тридцатью двумя белыми зубами. Но зато на каждый отсутствующий зуб у него приходится по нескольку тысяч фунтов, а еще у него прекрасный дом в городе и много кораблей в море. Хочешь быть дурой, хорошо, я тебя не неволю. Пускай не говорят, будто я сделал тебя несчастной. Но подумай же и ты, что делаешь, подумай о слове, которое я дал Уиллби и о том, что никогда никому другому я своего согласия не дам. Этого ты хочешь?

— Позволь мне подумать, отец! — ответила она.

— Ты врешь! — гневно крикнул Бловерпул. — Но берегись, я вижу насквозь твое лживое сердце. Только Ральф Сортон, запомни это, все равно никогда не поведет тебя к венцу!

— Я и не думаю о нем, — ответила дрожащая Молли.

— Тогда слушай дальше. Двенадцать лет назад мы пришли сюда бедными. Времена были плохие, арендная плата высокая, и нам приходилось туго. Тут-то я и познакомился с Генри Уиллби. Тогда он был еще молодым парнем лет двадцати шести — двадцати восьми, но дельным, времени даром не терял. Он тоже был прежде беден, но знал лазейки, где добывают деньги. Он всячески поддерживал меня, в том числе и ссудами. Посодействовал он мне и в аренде этого участка. А когда я выкупал его в собственность, он помог мне деньгами, и за все эти дружеские услуги не потребовал с меня ничего, кроме как съездить несколько раз в году в Ирландию и закупить там кое-какие припасы, но и это — к обоюдной нашей выгоде.

— Когда волк хочет слопать овечку, он подбрасывает овчарке косточку, — пробормотала Мэри сквозь зубы. — Ловкач Уиллби отлично сумел воспользоваться твоим опытом.

— А знаешь ли ты, глупая девочка, — продолжал Бловерпул приглушенным голосом, — что Уиллби — человек, состояние которого оценивается в тридцать, да нет, что там, поднимай выше — в добрых сорок тысяч фунтов? Знаешь ли ты, что он может постучаться в любые двери в Уайтхевене, в дома, где заседают самые крупные воротилы, и его примут с распростертыми объятиями?

— Да, это он может, — прошептала Молли.

— И такой человек отвергает богатых, нарядных дам, которые глаз с него не спускают, и приходит к нам, Молли. Это ли не честь? Это ли не счастье? И ты не хочешь доставить своему отцу радость увидеть тебя там, внизу, в большом красивом доме, увидеть, как все удивятся, в какую ярость придут, узнав, что дочка старого Бловерпула их обскакала? Молли, дитя мое, неужели ты не хочешь этого?

Снаружи в дверь ударили тяжелым чугунным висячим молотком.

— Это он, — воскликнул старик, — это Уиллби! Смотри же, будь благоразумной!

— Господи, сжалься надо мной! — взмолилась бедная девушка, бросив безутешный взгляд на покрытое грозными черными тучами небо.

Вдруг она громко вскрикнула: через окно на нее смотрел какой-то ужасный человек. Взъерошенные волосы, багровая, дикая, свирепая рожа с большими сверкающими глазами. Еще миг — и все исчезло.

— Ты что, с ума сошла? — гневно крикнул Бловерпул. — Надо же быть разумной. Это Уиллби.

Дверь растворилась и в комнату вошел мужчина, сопровождаемый впустившей его служанкой.

— Добрый вечер, мистер Уиллби, — радостно воскликнул Бловерпул, но тут же растерянно умолк, увидев перед собой чужака, нисколько не похожего на столь желанного будущего зятя.

На незнакомце был длинный, толстый плащ морского покроя, плотно окутавший его стройное, гибкое тело. Походка у него была легкая, грудь широкая и крутая, на широких плечах — гордо поднятая голова. В лице его с четкими, правильными чертами удивительным образом сочетались мягкость и отчаянная дерзость. Он снял шляпу, и каштановые, густые, вьющиеся волосы, не заплетенные вопреки моде и морским обычаям в косичку, упали на лоб, почти скрыв плутовски поблескивающие глаза. Обворожительная улыбка скользнула по его губам. Этот прекрасный юноша вполне мог бы сойти за переодетую даму, когда бы не свидетельствующий против такого предположения сильный, низкий голос.

— Извините, сударь, — сказал он, — если утомленный путник вам в тягость. Я проходил мимо, увидел свет, увидел через окно вас в кресле. Я здесь чужой, надвигается ночь и буря, вот я и решил постучаться в вашу дверь, чтобы вы показали мне правильный путь в Уайтхевен.

— До него не более получаса, — сказал Бловерпул, — но дорога тяжелая. Вы устали, присядьте, и если вы не очень торопитесь, то, надеюсь, здесь скоро будет один человек, который проводит вас до самого города.

Чужак поблагодарил, снял плащ и остался в застегнутом на множество пуговиц синем морском сюртуке, на каждом плече которого было вышито по серебряному якорю.

Молли испытующе посмотрела на него. “Неужели это то самое лицо, что показалось мне за окном столь ужасным?” — подумала она и улыбнулась, возблагодарив бога за то, что это не Уиллби, а совсем другой человек.

Молодой незнакомец непринужденно расположился меж тем в большом кресле. Из бокового кармана сюртука он достал сигары в изящной, плетеной из соломы коробочке, какие производят в испанских колониях Вест-Индии. Затем он высек огонь с помощью кресала и трута в серебряной трубочке, не забыв предложить закурить и хозяину. Однако тот отказался и сидел теперь, задумчиво разглядывая свежее лицо гостя, которое, как ему казалось, он определенно уже где-то видел раньше.

— Вы ошибаетесь, — возразил незнакомец, — я никогда не бывал в этих местах.

— Но ведь вы же шотландец, сударь?

— Как вы это определили? — живо отозвался тот.

— Я услышал это по вашему говору, — сказал Бловерпул самодовольно. — Шотландца узнаешь в любом углу Земли. Добро пожаловать, земляк! Мэри, тащи скорее все, что у тебя есть для нас вкусного. Сам-то я уже пятнадцать лет скитаюсь по английским землям и, должен сказать, мне здесь нравится. Это — страна свободы!

— Страна рабства! — твердо сказал незнакомец.

— Как, земляк, — с укоризной возразил старик, — уж не принадлежите ли вы к тем людям, которых теперь, к сожалению, становится все больше — к тем, что все хулят и все знают лучше всех, якшаются с заговорщиками в Америке и повсюду затевают беспорядки?

— А вы, значит, принадлежите к шотландцам, которые душой и телом стали англичанами? — со смехом ответил чужак. — К тем, которых вовсе не печалит, что шотландские имена слышны все реже и реже? Теперь все и на вас и в вас английское. Где деньгу зашибить можно, вы тут как тут, а старые шотландские свободы для вас и ломаного гроша не стоят: ведь на них ничего не заработаешь. Потому-то и не тревожат вас печали людей за морем, в колониях, и права, которых они добиваются. Когда их давят и ощипывают, вас это не касается, вы считаете такие порядки только справедливыми, потому что они приносят барыши вашей торговле и фабрикам. Но стоило им, наконец, взяться за оружие и скинуть ярмо, как вы тут же завопили: “Хватай изменников, на виселицу всех осмелившихся посягнуть на свободу старой Англии!”

— Сударь, — сурово сказал Бловерпул, — мне не хотелось бы, чтобы ваши речи слышал тот почтенный человек, которого я жду вскоре из города. Вы говорите так, будто вы сами — американец.

— А, вздор, — улыбнулся чужак. — Я только хотел показать вам, как обстоят дела с английскими свободами. Свобода без справедливости — себялюбивая тирания, и потом, мистер Бловерпул, я ведь шотландец и, откровенно говоря, не очень-то люблю англичан…

— Но вы же в их стране, — наставительно сказал хозяин дома. — Неровен час, что случится. В последнее время с такими речами, как у вас, куда как опасно.

— Ну, вот видите, — рассмеялся незнакомец, — вот вам и пример, как обстоят дела с английскими свободами. Не тревожьтесь, однако, мистер Бловерпул, я иду из Лондона, а там люди и газеты говорят совсем по-другому.

— Так то в Лондоне, — возразил Бловерпул. — В Лондоне, может, так говорить и не возбраняется. Я и сам читал как-то газеты, где бог и люди призываются в свидетели того, какие ужасные беззакония творят с бедными людьми в Америке, как их вынуждают становиться бунтарями, и что лорд Норт со всеми министрами заслуживают виселицы, а за веревками дело не станет. В Лондоне можно так говорить, а здесь — нет.

— Почему же, черт возьми, даже в вольной Англии нельзя больше говорить, что хочешь? — с горечью спросил чужак.

— Попробуйте, — ответил старик, — и последствия не замедлят. Патриоты этого не потерпят и то ли поломают вам руки-ноги, то ли обвинят вас, потащат до суда в тюрьму, покажут под присягой, что вы хулили короля и проклинали веру, а не то подыщут свидетелей, и они заявят, что вы где-то что-то украли, скажем, кошелек, который вам нарочно подбросят, или носовой платок, подсунутый в ваш карман. Короче говоря, веревка для вас сыщется, и повесят вас, не успеете оглянуться, или, в самом лучшем случае, отделаетесь тремя-четырьмя месяцами каторги.

— И это — вольная старая Англия! — оскалил в улыбке зубы незнакомец.

— Хе-хе, — вздохнул Бловерпул и вслушался, приблизив ухо к окну. — Ну вот, идет тот, кого ждали.

Послышались быстрые четкие шаги.

— Это он, бьюсь об заклад, это Уиллби!

Старик вышел на улицу, а чужак устроился поудобнее в уютном кресле.

— Кто этот Уиллби? — спросил он.

— Купец из Уайтхевена, — тихо ответила Молли.

— И к тому же жених? — шепнул он.

— Откуда вы знаете, сударь? — спросила она испуганно.

— Я стоял под окном и догадался, хотя и не все расслышал. Он старый и безобразный?

— О, да!

— И вы согласны выйти за него, милая Молли?

Она умоляюще смотрела на незнакомца, молитвенно сложив руки.

— Нет, нет! — вскричала она.

— Хорошо, устроим против него заговор.

— Еще сегодня я должна сказать свое “да”, — прошептала она доверительно и всхлипнула.

— Ничего у него не выйдет. Я не допущу, — уверенно заявил незнакомец. — А окажись на его месте я? Согласились бы вы, Молли?

— Ах, сударь, — пугливо и укоризненно сказала она, — как вы можете так жестоко шутить!

— Тихо, — пробормотал он, — идут… Доверие, Молли, и я защищу вас.

Бловерпул и Уиллби вошли в комнату. Купец был явно не из тех, что нравятся хорошеньким девушкам. Он был некрасив, взгляд имел настороженный, а выражение лица — надменное. Он поприветствовал Молли грубоватой шуткой о ее красоте и протянул руку хозяйке дома, вошедшей, чтобы позвать всех к столу. Чувствовалось, что он отлично понимает, кто главный гость в этом доме и надменностью своей, не скрываемой даже наигранной любезностью, намеренно демонстрировал это.

— Вы задержались, уважаемый мистер Уиллби, — сказал старик. — Мы все давно уже с нетерпением вас ожидаем.

— Много дел, нескончаемые дела, — ответил Уиллби неприятным, квакающим голосом. — Совсем собрался уходить, как пришли письма из Лондона, бумаги разные, газеты и всякие донесения, важные и смешные. Представьте себе, что пишут мне из Америки надежные люди: эти проклятые мятежники разрабатывают план снарядить и послать в Европу разбойничьи корабли, чтобы атаковать, как они говорят, Англию в Англии. Нам советуют быть начеку.

— Я бы тоже это посоветовал, — сказал незнакомец.

Уиллби сердито огляделся и уставился на молодого гостя.

— Это и есть тот самый человек, о котором вы мне говорили, Бловерпул? — спросил он.

— Да, мистер Уиллби. Он, как я полагаю, моряк. Идет из Лондона и ищет дорогу на Уайтхевен. Не так ли, сударь?

— Совершенно верно, сэр, — ответил спрошенный. — Я был вторым штурманом на “вест-индце”[2], получил расчет, а теперь вот ищу себе нового счастья.

— Как вас зовут? — спросил Уиллби.

— Дэвид, сэр.

— Если вы удостоверите свою личность, Дэвид, — высокомерно сказал купец, — вполне может статься, что я и сам дал бы вам место. Зайдите завтра ко мне, мне нужны штурмана на два моих судна.

За предложение это он ожидал, видимо, шумной благодарности, однако к его досаде и удивлению все обошлось довольно скромно. Дэвид лишь небрежно кивнул и, широко расставив ноги и уютно откинувшись в кресле, сказал:

— Благодарю, сэр, но плавать на ореховых скорлупках мне как-то не очень хочется. Мне привычнее кони, которые бороздят океаны.

— Могу помочь и здесь, — гордо сказал Уиллби, — разумеется, если познания ваши столь же велики, как и ваши притязания. Мое четырехсотпятидесятитонное судно “Восходящее солнце” стоит во внешней гавани, готовое к рейсу на Ямайку. На нем как раз недостает второго штурмана.

— А что, в Уайтхевене много судов? — спросил Дэвид с саркастической улыбкой. — Завтра с утра я непременно посмотрю на них и выберу, какое мне больше понравится. Что же касается разбойничьих кораблей, которые идут из Америки, то в Лондоне над этим смеются. И все-таки, мне кажется, вам стоило бы поостеречься.

— Что такое? Что вы понимаете под этим? — раздраженно поинтересовался Уиллби. — Что собираются сделать с нами здесь, в Англии, эти мятежные собаки?

— То же самое, что Англия делала до сих пор в Америке: разграбить города, сжечь дома и корабли, захватить и увезти с собой людей.

Купец расхохотался.

— Не будь вы молодым человеком безо всякого опыта, — сказал он, — вас следовало бы наказать за столь скверное мнение о своем отечестве. Этот разбойничий сброд, собравшийся по ту сторону океана, очень скоро дорого заплатит за свою наглость! И эти мерзавцы смеют еще посылать свои нищенские корабли в Англию, берега и гавани которой защищает самый могущественный военный флот в мире? Неужели вам не ясна вся нелепость ваших слов? Вы хотите стать моряком, молодой человек? Хотите служить на “вест-индце”? Одень вас в женское платье, и вы вполне бы сошли за смазливую девицу, и руки у вас такие аккуратные и белые, для вязания узлов и работы со штурвалом поистине не приспособленные…

— Добрый человек, — улыбнулся Дэвид, не меняя позы, — запомните мои слова: в том, что я — моряк, вы скоро убедитесь. Хотя, что правда — то правда, никогда не служил на тех грязных торговых судах, где у офицеров руки замараны смолой.

— Хорошо, сударь, хорошо, — пробурчал Уиллби, угрожающе уставившись на него. — Я не хочу нарушать покой этого дома, хотя как принесший присягу королю мировой судья могу потребовать, чтобы завтра вы явились в Уайтхевен. Вы — не моряк.

Уиллби уселся за стол, пренебрежительно повернувшись к заносчивому юнцу спиной, и сказал:

— Что же касается этих американцев, то они и впрямь на слова не скупятся. Выпустили прокламацию и расписывают в ней ужасы, которые творят с их пленными здесь, в Англии. Нет бы радоваться, что их не вздернули сразу, как бунтарей, а всего лишь отправили на тяжелые штрафные работы и вполне сносно кормят грубым хлебом и капустными кочерыжками, так они еще обвиняют англичан в бесчеловечности, в нарушении международного права и всякой другой ерунде, и угрожают даже репрессалиями!

При этих словах улыбчивое лицо штурмана вытянулось, яростно загорелись глаза.

— О, боже! — воскликнул он. — Вам бы, оправдывающему эту бесчеловечность, самому испытать беды тех несчастных! Вы привыкли сидеть за богато накрытым столом, жадно, как сейчас, поглядывая на добрую еду. Очень скверно, что вы, англичанин, не ощущаете всего позора вашего отечества, что можете насмехаться над недостойным человека обхождением с несчастными пленниками, с вашими ближайшими кровными родственниками.

— Защитничек нашелся! — рявкнул Уиллби. — Сейчас это любимое занятие всех горячих голов. А вы, сударь, кажетесь мне каким-то особым другом мятежников. Что это за негодяи, явствует из донесения, которое я получил сегодня. Их Конгресс, как они именуют свою шайку убийц и поджигателей, решил принять на службу некоего недоброй славы морского разбойника, мерзкое, кровавое чудовище! Он гоняет по морю на своем пиратском корабле, топит грузы и экипажи всех наций, жжет, грабит и убивает, режет и душит всех, кто угодит ему в лапы. Ну как, любезный? Вы и это тоже берете под защиту?

— Каждый защищается как может, — сказал Дэвид. — Однако пират, если разобраться, далеко не так плох, как благовоспитанные, утонченные англичане, сынки ваших лордов и пэров, благородные отпрыски ваших аристократов, которые, командуя вашими фрегатами и линейными кораблями, куда более алчно, чем разбойники, кидаются на добычу, грабят и разрушают, убивают и поджигают. Поглядеть бы вам, сударь, на то, что было в Вайоминге, когда сыны старой Англии насаживали детей на штыки, как на вертела, позорили женщин, грабили и творили нечеловеческие жестокости. Клянусь честью, вы заговорили бы по-другому.

— А вы все это видели? — ехидно возразил купец.

— Нет, но я читал об этом, разговаривал с очевидцами.

— А они, разумеется, усердно врали, чтобы обругать Англию, — сказал Уиллби. — Будь, однако, даже правдой то, что они утверждают, так ведь это в Америке, в стране богом проклятых мятежников, — продолжал он, глубоко втыкая нож в сочный окорок, только что поданный Мэри. — Это правильно и далеко еще недостаточно. Иначе эти преступники и вовсе бы распоясались.

— А этот пират, как его зовут? — спросил Бловерпул.

Уиллби заглянул в листок с донесением и сказал:

— Вот, здесь написано. Этого висельника зовут Пол Джонс. Здесь есть его приметы, — продолжал Уиллби. — Он еще молод; родом, видимо, из Шотландии.

— Шотландец? — воскликнул старик. — Быть не может!

— Он высокого роста, дерзок до отчаянности, отличается чудовищной силой. Видели, как он сражался сразу с троими и всех уложил наповал. Попытки схватить его всегда оказывались тщетными, хотя цена за его голову назначена очень высокая, и добивались этого приза лучшие наши моряки. Он отсылал их с окровавленными рожами домой или успевал уклониться от боя, ибо он столь же отважен, как и хитер. Догнать его корабль еще никому не удавалось: скорость у него удивительная. И как ни свирепа, как ни кровожадна банда убийц, собравшаяся на его борту, ни один не отваживается перечить Полу Джонсу даже недовольной миной. Все они дрожат под его взглядом.

— Ужасный, должно быть, человек! — воскликнула Мэри, всплеснув руками.

— В Уайтхевене есть один боцман, побывавший у него в лапах, — сказал Уиллби. — Он описал нам этого адского пса. Лица его не разглядеть из-за буйной бороды, из которой сверкают только глазищи, да высовывается большой, страшенный нос. Он — настоящий гигант. Никакая пуля, говорят, его не берет, хотя это, я полагаю, ерунда. Каждое утро он пьет кровь и ревет при этом от удовольствия, как бык.

— Господи помилуй! — воскликнула Мэри и тихонько сказала мужу: — Нет, Бловерпул, это не он, быть этого не может.

— Кто? — спросил Уиллби.

— Ах, это просто так, — сказала женщина. — Видите ли, мистер Уиллби, когда мы жили еще в Эрбилэнде, был там один садовник, Нэд Пол, которого называли также Полом Джонсом, он частенько приходил к моему старику. У него был сын по имени Джон Пол, отчаянный шалун, но добрый и приветливый мальчуган. Где какая проказа, там непременно Джон Пол. Но злого он никогда не делал, нет, и, уверена, неспособен на этакое. А уж разбойником и убийцей бедный Джон и вовсе не стал бы никогда. Он видеть не мог, как кого-то обижают. Как ни беден он был, а всегда помогал нуждающимся, и слабых защищал малыми своими силами. Да, вот, взять хотя бы Молли, как часто он ее таскал на руках, ласкал да целовал, часами возился с маленькой девчонкой и называл ее своей невестой. Старый Джонс разорился, а мальчик стать садовником никак не желал. Он рвался на море, в широкий мир. Отец, конечно, и слышать об этом не хотел, но Бловерпул уговаривал его до тех пор, пока он, наконец, не махнул рукой. В последний день перед тем, как уйти, Джон был у нас. Мы все поцеловали и благословили его, а когда он взял девочку на руки, и она заплакала, не желая его отпускать, он сказал: “Подожди, маленькая Молли, твой Джон Пол вернется, когда станет большим и богатым, и тогда ты станешь его женой”. Бедный Джон! Он так и не вернулся.

Она растрогалась до слез, может еще и от вида своей дочери. Молли с побледневшим лицом и неподвижным взором сидела напротив нее и, как завороженная, глаз не спускала с незнакомца, который безмолвно ел и пил, не обнаруживая, казалось, ни малейшего интереса к рассказу. Лишь теперь он поднял глаза от тарелки и спросил равнодушно:

— А что стало со старым садовником?

— Умер, умер! — вступил в разговор Бловерпул. — Два года назад я был в Эрбилэнде, посетил могилу честного Нэда и вспомнил о тех добрых днях.

Уиллби продолжал тем временем рассматривать свою бумагу.

— Подумайте, — сказал он, — тут ведь так и написано: “Кровожадный злодей, вероятно, сын садовника, который жил и умер в Эрбилэнде на Солуэй. Позор для Соединенного Королевства, что такое чудовище появилось на свет в его пределах. За голову пирата назначен приз в тысячу фунтов”.

— И все-таки я уверена, что это не он, — настаивала на своем Мэри, — он не мог стать дурным человеком!

— Вы не знаете людей, мэм, — возразил купец. — И потом, вы же сами говорили, что мальчишка всегда был изрядным шалопаем.

— Во всяком случае, очень уж необузданным, а такие легко сворачивают на скользкую дорожку да к перекладине, — пробурчал Бловерпул.

— Вот бы мне привалило счастье заполучить эти денежки! — воскликнул штурман и ударил кулаком по столу.

Уиллби и Бловерпул разом расхохотались, и купец с ехидцей показал на бутылку джина, из которой молодой человек успел отхлебнуть несколько добрых глотков.

— Вы не годитесь для этого, дружище, — сказал Уиллби, — и скорее отыщете красивую девку, чем пирата. Но благое желание само по себе уже требует признания, и — о, господи! — как ни беден я, охотно сам заплатил бы тысячу фунтов, лишь бы увидеть однажды этого кровавого пса в Уайтхевене!

— Ну, сэр, — возразил Дэвид, — если Пол Джонс — сын садовника, и тот отважный морской разбойник действительно одно и то же лицо, то у вас есть к тому благоприятный случай. Ведь он, как сказала миссис Мэри, назвал милую Молли своей невестой и обещал приехать за ней. Пол Джонс не из тех, что забывают свои обещания, а ну как он и впрямь явится и заберет ее с собой?

— Покуда в Англии есть сыщики и палачи, этого не случится, — ответил Уиллби. — Но даже и доберись он сюда, я больше чем уверен, что Бловерпул никогда не стал бы якшаться с этим негодяем.

— Не могу поверить, — сказал старик. — Пол был мальчишкой худеньким, слабосильным, как говорится, и к морской службе казался малопригодным, а теперь вдруг он заделался этаким гигантом-пиратом, перед которым дрожат все закоренелые убийцы. Нет, по самому большому счету, он стал бы мужчиной, вот вроде нашего штурмана, однако несколько лет назад слышал я краем уха, будто лежит он, как и многие другие порядочные парни, глубоко на дне морском.

И тут вдруг в дверь снова постучали, да так резко и продолжительно, что собаки во дворе залились тревожным лаем. Затем дверь отворили, и сочный мужской голос спросил Бловерпула.

— Если он дома, я хотел бы поговорить с ним, — сказал мужчина, — я должен поговорить с ним, это в его же интересах.

В комнату вошел бравый молодой человек крепкого сложения и заговорил, не обращая внимания на гневные морщины на лбу старого хозяина дома.

— Простите, что явился незваным в неурочное время, мистер Бловерпул, — торопливо сказал он, — но иначе я не мог. Я пришел предостеречь вас и помочь, если потребуется. Я шел морем от Уайтхевена, ночь еще не наступила, и увидел вдали на горизонте большой корабль, идущий к нашему берегу.

— В самом деле, сударь? Ну и что же с этим самым вашим большим кораблем? — сердито ухмыльнулся Бловерпул. — Это и вся ваша сногсшибательная новость?

— О, послушайте дальше! Корабль подошел ближе, и я смог определить по его высоким мачтам и оснастке, что он — военный, под большим английским флагом. Он спустил шлюпку, полную людей. Она миновала полосу прибоя и скрылась за скалами. Вот я и подумал, что смельчаки могли бы, наверное, и подождать с высадкой на берег, пока не бросят якорь в Уайтхевене. Как видно, что-то им здесь очень нужно. С этим я и поспешил к вам.

— Я был бы вам весьма благодарен, когда бы вы отправились сейчас домой, мистер Ральф Сортон, — с язвительной вежливостью произнес хозяин.

— Я и еще кое-что разузнал, — смущенно пробормотал Ральф. — Это произошло, когда я позже проходил здесь мимо. К удивлению своему, я увидел трех парней, матросов, они стояли здесь у окна и подслушивали. Я подобрался поближе и услышал их разговор, они о чем то совещались, а потом пошли дальше.

Бловерпул медленно поднялся со своего места и оперся о стол. Его серые глаза блистали гневом. Вдруг он ударил по столу кулаком и, четко разделяя слова, сказал:

— Мистер Ральф Сортон, подметайте у своей двери и не интересуйтесь соседскими курами. Можете смотреть и слушать, что вам угодно. Я разгадал ваш замысел. Вам надо было во что бы то ни стало проникнуть в мой дом и расстроить мои планы. Но вы станете свидетелем, как я держу свое слово. Здесь мистер Уиллби из Уайтхевена, солидный, уважаемый человек, который сватается к моей Молли. Это зять, лучше которого мне не надо. Я дал ему слово. А теперь навострите уши, сударь, и слушайте, как Молли скажет свое “да”.

— Ради бога! Подождите! — крикнул Ральф, хватая его за руку, протянутую к Молли. — Сейчас не время думать о помолвке. Уверяю вас, вам грозит что-то недоброе. Ваш дом окружен негодяями, а этот здесь, этот молодой бесстыдный парень за вашим столом, что так ехидно ухмыляется, он, должно быть, их главарь, хоть и выглядит невинной овечкой. Я слышал, как один из парней выругался и пробурчал: “Какого дьявола капитан застрял у этих английских собак! Нож в моей руке так и просится перерезать им всем глотки!” Хватайте этого парня, запирайте ставни, гасите свет и держите молодчика как заложника!

С этими словами он кинулся на Дэвида и схватил его за воротник.

— Что вам нужно? — спокойно сказал тот. — Вы что, с ума сошли? Какое отношение я имею к вашему английскому военному кораблю? Принять меня за его капитана! Ну, знаете… А если бы даже и так, что же я, по-вашему, буду здесь грабить и убивать? Это же не Америка.

— Отпустите его! — взревел Бловерпул. — Что вы себе позволяете! Экая дурость! Экая выдумка! Да в Кумберленде все разбойничьи шайки перевелись уже с незапамятных времен.

— А вдруг он все-таки пират? — спросил Ральф, не выпуская пленника из своих могучих рук.

— Что, разве он похож на морского разбойника? — ответил хозяин. — Отпустите его, вы его задушите.

— Нет, нет, держите его крепче, — испуганно сказал Уиллби. — Сегодня вечером по Уайтхевену пошел слух, будто чужой корабль захватил рыбачий баркас. Никто не знал, правда ли это, многие даже смеялись: кто же отважится грабить здесь, в Канале? Но английских военных кораблей у всего побережья нет, это я точно знаю. Капитан Планкетт сам сказал мне, что единственный здесь корабль Его Величества — это стоящий в Уайтхевене двадцатичетырехпушечный фрегат “Селезень”. Если этот парень и в самом деле моряк, если Ральф Сортон не врет, что видел большой корабль, с которого высаживалась на берег команда, и что вокруг шляется всякий сброд, то не исключено, что этот, — он указал пальцем на Дэвида, — тоже их соучастник, корабельный писарь или провиантмейстер их шайки, хотя поверить я в это и не могу, ибо это было бы неслыханной наглостью, и вне всякого сомнения, всех их не далее как завтра переловили бы и повесили. Скажите, сударь, — с достоинством продолжал он, — известно ли вам что-либо обо всем этом и состоите ли вы с ними в какой-либо связи? Как член магистрата я призываю вас говорить правду.

— Прежде всего, — сказал Дэвид, посмотрев в глаза Ральфу, — я прошу вас убрать руки с моих воротника и горла. Вы начинаете мне надоедать и делаете мне больно.

Взгляд, который он устремил на арендатора, и твердый тон были столь убедительны, что пальцы Ральфа разжались сами собой.

— Что же касается ваших вопросов, мистер Уиллби, то вам, как члену магистрата, я обязан и буду говорить только чистую правду. Да, я и в самом деле принадлежу к тому военному кораблю, что появился сегодня вечером возле Уайтхевена, а также и к команде, которую этот молодой человек увидел преодолевающей полосу прибоя. Я проходил здесь мимо, желая попасть в Уайтхевен, заглянул случайно в окно, увидел сцену, которая меня заинтересовала, вошел в дом и был принят столь радушно, что я и до сих пор все еще здесь.

— Какую должность занимаете вы на корабле? — строго спросил Уиллби.

— На это я вам пока ответа не дам.

— Как называется корабль?

— “Охотник”, двадцать пушек.

— Что-то я такого названия не слышал.

— И не мудрено, — сказал Дэвид, — потому что это не английский военный корабль.

— Не английский? — воскликнул Уиллби. — А чей же?

— Свободных Штатов Америки, — с гордостью ответил Дэвид.

Купец из Уайтхевена разом лишился языка. Он перепугался, однако все еще не мог поверить в происходящее. Впившись глазами в лицо улыбающегося Дэвида, он пытался уверить себя, что тот всего лишь шутит. От гнева у него перехватило дыхание, а в сердце закрался страх: а ну как и в самом деле все это правда?

— Американец? Пират? — Выдавил он наконец. — А не думаете ли вы, сударь мой, что распространение этих дурацких слухов — уже преступление? И потом, разве я похож на человека, с которым можно так шутить?

— Я вовсе не шучу, — возразил Дэвид, бросил сигару и вышел из-за стола. — Я повторяю: “Охотник”, военный корабль Американской республики, пришел в эти воды, чтобы отплатить за те бесчисленные грабежи и убийства, что совершили у нас англичане. Ваши корабли частенько навещают нас, а наш единственный приход вы, сэр, считаете, стало быть, преступным? Отвечайте же, мистер Уиллби!

Купец собрал все свое мужество.

— Если вы и вправду мятежник, то… то я арестую вас!

— Да, разумеется, это правда, — воскликнул Дэвид. — И как неоспорим приход утра вслед за ночью, так же неоспоримо и то, что с первым лучом солнца Уайтхевен со всеми его судами запылает ярким пламенем.

— Убийца, поджигатель! — испуганно завопил Уиллби, вспомнив разом о своем доме, о своих судах и о своих деньгах. — Ральф Сортон, ко мне! Взять его!

— Вы сумасшедший, — спокойно сказал Дэвид. — Этот дом окружен командой “Охотника”, и первый, кто попытается схватить меня, увидит, что это не так-то легко.

С этими словами он без больших усилий отбросил руку Ральфа, последовавшего приказу купца и попытавшегося было снова схватить Дэвида за воротник; в ответ на новый рывок арендатора он быстро выхватил из кармана пистолет и направил его прямо в живот нападавшему:

— Еще один шаг, — сказал он, — и вы — покойник, хотя мне вовсе не хочется этого, потому что с беззащитными я не воюю.

— Не стреляйте, не надо! — закричала Молли, оттаскивая Ральфа назад. — А ты, Ральф, ради бога, не трогай его, он не сделает нам ничего дурного.

— Эй, человек добрый, как вас там, — воскликнул Бловерпул, все еще не разобравшийся, что же в конце концов происходит, — да падут все грехи на вашу голову! Коли вы преследуемый законом злодей, то забирайте все, чем мы владеем, но не проливайте невинной крови!

— Мистер Бловерпул, — улыбаясь, ответил Дэвид и протянул ему руку, — не злодей и не грешник стоит перед вами. Я пришел к вам по зову старой дружбы, чтобы сдержать свое слово.

Бловерпул внимательно посмотрел на него.

— Кто же вы, сударь? — Полный предчувствий, спросил он.

— Спросите Молли, спросите свою хозяйку, — ответил Дэвид, — я думаю, они меня уже узнали.

— Пол Джонс! — воскликнул Бловерпул. — Боже милосердный! Возможно ли, вы… вы! Маленький Пол Джонс, сын честного Нэда… сын моего старого друга… шотландец! И он поднял руку на свою отчизну… он пришел… он…

— Я не разбойник! — твердо ответил Пол Джонс. — Избави бог! Я человек доброй воли, а совесть моя чище, чем у всех ваших лордов Адмиралтейства. Я гражданин Соединенных Штатов, капитан их военного корабля, сын свободы.

— Бедный старый Нэд, — пробормотал Бловерпул. — Что бы ты сказал, увидев своего сына?

— Он благословил бы меня, — гордо сказал республиканец, — благословил бы за то, что сражаюсь против тирании и несправедливости, сражаюсь так, что лорды назначили приз за мою голову. Разбойник, мятежник! О, они называют так всякого, кто отважился порвать цепи. Это — старая песня, которая поется уже много столетий. Я шотландец, и у меня в крови ненависть к Англии. Впрочем, что мне мое происхождение? Я — американец! Мои тело и душа без остатка принадлежат моему новому отечеству. Да, я хочу заслужить свое новое гражданство, хочу, чтобы мое имя знали все, чтобы в Лондоне им пугали детей.

Говорил он это радостно улыбаясь, но с такой убежденностью и силой в голосе, что никто не осмелился ему возразить. Вдруг он повернулся к обеим женщинам и дружески взял их за руки.

— Мэри Бловерпул, — сказал он, — да, это вы, ваше доброе лицо не изменилось. Частенько отрезали вы бедному Полу кусок хлеба, когда он был голоден, частенько утешали его, когда он горевал, что нет у него матери. И ты, Молли, которую я так часто носил на руках, которая плакала по мне, когда я уходил, которой я обещал вернуться, когда стану большим и богатым! Я здесь, Молли, и думаю, что мистер Уиллби не будет возражать, если я сдержу свое слово.

— О, сударь, сударь! — боязливо сказала Молли, взглянув на Ральфа Сортона, который растерянно уставился в окно с приникшими к нему с той стороны, одна страшнее другой, физиономиями.

Уиллби начал было потихоньку пятиться к двери, намереваясь, должно быть, незаметно ускользнуть, однако Пол Джонс сразу раскусил его замысел.

— Не делайте глупостей, — сказал он, — дом окружен моими людьми, уйти вы не сможете, даже не пробуйте. Считайте, что я взял вас в плен, сударь, и с большим правом, чем только что вы пытались взять меня. Жизнь я вам гарантирую, но стоит вам шагнуть за порог, и я не поручусь за вашу судьбу.

— И что же вы требуете от меня? — с дрожью в голосе спросил купец.

— Об этом мы еще потолкуем, — ответил Джонс. — Мой старый друг, — сказал он, обращаясь к молчащему Бловерпулу, — у меня к вам просьба, в которой, уверен, вы не сможете мне отказать: вы должны посетить меня на борту “Охотника”, который стоит на якоре у самого мыса, дожидаясь утра. Здесь после всех этих событий я вас оставить не могу. И не из боязни предательства, а лишь ради собственной вашей безопасности.

— Хочешь утащить нас в Америку, Пол, а может даже и продать в рабство? — испуганно спросил Бловерпул. — Хочешь погубить старого друга своего отца?

— Скорее погибну сам, — весело сказал Джонс. — Клянусь, завтра же вы будете свободны. Мэри, Молли, ваша служанка и Ральф Сортон должны пойти с вами.

— А если я не хочу? — упрямо буркнул Ральф.

— Он не хочет! — рассмеялся капитан. — Вы шутите, мистер Сортон. Ни один человек не сказал еще: “Я не хочу”, — если Пол Джонс ему приказывает: “Вы должны!”. Идите, считайте, что делаете это ради хорошей компании. Теперь-то вы мне, надеюсь, не откажете?

Затем он подошел к окну, раскрыл его и сказал:

— Войди, Дэвид!

Спустя секунду шестифутовый матрос, чью покрытую буйной растительностью физиономию Молли увидела сквозь стекло, стоял уже в комнате, вытянувшись как свечка перед своим начальником.

— Этих людей, — сказал Джонс, — доставить на борт “Охотника”. Ни один волос не должен упасть с их голов. Пусть будут в моей каюте, пока я сам не приду.

— Всех забирать, капитан? — спросил Дэвид.

— Кроме этого господина, который должен показать нам дорогу через Уайтхевен к форту, — ответил Джонс, кивая в сторону дрожащего купца.

— Тогда вперед, марш! — скомандовал Дэвид.

— О! Пол Джонс, — воскликнула совершенно спокойная до этой минуты Мэри, — такова-то цена твоей благодарности?

— Пол Джонс, — запричитал Бловерпул, — в чем мы провинились перед тобой, что ты волочешь нас из надежного жилища в море, где мы можем погибнуть?

Республиканец протянул руку Молли и тихо сказал:

— Ты спокойна, Молли? Ты доверяешь своему другу? Верь ему, он хочет сделать тебя счастливой, и да благословит тебя господь!

