Теперь, из некоторой дали, эхо вполне самостоятельных, казалось бы, шагов в моей жизни слышится мне как цитата из жизни Улитина. Например, решительные шаги в неизвестном направлении — через границу, за рубеж. Эти шаги были очень заметны, но не слышны: это были следы на снегу. Ноги в сказочном снегу утопали, когда я передвигался с тяжелым чемоданом январским утром 1975 года в направлении голландского посольства в Москве. Я не вижу своего лица, потому что вижу себя со стороны, нет — со спины, глазами провожающего, глазами Нины Петровой. Она шла сзади на тот случай, если меня задержат «органы» и надо будет оповестить об этом иностранных корреспондентов. Сквозь снег меня было видно плохо. Человек-невидимка, обозначенный в реальности лишь внешними атрибутами: пальто, шапка, чемодан. И следы на снегу.

В чемодане был мой личный архив, все то, что накопилось за десятилетие — или около того — интенсивных разговоров и переписки в кругу моих московских друзей. Знатоки политической ситуации в Москве тех лет[1] дали мне знать, что через голландское посольство можно этот архив переправить дипломатической почтой в Тель-Авив, если выдавать эти бумаги за материалы, необходимые для продолжения научной деятельности в Израиле. (Голландцы благородно взяли на себя в те годы роль дипломатического посредника между Россией и Израилем, поскольку эти отношения были формально разорваны.) Никто толком не знал, что подразумевается под «научной деятельностью» и возьмут они этот архив или не возьмут: мне предстояло в этом убедить атташе посольства. В той степени, в какой позволит мой неполноценный английский. Я видел, как топчутся передо мной на снегу двое в штатском у здания посольства — они наблюдали за всеми входящими и выходящими. У входа стоял милиционер. Все это напоминало шпионскую историю, где каждый страдает манией преследования.

Мне было страшно, что меня остановят и отберут чемодан. Страшно не только потому, что у меня отберут мое московское прошлое, отправив меня в новую жизнь на Западе нагишом, так сказать. Содержимое чемодана действительно было уникально: тут были открытки в виде коллажей, эпистолярная каллиграфия, самодельные книги-подборки, просто почтовые письма, личные документы, тексты и фотографии. Тут были и тысячи страниц моей прозы. По стилю эта проза была подражательной, но эта была пародийная стенограмма разговоров с моими друзьями и учителями жизни в московской интеллектуальной сутолоке чуть ли не с 1962 года. Чего только не почерпнули бы из этих страниц органы безопасности, если бы чемодан попал им в руки.

С другой стороны, они фактически не выудили бы оттуда ничего нового. Все открытки и письма из чемодана так или иначе прошли черный кабинет главпочтамта (экзотический дизайн и, скажем, неординарный шрифт в адресе на конверте этих почтовых отправлений домашнего изготовления не могли не привлечь внимания цензора). Даже в томах-подборках авангардной прозы не было, практически, ни одной страницы не отправленной в том или ином виде по почте. В этом и состоял «открытый» эпистолярный принцип общения в моей Москве тех лет. Мы посылали друг другу «открытые письма», открытки: мол, хочешь? читай! — все равно ничего не поймешь!

(Таким образом пародировалась сама идея цензуры как акта, противоречащего самой бесцензурной природе человеческого мышления. Предупреждение «Еще раз напишешь — убью!» рукой дворника на стене, измаранной дворовым хулиганьем, — это все равно что «Не читайте чужую переписку!» на почтовой открытке. Это запрет на действие, чье запрещение включает акт, подлежащий запрету. Запрет на слова выражается в словах и тем самым аннулирует сам запрет. Отстаивание правды патологическим лжецом теряет всякий смысл как автоматически лживое действие.)

Но одно дело — индивидуальная шифровка, другое — коллекция этих документов, собранных вместе. Невидимые, хотя и открытые каждому глазу, отдельные странички вместе обретали телесность кругового общения. Вместе все это представляло собой цельную картину некоего московского круга, с именами, адресами и телефонами; а для органов нет ничего более важного (во время допросов по делу, так и во время регулярной слежки), как выстраивание связей, наведение мостов, «рисование кругов» на мутной воде интеллектуального общения. Они — заядлые сочинители романов. Мое незаконное прошлое было аккуратно упаковано в старый чемодан, как готовый сюжет. Попробуем его открыть.

«Первый удар самый страшный. Но он же и освобождает». Так начинался устный рассказ Улитина про попытку визита в американское посольство, в последние параноидальные годы сталинского режима, перед кончиной вождя; то есть за четверть века до моего «подражательного» визита с чемоданом рукописей в голландское посольство. Этот свой шаг — прорыв в посольство с рукописями — он в разговоре со мной назвал «бзиком», почти психиатрическим умственным сдвигом. Им руководила вера в то, что он сможет шагнуть за границу — за границу самого себя и своей советской жизни, в родную иностранную речь. Его мать, сельский врач в запорожской станице, учила Павла с детства французскому и немецкому, а после войны он отшлифовал английский в педагогическом институте иностранных языков в Москве.

Его остановил при входе в посольство милиционер из будки. Улитин обратился к нему по-английски, высказав свое желание встретиться с послом. Улитин изображал из себя англичанина, свободно изъясняющегося по-французски и читающего по-немецки. Это и был бзик. Вид у него был довольно безумный: его рукописями была набита обыкновенная авоська, а сверху лежали коньки (их просила передать соседям Улитина по квартире какая-то случайно встреченная родственница). Вид коньков в авоське был вдвойне нелеп, поскольку Улитин передвигался с палочкой: у него были перебиты сухожилия после первого ареста до войны, когда он, студент второго курса ИФЛИ, послал антисоветскую записку лектору по марксизму-ленинизму. Не отсюда ли всякое упоминание коньков в его текстах такое комическое и одновременно с оттенком угрозы? (На коньках с энтузиазмом катался и сокурсник Улитина по ИФЛИ, будущий глава КГБ, «Шурик» Шелепин.)

Знание немецкого в свое время избавило его от ареста совсем иного рода — спасло ему жизнь. Произошло это в доме родителей, в родной станице, куда он вернулся после первого ареста уже инвалидом, с переломанными ребрами и перебитыми сухожилиями. В станицу вошли немцы. Когда один из офицеров распахнул дверь улитинского дома, тот лежал в постели, с «Фаустом» Гете в руках. Но в углу стояли костыли. Немцы могли спокойно принять его за раненого советского солдата. Его могли расстрелять на месте. Улитин приподнялся с кровати и отчитал вошедшего офицера за то, что тот вошел без стука, на таком изощренном языке Гете и Шиллера, что тот, совершенно ошарашенный, вежливо ретировался.

Однако милиционеру на воротах американского посольства это знание иностранных языков почему-то не очень понравилось. Он набрал особый номер по вертушке. Из соседнего с «Националем» подъезда, где в ту эпоху размещалось местное подразделение ГБ, за Улитиным явились два жирных мальчика. И тем не менее, магия владения иностранным языком сработала. Даже когда его привели в отделение, анкету предложили заполнить на иностранном языке. Улитин делал вид, что не понимает по-русски. Заполнил анкету по-английски. Затем его посадили в черную машину и повезли на Лубянку. Парни-гебисты увлеченно обсуждали успешный арест важного агента иностранной разведки. Прозвучала фраза: «Жирного карася поймали!» Тут Улитин не смог удержаться от улыбки. Эту улыбку тут же заметили. Эта улыбка означала многое. Она означала, что человек понимает по-русски. А иностранцем просто притворяется. Тут Улитина и избили. Прямо в машине. С тех пор два мотива — понимающая улыбка и ужение (ловля) рыбы — обрели в его прозе мифологическое значение. Как только у него в тексте упоминается сочинение Аксакова «Руководство по ужению рыбы», имеется в виду та самая роковая поездка в направлении Лубянки.

Но магия иностранного языка — и улитинское мастерское владение таковым — продолжали действовать и на Лубянке. «У них там такая гигантская бюрократическая машина, каталог с именами агентов длинней, чем в библиотеке иностранной литературы, все перепутано, в один присест никаких фактов выудить невозможно. А вдруг я — двойной агент с секретным кодом или паролем?» Чиновникам ГБ понадобилось на выяснение двойной личности Улитина несколько дней. До этого обращались с ним вполне прилично и вполне прилично кормили. После этого его избили по-настоящему. Или нет, я, возможно, ошибаюсь, его «избили по-настоящему» после первого серьезного допроса. Даже на Лубянке предпочитали не разочаровываться в связях с заграницей:

«Имена и явки иностранных агентов, резидентов, посредников. Вот что им было важно. Мне эти вопросы в конце концов надоели, и я решил назвать имя главного резидента. На кого я работал. Пожалуйста, говорю, Анатоль Франс. Следователь аккуратно записывает в протокол. Франс. Анатоль. Адрес? Франция, говорю. Улица? Площадь Пантеона. Дом номер? Без номера. Просто Пантеон. Квартира? Вторая ниша справа. Следователь все аккуратно записал, был страшно доволен, предложил сигарету. Но это остроумие мне дорого обошлось. На следующий день он выяснил, кто такой Анатоль Франс и что такое Пантеон. А это значит: надо выдирать соответствующие страницы из протокола. А это значит: томище стенограммы допросов переписывать заново. Короче говоря, на следующий день я узнал, что такое обморок. Когда вам бьют ногой в живот. Удар ниже пояса. Прямо под эти самые я. Сознание выключается. Подсознание тоже. Тебя продолжают молотить сапожищами, но ты уже ничего не чувствуешь. Благодаря страшному удару, она дает жутко много копий».

До меня не сразу дошло, что Улитин продолжает говорить уже про свою английскую пишущую машинку (разговор шел у него дома): «У нее жуткий удар. Горизонтальный. Рычаги выскакивают как ножи, а не как молоточки. Она берет по десять копий. Русской машинке подобное не снилось». Он стряхнул пепел. Пепел аккуратно заносился в пепельницу, как слова в протокол. Отпил маленький глоток кислого вина. И уже другим тоном, другим нажимом рычагов, как будто на другой пишущей машинке: «Но в результате лента, к сожалению, быстро снашивается. Вся истрепанная и в дырах. Первый экземпляр практически нечитаем. Тоже весь в дырах. Его нужно считать слепой копией. Печатать приходится вслепую, а для чтения пользоваться первой, а то и четвертой копией. Но четвертая копия, учтите, не идентифицируется».

«В каком смысле?»

«В том смысле, что по четвертой копии нельзя установить, чья это была пишущая машинка, то есть нельзя идентифицировать владельца».

