Одно из самых поразительных достижений в истории принадлежит маленькому португальскому народу, который, насчитывая в те времена немногим более миллиона человек, открыл почти половину земного шара[25] и добился этого менее чем за сто лет Исторические исследования о плаваниях Колумба отодвинули на второй план подвиг португальцев, и многие нечитанные тома, покрывшиеся пылью, и неопубликованные рукописи с отчетами о португальских экспедициях были забыты на долгие годы и даже века. Сами португальцы не удосужились рассказать о своих прошлых подвигах, и первые реальные усилия по опубликованию и изучению этих материалов были предприняты лишь за последние десятилетия Немало ценных источников, надо думать, до сих пор погребено в архивах Португалии и ее колоний. О многих путешествиях — иногда даже о важнейших — мы знаем только по кратким сообщениям или простым ссылкам в сочинениях современников и позднейших писателей. Много отчетов утрачено, может быть, навсегда, а сотни «рутейру».[26] находятся в общественных и частных библиотеках Португалии и других стран и по большей части никем не читаны

Изучение географической карты Португалии вскроет причины, уже с самых ранних времен ее истории толкавшие население этой страны к морю. На восток и на север от Португалии находились испанские королевства, они преграждали ей путь для сношений с другими странами по суше Расположенная в крайнем юго-западном углу континента, Португалия, непосредственно соприкасаясь с мусульманским побережьем Северной Африки, являлась последним аванпостом европейской цивилизации на Западе. Хотя протяженность португальских берегов не достигает и трехсот миль, там немало удобных гаваней, особенно для судов с мелкой осадкой. Все крупные реки текут здесь в Атлантический океан, и в устьях их или по их берегам возникли важнейшие города.

С конца XI столетия, когда граф Генрих Бургундский откликнулся на призыв Альфонса, короля Леона, помочь ему в борьбе с маврами, торговые отношения Португалии с другими странами и ее общественная и политическая жизнь пошли своим, отличным от Испании, путем. В благодарность графу Генриху за оказанную помощь Альфонс выдал замуж за него свою незаконную дочь Тересу, выделив ей в качестве приданого графства Опорто и Коимбра и пожаловав графа Генриха титулом графа Португальского[27]. История Португалии как отдельного государства начинается с 1095 года, когда Генрих вступил во владение своим доменом как феодальный сеньор, находящийся в вассальной зависимости от Галисии — одного из трех королевств Альфонса. Но уже через два поколения португальцы порвали с Галисией и начали свое самостоятельное существование.

В нашу задачу не входит говорить о последующих периодах развития и расширения Португальского королевства: нас интересует лишь великий век открытий. Необходимо только заметить, что ход событий в Португалии в основном был тот же, что и в Испании: укрепление королевской власти, подчинение ей феодальных сеньоров, войны с маврами, усиление католицизма, постепенное развитие общегосударственных и местных административных учреждений, основание учебных заведений — включая прославленный университет в Коимбре — и развитие в народе национального самосознания. Несмотря на то, что население Португалии было смешанным в этническом и религиозном отношении, христиане, магометане и евреи прекрасно уживались друг с другом до тех пор, пока в XVI веке не запылали костры инквизиции. И тогда господствующая группа с ненавистью, с диким и слепым фанатизмом обрушилась на несчастные меньшинства и в конце концов уничтожила в стране те самые качества — отвагу, мастерство и предприимчивость, — которые когда-то превратили Португалию в мощное, процветающее государство. В результате этого Португалия потеряла могущество и не восстановила своего прежнего значения вплоть до наших дней[28].

Географическое положение Португалии с самого начала благоприятствовало постоянным торговым и социальным ее связям с Северной Африкой; следует также иметь в виду и миграции с южных берегов Средиземного моря и нашествия оттуда. В результате имело место смешение рас — белой, черной, коричневой; португальский народ является народом чрезвычайно смешанного расового происхождения. Такое слияние различных расовых потоков породило в характере португальцев те особенности, которые в немалой степени способствовали их стремлению к открытиям, к вторжениям, к исследованию и заселению стран, где жители были сплошь темнокожими, где нравы и обычаи так резко отличались от европейских.

Португальцы в силу наследственности были приспособлены к жизни в тропической зоне. Смешение между различными расовыми группами в начальный период истории Португалии, когда негры, финикийцы, берберы и мавры то и дело вторгались на ее берега, вело к тому, что с течением столетий цветной барьер был поколеблен, расшатан, а затем и совсем уничтожен, и браки с представителями туземного населения завоеванных стран считались у португальцев вполне нормальным явлением, причем дети от таких браков отнюдь не носили того позорного клейма, которым метят людей смешанной расы во многих странах[29]. То обстоятельство, что в Португалии веками постоянно жила значительная группа мавров, придало португальцам — как отдельным лицам, так и всем жителям страны в целом — наряду с особенностями, воспринятыми ими от других народов, чисто семитическую подвижность и способность приспособляться. Среди португальцев жили не только обладавшие высоким мастерством мавры, но и немало столь же искусных и тоже внесших свой вклад евреев. Следует добавить, что мусульманская кровь обусловила у португальцев беспечность и фатализм, а также суеверия древних языческих культов, похотливость и распущенность. Белокурая группа с севера не могла одержать верх в борьбе с этими южными элементами, тем более, что пришельцы с юга принесли сюда с собою высшую технику и среди прочих нововведений материальной культуры в области сельского хозяйства, ремесел и наук — навечно вкоренили оливу, виноград, хлопок, шелковичного червя, сахарный тростник и водяное колесо[30]. Следуя за Фрейри, отметим, что в жилах всех знатных португальских родов, даже тех, которые особо отличались в истреблении неверных, течет арабская или мавританская (а во многих случаях и еврейская) кровь. К этой крови позднее прибавилась кровь черных и коричневых невольников, привозимых в Португалию проповедниками, купцами и завоевателями

И необычайно сложный физический и духовный облик народа, и географическое положение страны, и множество стимулов, толкавших португальцев к мореплаванию и торговле, и экономическое давление со стороны вечно недоедающего населения — все это может объяснить, почему так поразительно быстро Португалия достигла своего кратковременного, но блестящего морского и торгового господства в Европе. Нет никакого сомнения, что португальский народ был идеально подготовлен к тому великому предприятию, которое ему предстояло осуществить. В добавление ко всем столь кратко изложенным здесь факторам необходимо указать на ведущую роль арабов в навигационной науке и на их усовершенствования научно-вспомогательных средств мореплавания, а также на их обширный практический опыт. Все это португальцы могли с успехом перенять благодаря своим постоянным сношениям с Берберией.

Хотя другие народы — финикийцы, итальянцы, каталонцы, англичане и норманны — были пионерами и раньше португальцев отважились пуститься в неведомые моря с их ужасными мифическими чудовищами и реальными опасностями диких стран, лежащих за горизонтом, все же именно португальцы первые совершили успешные и систематические исследовательские экспедиции в Атлантику и вдоль побережья Западной Африки, именно португальские моряки довели навигационную науку до высшей точки развития, какого она когда-либо достигала, если не считать сравнительно близкого нам времени.[31]

Человек, которому более, чем кому-либо другому, Европа обязана развитием навигационной науки, а Португалия — систематическим расширением морских экспедиций, — это инфант Энрики, во всех странах более известный под именем принца Генриха Мореплавателя[32]

Он родился в 1394 году, был третьим сыном короля Жуана I и Филиппы Ланкастерской, дочери Джона Гонта[33], и еще мальчиком слышал бесчисленные предания о маврах и о войнах португальского народа с ними. Он слыхал и чудесные рассказы об Африке — о караванах, которые приходили из пустыни Сахары, тяжело нагруженные слоновой костью, золотым песком, перьями страусов и шкурами, слыхал и о страшных диких зверях и о еще более диких людях Черный материк (а тогдашняя Европа знала лишь его северную прибрежную полосу), вероятно, с раннего детства привлекал мысли принца. Приняв участие в 1415 году в осаде марокканской крепости Сеуты и заслужив там звание рыцаря, Генрих еще больше заинтересовался Африкой. Он жадно впитывал в себя все доступные ему сведения о путях, по которым приходили из глубины Африки караваны, от Оранских купцов он немало разузнал и об африканских товарах и о жителях неведомого материка Его внимания не миновали и рассказы купцов из Тимбукту, Гамбии и Нигерии[34] Он изучил все карты, какие только мог раздобыть, пусть даже очень грубые и часто не столько помогавшие, сколько вводившие в заблуждение Он старательно просматривал морские карты, более соответствовавшие научным требованиям, тщательно составленные еврейскими картографами с острова Мальорки. Когда военная экспедиция вернулась из Сеуты в Португалию, принц твердо решил приложить все усилия к тому, чтобы отыскать морской путь в богатые страны Гвинеи[35] и, таким образом, не иметь больше дела с арабами африканского побережья Средиземного моря. С тех пор до конца своих дней (если не говорить о некоторых, в данном случае не интересующих нас, эпизодах политического характера) Генрих сосредоточил все свои мысли, все усилия и средства на том, чтобы разрешить эту задачу.

Мотивы, которыми при этом руководствовался Генрих, были сложны, и историки и поныне спорят друг с другом по вопросу о том, какие именно цели он себе ставил. По словам хрониста Гомиша Ианиша Азурары[36], современника Генриха, пять причин толкали принца к осуществлению его плана. Во-первых, «желание узнать страну, находящуюся за Канарскими островами и за мысом Бохадор, к чему его призывало страстное стремление послужить богу и тогда царствовавшему его брату и господину — королю Дуарти». Во-вторых — намерение развить торговлю с такими странами, особенно — христианскими, с которыми «эта торговля дала бы нашим соотечественникам крупные выгоды». В-третьих — как можно лучше разведать, «как далеко распространяется власть неверных» в Африке. В-четвертых — разыскать христианского монарха, который помог бы Португалии в ее войнах против тех же неверных. В-пятых — послать туда миссионеров, с тем чтобы «подчинить себе все души, которые будут спасены».

Из этих пяти причин первая на практике слилась со стремлением расширить и углубить географические познания. Вторая и четвертая были, несомненно, порождены легендами и смутными преданиями о стране священника Иоанна, находившейся, как полагали, в Восточной Африке или в Азии. Пятая причина — это желание обращать народы в христианскую веру, ибо дух крестовых походов был еще жив в Португалии и играл значительную роль во всех ранних морских предприятиях португальцев.

Как это ни парадоксально, но принц, вошедший в историю под именем Мореплавателя, едва ли когда-нибудь совершил настоящее плавание. Даже при самых дальних своих путешествиях он, вероятно, не терял из виду земли. Это были переходы от Португалии к берегам Африки, около Сеуты и Танжера. И все же именно он положил начало эре великих морских открытий.

Все сказанное не означает, что идеи, планы и предприятия Генриха были совершенно оригинальны: карты, портуланы[37], руководства для кораблевождения, рутейру и мореходные традиции существовали с самых давних пор. Более того, бесчисленное множество купцов, паломников и миссионеров странствовало по Леванту[38] и значительной части Азии во времена крестовых походов, и они оставили немало ценных сведений, возбуждая желание искать прямой морской путь на богатый Восток вокруг Африки, если только там был открытый океан — а насчет этого в Европе сильно сомневались[39].

Португалия была естественным отправным пунктом для подобных поисков. Через порты Португалии в течение столетий шла торговля стран Средиземноморья со странами Запада, в том числе с Британскими островами. Да и сама Португалия была обращена лицом к неведомой, неисследованной, таинственной Атлантике.

Имела ли для принца Генриха в начальную пору его деятельности первостепенное или просто особо важное значение мысль об открытии морского пути в Индию — это весьма и весьма сомнительно. Тем не менее очевидно, что с течением времени этот проект в конце концов стал его самой желанной, заветной мечтой. А так как в исследовании африканского побережья один успех следовал за другим, карты изготовлялись все искуснее, ветры и течения изучались все пристальнее и прилежней, навигационные приборы и мастерство мореплавателей совершенствовались — открытие этого морского пути казалось все более вероятным.

Трофей стоил того, чтобы за него бороться. Ведь вопрос стоял об овладении по крайней мере львиной долей тех богатств, которые лились в денежные сундуки Венеции и Генуи, а также и в сокровищницы мусульман, вопрос стоял о перехвате и индийских товаров и самой морской торговли с Индией. Впрочем, ближайшей целью для Генриха было направить по другому пути торговлю с африканской пустыней — так, чтобы она не обогащала больше берберийских деспотов и чтобы галеры и каравеллы христиан не были вынуждены искать себе грузов в портах неверных. Кроме того, поскольку Генрих был великим магистром ордена Христа[40], не упускалась из виду и возможность добраться до новых, еще нетронутых стран для обращения язычников.

Проекты Генриха влекли за собой необходимость разрешить многие проблемы мореплавания: без решения их нельзя было ожидать каких-либо ощутимых результатов. Руководители каждой экспедиции, возвращаясь, привозили с собой карты тех берегов, где они побывали, лоции — заметки о береговых ориентирах, о ветрах, о мелях, о скалах, о надежных и опасных якорных стоянках, о местах, где можно достать воду, древесину, пищу и т. д. Все эти данные нужно было собирать и систематизировать, чтобы использовать их при новых и повторных плаваниях. Это дало возможность тщательно картографировать все более и более обширные пространства и все уверенней предпринимать операции более крупного размаха. Но самым серьезным препятствием, с которым столкнулся в своих замыслах принц Генрих, являлось то, что не были разрешены некоторые астрономические проблемы: для успешного плавания в открытом море решение этих проблем имело первостепенное значение. Принц Генрих, его сотрудники и преемники достигли выдающихся успехов именно в этой области и в невероятно короткий срок обеспечили португальским мореходам первое место среди всех моряков Европы. Были и другие очень крупные торговые флоты, например генуэзский и венецианский, но они, перевозя восточные товары в европейские порты и европейские изделия на Восток, плавали по хорошо известным и твердо установившимся маршрутам. Португальцы тоже плавали и в Левант, и в Нормандию, и в Англию, у них были свои склады и агентства во Фландрии. Однако теперь им предстояло смело ринуться в неведомые моря, исследовать дикие страны и не только испытать свои силы в борьбе с опасностями моря, но и отбросить тьму вековых предрассудков, отбросить страх и ужас перед миром, скрывающимся за горизонтом, — страх и ужас, владевшие человечеством с самого его детства.

Фактически деятельность Генриха по осуществлению этих планов началась после того, как он возвратился из-под Сеуты, хотя Современники и говорят, будто бы он отправил корабли к побережью Африки еще в 1412 году. Они рассказывают также, что «он всегда держал в море несколько сторожевых военных кораблей против неверных, которые в то время сильно опустошали оба берега (Гибралтарского) пролива; таким образом, благодаря страху перед судами Генриха были в безопасности и все берега нашей Испании и большая часть купцов, ведущих торговлю между Востоком и Западом».

Чтобы лучше обдумать свои планы и наблюдать за их осуществлением, принц покинул Лиссабон и поселился в городе Лагуш (или близ него), в области Алгарви, на юге Португалии. Около мыса Сан-Висенти он основал небольшой город — в честь его этот город был назван «Вила-ду-Инфанти»[41].

Указанные гавани и раньше часто посещались проходящими через Гибралтарский пролив судами многих стран, так как здесь были удобные стоянки, можно было без помех запастись и водой и провизией, производить текущий и капитальный ремонт кораблей. Принц находил и привлекал к себе на службу лучших математиков, картографов и мастеров по навигационным приборам. Самым сведущим и прославленным среди них был еврей Иегуда Крешкиш (чаще его называют мастер Жакоме).

Наиболее трудной математической проблемой для принца Генриха и его сотрудников было точное определение местонахождения корабля в море или какого-либо пункта на суше. Для этого столетиями людям служили звезды, а после XII века во всеобщее употребление вошел компас, заимствованный у китайцев, вероятно, арабами; арабы же, вместе со своими соперниками христианами, и усовершенствовали его. Затем появились угломерная линейка, астролябия, квадрант — их довели до высокой степени совершенства тоже арабы, в течение столетий пускавшиеся в далекие морские плавания меж берегов Передней Азии, Африки и Индии. Большая часть этих приборов, а также способы обращения с ними стали известны благодаря испанским и португальским евреям, часто выступавшим в качестве посредников между мусульманами и их христианскими соседями[42].

По мере того как мореходы постепенно продвигались вдоль западного побережья Африки все дальше и дальше на юг, они фиксировали на картах и в судовых журналах данные, добытые в результате применения приборов так в конце концов появились более или менее надежные морские карты этих мест На первых порах записи моряков были и небрежны и случайны — они целиком зависели от прихоти каждого мореплавателя Обозначения делались весьма неточно и, как констатировал в своем письме от 22 октября 1443 года король Аффонсу V[43], земли, лежащие за мысом Бохадор, «изображались на морских картах и на картах мира так, как это было угодно тем, кто их составлял» Принц Генрих покончил с этим он приказал, чтобы все наблюдения его офицеров наносились на их навигационные карты Неукоснительно придерживаясь этого правила, португальцы зало жили основы современной картографии. К несчастью, подлинные карты и приборы, служившие португальцам до XVI века, утрачены они или затеряны вследствие небрежности, или уничтожены огнем, или погибли при великом лиссабонском землетрясении 1755 года. Но плоды этой работы португальских моряков остались

Итак, инфант настойчиво и неустрашимо повел своих людей на поиски, и до того, как движение замерло, они прошли через семь морей.[44] С точки зрения нашего времени, когда люди вооружены всевозможными научными приборами, точными картами, быстроходными судами, которые не зависят ни от ветров, ни от морских течений и на которых моряки снабжены продовольствием и всем необходимым, результаты устремлений и усилий всей жизни принца Генриха могут показаться мизерными. Но когда мы представим себе, как незначительна была грузоподъемность тогдашних кораблей, какова была власть паруса над ними, как примитивно было их оборудование, как скудны были познания мореплавателей, как остро они нуждались в пище, как мало знали о тех морях и странах, куда они попадали, — если мы представим себе все это, тогда достижения португальцев станут в наших глазах почти невероятными

Впервые португальцы вышли в открытый океан, вероятно, тогда, когда они совершали плавания к Канарским и Азорским островам в первой половине XIV века. Хотя сообщений о каком-либо подобном плавании, относящемся ко второй половине того же века, и не существует, однако молчание хронистов свидетельствует, возможно, лишь о том, что ни одно из сделанных тогда открытий не казалось достойным пера. Лиссабон в это время являлся открытым портом и, по утверждению одного современника, сотни судов, среди которых было много иностранных, постоянно нагружались и разгружались в устье Тежу (Тахо). Король всевозможными способами поддерживал развитие торгового флота, лес для постройки кораблей он предоставлял, например, из королевских лесов бесплатно и снизил пошлину на ввоз других материалов, необходимых для кораблестроения[45]. Вдобавок с товаров, привезенных на португальском корабле, впервые вышедшем в море, взимались пониженные сборы, судовладельцев частично освобождали от воинской повинности, была введена официальная регистрация кораблей, основана кооперативная система морского страхования. Все эти нововведения стимулировали кораблестроение и морскую торговлю под португальским флагом; в результате, когда Генрих принялся за осуществление своих честолюбивых планов, в его распоряжении было и ядро превосходного флота, и подготовленные кормчие, и судовые команды.

В 1412 или в 1415 году принц отправил в путь первые корабли. Они достигли мыса Бохадор (Выпуклый)[46]: такое название он получил потому, что в этом пункте берег Африки сильно выдается на запад Целых двенадцать лет[47] моряки старались обогнуть этот мыс, но экспедиция за экспедицией возвращались назад, сбитые с толку и напуганные непостоянством течений, мелями и противными ветрами, которые там встречали моряков. Вдобавок надо сказать и о тех мнимых ужасах, которые таил океан, — для невежественных, полных суеверий моряков они казались совершенно реальными, — о демонах бури, о сказочных чудовищах, водоворотах, сиренах, наядах и о многих легендарных существах, возникших еще в тумане седой древности[48].

В 1433 году Генрих послал в путь Жила Эанниша[49], дав ему категорический приказ обогнуть мыс. На первый раз Эанниша постигла неудача, но в 1434 году ему удалось преодолеть все стоявшие на пути препятствия. Он доказал, что к югу от мыса простирается открытый океан и что есть возможность плавать там, где его предшественники считали это немыслимым. В 1435 году Эанниш снова отправился в плавание и прошел 150 миль за мыс. Учтя опыт Эанниша, виночерпий Генриха — Балдайя в том же году достиг земли Рио-де-Оро[50], лежащей на 240 миль южнее мыса Бохадор, а в 1436 году продвинулся еще южнее на 50 миль.

По мере того как мореплаватели один за другим возвращались на своих кораблях в Португалию и рассказывали о пережитых приключениях на море и на суше, интерес принца Генриха к тем странам, где они побывали, и к людям, которые там живут, все увеличивался. Он велел капитанам привезти в Португалию несколько туземцев. Подчиняясь приказу инфанта, один из его капитанов, Антан Гонсалвиш, возвратился в 1441 году

В 1443 году Нунью Триштан проплыл дальше к югу от бухты Аргин и «видел, как от берега отчалили двадцать пять однодеревок и в них люди, все голые, и не столько потому, что это требовалось для плавания в воде, сколько потому, что таков был их древний обычай». Португальцы погнались за несчастными чернокожими и захватили четырнадцать человек; позднее они поймали еще пятнадцать и доставили всех в Португалию.

Между тем в Португалии все больше и все суровее критиковали экспедиции принца Генриха и даже высмеивали их как постыдную и напрасную трату денег. Но когда привезли первые небольшие партии негров, критики изменили тон и стали громогласно заявлять, что «инфант — несомненно, новый Александр Македонский». Появление пленных чернокожих на португальских берегах, может быть, означало для принца первый шаг в деле обращения африканских «язычников», но окружавшие его люди более реалистического склада, глядя на голых дикарей, думали совсем другое. По словам Азурары, «их алчность все возрастала. Видя, что кое у кого в домах снует множество рабов и рабынь, а богатства все прибывают, они стали размышлять над этим и советоваться друг с другом».

К тому времени в Португалии уже назрела нужда во ввозе дешевой рабочей силы. Португалия никогда не была густо населена Потери в войнах с Кастилией, экспедиции против Сеуты и Танжера в Марокко и в другие места, тяжелые налоги — все это ложилось на народ почти невыносимым бременем. Рабочая сила была крайне нужна и в деревне и в городах. Хитрым и рассчетливым людям деятельность Генриха давала новые возможности прямо в руки.

Рабство было древним институтом, в нем не видели или почти не видели никакого греха, его не осуждали[52]. Более того, туземцы Африки, как язычники, находились, по словам Барруша[53], «вне закона христова и в распоряжении, поскольку речь шла об их теле, любой христианской нации». К принцу Генриху, владевшему монополией на африканскую торговлю, незамедлительно обратились за лицензиями те, кто хотел вести торговлю на побережье Африки. Первым получил такую лицензию один из слуг принца — Лансароти. Экспедиция Лансароти, в которой участвовало шесть вооруженных каравелл, торжественно отплыла на юг и в положенное время оказалась у одного населенного острова близ Гвинейского побережья.

Азурара рассказывает:

Вот как беззаботно набрасывает хронист картину нападения одетых в панцыри, хорошо вооруженных людей на селение беззащитных голых дикарей, и сама простота рассказа свидетельствует о том бессердечии, с каким португальцы относились к туземцам.

После того как португальцы, закончив «сражение», отдохнули и попировали, они выпытали у своих пленников сведения о других населенных островах, «где они могли бы взять в плен побольше людей без лишних хлопот». Этот эпизод — только предвестье всех действий португальцев в период открытий и эксплуатации их колониальной империи. В отчете об этой экспедиции дальше повествуется, как португальцы захватили несколько небольших партий безоружных мужчин и женщин, как они связывали и погружали их на корабли — только одна запись упоминает о том, что европейцы обратились в бегство, когда туземцы, превосходя численно, грозили их одолеть. Затем португальцы садились в лодки и плыли на другое место, где можно было захватить врасплох и увезти новых беззащитных пленников. В конце концов, после того как туземное население разбежалось и «португальцы нашли лишь одну девушку, которая осталась в селении спящей, они забрали ее с собой» и, вернувшись на каравеллы, отплыли в Португалию.

Тот день, когда эта флотилия прибыла в Лагуш, был поворотным днем в мировой истории, ибо именно в этот день Европа начала позорную, бесчеловечную торговлю африканскими рабами. Это была торговля, которая впоследствии развратила целую страну и привела ее, после кратковременного возвышения, к полному бессилию в международных делах, запятнала флаги всех стран, занимавшихся этой торговлей, и вызвала не только беспощадное истребление бесчисленных темнокожих мужчин, женщин и детей, но и одну из самых кровопролитных гражданских войн в истории[55], породив вместе с тем некоторые из наиболее серьезных и еще не решенных проблем современного общества. Принц вышел лично встречать корабли, на которых везли 235 несчастных пленников. Челядь Генриха толпилась на берегу, а кое-кто даже выехал в лодках приветствовать возвращающихся героев, «и вы можете догадываться, как радовались их жены и дети». Далеко не столь счастливой была участь бедных чернокожих. Предоставим слово Азураре. Его рассказ не нуждается ни в украшениях, ни в комментариях.

Итак, принц Генрих, великий магистр ордена Христа, человек, давший пожизненный обет безбрачия и радевший, казалось, только о самых высоких идеалах, восседал на коне и спокойно глядел на дележ своей добычи, на этих живых людей, на то, как оттаскивают жен от мужей и родителей от детей. Раздаривая их своим фаворитам, он ни на секунду не задумался, какие страдания переживают несчастные пленники — так поглощен был он заботой о спасении их душ! Хотя это может показаться нам и странным и невероятным, но то было не лицемерие, а истинный дух века. И Азурара, несомненно, искренен, когда он заканчивает свое повествование следующими словами:

Так на рынке Видория в португальском городе Лагуш началась современная европейская торговля черным двуногим живым товаром. Эта позорная торговля, пока она не была прекращена, вызвала насильственное выселение со своей родной земли по крайней мере двенадцати миллионов африканских чернокожих, и столько же людей при этом погибло[56].

Португалия вступила в новую эру своей истории. «Черная слоновая кость» (негры-рабы) и белая кость, золото, гвинейский перец[57] — все это влекло предприимчивых лузитанцев к новым рискованным плаваниям, к новым энергичным походам за рабами, к новым исследованиям, к новым, еще более жирным барышам. Прилив в страну африканских рабов в совокупности с правительственной политикой, поощрявшей браки между неграми и португальцами (последние с готовностью следовали этой официальной линии), медленно, но верно, самым глубоким образом изменял характер местного населения[58].

В 1444 году Нунью Триштан достиг реки Сенегал, а год спустя Диниш Диаш[59] обогнул Зеленый мыс. Поскольку одной из основных целей этих экспедиций была охота за рабами, известия о прибытии португальцев стремительно распространялись по всему побережью, туземцы встречали их очень враждебно, в результате чего среди португальских командиров были даже убитые[60].

К 1446 году в африканской торговле было занято уже пятьдесят одно судно и эти суда плавали на 450 лиг[61] дальше мыса Бохадор. Об исследованиях португальцев в течение нескольких лет после 1448 года мы располагаем, по каким-то не ясным нам причинам, очень скудными данными. Нет сомнения, что торговля развивалась, что смельчаки-мореходы, нащупывая свой путь средь неведомых ветров, течений и мелей, пробирались вдоль африканского берега все дальше и дальше к югу, что они захватывали туземцев всегда и везде, где только могли застать их врасплох. Португальцы постепенно упрочивали свои позиции на африканском побережье, строя укрепленные поселения и фактории. По существу, началась колонизация[62]. Туман неведения и неизвестности, окутывавший западный берег Африки, потихоньку рассеивался, уступая место ясному свету дня. Темные страхи перед сказочными чудовищами и вымышленными опасностями, о которых говорили древние предания, мало-помалу исчезали в лучах опыта, знаний и здравого смысла.

Хотя португальцы и понимали, что товары, приобретаемые ими в прибрежной местности, шли главным образом из внутренних областей, они по большей части ограничивались торговлей в непосредственной близости от берега. Торговля внутри материка находилась в значительной мере в руках смелых евреев, проникавших далеко вглубь страны и добиравшихся с севера на верблюдах через оазисы Сахары даже до самых отдаленных районов. Об этом свидетельствуют тщательно выполненные карты, составленные евреями Мальорки, откуда выходили лучшие картографы той эпохи. На этих картах — а некоторые из них восходят даже к 1375 году — показаны Тимбукту, горы Атласа с их караванными тропами и помещено грубое изображение «властителя гвинейских негров». В обмен на слоновую кость, эбеновое дерево, золото, шкуры и рабов простодушным туземцам давали стеклянные шарики, зеркальца, ножи, звонки, яркие ткани и т. д. В отдаленных, глубинных пунктах Африки эти предметы служат «ходовым товаром» и поныне.

Несмотря на то, что португальские корабли, вероятно, уже к 1448 году достигли Сьерра-Леоне, войны с Кастилией (за владение Канарскими островами, 1451–1454 годы) и с маврами задержали исследование Африки в последние годы жизни принца Генриха.

Тем больший исторический и географический интерес представляет сохранившийся отчет об одном плавании к африканскому побережью, совершенном в те годы. Это отчет венецианского авантюриста Альвизе Кадамосто[63], оставившего увлекательный рассказ о своих путешествиях, совершенных на службе у принца Генриха, и, возможно, первого из европейцев, увидевшего острова Зеленого мыса. Кадамосто родился в Венеции примерно в 1426 году, в 1445 году уехал на Кандию (Крит). Пять лет спустя мы видим его «знатным лучником» на «большой галере» в Александрии, а еще позднее он плавает на фламандской галере. По тем немногим сведениям, которые можно отыскать у писателей того времени, следует признать, что он не являлся профессиональным моряком, а был дворянином-торговцем и искателем приключений. В 1454 году вследствие того, что его отец оказался втянутым в тяжелый судебный процесс, закончившийся его изгнанием, Альвизе вместе со своим младшим братом Антонио покинул Венецию, отправившись на поиски приключений и богатства.

Случайно корабль Кадамосто на пути из Венеции во Фландрию был задержан противным ветром вблизи мыса Сан-Висенти, откуда было недалеко до Рипузеры — имения принца Генриха. Услышав, что близ берега стоит итальянское судно, принц послал туда своего секретаря с образцами африканских товаров. Товары возбудили любопытство молодого Кадамосто, и он «спросил… не разрешит ли господин плыть туда тому, кто пожелал бы этого». Когда же ему сообщили, что его услуги охотно примут, и рассказали об условиях службы — дележ привезенного груза и т. д., — он решил снарядить каравеллу и идти к африканскому берегу. «Я был молод, — писал он, — мог прекрасно переносить трудности, страстно желал поглядеть на мир и увидеть то, что еще не видал наш народ, а также рассчитывал приобрести почести и богатство». Галера Кадамосто направилась сначала к Мадейре и к Канарским островам, а затем вдоль африканского побережья — причем Кадамосто постоянно вел записи о ветрах, течениях, местах высадки и встречах с местными жителями. Его описания племен, которые он посетил, весьма интересны и содержат много ценных сведений. По всему берегу близ мыса Бланко велась весьма оживленная торговля рабами, и отдавали «десять или пятнадцать рабов за одну из таких (берберийских) лошадей, в зависимости от ее качеств». Арабы выменивали на людей также гранадский и тунисский шелк. «В результате португальцы ежегодно увозили из Аргина тысячу рабов». Кадамосто рассказывает и о жителях пустыни — туарегах, об их обычае закрывать свои лица и дает им такую характеристику:

Кадамосто рассказывает и о «немом торге»[65] солью, который имел место между купцами и чернокожими; чернокожие оставляют кучи соли и скрываются, а купцы кладут рядом с каждой кучей соли золото. Если обе стороны довольны, чернокожие берут золото, а купцы — соль[66].

Кадамосто наблюдал также и применение одного замечательного средства, которое с тех пор, как о нем рассказал венецианец, было забыто в течение почти шести столетий и вновь стало применяться лишь в наши дни — с благотворными результатами.

Купцы в Мали, близ мыса Бланко, может быть, не ясно понимали причину изнеможения от жары, однако Кадамосто указывает:

Пройдя Зеленый мыс, корабли Кадамосто достигли страны настоящих негритянских племен, представленных здесь племенем джалофо[67]. Торговля рабами тут процветала, невольников продавали и арабам и португальцам. Обычаи населения Кадамосто описал детально и увлекательно. «Вы должны также знать, что в этих землях мужчины выполняют многие женские работы, вроде прядения, стирки и тому подобное». Кадамосто высадился на берег и продал тут местному вождю несколько лошадей со сбруей, получив за это сотню рабов. Он говорит: «Как только тот увидел меня, он подарил мне молодую девушку, двенадцати или тринадцати лет, красивую, хотя она и была чрезвычайно черна, и притом сказал, что он дает ее мне для услужения в спальне. Я принял ее и отправил на свой корабль». Затем венецианец рассказывает об одном случае, свидетельствующем о большом мастерстве в плавании, достигнутом неграми побережья. Случилось так, что Кадамосто надо было послать кого-то с сообщением на его корабль, стоявший на расстоянии трех миль от берега, а море волновалось, дул сильный ветер, у берега были мели и банки и очень мощное течение. Плыть вызвались двое. Один не смог справиться с волнами и вернулся назад; «второй держался стойко, в течение часа боролся с волнами у песчаной банки, наконец переплыл ее, доставил сообщение на корабль и возвратился с ответом. Это показалось мне удивительным, и я пришел к убеждению, что, несомненно, эти прибрежные негры — лучшие пловцы во всем мире». В награду за услугу негр получил два грошовых слитка олова.

