Он увидел ее в тот момент, когда, собравшись хлебнуть старой заварки, снял с руки рабочую перчатку. По бетонному полу ползла многоножка. Маленькая, не больше трех сантиметров.

Он как раз закончил подметать, и теперь на бетонном полу сортировочного помещения не было ни содранного с коробок скотча, ни обрывков веревки, ни валявшихся накладных. Пол был чист, и многоножке ничто не мешало. Сёдзо смотрел на нее и думал: «Интересно, куда она поползет по этому плоскому пространству, бескрайнему, как море».

Насекомое двигалось медленно, извиваясь всем телом, ползло без определенного направления, поворачивая то в одну сторону, то в другую, словно что-то искало. Но ведь про букашку, живущую промыслом Божьим, не скажешь, что она сама не знает, куда ползет. Она просто повинуется инстинкту и ползет то вправо, то влево. Быть может, для насекомых в этом и заключается порядок.

Рукой, на которой уже не было перчатки, Сёдзо достал из кармана всегда лежавший там блокнотик. Этот жест стал частью привычки — быстрый, скользящий. В потрепанном блокноте Сёдзо сделал короткую запись: «Видел многоножку».

На складской двор, визжа тормозами, въехал белый грузовик-четырехтонка, принадлежащий оптовой фирме.

С дурным предчувствием Сёдзо выглянул из сортировочной и увидел, как двое молодых парней вылезли из кабины и начали один за другим выгружать

из кузова картонные ящики. Один из них закричал Сёдзо:

— Эй ты, где были твои глаза?! Там же ясно написано: двадцать ящиков цельной кукурузы. А это кукурузное пюре. Давай то, что положено.

Сёдзо тоже видел факс, который утром прислали из этой оптовой фирмы. И в нем действительно речь шла о консервированной цельной кукурузе. Значит, проморгал тот, кто выносил продукты со склада.

— Извините! — Сёдзо осмотрелся и, вспомнив, что рабочий день уже окончился и кроме него никого нет, побежал на склад.

Огромное помещение высотой десять метров, площадью тысяча триста квадратных метров было заполнено рассортированными ящиками с товарами пятисот различных видов, принадлежащими четырем фирмам. Сёдзо прекрасно помнил, какие из них где находятся. Прибежав на место, он обнаружил там, где должны были стоять ящики с цельной кукурузой, ящики с кукурузным пюре. Причем в четырех нижних рядах оказалась цельная кукуруза, а в трех верхних — пюре.

— Надо же было так сложить!

Осыпая ругательствами горы товара на складе, где не было ни одной живой души, Сёдзо принялся переставлять тяжелые ящики. Он сильно нервничал и злился, сам не зная на кого. Собственно, причиной для такой злости могли служить только небрежно сложенные ящики, но когда он обнаружил под консервами с кукурузой сломанную подставку, а на одной из полок заметил полусодранные бирки с наименованием товара, то у него мороз побежал по коже. Ведь именно беспорядок в этом мире ведет к транжирству, хаосу, ошибкам и порокам.

После того как грузовик уехал, увозя заново погруженные в него двадцать ящиков с консервированной цельной кукурузой, в блокноте Сёдзо появилась новая запись; «Сегодня была допущена ошибка. Виноват сортировщик. Найти виновного и строго предупредить…».

Сёдзо Савада ушел со склада в шесть часов вечера. Несмотря на то что из-за ошибки с отправкой груза ему пришлось задержаться на работе, он, как всегда, перед уходом привел в порядок стол, просмотрел накладную и убедился, что ошибок нет, освободил мусорную корзину, подмел пол, по два раза проверил замки в конторе и на входной двери и только после этого вышел на улицу. Записал в блокноте: «Разболтана замочная скважина».

Сёдзо зашагал по шоссе, проходящему с юга на север. На нем в трехстах метрах к северу от склада находится маленькая фармацевтическая фирма.

Сёдзо служит там ночным охранником шесть раз в неделю. Работа с семи часов вечера и до семи утра. Его обязанности заключаются только в том, чтобы каждые два часа делать обход. А с восьми утра начинается работа на складе. Если сложить оба жалованья, то получится триста шестьдесят тысяч иен. Это немного по сравнению с тем, сколько зарабатывают его сорокалетние сверстники, но ему этого хватает. Впрочем, на большее он и не способен.

Если идти по шоссе прямо, то от склада до фармацевтической фирмы не более трех минут. Но Сёдзо никогда не ходит по прямой. Он не спеша шагает по ломаной линии, углубляясь в жилой квартал, расположенный к востоку от шоссе. Его маршрут проходит по квадрату, западной стороной которого является трехсотметровый отрезок шоссе от склада до фирмы.

Проложенные внутри этого квадрата узкие улочки — восемь с востока на запад и восемь с юга на север — похожи на линии, делящие на клетки доску для игры в го. Отправная точка — склад — юго-западный угол квадрата. Если идти отсюда до северо-западного угла, являющегося конечным пунктом, выбирая линии на доске произвольно, то маршрутов получится бесчисленное множество.

Сёдзо намечает на месяц какой-то один маршрут, по которому вечером следует со склада на фирму, а утром следующего дня возвращается на склад. И получается, что в течение месяца, исключая воскресенья, он пятьдесят раз проходит по одной и той же дороге. На следующий месяц он выбирает новый маршрут, не совпадающий с предыдущим, и тоже проходит по нему пятьдесят раз.

Для того чтобы пройти все улицы в квадрате, Сёдзо наметил девять маршрутов с таким расчетом, чтобы нигде дважды не ступать на одну и ту же дорогу. И это заняло у него девять месяцев, причем по каждой из девяти улиц он прошагал по пятьдесят раз. На десятый месяц он составил новый маршрут и снова прошел каждой дорогой по пятьдесят раз. И так в течение пяти лет.

С тех пор как Сёдзо в силу обстоятельств оставил прежнюю работу, стал жить отдельно от семьи и устроился на склад и фармацевтическую фирму, прошло как раз пять лет, однако сам он старался об этом не думать. Зато его ноги, изо дня в день вышагивающие по одним и тем же дорогам, вели счет времени.

Как обычно, без десяти семь Сёдзо вошел в сторожку фармацевтической фирмы, переоделся, достав из шкафчика форму, и сменил охранника из дневной смены. Однако прежде, чем тот успел уйти, оставив стол неубранным и буркнув под нос: «Привет!», Сёдзо схватил его за руку и заставил вернуться, сердито крикнув: «Сначала убери!».

Сменщик сгреб со стола в корзину для мусора обертки от конфет, смел рукой пепел и, спросив на прощание: «Дурак, что ли?», исчез.

Сёдзо открыл окно, чтобы выветрился запах сигарет, протер тряпкой стол, а потом подмел пол. Он аккуратно положил журнал и папку со списком посетителей на свои места, проверил связку ключей, вымыл в туалете лицо и руки, после чего, вспомнив что-то, достал из кармана блокнот.

Посмотрев на сделанную на складе запись: «Видел многоножку», дописал после нее: «Пожалуй, она похожа на меня». Ни о чем особо не задумываясь, привычным жестом быстро спрятал блокнот и раскрыл коробку с ужином, который каждый вечер приносили из магазина у станции.

В ночную смену охранник должен делать обход каждые два часа, и Сёдзо ни разу не нарушил этого правила. С карманным фонариком в руке он тщательно проверяет все предписанные места и делает запись в журнале: «Происшествий нет». В промежутках между обходами он ложится вздремнуть на татами в маленькой комнатке в сторожке. На всякий случай каждый раз ставит будильник, но организм его настолько прочно усвоил привычный ритм, что редко бывает, чтобы его разбудил звонок, И хотя Сёдзо приходится спать урывками, он умеет выспаться и отдохнуть. Это результат тренировки и большой силы воли.

В общей сложности ему удается за ночь поспать шесть часов, так что усталость совершенно не сказывается на его работе на складе. Лишь раз в неделю он приходит в свою квартиру в доме на северо-восточном углу квадрата со стороной в триста метров, который он сам определил. Однако там царит такой идеальный порядок, что если бы незваный гость сдвинул с места, к примеру, пару шлепанцев, то Сёдзо сразу бы это заметил. А других вещей, которые можно было бы раскидать, в квартире просто нет.

Утром Сёдзо, закончив шестичасовой обход, сделал запись в журнале, а в семь часов десять минут вышел с фирмы. Утром он всегда заходит в маленький супермаркет, находящийся в двадцати метрах от фирмы, купить молока и хлеба, затем вновь возвращается к фирме и, шагая по ломаной линии в направлении, противоположном тому, которым шел накануне вечером, направляется к складу.

Стоял ясный зимний день. Утром стало заметно то, чего не было видно вечером, поэтому та же самая дорога выглядела несколько иначе. И хотя он проходил по этой улице уже несколько сотен раз, каждое утро ему удавалось обнаружить что-то новое.

Вдоль шоссе, являющегося стороной квадрата, расположены склады, небольшие фабрики, конторы. Но стоит сделать шаг в сторону, и попадаешь в сравнительно тихий жилой район. В нем находится шестьсот двенадцать частных домов и несколько многоквартирных зданий, в которых проживает в общей сложности более семисот семей. Безусловно, Сёдзо не знает фамилий всех жильцов, но дома, все до единого, держит в памяти.

Пять лет назад еще оставалось немного свободных участков, сейчас их уже нет. Старые дома перестраиваются, время от времени преображаются маленькие магазинчики, а растущие рядом с домами деревья каждый день меняют свой облик.

Сёдзо любит цветы и деревья не за то, как они выглядят. Случается, что, заметив где-нибудь в саду незнакомое растение, он в воскресенье идет в книжный магазин. Такой уж у него характер: увидев что-то непонятное, не может успокоиться, пока всего не выяснит.

Сёдзо знает названия многих растений. Он помнит, какая у деревьев крона, какой формы листья, когда они зацветают, когда появляются плоды и прочее. Если когда-нибудь у него будет собственный сад, то он хотел бы там посадить те растения, которые ему нравятся. Однако это лишь смутное желание, не подкрепленный конкретным стимулом душевный порыв, который обычно забывается уже пять секунд спустя.

Конечно же он обращает внимание не только на растения. Взгляд Сёдзо последовательно фиксирует все, что находится вокруг: объявления, наклеенные на столбах, машины, стоящие вдоль дороги, и их местоположение, велосипеды, мусорные ящики, идущих мимо людей. Не только крупные объекты, но и отдельная бумажка или камешек на обочине не ускользают от его пытливого взора.

Его глаз, словно оптический прицел, делит пространство на сектора, и в определенном порядке автоматически исследует сектор за сектором. В этом случае значительно возрастает вероятность того, что будут замечены и те детали, на которых при общем рассмотрении картины взгляд не фокусировался, Эта вероятность увеличится в десять раз, если разделить все пространство на десять секторов.

Такую манеру наблюдения Сёдзо усвоил в свою бытность детективом. Но и сейчас, оставив прежнюю работу, он во время ежедневных прогулок постоянно продолжает вести наблюдение за местностью. Очевидно, это у него врожденное. Так уж он устроен, что его взгляд сам по себе пытливо всматривается в происходящее. А заметив какое-нибудь изменение в привычном порядке вещей, Сёдзо начинает ощущать внутри себя биение особого ритма. Он и сам признает, что это глупо, но ведь человек всегда неосознанно стремится к наслаждению, а для Сёдзо оно заключается в том, чтобы ходить и наблюдать.

Поэтому он время от времени достает блокнот и автоматически записывает то, что особенно заинтересовало его. Например: «„Сани“. Белая. „Тама“ 78-РА12. На дороге перед домом № 5—23. На бампере большая царапина длиной 10 см. Раньше эту машину не видел». Или: «Дом 5—10. За воротами 10 упаковок от суси. Что-то праздновали?».

В то утро Сёдзо начал свой путь как всегда, но уже через десять минут встретился с патрульной машиной, двумя обычными автомобилями, двумя полицейскими из участка, двумя сыщиками в штатском и с десятком местных жителей, толпившихся на дороге, ставшей для него такой привычной.

Окинув взглядом эту сцену, Сёдзо мысленно отметил расположение каждого ее участника, а затем перевел взгляд на дом, стоящий у дороги. И сразу все понял. Это был дом, который он видел раз сто. В нем жили бездетные супруги. Хозяин часто уезжал в командировки. Хозяйка производила довольно заурядное впечатление. Однако в последнее время дом часто пустовал, о чем свидетельствовал почтовый ящик, переполненный газетами, и Сёдзо пришел к выводу, что хозяйка, возможно, внезапно заболела и ее положили в больницу. Это был самый обычный двухэтажный дом. Замка в калитке не было. На окнах первого этажа ставни есть, а окна второго этажа, выходящие на веранду, без ставен. Рядом растет большая хурма, ветви которой так искривлены, что касаются веранды. Собаки тоже поблизости нет. Само собой разумеется, в голову сразу приходит мысль о беспечности хозяев: ведь за последнюю неделю в округе уже несколько раз грабили дома.

Сёдзо обратил внимание, что на веранде, очевидно грабителями, выломано окошко для выметания мусора. Вспомнив, что, когда он проходил здесь вечером, жильцов не было дома, достал из кармана свой блокнот. И в этот момент его окликнул один из сыщиков в штатском:

— Эй, там!

У него на рукаве — нашивка отдела безопасности населения. Только что другой полицейский назвал его «господин Футода». Значит, его фамилия Футода, возраст около сорока. Когда происходит ограбление дома, на место происшествия обычно приезжают полицейские в звании не выше сержанта. Пока Сёдзо все это быстро прикидывал в уме, Футода подошел к нему и отозвал к обочине дороги:

— Сюда, пожалуйста.

Подумав о том, что сегодняшний день, очевидно, будет неудачным, Сёдзо с мрачным видом повиновался.

— Это ограбление, — сказал Футода. — Говорят, вы каждый день тут ходите. Соседи сообщили, что вчера вечером вас тоже видели.

— Да, я проходил здесь в шесть часов сорок минут. И в то время ничего необычного не было.

— Как вы уверенно говорите.

— Что-что, а память у меня не хуже, чем у других. Кстати, украли-то много? — Когда Сёдзо задал этот вопрос, сержант какое-то время пристально всматривался в его лицо, а затем отрывисто сказал:

— Вам это незачем знать.

— Двенадцатого числа залезли в дом пять — сорок восемь. Четырнадцатого — в дом пять — шестнадцать. Шестнадцатого — в дом пять — двадцать. И я слышал, что нигде ничего не взяли. А теперь вот дом пять— тридцать. Интересно, отсюда что-нибудь украли?

— Откуда вы так хорошо знаете все номера? Странный вы человек, — Футода пренебрежительно ухмыльнулся.

Сёдзо это слегка задело за живое, но чувство обиды уступило желанию узнать правду.

— У меня и зрительная память хорошая. Видите, вон то окошко с северной стороны. Оно открыто, — Сёдзо показал пальцем на маленькое окно для освещения лестницы, расположенное на стороне, противоположной веранде.

— Вон то, с решеткой? И вправду открыто.

— А вчера, когда я на него смотрел, оно было закрыто. За пять лет я ни разу не видел его открытым. Проверьте, кто его открыл, хозяева или кто другой.

— Ого… — Футода внимательно осмотрел Сёдзо с ног до головы.

Поддавшись на удочку, Сёдзо мысленно тоже осмотрел себя. Хоть он и не в костюме, но на нем чистая, только что из стирки рубашка, джемпер и брюки. Волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито. Каждое утро, перед тем как выйти из сторожки фармацевтической фирмы, он меняет нижнее белье и носки. В руке у него дорожная сумка со сменной одеждой, На ногах кроссовки. Не высший класс, конечно, но причины для такого пристального разглядывания его особы нет. Убедившись в этом, Сёдзо спросил:

— Вам не нравится, как я выгляжу?

— Вот что, на всякий случай назовите мне ваш адрес и фамилию.

— Савада. Днем я работаю вон там, на складе Кимура, а ночью охраняю фирму «Татибана». Если я вам понадоблюсь, вы всегда можете найти меня там.

— В двух местах работаете? Значит, свободного времени нет. Так чем болтаться среди домов, ходили бы лучше по шоссе. А то, я слышал, жители на вас жалуются в участок.

— На что же они жалуются?

— Говорят, что им неприятно, когда утром и вечером в одно и то же время мимо их дома проходит мужчина средних лет с дорожной сумкой. Что вы на это скажете?

Футода вернулся на место происшествия, а Сёдзо еще раз посмотрел на свою сумку. Похоже, кому-то не нравится не столько он сам, сколько его старая дорожная сумка, в которой лежат грязное белье да пакет с едой из супермаркета. Он вздрогнул, ощутив легкую горечь и гнев.

Тем не менее он прошел остаток пути, не меняя обычного маршрута, и по дороге, достав блокнот, честно записал: «Жители жалуются». После чего сделал еще одну запись: «Дом 5—30. Грабители. Уже четвертый дом. Ущерб незначительный. Цель преступников неясна».

Сёдзо упорно вызывал в памяти открытое окошко на северной стороне ограбленного дома. Хотя вот так возвращаться к мысли о случайно увиденном было для него не характерно.

Кто открыл окошко, которое вчера вечером было закрыто? Судя по тому, что почтовый ящик все так же набит газетами, у вернувшегося утром хозяина не было времени их вытащить, хотя в полицию он, судя по всему, успел позвонить, Человек, который так торопится, вряд ли стал бы специально открывать окно.

И вот в блокноте появилась еще одна строка: «Окошко открыл преступник?»

Когда на следующее утро, в воскресенье, Сёдзо появился в своей квартире после шестидневного отсутствия, в почтовом ящике лежала открытка от дочери, ученицы средней школы. В открытке сообщалось, что девочка вместе с друзьями ездила в Диснейлэнд, и цветными карандашами была неумело нарисована картинка.

Пока Сёдзо записывал в блокнот: «В Диснейлэнд с друзьями-школьниками — это слишком далеко. Надо обратить внимание», в голове промелькнула мысль: «Есть ли у нее карманные деньги?», и вновь его охватило беспричинное раздражение. Его жене, Каёко, с которой жила быстро взрослеющая дочь, не хватало денег, присылаемых мужем, и она устроилась работать в супермаркет. В магазине воскресенье — рабочий день, поэтому, если девочке захотелось в Диснейлэнд, она могла поехать только с друзьями. Все это он прекрасно понимал.

Кэйко, его дочь, время от времени посылала ему открытки, очевидно с подсказки матери. Но с началом переходного возраста в ее посланиях появилась еле ощутимая холодность. И душа Сёдзо восприняла эту перемену неожиданно болезненно.

Обычно Сёдзо, получив из дому письмо, полдня просиживал, глядя на него. Но сегодня он уже через пять минут положил открытку в ящик письменного стола и принялся вновь и вновь перелистывать блокнот.

Вот строка, написанная вчера утром: «Жители жалуются». По правде говоря, эти слова больно задели его. Возможно, что кто-то из соседей, зная об ограблениях, вдруг вспомнил примелькавшуюся фигуру Сёдзо и сообщил в полицию. А может, кто-нибудь сделал это еще раньше. Во всяком случае, на Сёдзо, для которого ежедневные обходы стали привычкой, словно вылили ушат холодной воды. После того как Сёдзо в полной мере познал неприглядные стороны окружающего его общества и пришел к нынешнему образу жизни, привычный ее ритм стал казаться ему единственно правильным и надежным. Теперь же, когда все это перечеркнули одним словом «неприятно», у Сёдзо возникло ощущение того, что ему вообще нет места в этом мире.

Однако он не настолько мягок и простодушен, чтобы по первому вылетевшему у кого-то слову менять свой образ жизни. Если им не нравится его дорожная сумка — хорошо, с завтрашнего дня он будет ходить с другой, с сумкой для покупок. Но большего от него не дождутся.

Вообще же и вчера, и сегодня гораздо сильнее, чем сплетни о нем, Сёдзо занимал тот факт, что в трехсотметровом квадрате, который он очертил для себя, с интервалом в два дня произошло четыре ограбления.

Конечно, в течение последних пяти лет время от времени грабители забирались в дома. Но обычно это происходило в отсутствие хозяев в дневное время. Один преступник за несколько дней ограбил несколько богатых домов и скрылся. Через некоторое время появился другой, тоже «поработал» несколько дней и скрылся. Теперь же грабитель вот уже четыре раза «работал» ночью. И хотя он забирался в дома, когда хозяев не было, уходил, ничего не украв. Так что и ограблением это назвать трудно.

Сёдзо просматривал адреса четырех пострадавших домов, записанные в блокноте, и не спеша восстанавливал в памяти все, что связано с каждым домом. Внезапно его осенило, и он достал карту района, выпущенную комитетом самоуправления. Это была очень подробная карта с нанесенными на нее всеми домами с указанием номеров и фамилий хозяев. На ней четко вырисовывался квадрат со стороной триста метров, который Сёдзо выбрал для своих прогулок. Время от времени, разложив карту перед собой, он проверял по ней маршрут и каждый месяц прокладывал новый.

Сначала Сёдзо красным карандашом пометил каждый дом, где побывал вор. Затем в том порядке, в каком происходили ограбления, проставил на домах буквы A, B, C, D. Вчерашнее место происшествия получило литеру D.

Взглянув еще раз на красные значки, Сёдзо обнаружил, что соединяющая их линия образует на карте почти правильный квадрат со стороной пятьдесят метров. Удивительное открытие!

Затем он стал изучать дома за пределами этого маленького квадрата. Дом, где есть собака. Дом, где живут старики. Дом, где нет детей и оба супруга работают. Дом, где есть маленькие дети. Дом, хозяйка которого работает в каком-то баре или ночном клубе, и поэтому ночью ее не бывает. Дом с большими воротами, но чем занимается хозяин, неясно. Дом, где за ворота выставляют посуду от привозимых туда готовых обедов. Дом, где часто пользуются автомобилем. Дом, где кто-то из домашних спит в гараже.

Он рассортировал дома и в соответствии с тем, какие газеты там получают — «Асахи», «Майнити», «Иомиури» или «Санкэй». Просмотрев таким образом все дома, он снова остался доволен точностью хранящихся в его памяти сведений, собранных за эти пять лет.

Сёдзо разложил на низеньком столике разукрашенную карту и принялся изучать ее во всех деталях. Хотя что значит «изучать»? Он просто смотрел и смотрел на нее. И постепенно на размеченной схеме что-то стало вырисовываться.

Дома, где держали собак, были закрашены на карте черным цветом. Каждый из них плюс два дома с обеих сторон, а также три дома за ними — в общей сложности шесть домов — Сёдзо перечеркнул косыми линиями. Это территории, к которым преступник не рискнет приблизиться.

На карте остались неперечеркнутые сектора. Сёдзо закрасил на них черным те дома, где хозяева никогда не уезжают.

Затем он взял красный карандаш и затушевал дома, хозяева которых, напротив, часто бывают в отлучке. И особенно важно, отсутствуют ли они ночью. Ведь преступник, забравшийся в дома А, В, С и D, почему-то предпочитает работать именно в ночное время. Значит, он выбирает те дома, где наверняка никого нет. В доме А два года назад хозяева или развелись, или еще что, во всяком случае, хозяйка вместе с детьми куда-то уехала. Хозяин же часто бывает в командировках, поэтому дом пустует. Это можно понять по почтовому ящику, из которого подолгу не вынимаются газеты.

В доме В живут пожилые супруги, но уже два месяца, как их никто не видел. Иногда по воскресеньям приезжает дочь или кто-то из родственников, но сад стал совершенно запущенным.

Хозяйка дома С, всегда сильно накрашенная, каждый вечер куда-то уходит как раз в то время, когда Сёдзо направляется в фармацевтическую фирму. И тогда все огни в доме бывают погашены.

В доме D также с недавних пор почтовый ящик часто бывает переполнен газетами. Понять все это не составит труда для любого домушника. Не удивительно, что ни один из четырех домов не находится в зоне, закрашенной черным или перечеркнутой косыми линиями.

И в то же время ни один из этих четырех домов не наводит на мысль, что там водятся деньги. Дамочка из дома С тоже одевается не бог весть как, хотя на косметику не скупится. Вряд ли у хостес, которая не может позволить себе тратиться на одежду, будет много денег.

Нельзя назвать грабителем загадочного преступника, который ночами проникает в явно небогатые дома и уходит, почти ничего не взяв. Сёдзо опять пришел к этому сделанному в самом начале выводу. Но для чего же тогда он забирался в эти четыре дома? Ответ надо искать в том общем, что их объединяет. Более того, те обстоятельства, которые пришедший со стороны преступник обнаружил путем наблюдения, должен был заметить и сам Сёдзо, ежедневно совершающий свой «обход». Как, например, то окошко.

Как только эта мысль пришла в голову Сёдзо, он тут же, позабыв о времени, принялся обшаривать все уголки своей памяти, перебирая скопившиеся за пять лет сведения. Однако результат его не удовлетворил. А раз так, то надо заново все осмотреть и обдумать. И в этом решении был весь Сёдзо.

Сёдзо был уверен, что его собственные глаза не могли не заметить того, на что обратил внимание преступник. С завтрашнего дня он внесет изменения в свой обычный маршрут и проложит новый, который будет включать дома А, В, С и D. На сегодня работа для головы окончена.

А теперь работа для рук. Сёдзо измерил линейкой длину и ширину блокнота и в соответствии с этими размерами сложил испещренную разноцветными знаками карту. Ему самому стало смешно, какими привычными движениями он это делал. Сначала сложил карту гармошкой, затем прикрепил один ее край скотчем в блокноте и ловко упрятал внутрь. Если открыть блокнот, появится карта. Можно, не разворачивая ее всю, рассматривать только нужное место.

Это занятие — складывать карты и прятать их в записной книжке — было давним увлечением Сёдзо. Пятнадцать лет он служил в полиции сыщиком и должен был ходить по району, где произошло преступление, собирая вещественные улики и свидетельские показания. И всегда носил с собой записную книжку с картой, хотя его коллеги постоянно потешались над этим. По правде говоря, она ни разу ему по-настоящему не пригодилась. Просто в течение тех ста или двухсот дней, пока велось расследование и он мерил шагами заданный район, карта в блокноте служила ему своего рода утешением.

Сёдзо внезапно вспомнил те давние дни и своих бывших коллег. Громкоговоритель объявляет: «Чрезвычайное происшествие!». Топот выбегающих из помещения. Ругательства, насмешки и крики на месте происшествия, а затем зловещая тишина и уложенные в ряд покойники. В ушах Сёдзо звучит голос, постоянно обрушивавшийся на его голову: «Это твой участок!» И хотя ему хотелось перейти хоть ненадолго в отдел территориального надзора, он, стиснув зубы, изо дня в день продолжал ходить по своему району с записной книжкой за пазухой. Однако большого успеха ему так и не удалось добиться.

Обычно Сёдзо редко предается воспоминаниям, и когда в голове вдруг возникают какие-то фрагменты прошлого, грудь его отзывается болью, а все внутренности словно сжимаются в комок. Однако сейчас карта, которую он после стольких лет вновь вклеил в блокнот, вызывала у него несколько иные чувства. На ней в доступной взору форме открылось то, о чем знали только его ноги. Это было конкретное и активное ощущение полноты жизни. Пусть для него лично оно служило развлечением и приносило удовольствие. Примерно так же, как выращивание в своем саду растений, которые привлекли его внимание, когда он проходил мимо.

Итак, Сёдзо возобновил свои прогулки. Два раза, утром и вечером, он проходит новым маршрутом — мимо домов А, В, С и D. Причем каждый раз делает по два круга. Загадочный злоумышленник специализируется на ночных посещениях домов — значит, лучше всего делать обход по ночам. Но Сёдзо ночью работает, а работа для него сейчас важнее.

Дорога, пролегающая мимо четырех домов, охватывает в общей сложности пятьдесят строений. Дома на этой территории расположены довольно свободно. Бо́льшую часть участков размером около ста пятидесяти квадратных метров занимают двухэтажные домики, спереди и позади которых находится сад. Не говоря уж о возрасте и занятиях жильцов, между ними нет ничего общего. Однако это нисколько не обескураживает Сёдзо. Если по многу раз проходить одной и той же дорогой и с одной и той же позиции разглядывать одни и те же дома, то в голове четко фиксируется картина, на которой видно, насколько круто наклонена крыша и как повернуты стены того или иного дома. Запоминается даже угол, под которым на дорогу падает тень.

Сёдзо разглядывал длинные тени, которые дома отбрасывают на дорогу в лучах утреннего или вечернего солнца, и неровности на этих тенях, и вдруг ему показалось, что в голове его словно лопнул пузырь.

Это было что-то бесформенное и неопределенное. Но когда он проходил мимо этого места на следующий день, пузырь опять лопнул, и на этот раз его очертания были более четкими.

«Угол», — рассеянно подумал Сёдзо.

Углы. Дом с домом, Стена со стеной. Крыша с крышей. Они наслаиваются, вытягиваются в один ряд, и на отбрасываемых ими тенях полно глубоких светлых выемок. Эти выемки появляются там, где заслоняющие солнце стены и крыши, не наслаиваясь друг на друга, пропускают его лучи.

Сёдзо поднялся на крышу склада, на десяти метровую высоту, чтобы взглянуть на жилой квартал, по которому он проходит каждый день. Улицы делят его на квадраты, как доску для игры в го, но линия, очерчивающая крыши домов, весьма замысловата, в результате чего, хотя дома и стоят на одной улице, некоторые из них видны, а другие незаметны,

«Угол, — опять подумал Сёдзо. — Но при чем тут угол?»

«Почему преступник выбрал именно дома А, В, С, и D, находящиеся в углах квадрата? Первое интуитивное ощущение того, что это как-то связано с геометрией, еще не было четко оформленным. Интересно, видны ли из каждого дома остальные три? Или же из каждого из них можно наблюдать что-то, не имеющее к ним отношения? Если все-таки есть что-то, их объединяющее, то оно должно находиться в одном из пятидесяти домов, помещающихся внутри квадрата».

Все это совершенно беспочвенные рассуждения, но у Сёдзо такой характер — он должен при помощи ног и глаз проверить мысль, которая мелькнула у него однажды. И он прилежно ходил и рассматривал эти четыре дома. Сначала справа, потом слева. Потом опять справа.

Дома А, В, С и D расположены так, что идя от первого к последнему, двигаешься по часовой стрелке. Все четыре смотрят на юг, но если представить себе квадрат, который они образуют, то сторона, обращенная внутрь квадрата, у домов А и В — южная, а у домов С и D — северная. Предположим, что преступник из каждого дома разглядывает объект, который виден из всех четырех домов, тогда в домах А и В он будет смотреть из выходящих на юг окон и веранды, а в домах С и D — из окон, выходящих на север.

Сёдзо разделил одну страничку блокнота на четыре части, в каждом квадрате нарисовал крест со стрелками, указывающими на восток, запад, юг и север, и попытался изобразить на каждой из этих осей план каждого дома. Он нанес на план окна, веранды — все, что открывалось и могло служить наблюдательным пунктом. И конечно, не забыл в доме номер тридцать, обозначенном буквой D, нарисовать окошко, выходящее на север.

Присмотревшись, он обнаружил, что во всех четырех домах такие наблюдательные пункты, откуда можно видеть, что делается внутри квадрата, находятся исключительно на втором этаже, Окошко в туалете. Окно в жилой комнате. Окошко, освещающее лестницу. Отсюда следует вывод, что если преступник полет не за деньгами и ценными вещами, то единственной причиной, побудившей его выбрать именно эти дома, были окна и веранда, выходящие на одну определенную сторону.

Сёдзо решил, что сможет прийти к какому-то заключению после того, как своими собственными глазами увидит то, что видно из каждого окна, выходящего внутрь квадрата. Есть в этом смысл или нет, но на данной стадии надо сделать все, что только можно.

Через несколько дней во «владениях» Сёдзо опять случилось небольшое происшествие. Во второй половине дня к складу на велосипеде подкатил знакомый полицейский из ближайшего участка и вызвал Сёдзо. Он рассказал, что около двух часов ночи на дороге недалеко от фармацевтической фирмы кто-то избил возвращавшуюся домой из бара или ночного клуба хостес.

Естественно, Сёдзо подумал, что ему будет задан вопрос о том, не видел ли он кого-нибудь подозрительного, Но, инстинктивно отреагировав на слова «возвращалась домой», спросил:

— Какая женщина? Из дома номер двадцать? Или из пятьдесят третьего?

— Из пятьдесят третьего… Значит, вы ее знаете… — сказал полицейский и весело хохотнул.

«Что же тут смешного?» — подумал Седзо.

— Да, женщину из пятьдесят третьего я знаю. Насколько она пострадала? Вы уверены, что это произошло около двух часов ночи? Преступник был один? — забросал он вопросами полицейского.

Полицейский снял фуражку, почесал в голове и с озадаченным видом уклончиво сказал:

— Я тут, это… Хотел вас спросить — где вы были и что делали около двух часов ночи?

Наконец-то до Сёдзо дошло, в чем тут дело, и абсурдность ситуации лишила его дара речи. Но опять любопытство взяло верх, правда на этот раз не только в силу всегдашней привычки.

— А что, пострадавшая утверждает, что преступник был похож на меня?

— Вообще-то да…

— В два часа ночи я совершал обход на фармацевтическом складе. Об этом есть запись в журнале, я могу ее показать. К тому же женщина, когда на нее напали, наверное, была довольно сильно пьяна? Во-первых, она толком не помнит, как выглядел нападавший. А во-вторых, она утверждает, что это произошло неподалеку от фармацевтической фирмы, но живет-то она совсем в другой стороне. Надо прежде всего еще раз уточнить, где она вышла из такси, когда возвращалась с работы. Скорей всего, она этого тоже не помнит.

Сёдзо говорил без умолку. Полицейский с туповатым видом и словно не зная, куда деваться, снова почесал в голове и сказал:

— Да нет, я вас и не подозреваю…

— Не о том речь. Понимаете, рядом с фирмой «Татибана якухин» ночью люди почти не ходят. Насколько мне известно, после полуночи лишь изредка по боковым улочкам проезжает такси. Еще иногда на такси возвращается домой хозяин из тридцать девятого. По выходным на шоссе к западу от фирмы девушка из тридцать пятого, крашенная под блондинку, вместе с каким-то парнем нюхают растворитель. Там в это время не бывает ни людей, ни машин, вот они туда и приходят нюхать. А женщину из пятьдесят третьего дома я никогда здесь не встречал.

— Вы прямо как книга учета, — сделал комплимент полицейский.

Сёдзо начинал все больше раздражаться:

— Да не об этом речь. Дело не в том, что пострадавшая в нетрезвом виде находилась около «Татиба-на якухин». Дело в том, что в безлюдном месте преступник избил женщину.

— Ну…

— Надо выяснить, он преследовал ее, чтобы избить, или же, оказавшись а том месте, неожиданно столкнулся с потерпевшей. Одно из двух. Обязательно постарайтесь еще раз расспросить ее об этом.

— Да вам только сыщиком быть. — Полицейский явно слушал в пол-уха, что говорит Сёдзо. — Прошу извинить за беспокойство. — Попрощавшись, он надел фуражку, сел на велосипед и исчез из виду.