Четверть века спустя, оказавшись в Париже, я наведался в Пантеон. К моему удивлению, никакой ниши Анатоля Франса я там не обнаружил. Он захоронен в совершенно другом месте, в одном из пригородов Парижа. Пантеона он не удостоился. Следователь был прав: Улитин указал ему ложный адрес. Но Улитин фальсифицировал собственную биографию не только в протоколах допроса. История его жизни переиначивалась в зависимости от его слушателя. Слушатель становился читателем, а потом, увлекшись этим методом подтасовки фактов, писателем (как в моем случае) — пародией, в концепции Улитина, на следователя, сочиняющего протоколы допроса. Мне понадобилось несколько лет знакомства со всем его московским окружением, чтобы обнаружить, что автором этого розыгрыша с Анатолем Франсом из парижского Пантеона во время допроса был вовсе не Улитин, а общий приятель из окружения Айхенвальда, преподаватель математики[2]. Шутка эта стоила автору передних зубов. Но эти истории попадали под одну обложку в один улитинский переплет вместе с эпизодами, связанными с Ленинградской тюремной психбольницей (ЛТПБ), потому что туда он попал именно потому, что пытался прорваться за границу через американское посольство с авоськой, набитой рукописями. Все было у самого Улитина: и выбитые зубы, и сломанные ребра. Но он не хотел говорить про это своими словами. Он предпочитал коллективное арестованное «я» — пародию на допрос, где чужие слова приписываются следователем тебе, а твои слова будут использованы в чужом протоколе допроса.

Но эпизод этот еще и о том, что сама по себе история — не важна. Важно кто ее рассказывает. Сам выбор рассказа, определенного сюжета, манера пересказа говорит больше о человеке, чем сюжетные перипетии того, что он рассказывает: историй много, а уникальных рассказчиков можно пересчитать по пальцам. Слова (истории) не существуют сами по себе, за исключением одного жанра — анекдота. Именно поэтому люди, обожающие рассказывать анекдоты, совершенно слепы в отношении собеседника.

Александр Асаркан (эссеист, автор самодельных открыток, мой будущий ментор и бродячий философ, духовный наставник) упоминал в своих историях «самый длинный на свете монолог» Улитина в столыпинском пересыльном вагоне по дороге в Ленинград, из одной тюрьмы в другую, когда Улитин говорил не переставая чуть ли не сутки. Почти сразу же, пораженный Асаркан сказал: «А я вот возьму и запишу это по памяти как собственную прозу». На что ему было сказано Улитиным: «А я возьму эти страницы, скажу спасибо и вставлю в собственную книгу».

На протяжении почти десяти лет моего общения с Улитиным (мы впервые увиделись в году 1964-м, но долго не сближались) я записывал разговоры с ним и его словесные перепалки с Асарканом и Айхенвальдом, я подражал манерам и интонациям своих старших друзей до такой степени, что, наталкиваясь в архивах на некоторые тексты Улитина, напечатанные на моей машинке (он иногда импровизировал на чужих пишущих машинках, зайдя в гости), не сразу могу ответить: а не я ли эти тексты сочинял, то есть записывал разговоры вокруг, монтажируя их абсурдистским образом, в духе Улитина? Этот язык, которому я подражал, а потом стал воспринимать как свой собственный, казался мне иностранным. Не говоря уже о том, что Асаркан навязывал мне в своих открытках уроки своего итальянского, в то время как я склонялся к английскому Улитина.

Отношения в этом кругу и были «другим языком» общения; Улитин эту метафору тогдашнего разговора принял и «муссировал» ее довольно часто. С тех пор, как увидел меня в окружении Александра Асаркана, когда тот стал собирать свой антураж из учеников, благотворителей и поклонников еженедельно у газетного киоска на Пушкинской площади. Один из лейтмотивов «Путешествия без Надежды» П.П.Улитина — это подростковые страхи и восторги, маленькие победы и грандиозные унижения в вечной конфронтации учителей и учеников, заклятых друзей и закадычных врагов в кружении «рыцарей и оруженосцев» вокруг одинокой фигуры великого человека — будь то Сталин или Асаркан, Оскар Уайльд в глазах Андре Жида, Андрей Белый в кругу поклонниц Александра Блока или Джеймс Джойс со свитой во главе с Самюэлем Беккетом.

Где кончался оригинал и начиналась копия? «Это как встреча в коридоре тюрьмы с другим подследственным. По коридору шагал скелет. До чего довели человека! — мелькнуло у меня в голове. И только в камере я вспомнил глаза встречного: расширенные от ужаса зрачки. И тут до меня дошло: это он на меня смотрел такими глазами. Я выглядел точно так же, как и он». Лишь много лет позже, перечитав по-английски Орвелла, я понял, что Улитин цитировал эпизод из романа «1984».

Я лишь сейчас могу себе представить, каким образом я гляделся в этой компании глазами Улитина. Вот мы стоим, замерзшие, на Пушкинской площади в ожидании Асаркана у газетного киоска рядом со зданием «Известий», куда по пятницам поступал в продажу свежий выпуск «Недели», где Асаркан тогда подрабатывал. Даже в трескучий мороз он появлялся без пальто, в своем сером пиджаке, с шарфом и ушанкой на голове, с пачкой газет и брошюр — заготовок для самодельных почтовых открыток — под мышкой. Все подтягивались — весь антураж. Я тогда не понимал, что для Улитина я был всего лишь еще одним мальчиком в рое воспитанников Асаркана, новообращенных из его колледжа, с разной степенью близости отношений с наставником, где среди пестрой компании выпускников были и Лев Смирнов, и Саша Курепов, и Лёня Невлер, и Вадик Паперный, и Яник Каган. К этим Вадикам, Яникам и Лёникам добавился еще и Зиник. Зиник, в отличие от предыдущих колледжистов, стал задавать неуместные вопросы своему наставнику, нарываясь периодически на скандал. По самым нелепым поводам. Очень часто бытовым, а вовсе не идеологическим. Из-за собственной безграмотности, потому что в этой новой для меня жизни вокруг Асаркана Москва была другой страной, и в этой стране я был иностранцем. Для моего тогдашнего пионерского оптимизма это была за-граница, потусторонняя территория, где все не так, с другой хронологией и топографией. Даже география Москвы казалась загадочной, где каждый монумент, здание, площадь оказывались связанными с неведомыми судьбами трех товарищей по аресту.

Получив в «Известях» гонорар, Асаркан должен был «рвануть кофейку». Вместе с первыми магнитофонами в ту эпоху в Москве появились первые кофейные машины-эспрессо, о чем я тоже до знакомства с Асарканом не подозревал. Во-первых, в магазине «Чай» на Неглинной. В магазине «Чай», по утверждению Асаркана, был лучший в Москве кофе, но зато в кулинарии при гостинице «Москва» лучше умели обращаться с кофейной машиной, когда речь шла о «двойной закладке». Эти двойные и ординарные порции мудрости раздавались Асарканом походя, с заходом в книжные магазины и с заглядыванием в газетные стенды, с заворотами в переулки и параллельные улочки, от кромки тротуара к витринам магазинов, с осмотром всей Москвы с губернаторской деловитостью и пристальностью: как некой территории, которую всякий раз надо открывать заново и растолковывать при этом свои открытия другим.

Вся компания двигалась вдоль по улице Горького, сквозь слякоть, гололедицу, жару, дожди и снежные завалы. Особенно тяжело было во время поземки или морозного ветра. От ветра Асаркан не уклонялся, не уходил вбок, а просто пригибался, отворачивая лицо в сторону, втягивая плечи, попыхивая в сторону сигаретой. Холодный ветер бил в лицо, и хрипловатые монологи и инструкции Асаркана часто не долетали. Поэтому ученики всегда сопровождали учителя как бы в одной скульптурной группе: толпой, вокруг него; он то выдвигается вперед, то отступает назад, и его собеседники, точнее, подобострастные слушатели, наталкиваются друг на друга, перемещаясь, перегруппировываясь так, чтобы не отстать ни на шаг от своего кумира, не упустить ни одного слова своего наставника и учителя. Улитин шел сзади, с палочкой, прихрамывая. «Шаги Командора», острил он сам.

По дороге пересказывались (и не один раз) все архитектурные и легендарные подробности классического уличного фольклора Москвы, для меня — откровения: от балерины на крыше работы скульптора Мотовилова с задранной ногой (не скульптора, а у его скульптурной балерины) или про то, как Сталин поставил свою подпись на проекте с двумя фасадами «Москвы», а в связи с Елисеевским гастрономом непременно звучала история (ее рассказывал Виктор Михайлович Иоэльс, шелкограф, специалист по народовольцам и по очередям) про голландскую баночную селедку; в гастрономе собралась гигантская очередь, давали по банке в одни руки, а к середине дня кто-то решил поделить одну из банок прямо на месте, вскрыли, и оказалось, что в банке с селедочной наклейкой — черная икра. Миллионы, упакованные в селедочные банки. «Можно себе представить, какая тут началась среди населения форменная булгаковщина!» Булгаковщина продолжалась и за пределами Елисеевского. Это был, действительно, любимый Асарканом роман в романе, реальность в реальности, двойное дно: ощущение очень сильное при советской власти и из-за присутствия «театра» отношений в моей жизни. Кроме того, Москва из романа Булгакова, как некий исчезнувший «оригинал» в советской Москве — заново переоткрытой, тоже создавала ощущение закулисности нашего существования. Топография сюжета становилась подтекстом реальной советской Москвы. Реальность двоилась, как моя раздвоенность в отношениях с Асарканом и Улитиным.

«Теперь мне что, придется тебе объяснять, что в Москве есть по крайней мере две России в кавычках и что в России есть по крайней мере две Москвы — одна в кавычках, а другая без?» — отвечал Асаркан на мой глупый вопрос, куда мы направляемся за кофе, в какую Москву. «Неужели мне нужно объяснять тебе, как дураку-иностранцу, что кинотеатр „Россия“ не имеет никакого отношения к гостинице того же названия? Что же касается кулинарии при гостинице „Москва“, то если убедить тамошнюю продавщицу употребить с двойной закладкой кофе ординарную порцию воды, то эспрессо получается не хуже, чем в Риме. Без кавычек, заметьте».

«Ты разве был в Риме?» — удивился Толя Макаров, колумнист из «Недели». Он вернулся из Парижа и хотел поделиться зарубежным опытом. Но его никто не слушал.

«Я про Рим все знаю, потому что подробно читаю итальянскую коммунистическую прессу, — сказал Асаркан. — Читать про город интереснее, чем в нем бывать. Впрочем, эту философию субъективного идеализма я исповедую исключительно по необходимости. Если бы я жил в Риме, я бы, вполне возможно, исповедовал философию диалектического материализма, поскольку все римляне — скрытые субъективные идеалисты с партийным билетом коммунистов. Эти две тенденции борются в них, как мэр с епископом в городе Бергамо. Епископ сбрасывает богоугодные листовки с самолета над городом. А мэр-атеист хотел бы это запретить, но, как всякий итальянский коммунист, должен отстаивать свободу слова, даже для своих врагов-епископов. Он, поэтому, запретил не листовки, а сбрасывание их с самолета. Он запретил самолет ввиду, якобы, жалоб населения на шум. Но в Италии бороться с шумом — все равно что запрещать жизнь».

«Для этого не обязательно быть в Италии. Достаточно оказаться в компании Асаркана на улице Горького», — сказал Улитин. «Тут никто никого не слушает. Каждый слышит, что он хочет. Я кричу Айхенвальду: ты дегенерат! А он: это почему же я генерал? Ты отдаешь себе отчет, что своим листовочным шумом ты не даешь никому слова сказать?»