Не говоря более ни слова, он подошел к двери и отворил ее. Тут же в дом ввалился добрый десяток рыжих парней, при виде которых у всех душа ушла в пятки.

Вооруженные пистолетами, абордажными топорами и пиками, эти матросы республики выглядели ни дать ни взять, шайкой подонков самого скверного толка, рожи у многих были такие, что невольно думалось: виселица по ним плачет. Это была смесь всех наций и народов. Люди, преследуемые законом, испытавшие немыслимые страдания, не видевшие для себя никакого иного выхода, собрались под знамена свободы и сражались за нее с неукротимой отвагой. Отнюдь не все они были настоящими республиканцами, многими руководила корысть и мстительность. Однако Пол Джонс с его удачей и славой был для всех них кумиром, и они шли за ним в огонь и в воду. При виде ножей и топоров в грубых ручищах Молли вскрикнула от страха и бессильно поникла на руках матери.

Бловерпул притянул обеих к себе, а Ральф Сортон встал со сжатыми кулаками впереди. Смертельно бледный Уиллби опустился в кресло и молил о пощаде.

— Где тот парень, что нужен капитану? — спросил верзила с серебряной боцманской дудкой на груди.

— Да вот он валяется, боцман, — ответил Дэвид. Одним рывком он выдернул ноющего купца из кресла и швырнул его, как котенка, своим спутникам, которые немедля вытолкали его на улицу.

— Теперь вперед, — скомандовал Дэвид остальным, — и чтобы без визга!

— Друг мой, — взмолился Бловерпул, — нельзя ли все-таки оставить нас здесь? Может быть пятьдесят, нет, сто фунтов, сто блестящих соверенов наличными смягчат ваше сердце?

Непреклонный Дэвид потряс кулаками, а его обветренное лицо стало еще страшнее.

— Не прикажи капитан, чтобы ни один волос не упал с ваших голов, — рявкнул он, — вы бы у меня узнали, что почем! Никаких разговоров! Вы не знаете, что это означает, когда Пол Джонс приказал. Запирайте свой дом, хозяин, и пошли. На “Охотнике” вам будет лучше, чем в этой маленькой закопченной конуре.

Бловерпул понял, что идти придется. Он запер все, что запиралось и, кряхтя и стеная, присоединился к своему пленному семейству. Дэвид и четверо здоровенных, вооруженных моряков повели их по темному лугу.

— А ты, парень, — сказал Дэвид и подтолкнул упиравшегося Ральфа, — хочешь остаться живым — слушайся старших.

— Будь здесь со мной хотя бы трое из моих друзей, — бормотал Ральф, — мы бы показали вам, как в Англии обходятся с разбойниками.

— Что вы за безрассудный народ, — спокойно возразил Дэвид, — болтают, бахвалятся, а у самих топор над затылком висит. Будь она проклята, ваша Англия! Еще слово, и оно будет твоим последним.

— О, Ральф Сортон, — прошептала Молли, — помолчи ради меня.

— Мы в руках божьих, — бормотал Бловерпул. — Да будет воля его! Пол Джонс стал негодяем, но старого друга своего отца от убивать все-таки не станет.

Они быстро дошли до мыса и спустились на пляж. Ночь и ветер, казалось, заключили союз. Растревоженное штормом море глухо шумело, а когда где-то в неоглядной дали проблескивали звезды, в их неверном свете можно было различить гонимые по Каналу белопенные валы. Однако под защитой скалистого берега море было спокойнее; тихо покачивались на волнах три гордые высокие мачты, темный контур корабля скупо подсвечивался одиноким огоньком на палубе. Они долго шли по острой, мокрой от пены гальке. Внезапно из-за выступа скалы вынырнули два нечетких силуэта. Послышался свист, Дэвид ответил. Люди подошли поближе и о чем-то пошептались с ним. Вдруг Дэвид схватил Молли и поднял ее на руки, как ребенка. В тот же миг другой моряк подхватил ее мамашу. Обе женщины разом жалобно вскрикнули.

— Пожалейте, — причитала Мэри, — за что вы хотите нас убить?

— Глупые гусыни, — ворчал Дэвид, — кому нужна ваша жизнь? Вас в шлюпку несут, вон она, за камнем, а остальным придется ножки замочить.

Всех усадили в шлюпку, и длинные весла бесшумно ударили лопастями море.

Тем временем Пол Джонс шагал вместе с дрожащим от страха Уиллби по дороге в Уайтхевен. Час был поздний, город спокойно спал, не подозревая об опасности, которую нес им этот отважный человек. Матросов с “Охотника” рядом не было, под водительством сведущего человека они пробрались к форту, где в укромном месте должны были поджидать своего капитана.

Пол Джонс повис на руке купца, словно подгулявший приятель, и то насвистывал песенку, то рассказывал о своем и Молли детстве, то декламировал стихотворение, которое он тринадцати лет от роду сочинил в честь этой хорошенькой девочки, и все еще не забыл его.

— Видите, мистер Уиллби, — говорил он, — еще тогда у меня был романтический талант. Я сидел у моря, видел белые паруса, всплывающие и исчезающие на горизонте, с восхищением вслушивался в рокот волн. Потом я стал мечтать о корабле с острыми обводами корпуса и расписными пушечными портами. Я был капитаном. Я хладнокровно отдавал приказы под грохот орудий и свист ядер, подбадривал свою команду в схватке со стихией и первым, с абордажным топором в руке, прыгал на вражескую палубу, сметая все на своем пути. Я был бедным мальчишкой в рваной куртке, но я забывал об этом, а моя пламенная фантазия делала меня морским рыцарем и поэтом. Молли была тогда принцессой, которую я освобождал. Милое, прекрасное дитя носило сверкающую корону, а я клялся тысячу раз, что она станет моей женой, пусть мне придется даже сразиться со всеми великанами и волшебниками. И вот, я вернулся, и чудесный случай привел меня к Бловерпулам, о которых я помнил всегда, еще с Шотландии. Я увидел Молли плачущей, услышал, что ее выдают замуж, услышал и то, что жениха она не любит, что ей его навязывают.

— Боже правый! — торопливо заговорил Уиллби. — Если вы из-за этого разгневались на меня, капитан, то клянусь вам, что отказываюсь от Молли.

— Нет, тут совсем иное, — улыбнулся Джонс, — хотя мне и хотелось бы сказать вам: “Стыдитесь, сударь!”. Девушка так юна и прекрасна, а вы, хоть и достоуважаемый, однако, далеко не молодой и не красивый мужчина, мистер Уиллби. Да к тому же Молли — деревенская девушка, строго воспитана, без городского образования. Что стали бы говорить о ней молодые дамы в Уайтхевене? Она, безусловно, прелестна, личико — кровь с молоком, но позволительно ли купцу зариться на это?

— Но ведь Бловерпул — человек состоятельный, — сказал Уиллби, оправдываясь.

— Ах, вот что! — воскликнул Джонс с улыбкой. — Понимаю. Это вас и соблазнило. Вы умный человек, мистер Уиллби, но на сей раз ваша спекуляция не удастся. Вы, разумеется, не должны жениться на этой девушке: я назвал ее невестой раньше вас.

— Да я и видеть ее больше не хочу, — стонал купец, — но, капитан, ради бога, что вы собираетесь со мной сделать?

— Не так громко, дорогой мистер Уиллби, — ответил республиканец. — Если вы будете вести себя разумно, даю слово, что мы разойдемся как добрые друзья. Пошли же, ведите меня к себе домой, мы быстро уладим наши дела. Потом вы проводите меня немного, чтобы слегка охладить свою разгоряченную кровь, а завтра вы уже свободны, и можете сколько вам заблагорассудится честить меня разбойником, убийцей и поджигателем, хотя, конечно же, куда лучше своего мелочного, неспособного правительства понимаете, что любой постоянно угнетаемый человек, любой придавленный террором народ имеет право отвечать насилием на насилие. И если я сожгу Уайтхевен, то это будет лишь малая доля отплаты англичанам за все зло, что они нам причинили.

Купец угрюмо засопел и ничего не ответил.

— Вы закоренелый враг нашей молодой свободы, — продолжал Пол Джонс, — а я так же ненавижу вашу грязную Англию, стало быть и упрекать нам друг друга не в чем. Каждый действует по своему разумению и своим силам. Но я один, мистер Уиллби, и вы, возможно, прикидываете, что дал бы вам магистрат Уайтхевена, получи он возможность отправить завтра в Лондон курьера с радостной вестью: “Мы схватили гнусного разбойника Пола Джонса, готовьте виселицу для кровавого изверга!” Смотрите мне в глаза, мистер Уиллби! Да, я один, но я намерен так же свободно уйти из этой страны, как и пришел сюда.

Он вытащил правую руку из-под плаща и показал купцу кинжал.

— При малейшем поползновении на предательство, — сказал он тихо, — эта сталь окажется в вашем теле. Что там дальше произойдет, я не знаю, но, будьте уверены, живым Пола Джонса этим торгашам не взять.

Уиллби, заикаясь, поклялся, что никогда и никому не попытается даже намекнуть об истинном лице своего спутника, и оба медленно побрели по улице. Капитан расспрашивал обо всех фортификационных сооружениях, о гарнизоне форта, о числе пушек, о военном корабле в гавани и о многом другом. Завернув за угол, они увидели идущего навстречу мужчину в синем мундире с золотыми шнурами на плечах. Громким басом он пожелал купцу доброй ночи.

— Так поздно, мистер Уиллби? — довольно развязно спросил он. Было заметно, что человек этот изрядно подгулял где-то в теплой компании. — Черт побери, сэр! И вы тоже записались в ночные ветреники? Остерегайтесь! Через несколько дней в Уайтхевене будет облава. Очень недобрая получится история, попади вы в лапы матросам с “Селезня”.

— Облава? — пролепетал Уиллби. — А к чему бы здесь облава, капитан Планкетт?

— Как и в других местах, мистер Уиллби, — ответил капитан. — Кораблям Его Величества нужны матросы.

— А что, на “Селезне” не хватает матросов? — спросил Джонс.

— Слава Богу, хватает! — ответил Планкетт. — Сто тридцать лихих молодцов на борту, а это вполне достаточно здесь, в Канале. Но вскоре мы ожидаем в подкрепление еще несколько фрегатов, вот они-то укомплектованы лишь наполовину. А все проклятые идиотские слухи о том, что филадельфийские мятежники посылают в европейские воды несколько своих разбойничьих кораблей, а может и самого Пола Джонса, самого свирепого их пирата!

— Пол Джонс! — с усмешкой воскликнул республиканец, крепко сжимая локоть Уиллби. — Дьявольское отродье, перед которым все трепещут!

— Трусы и старые бабы обоего пола, да! — пренебрежительно ответил Планкетт. — Но пусть только сунется этот разбойник! Мы его встретим здесь, да так, что никогда уж он больше не будет нагонять страх на людей, и даст бог, попадется он в мои руки!

— Что ж, вполне может статься, капитан Планкетт, и даже быстрее, чем вы думаете, — отозвался Джонс вызывающим тоном.

— Что вы имеете в виду? — насторожился англичанин. — Что вы знаете об этом, кто вы такой?

— Я первый штурман на бриге мистера Уиллби “Восходящее солнце”, — скромно ответил Джонс. — А то, что я сказал вашей милости о Поле Джонсе, так это я подумал, коли разбойничьи корабли намерены напасть на Англию, то это, скорее всего, случится здесь, на Канале, где торговля не защищена и где до сих пор было слишком уж безопасно.

— Г-м-м, — промычал Планкетт, посмотрев на него внимательно. — Ваши слова разумны, молодой человек. Вы нравитесь мне и, несмотря на вашу молодость и несколько хлипкое телосложение, уверен, что вы славный моряк. Согласись вы вступить в службу на корабль Его Величества под моей командой, я охотно взял бы вас вторым штурманом и помог бы вашей дальнейшей карьере.

— Я хотел бы подумать, ваша милость, — сказал Джонс, — и, если мистер Уиллби не имеет ничего против, то думаю, что представлюсь вам завтра на борту “Селезня”.

— Добро! — весело ответил Планкетт. — Приходите, и мы вместе изловим Пола Джонса, которого вы так боитесь. Вы увидите, как этот головорез, будь он хоть каким могучим великаном, обломает зубы о моего “Селезня”!

Планкетт пошел своей дорогой, а Джонс сказал с усмешкой:

— Я обещаю вам, мистер Уиллби, завтра, не успеет зайти солнце, я буду на борту “Селезня” и предложу капитану Планкетту свою службу!

— Вот мой дом, — угрюмо отозвался Уиллби. — Входите, капитан.

Он ударил в дверь большим висячим молотком, и заспанная, разомлевшая возле камина, молодая хорошенькая служанка впустила их в дом. Девица явно была разобижена поздним возвращением хозяина. Она удивленно обвела взглядом незнакомого гостя.

— Отопри верхнюю комнату, Полли, — сказал Уиллби, — разведи огонь в камине да принеси нам, что у тебя есть.

— Ради бога, без церемоний, мистер Уиллби, — вежливо сказал Джонс, — нет-нет, отпустите это прекрасное дитя, уставшее после дневной работы, пусть идет спать. Проведите меня лучше в вашу комнату. Вы же знаете, время — деньги, мы должны поскорее управиться с нашими делами.

— Но, капитан, — возразил Уиллби, дрожа от страха, — я хотел, чтобы Полли… Мне не хотелось бы так, одному без…

— Как, мистер Уиллби, — рассмеялся Джонс, — вы собираетесь принять милую Полли в нашу компанию? Посмотрите, как она прекрасна. Она не хочет, и она права. Ну, отпустите же ее и похозяйничайте сами, угостите меня бокалом шампанского или портвейна.

— В вашей комнате стоят две большие бутылки, сэр, — сказала Полли обиженно, — и спокойной ночи, сэр, с вашего позволения!

Она выбежала, захлопнув за собой дверь, республиканец же незамедлительно раскрыл другую, по ту сторону передней, и втянул в нее Уйллби, окончательно растерявшегося от дерзости американского разбойника.

— Здесь нас только двое, сударь, — сказал купец, — и делайте поскорее то, что вы намерены сделать. Хотите убить меня или ограбить, так не тяните, ради бога!

— Как, мистер Уиллби, — возразил Джонс, — вы что же, вовсе не доверяете моему слову? В моей компании вам надежнее, чем в лоне Авраамовом, если сдержите, конечно, свое обещание.

— Что я должен сделать? — трясущимися губами выговорил Уиллби.

— Прежде всего, — сказал Джонс, уютно устроившись на мягком диване, — несите бутылку и стаканы, и давайте чокнемся за нашу добрую дружбу и деловое сотрудничество.

Уиллби нехотя повиновался и, произнеся про себя страшное проклятие, опорожнил стакан за здоровье Джонса.

— Ну, а теперь смотрите на меня, Уиллби, — сказал пиратский капитан. — Рассмотрите меня внимательно и подробно, чтобы не зря платить за это. А потом выкладывайте денежки, тысячу фунтов чистоганом.

— Что, что, капитан? — испуганно пролепетал купец.

— О, не притворяйтесь, будто забыли свое собственное торжественное обещание, — воскликнул Джонс. — Вот он я! Я, Пол Джонс, за голову которого эти скаредные лондонские ростовщики назначили приз, тот самый Джонс, мистер Уиллби, за которого вы охотно вызвались заплатить тысячу фунтов, посчастливься вам когда-нибудь увидеть его в Уайтхевене. Оцените же мое великодушие! Пол Джонс не только в Уайтхевене, нет, он — под крышей вашего собственного дома, в восторге от чести пропустить вместе с вами по стаканчику, и при этом не требует ничего, кроме обещанной тысячи фунтов. Великолепная шутка! Что же вы не смеетесь, мистер Уиллби, смейтесь от всей души!

Уиллби был, однако, не тем человеком, что с радостью расстается с тысячей фунтов, да еще и смеется над очень дорого обошедшейся ему шуткой. Едва слышным голосом он принялся перечислять всяческие уважительные причины, однако Джонс, хитро улыбнувшись, прервал его сетования:

— Стыдитесь, сударь, — сказал он. — Тысяча фунтов для вас сущая мелочь, и потом каждый должен держать свое слово, как я свое, так и вы — ваше. И потом, что бы вы сказали, если я, не удовлетворясь этим, попросил бы вас пожертвовать еще тысячу фунтов в помощь бедным американским пленным, о которых вы так дружески вспоминали?

От этого предложения Уиллби застыл в ужасе.

— Вы шутите со мной, капитан Джонс, — произнес он наконец и попытался улыбнуться.

— Видит бог, я никогда не был так серьезен, — возразил Джонс, склоняясь в учтивом поклоне.

— Тогда… тогда вы решили меня разорить! — запричитал купец.

— Ничуть, дорогой мистер Уиллби, — сказал капитан еще учтивее. — Вы богатый человек и, разумеется, не откажете мне в моей скромной просьбе.

— А что вы после потребуете от меня еще? — заверещал Уиллби, клацая зубами.

— Ни единого пенса! Слово чести! Успокойтесь.

— Боже праведный! Это же такая огромная сумма, — вздохнул купец, — необъятная сумма! Две тысячи фунтов! Согласись я даже, все равно у меня ее нет; наличными — нет.

— Я возьму банкнотами, — спокойно заявил непреклонный Джонс. — А теперь дайте мне вашу руку, мистер Уиллби. Вы же чертовски добрый парень, благодарю за вашу доброту! Черт возьми, почему вы все время дрожите? Наша сделка состоялась. Господь да осушит ваши слезы и облегчит вашу душу! Тащите деньги и пишите расписку, что никогда не возжелаете эту бедную девушку Молли Бловерпул.

Сопротивляться далее Уиллби уже не мог. Он отпер дверь в контору, примыкавшую к его комнате. Джонс последовал за ним, не отходя ни на шаг. Дрожащими руками купец написал расписку, что отказывается от Молли и возвращает ее отцу данное тем согласие на брак. Затем медленно и неохотно открыл железный денежный ящик, явно опасаясь, что при виде хранящейся в нем суммы у пирата разгорится аппетит.

Однако Джонс безучастно смотрел на стопки золотых монет и ценные бумаги. Любезно поблагодарив, он принял банкноты, спрятал их в карман, еще раз потряс руку Уиллби и вернулся вместе с ним в комнату, где снова занял свое место и, к несказанному огорчению Уиллби, продолжал пить, смеясь, отпуская шутки и рассказывая всевозможные истории, покуда обе большие бутылки не опустели. Наконец, он достал часы и поднялся из-за стола.

— Скоро три часа, — сказал он. — До чего же приятно прошло время в вашем веселом обществе, мистер Уиллби! Завтра в час досуга я сочиню об этом стихи. Было бы вам известно, я ведь еще и поэт, и охотно дал бы вам почитать изложенные в стихах описания кое-каких моих приключений. Но лучше испытать все на собственном опыте. Пойдемте, сударь!

— Как, — воскликнул Уиллби, снова объятый ужасом, — мои мучения еще не кончены?

— Как вежливый хозяин, вы обязаны меня проводить, — сказал Джонс, — да, и не могу я вас отпустить. Вы ведь тут же закричите: “Караул!” — и доставите нам обоим большие неприятности.

Все протесты и просьбы купца были хладнокровно отвергнуты, однако к покорности он был приведен не ранее, чем его весело хохочущий гость, сунув одну руку в карман, другой сжал железной хваткой плечо Уиллби.

— Мистер Уиллби, — сказал он, — поймите, что дело мое при всей его веселости имеет и чертовски серьезную сторону. Не вынуждайте меня прибегать к насилию после того, как мы стали такими добрыми друзьями.

— Нет, нет, — залепетал Уиллби, — но… что же все-таки станет со мной и… О, всемогущий боже!.. со всем этим бедным городом?

— Соберитесь с духом, сударь! — бросил Джонс, продолжая улыбаться. — Клянусь еще раз: лучшую защиту вам не обеспечит никто, будь при вас хоть вся полиция Англии.

Они шли к гавани по ночным, погруженным в мирный сон, улицам. С неба, все еще покрытого тучами, порой слегка капало, а на восточном его краю, на самом горизонте, различалась уже жиденькая светлая полоска зарождающегося утра. В сплетении тысячекратно перекрещенных корабельных снастей, между стройными мачтами, висели чуть подсвеченные ранней зорькой клочья тумана.

Джонс держал путь к восточному форту, откуда лучше было видно море. Он бормотал себе под нос проклятия и яростно топал ногами, не обнаруживая нигде ни шлюпок с “Охотника”, ни самого корабля. Где-то на самом пределе видимости его острый глаз различил, правда, высокие паруса какого-то корабля, однако было еще темно и опознать его издали было невозможно, приблизиться же к берегу кораблю мешал порывистый встречный ветер.

— Мы упускаем лучшие часы, — проворчал Джонс. — Некий злой дух, столь часто спасавший гордую Англию от разных бед, и на сей раз не желает оставить без защиты свое любимое дитя. Однако, что это? — воскликнул вдруг он, вглядываясь в море, откуда послышались удары весел.

— Это, — сказал Уиллби, следуя взглядом за протянутой рукой Джонса, — корабль Его Величества “Селезень”, который стоит на выходе из гавани.

— О, ленивый селезень! — воскликнул Джонс. — Он и не представляет, как близко рука, которая выщиплет ему перья, он не чует ножа, который вот-вот отхватит ему клюв. Смотрите в оба, сударь! Смотрите в оба! Это идут охотники, сейчас они займутся им!

К берегу подошли три шлюпки, негромко ответившие на тихий, вполголоса, оклик Джонса, и на пляж тенью скользнула темная фигура. Это был один из матросов.

— Где твои товарищи? — спросил его Джонс.

— В западном форту, сэр, — ответил парень. — Караула там даже и не было. На форту двадцать пушек. Ребята их сейчас заклепывают.

— А здесь? — показал Джонс на восточный форт.

— Мы тоже разведали, — ответил матрос. — В форту никого, кто бы помешал нам. Весь караул укрылся от непогоды в будках там, внизу, и храпит так, что и отсюда слышно. Вам остается только подняться и подать сигнал к началу.

— Хорошо, где Дэвид?

— Здесь, сэр! — отозвался тот.

— Бочки со смолой готовы?

— Да сэр!

— Тогда выберите корабли, которые стоят посередке между другими, и поджигайте, чем скорее, тем лучше. Где “Охотник”?

— В течение получаса он должен подойти сюда и стать под фортом.

— Господи, помилуй! — воскликнул Уиллби, что было сил. — Прояви милосердие к бедному городу!

— Томас, — спокойно сказал Джонс, — возьми топор, и если этот недоносок еще хоть пикнет, уложи его на месте.

Матрос схватил купца за руку, Джонс — за другую.

— Вперед, — сказал он, — поджигайте. Одна шлюпка с командой остается здесь, остальные идут в гавань и забирают парней из западного форта!

Приказы его были исполнены мгновенно. Вслед за тем он с несколькими своими моряками поднялся на крепостные верки, откуда хорошо был виден маленький голубой огонек, разгоревшийся в шлюпке. Вдруг огонь исчез, дождь и ветер загасили его.

— Проклятье ада! — воскликнул Джонс. — Огонь погас. Подождите здесь, не начинайте, пока я не вернусь.

Он спрыгнул с бруствера и побежал вниз к молу. Бесшумно, как тень, скользил он вдоль спящих домов. Начиналось утро, розовые облачка плыли по небу. Он увидел шлюпку неподалеку от берега. Никто не знал, что делать.

— Эй, на шлюпке! — крикнул он громовым голосом, который хорошо знали все его матросы, от звуков которого дрожали даже самые храбрецы. Шлюпка быстро подошла к берегу.

— Где свечи? — спросил он.

Он вырвал их из рук одного из матросов и кинулся наверх по дороге к сторожке, где женщина только что разожгла огонь, мерцавший сквозь низкое оконце.

— Добрая женщина, — сказал он, — не пугайся. Проклятый ветер загасил огонь на моей посудине, а бедному моряку так хочется горячего чая.

— Оставайся, — сказала женщина, — и выпей чаю с моим мужем, он сейчас должен вернуться с обхода.

— Нет, нет, — возразил Джонс, шутливо обняв ее стройный стан, — он, чего доброго, будет ревновать, увидев меня одного у своей прелестной женушки.

Молодая женщина рассмеялась и зажгла свечи.

— Всего доброго, — сказала она, — и не давай больше огню потухать!

— Это было бы очень скверно, — нежно прошептал Джонс, — впрочем я охотно приду сюда снова.

Он поспешил вниз и передал свечи матросам на шлюпке.

— Поспешите, — сказал он, — все должно свершиться через несколько минут, иначе будет слишком поздно.

Жена сторожа проводила его взглядом и остановилась у двери, соображая, куда же пошла отвалившая от мола шлюпка, к которой помчался побывавший у нее молодой красивый моряк.

— Странно, — бормотала женщина, — значит, он приходил оттуда, а шлюпка — вон она, свечи горят между кораблями, а теперь они остановились возле большого брига мистера Уиллби. Я знаю всю его команду, а этот молодой человек не из их числа. Но что это? — вскрикнула она. — Это огонь, ей-богу, огонь! На помощь! На помощь! Они поджигают корабль!

В тот же миг рядом оказался ее муж, сторож, затрубивший в свой горн сигнал тревоги. С первыми же звуками горна от бастиона побежали вниз взывающие о помощи люди. Гулявшие по городу слухи о разбойничьих кораблях и гнусных пиратах обернулись вдруг ужасной действительностью. Вся гавань вопила:

— Пираты!

— Убийцы!

— Поджигатели!

— Где они?

— Там на форту!

— Они заклепали пушки!

— Ловите их!

— Помогите!

— Спасите!

Разом всполошился весь Уайтхевен. Команды многих кораблей прыгали полуодетыми в шлюпки; люди обрубали тросы, на которых были подвешены горящие смоляные бочки, и те с шипением падали в воду. Другие корабли торопились отойти подальше от опасного соседства. Ветер вдруг стих почти до полного штиля, а люди работали дружно, так что огонь, к счастью, удалось погасить. Из городских переулков в гавань валили кучей цивильные и солдаты, матросы и женщины, а надо всей этой толпой, вопящей, испуганной и сбитой с толку, все еще не сумевшей разобраться, что же произошло, не желающей и не могущей поверить тому, о чем рассказывалось, разгоралось утро, и сквозь тучи победно сияло солнце.

И тут у входа в гавань люди заметили несколько шлюпок. Солдаты бросились к восточному форту и уже почти добежали до него, когда последний парень перепрыгнул с бульверка в шлюпку, которая тотчас же отвалила от берега.

Солдаты начали было стрельбу, но шлюпки отошли уже слишком далеко. Видно было только, как буйные парни потрясают топорами, да слышались их ликующие крики. Потом на внешнем рейде появился большой корабль с раздутыми свежим ветром парусами, который, проходя мимо гавани, поднял на мачте полосатый флаг с одиннадцатью серебряными звездами на синем поле в крыже.

Доблестные англичане дружно поносили этих “наглых мятежников”. Канониры кинулись к своим пушкам, но они оказались заклепанными, все, кроме трех, которые не смогли причинить американцам никакого вреда. Вельбот доставил капитана Планкетта на борт “Селезня”, и тут же засвистали боцманские дудки, рассыпались дробью барабаны, палубу изготовили к бою. На борт явились также кое-кто из уважаемых в городе людей: майор, городской советник и несколько красивых дам. Капитан Планкетт, расточая улыбки, вежливо приветствовал всех, потому что был настоящим джентльменом, и гостеприимно приглашал всех оставаться, если пожелают, на борту, чтобы присутствовать при сражении, ибо он поклялся: не пройдет и шести часов, как этот проклятый пират и весь его сброд будут схвачены, и честь старой Англии восстановлена.

Кое у кого из храбрых граждан его предложение вызвало восторг, иным же оно показалось несколько опасным, хотя и они не сомневались, что еще сегодня увидят пирата в кандалах.

Тем временем наступил день. “Селезня” вывели на внешний рейд, чтобы там покончить со всеми приготовлениями. На холмах вокруг гавани собралось необозримое множество людей, наблюдавших, как пиратский корабль медленно маневрирует возле острова Мэн, то ли поджидая своего преследователя, то ли добавляя парусов для достижения большей скорости. Проклятый звездно-полосатый флаг глумливо развевался на его мачте к стыду и позору владычицы морей.

Необыкновенная чистота и порядок царили на борту “Охотника”, чья многочисленная команда частью была занята обеспечением его маневров, частью же прибирала палубу, управлялась с пушками и боеприпасами, подтаскивала абордажное оружие, складываемое у грот-мачты, или возилась с такелажем. Офицеры, не зная передышки, руководили разными работами в ожидании капитана, который начал осмотр корабля с трюмов и внутренних помещений. Наконец, он появился на палубе и, ощупав долгим, внимательным взглядом каждую снасть и каждый парус, радостно улыбнулся.

Команда приостановила работы и, выстроившись вдоль борта, наблюдала за своим молодым капитаном. Отчаянные парни с восхищением смотрели на его стройную фигуру и зовущие к победе, горящие глаза. Даже его парадный, синий с богатым золотым шитьем мундир с большими эполетами на плечах, его роскошная шляпа с плюмажем и короткая абордажная сабля с широким клинком и позолоченным эфесом радовали их, наполняя гордостью за то, что это ими, неказистыми на вид парнями в измазанных смолой куртках, прокопченными, продубленными всеми ветрами, командует такой блестящий воитель.

Удивительная, преисполнявшая Пола Джонса властность особенно отчетливо обнаруживалась, когда он был среди своих молодцов. Принято считать, что беспрекословного повиновения команды можно добиться только страхом перед неким мрачным, кровавым великаном, каким молва рисовала Джонса; однако куда ниже моряки склонялись перед его красотой, ибо знали, что за этим мягким, улыбчивым лицом и изящными маленькими руками кроется мощь гиганта, что это цветущее, стройное тело способно на такие свершения, которые под стать только самым мужественным героям и баловням судьбы. Это была таинственная сила гения, перед которой склонялись самые строптивые головорезы.

Пол Джонс проходил перед строем, и на губах его играла улыбка, а в больших глазах светилось нечто, преисполняющее верой и трепетом даже самые зачерствевшие сердца; здесь он что-то говорил, тут кого-то хвалил, а там отдавал приказ, и каждому было ясно, что он все знает и все умеет, да к тому же даже еще и куда лучше, чем самый опытный из них.

Капитан указал рукой на берег и сказал:

— Гнездо нам сжечь, к сожалению, не удалось. Гляньте туда — все мышки повыползали из норок, чтобы полюбоваться, как будут наказывать кота. Но я уверен, что вы отлично воспользуетесь своими когтями и отведаете сегодня на десерт доброе жаркое из утятины!

Весь корабль ликовал и смеялся. Крики “Ура!” и “Ату их!” — широко разносились над волнами, достигая видневшегося вдали английского военного корабля.

Пол Джонс послал вестового в каюту и велел просить гостей наверх; послал он человека и в арсенальную камеру, чтобы привести пленного купца. Они появились все сразу: старый Бловерпул, его жена, Молли, их служанка, Ральф Сортон — испуганные неведомым будущим, хотя и окруженные вниманием и напотчеванные богатым угощением. Мистер Уиллби был крайне удручен своей неудачливой судьбой и кипел с трудом сдерживаемой яростью.

Капитан сердечно пожал всем шотландцам руки и сказал:

— Простите меня, мистер Бловерпул, за этот беспокойный, неприятный для вас день. Но уж коли я волею судьбы вмешался в ваши дела, то никак не мог поступить иначе. Я так обрадовался нашей неожиданной встрече, что просто не мог так быстро расстаться с вами.

— Хорошо, сэр, хорошо, мистер Джонс! — ответил Бловерпул. — Сделанного не воротишь, люди верно говорят, и спорить об этом бесполезно. Но теперь-то, что вы хотите сделать с нами, бедными?

— Это будет зависеть от вас, Бловерпул, — лукаво прищурясь, ответил капитан. — Вы были старым другом моего отца, когда я был ребёнком, и знаете, что я частенько возился с Молли и обещал вернуться и взять её в жены, если она того захочет.

— Молли, — строго сказал старик, — обещана одному весьма достойному человеку, который, я опасаюсь, также претерпел немало мучений.

— Но он вовсе не хочет жениться на Молли, — возразил Джонс, — и отказывается от неё. Не правда ли, мистер Уиллби? Добровольно и навсегда отказывается.

Джонс схватил руку Молли и почувствовал, что она дрожит.

— А теперь, милая Молли, — сказал он тихо, — и я хотел бы узнать, на что могу надеяться.

— Ни на что, если вы имеете какие-то виды на мое дитя! — воскликнул Бловерпул. — Как может она стать женой человека, который воюет против своей отчизны, который не далее как сегодня едино по великой мудрости господа нашего не совершил тягчайшего преступления.

— Безрассудный старик! — мягко сказал Пол Джонс. — Считай, что я не слышал твоих слов. Но по-своему ты очень прав.

Потом он снова взял Молли за руку и долго смотрел ей в глаза.

— Да, — сказал он, — я чувствую, что ты меня забыла, Молли, и не сберегла, как обещала, любовь к соучастнику своих детских игр. Ты не хочешь больше о нем знать и дрожишь от прикосновения его кровавой руки.

Он прижал ладонь ко лбу и замолчал, погруженный в глубокое раздумье.

— Мне хотелось бы снова посидеть под бузиной, — сказал он, наконец, тихим голосом, — с маленькой девочкой на коленях, капризничающей, и мечтающей вместе со мной о дальних, прекрасных, радужных странах. Но время назад не повернуть. Сажай же свои цветы, Молли, и живи своей тихой жизнью. Пол Джонс пойдет дальше, ему нигде не найти покоя, потому что все в нем бушует, и ты, наверное, права, не желая делить с ним судьбу: она сурова, изменчива, а в ближайшие часы может и закончиться кровью.

Он тряхнул вдруг головой, будто прогоняя мрачные мысли, и рассмеялся.

— Не бойся, — сказал он. — Ты же знаешь, что я желаю тебе только счастья, и сделаю для этого все, что в моих силах. Мистер Бловерпул, — добавил он, обращаясь к старику, — здесь стоят двое несчастных влюбленных, но я клянусь, что Молли не уйдет отсюда без мужа. Теперь мне придется, видимо, выступить в роли свата. Вот перед вами мистер Ральф Сортон, молодой, способный человек, которого я уважаю и который любит Молли. Не хмурьтесь, сударь, и подумайте хорошенько. Я очень сожалею, что мне приходится несколько торопить вас, но оттуда, — он показал в сторону берега, — спешит к нам полными парусами один джентльмен, который собирается сказать нам несколько теплых слов. Приданое Молли я беру на себя. Здесь две тысячи фунтов на обзаведение хозяйством.

Он вынул из кармана банкноты, взятые у Уиллби, который пробурчал вполголоса, печально вздохнув:

— Да, узнаю их, еще сегодня они были моими, это мое достояние!

Поразмышляв немного, Бловерпул соединил руки Молли и Ральфа.

— Во имя неба! — сказал он. — Отдаю вам ее, Ральф Сортон, берите ее, но отдайте мне за это проклятые банкноты.

Джонс протянул банкноты Молли, та — жениху, а сияющий от радости Ральф, не поинтересовавшись даже, как они выглядят, всунул всю пачку, словно ненужную бумагу, в ладонь Бловерпула.

— Мистер Уиллби, — сказал тот с шотландской гордостью, — возьмите ваши деньги обратно, сэр! Да не упрекнет никто Томаса Бловерпула, что он справил свадьбу дочери вам в убыток!

Купец немедленно спрятал банкноты и с благодарностью пожал старику руку.

— Мне бы не хотелось, — сказал он, — чтобы нашу дружбу омрачали какие-либо долги и расчеты. Что же касается Молли…

— То у меня есть письменное заверение мистера Уиллби, что он от нее отказывается. Вот так-то, добрый Бловерпул, — улыбаясь вмешался Джонс и протянул ему расписку.

— Но пусть она и не станет моей женой, все равно мне хотелось бы остаться ее другом, — проявил великодушие Уиллби.

Мир и согласие таким были образом полностью восстановлены. Джонс приказал подать на стол великолепный обед и, приняв сердечную благодарность своей подопечной и ее жениха, вступил в откровенную и веселую беседу с ними и их родителями. Бокалы щедро наполнялись вином. Затем он взял в руки гитару и спел, как и обещал Уиллби, все свои юношеские песни, тронувшие сердца Мэри и старого шотландца, чьи серые глаза даже оросились слезами. Под конец Джонс преподнес всему семейству подарки, Молли — чудесные украшения из золота и кораллов, которые сам и надел на нее, попросив не поминать лихом.

Молли положила руки ему на плечи, большие нежные глаза ее были полны слез.

— О, Пол Джонс! — воскликнула она. — Я никогда тебя не забуду. Но почему бы тебе не остаться и жить с нами в зеленых горах?

— Может, и в самом деле, Пол? — нерешительно проговорил растроганный Бловерпул. Но потом, подумав обо всем, что произошло, тяжело вздохнул: — Нет, нет! Но благослови тебя господь, сын моего старого друга Нэда, благослови господь!

— Если они будут преследовать тебя, — присоединилась к мужу Мэри, — приходи к нам, и мы тебя спрячем. Пусть они шлют тебе проклятия, мы благословляем тебя!

Джонс был столь тронут проявлением этой любви, что не мог отвечать. Он почти не слышал слов Уиллби, пытавшегося уговорить его подать в парламент ходатайство о прощении. Он молча покачал головой, улыбнулся, и вдруг сразу стал серьезным, увидев вошедшего в салон лейтенанта.

— Где он? — спросил капитан.