Путешествуя вдоль побережья, дружелюбно встречаемый туземцами, среди которых были и номинальные магометане, венецианец с удивлением видел многое, слишком многое, чтобы можно было передать все это в нашей книге, — тут и брачные обычаи, и порядок аудиенций у царька, и необычайные блюда, и пальмовое вино, и заклинатели змей, и отравленное оружие. В записках Кадамосто между прочим есть восхитительная страница о слонах. Венецианец любил ходить на базары, устраиваемые раз в две недели, смешиваться с толпой и наблюдать, как там торгуются и ведут обмен товарами — ибо деньги не употреблялись. Он рассказывает и о том, как «негры, и мужчины и женщины, подходили поглядеть на меня, будто на чудо… Моя одежда удивляла их не меньше, чем белая кожа… некоторые трогали меня за плечи и за руки и терли меня слюной, чтобы узнать, не выкрашен ли я белой краской или это действительно мое тело, и, убедившись, что это так, раскрывали от удивления рты».

Кадамосто приглашал на борт своего корабля негров: это было для него великое развлечение. Негры приходили в ужас от арбалетов и от стрельбы бомбарды[68].[69] А когда он сказал им, что одним выстрелом можно убить более ста человек, они были повержены в изумление и заявили, что это «выдумка дьявола». Один моряк, заиграл на волынке, украшенной лентами, и они решили, что это запело на разные голоса живое существо. А когда им показали, как устроена волынка, они остались при убеждении, что «ее Соорудил бог своими собственными руками, так сладко она звучит и на столь разные голоса». Корабельное оснащение было вне пределов их понимания, и они считали, что нарисованные на носу корабля глаза — это реальные глаза, которыми корабль способен видеть, когда он идет по воде[70]. Этим простодушным людям чудесной казалась даже горящая свеча: они знали лишь огонь костра. Кадамосто показал им, как делать свечи из пчелиного воска, который они, выбрав мед, бросали. Когда Кадамосто зажег сделанную им самим свечу, восхищение негров было безгранично.

Корабль Кадамосто продолжал свой путь, никогда не упуская из вида берег. Встретились другие племена, враждебные и жестокие, не признающие никакой власти. Описывая эти берега, Кадамосто говорит:

Однако, когда один из этих переводчиков, отправившийся на сушу за сбором сведений, был изрублен на куски короткими мечами туземцев, Кадамосто пришел к выводу, что он достаточно углубился в эту враждебную страну, приказал поднять якоря и со всей поспешностью направился южнее, к реке Гамбия.

Поднявшись по этой реке примерно на четыре мили, корабли наткнулись на семнадцать военных челнов,

Негры сразу пошли в наступление, осыпав корабли тучей стрел, но огонь бомбард скоро перепугал их и внес в их ряды замешательство. Затем «моряки начали стрелять в них из арбалетов; первым разрядил свой арбалет незаконный сын этого генуэзского дворянина [Антоньотто Узодимаре, спутник Кадамосто по африканскому предприятию]. Он поразил негра в грудь, и тот мгновенно упал мертвым в челн». Хотя это сначала навело страх на туземцев и заставило их отступить, но скоро они возобновили атаку. «Тем не менее по милости бога ни один христианин не был поражен», несмотря на то, что река наполнилась мертвыми и умирающими неграми. В конце концов переводчику удалось договориться, чтобы один челн подошел на расстояние полета стрелы. И когда переводчик спросил, почему было произведено нападение на корабли, последовал ответ: «потому что они получили вести о нашем прибытии… потому что им хорошо известно, что мы, христиане, едим человеческое мясо и покупаем негров исключительно на съедение, и они не хотят нашей дружбы ни на каких условиях и хотят перебить нас всех до одного». И когда, вскоре после этого, капитан захотел продвинуться выше по реке, команда судов решила, что с нее хватит, «и в один голос закричала, что она не согласна на это и что она уже сделала в это плавание достаточно». Командиры поняли, что вот-вот вспыхнет мятеж, и отказались от своих планов, ибо, как замечает Кадамосто, моряки были «люди глупые и упрямые». И корабли «пошли в обратный путь, держа курс на Зеленый мыс и, во имя бога, на Испанию».

На следующий год (1456) венецианец со своим генуэзским спутником снова подготовил два судна, с тем чтобы отправиться и исследовать реку Гамбию дальше и продвинуться на юг вдоль побережья. Принц Генрих одобрил это предприятие и даже дал от себя полностью оснащенную каравеллу. На этот раз Кадамосто больше повезло в его взаимоотношениях с туземцами, жившими на реке Гамбия, чем в первое его плавание. Однако он нашел здесь мало золота, моряки жестоко страдали от лихорадки, и, покинув Гамбию, корабли пошли к Риу-Гранди. За исключением островов Зеленого мыса Кадамосто не открыл никаких новых земель, но и в это плавание он увидел и записал в своем отчете много необычайного. Это был человек трезвого ума, и его записки напоминают скорее дневники исследователей XIX века, чем писания кого-либо из его предшественников: записки Кадамосто можно рассматривать как первое тщательное и точное по тому времени описание виденных стран и народов[72]. Он был смел и любознателен, он пробовал даже всякую незнакомую пищу, встречающуюся ему, от диковинных птиц до черепах, от незнакомой рыбы до жареного слоновьего мяса. Он описал и необычайные длинные туземные весла с круглыми лопастями, и одежду туземцев, и татуировку у туземных женщин, и способы охоты на слонов. Он рассказал о бегемотах и гигантских летучих мышах и о многих диковинках, которые ему довелось увидеть. Он даже хранил соленую слоновью ногу и слоновье мясо, чтобы привезти это на родину. Эти вещи «я преподнес позднее в Испании господину дон Heurich [sic], который принял их как чудесный подарок, — это был первый дар, полученный им из страны, открытой благодаря его энергии».

Наконец, когда корабли достигли земель, где население уже не понимало негров-переводчиков и те тоже не могли понять туземцев[73]. Кадамосто решил остановиться, повернул обратно и добрался до Португалии без особых дальнейших приключений.

В качестве приложения к своему отчету Кадамосто записал краткий рассказ о путешествии, которое совершил в Африку его португальский друг; имя этого человека не названо, оно неизвестно и по другим источникам. Этот молодой человек плавал вместе с Перу ди Синтра[74] вдоль побережья до Сьерра-Леоне и, возвратившись на родину, поведал о своих приключениях Кадамосто. Венецианец записал наблюдения своего друга — они касались виденных людей и их обычаев; упоминаются между прочим «знаки, нанесенные на лица и тела раскаленным железом».

Путешественник рассказал, что около Сьера-Леоне люди нагие[75], что когда трое из них пришли на борт каравеллы, португальский капитан одного схватил и задержал. «Он сделал это, повинуясь его величеству королю». Существовал постоянно действовавший приказ, гласивший, что капитаны должны «силой или убеждением увезти негра» из любой страны, население которой говорит на языке, незнакомом переводчикам. Несчастный посетитель каравеллы был увезен в Португалию и представлен королю, который принял все меры к тому, чтобы отыскать человека, понимающего язык невольника.

Таким образом, рассказ кончается счастливо[76].

Другой отчет, относящийся к тому же периоду, повествует о плавании Диогу Гомиша к берегам Сенегамбии на каравелле «Пикансу» («Дятел») — одно из немногих названий судов, дошедших до нас от той эпохи. Корабль был снаряжен принцем Генрихом и отплыл в 1456 или в 1457 году. Плавание на «Пикансу» лишь дополнило новыми подробностями те данные относительно этой части африканского побережья, которые уже раньше собрали португальские исследователи. В отчете о втором плавании, совершенном Гомишем два года спустя, содержатся горькие жалобы на то, что работорговля приходит в упадок, «ибо если мавры [на Гвинейском берегу] давали по семь рабов за одного коня, то теперь они дают не больше шести».

Этот отчет достоин внимания, потому что содержит первое упоминание об использовании квадранта в мореплавании. В заключительных строках отчета описывается возвращение Гомиша в Лиссабон, поездка короля в Опорто и дикое, варварское сожжение живым одного португальца за продажу оружия маврам. В печи был разведен огонь, и «король приказал, чтобы… его бросили туда вместе с его мечом и золотом».

В ноябре 1460 года принц Генрих отправился к праотцам и был погребен в часовне монастыря Баталья[77]. Основоположник навигационной науки в Португалии, инициатор посылки систематических исследовательских экспедиций, мечтатель, никогда не забывавший о своей цели — открытии морского пути в Индию, — он умер, когда его хорошо продуманные планы еще не принесли своих плодов. Но его имя навеки останется и в португальской и в мировой истории, ибо его великий Труд, через тридцать восемь лет после его смерти, был увенчан триумфальным плаванием Васко да Гамы.

Дуарти Пашеку Пирейра[78], известный мореплаватель и современник Гамы, так выразил взгляд португальцев на деятельность принца Генриха:

Португальцы всеми силами старались сохранить свою монополию торговли на африканском побережье, в особенности в связи с тем, что аналогичные претензии предъявляла Испания. Ввиду этого короли Португалии, и при жизни Генриха и после его смерти, стремились держать в тайне как можно больше сведений о морях, по которым португальцы плавали, и о землях, в которых они побывали. Морские и иные карты, глобусы и документы подвергались цензуре или держались в секрете, дабы они не разжигали зависть и алчность других морских держав и не дали им возможности использовать результаты португальских открытий[79].

Морякам запрещалось рассказывать о своих путешествиях, отчеты о плаваниях сознательно искажались, при иностранных дворах и в портах действовала обширная сеть шпионов. Уже в 1501 году Анджело Тревизан, секретарь венецианского представителя (oratore) в Испании, отвечая хронисту Доменико Малипьеро, запрашивавшему насчет плавания Кабрала в Индию, писал, что «карту этого плавания достать невозможно, так как король приказал наказывать смертной казнью всякого, кто вышлет ее за пределы государства»[80].

Первым важным мероприятием, проведенным королем Аффонсу V в развитие политики принца Генриха, была передача в 1469 году сроком на пять лет монопольных прав на торговлю с Гвинеей в аренду «уважаемому гражданину Лиссабона» Фернану Гомишу при условии, что за этот пятилетний срок будет обследовано по крайней мере пятьсот лиг африканского побережья в той его части, куда португальцы еще не проникали. Сам король вошел в дело компаньоном: вся слоновая кость, получаемая в Гвинее, должна была по твердой цене продаваться ему, он в свою очередь с выгодой перепродавал ее Мартину Ианишу Боавиажену. Это предприятие было для Гомиша удачным в январе 1471 года его агенты, посетив Золотой Берег, обнаружили там богатые россыпи золота. Когда истек дополнительный год действия аренды, который дал ему король, Гомиш (за участие в войне с маврами в Марокко получивший звание рыцаря) был назначен королевским советником и ему был присвоен герб «по серебряному полю три негритянские головы, у каждой головы три золотых кольца — в ушах и в носу, золотое ожерелье на шее, а также новую фамилию «да Мина» (копь) в память его открытия» Самым южным пунктом, достигнутым кормчими Гомиша, был мыс Сент-Катерин, на два градуса южнее экватора, а экспедиции Гомиша исследовали моря от Либерии до Камеруна. К своему удивлению они обнаружили, что береговая линия здесь идет не с запада на восток, а поворачивает на юг; таким образом, рухнула их надежда на то, что они до сих пор плыли вдоль южного берега материка[81].

Подлинные сообщения о замечательном плавании Диаша до нас не дошли, некоторые даты этого путешествия не установлены[94] и, изучая одно из самых важных событий в истории морских открытий, мы располагаем лишь краткими и скудными заметками и упоминаниями в сочинениях хронистов того времени Для расширения географического кругозора Европы на исходе XV века результаты плавания Диаша имели первостепенное значение Хотя путешествия Колумба оказали на ход мировой истории более могучее и глубокое воздействие, однако открытие южной оконечности Африки дало свои результаты гораздо быстрее

О личности Бартоломеу Диаша — или, воспроизводя его имя полностью, Бартоломеу Диаша ди Новаиш — до тех пор, пока он не отправился в свое знаменательное путешествие, известно очень немного. Полагают, что он происходит из рода Жуана Диаша, первым обогнувшего мыс Бохадор, и Диниша Диаша, открывшего Зеленый мыс Придворный и в то же время опытный мореход, он был капитаном каравеллы, плававшей в 1481 году в составе экспедиции Диогу Азамбужа[95] к берегам Африки Одно время он состоял управляющим (superintendent) королевскими складами в Лиссабоне Начальником экспедиции Диаш был назначен в октябре 1486 года, но по каким-то неизвестным причинам корабли не выходили в путь до августа следующего года

Корабли были подготовлены и снаряжены на этот раз лучше, чем когда-либо раньше. Это должно было быть не простое береговое плавание с частыми высадками на пути, а экспедиция с определенной целью найти и обогнуть южную оконечность Африки, найти морской путь в Индию. К тому времени португальские моряки хорошо ознакомились с Гвинейским берегом, а за последние пятьдесят лет навигационная наука и кораблестроение сделали исключительно быстрые успехи. Вдобавок на этот раз был принят новый мудрый план. Ранее многие суда вынуждены были приставать к враждебным берегам или преждевременно возвращаться в Португалию из-за отсутствия продовольствия. К тому же очень часто так снаряженные суда заходили далеко в море, где нельзя было добыть необходимые запасы или свежую воду. Во избежание этого двум каравеллам (поразительно маленьким и не отвечавшим тогдашним требованиям[96] было придано грузовое судно — на нем помещались дополнительные продовольственные запасы, вода, запасные корабельные принадлежности и снасти для замены при ремонте.[97]

Морской путь в Индию

Главным кормчим экспедиции был Перу д’Аленкер, один из известнейших мореходов того времени.[98] Он был близок к королю и согласно королевской грамоте имел право носить шелковую одежду и на шее золотую цепь, к которой подвешивался свисток. Ризенди, хронист царствования дона Жуана, описывая обед у короля, на котором присутствовал Аленкер, называет его «величайшим гвинейским кормчим» («muito grande piloto de Guine»). Следующий эпизод показывает, как прочно было положение Аленкера и каким доверием он пользовался; этот эпизод бросает свет также на то, в каком строгом секрете португальская корона старалась держать все относящееся к африканской торговле. Аленкер сидел за одним столом с королем, в комнате было полно придворных. Возник спор о сравнительных достоинствах различных типов кораблей, плавающих между Гвинеей и Пиренейским полуостровом. Король сказал, что navios redondos («круглые корабли»[99]) не подходят для плавания. Аленкер, прекрасно знавший побережье, заявил, что он может плыть на любых судах, независимо от их величины. Король возразил, что' это невозможно, что по его приказанию предпринималось немало попыток и «круглые корабли» всегда терпели неудачу. Аленкер, тем не менее, горячо настаивал и ручался, что он в любое время, если нужно, совершит плавание и на таких судах. Это так рассердило короля, что он встал из-за стола и покинул комнату, бросив замечание: «Нет ничего такого, что дурак считал бы невозможным, а на поверку у него ничего и не выйдет». Спустя несколько минут Аленкера позвали к королю. Дон Жуан попросил у кормчего извинения за резкие слова и пояснил, что он сказал их намеренно, с тем чтобы прекратить споры: все важные сведения о путешествиях в Гвинею он желает держать в строжайшем секрете.

Рыцарь Жуан Инфанти был капитаном второго корабля «Сан-Панталиан»; кормчим там был Алвару Мартинш, а штурманом — Жуан Грегу. Грузовым кораблем командовал Диогу Диаш, брат Бартоломеу, кормчим был Жуан ди Сантиягу, принимавший участие в экспедиции Кана и хорошо знакомый с африканским побережьем. Как говорит нам Барруш, «все они истинные знатоки дела» («todos cada hum em seu mister mui espertos»).

Флотилия отплыла в августе 1487 года. На борту кораблей, плывших вниз по Тежу в открытое море, было по крайней мере шесть счастливцев. Это были два негра, насильно привезенные в Лиссабон Каном, и четыре негритянки, захваченные португальцами на Гвинейском берегу в одну из предшествующих экспедиций. Шестерых невольников хорошо кормили, и одеты они были в европейское платье; их предполагали высадить в разных местах по побережью, предварительно снабдив образцами золота, серебра, пряностей и других нужных африканских товаров и наказав им убеждать туземцев вести торговлю. Они должны были также повсюду рассказывать о могуществе и богатстве Португалии. Была надежда, что эти рассказы в конце концов дойдут до священника Иоанна, которого португальцы давно и тщетно разыскивали. С особым вниманием выбирали для этого путешествия негритянок: считали, что женщин, «с которыми мужчины не воюют», не будут обижать и что они, если их высадить в чужих для них местах, скоро вновь выйдут к берегу, а на обратном пути корабли подберут их и доставят в Португалию[100]. Диаш направился к устью Конго и затем с большой осторожностью следовал вдоль незнакомых берегов. Двух негров спокойно высадили в местности, названной Ангра-ду-Салту. А высадка «не подвергавшихся опасности» негритянок среди незнакомого населения, возможно, представлявшаяся теоретически превосходным мероприятием, на деле прошла не столь гладко. Одну из них высадили в Гавани Островов (Ангра-душ-Ильоиш, отождествляют с Ангра-Пекена), где Диаш поставил первый свой падран. Вторую негритянку высадили на берег в гавани, названной Ангра-даш-Волташ Третья негритянка умерла на борту. Проплыв вдоль берега дальше и достигнув залива, названного Диашем Ангра-душ-Ильоиш-ди-Санта Круж, моряки поймали двух туземных женщин, собиравших ракушки в мелкой воде у берега. Последняя из невольниц, остававшаяся на корабле, была высажена на берег и отпущена на свободу вместе с двумя вновь захваченными. Насколько известно, ни об одном из этих шести своих подневольных агентов португальцы впоследствии не слыхали ни слова.

Вскоре после этого инцидента корабли Диаша застигла непогода, которая быстро перешла в шторм, и в течение тринадцати суток корабли были вынуждены идти с зарифленными парусами[101]Высокие волны навели страх на матросов, и «поскольку корабли были очень малы, а море холоднее, чем у Гвинеи, и совсем не такое, как там… они считали себя погибшими». Наконец шторм стих, и Диаш, полагая, что его отнесло далеко в сторону от намеченного курса, приказал идти к востоку, чтобы приблизиться к берегу. Он, естественно, считал, что берег здесь идет с севера на юг, как он уже в этом убедился раньше. Однако прошло несколько дней плавания, а земли все не было, и Диаш приказал повернуть на север. Наконец на горизонте показались высокие горы, корабли приблизились к берегу, и 3 февраля 1488 года усталые моряки бросили якорь в бухте, называемой ныне бухта Моссел. Они обогнули мыс Доброй Надежды во время бури, не подозревая об этом!

Берега бухты представляли собой спускающиеся к морю зеленые пастбища, и с палубы можно было разглядеть пастухов и их многочисленные стада. Диаш и кое-кто из его матросов высадились на берег, захватив разные безделушки для туземцев, чтобы разузнать что-нибудь о стране, в которую они попали. Голые чернокожие люди[102] при виде кораблей с большими парусами пришли в ужас, и когда к ним приблизились странно одетые, невиданные белые люди — они бросились бежать прочь. Поспешно собирали они свой скот и гнали его к холмам, даже не взглянув на предлагаемые им дары Диаш, убедившись, что у пастухов он не сможет выведать ничего, дал указания своим людям поискать питьевой воды, которой на судах оставалось мало. У подошвы горы, недалеко от берега, нашли ручей. С кораблей доставили бочки и стали их наполнять водой. Тем временем туземцы пробрались на вершину горы и, крича и жестикулируя, старались прогнать пришельцев. Поскольку моряки не обращали на это внимания и продолжали свое дело, чернокожие осмелели и, рассердившись, начали кидать в португальцев камнями. Диаш погрозил им арбалетом, но коль скоро они никогда не видали такого оружия, это их не испугало. В конце концов, не зная, как быть, Диаш выпустил стрелу и убил одного чернокожего, и тогда они скрылись.[103] Таким образом, о жителях страны узнали лишь то, что они пасут скот и что «волосы у них, как и у жителей Гвинеи, напоминают шерсть». Эту гавань назвали Баиа-душ-Вакейруш (гавань Пастухов), в память того, что здесь встретили стада и пастухов.

Все еще не зная, куда его занесло ужасным штормом и где он находится, Диаш распорядился плыть дальше на восток вдоль берега, «которым капитан был весьма удовлетворен». Плыли очень медленно, приходилось напряженно бороться с течением Агульяш и ветрами Высадку совершили лишь в заливе Алгоа[104], там же установили падран. И в это время,

Ввиду того, что нельзя было игнорировать всеобщий ропот, Диаш спустился на берег и устроил совещание со своими капитанами и офицерами[105], а также «с некоторыми вожаками-матросами». Он предложил им сказать под присягой, как, по их мнению, лучше всего нужно действовать людям, находящимся на королевской службе. Все как один пришли к выводу, что самым разумным будет возвращаться в Португалию. Желая зафиксировать общее решение и тем обезопасить себя на будущее, Диаш предложил каждому подписаться под составленным документом. Когда документ был подписан, он попросил у них одолжения — разрешить плыть вперед в течение двух или трех дней, после чего — он торжественно обещал это — он повернет назад и возьмет курс на Португалию. Капитаны дали Диашу согласие, якоря были подняты и корабли вновь медленно поплыли вдоль берега.

Как раз перед тем как истек короткий срок, отпущенный Диашу, корабли дошли до устья большой реки, которую Диаш назвал Риу-ди-Инфанти[106], по имени Жуана Инфанти, капитана «Панталиана»: он первым сошел здесь на берег. Как только бросили якорь, среди команды опять поднялся ропот Диашу оставалось лишь примириться и сдержать свое обещание. Итак, здесь, где берег поворачивал с востока на северо-восток, в преддверии Индийского океана, жестоко разочарованный начальник экспедиции дал приказ повернуть свои корабли на запад, — предстоял долгий путь назад к Лиссабону. Когда корабли медленно проходили мимо падрана, установленного на острове в заливе Алгоа, Диаш прощался с ним «с таким глубоким чувством печали, словно расставался с сыном, обреченным на вечное изгнание; он вспоминал, с какой опасностью и для себя и для всех своих подчиненных он прошел столь долгий путь, имея в виду одну-единственную цель, — и вот господь не дал ему достичь этой цели».

Едва успели корабли Диаша, при благоприятных ветрах и прекрасной погоде, пуститься в обратный путь на родину, как в отдалении показался «этот великий и знаменитый мыс, скрывавшийся сотни лет». Диаш дал мысу название, но здесь свидетельства источников противоречат друг другу Барруш, писавший около шестидесяти пяти лет спустя после открытия, утверждает.

Дуарти Пашеку, писавший после открытия мыса не дальше как через двадцать лет, сообщает

Приведенные противоречивые сообщения да краткая заметка, написанная Колумбом, — вот все, чем мы располагаем по поводу знаменитого открытия.

Первое впечатление при взгляде на мыс и Столовую гору (чуть северо-западнее от него) никогда невозможно забыть, это пункт, достичь которого тщетно старались почти целое столетие, мыс, где кончается один мир и начинается другой. Вид мыса приводил в восхищение путешественников и моряков во все времена, начиная с увидевших его первыми португальцев. По словам Френсиса Дрейка[107], огибавшего мыс Доброй Надежды в июне 1580 года, «этот мыс — самый величавый, самый красивый мыс, какой только мы видели в целом свете».

Диаш сошел на берег, произвел наблюдения для морской карты и журнала, поставил падран, который он назвал падраном Сан-Григориу[108], поскольку время не ждало и у него не было возможности исследовать сушу, он отправился на поиски грузового судна Ровно через девять месяцев после расставания обнаружили и его. Из девяти матросов, которых Диаш оставил на нем, в живых осталось только трое.

Перенеся все запасы продовольствия и оснащение, грузовое судно сожгли, так как оно было в очень плохом состоянии и «сильно изъедено червем». Затем два оставшихся корабля по плыли вдоль западного берега Африки, подобрав по пути Дуарти Пашеку Пирейру, который около острова Принсипи потерпел крушение. Кроме самого Пирейры, на борт взяли и уцелевших моряков его команды. Подошли к Риу-ду-Рижгати[109], там купили несколько рабов, а потом флотилия поплыла к Сан-Жоржи-да-Мина, на Золотом Берегу. Здесь приняли на борт золото, скупленное у туземцев постоянной королевской факторией, и, держась берега, пошли дальше.

Вот, наконец, показались и берега Португалии Усталые моряки, радуясь, что долгий и трудный путь остался позади, медленно плыли вверх по Тежу и бросили якорь у Риштеллу[110] «в декабре 1488 года, через шестнадцать месяцев и семнадцать дней со дня их отплытия. И Бартоломеу Диаш открыл за это путешествие 373 лиги побережья»

Чрезвычайно интересно отметить, что в то время, когда Диаш делал свой доклад королю, при португальском дворе находился Христофор Колумб Плавание Диаша произвело столь сильное впечатление на Колумба, что он занес любопытную и ценную запись на полях 13-го листа своего экземпляра книги Пьера д'Айи «Imago Munch»[111]. Вот эта заметка

Подвиг Диаша заслуживает гораздо более подробного рас сказа, чем тот, который можно составить на основании доступных в настоящий момент источников. Экспедиция Диаша открыла свыше 1400 английских миль побережья за самым дальним пунктом, которого достиг Диогу Канн. Диаш обогнул мыс Доброй Надежды и продвинулся на восток и на север достаточно далеко, чтобы доказать, что между Африкой и Индией лежит открытое море. Он привез много важных сведений и детальные карты — король мог воспользоваться ими при отправке новых путешественников. Он приобрел бесценный опыт, который с выгодой использовал во время своего плавания в Индию Васко да Гама. И, однако, в документах нет ни слова о достойной — или о какой либо вообще — награде или почестях, оказанных Диашу его властелином. По неизвестным нам мотивам он не был включен в состав экспедиции Гамы, хотя король Жуан использовал его для наблюдения над строительством кораблей, которые должны были идти в великое плавание.

Но история сохранила еще одну — последнюю и самую трагическую — главу из жизни Бартоломеу Диаша. Вместе со своим братом Диогу он плыл в марте 1500 года из Португалии в Индию во флотилии Педру Алвариша Кабрала и принял участие в открытии Бразилии. Взяв курс в начале мая от берегов Южной Америки на Африку, флотилия Кабрала, состоявшая из тринадцати кораблей, попала примерно 24 марта в чрезвычайно сильный шторм.

Так, почти у того падрана, с которым он горестно прощался двенадцать лет назад, трагически погиб Бартоломеу Диаш ди Новаиш, португальский фидалгу, верный слуга своего короля, тщетно пытаясь во второй раз достичь желанной Индии, открытию которой он столь много способствовал, но увидеть которую ему было не суждено.

Краткое замечание Галвана[114] (его книга была издана посмертно в 1563 году), быть может, лучше всего годится для того, чтобы им закончить рассказ об отважном Диаше, который до путешествия Васко да Гамы дальше, чем кто-либо другой, проник в неведомые африканские моря в поисках богатств Востока «Можно сказать, что он видел землю Индии, но, как Моисей в обетованную землю, не вошел в нее»[115].

Прошло двадцать семь лет после смерти принца Генриха, но начатое им дело не стояло на месте, математика и мореходная наука, под влиянием данного им толчка, продолжали развиваться. Португальцы медленно, но упорно исследовали западное побережье Африки все дальше и дальше к югу. Изготовлялись новые усовершенствованные морские карты, собирались более точные сведения о ветрах и океанских течениях, улучшались навигационные приборы, таблицы и альманахи

Племянник Генриха король Аффонсу V тоже умер, и на трон Португалии взошел его сын дон Жуан II — «Совершенный государь» Судьбами своего народа он распоряжался мудро, терпеливо, проницательно, он твердо решил развивать планы своего двоюродного деда Генриха. У него было упорство и настойчивость в преодолении препятствий, какими отличался его английский прапрадед Джон Гонт, и живое воображение, унаследованное от португальских предков. Стремясь полностью осуществить мечты и планы принца Генриха, он преследовал сразу несколько целей сломить монополию венецианцев и генуэзцев на торговлю с мусульманами, способствовать развитию внешней торговли своего королевства, продолжить обращение «язычников» и противодействовать росту политического влияния ислама и турок.

Для борьбы с мусульманами он решил добраться до полулегендарного священника Иоанна, христианского государя, чье государство, как говорили, находилось где-то в Восточной Африке, и заключить с ним союз. О местоположении государства имелось весьма туманное представление, менявшееся в зависимости от каждого нового сообщения и слуха.

Любопытное описание короля Жуана и его двора в тот период дошло до нас в рукописи, содержащей наблюдения некоего Николая, хвастливого поляка из Попелау[117], приехавшего в Португалию в июле 1484 года. Он посетил португальского короля в Сетубале[118], где находился тогда двор, и писал о Жуане и его окружении следующее:

Очевидно, господин Николай не любил ни англичан, ни женщин — а может быть, он испытал неудачи в своих отношениях с теми и с другими.

Николаю обещали дать двух «мавров» (вероятно, негров) для подарка германскому императору[120]. Путешественник лично выбрал их из пятидесяти человек, привезенных в Португалию неделей раньше. Он рассказывает, как он наблюдал продажу рабов, публично выставленных нагими, словно животные. Он отмечает, что, когда он получил этих двух невольников, он счел необходимым прежде всего купить для них одежду, ибо рабы выставлялись на рынок «голыми, какими их создал бог».

Немецкий врач, нюрнбержец Иероним Мюнцер, тоже оставил отчет о своем пребывании в 1495 году при дворе Жуана, куда он с тремя земляками прибыл из родного города, спасаясь от свирепствовавшей там чумы.

Теперь король пришел к заключению, что исследование новых земель все дальше и дальше на юг должно проводиться не только по океану: необходимо отправить послов также и средиземноморским путем в государство священника Иоанна, с тем чтобы они постарались заключить с ним союз против неверных и, если окажется возможным, установить с ним торговые сношения. Посланцам надо было, кроме того, разузнать все возможное относительно Индии и других стран, где черпают свои сказочные богатства итальянские торговые города. Барруш, «португальский Ливии», пишет: «королю казалось, что через священника Иоанна он мог бы получить доступ в Индию, ибо от абиссинских монахов, приезжавших на Пиренейский полуостров, а также от монахов, ездивших с полуострова в Иерусалим для сбора сведений об этом государе, король узнал, что его страна лежит за Египтом и простирается до южного моря».

Первым король Жуан направил с этой важной миссией Перу до Монтерройю, «человека из дома Монтериу, и лиссабонского монаха Антониу». Они добрались до Иерусалима, но, собрав некоторые сведения, возвратились, доложив королю, что без хорошего практического знания арабского языка проехать дальше нет возможности ни в направлении к Индии, ни в страну священника Иоанна.

Тогда король стал искать людей, обладающих достаточными данными для выполнения столь важного поручения как в экономическом, так и в политическом отношении, людей, способных преодолеть всевозможные опасности на суше и на море. Наконец, после долгих поисков были выбраны и вызваны к королю два человека. Об одном из них мы знаем очень мало. Это был Аффонсу ди Пайва, придворный, уроженец Каштелу-Бранку[121]. Его род будто бы происходил с Канарских островов[122], он говорил по-испански и по-арабски. Больше о нем мы не знаем ничего. Второй — Перу ди Ковильян[123]; он был главой миссии, и сообщения о нем дошли до нас. Ковильян был человеком дела. Если он и писал, то очень мало — насколько известно, лишь немного писем, и, к сожалению, они утеряны. Однако мы можем получить представление и о его жизни и о его характере по сообщениям, принадлежащим различным авторам.

Родился он в Ковильяне, в горах Бейры[124]. Происхождение его темно, это видно хотя бы из того, что мы знаем лишь его христианское имя и место рождения, а фамилия его нам неизвестна. Шесть или семь лет он прожил в Испании. Здесь он принимал участие в междоусобной борьбе феодалов на стороне Понсе де Леона[125], участвовал в многочисленных нападениях из засад и в ночных стычках на перекрестках и узких улицах Севильи. Он сражался в битве при Торо[126], жил во Франции, где был близок и к Людовику XI и к герцогу Бургундскому, самому могущественному вассалу французского короля. Он провел год в Кастилии при дворе «католических» королей Фердинанда и Изабеллы в качестве португальского тайного агента со специальным заданием наблюдать здесь за португальскими эмигрантами и их политическими интригами. Про него говорили, что он способен говорить на «андалузском наречии» так, как будто бы родился на берегах Гвадалкивира.

Примерно в 1471 году Ковильян возвратился в Португалию и служил в качестве оруженосца у короля дона Аффонсу V, по смерти которого он перешел на службу к королю Жуану II. Позднее он дважды ездил с дипломатическими поручениями в Берберию[127]. Вероятно, к тому времени он уже владел арабским языком, иначе подобных поручений ему не давали бы[128].

За две свои поездки в Берберию он еще лучше изучил арабский язык, лучше узнал обычаи, обхождение, привычки мусульман, их манеру одеваться — а во всем этом мусульмане мало чем отличаются друг от друга от Марокко до Каликута в Индии. Такой богатый опыт сделал его авантюристом, редкостным даже в его время, когда авантюристов было полным-полно. В Африке он посетил Тлемсен, тогда большой город, столицу государства Магриб-эль-Ансет (ныне в западном Алжире). Тлемсен был живописен, вокруг него росли фруктовые сады и оливковые рощи, он искусственно орошался источниками и арыками. Это был город дворцов, мечетей, хорошо обеспеченных школ — за богатство и славу его прозвали «Африканской Гранадой» Тлемсенские кожевенные изделия, седла, сбруи высоко ценились конниками Берберии Тлемсенские шерстяные материи и хлопчатобумажная ткань, известная под названием lambeis или alambeis, в больших количествах вывозилась в порт Оран, куда ее доставляли караванным путем для продажи неграм африканского побережья.