«Но ведь ты, как подпольный писатель, не можешь без цензуры. Ведь цензура формирует подпольное мировоззрение. А поскольку ты неизвестен народу, советская власть перестала с тобой бороться. Ты чувствуешь себя обделенным. Скажи спасибо: в своем собственном лице я создал для тебя твой личный цензурный комитет».

«Ты не цензурный комитет. Ты глушилка. Ты глушишь все без разбору. Все чужие голоса. Любой голос, кроме твоего, кажется тебе враждебным. Даже голос моей совести».

«Давно такого не слыхали».

«Я и говорю. То есть говоришь ты. А моя совесть молчит».

«Вашему брату-сочинителю совесть не нужна. Вам нужно умение манипулировать своими словами».

«Мы что-то давно не слышим своих слов. Пока что мы слышим только твои слова. А словами сыт не будешь».

«Кофе надо заедать сырной ватрушкой. И ей же затыкать враждебный голос». Под руководством Асаркана все отправились за сырной ватрушкой в «Москву», но там была длинная очередь из домашних хозяек за котлетами по шесть копеек без панировки. И еще за купатами. Их предложил закупить Виктор Михайлович Иоэльс, чтобы зажарить их у себя на кухне в доме за Тишинским рынком. Там тише. И есть спирт, который Иоэльс как шелкограф получал с фабрики для очистки матриц. После рюмки чистого спирта нужно долго сидеть с открытым ртом, не произнося ни звука. Асаркана это устраивало: его никто не прерывал. Но Асаркана не устраивали купаты. Он их в рот не брал. «Ваши купаты напоминают мне своим видом членов Политбюро», — сказал Асаркан. Каламбурная неприличность этого сравнения «членов» с купатами заставила меня задать Асаркану наглый вопрос:

«А почему все на свете надо сравнивать с советской властью?»

Я помню лишь тишину и оторопевшие взгляды присутствующих: это ж надо такое спросить! У Асаркана! Так, по крайней мере, мне позже пересказывали ситуацию. Сам я плохо помню, что я спросил, потому что не находил в этом вопросе ничего провокационного.

Не помнил я толком и ответа Асаркана. Что-то насчет того, что советская власть везде, а ты — никто, и поэтому нуждаешься во внешних объектах для фона, без которого ты просто не существуешь. Трудно было сказать, было ли это абстрактное «ты» — мол, человек вообще, или нечто конкретное, обращенное ко мне, — ты, мол, вообще ничтожество и должен заткнуться. Например, ватрушкой. Но я не затыкался. Я не понимал, что страшного в подобных вопросах. Я имел глупость возразить. Меня еще раз отшили. Я вставил что-то еще, не менее остроумное и совершенно неуместное, в ответ. После этого Асаркан со мной не общался целый год. Целый год я был предан остракизму.

«Все сделали вид, что ничего не произошло». С этих слов и начались мои личные отношения с Улитиным. Это были слова по почте, адресованные лично мне. Ссора с одним великим человеком — начало дружбы с его заклятым другом. На сборищах у газетного киоска Улитин обычно стоял в стороне, прислонившись к стене, опираясь на палочку, покуривая. Иногда я слышал от этого человека с щеточкой усов британского полковника и во французском берете отдельные, казалось бы неуместные реплики и остроты. Я их не связывал ни с собой, ни с происходящим вокруг меня.

Вместе с Александром Меламидом (он тогда еще не был объявлен основателем движения «соц-арт») мы, подростками, в самом начале 60-х годов создали пародийную тайную организацию под названием «Вселенская Организация Анны Справедливой» (В.О.А.С.). Мы занимались, в частности, литературными розыгрышами, пародируя массовые увлечения той эпохи — от полуподпольной авангардистской поэзии с чтением стихов у памятника Маяковскому до первых бардов с магнитофонных лент — техническое новшество создавало новые неофициальные литературные формы. Мы придумали авангардистскую поэтессу Аделину Федорчук — она, якобы, погибла под ковшом экскаватора на комсомольской стройке и оставила после себя тетрадочку стихов (например: «Пермь — это Рим мира, все дороги ведут в Пермь»). За ней последовал вымышленный бард Зиновий Воас. Мы сочинили за него кучу романтики — песни-баллады про костры, дальние страны, чужие города, пиратов и цыган. Мы записали все эти вирши моим голосом на магнитофон под бренчание четырех аккордов на гитаре. И запустили в самиздат. Нашлись те, кто воспринял этого барда серьезно. Зиновий Воас стал культовой фигурой в одной компании — учеников средней школы, где преподавал литературу поэт и переводчик Юрий Айхенвальд. Асаркан тут же догадался о розыгрыше и взял меня под свою интеллектуальную опеку. Например, устроил концерт новоявленного барда в доме Айхенвальда. Айхенвальд подверг выступление серьезному критическому анализу. Затем состоялось чтение стихов. Мне страшно хотелось выпить. Я боком выбрался вслед за Асарканом на кухню. На кухне собирались те, кто не хотел слушать стихов, но хотел пить водку. И слушать Улитина.

Толпа расступилась, пропуская нас с Асарканом вперед, и я его увидел. Это был другой Улитин — не тот, кто держался в стороне от толпы вокруг газетного киоска. Тут был театр. Ощущение было — как от чревовещателя: это была внешность одного человека с голосом и манерами другого. Челка спадала на лоб, он, как Айхенвальд, отбрасывал ее назад взмахом руки, заключая фразу: «Но не в этом дело». Потом задирал подбородок и, дирижируя сигаретой, помогал строчкам взмывать вверх. И вдруг обратился в мою сторону, поставив точку в воздухе — этой самой сигаретой:

«Вот наша поп-звезда. Тут слова не помогают. Тут важны ритмы. I love you, but you love him, but I love you. Главное, повторять одно и то же с разной интонацией».

«Потом пойдешь разыскивать, как милость, кому бы рассказать про ордена, — гудел голос Айхенвальда из большой комнаты. — Потом поймешь: ничто не изменилось. Потом начнется новая война».

«Ах, какое было б счастье, если б яростной волной атомный удар на части расколол бы шар земной», — как эхо, декламировал другие айхенвальдовские строчки его двойник на кухне. Передо мной было воплощенное эхо Айхенвальда из другой комнаты. Но из-под маски тут же выглядывал сам Улитин — или еще один «другой» голос? «Тоже мне, большой пропагандист светлого будущего. Чего тут удивляться, что следователь направил его на психиатрическую экспертизу. Не потому что стихи безумные. Но потому что решил зачесть их во время допроса. Важно ведь не что, а где и когда. Поэту явно не хватало слушателя. But, — Улитин вдруг перешел на английский, — there is some method in this madness. Сталин это понимал. Про слово и дело. Он тоже писал стихи. И неплохие. Советовался с Пастернаком: Мандельштам — мастер или не мастер? (Я тут же услышал в голосе Улитина — нет, увидел, сталинские интонации, и даже его усики у нас на глазах превратились в сталинские.) Собственно, может быть из-за этой любви Сталина к поэзии, Айхенвальда и направили в ЛТПБ. Что означает не только Ленинградскую тюремную психбольницу, а еще и — Люблю Тебя Просто Безумно. Туда направлялись только лучшие поэты эпохи. Например, тот, кто зачитал своему следователю следующие руководящие указания: и знать, что пред тобою бездна, и знать, что над тобою меч, знать, перед кем стоять полезно, и под кого полезно лечь. Это наш поэт зачитал, стоя на допросе. Встать, лечь, сесть — масса возможных позиций. И улыбаться, рядом сидя, и ласково в глаза смотреть: не для того, чтоб не обидеть, а для того, чтоб уцелеть. А он и вправду улыбается. Молодой человек, чему вы улыбаетесь?»

Я не сразу понял, что Улитин обращается ко мне. У меня привычка улыбаться улыбкой догадки: когда вдруг понимаешь то, что не было очевидно с первого взгляда. Но со стороны подобная улыбка очень часто воспринимается другими как уличающая улыбка, как оскорбительный вызов, как наглость. Улитин менял свою сущность на глазах. Когда он зачитывал строки про то, как надо улыбаться рядом сидя и ласково в глаза смотреть, он сжимал плечи, наклонял голову вперед и затягивался резко сигаретой, периодически быстрым жестом стряхивая пепел, выворачивая руку с сигаретой движением вбок. В этих нескольких жестах-штрихах невозможно было не узнать Асаркана. Это было откровением: невозможно изменить внешность, но можно подменить сущность. И я улыбнулся: самому себе — собственной догадке.

«А он продолжает улыбаться. И ласково в глаза смотреть. Лучше это делать сидя, как советует поэт. Молодой человек, чего вы тут стоите?» Я огляделся. Сесть было негде. Я перехватил взгляд Асаркана, но он тут же отвернулся, уткнувшись в какую-то брошюру (когда ему не хотелось участвовать в событиях, он всегда, как я позже понял, подцеплял какое-нибудь чтиво, делая вид, что занят).

«Садитесь сюда, на краешек», предложил чей-то диссидентский голос с боку.

«Правильно. Посадите его на краешек. На самый уголок. Тебя сажают копчиком прямо на угол стула и запрещают двигаться. Это называется уебунген», оживился Улитин. Кого он изображал сейчас? Своего бывшего следователя? «Я в камере, перед допросом успел подложить себе под копчик тряпочку в трусы. Этой шутке меня научил мой сокамерник по Бутыркам, донской казак: большой опыт верховой езды. Четверть часа — а мне хоть бы хны. Сижу и улыбаюсь. Но нельзя повторять чужие шутки. Молодой человек, у вас хорошие глаза, но наглая улыбка», вдруг жестко и зло проговорил Улитин, глядя мне прямо в глаза. Невозможно проникнуть за радужную оболочку этих глаз, устремленных как будто вовнутрь себя, в собственную память, зазеркалье, так что различаешь лишь собственное отражение в его зрачках. Я застыл, не зная, как мне реагировать на эту оскорбительную реплику насчет глаз и улыбки. Я привстал, чтобы двинуться из кухни. «Да сидите, сидите, — взмахнул рукой Улитин. — Это я не вам. Это мне следователь сказал, глядя, как я нагло улыбаюсь, когда он мне делал уебунген».

«А вы что сказали?» — спросил я, осмелев. Щеки мои раскраснелись от собственной смелости.

«Я сказал следователю, что он цитирует Оскара Уайльда в первую встречу с Андре Жидом. Незабвенный Оскар сказал юноше Жиду: молодой человек, у Вас хорошие глаза, но неправильные губы. Слишком прямые. Такие губы не умеют лгать. А говорить ложь — в этом, согласно Оскару Уайльду, и есть литературная правда. Все критяне — лжецы, сказал человек с Крита. Правду ли он говорил?»

«И что сказал следователь?» Я помню, как кожей ощутил этот момент: я понял, что Улитин в первый раз на меня посмотрел — и увидел меня. Я понял, что они — великие люди — меня испытывают. Я — как на допросе. Я — подследственный в этом великом диалоге.