— В двух милях, сэр, — ответил офицер.

— Пора, — сказал Джонс и продолжал, обращаясь к гостям: — Друзья мои! Пришел час нашего расставания. Я задержал рыбачью лодку, она доставит вас на остров Мэн, где вы сможете стать свидетелями предстоящего нам сражения.

— Ах, Джонс, — печально воскликнул Бловерпул, — боюсь, не увидеть ли нам тебя снова в Уайтхевене.

— Не беспокойтесь об этом, — ответил республиканец, — однако, даже увидев “Охотника” с призом на буксире, не забывайте, что самого меня вполне может уже не быть среди тех, кто радуется победе. Если на мачте после сражения будет черный флаг — помолитесь за мою грешную душу, а будет этот звездно-полосатый — шлите мне ваши приветы!

Он быстро вывел их на палубу, где сидели в вольных позах моряки, то и дело отпускавшие соленые шутки в адрес приближавшегося врага. “Селезень” медленно и горделиво шел вперед, сопровождаемый пятью тендерами, заполненными нарядными людьми, пожелавшими быть рядом, когда будут брать пирата, чтобы увидеть все подробности. Ветер доносил с корабля дробь барабанов, солнце сияло на длинных, надраенных до зеркального блеска стволах пушек, в любой миг готовых к пальбе.

— Быстрей, быстрей, друзья, — торопил своих друзей Джонс. — Очень уж широко разинул пасть этот парень. Придется нам похлопотать, покуда не заткнем ее.

Прощальные слова капитана смешались со слезами Мэри и Молли. Через несколько минут все были уже в лодке, гребцы которой, щедро одаренные за службу, ибо бравый американский капитан был другом простым людям, разразились криками: “Ура!” — и дружно навалились на весла, торопясь убраться подальше от опасного места.

— Ну, а теперь, — сказал Пол Джонс, в последний раз взмахнув шляпой вслед своим друзьям, — теперь нельзя терять ни минуты: солнце уже садится.

Бросив взгляд в сторону “Селезня”, он увидел, что паруса его наполнены свежим ветром, и фрегат быстро идет на сближение. В тот же миг на палубе “Охотника” все изменилось: несколько пронзительных трелей боцманских дудок мигом разогнали группу праздно болтающих, хохочущих матросов. Комендоры встали у своих пушек, за фальшбортом расположились стрелки, самые меткие и отчаянные из которых забрались на марсовые площадки. Каждым парусом, каждой снастью управляли умелые, натренированные в этой работе руки. На борту не было ни одного человека, чьё сердце не горело бы радостью боя и уверенностью в победе.

“Охотник” медленно бороздил море, давая следующему за ним в кильватер противнику догнать себя. Вдруг у самого острова Мэн он неожиданно отвернул, пропуская противника на ветер.

— Обратите внимание, джентльмены, — сказал капитан Планкетт, — этот прохвост, не знаю, кто он там, сам Пол Джонс или какой другой американец, куда более неопытен, чем я полагал вначале. А может они просто перепугались и пытаются уклониться от боя. Ну что ж, они сами облегчают нам работу.

— Я думаю, сэр, — возразил старший офицер “Селезня”, — работы нам все же хватит. На корабле, кажется, полно людей, посмотрите — даже на вантах висят, и всё в чертовски отменном порядке.

— Эй, на корабле! — крикнул капитан Планкетт.

— Что надо? — ответил Джонс.

— Чей корабль?

— Вы что, не видите флага? “Охотник”, Америка.

— Кто командир?

— Капитан Джон Пол Джонс! — прокричал в ответ республиканец. — Подходите поближе, солнце заходит быстро. Все должно уладиться, пока не настала ночь. Мы давно ждем вас.

Ветер совсем стих, но “Селезень” был уже на пистолетный выстрел от противника, и Планкетт крикнул:

— Будь проклят ваш разбойничий флаг! Именем Его Величества я требую от вас капитуляции!

В тот же миг над “Охотником” взвился столб дыма, и на палубу “Селезня” посыпались щепки от фок-мачты.

— Огонь! — рявкнул Планкетт.

Корабль выпалил всем бортом, и началось сражение, занявшее значительное место в анналах американской морской истории.

Вскоре пороховой дым плотно окутал оба корабля, оставив наблюдателей в боязливом ожидании. Порой они надеялись, что именно сейчас все и происходит, что пират спускает флаг; но нет, когда дымное облако чуть рассеялось, он снова стал виден и развевался на ветру еще более гордо, чем прежде. Но вот победные крики сменились вдруг воплями отчаяния: не видно было больше английского флага. Его сбило американское ядро. Однако настроение вновь поднялось, когда в самый разгар битвы на мачте “Селезня” появился новый “юнион-джек”[3]. Внезапно над волнами пронесся шквал, унесший с собой пороховой дым, и нетерпеливым взорам предстали оба корабля, отчетливо видимые от ватерлинии до клотиков. Но, увы! Что это было за зрелище! Казались некие злые силы специально постарались унизить гордость потрясенных зрителей. Как жалко выглядел прекрасный фрегат, который всего какой-то час назад, блестящий и отважный, решительно шел на врага. Корпус издырявлен, как решето, реи и мачты расщеплены, фок и фор-топсель сбиты, вместо марселей и бизани — развевающиеся на ветру лоскутья, все снасти порваны, а борт к борту с ним стоит черный пират, и выглядит он куда лучше: кроме нескольких перебитых реев да расщепленного бушприта, никаких повреждений не заметно. В тот же миг флаг старой Англии пошел вниз, а несколько минут спустя его место занял звездно-полосатый флаг Американских Штатов. Над волнами раскатился дикий ликующий клич, а зрители в лодках и на береговых холмах, потеряв вдруг разом дар речи, увидели ужасный спектакль, всю суть которого уразуметь никак не могли. Английский корабль, куда больше и сильнее противника, у самых берегов старой Англии спускает флаг! Напряженное молчание сменилось слезами, бранью и проклятиями, затем всех охватил необычайный страх. Вдоль всего Канала зажглись огни, отовсюду слышалась дробь барабанов, созывавшая на сборные пункты отряды самообороны, везде опасались высадки десантов.

Перепрыгнув на борт англичанина с абордажной пикой в руке и громко распорядившись щадить тех, кто поднимает руки, Пол Джонс увидел лежащего в луже крови капитана Планкетта. Ружейные пули угодили ему в шею и в голову. Его обнимал старший офицер “Селезня”, сам тяжело раненный. Джонс велел позвать врача и низко склонился над английским капитаном. Планкетт пришел в себя и очень удивился, узнав вчерашнего штурмана.

— Что вы хотите, штурман? — проговорил он с трудом. — Вы пришли слишком поздно. О боже, со мной все кончено!

— Я сдержал свое слово, капитан Планкетт, — ответил Джонс, — я представляюсь вам на борту “Селезня”.

Планкетт взглянул на него потухающими глазами, тщетно силясь приподняться.

— Пол Джонс! — воскликнул он вдруг и поднял руку для удара, однако она медленно опустилась, тело расслабилось и обмякло. Он был мертв.

Несколько минут спустя Бловерпул и его друзья увидели с мыса на острове Мэн, как на бизань-мачту “Охотника” пополз маленький клубочек, который развернулся вдруг в большой флаг Американских Штатов.

— Он жив! — воскликнул старик, радуясь от всего сердца. — До чего же бедовый малый! Вон ведь, как управился с этим красивым большим кораблем! Ах, не будь он шотландцем, да к тому же еще и сыном моего старого друга, ей богу, я бы расплакался.

— Но, отец, — сказала Молли, — что бы с ним стало, сумей они его схватить?

Бловерпул задумчиво побарабанил кончиками пальцев по лбу.

— Они повесили бы его, — сказал он тихо, — а я на всю жизнь лишился бы покоя.

— Господь, благослови и спаси его! — воскликнула Мэри. — Он сделал всем нам добро. Может кто его и проклинает, я же могу только молиться за бедного Джона Пола.

Она молитвенно сложила ладони, а Бловерпул снял шапку. Надвигался вечер. Алая заря разлилась над морем, корабли мирно тянулись друг за другом, купаясь в золоте заката, с сияющими пурпуром парусами, пока не скрылись в ночи.

8 мая 1778 года “Охотник” со своим призом бросили якоря в Бресте. Имя Пола Джонса полетело по всей Европе, он стал подлинным героем своего времени.

 Это было в день Рождества Пресвятой Богородицы[4] 1793 года. Уже несколько недель благословенные нивы Прованса жгло беспощадное солнце, как нельзя более подтверждая библейский текст: “Небо над тобой, как расплавленная бронза, а земля под тобой, как раскаленное железо”. Однако в этот день горизонт с самого утра затянуло плотными фиолетовыми тучами, желтые подбрюшья которых то и дело озарялись сверкающими зигзагами молний. Громовые раскаты сотрясали прибрежные скалы, тысячекратным эхом отражаясь от вспененных гребней волн.

Хлынул проливной дождь, никакой плащ не продержался бы против него более минуты. Одна надежда — спасительный кров; все живое давно попряталось под крыши. Лишь один остался в открытом поле. Промокший до нитки, он отважно шагал по дороге, ведущей через виноградники и оливковые рощи к городку Боссе. Пропитанная дождем легкая, летняя одежда плотно, словно кожа, облегала его стройную, крепкую фигуру, но это, казалось, ни в малой степени не смущало одинокого путника. Его моложавое лицо то и дело расплывалось в довольной улыбке, а пружинистая походка была ни дать, ни взять, как у праздного гуляки, которому вовсе незачем куда-то торопиться.

На самой окраине городка, у дороги, стоял небольшой дом, Над дверью его красовалась вывеска с полустертыми буквами: “Кабаре дю руссийон”[5]. Не обращая внимания на дождь, путник не спеша подошел к дому, сдвинул шапку на затылок и, подбоченившись, внимательно стал разглядывать надпись.

— Кабаре дю руссийон, ишь ты! — воскликнул он. — Зайти, что ли, может там и в самом деле подают настоящий руссийон? Да нет, больно уж домишко-то неказистый. Пойду-ка я лучше дальше, мокрее все равно не буду. Вода — чудесный дар небес, только бы вино ею не разбавляли. Итак, решено, рулю дальше, и якорь бросаю не раньше, чем на рыночной площади.

Не успел он, однако, повернуться, чтобы продолжить свой путь, как дверь отворилась, и на пороге показался человек, в котором сразу можно было угадать хозяина.

— Дорогой мой, куда же это вы? — прогудел из-под сизого носа сиплый, пропитой голос. — Хотите захлебнуться в этом ливне?

— Ничуть, — ответил путник. — Непогода меня не одолеет, разве что ливень из ваших бочек…

— Тогда заходите скорее, потому как, похоже, у нас одинаковые вкусы, а я не из тех, кто травит добрых граждан дрянным вином.

— Ну что ж, поверю вам на слово и лягу в дрейф на пяток минут. О-ля-ля, новый парень на борту!

Последние слова он произнес, уже вступив в помещение и отряхиваясь, словно мокрый пудель. Хозяин услужливо придвинул ему стул, и он уселся в ожидании обещанного вина.

Маленький зал выглядел в высшей степени воинственно. Он был битком набит солдатами Конвента. Не считая последнего гостя и самого хозяина, там был один-единственный штатский — миссионер ордена Святого Духа. Священник тихонько сидел в уголке и, казалось, целиком ушел в свои думы, не замечая окружающих. Маленький и скромный, был он, видимо, наделен недюжинным мужеством: появиться в сутане среди дикой солдатни — для этого требовалась отвага. Во Франции в те дни все духовные ордена были уже упразднены, и от всех лиц духовного звания требовали принесения гражданской присяги на верность республике. С теми, кто эту присягу отвергал, обходились как с мятежниками. Несколько дней спустя после начала нашего повествования, 6 октября 1793 года, было отменено прежнее летоисчисление; 10 ноября Национальное собрание ввело Службу Разума; 7 мая 1794 года Конвент постановил, что никакого бога нет, а 24 мая распорядился, чтобы ни один гражданин не смел больше верить в бессмертие души. Не приходилось сомневаться, что храбрость маленького миссионера в подобных обстоятельствах в любую минуту могла обернуться для него крупными неприятностями.

К столику не успевшего еще обсохнуть незнакомца, слегка пошатываясь, подошел пышноусый тамбурмажор[6].

— Эй, гражданин, откуда путь держишь?

— С верховьев Дюранса[7].

— И куда же?

— В Боссе.

— Что тебе там надо?

— Навестить друга. Ты имеешь что-нибудь против?

— Х-м-м! Может и так, а может и нет.

— О-о-о! — с едва скрываемой иронией протянул незнакомец. Он положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и устремил на тамбурмажора взгляд, в котором можно было прочесть все что угодно, кроме восхищения. Этому молодому человеку было никак не более двадцати двух — двадцати трех, но высокий лоб, густые брови, властный взгляд, орлиный нос, энергично очерченный рот, крепкая загорелая, не привыкшая к воротничкам шея, широкие плечи, гибкое телосложение — все это производило впечатление зрелости, независимости, некой необычности, и невольно внушало уважение.

— Чему ты удивляешься, гражданин? — спросил унтер-офицер. — Уж не полагаешь ли ты, что к главной штаб-квартире в Боссе может пройти любой, кому заблагорассудится?

— Нет, не полагаю. А вот ты, гражданин тамбурмажор, похоже, полагаешь, что тебе дозволено лезть к любому со своими расспросами.

— Молчать! Каждый солдат обязан охранять безопасность своей армии! Как твоя фамилия, гражданин?

— Сюркуф, — ответил спрошенный с легкой ухмылкой в уголке рта.

— Имя?

— Робер.

— Кто ты?

— Моряк.

— А-а-а, так вот почему ты столь беззаботно плескался, словно утка, в этом потопе, там, на улице! Кто тот друг, которого ты хочешь навестить?

— Гражданин гренадер Андош Жюно.

— Андош Жюно, адвокат?

— Да, он самый.

— Да это же мой добрый приятель! Откуда ты его знаешь?

— Мы встречались с ним в Бюсси-ле-Гран, где он родился.

— Точно! Ты не врешь, гражданин Сюркуф. Жюно служит в нашей роте. Я провожу тебя к нему. Но прежде ты должен с нами выпить.

— А что вы пьете?

— Здесь только один сорт, как на вывеске — руссийон. Но вино крепкое и очень мягкое. Попробуй-ка!

Хозяин притащил большой кувшин своего фирменного напитка, и все солдаты дружно протянули стаканы, предвкушая удовольствие выпить за счет незнакомца.

А тот только смеялся. После первого тоста он предложил всем наполнить еще по стакану и снова выпить и, заметив постную физиономию усомнившегося в его платежеспособности хозяина, вытащил из кожаного бумажника пачку ассигнаций и швырнул ее на стол. Жест этот был встречен всеобщим ликованием: денег было с лихвой, и хозяину пришлось еще раз наполнять кувшин. На сей раз не обошли вниманием и миссионера, которому до этого не перепало еще ни глотка. Тамбурмажор подошел к его столику, протянул стакан и потребовал:

— Встань, гражданин, возьми стакан и выпей за здоровье Конвента, выкинувшего папу римского из страны!

Священник поднялся и взял стакан; однако вместо требуемого тоста тихо, но твердо, сказал:

— Не для богохульства дал нам господь эту благодать. В вине — истина, и я не хочу произносить слова лжи. Я пью за здоровье святого отца в Риме, да хранит его небо!

Но не успел он поднести вино к губам, как кулак тамбурмажора вышиб стакан из его руки так, что осколки брызнули по полу.

— Что это ты себе позволяешь, гражданин святоша? — взревел унтер. — Ты что, не знаешь, что в нашей прекрасной Франции прежние святые отцы упразднены? Еще немного, и всех вас вышвырнут отсюда вон со всей вашей ерундой, в которую вы заставляли нас верить! Я приказываю тебе отказаться от своего тоста!

— Погоди-ка, старина, — перебил тамбурмажора другой солдат. — Зачем ты разбил его стакан? Гражданин хозяин, дай ему новый, да налей пополнее! Этот поп явно из тех, что отказались от гражданской присяги. Вот мы и устроим ему сейчас проверку, и пусть пеняет на себя, если ее не выдержит!

Хозяин принес требуемое; тамбурмажор втиснул в ладонь священника полный стакан и приказал:

— А теперь пей, гражданин, и кричи громко: “Да здравствует республика! Долой папу!”

Лицо миссионера побледнело, но глаза его сверкали. Он поднял стакан и крикнул:

— Да здравствует святой отец! Долой врагов Франции!

Полупьяная орава разразилась дикими криками; десятка два рук потянулось к мужественному приверженцу своей веры, чтобы жестоко проучить его. Но не тут-то было: в ссору вмешался незнакомец. Никто и не заметил, как он подошел, только вдруг он оказался перед священником, прикрыл его своим телом и крикнул с веселой улыбкой:

— Граждане, не сделаете ли мне одолжение?

— Какое?

— Будьте так добры, и выжмите, пожалуйста, воду из моего бушлата, прежде чем посягать на этого божьего человека!

Они не сразу раскусили его умысел; усмешка в глазах моряка и дружелюбность тона сбили их с толку; однако в глазах этих и в этом тоне было нечто, что их насторожило.

— Твой бушлат? — слегка растерянно спросил тамбурмажор. — Что ты придумал? Нам-то какое до него дело? Отойди-ка в сторонку, гражданин Сюркуф. Мы хотим вдолбить этому ханже литанию, да так, чтобы он до последних своих дней ее не позабыл!

— Разрешите мне по крайней мере хотя бы выпить с ним по доброму глотку.

Он взял из руки священника стакан и спросил:

— Как тебя зовут?

— Я зовусь братом Мартином, — ответил тот.

— Отлично, брат Мартин. Ты позволишь мне выпить с тобой — за твое здоровье, за здоровье всех мужественных людей, которые не боятся стоять за правду, за процветание моей прекрасной Бретани, моей родины, во здравие моего отечества и за здоровье всех достойных уважения служителей святой церкви!

Он поднес стакан к губам и осушил его до дна. Несколько секунд в комнате царила мертвая тишина, тишина внезапности, а потом разразился шторм. Все глотки орали, все кулаки сотрясали воздух; к моряку протискивались разгневанные солдаты, но долговязый тамбурмажор широко расставил руки и потеснил их назад.

— Стой, граждане! — прокричал он. — Солдат в любой атаке должен держаться положенных правил. Этот человек, назвавший себя гражданином Сюркуфом, сдается мне, вовсе не моряк, а тайный эмиссар папы. Разложим-ка его на скамейке и расспросим хорошенько с помощью палки. А ну-ка — взять его!

Два дюжих солдата протянули было руки, чтобы схватить Сюркуфа, но тут же один из них полетел в угол, другой — в противоположный, да так быстро, что никто и не понял, как это произошло. Крики ярости слились в один устрашающий рев, и вся пьяная команда ринулась на приступ. Вдруг раздался громкий треск; Сюркуф отломал ножку от стола и принялся орудовать ею с таким проворством, что тотчас же двое нападавших с разбитыми головами повалились на пол, а остальные в беспорядке попятились.

— Ну, теперь убедились, что я — моряк? — спросил он. — Нам, корабельным парням, с вымбовкой[8] обходиться — дело привычное! И это ваша благодарность за то, что пили мое вино? Эх вы, трусы: отважились навалиться на двоих, когда вас больше трех десятков! Ну, подходите же и разложите Робера Сюркуфа на скамейке, если сумеете!

— Взять их! — взревел тамбурмажор.

Сюркуф вновь пустил в ход ножку от стола, однако задние солдаты напирали на передних, и дело обороняющихся, пожалуй, могло сложиться печально, когда бы чей-то звонкий, резкий, повелительный голос не прокричал вдруг с порога:

— Сейчас же прекратить! Что здесь происходит?

Снаружи, под окном, остановилась небольшая группа всадников, а в дверях стоял тот, кто задал вопрос. Ростом он был невелик и сложением, на первый взгляд, довольно хрупок; худощавое, резко очерченное лицо бронзового отлива; на широкий лоб надвинута обшитая галуном треугольная шляпа; с плеч свисает мокрый дождевой плащ. Завидев этого человека, солдаты испуганно попятились назад и с глубоким почтением приветствовали его. На вид ему было не более двадцати пяти, безусое его лицо — неподвижно, как маска, только глаза властно сверкали из-под насупленных бровей, оглядывая теплую компанию, пока не задержались, наконец, на старшем по званию:

— Гражданин тамбурмажор, доложи!

У того со страха выступили на лбу капли пота.

— Здесь поп, мой полковник, и еще папский эмиссар. Они нас оскорбили… — слегка запинаясь, начал тамбурмажор.

— И на это вы ответили побоями! Который из них эмиссар?

— Тот, что с ножкой от стола.

— Откуда ты знаешь, что он эмиссар?

— Я подозреваю его в этом.

— Довольно, гражданин тамбурмажор. С тобой все ясно. Теперь поговорим с ним.

Сюркуф сделал шаг вперед и бесстрашно посмотрел офицеру прямо в глаза.

— Мое имя Сюркуф, гражданин полковник. Могу я попросить назваться и тебя?

— Меня зовут Бонапарт, — холодно и гордо прозвучал ответ.

— Итак, я — Робер Сюркуф, моряк, хотел пройти в Боссе, чтобы навестить своего друга Андоша Жюно, адвоката и гражданина гренадера. Я зашел сюда, велел подать вина за мой счет этим гражданам солдатам, и мы спокойно угощались, покуда они не потребовали от этого достопочтенного священника, чтобы тот выпил за погибель своего верховного начальника, папы римского. Он отказался, и тогда они решили его побить. Он — человек мирный и оборонить себя не может, поэтому я отломал эту ножку от стола и стал его защищать. Вот они и посчитали меня за эмиссара. Но ведь честный моряк всегда выступит в защиту каждого, кто безо всякой вины подвергся нападению превосходящими силами. Здесь еще много ножек от столов!

По лицу полковника скользнула легкая улыбка, тотчас же, впрочем, погасшая.

— Гражданин тамбурмажор, марш сейчас же со всеми остальными под арест! — приказал он солдатам.

Солдаты дружно отдали честь и потопали к двери. Затем полковник вновь обратился к оставшимся:

— Кто ты? — строго спросил он священника.

— Я — брат Мартин из ордена миссионеров Святого Духа, — скромно прозвучало в ответ.

— Все ордена упразднены. Ты принял гражданскую присягу?

— Нет. Моя присяга — едино на верность святой церкви.

— Ну ладно, разберемся… — сказал полковник и, повернувшись к моряку, продолжал: — Сюркуф? Я уже где-то слышал это имя! Ах да, тебе знакомо название “Бегун”?

— Да. Это английский посыльный корабль, который я должен был провести через рифы, имея, однако, умысел посадить его на мель, что мне и удалось.

Полковник окинул молодого человека беглым просветленным взором.

— Ах, так значит, это был ты? В самом деле? А знал ли ты, гражданин Сюркуф, что твоя жизнь висит на волоске?

— Да, знал. Но не вести же мне было врага в нашу гавань! Едва “Бегун” ткнулся в скалу, я тут же перемахнул через борт и благополучно добрался до суши, хотя пули вокруг моей головы жужжали, как пчелы. Англичане плохо стреляют, очень плохо, гражданин полковник!

— Ну что ж, не далее как через день мы выясним, правду ли ты сказал. Почему ты вступился за священника, который не пожелал принять гражданскую присягу?

— Потому что это был мой долг. Я католик. Я даже выпил с ним за здоровье святейшего папы.

— Какая неосмотрительность! И это ты тоже должен был сделать? А еще что ты мне расскажешь, гражданин Сюркуф? Я вижу, ты тут покалечил нескольких солдат.

— Да, ножкой от стола.

— Ну, ладно. Дело будет расследовано и виновные наказаны. Но и вы оба — пока задержаны. Вас доставят в Боссе. А с другом своим Жюно, гражданин Сюркуф, ты увидишься, я обещаю. Адье!

Маленький офицер круто повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Минуту спустя он уже скакал вместе со своими спутниками дальше: рекогносцировка продолжалась.

В маленький зал вошли меж тем трое военных, объявившие, что будут сопровождать Сюркуфа и брата Мартина в Боссе.

— Не возражаю, — сказал Сюркуф, откладывая в сторону ножку от стола. — Боссе — так и так цель моего путешествия.

— А моего — нет, — отозвался брат Мартин. — Мне надо в Систерон.

— Ты сможешь пойти туда и завтра. А пока ты будешь моим гостем в Боссе; но сперва мы выпьем еще здесь с этими тремя храбрыми гражданами по стаканчику доброго вина. Этот руссийон мне определенно нравится, и потом — должен же я расплатиться за поломанный стол.

Бравому моряку, казалось, и под арестом сам черт не брат. Хорошее настроение не покидало его и после, когда они вышли на улицу. Проливной дождь он переносил со стоическим хладнокровием, как и прежде.

Боссе — еще и сегодня[9] — маленькое местечко, насчитывающее едва ли три тысячи жителей. Там занимаются выделкой шерстяных тканей, а в окрестностях производят доброе оливковое масло и отличное красное вино.

После непродолжительного марша по раскисшей под дождем дороге обоих задержанных привели к дому, где расположился со своим штабом главнокомандующий, генерал Карто, и заперли в узкой, темной каморке, единственное окошко которой было закрыто ставнями.

— Ну вот, тут мы и бросим якорь, — сказал Сюркуф. — Жаль только, что нет здесь ни подвесной койки, ни перины. Впрочем, не стоит расстраиваться — ведь все равно нам на этих коечках вдоволь не поваляться: надо думать, нас скоро выпустят.

— Не надеюсь я на это, — вздохнул брат Мартин.

— Нет? Почему?

— Ты что, не знаешь, гражданин Сюркуф, что сейчас во Франции нет большего преступления, чем противиться воле Конвента? Я вижу, что настали для меня черные дни, но все равно останусь верен своему обету.

Сюркуф схватил товарища по несчастью за руки и горячо, взволнованно, совсем иным тоном, чем до сих пор, сказал:

— Господь да воздаст тебе, брат Мартин! Нашему отечеству нужны такие люди, которое свое слово чтут выше, чем сиюминутные политические выгоды. Не за горами время, когда Франции потребуются сильные души и крепкие руки, чтобы наш народ занял достойное место среди других наций. Будут великие битвы; прольются реки крови; будет титаническая борьба одного против всех. Не вешай нос, брат Мартин! Надо быть бодрым и веселым, надо заранее готовиться к боям, чтобы каждый знал, где его место, когда придет время померяться силами. Я — сын отечества, и мой долг оставаться верным ему во всех бедах и опасностях. Поэтому я предложил родине свои услуги, но мне отказали; теперь я иду в Тулон, чтобы сделать последнюю попытку. Я поговорю с этим полковником Бонапартом; может, я и добьюсь здесь того, что в других местах у меня не получилось.

Священник удивленно смотрел на возбужденного своей речью моряка. Этот молодой человек прямо на глазах стал совсем иным: веселый, беззаботный юнец стал вдруг зрелым мужчиной, чьи глаза пророчески всматривались в даль, чьи вдохновенные слова зажигали душу, чьи помыслы были направлены к великой цели.

Дверь отворилась. Вызвали Сюркуфа, чтобы отвести его к генералу. Вернулся он не скоро. Потом увели брата Мартина. С ним разобрались быстро. Его спросили, готов ли он принять гражданскую присягу и, когда он решительно отказался, сообщили, что вынуждены поступить с ним, как с изменником. Сюркуф поинтересовался, что он намерен теперь предпринять.

— А что я должен предпринять? Я — человек слова, но не меча. К сожалению, здесь слово пресеклось мечом. Со мной будет то же, что и со многими другими — меня отправят в Париж, а там, сам знаешь…

— Этого не случится, не будь я Робер Сюркуф!

— Как ты сможешь мне помочь? Ты ведь и сам-то арестант!

— Теперь уже не надолго. Генерал хотел только удостовериться, эмиссар я все-таки или нет. Стоило ему выяснить, что я честный моряк, речь пошла лишь о легких тумаках, которыми я сдерживал натиск добрых граждан солдат. Об этом, однако, мне дали понять, должен еще высказать свое мнение полковник Бонапарт. Итак, я скоро буду на свободе.

— Ни один человек не может с уверенностью ничего сказать даже о завтрашнем дне… — начал было брат Мартин, однако договорить не успел.

Дверь снова отворилась и в камеру вошел гренадер, в котором Сюркуф узнал своего друга Жюно. В этот день он был еще простым солдатом, но вскоре стал уже сержантом. При обстреле Тулона с 15 по 17 декабря 1793 года Наполеон диктовал ему приказ; рядом с ними о землю ударилось пушечное ядро и обдало грязью бумагу.

— Великолепно! — вскричал Жюно, — теперь не надо присыпать чернила песком![10]

Эти слова понравились Наполеону, и он никогда больше не упускал Жюно из виду. В 1804 году Жюно стал уже дивизионным генералом и комендантом Парижа.

Этот гренадер, и не помышлявший даже о том, что будет носить герцогскую корону, очень обрадовался встрече со своим другом Сюркуфом. Он узнал, что тот хлопотал о должности на военном флоте и что генерал Карто тоже отказал ему в этом. Жюно не мог сделать для друга ничего, кроме как хоть немного скрасить его арестантское бытие; он позаботился о еде, питье и свечах и предоставил затем обоих их судьбе.

Лишь к вечеру следующего дня пришел ординарец, которому было приказано доставить моряка к Бонапарту. Полковник находился не в Боссе, а за пределами городка, на позиции, с которой обстреливали укрепления Тулона.

Этот город предательски капитулировал перед флотом объединенных англо-испанских вооруженных сил, состоящих под командованием адмирала Худа, и Конвент прилагал колоссальные усилия, чтобы отбить обратно этот крайне важный плацдарм. К сожалению, генералы Карто и Доппе оказались к этому не способны. И не удивительно: первый был художник, второй — врач. Им бы в студию или в лазарет, там они были бы на месте, а не здесь, перед мощными вражескими верками первоклассной крепости. Потому-то и послали им на помощь молодого Наполеона Бонапарта.

Когда привели Сюркуфа, маленький корсиканец был занят выяснением отношений между обоими генералами. Поглощенный разговором с начальством, он не замечал ничего вокруг себя.

— И тем не менее, я не могу отказаться от своего убеждения, — настаивал он. — Если мы станем продолжать в том же духе, то и через пять лет все еще будем впустую топтаться у Тулона. Что стоят наши полевые пушки против огневых стволов крепости и флота! Нам совершенно необходимо как можно скорее доставить сюда мощные осадные орудия из Марселя и других гарнизонов. Мы должны не только обстреливать городские укрепления, но и, прежде всего, забрасывать вражеские корабли раскаленными ядрами. Стоит нам уничтожить и прогнать из гавани флот — и городу долго не продержаться. Передайте мне всю полноту власти, и я ручаюсь, что Тулон через две недели будет в наших руках!

— Только без горячки! — надменным тоном ответил Карто. — Даже если флот уйдет, где мы возьмем средства для подавления таких оборонительных сооружений, как форты Мальбоскет, Баланье и Эгийетт?

— Прежде всего, необходимо доставить орудия и заряды, усилить осадную армию до сорока тысяч человек и обеспечить это подкрепление необходимым снаряжением. Я еще не разведал как следует местность, но уверен, что отыщу где-то здесь позицию, господствующую над вражескими верками, с которой мы сумеем подавить неприятеля.

Услышав эти слова, Сюркуф подскочил к офицерам и радостно сказал:

— Простите, граждане, но такая позиция уже найдена!

Карто состроил брезгливую гримасу, Доппе гордо отвернулся, Наполеон же, окинув моряка пытливым взором, сказал:

— Очень уж ты смел, гражданин Сюркуф! Когда говорят офицеры, все остальные молчат, особенно, если они арестанты. Какую позицию ты имеешь в виду?

— Посмотри-ка вон на то место между двумя городскими гаванями, гражданин полковник. Если ты его займешь, ты сможешь обстрелять любой корабль вражеского флота. А через два-три дня падет и город, стоит только тебе разрушить оттуда из двадцатичетырехфунтовых орудий и мортир его передовые укрепления. Прикинь-ка глазом, ведь с этого места так легко бомбардировать форт Мальбоскет.

Бонапарт приставил к глазу подзорную трубу и внимательно осмотрел указанный Сюркуфом участок; опустив ее, он долго глядел на горизонт. Ни один мускул не дрогнул на его бронзовом лице. Затем он резко обернулся к обоим генералам:

— Этот человек прав, абсолютно прав. Я прошу вас, граждане генералы, как можно быстрее последовать его совету, который и я поддерживаю со всей убежденностью.

— Совету арестанта! — воскликнул Карто. — Стыдись, гражданин полковник!

Ответ был явно оскорбительный, но Наполеон и глазом не моргнул, только голос его зазвучал резче и энергичнее:

— Разумеется, я стыжусь, месье, но отнюдь не поданного нам совета, а того, что до сих пор не смог отыскать позицию, которую этот гражданин определил с первого взгляда. Я имею обыкновение принимать любой полезный совет, от кого бы он не исходил, и я прошу как можно быстрее занять указанную позицию и по возможности укрепить ее. Если англичане опередят нас, ликвидация этого упущения будет стоить нам колоссальных жертв.

— Полковник! — вспылил Карто. Он пытался еще что-то сказать, но Доппе схватил его за рукав и потянул прочь. Бонапарт мрачно смотрел им вслед.

— И все-таки будет так, как я хочу, — пробормотал он себе под нос и, обернувшись к Сюркуфу, продолжал: — Твой план хорош, гражданин, я благодарю тебя. Но откуда у тебя, матроса, такая прозорливость?

— У матроса? — рассмеялся арестант. — Вернее сказать, у моряка. Что ж, моряк должен разбираться в стратегии и тактике не хуже сухопутного офицера. Я рад, что имею возможность поговорить с тобой, гражданин полковник. Я твой арестант, и, наверное, ты меня накажешь за то, что я набил шишки нескольким вздорным парням. Я приму это наказание, но когда я его отбуду, мне хотелось бы снова встретиться с тобой, чтобы обратиться к тебе с просьбой.

— Говори сейчас.

— Сегодня — нет. Сперва я должен отбыть наказание.

Бонапарт слегка нахмурил брови.

— Ты говоришь очень категорично. В твоем возрасте ведут себя скромнее, особенно если имеют намерение начать достойную жизнь.

— Эх, гражданин, — рассмеялся моряк, — ты-то, выходит, начал ее прямо с полковников: ведь мы с тобой, похоже, почти ровесники.

Наполеон оставил реплику без внимания и продолжал дальше:

— Ты, разумеется, заслуживаешь наказания за то, что поднял руку на солдат Конвента. Однако за добрый совет, который ты нам подал, тебя следует простить. Ну, теперь-то ты уж, надо полагать, не замедлишь высказать свою просьбу, гражданин Сюркуф.

— Благодарю, гражданин полковник! Моя просьба очень кратка: дайте мне корабль!

Маленький корсиканец с удивлением посмотрел на моряка.

— Корабль? — с сомнением в голосе спросил он. — Для чего тебе корабль, и где я его возьму?

— Прочти сперва эти бумаги!

Он вытащил свой бумажник, достал из него несколько снабженных большими печатями документов и подал их Наполеону. Тот прочел их один за другим и с задумчивой миной протянул обратно.

— Отлично, — кивнул он моряку. — Не многие люди твоего возраста могут похвастать такими аттестациями. Ты умен и отважен; Конвенту нужны такие люди, и он, определенно, должен держать тебя на примете.

— Ха, Конвенту нет до меня никакого дела.

— Ты был в Париже?

— Да, я был там. Я был в Гавре, я был в Бресте, в Нанте, в Ла-Рошели, в Бордо и Марселе. Я был у всех морских властей, вплоть до министра, и везде слышал только одно: ты нам не подходишь.

— Значит, твои аттестации сомнительны.

— В них все верно, но люди, у которых я был, плавают в тумане, не желая раскрыть глаза. Я делал все, чтобы они прозрели; я рассказывал им о своих замыслах, всячески пытался приподнять завесу над будущим — они предпочли остаться слепыми.

Теперь смеялся Бонапарт. Смеялся, как великан, слушающий рассказ гнома о великих делах.

— И что же это за планы, которыми ты пытался их зажечь? — спросил он.

— Это соображения простого человека, не желающего обманываться иллюзиями. Республиканская форма нашего правления находится в противоречии с формами правления окружающих нас стран; наши интересы враждебны их чаяниям, и мирным путем компромисса здесь не достичь. Да и внутри самой республики имеются еще тысячи неукрощенных сил и влияний, обладающих огромными возможностями разрастания. Одна-единственная такая сила в состоянии в мгновение ока снести еще незаконченную постройку. Франции предстоят великие битвы, битвы с внешними врагами и битвы — с внутренними. Стране нужны сухопутные и морские силы, которые могли бы не только обеспечить надежную оборону, но и перейти в случае необходимости в наступление. У нас есть смелое войско и хорошие генералы, но вот чего мы не имеем, так это сильного флота. Моряков во Франции достаточно, но не хватает военных кораблей и морских офицеров, способных проучить наших воинственных врагов.

— И ты, разумеется, именно такой офицер? — прервал его Наполеон.

— Да, — без ложной скромности ответил Сюркуф. — Дайте мне корабль, и я докажу, на что способен.

— Ты говоришь очень заносчиво, и, я полагаю, те, к кому ты обращался, сочли твою самоуверенность бахвальством. Умеющий управлять лодкой далеко еще не гений морских баталий.