Сёдзо машинально достал из кармана блокнот и развернул карту. Действительно, участок, на котором находится фармацевтическая фирма, почти вплотную прилегает к стороне С и D квадрата, образованного четырьмя домами — А, В, С, и D. Неудивительно, если грабитель в два часа ночи случайно столкнулся С подвыпившей женщиной. С этой мыслью он внес в блокнот запись об этом происшествии.

Раз в неделю, когда в супермаркете, где она работала, был выходной день, Каёко, жена Сёдзо, приезжала навестить его. Оба они стеснялись видеться на людях, поэтому их встречи всегда проходили вечером.

Поглядывая на часы, Сёдзо закончил в половине девятого первый обход и открыл задние ворота фармацевтической фирмы. Каёко, как всегда, уже тихо стояла там с магазинным пакетом в руках. В пакете лежали купленная по случаю одежда, суси и какая-то вареная еда, а также налоговые документы, в которых она сама не разбиралась, школьный табель с оценками дочери, извещения из школы и прочее.

— Да-да, и вот еще… — Каёко поставила на стол в помещении охраны желудочное лекарство. Сёдзо всегда держит в своей домашней аптечке это китайское средство, но его почему-то никогда не бывает в ближайших аптеках.

— Новости есть?

— Нет. А у тебя?

— Почти нет. Кэйко просит на карманные расходы десять тысяч иен.

— Надо, чтобы было не меньше, чем у других.

— За другими не угонишься.

После пятнадцати лет супружества им не о чем было говорить, когда они встречались здесь раз в неделю. Они поели суси, обменялись несколькими фразами о домашних делах и о дочери, и на том их разговор закончился. Немногословная Каёко была такой же заурядной, как и Сёдзо. Простая женщина без особых достоинств. Такие люди, даже если в их серой жизни происходит что-то необычное, по-прежнему остаются заурядными.

Все началось с того, что шесть лет назад младший брат Каёко, будучи пьяным, сбил насмерть человека. Родители Каёко для выплаты компенсации продали свой дом, и семья распалась. Сёдзо, которого мучили необъяснимые угрызения совести из-за родственника, совершившего преступление, попросил перевести его из следственного отдела Главного управления полиции на какой-нибудь подведомственный участок. Там в отделе по борьбе с преступностью он продержался год. А потом решился. Причем главную роль в его решении сыграл отказ дочери ходить в школу из-за того, что по соседству и в школе над ней постоянно издевались.

После некоторых колебаний Сёдзо оставил работу в полиции. Жену и дочь он перевез в Тиба, сам тоже сменил место жительства. Не так-то просто было найти место, где бы его никто не знал в лицо, потому что сыщики всегда на виду. Новая работа тоже подвернулась не сразу, и он уже примирился с мыслью, что не сможет жить вместе с семьей.

Безусловно сыграло свою роль и упрямство самого Сёдзо. Он вбил себе в голову, что не желает видеть жену и ее родственников, что ставшая угрюмой и неразговорчивой дочь не хочет его знать. Сказывалось также и пессимистическое душевное состояние Сёдзо.

И все же, если обернуться назад, прожитые врозь годы пролетели, словно один миг. И оба они, и Каёко, и он сам, так и остались на удивление заурядными людьми. Глядя на их лица, не подумаешь, что в их жизни было много событий. Кажется, что ничего не изменилось, все идет своим чередом. И мир, и счастье, и неудовлетворенность.

— Я хочу устроить Кэйко в частную школу в Токио.

— Нужны деньги.

— Она хорошо учится. И я хотела бы отдать ее в хорошую школу. Да и учитель говорит то же самое.

— Еще есть один год.

— Ты, как всегда, увиливаешь от ответа. И пора бы нам уже… Я хочу жить вместе. Подумай хотя бы о Кэйко.

— Я думаю.

— Может, в воскресенье приедешь? В Тиба нам никто и слова не скажет, если даже увидят нас вместе.

— Кэйко меня избегает.

— Неправда. Она тебе все время открытки посылает.

— Открытки… Индульгенции за то, что не хочет со мной встречаться,

— Дурак ты.

Каёко, словарный запас которой не слишком велик, глядя на мужа странным взглядом, несколько раз повторила: «Дурак! Дурак!» Потом посмотрела на часы и быстро поднялась. Она всегда уходила в это время.

— Каёко!

— Что?

— Я постараюсь приехать домой в воскресенье.

— Хорошо… А если Кэйко тебе скажет что-нибудь такое, я ее быстро приведу в чувство. Напомню, благодаря кому у нас каждый день еда на столе…

Каёко вышла через те же ворота, что и вошла, и одиноко побрела по ночной дороге. Сёдзо хотелось ее проводить, но он не мог оставить рабочее место.

На следующее утро Сёдзо, как всегда, вышел с фармацевтической фирмы и направился новым маршрутом, намеченным накануне. Дойдя до дома номер тридцать, D, он увидел, что у одного из трех соседних с ним домов, под номером тридцать три, стоит грузовик для перевозки мебели. Поскольку время слишком раннее, вещи грузить еще не качали, но Сёдзо вдруг вспомнил, что несколько недель назад, проходя мимо этого дома, пару раз видел машину из жилищно-строительной компании. Ничего удивительного, дом старый, хозяева решили перестроить его. а сами на это время переедут в другое место.

После шести часов вечера того же дня на обратном пути со склада на фармацевтическую фирму он опять проходил мимо этого дома. В подтверждение его утреннего предположения на воротах была приклеена бумажка с временным адресом хозяев, а на ограде висела табличка строительной фирмы. Все ставни в доме были закрыты, свет погашен — сразу видно, что дом пустой.

И вот следующее утро. От глаз Сёдзо, который, как и предыдущим утром, шел с фармацевтической фирмы, не ускользнули открытые ставни на втором этаже дома номер тридцать три, откуда из-за ремонта выехали жильцы. Всего несколько дней прошло с тех пор, как он заметил открытое окошко на северной стороне соседнего дома D. Окошко, которое, как он думал, служило для освещения лестницы. И вот в доме рядом опять открыто окно. Уже одного этого достаточно, чтобы привлечь внимание, к тому же Сёдзо накануне вечером собственными глазами видел, что все ставни в доме были закрыты. А утром они опять открыты. Что это значит?

Сёдзо еще внимательнее осмотрел дом, пытаясь понять, каким образом преступник проник внутрь. Вот парадный вход. Судя по конструкции дома, с той стороны, которую не видно с дороги, находится черный ход. От ворот до входной двери метра четыре. Сёдзо это расстояние казалось непреодолимым. В самом деле, утро, кругом дома, неизвестно, откуда за тобой наблюдают. У него не хватало смелости даже войти а ворота чужого дома и проверить замок в двери. Он лишь стоял и кусал губы.

Но ведь кто-то же забрался в этот явно пустующий дом, открыл окно и ушел. Сёдзо не потребовалось много времени, чтобы подсознательно связать образ злоумышленника, который, несомненно, не был вором, с четырьмя предыдущими случаями.

Прежде чем начать думать, Сёдзо достал блокнот и нарисовал в нем ось координат. Затем на этой оси изобразил приблизительный план дома, перед которым стоял. Окно второго этажа с открытыми ставнями выходит на ту же сторону, что и открытое окошко в доме D, оно лишь на двадцать метров сдвинуто к востоку. Еще раз убедившись в этом, Сёдзо вдруг почувствовал непреодолимое волнение.

Когда он работал в полиции, бывало, что расследование какого-нибудь преступления напоминало попытку вслепую ухватить ускользающее облако. Порой у него возникало ощущение, что он кончиками пальцев прикоснулся к чему-то, еще не имеющему конкретной формы. И хотя он знал, что на девяносто девять процентов все так и останется иллюзией, ему не удавалось подавить бьющее ключом возбуждение. То же самое Сёдзо испытывал и сейчас. В голове у него была только одна мысль: что же делать дальше?

Сообщить в полицию? Нет, это ничего не даст. Как они могли всерьез отнестись к досужим рассказам о мужчине, показавшемся кому-то подозрительным только потому, что он утром и вечером с дорожной сумкой ходит со склада на фармацевтическую фирму и обратно? В этой мысли была известная доля самоиронии. Сёдзо относится к тем людям, которые долго держат зло из-за пустяков. Он знал, что до конца жизни не забудет слов, которые сам записал в блокнот: «Жители жалуются». И в то же время не понимал, для чего сделал эту запись. Несколько раз он подумывал, а не стереть ли ее вообще, но потом решил: «Нет, сотру, когда распутаю это дело». В конце концов, пока преступник продолжает бродить на свободе, пусть эти обидные слова постоянно попадаются на глаза.

Впрочем, Сёдзо из-за таких пустяков не отступает, Размышляя о том, что же делать дальше, он пришел к заключению, что должен побывать в пустующем доме. Если встать у окна на втором этаже, где открыты ставни, то, возможно, удастся найти ключ к разгадке. Вывод был прост и ясен. Приняв решение, Сёдзо почувствовал, как на душе у него стало гораздо легче. Он быстро прошел остаток пути до склада, и весь день работал со своей обычной энергией.

Вечером того же дня Сёдзо, выйдя со склада, прямиком направился к дому номер тридцать три. На улице, как всегда в вечернее время, людей почти не было, и проникнуть в пустующий дом не составило бы труда. С самого начала Сёдзо подозревал, что таинственный посетитель забрался в дом, сломав замок в одной из двух дверей — либо парадной, либо черной. Так и оказалось. Приблизившись к парадному входу, Сёдзо увидел на замке различимые даже в сумерках следы какого-то инструмента. Быстро протянув руку в перчатке, он коснулся ручки парадной двери.

Ручка легко повернулась, Сёдзо вошел в дом и сразу направился на второй этаж. Это был чужой дом, куда он попал впервые и где к тому же царила темнота. Но Сёдзо по внешнему виду домов в новых жилых районах мог примерно определить их внутреннюю планировку. И действительно, он ни разу не ошибся дверью, поднимаясь на второй этаж в комнату с открытыми ставнями. Войдя туда, он направился прямо к окну, чтобы увидеть открывающуюся оттуда картину, которую, предположительно, разглядывал преступник.

Смотреть на все глазами преступника. Это первая заповедь сыщика. Сёдзо представил, что он и есть тот грабитель, который уже побывал в нескольких домах, и стал рассматривать стены и крыши домов его глазами.

Первые несколько минут он видел только ночной пейзаж с призрачными тенями черных зданий и редкими огоньками, освещавшими вечернюю трапезу обитателей. Затем его взгляд сам собой задержался на нескольких освещенных окнах. Некоторые из них находятся далеко, другие близко. Из-за того что снаружи темно, а внутри светло, даже в тех окнах, на которых опущены шторы, можно различить силуэты людей.

Сёдзо отыскал взглядом неясные очертания дома D, находившегося по соседству, а также домов А, В и С. Он попытался представить в своем воображении, что можно увидеть со второго этажа каждого из четырех домов. Внутри квадрата, образованного ими и пятым домом, Е, у окна которого сейчас стоит Сёдзо, должен находиться некий объект, который преступник наблюдал из всех пяти домов. Ему казалось, что цель загадочного преступника, открывавшего посреди ночи окна в пустых домах, заключалась только в том, чтобы найти в ночной панораме определенный объект. Безусловно, это было лишь интуитивное предположение. К примеру, вполне могло случиться, что преступник, любимое занятие которого — подглядывать, искал окно, через которое он мог бы заглянуть В комнату какой-то женщины.

Размышляя об этом, Сёдзо почти полчаса неотрывно вглядывался в ночной пейзаж, однако чем дольше он смотрел, тем безбрежней казалось море похожих друг на дружку зданий. И не было среди них ничего такого, о чем можно было бы уверенно сказать «Вот оно!».

И все же одно окошко на втором этаже дома, находившегося как раз в центре образованного пятью взломанными домами квадрата, привлекло внимание Сёдзо, И конечно же. он сразу узнал его. Это был самый шикарный из всех домов квартала, построенный в модернизированном японском стиле, с навесом, крытым медными листами. В большом ухоженном саду имелось даже что-то вроде чайного домика. На воротах была табличка с именем: «Накамура».

Сёдзо несколько раз видел, как в дом приходила пожилая женщина, работавшая там прислугой. А года два назад видел, как из ворот дома появилась очень красивая женщина лет сорока в кимоно, по виду похожая на хостес из ночного клуба или бара, села в черный «Мерседес» и уехала. Сёдзо пришел к выводу, что это второй дом какого-то богача. Однако сейчас этот дом привлек внимание Сёдзо только потому, что, если смотреть с улицы, высокий забор, деревья и большой навес не дают как следует разглядеть окна. А отсюда, с высоты второго этажа, окно жилой комнаты и горевший в ней свет были видны как на ладони.

Сёдзо почувствовал себя несколько неуютно при мысли, что это просто окно дома, где живут совершенно неизвестные ему люди. Но какой бы красивой ни была женщина, если ей сорок лет, вряд ли кто-то станет подглядывать за ней в окно. К тому же окно изнутри закрыто сёдзи и, если в него что-нибудь и видно, так только силуэты. Нет, таинственного преступника, если он и имеет патологическую страсть к подглядыванию, интересует совсем не это окно. Придя к такому выводу, Сёдзо решил как можно скорее выбраться из чужого дома. Он начал терять первоначальную уверенность в том, что цель преступника — наблюдение за каким-то объектом, находящимся среди домов этого жилого квартала, и совершенно пал духом. Однако у Сёдзо такой характер, что всякий раз, когда не сбываются необоснованные надежды и на смену им приходит уныние, которое он сверх всякой меры испытал, когда служил в полиции, он говорит себе: «Главное — не считать себя дураком, а не то конец».

Поэтому неудача не остановила Сёдзо, и этой ночью, сидя в комнате охраны на фармацевтической фирме, он почти не спал, разглядывая карту в блокноте. Сёдзо старался припомнить все, что видел вечером из окна дома Е, и делал пометки на карте. И хотя он на время потерял уверенность в себе, но по-прежнему придерживался версии, что преступник забрался в пустой дом и открыл ставни, чтобы что-то увидеть.

К тому же Сёдзо считал, что жулик, побывавший уже в пяти домах, на этом не остановится. Он пока еще ничего не сделал и, похоже, цели своей не добился, а значит, будет и шестой дом. И по мере того как преступник будет приближаться к своей цели, блокнот Сёдзо, наполненный детальными сведениями, и карта, испещренная множеством значков, будут приобретать все большую ценность, Смутное волнение не покидало душу Сёдзо, тлея подобно угольку в золе костра.

Наступило следующее воскресенье. Сёдзо не забыл данного жене обещания приехать домой. Но не поехал, потому что разработал один план.

В шестой дом злоумышленник пока не забирался, и Сёдзо опасался, как бы он вообще не исчез. И вот накануне утром, во время ежедневного обхода, Сёдзо заметил около дома Е, который собирались перестраивать, машину строительной компании. Подойдя к сотруднику компании, который стоял на улице и разглядывал дом, Сёдзо, словно невзначай, спросил: «Перестраивать будете?». Тот ему ответил, что через два дня дом начнут разбирать, и он приехал посмотреть, какая работа здесь предстоит.

Услышав это, Сёдзо сразу записал в свой блокнот: «Дом 33. В понедельник будут разбирать». И тут ему опять пришла в голову мысль о жулике. Неизвестно, что именно рассматривал, открыв ставни на втором этаже, человек, знавший, что дом пустует, и проникший туда ночью, когда хозяева выехали. Но поскольку он теперь затаился, можно предположить, что он наконец увидел то, что искал. Достиг ли он этим своей цели или нет? Но если даже преступник в доме номер тридцать три добился, чего хотел, судя по тому, с каким упорством он до сих пор забирался по ночам то в один, то в другой дом, трудно поверить, что он успокоится, просто высмотрев что-то из окна. Интересно, проникнув ночью в пустой дом, преступник там что-нибудь делал или только смотрел? А может, как раз сегодня ночью он что-нибудь замышляет? Какое из этих предположений может оказаться верным?

— А соседи знают, когда начнут ломать дом? — быстро спросил Сёдзо, на что его собеседник с таким видом, словно желая сказать «как, вы еще здесь?», ответил:

— Мы давно всех оповестили. Ведь улица узкая, а здесь и грузовики, и тяжелая техника будут ездить. Да и разрешение полиции требуется…

В самом деле, если фирма запросила у полиции разрешения пользоваться дорогой, то преступник, захоти он только, всегда сможет выяснить, в какой день начнутся работы. А раз так, то существует некоторая вероятность, что он вернется в пустой дом накануне слома. И более того, если он вернется, то именно этой ночью, последней, пока дом еще стоит.

Но пусть даже он не вернется, этой ночью надо во что бы то ни стало еще раз проверить, что же все-таки видно со второго этажа. Мысли проносились в голове Сёдзо одна за другой. Обычно промежуток времени между работой на складе и работой на фармацевтической фирме очень ограничен, поэтому только в воскресенье у него будет возможность побывать в доме поздней ночью и проверить, что видно из его окна.

По этой причине Сёдзо быстро отказался от намерения поехать домой, где его ждали жена и дочь, и, совершенно не испытывая угрызений совести, решил обойтись телефонным звонком.

— Привет, папа, — сухо сказала взявшая трубку дочь. — Мама на работе.

— А ты что делаешь?

— Занимаюсь.

— Я, может, приду в следующее воскресенье.

— Да? Ну, хорошо.

Вечером Сёдзо, едва дождавшись, когда сядет солнце, из своей квартиры прямиком направился к дому тридцать три. Он в возбуждении думал, как много ему предстоит сделать этой ночью. И уже одна эта мысль давала ему ощущение насыщенной жизни, поднимала настроение. «Делать» — не совсем точное слово, ведь ему предстоит, подобно землеустроителю, мысленно разделить на участки пространство, открывающееся из окна второго этажа, и с ранних сумерек до глубокой ночи зорко следить за каждым домом: где свет зажегся, а где погас.

Сёдзо занял позицию у окна на втором этаже пустого дома, разложил карту, вклеенную в блокнот, и начал вглядываться в ночной пейзаж. Отбросив предположения и предчувствия и ничего не ожидая, он просто сосредоточивался на одной из клеток доски «го» и, когда там загорался огонек, автоматически смотрел на часы и делал пометку на карте. Когда огонек гас, он снова отмечал это на карте.

Такая работа не была для Сёдзо чем-то особенным. Все его движения были такими же естественными, такими же жизненно необходимыми, как ежедневное хождение по улицам. Не так давно полицейский назвал его «книгой учета», а ведь с самого детства у него была именно такая кличка — «книга учета» — из-за его привычки все записывать в тетрадку, которую Он всегда носил с собой как большую ценность.

Как хорошо, освободившись от забот, связанных с работой и домом, просто ходить и наблюдать. Такое времяпрепровождение более всего приносит в душу мир и покой. Эта мысль, которая часто посещала Сёдзо, когда он служил в полиции, сейчас опять пришла ему в голову, И потом, работа сыщика, слежка всегда были сопряжены с нервным ожиданием — может, получится хоть раз? а вдруг неудача? Зато теперь он может вести наблюдение так, как ему этого хочется, и никто не будет вмешиваться. Однако во время службы в полиции он научился делать обходы и осмотры по плану, научился ждать в засаде, и вообще работа сыщиком более всего соответствовала образу жизни, к которому инстинктивно стремился Сёдзо. И доказательством служит то обстоятельство, что и сейчас, уже не будучи сыщиком, он добросовестно следует своему инстинкту.

Размышляя об этом, Сёдзо почувствовал некоторую досаду — ведь, служа в полиции, он мог бы так же, как и теперь, позволять себе быть самим собой. И если бы в то время, когда он испытывал лишь беспокойство, неудовлетворенность и уныние, он мог оценить свои природные качества так, как он это делал сейчас, то, возможно, он стал бы совсем другим человеком.

Но это уже в прошлом. А теперь все в порядке, сказал себе Сёдзо, и в самом мирном расположении духа продолжал всматриваться в вечерний пейзаж за окном. Детали его постоянно менялись, держа Сёдзо в напряжении и не позволяя ни на миг оторвать взгляд. Вот опять один огонек погас. Сёдзо тут же находит дом на карте и едва успевает проставить время, как в другом окне загорается свет. И снова гаснет.

На разложенной карте Сёдзо вдруг появился крылатый муравей. Он полз то налево, то направо, но Сёдзо не стряхивал его на землю, а продолжал водить ручкой по карте, стараясь не задеть насекомое.

Как только миновала полночь, огней за окном стало гораздо меньше. И эти малочисленные огоньки все сильней притягивали взгляд Сёдзо. Он мог объяснить причину, по которой горел каждый из них. Здесь хозяин всегда приходит с работы поздно, а там сын хозяев готовится к вступительным экзаменам в университет. Прямо напротив светилось окно на втором этаже дома в японском стиле, принадлежащего богачу. За закрытыми сёдзи по-прежнему не видно ни одной человеческой тени. И свет производил странное впечатление: казалось, его случайно забыли погасить. Это был тусклый красноватый свет электрической лампочки, недостаточно яркий, чтобы при нем можно было что-то делать, но и не такой слабый, как свет ночника. Интересно, чем занимается в той комнате возлюбленная хозяина? Сёдзо и сам не заметил, как разыгралось его воображение.

Тем временем послышался звук остановившегося у дома автомобиля, и Сёдзо насторожился. Первым делом ему пришло в голову, что по соседству с пустым тридцать третьим домом никто из хозяев поздно ночью не возвращается. Может, это приехал на такси хозяин соседнего дома D, жену которого на днях, по-видимому, положили в больницу? Возможно, ее состояние внезапно ухудшилось.

Не отводя глаз от окна и навострив уши, Сёдзо прислушивался, в надежде услышать звук отъезжающего такси, звук ключа, которым хозяин открывает калитку. Однако, как ни странно, через несколько секунд звук шагов раздался вовсе не у соседнего дома, а у входа в гот самый дом, где сейчас находился сам Сёдзо. Не успел он испугаться, как шаги зашуршали уже по деревянному полу.

Не раздумывая, Сёдзо с трудом вполз в стенной шкаф. Осторожные шаги двух пар ног доносятся уже с лестницы. Злоумышленник все-таки вернулся, и не один. У Сёдзо возникло ощущение огромной удачи, которого ему ни разу не довелось испытать на службе в полиции. Сидя в шкафу, он прислушивался к постепенно приближающемуся шарканью подошв. Нервы его были напряжены до предела, и он даже подумал, что от этого может лопнуть какой-нибудь кровеносный сосуд и наступит конец. Пока Сёдзо удивлялся своей трусости и пытался понять ее причину, шаги врагов достигли второго этажа, и рядом со шкафом послышался стук какого-то тяжелого предмета, опущенного на татами. «Похоже, поставили тяжелую сумку», — подумал Сёдзо.

— Ну что?

— Ближе, чем я думал.

После того как двое мужчин обменялись этими репликами, раздался звук открываемого окна. Затем звук расстегиваемой «молнии». Зашуршала одежда. И вслед за тем лязгнуло железо.

Интересно, что это «ближе», чем он думал? «Ближе» — значит, речь идет о расстоянии. Расстоянии от окна. Мужчины куда-то целятся. А раз целятся, значит, у них «пушка». И в то время, как Сёдзо силился представить, что происходит, опять послышался лязг металла и один из мужчин сказал:

— Еще одна минута.

Еще одна минута? Сёдзо машинально взглянул на светящийся циферблат часов — ноль часов пятьдесят девять минут. Через минуту наступит час ночи и что-то произойдет. Интересно, что за люди в комнате? Что у них в руках? Куда они выстрелят через минуту? Все эти вопросы, которые имели значение с самого начала, показались сейчас незначительными и отошли на второй план. Сейчас самое главное — не дать им выстрелить. Он едва сдерживался, чтобы тут же не выскочить из шкафа.

Решив, что мужчины наверняка стоят лицом к окну, Сёдзо приоткрыл дверку шкафа сантиметра на три. Рядом на татами лежала спортивная сумка. Мужчина у окна, опершись локтями на подоконник, наклонился вперед. В руках он держал что-то вроде дробовика. В следующее мгновение Сёдзо с громким криком «Стой!» выпрыгнул из шкафа.

Он бросился на спину преступнику, державшему ружье наизготовку, и в тот же миг раздался резкий выстрел. Сёдзо повалил мужчину на пол вместе с ружьем, но тут второй преступник изо всей силы ударил его по голове, затем сильно ткнул чем-то в бок. Сёдзо кувырком полетел на пол и ударился затылком. Он слышал шаги людей, поспешно спускавшихся по лестнице, и с трудом повернулся и пополз. Когда он наконец ухватился за перила лестницы, снаружи донесся рев отъезжающего автомобиля.

Сёдзо ползком вернулся в комнату. Поднявшись на ноги, он выглянул в окно, из которого только что стрелял преступник. Очевидно, выстрел был негромким — всюду было спокойно, царила тишина. Свет в окнах продолжал гореть. Преодолевая сильную головную боль, Сёдзо вглядывался в ночь, пытаясь увидеть, не произошли ли какие-нибудь изменения вокруг.

И тут его взгляд остановился на светящемся в двадцати метрах от него окне второго этажа богатого особняка. Сёдзи, которые были задвинуты за минуту до того, как появились преступники, сейчас были почему-то открыты. Если бы это сделал хозяин, услышав выстрел, то он бы их сразу же и закрыл. Но сёдзи остались раздвинутыми, а внутри никого не было видно.

«Что-то тут не так», — мелькнуло в раскалывавшейся от боли голове. Почувствовав подступающую к горлу тошноту, Сёдзо напрягая силы пополз к выходу. Как только он оказался снаружи, подъехала полицейская машина и из нее крикнули: «Вот он!».

Прискорбней всего для Сёдзо оказался момент, когда он, сидя в комнате, куда его привели на допрос, неожиданно обнаружил пропажу блокнота. Он не сомневался, что выронил его во время драки со злоумышленниками. Он стал просить вернуть ему потерянный блокнот, если тот будет обнаружен на месте преступления, так как он очень важен.

— Что за блокнот? — спросили его, и Сёдзо в таких мельчайших подробностях описал свой блокнот — цвет, количество страниц, вклеенную внутрь карту, сложенную гармошкой, — что привел в изумление следователя. Однако в ответ услышал:

— Возможно, блокнот будет конфискован как вещественное доказательство вторжения в чужой дом.

Сёдзо был задержан на месте преступления по подозрению во вторжении в чужой дом. И действительно, после часа ночи в полицию позвонили и сообщили, что в доме выбито стекло, показания Сёдзо о выстреле совпали с тем, что слышали хозяева соседних с тридцать третьим домов, налицо рана на голове Сёдзо с тремя наложенными швами — все это делало слушание обстоятельств в следственном отделе до обидного Простым.

Показания Сёдзо сводились к следующему: его беспокоило то, что четыре дома подряд были ограблены, а также то, что кто-то открыл ставни в доме, хозяева которого выехали, так как дом должен перестраиваться, и поэтому он решил попытаться в ночь перед тем, как пятый дом будет разобран, увидеть из окна объект, который видел преступник. И это была чистая правда, ни прибавить, ни убавить. Однако следователи допрашивали его с таким бесстрастным видом, что было непонятно, верят они ему или нет. Но когда он показал на карте района все пять домов от А до Е, всячески подчеркивая, что они образуют квадрат и что окна домов D и Е выходят внутрь этого квадрата, следователи занервничали и в конце концов сказали: «Он и в самом деле наш бывший коллега».

Правда, Сёдзо толком не помнил самого важного — как выглядели и во что были одеты преступники. Все, что он мог сказать, — это время, когда они пришли в пустой дом, что один из них проговорил «Еще одна минута», что оружие было похоже на дробовик и что у них была спортивная сумка. Поэтому слова «бывший коллега» больно укололи его своей двусмысленностью. Ему стало стыдно, что он влез не в свое дело, да еще так неудачно, а когда перед глазами всплыли лица Каёко и Кэйко, его охватила досада на собственное бессилие.

В понедельник утром, после того как Сёдзо устроили двухчасовой допрос, он в течение получаса присутствовал при обыске в доме номер тридцать три, слом которого временно приостановили. Вид, открывавшийся из окна второго этажа, дышал таким покоем, что невозможно было представить, что ночью здесь стреляли из ружья. Сёдзи в доме напротив, которые были открыты сразу после происшествия, сейчас опять были плотно задвинуты.

Когда Сёдзо поинтересовался, из какого дома ночью сообщили о разбитом окне, ему ответили, что этого ему знать не полагается.

После того как обыск закончился и они вернулись в следственный отдел, начальник отдела сказал: — Похоже, вас хорошо знают в этом районе. Все жильцы подтвердили, что вы каждое утро и каждый вечер в одно и то же время там прохаживаетесь, К тому же у вас не было приводов до сих пор. Поэтому арест отменяется, — Он неторопливо выложил на стол блокнот.

Что это? Любезность по отношению к бывшему коллеге? Желание поскорее избавиться от лишних хлопот? Так и не решившись выяснить причину, Сёдзо спрятал в карман блокнот и быстрым шагом пошел прочь от полицейского участка. Утром он первым делом позвонил на склад и сообщил, что не может выйти на работу. Поэтому сейчас можно было идти прямо домой, но не успел он сделать и нескольких шагов, как в нем опять взыграла не помнящая горьких уроков натура.

Когда Сёдзо появился в полицейском участке, находившемся у шоссе в двух шагах от жилого района, там дежурил уже не тот полицейский, который задержал его ночью. При виде Сёдзо глаза нового дежурного округлились от удивления.

— Как? Вас уже освободили? — спросил он. Очевидно, ему передали по смене о Сёдзо.

— Само собой. Ведь я пострадавший. Мне три шва наложили на голове. Кстати, я забыл в отделении спросить — из какого дома сообщили, что кто-то разбил окно?

— Из дома пять — двенадцать. — не задумываясь, ответил полицейский.

— А, из дома Накамуры. Хорошо, спасибо.

Оставив полицейского, который собирался сказать еще что-то, Сёдзо быстро пошел прочь. Когда он услышал, что стреляли по дому номер пять — двенадцать, ему стала абсолютно ясна одна вещь, поразившая его до глубины души. Между окном на втором этаже особняка, которое он видел из пустого дома, и рядом фактов, начиная с нескольких квартирных краж и кончая выстрелом из ружья, имеется объяснимая связь. Однако роскошный внешний вид усадьбы с табличкой «Накамура», образ жизни красавицы в кимоно, похожей на женщину из ночного клуба, и другие побудительные мотивы и цели этого дела в большинстве своем по-прежнему остаются загадкой.

Обойдя стороной двенадцатый номер, где наверняка слоняются сыщики, собирающие показания и изучающие место происшествия, Сёдзо добрался до своей квартиры. Впервые не по своей воле он не пошел на работу и, чтобы убить незаполненное время, вновь открыл заветный блокнот.

Его охватила дрожь при мысли о допущенном прошлой ночью промахе, когда, находясь в «засаде», он столкнулся с преступниками, но они его избили и скрылись. Это была непростительная халатность, за которую в полиции его бы немедленно понизили в звании. Однако пронизавшая Сёдзо внутренняя дрожь носила несколько иной характер, чем та, которую он постоянно ощущал в коллективе. Сейчас она граничила с чувством отчаяния, которое человек испытывает, когда своими руками разрушает самое для себя дорогое. Эти пять лет после ухода из полиции он изо дня в день прогуливался, наблюдал и находил в этом успокоение. И надо же было такому случиться как раз тогда, когда он сам готов был примириться с подобным образом жизни.

По правде говоря, узнав в полиции, что стреляли по богатому особняку, Сёдзо решил, что он что-то упустил из виду. Между пострадавшими от квартирного вора пятью домами, составляющими квадрат, и находящимся в его центре домом пять — двенадцать не было никакого физического противоречия, но после того, как стало известно, что стреляли по дому пять — двенадцать, именно отсутствий такого противоречия внезапно зародило в Сёдзо предчувствие, свойственное сыщикам.

До сих лор его интересовал вопрос, почему маленькое окошко в доме D и ставни в соседнем с ним доме Е были открыты. Теперь же, когда он знал, что каждое из этих окон давало возможность наблюдать за окном во втором этаже особняка Накамуры, Сёдзо стал спрашивать себя, почему преступники, влезавшие в чужие дома, чтобы найти место для стрельбы по окну Накамуры, раз открыв окна, не закрыли их. Если им было так важно присмотреться к мишени, то они должны были бы закрыть окна, чтобы никто этого не заметил. Однако преступники дважды оставили окна открытыми. Почему?

Это в характере Сёдзо — зацепившись за что-то, не отцепляться до тех пор, пока не будет найден ответ.

Однако здесь есть и другие загадки. И одна из них — слова, сказанные преступниками перед выстрелом: «Еще одна минута».

Об этом Сёдзо дал показания в полиции. Когда он сказал, что, услышав слова «еще одна минута», посмотрел на часы и было ноль часов пятьдесят девять минут, его несколько раз заставили повторить время. Однако проблема-то заключается не в том, что выстрел произошел в час ночи, а в том, почему он произошел именно «одну минуту» спустя, в час ночи. Ведь если все готово, можно выстрелить в любое время. А если немного подумать, разве слова преступника «еще одна минута» не свидетельствуют о том, что стрелять надо было не в ноль часов пятьдесят девять минут, а ровно в час?

И еще одна загадка. Почему сёдзи на окне второго этажа в доме Накамуры до появления преступников были задвинуты, а после выстрела оказались открыты?

Думая о том, что, будь он сейчас там, где ведется расследование, ответы, быть может, нашлись бы легко и просто, Сёдзо с таким остервенением чиркал в блокноте ручкой, что прорывал бумагу.

Вечером Сёдзо отправился на работу в фармацевтическую фирму, но, выйдя из квартиры, он свернул к ближайшей станции и купил вечерние выпуски всех газет. Во всех газетах, и в дневных, и в вечерних, сообщалось об обстреле частного дома, но вечерние давали более подробную информацию. До сих пор Сёдзо не обращал внимания на то, что пишут вечерние газеты, которые даже не допущены в клуб журналистов при полиции, считая все их статьи пустой, ни на чем не основанной болтовней. Но в этот день его взгляд привлекли броский заголовок «Обстреляли дом любовницы президента компании по недвижимости», а также статьи.

Прочитав заголовки, Сёдзо все понял. Газеты не сообщали названия компании по недвижимости, но если взглянуть на особняк номер пять — двенадцать, который, как говорят, принадлежит любовнице президента, то становится ясно, что речь идет о сравнительно крупной компании. В статьях говорилось, что прошлой ночью, когда президент находился в доме своей возлюбленной, кто-то выстрелил из дробовика по окну второго этажа, и только чудом оба они не пострадали. Кроме того, сообщалось, что в течение последних двух недель в дом подбросили пять писем с угрозами: «Мы тебя убьем», к которым были приложены фотографии особняка.

Это тоже было понятно. Из некоторых статей в дневных газетах стало ясно, что пострадавший — президент компании по недвижимости — письма с угрозами передавал в полицию, однако та, не принявшая вовремя необходимых мер, предпочитала держать наличие писем в тайне от общественности. Бывший сыщик сразу сообразил, что сообщения о пяти подметных письмах «с фотографиями особняка» содержали конкретные факты, которые не могли быть досужим вымыслом.