«Меня раздели догола, и когда обнаружили тряпочку под копчиком, тут-то мне и стали ломать ребра. Но не в этом дело», — заключил очередной абзац Улитин и снова отбросил привычным айхенвальдовским жестом прядь со лба. И тем же жестом растрепал конец сигареты «Прима», избавляясь от излишков табака, как это делал Айхенвальд перед тем, как вставить сигарету в мундштук. Означал ли этот театр имитации жестов, что история с уебунгеном на краешке стула происходила вовсе не с Улитиным, а с Айхенвальдом? Дом поэта Айхенвальда был явочной квартирой инакомыслия. Может быть, поэтому Улитин форсировал здесь сюжеты тюремной психбольницы и литературы?

Человек сидел и рассуждал, как ему ломали кости с интонациями эстрадника, а вокруг шевелилась московская кухня, где передавали друг другу через головы сигареты и рюмки, слова и личные счеты. «С чужими шутками всегда так: развлекается один, а наказывают кого-то другого. Утешение в том, что обморок наступает после первого же удара сапогом в живот. Они молотят тебя сапогами, хлещут ремнями, ломают тебе кости и думают, что ты корчишься от боли. На самом деле, ты ничего не чувствуешь. Ты потерял сознание с первым же ударом. Боль приходит потом, когда очнешься наутро в камере».

Сейчас, стенографируя эти эпизоды по памяти, я замечаю намеренный повтор с историей про американское посольство, когда его спутали с резидентом иностранной разведки: и тут и там — мотив улыбки и удара ниже пояса. Отметив этот факт, мне остается еще раз улыбнуться: самому себе, поскольку никого из главных героев уже нет в живых. «Кто это, Павел Павлович Улитин?» — спросил я Асаркана, когда мы двигались после этого вечера к метро.

«Вообще-то он дает частные уроки английского, но это наш русский Джеймс Джойс. Маэстро абстрактной прозы». Я слабо понимал, кто такой Джеймс Джойс, и тем более, что такое «абстрактная проза». Но я послушно кивал головой, вникая в скороговорку Асаркана. (В действительности, Асаркан умел говорить вслух так, что никто, кроме того, к кому он непосредственно обращался, не слышал ни слова.) Я сразу ухватил его манеру: говорить так, как будто мы с ним в сговоре, подразумевая, что мне, в принципе, все и так хорошо известно, а он мне только напоминает: «Оскар Уайльд, как известно, превратил свою жизнь — в искусство. Так вот, Улитин, он, по сути дела, в искусство превращает не собственную жизнь, а разговоры — причем, главным образом, не о своей, а о чужой жизни. Точнее, в первую очередь, о моей, по сути дела, личной жизни. Ну еще отчасти и жизни Айхенвальда. Ясно?» Мне ясно было, что меня посвящали в тайны клана. Если бы не было темно, было бы заметно, как я зарделся от горделивого возбуждения. «Он подхватывает реплики вокруг и вставляет их цитатами в свой монолог, который, по сути дела, в сущности тоже цитата из кого-то еще, о чем мы совершенно не догадываемся».

Между бессловесностью родительского дома («отец — инженер, мать — домашняя хозяйка») и соц-артом моего общения с пародийной конгрегацией друзей во главе с Меламидом зияла пустота. Улитин подарил мне язык личного общения — в узком промежутке между языком материнским и языком официоза. Мы отворачиваемся от материнской груди, от младенческого бормотания вслед за губами матери, и кого встречает наш взор? Отца. Брата. Друга. Именно в такой последовательности. (Отсюда обращение к родному языку у Мандельштама: «И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый, я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье…») Это отцовский язык, язык общения с братом и другом, подразумевает уход в общее, племенное, официальное — от приватности материнского языка. Но подросток еще на перекрестке, не знает, куда повернуть — и взор и ухо. Язык общения в кругу Улитина-Асаркана был уходом в этот свободный промежуток между приватным и публичным (общественным), в нечто, чего еще никто не знает, кроме кучки посвященных. Бродящая (как молодое вино и как бродяга) пустота в уме подростка заглатывает с эротической почти жадностью язык общения, не запятнанный ни навязчивостью материнской речи, ни общественной пропагандой. Это — свой язык, внутренняя эмиграция, иллюзия свободы.

Но, как всякий чужой язык, подобное общение навязывает участнику процесса стереотипы, исходящие от изначальных носителей языка. Новообращенный смотрит на себя чужими глазами, мыслит о себе стереотипно. Иностранец не сразу замечает, что он повторяет чужие ходы. Иностранец склонен изъясняться разговорными клише — они подхватываются легче всего и усваиваются в первую очередь. Процесс этот еще и физический, не только ментальный. С иной речью связаны еще и перемены во внешности. Язык — это не просто слова, это еще и работа губ, мимика всего лица, жестикуляция. Заговорив на другом языке, ты, в буквальном смысле, меняешься в лице, в общем облике, преображаешься. Но до того, как наступает это «преображение», ты ощущаешь себя рабом — пленником в ловушке нового языка общения. Это раб не добровольный — бессознательный. Но, осознав себя пленником нового языка, раб начинает бунтовать, пытается вырваться на свободу; в моем случае — в эмиграцию. Я хотел освободиться от диктата Асаркана и Улитина в моей личной жизни и образе мышления, уехав в другую страну в буквальном, а не метафорическом смысле.

В таком состоянии создавались стенограммы под общим названием «Четвергазмы»[3] — разговоры вокруг отъезда как поиска другого общения, другого языка, у меня на четвергах. Посетителями были все те, кто готовы были слушать Асаркана и Улитина. Это — в первую очередь Лена Шумилова, Лев Смирнов, Владимир Паперный, Виктор Иоэльс, авторы журнала «Театр» и среди них — Валерий Семеновский. И моя прежняя компания друзей — Нина Петрова, братья Меламиды (к Александру Меламиду позже присоединился Виталий Комар) и Андрей Пашенков, поэт Леонид Иоффе, и за ним — Михаил Айзенберг с Семеном Файбисовичем как «младшее» поколение, так сказать. За ними тянулись их друзья, жены, любовницы и знакомые, за ними — «вся Москва». Началось это с комнаты в коммуналке Копьевского переулка — на углу с Пушкинской улицей, где Театр Оперетты, в доме, сейчас перестроенном в филиал Большого театра. Он был известен в районе как «дом Яблочкиной».

«Тут была ее московская квартира. Вот доска мемориальная висит на этот счет. Взглянув на эту мемориальную доску, каждый дурак может узнать, что Яблочкина была великой актрисой», — сообщил мне в свой первый визит в квартиру на Пушкинской улице Асаркан. Но мемориальной доски я не замечал. Просто в глаза не видел. Для меня такие доски были частью бутафории советского официоза и поэтому принципиально игнорировались. «Мало кому известно совершенно другое, — продолжал Асаркан, игнорируя мою слепоту. — Яблочкину однажды решили ограбить. Унесли кучу барахла, но самого ценного — фамильных драгоценностей — не взяли. А дело в том, что когда кто-то из ворюг подцепил с трюмо жемчужное ожерелье, актриса Яблочкина глянула на него, презрительно так бросила взгляд, изогнула бровь и процедила небрежно: к чему вам эти фальшивки? Она, короче, настолько хладнокровно отнеслась к тому, что эти парни роются в ее жемчугах, золоте и брильянтах, что те решили: наверное, все эти кольца и сережки — действительно подделка, театральная бутафория, чего связываться, ну и потом известной актрисе в дело нужно, а нам, мол, зачем? И ушли, не взяв ни единого камушка. Поверили. Поверили ее гениальной игре. Вот это, по сути дела, и есть великий актерский дар: выдавать истинное за фальшивое. Это была великая сталинская школа. А в наше время искусство тратит все силы на то, чтобы выдавать, наоборот, фальшивое за истинное».

В какой-то момент фальшивомонетчик увлекается настолько, что начинает подсовывать в подделанные им облигации настоящие деньги, чтобы создать у себя самого иллюзию подлинности своей деятельности. Я считал, что занимаюсь прямым подражанием Улитину. Совершенно сознательным. Но разговоры и жесты, которые я копировал и включал в свою прозу, не были фальшивыми. В кружении своей московской жизни вокруг Асаркана с комментариями Улитина я углядел целую литературную школу со своей наукой и техникой. И я ее имитировал. Школы, конечно, никакой не было, была сплошная импровизация, но создавалась иллюзия метода: как культа разговоров, переложенных затем в стенограмму и эпистолярное общение, с возвращением снова к застолью. Эту иллюзию я и попытался воспроизвести во время сборищ по четвергам как зеркальном отражении встреч с Асарканом у газетного киоска.

В конце концов я получил в Иерусалиме папки с архивами, отправленными из Москвы через голландское посольство. Там был и экземпляр «Четвергазмов». Я заглянул в эти страницы: беспощадное иерусалимское солнце как будто подпаливало с краю страницу с московскими словами, обесцвечивая их. Настоящее было слишком ярким, слепило. Это был четвертый слепой экземпляр. Четвертая копия не идентифицировалась. Я уже не мог до конца отождествить себя с тем человеком, который произвел на свет эти стенограммы московских разговоров. Их чтение было бы продолжением нереальности прошлого в слепящем иерусалимском свете. С перемещением из Москвы в Иерусалим я перестал быть эпигоном: я совершил некий собственный шаг, личный поступок, и его осознание сразу поставило меня в разговор совершенно иного канона, другого словаря. Все, что было написано в Москве, показалось мне подражательной вторичной фальшивкой. Я закрыл чемодан.

Я заново заглянул в эти страницы совершенно по-другому лишь сейчас, прочтя «Путешествие без Надежды» Улитина. Я уехал до того, как эти тексты, эпистолярные по интонации, были собраны в книгу, где я с удивлением различаю вкрапления своих собственных слов. «Путешествие без Надежды» Улитина — это как бы ответ на три сотни страниц моих подражательных вербальных метаний в предотъездную эпоху. Мастер отвечает своему эпигону-подражателю его же языком. И демонстрирует, таким образом, что слова были общие, но как бы ты ни подражал чужой манере говорения этих слов, что-то уникальное — индивидуальный акцент — не исчезает окончательно. Спасало и то, что чужие слова были настоящие — застенографированные разговоры вокруг.

Подражательность не уничтожает нашей уникальности: мы проявляем себя каждый по своему в самых кардинальных, казалось бы, ситуациях обезличивания, в любой одежде с чужого плеча. Улитинский стиль речи — если его считать классическим каноном в этом кругу общения — предоставлял личную площадку каждому желающему (да и возник он, собственно, у самого Улитина через чтение английской литературы). Стиль оказался больше самого автора. Освободив всех эпигонов от ярлыка подражательства и эпигонства, он каждому подсказал свою уникальную манеру речи.

Мои слова, вырванные из контекста разговоров на четвергах и помещенные в «Путешествие без Надежды», уже сами по себе начинают звучать как улитинские реплики в ответ на мою метафизику отъезда из России. «Эмиграция» в каком угодно смысле необходима для того, чтобы взглянуть на себя со стороны: иначе ничего невозможно понять — ни о себе, ни о собственной стране. Для этого не обязательно выходить из собственного дома. Именно поэтому тема ухода в другой язык и есть лейтмотив «Путешествия без Надежды».