Затем Ковильян ездил в Магриб-аль-Акса, государство Фес, где он еще больше расширил свои познания о жизни и культуре мусульман, ближе познакомился с их торговыми и политическими обычаями

Эти путешествия в избытке дали Ковильяну — человеку с острым умом, решительному, смелому, к тому же обладающему феноменальной памятью, — то, что было совершенно необходимо при выполнении миссии, для которой его избрал король Жуан. И физически и интеллектуально Ковильян был подготовлен для предназначенного ему дела, как никто другой. К тому же это был человек уже зрелый, сорока лет, у него были жена и дети, жившие в Ковильяне.

Сцена, имевшая место 7 мая 1487 года в городе Сантарен, не вызвала интереса у современников, а историки уделили ей лишь несколько скупых фраз. Но подобно многим другим событиям, оставшимся во мраке, это событие оказало глубокое влияние, вероятно, не только на судьбы португальского народа, но и на судьбы других народов Европы и Азии.

Дон Жуан сидел в окружении своих советников и консультантов. С бородой лопатой, в красном бархате, в черных штанах и белой рубашке, с тяжелой золотой цепью на шее, с кинжалом на поясе, он был король, король с головы до ног. Сегодня вокруг него собрались «технические» советники — Мойзиш (известный также под именем Жузе) Визинью, ученый еврей из Визеу[129], сделавший сокращенный перевод «Постоянного Альманаха» с древнееврейского языка на латинский и испанский, мештри[130] Родригу ди Педраш Неграш и мудрый епископ Ортиш Среди фидалгу рядом с Жуаном был его двоюродный брат Мануэл, герцог Бежа, унаследовавший после него трон и вошедший в историю (главным образом в результате планов и трудов Жуана) под именем Мануэла Счастливого Заседание совета проходило в большой тайне — португальский двор был полон шпионов из Италии и Кастилии, а возможно, и из других европейских стран, завидовавших успехам Португалии.

Перу ди Ковильян и Аффонсу ди Пайва внимательно слушали короля, рассказывавшего о своем проекте, о долгом и опасном пути, который им предстоял. Две цели ставились перед их миссией: первая — как можно быстрее добраться по средиземноморскому пути до страны священника Иоанна, постараться склонить его к союзу с христианнейшим братом — португальским королем против неверных, вторая — тщательно разведать, как идет торговля пряностями, выяснить, где они произрастают, какими путями их везут, применяемые при этом виды транспорта, цены, способы упаковки и прочие важные вопросы.

Путешествуя, Перу ди Ковильян и Аффонсу ди Пайва должны были попасть в далекие страны, где никогда не ступала нога португальца, а может быть, и европейца вообще, в страны, по большей части неведомые Западу, в страны, где встает солнце, о которых, если не считать рассказов Марко Поло и арабских путешественников, существовали лишь самые туманные и неопределенные представления. О жителях этих земель ходили страшные и таинственные рассказы; земли эти сказочно богаты золотом и драгоценными камнями, в них существовали странные, поразительные обычаи. То были сказочная Индия и земля священника Иоанна, этого легендарного христианского монарха, слухи и отрывочные рассказы о котором в течение долгих веков через пустыни и моря доходили до Европы.

Король сидел серьезный и задумчивый, перед его глазами словно вставали пышные видения неведомой Азии и Восточной Африки, залитое солнцем море, раскачивающиеся под ветром пальмы, крест, побеждающий полумесяц, народы, склоняющиеся перед могуществом и богатствами Португалии. Это были те же самые видения, которые владели воображением и руководили жизнью его двоюродного деда дона Энрики, ставшего известным для будущих поколений под именем принца Генриха Мореплавателя, хотя сам он и не был путешественником, а лишь воодушевлял других и руководил ими.

Жуан словно уже видел падение Венеции и Генуи, этих жадных республик, чьи гавани так долго были оживленными центрами торговли с Востоком, чьи склады и галеры ломились от азиатских товаров — пряностей, сандалового дерева, шелка, парчи, ковров, медикаментов. Он видел караваны верблюдов и арабских «доу» (одномачтовых судов), везущих свои богатства к итальянским берегам, видел купеческие сундуки, переполненные драгоценностями, нажитыми на торговле. С годами, когда его мечты осуществятся, а его тщательно продуманные планы принесут свои плоды, — тогда все это изменится.

Король и его советники, христиане и евреи, старательно и хорошо изучили стоявшую перед ними проблему и средства ее разрешения. В их распоряжении было богатое наследство, которым они руководствовались, — пожизненный труд принца Генриха; количество карт и портуланов, лоций и примитивных глобусов, имевшихся к их услугам, все возрастало. Собирались рутейру капитанов, плававших по неведомой Атлантике и постепенно исследовавших страшное и опасное своими неожиданностями западное побережье Африки, рассказы и письма исследователей прибрежных земель и устьев рек. В то же время усовершенствовались навигационные приборы и математические таблицы, большинство которых были результатом трудов Авраама Закуто и других еврейских ученых королевства.

Негромкий голос Ковильяна вернул короля к действительности. Спустя столетия мы слышим его протестующий ропот: «он опасается, что его знания окажутся не столь велики, как его желание служить его высочеству». Король нетерпеливо отмахнулся и стал снова подробно разъяснять свои инструкции.

Хронисты по-разному описывают подробности подготовки путешествия, но мы можем по кусочкам восстановить подлинную картину. После аудиенции у короля Ковильян и Пайва встретились с советниками дона Жуана в доме управляющего строительными работами Перу ди Алсаковы, неподалеку от ворот Алфофа (в старой городской стене Лиссабона). На свидании присутствовал дон Диогу Ортиш, королевский капеллан, епископ Танжера, один из самих могущественных людей в государстве, великолепно осведомленный в вопросах географии. С ним явились мештри Родригу и мештри Мойзиш. И тот и другой сочетали в себе врача, математика и географа и, подобно Ортишу, занимали высокое положение среди королевских советников. Они участвовали в составлении «Таблицы склонения солнца» и сотрудничали с немцем Мартином Бехаймом в деле усовершенствования астролябии. Они внимательно изучили планы Христофора Колумба, с которыми тот явился в Португалию, и извлекли из них все, что казалось им ценным.

Неизвестно, в устной или письменной форме эти люди дали свои инструкции Ковильяну и его спутнику. Рамузио, знаменитый издатель итальянской серии путешествий (Венеция, 1551), заявляет, что им было приказано разузнать, «нет ли о морях [священника Иоанна] каких-либо сведений, с помощью которых можно было бы пройти в Восточное море, потому что названные доктора сказали, что они нашли — уж я не знаю какую — заметку по этому поводу». Такое утверждение очень сомнительно, и, возможно, это лишь позднейший комментарий, написанный спустя долгие годы после событий.

Источники сообщают, что путешественники были снабжены различными вспомогательными средствами, включая Carta de marear (навигационную карту), вычерченную лиценциатом[131] Калсадильей. Гашпар ди Корреа («Lendas da India»), на которого нельзя полагаться в этом вопросе, пишет, что король пообещал путешественникам

Два посланника выехали из Сантарена в свое знаменательное путешествие 7 мая 1487 года. Начиная с этого дня все даты путешествия предположительны — точность их установлена в той степени, в какой это возможно по тем скудным источникам, которые до нас дошли

Если не считать повествования позднейших хронистов, единственный подробный рассказ о путешествиях Ковильяна и его спутника сохранился в замечательном отчете о посольстве Дона Родригу ди Лима (направленного в 1520 году королем Жуаном III в Абиссинию), дошедшем до нас в изложении Франсишку Алвариша Алвариш был священником посольства; его сочинение, впервые изданное в Лиссабоне в 1540 году, называется «Правдивое сообщение о землях священника Иоанна Индийского» («Verdadeira InformaQam das Terras do Preste Joam das Indias»). Алвариш писал о полной треволнений судьбе Перу ди Ковильяна спустя много лет после его смерти в Эфиопии; рассказ Алвариша очень краток и беден. К счастью, мы имеем возможность заполнить многие пробелы и восстановить ход событий по другим материалам того времени, дошедшим до нас.

Из Сантарена путешественники отправились в Лиссабон, чтобы получить деньги на дорогу. Они явились в контору Бартоломо Маркиони, флорентийского купца и городского банкира. Флорентийцы были в Лиссабоне самой многочисленной группой из всех итальянцев. Они вели с португальцами крупные дела, размах деловых взаимоотношений с годами возрастал, в особенности после 1494 года, когда флорентийский торговый флот был уничтожен пизанцами. Источники свидетельствуют, что флорентийцы вели обширную фрахтовую торговлю между Италией (особенно город Лукка) и Португалией, они привозили в Лиссабон тонкие шерстяные материи, кожевенные товары, шелк и оттуда отправляли на продажу в Италию заготовленную впрок рыбу, пробку, гвинейскую слоновую кость, марокканские товары, главным образом кожу (марокканская кожа уже тогда славилась на всех мировых рынках) и перья.

Из всех флорентийцев, живших в Португалии, Бартоломо Маркиони был самым известным и самым влиятельным. Он жил здесь уже многие годы и вел с двором и для двора короля Жуана крупнейшие финансовые операции. Он был фактически признанным главой флорентийской колонии в Лиссабоне, и к нему-то, может быть, следуя секретной инструкции, направили свои стопы Ковильян и его спутник. Большую часть денег, полученных от королевских агентов, Ковильян и Пайва оставили в конторе Маркиони, в обмен они получили «аккредитив», имеющий хождение на всем Пиренейском полуострове. У Маркиони были агенты и финансовые корреспонденты по всей Испании и Португалии, и он выписал аккредитив на свое отделение в Валенсии.

По прибытии Ковильяна в Валенсию аккредитив был предъявлен и оплачен, путешественники направились в Барселону, откуда предполагали на корабле уплыть в Италию. Уже в 1487 году Барселона была процветающим морским портом, обслуживавшим Испанию, Берберию, Францию, Италию и Левант. Стойкие каталонские моряки веками бороздили море и пользовались славой самых искусных и надежных мореходов Средиземноморья.

Прибыв в Барселону в dia de corpo de Deo (день праздника тела господня), два путешественника предъявили свои денежные документы другому отделению дома Маркиони. Получив в обмен на свои деньги новый ордер, адресованный в Неаполь, они сели на маленькое парусное судно. Плавание заняло десять дней и прошло благополучно, вот на горизонте показался Везувий, и 24 июня, в день святого Иоанна, путешественники высадились в Неаполе.

К 1487 году семейство флорентийских Медичи охватило своими финансовыми операциями всю Италию вдоль и поперек, отделения дома Медичи были основаны во всех крупных торговых городах. В их число входил, конечно, и Неаполь; и банк Козимо Медичи незамедлительно признал ордер, предъявленный Ковильяном.

После кратковременного пребывания в Неаполе путешественники морем поехали на Родос — они должны были повидаться с двумя проживающими здесь португальскими монахами. Остров Родос находился в то время под управлением рыцарей-госпитальеров святого Иоанна Иерусалимского[133] (великим магистром ордена был кардинал Пьер д'Обюссон); два упомянутых монаха — брат Гонсалу и брат Фернанду — тоже принадлежали к ордену рыцарей-госпитальеров. Они превосходно знали политическую жизнь и условия торговли в восточном Средиземноморье, и Ковильян и Пайва должны были по инструкции посоветоваться с ними, прежде чем пуститься в дальнейший путь, ибо, покинув Родос, путешественники уже прощались с последним опорным пунктом Запада и христианского мира. Отсюда их путь лежал через страны ислама, через земли турок и далее, к городам далекой, еще почти неведомой Индии. Им угрожали всяческие опасности и от людей и от зверей, против них был и климат и болезни. Но, насколько можно судить, двое искателей приключений не дрогнули перед этим, они не страшились тяжких испытаний.

На Родосе им сказали, что путешествовать в качестве посланцев португальского короля уже и неблагоразумно и небезопасно. Ведь они вот-вот вступят во владения свирепых и фанатичных магометан, которые к тому же большей частью тесно связаны с Венецией и другими итальянскими торговыми городами: агенты этих городов повсюду, а в особенности в Леванте, строят козни и ревниво следят за всеми европейцами, кроме своих земляков. Им почти не придется услышать родной речи, разве только что из своих собственных уст, и они, может быть, не встретят ни одного португальца. Действуя по совету этих монахов-соотечественников, Ковильян и Пайва приобрели левантийскую одежду и решили продвигаться дальше под видом купцов. На Родосе не было особого выбора товаров, и они, воспользовавшись поданным советом, купили партию меда. В новой одежде, с грузом меда, они поплыли на корабле некоего Бартоломеу ди Паредиша в Египет, в Александрию.

Древний порт в устье Нила вновь завоевывал себе то важное положение, которое он занимал в те времена, когда хозяевами восточного Средиземноморья были римляне. Начиная с царствования Константина, город у бухты Золотой Рог [Константинополь. — Ред.] контролировал большую часть торговли с Востоком, был главным складским пунктом, через который проходили на Запад товары Азии, а с Запада на Восток — золото и иные предметы, в которых нуждались жители восточных стран. Этим городом поочередно управляли римские и греческие правители, а то и правители с Запада. Венеция и Генуя соперничали друг с другом в скупке богатых грузов, перевозимых на кораблях, и содержали там множество своих контор и складов. В его воды заходили суда всех стран — и даже после того, как он утратил гордую корону своих римских правителей, а затем, под напором неверных, и земли, и власть, и престиж, он все еще был естественным центром левантийской торговли. Говорящие по-гречески путешественники, плавающие в его водах, редко употребляли слово Константинополь, они просто говорили, что плывут «εις τήν πολιν» («ис тин полин» — в город), и в конце концов это выражение превратилось в слово Истанбул — так до сих пор называют на Востоке этот город. Но вот все изменилось. Вторгшиеся турки постепенно захватили территорию умиравшей Византийской империи, от нее оставалась почти что одна столица. В 1453 году, когда Мухаммед II и его орды ринулись на нее, она потонула в дыму и пламени, в потоках крови. Всепоглощающей волной хлынули воины Мухаммеда через стены города, победитель прошел по его широким улицам, разрешая своим варварам грабежи и насилие, убийства и разрушения — все, что только им вздумается. Затем Мухаммед приказал, чтобы муэдзины призывали к молитве с самой Святой Софии; и с того момента, как со священного здания, возведенного Юстинианом девять столетии назад, раздался крик муэдзина, Константинополь перестал быть христианским городом и восточным бастионом народов Запада

Но хотя мир изменился, люди были заняты своими прежними делами. Им нужно было есть и пить, иметь одежду и кров. Им нужны были хлеб и мясо, ткани и железо, и, кроме этих жизненно необходимых вещей, у них была еще потребность в комфорте и роскоши, чтобы жизнь не была простым существованием. Купля-продажа, обмен и торговля должны были идти своим чередом, ибо посредством торговли человек может получить то, в чем он нуждается, и сбыть куда-нибудь то, что у него есть в излишке и что он может предложить для обмена. Итак, когда Европа утратила Константинополь и даже задолго до этой катастрофы, пронырливые итальянские купцы, особенно генуэзцы и венецианцы, обратили свое внимание на огромный александрийский порт. Благодаря им сюда стекались товары Азии, здесь они могли нагружать свои галеры пряностями и шелками, набивными хлопчатобумажными тканями и кожами, слоновой костью и рабами. Все это можно было найти в великом городе Александра. Из внутренних областей Азии караваны шли к гаваням и рейдам Красного моря. С юга, из Нубии и Судана, из отдаленнейших глубин неведомого, неисследованного Черного материка шли к Нилу караваны, нагруженные драгоценным товаром. Еще больше товаров шло на арабских кораблях от берегов Аравии, из персидского Ормуза, из Занзибара, Софалы и других портов восточноафриканского побережья, не говоря уже о далеких городах Цейлона и Индии и даже Китая и совсем неведомых островах Ост-Индии. Эта торговля обогатила Египет, и подвластная ему территория все возрастала, — египетский султан стал господином не только долины Нила, но и Малой Армении и Сирии.

Тор, Кусейр и другие порты, от которых теперь сохранились разве лишь названия, тогда были оживленными, шумными, многолюдными городами, в них теснились толпы людей из всех стран и гаваней Востока[134]. В них слышались все языки Азии, Европы и Африки. В них можно было увидеть самую невероятную роскошь и любой порок — жизнь там ценилась дешево, и человек легко мог затеряться или вообще исчезнуть бесследно. К тому же христианин в глазах мусульманина был не лучше собаки, а для благочестивых, но невежественных европейцев, в свою очередь, последователи Магомета и другие язычники были зверями, лишенными души, которых следует убивать без всякой пощады и угрызений совести. Но вообще это был очень странный мир, ибо, несмотря на такую жестокую, непримиримую вражду, несмотря на национальную и религиозную рознь, все эти восточные люди встречались на общей почве, чтобы заключить сделку, надуть друг друга, ограбить или честно поторговаться, но с неизменной целью извлечь из встречи выгоду. Даже церковь с ее могущественной властью старалась поощрять эту торговлю, и Рим издал буллу[135], согласно которой итальянцам разрешалось иметь дело непосредственно с неверными Черкесские мамелюки — султаны Египта, — более веротерпимые, чем прежние магометанские властители, исходя из корыстных интересов, заглушавших религиозные соображения, приняли предложение христиан и открыли ворота своего государства ненавистным неверным, прежде всего венецианцам. Тогда сам Козимо Медичи направил своего посла в Каир и добился у султана таких же торговых привилегий, какими пользовались венецианцы. Вот в этом-то бурлящем и опасном водовороте международной торговли и политики и появились португальские эмиссары со своим самым безобидным грузом — muito mel (много меда), как выразился Франсишку Алвариш.

В те дни, когда туда приехали Ковильян и Пайва, Александрия была многолюдна, как никогда раньше. Падение Константинополя в 1453 году нанесло генуэзским торговым колониям на Черном море смертельный удар, и к 1475 году от них уже ничего не осталось. Множество торговцев, лишившихся своих богатств, повернули свои корабли к Александрии; и теперь, когда торговля Египта стала такой же, а может быть и более оживленной, чем в те времена, когда он являлся житницей Римской империи, Александрия разрослась так, что вышла далеко за пределы своих древних границ. Климат там нездоровый, санитарные условия ужасны, так как, хотя фараоны, греки и римляне и построили систему канализации и обеспечили снабжение чистой водой, все это давно разрушилось и пришло в упадок. Несмотря на то, что Александрия была городом международного значения, это было гиблое место, рассадник чумы во всем мире — торговцы, путешественники и моряки, уезжая из Александрии, распространяли болезни повсюду.

Когда португальцы прибыли в Александрию, никто здесь не обратил на них внимания. Всюду толпились итальянцы, составлявшие самую многочисленную колонию иностранцев в Александрии. Итальянцы еще в 1320 году совершили через Красное море путешествие в Индию и вернулись благополучно[136]. Естественно, что для александрийских итальянцев, державших в своих руках азиатскую и африканскую торговлю, Ковильян и Пайва не представляли никакой угрозы, не вызывали ни малейшего подозрения, не привлекли даже к себе внимания. Ведь приехали всего-навсего два мелких торговца, привезли с собой не столь важный груз, мед, — стоит ли к ним особо приглядываться? Поскольку мусульмане здесь уже привыкли к присутствию многочисленных итальянцев и, вероятно, не могли отличить от них каких-либо иных франков [то есть европейцев — Ред.], Ковильяну и Пайве даже не было нужды скрывать свою религию. Но совет, полученный на Родосе, — ехать под видом купцов — был очень хорош. Ни итальянцам, ни мусульманам не могло прийти в голову, что они имеют дело с эмиссарами далекой Португалии, стремящейся разведать пути, по которым велась торговля, и торговые секреты, — эмиссарами страны, готовящейся к потрясшему мир подвигу, который должен был уничтожить торговое могущество одних и совершенно изгнать других с их торговыми кораблями из восточных морей.

Жизнь двух одиноких странников в Египте началась неудачно. Санитарные условия в Европе в конце XV века оставляли желать много лучшего, но на Востоке они были гораздо хуже, и Александрия встретила португальцев весьма хмуро. Едва они нашли себе жилище, как внезапно их обоих свалила лихорадка, и некоторое время они находились между жизнью и смертью. И вот, пока они беспомощно метались в постели, судьба уготовила им другой жестокий удар. У правителей Египта был милый обычай завладевать имуществом любого чужестранца, который умирал на египетской земле и которому не посчастливилось иметь родственников или друзей, чтобы похлопотать и защитить его имущество. О бедственном положении двух португальцев услышал наиб (исполняющий обязанности губернатора) Александрии. Убедившись, что в городе у них нет ни знакомых, ни родных, и решив, что они все равно умрут, он старался не терять понапрасну времени и не медля захватил груз португальцев в свои руки, объявив, что товар конфискуется, потому что «у путешественников нет здесь ни сыновей, ни братьев».

К несчастью для наиба, португальцы выздоровели. У нас нет сведений, какими способами они действовали на ревностного наиба: требованиями ли, применением ли нажима или угроз; мы знаем только, что им удалось получить часть стоимости конфискованного товара деньгами и что они тут же закупили себе новый товар. На этот раз, вероятно, не мед.

Вторым городом, который они посетили в Египте, был Каир — Эль-Кахира (Победоносный), в котором правил Куат-бей. Для Ковильяна и его спутника настало время заняться своим истинным делом, ибо Каир вел обширную торговлю с Индией. Португальцы дивились на огромный город, так не похожий на города Запада, хотя Ковильян и мог усмотреть в нем нечто знакомое по опыту своих поездок в Берберию, где он видел портовые города и «суки» (базары). Здесь были широкие проспекты, пересеченные узкими улицами и еще более узкими переулками. Неширокие улицы с наступлением ночи закрывались с обоих концов деревянными воротами, охраняемыми стражей, закрывались также и все выходы из тупиков. Богатые частные дома были большей частью каменные, на нижнем этаже в сторону улицы окон не имелось, дома выкрашены грубой охрой или вымазаны известкой. Верхние этажи, сооруженные, как правило, из тусклокрасного кирпича, нависали над улицей. Очень часто верхние этажи домов с противоположных сторон улицы почти касались друг друга, создавая защиту от дождя и солнца. Вход в дома, охраняемый привратниками, обычно был пышно украшен орнаментом, резьбой или скульптурой; тяжелые деревянные двери были чаще всего некрашеные, но с арабскими надписями — от дурного глаза. Надписи эти обычно гласили: «О Аллах!» или «Он великий создатель, он вечен». У дверей были железные дверные молотки и тяжелые деревянные засовы, как в тюрьме, а для удобства всадников, слезающих с коня, осла или верблюда, около богатых домов лежал высокий камень. Первый ярус окон приходился высоко над головой всадника; на окнах, чтобы надежнее укрыть от посторонних глаз внутреннее помещение, были поставлены частые деревянные решетки Верхние ряды окон были тоже с частым переплетом, который, скрывая находящихся за ним, все же давал известный доступ свету и воздуху. На более людных проспектах в первом этаже помещались лавки. Дома на маленьких улицах и в кривых узеньких проулочках имели жалкий вид, построены были кое-как, из необожженного кирпича и глины. Улицы большей частью были немощеные, в сухой сезон земля затвердевала и поднималась пыль, а в период дождей все тонуло в грязи.

Как почти во всех восточных городах, в Каире мастера и ремесленники определенной профессии жили на особых улицах или в особых кварталах. Там были улицы (или базары) медников, резчиков по слоновой кости, ткачей, ювелиров, кожевников и так далее. Лавочки, как правило, были маленькие, с открытым фасадом, занавешенным цыновками или деревянными щитами, которые часто загораживали улицу. Помещение в лавках было разделено на две части — на улицу выходила комната, где производилась торговля, а сзади был склад. Такую же картину, с небольшими отклонениями, мы видим и теперь на базарах Леванта и всей Азии, начиная с Аравии и кончая Японией. Споры и перебранка слышались на каждом углу, ибо ни одна торговая сделка не обходилась без того, чтобы покупатели и продавец не повздорили насчет цены и качества товара. Кричали на всю улицу, расхваливая свои товары, деллалы (аукционисты) Звонко стучали своими молотками золотых и серебряных дел мастера и изготовляющие бронзовые тазы медники. В душном воздухе смешивались странные и сладкие запахи и запахи гораздо менее приятные — тут и аромат духов и наркотиков, и запах кофе и готовящихся яств из харчевен, расположенных под открытым небом, вонь от кучи отбросов, требухи и нечистот в открытых стоках. Толкаясь локтями, пробирались сквозь толпу разносчики хлеба и овощей Торговцы лимонами и жареными дынными семечками перебивали дорогу разносчикам шербета, фиг и винограда. Цветочники, неся на плечах охапки цветов хенны[137], призывали покупателей фантастическими криками: «Покупайте розы, розы, которые были шипами, но зацвели от пота пророка!» В толпе мелькали разносчики воды с бурдюками из козьих шкур, наполненных нильской водой; «Я оввад Алла» («да вознаградит меня Аллах»), — кричали они. Хозяйкам они продавали воду целыми мехами, а прохожим предлагали ее в бронзовых чашках. С ними соперничали, звеня чашкой о чашку, продавцы лакричной воды или воды, настоенной на изюме Поставщик киселя старался перекричать торговца пирожками, но громче всех кричал продавец сладкого риса. И всюду на улицах, перекрестках, перед лавками, позади домов множество оборванных, грязных нищих — мужчины, женщины, голые дети, почти ничем не прикрытые молодые девушки. Среди них немало калек, прокаженных, наркоманов, отравленных гашишем — они валяются у дверей или позади лавок. То и дело раздаются крики нищих — «милостивый боже», «во имя Аллаха» и т. д. Всегдашний призыв к всемогущему о помощи, вместо того чтобы зарабатывать свой хлеб.

Португальцы попали в этот каирский водоворот — в самое сердце города, на его переполненные улицы, где постоянно шумели целые потоки людей любой национальности, любой расы, любой религии. С минаретов пять раз в сутки доносился призыв муэдзина, призывавшего правоверных на молитву. В синагогах, в людных еврейских кварталах, раввины распевали свои песнопения, пронесенные через века, а потомки древних египтян — копты[138] — исполняли свои восточные религиозные обряды в церквах.

Свои церкви имели и греческие, и итальянские, и эфиопские колонии. Индусы толкали нубийцев, арабы из Мекки и Йемена спорили с хитрыми турками и коварными египтянами. Сквозь толпу гордо проходили, с дикими глазами, дервиши из пустынь; исполняя приказания своих хозяев, шныряли рабы и евнухи, черные и белые. Женщин на улицах было мало, да и то только из низших слоев населения. Закутанные до самых глаз, они торопливо шагали, спеша покинуть шумную знойную улицу и укрыться от горящих, жадных взоров тоскующих по женщинам мужчин, которые собрались здесь со всех стран земного шара, чтобы покупать, продавать, а нередко и нападать на своих собратьев

Пройдя по улицам города, посмотрев на необычные для них сцены, поговорив со множеством людей и устав от шума, пыли и вони, португальцы присели обсудить вопрос о том, что делать дальше. Здесь, в Каире, они погрузились в бурлящий поток торговли с Индией, и здесь же можно было больше, чем где-либо в другом месте, узнать о стране священника Иоанна. Тут встречались люди, которые вели торговлю с Индией или даже сами бывали в этой стране. Более того, португальцы даже завязали знакомство с несколькими мусульманскими купцами, собиравшимися ехать в Индию через Аравию. И вот решение уже и принято. Португальцы будут жить в Каире до тех пор, пока не тронутся в путь их новые мавританские друзья, а затем поедут вместе с ними, чтобы использовать их знакомство и с торговыми обычаями и с самими странами, куда так хочется попасть, и с людьми, которые встретятся на пути. Ковильян стал советоваться со своими новыми знакомцами-купцами — это были уроженцы Северной Африки, из Тлемсена и Феса. Их тянуло друг к другу потому, что Ковильян знал их язык и обычаи. Было решено, что все сядут на корабль в Торе, на восточном побережье Египта, и направятся в Аден, находящийся на юго-западной оконечности Аравии, у входа в Красное море.

Истек 1487 год, и весной 1488 года по извилистым узким улицам, через древние городские ворота, прямо в пустыню вышел их караван, направляющийся в Суэц. Как и все караваны за тысячу лет до этого, он прошел под тенью сфинксов и великих пирамид, которые все еще хранили тайны величавой истории Египта, тайны, вырванные у них лишь с приходом в землю фараонов Наполеона и англичан, через три сотни лет с лишним.[139] От Суэца караван двигался по пескам. Долгий переход через пустыню должен был закончиться в портовом городе Тор. Остановку караван сделал около Айн Муса (колодец Моисея), с видом на Хорив и на гору Синай, которую арабы называют Гебель-Муса (гора Моисея). Наконец путешественники добрались и до Тора, жалкой кучи хижин на Красном море; тут же стоял и маронитский монастырь[140] святой Екатерины.

Корабль, на который они погрузились, — джельба — представлял собой грубое и непрочное сооружение из необтесанных досок, пришитых одна к другой веревками, с парусами из травяных плетеных цыновок Джельбы обладали плохими мореходными качествами, они давали течь, неуклюже валились на бок при малейшей волне и с трудом подчинялись рулю. Путешественники плыли только днем, на ночь заходили в порты — слишком велика была опасность натолкнуться на рифы и коралловые мели, так как судно держалось как можно ближе к берегу Последней остановкой Ковильяна на африканском берегу был суданский порт Суакин. Здесь португальцы вместе со своими мавританскими спутниками пересели на арабское «доу» и отправились дальше по Красному морю.

И вот после двух многострадальных месяцев, проведенных в дороге после выхода из Каира, они прошли через пролив Баб-эль-Мандеб («Ворота слез») и увидели пик Адена. Судно вошло в гавань, миновало древний вулканический кратер, и португальцы высадились в городе, расположенном у подножья древнего кратера. Город Аден старше Каира на сотни лет, он был древним уже тогда, когда в VI веке до нашей эры, писал пророк Иезекииль.[141] Раскинувшийся на безводной равнине Аден частично снабжался, да и теперь снабжается водой по ниспадающей цепи резервуаров, устроенных в ущелье, спускающемся по стене кратера, — или выдолбленных в твердой породе, или созданных путем сооружения массивных каменных стен. Вода, поступавшая из различных лощин, ведущих в ущелье, переполняя верхний резервуар, сбегала в нижний и так далее. Предание говорит, что эти резервуары построил персидский правитель в конце VI века, нашей эры, но возможно, что они гораздо древнее.

Город с его стенами и башнями, с поднимающимися в виде террас рядами домов и с цепью встающих за ним гор португальцам показался прекрасным. В испанском отчете 1518 года (переведенном на английский язык в 1540 году) дается следующая живописная картина Адена:

О том, какое значение имел этот город во времена Ковильяна, можно судить по рассказу Томе Пириша, первого португальского эмиссара, направленного в Китай. Рассказ этот относится к 1515 году[142].

На аденских складах скапливалось множество товаров, ожидающих отправления в Египет — из Египта товар шел уже в Европу. Ввиду того, что плавать по Красному морю было опасно, большие арабские суда, идущие из Индии, разгружались в Адене, здесь товары перегружались на медлительные, с мелкой осадкой, «доу», курсировавшие между Аденом и египетскими берегами, а также плававшими через пролив Баб-эль-Мандеб в Джидду, порт Мекки. Имея в виду этот маршрут, португальцы нередко называли и малые и большие арабские суда naos da Meca (суда Мекки).

В Адене оба путешественника снова держали совет и решили идти дальше каждый своим особым путем. Пайва должен был направиться в Эфиопию, в землю священника Иоанна, а затем к условленному дню вернуться в Каир. В Каире к нему должен был присоединиться на обратном пути и Ковильян. А пока путь Ковильяна лежал в Индию. Путешественники распрощались, и с того дня история ни слова не может сказать о судьбе Аффонсу ди Пайвы — о его дальнейших путешествиях и приключениях ничего не известно.

Расставшись с Пайвой, Ковильян стал устраиваться на арабское судно, идущее в Индию. Это было смелое путешествие, в какое до того не пускался ни один португалец и из которого он мог не возвратиться живым. В неведомую страну, куда он отправлялся, подчиняясь приказу своего короля, Ковильяну предстояло плыть на более крупном судне, чем то, на котором он добирался до Адена. Этот корабль, грузоподъемностью от двухсот до трехсот тонн, был скверно сшит из досок, связанных кокосовым волокном. Палубы не имелось, на случай непогоды груз покрывался лишь плотными цыновками. Пассажиры устраивались на судне как умели.

Однако, несмотря на свои столь неуклюжие суда, арабы были отнюдь не плохими мореплавателями. Они умело пользовались компасом и другими навигационными приборами, а кроме того, превосходно знали Индийский океан — его ветры, его течения, его опасности. Ковильян прибыл в Аден в самое благоприятное время, при начале муссона, попутного ветра, который донес его корабль к юго-западному берегу Индии. Медлительное движение, однообразные дни, зной и духота, плохая пища, отвратительная вода — и так целый месяц; поэтому все, кто находился на корабле, несказанно обрадовались, лишь только показалась гора Дели[147] — тот самый обрывистый индийский берег, который спустя десять лет увидел Васко да Гама.