Пять писем с фотографиями особняка. Пять фото, сделанных из окон пяти домов — А, В, С, D и Е?

Сёдзо много раз вызывал в памяти ночной пейзаж, открывавшийся из окна пустующего дома, а также расположение пяти домов относительно друг друга и понимал, что эта информация может быть вполне достоверной. Однако, с другой стороны, его сомнения все больше усиливались. Он ничего не мог сказать о домах А, В и С, так как их окна, выходящие на особняк под номером пять — двенадцать, не были видны с улицы, но что касается домов D и Е, то почему все же преступники, открыв окна, чтобы сделать фотографии, не закрыли их после этого?

Когда Сёдзо, как обычно, без десяти семь вечера переодевался у своего шкафчика в сторожке на фармацевтической фирме, к нему подошел его молодой сменщик, работавший днем, и сказал:

— А я слышал, тебя арестовали. За дамочкой подглядывал ночью из чужого дома? Ха-ха! И ты туда же!

Сёдзо вырвал из руки юнца недокуренную сигарету и сунул ему в рот.

— Не хами старшим, — с угрозой в голосе сказал он и, увидев в приоткрытую дверь, что на столе в конторе опять беспорядок, сердито рявкнул: — А ну, убери!

Сменщик только сплюнул и ушел, так и не убрав обертки от конфет и табачный пепел. На этот раз Сёдзо не стал догонять его, а молча сам навел порядок на столе и приступил к своим ночным обязанностям, Но из его головы никак не шел случай с обстрелом особняка Накамуры.

Из статьи в вечерней газете следовало, что во времена своего процветания риэлторская компания Накамуры получила в банке крупный кредит, а когда разросшееся дело пошло на спад и накопился огромный долг, возникли еще неприятности из-за какой-то темной сделки с недвижимостью. Возможно, это и послужило поводом для угроз. Однако Сёдзо с самого начала решил, что не ему, простому обывателю, делать выводы относительно всей этой подоплеки, да и одними предположениями тут не обойтись. Он продолжал думать только об открытых окнах в домах D и Е. Об окне в особняке Накамуры сразу после выстрела. А также о словах: «Еще одна минута».

Из «писем с угрозами, к которым приложены фотографии», а также из факта обстрела следовало, что на жизнь президента Накамуры готовилось тщательно спланированное покушение. Однако так ли это на самом деле? Стали бы преступники, пять раз подбросившие письма с угрозами, оставлять открытыми окна в домах, куда они пробирались, чтобы сделать фотографии?

Та кое трудно представить. А что, если преступники намеренно не закрыли окна? Тогда получается, что это было сделано специально, с целью привлечь внимание. Окна могли быть оставлены открытыми, чтобы продемонстрировать всем, откуда были сделаны пять фотографий, доказать, что угрозы — не просто фарс. Однако, с другой стороны, ведь если бы полиция и люди сразу обратили внимание на эти манипуляции с окнами, преступники бы вообще лишились возможности стрелять.

Из-за того, что на оставленные преступниками улики обратил внимание только Сёдзо, они и смогли выстрелить. Но если они действительно замышляли убийство, то тогда вряд ли уместен такой шантаж населения с целью убедить его в своем существовании, рискуя привлечь внимание полиции. При сопоставлении всех этих противоречий получается, что преступники никого и не собирались убивать, но им пришлось стрелять, поскольку их угрозы не достигли желаемой цели. Такие мысли пронеслись в голове Сёдзо.

Однако если им просто надо было выстрелить, то ведь от окна пустого дома до окна Накамуры не более двадцати метров, достаточно было бы выстрелить из пистолета. Тогда почему преступники взяли громоздкий дробовик? Чтобы подчеркнуть, что они действительно собирались убить?

Сёдзо, ни на йоту не продвинувшийся вперед в разрешении двух загадок — что значили слова «еще одна минута» и почему было открыто окно сразу после выстрела — пришел к ужасному выводу, что, возможно, преступники провели его, единственного, кто обратил внимание на открытые окна. Ведь возможен и такой вариант: цель преступников заключалась не в том, чтобы убить, а в том, чтобы убедить всех, что пострадавшего хотят убить.

Сёдзо сделал этот вывод, когда с фонариком в руке обходил фабрику. Быстро достав блокнот, он сделал новую запись: «Возможно, разыграна пьеса собственного сочинения».

Начиная со следующего утра Сёдзо повел себя загадочно, стараясь при этом не потерять оба места работы, которые давали ему средства к существованию. На предыдущей неделе он позвонил домой и сказал, что придет в воскресенье. Но когда оно наступило, он опять не выполнил своего обещания. И вот в среду, когда в супермаркете, где работает Каёко, выходной, она с таким видом, словно не ждет уже ничего, пришла, как обычно, на фармацевтическую фирму, принеся в сумке еду. Сёдзо наврал ей, что на складе дела идут так хорошо, что приходится работать и по воскресеньям, и, показав на перевязанную голову, сказал, что поранился из-за спешки на работе. Каёко промолчала.

Дорога с фирмы на склад, если идти по прямой, занимала не более трех минут, и теперь Сёдзо перестал утром и вечером ходить кружным путем, а сэкономленное время использовал для того, чтобы каждый день заглядывать в полицейский участок. Вызвав дежурного по уголовному отделу, он каждый раз говорил одно и то же:

— Надо еще раз провести следствие. Вполне возможно, что «мишень» и «преступники» действуют заодно. Допросите женщину из двенадцатого дома.

Через две недели после происшествия в журналах появились статьи, в мелких подробностях живописующие, как некий провинциальный банк выдавал незаконные кредиты на очень крупные суммы. Список тех, кто получил необеспеченные кредиты, возглавляла та самая компания по недвижимости. И уже на следующий день с калитки дома номер двенадцать исчезла табличка «Накамура», а вместо нее появилась наклеенная бумажка, сообщавшая, что дом выставлен на аукцион. Через несколько дней Сёдзо узнал, что компания Накамуры обанкротилась.

Сёдзо совершенно не интересовала экономика, но он нервничал, видя, как с каждым часом меняются обстоятельства, связанные с теми, кто мог оказаться причастным к этому делу, и не переставал каждый день, утром и вечером, наведываться в полицию.

И вот однажды, когда Сёдзо, как всегда, решительной походкой и слегка ссутулившись, направлялся со склада на фармацевтическую фирму, он вдруг заметил у полицейского участка Каёко. С неизменной сумкой в руках, одна на темной дороге, она топталась на месте с совершенно беззащитным и ничего не понимающим видом. Увидев ее, Сёдзо почувствовал, как из его напрягшегося тела внезапно ушли все силы и ноги как будто стали ватными.

— Что с тобой? — спросила Каёко.

— А с тобой? — спросил в ответ Сёдзо, — Что с работой?

— Я ушла пораньше. Сегодня утром к нам домой заходил господин Куроива из полицейского управления. Просил передать вот это…

Сёдзо буквально вырвал из рук Каёко белый конверт, на котором было написано: «Господину Сёдзо Савада», а на обороте — «Юкио Куроива». Куроива был начальником криминального отдела полиции, где раньше работал Сёдзо. Когда Сёдзо подал заявление об уходе по собственному желанию, он, беспокоясь о том, как его собрат будет жить, дал ему рекомендацию для работы на транспортном складе. Сёдзо хотел вскрыть конверт тотчас, но Каёко удержала его:

— Не надо в таком месте… Тебе ведь еще рано на фирму? Давай зайдем в кафе.

Она была права. Сёдзо решил не ходить в участок, а вместе с Каёко зашел в маленькое кафе, где обычно убивали время продавцы из соседних магазинов да старики. Сёдзо не терпелось поскорей прочитать письмо, поэтому, как только они сели за столик, он тут же открыл конверт, поручив жене сделать заказ.

Письмо было коротким. «Надеюсь, что у Вас все в порядке. Краем уха кое-что о Вас слышал. Я высоко ценю Ваши усилия по расследованию дела о квартирных кражах и обстрелу дома. В связи с этим…». Далее бывший начальник кратко изложил результаты расследования. Оказывается, раздававший незаконные кредиты районный банк, президент компании по недвижимости и преступная группировка брокеров действовали в сговоре. Когда дошло до переброски долгов компании по недвижимости подставной фирме, было инсценировано покушение гангстеров на жизнь президента компании якобы с целью принудить банк ускорить «переброску».

«Я получил информацию, что в связи с данным делом в середине этого месяца Токийская районная прокуратура приступит к расследованию ситуации в банке, и мне бы хотелось, чтобы Вы спокойно наблюдали за ходом следствия». Такими словами закончил письмо его бывший шеф. Получается, что ему советуют не совать нос в эту кашу. Однако уже то, что ему. простому обывателю, следственные органы приоткрывают свои карты, можно рассматривать как выражение благодарности.

Сёдзо прекрасно сознавал, что поводом для написания письма послужило лишь то, что он начал мешать следствию, Если бы даже он не принимал во всем этом никакого участия, в результате скандала с банком все равно, рано или поздно, это дело всплыло бы. И надо честно признать, что Сёдзо не сделал абсолютно ничего для его раскрытия. Сёдзо понимал, что его бывший начальник, с одной стороны, чтобы положить конец его непрошенному вмешательству, а с другой — сочувствуя ему, пытается выручить его из нелепой ситуации, в которую он, действуя в одиночку, попал, стараясь хоть немного самоутвердиться.

Самому же Сёдзо было достаточно того, что полиция признала, что покушение — лишь инсценировка. Ему не надо, чтобы признавали его заслуги, достаточно, что восторжествовала истина. Такой уж он был, этот Сёдзо.

Он положил письмо в карман и поднял глаза, Каёко со скучающим видом спросила его:

— Что-то случилось?

— Нет, уже все в порядке.

— А что?

— Недалеко от моей работы произошло несколько квартирных краж. Но теперь, похоже, преступника выследили.

— А ты-то тут при чем?

— Я — бывший сыщик. Мне стоит лишь взглянуть на «почерк» грабителя, и сразу все становится ясно.

В это время принесли кофе, и Каёко, собиравшаяся что-то сказать, остановилась на полуслове, К кофе подали пирожное.

— Ты любишь пирожные? — спросил Сёдзо.

— В меню написано, что их подают с кофе — пятьсот иен, — ответила Каёко и, улыбнувшись, словно маленькая девочка, посмотрела на пирожное. — Может, и ты съешь?

— Нет.

Сёдзо пил кофе, размышляя, что последний раз он видел, как его жена ест пирожное, еще до свадьбы. Кофе был переваренный и невкусный. Кроме Сёдзо и Каёко, посетителей в кафе не было. За прилавком официантка со скучающим видом перелистывала журнал.

У Сёдзо внезапно появилось ощущение, что уже много лет он живет, чего-то лишившись. Прихлебывая кофе, он от нечего делать стал раздумывать, что бы это могло быть, но так и не придумал. «Надо бы сходить с Каёко в какое-нибудь кафе поприличней», — решил он и в этот момент услышал, как Каёко тихонько вскрикнула и смахнула что-то с юбки.

Приглядевшись, он увидел на полу муравья. Каёко уже хотела раздавить его носком туфли, но Сёдзо удержал ее за колено:

— Не надо.

Муравей двигался по бетонному полу то влево, то вправо.

— Каёко, эта букашка — я…

— О чем это ты?

— Я так же как она — просто ползаю по земле.

Дав это объяснение, ничего не объяснившее, Сёдзо почувствовал слабое, с привкусом горечи удовлетворение, засмеялся и протянул руку к пирожному Каёко.

— Во внутреннем дворике живет кошка, пожалуйста, не кормите ее, — добавила медсестра, закончив подробные разъяснения о том, как пользоваться душевой комнатой, как регулировать больничную кровать, как работает столовая и обо всем прочем.

— Не кормить…

В конце своих пометок я написал «кошка» и обвел кружочком.

— Она ужасно растолстела, и в моче появился сахар, так что мы ограничиваем ее в еде.

Медсестра склонила голову и улыбнулась. Все здешние сестры носили бледно-розовые фартуки с двумя большими карманами и походили на преподавательниц кондитерских курсов или же на детсадовских нянь.

— Если у вас еще есть вопросы, пожалуйста.

Я перевел взгляд на маму, лежавшую на кровати.

— Нет-нет, у меня никаких вопросов. Все понятно.

Лежа на боку, она попыталась сделать поклон, и из-за этого ее голос, утонувший в одеяле, прозвучал еще более слабо.

За официальными оформлениями, разбором вещей и другими хлопотами первый день в хосписе прошел быстро. Приготовленная для нас комната, несмотря на поставленную сюда дополнительно обычную домашнюю кровать, была излишне просторной, обои и шторы выдержаны в бежевых тонах, южная сторона от пола до потолка застеклена. Ничего лишнего не было в помещении, но при этом его нельзя было бы назвать и холодным. Чистая, скромно обставленная комната.

Я разложил по своим местам вещи, привезенные в туго набитой сумке. У меня не было ни малейшего понятия, сколько продлится пребывание в хосписе. Разумеется, я знал от врача оставшийся срок — три месяца, но что означает эта цифра — к примеру, сколько спальных халатов сменит мама за это время, сколько напишет писем, сколько увидит снов, — этого я не мог ясно представить в своем воображении. Все привезенные мной вещи были аккуратно разложены на полочках туалета и ванной, в ящиках прикроватного столика.

За окном все незаметно окутал мрак.

— Пойду принесу ужин.

Выполняя указания дневной медсестры, я получил на кухне еду для пациента и обычную для себя, отнес все это в палату, и мы вдвоем поужинали. Маме полагалась обжаренная куриная грудка, тушеные овощи, луковый суп и мандариновое желе. У меня были мясные тефтели, а на десерт — шоколадный мусс.

— Давно мы с тобой не ужинали вдвоем, — произнесла мама, помешивая суп.

— Да, действительно, — ответил я.

Разговор прервался, слышно было только, как похрустывает на зубах еда. Мама полусидела на кровати, опустив взгляд на скользящий поднос с поставленной на него едой. Сидя на диване у стены, я глядел на ее профиль на фоне темного окна.

— Такое ощущение, что мы переехали на новую квартиру и приходится есть покупные о-бэнто. Все невкусное, чужое…

Мама медленно отправляла в рот по кусочку куриной грудки и тщательно разжевывала. На худой шее ее проступали все косточки, и было слышно, как она глотает.

— Если хочешь, поешь шоколада,

Я протянул руку и поставил шоколадный мусс на столик.

— Да, а ты желе.

Мама подала мне стеклянную вазочку. Глядя на ее худое бледно-голубое запястье, можно было подумать, что вазочка эта страшно тяжела. Не чувствуя вкуса, я в два приема проглотил желе.

Мы быстро привыкли к больничной жизни. Здесь не приходилось делать чего-то обязательного, можно было весь день проводить свободно. Только часы, отведенные для болеутоляющих уколов, напоминали о том, что находишься а больнице.

Моя чистюля-мама была очень довольна, что в хосписе не допускали ни малейшей халатности, с которой постоянно сталкиваешься в больнице. Ведра с грязными полотенцами не оставлялись по забывчивости в палате, назойливые объявления по внутреннему радио не тревожили дневной сон. Здесь властвовал покой, и лишь он один заводью обступал нас со всех сторон.

Когда у мамы было хорошее самочувствие, она обычно принимала солнечные ванны на открытой веранде или писала в Лондон другому сыну, моему младшему брату, Я хоть и находился здесь для присмотра за больной, но работы у меня, в общем, не было. Разве что стирка в первой половине дня, потом прогулка до почты, чтоб отправить письма по «авиа», а на обратном пути небольшие покупки. Иногда маме казалось, что ей становится хуже, и тогда я растирал ей спину и поясницу, а она, даже не глядя на часы, всегда точно через восемь минут говорила: «Все, достаточно» — и отводила мои руки.

В тот день я слонялся по коридорам, подыскивая, где бы почитать книжку. В комнате отдыха старик, лежа на кушетке, слушал через наушники радио. В музыкальном зале девушка лет двадцати с небольшим играла на гитаре, перелистывая страницы пособия. Играла запинаясь, неуверенно, но звуки были теплые. Заметив меня, она смущенно потупилась и опустила руки.

Рядом с музыкальным залом, в конце узкого коридора было еще одно помещение с надписью: «Комната волонтеров». А ведь в день приезда медсестра нас сюда не приводила…

С этой мыслью я приоткрыл дверь. И на какое-то время оцепенел от увиденного. Странное ощущение — словно невозможно сделать глубокий вдох, словно захолодели губы — появилось у меня на мгновение. Впрочем, может, мне это и показалось. Но одно было абсолютно точно: в комнате была Она. Она вышивала.

— А! Надо же… Виноват…

Стараясь избавиться от растерянности, я произносил бессмысленные слова. Она положила иглу и с удивлением обернулась в мою сторону.

— Вы не помните меня? Это было давно, больше двадцати лет назад. Мы жили рядом на даче и одно лето провели вместе…

На столе лежало полотно густо-зеленого цвета, под руками девушки оно было натянуто на круглую деревянную рамку.

Это пяльцы, чтобы растягивать материю, тогда она нигде не провисает и вышивка получается аккуратной — так объясняла мне она двадцать лет назад. Сбоку стояла корзинка с рукодельным набором. Оттуда выглядывали разноцветные нитки. Я старался разглядеть узор, но свет из окна был слишком яркий, И видно было плохо.

Она моргнула несколько раз, повертела наперсток и вновь подняла на меня взгляд.

— Да, конечно. Я помню.

Мы вышли с ней во дворик. Солнечные блики последних дней лета упруго плясали по газонам. На открытой веранде отдыхали несколько больных. Все они рассеянно смотрели куда-то вдаль. Шторы на мамином окне были задернуты. Наверное, она еще спит. Мы прошлись по двору, а потом уселись на скамейку за клумбами, откуда открывался самый красивый вид.

— Как вы сюда попали? Она заговорила первой.

— Здесь лежит моя мать. Рак грудной железы, уже перешло на позвоночник.

Она сочувственно вздохнула.

— А я сюда хожу как волонтер. Беседую с больными, занимаюсь цветами, провожу базары… Сейчас я вышиваю покрывало для постели.

Когда мы с ней встретились в первый раз в дачном особняке, она тоже вышивала. Сидела на террасе на самом краешке стула, вся согнувшись, и раз за разом беспрестанно нажимала на что-то пальцем. Я тогда не сразу понял, что это вышивание. Сперва подумал — может, она каких букашек иголкой давит? Как будто это какая-то тайная жестокая игра… Нам было тогда по двенадцать лет.

Как я попал тогда в тот только что отстроенный особняк по соседству? Может, мама велела отнести туда газеты? А может, мы с братом играли в кэтч-бол и мяч случайно закатился к соседям? Не могу вспомнить. Она как-то вдруг, сразу возникла перед моими глазами. Так же, как и сегодня, когда мы встретились снова — совершенно неожиданно.

Мы рассказали друг другу о том, что обрушилось на каждого из нас после того лета, когда нам было по двенадцать. В тот год зимой в авиакатастрофе погиб мой отец. Были трудности, в том числе и финансовые, дачу продали, Потому я и не смог больше с тобой встретиться. В университете занимался промышленным дизайном, так с тех пор в этой области и работаю, а сейчас взял длительный отпуск. Сейчас у меня умирает мать.

— Никаких примечательных событий в общем-то не было, — как бы извиняясь, сказал я.

Ее же история была более прозаичной.

— Астма у меня не прошла, работать я так никуда и не поступила, замуж не вышла, сижу дома в четырех стенах. Волонтерство в этом хосписе — вот и все мое участие в жизни.

Ах да, вспомнил я, она же была астматиком. В кармане у нее всегда лежал пластмассовый баллончик странной формы. Белого цвета, непрозрачный, а в самой серединке чуть грязноватый от указательного пальца. В этом месте нажимаешь, а он шипит и выпрыскивает лекарство. При мне с ней приступов не случалось, но как пользоваться баллончиком, она мне однажды объяснила.

— Когда дышать становится трудно, нужно вот так — видишь? — этот кончик взять в рот и вот здесь посильнее три раза нажать. И хорошенько вдохнуть.

Объясняя, она и в самом деле широко открыла рот. В глубине показалось ее горло, покрытое красноватой слизистой оболочкой, и я в смущении потупился.

— А все-таки хорошо, что ты меня узнал.

— Да. Ты совсем не изменилась.

Это не было ложью. Белая, почти просвечивающая изнутри кожа, длинные ресницы, придающие глазам особую лучистость, тонкая шея, густые волосы. Все, что запечатлелось у меня двенадцатилетнего, так и сохранилось. Точнее, когда я всматривался в нее сейчас, в памяти одно за другим оживало то. что. казалось бы, уже должно быть совсем забыто,

— Но все-таки я не лицо твое узнал, — признался я честно. — Меня поразил сам облик — девушка за вышиванием. Чуть согнутая спина, движения кончиков пальцев, все эти штучки для рукоделия, разложенные на столе, — вот по чему я узнал тебя. Никаких сомнений — ты в то время.

— Я рада, что ты вспомнил, — сказала она с улыбкой и поправила подол платья, колышущийся от ветра.

Солнце светило ярко, но в чем-то уже была заметна осень. На газоне чуть слышно работала поливальная установка. Тени от крыш на веранде уже слегка изменили форму. Дремавшие пациенты как-то незаметно исчезли. Перед нами вдали виднелась узкая полоска моря.

Она замолкла, и беседа сразу прервалась. Казалось, хочется рассказать о многом, но стоило лишь попытаться облечь мысли в слова, как возникало ощущение неловкости и разговор не получался. Тем не менее в этом вовсе не было чего-то неприятного. Просто требовалось какое-то время, чтобы случайно разбуженные в нашей памяти дети пришли в себя. Наслаждаясь безмолвием, мы ожидали того момента, когда слетит пелена времени, укутывающая этих детей.

— А завтра мы сможем увидеться? — тихо, стараясь не нарушить этого настроения, спросил я.

— Да. Я собираюсь приходить сюда каждый день, пока не закончу покрывало.

С уверенностью кивнув, она сплела пальцы на коленях. Вдали, где небо ложилось на море, уже появились краски вечерней зари.

— Помнишь семью, что построила особняк рядом с нами, с западной стороны? — спросил я у мамы, погасив свет и улегшись в кровать.

— Особняк? Мы же его давно продали…

— Я говорю про последнее лето перед тем, как мы С ним расстались. Дом с треугольной крышей, там была большая терраса и колокольчик у входной двери.

— Хм…

В задумчивости она перевернулась с боку на бок.

— Если рядом с нами, так там жил художник. Мы были в чудесных отношениях.

— Да нет, художник жил с восточной стороны, а я говорю про западную. Посреди рощи, за болотцем с крабами. Там была девочка, моя ровесница. Ты ее тоже, должно быть, видела.

— Ну-у… — протянула неопределенно мама.

— Я снова встретил ее сегодня. Здесь, в хосписе.

Ответа не последовало. Вскоре послышалось ее

сонное дыхание.

Той ночью я видел сон. А может быть, это и нельзя назвать сном. Явившееся мне было гораздо более живым и свежим. Утром у меня даже было такое чувство, словно я не спал совсем. Тогда, ночью, я ощущал все — малейшее движение ветра, звуки, смену эмоций. И в то же время почему-то в моем сознании маячил темный потолок больничной палаты, я слышал скрип кровати и мамины разговоры во сне. В картинах же моего «сновидения» не было ни малейших искажений действительности, что сохранилась в памяти.

Мы с ней на террасе. Не у нее дома, у нас. Это абсолютно точно, потому что в саду висят качели, которые отец привез из-за границы. Они изрядно заржавели, так как братишка уже давно перестал на них качаться.

Я выполняю летнее задание — рисую с натуры. Рядом она, конечно с вышиванием.

— Каждый год это задание здесь делаю. Все время одно и то же. Рисуешь рощу, небо, потом, как положено, скворечник добавишь — и порядок.

Я выдавил на палитру остатки зеленой краски.

— А ты уже летние задания все сделала?

— Сочинение о прочитанном написала, свободную тему тоже. Осталось половину упражнений доделать.

Даже во время разговора руки ее не останавливались.

— Да обойдется. Если сказать, что из-за астмы не смогла, то в общем-то прощается.

На ней легкое платье в клетку. Без рукавов, широкий подол лежит полукругом. Правый карман немного оттопырен. В нем ингалятор. По плечам вьют волосы. Непринужденно вытянутые белые ноги очень тонкие, но чем-то неуловимо трогательные. Рисовать мне давно наскучило, но ведь если бросить, то как тогда сидеть с ней вдвоем? Поэтому я продолжаю постукивать кистью по бумаге и время от времени — так, чтоб это выглядело естественно, — поглядываю на нее.

Из комнат появляется мама, приносит лимонад и кастеллу.

— Большое спасибо.

Девочка тут же по-взрослому делает легкий поклон.

— Захотите добавки — говорите, не стесняйтесь.

Мама еще молодая. Красивая, вся в чудесных украшениях. Под блузкой угадывается высокая грудь. У нее сейчас есть все то, что моя нынешняя мама уже утратила. Мама кашляет. Кашель такой, Словно что-то осыпается внутри ее маленького увядшего тела. Как бы не проснулась, тревожусь я, и настороженно прислушиваюсь в темноте.

— Что ты вышиваешь?

— Девочку, мельницу и цветы. Будет сумка для музыкальных занятий.

— А что это у тебя на пальце — вроде колечка в шишечках?

— Это наперсток. Им не больно иголку проталкивать.

— Неужели вышивать так интересно?

— Я и сама не знаю, интересно или нет. Просто занимаюсь этим, когда хочется побыть совсем одной.

Тогда я вижу только свои пальцы и кончик иголки. И чувствую себя свободной.

Ее пальцы проворно двигались по полотну. Чего они только не делали! Распутывали нитки, разглаживали материю, втыкали иголку и опять ловили ее за кончик…

— Хочешь тоже попробовать? — Она неожиданно подняла лицо.

Смутившись от внезапного предложения, я проглотил весь оставшийся лимонад. Кивнул я, конечно, не потому, что меня интересовало вышивание, мне хотелось хоть немного приблизиться к ее рукам.

— Пяльцы держи ровно. Попробуй вышить здесь, бантик в волосах. Иголку протягиваешь вот так, снизу. Смотри, должен получиться крестик. Нитку сильно натягивать не надо, вот так примерно.

Она расстелила вышивку у меня на коленях. Наши пальцы оказались совсем рядом, и мной овладело ощущение, будто я держу ее за руку.

— Так, теперь сюда… А дальше вот сюда…

Я не смотрел ни на какой бантик. Я видел только ее. Лишь чуть подвинуть руку, и можно было бы прикоснуться к ней. Но даже вот так, совсем рядом, ее хрупкие пальцы ускользали от меня.

— А ведь недурно. Смотри, как получилось — миленькая вещь.

На ней дрожал солнечный свет, просачивающийся сквозь деревья.

Она безмятежно улыбалась, но казалось, что радость в ее взгляде в любой момент может смениться печалью. Откуда-то непрестанно доносился птичий гомон.

Сейчас эта картина исчезнет. «Сон» кончится. Я это предчувствую. Напрягаю изо всех сил зрение. Между мальчиком и девочкой чуть в стороне стоит красная корзинка для рукоделия вроде тех, с которыми ездят на пикник. Где-то я ее видел. Ах да. Она была у нее в комнате для волонтеров.

Как-то незаметно девочку сменяет Она сегодняшняя. Глядящая со мной в саду на море, смущенно поправляющая подол платья. Стоит мигнуть — и вновь возвращается двенадцатилетняя девочка. Какая же из них сейчас передо мной? Я чуть не произнес это вслух, но тут же понял собственную глупость. Это ведь одно и то же. Никакой разницы…

Мама постепенно слабела. Все меньше могла есть, все короче становились прогулки, все медленнее речь. Напротив, болеутоляющих требовалось все больше и больше. Мы уже не менялись с ней десертом. Мама настаивала, чтобы я съедал обе порции. Каждый раз при этом мы вспоминали ее давнюю приговорку: «Не будешь много есть — большим не вырастешь».

Вторую половину дня я всегда проводил с Ней. После обеда начинали действовать инъекции, и маму клонило в сон. Я тихонько выскальзывал из палаты и направлялся в комнату волонтеров. Она оставляла там свое рукоделие и шла со мной прогуляться по территории хосписа. Иногда мы проходили через автостоянку к лабораторному корпусу и бродили вокруг него, иногда заходили в теплицу на заднем дворе, а порой просто тихо сидели на диване в комнате отдыха.

Дымка времени, окутывающая мальчика, незаметно таяла, и он начинал с живостью крутиться около нас. Вслед за этим и Она мало-помалу становилась бесстрашной жизнерадостной двенадцатилетней девочкой.

Рядом с ней я всегда находился в плену воспоминаний. Даже если мы заговаривали о чем-то другом — о погоде, политике или модном фильме, — это длилось недолго, и мы быстро возвращались в прежние места. В летний особняк детства.

— Как-то раз меня пригласили к вам на ужин, — убирая со щеки прядь волос, сказала она. и выражение лица у нее при этом было такое, словно ей вспомнилось нечто важное.

Мы сидели на веранде, пристроившись в углу, чтобы не мешать больным.

— Была жареная курица. Лето, а получалось как Рождество. Я впервые ела такое изысканное угощение и страшно волновалась.

— Когда к нам на дачу приглашали гостей, всегда подавалась жареная курица. Покупали у соседских крестьян и зажаривали в духовке. Это было единственное, что могла приготовить мама.

Почему ее в тот день пригласили к нам на ужин, я, конечно, забыл. Со мной такое всегда. Конкретные причины, обстоятельства помню очень смутно. В памяти всплывают только картины с ее присутствием.

У мамы прекрасное настроение, она все время улыбается. «Вот было б радости, будь у нас такая девочка, как ты», — беспрестанно приговаривает она одно и то же. Отец, как всегда, пьет виски. Брат еще совсем маленький, даже с куриными косточками сам справляться не умеет.

— У тебя волосы золотым светятся, — вдруг говорит он девочке.

— Да?

Голос ее звучит безразлично, Очень хочется одарить братца неприязненным взглядом. Странное раздражение охватывает меня. Сам-то я уже давно заметил, что на солнце ее волосы изменяют цвет и кажутся светлее. Такие мгновения были до того прекрасны, что в них нельзя было вторгаться, и я боялся произнести это вслух. Братишка же взял и выпалил, а теперь сидит себе да облизывает жир с пальцев.

— Все дело в лекарстве от астмы. От него цвет волос ослабевает, — произносит она.

Больше никто об этом не заговаривает.

Мимо тихонько проходит медсестра. Раскинувшийся на складном кресле больной широко зевает. Из трубы над кухней поднимается тонкая струйка дыма.

Из-за деревьев появилась кошка. Остановилась у наших ног, словно заранее присмотрела себе место. Улеглась. Та самая кошка, которая чересчур растолстела и теперь у нее сахар в моче. Жира на животе в избытке, лапы еле сгибаются, пристроила их кое-как. Черные кружочки на брюхе растянулись в овальные пятна.

Она вынула из кармана платья виниловый пакет, достала печенье и положила перед самым носом кошки. Та жалобно мяукнула, приподнялась и, ухватив печенье передними лапами, съела. Довольно заурчала.

— Это печенье — наше любимое лакомство… — Произнесла Она, как бы разговаривая сама с собой.

Я промолчал о том, что кошка на диете.

— Мой Пим в то лето на даче умер.

— Да, я тоже сейчас про него вспомнил.

Ее любимый кот умер внезапно. Это был породистый степенный перс. Кажется, у него было что-то вирусное. Я вырыл для него могилу под финиковой пальмой.

— Мальчику ведь под силу большую могилу вырыть, глубокую. А то бродячие собаки раскопают. И не сможет бедный Пим, как положено, гнить себе глубоко в земле.

Пока я работал лопатой, она держала тельце Лима на руках. Сейчас расплачется, тревожился я, но она укладывала Пима на дно ямы, укрывала его одеяльцем, пристраивала любимое печенье, засыпала сверху землей, а слез у нее не было. Даже не моргнула ни разу. Когда могила была засыпана, Она плотно утоптала землю, словно хотела этим помочь Пиму как положено гнить глубоко а яме. Натоптавшись, она в конце концов сказала «спасибо».

Вспоминая прошлое, я подумал, что в то лето было много смертей. Сперва от сердечного приступа умер старик-управляющий. Первое, что сделала наша семья, приехав на дачу, это отправилась на похороны. Потом с поля для гольфа смыло химикаты, и в болотце погибли все крабы. Как-то утром, проснувшись, мы обнаружили в умывальном тазу утонувшего мышонка. В саду засох куст кизила. Отец пил все больше и больше, признаки предстоящей зимней трагедии уже ощущались в его пьяном дыхании. Соседская курица стала угощением у нас на столе. И наконец, похоронили Пима.

Она дала кошке еще одно печенье. Кошка опять мяукнула и съела его. Принялась еще и за крошки, упавшие в траву.

— С тобой я почти забываю, что здесь все пронизано смертью.

Размышляя о многочисленных смертях того лета, я вслух произнес совершенно противоположное, но высказал свои искренние чувства.

— Это место не пронизано смертью. Это мост. Для тех, кто уйдет туда, и для тех, кто еще сюда вернется.

С этими словами она убрала печенье в карман. Кошка долизала крошки и важно разлеглась.

— Пора потихоньку возвращаться к вышиванию.

— Когда закончишь?

— Наверное, уже скоро, — немного подумав, ответила она и поднялась. Чуть притененный солнечный свет освещал ее профиль. Внезапно ее волосы блеснули золотом. Я еле удержался, чтобы не погладить их.

— Если вам надо еще что-то кому-то сказать, лучше это сделать сейчас. Скоро сознание покинет вас.

Голос врача звучал мягко, и нас с мамой миновало ощущение внезапно обрушившегося жестокого приговора.

— Я поняла, — покорно ответила мама.

— Я еще зайду потом.

Правой рукой врач погладил ее по щеке и ушел из палаты.

Мама уже не могла сидеть в кресле-каталке и грелась на солнце на веранде, лежа в постели.

— Если свет мешает, скажи. Я поставлю кровать по-другому,

— Все хорошо.

Она натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Я сел рядом.

Незаметно летняя жара пропала, задул сухой ветер. Окна во всех палатах были распахнуты, занавески вздувало. Было даже видно, как в комнатах гладят, чистят фрукты, причесываются. Над травой летали стрекозы.

Мама, казалось, дремала. Время от времени я наклонял к ней лицо и проверял дыхание. Иначе мне было тревожно. Я ведь совершенно не представлял себе, как наступает он, миг смерти. Приходит ли он внезапно, неожиданно или плавно и мягко нисходит на человека.

Солнечный свет щедро освещал укутанное в одеяло тело. Неестественно маленькое, ссохшееся.

Кажется, чуть протяни к нему руку — и там, в груди все замрет. Я снова приблизил к ней лицо. Легким шелестом откуда-то издалека доносилось ее слабое дыхание.

Мы сидели в комнате волонтеров. Была поздняя ночь, и за окном стояла черная тьма. За дверью никого не было слышно, только по коридору время от времени проходила ночная сестра.

— Как тихо, — сказала Она, работая иглой.

— На сегодняшнюю ночь умирающих нет, — ответил я.