В голосе его звучало некое легкое пренебрежение. Сюркуф почувствовал это и заговорил резче, чем прежде:

— Гражданин полковник, ты говоришь со мной так, потому как видишь, что я слишком молод, чтобы заседать в совете старейшин. Плох человек, который мнит о себе больше, чем он есть. Но еще хуже тот, кто не знает, на что он способен. Если художник или врач может стать генералом, почему моряк не может вести корабль? Мы живем в такое время, когда все рушат, чтобы создать новое. Битвы, навстречу которым мы идем, потребуют молодых сил. Я чувствую в себе такую силу. Почему же мне отказывают?

— Потому что ты должен сперва заслужить то, чего домогаешься. Что ты совершил для государства? Возможно, ты и в самом деле хороший моряк, но морским властям ты не известен, а потому и не можешь ожидать, чтобы тебе доверили корабль, не познакомившись с тобой предварительно как следует.

— Гражданин Бонапарт, я француз и останусь им, хотя мне и передавали предложение англичан, обещавших исполнить мое желание. Но я всегда буду сражаться только за мое отечество, и никогда — против него, и если мне не дадут корабль, я сам добуду его!

— Это всего лишь бесплодные мечты! — снисходительно улыбнулся Наполеон.

— Робер Сюркуф не мечтатель, гражданин полковник! Ты — последний, на кого я возлагаю свои надежды. Дай мне хотя бы малое суденышко, я сделаю из него брандер, и ты увидишь, как я взорву вражеский флагманский корабль!

— Здесь, в тулонской гавани?

— Да!

— Ну вот, теперь-то я уж доподлинно убедился, что ты мечтатель. Иди, гражданин Сюркуф, мы не нуждаемся в твоей службе.

— Это твое последнее слово?

— Последнее.

— Ну что ж, видит бог, я хотел как лучше, а теперь могу действовать только на свой страх и риск. Скоро настанет время, когда Франции потребуется человек, способный взметнуть над морями наш победоносный флаг, но этого человека не будет. Тогда вспомнят о гражданине Сюркуфе и позовут его, но он не придет на этот зов.

— Бред переходит в лихорадку! Никогда тебя не позовут, никогда никто о тебе не вспомнит. И будь у меня даже здесь право решать, я не высказался бы в твою пользу. Франции нужны мужчины и ясные головы, а не мальчики и фантазеры. Сегодня с тобой еще говорят, а завтра — уже позабудут.

Сюркуф подошел к офицеру и тяжело опустил руку на его плечо.

— Гражданин Бонапарт, мне не хочется платить тебе той же монетой. Скажу откровенно, я считаю тебя человеком, которому предстоит великий путь. На этом пути тебе еще повстречается Робер Сюркуф, и тогда ты пожалеешь, что так быстро позабыл о нем.

Вечером того же дня брат Мартин сидел один в своей камере. Ему сказали, что его спутник — на свободе и назад не вернется. Снаружи доносились громовые раскаты орудийной пальбы — обстрел Тулона продолжался и в темноте. Со двора слышались мерные шаги часового.

В улочках Боссе, особенно перед штабом, собирались кучками солдаты и делились мыслями о ночной канонаде. Всем было ясно, что с приходом полковника Бонапарта в осадной армии воспрянул боевой дух. У людей появилась надежда на скорый успех.

Звеня шпорами, улицу пересек офицер. Он вошел в дом, протопал по коридору, ведущему во двор, открыл дверь и оказался прямо перед караульным.

— Как тебя зовут, гражданин солдат? — коротко и резко спросил он.

— Этьен Жерар, — ответил тот, отдавая честь.

— Ну так вот что, гражданин Жерар, отвори-ка дверь, что ведет к арестанту, да поживее!

Солдат повиновался безо всяких возражений. Офицер остановился у порога и приказал священнику:

— Гражданин Мартин, следуй за мной! Тебе выпала честь предстать перед генералом, он желает поговорить с тобой там, на позиции.

Арестант поднялся и послушно вышел из камеры. Офицер сунул солдату в руку запечатанный конверт и объяснил ему:

— Здесь расписка, что я принял у тебя арестованного, гражданин Жерар. Ты отдашь ее в собственные руки гражданину полковнику Бонапарту, как только он вернется. А теперь можешь покинуть свой пост.

Офицер и священник вышли на улицу и мимо собравшихся возле дома солдат направились к городку. Однако, отойдя подальше, офицер сменил направление и повернул налево, в поле, где, наконец, и остановился.

— Гражданин Мартин, ты стоишь перед своим судьей, — сказал он тем же, что и прежде, строгим голосом.

Священник сверкнул глазами.

— Ты? — спросил он. — Ты хочешь судить меня?

— Да. Но я справедливый судья. Я отпускаю тебя на свободу, — сказал офицер и совсем уже другим тоном, смеясь, добавил: — Надо же, даже добрый брат Мартин, и тот меня не узнал!

Услышав этот голос, священник встрепенулся.

— Сюркуф, Робер Сюркуф, быть не может! — воскликнул он.

— Тс-с-с, тише! — предостерег его тот. — Там же люди, они могут заинтересоваться нами.

— Но как ты добрался до меня? В этом мундире? Ты представляешь, сколь рискованна твоя игра?

— Рискованна? Ба! Эти господа — художник и врач, разыгрывающие из себя генералов, — мне не опасны, а вот маленького полковника Бонапарта надо слегка остерегаться. Ты спрашиваешь, как я до тебя добрался? Ты что же, полагаешь, Робер Сюркуф способен оставить в беде доброго приятеля? А этот мундир? Ха-ха! Посмотри повнимательнее. Это же сюртук таможенного охранника, снятый, поскольку он на эшафоте уже не нужен. У меня много друзей и знакомых, на которых я могу положиться. Теперь я пойду в Тулон, чтобы поглядеть, что там творится.

— Не делай этого! Ты рискуешь жизнью!

— Не волнуйся за меня. Я и сам знаю, чем рискую. Сейчас речь идет о тебе. Ты — свободен. Куда ты теперь думаешь направиться?

— До встречи с тобой я имел намерение добраться до итальянской границы. Там бы обо мне позаботились.

— Ты должен действовать наверняка. У меня тут есть несколько надежных парней, которые проводят тебя до Фержюса и устроят на судно.

Он негромко свистнул, и тут же из темноты вынырнули две фигуры.

— Это брат Мартин, ребята. Я поручаю его вам и уверен, что с вами ему ничего не грозит, как и со мной. И дайте мою куртку, а этот сюртук заберите обратно. А теперь попрощаемся. Мы оба покидаем эту страну, и дороги наши скорее всего никогда более не сойдутся.

— Господь да благословит тебя, сын мой. Я…

Брат Мартин не успел договорить, потому что Сюркуф растворился уже в ночной темноте, успев однако прежде сунуть ему что-то в руку. Священник определил наощупь, что это — деньги. Друзья Сюркуфа потянули его за собой, и он безропотно зашагал вместе с ними.

Полчаса спустя в штаб вернулся с позиции Бонапарт, и Этьен Жерар поспешил вручить ему пакет. Это и в самом деле была расписка в приеме арестанта. Она гласила:

“Гражданину полковнику Бонапарту.

Настоящим подтверждаю, что я действительно принял моего товарища по заключению брата Мартина. Я дал ему свободу, чтобы он мог избежать неправедного суда и чтобы доказать полковнику Бонапарту, что гражданин Сюркуф способен не только на мечты, но и на поступки. Он пообещал добыть себе корабль, если ему не дадут, и он сдержит свое слово.

Робер Сюркуф.”

Бонапарт велел солдату подробно доложить, как все произошло, а потом долго смотрел на четкие строки письма. Следует ли наказывать обманутого часового? Нет. Он молча кивнул, и Жерар, повернувшись кругом, удалился. Принимать меры к поимке беглеца? Не имеет смысла. У него много других дел, куда более важных, чем не сулящее никаких выгод водворение беглого арестанта обратно в камеру. Оба генерала на захват позиции, предложенной Сюркуфом, не согласились. Куда умнее оказались англичане, разобравшиеся, наконец, в значимости этой местности и бросившие туда четырехтысячный отряд, который немедленно возвел там сильные оборонительные сооружения. Укрепления эти были столь сильны, что позиция тут же получила название Малый Гибралтар.

Разъяренный этим промахом, Бонапарт направил запрос Конвенту, в результате чего в ноябре верховное командование передали отважному и рассудительному Дюгомье. Тот понял, какого стратега обрел в маленьком корсиканце, и охотно прислушивался к его предложениям. В обстановке полной скрытности были проведены необходимые приготовления, на которые ушло добрых три недели; затем началась трехдневная ужасающая бомбардировка Малого Гибралтара, завершившаяся успешным штурмом.

Жителей города охватило сильное беспокойство. Многие из них участвовали в восстании против Конвента и приветствовали англичан, когда их флот вошел в Тулон, чтобы вступить во владение им от имени Людовика XVIII. Теперь, когда оборона города затрещала, они растерялись. Комендант Тулона О’Хара прилагал колоссальные усилия, чтобы отразить осаждающих. Однако, когда Малый Гибралтар пал, он понял, что все его потуги тщетны. Невозможность удержать Тулон признал и командующий английским флотом адмирал лорд Худ, отдавший кораблям приказ покинуть гавань. Теперь флот стоял на внешнем рейде, принимая на корабли солдат и тех жителей, что скомпрометировали себя сотрудничеством с англичанами. Почти четырнадцать тысяч человек стремилось покинуть город, чтобы избежать мести Конвента, от которого, как было известно, милосердия ждать не приходилось.

В узком переулке неподалеку от внутренней гавани разместилась таверна, посещаемая только чистой публикой. Всякий сброд хода сюда не имел: дядюшка Кардитон, как звали хозяина таверны, был человеком солидным и умел держать портовую голь на почтительном расстоянии. Вечером накануне штурма Малого Гибралтара в таверну вошел незнакомец. Он был одет в мундир английского матроса и вел себя с присущей этим людям бесцеремонностью. Он умостил грязные ноги на покрытый белой льняной скатертью стол и, изрыгая многоэтажные проклятия, потребовал хозяина.

Дядюшка Кардитон приблизился к столику и вежливо осведомился о желании гостя.

— Вина! — рявкнул тот.

— Есть у вас с собой посуда?

— Что? Здесь нет стаканов?

— Для гостей есть. Но при продаже на вынос каждый приходит со своей посудой.

— Кто вам сказал, что я хочу взять вино с собой? Я — гость, и буду пить здесь.

— Если вы хотите выпить моего вина, вам придется все же взять его с собой, потому что выпить его здесь вы не сможете. Тот, кто хочет быть моим гостем, должен вести себя так, чтобы мне не было за него стыдно.

— Т-а-а-к! А за меня, вам, значит, стыдно?

— Разумеется. В моем доме ноги держат под столом.

— На что спорим: я оставлю ноги там, где они сейчас, а вы все же будете рады меня принять!

— И не подумаю. Прошу вас немедленно покинуть мой дом.

— Даже если меня пригласили?

— Кто?

— Робер Сюркуф.

— Сюркуф? Англичанина? А-а-а, здесь что-то не то. Позвольте, я принесу вам стакан.

— Ну, кто оказался прав? — чужеземец рассмеялся. — Ну, теперь я вижу, что пришел по правильному адресу, и буду вести себя более благовоспитанно. Не беспокойтесь, дядюшка Кардитон, я не англичанин, а бретонец. Мне пришлось переодеться в этот мундир, чтобы пробраться сквозь вражеские посты. Сюркуф здесь?

— Здесь. Как мне ему вас назвать?

— Берт Эрвийяр.

— Эрвийяр! — радостно воскликнул хозяин. — Почему же ты мне сразу не сказал?

— Мне хотелось убедиться, действительно ли ты такой ворчун и брюзга, как о тебе рассказывают!

— Неплохо придумано, только уж очень я не выношу англичан… Где тебя отыскала наша шлюпка?

— В Тропэ. Сюркуф точно знал, что я там. У него есть какой-то план?

— Не знаю. Он очень скрытен, и я бы не стал порицать его за это.

— Насколько я его знаю, у него определенно есть что-то на примете. Я всего два часа здесь, но уже знаю, что буду делать. Я видел, к примеру, бригантину — стройную, нарядную, как голубок, и стремительную, как сокол. У нее двадцать пушечных портов, и, похоже, она только что со стапеля. Вот это был бы приз, а?

Хозяин плутовски ухмыльнулся.

— Ты имеешь в виду английскую “Курочку”, что стоит там на якоре? Да, чудесный корабль! Очень бы даже не худо переименовать его по-французски. Впрочем, как знать… Сюркуф говорит, что ему это не составило бы большого труда — с твоей, конечно, помощью. Я думаю, он предложит тебе должность старшего офицера. Пойдем, я провожу тебя к нему!

Разговаривали они громко, потому что в таверне никого, кроме них не было. Хозяин провел Эрвийяра вверх по лестнице, а когда вернулся в зал, его ожидали гости — пришла целая группа портовых рабочих. Немного спустя вошел еще один мужчина и, пройдя с гордым видом по залу, скрылся в задней комнате, предназначенной для капитанов и штурманов. Это был рослый, кряжистый человек с одутловатым лицом того “спиртного” оттенка, который частенько встречается у любителей крепких напитков. Был он здесь не иначе как завсегдатаем: не дожидаясь заказа, хозяин сразу же принес ему большой стакан, полный коньяка. С гостем он был весьма уважителен, однако внимательный наблюдатель заметил бы, наверное, что в его глазах теплится какой-то плутовской огонек, наводящий на подозрение, что вся эта почтительность не более, чем маска.

— Ну? — коротко спросил гость, высосав содержимое стакана.

— Я проверил, коммодор, и…

— Тихо! — рыкнул тот. — Вовсе незачем кому-то знать, кто я такой. Так, значит, ты проверил?

— Да. Все идет, как нельзя лучше.

— Так я и думал.

— Вам надо только позаботиться о рабочей силе. Пробить стену очень трудно, а время у вас ограниченное.

— Это верно. Не знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог бы мне помочь?

— Нет. И вообще, я хотел бы выйти из игры. Я ничего не знаю, и все тут, понятно вам? Ведь я остаюсь здесь. А не то — мне несдобровать.

— Надо подумать. Но где же взять людей? Эти граждане солдаты стреляют так метко, что я уже потерял часть моих матросов. Сколько человек потребуется?

— Думаю, десятка четыре хватит.

— А у меня всего двадцать! И вообще мне нужно пополнить палубную команду, а здесь никого не заманишь. Нет ли у тебя кого на примете, кто согласился бы ко мне наняться? Я заплачу за каждого по гинее.

— Г-м-м, есть тут один, так и норовит побыстрее убраться из страны, может, его?

— Это мне нравится. С такими людьми дело иметь лучше всего. Где этот парень?

— Г-м-м! Он в общем-то здесь, в доме. И, если я не ошибаюсь, у него есть несколько приятелей, которых тоже можно уговорить.

— Так давай его скорее сюда, у меня мало времени. Только принеси-ка мне раньше бутылку коньяка: добрый глоток делает таких людей сговорчивее.

Хозяин принес коньяк, поднялся по лестнице на второй этаж и легонько постучал костяшкой пальца в потайную дверь. Дверь отворилась. В маленькой комнате были Сюркуф и Эрвийяр.

— Капитан здесь, — сообщил хозяин. — Считайте, он у нас на крючке! Ему нужны матросы, и он обещал мне по гинее за каждого, кого я ему раздобуду.

— Английская “Курочка” — самая нарядная бегунья по волнам из всех, какие мне доводилось видеть, а потому она должна стать нашей! — сказал Сюркуф Эрвийяру. — Командует ею коммодор Уильям Хартон. Он допустил большие оплошности по службе, за что ему и доверили всего лишь бригантину. И вообще он не честный моряк, а жулик, которому мы должны дать по рукам. Он знает, что Тулон не выстоит и что весь флот через несколько дней покинет гавань. Перед этим он хочет обтяпать одно дельце, которое и нам очень кстати. Дом нашего дядюшки Кардитона упирается прямо в стену Восточного банка, в подвалах которого, как полагают, хранятся весьма значительные суммы. Так вот, этот самый почтенный коммодор осторожненько завел с дядюшкой Кардитоном разговоры, что неплохо бы, дескать, воспользоваться этими денежками, а то все равно пропадут во время штурма. Кардитон для вида согласился, и тогда оба порешили проникнуть в подвалы банка из таверны. Это должно произойти в ночь перед уходом флота из гавани. У дядюшки Кардитона, разумеется, ничего не найдут, потому что полагающуюся ему долю коммодор обещал вывезти в Барселону. Что ты скажешь на это, Берт Эрвийяр?

— Скажу, что это чудовищная глупость. Чтобы наш дядюшка Кардитон да пошел на такое дело!

— Это верно. Я думаю, что этот коммодор пропил свой рассудок, и это очень выгодно для нас. Чтобы одолеть стены, нужно много рабочих рук. Ему придется взять для этого своих людей, и на бригантине их останется, стало быть, совсем ничего. Тут-то мы и станем действовать.

— А наших-то достаточно?

— Не беспокойся. У меня есть бравые парни, которые явятся сразу, как только потребуются. Хочешь записаться в матросы, Берт? Попади ты с несколькими моими мальчиками на палубу бригантины, и предприятие, считай, наполовину уже удалось.

— Я готов.

— Тогда не теряй времени. В этом английском мундире тебе к нему идти, понятно, нельзя. Скажи ему, что у тебя тут неподалеку есть кое-кто из приятелей, которые тоже с большой охотой имели бы несколько миль воды между собой и Францией. Лучше всего, если он примет вас за береговых крыс: меньше у него будет подозрений. Возьми у дядюшки Кардитона другую одежду и спускайся в зал!

Не успел Сюркуф договорить, как над городом и рейдом раскатился орудийный гром: Бонапарт начал бомбардировку Тулона. Всю ночь не утихал обстрел, а наутро войска Конвента пошли на приступ. Еще не рассвело, когда Дюгомье и Наполеон повели свои колонны на штурм Малого Гибралтара. Ружейная пальба и картечь англичан наносили французам столь большой урон, что Дюгомье, слывший до того неустрашимым, со словами: “Мы проиграли” — приказал трубить отступление. Наполеону удалось-таки пробиться сквозь смертельный свинцовый дождь и ворваться на вражеские редуты, и вскоре Малый Гибралтар был уже в его руках. Затем он столь же успешно штурмовал форты Баланье и Эгийетт, и это произвело на депутатов Конвента столь большое впечатление, что они публично высказали ему свою благодарность. Этот день стал переломным в его карьере: со ступени, на которую он поднялся, было рукой подать до консульского поста, а оттуда — и до императорского трона.

Адмирал Худ покидал Тулон. Сперва подняли якоря большие корабли, за ними последовали и меньшие. Рейды и море кишели шлюпками и разномастными суденышками, доставлявшими на корабли эскадры войска и удирающих из Тулона жителей. А обстрел крепости меж тем не прекращался. Земля содрогалась от орудийного грома, хлесткие удары тысяч весел вспенивали море, воздух раскалился от бесчисленных выстрелов, без перерыва рвущих тишину со всех румбов. Город лихорадило. Ни на улицах, ни в домах никто не был в безопасности. Те, что боялись прихода республиканцев, удирали, остающиеся же забаррикадировались в своих домах из страха перед мародерами, в одиночку и целыми шайками вышедшими на свой разбойный промысел.

Корабли, все еще стоявшие во внутренних гаванях, оказались против укреплений, находившихся теперь в руках французов. Часть из них артиллерия Наполеона пустила на дно. Остальные с нетерпением ожидали наступления ночи, рассчитывая уйти под ее покровом из-под губительного огня. Среди них была и бригантина “Курочка”.

Когда наступил вечер, коммодор Хартон явился к дядюшке Кардитону. В таверне было пусто. Покидать своих близких ради привычного стаканчика ни у кого в этот час беды не было ни времени, ни желания.

— Ну как, все в порядке? — спросил Хартон хозяина.

— Как договорились.

— А там, в банке?

— В верхних помещениях поставили сторожей, но вниз они не спускаются. Впрочем, канонада столь оглушительна, что никому вашу работу все равно не услышать. Людей-то у вас достаточно?

— Да. Отпирайте подвал, они сейчас подойдут. А дальше уж не ваше дело.

— Вот ключ. И клянусь, что кто-кто, а уж я-то вам докучать не буду. Скажите мне только еще, как с теми парнями, о которых мы договорились? Берете вы их на борт?

— Да, одиннадцать душ. Правда, очень уж зеленые, в матросском деле вовсе не сведущие, в море идут только потому, что земля под ногами горит. Но я все же рад, что хоть таких заполучил. Другим и этого не досталось, а “девятихвостая кошка”[11] — лучший учитель.

— На сегодняшнюю-то операцию вы их с собой, надеюсь, не взяли?

— Еще чего! Ненадежные они для этого, вот что я вам скажу. Иное дело — мои “смоляные куртки”[12]. Уж на этих-то я могу положиться.

Он взял ключ и направился к двери. Хозяин с довольной улыбкой покачал головой ему вслед, бормоча себе под нос:

— То-то будет тебе представление, старый мошенник!

Немного погодя с улицы послышался шум шагов, а еще минуту спустя в таверну вошел Робер Сюркуф.

— Готово! — засмеялся он. — Сидят как миленькие. А теперь, дядюшка Кардитон, дай-ка нам еще по доброму глотку, и мы тронемся.

— Прочно заперли?

— Мы привалили к дверям столько бочек, что назад из подвала Хартону с его людьми ни за что не выбраться. А в банке их встретят как полагается. Об этом я тоже позаботился. Их там больше двух десятков. Стало быть, “Курочка” осталась совсем голенькой, и я не сомневаюсь, что наша проделка удастся.

— Вы сразу же выйдете в море?

— Нет. Сюркуф не взломщик, орудующий под покровом ночи. Я покину гавань при свете дня, с французским флагом на мачте.

— Ну знаешь, это уже не отвага, а прямо-таки безумие!

— Тем надежнее все удастся. Спасибо за помощь, дядюшка Кардитон. Скоро ты услышишь о нас!

В передней их ожидало десятка три парней, еще днем собравшихся на верхнем этаже. Они выпили за удачу своего замысла и попрощались с хозяином. С Сюркуфом во главе вся ватага двинулась к воде. У берега безо всякой охраны стояли шлюпки, на которых пришел Хартон со своими матросами. Люди Сюркуфа сноровисто заняли места на банках и принялись грести к бригантине. На борту кто-то насвистывал песенку. Сюркуф узнал условный сигнал.

— Эй, на бригантине! — крикнул он.

В ответ на корабле кто-то свесился через релинг, и голос Берта Эрвийяра спросил:

— Эй, на шлюпках! Что за люди?

— Свои! — ответил Сюркуф.

— Слава богу! Спусти-ка трап, сынок! Капитан идет!

Прибывшие поднялись на борт и вытянули наверх шлюпки. Берту Эрвийяру удалось заманить оставшуюся часть команды Хартона в трюм и запереть ее там. Бригантина без боя оказалась в руках Сюркуфа. Более подробный осмотр показал, что снаряжена она превосходно. Теперь оставалось решить труднейшую часть дела — вывести корабль в море.

Ночью несколько кораблей попыталось незаметно проскользнуть мимо французских батарей, но канониры были бдительны и не дали себя провести. Сюркуф оставался спокойным, и все утро до обеда, как и послеобеденные часы целиком посвятил подготовке бригантины для своих целей. От курьера, посланного им в таверну, он узнал, что англичанин при взломе банка, как и предполагалось, был схвачен охраной.

Наконец, поздним вечером адмиральский корабль подал судам, все еще находящимся в гавани, сигнал немедленно уходить в море. И сразу же команды французских военных кораблей, принимавших участие в восстании против Конвента, начали покидать свои корабли, чтобы укрыться на английских судах. При виде этого у Сюркуфа сжались кулаки.

— Вероломные трусы! — сказал он своему лейтенанту Берту Эрвийяру. — Мы рискуем жизнью, чтобы отобрать у врага маленькую бригантину, а они бросают на произвол судьбы девять линейных кораблей и четыре фрегата — целый флот, с которым я пустил бы на дно всех этих англичан!

— На грота-рее бы их вздернуть — вполне заслужили! — ответил Эрвийяр. — Одно только утешение, что хоть корабли-то остались целыми. Конвент быстро введет их в строй.

— Ты думаешь? А я вот уверен, что на каждом из этих кораблей уже горит фитиль!

— Неужели никак нельзя спасти хотя бы один из них?

— Этого я делать не стану, — покачал головой Сюркуф. — Для маневров на военном корабле у нас слишком мало людей. Наша маленькая бригантина куда больше подходит для моих целей, и я считаю, что в моем положении разумнее увести у врага из-под носа этот кораблик, чем пытаться играть роль спасателя: ведь за все мои старания мне никто и спасибо не скажет, а то еще, чего доброго, и нарвешься на неприятности. Я сказал этому полковнику Бонапарту, что французский флаг никнет. Он высмеял меня. Однако уже сегодня начинается траур по нашему военному флоту: морю достанутся тринадцать лучших наших кораблей стоимостью в несколько миллионов. Этот полковник увидит их, объятых пламенем, и, может, вспомнит тогда меня и мои слова.

Сюркуф тяжело вздохнул и зашагал по палубе, торопясь до наступления ночи еще раз тщательно осмотреть все помещения и оснастку: ведь теперь любая, даже самая незначительная, оплошность могла оказаться для них роковой.

День близился к концу, и едва вечерние сумерки стушевали четкие контуры площадей и улиц Тулона, как раздался оглушительный, подобный грому удар, сотрясший землю и море. Это взорвали главный арсенал. Из цейхгауза взметнулись к небу пять огромных огненных столбов. И тут же вверх по мачтам тринадцати французских военных кораблей побежали, колеблемые ветром, языки пламени.

От жуткой этой иллюминации в городе и гаванях стало светло как днем. Все, что имело весла и паруса, ринулось прочь, в открытое море, одна только бригантина оставалась спокойно на своем месте. Ее хорошо было видно с захваченного форта, можно было разглядеть матросов, забравшихся на реи и ванты, чтобы посмотреть на огненную панораму. Необъяснимое поведение корабля не осталось, разумеется, незамеченным, однако уразуметь, почему этот странный “англичанин” не думает о спасении, французы так и не смогли и держали его на всякий случай на прицеле, покуда спустя несколько часов не погасло пламя, и тьма вновь не окутала море и землю.

Едва рассвело, Наполеон был уже на господствующей над гаванью батарее. Спать ему прошлой ночью не пришлось, как и стоявшему рядом с ним генералу Дюгомье. Оба они смотрели в подзорные трубы, наблюдая за все еще не взятым фортом Ля Мальгю. Он казался покинутым, однако, скорее всего, был предварительно заминирован. Размышляя о своем, Наполеон направил случайно трубу на бригантину, едва проступавшую сквозь кисею редеющего тумана.

— Что такое! — воскликнул он. — Гражданин генерал, какое название было вчера на носу этой странной бригантины?

— “Курочка”, — ответил Дюгомьс.

— Ночью это название закрасили и заменили другим.

Генерал направил трубу на корабль, прочел надпись и покачал головой.

— Ничего не понимаю, — удивился он. — Там написано по-французски. Из английской “Курочки” корабль стал французским “Соколом”. Что это значит?

— Какой-то трюк, хитрость против нас.

— Положим, этот маленький кораблик ничего худого нам сделать не сможет. Ага, теперь он поднимает паруса… Черт побери, французский вымпел? Выбирают якорь, утренний ветерок надувает паруса, бригантина собирается выйти в море…

— Ну, уж этого-то я ей не позволю! — воскликнул Наполеон.

Он подошел к пушке, собственноручно направил ее ствол и рассмеялся, уверенный в успехе:

— Она должна пересечь линию стрельбы. Посмотрим, не разучился ли гражданин Бонапарт вести прицельный огонь.

Генерал сделал рукой предостерегающий жест:

— Человек на шканцах не похож на англичанина. Впрочем, смотри-ка, он тоже наблюдает нас в трубу!

Бонапарт немного повозился со своей трубой, потом резко отнял ее от глаза, старательно протер стекла и снова навел на командира бригантины. Он узнал его! А тот вскарабкался вверх по вантам и радостно махал им шапкой.

— Он нас приветствует, — сказал генерал. — Не иначе, как он знает одного из нас.

— Тот, кого он знает — я, — ответил Бонапарт.

— Ах, так! Но кто же он?

— Гражданин генерал, это — история, о которой я расскажу подробно как-нибудь в более свободное время. Этот молодой человек хотел получить от Конвента корабль, его услуги отвергли, и теперь он сам заполучил его — прямо из английского флота.

— Из ряда вон! Как же ему это удалось?

— Представления не имею.

— Ну, об этом мы еще узнаем. Так или иначе, корабль ему достался не без схватки с экипажем. Отважный парень! Жаль, что он идет навстречу своей погибели. Там, на выходе из гавани, английские корабли. Они расстреляют его.

— Да, очень жаль! Хоть бы имя-то корабля менял не так открыто, на виду у всех, тогда, может, и сумел бы еще проскочить.

Бригантина тем временем вошла в сектор обстрела батареи. Громко и отчетливо выкрикивая командные слова, Сюркуф послал своих людей на реи, и они выстроились на пертах, как на параде. На мачте взвился трехцветный французский флаг, и из пушечных портов грянули залпы приветственного салюта. Все происходило столь сноровисто и с такой удивительной точностью, что даже невозмутимый Бонапарт не мог скрыть восхищения. Он скомандовал огонь и ответил своими пушками на приветствие человека, которого собирался было навсегда вычеркнуть из памяти. Разумеется, огонь был неприцельным, и ядра шлепались в воду далеко от бригантины, а она, грациозно покачиваясь, все дальше уходила из сектора обстрела.

Едва корабль миновал батарею, как на носу его появился человек, который начал какие-то манипуляции с надписью. К удивлению своему оба стоявшие в укрытии офицера увидели, что первоначальное имя корабля не закрашено, а лишь заклеено бумагой. Бумагу удалили, и появились отчетливые буквы прежнего названия.

— Ах, дьявол! Этот парень обвел нас вокруг пальца, — воскликнул генерал Дюгомье. — Вся эта комедия была нужна ему только, чтобы без опаски пройти мимо батареи. Ему не дали корабль, вот он и решил переметнуться к врагу.

— Нет, этому я не верю, — отозвался Наполеон. — Этот Сюркуф не способен на измену нации, ведь он, как ни странно это сейчас звучит, убежденный христианин. Эти люди незаменимы, надо только суметь направить их на полезные дела. Я думаю, он собирается одурачить англичан.

— Ну что же, посмотрим… Вот подойдет он к ним на дистанцию стрельбы, тогда и увидим.

Слегка накренясь, бригантина полными парусами, как на крыльях, летела по рейду. Дальше в море крейсировали трехмачтовики англичан. Невооруженным глазом можно было разглядеть каждый отдельный корабль. Бригантина устремилась прямо к флагману, на котором находился сам адмирал Худ.

— Он правит к флагману, он предатель! — сказал генерал Дюгомье.

— Не уверен, — возразил Наполеон. — Однако события и впрямь разворачиваются весьма интересно.

— Неужто он рискнул бы подойти так близко к флагману, не будь у него намерений предаться англичанам?

— Не обязательно. Но во всем этом есть что-то непонятное.

— Ты о людях, вылезающих из люков?

— Да. Две минуты назад они ушли с палубы вниз французами, а теперь на них мундиры английских моряков. О-о-о, мне кажется, я понял замысел этого дьявола Сюркуфа! Похоже, этому молодому бретонцу и впрямь можно было бы доверить любой корабль.

Щеки маленького корсиканца раскраснелись; бригантина полностью завладела его вниманием. Он не думал ни о Тулоне, ни о предстоящих ему дальнейших делах, он видел только маленький кораблик, дерзко лезущий прямо во вражескую пасть.

— Что он, совсем что ли сошел с ума? Пытаться прорвать линию в этой точке — чистое безумие! — снова заговорил генерал. — Ему бы держать подальше к осту, чтобы выйти на ветер…

— Кто знает, какие у него расчеты! Времени у него, конечно, было маловато, но вполне возможно, что он успел все же достаточно близко познакомиться со своим кораблем и знает теперь, на что может отважиться. О-ля-ля, флагманский корабль ложится в дрейф! Сюркуф подает сигнал, он хочет говорить с адмиралом!

Напряжение достигло своего предела. Флагман лег в дрейф: паруса свои он развернул так, чтобы в часть их ветер дул прямо по ходу корабля, в другую же часть — с обратной стороны, препятствуя ходу. Теперь оставалось ждать, что бригантина спустит свои паруса, однако вместо этого Сюркуф круто привелся к ветру и приказал намертво закрепить руль тросом. Бригантина развернулась носом в открытое море, и оба корабля стали медленно сближаться.

Наполеон видел в трубу Сюркуфа. Он стоял на шканцах в английском мундире и с переговорной трубой в руке, но в такой позе, чтобы с флагманского корабля нельзя было разглядеть его лица.

Вот бригантина совсем уже рядом с англичанином — шапкой можно докинуть. Сюркуф взмахивает трубой, и по этому сигналу матросы рубят трос, которым был закреплен руль. “Курочка” резко уваливается под ветер и стремительно набирает ход. Сюркуф вторично машет рукой, и в тот же миг бригантина тяжело переваливается на другой борт, а на мачте ее взвивается ввысь французский флаг. Но что это? Бригантина открыла огонь! Сперва Бонапарт и Дюгомье увидели лишь легкий дымок, затем огромный, гордый английский флагманский корабль содрогнулся от киля до клотиков своих мачт — ядра Сюркуфа с первого залпа накрыли цель, а еще через несколько секунд до них докатился гром пушек отважного бретонца.

Бригантина неслась полным ветром, и не успели на стремительно атакованном линейном корабле толком опомниться, как она была уже вне пределов точной стрельбы его орудий. В подзорные трубы было видно, какая неразбериха царит на адмиральском корабле. Он развернулся и выпалил всем бортом по беглецу, однако ядра просвистели мимо. Тогда он поднял сигнал, следуя которому все подчиненные ему корабли пустились в погоню за дерзким карликом, отважившимся обмануть великана и вступить с ним в схватку.

— О, блистательно! — воскликнул генерал Дюгомье, с трудом переводя дыхание. — Этот парень — настоящий дьяволенок и заслуживает всяческих похвал.

— Похвал? — отозвался Бонапарт. — Гражданин генерал, то, что совершил этот Робер Сюркуф, выше любых похвал! И я, Наполеон Бонапарт, говорю, что он выиграл сражение. Я всей душой желаю ему уйти от погони. Будь я во главе морского ведомства, я призвал бы его и доверил ему целый флот. Я обманулся в этом гении!

Прошло семь лет. Наполеон водрузил своих орлов в Италии, стяжал славу в Египте и стал первым консулом. Номинально маленький корсиканец правил совместно с Камбасересом и Лебреном, в действительности же был единоличным регентом Франции. Пророчества Сюркуфа сбылись. Нация была истерзана внутренними распрями и обескровлена войнами. На суше Франция неизменно одерживала победы, а на морях с тем же постоянством выказывала свою слабость. Наполеон был великим полководцем, но плохим адмиралом; море явно не было его стихией.

Военный флот был слабым местом Франции, а Англия по этой причине — ее опаснейшим врагом. Рожденный великим гением Наполеона план атаки англичан в Египте и Индии потерпел крах из-за неспособности адмирала Брюэса, разбитого Нельсоном при Абукире, несмотря на превосходство в силах. Гордый Альбион господствовал на всех морях; его торгашеский дух перекрывал дыхание всем другим мореплавающим нациям. Англия диктовала законы и меняла их по собственному усмотрению; в стремлении к торговой монополии и владычеству на мировых коммуникациях она хитростью и насилием стала обладательницей гигантских сумм денег, с помощью которых подкупала кабинеты и ставила зависимые от нее правительства.

Был ясный летний день. Индийское солнце клонилось к закату, и длинные тени мачт дробились на ленивых волнах прибоя. Целый день стоял удушливый зной и полное безветрие, к вечеру же подул легкий ветерок, становящийся с каждой минутой все сильнее, и в гавани Пондишери заколыхались теплые волны прилива.

Пондишери, первоначально французская колония, в 1773 году было отобрано у французов англичанами и передано карнатикскому набобу. Крепостные верки срыли, а вместе с ними постарались стереть и всякую иную память о французах.

Гавань в этот день была полна судов. Их пригнал господствующий в это время года муссон, с которым они после недолгого отдыха могли продолжать свой путь на восток. Здесь были суда всех наций, кроме французских: судам этой страны вход сюда всевозможными придирками был сильно осложнен, военным же французским кораблям бросать здесь якоря не стоило даже и пытаться.

Чуть дальше от берега, чем другие суда, стоял небольшой бриг. Это был “янки”, весьма интересовавший пришедших в Пондишери капитанов. Бриг был нового американского типа постройки: острый с удлиненной носовой частью, узкогрудый, с грациозным, стройным корпусом. Такие суда легко могли развивать скорость до шестнадцати-семнадцати узлов и заслуженно считались великолепнейшими ходоками для прибрежных плаваний, но были недостаточно остойчивы, и пускаться на них в открытый океан рисковали только самые испытанные и отважные моряки. Капитан этого брига был еще молод, не старше тридцати лет. Пришел он с грузом вина и виски, который намерен был обменять на опиум и индиго, однако товаров своих никому еще не предлагал.

Неподалеку от брига стоял “англичанин” — большое трехмачтовое купеческое судно. Капитан его совершил здесь отменную торговую операцию и собирался утром сняться с якоря, сегодняшним же вечером он устраивал для своих торговых партнеров прощальный праздник, на который были приглашены и капитаны соседних судов.

Когда наступил вечер, “англичанин” выпустил несколько ракет — сигнал, по которому приглашенные покидали свои суда, чтобы отправиться к нему в гости. Среди прочих явился и американец.