Высадка произошла в порту Каннанур, через который вывозился имбирь, и тут-то «первый португалец коснулся земли Индии»[148]. Каннанур был весьма важным погрузочным пунктом, через него шла торговля с Камбеем, Ормузом и Аденом. Он был портом Виджаянагара, ныне исчезнувшего, но в те времена цветущего индийского государства[149], богатого рисом, а особенно кардамоном и имбирем.

Из Каннанура лазутчик короля Жуана, всегда настороженный, наблюдательный, замечавший всякую мелочь, касающуюся торговли, — и цены, и сорта товаров, и способы упаковки и перевозки, и обычаи купцов и т.д. — отправился в Каликут, являвшийся одной из двух целей и самым отдаленным пунктом его долгого путешествия. Приехав в Каликут, с которым нам придется еще ознакомиться подробнее, Ковильян оказался в самом сердце сказочной Индии, воспламенявшей воображение народов Запада с древнейших времен. Во все века Индия была роковым магнитом, манившим к себе мореходов и исследователей, воинов и искателей приключений; ее последующая история тесно и неразрывно переплелась с историей Европы, и результаты этого до сих пор еще не ясны и не определенны.

В глазах португальского путешественника Каликут был гораздо более экзотическим, необычным и таинственным городом, чем Александрия, Каир или Аден. По счастью, его знакомство с арабским языком и мусульманскими обычаями вновь сослужило ему добрую службу. Он мог легко ориентироваться в обстановке, вступил в общение с маврами, жившими в Каликуте целой колонией, и выведывал те секреты, знать которые так страстно желал его венценосный повелитель.

Ковильян убедился, что этот индусский город представляет собой странное смешение варварства и цивилизации, простоты и роскоши. Замечательным примером такого смешения было одеяние саморина (правителя Каликута). Босой, обнаженный по пояс, ой носил златотканную одежду, а его пальцы были унизаны тяжелыми золотыми кольцами, осыпанными рубинами. Окруженный стражей, он возлежал на ложе из золота и серебра. Подле него всегда были почти нагие, надушенные женщины. На улицах кишели огромные толпы индусов низших и высших каст, там (было множество слонов, лошадей, паланкинов. Везде густо росли кокосовые пальмы; храмы и дома богачей стояли рядом с жалкими хижинами бедняков, крытыми пальмовыми листьями. В крохотных открытых лавочках полунагие люди продавали цейлонские и бирманские алмазы, сапфиры, рубины, взвешивали на маленьких весах жемчуг и громогласно совершали недобросовестные сделки. Внизу, у берега, стояли арабские корабли; матросы с этих кораблей ходили по городу, стремясь использовать свое пребывание на берегу с наибольшим удовольствием; около них собирались женщины, желавшие скорей заполучить тяжело заработанное матросское жалование. Разгружались суда, привезшие рис с Коромандельского берега и корицу с Цейлона. Подходили суда с Малакки — они везли камфору с Борнео и Формозы, лак из Пегу[150], очищенный мускатный орех и его шелуху с Банды[151], гвоздику с Молуккских островов. Мешки с перцем — каликутским товаром — высокими штабелями лежали на складах или грузились на корабли, пришедшие из Мекки. Воздух был пропитан запахом сандалового дерева и пальмового масла, дымом, идущим от жаровень и из храмов, запахом цветка ареки и пряностей, лежавших на жарком солнце. Ковильян понимал, что он добрался наконец до той Индии, о которой так долго мечтали и размышляли, к которой так долго стремились принц Генрих и правящий ныне Португалией король Жуан. Но именно он, Перу ди Ковильян, был первым из португальцев, увидевших ее.

Он прибыл в Индию в августе или сентябре 1488 года с юго-западным муссоном [в оригинале southeast — по-видимому, опечатка. — Ред.], с которым обычно плавали арабские моряки. И теперь он торопился собрать все возможные сведения до того, как произойдет смена ветров, ибо суда из Мекки обыкновенно отправлялись домой с индийским грузом, как только в начале года переменится ветер. Во время своего пребывания в Каликуте Ковильян наблюдал приходящие в гавань большие, грузные желтые джонки китайских купцов; на носу джонок были нарисованы широко раскрытые глаза, придавая им вид страшных морских чудовищ. Он видел, как с джонок сгружают удивительный груз: фарфор, шелк, чай, олово, лакированные изделия, вышитые ткани. Вероятно, он был свидетелем последних дней морской торговли китайцев с Индией, так как конкуренция быстрых арабских судов положила в конце XV века предел дальним плаваниям на джонках.

Из Каликута Ковильян отправился к северу на маленьком корабле, заходившем в различные порты. Странствуя из города в город и видя, как повсюду нагружаются корабли, как и на волах, и на ослах, и на потных спинах кули, и на носилках, которые нес на плечах вьючный человеческий скот, повсюду везут ящики и тюки с товарами, видя, сколько товаров находится на складах и в лавках, он осознал, какой колоссальный размах приобрела торговля между Индией и Западом. Он в точности запомнил, какие товары ввозят в свои земли индусы и мусульмане Малабарского берега: медь, ртуть, киноварь, коралл, шафран, набивные ткани, розовую воду, золото, серебро (Индия буквально поглощала серебро больше любой другой страны) и ножевой товар. Он наблюдал, как в Индии продаются товары, изготовленные, пользуясь выражением из письма короля Мануэла, «в Брюгге — во Фландрии и в Венеции — в Италии». Он встречал и купцов из этих европейских городов, которые еще до появления Ковильяна в Индии уже писали о своих путешествиях в эту страну и о том, что они здесь видели Он встречал людей и из самых отдаленных стран, неизвестных ему даже по названию, — путешественников с островов Банда, с Суматры и Явы, из Камбея, Пегу, Тенассерима и Сиама. Но самое странное — на Малабарском берегу он встретил христиан. Христиане эти утверждали, что они ведут свое происхождение от общин, основанных святым Фомой, который, как говорила традиционная легенда, путешествовал на этот дальний восток для обращения язычников. Один из ранних итальянских путешественников, посетивших Индию, Санто-Стефано[152], писал, что в Каликуте «действительно жили тысячи семей христиан». Правда, их религиозные обряды были очень странны и весьма отличались от обрядов португальской церкви, но все же они были нисколько не похожи на обряды местных язычников. Во время своего путешествия Ковильян нередко наталкивался на итальянцев — главным образом венецианцев и генуэзцев — и даже на французов и нидерландских купцов, но ни разу он не повстречал соотечественника и ни разу не слышал лузитанскую речь.

Ковильян был верным слугой своего короля. Он воочию увидел, как итальянские города наживаются и богатеют на торговле с Индией и как ревниво они оберегают свою монополию, и он, более чем когда бы то ни было раньше, оценил величие планов и стремлений короля Жуана. Он решил сделать все, что было в его силах, чтобы отнять могущество у гордых итальянских городов и возвысить вместо них свою любимую родину. Прошло немного лет, и эта цель была достигнута, но бедняге Ковильяну этого не суждено было уже увидеть.

От Каликута на маленьком каботажном судне Ковильяя приплыл в другой важнейший морской порт — на остров Гоа. Это был уже не индусский город с мавританской колонией, а территория самостоятельного мусульманского государства — Биджапура[153], выделившегося из Делийской империи в результате войн; в 1488 году оно управлялось шахом Махмудом Бальмахи II. Хотя Ковильян не мог знать, что и этот остров и тяготеющий к нему район Индостана через немного лет станут оплотом великой Португальской империи на Востоке, он осознал его первостепенное значение в индийской торговле. Будущая столица Португальской Индии была уже тогда оживленным городом, ведущим торговлю с Востоком, Аравией и Персией, в частности с Ормузом, находящимся у выхода из Персидского залива. Гоа и тогда, как и двумя столетиями раньше, при Марко Поло, сообщившем об этом, был главным поставщиком лошадей для Индии. Сюда привозили лошадей из Аравии и перепродавали их властителям и знати всей Индии. В индийском климате лошади росли плохо, и за коней, привозившихся на открытых судах, поверх всего остального груза, из Адена, Эш-Шихра, Сохара, Калата, Маската[154] и Ормуза, платили самые высокие цены. Из Гоа лошадей на судах развозили вдоль всего побережья, и там их раскупали и уводили во все места полуострова. Когда Албукерки захватил Гоа, он нашел в городе 120 великолепных арабских лошадей.

Изучив как следует торговлю Гоа, Ковильян полностью выполнил свою миссию в Индии. Муссон переменился, арабские корабли готовились к переходу на запад, и португальский разведчик отплыл вместе с ними. В феврале или марте 1489 года судно, на котором ехал Ковильян, взяло курс на Ормуз[155]. Оно было доверху нагружено перцем, имбирем, корицей, кардамоном, миробаланом, тамариндом, ревенем, алоэ[156], фарфором, тонкими хлопчатобумажными тканями (миткалем) и особо дорогими пакетами с мускусом, янтарем и драгоценными камнями, которые находились под бдительной охраной капитана. На этот раз при попутном ветре плавание было не столь долгим и утомительным, как тогда, когда плыли с запада на восток, и прошло без всяких инцидентов, о которых сообщали бы нам источники.

Мы располагаем лишь самыми неопределенными сведениями относительно того, где побывал Ковильян, после того как отправился из Ормуза в Каир. Весьма вероятно, что он был и в восточно-африканском порту Софала, где находилась арабская колония, ведшая прибыльную торговлю золотом, добываемым туземцами внутренних областей материка. Хотя Алвариш лишь вскользь говорит о пребывании Ковильяна в Софале[157], итальянская версия Рамузио гласит:

Поскольку и многие другие источники говорят, что Ковильян действительно побывал в Софале, вполне возможно, что свои познания об этом порте Васко да Гама прямым или косвенным образом получил из доклада Котзильяна. Во всяком случае, совершить такую поездку было не очень трудно. Арабы восточного побережья Африки славились как искусные мореходы. Они тщательно изучили это побережье, острова, рифы, ориентиры, мели, ветры, течения и их смену.

Следующие определенные сведения о Ковильяне относятся уже к его прибытию в Каир в конце 1490 или в начале 1491 года. Скитаясь на чужбине уже больше трех лет, он хотел поскорее встретиться с Пайвой и возвратиться с ним в Португалию, вновь увидеть жену и семью. Но после долгого ожидания и безрезультатных расспросов он, к своему ужасу, узнал, что его несчастный спутник и товарищ погиб, вероятно при попытке проникнуть в Эфиопию[158]. Как, когда, где — мы этого не знаем, как не знаем пути, проделанного Пайвой, стран, в которых он побывал, народов, которые он видел, и того, какие сведения он собрал для своего повелителя.

Ковильян с успехом выполнил доверенную ему миссию. Его труды принесли большую пользу и дали множество новых сведений. Он выполнил данные ему инструкции быстро и точно, не останавливаясь на своем пути ни перед какими препятствиями. Он проплыл через восточные моря, побывал на западном побережье Индии и возвратился оттуда с подробными и точными сведениями обо всем виденном. Теперь он устал, был опечален и думал, что своими трудами на пользу короля Жуана вполне заслужил отдых. Но увидеть свою родину ему было не суждено.

В то время как путешественник одиноко сидел в своей комнате, размышляя, куда ему двинуться дальше, к нему явились два незнакомца и приветствовали его на португальском языке — за все эти годы Ковильян, должно быть, совсем отвык от него.

Незнакомцы сказали, что они посланы из Португалии, показали свои письменные полномочия и заявили, что их направил в Каир король, зная, что на это время здесь назначена встреча Ковиль-яна и Пайвы.

Один из этих незнакомцев был рабби Авраам из Бежи, другой — Иосиф из Ламегу[159], еврей-сапожник[160]. Раввин ездил раньше в Ормуз (впрочем, по этому поводу источники противоречивы) и по возвращении дал королю большой отчет о своем путешествии. Иосиф из Ламегу, как ни скромна, по-видимому, была его профессия, не раз путешествовал по Востоку, был и в Багдаде, и в Басре, и в Ормузе. Он, как и ученый раввин, тоже по возвращении в Лиссабон докладывал о своем путешествии королю. Ввиду того, что уже больше трех лет о Ковильяне и Пайве не было никаких известий, дон Жуан тайным образом послал их сюда, в Каир, на поиски пропавших эмиссаров. Он дал им соответствующие полномочия и денег, а также письмо для вручения Ковильяну и Пайве вместе или по отдельности, если их удастся обнаружить[161].

Агенты португальского короля благополучно прибыли в Каир, но разыскать своего соотечественника в столь многолюдном городе им было чрезвычайно трудно, тем более, что им приходилось скрывать, кто они такие и зачем приехали. Наконец, проявив величайшую осмотрительность, ловкость и терпение, они открыли местонахождение Ковильяна. Убедившись, что Пайва погиб, они, согласно инструкции, передали Ковильяну письмо, на котором была королевская печать и которое они, соблюдая тайну, с такой осторожностью провезли из Лиссабона в Египет.

С замирающим сердцем читал Ковильян послание короля. Он был утомлен и стосковался по дому. Ему было дано тяжелое задание. Он исполнил королевский приказ, он проехал тысячи утомительных миль по суше и по морю, он пересек знойные пустыни и тропические моря и теперь он хотел вернуться домой, на поросшие вереском и сосной склоны Серра-да-Эштрела[162], где его ждала жена и семья Ковильян еще раз перечитал письмо. В нем были совершенно точные и недвусмысленные указания: если Ковильян и Пайва до конца выполнили свою миссию, они должны безотлагательно возвращаться в Португалию. Напротив, если им чего-либо выполнить не удалось или они не собрали все требуемые сведения, они должны продолжить свое путешествие и достичь цели. Король в особенности обращал внимание на священника Иоанна, требуя, чтобы была дана полная и точная информация о нем и его царстве.

Оставалось только повиноваться. Хотя Ковильян и исполнил все, что король возложил на него лично, все же он не мог возвратиться в Португалию. Несчастный Пайва умер, и Ковильян понимал, что его непреложный долг — выполнить задачу и Пайвы, пробраться в царство священника Иоанна и собрать о нем все сведения, какие желал король. Другого выхода для него не было. И удрученный горем, усталый, истосковавшийся по родине, он склонил голову и подчинился.

В письме короля содержались и другие указания, смысл которых нам не ясен: Ковильян прежде всего должен был сопровождать рабби Авраама (последний «поклялся королю, что не вернется в Португалию, не повидав Ормуз своими глазами») в Ормуз, откуда, после отъезда рабби в Португалию, ему надлежало ехать дальше. Но Иосиф должен был вернуться в Португалию прямо из Каира.

Перед отъездом в Ормуз Ковильян написал королю Жуану письмо, в котором подробно рассказал о том, что он видел и что узнал в странах Востока и в Индии — о населении, о товарах, о городах, о том, как в Индийском океане плавают арабские корабли. Это письмо он вручил Иосифу для передачи королю, и Иосиф, не откладывая, уехал. О письме Ковильяна в литературе спорили очень много, но до сих пор, несмотря на все старания, обнаружить его не удалось, и сведения о нем очень скудны. Однако в истории географических открытий громадное значение имеет сам по себе тот факт, что такое письмо было написано и отправлено. Это было первое донесение португальца, давшего своему правительству полный отчет о городах западного побережья Индии по личным наблюдениям. Итальянцы тоже писали своим властям в Европе, но в письме Ковильяна для португальцев все было новым и свежим, для них оно должно было заменить всю ту отрывочную, неточную и часто ложную информацию, которой они до того пользовались.

Алвариш прямо заявляет, что лично сам Ковильян говорил ему:

Итальянская версия Алвариша так характеризует содержание письма:

Может быть, вместе с письмом королю Жуану Ковильян выслал и карту, хотя это сомнительно. В редчайшем первом издании книги Каштаньеды «История открытия и завоевания Индии португальцами» (1551) есть утверждение, что Ковильян послал и «карту, на которой были изображены и названы места, в которых он побывал». Во втором издании книги в 1554 году сам Каштаньеда эту фразу изъял. Очевидно, автор усомнился в достоверности своих сведений на этот счет и почел за благо опустить такое утверждение. Как бы то ни было, но фраза была вычеркнута, хотя в итальянском переводе книги, изданном в 1578 году в Венеции, она имеется[164]. Если Ковильян и посылал карту, то она, как и письмо, тоже исчезла.

Вопрос о том, получил ли король Жуан письмо, врученное Ковильяном Иосифу из Ламегу для передачи королю, являлся предметом споров историков, ибо содержание этого письма было чрезвычайно важно для португальцев. Тот факт, что его не упоминает Ризенди в своей «Хронике Жуана II», еще не свидетельствует, что письмо не было получено, ничего не значит и отсутствие упоминаний о письме в сочинениях других авторов-современников. Письмо было доверено Иосифу из Ламегу, путешественнику опытному и искусному. Путь из Каира в Лиссабон не представлял особых затруднений и был сравнительно безопасен. Нет никаких оснований, ссылаясь лишь на отсутствие свидетельств, полагать, что письмо не было доставлено[165]. К тому же сам король Жуан был хитрым и осторожным человеком. Португальский двор кишмя кишел шпионами, торговое соперничество и враждебные дипломатические интриги не прекращались ни на минуту. Вполне понятно, что драгоценный секретный доклад можно было показать лишь очень узкому кругу самых близких них герцогу Бежа, который впоследствии, после смерти Жуана, стал королем Мануэлом. При таких обстоятельствах нетрудно догадаться, что разглашать факт получения письма или его содержание за пределами королевского совета было запрещено[166]. Из всего этого мы можем сделать, по крайней мере, следующий вывод: не исключена возможность, что доклад Ковильяна послужил одним из серьезных факторов, побудивших короля Жуана готовить экспедицию в Индию, а короля Мануэла — осуществить планы своего предшественника на троне[167].

Проводив Иосифа в Лиссабон, Ковильян и рабби Авраам отправились в Ормуз. Уже в третий раз утомленный эмиссар португальского короля преодолевал и пустыню и Красное море. В Адене два спутника взошли на борт маленького арабского каботажного судна, плававшего близ берегов Хадрамаута, Омана и Маската, и, наконец, прибыли к цели своего путешествия.

Ормуз великолепно описан одним англичанином, Ралфом Фитчем, который был там столетие спустя, прежде чем город успел сильно измениться, хотя в то время он уже попал под контроль португальцев[168]. Отчет Ралфа Фитча стоит процитировать.

Ковильян ни слова не сказал Алваришу о том, что было с ним в Ормузе. Настал день, когда Ковильян и рабби Авраам расстались, и последний поехал в Португалию. Каштаньеда утверждает, что, уезжая, Авраам взял с собой «второе такое же письмо к королю дону Жуану, какое увез Иосиф». То обстоятельство, что одни и те же сведения были в разное время дважды посланы Жуану с двумя верными и сообразительными агентами, дает основание предполагать, что по крайней мере один из докладов попал в руки короля и что, следовательно, эти сведения имели важное значение в подготовке путешествия Гамы.

Авраам определенно был таким человеком, который хотел побольше узнать и повидать новые страны, поэтому он, надо думать, продвигаясь на родину, ехал караванной дорогой через Басру, Дамаск и Алеппо, а отсюда по одному из уже веками испытанных торговых путей на Запад, а потом и в Португалию. Он тоже располагал ценными для короля сведениями, ибо трудно вообразить, чтобы король, посылая двух своих подданных в Каир, не наказал им собирать информацию, которая оправдала бы такое длительное путешествие.

Ковильян же из Ормуза отправился в Джидду, порт Мекки, а затем и в этот священный город, а также в Медину. Королевские инструкции, кажется, не содержали приказа посетить эти города. Возможно, что Ковильян оказался от них очень близко — может быть, плыл по Красному морю на каботажном судне — и у него возникло желание повидать священные места мусульман. Сделать это ему было просто. После долгих скитаний в магометанских землях он, вероятно, в совершенстве владел арабским языком и достаточно знал все религиозные обряды и церемонии в мечетях. В целях удобства и маскировки он давно уже носил арабскую одежду. Бороды тогда носили повсюду, а его лицо, годами палимое солнцем Востока, не требовало никакого маскарада. Мы не будем в данном случае описывать его пребывание в Аравии и то, что он наблюдал в священных местах, заметим только, что он был, возможно, первым христианином — и уж, конечно, первым португальцем, — которому довелось повидать запретные святыни последователей пророка.

Из Аравии путь Ковильяна лежал на Синай, где он насладился христианским богослужением в монастыре святой Екатерины Затем он поехал снова в Тор и через Красное море и пролив Баб-эль-Мандеб в Зейлу, где высадился, чтобы по суше двинуться в царство священника Иоанна.

Жители Эфиопии, которых он встретил на побережье, были странными людьми. Корреа так описывает группу туземцев (вероятно, сомалийцев), встречавшую в 1520 году португальское посольство:

Алвариш добавляет:

Был 1492 или 1493 год, когда Перу ди Ковильян ступил на землю Эфиопии, страны священника Иоанна, где царствовал Александр — «Лев племени Иуды, царь царей»[171], и куда приказал ему ехать дон Жуан.

Для описания последующих приключений португальского агента достаточно нескольких страниц. Войдя в столицу с купеческим караваном, он был радушно принят при императорском дворе. Ковильян предъявил императору награвированную медную пластинку и письма от португальского короля, написанные по-арабски, — эти письма он, вероятно, носил при себе в течение всех долгих семи лет странствий. Александр принял письма «с большим удовольствием и радостью» и обещал отпустить Ковильяна на родину «с большими почестями». Однако, как это бывает на Востоке, время шло и шло, недели сменялись месяцами, и никто ничего не предпринимал, чтобы отправить португальца на берег и оттуда домой. Затем случилась беда. Выехав на подавление какого-то мятежа, Александр в ночной битве был убит стрелами. Это произошло 7 мая 1494 года. Александру, на краткое время наследовал его малолетний сын Амда Сион («Столп Сиона»). В течение семи смутных месяцев его царствования на португальца, естественно, не обращали внимания, и он был вынужден, нетерпеливо ломая руки, томиться в ожидании и, воспользовавшись вынужденным досугом, стал учиться говорить и писать по-эфиопски — и хорошо сделал, как оказалось потом.

Малолетний император умер в октябре 1494 года, семи лет от роду, и так как у Александра других детей не было, корона перешла к его брату Наоду (Алвариш называет его Hay), и он не медля вступил на трон. При первой возможности Ковильян предстал перед новым негусом и попросил отпустить его с миром. Наод принял его «весьма милостиво», но наотрез отказал в разрешении уехать из страны.

Можно представить себе, какой ужас и отчаяние охватили посланца короля Жуана. Он проехал тысячи миль, чтобы добраться до двора эфиопского императора, здесь его хорошо приняли и устроили, но он не был дома уже почти восемь лет и имел все основания желать выбраться из варварской Абиссинии и возвратиться в родную Португалию с теми ценными сведениями, которые он собрал. Но, поскольку это было невозможно, португалец, наученный опытом своих многолетних путешествий и злоключений, сделал вид, что принимает решение императора с философским спокойствием и старается обратить свою неудачу во благо. Ковильяна даже назначали при дворе на все более и более важные посты, и у него появились земли и другое имущество[172].

Он являлся отнюдь не единственным европейцем, жившим в этой стране: здесь был Николо Бианка Леоне, одно время монах, а потом художник; он прожил среди эфиопов более сорока лет — по крайней мере, так он говорил — и познакомил португальца с их странными нравами и обычаями. Алвариш сухо сообщает о нем, что «это был очень почтенный и благородный человек, хотя и художник». Жил в Эфиопии и еще один белый человек, которого Ковильяну не пришлось увидеть. Позднее Ковильян рассказывал Алваришу, что этот человек более двенадцати лет провел в пещере, в глубоком ущелье, в конце концов замуровал сам себя крепкой стеной изнутри и там и умер. За свое долгое пребывание в Эфиопии Ковильян не раз встречал европейцев: некоторые из них приехали сюда по доброй воле из других стран, а кое-кто — спасаясь от мавританских пиратов на Красном море. И никому из этих европейцев, однажды попавших в страну священника Иоанна, не разрешалось уехать.

Хотя религиозное учение и обряды эфиопов сильно отличались от католических, но Ковильян в религиозных делах не был привередлив. Его устраивало уже одно то, что после стольких лет странствий среди неверных он находился теперь у христиан. Он отказывался только ходить к эфиопским священникам на исповедь, поскольку, как он говорил Алваришу, они не соблюдают тайны. А что эфиопы не едят свинины и празднуют вместо воскресенья субботу — это его нисколько не волновало.

По истечении нескольких лет Ковильян стал Наоду еще нужнее и был даже назначен правителем области. Ему довольно давно намекали, что негус хочет, чтобы он взял себе в жены эфиопку и народил «сыновей и потомство»[173]. И хотя Ковильян сначала восставал против этого проекта, в конце концов он по необходимости подчинился. Его жена и дети в далекой Португалии, вероятно, давно считали его погибшим. Много лет он был бездомным бродягой и, может быть, уже намеревался устроить семейный очаг. Хотя мы знаем, что его жена была темнокожей — или, вероятно, черной, — мы знаем также, что среди эфиопских женщин есть немало красавиц. Как человек, занимавший видное место, богатый и пользующийся благосклонностью императора, Ковильян, надо думать, имел возможность выбрать себе жену из самой знатной семьи. Надо учесть к тому же, что португальцы и у себя на родине и в колониях с давних пор отнюдь не чурались вступать в дружественные и брачные связи с темнокожими. Можно считать твердо установленным, что от этого брака у Ко-вильяна были дети. Алвариш сообщает, что однажды Ковильян пришел к нему «со своей женой и с некоторыми из сыновей». По словам Корреа, один из сыновей Ковильяна, несмотря на темный цвет кожи, «был воспитан и благороден». Исходя из этих отрывочных сведений, можно думать, что Ковильян примирился со своей судьбой и, вероятно, был даже счастлив, хотя он должен был все время мечтать о том дне, когда он сможет возвратиться в Португалию.

Время шло и шло, и вот 30 июля 1508 года скончался Наод и на трон вступил его юный сын Давид[174]. Стареющий Ковильян все еще не терял надежды возвратиться на родину и обратился к новому негусу с просьбой отпустить его. Но даже несмотря на то обстоятельство, что он пользовался дружеским расположением и прочной поддержкой вдовствующей императрицы Елены, в просьбе ему было отказано. Ответ Давида гласил, что Ковильян «приехал не в его [Давида] царствование и что его предшественники дали Ковильяну так много земель и поместий, которыми он должен управлять и из которых он не утратил ни одного, и поскольку они [предшественники] не давали ему такого разрешения, он не может его дать, и так оно и будет»[175].

Прошли еще годы, и все больше и больше европейцев появлялось в стране священника Иоанна: тут были генуэзцы, каталонцы, один хиосский грек, баск и немец. Были здесь двое итальянцев — Томмазо Грандини и Николо Муза. Приехал сюда в сопровождении некоего «мавра» и один португальский священник, Жуан Гомиш, но по каким-то неизвестным нам причинам был отпущен на родину.

Так прошло и шесть, и двадцать лет, а жизнь Ковильяна текла без особых перемен. Затем он услыхал неожиданную новость (примерно в мае 1520 года): в Массауа высадилось, во главе с Родригу ди Лима, португальское посольство и уже приближается к столице. Ковильян поспешил навстречу и был бесконечно счастлив, когда увидел, что в числе членов посольства был монах из Коимбры Франсишку Алвариш. Наконец он мог исповедаться по-настоящему; и именно в этих неоднократных беседах с Алваришем он, эпизод за эпизодом, рассказал историю своих приключений, которую Алвариш передал нам — кое-что Алвариш, вероятно, рассказал позднее Корреа, сообщившему нам дополнительные подробности.

Хронисты ясно говорят, что Ковильян оказал посольству дона Родригу в Эфиопии неоценимые услуги: он был и переводчиком, и проводником, и советником. Он даже дал в помощь посланнику на время его пребывания одного из своих сыновей, «ja easy homen» (почти взрослого мужчину).

Пробыв в Эфиопии длительный срок, посольство отправилось в обратный путь к побережью. В этом двухдневном переезде Ковильян сопровождал послов вместе со своей женой, сыновьями, всей челядью и рабами. Ковильяну было теперь семьдесят три или семьдесят четыре года, и он отказался от мысли когда-либо вернуться в Португалию. Источники расходятся в объяснении такого его решения: одни говорят, что оно было добровольным, так как «он жил спокойно, владея большими землями», другие утверждают, что Давид снова не разрешил ему уехать. Но Ковильян уговорил Родригу ди Лима взять с собой в Португалию одного из своих сыновей, — вероятно, того самого юношу, который был в услужении у посла при дворе; ему исполнилось двадцать три года, это был мулат, «коричневый, как груша». Ковильян умолял посла представить юношу португальскому королю, чтобы тот наградил его за великие услуги, оказанные Португалии отцом. Ковильян просил также, «чтобы юноше разрешили потом возвратиться и рассказать священнику (Иоанну), что он видел в Португалии, ибо и мать и родственники сына в стране священника будут очень рады этому, а если у его жены в городе Ковильян есть сын или дочь, юноша должен передать ей двенадцать унций золота, каковые он ему и вручает». Сто унций золота, на расходы сына Ковильян доверил дону Родригу, а сыну передал для короля письмо и полученную в свое время от короля дона Жуана вместе с инструкциями медную пластинку, с тем, «чтобы король, увидев пластинку, поверил ему. Но в дороге этот сын заболел и умер, так что дон Родригу вернул Перу ди Ковильяну ту крупную сумму золота, которую сын вез с собой».

Это последняя из всех известных нам записей о Ковильяне. Мы не знаем, когда, где и как он умер и какова была участь его португальской и эфиопской семей. Он верно служил своему королю, чересчур верно, если смотреть на дело с точки зрения его собственных интересов. Порученная ему миссия должна была закончиться в два или три года, а затянулась на большую часть его жизни и оборвалась с его смертью в чужой стране, далеко от его любимой, Португалии.

История жизни и имя Ковильяна вполне заслуживают того, чтобы спасти их от забвения. Скромный слуга правительства, он, забывая страх и усталость, безраздельно отдался выполнению того, что обещал королю. Он собрал и послал ему ценнейшие сведения об Индии и Леванте. Он жертвовал своим отдыхом и покоем, почестями и наградами, лишь бы выполнить те поручения, которые были доверены его погибшему товарищу. У нас нет никаких свидетельств того, что его заслуги перед королем были когда-либо признаны, что его семья получила какое-то вознаграждение, что официально было заявлено о благодарности соотечественников за его неоценимые сообщения о Востоке — те самые донесения, которые, если только они были получены в Лиссабоне (а это очень похоже на истину), внесли прямой и ощутимый вклад в дело подготовки путешествия Васко да Гамы.

В общем Ковильян чудесно воплощал в себе дух века: это был воин и исследователь, человек острого ума, жадный до всякого рода знаний, блестящий лингвист, изобретательный и тактичный путешественник, проехавший по таким странам, где путешествие было сопряжено с наибольшими трудностями и наибольшим риском. «Повиновение — вот главная черта его характера», — писал о нем один его соотечественник. Но, может быть, наиболее точно и кратко охарактеризовал Ковильяна хорошо его знавший Франсишку Алвариш, выразившийся о нем так: «Этот Перу ди Ковильян — человек, который узнал все, что ему было приказано, и обо всем дал отчет»[176].

На западном побережье Португалии, на полпути между рекой Тежу и мысом Сан-Висенти, в шестидесяти милях по прямой линии к югу от Лиссабона, стоит маленький приморский городок Синиш. От городка рукой подать до мыса, который носит то же название. Городок располагает маленькой гаванью. От берега в направлении мыса тянется похожий на палец гористый выступ, образуя узенькую бухточку, слишком тесную для более крупных судов, но достаточно вместительную, чтобы принять и приютить живописные рыбачьи лодки, издавна выходившие отсюда в море и возвращавшиеся с богатым уловом.

Эту маленькую бухточку, согретую лучами южного солнца, огибает извилистая золотистая полоска песка, затем берег довольно круто поднимается. Он описывает пологую кривую, подобно древнегреческому театру, и весь порос темнозеленым кустарником; здесь выделяются пламенно-желтые цветы тожу — дрока, блестящими пятнами разбросанного по берегу: его редко встретишь в другом месте. По обеим сторонам мыса почти к самой воде спускаются темные сосны, а с террасы склона, словно следя за сменой прилива и отлива, наклоняются к морю пальмы.

От берега моря вьется песчаная дорога, взбегая на холм, где расположен укрывшийся от западных морских ветров Синиш. Домики, покрытые красной черепицей и окрашенные в яркие цвета — белый, желтый, зеленый и розовый, — которые столь дороги сердцу португальца и в которые он окрашивает свои жилища, куда бы он ни попал, даже в Бразилию или в далекое Макао, — то лепятся по склону холма, нависая над морем, то тянутся к белым песчаным дюнам, образуемым здесь повсюду прибрежными ветрами. И хотя цвета эти поблекли и потускнели от времени, ветра, солнца и тумана — они представляют собой резкий контраст с серыми зубцами и башнями древней крепости Синиша, к самым стенам которой подбираются, будто стремясь найти защиту от стихий, дома горожан. Дома здесь по большей части низенькие, каменные, многим из них по нескольку сот лет. Тут и там зеленеют маленькие огородики, обнесенные тростниковым плетнем. Ростки посаженных овощей с трудом пробиваются сквозь песчаную почву. На западной окраине города, в сторонке, стоит старинная скромная церковь Носса Синьора даш Салаш (богоматери Салашской). Ее белая кровля и стены — до странности похожие на Аламо и на миссии Калифорнии и американского Юго-запада[202] — видны с моря за много миль: более шести столетий они были радостным ориентиром для рыбаков и мореходов, напрягавших зрение, чтобы увидеть первый клочок родной земли.