Самое шумное время здесь бывало, когда кто-то из пациентов умирал. Миганье машин медицинской службы, телефонные звонки, скрежет тормозящих такси, прибывающие родственники, рыдания…

Странно, но мысль о смерти появляется лишь в те тихие ночи, когда никто не умирает.

— А ты что сидишь здесь так поздно?

— Хочу сегодня закончить. Осталось немного.

Действительно, почти все покрывало уже было расшито. Она закончила еще один узор, освободила пяльцы и снова аккуратно установила их там, где оставалась работа. Когда нитка кончалась, она доставала из красной корзинки моток и вдевала новую.

Ей всегда удавалось ловко попасть в ушко, она никогда не промахивалась и не блуждала ниткой вокруг иглы.

— Тебе не мешает, что я сижу рядом?

Она была так сосредоточена, что я забеспокоился.

— Ну что тут может мешать.

Она на мгновение подняла голову и тут же снова вернулась к вышивке. Я успокоился и продолжал наблюдать за ней.

Под рукой стояла корзинка с множеством диковинных штучек непонятного назначения. Пластмассовые шпильки, металлические защепки, какие-то палочки в форме карандаша, маленький прозрачный футлярчик — все аккуратно на своих местах. На каждой, даже самой маленькой, вещичке — ее название.

Минуло уже двадцать лет, а эта корзинка совсем не постарела. Красная краска на ней не поблекла, металлический замочек блестит, отчетливо видны все надписи.

Вот так и Она ничуть не изменилась. Конечно, Она стала взрослой, но вдруг в какой-то момент превращалась в ту девочку, что была в моей памяти. В этом не было ничего неестественного, скорее это было приятно.

Вышивание покрывала шло к концу. Перерывов в узоре уже почти не было. При мысли, что она вот-вот сделает последний стежок и ее пальцы остановятся, на душе становилось тоскливо. Мне хотелось бы всегда вот так сидеть и смотреть на девочку за вышиванием. Чтоб ничто нам не мешало, чтоб мы с ней вдвоем продолжали оставаться в событиях общей памяти, отгороженные от остального мира.

— Что будешь делать, когда закончишь?

— Вернусь домой.

— Домой?

— Ну да.

— А куда?

— На дачу.

— И что там будешь делать?

— Вышивать. Я так решила. А что мне еще делать?

Она улыбнулась. И в последний раз продела в иглу нитку.

В четверг во второй половине дня мама умерла. В тот день была замечательная погода. Прилетевший из Лондона брат взял на себя все хлопоты по похоронам. Помогли и сотрудники хосписа. Один за другим со словами утешения подходили знакомые больные.

Единственное, чем сам я занимался в тот дань, это блуждал по всей больнице в поисках Ее. Я понимал, что есть более важные дела. Нужно пойти к администратору и заняться счетами, связаться с родственниками… Но для меня важнее было еще раз убедиться, что есть Она. Чувство скорби об умершей матери и мысли о Ней были для меня неразделимы.

Ее нигде не было. Комната для волонтеров, теплица, скамейка во внутреннем дворике — все оставалось на своих местах, а Ее не было.

Комната для волонтеров оказалась тщательно прибранной, нигде не валялось ни единой нитки. Словно тот ребенок, что таился в памяти, начисто стер здесь все следы ее образа.

Наверное, Она уже вернулась к себе на дачу. И наверное, снова вышивает — вышивает в моих воспоминаниях о том лете, куда я больше никогда не приду.

Перед отъездом из хосписа я еще раз заглянул в мамину палату.

Кровать, откуда ее унесли, была аккуратно застелена темно-зеленым покрывалом. На нем вышивка. Девочка, мельница, цветы.

В волосах у девочки был симпатичный бантик.

Должна сказать, что мне уже довелось пережить «закат жизни». Иными словами, я готовилась к смерти. Понимаю, что это звучит несколько странно, но зато вернее всего выражает мое душевное состояние в те пресловутые несколько месяцев. Мне было десять лет. И целые дни я мрачно думала о том, как лучше провести время, отпущенное мне судьбой.

Все началось в то лето, когда наша семья во время летних каникул гостила у тети. Жара стояла просто невыносимая, и скука была смертная. А от скуки мне всегда начинают лезть в голову самые невероятные мысли и затеи. Не в состоянии даже пошевелиться от жары, я отстраненно наблюдала, как на холодной поверхности стакана чая со льдом медленно-медленно набухают капли. Отяжелев, они скатывались вниз. Дни тянулись в печальном бездействии. Тетин дом стоял посреди рощи, и я частенько прогуливалась в ней. Мне все нравилось в лесу: грибы, испускающие облачка желтоватой пыли, когда на них наступишь, шустрые стрекозы, стайками роящиеся над берегом речушки… Правда, я не была в детстве слишком любопытна, Просто страдала от невыносимой скуки. Мама полностью предоставила меня самой себе. Она же полностью была поглощена беседами с обожаемой сестрицей, с которой не виделась месяцами. Отец с дядей чуть ли не сутками просиживали над доской для игры в го,[12] так что меня попросту не замечали. Моя младшая сестренка играла со сверстницей-кузиной в глупые детские игры, а меня в них не принимали. Так что я хорошо прочувствовала, что такое одиночество. Практически меня бросили все. Но это, пожалуй, меня даже устраивало. Я просто упивалась своим одиночеством. Я вообще была несколько странным, причудливым ребенком. Когда мне хотелось пообщаться с какой-нибудь живой душой, я шла к Тиро — собаке, жившей в тетином доме. Нет, я не играла с ней, а просто наблюдала, как Тиро, виляя хвостом, бесцельно слоняется на привязи по прихожей. Пес, видимо, инстинктивно чувствовал, что я не отношусь к собачьим обожателям, а потому даже не пытался заигрывать со мной. Наверное, ему тоже было невыносимо жарко, потому что он всегда хрипло и тяжело дышал, с несчастным видом свесив язык до самого пола. По-видимому, ему тоже здесь многое было ненавистно. Потягивая ячменный чай, я изучала его.

Однажды, наведавшись к Тиро, я застала пса за едой. Он даже не обернулся ко мне и сосредоточенно пожирал рис под карри,[13] оставшийся от обеда. Тут во мне почему-то проснулась острая жалость к бедняге, вынужденному доедать эту гадость. Меня буквально затопило сострадание к собаке.

— Тиро! — негромко окликнула я его. Пес и ухом не повел, продолжая с хлюпаньем и чавканьем уплетать отвратительное пойло. Сунув ноги в шлепанцы, я ступила на земляной пол прихожей и подошла поближе к жевавшему псу. Он по-прежнему не обращал на меня внимания.

— Тиро! — снова позвала я. Пес даже головы не поднял. Тогда я присела рядом на корточки и погладила его по морде. Тиро с упоением облизывался. Вдруг он поднял морду. Наши взгляды скрестились: мой — полный сочувствия и любви, и его… Я улыбнулась. Он слегка оскалился в ответ, словно засмеялся по-своему, по-собачьи — так мне показалось, — а лотом цапнул меня за руку! От испуга и неожиданности я шлепнулась на пол и тут же выдернула руку из собачьей пасти. Я не ожидала такого подвоха, а потому испытала настоящий шок. От собаки я отползла. Тиро покосился на меня и снова принялся за еду.

Пошатываясь, я поднялась и, придерживая укушенную руку, прошла в дом. Там я с ужасом обнаружила на ладони две кровоточащие ранки. Закусив губу, я смотрела на Тиро. Вылизав миску, он потянулся и зевнул, явно пребывая в наипрекраснейшем расположении духа. Я вдруг ощутила острую боль в прокушенной руке, и слезы хлынули у меня потоком. Мне стало невыносимо горько, какая-то странная печаль затопила меня, но возненавидеть пса я была не в силах. О случившемся решила никому не говорить, так как боялась, что Тиро попадет за этот проступок.

Я промыла ранку и сделала вид, будто ничего не случилось. Никто не знал, какой ужас я пережила. Так как я старалась вести себя как обычно, то никто ничего не заметил. Так продолжалось до вечера.

Мама с тетей готовили ужин, а мы с сестренками смотрели мультсериал. Маленький ниндзя одолевал возникавших на его пути все новых и новых врагов, совершая героические поступки. Этот мультик был у нас вроде ритуала перед ужином. Именно в этот день маленького ниндзя укусила собака! Я в изумлении уставилась на экран телевизора, не в силах оторвать от него взгляда. Целых полгода ниндзя благополучно странствовал по свету, а тут — нате вам! — на него вдруг набрасывается собака! Маленький ниндзя после этого повел себя очень странно: то лакал воду прямо из реки, то бегал на четвереньках. Его бросало то в жар, то в холод, и наконец он совершенно лишился рассудка. Рассказчик невозмутимо объяснил, что маленький ниндзя умрет от бешенства через шесть месяцев после укуса собаки. Столько времени длится инкубационный период — потом болезнь берет свое.

— Эй, все слышали? Если укусит собака, то заболеешь бешенством! — завопила сестра.

У меня кровь отхлынула от лица. Я вдруг заметила, что старательно прячу под стол укушенную Тиро руку.

— Мама! Ты слышала? Если тебя укусит собака, то обязательно заболеешь бешенством и умрешь! — опять заверещала сестра.

И тут неожиданно для себя я взорвалась:

— Дура! Заткнись! — и что есть мочи дернула сестру за волосы.

Сестра разревелась. Вообще-то разрыдаться впору было мне. Из кухни примчалась перепуганная мама.

— Что? Что тут такое?!

— А-а! — ревела сестра. — Она дергает меня за волосы!

— Что ты себе позволяешь? — возмутилась мама. — Ты ведь старшая!

Не сдержавшись, я тоже разрыдалась. Мама с сестрой в изумлении смотрели на меня, так как я никогда раньше не плакала на людях.

— Ну, перестань, нечего слезы лить, — утешала меня мама. Но я уже не могла остановиться. Я рыдала горько и беззвучно, причем совсем не по-детски. В сущности, в тот момент я уже не была ребенком. Я готовилась встретить свой смертный час.

С того дня жизнь моя резко переменилась. Нужно было хорошенько обдумать, что должен сделать человек, который обязательно умрет через шесть месяцев. Я постоянно была погружена в смутные печальные раздумья. При одной мысли, что смерть неминуемо приближается, меня прошибал холодный пот. А вдруг бешенство уже начало проявляться? Да. наверняка! Я просто места себе не находила и пыталась убедиться, что Тиро не мог заразить меня. Но как только перед глазами возникал пес, поедающий карри, во мне крепла уверенность, что болезни не избежать. Я вспоминала устремленные на меня горящие глаза Тиро и считала, что для меня все кончено.

— Мам! А что ты будешь делать, если я умру? — частенько спрашивала я, приводя маму в ужас.

— Даже не смей говорить такое! Ты что, не знаешь, что слова имеют силу? Никогда не задавай таких вопросов!

Я молча слушала, склонив голову набок. Ну что она понимает? — с жалостью думала я.

Тогда я пошла к сестрице.

— Послушай, сестричка! А если я возьму и умру?

— Тогда отдай мне тряпичного медвежонка, которого тебе папа подарил на прошлый день рождения!

Я молча опустила голову и, убежав в свою комнату, заплакала.

Позже я подошла к отцу.

— Папочка! А тебе будет грустно, если я умру?

Папа расхохотался.

— Ого! Так ты, оказывается, размышляешь а жизни и смерти? Умница, папина донка! В таком возрасте — уже философ. Превосходно, превосходно!

Какая тут философия! Я же на самом деле умру! Может, у меня уже наступает бешенство. Эта тревога перерастала в уверенность, что я действительно заболела. Через полгода я умру. Эта ужасная мысль гвоздем засела а моей голове.

Состояние постоянного уныния помогло мне острее прочувствовать смену времен года. С того момента, как я поняла, что смерть неминуема, все, прежде эфемерное и бессмысленное для меня, например время, как-то внезапно обрело совершенно четкие формы. Люди вокруг, особенно члены моей семьи, превратились как бы в самостоятельные кусочки мозаики, складывавшиеся в окружавшую меня картину чувств. Эти чувства соединялись друг с другом настолько крепко, что практически не оставляли просвета. Если я изымала из окружающего пространства любовь мамы, то освободившееся место мгновенно Заполнялось любовью отца и сестренки. У меня было чувство, что я буквально погребена под их любовью. Я впервые осознала, что в семейной любви не бывает вакуума. Все вокруг заполнено чувствами окружающих меня людей. Это густая, плотная, вязкая субстанция любви. По-настоящему счастливый человек живет, не замечая этого, и именно поэтому он счастлив, поняла я. И что может быть несчастнее ребенка, который вдруг стал замечать окружающую его любовь?! Я изо всех сил старалась не плакать. Ведь привлекая внимание к себе, я волей-неволей нарушу баланс чувств, который создан в семье. Мне же хотелось умереть так, чтобы никому не причинить горя Или печали, пусть все течет как течет, просто в один прекрасный день из этой счастливой семьи выпаду я — так тихо, что никто даже этого и не заметит. Вот о чем я мечтала. А пока надо всеми силами отдалять наступление безумия. Бога для меня не существовало. Погруженная в раздумья, как все лучше устроить, я брела по дороге в школу, окруженная надвигающейся осенью. Осень источала тонкий, едва ощутимый аромат. Я не только видела, но и обоняла се оранжевые лучи, настолько яркие, что их едва можно было терпеть. Я ступала по палой листве и говорила осени: «Ты все понимаешь, а потому ты рядом со мной!» Я обращалась к ней, словно к упрямому, не желающему принять реальность возлюбленному, и раскрывала ей свои объятия. В ту пору до меня даже не доходил смысл слов «любить мужчину», но именно так я объяснялась с осенью. Я любила ее, как мужчину.

В классе я приобрела репутацию немного эксцентричной, но развитой не по годам «дерзкой девочки».

Это меня вполне устраивало. Во всяком случае, я могла открыто говорить все, что мне заблагорассудится, не заботясь о мнении окружающих, как все остальные.

Наверное, я излишне злоупотребляла своим влиянием, Если мне кто-то не нравился, я без стеснения заявляла об этом. В результате одноклассники без всякой причины тоже начинали ненавидеть того, кто не нравился мне. Тем не менее я не чувствовала за собой никакой вины. Я же лично ничего такого не совершила — не мучила, не издевалась, так что ручки у меня всегда были чистенькие.

Дело кончилось тем, что несколько человек в классе превратились буквально в изгоев. И вот теперь, на закате жизни, меня стала мучить совесть. Я осознала жестокость своего поведения и просто места себе не находила. Я вдруг поняла, что настраивала ребят против некоторых учеников, вероятно, из чувства страха. Ведь все дети, на которых я навесила ярлыки «противных и неприятных», в каком-то смысле были похожи на меня. При достаточно остром уме и смекалке каждый мог занять мое особое положение в классе. Только они этого не делали, так как знали, что это нехорошо, некрасиво, что это попытка возвыситься над остальными.

Отныне я жила в совершенно новом, неведомом мне прежде мире — мире, где объясняются в любви осеннему свету, жалеют невинно обиженных товарищей, в мире раскаяния и стыда, страха смерти и безумия, непривычной любви к семье — во всем этом я безуспешно пыталась разобраться.

Но у меня для этого не хватало душевных сил, временами я просто переставала соображать, что к чему, и после уроков бессмысленно бродила по классу. Возможно, таким образом я старалась успокоить свои нервы. В библиотеке я клала книги в Портфель, не заполняя формуляра, то есть попросту крала их. В комнате для музыкальных занятий я без спросу открывала крышку рояля и раскрашивала красками белые клавиши. Иными словами, хулиганила как могла. Прокравшись в мужскую уборную, я пыталась писать новым способом, по-мальчишечьи — стоя. Это был своего рода вызов. В результате, конечно, ничего из этого не получилось, только грязь развезла. Я бесконечно придумывала для себя все новые и новые испытания, пробуя сделать то, чего прежде никогда не делала. Правда, все эти выходки продолжались недолго. Однажды на утренней линейке встал вопрос о совершенно необъяснимых происшествиях. Разумеется, в душе я раскаивалась. Но что я могла поделать? Я ведь доживала последние месяцы, а потому общепринятые нормы поведения меня не касались. И вот наконец как-то вечером я тихонько пробралась в кабинет естествознания. Там на полках и в ящиках лежали минералы, которые мы изучали на уроках: известняк, туф, слюда, кварц… От восторга у меня болезненно сжалась грудь. Мне показалось, что сердце у меня оборвалось. Стоя среди камней, я смирилась со всем. Известняк… В глубокой древности это были живые организмы, которые, умирая, наслаивались друг на друга, и вот теперь, спустя тысячелетия, лежали у меня на ладони как память далеких времен. Слюда ослепительно блистала в лучах вечернего солнца. Я осторожно отделила от нее тонюсенькую чешуйку. Но даже и в ней виднелись напластования, тончайшие, как крылья стрекоз. Я с силой стиснула этот крошечный камешек, несший в себе непомерный груз вечности. До чего же он был красив! Мне вдруг захотелось раскрыть объятия тому неведомому и смутному, что внезапно возникло у меня за спиной, и радостно впустить его сюда.

В кабинете были и другие камни. Я разложила их на полу. Осколок застывшей магмы… Какой-то невероятной красоты камень, словно припорошенный изнутри серебристой пылью. А изысканно-угловатый, похожий на прозрачный леденец кварц так потряс меня своей благородной красотой, что мне захотелось немедленно засунуть его в рот и пососать. Все камни были мертвы. И потому я возлюбила их всем своим сердцем.

Осторожно я сложила камни в портфель, держа нежно и бережно, словно спящих младенцев. Потом, изобразив на лице саму невинность, вышла из кабинета. Портфель оттягивал мою руку, зато сама я буквально парила в облаках.

По пути домой мне в голову пришла еще одна идея. Я почти решилась. Но решилась — пожалуй, не совсем подходящее слово. То, что я намеревалась проделать, было для меня неизбежной потребностью. Почти дойдя до дома, я не стала сворачивать в свой проулок, а решительным шагом направилась дальше. Я знала, куда мне нужно. По дороге я столкнулась с мальчишкой — одним из тех, против кого я когда-то настроила весь класс. Он посмотрел на меня с легким испугом. Я улыбнулась, давая понять, что больше не держу на него зла.

— Привет!

Мальчишка недоверчиво уставился не меня. Я остановилась. Я должна была ему кое-что сказать.

— Ты не думай, что я терпеть тебя не могу.

— Ты это о чем? — растерялся тот.

— Не сердись на меня. Постарайся думать обо мне с любовью. Пусть у тебя останутся хорошие воспоминания.

— Странная ты какая-то…

— Попробуй любить меня. Потому что я тоже тебя люблю.

Парень оцепенел от изумления. Он так и остался стоять с открытым ртом, а я пошла своей дорогой. Но он взволнованно окликнул меня:

— Эй, ты куда?

Я обернулась и только молча улыбнулась в ответ. Сзади донесся его вопль:

— Постой! Там же кладбище!

Солнце садилось, тьма незаметно подползла, поглотив мою тень на земле. Я чувствовала, как бледно-лиловый воздух приятно холодит мои раскрасневшиеся щеки. Налетавший ветерок нежно гладил меня словно шелковой кисточкой.

Я стояла у входа на кладбище. Несколько человек прогуливались с собаками, и я немного успокоилась. На этом кладбище стояли старые деревянные кресты. Я не заметила ни одной могилы в японском стиле, придавленной замшелым камнем, так что, слава богу, можно было не опасаться привидений, появляющихся обычно из-под таких надгробий.

Я опустилась на колени перед одной из могил. Сложила руки, словно для молитвы. По правде сказать, я не представляла, что следует говорить в таких случаях. Мне просто хотелось выразить свое почтение мертвым людям.

Потом я вынула из портфеля по одному заветные камни и разложила их перед могильным крестом. Я гладила их и смотрела на возвышавшийся надо мной крест. Всем своим естеством я ощущала некую связь могил и камней. Здесь покоятся ушедшие из жизни люди. Когда-нибудь среди них буду и я. Я думала и думала об этом, и время для меня словно остановилось.

Но вдруг я огляделась вокруг. По-прежнему струился холодный воздух, плотно окутывая мое тело. Однако мучительные думы, одолевавшие меня дома, куда-то исчезли. Я сидела не двигаясь, даже не моргая, глядя перед собой. Что-то теплое, милое объяло меня, даже двигаться было не нужно, я полностью погрузилась в умиротворяющий покой, в котором не было ужасающей неизбежности. Не нужно было волноваться, бояться, печалиться, — все куда-то ушло, кроме ощущения реального бытия — здесь и сейчас. А может, я уже умерла? — подумала я.

Я напрочь забыла о милых и дорогих мне людях, обо всем, что меня окружало, как о камнях, которые лежали передо мной. Я живу. Жизнь… Но она очень напоминает смерть. Меня несколько удивило то, что эти мысли не вызвали во мне чувства одиночества. Память обо мне, которая принесет печаль живущим, — вот это было самое скверное, что я видела в смерти. А ведь я приготовилась встретить свой конец.

Что же означает это блаженное спокойствие? Я совершенно запуталась. Выходит, что я еще не появилась на свет? Это похоже на то состояние, когда я еще находилась в животике у мамы! У меня нет чувств, одно только сознание того, что я существую? Так вот что это такое — умереть? Значит, до того как появиться на свет, я тоже была мертва? Какая нелепость! Перед тем как войти в жизнь, я была мертва, я не жила! Эта мысль повергла меня в шок. Какой же тут закат жизни?! Мало того, в течение тех месяцев, что я пребывала в утробе матери, я тоже, выходит, переживала закат жизни, иначе говоря — смерть? Получается, человек в своей жизни несколько раз проходит через подобное состояние?

— Девочка! Возвращайся-ка поскорее домой, а то мама, наверное, волнуется!

Очнувшись от своих мыслей, я увидела старика с собакой.

— Какая ты умничка! Приходишь на могилку?

— Э-э-э… Да-а… — невнятно промямлила я.

— Кто у тебя здесь похоронен?

Ну не могла же я сказать ему, что это я сама здесь похоронена! А потому, загадочно улыбнувшись, сложила в портфель камни, попрощалась со стариком и быстрым шагом ушла с кладбища. Я возвращалась домой. Я все решила. На душе стало легко. Меня радовали происшедшие во мне перемены.

Когда я открыла входную дверь, мои глаза затуманились, вероятно от теплого пара из кухни, где готовился ужин.

— Что-то ты сегодня припозднилась. Так нельзя, где это ты пропадала? — спросила мама.

— Мама! Выслушай меня! Знаешь, меня укусил Тиро!

— Да? Неужели?

— Что значит — неужели? Но со мной пока еще ничего не случилось!

— А что с тобой должно было случиться? Побы-стрей-ка достань из холодильника пиво для папы!

— Ну, я пока еще не заболела бешенством.

— Как ты можешь заболеть бешенством? Это же домашняя собака!

Что?!

Я смотрела на маму, не веря собственным ушам.

— А разве от домашних собак нельзя заразиться бешенством?

— Ну разумеется! Всем домашним собакам делают специальные прививки.

В голове у меня помутилось. Я едва удержалась на ногах. Все мои мучения и страдания оказались глупыми пузырями на поверхности ручья. Я неслась с кладбища домой сказать маме, что не нужно придавать большого значения уходу из жизни, — и вот я дома. У меня было такое ощущение, что из меня выкачали весь воздух. Несколько дней я прожила как в угаре. Это были страшные дни, потрясшие меня нелогичностью. Но потом мне надоело тратить время на глупости и я решила вернуться к спокойной и размеренной школьной жизни. Разумеется, время от времени нет-нет да и вспоминала о несостоявшемся «закате жизни». Я тайком доставала из ящика стола камни и думала о смерти. Потом и камни куда-то исчезли, а когда я перестала жалеть об их потере, мысли о смерти тоже перестали меня тревожить.

Тени не было. На школьном дворе, видная четко, словно в телевизоре, порхала бабочка с белым узором. Некоторое время девочка размышляла, как считать бабочек — по головам или по крыльям, и решила, что у бабочек-кавалеров главное — головы, а у белоузорных — крылья. С чего бы ей летать в одиночестве на спортплощадке — бабочкам полагается Стайками виться над цветущими грядками. Маюми закрывает глаза и уносится в мыслях вместе с бабочками. Лет пять-то ей тогда сравнялось?

Трепещет крыльями, словно в мучительной агонии, бабочка с белым узором. Девочка швыряет в нее камешком, едва не попадает, но та и не пытается упорхнуть.

Прицеливается еще раз. И тут раздается крик:

— Пойди-ка сюда! Разве можно кидаться в бабочку?!

Это мама.

Так хотелось объяснить, что она, Маюми, просто хочет, чтобы бабочка перелетела туда, где ей лучше будет, на цветник, но не может связать и двух слов — знай твердит: «ну, и вот» да «ну, там». Об этом и вспоминать тошно.

Аэростат приближался к земле. Маюми аж подскочила за партой и уставилась в окно класса: в небе, голубом, точно вода в бассейне, ни облачка. Так бы и брякнула что-нибудь, как между детьми заведено: «ребята, НЛО!» или: «глядите, глядите, аэростат вздумал передохнуть и вот садится прямо на шкальный двор!», а это ведь самое подходящее для отдыха место, будь она пилотом, уж точно здесь приземлилась бы… И Маюми, словно ее вдруг предали, хлопает со всего маху обеими руками по парте — хрясь!

— Что?! Кто?! — это заполошная Каори с передней парты. Чего, спрашивается, так орать, прямо дура какая-то, с души воротит. Маюми вытягивает ноги и со всей силы толкает стул Каори.

— Перестань, Ма-тян, больно же!

Маюми опускает ноги и хохочет. Ей и самой непонятно, что она нашла тут смешного. Словно кто-то схватил ее за плечи и трясет изо всех сил. Она даже хочет воскликнуть с возмущением: «Кто посмел? Перестаньте!» — но смех иссякает сам собой. Кажется, продлись эта тряска подольше, она раздулась бы до необъятных размеров и с треском лопнула.

Тени не было. Летнее солнце заливало двор, словно растекшееся растительное масло, но — странно все-таки! — ни фонтанчик с питьевой водой, ни деревья, ни турник на спортплощадке — ничто не отбрасывало тени. Забытые кем-то кроссовки, казалась, медленно плавали в воздухе. Следуя директорскому наставлению проявить доброту и воспитанность, мигом подружиться и разойтись по кабинетам для занятий, Рина в сопровождении учителя Танака двинулась во вторую группу шестого класса. Даже в галерее, соединяющей школьные здания, солнце слепило глаза. Рина присмотрелась. Похоже, ей уже случалось видеть когда-то вот такой же, лишенный тени пейзаж.

— Что с тобой, Ясуда? — Танака приостанавливается и заглядывает Рине в лицо. То ли он сердится, то ли его беспокоит, как бы не стало плохо явно страдающей малокровием новенькой. Она и сама не знает — может, в следующую минуту и взаправду грохнется на пол. Хотела сказать: «Ничего, все в порядке», — но вдруг пропал голос.

«Новенькая!» — пронеслось в голове Маюми, едва она увидала девочку, которая следом за учителем Танака, державшим под мышкой журнал успеваемости, вошла в класс. Короткая стрижка, но над ушами две короткие косички прихвачены кружевными бантами.

Новенькая — хорошая замена аэростату. Казавшийся безнадежным день, похоже, обещает кое-что интересное. Поднимаясь по команде «встать!» она замечает, что у девочки, замершей возле доски, подрагивают плечи. Помнится, в четвертом классе одна новенькая такие номера откалывала, что Маюми дико разозлилась и решила на нее вовсе не обращать внимания… Эта, пожалуй, Маюми нравится. Стоит у стола учителя и трясется как заяц. Познакомиться с ней, что ли? Может, и неплохо было бы.

Танака, сложив руки на груди, оглядывает класс:

— Ну, теперь все в сборе. У нас новенькая. Перешла из начальной школы Ояма в районе Ота.

Взял мел и написал на доске имя.

Ясуда Рина.

«Рина — не так ли зовут героиню комиксов?» — безуспешно попыталась вспомнить Маюми.

— Запомнили? Итак, у нас во второй группе новая ученица. Если у нее возникнут вопросы, постарайтесь на них любезно ответить.

Маюми собралась было поднять руку, чтобы попросить посадить новенькую с ней рядом, но Танака произнес:

— Садись на последнюю парту, пожалуйста!

Сосед Маюми, Дзюнъити, сегодня отсутствует, если бы новенькую к ней посадили, уж она бы на все вопросы ответила, все бы разобъяснила. Маюми даже языком прищелкнула от досады.

С отсутствующим видом Рина уселась на последнюю парту ближе к проходу. Хинако, обернувшись к ней, что-то быстро-быстро залопотала. Захотелось ее ущипнуть, очень уж та любит чуть что в любезностях рассыпаться. Маюми растерла рукою грудь, занывшую, словно от проглоченной ледышки, а когда Каори, подольщаясь, поддакнула: «Какая милая!» — засомневалась, взаправду ли новенькая так хороша собой.

На первом уроке по обществоведению Маюми несколько раз украдкой бросала на нее взгляды. Теперь та уже не казалась ей привлекательной, никакого сравнения с Ёсикава Хинано и Томо Сакариэ. Мелкие черты вытянутого лица, узкие глазки с опущенными углами, тонкие губы, зато большущий нос; бледная, аж смотреть жутко. Маюми попробовала изобразить новенькую на полях тетради, но вышла такая страшила, что пришлось ластиком стирать.

Окончился второй урок. На перемене Маюми бросилось в глаза, как суетятся мальчишки, стараясь привлечь Ринино внимание, заговорить с ней — выслуживаются, одним словом. Маюми нахмурилась. Неужто в этой новенькой и впрямь есть что-то необыкновенное? Вот перевелась бы она к нам откуда-нибудь издалека — с Хоккайдо, а то и с Окинавы! Или была бы американкой, английскому меня научила бы, приходила бы ко мне играть, и мама была бы довольна. Все удивлялись бы, глядя, как мы прогуливаемся, держась за руки. Шептали бы нам вслед: «Смотри-ка, с американкой подружилась, болтает по-английски, какая чудесная девочка, с иностранкой знакома!» Может, в самом деле стать ее близкой подругой? Каори и Томоэ, конечно, играют со мной, но разве это настоящие друзья?

Рина, закусив губу, перелистывала учебник.

Начался урок естествознания. Маюми испытывала жуткую слабость. Надоело думать о Рине. Неужто ее неразговорчивость — просто уловка? Небось хочет внимание к себе привлечь. А как бы я на ее месте себя повела? Болтала бы со всеми направо-налево? Или только с классными вожаками, вроде меня, подружилась бы?

Тени облаков медленно наплывали с севера на школьный двор, укрывая спортплощадку.

— Гляди-ка, НЛО! — шепотом воскликнула Маю-ми, но не стала тыкать Каори в руку карандашом, чтобы та не закудахтала: «Где? Где?».

Все из рук валится, настроение паршивое. Может, в окно сигануть — разогнать тоску? С самого утра, едва глаза раскрыла, ее попеременно охватывало то беспокойство, то раздражение. А какой жуткой выдалась позавчерашняя ночь! Она принялась терзать зажатый в руке ластик. В висках, причиняя острую боль, продолжает биться голос матери: «Что ты делаешь с Маюми? Неужели тебе не жаль Маюми?!» Она твердит мое имя, вовсе не интересуясь, нравится ли мне это, А мне не нравится! Понять невозможно, почему родители до сих пор не расстались — они давно уже не выносят друг друга. Сил нет смотреть, как день ото дня они становятся все отвратительнее, все грязнее. Почти месяц она и не глядит в их сторону. Некогда горячо любимый отец похож на занюханного старикашку, которого клещи поедом едят. Ближе чем на два метра не подходи — заразу подцепишь. Вчера после душа столкнулась с ним в прихожей, он ее задел рукой пониже спины, так зад от одного воспоминания зудит нестерпимо; она даже на стуле заерзала. Мысль ее перескочила на отсутствующею сегодня Дзюнъити, соседа по парте — неужто у него взаправду желудочный вирус О-157? Сегодня до уроков она советовалась с Каори и другими девочками — не попросить ли учителя Танаку отсадить ее от Дзюнъити? Тинами тотчас возразила, а вдруг, мол, у него ничего нет? Значит, решать придется самой, — подумала Маюми, облизывая губы. Всегда можно сказать, что никто не поручится насчет этого вируса — есть он или нет?

Заговорить, что ли, с Риной на следующей перемене, немного отвлечься? Как-то разобраться в ней, другим объяснить. Впрочем, почему это я первая? Она должна ко мне подойти!

Задумавшись, Маюми клонит голову. Тут Рина с улыбкой кивает Тору с соседней парты — мальчик решился с ней заговорить; от волнения у Маюми буквально перехватывает дыхание, так хочется оказаться на его месте. Да и новенькая на диво переменилась, откуда что взялось — прямо-таки милашка и красотка! Впору отвернуться и на доску пялиться. Но возбуждение не проходит. Понять бы, откуда взялась эта неприязнь? Уж не завидует ли она? Как бы то ни было, своим появлением Рина внесла сумятицу в ее жизнь, что-то неприятное теребит душу. Все мысли — только о ней, мальчишки вокруг нее увиваются. Оттого что новенькая? Не только. Она внимание привлекает, от нее глаз не отведешь. Такой красотке прямая дорога в фотомодели, она знает это и пыжится. То-то учитель Танака, на нее заглядевшись, руки потирал — эдакая красавица! Небось размечтался, как будет ее всю оглаживать! Эта мысль вконец доконала Маюми, а когда представила, что учитель ее за грудь трогает, кровь бросилась в голову, и она едва в обморок не повалилась.

Со своего места у окна Маюми оглядела класс. Враз все показалось ей безрадостным и тусклым; так бывает на море: только что оно ласково голубело, но грянул отлив, и взору открылось серое каменистое дно. С чего бы это во втором полугодии школу менять? До выпуска всего ничего. Небось из старой за плохое поведение погнали…

Кончился третий урок. На перемене Маюми подошла к Рине:

— Ты где живешь?

Но Рина, похоже, и не собиралась отвечать, только кланялась да улыбалась. «Вот бы она со мной пооткровенничала, меня бы точно все в классе зауважали! Шутка ли — подружиться с будущей фотомоделью!»

Рина мельком глянула на Маюми и потупилась. Похоже, на ее лице даже улыбка появилась. У Маюми буквально сердце зашлось. Еле сдерживаясь, она повторила:

— Так где ты живешь?

Маюми решила считать про себя до десяти: «…пять, шесть, семь…» — Та молчала. — «…десять».

— Ребята, новенькая-то, видать, с нами и разговаривать не хочет! С чего бы это, а?

Захотелось зажать уши, чтобы не слышать собственного пронзительного крика.

— По-твоему мы все дураки, да? Одна ты умница-красавица, а на нас, значит, плевать!

— Она же новенькая… — робко возразил Тацуя.

— Ну и что с того? Думаешь, новенькая может в молчанку играть?

— Да я что… Я так… Мне-то что… — проблеял заикаясь Тацуя и выскочил из класса.

— Явилась из другой школы, так общайся с нами! Да еще эти бантики — у нас во второй такие никто не носит! Нечего из себя пай-девочку корчить! Да и ленты какие-то мерзкие. Ну-ка, снимай их, живо!