Подгребли и гости с берега вместе с женами и дочерьми.

Музыканты были уже на борту. Над волнами разносились бравурные мелодии. Бак очистили для танцев, а на юте поставили длинный обеденный стол и рядом — буфет, в котором желающие могли освежиться.

За столом царило веселье. Тост следовал за тостом; мужчины были уже слегка навеселе и позволяли себе по моряцкой привычке чуть больше, чем обычно допускается в присутствии дам. Рассказывались, разумеется, и всякие удивительные морские истории. Каждому случалось пережить нечто необычайное, и обществу выкладывались порой такие мюнхаузеновские байки, что все покатывались со смеху. Говорили однако и о серьезном, к примеру, о знаменитых каперских кораблях.

— Да ну вас с вашими каперами и приватирами! — ударил по столу кулаком один из капитанов. — Все они ничего не стоят против “Сокола экватора”. Кто из вас его видел? — Никто не ответил, и капитан продолжал: — Итак, я единственный, кто встречался с ним.

— Встречались? В самом деле? — закричали вокруг. — Тихо! Спокойно! Расскажите, капитан! Как он выглядел?

— Это было два года назад на пятом градусе северной широты, примерно на долготе Адамана. Мы угодили в шторм, каких я до той поры еще не видал. День был сумрачный, как ночь. Ураган навалился на нас прямо-таки со всех румбов. Небо нависло над самой водой, и волны доставали до туч. И вдруг в блеске молнии мы увидели чужой корабль, бушприт которого целился прямехонько в наш борт. Его белые паруса сверкали, как лебединые крылья, и — хотите верьте, хотите нет — этот негодяй мчался на нас без единого рифа. Это был двухмачтовый корабль, примерно такой, что называют бригантиной. Разумеется, я испугался столкновения и приказал рулевому отвернуть на полрумба. Чужак проскочил мимо, так близко, что я мог бы коснуться его рукой. Я поднес к губам переговорную трубу и успел крикнуть ему: “Эй, на борту! Что за судно?”. На палубе у него не было ни души. Один единственный парень, взобравшись по вантам, махнул нам рукой с левого борта. Трубы ему не требовалось: он приложил ладонь ко рту и прокричал нам, перекрывая рев шторма, словно легкий шепот: “Сокол”, капитан Сюркуф! А ну-ка, всыпьте им разок, ребята! Огонь!” И тут я увидел на его мачте французский флаг, а под ним еще один, красный, как кровь. Растворились шесть пушечных портов, в наш корпус угодило несколько ядер, и француз исчез, как призрак, в штормовой мгле. Ну, а мы заделали дыры и пошли себе дальше. Особого вреда он нам не причинил. Но каков парень! Шторм, буря — все ему нипочем. Еще и порезвился с нами. Пошутил, так сказать. А когда бы в хорошую погоду, да не в шутку, а всерьез — как бы оно могло обернуться?

— Да-а, — протянул один из слушателей. — Что и говорить, отпетый малый. Адмирал Сеймур сказал о нем: “Его годовая рента — триста шестьдесят пять захваченных судов”, — и это не преувеличение. На своем двухмачтовике он нападает на куда большие суда и, говорят, не боится даже военных кораблей первого ранга.

— Ну, ко мне-то он не сунется! — воскликнул хозяин праздника. — Я его так отделаю, что своих не узнает. Не будь я Джеймс Сарэлд!

— Не слишком-то заноситесь, — предостерег его кто-то. — Вы знаете способ атаки этого Сюркуфа?

— Ну?

— Это не обычный морской разбойник. Он честно показывает свой флаг и сближается с вами без единого выстрела. Сойдясь борт к борту, он перепрыгивает с двумя десятками парней к вам на палубу. Вздумай вы сопротивляться, он пускает в ход оружие, но сдайся вы ему — и он не причинит вам никакого вреда. Он отведет ваше судно в гавань ближайшей французской колонии, где и конфискует его от имени Франции. Вы получите подорожную и деньги, чтобы добраться до дома.

— Только и всего? С двадцатью людьми? Ха!

— Не смейтесь, капитан Сарэлд! У мыса Амбр он с двадцатью парнями взял на абордаж “Бананию”, судно Ост-Индской компании с двадцатью шестью пушками тяжелого калибра и с экипажем в две сотни хорошо вооруженных людей. Не хотел бы я с ним повстречаться!

— А я прямо-таки жажду этого! — не сдавался Сарэлд.

— Сплюньте, не произносите вслух свое желание: не ровен час, оно и впрямь сбудется! — очень серьезно сказал молчавший до той поры американец. — С Сюркуфом шутки плохи.

— О-о, вам-то на вашей ореховой скорлупке он, может, и страшен, — ответил Сарэлд, — а я бьюсь об заклад, отстегал бы его, как милого, “девятихвостой кошкой”.

Янки рассмеялся и, покачав головой, возразил:

— Кошка, она ведь животное своенравное — в чьи руки еще попадет, да к тому же есть средства куда более действенные, чем кошка. Что же касается моей скорлупки, то она заслуживает большего респекта, чем ваш трехмачтовик.

— Ого! Это что, оскорбление?

— Гостеприимство положено чтить, а отнюдь не оскорблять. Я вовсе не хотел вас обидеть, а в доказательство того, что я действительно могу гордиться своей ореховой скорлупкой, мне хотелось бы показать вам на ней один маневр, повторить который вряд ли кому из вас удастся.

— Что же это за маневр?

— А вот смотрите!

Он подошел к подветренному релингу, сложил ладони рупором, поднес их ко рту и крикнул в направлении своего, стоявшего в сотне саженей брига:

— Эй, Эрвийяр!

— Есть! — ответили оттуда через переговорную трубу.

— Поднять якорь!

— Есть, сэр!

— Ну и голосище — труба иерихонская… — заметил тот, что рассказывал о встрече с “Соколом”. — Капитан, да вы могли бы потягаться и с самим всадившим в меня шесть ядер Сюркуфом!

Все общество в крайнем возбуждении ожидало, что будет дальше. Гости поднялись со своих мест и сгрудились на подветренном борту. Бриг поднял якорь и распустил паруса.

— Милорды и миледи, — крикнул янки, — могу ли я попросить вас последовать за мной на ахтердек? Оттуда я лучше смогу объяснить вам свой маневр.

Все поднялись вслед за ним на ахтердек. Между бушпритом и бизанью остались только музыканты да несколько матросов, обслуживающих гостей. Остальная команда находилась в нижних помещениях, услаждаясь выставленным ей по случаю праздника грогом.

— Смотрите, — сказал янки, — как мой бриг повинуется парусу. Бесподобное судно! От такого парусника не отказался бы и сам Сюркуф. Кстати, тут, кажется, кто-то не поверил, что он с двадцатью парнями захватил корабль с двумя сотнями экипажа и двадцатью шестью пушками… Что, по-вашему, труднее, джентльмены, захватить такой корабль или взять на абордаж трехмачтовик в полной судов гавани?

— Ну, уж это-то и вовсе невозможно! — ответил ему старый моряк, не менее полувека бороздивший океаны.

— В самом деле, капитан? А я вас уверяю, что есть люди, способные и на такую проделку не хуже Сюркуфа.

— С двумя десятками людей?

— Именно. Вы же слышали, что он имеет обыкновение нападать на суда всего лишь с двадцатью парнями. Только парни эти должны быть сорви-головами, готовыми добыть хоть чертову бабушку из пекла. Глядите, вот идет бриг! Как коварно он пританцовывает, будто насмехается над могучим трехмачтовиком, как маленький Давид над Голиафом!

— Однако, что же это должно означать? — заволновался капитан Сарэлд. — Зачем бриг подходит так близко ко мне?

— Это и есть тот самый маневр, ради которого я и собрал вас здесь, на ахтердеке. Дорогие дамы и господа, имею честь представиться вам. Я не американец, нагруженный вином и виски. У меня на борту несколько сотен абордажных топоров, несколько центнеров пороха, целый арсенал отличного оружия и двадцать пушек, у которых стоит достаточно людей, чтобы пустить на дно этот трехмачтовик. Мое имя Робер Сюркуф!

Все остолбенели. Крепкие, бесстрашные мужчины, привыкшие смело глядеть в глаза любым опасностям, онемели перед этим именем. Они не двинулись с места и тогда, когда несколько людей Сюркуфа встали у люков, чтобы матросы купеческого судна не смогли выбраться на палубу.

Первым пришел в себя капитан Сарэлд.

— Вы что, в самом деле Сюркуф? — спросил он.

— Собственной персоной. А этот бриг — “Сокол”. Взгляните на моих людей, месье! Они будут очень вежливы с вами. Но тот, кто рискнет сопротивляться, испробует остроту их оружия. Подумайте о том, что двадцать пушек только и ждут моей команды, чтобы потопить это судно. Но здесь, на борту, женщины, а я — француз. Француз никогда не забывает о внимании и почтении, которое должно оказывать дамам. Поэтому мне не хочется сегодня думать о том, что вы враги моего народа, а я — капер, добычей которого вы стали. Я хочу, чтобы мои бравые парни приняли участие в этом празднике, и еще я хочу, чтобы им позволили потанцевать с дамами, украшающими праздник. Если вы согласны на это, я обещаю, что не причиню вам ни малейшего вреда, и что наша дружеская встреча закончится столь же весело, как и началась. Вся моя команда — весьма приличные люди, и даже самый последний из них — кавалер. А теперь решайте. Только поскорее.

Он поклонился и отступил на несколько шагов, играя вытащенными из карманов пистолетами. Безоружные мужчины встревоженно шушукались, дамы же с робким любопытством стреляли глазками в знаменитого приватира и его до зубов вооруженных парней, заблокировавших ахтердек.

Совещались мужчины недолго, и вскоре старший из них взял слово:

— Капитан Сюркуф, признаться, вы поставили нас в весьма двусмысленное положение. Нашим долгом было бы сражаться с вами… Постойте! — прервал он свою речь, увидев, что Сюркуф взводит курки своих пистолетов. — Дайте мне договорить! Мы, повторяю, должны были бы сражаться с вами, но, как вы сами совершенно справедливо сказали, мы не можем также не принимать во внимание и присутствие здесь наших жен и дочерей. Итак, мы решили, что до утра между нами должно быть заключено перемирие. Взамен мы просим вас выполнить ваше обещание буквально.

— Я дал вам честное слово, — ответил Сюркуф. — Однако прошу вас выслушать и мои условия. За время, пока я нахожусь среди вас, ни один человек не имеет права без моего на то разрешения ни подняться на борт, ни покинуть судно или предпринять что-либо еще, что угрожало бы моей безопасности, а стало быть могло бы подвергнуть опасности и вас. Мой корабль остается у вашего борта, чтобы контролировать выполнение моих условий. Срок перемирия истекает с восходом солнца. Как люди чести, пожмем в знак согласия друг другу руки!

Условия были приняты, и каждый скрепил свое согласие рукопожатием. Капитан Сарэлд подал знак, и музыка зазвучала с новой силой. Мужчинам и дамам было снова позволено пройти на бак; друзья и враги — все перемешались в танце. Люди с “Сокола” выказали себя перед дамами столь учтивыми и обходительными, что веселье не омрачалось всю ночь ни малейшим горестным вздохом.

Наконец, далеко за полночь, во время паузы Сюркуф дал знак, что хочет говорить.

— Мадам и месье, — начал он, — я хочу проститься с вами. Благодарю за честь, которую вы оказали мне позволением принять участие в вашем празднике. Еще больше я благодарю вас за то, что вы не вынудили меня прибегнуть к оружию. Я люблю мир, однако не страшусь борьбы. Отклони вы мое предложение, и многих из вас не было бы уже в живых, а это судно находилось бы сейчас как мой приз на пути во французский порт. Постарайтесь передать своим знакомым мою просьбу не сопротивляться опрометчиво, завидев мой флаг. Судно, на которое я вступаю как враг, я покидаю только как победитель, а не то оно взлетит на воздух вместе со мной и со всем его экипажем — в этом и состоит секрет моей непобедимости. Англия давно уже причиняет моему отечеству тяжкие и невосполнимые беды, не гневайтесь поэтому, что я вынужден применять ответные меры. Англия захватила или уничтожила лучшие военные корабли. Не упрекайте же меня, если я тоже захватываю любое английское судно, которое повстречаю. Сейчас мы разойдемся с миром, вы мне нравитесь, и мне очень не хотелось бы повстречаться с вами снова в открытом море. Капитан Сарэлд может быть уверен, что его судно — единственный “англичанин”, которого отпустил Робер Сюркуф. Благодарите за это ваших дам. Прощайте!

Пять минут спустя “Сокол” уже мчался под полными парусами в открытое море. Капитаны вернулись на свои суда, убедившись на опыте, что у Франции есть моряк, рожденный для высоких свершений. Молва о новом подвиге Сюркуфа полетела по всем морям.

Не прошло и недели, как в Пондишери пришло известие, что Робер Сюркуф захватил на широте Коломбо английское торговое судно. Вслед за тем он повстречался с двадцатишестипушечным корветом, попытавшимся отбить у него приз. Однако Сюркуф взял на абордаж и корвет, и привел оба приза во французский порт. Сообщение это, разумеется, отнюдь не способствовало уменьшению страха перед отважным каперским капитаном. Губернатор Индии принимал против него самые решительные меры; он посылал военные корабли с заданием схватить или убить Сюркуфа, он назначил за его голову высокую премию, однако все эти усилия не имели успеха.

План Наполеона атаковать англичан в Индии потерпел крах из-за неспособности его адмирала. А здесь один-единственный человек, командующий всего лишь небольшим кораблем, наводил страх на все индийские владения гордого Альбиона, страх, наносящий огромный ущерб английской торговле, ибо суда с дорогими грузами почти не отваживались больше заходить в охотничьи угодья Сюркуфа.

Но вот по Южным морям пошли слухи, будто некий ярый приверженец Англии отправился в Индию с каперским патентом, чтобы заработать назначенную за Сюркуфа премию. Корабль его назывался “Орел” — недвусмысленный намек на явное превосходство над “Соколом”. У этого капитана по имени Шутер было весьма пестрое прошлое, и человеком он был, по слухам, скверным, особенно же отвратительной была его жестокость, с которой он добивался дисциплины на своем корабле.

Справедливость слухов подтвердилась очень скоро. Говорили, что Шутер захватил несколько малых французских купеческих судов. Экипажи их были лишены жизни, хотя попали в руки капера безоружными. Такая кровожадность противоречила всем уложениям международного права и вызвала осуждение всех здравомыслящих людей; но еще сильнее возросло возмущение, когда узнали, что он ведет беспощадную войну вообще против всех французов. Он обшаривал острова и берега индийских морей и, обнаружив какое-либо поселение колонистов французской национальности, безжалостно истреблял их и их имущество. Рассказывали даже, что он особенно любил отдавать диким туземцам миссионеров, чтобы несчастные испытали перед смертью самые изощренные пытки.

Последнее из таких злодеяний Шутер совершил в той части побережья острова Ява, что расположена против острова Бали. В это самое время в маленькой яванской гавани Калима стоял на якоре небольшой бриг, на носу которого можно было прочесть название “Йорис Ханне”. Судя по названию, это был “голландец”, хотя тип его постройки заметно отличался от принятого в Нидерландах. Однако никого это ни в малейшей степени не интересовало: Калима в ту пору только начинала строиться, и у местных властей были куда более важные дела, чем проверять судовые бумаги какого-то маленького мирного брига.

Богатейшим колонистом в Калиме был некий Дэвидсон, имевший деловые отношения с капитаном “Йориса Ханне”, который и жил в его доме, тогда как все остальные моряки оставались на судне. Сейчас оба они сидели на открытой веранде под раскидистыми кронами деревьев, заслонявших стол от жгучих солнечных лучей, курили сигары и читали “свежие” европейские газеты, которые попадали в те времена на Яву несколько месяцев спустя после выхода в свет.

— Послушайте-ка, капитан, Наполеон провозглашен пожизненным консулом, — сказал Дэвидсон.

— Я уже прочел об этом, — отозвался его собеседник, которым был не кто иной, как Сюркуф. — Не удивлюсь, если из очередных газет мы узнаем, что он стал королем или императором.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно! Этот консул Бонапарт не из тех, кто останавливается на полпути.

— Ах, вы его почитатель?

— Нет, хотя и признаю, что он — гений. Я служу своей родине и отдаю должное каждому, кто не щадя сил, борется против Англии. Меня радует, когда он принимает правильные решения. Будь я сам консулом, одной из главнейших своих задач я считал бы создание сильного, внушающего уважение флота. Консул обязан обеспечить своей стране и своему народу почетный мир. И если он по-настоящему обеспокоен этим, то не может не понимать, что у него есть лишь один реальный враг, и имя ему — Англия. Одолеть же этого противника можно только победой на море.

— Как делаете это вы в более скромных масштабах, капитан. Впрочем, захватывать мирные купеческие суда человеку ваших способностей — это, должно быть, сопряжено с некоторым преодолением самого себя.

— Почему? Вы находите, что мои действия похожи на пиратство? А знаете ли вы больших пиратов, чем англичане? Не у старой ли доброй Англии на службе сотни каперов? И что это за люди? Подумайте хотя бы о подлом Шутере! Что же нам, сложить оружие, чтобы нас, беззащитных, передушили, как кур? Да и не смог бы я этого сделать, даже если захотел, потому что я выполняю священный долг. На моем корабле четыре десятка славных парней, которых я кормлю. И, поверьте, это далеко еще не весь мой клан. Я выплачиваю пенсии инвалидам, помогаю семьям погибших, поддерживаю колонистов, защищаю и обеспечиваю средствами на жизнь миссионеров. Франции нет дела до этого. В Париже никто не обращает внимания на письма, в которых оказавшиеся на чужбине дети страны взывают о помощи. Что будет с ними, если Робер Сюркуф сложит оружие и лишит их своей поддержки?

Дэвидсон вскочил, чтобы пожать руку бравому моряку.

— Капитан, я знаю обо всем этом, — воскликнул он. — Ведь именно через мои руки проходят ваши щедрые дары. Франция и не представляет, какого верного и мужественного сына имеет здесь, в этом уголке Земли, и…

Он прервался. Вошел матрос Сюркуфа, доложивший, что позавчера на восточной оконечности острова “Орел” напал на плантацию и забрал на борт священника.

— Кто сообщил об этом? — спросил капитан.

— Только что в гавани бросил якорь голландский шлюп.

— Вот видите, Дэвидсон: я не имею права успокаиваться! Этот негодяй жаждет заполучить премию, назначенную господами англичанами за мою голову, а я до сих пор тщетно пытался выйти на его след. Теперь я нашел его и хочу показать ему свою голову. Прощайте, Дэвидсон! Я прерываю наши переговоры, но уверен, что скоро мы увидимся снова.

В настроении, близком к восторгу, Сюркуф поспешил к гавани и поднялся на борт своего корабля. Менее чем через четверть часа он уже выходил из порта, и едва Калима скрылась за кормой, послал двоих парней на бак — закрасить название “Йорис Ханне”. Спустя недолгое время на носу корабля снова гордо красовалось его подлинное имя — “Сокол”.

Дул благоприятный ветер, и уже через три часа “Сокол” достиг восточной оконечности Явы. В устье небольшой речки они обнаружили пепелища сожженных хижин, возле которых суетилось несколько человек, занятых постройкой новых. Сюркуф подошел как можно ближе, приказал убрать паруса и, сойдя в шлюпку, велел грести к берегу.

Заметив корабль и приближающуюся шлюпку, люди немедленно отступили под защиту близлежащего леса. Когда капитан высадился, то увидел сожженные хижины, опустошенные сады, разоренные поля, но ни единого человека, который мог бы хоть что-то объяснить. Лишь после долгих призывов из глубины леса отозвался, наконец, человеческий голос, спросивший:

— Чей это корабль?

— Французский, — ответил Сюркуф.

Прошло еще немного времени, и в кустарнике послышалось шуршание, а затем на опушке показался человек с зажатой в руке увесистой дубиной.

— Подойдите ближе и не бойтесь, — сказал капитан. — Я не собираюсь обижать вас. Впрочем, вы сами видите, что я — один. Оба моих гребца остались в шлюпке.

Незнакомец приблизился. Это был высокий, плотный, мускулистый человек с умным, очень грустным лицом. Одежда его состояла из легких белых штанов и широкой белой блузы.

— Ваш корабль показался нам подозрительным, — извинился он. — Поэтому мы и убежали.

— Что же в моем корабле вызвало ваши подозрения?

— Ничего определенного. Просто в этих широтах четыре корабля из десяти — заведомо пиратские, а после того, что нам пришлось довелось пережить, доверия ни к кому и вовсе нет.

— Я слышал, что здесь был “Орел”. Вы, разумеется, принадлежите к здешним колонистам?

— Лишь с позавчерашнего дня. Я, видите ли, был в команде “Орла” и воспользовался случаем остаться на берегу.

— Как, — удивился Сюркуф, — вы плавали с Шутером?

— Он вынудил меня к этому, и мне приходилось очень туго, покуда не посчастливилось спастись.

— Ну, коли так, посмотрите на мой корабль.

Человек взял у Сюркуфа подзорную трубу и, едва увидев бриг, закричал удивленно:

— “Сокол”! Быть не может! Капитан Робер Сюркуф?

— Разумеется. Я — Сюркуф.

— Вы Сюркуф! В таком случае, я благословляю час, когда сбежал с “Орла”, потому что уверен: теперь-то уж этот живодер Шутер получит за все сполна!

— Полагаю, что получит. Рассказывайте!

— Позвольте мне раньше известить обо всем остальных, чтобы они не боялись.

Он удалился и вернулся вскоре вместе с двенадцатью колонистами — восемью взрослыми и четырьмя детьми, — которые с восторгом приветствовали Сюркуфа.

Маленькая колония состояла из двух голландских супружеских пар, трех французов, одного бельгийца и одного шведа. Во время налета швед пытался защищаться и был убит.

— Мне говорили, что у вас был и священник? — спросил Сюркуф.

— Именно так, — последовал ответ. — Недавно сюда прибыл французский миссионер ордена Святого Духа. Мы звали его братом Мартином.

— Вот как! — воскликнул Сюркуф. — Брат Мартин из ордена Святого Духа? Просто удивительно! Я знаю его и ни за что не оставлю в руках этого Шутера! Рассказывайте!

И беглый матрос поведал обо всем, что знал:

— Мы стояли у Палембонга, когда услышали, что “Сокол” крейсирует где-то у северных берегов Явы. Капитан Шутер немедленно снялся с якоря. Мы пошли вдоль берега, но вашего корабля не обнаружили, зато увидели небольшое селение. Шутер осмотрел его в трубу и заметил священника. Это послужило ему достаточным основанием для нападения на поселок.

— Как могло присутствие священника стать причиной столь гнусного поступка? — воскликнул Сюркуф.

— Этого я не знаю, но что было, то было: Шутер при одном виде священника впал в неописуемую ярость. Говорят, будто он и сам был прежде членом какого-то ордена. Что там у него случилось с монахами, неизвестно, но только ненависть к духовным лицам у него превратилась просто в манию. Он — самый жестокосердечный человек из всех, кого мне доводилось видеть. Неуемный пьяница, злоречивый богохульник, варвар в отношении нижестоящих и пленников. Я — немец и служил в том несчастном полку, который наши правители продали англичанам, чтобы помочь им истребить в Америке идеи свободы и равенства. Я бросил на произвол судьбы невесту и родителей и дезертировал. Это стало моим несчастьем. Я не мог вернуться на родину. Невеста вышла за другого. Родители умерли, а мое наследство было взято в казну. Я ушел в море. С тех пор я обошел все моря, пока не поселился в Капской колонии. Но пять лет назад туда пришли англичане и завладели ею. Меня вместе с другими колонистами переселили на еще не обжитые места побережья, где мы и обосновались. Два месяца назад рядом с нами бросил якорь капитан Шутер. Мы приняли его за купца, и я пришел к нему на судно, чтобы договориться о цене на скот, который он хотел у нас купить. В цене мы не сошлись, и в наказание за то, что я не подчинился его воле, он задержал меня на борту и заставил служить матросом. Это были самые тяжелые дни в моей жизни, и я упорно искал случая для побега. Удалось это лишь позавчера. Он отрядил на берег тридцать человек, чтобы напасть на это селение, схватить священника и после разграбления сжечь жилища. Колонисты успели убежать. Со священником остался один лишь швед. Его пристрелили, а священника; пытавшегося усовестить разбойников, связали и уволокли на корабль. Мне удалось уйти в лес, и эти люди сердечно приняли меня, хотя я и пришел к ним на пиратском корабле.

— Какие планы у вас на будущее?

— Я попытаюсь вернуться на Мыс[13], на свою скромную ферму. Но прежде я прошу вас взять меня к себе на борт. Мне очень хотелось бы быть с вами, когда вы прижмете этого Шутера.

— С удовольствием выполню ваше желание. А что за корабль этот “Орел”?

— Военный корвет с тридцатью пушками, скорость не более тринадцати узлов. Если не терять времени, вы застанете его в Макасарском проливе, капитан. Он должен передать своих пленников диким даякам и получить взамен золотой песок. Для этого ему нужно высадится на один из островов Сакурубаи. Даяки платят за этих пленников очень дорого. Покупают их, чтобы похоронить живыми вместе со своими знатными покойниками или принести в жертву своим богам.

Известие это заставило Сюркуфа поспешить. Он поторопился выгрузить различные семена, инструменты и прочие вещи, которые подарил колонистам для возрождения их поселка, и сразу же вышел в море, чтобы успеть еще до наступления ночи добраться до северной части Зондского[14] моря и, крейсируя там, перекрыть “Орлу” южный выход из Макасарского пролива.

Ночной поиск оказался безрезультатным, и утром Сюркуф решил пойти к норду между Борнео и островом Балабаланган.

Сюркуф знал, что враг, на встречу с которым он спешит, самый опасный из всех, с кем ему доводилось прежде встречаться, и что предстоит бой, который выльется, должно быть, в дикую резню. Однако он был полон решимости. Он знал, что его корабль превосходит “Орла” по маневренности, видел, что его люди настроены по-боевому и верил в свою звезду, которая укажет ему путь к победе малой кровью.

К полудню миновали Коти Лама и пошли с попутным ветром Макасарским проливом дальше к норду, оставляя с веста Борнео, а с оста — Пелебес. Ни единого судна в проливе не наблюдалось, но Сюркуф был уверен, что встреча с “Орлом” состоится: Шутер несомненно будет искать “Сокола” у яванских берегов и, стало быть, неминуемо пойдет Макасарским проливом обратно в Зондское море.

Перед заходом солнца “Сокол” достиг южной оконечности Сакурубаи. Теперь требовалась особая осторожность. Сюркуф взобрался на марсовую площадку, чтобы осмотреть залив в трубу. К норду от себя он увидел остров, а в небольшой бухте на его западном берегу — мачты какого-то судна с убранными парусами — явный признак того, что ночью оно покидать свою стоянку не собирается. Опасаясь быть замеченными, Сюркуф приказал поворачивать и бросил якорь за скрывающим его от чужих глаз высоким мысом.

Там он переждал вечерние сумерки, а когда совсем стемнело, снова поднял якорь и повел “Сокол” курсом норд-ост, в обход острова, чтобы выйти на непросматриваемую с чужого корабля сторону. Ночь была темная, на палубе — ни огонька. Соблюдая крайнюю осторожность, Сюркуф довел корабль примерно до широты середины острова, повернул оттуда на вест и следовал далее этим курсом, обходясь лишь самыми необходимыми парусами — только-только, чтобы не потерять хода. По прошествии расчетного времени он спустил баркас, который пошел на веслах впереди “Сокола”, промеряя глубины.

Так они, не спеша, и дошли до восточной стороны острова, где баркас обнаружил маленькую бухточку, в которой “Сокол” мог стать на якорь. Вслед за тем Сюркуф и двадцать его парней, оставив остальных стеречь корабль, сели в шлюпки, чтобы обойти остров с юга. Предусмотрительно обернутые ветошью весла двигались без малейшего шума, полную тишину соблюдали и гребцы.

Капитан шел в передней шлюпке. Все были вооружены лишь ножами да абордажными топорами: Сюркуф решил оставить шлюпки на приличном расстоянии от “Орла”, а далее добираться вплавь. Впрочем, абордажный топор в руках дюжего моряка — оружие пострашнее пистолета. Не прошло и десяти минут, как они увидели огни чужого судна. Сюркуф подал знак остановиться и неслышно скользнул из шлюпки в воду.

“Орел” это или не “Орел”? — размышлял Сюркуф. — А если “Орел”, то все ли люди Шутера на борту, и как у них организована вахта?”

Пловцом он был отменным и чувствовал себя в воде не хуже рыбы. Приблизившись к судну, он нырнул и вновь показался на поверхности уже у самого борта. Медленно и осторожно обогнув корабль, он убедился, что это и в самом деле “Орел”. Корабль стоял лишь на одном якоре, а рядом с канатом, доставая почти до самой воды, свисали якорные тали.

Сюркуф потянул за тали — они были закреплены сверху и выдерживали его вес. Бесшумно, как кошка, он полез вверх по тросам, стараясь не касаться борта. Дотянувшись до палубы, он обнаружил, что на ней всего два человека — вахтенные на баке и на юте. Увидев все, что хотел, он скользнул вниз и вернулся к своим шлюпкам. Сперва он подплыл к баркасу, которым командовал его лейтенант Эрвийяр и где находился немец, служивший прежде на “Орле”. Услышав от капитана, какова охрана на пиратском корабле, матрос вызвался взобраться на палубу первым. Сюркуф не возражал.

После недолгого совещания решено было, что Сюркуф с немцем и лейтенантом попытаются сперва вскарабкаться на палубу одни, чтобы вывести из строя обоих вахтенных. Затем взбираясь по якорному канату и талям, за ними последуют и остальные. Далее следует захватить врасплох капитана и офицеров, занять крюйт-камеру и оружейную кладовую, а там уже, после выполнения этих первостепенных задач, можно рассчитывать без особого труда управиться и с командой.

Каждый из парней получил четкие указания, после чего шлюпки отвели к берегу и оставили под наблюдением одного из матросов. Остальные — двадцать душ вместе с капитаном — вошли в воду и поплыли один за другим к “англичанину”, до которого и добрались никем не замеченными. Минуту спустя передовая тройка была уже на баке. Вахтенный стоял у фок-мачты, прислонясь к ней спиной.

Немец скользнул к мачте. Вахтенный не успел и пикнуть, как очутился в его железных объятиях и несколько секунд спустя, с кляпом во рту, был привязан к мачте. Столь же удачно сняли вахтенного и на юте, и Сюркуф подал ожидающим в воде знак подниматься на борт. Едва взобравшись на палубу, каждый тотчас же осторожно прокрадывался на свой пост.

Немец провел Сюркуфа с Эрвийяром к каюте капитана. Дверь была заперта изнутри на засов, и Сюркуф тихонько постучался.

— Кто там? — послышался из каюты сонный голос.

— Лейтенант, — негромко ответил Берт Эрвийяр по-английски.

— Что случилось?

— Тс-с, капитан, не так громко. На борту творится какая-то чертовщина, надо бы вам посмотреть. Пойдемте скорее!

— Сейчас выйду.

Послышалась торопливая возня и лязг оружия. Через узкую щель было видно, что Шутер зажег свечу.

— Осторожно! — прошептал Сюркуф. — Он не должен стрелять, а то разбудит своих людей. Хватай его сразу за обе руки, — сказал он немцу. — А ты, Эрвийяр, бери его за глотку. Об остальном я позабочусь.

Засов отодвинулся, и дверь открылась. В освещенной дверной раме появился Шутер. Со шпагой на поясе, в каждой руке по пистолету с невзведенными, к счастью, курками. Не успели его глаза приспособиться к ночной темноте, как он был схвачен и за обе руки, и за горло. Пистолеты выскользнули из рук, из глотки вырвался только легкий клекот. Его затолкали назад в каюту, уложили на койку, связали и заткнули рот кляпом.

Тот же самый спектакль разыграли и с лейтенантом Шутера, спавшим в каюте по левому борту. Затем немец провел их к крюйт-камере и оружейной кладовой. Здесь также все прошло абсолютно гладко. До сих пор им сопутствовала удача. Теперь предстояло управиться с людьми Шутера. Немец заверял, что все они безоружны и сейчас беспечно спят в своих подвесных койках, поэтому парни Сюркуфа зарядили найденные на “Орле” ружья и через форлюк спустились в кубрик.

Чадящая масляная коптилка скупо освещала низкое, душное помещение со множеством подвесных коек. Пробраться бесшумно по узкому, скрипучему трапу не удалось, кое-кто из матросов проснулся, а один из них разразился с досады длинным, замысловатым проклятием. Поначалу он решил было, что разбудила его сменившаяся палубная вахта, однако, увидев чужих, быстро выскочил из койки и закричал, поднимая остальных. Но у входа уже стоял Сюркуф с отобранными у их капитана пистолетами.

— Всем оставаться на местах! — приказал он громовым голосом. — Я капитан Сюркуф, и ваш корабль теперь в моей власти. Кто рискнет сопротивляться, будет повешен на рее!

Услышав имя Сюркуфа, изготовившиеся было к драке пираты безвольно опустили руки. Ни один из перепуганного экипажа “Орла” не отважился произнести в знак протеста хотя бы слово. То, что происходило сейчас, казалось им совершенно невероятным, ни на что не похожим, и тем не менее они воочию видели перед собой грозного приватира и его отважных парней. Не вдруг осознали они свое положение: ведь “Орла” не брали на абордаж, а по мокрой одежде французов было видно, что те добирались сюда вплавь.

— Вы сдаетесь безо всяких условий, — продолжал Сюркуф, — и по одному поднимаетесь на палубу. Вперед, марш!

Он схватил стоявшего рядом матроса за плечи и подтолкнул его к трапу. Потрясенный парень безропотно повиновался. Его примеру последовали остальные. Один за другим поднимались они на палубу и, не успев толком оглядеться, оказывались уже связанными. Затем их отправляли в балластный трюм, где и держали под строгим надзором караульного.

Теперь Сюркуфу оставалось только известить “Сокол” об одержанной победе. Он приказал выпустить несколько ракет, найденных в крюйт-камере, и дать пушечный выстрел. Сигнал заметили, и через полчаса французский бриг уже бросил якорь рядом с “Орлом”. Сюркуф обстоятельно осмотрел захваченный корабль и распорядился поднимать на борт оставленные у берега шлюпки. Операция против “Орла” успешно завершилась.

Однако, где же захваченный Шутером миссионер? Никто из команды вразумительного ответа на этот вопрос не дал; не действовали ни просьбы, ни угрозы — все упорно отмалчивались. Молчал и допрошенный лейтенант. Тогда Сюркуф послал за капитаном, который все еще лежал связанным в своей каюте. Сюркуф встретил его на палубе в окружении всех своих парней.

В зыбком мерцании подвешенных к мачтам фонарей стоял перед ними, щурясь от света, этот недобрый человек. Был он долговяз и телом тощ, а лицо его отнюдь не внушало доверия. Ему развязали ноги, вынули кляп изо рта, руки же оставили связанными. Быстролетные события роковой этой ночи и всю их важность для себя он, казалось, еще толком не осознал. Глаза его сверкали, лицо от гнева пошло красными пятнами, он совсем не чувствовал себя выбитым из седла и, едва вступив в круг, раздраженно заорал:

— Что здесь творится? Кто посмел распоряжаться на моем корабле?

— На вашем корабле, мистер Шутер? — вопросом на вопрос ответил Сюркуф. — Полагаю, теперь он мой!

— Какая наглость! Кто вы такой?

— Я Робер Сюркуф, гражданин французской республики, а корабль у правого борта — мой “Сокол”, знакомства с которым вы так добивались. Надеюсь, вы благодарны мне за то, что я избавил вас от хлопот разыскивать меня?

Услышав имя победителя, капитан побледнел, однако это было единственным признаком его испуга, потому что отвечал он вполне самоуверенно:

— Робер Сюркуф? Гм-м… Да. Припоминаю, что слышал однажды где-то это имя. Вы моряк?

— С самого малолетства.

— Что вы ищите на борту “Орла”?

— Я ищу капитана Шутера.

— Ну, вот он перед вами, это я. Что дальше?

— Дальше я ищу одного священника, миссионера, которого вы увезли силой с Явы несколько дней назад. Не будете ли вы так любезны назвать его теперешнее местопребывание?

— Нет, я не буду так любезен, господин Сюркуф! Я обязан…

— Ха! — оборвал его Сюркуф резким окриком. — Мне наплевать на то, что вы кому-то изволите быть обязанным. Теперь имеет силу только моя воля. И не считайте меня человеком, перед которым можно ломать комедию. Допускаю, что вы все еще не в состоянии правильно оценить свое теперешнее положение. Где миссионер?

— Какому-то там Сюркуфу капитан Шутер отвечать не намерен.

— Ну ладно, вы — мой пленник, отвечать отказываетесь: придется развязать вам язык. Лейтенант Эрвийяр! Всыпьте этому человеку линьком тридцать горячих по голой спине!

Услышав этот приказ, Шутер яростно топнул ногой.

— Что вы сказали? — заорал он, дрожа от гнева. — Вы намерены выпороть меня! Меня, офицера! Капитана “Орла”, перед которым трепещет любой враг!

Сюркуф невозмутимо пожал плечами:

— Надеюсь, вы не считаете меня и моих бравых парней людьми, которые станут пугать вас попусту? Да, я велел развязать вам язык и добьюсь этого — хоть линьками, хоть кошкой!