Окраины города очаровательны. У подножия склона, по окатанным водой валунам, неподалеку от естественного скалистого волнолома, течет прозрачный мелкий ручей. По утрам здесь с давних времен собирались женщины полоскать белье; весело смеясь и щебеча, как птицы, наклоняясь и распрямляясь, они скребли, полоскали, выкручивали, а затем расстилали на скалах вымытое белье для просушки, которое пестрело здесь яркими пятнами голубого, красного, белого, зеленого цвета. Когда солнце стояло над головой, вода в гавани мерцала бледнозелеными и розовыми искрами, отливала аметистами и бирюзой, сверкала на поверхности сапфирами, алмазами и изумрудами. Меж черных остроконечных скал бурлила темносиняя вода, пенясь и грохоча, в брызги разбивались об утесы обессиленные громадные волны Атлантики, течение подхватывало и уносило охапки пурпурных и зеленых, как яшма, водорослей. Посреди гавани находился маленький островок Пессигеиру, а на нем развалины заброшенной крепости и часовни. На север простирались голые песчаные дюны Прая-ду-Норти, на юго-восток поднимались окутанные туманом далекие вершины Серкал, Монашки и Сан-Домингуш[203]. При ясной погоде далеко на юге можно было разглядеть и мыс Сан-Висенти; он, как последний страж материка на западе, вздымал свою скалистую вершину, бросая вызов жестоким штормам Атлантического океана. В Синише вся жизнь была связана с морем, море было кормильцем и поильцем — пески делали земледелие невыгодным. Целые столетия, может быть, еще до того, как три тысячи лет назад на своих больших галерах плыли вдоль этих берегов по пути к Оловянным островам финикийцы, жители синишской гавани добывали себе пропитание на океане. Они и сейчас отплывают на запад с сетями, а их крепкие женщины присматривают за домом и детьми; а когда тяжело нагруженные серебристой рыбой лодки возвращаются, жены и дочери выходят на самый берег, чтобы своими руками помочь выбрать из лодок улов. И сейчас, как и в старину, бронзовые от загара рыбаки по-прежнему расстилают на солнце для сушки и тут же чинят свои красновато-коричневые сети, прорванные где-либо случайным камнем или рыбой. Они говорят о приливах и отливах, о ветрах, о крушениях и передают друг другу сказания, такие же древние, как само мореплавание, как первые поколения людей, ходивших на кораблях.

Все здесь примитивно, все просто, все неизменно. Короли приходили и уходили; много лет прошло с момента установления в Португалии республики. В мире разгораются большие войны, а Синиш стоит, как и стоял. Лишь одна дорога — да и то плохо содержимая — связывает его с соседними городами, и, несмотря на его ласковое солнце, великолепное побережье, притягательную красоту, он мирно спал, нетревожим, целые столетия.

В городе есть один маленький домик, скромный, как и все остальные, в нем нет ничего примечательного или особо красивого. Он стоит в ряду полуразрушенных домиков, тянущихся, по дороге между городом и церковью Носса Синьора даш Салаш. За пять с лишком столетий грубые камни стен плотно приросли к фундаменту, и, несмотря на все попытки реставрировать этот дом, предпринятые лет пятьдесят назад, его невозможно отличить от соседних домов.[204]

Этот маленький домик имеет большое право на славу; к нему совершалось самое настоящее паломничество, ибо здесь родился примерно около 1460 года[205] — точно мы не знаем ни года, ни дня — мальчик, которому судьба уготовила великие подвиги. Ему суждено было проложить путь с тех берегов, где он впервые увидел свет, к далеким берегам Индии и изменить ход событий мировой истории, по-новому направить жизнь человечества. Магический ключ вложила судьба в его крохотные детские ручонки, которым предстояло отпереть и распахнуть перед Западным миром ворота морского пути в Индию. Ребенок, родившийся в тот давний день в солнечном, открытом ветрам городе Синиш, был Васко да Гама, впоследствии дон Васко, главнокомандующий флота, граф Видигейры, пэр Португалии, вице-король Индии.

Род Гама происходил из Алентежу[206]. Хотя род этот не блистал ни богатством, ни особой знатностью, у него была длинная и почтенная история. Знатоки родословных проследили этот род до Алвару Анниша да Гамы, отличившегося в войнах Аффонсу III, в те времена, когда из рук мавров была вырвана провинция Алгарви[207]. Другой предок Васко да Гамы был королевским знаменосцем в войнах короля Аффонсу V против Кастилии[208]. У этого Васко было трое сыновей, один из которых, Иштеван да Гама, был назначен alcaide mor[209] городов Синиша и Силвиша. Иштеван да Гама женился на Изабелле Судрё, дочери некоего Жуана ди Ризенди и Марии да Силва. В семье Изабеллы была сильная примесь английской крови. «Sodre» — это португальская переделка английского «Sudley», ибо дедом Изабеллы был Фредерик Садли, англичанин из рода графов Херефорд. От этого брака было четверо детей — три сына и одна дочь. Старший сын Паулу да Гама плавал в Индию в качестве капитана на одном из кораблей своего брата. Второго сына звали Айриш. Он тоже отправился в Индию, но лишь в апреле 1511 года, когда он командовал кораблем «Пиидади» во флотилии Гарсии ди Нуронья. Единственную дочь звали Терезой. Васко был третьим сыном.

О ранних годах жизни Васко да Гамы известно очень немногое. Родившись на берегу моря, он рос вместе с сыновьями моряков и рыбаков, рано научился плавать, грести, управлять парусом и тянуть вместе с товарищами рыбачью сеть. Подобно им, он не представлял себе будущей жизни вне моря. У него, по-видимому, проснулось непреодолимое стремление к приключениям — ведь в детстве все вокруг него говорило ему о море. Он узнал не только рыбачье ремесло в Синише и соседних городках побережья — вскоре он познакомился с устройством и оснасткой неуклюжих каравелл[210] и «круглых судов», которые, покачиваясь на волнах в открытом море, направлялись в Лиссабон, в Опорто и даже дальше — во Францию, Нидерланды и Англию. Перед его глазами то на утренней заре, то на закате нередко проходили на горизонте тяжело нагруженные корабли, направляясь на юг, в порты Средиземного моря, в Марокко или к почти неведомым, диковинным берегам и островам Западной Африки. Кое-кто из старых рыбаков в Синише сам плавал на этих кораблях: Васко, его братья и все другие мальчики собирались вокруг стариков, которые за работой рассказывали им таинственные и невероятные истории о том, что они видели и слышали. Внимая рассказам о бурях и штилях, о кораблекрушениях и высадках на неведомых берегах, мальчики сидели, разинув рот и широко раскрыв глаза. Они узнавали о черных людях с большими губами и налитыми кровью глазами, едва прикрытых одеждой, с кольцами в ушах и в носу, узнавали о голых людоедах, со свирепо оскаленными, подпиленными зубами, об огромных волосатых обезьянах, которые бьют себя по груди, как по барабану, и могут легко задушить человека, охватив его лапами. Мальчики слушали рассказы о множестве необыкновенных деревьев, растений, о невиданной пище, слушали, как черные люди добывают из речного песка золото, слушали о громадных слонах и бивнях, которые жители Гвинеи вырывают у них и продают капитанам короля Аффонсу. У мальчиков дыханье перехватывало от волнения, когда седые морские волки заводили рассказы о высадках на берег, о набегах на мирные селения, об убийстве несчастных, беспомощных чернокожих, пытавшихся оказать сопротивление закованным в броню португальцам. Мальчики слушали рассказы и о том, с каким бессердечием бросали на голодную смерть в селениях стариков и больных, а здоровых мужчин, женщин и детей связывали и угоняли словно скот, перевозили на лодках и сваливали между палубами кораблей, где на пленников не обращали никакого внимания. Дети слушали, как много чернокожих умирало, как их выбрасывали за борт жадным акулам, которые постоянно гнались за невольничьими кораблями, словно зная, что у них не будет недостатка в пище.

Так и сам Васко и его братья узнавали, что такое море, корабли и мореходы; так Васко стал усваивать основы практической навигации, учился различать звезды и ветры, облака и течения, вести лодку и управлять парусом.

Гама избрал флагманским кораблем «Сан-Габриэл» и капитаном его назначил Гонсалу Алвариша, моряка, великолепно знавшего свое дело, — впоследствии он занимал пост главного кормчего в Индии.

Перу д'Аленкер, сопровождавший Бартоломеу Диаша в плавании к мысу Доброй Надежды, был избран в качестве кормчего «Сан-Габриэла». Кормчий в те времена был фактически самым важным лицом среди команды корабля. Поскольку капитаны кораблей нередко получали назначение в силу семейных связей, видного положения или в награду за какие-нибудь услуги, а не за опытность в морском деле, кормчий нес обычна большую ответственность за успешное плавание: в данном же случае Аленкер нес ответственность за плавание всей флотилии. Гама мудро поступил, выбрав его в качестве кормчего: Аленкер еще в 1490 году плавал к реке Конго вместе с Гонсалу да Соузой, когда тот был направлен в качестве посла к королю Маниконго[220].

«Сан-Рафаэлом» командовал Паулу да Гама. Кормчим у него был Жуан ди Коимбра, взявший к себе на борт негра-невольника. Николау Коэлью был назначен командиром «Берриу». Очевидно, это был очень хороший офицер — позднее, в 1500 году, его послали в Индию с Кабралом, а в 1503 году он снова плавал туда в флотилии Аффонсу д'Албукерки. В 1500 году дон Мануэл назначил ему за оказанные услуги приличную пенсию и дал право на герб. Кормчим на «Берриу» был Перу Ишколар. Он тоже удостоился пенсии от короля, назначенной ему 18 февраля 1500 года «за услуги, которые Перу Ишколар, наш кормчий, оказал нам как в Гвинее, так и при открытии Индии, куда мы его посылали». В 1500 году он снова отправился в Индию в качестве кормчего во флотилии Кабрала Гама назначил Гонсалу Нуниша, одного из своих приближенных, капитаном грузового корабля Других офицеров на этом корабле не указано. Кроме мореходов в списке личного состава числились офицеры по административной части — все они пережили интересные приключения. Писцом (escrivdo[221]) на «Сан-Габриэле» был Диогу Диаш, брат Бартоломеу Диаша Ту же должность на «Сан-Рафаэле» занимал Жуан да Са. Он быстро поднялся по государственной лестнице, вновь был направлен в Индию с Кабралом и впоследствии был там государственным казначеем. Писцом на «Берриу» был некий Алвару ди Брага Гама назначил его позднее португальским агентом в Каликуте. В указе от 1 февраля 1501 года дон Мануэл называл его «Алвару ди Брага, оруженосец нашего двора».

Плавание предполагало заход во многие незнакомые порты, где, как считали (вполне обоснованно), не говорили по-португальски и не понимали этого языка. Поэтому были взяты три переводчика. Один из них — Мартин Аффонсу, проживший значительное время в области Конго и знавший несколько диалектов племен банту. Второй — Фернан Мартинш, ценный тем, что он умел говорить по-арабски, чему он выучился во время длительного плена у мавров. Он оказался очень полезным для Гамы и не раз упоминается в рассказах об этом путешествии. Третьим переводчиком являлся Жуан Нуниш, говоривший на арабском и немного на еврейском языках. Корреа пишет, что «это был человек острого ума, понимавший язык мавров [жителей Каликута], хотя и не умевший говорить на нем».

В списке личного состава флотилии числилась также странная группа людей, осужденных за серьезные преступления и приговоренных к изгнанию или смерти. Их предполагалось высаживать на берег в разных местах — особенно там, где угрожала опасность или подозревалась возможность предательства — для сбора сведений, поисков пищи или воды, туземных селений, для службы на посылках и т. д. Гоиш, хронист царствования дона Мануэле, говорит, что «он [Гама] взял с собой десять или двенадцать человек, которые были в тюрьме за заслуживающие смерти преступления и чьи прегрешения король простил, с тем чтобы они могли служить во время этого плавания; он оказал им милость и простил их, дав им возможность продлить жизнь, как бы их ни использовали». Другие авторы, писавшие в ту эпоху, говорят об этом обычае точно так же беззаботно. Корреа пишет, что Гама попросил некоторое количество преступников, «чтобы рискнуть ими и оставить их в пустынных странах, где они, если выживут, могут оказаться ему полезными, когда он возвратится туда и вновь найдет их. Королю это показалось разумным, и он направил Гаме десять человек, приговоренных к смертной казни, и он [Гама] распоряжался ими так, как если бы они были приговорены к ссылке в необитаемые страны». В своем поэтическом повествовании о путешествии Гамы поэт Камоэнс говорит о преступниках как о «людях, приговоренных к наказанию за преступления и постыдные деяния, людях, которыми можно было рискнуть в сомнительных обстоятельствах». Имена некоторых из этих преступников известны. Один из них, Жуан Машаду, немного говорил по-арабски и поэтому был весьма полезен. Предполагают, что Гама оставил его в Мозамбике, но Машаду все же добрался позднее до Индии. Здесь его преступления, очевидно, не ставились ему в упрек, ибо он занимал многие ответственные государственные посты и в конце концов Аффонсу д'Албукерки назначил его на должность старшего алкайди Гоа. Он был убит в сражении с индийцами у Понды в 1517 году. Историю второго преступника рассказывает нам Корреа, узнавший ее, несомненно, позднее — в Индии. Преступника звали Дамиан Родригиш, он был другом Жуана Машаду. Оба они вместе убили человека в Лиссабоне на площади Росиу, их судили и должны были повесить. Когда Гама обратился с просьбой дать ему преступников, эти два приятеля находились в тюрьме Лимуэйру в Лиссабоне, и их передали в его распоряжение Родригиш был записан матросом на «Сан-Габриэл». Когда Машаду высадили на берег в Мозамбике, Родригиш ночью спрыгнул с корабля и уплыл к берегу, чтобы присоединиться к своему другу. Как только флотилия через короткое время отошла, покинув их, они предстали перед местным шейхом, который доброжелательно принял их и взял к себе на службу. Здесь-то и пригодилось Машаду его знание арабского языка, и он еще больше усовершенствовался в нем. Вскоре Родригиш заболел и умер Машаду похоронил своего друга за городом и на могиле поставил крест и плигу с надписью: «В этой могиле покоится Дамиан Ридригиш, которого оставил в здешней стране Васко да Гама. Приехавший вместе с ним как изгнанник и моряк «Сан-Габриэла»[222]. После этого Машаду бродил по побережью, разнося вести о могуществе дона Мануэла и таким образом склоняя местных вождей мирно договориться с португальцами. Эта его деятельность да его усовершенствовавшееся знание арабского языка, возможно, и сыграли свою роль в том, что его потом простили и выдвинули по службе в Индии. Жуан Нуниш, числившийся переводчиком, был тоже осужденным к изгнанию преступником. Имена и судьба остальных преступников или не выяснены, или совершенно неизвестны.

Команду кораблей подбирали тщательно. Так как плавания в Африку совершались часто, мореходов было очень много и выбор был большой. Гама, как только представлялась возможность, зачислял тех, кто вместе с Бартоломеу Диашем плавал к мысу Доброй Надежды, желая воспользоваться их знаниями и опытом[223]. В большинстве случаев его выбор оправдал себя — команда доказала это своим поведением и на суше и на море.

Авторы того времени расходятся по вопросу о том, сколько человек отплыло вместе с Гамой. Возможно, что эти расхождения проистекают от различной системы счета: одни принимают во внимание только команду, другие включают и чиновников, и слуг, и рабов, и добровольцев из дворян — если только такие были. Не будет, вероятно, неосторожностью, если число отплывших с Гамой определить где-то между 140 и 170. Кроме подготовленных штурманов и рядовых матросов, тут были солдаты, пушкари, трубачи, лекарь, канатчики и мастера по парусам, плотники, оружейники, повара и юнги. В различных источниках названы по именам из четырех команд лишь тридцать один человек (хотя тут могли быть различные варианты или повторения); мы не располагаем никакими данными, чтобы назвать поименно остальных[224].

До того как он мог доложить королю, что все готово, Васко да Гама, набрав людей, должен был выполнить еще одну важнейшую задачу — запастись самыми свежими данными и навигационными приборами, которые могли пригодиться в плавании. В Лиссабоне имелось огромное количество карт, рутейру и других материалов, накопленных благодаря плаваниям в страны Востока при предшественниках Мануэла. По сообщению хрониста Барруша, имелась, в частности, информация, доставленная в Лиссабон одним абиссинским священником, некиим Лукой Марком, в 1490 году. Вполне возможно, что в распоряжении Гамы находились и письма Ковильяна к королю Жуану, содержавшие массу неоценимых сведений об Индии, об Индийском океане и об африканском побережье.

Из навигационных приборов, доступных во времена Гамы, наиболее полезным был компас. Сэмюэл Перчас витиевато писал в своих «Pilgrimes» («Странниках»): «Магнитный Камень был Камнем-Указателем (the Land-stone was the Lead-stone), истинным Зерном и краеугольным Камнем Открытия, чей бы Радостный Мозг ни изобрел впервые эту Минерву». Компас впервые упоминается в Европе в начале XII века английским священником Александром Некамом; сама беглость его упоминания говорит о том, что читатели были хорошо знакомы с этим прибором, его свойствами и употреблением[225]. Большинство прежних авторов полагали, что компас был изобретен в Италии, и действительно автор «Рутейру» — первого описания путешествия Гамы — называет компас agulha genoisca (генуэзская игла). После того как компас проник в Европу, он был сильно усовершенствован. Еще в 1380 году да Бути, комментатор Данте, говорил о моряках, пользующихся компасом с иглой, укрепленной на вращающейся картушке, где были помечены компасные направления. Картушки у компаса не размечались, как в наши дни, буквами и цифрами. Это принесло бы мало пользы ввиду неграмотности большинства моряков, и направления чертились или рисовались в виде расходящихся от центра фигур различной формы, длины и цвета[226]. Север, как и теперь, обозначался цветком лилии, остальные направления обозначались различными фигурами и цветами. Картушка, укрепленная на стержне, помещалась в круглую коробку, освещалась маленькой лампой, и все это ставилось на подставку в ящик, закрытый сверху, но так, чтобы было видно рулевому. Капитаны судов всегда возили с собой кусок «адаманта» или магнитного железняка[227], которым в случае нужды игла подмагничивалась. Имелись также запасные компасы и иглы.

Хотя портативные часы были изготовлены в Германии уже в конце XV века, весьма сомнительно, чтобы Гама располагал подобным прибором. Приборы эти были еще неуклюжи и неточны и совсем не годились на море; на кораблях время измеряли большими песочными часами (склянками), а для смены вахты использовались малые часы (в них песок вытекал за тридцать минут). Каждый раз, когда юнга переворачивал склянки, звонил колокол.

Когда колокол прозвонит восемь раз, что составляет четыре часа, — вахта кончалась. Нынешний порядок звонить в колокол каждые полчаса является пережитком того старого обычая. Лучшие песочные часы поставляла Венеция, и на каждом корабле они были в достаточном количестве, на случай поломки[228].

В царствование короля Жуана II были усовершенствованы мореходные приборы и составлены более точные астрономические и прочие таблицы. Перчас в своих «Pilgrimes» пишет об этом так:

Если сравнить эти приборы с современными или даже с теми, которые вошли в употребление вскоре после великих португальских путешествий, то они покажутся очень грубыми и неточными. Описывая первое путешествие Гамы, Барруш признает, что деревянные астролябии[230] служили очень плохо, так как корабли были малы, а бортовая и килевая качка мешали получить правильные отсчеты, хотя и были изобретены деревянные треноги для придания устойчивости инструментам. При спокойной погоде, а также на остановках применяли и другие виды маленьких металлических и деревянных астролябий.

Для наблюдений за солнцем огромное значение имел «Almanach Perpetuum» Авраама бен Закуто[231]. Закуто был профессором математики в Саламанке (Испания) и приехал в Португалию в 1492 году, когда евреям в Испании жить стало невозможно[232]. Как один из самых прославленных математиков своего времени, он был назначен королевским астрономом. В 1484 году король Жуан создал Совет математиков для помощи в делах, связанных с математическими и навигационными знаниями. Этот совет состоял из епископа Диогу Ортиша, «мештри» Родригу и «мештри» Жозе Визинью — два последних были евреи; Визинью был учеником Закуто. Визинью усовершенствовал применяемую на море астролябию и перевел «Almanach» Закуто[233]. Возможно, что Гама взял с собой в плавание экземпляр таблиц Региомонтана[234] («Ephemerides»)[235]. Кроме таблиц склонений, флотилия Гамы располагала таблицами траверсов (toleta de marteloia)[236], которые были нужны в том случае, если корабли шли зигзагообразным курсом. Вполне возможно, что экспедиция пользовалась и квадрантами: сведений об этом не имеется.

Соблюдая обычай, установившийся при предшествующих плаваниях, король приказал заготовить и погрузить на борт три каменных падрана. Это были столбы, подобные тем, которые ставили во время своих плаваний в Африку Кан и Бартоломеу Диаш; по приказу дона Мануэла падраны были наименованы «Сан-Рафаэл», «Сан-Габриэл» и «Санта-Мария».

Наконец, все было готово. Экспедиция в неведомые моря, о котором мечтал дон Жуан II, столько лет отдававший ему все свои помыслы и труды, была накануне осуществления. Истекали последние дни; суда и снаряжение были уже в готовности, продовольствие и пресная вода — на борту, команда с нетерпением ожидала выхода в море. Гаме и его офицерам оставалось лишь предстать перед королем Мануэлом, чтобы получить официальный приказ об отплытии и королевское напутствие.

Удивительно и необъяснимо, что не велось никаких официальных отчетов, ни иных записей, рассказывающих как о подготовке этой знаменательной экспедиции, так и о самом плавании. Почти невероятно, что путешествие, перед которым стояли такие большие цели и результаты которого были так важны, привлекло столь мало внимания хронистов того времени, что до нас дошли лишь немногие и не всегда точные описания различных событий, что даже важнейшие даты — выход флотилии в море и возвращение Гамы в Лиссабон — недостоверны. Неполные рассказы о плавании, немногие отрывки из документов и письма иностранцев, а также короля Мануэла — вот и все источники для истории этой экспедиции[237].

В хрониках есть расхождение по поводу того, где дон Мануэл простился с Гамой и его офицерами. Одни считают, что это произошло в Эворе, другие полагают — в Монтемор-у-Нову, а Корреа (на которого меньше всего можно полагаться в описаниях первого и второго плаваний Гамы), рассказавший об этом так красочно и с такими подробностями, утверждает, что местом встречи моряков с королем был Лиссабон С большей достоверностью, однако, можно предполагать, что местом исторического прощания был Монтемор-у-Нову.

Монтемор-у-Нову, в восемнадцати милях восточнее Лиссабона, — один из старейших городов Португалии. Его старинный мрачный мавританский замок господствует над городом с юга. Хотя ныне он обратился уже в руины, его высокие башни и башенки и полуразрушенные стены все еще величественно возвышаются над городом и унылыми, меланхоличными окрестностями, по которым, прихотливо извиваясь, несет свои темные воды река Алмансор, заканчивая свой утомительный путь в Тежу. Там находился двор дона Мануэла и туда были вызваны на прием Гама и его капитаны.

Это было торжественное событие, и двор придал ему подобающую важность и пышность Король не забыл ничего, что могло внести великолепие и блеск в эту церемонию. Он собрал влиятельнейших придворных и высокопоставленных сановников церкви Они явились в своих церемониальных одеждах, зала аудиенции блистала всеми цветами радуги и была великолепна[238]. Гама, его брат Паулу и другие высшие офицеры кораблей были поименно названы и представлены королю, и он приветствовал их с трона, когда они собрались вокруг него

Читая речь Мануэла, следует помнить знаменитое предупреждение Фукидида[239], так как Барруш, сообщивший об этом факте и сохранивший речи короля и Гамы, писал свои «Декады» почти шестьдесят лет спустя после событий, о которых рассказывает.

На этом церемония закончилась Король удалился в свои покои Васко да Гама и его капитаны стояли неподвижно, пока большие двери не закрылись за удалившимся монархом, а после того, повернувшись, покинули зал аудиенции. За ними шли офицеры, неся белый шелковый стяг с большим красным крестом. На следующий день Ортиш ди Вильягаш отслужил торжественную мессу для двора и мореплавателей, а затем Гама и его люди двинулись верхом на лошадях в столицу, где их ожидали корабли и команды.

Великое предприятие началось. Все трудности были преодолены, все приготовления закончены, день выхода в море назначен. Мореплавателям оставалось лишь попрощаться с семьями и препоручить себя богу на время этого опасного плавания

В четырех милях западнее лиссабонского арсенала река Тежу расширяется, образуя посредине широкий рейд для судов. На правом берегу, где плещутся у золотистой песчаной отмели лазурные волны, находится пригород Риштеллу. На широком склоне между берегом и холмами были разбросаны плодовые сады и парки, то тут, то там на возвышенностях виднелись ветряные мельницы, весело махавшие навстречу свежему морскому ветру своими темными крыльями. Южный берег реки, крутой и лесистый, был изрезан глубокими оврагами, спускающимися к самой воде.

Здесь-то — напротив маленькой церкви, стоявшей на берегу, — бросили якоря суда флотилии Гамы — новые, поблескивавшие свежей краской, с флагами и вымпелами, победно развевавшимися по ветру. Церковь была поставлена много лет назад принцем Генрихом Мореплавателем в честь св. Марии Вифлеемской.[244] По обыкновению в ней молились моряки с отплывающих кораблей, прося об удачном плавании и благополучном возвращении. Вечером 7 июля 1497 года Васко да Гама прибыл из Лиссабона в церковь и бодрствовал там всю ночь вместе с братом Паулу, своими офицерами и священником близлежащего монастыря Санту-Тумор, исповедуясь в грехах и молясь о ниспослании силы и удачи.

8 июля, вскоре после рассвета, перед церковью стали собираться мужчины и женщины, так что берег вскоре был переполнен. Здесь были загорелые, босые матросы с каравелл в широких штанах, плотных бумажных блузах и красных шапках. Между ними виднелись солдаты в латах, нагрудниках и шлемах. Матросы и солдаты были окружены семьями и друзьями. Хотя многие женщины были и в ярких платьях, но головы и плечи они покрыли черными платками — их можно было принять скорее за участниц похоронной процессии, чем за провожающих, которые пришли пожелать удачи молодым и здоровым людям, отправлявшимся в смелое плавание. И вдруг (согласно интересному описанию Узориу), словно по какому-то общему побуждению, они дали волю своим чувствам в громком плаче и стенаниях. Обливаясь слезами, они кричали:

Был или не был слышен на самом деле этот оперный хор стенаний на берегах Тежу в тот день, этого мы никогда не узнаем, но мы можем быть уверены, что в ту минуту подобные чувства владели многими сердцами. Нам рассказывают, что даже суровый, сдержанный Гама пролил слезу. Он тотчас же, однако, вытер глаза и, собрав офицеров и матросов, повел их в церковь на прощальную мессу[245].

Здание было слишком мало, чтобы вместить всех желающих, и многим из матросов с их семьями и друзьями пришлось стоять снаружи, на солнцепеке с обнаженными головами в течение всей этой торжественной церемонии. В церкви можно было видеть красочное и яркое зрелище. Маленькие окна пропускали лишь немного солнечных лучей, и свечи в полумраке бросали блики на золото и серебро, сталь и драгоценные каменья, выделяя шлемы, эфесы мечей и металлические нагрудники, тускло отражаясь на бархате плащей и шелке освящаемых знамен. Когда замерли заключительные слова мессы, ударили колокола церкви и монастыря. Из церкви участники мессы процессией двинулись на берег, где лежали вытащенные на песок лодки с кораблей. Викарий церкви возглавлял шествие, за ним следовали священники и монахи, сложив руки и преклонив головы, ступая неспешно и торжественно, с пением литании. Затем шли, размахивая курящимися кадилами, церковные служки, далее священник с крестом и другие священнослужители в длинных облачениях. Вслед за ними шагал Гама, один, с высоко поднятой головой, с суровым видом, без тени улыбки. Не оглядываясь по сторонам, он нес зажженную свечу. За ним — офицеры и матросы его флотилии, по два в ряд, и каждый тоже держал зажженную свечу. И вот, окутанная синеватыми облаками курений, с размерным пением литании, под восклицания толпы, отвечающей на возгласы священников, длинная процессия достигла побережья. Викарий обернулся, и тотчас все присутствующие пали на колени, преклонив головы. Прелат принял общую исповедь и даровал полное отпущение грехов[246] всем, кто мог сложить свою голову в путешествии. Служба закончилась, все встали, и по приказу капитанов офицеры и матросы взошли в лодки и отплыли на корабли.

Великолепное зрелище представляла река Тежу в тот достопамятный июльский день, когда она была усеяна лодками, наполненными моряками в блестящих латах или в алых, зеленых, желтых, белых, синих и пурпурных одеждах. Флаги и вымпелы всевозможных форм, размеров и цветов реяли на ветру, пестрые ливреи слуг и яркие одежды толпившихся на берегу людей, вместе с серебристыми отблесками от поднимающихся и опускающихся весел, дополняли эту яркую картину. Это было волнующее зрелище, ибо, по словам одного старого хрониста, «казалось, что это не море, а цветущий луг».

Выстроившись на палубе, солдаты громко затрубили в трубы. На мачте флагманского корабля «Сан-Габриэл» был поднят королевский флаг, музыканты забили дробь на барабанах, заиграли волынки и бубны, тамбурины и флейты, заглушая крики, плач и жалобы тех, кто был на берегу или в утлых лодках, выплывших на рейд, чтобы поймать с борта корабля последний взгляд близких людей.

Но было уже за полдень, и когда тени стали удлиняться, то, как обычно в это время года, вдоль реки, к морю, подул порывистый ветер… Адмирал решил воспользоваться ветром и приказал поднять якоря. Матросы энергично взялись за дело, стараясь забыть о тех тягостных минутах, когда им приходилось вырываться яз объятий опечаленных родителей, членов семей и подруг. Якоря мерно, как бы нехотя, поднимались из речного ила под возбуждающий ритм старой морской песни. С якорных цепей капала вода. Последовал приказ поставить паруса. Команда подняла их, и огромные полотнища заплескались на ветру, надулись, и на каждом парусе стал виден большой алый крест ордена Христа, тот же крест, который был на знамени, врученном доном Мануэлом Гаме несколько дней назад в Монтеморе-у-Нову. Корабли впервые ощутили силу ветра — этот ветер должен был стать их слугой (только слишком часто слугой яростным, мятежным и мрачным) на многие-многие тысячи трудных миль, — и, послушные рулю, они слегка накренились и медленно двинулись вниз по реке.

Народ все еще толпился на берегу, напрягая зрение, чтобы увидеть последние приветственные жесты отплывающих. Люди махали руками, шарфами; возгласы и крики слабо доносились до кораблей, течение и ветер несли их к морю. Матросы толпились у бортов, взбирались на мачты, офицеры теснились на корме и у окон кормовых башен. Все стремились в последний раз взглянуть на толпу, на любимый Лиссабон, с его холмами и долинами, с его дворцами и церквами — теперь все это постепенно уходило все дальше и дальше. Косые лучи заходящего солнца отражались на копьях и на пушках, на снастях кораблей и на шлемах, а на берегу они освещали злато-багряным пламенем камни и леса наполовину возведенного кафедрального собора Моря. Они блеснули еще раз в водах Тежу, которые стали сизыми, как вороненая сталь. Затем опустились сумерки.

С наступлением темноты толпа на берегу понемногу рассеялась, люди небольшими группами расходились по домам. Ветер крепчал, по мере того как корабли приближались к морю. В серой полумгле несколько рыбацких лодок под блекло-желтыми парусами поспешно отошли в сторону, уступая дорогу надвигающимся на них большим кораблям. Флаги спустили и спрятали в рундуки, установили ночную вахту, на мачтах были подняты фонари, и на море, на землю и на реку спустилась ночь. Величайшее предприятие португальской нации было начато, осуществлялись мечты принца Генриха, замыслы короля Жуана II, на которые так много уже было положено трудов. Большая часть столетия ушла на подготовку к осуществлению этих замыслов и мечтаний — годы труда и разочарований, попыток и ошибок, успехов и неудач. Многим смельчакам это стоило жизни, немало потребовалось и золота.

Зато Мануэлу, получившему в истории прозвание «Счастливого», суждено было стать богатейшим монархом в Европе, а Португалии — на некоторое время — владычицей многих далеких земель, морей и народов, никогда ранее не подвластных Европе и большей частью даже неизвестных европейцам, если не считать рассказов Марко Поло и других немногих смелых душ.

В ту ночь на кораблях спали лишь немногие. Слишком переполнены были сердца, слишком велико было возбуждение. Но едва забрезжил новый день, все были на ногах, все в движении. Корабли уже прошли отмель, берега скрылись из виду, и люди остались наедине с морем, небом и богом — лишь белые и серые чайки, пронзительно крича, будто бранясь, летели за кораблями, провожая их далеко на запад, в океан.