Уход этот высвечивается у Улитина в трех планах его биографии, в трех аспектах. Это, прежде всего, попытка прорваться в иностранный язык в буквальном смысле — и физически, шагнув в ворота американского посольства. Другой страной была для него и сама Москва, когда он появился в столице образованным юношей из казацкой станицы. Но был еще один план: в подражательном, пародийном стиле общения в его кругу, когда слова и идеи запускались в обращение — через почту или в разговорах за столиком кафе, чтобы возвратиться к автору обновленными, чужими, но узнаваемыми (как это случилось с моими «Четвергазмами»). Только сейчас я понимаю, что, при всем культопочитании узкого круга современников, мало кто отдавал себе тогда отчет, насколько это была литература, тайно, нелегально вывезенная из будущего, потому что в своем смешении разных языков (в самом широком смысле слова) предвосхищала столкновение, если не столпотворение, идей и голосов России, которая переоткрывает Европу после падения советской власти. Конечно же и Гоголь, и Набоков писали на отдельных карточках; но импровизированная техника монтажа — «уклейки» — в улитинской прозе соединила его с компьютерным принципом набора текста (что, собственно, и делает возможным сейчас публикацию его книг с максимальным приближением к оригиналу) и, с другой стороны, воссоединила его с теми, кто как Уильям Бэрроуз, Курт Швиттерс или Рэй Джонсон занимался сходными экспериментами по другую сторону бывшего железного занавеса.

Прямое общение с другим языком происходило через цитирование иностранных (в первую очередь, английских) книг, попадавших ему в руки через общих знакомых или с полок Библиотеки иностранной литературы. С шестидесятых годов Москва постепенно становилась городом, куда стали регулярно наведываться иностранцы. Многие оставляли в подарок завезенные книжки. Мне перед отъездом досталась «Планета мистера Замлера» Сола Беллоу, где герой — вымирающий тип еврейского интеллигента в современной Америке, динозавр другой — европейской — культуры, реликвия из до-американского прошлого. Из моих рук книга перекочевала, естественно, в тексты Улитина: ссылки на нее стали частью его монологов тех лет. В качестве культурного обмена я получил от Улитина книгу Агаты Кристи «В неизвестном направлении» («Destination Unknown») — необычный для Кристи политический триллер, где героиня уезжает из опостылевшего Лондона в Марокко — от самоубийственной депрессии, беспросветного отчаяния и одиночества, лишь для того, чтобы впутаться в интригующий сюжет в духе черной утопии, с маньяками-диктаторами и исчезновением величайших имен науки в разных частях земного шара. Там есть и философский мотив: можно ли обрести состояние незамутненного ничем, ребячливого счастья и восторга, при этом не потеряв ни остроты ума, ни ощущения драматизма жизни?

Эти два сюжета тут же вошли в «Путешествие без Надежды» как аллюзии на разговоры об отъезде, о надеждах, связанных с другой географией, другой цивилизацией. Бывают такие состояния приподнятости и одержимости некой одной мыслью, мотивом, идеей, что все вокруг тебя становится не более, чем манифестацией этой идеи, все ложится в строку, все события, казалось бы, происходят лишь как элемент этого твоего внутреннего сюжета, этого триллера. Всякая случайная ерунда, короче, обретает символическое значение, всякая разговорная белиберда звучит как пророчество. Интенсивность ощущения обращает всякий шаг и событие, всякое слово в твоем общении, в часть некоего единого целого — твоей сверхзадачи на данный момент.

Может быть, в этом и секрет прозы Улитина: подхваченные на ходу, перемешанные и перемонтированные в свой собственный текст случайные чужие реплики его окружения воспринимаются нами на каждой странице как магия и гармония надиктованного свыше. Предварительного расчета не было, но была убежденность в том, что при такой напряженности личного общения, в такого рода жизненных ситуациях, слова не подведут — их сопоставление приведет к чему-то крайне интригующему. Каждый раз поражаешься, из какого сора рождаются стихи. (Особенность помоек, как объяснял Виктор Михайлович Иоэльс во время проходов по улице Горького, в том, что в горе выброшенных вещей, в куче барахла все кажется бездарным и ненужным. Но стоит выделить предмет из общей кучи, стереть с него пыль, и он засияет в своей уникальной антикварности.) Улитин годами отсеивал из макулатуры разговоров ключевые фразы. Из этих отдельных фраз составлялись самостоятельные тексты, где каждое слово — ключ к опыту прошлого, грохнувшегося в небытие, в архивные подвалы госбезопасности или еще более глубокие подземелья памяти тех, кто когда-то считался близким другом. Логические провалы создают драматическое напряжение — они скрывают это неупомянутое прошлое, опущенные памятью эпизоды. Это тексты, составленные из упоминаний, ссылок, ключевых фраз, уцелевших в памяти как бирки, карточки библиотечного индекса — библиотечный каталог роковых событий собственного прошлого.

Уход в другой язык, в Государственную Библиотеку Иностранной литературы, в чужие слова происходили от нежелания высказывать свои собственные слова, когда при этом хочется общаться с собеседником. Я при этом вовсе не хочу сводить всю литературу Улитина к метафоре общения между подследственным и следователем. Но тюрьма и библиотека почти всегда упоминаются у Улитина вместе. В первую очередь потому, что российские тюремные библиотеки, особенно в советское время, собирались из книг арестованных.

Ленинградская тюремная психбольница была в этом смысле блестящим примером. Даже занятия трудотерапией для интеллигентных психов происходили в переплетной мастерской при библиотеке. Сами эти занятия трудотерапией превратились в большой разговор со стенограммами, буриме, сочинением стихов и перепиской между отделениями. Любопытно — опять же в смысле связи тюрьмы и литературы — все трое попали в психушку именно из-за чтения стихов во время допросов. (Об этом Улитин и оповещал слушателей во время моего первого визита на кухню Айхенвальда.)

Стихи (точнее, их чтение для неподходящей аудитории в виде следователя) их и спасли: трех мушкетеров направили не в Магадан, не на лесоповал или урановые рудники, а в Ленинград, в теплые и светлые палаты тюремной больницы. В сталинские времена это было не совсем злоупотребление психиатрией в политических целях. Точнее, это было совсем не злоупотребление. Надо было, скорее, сказать спасибо следователю, что он этой самой психиатрией злоупотребил. Чистые простыни и веселая компания, сливки интеллектуальной элиты сталинской эпохи, гении русского фрейдизма и итальянской комедии дель арте, вейсманизма и истории инквизиции. Они там все учились переплетать рукописи будущего самиздата. Асаркан умудрился даже поставить там «Тень» Шварца (он знал эту пьесу наизусть), где играли пациенты психбольницы. Лишь после премьеры Асаркана выяснилось, что в спектакле участвовали и патологические убийцы и людоеды; что, собственно, соответствует и содержанию пьесы. Режиссера вызывали на бис. Но не съели. Улитин, с его склонностью подыскивать европейские цитаты — эхо других веков — для советских событий, упоминал в связи с этим Маркиза де Сада с его спектаклем в тюремном сумасшедшем доме Charenton. Именно в ЛТПБ Улитин научился мастерству переплетчика — отсюда пошли и все метафоры о том, кто за что попал в переплет и чье дело шито белыми нитками. Свои странички, разбросанные по разным адресатам, и их почтовые ответы Улитин «вставлял в переплет», «сшивал белыми нитками» — и, как в буриме, чем случайней было, порой, сопоставление, тем смешней и пронзительней читалась стенограмма общения. Это называлось «культом черновика».

Давайте подошьем к этому делу биографический отрывок, высвечивающий второй план улитинских перемещений между домом и чужбиной не только в языке, закованном в государственные границы, но и в пересечении рубежей собственной жизни. Улитин отвечал каждому из нас репликами — эхом из собственного опыта — отвечал своей жизнью на сказанные слова. И поэтому так важны свидетельства о его жизни по другую сторону письменного стола — служившего еще и обеденным столом в его домашнем быту. Отсюда он рвался в уличное общение с друзьями-знакомыми, сюда всегда возвращался. Во всех этих перемещениях вдоль улицы Горького, между столиками кафе «Артистическое», на московских журфиксах и бульварных лавочках (у меня с Улитиным были даже встречи в бассейне — «каждый четвертый четверг у четвертого павильона» — на месте разрушенного и еще не восстановленного храма — то, что он называл «школой плавания»), среди всего этого кружения московских разговоров проглядывает еще одна «заграница» — улитинское прошлое. («Прошлое — это другая страна: там ведут себя иначе», как сказал английский писатель Хартли в романе «Посредник».) Речь идет о ежедневном выживании гения из провинции в большом чужом городе — его собственное путешествие без надежды. Вслед за смертью Улитина в 1986 году, его вдова Лариса Аркадьевна прислала мне по почте огромное письмо. Вот отрывок из него — описание жизни Улитина до ареста и после освобождения — глазами жены (он шутливо называл ее «домашней безопасностью»):

без Надежды^{1}

120 стр.

на возвращение «Это и хорошо», сказал П.Ф.К.

На него это похоже.

У них и не такое укладывается в голове. А м. воспитание даже способствует и подготавливает к восприятию коварных методов классового врага. От одного замечания станет тошно. Ты не собирался писать рассказ на эту тему. Как из пионера выработался троцкист. Ты так и заявил одному товарищу, который пришел к тебе на этот раз без других товарищей.

Резко менялся климат.

K.P. — это Константин Романов, великий князь, свои стихи так подписывал, а был патроном по части искусств и таким образом распоряжался московской консерваторией.

Кислятина. А мне нравится — тонкий вкус. Бутерброд с селедочным маслом. Рокфору хочешь? Нет, не надо.

Под «Ноябрьские сновидения», но на большом формате. Формат имперских канцелярий, развернутый на два листа вдоль, — это и есть «дурацкая шапка» — фулзкэп — такой странный у британцев формат. Им рассчитываются даже поэтические сборники. Например, «фулзкэп» ин-октаво — это обычная детская книжка. Слова под Мравинского (или «17 лет спустя») были подарены А.Н.Асаркану в декабре 1954 года. Они действительно были написаны на Мравинском.

Я буду его ВСТРЕЧАТЬ, когда он обратно будет ехать. Это не относится к прощанию в воскресенье. Он действительно не будет проситься назад.

Как сказать? Но как это проще выразить?

Где у меня были шпаргалки из Эстонии? Кажется ясно. Безнаказанная речь: Тютчев выручал. Потом пошли какие-то женщины в сертификатных кофточках, их было много, а за ними он. Они теперь ходят впятером. Ого. Польский юмор. Пижон приносит на день рождения 5 бутылок вина, кто-то приходит с женой, кто-то без жены, а умный человек приходит на день рождения с семьей. Один раз звуки из ящика пригодились. Почему-то Пиночет. А как насчет арабских шейхов? Такая рецензия не поможет. А ведь только в рецензии был смысл. У отдавленного края другое соображение. Чтобы не попадалось на глаза. Не таким способом.

Я нарочно избегаю, а потом окажется: а там и не было ничего. Опять забыл. Тут даже трудно пояснить. А что было разорвано в 1967 году? В 67 году ему было 22 года. Он только что окончил МГУ^{2}. Этот грустный немолодой усталый человек иначе смотрел на нашествие. Пошли по редакциям. И они пошли по редакциям^{3}.