Вместо ответа у Шутера вырвался хриплый крик. Затем, сглотнув слюну, он суетливо запричитал:

— Нет, вы не решитесь на это! Существует же еще международное право! Я не пират, а приватир, снабженный полноценным каперским патентом! И если вы не примете это во внимание, то, будьте уверены, капитан Шутер все равно добьется удовлетворения! Месть моя будет ужасна! Вы захватили мой корабль, и с этим я сейчас ничего не могу поделать: за ротозейство приходится расплачиваться. Но вы обязаны отпустить меня в ближайшем порту, и тогда я покажу вам, что значит угрожать человеку моего ранга линьками!

— Я вижу, ваш гнев дурно влияет на разум, — ответил Сюркуф. — Ни мои приказы, ни мои поступки обсуждать, а тем более осуждать, никто здесь не вправе, однако, учитывая ваши расстроенные мыслительные способности, я согласен все же кое-что пояснить. Да, существует международное право. Именно оно и запрещает каперу действовать по-пиратски. А от каждого честного капитана требует поступать с любым пиратом, как с морским разбойником. Так что, будь у вас хоть дюжина каперских патентов, мне безразлично. У меня есть доказательства, что вы нападаете на безоружных колонистов и убиваете мирных мореплавателей, сдавшихся вам безо всякого сопротивления; что вы ведете истребительную войну против священников, не имеющих иного оружия, кроме слов любви и увещеваний. С вашим каперским патентом я могу не считаться, потому что вы не приватир, а морской разбойник. И в удовлетворении я вам вынужден отказать, так как ни один вор или разбойник правом вызова на дуэль не обладает. Ваша месть меня не страшит. Я вовсе не должен высаживать вас в ближайшем порту. Более того, я имею полное право и даже обязан отправлять любого морского разбойника на виселицу. С вами же, как видите, я еще объяснялся, и притом слишком долго. Дальнейшая ваша судьба может решиться двояко: вы отвечаете на мои вопросы, и тогда я передаю вас губернатору ближайшего к моему курсу французского владения как пленного пирата и прошу отдать вас в руки правосудия. Ну, а предпочти вы молчание, я прикажу сперва высечь вас, затем подвергнуть килеванию[15] и, наконец, если и это не даст результатов, повесить на рее.

— Только попытайтесь! — заорал обезумевший от ярости Шутер. — Это плохо для вас кончится!

— Лейтенант Эрвийяр, вперед! — приказал Сюркуф.

По знаку лейтенанта трое дюжих парней подхватили Шутера и, притащив его на бак, безо всяких церемоний сорвали с него рубашку.

— Бог мой, они и в самом деле осмелятся! — взревел Шутер. — Ведите меня обратно, я согласен отвечать!

Доставленный обратно, он показал, что сегодня утром священник был передан диким даякам-сакуру.

— Какую цену вы за него получили? — спросил Сюркуф.

— Мешок с золотой пылью, который вы нашли в моей каюте.

— Где живут эти даяки?

— Я шел к ним на шлюпке от устья реки около часа.

— Хорошо. А теперь вот что я хочу вам еще сказать: я передам вас французскому губернатору, если мне удастся заполучить этого священника обратно целым и невредимым. Случись с ним, однако, хоть малейшая беда, вы будете повешены. Итак, действуя в ваших же интересах, я требую назвать мне одного из ваших людей, способных пойти посланцем к даякам. Мешок он должен взять с собой, но сопровождать его будут двое моих парней, имеющих опыт общения с туземцами. Назовите же имя!

— Рулевой Харкрофт.

— Прекрасно. А теперь я хочу представить вам одного славного парня, который на себе испытал, что вы — настоящий морской бандит, и благодаря которому мы так быстро и успешно вышли вам в кильватер. Он будет отличным свидетелем против вас!

— Хольмерс! Мерзавец! — завопил пленник и взметнул кулаки связанных рук, пытаясь ударить матроса, однако был схвачен и по приказу Сюркуфа переведен на “Сокол”.

Едва забрезжил рассвет, спустили шлюпку, чтобы доставить на берег троих посланцев — рулевого Харкрофта, признавшего, что именно он вел прежде переговоры с вождем даяков Каримой, и обоих сопровождавших его людей, которые достаточно понимали по-малайски, чтобы держать Харкрофта под контролем.

Договорились, что Сюркуф ждет до полудня, после чего, считая невозвращение их к этому сроку сигналом бедствия, должен спешить им на помощь. Проводником в этом случае вызвался быть немец Хольмерс, рассказавший, что в прошлый раз высаживался на берег вместе с Шутером и хорошо запомнил местность. С учетом этого Сюркуф и разработал свой план.

Стрелки часов приближались к двенадцати, а посланцы все не возвращались. Сюркуфу стало ясно, что придется снаряжать военную экспедицию. Командование обоими кораблями он передал лейтенанту, сам же возглавил десант из двадцати заранее отобранных парней. Все они были хорошо вооружены и, несмотря на жару, натянули на себя по три комплекта одежды, чтобы хоть как-то защититься от отравленных стрел даяков. Корабли покинули стоянку и бросили якоря в небольшой бухте у самого устья реки, чтобы в случае необходимости можно было обстрелять берег из пушек. Затем спустили шлюпку, и Сюркуф приказал отваливать.

Берег оказался узкой песчаной полоской, лишенной какой бы то ни было растительности. Сразу за ней начинались сплошные джунгли с причудливо переплетенными лианами, продраться сквозь которые стоило огромного труда. Деревья здесь росли весьма диковинные. Одно из них, высотою около сотни футов, имело в обхвате не менее двадцати. Его белая кора была изрезана трещинами, а плоды достигали размеров сливы. Это был зловещий анчар, обладающий молочно-белым соком, одни только испарения которого уже вызывали у людей болезненные опухоли. По его стволу карабкалось кверху ползучее растение толщиной с добрую мужскую руку; внизу это была просто голая плеть, но выше она поросла листочками, меж которыми проглядывали зеленовато-белые цветы, источавшие пряный жасминный запах. Это был яванский рвотный орешник, из корней которого добывают ядовитый сок, известный под названием “упас чтек” или “упас раджа” и вызывающий, попав в малейшую царапину сильные конвульсии и мучительную смерть. Рядом рос целый массив индийского калгана — растений пятифутовой высоты с длиннющими, покрытыми мягкой шерсткой листьями и розовато-белыми охапками цветов. Росли здесь и дикий имбирь-кассамумер, и кустистый испанский перец-жгун. Изо всех этих и еще кое-каких растений туземцы ост-индского архипелага приготовляют свой страшный яд для стрел. Готовят его следующим способом: берут сок анчара, добавляют по одной десятой доле сока калгана, имбиря-кассамумера и арума, луковый сок, немного свежеразмолотого черного перца и тщательно перемешивают все это. К смеси добавляют также сок из корневой коры рвотного орешника и семечки перца-жгуна, вызывающего сильное брожение. Когда смесь от брожения начинает кипеть, ее процеживают — и яд готов. Принятый в малых дозах, он вызывает лишь сильную рвоту, но стоит ему попасть в кровь — и быстрая смерть неминуема.

Хватало в джунглях и зверья, в чем моряки могли убедиться по огромным следам носорогов, ведущим вверх по течению реки. По ним-то и повел отряд проводник Хольмерс. Опасность подстерегала моряков на каждом шагу, и Сюркуф выслал вперед для разведки дороги и окрестностей дозор из пяти человек.

Прошло почти полчаса, когда от дозора поступил сигнал, что они видят нечто, заслуживающее внимание. Быстро подтянулись и остальные, заняв позицию на довольно просторной площадке, вытоптанной носорогами на берегу речки. Справа площадку замыкала река, слева — густые джунгли, а спереди — несколько шеренг вооруженных даяков, расположившихся также и на противоположном берегу. Они уже заметили европейцев и, издавая пронзительные крики, воинственно потрясали копьями и духовыми трубками для метания стрел.

— Ну вот, они и перекрыли нам фарватер, — проворчал великан-канонир, снаряженный ружьем и огромной дубиной. — Я думаю, пора на них навалиться, капитан!

— Нет, — ответил Сюркуф. — Мы ведь не знаем, дружески они к нам настроены или враждебно.

Он отослал большую часть людей назад, сам же с Хольмерсом и еще тремя матросами двинулся дальше и остановился лишь шагах в сорока от даяков. Он чувствовал себя уверенно: арьергард держал туземцев на мушке, а стреляли моряки без промаха. Даяки поняли его маневр и тоже выслали вперед пятерых своих воинов. Один из них поднял вверх дротик и крикнул:

— Ада туан-ку?

Слова эти означали: который из вас мой господин? Обращение это считалось знаком вежливости и позволяло надеяться, что враждебных намерений даяки не имеют.

— Я вождь этих людей, — с грехом пополам подбирая слова, по-малайски ответил Сюркуф. — Что привело вас сюда?

— Мы хотим встретить тебя, — последовал ответ.

— Откуда вы узнали, что мы идем?

— Те трое, что ты послал, сказали нам об этом.

— Где они?

— Их теперь только двое; они у нас под караулом.

— Почему?

— Они убили нашего человека. Они пришли к нам, чтобы потребовать обратно миссионера. Я — вождь. Они хотели вернуть мне золото, но я потребовал у них ружье со свинцом и порохом. Они не соглашались, а увидев миссионера, пытались убежать вместе с ним. Мы воспротивились. Тогда один из них вытащил нож и убил им сына моего брата. Брата с нами не было. Поэтому я схватил свое копье и ткнул им этого человека в руку. Он умер, потому что копье я макал в тапу-упас. Потом мы связали двух остальных. Они лежат в моей хижине. Ты можешь их увидеть.

Слова даякского вождя звучали правдиво. Посланцы Сюркуфа действовали неосторожно и возмутили малайцев.

— А что вы требуете за миссионера теперь? — спросил Сюркуф.

— То, что я сказал. Я никогда не меняю своего слова. Но за убитого ты должен нам заплатить.

— За него уже заплачено: ведь ты же лишил жизни его убийцу. Однако я не возражаю, назначай цену.

— Это сделает его отец, сидящий у его тела в моей хижине. Ты должен пойти с нами.

— Обещаешь мне полную безопасность?

— Да. Ты будешь моим гостем.

После недолго пути вверх по течению реки французов привели на поляну, где под деревьями приютились незатейливые жилища даяков. В большой хижине, принадлежащей вождю, собрался совет самых почтенных людей племени. Явился и брат вождя, с головы до ног обвешанный всяческими знаками своего траура. За все время переговоров он не вымолвил ни слова. Первым делом Сюркуф пожелал, разумеется, увидеть миссионера и обоих посланцев. Вождь не возражал.

Священника доставили, и капитан сразу узнал в нем брата Мартина. Тот остановился у входа, удивленно озираясь и не веря, что видит здесь столько европейцев, появление которых, как надеялся он, могло предвещать счастливые перемены в его судьбе. Бросив взгляд на капитана, он мгновенно понял, что перед ним кто-то знакомый, но кто? Тщетно напрягал он память.

— Меня зовут Сюркуф, — подсказал капитан.

— Робер Сюркуф! Теперь я узнал вас! Борода, ореховый загар — и все равно, это вы! Дайте же мне обнять вас!

Миссионер в скромной своей манере поведал Сюркуфу о своих приключениях. До Италии он добрался тогда вполне благополучно и вскоре покинул Европу, чтобы заняться в Индии обращением язычников в святую веру. Он претерпел много невзгод, но хуже всего пришлось ему на борту “Орла”. В конце концов его еще и продали даякам, и те не преминули бы принести его в жертву на каких-нибудь похоронах.

Сюркуф пообещал, что непременно освободит его и рассказал о пленении Шутера. Священник возблагодарил бога, вторично пославшего ему во спасение такого защитника.

Когда привели пленных посланцев, оказалось, что оба они — парни с “Сокола”, а от яда упас погиб англичанин Харкрофт, очертя голову схватившийся с даяками, чтобы завоевать доверие Сюркуфа.

Начались переговоры. Вождь Карима не любил уверток и тратить время понапрасну был отнюдь не расположен.

— Мы хотим побеждать наших врагов, а для этого нам требуется оружие, — без обиняков заявил он. — Я скажу тебе, что ты должен нам дать: ружье, порох и свинец за убитого; ружье, порох и свинец за миссионера. Потом я покажу тебе золотой песок и красивые камни, которые мы нашли в горах. И ты должен сказать, сколько ружей, пороха и свинца, топоров и ножей сможешь ты нам за все это дать. Мы охотно взяли бы также ткани и одежду. Затем мы мирно разойдемся, и я буду рад, если ты придешь снова или пришлешь своего посланца.

Сюркуф был несколько удивлен этим, сулящим немалые выгоды предложением.

— Ты сказал мудро и толково, как истинно великий вождь. Страна, из которой я пришел, может дать тебе все, в чем ты нуждаешься: защиту от твоих врагов, оружие, одежду, всякую утварь. Твои слова сделали меня твоим другом. Я дам тебе все, что ты требуешь.

Немного спустя Сюркуф со своими людьми и Карима с даяками тронулись в путь. На подходе к морю они увидели, как от “Сокола” отвалили шлюпки, чтобы доставить их на борт. Даяки получили сполна все, что им было обещано и выторговано за золото.

Сюркуф провел в бухте Сакуру три дня и ушел, сердечно распрощавшись с малайцами.

Консулат стал империей, и сделавшийся великим маленький корсиканец окружил себя роскошным двором из высокопоставленных военных и вельмож. Вся Европа внимала его голосу, и только гордый Альбион нарушал стройный лад его политического концерта.

Французские гавани уже несколько лет были столь плотно заблокированы англичанами, что ни единому французскому кораблю не удавалось проскользнуть в море. Блокада существенно стеснила французскую торговлю. Впрочем, и колоний у Франции почти не осталось — они стали английскими. Дать бы Англии хорошенько сдачи да попытаться вернуть их, но Наполеон не был моряком. Вместо этого он вынашивал оказавшиеся на поверку пагубными планы атаковать англичан в Индии через завоеванную Россию. Для этого ему нужна была мощная коалиция народов в сердце Европы, на создание которой он и устремил всю свою энергию, упустив из вида более короткий и надежный и менее убыточный путь по морям.

Его планы высадиться на побережье Великобритании не сбылись. Не было хорошего флота и людей, чьи имена могли бы стать в одном ряду с британскими адмиралами. Постройка новых кораблей требовала значительных сумм, которые, увы, не оправдывались, ибо стоило кораблю попытаться выйти в море, как его тут же топили англичане. И все же еще в 1801 году Наполеон мог стать владельцем изобретения, с помощью которого нагнал бы страху на Англию. Знаменитый американский механик Роберт Фултон прибыл в Париж, чтобы доказать, что корабли могут двигаться силой пара. При содействии тогдашнего американского представителя в Париже Ливингстона он продемонстрировал различные опыты, которые остались, однако, без внимания. Тогда Фултон уехал в Англию, но и там лавров, увы, не стяжал.

И все же он не оставил свой проект и через два года снова появился в Париже.

Он провел по Сене свой экспериментальный паровой бот, но заинтересовать этим никого и на сей раз не смог. Изобретатель обратился прямо к первому консулу и был удостоен аудиенции. Они встретились в кабинете Бонапарта в Тюильри.

— Нет сомнения, что без силы пара судоходству не обойтись, — сказал Фултон после долгих обсуждений его изобретения, — пар даст новые, ни с чем не сравнимые возможности. Расстояния сократятся, плавать станет легче и безопаснее, меньше будет несчастных случаев. Маневренность судна возрастет во много раз: ведь оно не будет более зависеть от ветра и парусов. Флот государя, который первым построит паровые военные корабли, сразу станет самым сильным в мире.

Консул выслушал его молча, с саркастической улыбкой на губах, затем взял Фултона за рукав и подвел его к окну. Указывая на прохожих, спешащих по своим делам мимо дворца, он спросил с усмешкой:

— Вот, видите новейшее изобретение во рту у многих из этих людей?

— Вижу, — ответил Фултон, — это сигары, их начали курить и во Франции.

— Вот, вот! Все эти курильщики — живые паровые машины. Они выпускают пар, и только!

— Осмелюсь заметить, что дым — не пар. Пара при курении сигар не возникает.

Брови первого консула сердито насупились. Он не привык, чтобы его поправляли, да еще какой-то там простой механик!

— Пар или дым, — его голос зазвучал резче, — не все ли равно! Откуда в сигарном дыму может взяться сила, способная двигать корабль? Это же смешно!

— И все же я позволю себе еще раз повторить: тот, кто будет владеть первым паровым судном, очень быстро станет владыкой морей. Что значит по сравнению с такой перспективой стоимость каких-то нескольких опытов? Я вспоминаю о ненависти Англии к Франции. Имей повелитель Франции паровой флот, он мог бы диктовать в Лондоне законы англичанам.

Наполеон отступил от окна и ледяным тоном произнес:

— Друг мой, я далек от того, чтобы вверить свою судьбу вашему пару. Мне подробно доложили о сути вашего изобретения, и я вынужден разочаровать вас — я не на вашей стороне.

Сдержанный прощальный кивок — и Фултон понял, что аудиенция закончена. Фултон вышел. Снова неудача, а он так надеялся на эту встречу.

Не на высоте, впрочем, оказался и консул. Наполеон и представить себе тогда не мог, что полтора десятка лет спустя, ссыльным императором, он с горечью будет размышлять об этом роковом часе.

Вспомнить же о своем просчете ему пришлось значительно раньше: всего через каких-нибудь полтора года. Провозглашенный к тому времени императором Бонапарт собрал близ Булони и Утрехта значительные группы войск, чтобы осуществить высадку в Англии. В ответ на это англичане так ужесточили блокаду французских портов, что ни одному французскому кораблю выскользнуть в море больше не удавалось. Кроме того, во всех соседних с Францией водах непрерывно крейсировали английские эскадры, которые задерживали и обыскивали попавшееся им на глаза судно. Случись, что судно французское или имеет груз для Франции, его немедленно конфисковывали.

Морской министр не знал ни минуты покоя и едва ли не ежедневно подолгу совещался с императором, не приходя при этом, однако, к обоюдному согласию.

Во время одной из таких бурных дискуссий, когда речь снова зашла о блокаде портов, министр сказал:

— Положение наше, нет слов, бедственное, но тем радостнее узнавать, что не перевелись еще смелые и хваткие люди, способные разжать мертвую хватку британских морских псов.

— Кто же это? — сверкнул глазами император. — Неужели Уге, наконец, на что-то решился?

Адмирал Уге был одним из немногих французских моряков, которым удавались иной раз отдельные операции.

— Нет, — ответил министр. — Это нечто иное, почти целый маленький морской роман.

— Так расскажите же, хоть я и не любитель романов.

— Один фрегат из английской эскадры коммодора Дэнси высадил десант на остров Белль-Иль, возле Ле-Пале. Пока команда находилась на берегу, подошел небольшой бриг под английским флагом, стал борт к борту с фрегатом и захватил его. На обоих кораблях подняли французские флаги, и бриг ушел вместе с захваченным фрегатом. На другое утро этот самый фрегат, ведя за собой, словно пленника, бриг под нидерландским флагом, лихо подошел к английской эскадре, крейсирующей у Бреста. На мачте его гордо реял “Юнион Джек”, и все капитаны, опознавшие фрегат, решили, что он прислан коммодором Дэнси с пакетом к командиру эскадры и по пути захватил “голландца” с грузом для Франции. А дальше происходит вот что: фрегат, как положено, дает салют, и все корабли эскадры отвечают. Он подходит к флагману и проводит маневр, будто собирается лечь в дрейф. И вдруг английский флаг ползет вниз, а на мачту взвивается французский. То же и на бриге. Оба корабля выпаливают всем бортом по гигантскому корпусу английского флагмана — линейного корабля со ста двадцатью пушками, мигом набирают ход и благополучно уходят к Ле-Гуле, под защиту береговой батареи. Англичане, разумеется, бросились в погоню, но, попав под огонь батареи, вынуждены были отвернуть.

Глаза императора сияли.

— Что за геройская схватка! просто не верится!

— Сир, я рассказываю о реальном событии.

— Однажды я и сам был свидетелем подобной отважной эскапады. Один молодой моряк захватил английский корабль и прошел на нем, совершенно не таясь, сквозь весь флот адмирала Худа. Этого человека зовут Робер Сюркуф, тот самый, о чьих славных делах приходят к нам вести с каждой новой почтой. Как зовут вашего капитана? Необходимо взять его на заметку, он может нам пригодиться.

— Вы его уже назвали, ваше величество.

— Тогда я верю в захват фрегата. Это шедевр, который никому больше не повторить. Надо попытаться разыскать этого Сюркуфа и дать ему пока что линейный корабль, а потом и эскадру.

— Я благодарю ваше величество от его имени. Он доставил нам не только взятый с боя фрегат, но и донесения, письма и деньги с Иль-де-Франс и Иль-Бурбон[16]. Губернатор Иль-де-Франс сообщает, что получил от Сюркуфа за последние три месяца одиннадцать кораблей, которые этот отважный приватир захватил у англичан. Франция благодарна Сюркуфу не только за огромный урон, нанесенный им противнику, но и за колоссальные суммы полученные при продаже этих призов и реализации их грузов. Позволю заметить, что, находись этот молодой бретонец на своем настоящем месте, он смог бы стать для англичан подлинной грозой. И при всем этом он скромен и непритязателен, как едва ли кто другой — при его-то заслугах!

— Как, вы знаете его? — удивился император.

— Извините, сир! Я позабыл сказать, что вчера он просил меня об аудиенции, которую я и обещал ему сегодня.

— Значит, он сейчас в Париже?

— Он здесь, чтобы ходатайствовать о процессе против губернатора Иль-де-Франс, который отказывается выплатить ему его долю за несколько призов.

— Сколько же это составляет?

— Около полутора миллионов франков.

— Неужели каперы зарабатывают такие чудовищные суммы?

— Не всякие каперы, сир, а лишь обладающие предприимчивостью и проницательностью Сюркуфа. Но Вашему Величеству не следует волноваться из-за денег, которые он требует. Он ведь поддерживает еще и наши поселения в Индии, которые к сожалению, нередко могут рассчитывать единственно на его защиту и на его щедрость.

— Он выиграет процесс?

— Не сомневаюсь ни на минуту!

— Тогда я могу и сам уладить это дело своим собственным решением, не затрудняя правосудие. Нельзя ли мне как бы случайно увидеть этого Сюркуфа?

— Я буду с ним говорить. Прикажите, сир, на какое время я должен назначить эту встречу.

— На одиннадцать часов утра. Позаботьтесь и о том, чтобы он был точен. Как обстоят дела с его долей за последний фрегат?

— Мои люди уже занимаются оценкой корабля.

— Можно обойтись и без этого. Я сам вознагражу Сюркуфа.

В предместье Пуассонье была гостиница; отнюдь не роскошный отель, однако весьма приятный заезжий дом, и хозяин его, как было известно, предпочитал иметь дело только с солидными гостями. Это был дядюшка Кардитон. Любому, кто соглашался его слушать, старик с удовольствием и с большими подробностями рассказывал, что прежде владел таверной в Тулоне, однако с помощью знаменитого капитана Сюркуфа столь преуспел в своих делах, что смог перебраться в Париж и купить эту красивую гостиницу.

Со вчерашнего дня дядюшка Кардитон пребывал в приподнятом настроении и едва не сбился с ног в радостных хлопотах: у него остановился Робер Сюркуф, и не один, а вместе со своим лейтенантом Бертом Эрвийяром, парусным мастером Хольмерсом и еще несколькими людьми с “Сокола”. Этих дорогих гостей надлежало, разумеется, обслужить, как можно лучше, и ничего удивительного, что на всех прочих у дядюшки Кардитона просто не оставалось времени.

Добрый дядюшка Кардитон чрезвычайно гордился Сюркуфом. Несмотря на всю занятость, он успевал все же поведать завсегдатаям, что вчера капитан Сюркуф сразу по прибытии поехал к министру, а недавно министерский слуга в расшитой галунами ливрее привез для Сюркуфа письмо. Никогда прежде не останавливался у него гость, имеющий связи с самим имперским министром, да и вообще, много ли можно назвать пусть даже самых шикарных отелей, чьи гости сподобились чести хоть раз побеседовать с министром, не говоря уже о том, чтобы посетить его или, поднимай выше, получить от него письмо.

Когда капитан вернулся с прогулки, хозяин подал ему это письмо на роскошной хрустальной тарелке, ибо полагал по простоте душевной, что с письмом министра следует обходиться иначе, чем со всякими обычными бумагами. Сюркуф вскрыл пакет и нашел в нем приглашение прибыть завтра к морскому министру точно в половине одиннадцатого.

Войдя в следующее утро в здание министерства, капитан “Сокола” немедленно был препровожден в кабинет. Он понимал, что это — знак высокого отличия, однако держался невозмутимо, будто ничего иного и не ожидал. Министр принял его весьма любезно.

— Я позволил себе пригласить вас сегодня не для того, — начал министр, — чтобы обсуждать ваши дела, а за тем, чтобы посоветоваться с вами в некоторых навигационных проблемах, касающихся плавания в предпочитаемых вами районах Мирового океана. Людей, от которых я мог бы получить желаемые сведения, сейчас столь мало, что с моей стороны было бы непростительной оплошностью не воспользоваться вашим пребыванием в столице.

Затем он вытащил несколько морских карт, и между обоими моряками завязалась оживленная беседа. Сюркуфу представился удобный случай применить для дела свой богатейший опыт, и министр отнюдь не скрывал своего интереса к молодому моряку.

Внезапно отворилась дверь, и слуга доложил о прибытии императора, который тут же вошел в кабинет.

— Ваше превосходительство, — сказал он, — я приехал лично, чтобы решить один очень важный вопрос — ах, — прервал он себя, — вы заняты?

— Я уже закончил, и весь к вашим услугам, сир!

Император цепко впился глазами с Сюркуфа, стараясь угадать, какое впечатление произвело на того внезапное появление французского вождя. Бонапарт полагал, что капитан придет в замешательство, однако ошибся: тот и бровью не повел, только отступил с глубоким поклоном в сторону и устремил взор на министра, ожидая слов прощания.

— Капитан Сюркуф, ваше величество, — представил его министр.

— Капитан? — холодно спросил Наполеон и резким голосом, будто собираясь объявить выговор, добавил: — Кто произвел его в капитаны?

Этот тон и вопрос, который поверг бы кого-нибудь другого в смятение, ни в малой степени не вывел Сюркуфа из равновесия.

— Не Франция, сир, но — морской обычай! — спокойно, с достоинством ответил он. — Франция не доверила мне корабля. Тогда я взял его сам, и меня тут же назвали капитаном. Те, что почтили меня этим высоким словом, возможно, и не знали никакого более подходящего. Времена, когда достаточно было называть любого просто “гражданином”, давно прошли.

Он парировал выпад императора и сам нанес в ответ два удара. И они попали в цель: об этом свидетельствовали морщины, образовавшиеся на переносице Наполеона.

— Тоскуете по тем временам? — спросил он отрывисто, желая обескуражить собеседника.

Вопрос и в самом деле был коварный, но Сюркуф ответил спокойно:

— Прежде всего, я тоскую по счастью для моего отечества.

— Что вы понимаете под счастьем народа, под счастьем французской нации? — спросил Наполеон с высокомерной усмешкой.

— Ничего иного, кроме того, что понимаю под счастьем всего человечества: благоденствие внутри страны и покой за ее пределами.

— И что для этого требуется?

— Мир и широкая дорога для всех добрых творений человеческих рук и духа.

— А если жить в мире невозможно?

— Тогда следует добиваться мира достойными средствами, употребляя их с умом и предприимчивостью.

— Каперство вы тоже считаете одним из этих достойных средств? — с улыбкой спросил император.

— Нет, — прозвучал честный ответ. — Скоро наступят времена, когда это достойное сожаления занятие будет осуждено, и все плавающие по морям нации объединятся в решении упразднить его. Я — капер, но угрызения совести не мучат меня: я всегда стремился избегать жестокости и старался проводить свои операции так, чтобы они шли во благо всем порядочным людям. Я не чувствую за собой вины и греха, потому что я — червь, извивающийся под вражеской пятой, червь, которому не даны ни львиные зубы, ни медвежьи когти.

— И все же весьма опасный червь, — не удержался от реплики Наполеон. — До нас доходили вести о ваших подвигах. Почему вы не вступили в военный флот?

— Потому что военный флот не хотел и слышать обо мне.

— Может теперь его взгляды изменились. Вам следовало бы разузнать об этом!

— Тот, кто указывает мне на дверь, не должен ожидать, что я вновь постучусь в нее. Мне намекнули, правда, что довольны моими скромными успехами. Получал я порой предложения и от других наций, но у меня не было причин менять свои убеждения. Я сражаюсь за свое отечество, хотя оно и отвергло меня. Я навсегда останусь верным ему, хоть оно, как и прежде, довольно неучтиво обходится со мной.

— Воображаемая неблагодарность отечества для многих явилась стимулом к высоким свершениям. Да и вам, похоже, жаловаться не приходится. Говорят, вы ведете процесс?

— Меня незаконно лишают собственности, которую я употребляю в пользу тех, кому не приходится рассчитывать ни на чью иную помощь.

— Я убежден, что справедливость восторжествует. Я вижу здесь карты. Его Превосходительство обращается к вашему опыту?

— Я счастлив, что могу дать несколько скромных советов.

— Которые, однако, имеют для меня огромное значение, — доложил министр. — Капитан Сюркуф именно тот человек, к которому следует обращаться, если хочешь как следует разобраться в наших индийских делах.

— Я тоже весьма интересуюсь этими делами, — заметил император. — Мы еще увидимся с вами. О времени встречи вас известят, — добавил он и, сделав прощальный жест рукой, проводил Сюркуфа любезной улыбкой.

Несколько дней спустя дядюшка Кардитон был немало удивлен, увидев перед своей гостиницей карету, из которой вылез адъютант императора. Адъютант спросил капитана Сюркуфа и, услышав, что того нет дома, наказал хозяину передать Сюркуфу, что его величество соблаговолил назначить ему аудиенцию завтра в полдень.

Карета уже давно скрылась, а дядюшка Кардитон все еще стоял у двери с разинутым ртом. Какая честь для его постояльца! Сейчас же надо рассказать обо всем завсегдатаям, хоть и нет на это, по чести говоря, ни единой минуты.

На другой день, за несколько минут до назначенного времени, Сюркуф был в Тюильри, а точно в двенадцать часов его пригласили к императору. Приняли его в том же кабинете, где Наполеон, будучи еще консулом, принимал Роберта Фултона. Император бросил проницательный взгляд на статного бретонца и ответил едва заметным кивком на его глубокий поклон.

— Капитан Сюркуф, я позаботился о вашем деле. Спорную сумму вам выплатят, как только вы пожелаете, — сказал Наполеон и остановился, явно ожидая, что в ответ польется поток благодарностей.

Однако моряк не был обучен политесу.

— Благодарю, сир! — просто ответил он. — Но французский суд столь справедлив, что Вашему Величеству, право, не следовало бы обременять себя еще и моими заботами.

— Не понимаю вас, — резко бросил император. — Благодаря мне ваше дело решилось быстрее, чем оно прошло бы через суд, хотя результат, конечно, был бы тем же самым. Равным образом обстоит дело и с захваченным вами у англичан фрегатом, стоимость которого уже подсчитали. Возьмите этот бумажник! В нем сумма, которую вы требовали.

Он взял со стоявшего рядом столика бумажник и протянул Сюркуфу. Тот принял его с поклоном и учтиво сказал:

— Еще раз благодарю, Ваше Величество! Вы избавили меня от долгого бездеятельного пребывания в Париже, и теперь я могу вернуться к исполнению своего долга.

— Вы хотите покинуть Францию?

— Да.

— Сейчас, когда все гавани блокированы, и ни один корабль не может выйти в море?

— Сир, — улыбнулся Сюркуф, — я пришел сюда несмотря на блокаду и снова уйду в море, когда будет нужно.

— Прекрасно! Есть ли у вас желание, которое я мог бы исполнить?

— Даже целых два, Ваше Величество! Первое касается моего лейтенанта Берта Эрвийяра. Он — один из самых отменных моряков, каких мне доводилось знать, хотя еще и довольно молод. Он сотоварищ всех моих побед и вполне созрел для самостоятельного командования кораблем. Несомненно, он был бы полезен военному флоту Франции.

— А захочет он расстаться с вами?

— Он еще не знает, что я прошу Ваше Величество доверить ему корабль.

— Он получит фрегат, который вы вместе с ним захватили у англичан! А вторая ваша просьба?

— Она касается моего парусного мастера. Он немец и принадлежит к тем двенадцати тысячам бедолаг-гессенцев, которым пришлось проливать кровь за Англию в Северной Америке. Но он не захотел воевать против Штатов и бежал. На родину как дезертиру путь ему был заказан, он потерял невесту и был лишен возможности закрыть глаза своим престарелым родителям. Он стал моряком, обошел все моря, был силой водворен на борт к недоброй памяти капитану Шутеру, а от него благополучно перешел ко мне, весьма поспособствовав при этом в захвате “Орла”. С тех пор он оказал Франции много услуг; на каждом вражеском корабле, который я брал, первым был он. Он спит и видит вернуться на родину и просил меня ходатайствовать перед вашим величеством о высочайшем заступничестве.

— Капитан, я не распоряжаюсь на родине этого человека, но, несомненно, он должен иметь возможность вернуться туда. О его желании я поставлю в известность кого следует. Но при этом ему и самому нужно написать прошение своим властям, и я убежден, что отказа он не получит.

— Милость Вашего Величества безгранична. Сердечно благодарю вас!

— А для себя самого вы ничего не хотите?

— Сир, дайте нашему отечеству мир, в котором оно так нуждается. Дайте ему то, что требуется, чтобы быть счастливым, и вы исполните самое мое заветное желание!

— Вы ничего не просите для себя, для отечества же — больше, чем я способен дать. Для блага родины каждый должен делать то, что в его силах. Вы и сами, судя по всему, неплохо потрудились на этом поприще. Но есть сферы, в которых вы могли бы достичь еще большего. И они должны остаться закрытыми для вас?

— Ваше Величество, сам ваш вопрос уже делает меня счастливым, но тем не менее я вынужден ответить горьким “да”.

— Почему?

— Я — моряк, воин, но я никогда не смог бы стать военным наемником. Я обвиняю военачальников, которые хотят вести войну ради войны. Война — печальная необходимость и позволительна только во имя такой великой цели, как защита отечества, и вести ее следует так, чтобы непременно достичь этой цели. В противном случае я как офицер потребовал бы отставки.

— Я вижу, что не ошибся в вас! Дайте мне один совет, как тогда под Тулоном!

— Я не мастер давать советы императору. С гражданином полковником Бонапартом я мог бы говорить безо всяких околичностей, но сегодня я могу только напомнить о причинах, которые удерживают меня от вступления в военный флот и вынуждают остаться приватиром.

— Вы можете говорить совершенно откровенно все, что думаете, Сюркуф! Вы должны говорить! Я без гнева приму любые ваши суждения. Вы знаете о том, что у меня есть намерения высадиться в Англии?

— Я знаю, что вы собираете войска у Булони, но так же хорошо знаю и то, что в Англию эти войска не войдут.

— Вот как! Смелое утверждение!

— Мое утверждение основано на серьезных доводах. Где французские моряки, способные открыть нам путь в Англию, отогнав англичан от наших блокированных гаваней и пустив на дно их эскадры? Где корабли, необходимые для этого? Нужны долгие мирные годы, чтобы французский флот залечил нанесенные ему раны. Франция должна жить в мире со всеми другими народами, чтобы подготовиться к великой битве, в которой должно быть посрамлено высокомерие англичан. У Франции нет другого врага, кроме Англии. Сир, почему вы пренебрегли Робертом Фултоном? Я не прорицатель, но утверждаю, что в ближайшие годы пар погонит по всем морям гигантские корабли. И тогда вы будете сожалеть, что упустили возможность стать самым могущественным монархом!

— Ах, этот Фултон! Он — мечтатель, и его мечтания, видимо, настолько завораживают, что вскружили голову даже вам.

— Ваше Величество, вы настояли, чтобы я говорил, и могли убедиться, что я не говорю того, в чем не уверен до конца. Я простой здравомыслящий моряк, а не царедворец, и если уж фантазировать, то мне хотелось бы представить, что я говорю всего лишь с гражданином полковником Бонапартом. Я чужд своекорыстных интересов, потому что возвращаюсь в Индию на своем маленьком “Соколе”. Мне нужна свобода действий, мой полет должен направляться только моей волей. Я плохой подданный.

Император слушал спокойно, не выдавая ни единым мускулом бронзового лица насколько его задели слова Сюркуфа. Но вот его тонкие губы скривились в тихой улыбке, и он проникновенно, хоть и с некоторой иронией в голосе, сказал:

— Сюркуф, ваша родина — суровая Бретань, и вы истинный ее сын: резкий, открытый, отважный, верный и при этом немножко неучтивый и даже бесцеремонный. Но гражданину полковнику Бонапарту вы именно таким и нравитесь, и он желает теперь поболтать с вами полчасика. Следуйте за мной!

Он прошел вперед, и капитан проследовал за ним в другой кабинет.

Истек уже добрый час, и дядюшка Кардитон каждую минуту поглядывал на дверь, боясь пропустить появление капитана. И чем дольше тянулось ожидание, тем с большей гордостью светилось лицо хозяина: какая высокая честь его гостинице! Ни чьему другому, а его, дядюшки Кардитона, гостю дозволено столь долго занимать драгоценное время самого императора!

Наконец, Сюркуф вернулся. Лицо у него было озабоченное, он дружески кивнул дядюшке Кардитону и, не говоря ни слова, поднялся в свой номер. И сразу же в дверь к нему постучали Эрвийяр и Хольмерс. Обоим не терпелось узнать о результатах аудиенции.

— Ты так долго был у императора? — спросил лейтенант.