Когда команда «Сан Габриэла» приступила к своим обычным работам, матросы впервые могли видеть вблизи своего командующего. Вверху, на кормовой палубе, они увидели человека в бархатном берете. Он был среднего роста, в полном расцвете сил — ему было тридцать с лишним лет, — коренастый, с кирпично-красным лицом и шеей бури, горячее солнце и морская соль сделали свое дело. Черные усы и большая широкая борода скорее подчеркивали, чем скрывали черты его лица, его сильную квадратную челюсть, пухлый и чувственный, но строгий, даже суровый рот. Быстрые, внимательные и проницательные глаза окружала тонкая сетка морщин — многолетний отпечаток солнца, ветров и ослепительно сияющего моря. Порой в его быстро прикрываемых веками глазах и сжатых губах проглядывала скрытая жестокость, видимо прирожденная черта его характера. Он не был человеком, которого можно было любить, да он и не искал расположения к себе. Но бывалые моряки, плававшие под командой таких людей, как он, по морям, прилегающим к Африке, видели в нем человека стальной воли, несгибаемой целеустремленности. Они чувствовали в его голосе, в его четких решительных приказах, во всей его внешности и движениях опытного мореплавателя, строгого начальника и человека, которому нельзя противоречить, с которым нельзя вести себя вызывающе. Им было известно, что он пользуется полным доверием короля и что — как бы ни обернулось дело — волю своего государя он будет исполнять буквально. К тому же они слышали о нем как о человеке смелом, готовом без колебаний вести своих подчиненных в любое место, какое он им укажет Тем, кому посчастливилось вернуться с Гамой в Лиссабон и кто снова отправлялся в его новый поход в Индию, суждено было не раз видеть, как в быстрых действиях проявляются все свойства характера, написанные на лице адмирала — решительность, ум, упорство, страшный, безрассудный гнев и хладнокровная жестокость, граничащая с садизмом. Королю Мануэлу он мог принести победу и сказочные богатства и положить к его ногам моря и земли Индии, но он мог причинить также ненужные страдания, ужасные мучения и почти непостижимую дьявольски-жестокую смерть бесчисленному множеству несчастных людей, чей грех был лишь в том, что они не принадлежали к вере, исповедуемой Гамой, чье преступление состояло лишь в том, что они случайно встретились ему на пути в тот час, когда он неумолимо стремился к своей цели.

Плавание началось спокойно, без особых, заслуживающих упоминания инцидентов. После недельного пути на юго-запад показались Канарские острова. Далее корабли продолжали плыть вдоль африканского побережья. По пути матросы ловили на удочки рыбу для общего стола. В ночь на 17 июля флот попал в густой туман близ бухты, известной под названием Рио-де-Оро (Золотая река). 17 июля на восходе солнца туман и ветер, поднявшийся ночью, разъединили корабли. Гама предвидел такую возможность, и корабли, следуя его приказу, взяли курс на острова Зеленого мыса. Утром 22 июля марсовый «Сан-Рафаэла» заметил три корабля близ острова Сал — в северо-восточной части группы островов Зеленого мыса. В их числе были корабль «Берриу», а также грузовое судно и корабль, которым командовал Бартоломеу Диаш, открывший мыс Доброй Надежды[247]. Четыре судна соединились и вечером 26 июля, наконец, догнали «Сан-Габриэл». На следующий день весь флот стал на якорь в Порту-да-Прая, на острове Сантиагу, крупнейшем из островов Зеленого мыса. Здесь людям было разрешено сойти на берег и, пока производился ремонт рей, экспедиция запаслась свежим мясом, водой и дровами.

От островов Зеленого мыса был взят курс на восток [точнее — на юго-восток. — Ред.] вдоль побережья Гвинеи и Сьерра-Леоне. После дополнительного ремонта рей на корабле Васко да Гамы (вероятно, повреждения были получены в результате шторма) курс был изменен. Вместо того чтобы держаться берега и, пройдя расстояние в 3370 миль, добраться до мыса Доброй Надежды, Гама направился от берега Сьерра-Леоне прямо на юго-запад, делая большой крюк в сторону тогда еще неизвестного побережья Бразилии.[248] Существуют различные объяснения его решения Одно из них заключается в том, что Гама получил сведения о преобладающем направлении ветров (и, возможно, о наличии земли на западе) от мореплавателей, плававших здесь ранее Второе объяснение — что адмирал, посоветовавшись с офицерами и лоцманами, решил избежать опасных противных ветров, дующих у берега, и взял курс на запад. И третье — что Васко да Гама принял это решение по собственной инициативе, свершив, по словам одного комментатора, «шаг чрезвычайной смелости». Возможно, справедливы все три объяснения — что у него были сведения от прежних мореплавателей, что его офицеры поделились с ним своими соображениями и что он сам решил сделать такой опыт. Есть и еще одна возможность что маршрут был разработан во всех подробностях еще до того, как корабли миновали устье Тежу.

Остается фактом, что в этом первом плавании на Восток Васко да Гама не только открыл для своего короля морской путь в Индию, но также, случайно или преднамеренно, открыл наиболее удобный [для парусных судов — Ред.] морской путь из Европы к мысу Доброй Надежды, путь, и поныне используемый парусными судами и рекомендованный для парусных судов в последних инструкциях Британского адмиралтейства и Гидрографической службы Соединенных Штатов. Большой кружной путь, который вел от Африки на юго-запад, к пункту, расположенному приблизительно у пятого градуса северной широты, затем к месту, расположенному недалеко (но точно не известно, на каком расстоянии) от бразильского побережья и далее уже в юго-восточном направлении — к пункту, находящемуся примерно у двадцатого градуса южной широты, дал ему то преимущество, что он пользовался наиболее благоприятными ветрами и течениями.[249]

Это было длительное, утомительное плавание. Бури и штили сменяли друг друга, и на пути не попадалось ни острова, ни берега, где можно было бы запастись свежей водой, продовольствием и топливом.

После того как флотилия в течение многих дней следовала на юго-восток, были замечены 27 октября киты и тюлени; прибрежные водоросли и другие признаки указывали на близость земли. Стали время от времени проводить промеры глубин. Утром 1 ноября на горизонте показалась земля. Кораблям был дан сигнал приблизиться друг к другу. Прогремел салют, и по случаю благополучного прибытия к африканскому берегу, после трех с лишним месяцев бурь и штилей в Атлантическом океане, были подняты флаги. Аленкер, который плавал вдоль этого берега вместе с Бартоломеу Диашем, не узнал берега в том месте, где к нему подошли суда, и поэтому было решено не останавливаться, а продолжать плавание в южном направлении. Через три дня снова приблизились к суше и вошли в широкий залив. Здесь Гама послал людей в небольшой лодке сделать промеры и найти безопасное место, где можно было бы стать на якорь. Получив хорошие вести, он последовал со своими кораблями в указанное место и велел бросить якорь. Залив тогда же получил название Св. Елены, и команда начала готовиться к чистке кораблей как внутри, так и снаружи, к починке парусов — одним словом, к устранению всех повреждений, полученных во время плавания. Запасы питьевой воды сильно поубавились, а кроме того, оставшаяся вода были несвежей и сильно загрязненной. Послали людей искать свежую воду. Они обнаружили реку, впадающую в залив в четырех лигах от места, где суда стояли на рейде. Следуя принятой традиции, реке дали название — Сантиагу (ныне Грейт-Берг-ривер).

Гама не был удовлетворен показаниями судовых приборов о высоте солнца, ибо из-за несовершенства приборов, имевшихся в его распоряжении, нельзя было доверять измерениям, производившимся на судах, которые постоянно бросало во все стороны. И пока команда была занята ремонтом и заготовкой дров и воды, Гама сошел на берег, чтобы произвести более точные измерения. На берегу установили треножник, выгрузили инструменты и произвели новые наблюдения. Пока Гама был занят этим делом, несколько матросов, отошедших от берега и удалившихся за гряду дюн, сообщили, что видели двух низкорослых негров, которые, видимо, что-то собирали на земле. Это обрадовало Гаму, так как он хотел скорее получить сведения о неизвестном береге, к которому пристал. Он приказал своим людям потихоньку окружить туземцев и схватить их. Туземцы прикрывали наготу только древесной корой или кожаными лентами и были вооружены деревянными острогами с наконечниками, закаленными в огне. Они искали в кустарниках мед и, занятые выкуриванием пчел при помощи дымящихся факелов, не заметили португальцев, пока те не набросились на них. Несчастные бушмены[250] — ибо это были они — испугались белых людей. Таких страшных существ они никогда не видели, и они не знали, боги это или черти. Одному удалось ускользнуть от моряков, но другого перепуганного маленького человека повели к берегу. Гама позвал своих переводчиков, но никто из них не мог понять бушмена, который говорил, «словно всхлипывал». Туземцу, в свою очередь, также не удалось добиться, чтобы его поняли, да, помимо того, он был слишком напуган, чтобы понять хотя бы жесты португальцев. Нетерпеливый Гама, видя, что этим путем ничего не достичь, приказал юнге и моряку-негру взять пленного на борт и как следует его накормить. Пища и отсутствие толпы бородатых жестикулирующих чужеземцев постепенно успокоили его, и когда Гама, закончив свои расчеты, вернулся, ему удалось при помощи жестов хоть кое-что узнать. Бушмен указал на две горы примерно в двух лигах от берега и дал понять, что у их подножья расположена его деревня. Гама, умевший хорошо читать сердца людей, решил, что лучшего посланца в деревню, чем сам туземец, ему не найти. Туземца еще раз накормили, одели в дешевую одежду из судовых запасов, дали ему несколько колокольчиков и стеклянных бус и отправили домой. Гама не ошибся в отношении этого человека. На следующее утро появилось около пятнадцати туземцев. Они приняли предложенные им в изобилии подарки, но проявили полное незнакомство с пряностями, жемчугом, золотом и серебром и полное безразличие к ним. Получив подарки, они быстро исчезли, но через два дня (12 ноября) их вновь появилось с полсотни. Команда сразу же вступила с ними в оживленную торговлю, стремясь получить сувениры, которые в те времена ценились моряками не меньше, чем сейчас. Автор единственного дошедшего до нас судового журнала экспедиции указывает, что за медные монеты стоимостью примерно в ¹/₁₀ цента он получил серьги из раковин, опахало из лисьего хвоста и ножны.

Один из солдат, Фернан Вилозу, шумливый и хвастливый малый, захотел пойти в туземную деревню, посмотреть, как живут бушмены и что они едят. Гама колебался, разрешить ли ему это, так как он знал своих людей и боялся, что посещение деревни может привести к неприятностям. И он оказался прав. Однако он поддался уговорам Вилозу — главным образом потому, что на этом настаивал его (Гамы) брат Паулу. И вот, когда Гама ушел на корабль обедать, Вилозу отправился в деревню в сопровождении веселой шумной толпы негров. Группа матросов во главе с Николау Коэлью все еще была на берегу, занимаясь заготовкой дров и сбором омаров, которых было множество в заливе. Идя вдоль берега в деревню, бушмены поймали и убили тюленя; они понесли его с собой, чтобы сварить и угостить Вилозу. Пока Васко был на корабле, а моряки на берегу занимались своим делом, Паулу да Гама решил позабавиться. Позвав кое-кого из своих людей, он с двумя из них влез в небольшую лодку, а остальным приказал следовать за ним в другой. Он увидел, как несколько молодых китов заплыло в залив в поисках пищи, и решил, что неплохо было бы поймать одного из них. Он захватил два гарпуна и, не подумав, привязал концы линей к носу лодки. Лодка бесшумно приблизилась к одному из китов, и кто-то из моряков бросил гарпун, который глубоко вонзился киту в бок. Кит забился в воде, нырнул и поплыл в сторону моря. Через мгновение линь размотался и натянулся, и лодка с бешеной скоростью понеслась по пенящемуся кровавому следу раненого кита. Люди вцепились в борта, так как лодку в любой момент могло перевернуть, а под рукой не было ни ножа, ни топора, чтобы перерубить канат. Когда у них уже пропала надежда на спасение, кит резко изменил направление и поплыл к берегу. Тут он вскоре лег на дно и на мгновение притих, дав возможность Паулу и его людям развязать канат и вернуться к месту стоянки судов. Они были на волоске от смерти.

Пока все это происходило, чернокожие друзья Вилозу проголодались и решили сделать остановку, чтобы тут же зажарить тюленя. День близился к концу, Коэлью и его люди, закончив работу, сели в лодки и направились к кораблям. Тем временем Гама, обеспокоенный длительным отсутствием Вилозу, в волнении шагал взад и вперед по палубе. Вдруг он услышал крик, и, взглянув на берег, увидел, что Вилозу мчится с холма к кораблям, крича и жестикулируя. Гама крикнул Коэлью и его матросам, чтобы они вернулись и взяли с собой Вилозу. Однако матросы, решившие, что это очередная выходка Вилозу, гребли не спеша. Чем тот так рассердил своих хозяев, осталось неизвестно, но когда лодки приблизились к берегу, из-за холма выбежали два бушмена, которые хотели отрезать ему путь. Другие, вооруженные луками, стрелами и камнями, бежали к месту, куда лодки должны были пристать. Два первых бушмена пытались схватить Вилозу, но, видимо, он хорошо знал, как пользоваться своими кулаками, так как оба бушмена убежали прочь с окровавленными лицами, а сам Вилозу тем временем прыгнул в лодку. Гама наблюдал всю сцену с корабля. Когда он увидел, что силы туземцев увеличиваются и что они начинают угрожать лодкам, которые все еще были недалеко от берега, он прыгнул в ялик и быстро направился к своим людям. Добраться до места происшествия ему удалось отнюдь не сразу, ибо камни и стрелы уже сыпались на лодки и гребцов. Одна из стрел попала в Гонсалу Алвариша — командира «Сан-Габриэла». Двое моряков были ранены. Когда Гама встал в лодке и попытался успокоить разъяренных бушменов, те обратились против него и ранили его стрелой в ногу. Так как португальцы, полагая, что имеют дело со слабым и послушным народцем, не захватили с собой оружия, Гама приказал лодкам немедленно грести назад, к кораблям. Прибыв туда, он послал несколько арбалетчиков к берегу и приказал им дать туземцам полезный урок.

Разумеется, это ничтожное столкновение — непростительный конфликт между туземцами и европейцами, вызванный глупостью одного человека, — сделало дальнейшее пребывание в заливе невозможным, и Гама, разочарованный тем, что он так и не узнал ничего о земле, на которой ему удалось побывать, через два дня (14 ноября) приказал поднять паруса. К счастью, ремонт судов был закончен, а дрова и вода заготовлены.

Гама был в затруднении. Он полагал, что находится поблизости от мыса Доброй Надежды, но не знал в точности, как далеко от него Он обратился к Аленкеру, который плавал в этих морях с Бартоломеу Диашем, но Аленкер не смог ему помочь, хотя указанное им по догадке расстояние лишь на три лиги отличалось от действительного. Тогда Гама сам принял решение — ибо нерешительность не была свойственна ему. Был взят курс на юго-юго-запад. К концу второго дня марсовый крикнул: «Земля слева!» И вот на глазах у всех стали вырисовываться желанные очертания того самого мыса, к которому Гама на своих кораблях так стремился почти пять месяцев. Хотя мыс был перед ними, противный ветер мешал обогнуть его, и только 22 ноября корабли обошли вокруг мыса и поплыли дальше вдоль побережья, минуя на своем пути залив Фолс-Бей[251].

Эта часть пути была суровым испытанием способностей Васко да Гамы как мастера мореплавания — ему пришлось иметь дело с неизвестными ветрами и течениями, с неожиданными свирепыми штормами южной части Атлантического океана. Он с честью выдержал испытание и завоевал уважение, восхищение и доверие офицеров и команды не только как моряк, но и как руководитель, отличающийся неисчерпаемой находчивостью, когда речь шла о том, как управлять кораблями и людьми.

Еще три дня плавания вдоль побережья привели путешественников к бухте, которой они дали название Сан-Браш[252], нынешняя бухта Моссел. Несомненно, это была та же гавань Пастухов, где Бартоломеу Диаш десять лет тому назад убил негра из арбалета. Когда четыре корабля вошли в залив, несколько десятков туземцев спустились к берегу, чтобы приветствовать прибывших. Более робкие остались на холмах, другие же подошли к самой воде. Были спущены шлюпки, и люди с кораблей, на этот раз вооруженные на случай внезапного нападения, отправились к берегу. Впереди шла шлюпка Гамы. Когда она подошла к берегу, он бросил неграм горсть маленьких бубенчиков. Схватив их, негры заплясали от восторга. После того как было найдено открытое место, где не угрожала опасность засады, командиры кораблей, как обычно, во главе с Гамой и под охраной людей, вооруженных арбалетами, высадились на берег. В этих местах водилось много слонов, и готтентоты, пришедшие встречать корабли, охотно отдавали португальцам браслеты из слоновой кости в обмен на красные шапки и бубенчики.

Спустя пару дней появились еще сотни две дикарей, гнавших перед собой волов, коров и овец. Шлюпки снова поплыли к берегу, и офицеры стали мечтать о пополнении своих сильно истощившихся запасов свежим мясом. Туземцы, вообще отличавшиеся беззаботностью, были настроены празднично, и некоторые из них захватили свои гора (туземные дудочки), на которых они тотчас же начали играть. Вскоре готтентоты образовали круг, и начались пляски. Диковинные готтентотские танцы Гаме очень понравились, и он настолько развеселился, что приказал трубачам на кораблях также заиграть. Вскоре он вернулся на «Сан-Гибриэл» и, увидев, что его люди тоже в праздничном настроении, велел музыкантам сыграть плясовую. Вся команда пустилась в пляс, и, к ее удивлению, сам Васко да Гама присоединился к танцующим[253]. На какое-то время были забыты всякие ранги, моряки предались веселью, сознавая, что они проявили отвагу и победили свирепый Атлантический океан, обогнув этот, как говорили легенды, чудовищно страшный Мыс. Когда танцы на берегу и на кораблях прекратились, офицеры вернулись на берег и выменяли на три браслета жирного черного быка. «Этого быка мы съели за обедом в воскресенье. Он был очень жирен, и его мясо было такое же вкусное, как и португальская говядина».

Дружеские отношения между туземцами и португальцами продолжались недолго. После того как был воздвигнут падран и установлен большой крест, сделанный из запасной мачты, корабли отплыли. Но не успели они выбраться из бухты, как Гама увидел, что пришли негры и, к его огорчению, уничтожили и памятник, и крест. Португальцы не оставляли у африканских народов дружественных чувств по отношению к себе.

Корабли плыли вдоль берега, жестокие бури чередовались с ясной погодой. 16 декабря флотилия миновала последний падран, поставленный Диашем, и вошла в воды, в которых до тех пор не бывал еще ни один португалец. После некоторых трудностей, возникших из-за течения Агульяш[254], флотилия поплыла дальше, и к рождеству 1497 года прошла еще около семидесяти лиг вдоль невиданных еще португальцами берегов, лежащих за тем пунктом, где люди Диаша заставили его вернуться. Это была область, называющаяся теперь Натал, что по-португальски означает рождество. С 8 декабря корабли непрерывно находились в море, и воды осталось так мало, что люди получали для питья меньше, чем по пинте в день. Пищу готовили только на морской воде. Гама отдал приказ приблизиться к берегу, и 11 января суда бросили якорь у устья небольшой реки. Когда шлюпки подплыли к берегу, множество негров — мужчин и женщин — собралось на берегу, чтобы приветствовать моряков. Это были представители группы племен банту, высокие, стройные, они резко отличались от низкорослых бушменов и готтентотов, встреченных португальцами ранее. Гама приказал Мартину Аффонсу, жившему в свое время в стране Конго, сойти на берег в сопровождении другого матроса и попытаться вступить в переговоры с одним из туземцев, видимо вождем. Оказалось, что Аффонсу и негр отлично понимают друг друга. Туземцы как будто были настроены дружелюбно, и Гама послал вождю в подарок куртку и красные шаровары (негры носили в основном только набедренные повязки), шапку и браслет. Аффонсу и его провожатый были приглашены в деревню. Вернувшись на следующее утро, Аффонсу рассказал о всем виденном. Вождь надел красные шаровары и шапку и продефилировал мимо своих подданных, хлопавших в ладоши, приветствуя чужеземцев. Гостей разместили в хижине вождя и там угостили просяной кашей с цыпленком. В течение всей ночи в хижину приходили мужчины и женщины, чтобы посмотреть на них. Утром гости возвращались к своим кораблям, сопровождаемые двумя туземцами, которые несли домашних птиц в подарок командующему. Но когда они подошли к берегу, вокруг них собрались целые сотни туземцев. Аффонсу рассказал, что страна густо населена. Население занимается сельским хозяйством, живет в соломенных хижинах. Туземцы пользуются большими луками, а их стрелы и копья имеют железные наконечники. Они носят медные браслеты на руках и ногах и медные украшения в волосах. У некоторых мужчин — кинжалы с ножнами из слоновой кости. Аффонсу также рассказал, что туземцы носят кувшинами морскую воду в деревню и выпаривают из нее соль в особых ямах.

В память о дружелюбии туземцев Гама назвал эту страну Терра-да-Боа-Женти (Страна Добрых Людей), а поскольку население так широко пользовалось медью, небольшая река была названа Медной рекой. Туземцы до конца оставались дружелюбными и даже помогали морякам таскать на корабли бочки с водой. Но прежде чем все бочки были наполнены, подул попутный ветер, и Гама, воспользовавшись этим, покинул своих гостеприимных знакомцев.

25 января суда вошли в устье реки Келимане.[255] Здесь моряки снова встретили туземцев, хорошо принявших португальцев. Они также были из группы племен банту и тоже носили только набедренные повязки, как мужчины, так и женщины. Автор «Рутейру» нашел, что молодые женщины parecem bem (миловидны), даже несмотря на то, что губы их были проткнуты в трех местах и в отверстия были вдеты куски крученого олова. В своих челноках эти добрые люди привозили к кораблям плоды земли, которую они обрабатывали, и помогали команде запастись свежей водой.

Через несколько дней после того, как флотилия встала на якорь, два вождя приплыли на лодках вниз по течению реки из более отдаленных деревень, чтобы взглянуть на пришельцев, весть о прибытии которых быстро распространилась по «телеграфу» джунглей. Хотя эти вожди держались отчужденно и смотрели с пренебрежением на подарки, их прибытие имело большое значение для Гамы. Он заметил, что один из них носил шапку с вышитой шелком каймой, а на другом был головной убор из зеленого атласа. Более того, один из их помощников дал понять португальцам — в основном жестами, — что он из далекой страны и видел уже большие корабли, похожие на португальские. Как шелк, так и рассказ помощника вождя очень обрадовали Гаму, ибо после обхода мыса Доброй Надежды это были первые надежные признаки, указывавшие на то, что он, наконец, приближается к Индии и что торговцы с Востока посещали африканский берег, у которого он сейчас стоял на якоре.

Вожди приказали построить на берегу реки, совсем близко от места стоянки судов, травяные хижины и оставались там около недели, пытаясь продать португальцам материю с красными узорами. После этого они в своих выдолбленных челноках ушли вверх по реке Флотилия стояла в устье реки тридцать два дня, занимаясь починкой сломавшейся мачты на «Сан-Рафаэле», запасаясь водой и ремонтируя суда, днища которых погнили и стали давать течь в результате долгой борьбы со штормами и штилем в Атлантическом океане.

Каждый корабль разгружали, отводили вверх по течению рек» и перетягивали на мелкое место. Все предметы в трюме передвигались к одному борту, и корабль накренялся. Затем команда с помощью талей и канатов еще больше накреняла корабль, так что один бок полностью оголялся, вплоть до киля. Над оголившейся стороной строили леса, и моряки начинали соскабливать, наросты водорослей и ракушек. Потом варили смолу в котле, заново законопачивали швы — конопатью со смолой и маслом — и красили корпус. Проделав все это на одном боку, судно накреняли в другую сторону, и все повторялось в том же порядке. После этого судно снова ставили в нормальное положение, снимали с мели, тщательно вычищали корпус внутри и снаружи, снова нагружали и оснащали, заменяя старый, изношенный рангоут и. такелаж[256] новыми из комплектов, захваченных для этой цели из Лиссабона.

Пока шла работа на судах, среди команды вспыхнула цынга, вызванная, как мы знаем теперь, недостатком некоторых витаминов в пище.[257] Очевидно, флот не смог получить достаточно свежих: овощей и фруктов у туземцев, встреченных во время остановок у африканского побережья. Эта ужасная болезнь была известна и раньше. Она были описана врачами и мореплавателями еще а очень давние времена. Пожалуй, самое яркое описание болезни и странного способа ее лечения принадлежит. Жану Мокё[258], который в 1601 году плавал в Африку, в Ост-Индию и Вест-Индию. Вот что он писал:

Те же симптомы описаны в рассказах об экспедиции Васко да Гамы, и один из авторов сообщает, что командующий приказывал своим людям пользоваться тем же лекарством, какое упоминал Мокё.[259]

Вспышка цынги еще раз показала добрый, чуткий характер брата Васко, Паулу Первый раз мы имели возможность убедиться в этом, когда он вступился за Аффонсу Вилозу, просившего разрешения посмотреть бушменскую деревню. В одном из первых описаний экспедиции отмечается, что болезнь и смертность

Очевидно, кое какие свежие и целебные продукты были получены путем обмена у туземцев, так как цынга в конце концов исчезла. Пока суда были у Келимане — которую португальцы назвали рекой Добрых Предзнаменований за то, что она обещала, наконец, приближение к цели, — с Васко да Гамой произошел несчастный случай, едва не стоивший ему жизни. Он должен был обсудить какой-то вопрос со своим братом и отправился на шлюпке к «Сан-Рафаэлу» Гама вел разговор со шлюпки, держась, как и гребцы, за якорные цепи. Его брат Паулу в это время стоял на палубе, наклонившись через борт своего корабля «Неожиданно вода под шлюпкой так быстро опустилась, что вырвала ее из-под находившихся в ней людей. Он [Васко] и его моряки спаслись только благодаря тому, что ухватились за цепи и повисли на них, пока они [команда] не пришли им на помощь».

Наконец ремонт, замена снастей и заготовка дров, воды и свежих продуктов были закончены. Был установлен падран, получивший название «Сан Рафаэл», по имени судна, привезшего его из Португалии.[260] 24 февраля 1498 года, когда был закончен ремонт и Гама был удовлетворен его результатами, корабли снялись с якоря и подняли паруса Произошла еще одна заминка, на несколько часов задержавшая флотилию Судно Паулу да Гамы село на песчаную мель и не могло двинуться дальше, пока прилив не снял его. После этого все четыре корабля вышли из гавани.

Васко да Гама, стремясь выполнить приказ короля — найти морской путь в Индию, никогда не подозревал, что, покидая южно африканские воды, он и его повелитель отбрасывают золотую возможность предъявить свои притязания и занять страну с климатом, превосходно приспособленным для европейской колонизации, богатую плодородными землями и ископаемыми, страну, ко торой было суждено стать одним из центров распространения европейской цивилизации и культуры.

В 1498 году город Каликут был самым важным торговым портом на Малабарском побережье Индии.[289] Малабар — узкая полоска земли, протяжением около 150 миль, идущая от горы Дели на севере (12°2' северной широты) до мыса Коморин на юге От остального Индостана он отделен цепью холмов — Западными Гатами (Сахиадри) Малабар — это особая область в географическом и этническом отношении. Даже ныне он сохраняет своеобразный быт и социальную организацию.

Несмотря на незначительную протяженность Малабарского побережья, на нем было расположено множество мелких княжеств, соперничавших друг с другом и стремившихся захватить возможно большую долю оборота внешней торговли, имевшей важное значение и весьма прибыльной. Находясь в сфере действия благоприятных муссонных ветров и занимая выгодное географическое положение на путях, по которым шла торговля между Индией, Малайей, Цейлоном, Индонезией и Китаем, с одной стороны, и Африкой, Персией, Аравией и иными странами, прилегающими к Красному морю — с другой, прибрежные мала барские города в течение столетий были важнейшими перевалочными пунктами азиатской морской торговли.

Самым значительным и богатым из всех этих портов был Каликут, хорошо зная об этом городе и размерах его торговли по письмам и отчетам, Гама направился из Малинди именно туда. Однако местоположение Каликута не благоприятствовало тому, чтобы он стал морским портом — оно и сейчас неблагоприятно для этого. Поблизости от него нет естественной гавани, берег совершенно не защищен от юго-западного муссона, около города нет судоходной реки. В 1498 году морские волны бились чуть ли не о самые стены городских домов, которые, теснясь, спускались к воде. Судам приходилось бросать якорь на открытом рейде, против какого либо из рукавов дельты реки, разветвляющейся приблизительно в одной миле к югу от города и затем уже текущей через город к песчаному берегу моря по множеству мелких протоков и каналов. Ее вонючие, илистые, грязные берега кишели маленькими красными крабами, буквально сновавшими под ногами. В тине барахтались крокодилы[290], часто нападавшие на лодочников, грузчиков и пловцов, у мелководных берегов этих протоков и на морском берегу, вытянувшись в длинные ряды, бродили стаи искавших пропитания зимородков и белых цапель. К берегу могли подойти морские суда только с самой малой осадкой, а также небольшие туземные суда и выдолбленные челноки.

Сам город не производил большого впечатления на человека, видевшего его впервые. На протяжении около мили дома тесно лепились друг к другу, затем, миль на шесть вдоль берега, дома становились реже. Стены были «высотой с конного» — как выразился один итальянский путешественник в эпоху Гамы, — «а дома по большей части покрыты пальмовыми листьями». Почти все дома были одноэтажные — дело в том, что стоит «лишь копнуть землю на четыре пять пядей, чтобы обнаружить воду», — так что заложить прочный фундамент, необходимый для возведения крупных зданий, было невозможно. Часть домов более богатых горо жан была из кирпича сырца, некоторые были каменные, но все выли построены хорошо, что свидетельствовало о благосостоянии жителей.

Улицы Каликута, узкие и нередко извилистые, меняли свое направление в зависимости от протоков и каналов. С высоких кокосовых пальм и лоз черного перца, росших повсюду, прыгали обезьяны, по крышам и ветвям деревьев, оглашая воздух хриплыми криками, величественно разгуливали длиннохвостые попугаи. Павлины и голуби, не обращая ни на кого внимания, невозмутимо искали пищу в пыли дорог. Ночью лисицы и другие мелкие животные делали набеги на сады, поедая плоды и овощи. Хотя все эти грабители причиняли большой урон, религиозные верования страны запрещали убивать их, жители не истребляли даже наиболее ядовитых змей, от укусов которых гибло много людей (как гибнет и теперь).

Внизу, у самого моря, набитые ящиками, тюками и мешками стояли большие склады, специально приспособленные для того, чтобы в них не проникала сырость. Здесь было все — китайский щелк, тонкая хлопчатобумажная ткань местного производства, знаменитая по всему Востоку и в Европе[291], гвоздика, мускатные орехи, их сушеная шелуха, камфора из Индии, корица с Цейлона, перец с Малабарского побережья, с Зондских островов и Борнео, лекарственные растения, слоновая кость из внутренних областей Индии и Африки, связки кассии, мешки кардамона, кучи копры[292], веревки из кокосового волокна, груды сандалового, красного и желтого дерева. Эти товары продавались здесь же или грузились на суда, отправлявшиеся на запад, на север и на юг, к арабам, неграм, египтянам, персам и франкам.

Базары находились в центре города, лавки от палящего солнца были защищены навесами. На базарах и на узких улицах с рассвета до темноты, когда было чуть-чуть попрохладнее, толпились люди Индусы, наиры[293], арабы, персы, сирийцы, турки, высокие стройные самодийские негры в белых одеждах, с жирными волосами, заплетенными в тонкие косички, китайцы, люди из Аннама и Кохинхины, малайцы из Малакки и дальних областей Индии, хаджи из Мекки в развевающихся одеждах и в зеленых тюрбанах, дикари-горцы, высокомерные брамины с тройными шнурками[294], местные христиане и евреи с побережья, негры, рабы и свободные, иной раз какой-нибудь смуглый итальянец[295] — все они встречались на базарах и улицах Каликута.

Хотя в городе слышны были разговоры на двух десятках языков, на сотне диалектов — все же в нем всегда царил мир и порядок.

Лотки и корзины торговцев ломились от товаров Каликут был богат, а жители его расточительны. На фруктовом рынке грудами лежали горные сливы и красные бринды (bnndas), желтые карамболы (carambola) величиной с куриное яйцо, зеленые и большие, как орехи, карандели (carandels), огурцы, громоздились битком набитые мешки с рисом, орехами, корзины с семенами кардамона, в которые были подмешаны стручки бетеля, соблазнительная сердцевина пальмы, идущая для прохладительных салатов, корица в палочках и в порошке и тёмнокрасные мангостаны, наиболее сладкие из всех плодов.[296] На лотках высились пирамиды лимонов, апельсинов и манго[297], кучи бананов всех размеров и цветов. Бруски пальмового сахара были аккуратно разложены на прилавках рядом с кучками коричневого и белого тростникового сахара и длинными связками сладкого тростника. Для любителей крепких напитков стоял в больших кувшинах арак — водка, полученная из перебродившего пальмового сока. Здесь были плоды хлебного дерева, душистые розовые яблоки, пальцеобразные стручки тамаринда, сваренные в сахаре или соли. Там можно было купить имбирь — зеленый, в виде варенья или глазированный, кокосовые орехи — и молодые, полные молока, и спелые, с мясистой сердцевиной, которую растирали теркой или резали на ломтики.