За два года до этого точно так же уезжал в Израиль мой друг, поэт Леонид Иоффе.

Лев Малкин (фигурирует в прозе Улитина как Феликс Круль), чья жена была француженкой.

См. Приложение.

Аллюзия на стихотворение Павла Когана. Улитин процитировал мне эти стихи за год до отъезда в одном из своих писем:

Мой ЛУЧШИЙ ДРУГ 37 года подарил мне в 1937 году стихотворение. Я его долго помнил, а вот теперь восстановить не удалось.

/с пропусками/

в четверг 28 ноября 1974 года

Лучше был где-то кусок насчет

и т. д.

«Четвергазмы» — машинописный экземпляр из шести частей. Москва, 1974, 252 с.

Дайджест первой части без сохранения нумерации страниц оригинала. В оригинале — «Велосипед в феврале», машинописная копия. Москва, 1974. 23 с.

Дайджест пятой части «Четвергазмов» — без сохранения нумерации страниц оригинала. В оригинале — «в неизвестном направлении», машинописная копия. Москва. 1974. 57 с.

«Путешествие без Надежды» в оригинале — 120 машинописных листов формата А5. Пагинация сделана простым карандашом. Есть исправления и рукописные добавления (у нас воспроизведены курсивом). Перед текстом лист более плотной бумаги с рукописным заглавием «Путешествие без Надежды» и (карандашом): «120 стр. / она остается с кем-то еще».

В подготовке комментариев принимали участие М.Н. Айзенберг, 3. Зиник, А.Ф. Ожиганов, Е.П. Шумилова.

В 67 году ему было 22 года. Он только что окончил МГУ — речь здесь идет о 3. Зинике.

Пошли по редакциям — это то, что предложил мне тогда Асаркан (3. Зиник). п.п. гр. — потомственный почетный гражданин.

[1] Gynaecology is а… [2] Tell Clare… [3] WORK is… — [1] Гинекология это развлечение. Это вежливый способ сказать «они не хотят уменьшать частоту». [2] Передай Клер, что говорить надо громко, отвечать кратко. И пусть не острит. Право вызывать смех у публики принадлежит одному судье [Голсуорси. «Конец главы»: Через реку. 28]. [3] РАБОТА — это слово из четырех букв.

«Существенный Джойс» — The Essential Joyce, a compact anthology edited by Harry Levin (1946,1963).

«Человек и сверхчеловек» (1903) — пьеса Бернарда Шоу.

[2] As a matter of fact… [1] For the time being… [3] She did not notice… — [2] «На самом деле это единственный способ уехать — она тебя никогда не отпустит». [1] В то время, конечно, он делал вид что все у него тип-топ. [3] Она ничего не заметила. Если ты объяснишь, она все поймет. (1, 2: Henry Miller «Tropic of Cancer» — цитаты из разных мест.)

Discourage me if I know… — Разубедите меня, если я правильно понял, что вы имеете в виду. Я не могу выписать новую цитату, просто не могу.

Not that I wanted to write… — He то чтобы я хотел написать эту историю, но тайну многих картин я помню! Они плывут. Они плывут. Ничего не могу с ними сделать. Первая любовь будет где-то в отдаленном будущем. И Большой Брат еще не родился. И все впереди. И счастье и Герострат и близость и стена или может быть комната.

В Лопухинском переулке находилась после войны Библиотека иностранной литературы.

«Лейтенант с лицом худощавой свиньи». Это был такой лохматый прозаик из Ленинграда, но мы не знали, что он пишет стихи — речь идет об Александре Кондратове (1937–1993); в его стихотворении — «сержант с лицом худощавой свиньи».

«Место на верху» (Room At The Top) — роман Джона Брейна, называющийся в русском переводе «Путь наверх» (1960).

Про Майн-Рида мы потом узнали, он его еще не обозвал Майн-Ридом — «Гемингвея, современного заместителя Майн-Рида» (Владимир Набоков. Лолита. Постскриптум к русскому изданию (1965)). Ср. с. 98. II

«Коньячными ритмами» Улитин называл свои собственные монологи в перевозбужденном, не слишком трезвом состоянии (3. Зиник).

…цитаты из «Силуэтов» — «Силуэты русских писателей» Ю.И. Айхенвальда.

…«один гражданин организовал вечер» — речь идет о вечере Булата Окуджавы, организованном в кафе «Артистическое» Асарканом. Тамара Красивая — официантка из кафе.

Почему меня беспокоила вторая чашка чаю? — аллюзия на мое подражательное сочинение «Четвертая чашка чаю» (3. Зиник).

Ученица 4-го класса написала сочинение под названием «Третий класс» — из «Четвергазмов» 3. Зиника.

One day they would decide… — Когда-нибудь они решат его расстрелять. Неизвестно, когда это случится, но за несколько секунд, наверное, угадать можно. (Это для тебя, мой мальчик.) Стреляют сзади, когда идешь по коридору. Десяти секунд хватит. (George Orwell. 1984 — кроме слов в скобках.)

«Тайная жизнь Уолтера Митти» — перевод П.П. Улитина из James Thurber был опубликован в сборнике напечатанных в «Неделе» в 1960–1961 гг. «Зарубежных новелл» (М.: Известия, 1962 [Переводчики не указаны!]). Автор назван — Дж. Тарбер. См. также с. 22.

По словам Ю.К. Олеши, Бернарда Шоу можно выбросить из мировой литературы — Ни дня без строчки. — М., 1965. С. 237.

Не знали, что закончим перебежкой. Что договаривает все граната — из стихотворения И. Эренбурга «Все простота: стекольные осколки…»

«Цикута» — текст Улитина (ср. с. 44 и 100).

Literary world… — Литературный мир, некрофилический до мозга костей — они убивают своих писателей, а затем украшают их могилы. «Я думаю, что психологическое условие для работы в газете — быть лжецом по призванию и патриотом по принуждению». Она призналась, что в некоторые дни, предвидя такую возможность, она приходила без трусов, чтобы сэкономить время. Проклятый дурак, неужели он не видит что у нас только один долг?

Бескоэльс — Бескин + Иоэльс.

Nicht gewöhnt, allein Sie haben schrecklich viel geschrieben [измененная цитата из Фауста (Театральное вступление:…nicht gewöhnt, / Allein sie haben schrecklich viel gelesen)] — Не приучены, но они ужасно много написали.

Take саге… — Осторожно. То же самое было в самом начале. Рисковать — для других. А вот и результат, если позволите. / ДИКТАНТ

«Черный обелиск» — роман Ремарка (1956).

ГНБ — Государственная научная библиотека; в 1958 г. переименована в ГПНТБ.

…четвертый том Бакеберга — вероятно, речь идет о шеститомной монографии «Die Cactaceae» (Кактусы), выходившей с 1958 по 1968 г. (Этот фрагмент связан с работой Улитина в немецком отделе магазина «Книги стран народной демократии»; ул. Горького, 15.)

«Волны» — поэма Б. Пастернака (1931).

«День триффидов» (М., 1966) — роман Джона Уиндема (1903–1969).

«Шпион, которого я любила» — Philby, Eleanor. Kim Philby: the spy I loved. London, 1968.

Drink generously… — Выпейте с ним, не скупясь на угощение, и он щедро расскажет вам обо всем, что случилось с ним после описанных выше событий (Уэллс. Человек-невидимка).

I wonder who's reading it now… — Я заинтересовался, кто это читает. Он читал Пастернака громко, и теперь я думаю, что это мог быть сам Мандельштам. Может быть. Это было приблизительно в феврале 1939 или немного позже.

Where there is no ventilation… — Там где нет вентиляции, свежий воздух объявляется вредным для здоровья. Там где нет религии, лицемерие становится хорошим тоном. Постарайтесь получить то, что вы любите, иначе вы будете вынуждены полюбить то, что у вас есть. (Б. Шоу «Афоризмы для революционеров» Maxims for Revolutionists, приложение к пьесе «Человек и сверхчеловек».)

«He's het up…» (p. 186 Destination Unknown by Agatha Christie) — «Он немного возбужден, но я бы сказала что Том Беттертон так же [психически] здоров как вы и я» («Место назначения неизвестно», рус. перевод в ж. «Неман» 1970, № 1–3).

Verbotene Liebe… — Запрещенная любовь. Пропавшая жизнь. Что ты на это скажешь?

К.Ула-Курта (Кулак-у-Рта) — прозвище одного из сокамерников по ЛТПБ (Колька Сутыгин, он же Мишка Мотыгин [см. с. 42]), с уголовным прошлым, который разыгрывал из себя шизофреника. Он потом появился в Москве, разыскал Асаркана, и ему принадлежит фраза, которую любил цитировать Асаркан: «Иди, воруй, пока трамваи ходят» (3. Зиник).

Did you see me… If you can keep your head [Kipling. If], keep it, do it. — Вы видели как я плачу по счетам и бегу как угорелый? Вы видели как я плаваю? Достаточно для надписи на стене. Если вы можете сохранять свой разум, сохраняйте, делайте [именно] это.

But she wanted to be arrested… — Ho она хотела быть арестованной. Но она хотела чтобы ей запретили спокойно спать дома.

Всю ночь гремят джазбанды и скалят искалеченные рты — А. Вертинский, «Желтый Ангел».

But nobody compels you… — Ho никто не заставляет тебя читать это. Но никто не хотел сказать что-либо более определенно. Проклятый дурак, как он не понимает? Именно в тот самый момент, когда тебе нужно найти 20 хороших слов. Двадцать хороших слов могли бы изменить это.

Just for you about justice… — Как раз для тебя о правосудии. Официальная церковь и высшая мера наказания. Она хотела остаться в одиночестве.

Virginia Dignam said wittily… — Вирджиния Дигнэм остроумно сказала: «Если это искусство, это искусство с Ф[еррери].» (См. прим. к с. 41.)

«Разговор о рыбе» (1967) — книга Улитина (М.: ОГИ, 2002).

«Болван предал болвана, то были я да ты» — фрагмент перевода двустишия из «1984» Оруэлла: Под деревом каштана, любуясь на цветы, болван предал болвана. То были я и ты. [3. Зиник, цитирующий этот текст в одной из своих радиопередач, предполагает, что это перевод Улитина.]

«Under the spreading chestnut tree I sold you and you sold me» — 1984. См. выше. Scrambler is the word… — Шифровальщик — вот слово. Именно то, что я забыл. Именно то, что мне не нужно помнить.

Тут человека берегут как на турецкой перестрелке — Пушкин, «Гусар» (1833).

«Озеро в жаркий день», «Холостой заряд» — тексты Улитина.

Мы читаем «Похищение премьер-министра» вслух. Агата Кристи в московском издании — Agatha Christie. Selected Stories. М., 1969. «The Kidnapped Prime Minister».

«Трэджи фо ю, комикал фор эврибоди элс». Игзэктли! — «Трагично для тебя, комично для всех остальных». Точно! (См. прим. к с. 75).

«Круг чистой воды». «Заблудшие». «Фараон» — фильмы.