— Разумеется, господин капитан!

— Что? Как? Какого капитана ты имеешь в виду?

— Капитана второго ранга и командира фрегата Берта Эрвийяра, которого я поздравляю сердечно с этим знаменательным событием!

Эрвийяр никак не мог взять в толк, что произошло, пока Сюркуф не рассказал со всеми подробностями о его производстве в офицеры, а когда, наконец, понял, то повел себя совсем не так, как предполагал капитан.

— Ты тоже вступаешь в военный флот? — осведомился Эрвийяр.

— Нет, я возвращаюсь в Индию.

— Тогда я иду с тобой. Не нужен мне их фрегат!

— Все уже решено. Император высочайше соизволил собственноручно выплатить мне наши призовые деньги! Посмотри, сколько их!

Наполеон и в самом деле расплатился с ними по-императорски. А когда Сюркуф рассказал, что и судебное дело уже, можно считать, решено в их пользу, радость Эрвийяра удвоилась. Ликовал от души и Хольмерс.

— Твои дела тоже обстоят не худо, парусный мастер, — протянул ему руку Сюркуф. — Ты сможешь вернуться домой, император намерен поддержать твое ходатайство.

Немец прослезился от радости. Глубоко растрогались и остальные.

— Сегодня мне пришлось выдержать сражение между честолюбием и верностью, — признался Сюркуф. — Император не пойдет в Англию. Я полагаю, что он перенацелит свои планы на Австрию и Россию. Мне предложили командовать эскадрой в Средиземном море, но я отказался, потому что признаю врагом Франции только Англию и не буду сражаться против других держав.

— Наверное, он разгневался на тебя? — спросил Эрвийяр.

— Нет, напротив, попрощался со мной весьма милостиво. Наполеон — это блестящий ум, колоссальная одаренность, военный гений, но он погибнет, потому что путь для достижения своей цели выбрал неверный.

На другой день дядюшка Кардитон снова едва успевал переводить дыхание от так распиравшей его гордости: подъехало несколько экипажей, из которых вышли господа в роскошных, блестящих мундирах. Они велели проводить их к Сюркуфу, а полчаса спустя дядюшка Кардитон, захлебываясь от восторга, рассказывал всем своим гостям о том, что капитану Сюркуфу вручили от имени императора крест Почетного Легиона и сверкающую драгоценными камнями шпагу. Какая честь, какая высокая честь! И такой человек живет не где-нибудь, а в его, дядюшки Кардитона, гостинице! Конечно, в Париже множество куда больших, великолепных отелей, но разве может похвастаться хозяин хоть одного из них, что его гостя наградили высшим орденом империи и почетным оружием!

Неделю спустя Сюркуф прибыл в Брест. Ему удалось провести англичан и выйти в море на “Соколе”.

Берт Эрвийяр провожал его только до Бреста. Он уступил самоотверженным настояниям своего прежнего капитана и принял командование фрегатом.

Парусный мастер Хольмерс оставался еще некоторое время в Париже у дядюшки Кардитона, пока не получил разрешения вернуться на родину. Сюркуф позаботился и о дальнейшем его безбедном житье.

В июле 1815 года звезда Наполеона окончательно закатилась. На корабле “Беллерофонт” его как пленника доставили в Англию. В Канале[17] он впервые увидел идущее им навстречу паровое судно. Обернувшись к стоящему рядом Манселону, Наполеон печально сказал:

— Выпроваживая Фултона из Тюильри, я выпустил из рук свою императорскую корону!

И на Святой Елене, покинутый всем миром и беспрестанно горько обижаемый английским губернатором Хадсоном Лоу, стоя однажды на скале и устремив взгляд на север, за море, он положил руку на плечо верному Бертрану и сказал, тяжело вздохнув:

— Да, Робер Сюркуф оказался прав. Единственным моим врагом была Англия. Этот отважный каперский капитан знал правильный путь к победе и счастью, дарованному ею. Прощай, моя милая Франция!

 Минуло несколько лет с той поры, как англичане захватили остров Гонконг у побережья Китая. Расценивая небольшой этот остров как ключ к Небесной Империи, они хотели первым делом стать твердой ногой на ближних подступах к ней, чтобы затем предоставить своим миссионерам и купцам возможность создания второго опорного пункта уже где-нибудь непосредственно на китайском берегу.

Тамошние моря кишели в те времена китайскими и малайскими пиратами, столь же опасными для чужеземцев, как и для собственных земляков. Впрочем, и до наших дней эти разбойники полностью не искоренены, а в лучшем случае лишь более или менее поприжаты, и действуют не столь нагло. На джонках — неуклюжих с виду, но тем не менее очень быстрых парусных судах — шныряют они беспрестанно взад и вперед у китайских берегов, поднимаясь даже далеко вверх по рекам, и между бесчисленных островов Ост-Индского архипелага, наводя страх на безобидные торговые суда и уклоняясь лишь от встреч с военными кораблями. Стоит им, однако, ощутить, что превосходят в чем-то противника, как они тут же показывают зубы. Даже малайские женщины, особенно с Борнео и соседних островов, и те (при большом численном перевесе, разумеется) рискуют нападать на американские военные корабли, капитаны которых не знают покоя, отбиваясь от них.

Неудивительно поэтому, что голландцы и англичане, особенно озабоченные обеспечением безопасности в этих водах, делали и делают все возможное, чтобы положить конец подобным бесчинствам и вынудить пиратов оставить их кровное ремесло. Однако сама местность там чрезвычайно благоприятствует преступникам. Тысячи островов с неисчислимыми маленькими укромными бухточками, с подводными камнями и мелями, известными лишь тем, кто там родился, не позволяют в большинстве случаев организовывать правильное и действенное преследование. Это и есть одна из причин того, что даже в самое последнее время совсем рядом с сильной европейской колонией эти пираты чуть ли не в открытую занимаются своей деятельностью, грабят, невзирая на флаги, торговые суда, а потом укрываются с добычей в каком-нибудь надежном убежище.

Голландские военные корабли с известным успехом крейсировали вокруг Бали и Борнео и между Молукками, пуская на дно пиратов, а их паровые суда вызывали панику среди неподготовленных к такому зрелищу туземных женщин; англичанам же приходилось иметь дело с китайскими пиратскими джонками на реке Кантон близ Гонконга. Кое-какие из них они расстреливали или сжигали, иной раз — даже целые флотилии, однако на смену им в еще большем количестве, словно из морской пучины, появлялись все новые и новые. Правда, в невероятном их числе были отчасти повинны и сами англичане, ибо, покровительствуя запрещенной опиумной торговле, они подтолкнули тем самым великое множество джонок на занятие этим противозаконным промыслом. Они контрабандой ввозили запретный наркотик в Китай, на обратном же пути их грабили собственные сородичи, забирая все, что они сумели добыть.

Главным образом, пиратами, как уже упоминалось, были китайцы и малайцы; однако не чурались порой этого ремесла и иные наиболее состоятельные представители торгового люда Ост-Индского архипелага — арабы, ловко прикрывавшиеся при этом своим Кораном; в отдельных случаях попадались на этом даже европейцы. С этими последними английские военные корабли церемонились меньше всего, и европейский пират, захваченный в подобной обстановке с поличным, едва ли мог рассчитывать на что-либо иное, кроме как украсить своей персоной нок реи.

Это было в ноябре 1846 года. Муссон дул в полную силу, и множество пришедших в Гонконг мелких каботажных суденышек старались отыскать стоянку у южного берега острова, где можно было бы укрыться от пронзительного ветра. Здесь собралось изрядное число джонок. На яликах они поддерживали оживленную связь с берегом, выгружали и погружали товары, частью предназначенные для южных островных групп, частью же — для контрабандной торговли в Кантоне, куда владельцы или кормчие различных суденышек, минуя все кордоны, пробирались только им одним ведомыми путями. Среди прочих там стояла одна джонка, почти не отличавшаяся от соседних, разве что бамбуковая палуба на ней была чуть почище, занавеси, прикрывающие окна каюты — чуть поновее, а циновочный парус — покрепче и более добротной выделки, чем на обычных торговых джонках. Расписано судно было так же, как и другие — те же огромные, зловещие глаза по обоим бортам у самого носа. На корме же, с истинно китайской изощренностью, искусно было вписано название — “Оранг Макан”, что по-малайски означает не что иное, как людоед.

Флага на джонке не было; в предутренний час, еще до рассвета, она тихонько проскользнула между притулившимися у берега суденышками и скромно, не нарушая ничьего покоя, бросила якорь. За весь день она ни разу не посылала лодку на берег, до самых сумерек, когда, наконец, несколько полуевропейского, полуиндийского облика личностей спустили на воду висевший за кормой ялик и отправились в нем на остров. Там они оставались до глубокой ночи, после чего столь же тихо, едва ли не тайком, снова вернулись на борт своего судна.

Гонконг — вольный порт, и ни санитарную полицию, ни пронырливых сборщиков налогов прибывающие суда, как правило, ни в малой степени не тревожат. Однако эта джонка чем-то, видимо, привлекла все же внимание английских властей, ибо в следующий полдень к ней подошел бот, в котором наряду с правительственным чиновником и китайской командой находились также двое важных сынов Небесной Империи; чиновник потребовал сперва владельца судна, а затем и его бумаги.

Чиновник, казалось, ничуть не удивился, что капитаном и владельцем джонки оказался его земляк. Мистер Мур, как звали последнего, беспрекословно предъявил документы, высказав, однако, некоторое удивление, что их требуют именно у него, тогда как, насколько ему известно, в отношении прочих джонок подобного не происходило. Команда, занятая приборкой палубы, целиком состояла из китайцев и была полном комплекте. Состояние здоровья людей не вызывало никаких нареканий. Выглядели они аккуратно и опрятно (что далеко не всегда можно сказать о парнях подобного сорта) и на все вопросы обоих пришедших с чиновником китайцев отвечали быстро и точно.

Мистер Мур купил, по его словам, эту джонку за сравнительно умеренную цену у одного китайского купца, который занимался прежде опиумной контрабандой. Не будучи настолько богатым, чтобы приобрести сразу большое судно, мистер Мур решил для начала ограничиться этим и заняться скупкой сырья на берегах Китая и Ост-Индского архипелага, чтобы сбывать его затем европейским судам или же обменивать у них на европейские товары. В Гонконг он зашел лишь затем, чтобы заправиться свежей водой и, если удастся, выторговать два-три ящика опиума. Словом, все было в порядке. Чиновник отдал ему бумаги обратно, обменялся несколькими словами со своими китайцами и покинул джонку с тем же, с чем и пришел. Приглашение капитана выпить в его маленькой каюте по стаканчику черри представитель властей с благодарностью отклонил.

Когда господа спускались по трапу в свой бот, капитан Мур, облокотясь на фальшборт, помахал им вслед рукой. Оглянись они в этот миг, им, видимо, бросилась бы в глаза игравшая на его губах ехидная улыбочка. Однако все они были столь поглощены проблемой, как бы половчее занять в шатком боте свои прежние места, что ничего вокруг не замечали. Затем толкаемый равномерными ударами весел бот отошел от борта джонки и заскользил обратно к берегу.

Мистер Мур был мужчиной в расцвете сил, лет сорока — сорока пяти, с густыми, вьющимися каштановыми волосами, но без бороды и усов, с лицом гладким и тщательно выбритым. На сильной кряжистой фигуре — обычная матросская одежда: синяя куртка и белые брюки. На голове китайская пробковая шапочка, обтянутая поверх шелком, вокруг живота — традиционный красный китайский пояс, за который вместо оружия заткнута мирная, короткая, очень красивой работы курительная трубка.

Он постоял у фальшборта, пока английский бот не удалился за пределы слышимости. Затем тихо присвистнул сквозь зубы, развернулся на каблуках и, подойдя к открытой каютной двери, весело крикнул вниз:

— Выходи, Бен-Али, все в порядке, они остались в высшей степени довольны и убрались восвояси. — Он расхохотался. — До чего же дьявольски глубокомысленная рожа была у этого верного слуги Его Величества, когда он безуспешно пытался разобраться, кто же перед ним, а уж о безнадежно глупых физиономиях обоих сынов Небесной Империи и говорить не приходится!..

Не успел он завершить свою речь, как из узкого люка показалась голова в тюрбане, а следом — и весь Бен-Али в богатом арабском наряде. Ковры, натянутые над палубой для защиты от солнца, целиком заслоняли его от берега.

— Ну что, прав я был? — спросил араб с хитрой ухмылкой, взглянув на приятеля. — Разве это не те двое длиннокосых, у которых мы в прошлый муссон отобрали возле Аноя груз опиума? Я сразу узнал их, стоило лишь глянуть краешком глаза из окна каюты.

— Разумеется, ты прав, Бен-Али — жемчужина твоей родной пустыни! — рассмеялся моряк. — Я и сам узнал этих оболтусов, едва увидел их озадаченные рожи. Но что же, черт возьми, могло навести этих узкоглазых на мой след, и как они сумели распознать это судно — вот загадка! Мы уж и краски не пожалели, и на расходы, кажется, не скупились — лишь бы сделать джонку неузнаваемой, и вот на тебе, — едва бросили якорь, как эти вельможи, словно из-под земли, тут как тут! Счастье, что я вовремя прислушался к голосу разума и, решив расстаться со своим, как ты любишь выражаться, украшением мужчины, сбрил усы и бороду. Наверное, мое лицо не настолько уж запомнилось им, чтобы вот так сразу меня узнать, но подозрения у них все-таки были, и этот мелкий негодяй прямо-таки не спускал с меня глаз. Жаль только, что они отказались пойти со мной в каюту, у меня там для них такой чаек был припасен, ввек бы не забыли.

— Это хорошо, — сказал Бен-Али, — на этот раз мы выкрутились. Но все же, я думаю, надо бы нам отсюда убираться, да поскорее: я почему-то уверен, что оба эти китайца не удовольствуются одним поверхностным осмотром.

— Что они могут сделать? — рассмеялся Мур. — Правительство в лице своего чиновника удовлетворено, а Китаю сейчас не до нас, ему бы в своих заботах разобраться. И потом, Бен, неужели ты думаешь, что я уйду отсюда, бросив на произвол судьбы добычу, стоящую рядом с нами на якоре? Вот она, и справа, и слева — рукой подать! Обе эти маленькие джонки битком набиты опиумом и к тому же готовы к выходу в море. Что еще надо? Пускай себе снимаются с якоря, тут мы на них и навалимся. Черт бы побрал этих длиннокосых! Так во грех и вводят. А ведь знай они, откуда ждать беды, остереглись бы вставать чуть ли не впритирку к нам.

— Будь уверен, — сказал араб, оскалив в улыбке крепкие зубы, — люди такого сорта, как правило, хорошо знают, что делают, и чувствуют себя здесь, под защитой пушек этого маленького форта, куда безопаснее, чем в самом центре своей Небесной Империи.

— Это верно, — согласился Мур, бросив вызывающий взгляд в сторону берега, — но, будь я проклят, Бен, знай я наверняка, что оба наших соседа хоть вполовину такие же ходоки, как и мы, ни этот паршивый форт, ни весь английский флот не помешали бы мне немедленно взять на абордаж оба судна и уйти с ними в море. Эти лежебоки с военного брига, что стоит там на якоре, как утка с подбитым крылом, может, и попытались бы за нами погнаться, и сигналы бы подавали, и стреляли, да только куда им! И все-таки, наверное, лучше бы нам выждать еще несколько дней. Ведь весь этот оголтелый джоночный сброд вокруг устроит, чего доброго, детский крик на лужайке и облепит нас, как воронья стая скогтившего добычу ястреба.

— Ну уж это было бы слишком, хоть план твой, признаться, все-таки безумен, — сказал араб.

Говорил он спокойно, хотя лихие огоньки в глазах выдавали, что невозможным он этот отчаянный план отнюдь не считает.

— Безумен? — воскликнул Мур. — А разве менее безумным было, когда ты ясной лунной ночью вытянул из сингапурской гавани датского “купца” и еще до рассвета переправил свою под завязку набитую товаром джонку в Малакку?

— Ну, — рассмеялся Бен-Али, — тогда я был на шесть лет моложе, чем сейчас, и ты был у меня старшим штурманом.

— А теперь, когда я стал твоим компаньоном, — воскликнул Мур, — неужели мы вместе не сможем провернуть ничуть не худшее дельце?

— Самое скверное — понапрасну подвергать себя опасности, — сказал араб, пожав плечами. — В архипелаге ходит множество судов с грузами для “Оранг Макана”; вовсе ни к чему выискивать самые колючие фрукты. Я понимаю, конечно — тебе хочется учинить шутку и вырвать этот жирный кусочек из самых зубов военного брига, столь уютно расположившегося у входа в гавань. Однако сейчас такой необходимости нет. Мой тебе совет: сегодня вечером с наступлением темноты мы выходим в море и идем круто к ветру, будто держим курс к китайскому берегу, а ночью уваливаемся и ждем на фарватере опиумные джонки; уйти от нас им уже вряд ли удастся.

— Надо подумать, — сказал Мур. — А пока людям там, внизу, не хватает воздуха. Пусть осторожно выбираются на палубу, за этим высоким фальшбортом ни один черт не разберет, что здесь за компания. Внизу слишком жарко, а нам надо поддерживать у них хорошее настроение.

Бен-Али снова скользнул в люк, и немного спустя на палубу не то чтобы поднялось, а скорее выползло десятка полтора коричневых парней — натуральных малайцев, с головными платками, вплетенными в их черные, длинные волосы, с крисами и пистолетами за поясами. Все они бросали вопросительные взгляды на своего белого предводителя.

— Терпение, ребятки, — рассмеялся тот. — Только терпение. Придется вам еще немного поиграть в прятки там, внизу, в жарком трюме. Я позабочусь, чтобы вам было полегче. Но надо быть очень осторожными. Еще хотя бы двое суток. Обещаете мне это?

Говорил Мур по-малайски, и довольно свободно. В ответ один из людей, со страшными светло-серыми рубцами по обеим сторонам коричневого лица и голыми грудью и руками сказал:

— Все в порядке, капитан, пока соседи рядом, продержимся. А уж туан Мур сумеет обвести всех вокруг пальца, не в первый раз!

Он слегка приподнял тент, чтобы можно было видеть весь рейд.

— Ого, — сказал он вдруг, — бриг-то там, похоже, готовится к выходу? Ну что же, тем лучше, теперь у нас и вовсе руки развязаны. Те два бота у берега можно не считать.

Мур схватил подзорную трубу и — с подсказки малайца — направил ее на военный корабль. Наблюдал он долго и внимательно.

— Действительно, — сказал он, наконец, — ты прав, на бриге ставят фор-марсель, и несколько человек работают с бакштагами. Якорная цепь натянута и стоит вертикально.

— Может, хотят выбрать другую якорную стоянку? — предположил другой малаец.

— Похоже на то, — сказал Мур. — Не хочется и думать, что они собираются навестить нас.

— Этого еще не хватало! — сказал Бен-Али, снова появившийся на палубе и сразу догадавшийся по возне на борту военного корабля, о чем шел разговор. — Только я думаю, им гораздо легче было бы послать к нам шлюпку.

— А наша шлюпка с водой где-то застряла, — пробурчал Мур себе под нос.

— Ну и пусть себе остается, — сказал араб, — воды у нас в трюме еще достаточно, и потом… ведь это было бы только компенсацией за нашу якорную стоянку.

— Разумеется, — сказал Мур. — Но на берегу об этом не знают, и я почти уверен, что шлюпке специально мешают выйти к нам. Они полагают, что смогут таким способом задержать нас здесь.

— Заблуждаются, — рассмеялся Бен-Али. — Однако, подойди они к нам поближе на этом нашпигованном пушками корабле, и положение станет очень рискованным. Впрочем, не так уж все и скверно. Мы ведь тоже можем под каким-нибудь предлогом поменять стоянку. Так что посмотрим.

Внимание экипажа джонки целиком переключилось на маневры довольно старого и неповоротливого с виду военного корабля, который и в самом деле уже поднял якорь и шел теперь с малым ветром прямо на джонку. На расстоянии примерно кабельтова он слегка отвернул, словно примериваясь, правильно ли выбрал место, и, вновь отойдя почти на ружейный выстрел, с грохотом отдал якорь, затем развернулся около него носом к берегу и остановился, наконец, грозя пушками правому борту джонки. Несколько минут спустя поднятые для маневра паруса снова убрали, и корабль зажил обычной своей спокойной жизнью, не проявляя никаких признаков агрессивности, будто его единственной целью было неизвестно почему сменить вдруг место стоянки.

Далеко не так спокоен был экипаж джонки.

— Проклятье! — чертыхнулся Мур, внимательно следивший за всем происходящим в подзорную трубу и лишь теперь снова сдвинувший ее тубусы. — Ему же там, у берега, в отлив будет слишком мелко! Впрочем, я же видел, как на этом самом месте преспокойно стояло трехмачтовое судно… А может эти негодяи что-то замыслили?

— Об этом мы, наверное, скоро узнаем, — рявкнул Бен-Али в нарушение обычной своей сдержанной манеры вести разговор. — Давайте-ка, ребята, снова в свое убежище, и замрите там, пока я не подам знака. Там спускают вельбот, и будь я проклят, если они не к нам в гости собираются.

— Ты прав, Бен, — воскликнул Мур, снова вытягивая тубусы своей трубы и направляя ее на приближающийся вельбот. — На корме трое офицеров, а может чиновников или еще каких начальников.

— Один из них, наверное, боцман — тот, что правит.

— Нет, это уж слишком… Черт побери, как будто мы и так у них не под самым бортом! Ведь они могут сделать с нами все, что угодно! Один залп с такого расстояния — и от нас только щепки полетят.

— Да, это был бы конец, — спокойно сказал Бен-Али, — но до этого, надеюсь, не дойдет. Мне что же, опять лезть вниз?

— Я думаю, да, — сказал Мур. — Так будет лучше. Не надо, чтобы тебя видели без особой необходимости. Спустись они даже в каюту и поинтересуйся кто ты такой, говори, что ты купец с одной из джонок, пришел сюда, чтобы продать мне опиум, и ожидаешь здесь свой ялик. Долго они у нас не пробудут, а захотят проверить трюм — пожалуйста — все равно ничего не найдут.

— А в самом худшем случае?

— Э, да что там, ко всем чертям! Течение сейчас, правда, нам навстречу, но, чтобы убраться, достаточно и ветра. Ну, а если очень уж прижмут, придется пойти на крайность. Живыми они нас не возьмут. Все ясно?

— Как всегда, — ответил Бен-Али. — Но надо быть настороже. А вот и наши гости!

— Эй, на джонке! — прозвучал в тот же миг с воды хриплый голос; Мур поспешил на кормовую надстройку, чтобы ответить оттуда, а Бен-Али немедленно скрылся в люке.

— Эй, на вельботе!

— Подайте конец, мы хотим к вам на борт!

— Сейчас, сэр. Эй вы там, на носу, бросьте конец на вельбот, да поживее! Вы что, не слышите?

— Да, да, сэр, — промяукал в ответ китаец, и тут же вниз полетела бухточка тонкого троса. Раскрутившись на лету, она попала прямо в руки сидящего впереди матроса, и тот ловко обвязал трос вокруг передней банки.

— Тяни к борту!

Трос выбрали и закрепили на нагеле, вельбот стал лагом к борту джонки, и трое офицеров, тех самых, которых Мур видел в подзорную трубу, поднялись на палубу и вежливо, хоть и довольно прохладно, поприветствовали владельца судна.

— Весьма польщен вашим визитом, джентльмены! Чем обязан? — спросил Мур, бросив беглый взгляд на темневший чуть поодаль бриг. — Могу ли чем-нибудь служить?

— Вы владелец или капитан этого судна? — задал встречный вопрос один из офицеров, судя по мундиру — первый лейтенант.

— Вы не ошиблись, — прозвучал краткий и чуть ироничный ответ.

— Ваше имя?

— Джеймс Мур. Меня сегодня уже проверяли, и я хотел бы знать…

— Мистер Мур, — прервал его офицер, — я действую по приказанию высшего начальства и хотел бы попросить вас не покидать этой якорной стоянки, пока не получите дальнейших указаний.

— Я жду воду, — мрачно ответил капитан джонки, — и как только она будет на борту, не вижу причин, которые могут помешать мне уйти, когда сочту нужным.

— Мне очень жаль, что приходится препираться с вами, — с холодной вежливостью возразил офицер, — но я имею категорический приказ, пустить вашу джонку на дно при первой же попытке к бегству.

— Бегство? — возмущенно воскликнул Мур. — Разве мои бумаги не в порядке? Разве не был уже у меня здесь чиновник, который обыскал мое судно, хотя я так и не понял, почему?

— Ваше судно, насколько мне известно, еще не обыскивали, — ответил офицер. — И сегодня для этого времени уже нет. Поэтому я оставляю у вас на борту этих двух джентльменов. Возможно, — добавил он более дружеским тоном, — что все это просто недоразумение. Во всяком случае, к завтрашнему утру все выяснится.

— А зачем же эти джентльмены у меня на борту?

— Таков приказ моего капитана. А теперь зажгите фонарь — приближаются сумерки — и повесьте его на правом борту, а когда течение переменится, то перевесьте на левый, чтобы он все время оставался нам виден. Лейтенант Боллард проследит за этим. При малейшем отступлении от этого указания, равно как и в случае, если огонь исчезнет, нашему вельботу приказано немедленно брать вас на абордаж. Какие неприятности вас при этом ожидают, вы сами отлично понимаете.

— Против силы не попрешь! — пожал плечами Мур. — Я безоружен и бороться с вашими пушками не могу. Надеюсь, однако, что утром мне разъяснят все же причину столь странного обращения со мной. И потом — заказанную нами воду сегодня, как видно, уже не привезут, и я в большом затруднении. На борту не осталось ни капли.

— Сегодня вечером я сброшу для вас в море бочонок, течение принесет его к вам, ловите. Мистер Боллард, вы знаете свои обязанности. Мистер Поутон, позаботьтесь, чтобы фонарь немедленно был на своем месте. Принесли его уже из вельбота?

— Он здесь, сэр.

— Ну, хорошо. До свиданья, джентльмены!

Офицер поклонился Муру, кивнул обоим своим подчиненным и спустился в вельбот, быстро доставивший его на стоящий совсем рядом корабль.

Четверть часа спустя приплыл обещанный бочонок с водой и был поднят на палубу. Оба англичанина ходили взад-вперед и, казалось, не знали толком, как вести себя со своими полуарестантами.

Тем решительнее был Мур. Он извинился, что оставит офицеров на минуту одних: он только убедится, что вода разделена между всеми людьми поровну и сразу вернется назад. Возвратился он и в самом деле очень скоро и тут же любезно пригласил обоих англичан осмотреть его каюту.

Пока квартирмейстер Поутон проверял, так ли, как было предписано, подвешен фонарь, третий лейтенант военного брига мистер Боллард спустился с хозяином джонки в его маленькую каюту. Ему и самому было очень любопытно взглянуть внутрь этого судна, о котором ходили такие странные и зловещие слухи. Не зря же, в конце концов, стоит напротив, грозя пушками, его собственный корабль.

В его воображении это маленькое суденышко рисовалось столь ужасным, что, прежде чем спуститься в каюту, он тайком строго-настрого приказал своему квартирмейстеру быть начеку и зорко следить за всем происходящим. Тем больше было его удивление, когда он увидел маленькую, приветливую каюту — воплощенный мир и покой. Палуба в ней была покрыта снежно-белой искусно сплетенной циновкой, легкие бамбуковые стенки завешены пестрыми, дорогими коврами, свисающая с подволока изящная европейская лампа заливала ярким и в то же время мягким светом уютное помещение.

У стола посередине каюты сидел Бен-Али в своей восточной одежде, покуривая короткую турецкую трубку, и усердно что-то писал. Вокруг него лежали книги и бумаги. Казалось, он столь погружен в свои расчеты, что не видит и не слышит вошедших. Голову он поднял лишь после того, как Мур назвал его имя.

Нигде ни следа оружия, за исключением двух висящих над дверью длинноствольных охотничьих ружей, без которых не обходилось, пожалуй, ни одно судно, плававшее в Ост-Индском архипелаге. Но и ими, похоже, давно не пользовались: испытующий, острый взгляд Болларда распознал на старых, еще с кремневыми замками, стволах легкую ржавчину. Лейтенант поприветствовал араба и сказал, озирая тесное помещение:

— Надо же, мистер Мур, глядя на вашу джонку снаружи, никак не подумаешь, что на ней такая прелестная каюта.

— Судно — наш дом, дорогой сэр, — возразил Мур, — и каждый украшает его по мере возможности.

— Однако, оружием вы, как я вижу, не очень-то богаты. При дорогих грузах от малайских пиратов в Архипелаге с этими старыми ружьями вряд ли отобьешься.

— Да уж, для этого они, прямо скажем, меньше всего приспособлены, — рассмеялся Мур, подойдя к маленькому стенному шкафчику и доставая оттуда бутылку и стаканы. — Это всего лишь инвентарь, доставшийся мне вместе с джонкой. Заряжены они, я полагаю, даже не прежним владельцем, а кем-то еще раньше. Мои собственные ружья и пистолеты висят над моей койкой, а там, под диваном, стоит ящик с саблями для моих людей, на случай, если и в самом деле на нас когда-нибудь нападут. Вы же знаете по собственному опыту, что огнестрельным оружием китайцы владеют весьма посредственно.

— Боже мой, — рассмеялся Боллард, — будто они с саблями-то лучше управляются!

— От стаканчика черри не откажетесь?

— Благодарю, но…

— Воздух здесь, у Гонконга, да еще при этом муссоне, не слишком-то полезен для здоровья… Поэтому настоятельно рекомендую воздать должное содержимому этой бутылки. Правда, после всего, что господа береговые чиновники о нас наплели, вы, чего доброго, можете посчитать нас еще и отравителями.

— Дорогой сэр…

— Береженого бог бережет, — рассмеялся Мур, затем наполнил до краев свой стакан и выпил его единым духом.

— Вот так, — сказал он, подвигая бутылку к лейтенанту. — Наливайте, пожалуйста, сами, сколько осилите и, если разрешите, я позову сюда и другого джентльмена, пусть и он примет стаканчик.

— Я не знаю… — неуверенно сказал офицер.

— Вам нечего бояться, — улыбнулся хозяин джонки, — отсюда, сквозь наши бамбуковые стенки, вы отлично сможете разглядеть все вывешенные там фонари, эти ваши условные сигналы. И потом, уверяю вас, завтрашний день меня вовсе не волнует: должно же, в конце концов, когда-то выясниться это чудовищное недоразумение, я уверен, что все подозрения, касающиеся меня и моего судна, отпадут как совершенно беспочвенные. Уйти в море я все равно не могу, пока на борту не будет воды, и я надеюсь, что мы сможем провести вечерок самым приятным образом.

Не тратя времени даром, он поднялся на несколько ступенек по трапу и крикнул квартирмейстеру, что его зовет офицер. Поначалу тот было заколебался, хотя перспектива принять стаканчик вина и была очень соблазнительна, и покинул палубу, лишь заслышав голос самого лейтенанта, подтвердившего приглашение. Потом они снова поднялись на палубу и гуляли по ней добрый час взад и вперед вместе с Муром, развлекавшим их всевозможными историями из своей неспокойной жизни и рассказами о полных приключений плаваниях в Архипелаге.

На бриге отбили склянки — девять часов. Прилив уже давно в полную силу гнал воду к берегу, а ветер совсем скис, и небо было плотно затянуто тучами. В подобных обстоятельствах покинуть якорную стоянку джонке было просто невозможно: ее сразу же пригнало бы к берегу. На борту царила полная тишина. Только вахтенный мерно шагал взад и вперед по палубе. Реи были спущены, руль закреплен, и маленькое суденышко напоминало чайку, спящую на тихой, почти зеркальной воде.

Меж тем подошло время ужина, и маленький, сверкающий чистотой столик в каюте был уже накрыт на четыре персоны. У лейтенанта Болларда были с собой бутерброды, и он попытался отклонить приглашение.

— Э, нет, джентльмены, не обижайте нас отказом, — воскликнул Мур, — не накормить гостей — такого на этом судне не водится!

— Непрошенных гостей, мистер Мур! — рассмеялся офицер.

— А, да что там, — простодушно признался моряк, — в первые минуты вы мне и впрямь были куда как неприятны, и будь моя власть, черта с два я принял бы вас на борт. Но уж коли так получилось, — а после более близкого знакомства обе стороны выяснили, надеюсь, что не так уж и те, и другие плохи — я полагаю, нет ни малейшей причины отказываться от вкусных яств, которые приготовил наш кок-китаец.

— В вашем любезном приглашении столько логики, — улыбаясь сказал офицер, — что отказываться было бы непростительным грехом. До наступления отлива еще добрый час, и скоротать его лучше, чем столь гостеприимно предложенным вами способом, просто невозможно. Мистер Поутон, я думаю, добрый ужин нам не повредит.

— Повредит? — добродушно усмехнулся квартирмейстер, совершенно покоренный грубоватой, истинно моряцкой манерой поведения Мура. — Какой может быть вред? Разве что еды маловато окажется!

— Пусть кок поторопится, — сказал по-малайски Мур своему вестовому. — У меня сегодня что-то чертовски разыгрался аппетит, — продолжал он, обращаясь к англичанам, — и я надеюсь, мои гости не отстанут от меня за столом. А после ужина, пожелай вы разделиться на вахты, к услугам одного из джентльменов диван в моей каюте или, если вам так больше нравится, я прикажу повесить на палубе гамак. Погода тихая и спокойная, а от росы натянем над ним тент.

— Превосходно! — воскликнул Боллард, чьи последние подозрения были этим предложением устранены. — Тогда я попросил бы вас о гамаке. Вы ведь отлично понимаете, что при нынешних обстоятельствах мы с мистером Поунтом должны быть вместе и находиться на палубе.

— Именно поэтому я и сделал вам такое предложение. Ну, а теперь — к столу. Я вижу, что Чунг-И, наш достойнейший кок-артист, потащил уже в каюту плоды своих гастрономических опытов, и чем быстрее мы за ним последуем, тем лучше. Извините меня только, я на минуту покину вас, чтобы позаботиться о вине.

Обведя взором палубу и убедившись, что все в порядке, оба англичанина спустились в каюту, где Бен Али убрал уже свои бумаги. Тем временем Мур стоял у трапа, ведущего в носовой трюм, рядом с наполовину высунувшимся из люка человеком.

— Сколько еще до отлива, Рудах? — спросил он вполголоса.

— Целый час, туан, — ответил малаец.

— А что ты скажешь о погоде?

— Все хорошо… Там, — он махнул рукой на норд-ост, — уже светлеет. Бриз придет еще до отлива.

— С фонарем все в порядке?

— Все готово, туан. Когда спускать?

— С первым хлопком пробки от шампанского, вы его услышите. Пусть Чунг-И остается у трапа.

— А если они выйдут и что-нибудь заметят?

— Тогда нам не остается ничего другого, как применить силу! — мрачно заметил Мур. — По сигналу шестеро из вас тихо пробираются на корму и становятся справа и слева у каютного трапа. Первого, кто захочет выйти наверх и кому я крикну: “Ну, еще стаканчик!”, хватайте и вяжите. Понятно?

— Все понятно, — широко улыбнулся парень, блестя глазами. — Да и заметь они там даже что-нибудь, не станут же они стрелять по судну, на котором их собственные офицеры, а уж вельбот-то нас не догонит, об этом мы позаботимся.

— Не услышали бы они только, как вы выбиваете скобу из якорной цепи. Допусти вы малейшую неосторожность, сразу весь бриг всполошится, да и оба эти парня — они ведь старые моряки и мгновенно поймут, что это означает.

— Да знаю, — усмехнулся малаец, — едва прилив ослабеет и судно перестанет натягивать цепь, мы это мигом сработаем. Жаль только этого якоря… Я на всякий случай привяжу к нему буек.

— Правильно, мы его еще поднимем, если, конечно, бриг не задержит его как заложника, — рассмеялся Мур. — Однако мне надо идти, чтобы гости чего-нибудь не заподозрили. Я могу на тебя положиться?

— Сайя, туан! — коротко ответил малаец.

Мур не произнес больше ни слова: он знал парня. Несколько минут спустя он с приготовленной заранее бутылкой входил уже в каюту, где его с нетерпением ожидали гости.

Тотчас же был подан ужин, и покуда внимание всех участников трапезы было поглощено едой, разговоры велись лишь урывками. Мур усердно налегал на содержимое бутылки, и даже Бен Али, мусульманин, полагая, видимо, что в море и грех — не грех, позволил себе некое отступление от строгих запретов Корана.

Пример был заразителен, и оба офицера тоже недолго заставили себя упрашивать, наслаждаясь, однако, крепким напитком с известной воздержанностью. Они понимали свою ответственность, и, не имея ни малейшего подозрения против развеселого капитана джонки, были достаточно разумны, чтобы не уронить своего достоинства и сохранить необходимую осторожность. Оба сидели тихо и молча, и время от времени, при малейшем шорохе на палубе, Боллард поднимался на несколько ступеней по маленькому трапу, откуда была видна вся джонка. Но их световой сигнал висел, как и прежде, реи были спущены, слышались только медленные, монотонные шаги вахтенного матроса.

Странная перемена произошла меж тем с серьезным и молчаливым ранее Бен Али. Вино развязало ему язык и, владея английским, хоть и с заметным акцентом, он почти не закрывал рта; рассказы из его весьма богатой всякими делами и случаями жизни, особенно интересные для моряков, так и сыпались один за другим. За два десятка лет, проведенных в Архипелаге на борту того или иного судна, он как свои пять пальцев изучил берега почти всех островов — от Китайских морей до Торресова пролива, не раз был ограблен пиратами, побывал в плену у австралийских аборигенов, служил толмачом на голландских военных кораблях и участвовал в сражениях с англичанами, служил на Яве, и лишь после того, как остров снова перешел к своим прежним обитателям, решил снова заняться торговлей и стать, наконец, господином самому себе.