Маюми почудилось, что Рина нарочно медлит, но ее не слушались руки, пальцы словно окоченели.

— Э-э, так не пойдет, дай-ка я, — Маюми с такой силой дернула бант, что скрипнули волосы. Дернула еще сильнее, послышался хруст выдираемой пряди, узел только туже затянулся. В руке остался клок волос.

— Ну-ка, давай сама, да побыстрей! — Маюми отстранилась, и Рина снова потянулась к бантам. Обеим казалось, что время остановилось.

— Ты же переехала, так где ты живешь?

— Не знаю…

На секунду Маюми решила, что ослышалась. Она расхохоталась. Совсем, видно, дуреха. Как это, не знать, где живешь? Так не бывает. Как же она дорогу домой находит? Связалась на свою голову с полной дурой, но отступать нельзя, весь класс смотрит, нужна только победа.

— Значит, ты бомж? — шутка вроде удачная, но никто почему-то не засмеялся. — Хоть телефон-то у тебя есть?

Рина склонила голову набок. Это, по всему видать, ее привычная поза. Маюми аж гусиной кожей покрылась. Ну как ей втолковать, чтобы побыстрей поворачивалась?!

— А дорогу домой сумеешь нарисовать?

Маюми раскрыла Ринину тетрадь и достала из пенала карандаш. Ладно, номера дома не помнит, но план-то начертить можно!

Рина, стиснув в пальцах карандаш, уставилась в тетрадь. Взялась было вспоминать дорогу к дому, в который всего три дня как переселилась, но рисовать не хотелось, да в тетради и не поместится. Да что в тетради! Вели ей на школьном дворе этот план начертить, и там места бы не хватило. Впрочем, дорогу домой она без всякого плана отыщет. Вчера они с мамой специально весь путь до школы и обратно проделали.

Уроки давно кончились, ворота ограды были заперты. Мама заглянула на школьный двор. «Похоже, хорошая школа. Почему-то мне так кажется, — неуверенно проговорила она. — И дорогу ты с легкостью отыщешь. На всякий случай завтра я тебя провожу». Дорогу и в самом деле отыскать несложно, только разве в этом дело? Захочу ли я вообще ходить в эту школу — вот главное.

Рина изо всех сил налегала на карандаш, пытаясь что-то изобразить, но голос Маюми так звенел в ушах, что казалось, ее дубасят по голове.

— Даже план не можешь нарисовать, как же ты домой вернешься?

Вот и звонок. Если кто ему и обрадовался, так это Маюми. Она выхватила карандаш из Рининых рук и буквально вонзила его с размаху в тетрадь, так что он встал торчком и сломался.

— Не стоит сердить Маюми, она и убить может, — пошутил Коити, но никто не засмеялся. Он любил рассказывать, что собирается поступать в эстрадную труппу Ёсимото, чтобы публику веселить, и то и дело пытался острить.

— Надумаешь кончать с собой, маня, хоть, в предсмертной записке не называй!

На большой перемене Хинако, едва закончив приборку после того, как все позавтракали, крикнула:

— Тацу, а давай е бейсбол ракетками!

— Лучше в полицейских и воров! — и Тацу вылетел из класса.

Маюми схватила Хинако за руку и тоже выскочила в коридор, не забывая краем глаза наблюдать за Риной. На большой перемене всем полагалось играть во дворе. Кто позовет Рину? Обычно Маюми первой мчалась к шкафчикам для обуви, но сейчас она под руку с Хинако чинно шествовала по коридору.

Хинако мучили подозрения: с чего это Маюми, подружка Каори и Томоэ, вдруг подхватила ее под руку? Только она собралась позвать новенькую поиграть, как оказалась с Маюми в коридоре, впрочем, оно, может, и к лучшему, прикинула Хинако: компания Маюми — дело верное, а с новенькой можно и на бобах остаться.

— В бейсбол будем?

— Неохота! А ты, Хина, хочешь?

— Не очень. Во что тогда?

Маюми ничего не ответила, переобулась и оглядела коридор. Рины не было видно. Пока они шли к карусели, их нагнали Каори с Томоэ. Эти две всегда на переменах и после уроков липли к Маюми, стараясь подольститься. Половина учеников затеяла игру в полицейских и воров. Рюта и Коити посчитались, кому за кого играть. Коити махнул рукой: «Начали!», но Маюми, точно это ее не касалось, повисла на карусели, и тогда троица вместе с Хина ко тоже торопливо уцепилась за железный поручень. Каори попыталась, оттолкнувшись, раскрутить карусель, но не тут-то было: Маюми уперлась обеими ногами в землю и вертела головой, ища глазами Рину.

— Ну что, принимаем эту новенькую, Ясуда Рину? — равнодушно спросила она. Все догадались, о чем спрашивает Маюми, — дружить им с Риной или нет. Это был страшно важный момент, почти ритуал, признания себя неким единым сообществом. Отпустив поручень карусели, они впятером сдвинулись в тесный круг, ощущая возникшее напряжение. Звеневшие в утреннем воздухе голоса играющих враз уплыли куда-то далеко. Маюми обожала такое тревожное ожидание, но спроси ее кто-нибудь почему, не сумела бы ответить. Это ощущение было даже сладостнее того, что она испытывала в электричке, когда с переднего сиденья на нее принимался пялиться какой-нибудь старшеклассник. И тогда, и сейчас ее тело дрожало от удовольствия. Маюми обернулась, стараясь проникнуть в мысли приятелей.

— Ты, Каори?

— Не знаю… — промямлила та. Она и в самом деле не знала, как лучше ответить, но боялась быть изгнанной из компании за нерешительность, а потому поспешила добавить: — То есть я хочу сказать, что мы ее совсем не знаем, вдруг она плохая, чего же тогда с ней играть.

Она говорила, а сама следила за выражением лица Маюми, но та только пристально смотрела на нее. Потом перевела взгляд на Томоэ.

— А чего это она к нам перешла, лучше бы в прежней школе второе полугодие доучилась, — высказалась Томоэ. Каори обрадовалась новому повороту разговора и принялась живо рассуждать о причинах перехода новенькой в их школу. У Маюми испортилось настроение. Они явно уклонялись от ответа. Хотя в переводе из другой школы, похоже, что-то есть. И тут она увидела Рину. Та с книгой в руках шла к спортивному залу. Белое платье, стянутое под грудью кружевной лентой; на солнце она казалось шатенкой — не может быть, чтобы красилась.

— А вот и она! — Маюми указала на девочку.

На ярком солнце сквозь белое платье отчетливо просвечивали полоска тела и трусы.

— Эй, смотрите все! — Маюми призывно задрала голову.

— Да у нее же трусы видны! — взвизгнула Томоэ, пытаясь стряхнуть заливавший лицо пот.

— Да она небось мальчишек соблазняет! — закатила глаза Каори.

Когда Маюми крикнула: «Ясуда, малышка!», Рина оглядела школьный двор, пытаясь сообразить, кто ее окликает. Маюми помакала рукой Коити и другим, игравшим в полицейских и воров: «Эй, все сюда!», и те — человек шесть-семь — тотчас примчались на зов.

— Что? Что случилось?

Еще раз прокричав «Ясуда, малышка!», Маюми зашептала на ухо Коити:

— Гляди, просвечивает! Все видно!

Компания громко расхохоталась, и только тогда Рина заметила, что на нее пялится почти вся вторая группа. Подойти бы к ним и запросто включится в игру, но она словно окаменела, не в силах пошевелиться.

Предводительствуемые Маюми школьники окружили Рину.

— Просвечи-ваю-ют… — нарочито затянула Каори, а остальные хором подхватили:

— …трусы! Просвечивают трусы!

Рина в растерянности оглядела себя. Ничего вроде не просвечивает. Ей почудился далекий вскрик, потупив взгляд, она прислушалась. «Тр-рр-ах!» — в голове точно взрыв прогремел. Рина сделала глубокий вдох. Сейчас ее захлестнет волною прилива, и она утонет, обязательно утонет.

Кто-то сказал:

— В нашей группе не полагается, чтобы просвечивало.

— Наказать ее!

— Как?

— Трусы спустить!

Все принялись скандировать, ритмично хлопая в ладоши:

— Тру-сы спу-стить! Тру-сы спу-стить!

За прошедшие годы подобный призыв прозвучал всего однажды, вскоре после того, как сформировали их шестой класс. К раздеванию приговорили Томоэ, но до дела не дошло: та разрыдалась, и все с облегчением отпустили ее юбку — никто особенно не рвался совершить недостойный поступок. А теперь Томоэ старается, громче других орет: «Спустить! Спустить!». Маюми даже захотелось выйти из круга. Впрочем, Рина ее еще сильнее раздражает — стоит себе с отсутствующим видом и явно издевается над ними. Разорвать бы ей платье в клочья! Маюми едва сдерживалась и оттого еще яростнее, до боли, била в ладоши. Какие же надо иметь нервы, чтобы с таким спокойствием слушать обращенный к тебе всеобщий вопль «раздеть!»…

Маюми вспомнила, как прошлой весной, в каникулы, ездила с родителями на горячие источники. Тамошний повар прямо в их гостиничном номере принялся готовить лангуста, и тот, уже почти расчлененный, все пытался, подергиваясь, ускользнуть от ножа, а потрясенная Маюми рыдала на крик. Отец и повар захохотали, и тогда она горстью зачерпнула с блюда-лодки, на котором подавались дары моря, икру морского ежа и швырнула в лицо повару. Мать тотчас протянула ему влажную салфетку, и он, вытираясь, заметил: «Зрелище, правду сказать, жестокое, хотя, случается, некоторые дети и смотрят с интересом. Но у вашей девочки, видать, нежное сердце». Впрочем, брат, старше ее на два года, смеялся над ней и дразнил трусихой.

Клич «Раздеть!» успел всем надоесть, ждали только, кто первым ухватит за юбку. Коити принялся скандировать: «Ма-ю-ми! Маю-ю-ми!», дети дружно его поддержали. Маюми с Риной как-то незаметно оказалась в центре тесного круга. Но Маюми внезапно расхотелось спускать с новенькой трусы. Она вспомнила, как в третьем классе упала одетая в бассейн и как ей было стыдно — три дня не решалась потом в школе появиться. Тут-то она и крикнула:

— В бассейн ее! Пусть поплавает!

— А если учитель увидит? — Тацуя надул губы.

— Тогда сам и стягивай с нее трусы! — отрезала Маюми.

Тацуя, стушевавшись, мигом спрятался за чью-то спину.

— Мерзкий извращенец, мечтает небось посмотреть. как будут Рину раздевать! — пробормотала она и тут же сладчайшим голосом проворковала Рине на ухо: — Тебе, милочка, придется искупаться, — взяла ее за руку и повела к бассейну. Остальные двинулись следом. В течение учебного года купаться в бассейне было строжайше запрещено, его держали полным исключительно в противопожарных целях. Только в начале июня, предварительно слив воду и вычистив его, бассейн снова наполняли водой и открывали для купания.

Сейчас в нем среди опавших листьев плавал розовый пенал.

— Давай ныряй! — Маюми надвигалась на Рину, и та, не спуская с нее глаз, неловко опрокинулась в воду, обдав Маюми с ног до головы тучей брызг. Маюми отпрянула. Ринина голова то появлялась на поверхности, то скрывалась под водой, но девочка не пыталась плыть и не звала на помощь. Дети в молчании наблюдали за ней. Прозвенел звонок с большой перемены. Коити опустился на колени, схватил Рину за руку, несколько человек последовали его примеру. Они вытащили ее и со всех ног припустили в класс. У бассейна остались только Рина и Маюми.

«Если Танака спросит, придется как-то объяснять, почему мы обе мокрые с головы до ног», — Маюми аж языком прищелкнула от досады.

— Я же только спросила, хочешь ли ты нырнуть, а ты вдруг повалилась в бассейн. Поскользнулась, что ли?

Рина молчала. Вода струйками стекала с ее платья.

В коридоре перед дверью в класс их окликнул Танака:

— Эй, Ясуда, что случилось?

— Мы… в бассейне… — Маюми не договорила. В ее голове теснились обрывки мыслей, но никакое разумное объяснение не шло на ум.

— Что «в бассейне»? Как вы там оказались? — Танака поочередно смотрел то на одну, то на другую. — Поскользнулись?

Маюми кивнула.

— Что-то не верится… — пробормотал Танака. — Ладно, тебе надо поскорее в медпункт, а ты, Мидзуно, отправляйся в класс.

Положив руку на плечо Рины, он повел ее в медпункт.

«Там он будет ее переодевать… нужно всех повести подглядывать… а ну как дознается, что ее заставили… и меня заставит признаться…» Маюми представила Рину, раздетую Танака до трусов. Во рту враз пересохло. «Так ей и надо. Но по отношению ко мне это будет страшной несправедливостью. Фу, гадость! — одернула она себя, — Словно на твоих глазах драгоценность крадут, а ты сидишь сложа руки. Танака в медпункте раздевает Рину догола!».

В классе стояла полная тишина.

— А учитель повел Рину в медпункт переодеваться, — произнесла она равнодушно. Ответа не последовало, ни до кого не дошел смысл сказанного. Маюми почувствовала разочарование, подумала — может, стоило выразиться яснее: мол, раздевать догола повел? Но она решила промолчать и только окинула одноклассников презрительным взглядом. Ей представилось, как где-то на школьных задворках сушится, пузырясь на ветру, белое Ринино платье.

Рина вернулась в класс, переодевшись в физкультурную форму. Маюми глянула на ее фигуру а облегающем спортивном трико и торопливо отвела глаза. Почудилось вдруг, что все пялятся на ноги новенькой; внизу живота неприятно засвербило. Еще бы! Все внимание — ей одной, этой девчонке.

Танака оглядел класс, хотел, видно, речь произнести, но ограничился лишь несколькими словами:

— Не следует подходить близко к бассейну! А теперь продолжим, страница шестьдесят восемь учебника.

Урок начался.

Настроение было прескверным. Все с сочувствием посматривали на Рину. «Ну конечно, они-то доплыли до берега, только она, Маюми, брошенная всеми, осталась на просторе моря. Проигравшая!». Такое с ней уже случалось не раз. «Старший брат всегда оказывался прав, и хотя издевался надо мной вволю, мать никогда не заступалась». От жалости к себе на глазах выступили слезы. Еще в начальной школе она решила не быть в числе проигравших. Брат учил, что проигрывают только слабаки. Даже если тебя поколотили, ни за что не жалуйся родителям или учителям — иначе опять поколотят. Остается только поплакать. Но и собственные слабости и недостатки следует скрывать от окружающих — так она, Маюми, велела сама себе. Откуда же это чувство беспомощности, почему вдруг сделалась такой трусихой?

— Гадость! Гадость! — Маюми вскочила и выбежала из класса.

— Что с тобой, Мидзуно? — в коридоре появился удивленный Танака.

— Мне нужно в медпункт! Что, нельзя? Я больна, да! — из глаз полились слезы.

После обеда, к началу последнего урока, она уже сидела в классе на своем месте. На перемене обеспокоенные Каори и Томоэ явились в медпункт. На душе сразу полегчало. Она мигом соскочила с кушетки и, напевая «Я здорова, я здорова!», со смехом вприпрыжку побежала обратно в класс. «Она и правда в полном порядке», — переглянулись подруги. Из головы Маюми бесследно исчезла привидевшаяся ей, когда она лежала на кушетке, сцена: Рина на спортплощадке почему-то руководит игрой в полицейских и воров. Теперь в душе Маюми водворился мир. Не осталось и тени недавно мучившего ее беспокойства. «Мне нужны друзья, их нельзя терять», — внушала она себе.

Впрочем, к концу занятий она почувствовала, как на нее опять накатывает нервозность. В летние каникулы подобные приливы случались по нескольку раз на дню. Маюми зажмурилась. Вот бы кто-нибудь крепко обнял ее. Она попыталась прикинуть, кто бы зто мог быть. Разумеется, не мать, первой пришедшая ей на ум. Танака? Каори? Коити? Рюта? Мысленно перебрав всех, она вдруг развеселилась. Ей стало так смешно, что она расхохоталась, прикрыв рот рукой.

В глубине души она решила попросту не замечать Рину. На перемене после пятого урока собрала всю компанию, но исключительно для обсуждения «проблемы Дзюнъити».

— Даже если нам скажут, что это не О-157, мы докажем Танаке свою правоту, — заявила Маюми со смехом.

— Каким же образом? — Хинако уставилась в окно.

— Медосмотр! Анализы! — дико завопила Томоэ.

Маюми с дружками хохотала, все грубо толкали друг друга.

— Мне отец рассказывал, что раньше, ну, это, для анализа, в спичечный коробок клали, а потом сдавали для проверки, — сказала Тинами.

— Врешь! В какой такой спичечный коробок?! Туда не поместится! — засмеялась Каори,

— У-у-у-а-а-а!!! — непрерывно вопя, Томоэ забарабанила ладонями по столу.

— А все-таки кто возьмется доказать Танаке нашу правоту? Ну, скажите, кто? — спросила Хинако, перестав смеяться. В ту же минуту у Маюми испортилось настроение. Не следовало бы принимать в их кружок эту Хинако. Шуток не понимает: так было весело, так нате вам — взяла и все испортила. Ущипнуть бы побольнее дуреху эдакую!

— Без тебя, Хина, уж точно обойдемся! — и Маюми огляделась, ожидая всеобщей поддержки. Но Каори только молча округлила глаза, опасаясь, что все неприятные обязанности достанутся ей.

— Думаю, О-157 у него нет, мы же вместе завтракаем в школе — обязательно заразились бы, — поспешно затараторила Хинако.

— Разве только завтраки, дуреха!

Тут-то и решилась судьба Хинако в компании. Раньше за всякой мелочью в школьный магазинчик гоняли Каори, теперь эта роль переходила к Хинако.

— Тетради кончились, не сбегать ли тебе, Хина, в магазин? — И не дожидаясь ответа, Маюми вынула из ранца кошелек и протянула на ладони две стоиеновые монеты. Хинако шумно задышала, вопросительно приподняв брови, и потянулась за деньгами. Маюми чуть наклонила ладонь, монеты скатились на пол и исчезли под столом. Опустившись на колени, Хинако принялась шарить по полу в поисках монет. Пробормотав: «Ну и растяпа», Каори захихикала. Хинако, взявшись исполнить унизительное поручение, освобождала ее, Каори, от прежней обязанности быть на побегушках. Маюми обменялась взглядами с Каори и подмигнула: «Теперь понимаешь, зачем ее приняли в нашу компанию?». Глядя в спину выходившей в двери Хинако, Каори буквально хлестнула ее окриком, эхом отозвавшимся в пустом классе:

— Не забудь сдачу сполна вернуть!

— Вот если Дзюнъити затолкает свои какашки в коробок, то-то смеху будет! — попробовала пошутить Маюми, но никто не улыбнулся. Все рассаживались по местам.

— Посмотри, все правильно? — Хинако положила перед Маюми тетради и сдачу. Маюми уловила враждебность в ее взгляде, враждебность, замешенную на гневе, обиде, смирении, и, идя на попятный, решила больше ее не дразнить. Изобразила улыбку и сказала «спасибо». Убедившись, что та вернулась на свое место, пробормотала себе под нос: «Уф, до чего же тяжело сколачивать компанию…».

После уроков в класс зашел Танака:

— Ясуда, ты привела себя в порядок? Отлично. Тебе лучше перебраться поближе. Внимание! Начиная с Каваками всем пересесть на одно место назад. Мацумура, займи прежнее место Ясуды. Ну, побыстрей! — И он хлопнул в ладоши.

С чего это он тратит на нее столько времени? Ишь как суетится! Хотя Маюми и решила не замечать новенькую, но уж не в ущерб же собственным интересам! Пришлось пересесть вперед. Теперь она могла одновременно видеть и Рину, и Танака. «И на уроках ни на минуту о ней не забывал, и сейчас тоже. Значит, любимицей сделалась! Да еще моего взгляда избегает, что уж вовсе непозволительно. Ощущение такое, словно кто-то с силой стиснул ей лицо. Так и до нервного тика недалеко, а там, глядишь, совсем окривею», — забеспокоилась Маюми.

Когда все расселись по-новому, учитель объявил дальнейший распорядок дня:

— Сегодня после занятий до четырех тридцати свободное время.

Староста скомандовал:

— Всем встать!

На лице Маюми была написана твердая решимость не подниматься с места. Ее окружили друзья:

— Что, настроение испортилось?

Уставившись в одну точку, она молчала, потом

резко задрала подбородок и отрезала:

— Отстаньте! Новенькую зазвать в спортивный Зал! Не дать ей уйти домой! Догнать, остановить и вернуть!

— Пошли прогуляемся, разговор есть! — сказала Хинако Рине, менявшей сменную обувь на уличные туфли.

Почти беззвучно, одними губами Рина произнесла:

— Я домой…

Стоило ей переступить порог, как притаившаяся за дверями Каори вцепилась в нее, и так, опекаемая с двух сторон бдительными стражами, Рина двинулась к спортивному залу. Краем глаза она видела залитый солнцем школьный двор, на котором, словно шкварки на раскаленной сковородке, теснились и прыгали дети. Рине они показались муравьями, кишащими на кусках сахара. Ей снова захотелось припомнить, где и когда она уже видела пейзаж без теней, похожий на этот залитый солнцем двор. Но тут Хинако так саданула ей в спину, что она пошатнулась. Чувства ее были парализованы, исчезла даже способность думать, пропал и страх. Нечто похожее ощущала она сегодня утром, когда входила в ворота школы. На дорожке, ведущей в палисадник перед спортивным залом, у нее внезапно подкосились ноги. Хинако еще раз пребольно стукнула ее по спине, и она снова пошатнулась, а когда подняла голову, го увидела прислонившихся к стене спортзала Маюми, Томоэ и Тинами.

— Попала в наш класс, так уж, будь добра, говори, почему в эту школу перешла? — Маюми странно изогнулась и почему-то заглядывала ей в лицо снизу.

Рина молчала, чуть наклонив голову.

— Ну, давай, будь паинькой, расскажи нам. — Маюми подошла еще ближе.

Она вовсе не собиралась выкладывать им причину своего перехода. В огороде на делянке второго класса зеленели вьюнки асагао, у шестого класса среди листьев на единственной плети виднелись пять или шесть баклажанов, тощих, словно огурцы.

На щеках у Маюми выступили красные пятна.

— Молчишь? Но ведь какой-то повод должен быть. Может, твоего отца перевели?.. — Она подумала, что новенькая, наверное, из провинции. Запнулась и договорила: —…или дом построили поблизости? — вспомнила, что, когда училась во втором классе, новички появлялись именно по этой причине.

Рина тряхнула головой и тихо сказала;

— Мы переехали… в новую квартиру…

— Почему переехали? Говори! Не увиливай! — выкрикнул из-за Рининой спины Томоэ.

— Я не хотела там…

— Чего не хотела? Почему ты в нашей школе оказалась? А в прежней… что ты там натворила?

Ноздри Рины щекотал аромат пудры, смешавшийся с запахом пота Маюми. Она не станет им ничего объяснять, они ее все равно домой не отпустят.

— Так… — прошептала она и наклонила голову.

— Какие-то неприятности, да? Стащила деньги? Целовалась с мальчишками, и вас учитель застукал? — взвизгнула Томоэ.

— Целовалась? Небось взасос? А ты, часом, не ведьма? Эй! Слушайте все! Ясуда Рина набрасывается на мужчин и зацеловывает их! — заорала Хинако, приложив к губам руки рупором.

С криком «Ты же маньячка! Ты ненормальная!» Тинами вдруг задрала Рине юбку. Маюми ощутила, как ненависть — что-то красное и с когтями — к этой новенькой, которая впала в ступор и не собирается плакать, постепенно начинает доставлять ей удовольствие. Каждый вечер, уже почти засыпая, перед тем как окончательно провалиться в сон, снедаемая печалью одиночества и леденящим страхом смерти, она вот так же внезапно чувствовала наслаждение, поднимавшееся откуда-то снизу, от ляжек и бедер. Сейчас ее словно опалил жар Рининого тела, затопила радость — это и был один из ее приливов.

— В нашей группе запрет на поцелуи! Ка-те-го-ри-чес-ки! Вот мы и против твоего перехода, мы и остальные тоже. Поняла? И мальчишки против тебя. Обещай не ходить в нашу школу! — Маюми ощутила, как наливается силой, и сделала глубокий вдох: — Дома так и скажи — в школу больше ни за что не пойду! Тебе же самой неохота. Вот в пятом классе одна наотрез отказалась в школу ходить. Или переведись куда-нибудь еще. А про нас помалкивай! Ну, чего молчишь?! Отвечай!

Рина смотрела в глаза Маюми и думала, что говорить с ней бесполезно. Ей уже приходилось глядеть в такие глаза. В какой бы школе она ни оказалась, всегда будет одно и то же. Только непонятно, почему они все так именно на нее смотрят, на нее одну?

Всякий раз по утрам она просыпалась с мыслью: как не хочется идти в школу. Но одно дело — не хотеть, совсем другое — взять и сказать: «Не пойду». Конечно, если принять твердое решение, дальше все будет просто. Разве нет? Ведь это как от еды отказаться: не ешь, и все. У нее должно получиться. «Я обязана перестать посещать школу, обязана». Она твердила эти слова, будто заклинание, она собиралась с силами и чувствовала, как утихают боль и страдание.

Рина кивнула и пошла прочь.

Пораженные столь быстрым согласием и не зная, что им теперь делать, девочки молча смотрели ей вслед. Она шла, будто собралась навсегда исчезнуть из этого мира, шла, как уходят в далекое никуда.

— А ведь она обязательно донесет, — задумчиво произнесла Тинами. Маюми вскинулась и побежала, остальные за ней. В их головах билось одно слово — «донесет!». Маюми ухватила Рину за плечо и резко дернула. «Ненавижу доносчиков… сколько можно издеваться надо мной…».

— Собралась к учителю бежать?! Зачем? Доносить?!

Продолжая дергать Рину за плечо, она одновременно подталкивала ее к стене спортзала. С лица Рины исчезло всякое выражение.

— Эй, что вы делаете? — заинтересовались Коити и Тацуя, продолжая гонять в футбол.

— Она хочет на нас учителю донести, — сообщила Каори.

— Кто вам сказал?

Каори не знала, что ответить. И тут Маюми резко толкнула Рину. У той голова мотнулась из стороны в сторону. Выкрикнув «драться нельзя!», Тацуя ударил по мячу, мяч с силой стукнулся в стену и отскочил. Почти одновременно в стену врезалась голова Рины. Потом странно расслабилась спина, и девочка стала медленно оседать.

Разом отлетели куда-то и стихли голоса на школьном дворе. Коити подошел поближе. Рина лежала, раскинув ноги, кровь из раны на голове стекала по шее и капала на землю.

— Голова разбита! — вскрикнул Коити.

— Что же делать? — Томоэ готова была разреветься.

— Срочно в больницу! Надо учителю сказать! Я сбегаю! Только помните — я ни при чем! — И Тацуя помчался к зданию школы.

Маюми ловила ртом воздух, следя за кровавым узором, который стремительно покрывал белое платье Рины. Мелькнула мысль, что и сегодня все вы шло как-то не так — она опять проиграла.

— Учитель Танака, прошу вас уточнить, наличествовал ли в данном случае факт издевательства? — Директор школы, сохраняя на лице выражение привычной мягкости, решил не торопясь во всем разобраться. Впрочем, в его мягкости таилась непреклонная решимость.

— Думаю, нет.

— Понятно. Считаем, что я получил от вас исчерпывающий рапорт: факт издевательства не установлен. Все же, учитель Танака, можете ли вы утверждать, что травма, полученная Ясудой, не связана с фактом издевательства?

Танака слушал до отвращения тусклый голос директора, лицо которого казалось причудливо огромным, а пронзительные глаза без устали моргали.

— Полагаю, именно так. Считаю, никакого издевательства не было. — Другого ответа от него и не ждали.

— Полагаете, значит… Ответ, прямо скажем, не вполне определенный… Впрочем, если вы, учитель Танака, утверждаете, согласимся, что издевательства не было. Успокойте детей, пусть идут по домам. Я суду отправьте в больницу. Нужно будет уговорить ее мать не поднимать шума. Я побуду здесь, дождусь от вас известий, учитель Танака. Пускай и другие учителя не расходятся. Значит, издевательства все-таки не было… Такие успокоительные разъяснения дал нам учитель Танака.

Танака передал указание директора Сугияме, молодому преподавателю из первой группы, и тот повез Рину на машине в больницу. Учеников, не успевших разойтись по домам, собрали в классе. Учитель Танака от страха, что все происшедшее может повлечь за собой грандиозный скандал, чувствовал мелкую Дрожь в коленях. Но ведь и эта Ясуда непростой ребенок. Сказал же завуч о причинах ее перехода к ним в школу — в старой ее подвергали постоянным издевательствам. Сейчас поздно клясть собственное легкомыслие — что говорить, пошел на поводу у завуча, рассыпавшегося в похвалах: мол, вы опытный педагог, вам и карты в руки, вы легче справитесь с ситуацией, чем молодой Сугияма. Вот и согласился на свою голову. Да еще с радостью! Самонадеянно решил, что справится с учениками, не допустит травли и издевательств. Впрочем, отказаться все равно было неудобно. Правда, уже после того, как он с охотой согласился, его насторожил ироничный рассказ завуча о визите Рининой мамы. «Я, — сказала она, — последовала совету директора школы, где раньше училась моя дочь, и согласилась перевести ее к вам. Но если и здесь будут продолжаться издевательства, я этого так не оставлю. Убедительно прошу оградить мою дочь!». Не давали Танаке покоя и слова завуча, сказанные на прощание: «Детские издевательства, случается, и до самоубийства доводят. Тогда, словно мухи на мед, слетаются телевизионщики. Вся надежда на вас, господин Танака!». Он даже голову склонил перед учителем-ветераном.

Потом являлась с визитом вежливости мать Рины. Она была немногословна, просила лишь о дочери заботиться. Имелся и еще один серьезный повод для беспокойства — недавно директор довел до сведения учителя Танаки, что семья Ясуды — корейцы, натурализовавшиеся в Японии. Если об этом да и о самом случае издевательства, пронюхают средства массовой информации — раздуют, только держись, даром что речь-то идет об обыкновенной травме.

Сделав глубокий вдох, Танака вошел в класс.

— Сегодня Ясуда получила травму — но ее никто не травил, правда? Учитель поговорил с ней перед отправкой в больницу. Она утверждает, что поскользнулась и ударилась головой о стену спортзала. Учитель не верит, будто в нашем классе могут друг над другом издеваться. Учитель ненавидит издевательства. Он всегда говорит вам: «Живите дружно!» — Его голос внезапно сорвался, и, к собственному удивлению, он почувствовал, как переполняется сладкой сентиментальностью, а к глазам подступают слезы. Ему пришло в голову, что как педагог он давно не переживал такого радостного мгновения.

— Учитель плачет! — удивленная Каори переглянулась с соседями. Некоторые, сочувствуя, тоже зарыдали. Тогда и Каори, засуетившись, решила поплакать, однако она, у которой от любой мелодраматической ерунды в телевизионных сериалах глаза моментально увлажнялись, не смогла выжать из себя ни слезинки. Ей было стыдно и весело разом: уж больна жалок оказался этот взрослый человек, учитель. И, глядя на него, Каори мучительно захотелось расхохотаться ему в лицо.

— С Ясудой произошел несчастный случай. Но если во второй группе и вправду начнут над кем-нибудь издеваться, ваш учитель уйдет из школы. Учитель перестанет учить. Прошу вас это четко усвоить! — Танака достал носовой платок и, полуотвернувшись к доске, отер слезы и высморкался.

Когда он вновь повернулся к классу, на его лице играла улыбка:

— Учитель уверен, что никакой травли не было. Если завтра нагрянут телерепортеры, не вступайте с ними в разговоры. Направляйте их ко мне. Значит, договорились: произошел несчастный случай. Те, кто с этим согласен, поднимите руки.

«Ни за что не стану плакать, — с внезапной злостью решил Коити, исподлобья озирая класс. — Что это — все поднимают руку!». Медленно поворачивая голову, он оглядел тех, кто был тогда у спортзала. Руки поднимались одна за другой. «Как же так — все „за“?!» — удивился Коити, и сам потянул вверх руку.

— Хорошо, можете опустить. Разумеется, учитель огорчен несчастным случаем, однако есть повод и для радости. Я восхищен учениками второй группы, другого я от вас и не ждал. Можете идти домой. Но давайте договоримся: выйдя из класса, вы забудете обо всем, что сегодня произошло. Никому ни слова! А теперь всем встать!

В коридоре Каори принялась размышлять, что будет, когда явятся репортеры. А они обязательно примчатся, если новенькая умрет. Жаль беднягу! Она не станет ничего скрывать от репортеров, все расскажет начистоту. Виновата Маюми. Ей, Каори, закроют лицо, изменят голос — никто и не узнает, что это она. Можно довериться маме, уж она найдет способ связаться с телевидением. Каори не заметила, как улыбка расплылась по ее лицу.

Уложенную на заднее сиденье автомобиля Рину везли в больницу. Ее сознание то растягивалось, то сжималось, как мехи немого аккордеона. Вид школьного двора, лишенного тени… Ей пять лет, она, не шелохнувшись, поджидает маму на станции в Сэндае; они путешествуют вдвоем; когда она ощутила себя брошенным ребенком, странным образом возник такой же пейзаж без теней. «Побудь здесь, никуда не уходи», — приказала мать, но ее все нет и нет, хотя девочка ждет уже целый час. Она до сих пор не знает, почему ей пришлось тогда провести в одиночестве этот бесконечно долгий час, почему отец не поехал с ними. Это единственное, что ее интересует по-настоящему, но она давно примирилась с мыслью: расспрашивать бесполезно, никто ничего не объяснит. Никто и не знает ничего. Сознание Рины помутилось.

К великому разочарованию Маюми, кровавое пятно на Ринином платье больше не представляется ей цветком розы. Гроздь винограда… листва… летучая мышь… золотая рыбка… облако в багровом закате… Она умела воображать и самые причудливые вещи, но именно это пятно крови больше, хоть убей, ни во что не превращается. Танака привел ее в библиотеку: «Подожди, пока за тобой придет мать». Прошел час, никто не появился. Настроение ужасное. «Кто бы сейчас со мной ни заговорил, все равно не смогу ответить». Беспокоило, поймет ли мама, что даже с ней она сейчас разговаривать не хочет. Может, и к лучшему: в таком состоянии не поговоришь о новенькой, ее вообще пора навеки забыть… Все равно ничего не скажу… С этой мыслью она уснула. Из окна библиотеки был виден опустевший школьный двор. Флагшток, качели, гимнастические снаряды на спортплощадке отбрасывали длинные-предлинные тени, казалось, они достигают самого края света.

Душным, безветренным июльским днем в два часа пополудни брел по улице мимо многоэтажных домов, мимо гирлянд ослепительно белого, свежестираного белья старичок. Брел-брел, зачем-то оглянулся, окончательно разомлел от жары, да так и застыл прямо посреди мостовой. А следом за ним раскатился было по сонной улице кирпично-красный автомобиль, но тоже не сдюжил, обессилел, остановился у почтового ящика и встал намертво, даже изнутри никто не вышел. И тихо, очень тихо было на улице, только слабенько потренькивали умирающие цикады да глухо урчал кухонный комбайн в школьной столовой.