…роман «Максим Шостакович» (см. также с. 40, 109) — вряд ли имеется в виду мифический роман Вен. Ерофеева — он называется во всех источниках либо «Дмитрий Шостакович» либо просто «Шостакович»; у ППУ везде именно «Максим Шостакович».

…«мать Ермолая» — то есть мать сына Солженицына.

«Америка в Сокольниках» — имеется в виду американская выставка в парке Сокольники в 1959 г.

Лучшая виолончель СС заявила, что СВ создает артистический карантин вокруг него и его жены… это месть за дружбу с изгнанником — Ростропович, советская власть, Вишневская, Солженицын.

«10 рассказов и их авторы» — ср. «Ten Novels and Their Authors» Сомерсета Моэма.

В высотном доме на Котельнической набережной находился магазин «Филателист», марочники собирались там.

«Демон, а не возлюбленный» (The Demon Lover) — рассказ из одноименного сборника.

Let them go… — Пусть они уходят, чем скорее тем лучше. Слишком много для этой темы [Поговорили и хватит].

Original, fahr hin in deiner Pracht Wie konnte dich die Einsicht kranken: wer kann was Kluges, wer was Dummes denken, dass schon die Vorwelt nicht gedacht? — искаженная цитата из «Фауст», ч. 2, акт 2. Пер. Б. Пастернака:

«Истребление истуканов»… по мотивам книги «Весна в Фиалте» — в сборнике Набокова есть рассказ «Истребление тиранов».

«Четырехэтажная тавтология», «Фотография пулеметчика» — книги Улитина.

Военный человек — речь идет о В.М. Иоэльсе (3. Зиник).

…у Бержераков — у Айхенвальдов.

Is this film a sick… art with an F. Virginia Dignam (4.1.74) about «Le Grand Bouffe (Blow-out)». Eating themselves to death. — Является ли этот фильм неудачной шуткой или произведением искусства? Я склонна предполагать первое, но если верно второе, то я буду считать его искусством вместе с Ф. Вирджиния Дигнэм о [фильме] «Большая жратва» [реж. Марко Феррери (Ferreri) 1973] (Пирушка — [англ. название]). Поедая себя до смерти. [Art with an F = fart (пердеть)].

АИЦ: они обмениваются письмами и каждая пишет под копирку. Обе отмежевываются от «этого клеветника С.» А то не выйдет книга во втором издании. — А.И. Цветаева. Воспоминания — первое издание 1971. 2-е — 1974. С. — вероятно, Дмитрий Сеземан.

ЛТД — лучший телефонный друг; так ППУ обычно называл В. Гаевского…о. победы над к.м. — окончательной победы над китайскими марксистами (с. 95).

Кто переводил «А Вы любите Брамса?» — русский перевод Н. Жарковой (1974).

…великий поэт и шпионка Бенкендорфа — Пушкин и Каролина Собаньская.

«Отныне и во веки веков», роман Джеймса Джоунза — Джеймс Джонс, «Отсюда и в вечность» (М.: Воениздат, 1969). Улитин более правильно переводит название «From Here to Eternity».

Эмбахада — посольство (исп. embajada).

РДВ — Радио Дойче Велле (Немецкая волна).

Шутка Валентина Петровича, вы только не говорите Леониду Максимовичу — Катаев, Леонов.

Чи коегзистовач чи не енгзистовач (польск.) — либо сосуществовать, либо не существовать.

Следователь Комельо — персонаж нескольких романов Сименона — чиновник от угрозыска, антипод комиссара Мегрэ.

Пришел солдат с фронта — фильм реж. Н. Губенко, 1972.

Hold your hour and have another [название книги Brendan Behan]. You have time… — Перетерпи час и возьми еще один. У тебя есть время, никто тебя не ждет, ты можешь сесть и выпить еще одну чашку чая. Я был с ним до конца. И я не забываю и ее слова: «Вы так похожи, что можно обознаться». Точно!

No great physical pleasure… — Оба мы не получили большого физического наслаждения в ту ночь: было слишком холодно, я слишком нервничал, было слишком много мороки с пуговицами, молниями и бретельками.

Thafs all… Und ist ein wunderlich Kapitel [ «Фауст», ч. 1, Кухня ведьмы]. Just what I thought, exactly. — Это всё. Все остальное в другой книге. И есть одна чудесная глава. Именно то, что я думал, совершенно точно.

…завтрак в буфете ИФЛИ — наутро после того, как ППУ послал анонимную антисоветскую записку лектору по марксизму, к нему в столовой подсел студент и сказал, что знает, чей почерк в записке (3. Зиник).

«Бабы рязанские», «Водоворот» — советские фильмы, оба 1927 г. Т. е., очевидно, речь идет о детских впечатлениях.

Отошлю про «Тедди», ладно. 24.1.71 — при разборе библиотеки ППУ в книге: И. Галинской «Философские и эстетические основы поэтики Сэлинджера» (М., 1975) обнаружилась вложенная открытка А.Н. Асаркану до востребования (отправленная и, очевидно, полученная) со следующим текстом: «Если для тебя так важно иметь „Тедди“ по-русски, возьми черновые тетради и перепечатай на своей машинке. Там есть даже варианты, из которых ты можешь сделать выбор. Там только 2 последних страницы по-английски, а так всё полностью. И не высказывай ту мысль, что мол завидую Вам, господин учитель, на Ваши заботы. Они и наши. 20.1.71 /19.2.71» (зачеркивания, подчеркивание и вторая дата сделаны другими чернилами). Рассказ «Тедди» был впервые опубликован в «Иностранной литературе» 1982, № 10 (пер. С. Таска).

Quel mysterei. — Какая тайна! Какое странное бремя, груз тайны, который можно было держать таким, сладким и тяжелым, в моих руках! Это были корни, корни всего того, что прекрасно, примитивные корни всей совершенной красоты.

Низовскую пристань — испр. автором — было Нижнюю пристань.

ЛЛИ — Л.Л. Иерихонов, литератор, знакомый Улитина.

Приписку внизу этой страницы не удалось разобрать с уверенностью.

Братья Шайхеты: их было 4 брата, Борис Ефимов, Ефим Зозуля, Михаил Кольцов и только четвертый брат фотограф остался при своей фамилии. Михаил Кольцов и Борис Ефимов действительно братья (Фридлянд). Ефим Зозуля и Аркадий Шайхет — нет.

Пал Филиппыч — отец Улитина.

…евгюбические надписи на 303 странице 1-го тома — у Толстого в «Анне Карениной» (т. 8 с. 302) не комментируется. «„В кабинете Каренина лежала начатая французская книга о евгюбических надписях“ (с. 243). В 1444 г. в умбрийском городе Gibbio (Италия) были найдены семь бронзовых досок с надписями, относящимися к религиозным обрядам. В ноябрьском номере журнала „Revue de Deux Mondes“ за 1875 г. напечатана статья французского филолога Мишеля Бреаля об „евгюбических таблицах“ („Les tables Eugubines“). Ее, по-видимому, и читал Каренин» (Толстой Л. Н. Анна Каренина / Изд. подгот. В.А. Жданов и Э.Е. Зайденшнур. — М.: Наука, 1970.)

утомленная, но ненасытившаяся, это из Ювенала — Сатира VI, 130: et lassata uiris necdum satiata recessit.

В том шалмане трое инвалидов… полягут тут тихи. — ППУ припоминает (также на с. 73 и, возможно, 115) стихотворение О. Берггольц [в опубликованном тексте: «В той шаражке…»]:

«Пока арба не перевернулась» — пьеса О.Ш. Иоселиани.

Just for your information… — Информация как раз для тебя: я поддерживаю тебя на уровне. Я информирую тебя, а ты не обращаешь внимания, это твоя ошибка.

And why should she be arrested?.. — Ho почему она должна быть арестована? Вот в чем вопрос. Ты на него и отвечай. Тебе лучше знать. Для тебя это не только право, но и долг. 2 раза. Священный долг.

«Хабаровский резидент» — произведение Улитина.

…однотомник Пастернака с предисловием А. Синявского вышел в 1965 г.

…телескоп у знаменитого поэта-переводчика, который собирался переводить стихи товарища Сталина — речь идет о Тарковском. одно словечко из последней книги Бернарда Шоу. Что-то вроде «самохамовластие» — blackguardocracy — это словечко из пьесы «На мели» (On the Rocks, 1933) — не последней.

Exactly and why not? — Точно и почему бы нет?

Прибой как вафли их печет — цитата из поэмы «Волны» из «Второго рождения».

У вас в Стамбуле — ссылка на Стамбул, как и везде в этой книге — про первую эмиграцию, скажем, Вертинского. Отчасти еще и в связи с тем, что в письмах из Иерусалима я упоминал, что нынешний Иерусалим построен, практически, турками (3. Зиник).

Annamaria undressed in a swoop. Pumping slowly he nailed her to her cross. [Bernard Malamud's «Still Life»] Why try… In this i. universe of ours there is room for all… — Аннамария разделась стремительно. Медленно войдя, он пригвоздил ее к ее кресту [цитаты из двух разных мест рассказа]. Зачем стараться разрешать задачи? Уничтожайте их! Не бойтесь быть трусом, предателем, изменником. В этом отношении вы можете воспроизводить детские разговоры. В этой [?] нашей вселенной для каждого есть место, и возможно каждый для чего-то нужен.

«Ты ли нагадала и напела, ведьма древней русской маяты?» — из стихотворения С. Наровчатова «Евангелие от Фомы».

But I don't share… Не is cunt-struck, that's all. — Ho я не разделяю с ним его мнения о себе. Я не согласен (-сна?), например, что он философ или мыслитель. Он просто пиздострадалец, вот и все.

But I like this… — Но мне нравится это «уничтожайте их». Замечательно подходит для европейских разговоров.

«Оклахома» — вероятно, речь идет о фильме «Оклахома как она есть», 1973, реж. С. Крамер, приз Московского кинофестиваля.

…мисс Ротшильд — Дороти Паркер. Великий писатель и храбрый человек — очевидно, Хемингуэй.

Настроев — литературный псевдоним Кукрыниксов.

Tragicomical «Tragi» for you, comical for everybody else. And what I told you? Трагикомически!!. Трагический для тебя, комический для всех остальных. А что я тебе говорил?

Just the way to do it… — Вот как надо это делать. Собрать все цитаты, которые доказывают — диапазон ругани и проклятий может быть неограничен. Но ДВАДЦАТЬ ХОРОШИХ СЛОВ найти нелегко. А что я тебе говорил?

Еще одна цитата из «Ламмермурской невесты» и как будто бы всё. Можно не полемизировать с Вагнером. — «Ламмермурская невеста» — роман Вальтера Скотта; по нему опера Г.Доницетти «Лючия де Ламмермур».

The legitimate assertion of personal dignity — just what Boris Shalypin [возможно здесь ошибочное написание сознательно — так часто неправильно писали на Западе эту фамилию] was doing… — Законное утверждение личного достоинства — именно это делает Борис Шаляпин, конечно. Не вчера это началось и не завтра закончится.

Роман «Инструмент» был опубликован в пер. Н. Волжиной в сборнике Дж. О'Хары «Жажда жить» (М.: Прогресс, 1970).