Неподалеку от фруктового рынка были расположены лавки рыботорговцев, до верха заваленные сегодняшним уловом — рыбу привозили ежедневно за несколько миль. Рядом с ними стояли лавки продавцов лекарств и снадобий. Здесь вниманию покупателя предлагали нежные плоды, похожие на оливки — из них выжимали масло для мазей. Тут же была и кутра («собачья отрава»)[298], употреблявшаяся для лечения дизентерии, и алоэ из Сокотры. В маленьких пакетиках продавали высоко ценившееся лекарственное средство — толченый рог носорога. Сушеная и зеленая галанга (galanga)[299], также имевшаяся на рынке, успокаивала нервы, а замечательным средством от головной боли считались припарки из толченой гвоздики. Длинные и тонкие ломтики ревеня, привезенного из Китая, тоже были к услугам больных, была здесь и аса-фетида[300], популярное лекарство и любимая многими приправа. Тут же лежали вечно пополняемые кучи ходовых товаров — орехов арековой пальмы и листьев бетеля вместе с известью от парежженных устричных раковин, — эту смесь из орехов и извести, завернутую в листья бетеля, жуют по всей Южной Азии.[301] Аптекари предлагали также высушенные на солнце анилиновые листья, приготовленные для красильных кубов.[302]Был там и нард, валерианов корень, привозимый из Непала, лежащего у подножья далеких Гималаев, и ароматическое куренье — душистый корень путчок из легендарной Кашмирской долины, миробалан, мирра и гуммиарабик.[303] На прилавках стояли лотки желтой куркумы она шла на приправу к острому блюду керри и придавала ему нужную окраску.[304] Там можно было найти и сандал, который толкли на камнях и смешивали с маслом, а потом втирали в кожу, эта смесь придавала атласность и благоухание молодым гибким телам, ибо жители душного Каликута любили, чтобы их кожа и все, что их окружает, благоухало. Уличные разносчики предлагали большие охапки чампака и розы, лепестки которых толстым слоем устилали полы домов. Араб Абд-ар-Реззак[305].\, современник описываемых событий, писал: «Эти люди не могут жить без роз, и они считают их столь же необходимыми, как и пищу»[306].

Большой популярностью пользовался цветок, обладавший стойким, не улетучивающимся запахом — хурсингар[307] — «цветок печали». Каликутские старики готовы были без устали рассказывать, почему хурсингар цветет только в темноте. Много-много лет назад, говорили они, жил на свете властитель, дочь которого была красивей всех девушек в округе — она обладала настолько чарующей красотой, что к ней сватались люди со всех концов Индии. Но она не обращала внимания ни на кого из земных ее поклонников и отдала свое сердце гордому далекому богу солнца. В конце концов он соизволил выслушать ее немолчные далекие мольбы и взглянул ей в лицо. Она была прекрасна и телом и душой, и ее ослепительная красота привлекла его с непреодолимой силой. В ту ночь он спустился с неба, возлежал с ней, и она, в своей великой любви, радостно отдала ему то, что девушка может отдать только однажды. На заре он удалился, презрев свою легкую победу, и больше не возвращался к ней. Покинутая, потерявшая рассудок девушка, измученная стыдом и отчаянием, покончила с собой. Ее холодное тело несравненной красоты положили на погребальный костер, охвативший ее жадным пламенем. Мгновение — и от чудесной девы осталась только горсточка белого пепла. Затем, когда иссушенная зноем, жаждущая земля впитала в себя первые сладостные капли дождя, из этого пепла выросло прекрасное дерево, покрытое большими цветами нежной окраски — белой и желтой; и благоухание этих цветов ветер разносит далеко-далеко. Но цветы раскрываются только в час сумерек, когда ненавистный бог погружается в море, и поспешно сжимают свои лепестки с первым утрецним лучом.

У каликутских аптекарей были и другие товары — бханг[308] — маленькие зловещие пакетики, которые продавались в укромных уголках и которые покупатели, таясь, быстро прятали в свои одежды; сок, выжатый из его листьев и семян, пили с мускатным орехом и гвоздикой; еще Веды[309] называли бханг одним из пяти «освободителей от греха» — он, в зависимости от дозы, разжигал лихорадочные страсти или же вызывал оцепенение; продавался тут и дурман (Datura alba), вызывающий временную потерю памяти и рассудка: того, кто примет дурман, можно соблазнить, толкнуть на воровство или даже убийство. На подносах были навалены коробочки мака, на которых выступали капли — слезы забвения. Мак покупали люди, стремившиеся поддержать и усилить свое вожделение. Много-много продавалось там разных лечебных средств — их невозможно перечислить. Но самое трогательное было то, как дряхлые старики платили неимоверные цены за пилюли, приготовленные из магнитного порошка, — эти пилюли будто бы наверняка возвращали им давно утраченную молодость.

Желающий мог приобрести живых птиц и зверей — павлинов для домов знатных людей, ручных обезьян и мангуст, которых покупали с такой же охотою, как и теперь, чтобы избавить дома жителей Каликута от полчищ крыс. В Каликуте были мастерские ремесленников, работавших по слоновой кости, по черепашьим панцырям и по раковинам морских животных; из этих материалов получались причудливой формы браслеты, запястья и кольца для ног и рук. Спрос на браслеты в Каликуте никогда не падал, потому что женщины, как правило, надевали их на руки по двадцать-тридцать штук, от кисти до плеча; когда умирал кто-нибудь из родственников, то, по обычаю, женщины ломали эти браслеты и взамен их покупали новые!

Продавцам драгоценных камней не было нужды расхваливать свои товары Богачи сами приходили в их лавки, где они сидели на цыновках, поставив перед собой весы и разложив крохотные пакетики камней. По первому слову ювелиры рассыпали алмазы, сапфиры, обыкновенные и звездные — с Цейлона, рубины простые и шпинелевые — из далекой Бирмы, изумруды и аметисты, гранаты, яшму, бериллы, бирюзу. Очень большой спрос был на камень «кошачий глаз» — считалось, что он приносит и увеличивает богатство, защищает от всякой кражи и ущерба.

Верховным государем Каликута был саморин[310], индус из группы наиров. По авторитету, по богатству и по власти он был наиболее могущественным правителем Малабара, но зато все другие князья его ненавидели и завидовали ему. Защищая своих собратьев наиров, которых они выделяли среди всего остального населения, предоставляя специальные привилегии мусульманам и создав мощный для тех мест флот, саморины Каликута превратили свой город в крупнейший экспортный и перегрузочный центр Малабарского побережья и обеспечили себе громадные, поистине сказочные доходы.

Королевское достоинство наследовалось по женской линии. «Первый сын, родившийся у старшей сестры короля, — наследник престола, и таким образом один за другим наследуют все братья, а когда нет братьев — племянники». Если у сестер саморина не было сыновей, семейный совет выбирал в качестве нового саморина близкого родственника прежнего. Этот своеобразный обычай чаще всего приводил к тому, что страной управлял старик; такое положение дел все еще имеет место в Каликуте и до сих пор[311].

Следствием столь своеобразного порядка престолонаследия являлось то, что саморин не женился и не был связан какими-либо законами о браке. В соответствии с обычаем, он выбирал себе в наложницы молодую наирскую девушку, поселял ее неподалеку от дворца и давал ей пышное содержание. Когда она надоедала ему, он отсылал ее прочь и выбирал по своему вкусу другую.

Саморин жил во дворце, довольно обширном, хотя и не внушительном здании. Дворец был окружен оградой; ворота день и ночь охранялись вооруженной стражей. За оградой, в тени деревьев, находились люди, перед ними стояли столы, на которых находились «большие сосуды в форме кувшинов, с трубкой в полторы пяди длиной, сделанной из позолоченной меди. Те, кому хотелось пить, приближались, не заходя за ограду к этим людям, и открывали рты, ни в коем случае не касаясь сосудов; сверху им в рот лили воду, причем все это время трубка или сосуд должны были находиться от их ртов на расстоянии больше пяди.

Прежде же, чем дать им пить, им вручали один или два куска мякоти кокосового ореха вместо хлеба. Этот обычай был введен царем из-за жестокой и удушливой жары в том краю, а также потому, что ежедневно у дворца толпилось великое множество народа». Как требовал обычай, распространенный во всей Индии, коровы свободно ходили по улицам города, заходя и внутрь дворцовой ограды.

В особых комнатах дворца сидели писцы и чиновники саморина. Они — как это делается еще и поныне — вели свои записи на длинных жестких пальмовых листьях («оллах»), пользуясь заостренным стилем без чернил. Каждый чиновник, в знак своей должности, носил при себе связку листьев и стиль. Работа начиналась маленькой курьезной церемонией — чиновники отрезали кусочек от листа, писали на нем имя бога, которому они поклонялись, произносили молитву, разрывали лист и принимались за дело.

Чистоту во дворце поддерживали женщины высшей касты, так как уборка носила ритуальный характер. Подметя полы и обрызгав их водой, женщины разбрасывали мокрый коровий помет из латунных мисок[312] тонким слоем по полу и по дорожкам, где ходил саморин. После этого пол натирали руками, и он сохранял блеск примерно неделю. Как только слой помета (считающийся в Индии важнейшим средством санитарии) высохнет, повсюду раскидывают цветы чампак и розы, от которых весь дворец благоухает.

Саморин обычно носил шелковую юбку, а верхняя часть тела, до поясницы, была обнажена; на руках и на лодыжках у него были тяжелые золотые браслеты и кольца, и он весь был усыпан драгоценными каменьями. Подобно своим подданным, он любил жевать бетель. «Бетель подносили ему то в золотой чаше, то в золотом или серебряном ящичке; рядом стоял паж с украшенной драгоценными камнями чашкой, куда государь сплевывал свою кроваво-красную слюну. Саморин ел из серебряных блюд с серебряного подноса, а воду пил из носика серебряного кувшина, который держали высоко над его головой. Он питался обычно сухим вареным рисом и остро приправленными овощами». Когда правитель появлялся в городе, его несли в шелковом паланкине, прикрепленном к шесту, инкрустированному драгоценными каменьями, «толщиной с руку жирного человека, и они [два человека] несут его размеренным шагом, к которому их приучают с рождения. Перед ним идут воины-наиры; им предшествуют музыканты, а по бокам — два человека: один несет большое круглое опахало, а другой золотой жезл с белой кисточкой из гривы яка».

В стране было два господствующих класса — браминская аристократия, фактически стоявшая выше закона, и воины-наиры. Правосудие саморина было суровое, и наказания были жестокими. Нарушение религиозного права наказывалось деодандами — конфискацией имущества в пользу храмов. За убийство и кражу сажали на кол и обезглавливали. Супружескую неверность карали двояко виновницу или бросали с крыши на цыновку, которую поддерживали женщины, или же запирали в комнате, кишащей кобрами, если она выходила из этой комнаты невредимой, ее оправдывали. Никаких свидетельств о наказании мужчин за подобные проступки нет.

Гражданское право было либеральное. Налога на землю не существовало, в противоположность обычаю, преобладавшему в других портах Малабарского побережья, суда, терпевшие крушение у Каликута, не конфисковались в казну саморина. Эти либеральные обычаи увеличивали славу Каликута среди купцов и моряков. Таможенные сборы были низкие — 2,5 процента к цене ввозимых товаров, сбор платился после продажи товара.

В отношении уплаты долгов существовал следующий обычай:

Кроме браминов, которые занимали господствующее положение в религиозной жизни Каликута, наибольшим могуществом отличалась группа наиров-воинов. О наирах много писали, здесь будет достаточно указать только на некоторые из их особенностей и их обычаев, в значительной степени сохранившихся и до сих пор Наиры составляли скорее общину, чем касту. Их социальная система была основана на матриархате, и родство считалось только по материнской линии. Семейная группа называлась тхаравад.

Брачная церемония совершалась, когда молодая пара достигала половой зрелости. Мужчина завязывал тали (шнурок, свидетельствующий о зрелости) вокруг шеи девушки, вручал ей подарки и удалялся. Завершение брака происходило значительно позже. Девственность среди наиров считалась недостатком, и родители девушки обычно нанимали какого-нибудь постороннего человека (не наира, из другой части Индии), чтобы он лишил ее девственности, как только она достигнет десяти лет. После этого устраивался большой праздник «и на шею девушки вешали драгоценный камень, который в течение всей жизни будет давать ей право на большое уважение, как признак того, что ей дана свобода делать то, что она захочет, ибо без такой церемонии она не может принадлежать мужчине» Женщины свободно выбирали себе мужей. Свадебный подарок супруга обычно был прост — он состоял из куска ткани. Развод был легок — жене нужно было только вернуть ткань своему мужу.

Среди наиров имела широкое распространение полиандрия.

Среди наиров был очень распространен обычай обмена женами. Один из современников Гамы оставил следующее любопытное описание такого обмена.

Наиров можно было легко узнать на улице по их одежде. Мужчины носили «дхоти» — короткую юбку, нечто вроде полотенца, которым они на разный манер обматывают себя вокруг талии, выше пояса тело было обнажено. Они носили кольца в ушах и на пальцах и браслеты на руках. У них была особая прическа, увенчанная кудуну (хохлом). Женщины ходили без покрывал, носили белые юбки; верхняя часть тела была обнажена, ибо ношение одежды выше пояса свидетельствовало о нескромности или принадлежности к низшей касте. Ушные мочки прокалывались; с самого детства в отверстия всовывались все более и более крупные пучки травы, так что мочки растягивались и иногда висели ниже груди. После этого их украшали золотыми кольцами. Богатые женщины были отягощены большим количеством золотых и серебряных украшений — ожерелий, браслетов, колец на пальцах и в носу — и носили изысканные шарфы[313]. Свои длинные волосы они распускали; иногда делали пучок слева ото лба.

Наиры-мужчины с семи лет обучались военному делу, особенно обращению с мечом. Меч держали в ножнах из красной кожи, но во время боя он был обнажен, а на левую руку надевался маленький щит. Мечи были железные, различной формы; некоторые мечи были короткие, но они никогда не использовались как колющее оружие. На рукоятках не было эфесов; зато на них висели медные кольца, гремевшие во время сражения. В военных действиях большую роль играл ритуал: враждующие стороны объединялись и жевали бетель, пока барабан не призывал к бою. Тетиву луков часто натягивали ногами. Воевали тесно сомкнутыми колоннами, впереди шли бойцы с мечами, а сзади стояли лучники, стрелявшие с земли, чтобы ранить врагов в ноги. Ту же цель преследовали метатели тяжелых палиц из черного дерева и твердых, как железо, метательных колец с острыми краями. С войсками шли писцы, которые по порядку записывали все боевые движения, обычно состоявшие из атаки на лагерь и его защиты. По сигналу барабана противники прекращали бой и снова дружески смешивались. Военная труба саморина была столь тяжела, что когда в нее трубили, ее поднимали четыре человека. Во время войны не было засад или ночных боев. Один старый хронист заявляет: «индусы сражаются больше языками, чем руками, и соблюдают строго разработанные правила, нарушение которых влечет за собой позор, горший, чем смерть». Такие особенности ведения войны на Малабаре позволяют понять, почему туземцы оказались неспособны бороться с португальцами, несмотря на свое постоянное значительное численное превосходство.

Наиры строго следили за соблюдением чистоты в повседневной жизни: «они скорее бы умерли от голода и жажды, чем стали бы есть, не совершив омовения… Они бреют бороды и оставляют длинные усы, как турки». Наиры высшего класса часто остро оттачивали свои длинные ногти; так им было легче срывать жилки с листьев бетеля перед тем, как отправить их в рот.

Многие наиры и брамины были хорошо образованы; один итальянец, современник Гамы, отмечал: «Я полагаю, что среди них имеются великие люди в области математики; в знании основ астрономии они не отличаются от нас; их учителями были арабы. Они знают Аристотеля, Галена и Авиценну».

Большую роль в экономической жизни Каликута играли и другие группы индийцев — гуджаратцы (они занимают важное место в торговой жизни Западной Индии и поныне) и четти[314], которые до сих пор выступают в качестве менял и ростовщиков по всему Востоку вплоть до Таиланда, Индо-Китая и Индонезии. Гуджаратцы резко отличались своей светлой кожей и длинными бородами; у них были большие тюрбаны и шарфы. Четти носили круглые шляпы и сооружали сложные прически, вплетая в них конский волос. «Они занимаются торговлей драгоценными камнями и колдовством. Их женщины самые похотливые из всех, каких только можно найти под солнцем».

Вероятно, самую странную из многих каст, живших в Каликуте, представляли собой инсени. «Это — те, кто взбирается на деревья, чтобы собирать перец, орехи и другие плоды. Поскольку они подвергают свою жизнь опасности, другие питают к ним отвращение и не могут с ними общаться, как если бы они были заразными… Они не хоронят и не сжигают умерших. Они ходят нагими — как мужчины, так и женщины, не прикрывая своего стыда».

Из чужеземцев наиболее важной и влиятельной группой в Каликуте были арабы (португальцы называли их маврами). Вся внешняя торговля и значительная часть внутрииндийской морской торговли и морских перевозок сосредоточивались в их руках, поскольку многие индусы, вследствие кастовых запретов, не могли ездить по соленой воде. Торговая экспансия арабов началась в VIII веке, и по мере расширения их империи торговля завоеванных стран переходила в руки мусульман. Задолго до прибытия португальцев по всему Малабарскому побережью жило множество арабов, фактически контролировавших всю его морскую торговлю. В ходе этой выгодной торговли малабарские арабы вступали в тесный контакт со своими единоплеменниками в Тунисе и на всем североафриканском побережье, — в Каире, и в портах Аравии и Персии. Город Басра, например, бы основан халифом Омаром[315] с целью поощрения и развития торговли с Индией. Широта торговых интересов малабарских арабов способствовала развитию их многообразных связей с европейцами: им были известны, вероятно, хотя бы понаслышке, если не по личному контакту, и португальцы.

В своих предприятиях малабарские арабы, подобно их соплеменникам в Африке, руководствовались как собственными корыстными интересами, так и фанатичным религиозным рвением. Они не только захватили в свои руки морские перевозки в Индии, но умело действовали — как и теперь — ив качестве посредников, покупая товары по дешевке у невежественных, а часто и диких туземцев внутренних областей Индии и продавая их втридорога прибрежным и иностранным купцам. Торговые пути арабов из Индии шли главным образом в Ормуз и Басру, отсюда караваны направлялись в Трапезунд, Алеппо и Дамаск. Здесь их товары попадали в руки венецианцев и генуэзцев, которые были как бы распределителями индийских продуктов по всей Европе. Джидда — на Красном море — также представляла собой важный перевалочный пункт. Оттуда товары на небольших лодках посылались в Суэц и переправлялись через пустыню на верблюдах в Каир. Из Каира лодки везли товары по Нилу в Александрию, где их покупали опять-таки итальянские купцы, продававшие их в Европу.

Вероятно, в первом веке нашей эры была открыта периодическая смена муссонов. Это новообретенное естественное вспомогательное средство для судовождения позволяло кораблям пересекать Индийский океан в любую сторону задолго до того, как мусульманские орды прорвались в Азию; оно позволило арабам монопольно завладеть торговлей в Индийском океане[316]. Мусульмане также перепродавали товары, привозившиеся на Малабарский берег из-за границы, и даже контролировали торговлю зерном.

Таким образом, арабы были желанными людьми в Каликуте, потому что они служили основной движущей силой в торговле этого города. Они имели свои собственные кварталы; их склады и магазины были разбросаны по всему городу. У них были собственные кади (судьи) и священники. Они носили свою национальную одежду, почти одинаковую на всем пространстве от Марокко до Малакки, и во всех отношениях были равноправны с приютившими их индусами. Они могли даже беспрепятственно обращать людей местной веры в ислам, и многие туземцы, в том числе принадлежавшие к высшим кастам, считали для себя честью, если араб просил руки какой-либо индусской девушки.

В арабском квартале жили также моплахи[317], происходившие от арабов и индусок. Эта группа, исповедовавшая магометанскую религию и ведшая вместе с мусульманами-иммигрантами морскую торговлю и иные коммерческие дела, была весьма беспокойной и часто вызывала распри и беспорядки в городе. Можно было предвидеть, что арабы с самого начала будут непосредственными и наиболее активными врагами португальцев в Индии.

Индусы делились на много каст и в значительном большинстве своем были настоящими рабами невежественного суеверия. Но саморины всегда настаивали на полной религиозной свободе для всех жителей их владений, и участников религиозных ссор подвергали жестокому избиению, независимо от их национальности, расы и вероисповедания.

Тогда, как и теперь, было много отшельников, бродивших по улицам городов или живших в лесах. Сасетти, ездивший в Индию в 1585 году, видел множество отшельников. «Некоторые стоят на золе или на самом солнцепеке. Другие лишали девственности две-три тысячи девиц, путешествия для этого по разным местностям, и тут (в Каликуте) есть особый храм для этой цели».

Как и во всех морских портах мира, проституция в Каликуте была обыкновенным явлением. Итальянский путешественник, посетивший город в ту эпоху, писал: «Публичных женщин для желающих полно где угодно, они живут в своих собственных домах по всему городу и привлекают мужчин тонкими духами и умащениями, ласками, красотой и молодостью. Воистину индийцы весьма склонны к любострастию».

Таков был Каликут, богатейший город Малабарского побережья, перед которым флотилия Васко да Гамы бросила якорь вечером 20 мая 1498 года.

Едва только флотилия Гамы стала на якорь в двух лигах от Каликута и около полутора лиг от берега, как к кораблям подплыли четыре маленькие лодки (алмадии). Сидевшие в них люди задали несколько коротких вопросов, откуда чужеземцы прибыли и к какой нации они принадлежат? Затем лодки удалились. Моряки, склонившись над бортом, смотрели, как лодки плывут обратно к берегу: фосфоресцирующая вода, подобно алмазам, каплями стекала с поднимающихся и опускающихся весел Повсюду вокруг флотилии виднелись рыбачьи лодки; португальцы наблюдали новый, странный для них способ рыбной ловли. Рыбаки подманивали рыбу факелами и фонарями, рыба прыгала из воды в низкобортные лодки; все это не стоило никаких усилий — надо было только отвезти улов на рынок.

Ночь прошла без инцидентов, хотя вся команда флотилии нервничала: после двадцати одного томительного дня, потраченного на переход из Малинди, матросы мечтали попасть, наконец, на берег. Они уже предвкушали радости отпуска, который проведут в городе, и, собравшись группами, пели на палубе до глубокой ночи. Любимой песней экипажа было «Кантига» Жила Висенти, который писал и на испанском и на португальском языке

На следующее утро, лишь поднялось над горизонтом солнце, у трапа флагманского корабля опять появились лодки, подплывавшие сюда накануне вечером. Гама решил немедленно приступить к осуществлению своих планов. К адмиралу был вызван один из осужденных преступников, Жуан Нуниш, крещеный еврей, немного знавший арабский и древнееврейский языки. Гама приказал ему сесть в одну из ал мадий и привезти отчет обо всем, что он услышит и увидит[319].

На берегу собралась толпа, наблюдавшая, как чужеземец, приехавший с одним из больших кораблей, выходит на берег. Нунишу и людям, которые доставили его на берег, было трудно пробиться в город через толпу. Его сразу же отвели в дом к двум тунисским или оранским арабам, которые «могли говорить по-кастильски и по-генуэзски». Они грубо поздоровались с Нунишем, и по их первым словам уже можно было предсказать тот конфликт, который возник в Индии между христианами и мусульманами. «Чорт вас подери, кто вас сюда принес?»[320] — с этого начали арабы. Они спросили Нуниша, чего он ищет так далеко от родины, и гот ответил: «Мы пришли искать христиан и пряности». В ответ на вопрос, почему не послали своих кораблей правительства Кастилии, Франции или Венеции, Нуниш смело солгал «Потому что король Португалии этого не позволил».

После беседы с мусульманами Нунишу дали поесть пшеничного хлеба с медом, а затем он вернулся на корабль вместе с одним из принимавших его арабов. Этот человек, которого португальцы стали звать Монсайди[321], очевидно, больше думал о возможностях наживы, чем о политической и экономической угрозе для его соотечественников — если только он вообще задумывался над этим вопросом и понимал значение происходящего, что мало вероятно. Первые слова, с которыми он обратился к толпе моряков, стоявшей около своего командира, были: «Удача, удача! Множество рубинов, множество изумрудов! Возблагодарите бога за то, что он вас привел в страну, в которой есть такие богатства!»

Когда Гама узнал, что саморин находится в Поннани — прибрежном городе в 28 милях к югу от Каликута — он направил в Поннани переводчика Фернана Мартинша, кроме того, еще одного Португальца и Монсайди с письмом о том, что посол португальского короля подплыл к Каликуту с письмами для его величества и что, если он пожелает, письма будут направлены ему туда, где он находится. Саморин принял обоих португальцев самым дружественным образом и послал приветствие Гаме, сообщая, что он собирается вскоре прибыть в столицу. Он отослал португальцев на корабль, подарив им «много тонких тканей».

Едва ли можно сомневаться в том, что саморин был совершенно честен и искренен, приветствуя Гаму и предлагая ему свою дружбу. Благосостояние его государства зависело от торговли, и ему, конечно, было выгодно открытие как можно большего числа торговых каналов между Индией и Европой. Свою позицию и свою тактику по отношению к португальцам он изменил позже, главным образом вследствие интриг мусульманских купцов (а также бестактности и дерзости Гамы).

Между тем Гама неблагоразумно велел рассказывать в городе, что он прибыл в качестве посла короля Мануэла, что бури куда-то отнесли гораздо более значительную часть флотилии, чем эта, и что он плыл сюда целых два года. Сам того не понимая, Гама сделал серьезную ошибку. Без сомнения, вести о его столкновениях на восточноафриканском берегу уже дошли до Каликута с более быстроходными судами, чем те, на которых плыл да Гама, и в глазах каликутцев он с самого начала был явным лжецом. Мало того, Гаму и его матросов стали считать не более не менее как разбойниками-корсарами. Имея дело с индийцами, по-своему столь же цивилизованными, как и сами португальцы того времени, Гама вел себя так же высокомерно, как он вел себя по отношению к голым невежественным дикарям африканского побережья. Его поведение положило начало недоброжелательному отношению к португальцам, вызвало ту вражду, которая уже не затухала все время, пока португальцы завоевывали Восточные моря и господствовали в них; поведение это было непростительно и лишено дипломатического такта.

Когда Нуниш, его спутник и Монсайди закончили свои переговоры с саморином, Нуниш попросил, чтобы с ними на корабли поехал лоцман, которому были бы даны инструкции отвести флотилию в более удобную якорную стоянку в Пандарани, немного севернее Каликута. В тот же самый день, с помощью лоцмана, флотилия отправилась на новое место своей стоянки, гораздо более надежное, чем первое, предохранявшее ее от бурь и от опасности потери якорей.

Как только суда прибыли в новую гавань, на корабль явился нарочный, сообщивший, что саморин уже вернулся в свой дворец в Каликут. Вместе с нарочным приехал вали (начальник полиции); его сопровождали двести воинов, вооруженных мечами; они должны были идти вместе с Гамой к государю. Поскольку уже почти наступила ночь, командир попросил отложить свидание с ним на завтра.

На следующее утро, в понедельник 28 мая 1498 года, Гама отправился на свидание с царем, взяв с собой тринадцать человек. К счастью, среди этой группы был автор «Рутейру», и, таким образом, у нас есть рассказ очевидца (правда, освещающего все с чисто португальской точки зрения) свидания между правителем Каликута и послом короля Мануэла. Когда Гама и его люди сели в лодки, пушки на кораблях флотилии дали внушительный салют, на мачтах и реях были подняты флаги и вымпелы. Офицеры и матросы были одеты в самое лучшее платье; маленький кортеж сопровождали трубачи и знаменосцы. На лодки для безопасности были погружены бомбарды. Брат Гамы Паулу оставался командовать кораблями, а Николау Коэлью, капитан «Берриу», получил распоряжение быть около берега с людьми на лодках и ожидать возвращения командира. Прежде чем спуститься с корабля, Гама приказал, что в том случае, если какой-нибудь серьезный неблагоприятный инцидент помешает ему вернуться, корабли должны немедленно отправиться в Португалию и дать отчет о путешествии и его результатах.

На берегу к Гаме и его спутникам присоединился длинный эскорт, тут было много и вооруженных воинов. Гама сел в приготовленный для него паланкин, который несли шесть регулярно сменявшихся человек, и вместе со своими спутниками направился по дороге в Капуа (некоторые авторы называют этот пункт Капукати). Там португальцам дали обед — рис с маслом и рыбу. В Капуа — в семи милях от Каликута — португальцы сели на лодки, и их около двух миль везли по реке Элатур. Сойдя на берег, Гама опять поместился в паланкине, и вся группа вместе с эскортом и туземными переводчиками отправилась в Каликут по дороге, запруженной толпами мужчин, женщин и детей, любопытствующих взглянуть на пришельцев.

Вступив в город, португальцы прежде всего посетили храм. Об индийской религии португальцы знали так мало, что в течение всего пребывания в Каликуте, по-видимому, считали, что тамошние жители — христиане и что их храмы — это христианские церкви[322]. Сначала они пошли в часовню со святилищем, в котором стояло скульптурное изображение, принятое ими за статую девы Марии. Один хронист пишет, что индусы столпились вокруг чужеземцев и, показывая на статую, кричали: «Мария, Мария!»[323]. В святилище, где служили брамины, португальцам не позволили войти, но им дали «белую землю, которой христиане этой страны обычно мажут лоб, грудь, шею и плечи». Гама отказался помазать себя этой «белой землей»[324], но заявил, что он сделает это позже. «Много других святых было нарисовано на стенах церкви. Они были в венцах. Их изображали по-разному — у иных зубы выдавались на дюйм изо рта, у других было четыре или пять рук». По крайней мере, один из присутствующих, Жуан да Са, писец корабля «Сан-Рафаэл», выразил сомнение, что на этих изображениях — христианские святые. Когда он стоял на коленях, молясь рядом с Васко да Гамой, он прошептал: «Если это дьяволы, то я поклоняюсь истинному богу». Услышав это, Гама улыбнулся, что бывало с ним редко.

Выйдя из храма, Гама и его спутники оказались окруженными большим эскортом, который сопровождал их всю остальную дорогу. «Они били в барабаны, дули в анафилы, играли на волынках и стреляли из мушкетов. Сопровождая капитана, они проявляли по отношению к нам большое уважение — больше, чем в Испании оказывается королю». На улицах толпился народ, люди высовывались из окон и собирались на крышах домов, чтобы посмотреть, как проходит эта красочная процессия. Наконец, народу стало такое множество, что у ворот дворца эскорт уже еле пробивал себе дорогу; пришлось вытащить ножи, и, прежде чем удалось расчистить путь, было ранено несколько индийцев.

На путешествие от кораблей до дворца был потрачен целый день, и процессия вступила во дворец всего за час до заката. Саморин принял Гаму и его людей в маленьком зале — откинувшись, он сидел на ложе, покрытом зеленым бархатом; в левой руке он держал золотую плевательницу для бетеля, а сбоку стояла золотая чаша, наполненная приготовленным бетелем. Гама вошел в зал и торжественно приветствовал государя, подняв соединенные руки, как, по его наблюдениям, делали индийцы. Португальцев усадили перед царем на каменную скамью, полили им руки водой и дали ломтики плодов хлебного дерева и бананы — эти плоды были им неизвестны. После того как португальцы поели, саморин попросил через переводчика, чтобы Гама рассказал ему и его свите о своем путешествии и о целях этого путешествия. Гама колебался, отвечать ли, и заявил, что как посол короля Португалии он может сообщить то, что ему поручено, лишь одному саморину. Саморин благодушно согласился и вместе с немногими доверенными советниками удалился в другую комнату, куда сейчас же направился и Гама, между тем как другие португальцы остались в зале.

Командующий флотилией рассказал саморину о различных экспедициях, в свое время снаряженных принцем Генрихом и королем Жуаном, а также о своей флотилии, направленной Мануэлом, «который приказал ему [Гаме] не возвращаться в Португалию, пока он не найдет этого христианского короля, — в противном случае ему отрубят голову». Хронист Узориу[325] сохранил для нас, как он утверждает, заключительные слова обращения Гамы:

Под конец Гама заявил, что два письма, посланных его королем саморину, он доставит на следующий день. Ответ государя был чрезвычайно любезен. Он высказал свои благие пожелания португальскому послу и сказал ему, что «он считает его другом и братом и пошлет вместе с ним послов в Португалию»[326].

Время шло быстро; было уже десять часов. Саморин распорядился, чтобы чужеземцам дали подобающее помещение и сам лично отправился в залу, чтобы пожелать своим гостям спокойной ночи. Гаму понесли в паланкине, его сопровождали его спутники и большая толпа индийцев. Но, пройдя короткое расстояние, они были застигнуты жестокой грозой. Их повели в дом какого-то мусульманина, и они переждали дождь на «веранде, покрытой черепицей». Придя в отведенный для них дом, они нашли там собственную постель Гамы, принесенную его же матросами с корабля и поставленную там_ги подарки, которые он намеревался вручить правителю Каликута.

На следующее утро командир позвал сановников саморина и попросил их осмотреть подарки. Они с изумлением глядели на жалкие товары, выставленные в комнате: все это годилось для какого-нибудь мелкого зулусского или готтентотского вождя, но было оскорбительно для повелителя Каликута. Тут было «двенадцать кусков полосатой материи, четыре красные шапки, шесть шляп, четыре нити кораллов, ящик с шестью тазиками для мытья рук, ящик сахара, два бочонка масла и два — меда». Увидев предложенные подарки, арабский сановник презрительно засмеялся и отказался передать их саморину, «сказав, что такие вещи нельзя предлагать царю, что самый бедный купец из Мекки или любой части Индии приносит больше и что, если он хочет поднести подарок, пусть подносит золото, ибо подобных вещей царь не примет». После этого Гама опять солгал, заявив, что дары эти принадлежат лично ему, а если португальский король прикажет ему поехать еще раз, он передаст ему гораздо более богатые подарки. «Но сановники саморина наотрез отказались передавать дары и не позволили Гаме посылать их, а когда они ушли, явились какие-то мавританские купцы, и все они с презрением говорили о подарках, которые капитан желал послать царю».