При желании можно было заглянуть в открытую балконную дверь первого этажа: в комнате (девять квадратных метров) сидела женщина, пила чай, почесывала прыщ на коленке, неодобрительно смотрела в телевизор, по которому ничего не показывали. В другом окне шторы задернули только до половины, и было видно кухню, холодильник, на холодильнике надкушенное яблоко со следами губной помады (хозяйка ушла в дом культуры). Весь квартал закис, впал в спячку, временно скончался — до того момента, когда дети из школы потянутся в группу продленного дня. Дело в том, что возле унылого дома-новостройки, на телеграфном столбе висел большой, сильно грязный плакат. Давно висел, уже целый год, а то и дольше. Приклеился основательно, не отдерешь. На плакате Мицуко Китамура собственноручно вывела розовым фломастером: Пансион «Китамура». Группа продленного дня. Буквы от дождей давно поплыли, угол, где номер телефона, наполовину оторвался, а на пририсованную тут же схему накакал голубь, так что адрес разобрать было совершенно невозможно, ну да это ничего — матери школьников и так давно запомнили, где живет Мицуко. В принципе плакат можно было бы и содрать, но как-то руки ни у кого не доходили. Во-первых, больно уж он был грязный — дотронуться противно. А во-вторых, не имелось среди местных жителей таких, кому больше всех надо. Район был относительно новый (тридцать лет от роду), массовой застройки, хозяйки следили за чистотой у себя дома, а улица, она, как известно, ничья. Бывало, переедет машина голубя или бомж на тротуаре кучу навалит, так никто эту «красоту» неделями не трогает. С какой, собственно, стати? Для этого есть муниципальная служба. Вот и произведение Мицуко было обречено висеть на столбе до полного распада и слияния с природным элементом.

Дети пансион «Китамура» полюбили сразу и прозвали «Грязнулькиной школой». Полюбили дети — полюбили и мамаши, так что заведение Мицуко быстро вошло в моду. Ведь это такая редкость в нынешние времена — приличная группа продленного дня. Попадаются просто кошмарные (спросите кого хотите), и многие родители прямо говорят: лучше уж пусть дети на улице болтаются или торчат в зале игральных автоматов. А у Мицуко совсем другое дело. Лучше учиться дети, может, и не стали, зато под хорошим присмотром. В общем, большинство мамаш в Мицуко верили и всяким там разным слухам значения не придавали, хотя находились и такие родительницы, кто возмущался и грозил ребенка из группы забрать. Но ничего, как-то обходилось. В конце концов, мало ли что дети нафантазируют, тут надо делить на восемь, утешались матери, не склонные к панике. Ребенок же не всегда понимает, когда учитель шутит, а когда говорит серьезно, отсюда — нелепые домыслы и недоразумения.

Взять хотя бы историю с салфетками. Мамам первоклашки изложили ее в такой редакции: «Китамура-сэнсэй сказала, что салфетки-соплюшки выкидывать не надо. Один раз высморкаешься — спрячь. Она станет мяконькая да тепленькая, будешь второй раз сморкаться — одно удовольствие. А в третий раз соплюшка сгодится в уборной попу вытирать. Учительница сказала, что это очень приятно».

Бедная мама слушает ни жива ни мертва, не знает, что сказать. В конце концов промямлит что-нибудь вроде:

— Какие еще «соплюшки»? Надо говорить «салфетки».

А у самой перед глазами живописная картина: Китамура-сэнсэй на унитазе с «соплюшкой» в руке, и лицо счастливое-счастливое.

Кстати уж и о лице Мицуко. Директор школы выразился о нем так:

— Редкий случай, чтобы у красивой женщины было такое неистребимое довольство на лице. Обычно красавицы предпочитают иметь вид томный и печальный.

Правда, поговаривали, что директор приходится Мицуко каким-то дальним родственником и потому не вполне объективен, но все равно человек он был солидный и уважаемый, раз считает Китамуру-сэнсэй красавицей, значит, так оно и есть, А красавицы, как известно, народ особый, и грязь к ним не пристает. Поэтому родители зла на Мицуко за излишний натурализм решили не держать, ибо наверняка были у учительницы на то свои педагогические резоны. Рекомендацией о троекратном использовании салфетки дети воспользуются вряд ли, зато к экономии, глядишь, потихоньку и приучатся. А то взяли моду — расходуют туалетной бумаги зараз по три метра или как начнут кидаться салфетками с пятого этажа. Не так уж глупо придумала учительница — таков был общий вердикт. Как уже было сказано, детей из группы никто не забрал, а со временем малыши историю с «соплюшками» благополучно забыли. Малыши-то забыли, но некоторые мамаши долго еще поневоле вспоминали совет Мицуко. Происходило эго обычно в уборной, когда, ежась от шершавой сухости туалетной бумаги, они внезапно ощущали потребность в прикосновении более нежном и ласкающем. Эта тенденция приобрела черты повального наваждения после того, как дети принесли с продленки новый трофей — сказку о собачьей невесте.

— Знаете ли вы сказки про свадьбы людей с животными? Ну, про жену-журавлиху наверняка знаете. А про собачью невесту?

Так начала Мицуко свое захватывающее повествование, и дети слушали до самого конца, буквально затаив дыхание. Но сказка была предлинная, и потому малыши ее впоследствии толком пересказать не смогли, а школьники постарше постеснялись. В результате любопытствующим родительницам пришлось восстанавливать сказку по обрывкам и кусочкам, сопоставляя сведения, полученные от первоклашек.

Начиналась сказка примерно так (тут расхождений не было). Давным-давно жила-была маленькая принцесса, а у принцессы была ужасно ленивая нянька. В обязанности ужасно ленивой няньки входило вытирать принцессе попу после уборной, но нянька всячески отлынивала от этой обязанности и придумала вот что. Сказала черному песику, которого принцесса ужасно любила: «Давай лучше ты будешь вылизывать маленькой госпоже попку, а за это она, когда вырастет, выйдет за тебя замуж». Поскольку это повторялось каждый день, принцесса и лес привыкли к процедуре, да и к мысли о предстоящем супружестве тоже.

Что произошло дальше, мамашам с точностью установить не удалось, так как малыши нафантазировали своего и их версии разошлись. Согласно одной, пес заманил подросшую принцессу в дремучий лес и там на ней женился. Согласно другой, король случайно увидел, как собака вылизывает принцессе зад, ужасно разгневался и отправил обоих на необитаемый остров.

Первая версия развивалась так: однажды пес повстречал в чаще охотника, и тот застрелил бедную собачку, а сам женился на овдовевшей принцессе. Та сначала ничего, жила себе с охотником, была довольна жизнью и только недоумевала, куда ее песик подевался. А однажды ночью охотник возьми и проговорись во сне, что это он пса убил. Тут принцесса как схватит ружье, как выстрелит, и охотнику конец.

Вторая версия, с необитаемым островом, была позамысловатей. У принцессы и пса родился сын. Потом собака заболела и умерла, и остались мать с сыночком на острове вдвоем. Испугалась принцесса, что род пресечется, вышла замуж за собственного сына, и постепенно стал остров из необитаемого очень даже обитаемым.

Особый интерес взрослых, разумеется, вызвали подробности брака принцессы с сыном. А дело там обстояло следующим образом. Как-то раз мать сказала своему чаду: «Иди на дальний край острова и женись на первой же женщине, которая тебе встретится». А сама давай бежать другим путем туда же. Сын пришел на дальний край острова, видит — женщина. Не узнал собственную мать да и поженился с ней.

Малыши не знали, что такое инцест, и потому ничего особенного в сказке не усматривали. В память им запал только эпизод с ужасно ленивой нянькой и вылизыванием попы. Теперь ребятишки лизали мороженое исключительно по-собачьи да еще при этом лаяли, а истомившись сидеть над уроками, начинали для собственного развлечения играть в черного песика — повизгивали и вылизывали себе ладошки. Мамы смотрели на эти забавы с ужасом. Вновь укрепилась позиция тех, кто говорил, что все-таки надо забрать детей из такой продленки, а то неизвестно, чему они там научатся. Однако нашлась одна интеллигентная мамаша (она посещала фольклорный кружок в местном доме культуры), которая авторитетно заявила, что такая сказка учительницей не выдумана, а существует на самом деле и, кажется, даже напечатана в книжке. Тут мамаши несколько успокоились, а одна сказала, что Китамура-сэнсэй — уникальный педагог, потому что дает детям материал, не входящий в школьную программу. Остальные, в общем, согласились, что Мицуко уникальная, и конфликт был разрешен.

Поскольку никто из мам — ни коренные токийки, ни бывшие провинциалки — в детстве сказку про собачью невесту не слыхал, укрепилось мнение, что сказка эта иноземного происхождения и привезена учительницей из странствий то ли по Африке, то ли по Юго-Восточной Азии, где (если верить слухам) Мицуко долго скиталась в юные годы.

— Наверно, она раньше была хиппи. Даром, что ли, она на скрипке умеет играть! Хиппи разъезжали по разным странам на повозках, играли на скрипках и тем зарабатывали на жизнь.

Такое предположение высказала одна юная мамочка. Она была совсем молоденькая, эпоху хиппи не застала и поэтому немножко путала их с цыганами.

Ее гипотеза воспламенила другую родительницу, которая сообщила следующее:

— Как-то раз разбирала я ящик стола и обнаружила на самом дне старый журнал. Стала от нечего делать листать и вдруг вижу рекламное объявление: «Экологически чистое природное снотворное из семечек баклажана. Заказывайте в магазине „Китамура. Товары для хиппи“». Я еще тогда подумала, уж не наша ли это Китамура-сэнсэй?

Одним словом, интерес к персоне Мицуко среди местного женского населения был велик и постоянно разрастался. А тут еще одна из мамаш рассказала, что видела в аэропорту стенд «Их разыскивает полиция», так одна террористка была вылитая Мицуко. Ушла на дно, скрывается от закона — дело ясное. Но нашлись и оппонентки, утверждавшие, что все это полнейшая чушь, Мицуко Китамура — обычная преподавательница и всю жизнь учительствовала в Кансае.

Достоверно установленным можно было считать только один факт: ей тридцать девять лет. Выяснилось это следующим образом. Дети очень любят спрашивать учительниц о возрасте, зная, что учительницы от этого ужасно теряются. А в случае с Мицуко искушение было еще сильней, потому что мамы явно проявляли к Китамуре-сэнсэй повышенный интерес.

Коварный вопрос («Сэнсэй, а вам сколько лет?») задавался учительнице неоднократно, и всякий раз Мицуко без малейших колебаний отвечала:

— Тридцать девять.

Итак, возраст можно было считать установленным. Однако все прочие обстоятельства биографии Мицуко по-прежнему оставались окутаны тайной. Например, так и не удалось с точностью выяснить, чем Мицуко занималась до того, как поселилась по своему нынешнему адресу. Произошло это два года назад. Раньше в доме, где она открыла свой пансион, жила фермерская семья. Устав заниматься сельским хозяйством, семья продала надел, на вырученные деньги построила доходный дом возле станции, переехала туда жить, а старую лачугу решила снести, но тут какие-то дальние родственники попросили приютить одну свою знакомую. Так в квартале появилась Мицуко. Она примчалась на спортивном мотоцикле, и было на ней белое платье.

Мицуко получила дом в аренду на целых десять лет и открыла в нем свой пансион. Для соседей осталось загадкой, как удалось этой невесть откуда взявшейся особе уломать упрямого деда-хозяина на такую поразительную сделку, Вначале возникло подозрение, что дедушка на старости лет обзавелся любовницей, но это предположение отпало само собой, когда местные жители получили возможность рассмотреть новую обитательницу дома получше. Желающие могли полюбоваться, кап Мицуко в тертых мешковатых портках и супермодных солнечных очках сидит у себя во дворе под раскидистой вишней и с блаженной улыбкой читает книжку на польском языке.

В общем, непонятно кто, непонятно откуда, детей нет, возраст — ни туда ни сюда. Посплетничали соседи, посудачили да и оставили Мицуко в покое. Мелко они плавали по части любопытства, если сравнивать с домохозяйками из многоэтажек.

Пора объяснить географию района, в котором развернулись описываемые события. Состоял он из двух частей — северной и южной. Новостройки находились в северной половине, возле железнодорожной станции, а на юге, по берегам реки Тамагавы, располагались кварталы старой застройки. Многие из жителей северной половины (которой, как уже сообщалось, едва исполнилось тридцать лет) никогда и не забредали в те края. А ведь места там были исторические, ибо в излучине реки люди жили с незапамятных времен. Археологи даже раскопали на берегу первобытную стоянку — вот какое древнее было это место. Много веков здесь выращивали рис, а в шестидесятые годы перестали, потому что в рисе появился кадмий. С давних времен стоял здесь каменный столб с надписью «Восемь ри до Нихонбаси»,[14] и когда-то были подле него постоялый двор и оживленная торговая улица, но все это осталось в прошлом. Война этот уголок пощадила, поэтому здесь сохранилось немало старых домов, ну а так ничего примечательного в южной половине не имелось. Дети из многоэтажек раньше попадали сюда разве что с учителем рисования — пленэр осваивать или с учителем природоведения — лягушек слушать. Но с появлением Мицуко все переменилось. Теперь в положенный час из новостроек по направлению к реке Тамагаве тянулись стайки ребятишек — по шоссе, мимо старого храма, потом наискосок через сливовые сады, а оттуда уж и поломанный забор пансиона «Китамура» видать. Казалось, учительница вовсе и не ждала никаких посетителей. Дети, прибывшие первыми, вечно заставали ее врасплох; то она книжку читает, то еще одеться не успела, а то и вовсе стрижет ногти на ногах.

Как-то раз три девочки-второклассницы примчались совсем рано (поймали в саду жука, и не терпелось поделиться такой радостью). Видят — сидит Мицуко в драной-предраной розовой майке, плечи голые и сверху какой-то коричневой дрянью намазаны. Ровно так сидит, не шелохнется.

— Сэнсэй, — поразились девочки, — вы чего это?

А Мицуко в ответ невозмутимо:

— Да вот компресс из куриного помета решила сделать.

— Фу, какая гадость! Зачем?

— Понимаете, встретила вчера в центре старого знакомого. Поболтали о том о сем. Такой он стал противный, что меня с души ка-ак начнет воротить. Уж крутило-крутило, чуть плечи не вывернуло. Сижу вот лечусь. Спасибо курочкам.

Девочки не поверили, подошли понюхать — точно помет. Поохали немножко, повозмущались, но ничего, как-то притерпелись к запаху, и тут их внимание привлекла розовая майка.

— Сэнсэй, купили бы вы себе новую, эта уже совсем рваная.

Мицуко обиделась:

— Как это новую? Да я ее всего семь лет как приобрела!

Второклассницы давай дразниться: «Дырка на дырке, дырка на дырке». Потом надоело. Присмотрелись получше, а у Мицуко сквозь ветхую майку соски торчат.

— Ой, сэнсэй, а мальчишки придут? Что же вы будете делать?

— А вот что, — засмеялась Мицуко, быстро задрала майку, продемонстрировала свой пышный бюст и тут же спрятала его обратно.

Девочки завизжали от ужаса, но фокус им понравился, и они стали кричать:

— Еще! Еще!

Мицуко исполнила свой номер на бис, а когда второклассницы захотели еще, отрезала:

— Всё, надоело. Попросите своих мамочек.

Тогда одна из девочек, которую все считали скромницей и тихоней, подкралась к Мицуко сзади и задрала на ней майку. Груди выскочили на волю и заколыхались, словно две белые рыбины, девочки шумно возликовали, и тут как раз подоспели первые из мальчишек.

Однако мальчишки в отличие от девочек никакого восторга не выразили, а перепугались и юркнули обратно за дверь. Причин такому поведению, нетипичному для представителей храброго пола, было две: во-первых, мальчишки любят безобразничать сами, чтобы девчонки охали и визжали, и когда девочки перехватывают инициативу, у сорванцов как бы уходит почва из-под ног; а во-вторых, слишком уж большой бюст оказался у Китамуры-сэнсэй. Это открытие почему-то повергло мальчишек в уныние и смятение, словно Мицуко проявила неожиданное вероломство, Мальчишки, набычившись, удалились за ограду, но очень скоро на крыльцо вышла учительница в другой (весьма приличной) блузке и за руку отвела дезертиров в дом. Все там было как обычно: столы, стулья, а розовая майка и компресс из куриного помета исчезли бесследно.

Однажды в группе продленного дня появилась новая девочка, третьеклассница Фукико. Мальчишки ее изводили как могли — то, проходя мимо, тетрадку соплями измажут, то еще какую-нибудь пакость сделают. Видно, и в школе они вели себя с Фукико таким же образом. Новенькая не протестовала, не плакала, сидела тихо. Девочки же делали вид, что вообще ее не замечают, — не разговаривали с ней, не смотрели в ее сторону, и Фукико платила им той же монетой. Мицуко а этот день была какая-то вялая — глядела своими глазищами куда-то в пространство и, казалось, ничего не замечала. Может, не выспалась, а может, вдруг близорукость прорезалась. Так продолжалось весь первый урок. Но когда некий мальчик удачно метнул соплю прямо на тетрадку Фукико третий раз подряд, учительница подошла, крепко взяла его за руку и оттащила в угол комнаты, к шкафу. Проказник перепугался, вжал голову в плечи, думал, будет трепка. Но трепки не последовало, и когда преступник осторожно приоткрыл один глаз, то увидел, что Мицуко достает из ящика новенький блокнот (голубого цвета, на обложке изображена лисичка). От ужаса у мальчишки вспотели ладони, а Мицуко сказала:

— Собственные сопли коллекционируй сам. В своей тетрадке, понял? А для уроков на тебе другую, Дети немножко подумали и решили, что идея с двумя тетрадками (одна для коллекции, другая для уроков) им нравится. Поднялся шум — все стали требовать вторую тетрадку, но у Мицуко в запасе имелась всего одна лишняя, так что раздачу «коллекционных» пришлось отложить до следующей недели,

После занятий девочки почему-то не отправились домой, а застряли во дворе — сели в кружок на корточки и принялись сосредоточенно что-то рассматривать. Учительнице стало любопытно, она вышла из дома, заглянула поверх голов и увидела, что бригада муравьев пытается затащить в норку дохлую стрекозу. Стрекоза для норки была явно великовата, и муравьям приходилось нелегко, но они не сдавались. И еще Мицуко увидела одинокую удаляющуюся фигурку — это уходила Фукико.

— Девочки, вы почему не разговариваете с Фукико? — спросила Мицуко.

Школьницы уставились на нее с таким видом, словно никак не могли уяснить смысл вопроса. Потом одна удивленно протянула:

— Она же такая стра-анная.

— Чем странная?

— Голову никогда не моет. А иногда даже без носков приходит, — объяснила другая, и остальные подхватили:

— Она толстая!

— И пенал с Микки-Маусом у нее не фирменный!

— Вы бы видели, как она со скакалкой прыгает, — умора!

— У нее и папаша странный!

— Да-да! Он в какой-то «Голубой бар» ходит и там задницей крутит!

Мицуко внимательно все это выслушала, призадумалась, но ничего не сказала — резко развернулась и ушла в дом, а в доме ретировалась в самую дальнюю комнату и громко захлопнула за собой дверь.

А вот что произошло в августе, через несколько дней после того, как пансион «Китамура» закрылся на каникулы. Возле дома Мицуко появился неизвестный молодой человек на вид лет двадцати семи — двадцати восьми. Был он коротко стриженный, в белоснежной рубашке, отутюженных брюках и ослепительно начищенных туфлях, в руке держал старомодный кожаный чемодан. На приятеля Мицуко незнакомец был никак не похож, однако вел себя весьма уверенно: проник во двор через дыру в заборе и сразу же направился к Мицуко, которая чинила свой мотоцикл и потому была вся чумазая, растрепанная и, мягко говоря, не вполне одетая.

— Ну вот и я, — сообщил молодой человек.

Мицуко уставилась на него, разинула рот, но так ничего и не сказала, только испуганно вскинула руку к подбородку. Тогда незнакомец бесшумно поставил чемодан на ступеньку, снял часы и с чрезвычайной энергичностью помахал остолбеневшей Мицуко рукой. Потом обаятельнейшим образом улыбнулся и спросил:

— Телеграмму получали?

Все так же зачарованно глядя на него, Мицуко покачала головой и попыталась сосредоточиться — даже лоб наморщила, а молодой человек улыбнулся еще жизнерадостней и сказал:

— Зовут меня Таро. Может, и зря я называю вам свое настоящее имя, но уж больно оно мне нравится.

Мицуко заторможенно кивнула. Тогда Таро крепко взял ее за руку и потянул к крыльцу, будто это был его дом, а Мицуко пришла к нему в гости. В прихожей молодой человек снял свои сверкающие штиблеты, причем обошелся с ними довольно небрежно — зацепил носком за задник и скинул, не развязывая шнурков. Однако Мицуко заметила, что туфли встали на пол так ровненько, что ровнее не бывает.

Далее Таро взял Мицуко обеими руками за бока (ладони у него оказались не горячие и не холодные) и слегка приподнял. Снова спросил:

— Телеграмму получали?

Она опять замотала головой. Тогда молодой человек неописуемо ловким движением вытряхнул Мицуко из трусиков и бережно уложил ее на пол, а сам, не снимая брюк и рубашки, примостился сверху, оскалил острые, как у собаки, зубы и припал губами к шее бедной учительницы — к тому месту, где такая тонкая и чувствительная кожа. Зачмокал, заурчал. Мицуко сначала побледнела, потом запунцовела, размякла, на лбу выступили капельки пота, а снизу в нее стало тыркаться (и проскользнуло-таки) что-то бамбуково-гладкое и напористое. Тут она затрепыхалась, заелозила по полу, и молодой человек немедленно отодвинулся, но в покое Мицуко не оставил: перевернул ее животом книзу, взял цепкими лапищами за бедра, приподнял и со старательным сопением принялся вылизывать ей ягодицы. Язык у него был широченный, слюней имелось в изобилии, а руки сильные, ухватистые и, несмотря на жару, совсем не потные. Продолжалась эта процедура довольно долго; Мицуко в жизни не испытывала ничего хотя бы приблизительно похожего на свои нынешние ощущения.

Покончив с вылизыванием. Таро поставил жертву на ноги и посмотрел ей в лицо черными, на удивление безмятежными глазами. Вид у него был все такой же аккуратный — ни капельки пота, и пробор идеальный, как по ниточке. Мицуко непроизвольно дотронулась до его волос. Они оказались жесткими, как сапожная щетка, а кожа на лбу такая гладкая, что Мицуко не удержалась, стала поглаживать молодого человека и здесь, и там. Он стоял молча, выражение лица имел очень серьезное. Потом безо всякого предупреждения развернулся и стремительно кинулся на кухню, бросив голозадую Мицуко в прихожей. Из кухни донесся грохот кастрюль.

Мицуко немножко постояла, очухалась, надела трусы и тоже отправилась на кухню. Выяснилось, что Таро времени даром не терял: еда была готова, на столе выстроились тарелки и чашки, а сам он уже сидел, нетерпеливо барабаня пальцами по клеенке (рядом с его ручищами посуда казалась игрушечной). Увидев Мицуко, молодой человек промычал что-то радостно-приветственное и приступил к трапезе. Ел он тоже очень аккуратно, можно даже сказать аристократично, но при этом ужасно быстро. Мицуко еще и палочки ко рту поднести не успела, а у него тарелка уже опустела. Он тут же положил себе добавку, в два счета съел и ее, а затем (Мицуко смотрела неодобрительно) вылизал тарелку дочиста своим феноменальным языком. Вскочил, бросился в прихожую, открыл свой кожаный чемодан, достал оттуда тряпку, сбегал в ванную за водой и приступил к мытью пола. Мицуко сначала смотрела в тарелку, потом стала смотреть, как Таро ползает по полу. Ползал он на четвереньках, а тряпкой орудовал так отчаянно, что зад у него дергался в убыстренном ритме вправо-влево, вправо-влево. Мицуко разобрал смех. Так, давясь от хохота, и доела она свой обед, а полы между тем засияли матовым блеском. Таро снова наведался к чемодану, извлек оттуда метелку и принялся воевать с пылью, причем запросто доставал до самого потолка, куда Мицуко при всем желании и со стула бы не дотянулась. Вниз полетели обрывки паутины, которую молодой человек с явным удовольствием сжевал, словно сладкую вату. Мицуко сидела и смотрела, как в воздухе, вспыхивая в солнечных лучах, кружатся мириады пылинок. Однако когда Таро притащил из чемодана складную щетку небесно-голубого цвета и взялся за уборку по-настоящему, Мицуко отступила во двор. Там она встала возле распотрошенного мотоцикла и долго разглядывала камеру, которая черной кишкой выпирала из лопнувшей покрышки.

— Сэнсэй, здрасьте! — раздалось сзади.

Мицуко встрепенулась и увидела, что у забора стоят двое ее учеников, оба в красных плавках.

Незамедлительно последовал вопрос:

— Сэнсэй, а кто это у вас там шурует?

Мицуко засмущалась и решила соврать:

— Так, знакомый.

Но мальчишек этот ответ не удовлетворил.

— А чего это он у вас уборку делает?

Тут учительница совсем растерялась, но, к счастью, мучителей кто-то позвал, и они убежали.

Впрочем, Мицуко рано радовалась. Убежать-то дети убежали, но о столь примечательном событии не забыли. Один так сразу кинулся домой, вверх по лестнице аж через две ступеньки скакал и с порога как заорет:

— Ма-ам! (пых-пых) Мы шли из бассейна! А у Китамуры-сэнсэй какой-то дядя! Уборку делает! Правда-правда!

— Какой такой дядя? — накинулась на мальчишку мама.

— Здоровущий такой… На супермена похож.

— А какого возраста?

— Лет двадцати. А может, тридцати.

Мама засмеялась и решила, что к учительнице, должно быть, племянник из провинции приехал или еще какой-нибудь родственник. Увидел, какая в доме грязища, вот и решил навести порядок. Молодежь нынче мягкотелая и изнеженная, но чистоту уважает — хоть на том спасибо.

Своей гипотезой она поделилась с другой мамашей, жившей в соседнем корпусе, однако та засомневалась:

— Чтобы мужик приехал в гости к незамужней женщине и стал делать уборку? Что-то не верится. От нынешних мужиков такого не дождешься. — Покрутила головой и высказала другое предположение: — Вряд ли это родственник. Скорее всего, волонтера из муниципалитета прислали. Мол, к вам дети ходят, а у вас такая грязь. Непорядок.

На том и расстались, но у обеих возникли кое-какие иные мысли, вслух не проговоренные.

А через пару дней шли те же самые мальчишки из бассейна, опять дядю увидели — он во дворе у учительницы травку подстригал. Ну не загадка ли?

Казалось бы, лето, каникулы, можно забыть и про пансион «Китамура», и про учительницу, но теперь имя Мицуко звучало в районе многоэтажек чаще, чем когда бы то ни было, и даже безобидные слова «подстригал травку», произнесенные заговорщицким шепотом, приобретали некий специфический, исполненный тайны смысл, хотя вряд ли кто-либо из мамаш сумел бы объяснить, что в этом занятии такого уж интригующего.

Мицуко, разумеется, не знала, о чем именно шепчутся кумушки, но что без сплетен не обойдется, догадывалась. Мало того что одни и те же мальчишки видели Таро (она уже привыкла называть своего постояльца по имени) дважды — во второй раз он не просто «травку подстригал», а делал кое-что похуже. Хорошо, если не разглядели… Когда над забором показались любопытствующие детские мордашки, Таро старательно протирал своей хозяйке попу букетиком клевера. Мицуко вовремя заметила посторонних, вскочила с четверенек и одернула платье, но Таро как ни в чем не бывало снова принялся задирать ей подол (мальчишки так и застыли на месте), а потом приподнял ее, поднес к вишне и крепко прижал к стволу.

Надо сказать, что сила у Таро была какая-то нечеловеческая. Да и вообще был он существом престранным. Взять хотя бы его распорядок дня. Весь день он дрых беспробудным сном, просыпался часам к шести, делал уборку, готовил изумительно вкусный ужин, после еды необычайно оживлялся и волок Мицуко в постель, потом, с наступлением темноты, уходил из дома и неизвестно где шлялся до глубокой ночи. Возвращался бесшумно, когда Мицуко уже лежала в кровати, и устраивал случку — на всю ночь, до самого утра. Такой образ жизни совершенно выбил Мицуко из колеи: утром она не могла разлепить глаз, а днем бродила по дому сомнамбулой. Бывало, заберется во двор какой-нибудь особенно настырный коммивояжер предлагать свой товар, увидит хозяйку — волосы космами, под глазами синячищи — и пугается.

— Ой, — бормочет, — прошу прощения. Видно, я не вовремя.

А Мицуко стоит красная как рак, не знает, что и ответить. Кстати говоря, Таро в отличие от своей хозяйки просыпался всегда свеженький, аккуратненький, сна ни в одном глазу и пробор — просто заглядение.

Первой назвала вещи своими именами соседка, та, у которой бакалейная лавка. «У училки мужик завелся», — констатировала соседка. Однако культурные мамаши из новостроек такой термин сочли вульгарным. Даже выражение «У учительницы появился друг» показалось им неуместным. Формулировка была найдена такая: «У учительницы в доме поселился молодой мужчина». А там понимай в меру своей испорченности.

Всем ужасно хотелось хоть одним глазком взглянуть на таинственного «молодого мужчину», но все случая не представлялось — каникулы, черт бы их побрал, и нет предлога наведаться в Южный район. Стали чаще гонять детей в бассейн, специально говорили им: зайди, мол, на обратном пути к Китамуре-сэнсэй, проведай, фруктов вот передай, посмотри, как там у нее дела. Но с малышей что возьмешь? К Мицуко они заглядывали с удовольствием, им нравилось глазеть на Таро, но потом мало что интересного рассказывали. В это время дня Таро обычно сидел во дворе и ничего не делал — просто сидел, и все. Но дети пялились на него так, будто зрелище это было запретным и захватывающим, а сердчишки у них колотились быстро-быстро. Многие и в бассейн-то стали ходить, только чтоб на диковинного дядю посмотреть. Таро на зрителей внимания не обращал, люди у него вообще большого интереса не вызывали. Вот если во двор собака или кошка заглянет — дело другое.

Как-то раз Мицуко сквозь непроходящую сонную одурь сообразила, что каникулы скоро кончатся, и занервничала: как быть? Закрыть пансион? А жить на что?

Дело было под вечер, шестой час. Проснулся Таро, подобрался к мирно сидевшей хозяйке, ткнулся носом ей в колени, стал принюхиваться, засопел, запыхтел. У Мицуко затекли ноги, она захотела встать, но Таро не дал — силком усадил обратно. Если ему нравился какой-то запах, он мог втягивать его носом очень долго, не надоедало. А куда ему было торопиться? На работу он не ходил, только делал уборку, готовил и стирал — вот и все его дела. Книжек Таро не читал, телевизор не смотрел, но Мицуко ни разу не видела, чтобы он скучал. При этом единственным хобби постояльца было принюхиваться к хозяйке. Обычно этот ритуал занимал не меньше часа. Первое время она безумно томилась, но потом как-то понемногу привыкла и даже сама научилась разбирать гамму собственных запахов. Вроде бы пахнет потом, и все, а принюхаешься — тут тебе и аромат водорослей, и ракушек, и лимончиком отдает, и молоком, и даже железом. Более того, запах, оказывается, и от настроения зависит. Скажем, когда удивляешься — особый привкус появляется. Сидит Мицуко, к себе принюхивается, вдруг улавливает — удивлением запахло. Ага, думает, это я сейчас, должно быть, чему-то удивилась. Так и проводили время вдвоем.

Почему-то Таро не проявлял ни малейшего интереса к ее бюсту, никогда к нему даже не притрагивался. И целоваться не любил. Вместо этого он сосал ей шею, ну чисто вампир, От его ласк на горле у Мицуко не проходили здоровенные лиловые засосы, так что теперь даже в лютый зной она носила шарфик из индийского хлопка. В шарфике было ужасно жарко, и когда Мицуко заглядывала в зеркало, то видела какую-то чудовищно красную физиономию с распухшим, носом и пересохшими губами. Просто уродина! И приходило Мицуко на ум, что, когда тебя кто-то слишком, сильно любит, прямо жить без тебя не может, на внешности это сказывается самым губительным образом. Правда, в отличие от других мужчин Таро лицом Мицуко не любовался (хотя, как известно, полюбоваться было чем), да и не было у нее возможности красоту наводить: чуть зазеваешься — налетает, переворачивает кверху попой и давай вылизывать…

Однажды мамаши третьеклассников собрались в целый отряд — было их человек семь, а то и восемь, — прихватили своих чад и отправились к учительнице с визитом. Мол, уезжали в отпуск, вернулись, решили заглянуть на огонек. Принесли с собой большой арбуз. Застигнутая врасплох Мицуко кое-как всех рассадила, подала ячменный чай, а на самой лица нет. Гостьи глазами по сторонам зырк-зырк — вроде бы смущаться учительнице нечего: в доме чистота, стаканы сияют прямо как хрустальные.

А Мицуко думала только о том, что в соседней комнате спит Таро. Ну, как проснется? Унюхает, сколько интересных ароматов принесли с собой в дом благовоспитанные посетительницы — пот, духи, что-то цитрусовое, стиральный порошок, месячные, зубная паста, инсектицид, кофе, рыба, лекарство, мозольный пластырь, нейлон, — да и одуреет от такого разврата. Хуже всего было то, что среди всех этих агрессивных запахов Мицуко перестала улавливать свой собственный и потому никак не могла определить, какая эмоция владеет ею в настоящий момент. В принципе полагалось бы испытывать раздражение и недовольство в связи со столь бесцеремонным вторжением, но запах раздражения ноздри не улавливали, и оттого Мицуко как-то терялась. Все время помня, что нельзя принюхиваться слишком явно, она кое-как поддерживала светскую беседу: кивала, где нужно поддакивала, поглядывала на часы — скорей бы уж гости убирались восвояси.

Но ровно в шесть, с шестым ударом часов, дверь распахнулась и на пороге появился Таро. Был он в коротеньком халате, и когда сделал шаг вперед, полы разошлись самым недопустимым образом. Мамаши, разумеется, сделали вид, что ничего такого не заметили, но один из сорванцов пискнул:

— Ну ни фига себе!

Таро, впрочем, на этот возглас никак не отреагировал.

И тут произошло вот что. Одна из дам тихонечко ойкнула и пробормотала:

— Ой. Никак Иинума-кун…[15]

У Мицуко при этих словах внутри что-то ёкнуло, но остальные, похоже, восклицания не расслышали. Мамаши засобирались, стали хором прощаться — будто догадались, что у Таро вот-вот начнется период активной жизнедеятельности. «Ну что вы, посидели бы еще», — должна была запротестовать Мицуко, она уж и рот раскрыла, да некстати прикусила язык, так что повисла неловкая пауза: Таро стоял молча, глазел на гостей безо всякого выражения; родительницы же поглядывали на невежу с явным неодобрением. Потом разом засуетились и быстренько убрались, причем Орита-сан (которая произнесла загадочные слова) смотрела на Таро с явным ужасом и из дома вылетела первая.