р. 49. He's a writer… — …Он писатель. Сам я хрен чего напишу стоящего, но я пресс-агент. [Дальше идет текст, пропущенный в рус. переводе (с. 49).] Расскажите ему, что такое хуцпа [наглость, нахрап (идиш)], Эллис.

— Чего у вас много, — сказал Эллис Уолтон.

— Чего у вас нет, Янк. Вместе с воображением, но не тем воображением, какое есть у вас, Янк.

— Как пишется это слово? — спросил Янк Лукас.

— Хуцпа? Как бы вы написали хуцпа, Эллис? Не представляю как его писать. Это не слово для письма, это слово для разговора, беседы. Зачем вам знать как его писать?

— Я вообще интересуюсь разными словами, — сказал Янк Лукас.

— Не надо вам соперничать с Клиффордом Одетсом. Это его территория, — сказал Сид Марголл.

р. 244. Those women that watch bullfights… — Те женщины, которые смотрят бой быков. Что-то вроде этого. Когда я целовала тебя, я надеялась что кончу, но не кончила. Я не могу кончить от одних поцелуев. [Этого текста нет в рус. переводе. Вероятно, относится к ситуации на с. 171.]

р. 206. The second day after… (с. 149 русского перевода) — …На другой же день после возвращения в Нью-Йорк у него было cinq-a-sept [с пяти до семи (франц.)] с одной из моих шафериц.

— Что было?

— Эх вы, искушенный драматург! Он днем с ней переспал, — сказала она.

«На грани острой» — очевидно, «По грани острой» (Мюнхен, 1972) — книга Ю. Айхенвальда.

…кто из московских писателей опубликовал роман «Мнимые величины» под…псевдонимом Н.Нароков — ко времени публикации романа (1952; о деятельности НКВД) его автор уже несколько лет жил на Западе.

…два злодея — очевидно, Сахаров и Солженицын.

Нина Хиббин писала о кино в английских коммунистических газетах «Daily Worker», затем «Morning Star», которые читал Улитин.

Strange that… Why did he ceased to kadrizza?.. — Странно, что редкие поцелуи и неуклюжие ласки могли так повлиять. «А почему он перестал делать пассы». Такой был вопрос. Слово было «кадриться». Почему он перестал кадриться? У него ревнивая жена.

…московское издание — Хулио Кортасар. Другое небо. 1971.

121-я страница из романа Агаты Кристи «Большая четверка»: I noticed the paying out of the huge sum <…> to some Russian with apparently every letter of the alphabet in his name (в рус. пер.: я увидел, что он заплатил кому-то — фамилия была явно русская — большую сумму…)

«Високосный год» — фильм А. Эфроса 1962 г. В гл. (отрицательной) роли И. Смоктуновский.

ПФС — вероятно, полковник финансовой службы (в след, абзаце).

«Горпожакс» — псевдоним автора (ГОРчаков, ПОЖенян, АКСенов) пародийного детективного романа «Джин Грин неприкасаемый. Карьера агента ЦРУ GB № 014» (М., 1972).

«Возвращение Василия Бортникова» — фильм реж. В. Пудовкина, 1953 г.

«Айн Оффенес Ворт» — «Откровенный разговор» (нем.). «Ein Offenes Wort — ein Buch über die Liebe» Berlin: Verlag neues Leben, 1957.

А кто протащил В. в п.? — ср.: Хрущев. Воспоминания. Книга 2. Часть 3: «Сталин… вдруг спросил: „Кто входит в Бюро Президиума?“ Ему перечислили. Дошли до Ворошилова. „Кто, кто? Ворошилов? Как он туда пролез?“».

Приписку вверху этой страницы не удалось разобрать с уверенностью.

«П. ч.» — вероятно, «панцирь черепахи».

And his principal pleasure… — А главное его наслаждение в жизни было отвергать с порога все, что говорят другие. Это было нелегко. У нее было только одно оружие, и это была беседа.

SNAKED APE Snake — naked — ape; the snake of a naked ape; sex starved cobra; some creature syncretic — ЗМЕЯ-ОБЕЗЬЯНА Змея — голая — обезьяна; змея голой обезьяны; сексуально озабоченная кобра; некое синкретическое существо.

…доктор Эн. Эвлер-Мор — Л. Невлер (искусствовед, знакомый Улитина и Асаркана).

…слова Бунина «но никто не видел графа Николая Толстого» — полным молчанием обходится всегда граф Николай Толстой, так, точно он и не существовал на свете: полная неизвестность, что за человек он был, где жил, чем занимался, виделся ли когда-нибудь хоть раз в жизни с тем, кто весь свой век носил его имя, а от его титула отрекся только тогда, когда возвратился из эмигращи в Pocciio (Бунин. Воспоминания. Париж, 1950). Речь идет об отце писателя А.Н. Толстого.

…«мэйл шовинист пиг» или «коншиэншес обжектерс» — (male chauvinist pig, conscientious objectors) — свинский мужлан-шовинист, отказник по убеждениям — обиходные современные политические термины.

That all about the syncretic creature by the name of Miss Snay Kid-Ape. She was known also by the name of Maria Chuana. — Вот и все о сикретическом существе по имени мисс Змей Кид-Эйп. Она также известна под именем Мария Хуана.

…когда пойдут на Запад поезда — из стихотворения А. Вольпина «О сограждане, коровы и быки!».

Just what I told you./р.21 from «Destination Unknown». — Это я и говорил. /с. 21 из «Место назначения неизвестно».

Presumably maddening men / and infuriating women / Saul Bellow / Mr. Sammlefs Planet — Вероятно обезумевшие мужчины и разъяренные женщины. /Сол Беллоу, «Планета мистера Сэммлера».

ЗЛЯ — Зиник, Лёник (Невлер), Яник (Каган). ЗЛЯВ — те же и Вадик (Паперный) [из комментария Л.А. Улитиной к «Ошибке Пекинской тюрьмы»].

Макаров чешет затылок (1967) — книга Улитина (М.: Новое издательство, 2004).

«Шахматная новелла» (ФРГ, 1960) — фильм Г. Освальда по новелле Стефана Цвейга.

«Закон и кулак» (Польша, 1964) — фильм Е. Гоффмана и Э. Скужевски.

…ситуация с Джойсом: по-русски это звучит ужасно, это уже всем известно…но без этого тоже нельзя обойтись — «Джойс по-русски» — название текстов Улитина эротического содержания.

Бескоэльс — см. прим. к с. 23.

Министром здравоохранения в правительстве Голды Меир был Виктор Шем-Тов.

«Сцилла и Харибда в кафе на Пушкинской улице» — один из моих ранних текстов, посланных по почте Улитину, о скандале между ним и Асарканом в кафе (3. Зиник).

Художник, который умер за 3 дня до победы — «Смерть героя».

«Свет погас» (Киплинг) с одной стороны и «Смерть героя» (Олдингтон) с другой стороны, а посредине все-таки удивительная «Цветущая пустыня» (Голсуорси).

Где же твой идол, стоит? — чуть измененная (вставлена запятая) последняя строка из стихотворения Н. Некрасова «Литература с трескучими фразами…».

Пока коней мне запрягали — из стихотворения Пушкина «Калмычке» (1829).

Разговор его был прост и важен — Арап Петра Великого.

…шутовство без остроты — из эпиграммы Тютчева «Князю Суворову».

р. 288 John O'Hara, The Instrument (1967): / It was a full kiss… (c. 195 русского перевода) — …Поцелуй был крепкий, но для Хелен он соответствовал ритуалу: хороший, дорогой ужин — потом любовь. [Он положил руку ей под юбку, и она раздвинула ноги, чтобы ему помочь.

Немного погодя] она сказала:

— Отложим, не торопитесь. Мама сейчас уже спит. [В квадратных скобках — пропущенное в рус. переводе.]

«Луна слева» (1928) — пьеса В. Билль-Белоцерковского.

«Собачий переулок» (1927) — роман Л.И. Гумилевского (1890–1976).

And what is «boredom-whoredom»? Скушное б…ство. No. The tumultuous personal life… — Что такое…?… Нет. Бурная личная жизнь не всегда приятного знакомого. Дружба, если хотите.

…the row of questions — ряд вопросов.

…petsy-wetsy, chair a plaisir — Lawrence. Lady Chatterley's Lover. «Улялаевщина» 1933 г. с рисунками художника Тышлера. — Сельвинский Илья. Улялаевщина / Рис. А. Тышлера. Изд. 3-е. М.: ГИХЛ, 1933.

40 barrels of dissidents — 40 бочек диссидентов.

Zatovarennaya botchkotara — повесть В. Аксенова (1968).

Я ведь присылал ему 58 рублей 10 коп. А он мне хоть бы 7–35. — 58–10 антисоветская агитация, 7–35 — социально-опасный элемент (см. мемуары Коржавина).

Mädchen für Alle — девушка для всех.

…письмо об антисемитизме — сокамерник по ЛТПБ Сергей Сергеевич Писарев в письме к Улитину поражался, что у Улитина, несмотря на его происхождение из казацкой станицы, нет антисемитских тенденций. Улитина веселило то, что автор письма исходил из того, что все те, кто родом из казацкой станицы, должны быть по природе антисемиты (3. Зиник).

I need this outing like a hole in the head… — Эта прогулка нужна мне как пуля в затылок, подумал он. Все же он пошел, пришлось. Он рад был выйти на свежий воздух, подышать. Неочевидная причина. Интересно, кто тебя теперь чистит. Неясная причина, если это имело смысл искать.

…протоколы показаний Кристины Кийлер на военного министра Профьюмо — речь идет о шпионском скандале 1963 г. в Англии.

Еще раз — «tragic» for you, comical for everybody else. — см. прим. к с. 75.

«Признание комиссара полиции прокурору республики» (реж. Д. Дамиани; 1971), «Расследование по делу гражданина выше всякого подозрения» (реж. Э. Петри; 1970) — итальянские фильмы о мафии, шедшие в советском прокате.

…как чайка, в плаваньи сестра — из песни Н. Матвеевой «Братья капитаны»: чайка, плаваний сестра.

Два колеса хорошо, четыре колеса плохо. Как сказал Классик — ср. Four legs good, two legs bad (Оруэлл. Ферма).

…про актера-алкоголика, разыгрывающего из себя писателя — вероятно, речь идет о В.Н. Гусарове (1925–1996), авторе книги «Мой папа убил Михоэлса» (Посев, 1978). Улитин там упоминается.

«Тропою грома» — балет К. Караева, либр. Ю.И. Слонимского по одноименному роману П.А. Абрахамса.

…книга про императора Клавдия — вероятно, речь идет о романе Р. Грейвза «Я, Клавдий» (1934, рус. пер. 1990).

Теперь все так пишут — Улитин цитирует реакцию одной из редакторш «Нового мира», куда он отнес свою прозу в начале 60-х годов.

ЛЖР — лучшая женщина России — Елена Строева.

В романе Джона О'Хара «Инструмент» описывается дебют на Бродвее молодого драматурга и, параллельно, его отношения с несколькими женщинами. Диалоги составляют основной интерес произведения. Очень интересно для историка современного театра.