Так прошел почти час. Еды на столе изрядно поубавилось. Насытившийся и размякший от вина Мур перевел разговор на паровое судно, затонувшее несколько лет назад у китайских берегов. Нагруженный богатыми ост-индскими товарами пароход наскочил на скалы, получил пробоину и той же ночью пошел ко дну. Спастись удалось лишь очень немногим. Боллард сказал, что на этом судне погиб и его отец.

— Ваш отец! — воскликнул развалившийся на диване с трубкой во рту Бен Али. — Значит, и он был среди тех несчастных, что приняли смерть в каюте, не имея возможности выбраться на волю?

— Бог знает! — вздохнул Боллард, поднимаясь со стула. — Это слишком печальная история, чтобы долго о ней вспоминать… Однако, я полагаю, скоро наступит отлив, самое время взглянуть на наш сигнал.

— Я отдал распоряжение на сей счет, — сказал Мур, также вставая из-за стола, — и хочу сам проследить, чтобы все было исполнено. Впрочем, как только прилив кончится, нам сюда сообщат. Кстати, о том судне. Вы не знаете, не подняли ли с него водолазы находившиеся на борту золотые слитки?

— Я думаю, да, — сказал Боллард. — И еще я думаю, не сошел ли с ума тот человек, что увидел весь этот ужас на борту утонувшего судна?

— Этот человек перед вами! — сказал посерьезневший сразу Бен Али глухим, неживым голосом. Рука, державшая трубку, безвольно опустилась, голова поникла, мрачный взгляд был неподвижно устремлен в дальний угол каюты.

— Вы? — воскликнул приготовившийся уже было подняться по трапу Боллард, растерянно поворачиваясь к арабу.

— Я, — подтвердил тот, медленно кивнув головой, — и до сих пор, стоит мне вспомнить о тех часах, сразу же сердце и душа цепенеют от ужаса.

— Вы должны рассказать нам об этом, — воскликнул Боллард, — я только на минутку поднимусь на палубу и сразу же снова спущусь.

— А я тем временем, — сказал Мур, поднимаясь вслед за обоими англичанами, — кое-что приготовлю, чтобы не так страшно было. Не зря же я купил в Батавии несколько корзин с шампанским. Вот, сегодня и проверим, настоящее ли оно.

Выбравшись на палубу, офицеры нашли, что все здесь осталось как и было до ужина. Прилив еще продолжался, хотя вода поднималась значительно медленнее. Только ветер слегка набрал силу и дул, как всегда в это время года, от норд-оста.

Мур открыл средний люк и спустился, чтобы достать шампанское, а Боллард с квартирмейстером прошли вперед, осмотрели все еще туго натянутые цепи, бросили взгляд на сигнальный фонарь, посмотрели на свой бриг, подсвеченный висевшим на его борту таким же фонарем, и медленно пошли назад к каюте. Люди на джонке, казалось, все спали, даже вахтенный китаец растянулся на палубе с подветренной стороны возле слегка приоткрытого среднего люка и молча смотрел в темное небо. Свет фонаря падал на его лицо.

— Удивительно тихая ночь сегодня, — сказал Мур, подходя к офицерам с бутылками шампанского в руках. — Но, думаю, к утру ветер усилится, по небу видно.

— Вполне возможно, — отозвался Боллард, глядя на норд-ост, — я даже полагаю, что это произойдет еще до рассвета. Но грунт здесь хороший, якорь держит крепко; если цепь не порвется — беспокоиться не о чем.

— Здесь вообще беспокоиться не о чем, — сказал Мур, — остров надежно прикрывает нас, ничего плохого не случится. Однако пойдемте же, джентльмены, шампанскому здешняя жара противопоказана. Чем скорее мы его выпьем, тем лучше. И потом, я и сам с нетерпением жду рассказа Бен Али. Он уже прилично накачался, но воспоминания о тех временах мигом его протрезвили.

Не оглядываясь больше на палубу, он спустился в каюту. Оба офицера последовали за ним. Араб все еще сидел в той же самой позе, в которой они его оставили. Трубка совсем погасла, а он, казалось не замечал ни ее, ни возвращения Мура и офицеров.

— Бой! Эй, бой, чистые стаканы! — крикнул Мур вверх, на палубу, и пригласил гостей снова занять свои места. — А теперь, Бен Али, облегчи душу. Эта история, похоже, глубоко встревожила тебя, так что поведай нам ее поскорее.

Чунг-И сам принес стаканы и тут же исчез из каюты. Встревоженный голосами араб резко вскинул голову, поднес мундштук к губам, попробовал сделать затяжку, потом медленно раскурил трубку от стоящей на столе свечи и сказал:

— Ты прав, друг. Тот день камнем давит мне душу, и я думаю, не без причины. Мне придется снова окинуть мысленным взором картины тех страшных часов. Время, которое лечит все раны, порядком смягчило прежнюю резкость этих картин, и мои слова не обладают уже прежней силой, иначе у вас от ужаса встали бы дыбом волосы.

— Черт побери, — сказал квартирмейстер, с любопытством вглядываясь в бледное лицо мусульманина, — вы говорите так, будто видели перед собой призраки!

— Призраки! — воскликнул Бен Али, дико сверкнув глазами. — Слушайте же, слушайте и судите сами… Так вот, было это так. Я только что вернулся с Явы на маленькой шхуне, которую один мой земляк, постарше меня, купил в Батавии. Я был ее совладельцем. Прибыль, которую мы выручили за рейс от Кантона, оказалась очень незначительной, потому что мы угодили в тайфун, получили изрядные повреждения и вынуждены были заплатить кучу денег, чтобы наше маленькое суденышко вновь стало пригодным к плаванию. Тогда-то я услышал о потонувшем пароходе с сокровищами на борту, и о том, что английский резидент в Кантоне посулил большую награду тому, кто снова вытащит на свет божий серебро и золото из кают.

Я смолоду был прекрасным пловцом и еще лучшим ныряльщиком. Я мог держаться под водой дольше любого из моих товарищей и часто забавы ради доставал с не очень большой глубины брошенные в море предметы. Награда соблазнила меня, и я решил испытать судьбу. Судно лежало на сравнительно мелком месте, поэтому я чувствовал себя довольно уверенно и не сомневался, что затея мне удастся.

Пока Бен Али говорил, Мур взял со стола горящую свечу и, прихватив из стоявшего на столе ящичка сигару, отошел в уголок, чтобы раскурить ее. Там стоял незамеченный или оставленный без внимания остальными компас. Одного взгляда на него моряку было вполне достаточно, чтобы сообразить, что прилив кончился и начался отлив. Судно стало разворачиваться. Он поставил свечу обратно на стол, взял одну из бутылок, ловко поддел ее пробку большим пальцем и, не прерывая рассказа, выстрелил ею прямо в дверь.

— Английский бот, снаряженный всем необходимым, доставил меня на место, где над поверхностью воды можно еще было видеть торчащий топ грот-мачты. Был один из чудесных тихих дней между обоими муссонами, и море было так прозрачно, что с бота можно было отчетливо разглядеть лежавшее на грунте судно. Англичане взяли с собой и водолазный колокол, в котором меня должны были опустить на палубу затонувшего парохода и в который я мог бы время от времени возвращаться, чтобы перевести дыхание. Как пройти с палубы в каюты, я должен был решить сам, на месте. В соответствии с точнейшими описаниями, я знал, где найти золото, однако решение трудной и опасной задачи, как пробраться в темные каюты, оставалось пока неясным, А вдруг мне не хватит воздуха, и я не смогу достаточно быстро вернуться в водолазный колокол — тогда мне конец. А тут еще мне сказали, что там, внутри, я, возможно, обнаружу мертвецов и чтобы я, случись этакое, не пугался. К прочному мешку, который я брал с собой, чтобы складывать находки, был прикреплен специальный линь, с помощью которого его можно было сразу же поднимать наверх.

Утяжеленный грузом и полный мужества, я отважно скользнул в пучину, ибо золото — самый лучший магнит и затягивает людей в земные пропасти, в просторы морей и пески пустынь. Однако я не представлял, что в погоне за золотом можно спуститься даже в могилу.

— В могилу? — повторил Боллард.

— Слушайте же, — сказал араб тихо, почти шепотом. — В колоколе я легко опустился на палубу рядом с трапом, ведущим в капитанскую каюту. Уже здесь дорогу мне преградило мертвое тело, зацепившееся за что-то одеждой и плавающее у самых верхних ступеней трапа. Я преодолел охвативший меня страх, схватил утопленника, без усилий отцепил его, и он как пробка пошел вверх. Не повернув головы ему вслед, я поспешил вниз по широкому, но не очень длинному трапу, чтобы как можно лучше использовать столь скупо отпущенное мне время. С большим трудом преодолевая давление воды по ту сторону, я открыл дверь и окаменел: из окружающего меня смутного полумрака, из каждого угла, изо всех закоулков, с палуб, с подволока, из-под стола и от иллюминатора, отовсюду на меня скалился ужас.

Он смолк и закрыл лицо правой ладонью, будто стараясь прогнать воспоминания, вновь заставившие кровь бешено пульсировать в жилах. Наконец, он поднял голову, единым духом опустошил стоявший перед ним стакан и продолжил:

— То, что я увидел, было страшно: каюта, полная трупов, которые шевелились, движимые водяным вихрем, образовавшимся при открывании двери. Прямо передо мной под столом лежала женщина с поднятой головой и устремленным ко мне как бы с мольбой о помощи лицом. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Иные, вцепившиеся в агонии в привинченные к палубе стулья, и после смерти не ослабили своей хватки и выглядели дико и жутко. Но самый ужасный мертвец, прижатый к подволоку, плавал прямо у меня над головой, едва не касаясь моего лица холодными пальцами. Женщина с прижатым к груди маленьким ребенком и двое мужчин, один в военном мундире, другой в индийской одежде, медленно, в такт колебаниям воды, покачивались посреди каюты с повисшими как плети руками и ногами, с поникшими головами, оборотясь ко мне своими раздувшимися лицами и глядя на меня сверху вниз выпученными глазами.

Больше я ничего не видел. У меня помутилось в голове, я помню только, как с придавшим мне силы отчаянием рванулся назад к двери, поднялся по трапу и яростно заработал руками и ногами, стремясь наверх, к свету, к воздуху.

Почти без сил, принятый поначалу людьми в боте за второго утопленника, я был выловлен ими из воды. Потребовалось немало времени, чтобы я полностью пришел в себя и решился снова спуститься на судно, к перепугавшей меня компании.

Во второй раз я хоть знал, по крайней мере, что меня ожидает, и когда покойники пытались коснуться меня распухшими конечностями, я, дрожа от страха, увертывался от них и искал золото. Для этого мне пришлось взломать ящик, стоявший в главной каюте. Инструмент у меня с собой был, но находиться там так долго, как требовалось, я не мог, и вернулся, чтобы отдышаться, на этот раз в водолазный колокол. Семь раз я проникал таким способом в каюту и наполнил, наконец, мешок, который по моему сигналу был поднят на бот, и потонувшие сокровища снова осветило солнце.

В восьмой раз, отдохнув несколько часов на боте и вдоволь надышавшись свежим воздухом, я снова спустился туда, чтобы взломать капитанский секретер, в котором должна была находиться изрядная сумма денег в испанских долларах. Снова я вошел в это, ставшее уже привычным, мрачное помещение. Между диваном и дверью капитанской каюты был зажат стул, и я его выдернул. Сделал я это быстро и, не оглядываясь, двинулся дальше, как вдруг лежавшая до этого на диване женщина, чье платье было, видимо, прищемлено этим стулом, взметнула вверх руки. Я в ужасе повернулся к ней: она приподнялась и, в упор глядя мне в лицо остекленевшими глазами и простирая руки, будто хотела схватить нарушителя вечного покоя, внезапно ринулась ко мне.

Для человеческих нервов это было слишком. У меня кровь застыла в жилах. Бросив в ужасе груз, который держал в руке, я ринулся к двери. Однако став более легким, я тут же был вытеснен водой к подволоку, между прижатых к нему трупов. Я в отчаянии отпихивался от мертвых, раздувшихся тел, которые медленно разворачивались и, казалось, так и норовили ухватить меня. Я чувствовал, что мне недостает воздуха, мысленно уже видел себя погибшим, мертвым среди этих страшных утопленников, сотоварищем их ужасного клана. Однако это же отчаяние подтянуло мои нервы: с большим трудом я сумел все же погрузиться поглубже и добрался наконец до двери.

Я спасся, но никакие силы на свете, никакие виды на золотые сокровища не могли бы соблазнить снова спуститься на это ужасное судно. Англичане предлагали мне половину серебра, которое я там обнаружил, они обещали мне…

— Что это было? — прервал рассказ квартирмейстер, вскакивая со стула.

— Похоже, рея скрипнула, — сказал Боллард, тоже поднимаясь на ноги. — И качка стала сильнее…

— Добавили парусов, — спокойно сказал Мур, снова наполняя стаканы. — Надеюсь, джентльмены, никто из вас не страдает морской болезнью?

Ничего не ответив, Боллард в два прыжка был уже на последней ступеньке трапа и, не тронутый никем из стоявших там малайцев, увидел к своему ужасу, что джонка с раздутым от ветра большим циновочным парусом скользит в стремительном беге по слегка завивающимся в барашки волнам.

— Измена! — крикнул лейтенант, выхватывая из-за пояса пистолет и стреляя в воздух. — Измена! Где сигнальный фонарь?

— Он спокойно стоит на буйке, на месте прежней нашей якорной стоянки, — хладнокровно ответил поднявшийся вслед за ними Мур. — Боюсь, сэр, что они там, на бриге, ваш сигнал уже не услышат.

— Сэр, — воскликнул молодой офицер, — это подло, это…

— Стоп, молодой человек! — прервал его суровый, с грозными нотками голос капитана джонки. — Я знал бы, как ответить на это, не будь вы… моим пленником. На первый раз я прощаю вам этот скулеж по обманутым надеждам и обещаю, что пока вы и ваш квартирмейстер будете вести себя прилично и спокойно, на “Оранг Макане” вам бояться за себя нечего. Все дальнейшее зависит от вашего поведения.

— Вы забыли однако, сударь, — гневно ответил ни в малейшей степени не оробевший от грозных слов Боллард, — что по данному мною сигналу уже спешит на помощь наш вельбот. Стоит ему подойти на пистолетный выстрел — и вы пропали.

— Вы, наверное, были бы правы, — усмехнулся Мур, — случись это несколько позже, с наступлением рассвета, чтобы ваш бриг мог поддержать вельбот пушками. А сейчас такой опасности для нас нет. Видите два огня там, вдалеке? Один из них — на борту вашего грозного брига, а второй, несколько красноватого оттенка, немного правее первого, — ваш сигнальный фонарь, который мы сняли и осторожненько опустили на воду, закрепив на буйке. Ха! Он скрылся. Теперь опять горит… О, да это ваш вельбот ходит там между фонарем и нами, и мне сдастся, ваши друзья уже разгадали нашу маленькую, невинную хитрость. Смотрите, ваш фонарь уже на борту брига! Это действительно жестоко — тревожить по таким пустякам сладкий сон гонконгских властей!

Раскатистый гром пушечного выстрела вспорол ночную тишину, не дав ему договорить. Однако джонка была уже далеко, и большущий циновочный парус, не заслоняемый больше от ветра крутыми горами острова, резво гнал стройное суденышко по вспененному морю.

Боллард был достаточно опытным моряком и с одного взгляда понял, что побег джонки кончится удачей: погоня в темноте — предприятие крайне сомнительное. Снимись даже бриг с якоря и поставь паруса, чем они сейчас, без сомнения, и занимаются, все равно достаточно ему разойтись с джонкой по направлению всего на одно деление компасной картушки, и с рассветом оба судна окажутся разделенными многими милями.

Все огни на борту джонки тотчас же потушили или завесили так, чтобы они не были видны снаружи. Расстояние между нею и ее врагами с каждой минутой становилось все больше.

— И что же вы намерены с нами сделать? — спросил, наконец, Боллард, сжав зубы в бессильной ярости. — Мы ведь теперь в вашей власти!

— Как мои гости, разумеется, — рассмеялся Мур. — Прежде всего, мы спустимся вниз и выпьем еще шампанского, а Бен Али должен досказать нам конец своей истории.

— Издеваться над пленным врагом! Вы находите, что это по-джентльменски? — резко оборвал его Боллард.

— Вы правы, — сказал Мур, посерьезнев, — и я прошу у вас за это прощения. А теперь, — продолжил он ровным тоном, — я должен вам немного разъяснить, как обстоят дела. Подозрения, выдвинутые теми обоими китайскими господами против меня и моего славного судна, безусловно, не лишены оснований, и обыск джонки был бы мне менее всего желателен, потому что у меня в трюме куча до зубов вооруженных бравых парней, которых могли, чего доброго, обнаружить и известить гонконгские власти, что мой маленький “Оранг Макан” вовсе не столь безобиден, каким хочет казаться и соответствует скорее своему названию, чем внешности. Благодаря традиционно затяжному и ленивому стилю работы пересаженной сюда европейской полицейской системы я выиграл время и сумел избежать всех этих неприятностей. К сожалению, мне не оставалось при этом ничего другого, как взять вас с собой. Покоритесь спокойно неизбежности, и я даю вам слово, что здесь, на борту, ни один волос не упадет с вашей головы, что вы пробудете с нами, пока не предоставится случай пересадить вас на какое-нибудь мирное судно или высадить где-либо на берегу. Это единственное, что вам остается.

— Бриг будет вас преследовать, — резко бросил Боллард.

— Вполне возможно, — рассмеялся Мур, — только отыскать-то меня трудновато. Предоставьте уж это моим заботам. И ни в коем случае не пытайтесь помешать моим планам. В остальном же — каюта, как и прежде, к вашим услугам, или вы предпочитаете палубу?

— Если я вам здесь не помешаю, — прервал его Боллард, — то хотел бы просить вас оставить меня на палубе.

— Как прикажете, — последовал любезный ответ пирата. — Что мы здесь делаем, чем занимаемся — никаких секретов от вас нет. Напротив, меня только порадует, если вы станете свидетелем, чтобы доложить обо всем вашему командующему, которому я сердечно кланяюсь. Ну, а случись, что мы и в самом деле попадемся на глаза вашему бригу, чему я, впрочем, абсолютно не верю, я попрошу вас сойти вниз. Вы ведь понимаете, что в подобных обстоятельствах любые сигналы, которые можно подать отсюда, с борта, нам вовсе ни к чему.

Боллард холодно поклонился пирату, и с этой минуты был предоставлен самому себе — смотри, что хочешь, перенимай, что считаешь полезным.

Джонка еще несколько часов двигалась тем же курсом, пока далекие огни Гонконга совсем не скрылись за горизонтом. Вдруг реи пошли вниз, судно описало дугу и легло в дрейф, а ловкие руки мигом сняли с рей новые, броские, светлые циновочные паруса и приготовили взамен их старые, потемневшие от времени. На мачту подняли пестрый вымпел, какие обычно развеваются на китайских джонках, а само судно освободили от всего, что хоть как-то отличало бы его от заурядного купеческого парусника. Но и покончив со всем этим, джонка не выказывала не малейшего намерения бежать дальше. С голыми мачтами она медленно дрейфовала под ветер. Все огни были по-прежнему потушены.

До рассвета оставалось еще далеко, и на джонке, казалось, все безмятежно спали. Исключая двух вахтенных, несущих службу на кормовой надстройке, остальная команда спокойно отдыхала в своих койках. Стоило, однако, появиться на востоке первым робким напоминаниям о приближении грядущего дня, как пестрый экипаж немедленно развил хлопотливую, бурную деятельность.

Боллард всю ночь так и не сомкнул глаз, не теряя надежды, что бриг все же отыщет их и пойдет на сближение, и тогда он, обманутый пиратами лейтенант, рискуя жизнью, сумеет все же подать кораблю условный сигнал. Однако бриг так и не появился, а Боллард, к великому своему удивлению, увидел в утренней полутьме, что по палубе снуют взад-вперед бронзово-смуглые вооруженные парни. Они сноровисто вытащили из трюма длинную, хоть и не очень большого калибра, пушку и укрепили ее на хитро спрятанном до поры поворотном лафете. Мирное купеческое судно на глазах обращалось в отнюдь не редкую для этих морей пиратскую джонку. Покидать облюбованное место она, судя по всему, не собиралась и лишь потихоньку двигалась вперед, влекомая ветром. Увеличили только число вахтенных да послали еще двух матросов на мачты, откуда лучше было вести наблюдение.

Последние вершины островных гор давно скрылись за горизонтом. Однако внимание вахтенных занимало в основном именно это направление. Может, они видят бриг? Но нет, на него нигде не было даже намека. Скорее всего, он так и остался на своей старой якорной стоянке на рейде, или, не заметив их в темноте, проскочил мимо джонки, как и рассчитывал Мур с самого начала. Так или иначе, для Болларда и его квартирмейстера не оставалось иного выбора, кроме как покориться неизбежности и терпеливо ждать.

— Две джонки с норда! — крикнул вдруг с мачты около одиннадцати утра зоркий наблюдатель.

— Направление?

— Зюйд-ост, идут в полветра.

Тут же на палубе появился Мур с подзорной трубой, чтобы получше рассмотреть замеченные суда. Вслед за ним — впервые за все время пребывания англичан на джонке — вышел и Бен Али. Длинный восточный халат он сбросил и остался в коротких штанах и такой же куртке. Из-под широкой, пестрой ситцевой перевязи, спускавшейся с левого плеча под правую руку, виднелись стволы нескольких пистолетов и малайский крис. Держа сверх того в правой руке еще и ружье, он поднялся по трапу, и не обращая ни малейшего внимания на англичан, занял свое место на верхней палубе.

Обе джонки приблизились настолько, что их можно было уже разглядеть невооруженным глазом. А “Оранг Макан” все еще бездействовал, держась с единственным коротким паруском круто к ветру и не покидая своего места.

— Мистер Боллард, — обратился подошедший к офицеру Мур, — видите вы эти два судна?

— Разумеется, сэр.

— Это нагруженные опиумом китайские джонки, получившие свой ценный товар в Гонконге, чтобы перепродать затем с большим барышом этот дорогой яд своим землякам на Суматре и других островах. Ведь так?

— Я об этом ничего не знаю, — уклончиво ответил лейтенант. — Разумеется, суда приходят в Гонконг и с этой целью. Что же касается этих двух джонок, то, если не ошибаюсь, именно из-за них-то вы и попали под подозрение в Гонконге, а я оказался у вас на борту.

— Я тоже так думаю, — рассмеялся Мур. — Однако, как ни прискорбно, все эти предосторожности оказались тщетными.

— Вы хотите…

— Брать обе джонки на абордаж. Или хоть бы одну: на оба груза у нас, вероятно, трюмов не хватит. Таково уж проклятое неудобство моего маленького суденышка, не позволяющего мне расширить предприятие. Может, сегодня представится случай.

— Одумайтесь! — испуганно воскликнул Боллард. — Ведь вы же преступаете морские законы всех цивилизованных наций, и если вас схватят…

— То обязательно повесят, — хладнокровно докончил за него Мур. — Я знаю об этом. Только не стоит беспокоиться. Единственная моя забота — не утруждать ваш морской суд, и я постараюсь не встречаться с ним на узенькой дорожке. Однако, джонки уже близко… Мистер Боллард, благоразумие побуждает меня отослать вас вниз, с одной стороны, чтобы вы не могли стать свидетелем против меня, с другой же, чтобы помешать вам причинить мне при случае какой-нибудь вред. Однако первая причина меня не пугает, что же касается второй, то вы и ваш товарищ можете, если хотите, оставаться на палубе, при условии, что оба дадите честное слово не вмешиваться в схватку, случись, не дай бог, этакое. Обдумайте все хорошенько, — продолжил он, видя, что Боллард тянет с ответом, — у нас есть еще четверть часа. До истечении этого срока прошу вас сообщить мне свое решение.

Меж тем джонки быстро приближались, и на “Оранг Макане” передний парус начал медленно подниматься. Боллард понял, что Мур непременно хочет зайти с подветра, чтобы добыча побыстрее вышла на него. Он привелся покруче к ветру, будто держа курс на Гонконг.

Впрочем, и на обеих китайских джонках тоже заметили дрейфующее под маленьким парусом судно и, заподозрив, видимо, что-то неладное, сошлись поближе друг к другу и разом увалились на несколько румбов, чтобы избежать встречи с чужой джонкой.

А “Оранг Макан”, казалось, их даже и не замечал. Он упрямо держал прежний курс и ставил свой обычный парус. Однако на опиумных джонках недолго сомневались в его истинных намерениях, ибо едва он выиграл у них ветер, как тут же сделал поворот и, как коршун, погнался за ними. Поначалу китайцы заколебались, не зная, что делать, и продолжали держаться рядом. Но вскоре, видимо, согласовали план сражения, потому что вдруг разделились: одна еще сильнее увалилась под ветер, пытаясь под полными парусами оторваться от погони, другая же, напротив, привелась покруче к ветру и, казалось, решила ожидать противника.

— Видишь, какие хитрецы, Бен Али? — злобно оскалив зубы, спросил Мур и, оттолкнув рулевого, сам встал к рулю и пустился наперерез первой джонке.

— Может, и бриг тоже идет этим курсом, — спокойно возразил араб, — вот почему медленная джонка и рвется к нему под крылышко, та же, что побыстрее, должна увести нас от нее и задержать здесь.

— Возможно, — кивнул Мур, — только они ошибаются в своих расчетах. Главное, захватить ту, что быстрее, а уж со второй-то мы и после разделаемся.

Погоня была недолгой. Пиратская джонка оказалась куда быстроходнее тяжело нагруженного купеческого судна. Не более, чем через полчаса, “Оранг Макан” уже поровнялся со своей жертвой, и Мур прокричал ей приказ сдаваться.

Вторая джонка сделала было вид, будто собирается повернуть и поспешить на помощь товарищам, однако капитан ее, поглощенный одной заботой — спасти свой груз — видимо передумал, и удирал теперь без оглядки на всех парусах к зюйду. Расчет его строился, разумеется, на том, что разграбление первой джонки подзатянется, и догнать его будет уже невозможно. Однако Мур думал иначе. Он передал руль Бен Али и прошел на бак к своим людям, чтобы возглавить абордажную команду. Поравнявшись со стоявшим у фальшборта офицером, он остановился и сказал:

— Ну, сэр, начинается! Посмотрите, как мы явимся с визитом к этим длиннокосым. Отсюда, сверху, хотите смотреть, или предпочитаете пройти вниз?

— Я не вижу, чтобы эти трусливые тюфяки там, на джонке, собирались хоть как-то сопротивляться, — ответил лейтенант. — Они мечутся там, беспомощные и растерянные. При таких обстоятельствах мне наверняка не предоставится удобного случая выступить против вас.

— Но ведь вы же дали честное слово, что вместе со своим квартирмейстером будете вести себя спокойно, ни во что не вмешиваясь?

— И еще раз даю, за себя и за него.

— Ну, так-то лучше, а теперь — за работу!

— Надеюсь, вы не станете проливать кровь этих несчастных? — крикнул ему вдогонку Боллард.

— Не собираюсь, — ухмыльнулся Мур, — разве что они сами меня к этому вынудят.

Бен Али повторил тем временем китайскому капитану на его родном языке приказ о сдаче, и тот, понимая, должно быть, что спасения ждать неоткуда, велел спускать реи. “Оранг Макан” скользнул бортом по борту китайской джонки, с грохотом спустил свои реи, и в тот же миг на палубе “китайца” стало тесно от смуглых, увешанных оружием парней, перепрыгнувших туда с пиратского судна. Китайские моряки застыли от ужаса, однако абордажная партия не обратила на них ни малейшего внимания, а кинулась с топорами в руках к мачтам. Часть малайцев слегка приподняла реи, чтобы набрать в паруса немного ветра, другие же принялись рубить мачты, через несколько минут рухнувшие под мощными ударами топоров. Джонка, словно лишенная крыльев птица, безвольно закачалась на волнах.

Мур пронзительно свистнул, отзывая своих людей назад, на борт “Оранг Макана”. Те мгновенно повиновались. Сноровистые руки разом перерубили тросы, удерживающие захваченное судно, реи снова взлетели на мачты, и не успели перепуганные китайцы сообразить, что к чему, как страшный враг, только что взявший их на абордаж, бросив свой трофей на произвол судьбы, уже мчался на раздутых парусах вдогонку второй джонке. Однако спасения это им отнюдь не сулило. Мур верно рассчитал, что покалеченное судно никуда не денется, и переключился на новую охоту.

Вторая джонка оказалась более ходкой, чем первая, да к тому же еще и успела значительно удалиться, пока пират занимался своей жертвой. Однако и она со своим тяжелым грузом имела слишком большую осадку и могла лишь оттянуть неизбежный финал, но никак не воспрепятствовать ему.

После двухчасовой погони преследователь висел уже у нее на хвосте и требовал спускать паруса.

Экипаж ли был у этой джонки побольше, вооружена ли она получше или капитан ее был храбрее, — так или иначе, но приказу Мура она следовать не собиралась. Более того, с ее борта по “Оранг Макану” выпалила пушка, и ядро отбило кусок фальшборта и ранило одного из пиратов.

— Молодчик показывает зубы! — рассмеялся Бен Али. — Однако стрелять по нему не надо: нам нужна эта джонка, не будем же мы сами ее калечить.

— Ты прав, Бен Али, — крикнул Мур, хватая свое ружье, — но проучить этого невежу все-таки следует. Держи к нему поближе, чтобы я мог снять рулевого.

Борт опиумной джонки вновь блеснул выстрелом, и ядро задело мачту пирата, отщепив от нее тонкие лучинки.

— Вот, дьявольщина, как они метко стреляют! Так и норовят под конец испортить нам всю обедню. Держи ближе, Бен Али, еще ближе! Как только отберем у них ветер, считай, они наши!

“Китаец” был, должно быть, отменным парусником, но, тяжело нагруженный, сидел в воде почти по самый фальшборт. Легкий и поворотливый “Оранг Макан”, словно стриж, летел за ним по самым гребням волн и был уже не далее чем в половине ружейного выстрела.

— Спускайте паруса! — грозно рявкнул Бен Али, — не то мы перебьем на вашей проклятой джонке все, что ходит и ползает!

В ответ с доведенной до отчаяния джонки прогремел третий выстрел, но наводчик целился по мачтам в надежде уйти все-таки от быстрого “пирата”, и его ядро оторвало только подветренный фордун, не причинив судну других повреждений.

В тот же миг Мур выстрелил по стоявшему у руля китайцу и угодил бедняге прямо в голову. Тот рухнул, как подкошенный, бросив руль. Джонка немедленно развернулась, и обессиленный парус заполоскался на ветру. Подскочивший к рулю капитан помешать этому уже не успел. Еще мгновение, и джонки сошлись бортами. Взметнулись абордажные крючья, и не успели на “Оранг Макане” спустить паруса, как абордажная партия уже перескочила на борт джонки. Но противников, с кем следовало бы сражаться, там не оказалось. До смерти перепуганные бедолаги-китайцы, словно кошки, вскарабкались по вантам в надежде переждать там хотя бы первый натиск грозного врага, а покинутый всеми капитан не мог, разумеется, оказать никакого сопротивления.

Дальнейшие события развивались следующим образом. То ли Мура стесняло присутствие англичан, то ли он и сам не до конца еще утратил понятие о человечности и решил предотвратить кровопролитие, во всяком случае, по властному его приказу малайцы немедленно прекратили дальнейшее преследование.

Приз быстро укомплектовали вооруженной малайской командой, китайских матросов заставили спуститься с вант и загнали в трюмы, не забыв запереть за ними люки. Затем на трофее привели в порядок паруса и пошли в кильватер “Оранг Макану” туда, где оставили приведенную в негодность первую джонку.

Тем временем на борту лишенного мачт судна люди изо всех сил старались поскорее расчистить палубу от обломков дерева и порванных тросов и соорудить аварийную мачту, которая помогла бы им выбраться за пределы досягаемости пиратов. Однако “Оранг Макан” вернулся быстрее, чем они надеялись, и команде самой пришлось перегружать свои наиболее ценные грузы, особенно опиум, в трюмы пиратского судна.

Близился вечер, а работа не прекращалась ни на минуту. Тюки и ящики из нижних помещений китайской джонки непрерывным потоком шли в трюмы пирата, пока Бен Али не крикнул, что больше ничего принять не может. Команду второй джонки решено было пересадить на судно без мачт, и Мур спросил обоих англичан, желают ли они и дальше оставаться у него на борту, или предпочитают перейти на китайскую джонку, чтобы сделать попытку добраться на покалеченном судне до Гонконга.

Оба офицера в один голос заявили, что выбирают второе. Куда милее преодолевать опасности, которыми грозит стихия, чем оставаться еще неизвестно сколько пленниками банды разбойников, за которыми на беззаконном их пути тянется длинный след грабежей и убийств.

Впрочем, пират и не пытался их удерживать: единственной его целью было теперь как можно скорее доставить богатую добычу в надежную гавань и побыстрее реализовать ее.

Пересадка китайской команды не заняла много времени, и еще до наступления сумерек “Оранг Макан” и его приз ушли на раздутых парусах к зюйду, оставив битком набитую людьми покалеченную джонку на произвол волн и судьбы. Мур сам вел свое судно, предоставив Бен Али командовать захваченной джонкой.

Первым делом, он занялся осмотром товаров, выкидывая за борт все, что не представлялось сколько-нибудь ценным, чтобы облегчить по мере возможности свое судно. На закате дня джонки резво бежали тем же курсом, каким следовали накануне — к Маниле.

— Вижу парус! — раздался вдруг крик впередсмотрящего. И в самом деле, круто к ветру, наперерез им шло большое судно, как они вскоре разглядели — бриг, направлявшийся, видимо, в Гонконг. В подзорную трубу Мур увидел, что бриг этот — английский военный корабль, а спустя примерно полчаса не оставалось уже никаких сомнений, что злая звезда свела их с опаснейшим противником.

Бежать было невозможно: чтобы облегчить судно, им пришлось бы выбросить за борт большую часть своего драгоценного груза. Впрочем, и на это времени уже не было. Бриг подходил все ближе, вот уже над водой раскатился выстрел, приказывающий им лечь в дрейф, иначе с ними поступят, как с врагами.

Обе джонки шли совсем рядом, едва не касаясь одна другой длинными реями, и у англичан не возникло ни малейшего подозрения, что одна из джонок — то самое лихое пиратское судно, за которым бриг безуспешно гонялся всю ночь. Умудренный многочисленными делами такого рода, Мур проявил достаточно смекалки, чтобы заранее несколько изменить свой рангоут и завесить кормовую часть палубы матами, так что теперь маленькое суденышко со старыми парусами и пестрыми вымпелами на мачтах ничем не отличалось от обычных, построенных по тому же образцу китайских купеческих джонок. Да и сидело оно сейчас куда глубже, чем тогда, в Гонконге, отчего и выглядело совсем иначе. Капитан брига хотел лишь справиться, не видел ли кто из экипажа джонку сбежавших пиратов, чтобы бриг пошел затем в том направлении, и ему вовсе не показалось странным, что приказу его лечь в дрейф повиновалась лишь одна из джонок, тогда как другая, не желая, видимо, слишком далеко отрываться от товарища, поставила несколько малых парусов и продолжала медленно идти своим курсом.

Бен Али спокойно дождался на захваченной джонке посланную к нему шлюпку и принял командовавшего ею второго лейтенанта с глубоким смирением и со всеми церемониями, которые жители Ост-Индского Архипелага считают должным оказывать европейцам.

Меж тем Мур с замирающим от страха сердцем, в растущем с каждой секундой напряжении, следил за успехом своей хитрости, от которой зависела не только безопасность их добычи, но и сами их жизни.

Говорят, что нет в мире более хитрого людского племени, чем арабы, ну а Бен Али и вовсе был, пожалуй, самым хитрым из своих земляков. Спустя четверть часа, которые офицер провел на борту джонки, шлюпка покинула “китайца” и помчалась назад к бригу. Лейтенант спешил обрадовать капитана принятыми им за чистую монету сведениями о пиратах. Низко поклонившись ему вослед, Бен Али поднял все паруса, и со всей возможной при столь тяжелом грузе скоростью пустился за своим компаньоном.

А военный бриг, едва подняв на борт шлюпку, тут же обрасопил реи и, следуя указаниям Бен Али, на всех парусах помчался на вест.

Дождавшись, когда высокие мачты брига скрылись за горизонтом, джонки изменили курс и весело побежали со своей добычей к зюйду.

Три королевства — Англия (с Уэллсом), Шотландия и Ирландия.

Судно, построенное и снаряженное специально для рейсов в Вест-Индию.

Британский флаг.

21 сентября.

Сорт вина.

Старший полковой барабанщик в унтер-офицерском чине.

Река на юге Франции, впадающая в Рону.

Деревянный или металлический рычаг, служащий для вращения шпиля (корабельного ворота) вручную.

Повесть написана в 1881 г.

В те времена не было промокательной бумаги и вместо нее использовался сухой песок.

Плеть, которой наказывали провинившихся матросов.

Нарицательное название матросов.

Мыс Доброй Надежды.

Яванское море.

Наказание в эпоху парусного флота — протаскивание человека с помощью тросов с борта на борт под днищем корабля.

Французские колонии в Индийском океане, ныне о. Маврикий и о. Реюньон.

Пролив Ла-Манш.