Проводив гостей, Мицуко надолго застряла в прихожей. На кухне грохотал Таро, с ходу кинувшийся мыть стаканы. Мицуко взяла себя в руки и тоже занялась делом — стала махать веером, прогонять из дома чуждые запахи. Иногда она застывала на месте, потом возобновляла свое занятие с удвоенным усердием.

Дальше все было как всегда: после ужина Таро посларивался с Мицуко и был таков.

А еще некоторое время спустя зазвонил телефон.

То была Орита-сан.

— Было так много народу, не могла с вами поговорить, — зачастила она. — А дело в том, что ваш… постоялец как две капли воды похож на одного бывшего сотрудника моего мужа. Его звали Иинума, муж его очень любил, а три года назад Иинума-кун внезапно исчез. Вот я и подумала, а вдруг это он. Понимаете, жена его ищет все эти годы, так жалко бедняжку, так жалко. Если это и вправду он, надо ей сообщить.

Мицуко сначала держалась индифферентно, лишь коротко хмыкала, потом хмыкать прекратила, потому что стало трудно дышать.

Не дождавшись реакции на свои слова, Орита-сан приняла самостоятельное решение:

— В общем, я с ней поговорю. Пусть придет, сама посмотрит, он это или не он.

Мицуко не нашлась, что на это возразить, и снова промолчала, а Орита-сан, укрепляясь на захваченном плацдарме, спросила:

— Как вы, собственно, с ним познакомились?

Правду отвечать было никак невозможно, пришлось врать:

— Да так, случайно. Попросил сдать ему комнату, ну я и согласилась. Говорите, фамилия того молодого человека Иинума? А какими иероглифами пишется?

Орита-сан про иероглифы ничего не сказала, а вместо этого принялась со всеми подробностями рассказывать историю беглого мужа несчастной жены. Мицуко неоднократно пыталась вмешаться, говорила:

— Вы знаете, меня совершенно не интересует, что за человек был ваш Иинума. Какое мне до него дело?

Но остановить Ориту-сан ей было уже не под силу. Пару раз Мицуко хотела взять и повесить трубку, но так и не повесила — сидела, безвольно подперев кулаком щеку и закрыв глаза, слушала до самого конца.

Эту историю я впервые услышала в конце прошлого года.

— Палтус, кому палтус, палтус!.. Каракатица, скумбрия, макрель!

Время близится к вечеру. В маленьком ресторанчике на втором этаже рыбной лавочки, кроме нас, посетителей нет. Снизу время от времени доносится призывный клич торговца рыбой.

В тот день мы праздновали день рождения учителя Коуми. Семьдесят семь лет — особая дата. Плюс проводы старого года — достойный повод для встречи. Гостей собралось человек десять. У учителя плохо со зрением, поэтому решили отпраздновать не вечером, а днем. За сёдзи[17] еще совсем светло, так что банкет проходит тихо и чинно. После нескольких чарок сакэ учитель сидит, устало облокотившись о стол, — видимо, сказывается возраст.

И вдруг он начинает повествование об острове Миносима.

— Это было лет десять назад… Мы с друзьями из общества хайку решили отправиться на Миносиму. Ранняя весна — сезон заготовки морской капусты. Это время года на острове исполнено особого очарования. Именно того, что требуется для поэтического путешествия. Дорога тянется по берегу, и вдоль нее громоздятся валуны. На них сушатся листья морской капусты. Черные, с каким-то жирным отливом стебли, словно выброшенные самим морем, устилают весь берег.

…Учитель рисует в воздухе палочками, запачканными сасими[18] и соевым соусом, карту острова. Остров совсем маленький, расположен в Корейском проливе, в окружности всего-то километров семьдесят, и живет там чуть более пятисот человек.

Остров мгновенно возник перед нашими глазами, словно из туманной дымки.

— Когда морскую капусту только-только вытаскивают из воды, она имеет коричневатый оттенок, но стоит ей немного подсохнуть, как она сразу чернеет. Ее длинные черные скрученные спирали устилают все побережье. Такое впечатление, что остров буквально порос волосами.

Остров, поросший волосами… Картина уже довольно-таки странная, почти непристойная, но это только начало.

Наш учитель никогда не умел сидеть прямо, словно позвоночник его совсем не держит, — такая вот ужасная осанка. Однако мне не доводилось слышать, чтобы в молодости он чем-то болел. Остается предполагать, что это у него от природы.

— Остров… Ах, как это чудесно! — мечтательно пробормотал Ясунори Ёкота, подняв чарку с сакэ. — Свежей рыбки можно наесться вдоволь…

Лет тридцать назад учитель Коуми был нашим классным руководителем. Мы тогда учились в третьем классе школы высшей ступени. Как ни странно, он и тогда уже выглядел довольно старообразно, но был очень мягким, легким, деликатным человеком, так что благодаря ему трудный и нервный период сдачи приемных экзаменов в университет прошел для нас, в общем-то, безболезненно. К концу второго школьного полугодия его предмет — а преподавал он родную речь — стал факультативным, и я хорошо помню, как учитель Коуми, сидя в полупустой аудитории за кафедрой, глуховатым голосом монотонно читал лекции по древней литературе.

— А давайте все вместе махнем весной на этот самый остров! — предложил вдруг Тосио Ёсихираки, возглавлявший наше общество однокашников.

Учителю уже немало лет, так что с поездкой лучше бы поторопиться. Однако сам он, вытянув поудобнее ноги, печально покачал головой:

— Нет… Такое мне уже не под силу. Море в тех местах бурное, а я плохо переношу качку. И в тот-то раз меня уговаривали, что все обойдется, надо только принять лекарство, но увы… По дороге туда я еще как-то держался, а вот обратно — просто в лежку лежал, Едва живой остался.

— М-да… Этот уж ас способен понять только тот, кого хотя бы разок укачало, — согласился Ёкота. Кажется, он тоже страдал морской болезнью.

— Но если кто-нибудь из вас когда-нибудь соберется на Миносиму… О, там есть на что посмотреть! — Учитель поднес к тонким губам чарку с сакэ и осушил ее одним глотком. Он говорил словно в пустоту, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Вы имеете в виду морскую капусту?

— Нет-нет, не капусту. Вообще не водоросли. Я говорю о людях. О старухах. На них непременно нужно посмотреть!

— На местных старух?

— Да. На старух с острова Миносимэ. — Учитель Коуми вообще всегда был склонен, так сказать, растекаться мыслию по древу, перескакивая с предмета на предмет. Так бывало и тогда, в школьные годы. Порой за урок мы успевали обсудить массу разнообразных вещей, начиная с танка Минамото-но Санэтомо:[19]

Пожалуй, в целом сеете любимейшее мое место — кухня. Какая, где — не важно. Просто мне легко там, где готовят еду. Конечно, хорошо, если кухня обустроена: свежие хрустящие полотенца, белоснежный кафель, в котором отражается луч солнца. Но милы мне и самые запущенные кухни. Даже если пол покрыт слоем овощных очистков, пачкающим подошвы домашних тапок.

Предпочитаю просторные кухни. Можно прислониться к серебристой дверце высоченного холодильника с запасом продуктов на всю долгую зиму; оторвешь взгляд от замызганной газовой плиты и ржавого ножа — а в окне одиноко сияет звезда.

Нас двое — я и кухня. Все-таки это чуть лучше, чем одиночество.

От усталости я иной раз впадаю в полную прострацию. Когда придет время умирать, хорошо бы это случилось на кухне. Какой бы она ни была — сиротски холодной или согретой чьим-то теплом, — уж там я не сробею. Мелькнет мысль: «Лучше на кухне, чем где-то еще».

Пока меня не отыскали Танабэ, я и спала на кухне.

Со сном у меня вообще неважно: однажды на рассвете я выползла из своей комнаты, отчаявшись уснуть, и, ища, где бы голову преклонить, устроилась на кухне. С тех пор спокойнее всего мне спится под боком у холодильника.

Зовут меня Сакураи Микагэ, родители мои умерли совсем молодыми. Росла я у деда с бабкой. Дед скончался, когда я еще в школе училась. Остались мы с бабушкой.

А недавно умерла и она. Я была совершенно убита.

Год за годом семья таяла, и вот со всей очевидностью наступило полное одиночество; все остальное не имело никакого значения. Время а моем родном доме продолжало течь как ни в чем ни бывало, и это изумляло меня до крайности.

Просто какая-то НФ — научная фантастика. Космический мрак.

Три дня после похорон я была не в себе. Мое горе было столь велико, что даже слезы лились с трудом. Словно в полудреме я расстелила свой матрасик футон на полу в сверкающем безмолвии кухни. И уснула, закутавшись в одеяло. Гудел холодильник, рассеивая мое одиночество. Долгая ночь прошла спокойно, наступило утро.

Конечно, лучше спать под звездным небом.

Лучше быть разбуженной первым лучом зари.

Лучше — но не для меня в моем горе.

И все-таки просто прозябать невозможно. Жизнь понуждает действовать. Бабушка оставила мне достаточно денег, но нынешняя квартира мне не по карману, да и великовата для одного человека; нужно переезжать. Купила бюллетень о найме и продаже жилья, но едва глянула на однообразные ряды бесконечных объявлений, как в глазах потемнело. Переезд требовал времени и сил.

А сил-то и не было. Лежание ночью и днем на кухонном полу отозвалось ноющими болями в суставах. Я понимала, чего мне будет стоить переезд: хождение по объявлениям, потом морока с перевозом вещей, потом переустановка телефона.

От одной мысли о предстоящих тяготах я впадала в отчаяние и днями напролет валялась в постели. Потому-то этот послеполуденный приход и запомнился мне как чудо небесное.

Вдруг мелодично прозвенел дверной звонок.

Вторая половина дня. весна, легкая облачность. Вполглаза, равнодушно я проглядывала квартирные объявления, почему-то озабоченная увязыванием в пачки старых журналов и трудностями будущего переезда. Точно со сна бросаюсь к дверям и бездумно поворачиваю ключ в замке. Мне повезло: на пороге стоял не грабитель, а Юити Танабэ.

— Спасибо за помощь, — сказала я.

Хороший парень, годом моложе меня, он здорово помог во время похорон. Краем уха я слышала, что он учится в одном со мной университете. Впрочем, сейчас-то я в академическом отпуске.

— Уже решила, где будешь жить? — спросил он.

— Да нет еще, — улыбнулась я.

— Понятно.

— Проходи, выпьем чаю.

— Не могу, спешу по делу, — ответил он с улыбкой. — У меня предложение. Мы тут с мамой подумали — почему бы тебе у нас не пожить?

— Что-что?!

— Ладно, ты просто заходи сегодня вечером, часов в семь, я нарисовал, как пройти.

— Спасибо, — рассеянно я взяла листок с планом.

— Значит, договорились. Мы с мамой будем рады, Микагэ-сан.

Он улыбнулся, Улыбка у него была необыкновенно открытой. Пока он стоял на пороге, я увидала его глаза и не могла отвести от них взгляда. Да еще и его голос, назвавший мое имя.

— Хорошо, я приду.

Меня словно бес попутал. Но он держался с таким спокойствием, что ему наверняка можно было довериться. Перед глазами вдруг сгустилась тьма — ну точно, бесовские проделки! — сквозь которую светилась единственная дорога, и вела она напрямик к нему. От него исходило белое сияние, и устоять было невозможно.

Он сказал:

— Ладно, еще увидимся, — и ушел улыбаясь.

До смерти бабушки я совсем его не знала. Когда Юити Танабэ неожиданно появился в самый день похорон, я, по правде сказать, заподозрила в нем бабушкиного обожателя. Дрожащими руками он возжигал курения, глаза его опухли от слез, а увидав на алтаре бабушкин портрет, он не смог сдержать рыданий. Я даже устыдилась бедности собственных чувств в сравнении с такими переживаниями. Очень уж он был удручен. Утирая слезы, он сказал:

— Позволь предложить тебе помощь.

И в самом деле сделал для меня очень многое.

Танабэ Юити… Стыдно сказать, как долго пришлось вспоминать, когда я впервые услыхала от бабушки это имя.

Он работал неполный день в той цветочной лавке, куда она так любила заглядывать. Помнится, несколько раз она даже говорила нечто вроде: «Какой он милый, этот мальчик Танабэ» или: «Вот и сегодня он…». Бабушка обожала букеты. Никогда не доводила до того, чтобы цветы осыпались, а потому ходила в цветочный магазинчик по нескольку раз в неделю.

Как сейчас вижу: он вышагивает следом за бабушкой, неся купленные ею цветы. Симпатичный парень, высокий, стройный. Больше я ничего о нем не знала, разве что видела, как он усердно трудится в лавке. Познакомившись с ним поближе, ощутила какой-то холод, которым веяло от него. Он казался совершенно одиноким; впрочем, и говорил, и держался с достоинством. Словом, мы были едва знакомы. И он оставался для меня чужим.

Вечер выдался дождливым. Сквозь весенний сумрак под моросящим теплым дождиком я шла, время от времени сверяясь с планом. Дом Танабэ находился по другую сторону Центрального парка. Аромат влажной зелени затруднял дыхание, под ногами хлюпала вода, мокрые дорожки радужно мерцали.

Честно сказать, я шла, потому что меня позвали. Ни о чем другом я и не помышляла. Глянув на высоченный дом, я подумала, что из квартиры Танабэ на десятом этаже наверное открывается чудесная панорама ночного города.

Выйдя из лифта, я испугалась звука собственных шагов в гулком коридоре. Только позвонила, как дверь распахнулась.

— Заходи! — сказал он.

Я извинилась за беспокойство и вошла. Странная это была квартира. Первым делом я, конечно, огляделась в поисках кухни, взгляд мой уперся в широченный диван в гостиной. А уже дальше виднелись на кухонной стене шкафчики для посуды. Ни обеденного стола, ни ковра. Крытый бежевой тканью диван словно сошел с рекламной картинки. На нем перед телевизором небось могла вся семья уместиться. Великолепный диван, он пришелся бы впору гигантской собаке, из тех, что не принято держать у нас в Японии.

Перед выходящим на террасу окном выстроились в ряд горшки, вазочки, плошки с цветами и растениями; их ветви причудливо переплетались, образуя густые заросли. Оглядевшись, я поняла, что цветы здесь повсюду. В полном соответствии с временем года в красивых вазах стояли изящно составленные букеты.

— Скоро мама придет, обещала на минутку вырваться из своего бара. А пока осмотрись, если хочешь. Могу квартиру показать. Посмотрим, что тебе здесь приглянется. Определим, что ты за человек, — говорил он, заваривая чай.

— Как это? — спросила я и уселась на диван.

— Ну, знаешь, по дому узнают вкусы людей… Говорят, многое, к примеру, можно понять по уборной, — сказал он с мягкой улыбкой. Держался он весьма непринужденно.

— Кухня… — сказала я.

— Да вот она. Вообще, все осмотри, — повторил он.

Он готовил чай, а я отправилась разглядывать кухню. По виду вполне добротная циновка на деревянном полу, шлепанцы Юити превосходного качества, из кухонной утвари — только самое необходимое и в полном порядке. Сковородка фирмы «Сильвер-стоун», немецкая машинка для чистки овощей — даже моя бабушка, хозяйка из самых ленивых, с удовольствием пользовалась такой же.

Под крохотным галогеновым светильником выстроились по ранжиру тарелки, чашки, сверкающие стаканы. С первого взгляда было ясно; покупали от случая к случаю, но — самого лучшего качества. Что приятно, попадались и редкости: фарфоровые миски домбури, специальные сковородки для запеканок, огромные блюда, пивные кружки с крышками. Я даже в маленький холодильник заглянула, раз уж Юити разрешил. Тоже полный порядок.

Я осматривалась и кивала с одобрением. Замечательная кухня. Я сразу в нее влюбилась.

Вернулась в гостиную и уселась на замечательный диван; появился горячий чай. Оказавшись впервые в чужом доме, с едва знакомым человеком, я вдруг почувствовала себя бесконечно одинокой в этом необъятном мире.

Я видела свое отражение в большом оконном стекле, за которым тьма укутала пронизанный дождем пейзаж.

Ни с кем в мире меня не связывало кровное родство, я могла куда угодно пойти, что угодно сделать, И это было прекрасно.

Вот так, в единый миг, понять, что мир безграничен, что тьма поистине темна. Как это интересно и как одиноко; впервые за последнее время я действительно смотрела на мир во все глаза и ощущала его — еще недавно я была словно полуслепая.

— Почему вы позвали меня?

— Подумали, что тебе приходится нелегко, — сказал Юити, ласково глядя на меня. — Твоя бабушка всегда была приветлива со мной… Слушай, здесь полно места, перебирайся к нам, а? С той квартиры наверняка съезжать придется.

— Пока домовладелец дал мне небольшую отсрочку.

— Ну вот и переезжай. — повторил он, словно это было самое обыкновенное дело.

Он выбрал нужный тон — не жаркие уговоры и не холодное предложение. — его голос согревал меня. Защемило сердце, да так, что я чуть не разревелась. Тут распахнулась дверь, и в квартиру влетела женщина необыкновенной красоты.

От удивления я уставилась на нее во все глаза. Не слишком молода, но по-настоящему привлекательна. Яркий макияж, нарядное платье явно свидетельствовали, что она служит в ночном заведении.

— Это Микагэ Сакураи, — представил меня Юити.

— Приятно познакомиться, — голос чуть хрипловатый, задыхающийся, лицо светится улыбкой. — Я — мать Юити. меня зовут Эрико.

Его мать? Безмерно потрясенная, я глаз от нее отвести не могла. Мягко ниспадающие на плечи волосы, удлиненные глаза с глубоким блеском, хорошей формы губы, прямой высокий нос, — от нее исходил внутренний свет, он прямо-таки пульсировал, насыщенный необычайной, почти божественной жизненной силой.

Мой взгляд становился бесцеремонным.

— И мне приятно познакомиться, — наконец-то выговорила я и улыбнулась в ответ,

— Теперь мы будем часто видеться, — сказала она приветливо и повернулась к Юити:

— Прости, но нынче мне не удастся улизнуть. Вот выскочила на минутку: мол, в уборную. Утром буду посвободнее. Надеюсь, Микагэ переночует у нас, — торопливо говорила она на бегу, ее красное платье мелькало в прихожей.

— Давай я тебя отвезу, — предложил Юити.

— Простите, из-за меня столько хлопот, — сказала я.

— Вовсе нет! Кто мог знать, что в нашем заведении сегодня столпотворение случится. Это мне следует извиняться. Ну, до завтра.

И она исчезла на своих высоченных каблуках, а Юити, крикнув: «Дождись меня, посмотри телевизор!», бросился следом, оставив меня с широко разинутым от удивления ртом.

Наверняка, приглядевшись, кое-какие приметы возраста непременно обнаружишь: морщинки, зубы с изъяном — все, чего с годами никто избежать не может. Но все-таки она невероятна. Что-то она со мной сотворила, что мне уже снова хотелось ее увидеть. Какой-то отсвет в сердце, отпечаток ее облика грел душу; я вдруг осознала: она живое воплощение того, что зовется словом «обаяние». Не так ли слепоглухонемая Хелен Келлер, только дотронувшись до воды, поняла, что это такое. И я вовсе не преувеличиваю: встреча эта меня и в самом деле буквально пронзила.

Вернулся Юити, позвякивая ключами от машины.

— Не могла уйти больше чем на десять минут, позвонила бы, и все, — сказал он, скидывая в прихожей ботинки.

Продолжая сидеть на диване, я сказала:

— Да.

— Похоже, тебя моя мама поразила, — заметил он.

— Она невероятно хороша! — честно призналась я.

— Разумеется, но… — Юити, улыбаясь, устроился передо мной на полу, — но… она ведь пластическую операцию сделала.

— Ах вот как, — заметила я с напускным равнодушием, — то-то мне показалось, что вы с ней совсем не похожи.

— И это еще не все, — продолжал он. сдерживая распиравшее его веселье. — Ты не поняла — она мужчина.

Ну, это уж чересчур. Онемев, я глядела на него во все глаза. Словно ждала: сейчас он улыбнется и скажет: «Шучу!». Эти тонкие пальцы, жесты, манера держаться… У меня дух захватывало, когда я вспоминала ее прекрасный облик, а Юити глядел на меня и потешался.

— Да, но… — я приоткрыла рот, — разве ты не говорил ей только что «мама то, мама се»?

— А как бы ты звала того, кто так выглядит, — «папа», что ли? — спросил он спокойно.

И то правда. Отличный ответ.

— Ну, а имя?

— Придумала. По-настоящему его Юдзи звали.

Почудилось, что глаза заволакивает белая пелена. Когда, спустя какое-то время, я готова была выслушать его рассказ, то первым делом поинтересовалась:

— Хорошо, а кто же тебя родил?

— Давно, в свою бытность мужчиной, совсем молодым, он женился. Его жена и есть моя мать.

— Даже представить себе ее не могу!

— Я и сам ее не помню. Она давным-давно умерла, мне и лет-то тогда всего ничего было. Осталась фотография. Показать?

— Да, — я кивнула, а он, не поднимаясь с пола, дотянулся до своей сумки, с шумом придвинул ее поближе, достал из бумажника старую фотографию и протянул мне. Женщина как женщина, ничего не говорящее лицо. Короткие волосы, маленькие глаза и нос. Что называется, без возраста. Я молчала.

Он сказал:

— Странная, правда?

Я улыбнулась в замешательстве.

— В детстве Эрико взяли в дом моей будущей матери, ну, вот этой, с фотографии. Не знаю почему, но росли они вместе. Мужчина он был хоть куда, пользовался успехом у женщин. Чего это он на девушке с таким лицом женился? — Юити с улыбкой разглядывал фото. — Но, видно, сильно к ней был привязан, даже долг свой перед приемными родителями презрел — они ведь убежали из дому.

Я кивнула.

— Когда моя настоящая мать умерла, Эрико работу бросил, я — совсем кроха — остался у него на руках. Тогда он и принял решение стать женщиной: уверен был, что никого больше в жизни не полюбит. Да и от застенчивости здорово страдал. Но делать все привык основательно, потому и операцию выбрал самую радикальную — и лицо изменил, и все остальное. На оставшиеся деньги был куплен бар, да и на мое воспитание хватило. Вот тебе и одинокая женщина!

Он улыбнулся.

— Какая поразительная жизнь прожита! — воскликнула я.

— Почему же «прожита», она еще продолжается, — усмехнулся Юити.

Можно ли ему верить, или он голову мне дурит?

Чем больше я узнавала об этих людях, тем меньше их понимала.

Но вот их кухне точно можно было верить. Пусть мать с сыном внешне и не похожи, но именно в кухне воплотилось их внутреннее сходство. И еще: когда они улыбались, их лица сияли, словно лик Будды. Куда уж лучше!

— Завтра с утра мне надо уйти, ты бери все, что понадобится.

Сонный Юити принес мне пижаму и одеяло, объяснил, как пользоваться душем и где полотенце. Потрясенная услышанным, соображала я туго. Мы смотрели видео, вспоминали то цветочную лавку, то мою бабушку. Время пролетело незаметно, уже пробило час ночи, Зато диван навевал умиротворение. Широкий и мягкий, он прямо-таки встать не давал.

— Небось твоя матушка едва присела на него в мебельном магазине, так сразу и решила его купить — и купила.

— Точно! — сказал он. — Если уж что вобьет себе в голову, обязательно сделает. Меня просто потрясает ее воля: захотела — значит, ни за что не отступится.

— Да, здорово! — согласилась я.

— И диван этот временно твой, твоя постель то есть, — сказал он. — Правда мы нашли ему хорошее применение?

— Я?! — меня одолевали сомнения. — Я смогу здесь спать?

— Ну конечно! — он не колебался ни секунды,

— …Весьма благодарна… — промямлила я.

Он дал мне еще какие-то наставления и ушел к себе в комнату.

Спать хотелось ужасно.

Пока я, размышляя о том, что же со мной происходит, принимала в чужом доме душ, струи горячей воды смыли накопившуюся усталость.

Облачившись в чужую пижаму, стараясь не шуметь, босиком, я отправилась еще раз взглянуть на кухню. Да, это была хорошая кухня. Наконец я добралась до ставшего на эту ночь моей постелью дивана и погасила свет.

Цветы словно плыли в призрачном отсвете, обрамляя мерцающую картину ночи, распахнувшуюся с десятого этажа. Дождь кончился, и напоенный влагой ночной воздух ослепительно искрился. Я закуталась в одеяло и улыбнулась — так близко от кухни мне выпало сегодня спать. И не в полном одиночестве. Наверное, именно этого я и ждала. Наверное, единственной моей надеждой и была постель, в которой, хотя бы на время, можно забыть о прошлом и не думать о будущем. Когда ты печальна, лучше спать одной, иначе грусть совсем одолеет. Тем более рядом кухня, цветы и человек, ночующий с тобой под одной крышей. И тишина. Чего же боле?

Умиротворенная, я уснула.

…Разбудило меня журчание льющейся воды.

Ослепительно сияло утро. В задумчивости я приподнялась на постели. В кухне спиной ко мне стояла Эрико, одетая далеко не так шикарно, как вчера.

— С добрым утром! — она обернулась. До того эффектная, что сон мой точно рукой сняло.

— Доброе утро! — ответила я. Сконфуженная, она застыла перед открытым холодильником. Потом глянула на меня:

— Обычно в это время я еще сплю, но сегодня что-то есть захотелось. А дома хоть шаром покати. Придется в лавке заказать. Тебе чего хочется?

Я привстала:

— Может, мне самой что-нибудь сготовить?

— Тебе? — переспросила она. — А с ножом-то, полусонная, управишься?

— Ну конечно!

Комната, пронизанная солнечным светом, напоминала солярий. Насколько хватало глаз, приторно синело слепящее небо.

Я наслаждалась чудесной кухней. Сна как не бывало. И тут вдруг припомнила, что хозяйка — мужчина.

Ничего путного в голову не приходило. Меня Просто заливал поток воспоминаний, казалось, что все это уже происходило со мной когда-то. И свет был такой же слепящий… Родной до невозможности показалась она мне, когда, бросив подушку на пыльный, пахнущий деревом пол, устроилась на ней перед телевизором.

…Она с радостью уплетала приготовленные мной салат из огурцов и рисовую кашу с яйцом.

Стоял полдень. Из дворика по соседству доносились голоса детей, резвившихся на весеннем солнце. Комнатные растения на окне тянулись к свету; их зелень казалась особенно яркой. Высоко в бледно-голубом небе неспешно плыли прозрачные облачка.

Стоял ленивый теплый полдень.

Еще вчера утром мне такое и в голову прийти не могло: куда как странно — поздний завтрак с едва знакомым человеком.

Стола не было. Еду мы расставили прямо на полу, и солнечные лучи пронизывали чашки, в которых мерцал прохладный зеленый чай.

— Юити как-то сказал, что вы напоминаете ему нашу собачку Нонтян. И правда похоже.

— Это ее так звали — Нонтян?

— Или Гавчик.

— Вот как.

— Глаза похожи, волосы… Вчера увидала тебя — и едва не расхохоталась, до того похожа.

— Да… — меня не сходство с собакой огорчило, а мысль о том, что этот их Гавчик вполне мог быть сенбернаром. Кошмар!

— Когда Нонтян умер, в Юити буквально ни рисинки впихнуть было невозможно. Значит, ты ему нравишься. А может, это и вовсе — любовь? Тут зарекаться нельзя, — она захихикала.

— Спасибо на добром слове!

— Твоя бабушка с нежностью относилась к Юити.

— Да, она его очень любила.

— Знаешь, я не могла посвящать моему мальчику достаточно времени, когда он рос. Возможно что-то и упустила в его воспитании.

— Упустили? — я улыбнулась.

— Да, — сказала она с материнской нежностью, — он эмоционально неустойчив, странно холоден к людям. Видно, многое я сделала не так, хотя и старалась вырастить из него хорошего человека. Отчаянно старалась, изо всех сил. Но он добрый мальчик.

— Я понимаю вас.

— И ты — добрая.

Она улыбнулась, и он, как бы скрытый в ней, улыбнулся тоже. Ее лицо с мягкой улыбкой напомнило мне изнеженные лица нью-йоркских геев, которых часто показывают по телевизору. Нет, какое может быть сравнение?! — в ней ощущалась необыкновенная сила. И глубочайшее очарование, которое, видимо, и предопределило все, что с ней произошло. Уверена: ни покойная жена, ни сын, ни сам он, прежний, не сумели бы помешать превращению мужчины в обворожительную женщину. Таков был изначальный характер Эрико, и так судила судьба.

Похрустывая огурцом, она сказала:

— Многие говорят одно, а думают другое. Я говорю только то, что мне нравится. Уверена, ты чудесная девушка, и мы тебе действительно рады. Понимаю, как горько, когда некуда идти и когда в сердце рана. Может, поживешь с нами? Здесь ведь спокойно.

Она словно бы подчеркивала сказанное, пристально глядя мне в глаза.

— Я стану платить… ну, свою долю за жилье… — слова ее бесконечно тронули меня, грудь сжималась от волнения, — пока что-нибудь себе не подыщу, спасибо, и за ночлег тоже.

— Ни о чем, пожалуйста, не беспокойся, живи, и все. А чем деньги платить, готовь-ка нам рисовую кашу, у тебя гораздо лучше выходит, чем у Юити, — сказала она с улыбкой.

Жить вдвоем с пожилым человеком ужасно неспокойно. И чем он крепче здоровьем, тем больше беспокойства. Пока мы жили с бабушкой, я об этом не задумывалась, просто радовалась, что нам хорошо вместе. Теперь, когда смотрю назад, все выглядит иначе.

Я жила в постоянном страхе, что бабуля умрет.

Бывало, возвращаюсь домой, и она выходит встретить меня из устроенной на японский лад гостиной, где смотрела телевизор. Если я задерживалась допоздна, то обязательно приносила ей пирожные. Она великодушно относилась к моим приходам-уходам и никогда не сердилась, если я оставалась у кого-нибудь ночевать; нужно было только предупредить ее. Перед сном мы пили чай или кофе, смотрели телевизор, лакомились пирожными. В бабушкиной комнате, в убранстве которой ничего не менялось с самого моего детства, мы болтали о разных пустяках, обсуждали артистов или дневные происшествия. Кажется, тогда я и услыхала от нее о Юити.

Была ли я влюблена, перебрала ли сакэ — в глубине души жило постоянное беспокойство: как там бабушка, единственный родной мне человек. И с раннего детства сам собой поселился во мне ужас перед тишиной, что таилась по квартирным углам, наползала, приводила в содрогание; это была пропасть между старостью и детством, и устранить ее не могли никакие радости жизни вдвоем.

Кажется, Юити испытывает нечто похожее.

Не знаю, когда я осознала, что никто, кроме меня самой, не осилит пустынную темную дорогу в горах, не поднимется на их сияющие вершины. Воспитанная в любви и тепле, я всегда жила рука об руку с грустью.

В один прекрасный день — ничуть не сомневаюсь — все мы исчезнем бесследно в глубинах времени.

Именно потому, что это знание буквально пропитало мое естество, Юити так чутко понял мои чувства.

…и потому я с такой легкостью погрузилась в жизнь приживалки.

Пообещав себе, что до мая буду вести рассеянное существование, день за днем, словно в раю обреталась.

Правда, продолжала аккуратно посещать временную службу, но дома занималась уборкой, смотрела телевизор, пекла пирожные — ну чисто домохозяйка.

Понемногу душа моя переполнялась воздухом и светом, возвращалась радость жизни.

Юити учился и работал, Эрико бывала занята по ночам, так что мы почти не встречались.

Первое время мне с непривычки неудобно было спать у всех на виду в гостиной; утомляли и ежедневные хождения на старую квартиру, сборы и перенос вещей в дом Танабэ; но помаленьку я освоилась.

Диван полюбился мне не меньше кухни. Поистине он предназначен был для глубокого сна. Дышали растения на окне, за занавесками простирался ночной город — и я мгновенно засыпала.

Я была беззаботна и счастлива и ничего в мире не хотела сверх этого.

Со мной всегда так. Не доводите меня до крайности — я и с места не сдвинусь. Оставалось только богов благодарить — существуют они или нет — за эту теплую постель, посланную мне как раз тогда, когда я и в самом деле дошла до крайности.

В один прекрасный день я заглянула в свою прежнюю квартиру, чтобы разобраться с оставшимися вещами.

Открыла дверь — и содрогнулась: дом уже сделался совершенно чужим.

Безмолвный, бездыханный, темный. Даже хорошо знакомые вещи словно отворачивались от меня. Приходилось красться на цыпочках, извиняясь за беспокойство, а не приветствовать старых знакомых.

Бабушка умерла, и умерло время в этом доме.

Так, во всяком случае, казалось мне. И ничего невозможно было поделать. Разве что повернуться и уйти навсегда. Но, всему вопреки, я, замурлыкав себе под нос что-то про древние дедовы ходики, принялась отдраивать холодильник.

И тут зазвонил телефон.

Уже поднимая трубку, я знала, кто это. Сотаро, ной прежний… бойфренд. Мы расстались, когда обострилась бабушкина болезнь.

— Алло, Микагэ? — голос показался таким родным, что впору разрыдаться.

— Ой, как давно тебя не было слышно! — воскликнула я с напускной веселостью — не в моем характере давать волю чувствам.

— Но ты же на занятия не приходила, я удивлялся, всех расспрашивал. Сказали, у тебя бабушка умерла, Я прямо потрясен был. Ужасно!

— Так что, видишь, я немного занята была.

— А сейчас? Мы сможем увидеться?

— Да.

Мы говорили, а я смотрела в окно на тускло-серое небо. Ветер со страшной быстротой мчал в поднебесье клубы облаков. В этом мире не было места для грусти. Не было. Никакого.

Сотаро обожал парки.

Нравились ему и загородные поля, зелень, бесконечные дали; даже в университете, на перемене, он всегда устраивался на укромных скамейках во внутреннем дворике или у спортивной площадки. Все знали, что вернее всего отыскать его именно там. В будущем он собирался заняться выращиванием растений.

Почему-то меня всегда тянуло к парням, которые любили растения.

В счастливую нашу пору мы являли собой идеальную, будто сошедшую со студенческого плаката пару. Он был добродушен, ярок.

По его настоянию мы всегда, даже в разгар зимы, встречались под открытым небом, но я так часто опаздывала, что пришлось выбрать местом для встреч большущее кафе на краю парка.

И сегодня Сотаро сидел в нашем просторном кафе за столиком, ближайшим к окну в парк, и смотрел вдаль. В огромном окне на фоне затянутого туманной пеленой неба виднелись деревья, гнущиеся под ветром. Я шла к нему, лавируя между столиками и снующими взад-вперед официантками; он заметил меня и улыбнулся.

Подсев к столику, я сказала:

— Похоже, дождь собирается.

— Что ты, наоборот, посмотри: вот-вот прояснеет, — сказал Сотаро. — Так давно не виделись, а говорим о погоде.

Его улыбка успокаивала меня. «Как же хорошо, — подумалось мне, — в полдень пить чай с другом, с которым тебе и вправду хорошо!». Я знала, что во сне он ужасно разбрасывается, помногу добавляет в кофе сахара и молока, с невероятной серьезностью уставившись в зеркало, укладывает феном непокорные вихры. И еще я знала, что, если бы наша близость продолжалась, разговаривать было бы не о чем, а я непременно переживала бы за свой маникюр, испорченный при чистке холодильника.

Мы болтали о том о сем, когда Сотаро, словно вдруг о чем-то вспомнив, сказал:

— Говорят, ты с этим парнем живешь, с Танабэ.

Меня как ушибло чем-то.

Потрясенная, я даже чашку не удержала, и чай расплескался на блюдце.

— В университете только и разговоров, а ты, значит, ни о чем не подозреваешь?! — он был смущен, но продолжал улыбаться,

— Понятия не имела! И что ты об этом знаешь, не думала. А в чем, собственно, дело?

— Девушка этого Танабэ — или уже бывшая девушка? — дала ему пощечину в университетской столовой.

— Из-за меня?!

— Похоже на то. Но вы оба, как я слышал, прекрасно себя чувствуете.

— Я и не знала ни о чем таком.

— Но вы ведь живете вместе?

— С нами его мать живет, — слегка слукавила я.

— Ты все врешь! — выкрикнул Сотаро.

Когда-то мне нравились его живость и мальчишеская непосредственность, но сейчас он вел себя преотвратно, за него было попросту стыдно.

— Этот Танабэ… он странный тип, — сказал он.

— Мы едва знакомы, редко видимся и еще реже разговариваем. Они меня, как собачку, подобрали. Не то чтобы как-то особенно любили. Л о нем мне мало что известно. Как и об этой нелепой ссоре.

— Тебя всегда было трудно понять: кто тебе нравится, кого ты любишь, — сказал Сотаро, — но, похоже, сейчас все хорошо. Сколько думаешь у них прожить?

— Не знаю.

— Ну уж реши как-нибудь, — сказал он со смехом.

— Да уж решу, — отозвалась я.

Возвращались мы напрямую через парк. Сквозь деревья отчетливо виднелся дом Танабэ. Я протянула руку:

— Вон там они живут.

— Здорово, рядом с парком. Живи я здесь, обязательно вставал бы в пять утра и гулял.

Сотаро улыбнулся. Такой высокий, мне всегда приходилось смотреть на него снизу вверх. Вглядываясь в его профиль, я подумала, что, будь мы вместе, он ни за что не оставил бы меня без попечения: новую квартиру помог бы снять, в университет бы силком вернул.

Прежде меня привлекала эта здоровая цельность его натуры, но и тогда забота его была мне поперек горла, я сама себя за это постоянно поедом ела. А теперь и вовсе все в прошлом.

Старший сын в большой многодетной семье, он, сам того не зная, хранил в душе какой-то неугасимый внутренний огонь, верно доставшийся ему в наследство от предков. Меня это согревало.

Но сейчас меня почему-то привлекал странный свет, исходящий от семейства Танабэ, их спокойствие. Мне даже взбрело в голову что-то такое объяснить Сотаро. Зря, конечно. Он остался таким, каким был в пору нашего романа. И я не изменилась, осталась сама собой. Это навевало грусть.

— Что ж, ладно…

Горячим комом сжалось сердце, в глазах стоял невысказанный вопрос: «Пока не поздно, скажи — ты чувствуешь ко мне хоть что-то?».

— Ну, держись! — он улыбнулся. В его узких глазах с легкостью читался прямой и ясный ответ.

— Постараюсь! — улыбнулась я, и, махнув ему на прощание рукой, двинулось прочь.

Мое чувство ушло куда-то далеко и исчезло.

В тот вечер я смотрела видео, когда открылась дверь и вошел Юити с большущей коробкой в руках.

— A-а, привет!

— Вот, купил компьютер! — радостно объявил он.

Только теперь я поняла, что обитатели этого дома до болезненности любили делать покупки — крупные вещи, в основном электронику.

— Ой, здорово!

— Хочешь попробовать?

— Еще бы! — я подумала, может, мы напечатаем слова какой-нибудь песенки.

Но он спросил:

— Послушай, ты разве не собираешься рассылать извещения о своем переезде?

— Что-что?

— Так и будешь жить в огромном городе без адреса и телефона?

— Ну чего зря суетиться, вот сниму квартиру, тогда и сообщу, — сказала я,

— Так, значит, — протянул он разочарованно, а потом выпалил: — Очень тебя прошу!

В памяти всплыл недавний разговор с Сотаро.

— Разве я вам еще не надоела? Похоже, от меня одни неприятности, а?

— Что-о-о?

Кажется, он и вправду удивился. Виду него был довольно-таки глуповатый. Будь он моим бойфрендом — как пить дать схлопотал бы оплеуху. На минуту даже позабылось собственное положение приживалки. Я поняла, что ненавижу его. Настолько ничего не чувствовать! И это он! Он!

Когда в нашем отчем доме отмечается двухсотлетие со дня смерти одного из предков, на поминальную службу являются ожившие друзья и родственники усопшего. Возможно, у других подобная церемония протекает как-то иначе, но мне с детских лет казалось, что у всех происходит нечто похожее. На поминальной службе граница между живыми и мертвыми стирается, прошедшие годы словно бы смешиваются и сбиваются в единый ком. Разумеется, такое возможно исключительно в двухсотую годовщину со дня смерти; как бы пышно ни отмечали, скажем, девяностолетие, ничего подобного никогда не случается. Потому-то с раннего детства я твердо верила в воскрешение мертвых именно в двухвековой юбилей, Хотя, понятное дело, такие даты отмечаются нечасто, моя детская вера все крепла, покуда не превратилась в полную и совершенную убежденность,

Так, в один прекрасный день, когда я училась во втором классе средней школы, от старинных наших соседей пришло уведомление о поминальной церемонии в связи с двухсотлетием со дня смерти их предка. Вернее, поначалу мы узнали о грядущем событии, так сказать, окольным путем. Дело в том, что в наших краях издавна было заведено, чтобы буддийский священнослужитель, приглашенный совершать поминальный обряд, переоблачался в парадное платье у соседей; у них-то (го есть у нас) и полагалось из вежливости — даром, что близко — письменно испросить разрешения.

— Вот бы поглядеть на людей эпохи Мэйдзи, когда они воскреснут! — сказала я как бы между прочим, на что моя мать, почему-то перейдя на шепот, ответила:

— У соседей ничего такого не произойдет! — из чего я мигом заключила, что тем самым мне дали понять: предмет обсуждению не подлежит; впрочем, в глубине души я и сама это чувствовала. Не то чтобы родители хотели скрыть нечто постыдное, нет. Вряд ли опасались они и чьей-то зависти. Просто избегали неприятных объяснений.

С той поры, как я осознала важность поминок по почившему двести лет назад предку, в душе моей поселилась мысль об особой избранности нашей семьи; у других все было совсем иначе. Более того: похоже, наш дом и род само существование свое длили исключительно ради отправления юбилейных поминальных служб; впрочем, «дом», «род», «существование» — избитые слова, мало что в данном случае значащие, но суть, кажется, была мною уловлена верно.

Такое семейное предназначение вызывало во мне резкий протест. Лет десять тому назад я покинула родные края и переселилась в Токио; уже два года, как родственные контакты совершенно прекратились; хотелось бы вовсе истребить в сердце самое память о доме. Но не тут-то было.

На извещении о поминальной церемонии по случаю двухсотлетия со дня очередной кончины, как обычно, красовался фамильный герб; черный ворон, пронзающий клювом золотое солнце, — и пришло оно в ярко-красном конверте. И тотчас я забыла обо всем.

Пусть дом для меня мало что значил, но рассказы о былом, которым я с детства внимала, сделали свое дело; захотелось взглянуть на все своими глазами. Ведь этот обычай складывался веками. Через двести лет после смерти поминали только выдающихся представителей рода, совершивших нечто примечательное, а такие люди рождались редко, может, раз в сто лет, так что и собиралась семья не чаще раза в век. Глава рода вынужден был серьезно тратиться на поминки. Имение приходило в упадок, наследственное состояние расстраивалось, недалеко было и до полного разорения.

Желание поехать зрело во мне исподволь. Требовался жертвенный подарок, а деньги можно было снять только со срочного банковского счета, потеряв проценты. Но меня призывал долг, и деньги из банка я таки взяла.

Как ни странно, родной дом на этот раз не вызывал во мне привычного отторжения, зато, явившись на ностальгическую встречу покойников, я могла избавить себя от душевных мук и чувства вины, Впрочем, не думаю, чтобы я особенно обольщалась насчет этих поминок, скорее подпала под действие каких-то колдовских чар.

Удивительная поминальная служба: всех участников буквально переполняет радость. Собственно, такова главная особенность двухсотой годовщины со дня смерти. Едва появляются воскресшие покойники, как и вовсе воцаряется хаос. Тут уже не до строгого соблюдения обычаев, как на нормальных поминальных службах, здесь все попросту, без церемоний. Зато — вопреки всем законам и установлениям — все сознательно стремятся достичь чувства полной внутренней свободы. Так что насельникам главного родового гнезда ничего не остается, как потворствовать разным безобразиям, подчас с риском для собственной жизни. Поджог или, к примеру, убийство — не самоцель, важно всех осчастливить, выломавшись из обыденности.

Исконные обряды той местности, где находилась наша родовая усадьба, сами по себе отличаются яркостью, даже буйством красок, какой-то чрезмерностью во всем. Но поминки по двести лет как преставившемуся предку — это нечто далеко выходящее за любые рамки. По мнению стариков, они напоминают древнее паломничество к священным храмам Исэ.

Случалось, говорят, что разрушали до основания дома, полностью забывали различия между женщинами и мужчинами. Но мы ни о чем подобном и помыслить не могли, свято соблюдая закон подчинения младших старшим. Да, в обычное время ни меня, ни моих братьев и сестер и близко к главному родовому дому не подпускали, разве вот теперь доведется.

Вообще по какой-то неведомой причине в нашей семье дети разрывают отношения с родственниками. Мой старший брат в шестнадцать лет покинул дом, прекратив с нами всякую связь. Я порядочно припозднилась, сделала то же самое только в тридцать пять. Повод, кстати сказать, был поистине смехотворный: невинная история с фотографией. Весной позапрошлого года я сделала собственный фотопортрет, но получилась на нем какой-то старообразной. Разгневанные родители позвонили по телефону с попреками, я не смолчала в ответ. Да, в свои тридцать пять я выглядела на снимке на все сорок, потому что концы волос высветлились и казались седыми. А при моей родовитости полагалось всегда сохранять облик двадцатипятилетней девицы. Как бы то ни было, родительские упреки звучали уж чересчур назойливо, словно с самого моего рождения они только и мечтали о том, как бы, избавившись от меня, взять в семью благовоспитанную барышню. Странно, но я — пускай невольно — вроде бы и соглашалась с их намерением.

В тот день, когда я получила злополучный выговор за фотографию, многое внезапно соединилось в моей голове, и словно бы наступило прозрение. Разрыв с домом моих сестры и брата, казавшийся мне до сих пор преступлением, вдруг предстал как совершенно естественный. И то сказать: чем кроить из меня идеальную барышню, взяли бы приемную дочь по собственному вкусу. Это я им и посоветовала в письме. Разумеется, отношения с родителями тотчас прервались. Впрочем, они согласились с нашим разрывом на удивление легко, сразу повели переговоры об идеальной приемной дочери, в общем, зажили легко и счастливо.

Разумеется, родители тоже пожалуют на поминальную службу, и мы впервые после двухлетней разлуки столкнемся лицом к лицу. Правда, мириться с ними у меня особого желания нет. Да и загадывать не стоит: кроме покойников ожидается прибытие не менее двух сотен гостей, и еще вопрос увидимся ли мы в эдаком столпотворении. Тем более, за минувшие два года я начисто позабыла, как выглядят мои мать с отцом, даже их имена не могу вспомнить.

Стерлись и мысленные образы родителей, С кровной родней нынче связывали меня, в конечном счете, только приближающиеся поминки да общие предки. Родовое гнездо и вовсе не вызывало ностальгических чувств. В детстве мне всего раз или два довелось повидать тамошних родичей, бывать я там вообще не бывала, сейчас впервые туда направлялась. Навещая раз в несколько лет могилы предков, я двигалась прямиком на родовое кладбище, сам дом обходя стороной; и в голову не могло прийти заодно поприветствовать родню. Родовое гнездо существовало в надменном отъединении от остальной семьи; никто и никогда не смел обсуждать действия и поступки тамошних обитателей; последние, похоже, попросту не умели поддерживать простые человеческие отношения; в случае ссоры боковые ветви рода не могли рассчитывать на помощь его главы, им приходилось полагаться только на себя. Но при всем при том, именно в главной родовой усадьбе устраивались все поминальные службы, не говоря уж о юбилейных.

Уведомление поступило ко мне прямиком из родового гнезда, сначала в виде письма, потом позвонила по телефону тетушка. От станции Канидэси, что на границе префектур Нара и Миэ, автобус ходил раз в час.

Название станции Канидэси буквально значит «Управление Крабовых полей». Вот сюда, в эту местность с диковинным названием, влекомая любопытством и чувством долга, я и отправилась на встречу с людьми, которых вовсе не жаждала увидеть. По правде говоря, кое с кем из покойников я бы все-таки повидалась, например, со своей бабкой по матери. Хотя материнская линия вряд ли будет представлена на поминальном двухсотлетии, но мне кажется, с бабушкой я там встречусь почти наверняка.

Воскресших покойников и гостей, прибывающих на поминки, связывают не только кровные узы. Среди последних — явившиеся в полном составе арендаторы. По традиции они посещают все поминальные службы, следят за неукоснительным соблюдением ритуала, позволяя себя в случае ошибок поправлять хозяев. Попадаются уроженцы иных провинций.

Есть чужаки и среди оживших покойников. Обычно это те, кого после смерти признали знаменитостями; они, воскреснув, являют свой образ на поминках. Здесь и дальние родственники: влиятельные провинциалы, свойственники, те, кто был прославлен при жизни, — все они находят время и возможность воскреснуть. Вообще же, как считается, являются только важные персоны, о деяниях которых сохранилась какая-то память.

Боковые женские линии рода обычно представлены на поминальных службах в главной усадьбе теми, кто хотя бы несколько раз присутствовал на подобных церемониях при жизни; они, дабы поддержать давнишнее знакомство, являются в своем прежнем прижизненном облике. Доказав свою верность долгу, они получили право на допуск в родовую усадьбу.

Бабушка при жизни производила сильное впечатление. Вот уж в ком чувство долга было развито до невероятия. С нею связано мое представление о смерти. Воспитывала она меня в атмосфере полного обожания; до сих пор храню я воспоминания о ее одеждах из драгоценных тканей; когда она склонялась надо мной, я испытывала высокое наслаждение от соприкосновения со струящимся шелком. До этого мне случалось сталкиваться со смертью — не однажды умирал кто-то из родни, но подобные события не задевали меня сколько-нибудь глубоко; зато смерть бабушки оказалась действительно суровым испытанием. С той поры я видела один и тот же сон: бабушка жива, звучит ее голос, меняется выражение лица, а все остальное — люди, вещи, события — мертвым-мертво. Так повторялось каждую ночь — мне являлась бабушка такой, какой была при жизни. Но стоило проснуться, она снова оказывалась мертвой. Сон доставлял мне радость, и несколько лет я словно ощущала под рукой границу между жизнью и смертью.

Но потом, уже покинув родителей, я засомневалась: так ли уж она любила меня? Не отвергала ли, как отвергли родители? Так что на поминках очень хотелось ее увидеть и обо всем расспросить, тем более что в двухсотлетие осечки, похоже, быть не должно. Именно это соображение и склонило меня окончательно к мысли посетить поминальную церемонию.

Приготовления к юбилейной поминальной службе были невероятно трудны. Требовалось совсем не то, что для обычных поминок. Например, совершенно не годились черные траурные одежды. Поскольку в провинциальной лавке Нагасакия красные траурные платья частным лицам не продавались, пришлось от имени главной родовой усадьбы брать их напрокат в церемониальном центре города Нара и доставлять на дом с нарочным.

Мне впервые довелось увидеть траурные одеяния столь необычного цвета. Что-то в этом было странное, даром что речь шла о двухсотлетии. Даже служитель центра из Нара с каким-то сомнением протянул: «A-а, красные платья…». Впрочем, это не помешало ему вникать во всякие мелочи, тем более что нужны были подходящие красные сумочки и обувь. Чулки и носовые платки соответствующего цвета пришлось купить. Приобрели и особые пакеты для жертвенных денег. Даже ленты для упаковки поминальных даров полагались не обычные, белые с красным, а красно-золотые, украшенные золотыми птицами.

Утром алой тушью я надписала пакеты с жертвенными деньгами, указала сумму и имя покойного. Банковского вклада мне не хватило, пришлось воспользоваться карточкой. Обычно банкомат выдавал новенькие банкноты, но в этот раз из него почему-то стали выплывать ветхие измятые купюры эпохи Мэйдзи, и эти «деньги мертвых» пришлось потом разглаживать утюгом.

Вопреки всему меня не оставляло ощущение, что я и в самом деле собираюсь на поминальное двухсотлетие. Что-то во всем этом и вправду было необычное. Начать хотя бы с отъезда. Сама станция Канидэси казалась чем-то эфемерным — и во времени, и в пространстве. Пользовались ею насельники главной усадьбы только в дни двухсотлетних юбилеев. Все прочие, ни о чем таком и не подозревавшие, спокойно покупали билеты и отправлялись с этой станции в школу, к примеру. А наша родня ездила или до предыдущей — Канидэсита, или до следующей — Канидэнай. Из поколения в поколение делалось все, чтобы миновать как несуществующий этот железнодорожный пункт — Канидэси.

Мне даже стало казаться, что если кто-нибудь из жителей главной усадьбы нарушит вековой запрет и приедет домой обычным способом, то воскрешение покойников на двухсотлетних поминках сразу прекратится. Вообще по пути на поминальную службу могут случиться и случаются всяческие казусы со временем. В этот раз о причудах времени даже специально наводили справки в храме Даннадзи, существующем с эпохи Камакура: о временной последовательности событий, о возможности течения времени вспять, — поэтому в приглашениях содержались соответствующие разъяснения каждому гостю. Учитывали все: искривление времени, его сжатие, затвердение (ну, когда оно становится вроде бородавки), закругление, вспухание (когда его внезапно становится очень много), — после чего указали всем точный час отбытия. У меня дорога от токийской станции Макано до гор должна была занять двенадцать часов — сегодня выехала и сегодня же на месте, — но изначально было известно, что в пути не избежать разных странностей.

Еще до всяких разъяснений, меня больше всего волновало время. Объяснят ли, как поступать, когда оно начнет искривляться; смотреть ли, почувствовав, что опаздываешь, в карту; стремиться ли вникнуть в направление и меру его искривления, следя за последовательностью станций на железной дороге? Судя по присланному плану, чудеса поджидали меня еще за семь остановок до Канидэси в окрестностях Канидэннэн. Внезапно время должно было растянуться, потом повернуться вспять, вовсе исчезнуть, опять возникнуть, скрученное так, что не поймешь, где его исток; затем вдруг вспухнуть, но, как бы то ни было я, выехав утром, успевала на поминальную службу, назначенную на час дня; таковы были причуды времени.

К тому же из окна вагона мне предстояло дважды наблюдать закат солнца. В приглашении содержался совет захватить с собой теплое кимоно. Хотя было начало лета, но в горах после захода солнца становилось холодно. Вообще-то об обитателях главной родовой усадьбы говорили как о самовлюбленных невежах, однако нынче они вникали буквально в каждую мелочь.

Кстати, ход времени зависит от конкретного человека: мой старший брат, едущий с Сикоку, должен был отправиться в путь за три недели, ибо его поджидал особенно замысловатый временной изгиб.

Перед отъездом, едва я облачилась в красное платье и принялась натягивать красные чулки, у моей кошки началась течка. Пришлось отдать ее на передержку. За все пять лет, что она, уже не котенок, а взрослая кошка, жила в моем доме, такое случалось с ней всего раз. А тут хвост трубой, походка изменилась до неузнаваемости. Уверенности, что это и впрямь течка, у меня не было. Вдруг соседский котяра, что ежедневно являлся мирно поиграть, затянул свое мяу-мя-я-я-у. К нему присоединились другие, котов прибывало, а их вопли становились все громче. Вскоре у моей кошки прямо на глазах раздулся живот, он почти волочился по полу. Потом она зарылась в груду белья и бумажных пакетов между стиральной машиной и стеной, откуда почти сразу донеслось попискивание котят, штук эдак десяти или даже двадцати. На этом странности не кончились.

Выхожу из дому, от станции «Институт домоводства» доезжаю до Такаданобаба; хочу сделать пересадку и с удивлением замечаю, что все вывески — старые, времен давно исчезнувшей государственной железнодорожной компании. Сажусь на поезд скоростной всеяпонской линии Синкансэн (он, кстати, выглядит до неузнаваемости усовершенствованным, точно из будущего) и добираюсь до города Нагоя, откуда по местной ветке Кинтэцу приезжаю в Мацудзака. Снова пересадка, и вот уже поезд везет меня в сторону карнавальной Канибара, углубляясь в горы на границе двух провинций. Минуем вывески, тупики, территорию канифольной фабрики, устроенной в тоннеле в горном склоне. Внезапно становится темно, кажется, наступила ночь. Сначала меня удивляет такая внезапность — а как же закат, сумерки? — но потом я понимаю, что стемнело из-за нависших над дорогой скал. Промелькнули тридцать станций, и снова вспыхивает солнце, потом скалы опять подступают вплотную к путям, и вагон погружается во тьму, которую через минуту рассеивают яркие солнечные лучи, потом солнце опять затмевается. Поезд останавливается. На платформе ни души. Сказать по правде, и в вагоне я была одна. В поезде всего три вагончика часть последнего застелена ярко-красным ковром, на котором выставлены на продажу всякие красные мелочи и несколько красных шелковых шляп. Продавец отсутствует. Каждому из гостей юбилейных поминок определено строго свое время прибытия, и до известного момента мы все остаемся друг для друга невидимками.

На станции тихо, как в глазу тайфуна. Я смотрю вперед и замечаю буквально в десятке метров от себя другую станцию. Я-то приехала на Канидэси, а там — Канидэнай. Рельсы обрываются, упираясь в столб из криптомерии с выдолбленной надписью: «Тысяча метров над уровнем моря». Рядом остановка автобуса, и там — никого. Интересно, каким станционным павильоном из двух пользуются пассажиры? Может, поезда от двух соседних платформ ходят в противоположных направлениях и двухсотлетие тут вовсе ни при чем? Мне подумалось, не отразился ли этот железнодорожный абсурд на мозгах тех политиков, которые в изобилии рождались в нашей родовой усадьбе? А ведь до самой усадьбы я еще и не добралась.

Хотя от одной станции до другой не дальше, чем от глаза до носа, они совсем разные. Канидэнай посолиднее, ее явно обслуживает многочисленный штат железнодорожников, да и сама платформа подлиннее. А безмолвный вокзал Канидэси напоминает скорее крохотный склад при убогом магазинчике. Мне и дверь вагона пришлось самой открывать.

Впрочем, уже лет тридцать, как куда-то подевались одетые в форму проводники, и пассажиры сами принуждены открывать двери на остановках. Через распахнутое оконце заглядываю в неказистый вокзальчик Канидэси, и обнаруживаю внутри обширное помещение, совершенно не соответствующее скромному внешнему виду станции. Вообще здесь как-то странно: новые циновки татами на полу, все прибрано, несмотря на лето, жарко пылает огонь в жаровне хибати, на которую водружен большой алюминиевый чайник с надписью «Начальная школа Каникамонэ»; ровными рядами и почему-то перехваченные резинками лежат пачки билетных книжиц с отрывными талонами: несколько стариков с отсутствующим выражением в чинном спокойствии пьют чай. Не могу сказать наверное, живые это люди или покойники-гости, прибывшие на поминки и сразу засевшие за чаепитие. А, может, просто жители Канидэси, понятия не имеющие о нашем двухсотлетии. Впрочем, с чего бы им тогда говорить исключительно о поминальной службе? Да еще держаться так, словно они для меня спектакль разыгрывают.

Гостей встречают представители главной усадьбы. У некоторых они интересуются, почему это их красные кимоно пошиты из такой дешевой ткани.

Несколько пожилых людей садятся в кружок, и один из них, озираясь, странно задирает голову и голосом актера Кабуки в амплуа ребенка пронзительно кричит: «Слушайте, слушайте, господа!» — и другой тотчас отзывается столь же пронзительно: «Послушайте повесть о нашем молодом господине Савано. Двухсотлетние поминки случаются редко-редко, вот и перестраивают зал Праздника поминовения Бон и зал Нового года».

Трое поднимаются со своих мест, проделывают несколько кукольных танцевальных па и поют:

Мы направляемся на прогулку с медведем. Это он подбил меня на эту затею — сходить на берег реки. До реки недалеко, пешком минут двадцать. Мне уже доводилось гулять в тех местах: ранней весной ходила смотреть на бекасов, но в жаркий сезон я там никогда не была. Да еще и завтрак с собой прихватила, так что получилась уже не прогулка, а настоящий поход.

Медведь — совсем взрослый самец, а потому очень большой. Он только недавно вселился в квартиру номер 305, через три квартиры от меня. И что удивительно, все сделал по правилам, с церемониями — соседям по этажу преподнес традиционную гречневую лапшу и по пачке открыток подарил, а ведь такое в последнее время не часто случается. Какой обходительный, подумала я тогда. А впрочем, он же медведь, вот хочешь — не хочешь, а приходится думать об отношении окружающих.

Кстати, когда он преподносил мне лапшу, в разговоре случайно выяснилось, что мы в некотором роде знакомы, если можно так выразиться.

Увидев мою фамилию на дверной табличке, медведь поинтересовался, а не из городка ли N я родом.

Узнав, что это действительно так, медведь ужасно разволновался. Оказалось, что дядюшка одного его знакомого, который некогда оказал медведю неоценимую услугу, работал помощником начальника местного управления. И его фамилия записывалась точь-в-точь теми же иероглифами, что и моя, так медведь сразу подумал, что тот самый помощник начальника управления не иначе как приходится троюродным братцем моему батюшке. Весьма шаткое, конечно, предположение, но медведь очень воодушевился и долго-долго толковал про какие-то «узы» в самых что ни на есть изысканных выражениях. Не поймешь, то ли он так сверхучтиво приветствовал меня, то ли просто у него вообще подобная манера изъясняться — в общем, вел он себя довольно старомодно.

И вот теперь мы идем с этим самым медведем в поход. Я довольно слабо разбираюсь в медведях, поэтому не могу сказать наверняка, какой он породы — японский медведь, бурый медведь или еще какой другой, но спросить напрямик совестно. Как зовут — тоже не знаю. Я осмелилась поинтересоваться, как мне его величать. Узнав, что в округе нет ни одного медведя, он ответил: «Имени у меня в данный момент нет, и поскольку я здесь единственный медведь, то и придумывать его вовсе необязательно. Мне лично нравится, когда ко мне обращаются на „вы“. Так что можете говорить мне „вы“ — только при этом не просто произносите местоимение, а непременно представляйте себе иероглиф „благородный“, которым оно записывается. А впрочем, называйте меня, как вам заблагорассудится». И впрямь какой-то очень уж старомодный медведь. К тому же любитель порезонерствовать.

Дорога к реке идет вдоль заливных полей. По дороге время от времени проезжают автомашины. Подъезжая к нам, водители непременно сбрасывают скорость и стараются объехать нас стороной, подальше. А вообще дорога совершенно пустынна, нам пока не встретилось ни единого пешехода. Ужас как жарко. На поле тоже ни души, никто не работает. Тишина. Только лапы медведя ритмично скребут по асфальту — шарк-шарк, шарк-шарк…

— Не жарко? — поинтересовалась я.

— Не, только вот лапы от долгой ходьбы по асфальту начинают болеть, — пожаловался медведь. — Но до реки уже рукой подать, так что не извольте беспокоиться. Большое спасибо за заботу.

Медведь подумал немного и заботливо добавил:

— А вообще, если вы притомились, можно свернуть на большак, посидеть, отдохнуть в какой-нибудь закусочной.

На мне шляпа, и вообще я хорошо переношу жару, так что от предложения я отказалась, а про себя подумала: может, ему самому захотелось устроить себе перекур? Некоторое время мы шагали молча.

Наконец невнятное журчание воды сделалось отчетливей — мы вышли на берег реки. На реке полно купальщиков и рыболовов. Скинув на землю сумки, мы вытерли полотенцами пот. Медведь часто-часто дышал, высунув язык. Тут к нам подошли трое: двое мужчин и мальчик, все а плавках. У одного из мужчин в руках были солнечные очки, другой нес трубки для подводного плавания.

— Папа, папа! Медведь! — завопил мальчишка.

— Да вижу, вижу, — отозвался тот, что нес трубки для акваланга.

— Да медведь же!

— Да-да, медведь.

— Да гляди же, гляди! Медведь!

И так повторилось множество раз. Мужнина с трубками покосился на меня в надежде что-то прочитать на моего лице, а на медведя в упор смотреть не решился. Второй, с очками, просто стоял и молчал. Мальчишка подергал медведя за шерсть, пнул ногой, потом с диким воплем ткнул кулаком в брюхо — и убежал. Его спутники вразвалочку последовали за ним.

— Охо-хо! — сказал медведь после некоторого молчания. — Малыши — они все такие славные, никому зла не хотят.

Я промолчала.

— Люди-то — они ведь разные бывают. Есть и плохие, есть и хорошие. Но маленькие — они все добрые.

Я не успела ничего ответить, потому что медведь быстро пошел вперед к кромке воды. На отмели плескалась рыба, там и сям мелькали узкие длинные спинки. От воды тянуло холодом. Присмотревшись хорошенько, я заметила интересную особенность: рыба сновала вверх и вниз как бы строго очерченного прямоугольника, не выходя за его пределы. Медведь тоже не отрываясь смотрел на воду. Что-то он там углядел. Наверное, медвежьи глаза видят в воде совсем не то, что человечьи. Внезапно он плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, и забарахтался в волнах. Потом замер посреди реки и вдруг резко что-то поддел в воде правой лапой — и вытащил на воздух рыбину. Она была раза в три крупнее тех, что вертелись на мелководье.

— Что, удивились? — спросил медведь, возвратившись на берег. — Нехорошо, конечно, без предупреждения, но лапы прямо сами меня понесли. Большая, верно?

Медведь поднес рыбину к моему лицу. Ее плавники в лучах солнца отливали серебром. Все рыболовы на речке, сгрудившись в кучу, показывали на нас пальцами и что-то дружно обсуждали. Медведь даже заважничал:

— Хочу вам ее преподнести. На память о сегодняшнем дне.

Медведь раскрыл мешок, висевший у него на плече. Оттуда появился завернутый в тряпочку ножик и разделочная доска. Ловко орудуя ножиком, медведь разделал рыбину и обильно посыпал ее заранее припасенной крупной солью, а потом разложил на листьях:

— Надо несколько раз перевернуть ее, чтобы подвялилась немного. К нашему уходу она будет готова.

Ну до чего же заботливый, предусмотрительный медведь!

Мы сели на траву и, любуясь речкой, приступили к завтраку. Надломив в нескольких местах французскую булку, медведь начинил ее паштетом и редисом, а я достала колобки из риса с начинкой из сушеных слив. После еды каждый съел еще по мандарину.

Когда мы закончили есть, медведь застенчиво попросил у меня шкурку от мандарина и, деликатно отвернувшись, мигом проглотил ее.

Потом он пошел перевернуть рыбину, вялившуюся в некотором отдалении, хорошенько промыл в воде нож и разделочную доску, тщательно вытер их, извлек из мешка полотенце и протянул его мне.

— Прикройтесь и вздремните немного. А я поброжу в округе. А хотите, я спою вам перед сном колыбельную? — совершенно серьезно предложил он.

Я ответила, что засну и без колыбельной — так глаза слипаются, и медведь даже немного опечалился, но сразу же ушел прогуляться вверх по течению реки.

Когда я проснулась, тени от деревьев стали уже длинными. Рядом спал медведь. Морду он так и не прикрыл полотенцем. Во сне он тихонько похрапывал. На реке оставалось всего несколько человек, только рыболовы. Набросив на медведя полотенце, я пошла перевернуть вялящуюся рыбу и обнаружила, что рыбин стало уже три.

— Замечательная вышла прогулка! — сказал медведь, доставая из мешка ключи. Он стоял перед дверью своей квартиры. — Надеюсь повторить ее еще раз!

Я кивнула. Я поблагодарила медведя за рыбу и за доставленное удовольствие. Медведь замахал лапой:

— Что вы, что вы, не о чем даже говорить!

Но уходить медлил.

— Э-э-э… — замялся он.

Я ждала продолжения, но он все никак не мог решиться. Какой он все-таки большой! Вид у него был страшно смущенный, и он негромко порыкивал. Когда он разговаривал на человеческом языке, то произносил звуки нормально, как обычные люди, а вот когда смеялся, то выходило по-медвежьи.

— А можно я вас обниму?.. — наконец решился он. — У нас на родине так принято: обниматься перед расставанием с приятным человеком… Но если вам неприятно, то я не обижусь.

Я кивнула в знак согласия.

Медведь сделал шаг вперед, обнял меня лапами за плечи и потерся мордой о мою щеку. На меня остро пахнуло медвежьим духом. Потом он потерся о другую щеку и снова с силой обнял меня за плечи. Его шкура оказалась на удивление прохладной.

— Сегодня поистине замечательный день. Такое чувство, что мы побывали где-то далеко-далеко, а теперь вот вернулись домой. Да снизойдет на вас благодать медвежьего бога! — с неожиданным пафосом добавил он. — Кстати, вяленая рыба долго не хранится, так что лучше съесть ее прямо сегодня.

Я вошла в квартиру. Пожарила рыбу, приняла ванну. Перед тем как лечь спать, немного посидела над дневником. И все думала: каков он из себя — этот медвежий бог? Но так ничего и не придумала. Да, денек выдался на славу!

Анна Огино

Родилась в 1956 г. в Йокогаме. До десятилетнего возраста имела французское гражданство, поскольку отец Анны — американец французского происхождения. С 1983 г. жила во Франции в качестве стипендиата французского правительства. Имеет звание доктора наук Парижского университета. Специалист по французской филологии, автор ряда работ о творчестве Ф. Рабле. В настоящее время живет в Йокогаме, является доцентом филологического факультета университета Кэйо.

В 1991 г. получила премию Акутагавы за публикуемую в сборнике новеллу «Водяной мешок» и стала одной из самых популярных японских писательниц. Часто выступает в телепередачах. Среди других произведений писательницы «Моя мамочка пьет чай», «Не закрывайте дверь», «Испанский замок», «Письма, полные любовного яда», монография «Плавание с Рабле» и проч.

Особенность стиля А. Огино, которая называет себя «Дестройером (т. е. Разрушителем) языка» — каламбуры и игра со словом, что делает произведения писательницы очень трудными для перевода.