Когда его подарки были отвергнуты, Гама потребовал второго свидания с саморином Сановники обещали ему, что скоро вернутся и отведут его во дворец. Хотя он ждал целый день, сначала с нетерпением, а потом со все возрастающим, но бессильным гневом, сановники не возвращались. Гама решил было идти во дворец без эскорта, но передумал и стал ожидать дальше. Его спутники, по-видимому, не слишком серьезно отнеслись к этому делу и бродили по всему городу. Они увидели немало удивительного, но, может быть, самыми удивительными были для них работавшие у морского берега слоны. Слонами пользовались для перевозки грузов, для верховой езды, с помощью своих хоботов и бивней они поднимали и перетаскивали бревна. Португальцы видели даже, как три слона вытащили на берег корабль из моря. Корабль был поставлен бортом к берегу. Под киль были положены катки; затем махуты (погонщики) подогнали слонов к борту корабля, обращенному к морю, и заставили их стать на колени и толкать корабль головами в сторону берега. Слоны выполняли так много работ, что один итальянский путешественник, рассказывая о них, заметил: «В заключение скажу, что я видел иногда таких слонов, которые обладают большим пониманием, рассудком и разумом, чем все известные мне люди».

Матросы, которым еще не доводилось встречать индийских нищих, не могли понять, почему столько детей и взрослых выпрашивали пищу и деньги, толпясь вокруг них. Наконец, португальцы вернулись в отведенное им помещение; неудачи и гнев Гамы нисколько не беспокоили его людей. Автор «Рутейру» пишет. «Что касается нас, то мы развлекались, пели и танцевали под звуки труб, нам было очень весело».

Наконец, наступило 30 мая. Утром явились мусульманские сановники, они снова повели командира и его людей во дворец. Но на этот раз Гаму, сердитого и раздраженного, «в течение четырех долгих часов держали за дверью». В конце концов дверь открылась, его впустили, но разрешили взять с собой только двух человек. Он выбрал переводчика Фернана Мартинша и своего секретаря. Во время этого свидания саморин был менее благосклонен и более резок, чем раньше, и сразу приступил к делу. Стало очевидно, что кто-то настроил его против португальцев. Мы знаем теперь, что произошло за это время, и нам легко понять, почему изменилось отношение саморина к Гаме и весь его тон.

Прежде всего обмен дарами в подобных случаях был настолько обычным делом, что бедные подарки, приготовленные португальцами, чрезвычайно рассердили саморина. Кроме того, виднейшие мусульмане Каликута, люди умные и сообразительные, быстро поняли значение мореходного подвига Васко да Гамы и уяснили себе, что их торговая монополия на берегах Индии находится под серьезнейшей угрозой. Они сразу же стали думать о том, как бы помешать послу Мануэла. Они внушили саморину, что Гама — это «жестокий, кровавый пират». Мы располагаем сообщением, будто бы представитель мусульман заявил саморину:

Независимо от того, точно или нет переданы здесь слова представителя арабов, аргументы, выставленные в его обращении, послужили веской причиной, заставившей саморина изменить свое отношение к португальцам. До этого он не знал их, но слухи об их насилиях опередили их, и он хорошо понимал, какое значение имеют мусульмане для него и его народа. Прибытие португальских кораблей поставило перед государем настоящую дилемму. Он решил — и кто бы не сделал такой выбор в подобных обстоятельствах — связать свою судьбу и судьбу своего города с судьбою арабов: ведь благосостояние его государства создали именно они. Он проиграл игру, и с этих пор богатство и могущество Каликута стали неуклонно падать. Тем не менее, даже если судить по сообщениям самих португальцев, действия правителя по отношению к требовательному и высокомерному Гаме были и справедливы и достойны.

Когда командующего флотилией допустили, наконец, к саморину, последний заметил, что он ожидал его двумя днями раньше. Гама ответил, что он не явился тогда, так как долгий путь утомил его. Саморин прямо заявил, что отсутствие подарков очень неприятно для него и что он так и не получил писем, которые собирался вручить ему Гама. Португалец попросил извинения и заверил, что письма будут вручены им сейчас же. Самарин высказал желание, чтобы ему дали «золотую статую святой Марии с корабля». Гама ответил, что статуя не золотая «и что если бы она и была золотая, он все же не мог бы расстаться с ней, так как она вела его через океан и приведет его назад на родину». После этого Гама вручил письма (одно на португальском языке, а другое на арабском), но вместе с тем он нанес саморину новую обиду, заявив, что он не может доверить перевод с арабского мусульманскому переводчику, а поскольку он сам не мог прочитать письмо, он попросил вызвать какого-либо христианина, знающего арабский язык. Когда такой появился, оказалось, что он мог говорить по-арабски, но читать не мог. В конце концов, на помощь позвали арабов. Впрочем, содержание письма было безобидно и все были удовлетворены.

Далее последовали несвязные вопросы о товарах, изготовляемых в Португалии. Гама заявил, что у него есть образцы и высказал намерение вернуться за ними на корабли, оставив часть своих спутников на берегу, в отведенных им каликутских домах. Но саморин ответил полным отказом, резко потребовав, чтобы он забрал с собой всех своих людей, «прочно поставил на якорь свои суда, выгрузил товары и продал их как можно выгоднее». На этом вторая аудиенция у саморина и оборвалась. Поскольку час был поздний, португальцы отправились на ночь в предоставленные им помещения.

На следующее утро, 31 мая, Гама сел в паланкин и, в сопровождении праздной и любопытной толпы, двинулся в обратный путь, к якорной стоянке в Пандарани. Скоро паланкин обогнал спутников Гамы. Они заблудились, и в конце концов какой-то человек саморина разыскал их и привел в подворье, где их ждал Гама. После того как вся группа собралась в Пандарани, Гама потребовал лодку, чтобы переправиться со своими людьми на корабль. Но уже наступила темнота и начал дуть порывистый ветер, так что вали (сановник саморина, заботам которого был поручен эскорт) отказался удовлетворить требование. Запальчивый Гама сразу же заподозрил измену. Он разослал своих людей в разных направлениях, чтобы они предупредили Коэлью и Паулу да Гаму, но матросы не нашли ни их, ни португальских лодок, а один из посланцев заблудился. Командира и его спутников разместили в доме мусульманского торговца, и они послали за дичью и рисом на ужин. На следующее утро Гама «снова потребовал лодок для переправы на корабли», и ему заявили, что он может получить лодки, если прикажет своим кораблям стать на якорь ближе к берегу. Он отказался дать такое приказание и угрожал обратиться лично к саморину; тогда все двери дома были заперты, а вокруг дома была поставлена вооруженная стража. Португальцам разрешали выходить только под строгой охраной. Затем Гаме предъявили требование выдать паруса и рули своих кораблей (и таким образом сделать корабли бесполезными). Гама наотрез отказался. Португальцы «чувствовали себя очень угнетенными, хотя они делали вид, что не замечают того, что происходит». Гама потребовал тогда, что если его не хотят отпустить, то разрешили бы уйти его свите, «потому что там, где они находятся, они умрут с голоду. Но ему ответили, что им следует остаться там, где они есть, а если они умрут от голода, то им придется вынести и это, потому что никому до этого нет никакого дела». Между тем посланный и заблудившийся накануне матрос, задачей которого было найти Коэлью или лодки, вернулся и сообщил, что Коэлью ожидал своего командира всю ночь Гама спешно отослал моряка назад, велев Коэлью вернуться на корабли и позаботиться о том, чтобы они хорошо охранялись. Когда Коэлью стал выполнять приказ, за его лодками погнались арабские алмадии, но все же Коэлью удалось благополучно переправить своих людей на корабли. Несмотря на то, что позднее на Гаму оказывали еще большее давление, требуя от него, чтобы он приказал своим судам подойти ближе к берегу, он упорно отказывался подчиниться.

Прошел еще день. Ночью Гама и его люди находились под более тщательной охраной, чем когда бы то ни было — их сторожило «больше ста человек, все вооруженные мечами, двусторонними боевыми топорами, щитами, луками и стрелами»[327]. Утром в субботу 2 июня снова пришел вали: он потребовал у Гамы, чтобы тот приказал выгрузить на берег свои товары, велел высадиться экипажам судов и не разрешал им возвращаться на корабли (вали заявил, что так положено по местному обычаю) до тех пор, пока все товары не будут проданы. Гама послал письмо брату Паулу, приказав ему выгрузить некоторые товары; как только товары были выгружены, Гаме и его свите разрешили вернуться на корабли Товары он оставил на берегу на попечение Диогу Диаща в качестве фактора и Алвару ди Брага в качестве его помощника. Когда командир оказался на борту судна, «он приказал, чтобы на берег больше товаров не отправляли».

Прошло пять дней, ни та, ни другая сторона ничего не предпринимала; наконец Гама послал саморину письмо, жалуясь на то, что он был арестован после аудиенции. Он заявил, что «мавры пришли только для того, чтобы осуждать, а не покупать» его товары Правитель, все еще настроенный дружественно, осудил мусульман за их действия и послал нескольких других купцов осмотреть товары и сделать покупки, «если они пожелают». Он послал даже одного «знатного человека, который должен был остаться с фактором… и разрешил им [португальцам], не боясь наказания, убивать любого мавра, который придет к ним».

Купцы пробыли у берега несколько дней, но они тоже осмеивали португальские товары и не захотели их покупать. Предупрежденные обо всем мусульмане держались поодаль от склада, но при каждом удобном случае оскорбляли людей Гамы, а «когда кто-нибудь из них высаживался на берег, они плевали на это место, говоря: «Португалия, Португалия». И в самом деле, с самого начала они выискивали средства захватить и перебить нас».

Так шли дни с 2 по 23 июня; Гама не добился никаких успехов в торговле с мусульманами и индусами — ни в купле, ни в продаже. 23 июня он снова попросил у саморина разрешения переправить свой товар из Пандарани в самый Каликут. Государь Каликута проявил добрую волю — он не только приказал удовлетворить требование Гамы, но и дал вали указание, чтобы носильщики «отнесли все товары на спине в Каликут за его счет, поскольку никакое имущество, принадлежащее королю Португалии, не должно облагаться излишними поборами, пока оно находится в его стране».

24 июня товары были доставлены в Каликут для продажи. После этого Гама распорядился, чтобы один человек с каждого корабля увольнялся по очереди на берег в Каликут и покупал там все, что ему захочется. Индусы на берегу хорошо относились к португальским морякам, повсюду принимали их гостеприимно и бесплатно давали пищу и жилье. В свою очередь, индусам разрешили заходить на борт кораблей для обмена рыбы на хлеб; капитан распорядился хорошенько кормить их самих и детей, которых они часто с собой приводили. Индусов приходило так много, что по вечерам, когда нужно было очистить палубы от их присутствия, команде удавалось это с большим трудом; некоторые даже выхватывали у матросов пищу из рук, когда те садились за стол.

Матросы высаживались на берег «по двое и по трое и брали с собой браслеты, ткани, новые рубашки и другие' предметы, которые они хотели продать». Автор «Рутейру» жалуется на низкие цены, которые платили португальцам, и указывает, что матросы делали покупки, «чтобы взять с собой что-нибудь из этой страны, хотя бы в качестве образца», впрочем, в следующем же предложении он заявляет, что «люди, посетившие город, покупали там гвоздику, корицу и драгоценные камни». Никто ни разу не приставал к матросам на берегу и в городе, где они бродили вполне свободно и старались использовать отпуск как можно лучше.

После того как без особых событий протекло примерно два месяца, Гама решил, что дальнейшее пребывание на берегу бесполезно. 9 августа он послал к саморину Диогу Диаша с подарками — «янтарем, кораллами и многими другими вещами» — и письмом, в котором он извещал саморина, что португальцы хотят отправляться на родину. Он предлагал каликутскому правителю послать вместе с флотилией в Португалию своего представителя, попросил подарить ему для португальского короля бахар (204 килограмма) корицы и бахар гвоздики, а также продать образцы других пряностей. Прежде чем получить аудиенцию, Диашу пришлось ждать четыре дня, а после этого он был принят почти без соблюдения церемониала. К привезенным подаркам саморин не проявил никакого интереса, но потребовал, чтобы Гама, если он хочет уехать из страны, немедленно выплатил ему в качестве таможенных сборов со своих товаров сумму в шестьсот шерафинов (около 900 долларов). Когда Диаш ушел из дворца, за ним последовали сановники саморина; они пришли на склад, где лежали непроданные португальские товары, и запретили их увозить. Помимо того, было издано распоряжение, запрещавшее каликутским лодкам подходить к кораблям Гамы. Диашу удалось послать свой отчет Гаме лишь после наступления темноты с матросом негром, отправившимся в рыбацкой лодке.

Полученное сообщение было очень неприятно для командующего флотилией. Некоторые члены его экипажа были сейчас фактически пленниками саморина, и отплытие судов, по-видимому, приходилось отложить на неопределенное время. Кроме того, Монсайди информировал его, что мусульмане предлагали саморину большие подарки, прося его уничтожить флотилию и истребить людей, и советовали не допускать больше на берег Гаму и его офицеров. Саморин же дружелюбно заверил их, что «если капитаны сойдут на берег, им отрубят головы».

На следующий день (14 августа) каликутские лодки не показывались, но затем к кораблям опять стали в большом количестве подходить алмадии. По приказу хитрого Гамы, который ждал лишь благоприятного случая, посетителей хорошо принимали и кормили. 19 августа, в воскресенье, на корабль Гамы прибыло около двадцати пяти человек, «из которых было шесть высокопоставленных лиц». Гама внезапно приказал арестовать этих шесть и двенадцать других. Остальных отправили на берег в судовой шлюпке с письмом к мусульманскому фактору саморина; в письме говорилось, что заложники будут возвращены, когда саморин пришлет ему с берега португальцев и португальские товары, находившиеся на складе в Каликуте[328].

Напрасно прождав четыре дня, в четверг 23 августа Гама приказал поднять якоря и поставить паруса; на берег он сообщил, что возвращается в Португалию и скоро вернется и покажет народу Каликута, воры или не воры португальцы. Отчалив от Каликута, корабли прошли всего навсего четыре лиги, как сильный противный ветер заставил их снова стать на якорь. На следующий день флотилия вернулась и опять стала на якорь против Каликута. В субботу 25 августа флот вышел в море во второй раз и теперь бросил якорь в отдалении, откуда почти не было видно суши. В воскресенье к кораблям подплыла туземная лодка, и Гаме сообщили, что Диогу Диаш находится во дворце саморина и что его переправят на корабль, если заложники будут освобождены. Гама предполагал, что Диаша убили, и был уверен, что посылка лодки — это уловка с целью задержать его суда до тех пор, пока саморин и мусульмане не подготовятся к нападению. Он приказал индийцам немедленно же отойти от корабля, угрожая открыть по ним огонь из бомбард, и посоветовал им не возвращаться без Диаша или письма от него. Если это требование не будет выполнено сразу же, заявил он, он обезглавит находящихся у него пленных. Гама снова велел поднять якоря и плыть на небольшом расстоянии вдоль берега.

Когда сообщение о действиях Гамы и его угрозах было передано в Каликут, саморин тут же вызвал Диогу Диаша, принял его «с явной благосклонностью и заверил, что незаконное требование шестисот шерафинов в качестве таможенного сбора исходило от его фактора, а не от него». После этого он попросил Диаша написать (железным пером на пальмовом листе) письмо, которое должно было быть вручено королю Португалии. Смысл письма был таков:

27 августа в понедельник к кораблям подплыли семь лодок с Диашем и другими португальцами. Так как индийцы не возвратили требуемых товаров, они боялись предстать лицом к лицу перед разгневанным Гамой; поэтому они высадили привезенных португальцев на баркас, привязанный к корме флагманского корабля Диаш передал слова саморина, который просил вернуть заложников, обещал поставить падран и выразил желание, чтобы он, Диаш, вернулся в город и остался с товарами. Гама передал падран[329] сидевшим в лодке индийцам и отпустил шесть пленных, обещав отдать других, когда будет возвращен товар.

Рано утром во вторник 28 августа послышался плеск весел. С одного из кораблей спустили трап и на борт поспешно взобрался Монсайди, «человек из Туниса». Он был охвачен паническим страхом и заявил, что все его имущество конфисковано, а его жизнь находится в опасности; его обвиняли в том, что он — христианский шпион, подосланный королем Мануэлом. Он умолял, чтобы ему разрешили уехать с флотилией из Индии и спасти хоть свою Жизнь, раз уж собственность его была конфискована. Гама разрешил ему это[330].

Вскоре после появления Монсайди к кораблям подплыло несколько лодок, полных людей. Три лодки, были нагружены полосатой тканью — это была часть товаров, оставленных на берегу, — а один человек с передней лодки крикнул Гаме, что если он вернет всех заложников, ему будут возвращены и остальные товары. Гама, всегда скорый на гнев, велел лодкам убираться прочь, заявив, что товары для него не имеют никакого значения и что он забирает заложников в Португалию[331], а когда он вернется — а вернется он обязательно, — он покажет народу Каликута, действительно ли он и его люди разбойники, в чем их обвиняли мусульмане.

В среду 29 августа Гама устроил совет своих офицеров. Общее мнение было таково, что они побывали в стране, для открытия которой и пускались в этот путь, нашли образцы различных пряностей и драгоценных камней и что было бы лишней тратой времени пытаться еще установить дружественные отношения с Каликутом, принимая во внимание открытую враждебность богатых и влиятельных мусульман и их решающее воздействие на саморина. Совет был закрыт, якоря подняты, паруса поставлены, на мачтах и реях, под звуки барабанов и труб, взвились флаги. Три корабля, проделавшие одно из важнейших по своим последствиям плаваний в истории, медленно повернули на северо-запад, держа курс на Африку, мыс Доброй Надежды и Лиссабон. Их миссия была осуществлена успешно Морской путь в Индию был найден, и Васко да Гама, командир экспедиции, занял в анналах человечества бессмертное место.

Плавание назад, к африканскому берегу, началось с инцидента, который мог бы иметь серьезные последствия. В полдень того дня, когда были подняты паруса, ветер спал и флотилия остановилась поблизости от Каликута. Сразу же корабли окружило около семидесяти лодок с вооруженными людьми. Гама очистил палубы для боевых действий и, подождав, пока лодки подойдут на расстояние выстрела, открыл огонь из бомбард. Тем временем снова подул ветер. Несмотря на залпы, лодки продолжали преследовать корабли около полутора часов. К счастью для обеих сторон, поднялась буря и, наполнив паруса судов Гамы, вынесла их в открытое море; «а когда они увидели, что уже больше не могут принести нам вреда, они повернули назад, а мы продолжали наш путь». В течение нескольких дней вследствие слабых ветров и чередующихся бризов с суши и с моря корабли держались около берега.

В понедельник 10 сентября 1498 года Гама, находясь неподалеку от маленького городка, воспользовался этим, чтобы высадить на берег одного из шести заложников — человека, потерявшего глаз, — с письмом примирительного тона к саморину, которое написал Монсайди на арабском языке. Командир флотилии объяснял в своем письме, что он увез малабарцев для того, чтобы доказать королю, какие он сделал открытия, и отмечал, что он не оставил в Каликуте своего фактора только потому, что он боялся, что мусульмане убьют его[332].

В субботу 15 сентября флотилия оказалась около небольших островов Санта-Мария, и на одном из этих островов был установлен третий падран, по имени Санта-Мария. Дружественно настроенные рыбаки поднялись на борт кораблей, а позже помогали воздвигнуть падран. 20 сентября корабли прибыли на Анджидивские острова (14°45' северной широты, вблизи индийского берега)[333]. Там флотилия стала на якорь и запаслась дровами и водой для перехода в Африку. Были получены образцы корицы (или кассии) и на борт были взяты свежие овощи. Пока команды занимались этой работой, два довольно больших судна приблизились к якорной стоянке. Поскольку марсовый с верхушки мачты известил, что в море видны еще шесть судов, задержанных штилем, Гама решил, что его преследует неприятель, и приказал потопить оба корабля. Одному удалось ускользнуть, у другого был поврежден руль, а когда португальцы подошли ближе, команда бежала на судовой лодке. Матросы Гамы вступили на покинутое судно, но нашли там лишь продовольствие, кокосовые орехи, пальмовый сахар и оружие. По остальным семи судам был открыт огонь — неизвестно с какими результатами. На следующий день индийцы, попавшие на борт, сказали командиру, что эти суда были посланы из Каликута, чтобы уничтожить португальскую флотилию. Но нет никаких доказательств, что они сказали правду.

На следующее утро команда накренила корабли «Сан-Габриэл» и «Берриу» и начала чинить их и чистить. Пока велась эта работа, подошли две галеры (фусты), полные вооруженных людей. Они гребли под звуки барабанов и волынок. Заложники сообщили тогда Гаме, что галеры эти — пиратские суда, занимающиеся разбоем и убийствами. Гама открыл стрельбу по ним, как только они оказались в пределах досягаемости, и они бежали, некоторое время преследуемые Николау Коэлью.

Во время стоянки флотилии у Анджидивских островов Гаму посетил человек, который впоследствии оказал португальцам большую помощь в их индийских предприятиях. Ему по видимости было лет сорок, и он был хорошо одет. Он обратился к Гаме на венецианском наречии и заявил, что он — христианин, прибывший в молодости в Индию с Запада, и что в настоящий момент он находится на службе правителя Гоа (см. главу двадцать первую). Он прибавил также, что его обратили в ислам, «хотя в душе он по-прежнему христианин». Услышав, что в Каликут прибыли какие-то франки, он попросил у своего господина разрешения посетить корабли. Его просьба была удовлетворена. Правитель Гоа передал ему письмо, в котором приветствовал португальцев и изъявлял им чувства дружбы. Пришелец был общительным человеком, «который говорил так много и о стольких вещах, что иногда он противоречил сам себе».

Пока чужеземец без умолку тараторил, Паулу да Гама тайно расспросил о нем индийцев, которые сопровождали его, и получил удивительный ответ: это был пират! После этого Гама приказал схватить его, отвести на судно, вытащенное на берег, и там высечь, чтобы он признался. Хотя он и заявил теперь Гаме, что чужестранцев подстерегают корабли, которые нападут на них, как только будут собраны достаточные силы, он не хотел изменить показаний о себе самом. Гама без колебаний приказал пытать его. Пленника пытали три или четыре раза, так что он не мог уже говорить и только жестами показал, что он явился разведать все, что можно, о португальских кораблях и их вооружении. Его перестали пытать, но оставили на корабле Гамы. Через несколько дней, когда корабли были далеко в море, пленный признался, что господин послал его с тем, чтобы заманить флотилию к себе в страну, а там он намеревался использовать португальцев для войн с соседними государями. Васко да Гама взял его в Португалию; там он был крещен и получил имя Гашпар да Гама, хотя иногда его называют Гашпаром да Индия. Позже он сопровождал Кабрала на Восток в качестве переводчика и участвовал в некоторых других португальских экспедициях в Индию. Последнее упоминание о нем относится к 1510 году. Сообщалось, что он был фаворитом короля Мануэла, который сделал его кавалером своего двора. Лунардо да Ка Мессер, бывший в 1504 году венецианским послом в Лиссабоне, рассказывал в письме к Синьории[334], что Гашпар женился на португалке (хотя один источник утверждает, что у него была жена в Кочине, а другой, что у него были жена и дети в Каликуте) и что он получил за свои услуги государственную пенсию в семьсот дукатов в год. Флорентиец Джироламо Серниджи, находившийся в Лиссабоне в момент возвращения Гамы, видел Гашпара и подробно рассказал о нем в письме к флорентийскому другу, впервые опубликованном в 1507 году. Гашпар признался Серниджи, что он еврей; его родители бежали из Познани (в Польше) во время гонений на евреев при короле Казимире (около 1456 года)[335]; после короткого пребывания в Палестине они переехали в Александрию, где родился Гашпар. Серниджи называет его «лоцманом», между тем как в одном письме короля Мануэла (к кардиналу Жоржи да Кошта) говорится, что он был купцом и гранильщиком.

Выполнив прискорбный долг — похоронив брата, Васко да Гама с тяжелым сердцем отплыл с Терсейры в Португалию. Корабль пропрел близ скалы Синтры, обогнул мыс Разу, миновав рыбацкий поселок Кашкаиш, вошел в Тежу и бросил якорь в Риштеллу, около четырех миль ниже Лиссабона. В момент, когда якорный канат опускался, Гама осознал, что он наконец закончил плавание в Индию — плавание, которое заняло свыше двух долгих лет, полных приключений и тяжелых трудов.

Мы могли бы с полным вероятием предполагать, что португальцы тщательно записали дату появления Васко да Гамы в Лиссабоне после его великого плавания. Однако в официальных записях, относящихся к этому событию, дата не приводится.[341]. У нас нет также подлинных сочинений современников, которые упоминали бы эту дату или сообщали бы какие-либо подробности.

В течение последующих столетий историки спорили по поводу дня прибытия Гамы — этот день относили к 29, 30 и 31 августа и даже к 1 сентября 1499 года[342]. Как только король Мануэл узнал о том, что командующий флотилией находится в Белене, он послал ему навстречу дона Диогу да Силва ди Минезиш, графа Порту Алегри и несколько придворных. Они сопровождали Гаму во дворец, «куда было трудно попасть, потому что собралось множество народа, чтобы посмотреть на такое диво, каким был для них Васко да Гама — не только потому, что он осуществил столь великий подвиг, как открытие Индии, но и потому, что все думали, что он умер».

В сопровождении своего почетного эскорта великий Васко подошел к королю Мануэлу, который принял его со всей торжественностью и пышностью в присутствии всего двора. Никакого описания приема и вообще того, что делалось, когда Васко да Гама стоял перед своим королем и давал ему отчет, до нас не дошло; нет ни одной записи речи, произнесенной им по данному случаю[343].

Совершенно несомненно, что дон Мануэл был очень доволен исходом всего предприятия. Действительно, еще до возвращения Гамы король послал два письма с сообщением об открытии — одно своим тестю и теще, испанским монархам, другое кардиналу дону Жоржи да Кошта в Рим[344]. В обоих письмах король выражал свою радость по поводу открытия и очень кратко рассказывал о его последствиях. В письме, отправленном в Испанию, Мануэл особо подчеркивал, что теперь церкви представляется возможность расширить свое влияние и что это открытие создает перспективы «для уничтожения тамошних мавров» и для того, чтобы передать «жителям и кораблям нашего королевства великую торговлю, которая сейчас обогащает тамошних мавров, через чьи руки она проходит без участия других лиц и народов».

Сразу после получения сообщения Коэлью (а может быть, Жуана да Са) об успехе плавания Гамы и даже до того, как аДмирал прибыл в Лиссабон, дон Мануэл прибавил к своему титулу «короля Португалии и Алгарви по сю сторону и за морем, в Африке»[347] титул «владетеля Гвинеи и завоеваний, мореплавания и торговли Эфиопии, Аравии, Персии и Индии»[348]. В ознаменование этого события была даже отчеканена золотая монета. Она весила 712 гран, стоила 10 крузаду — примерно 25 долларов — и называлась «португеш».

Успех Гамы не только побудил короля Мануэла принять новый пышный титул, который фактически мало согласовывался с достижениями первого похода в Индию, но и вообще возымел странное на него действие. Легкомысленный и беспокойный по природе, король ушел с головой в строительные дела, проявив больше пыла, чем рассудительности; более того, жажда власти, порожденная успехами в Индии, заставили его совершить ряд поступков, граничивших с сумасшествием. Непосредственный предшественник Мануэла, Жуан II, так много сделавший для поощрения исследования дальних морей, покоился в Сэ — кафедральном соборе Силвиша[349]. Одним из первых актов Мануэла после возвращения Васко да Гамы из Индии был приказ перенести тело Жуана в монастырь Батальи. Это было сделано, как показалось многим португальцам, с неподобающей пышностью и торжественностью.

Вскоре после этого (10 декабря 1500 года) Мануэл приказал выкорчевать все оливковые деревья в Лиссабоне — именно они придавали городу живописность, — росшие во дворах церквей, монастырей или феодальных дворцов. Он приказал также расчистить и выровнять место у городских стен и в некоторых других частях города.

Особенно важно было то, что он начал строить новые общественные здания, в том числе величественные дворцы Рибейра, Каза-да-Индиа, Алмасинш (королевские пакгаузы) и Терсенаш (склады) в Катакифараше. Полный нетерпения и стремясь жить в возбужденной атмосфере строительства, шума и сумятицы, он отремонтировал дворец Сантуш-у-Велью и поселился в нем на время, пока строились его новые дворцы.

Наиболее честолюбивым проектом Мануэла в это время была постройка церкви иеронимитов в Белене, на месте церкви, в которой молились Васко да Гама и его моряки перед отправлением в свое полное приключений плавание. Эту церковь он задумал как вечный памятник в честь открытия Индии. Она до сих пор остается одним из величайших памятников архитектуры португальского Возрождения и представляет особый интерес для тех, кто изучает жизнь и приключения Васко да Гамы и Луиша Камоэнса.

Территорию Риштеллу король получил от братьев ордена Христа и в декабре 1499 года передал ее «главе и братьям ордена святого Иеронима — это был святой, которого король считал своим личным покровителем, — чтобы они воздвигнули там монастырь, возложив на них обязанность, помимо треб, предусмотренных по уставу, молиться за душу инфанта [Генриха], основателя раньше стоявшей на этом месте церкви, молиться за монарха-дарителя и его преемников». После этого Мануэл изменил название местечка Риштеллу на Белен (Вифлеем). Когда орден Христа отдавал эту церковь, он, к сожалению, удалил каменную статую богоматери с Христом, сидящих на деревянном кресле, — эта статуя была в церкви, когда Гама и его матросы бодрствовали в ночь на 8 июля перед отплытием в Индию. Монахи поставили статую в старой церкви Непорочного Зачатия («Conceição Velha»), где она находится и до сих пор, не пострадав от ужасного пожара, который разрушил значительную часть церкви.

Фундамент монастыря иеронимитов был заложен в 1499 году, а 6 января 1501 года на месте, предназначенном для главного входа, был заложен освященный камень: по этому случаю состоялась торжественная церемония в присутствии короля, королевской фамилии, двора и большой толпы народа. Строительство этого большого монастыря продолжалось до 1551 года, когда Жуан III приказал прекратить работы. В XIX веке были сделаны пристройки и изменения в здании, но в основном оно сейчас осталось таким, каким было в середине XVI века.

Мануэл не пользовался репутацией слишком великодушного монарха, но, по-видимому, по отношению к Васко да Гаме он был очень щедр и стремился вознаградить его за великие услуги, оказанные короне. К сожалению, имеются данные о том, что Гама был жаден и алчен, его не удовлетворяла ни одна награда, которую его властелин мог счесть приличествующей для него.

Гама любил город Синиш, где он родился и где его отец был alcaide mór (главным начальником). Когда его спросили, чего он хочет, он, не колеблясь, попросил, чтобы его сделали сеньором этого города. Однако Синиш принадлежал ордену Сан Тиагу, великим магистром которого был герцог Коимбрский, незаконный сын Жуана II. Мануэл удовлетворил просьбу Гамы, дав ему жалованную грамоту, датированную 24 декабря 1499 года. В грамоте указывалось, что город Синиш передается вместе с его привилегиями, доходами и налогами Васко да Гаме, его наследникам и преемникам, — но с оговоркой, что корона даст ордену Сан Тиагу другой город в обмен, а папа даст специальное разрешение на передачу. Папское разрешение последовало в 1501 году, но орден Сан Тиагу отказался передать владение городом[350], Мануэл постарался задобрить Гаму, предоставив ему ежегодную пенсию в одну тысячу крузаду (около двух тысяч долларов) «до тех пор, пока он не сможет получить во владение город Синиш»[351].

10 января 1502 года, ровно за месяц до того, как он отправился во второе плавание в Индию, Гама получил и дополнительную пенсию для себя и для своих наследников в триста тысяч рейшов (около полутора тысяч долларов). Вместе с этой пенсией он получит также титул «адмирала Индийского моря» со всеми «почестями, достоинствами, вольностями, властью, юрисдикцией, доходами, привилегиями и правами, которые ему надлежит иметь». Вместе с этим Гама получил титул дона не только для себя, но и для своего брата Айриша, сестры Терезы (в женском роде — донна) и для их потомков. Мало того, Гаме было дано право привозить раз в год на своих или чужих судах, приплывающих из Индии, на двести крузаду товаров, уплачивая только один пятипроцентный налог в пользу ордена Христа. В указе прямо говорится, что он был опубликован и такие права были даны «без того, чтобы он или кто-нибудь другой за него просил об этом» («sem nollo elle pedir nem outro рог elle»); в заключение король требовал и приказывал, чтобы «наследники этого Васко да Гамы назывались Гама в память и в честь вышеупомянутого Васко да Гамы».

Несмотря на все эти дары, дон Васко был полон решимости получить в свое владение город Синиш, и когда он вернулся из второго плавания, это притязание вызвало немало треволнений.

Повидимому, часть первой пенсии не была уплачена своевременно в 1501 году, вместо этого дону Васко дали некоторое количество пшеницы. Сохранилось распоряжение короля своему казначею относительно этой пшеницы (которая оценивалась в двадцать восемь тысяч рейшов) с распиской адмирала[352]. Подпись Гамы на ней — одна из трех сохранившихся его подписей.

Не считая нескольких подробностей, приведенных выше, и того факта, что в этот период Гама женился в городе Эворе, где, как полагают, он жил с 1499 по 1502 год, о жизни адмирала между его первым и вторым путешествием в Индию известно очень мало. Время его вступления в брак не поддается точному определению, но его можно установить приблизительно путем догадок о возрасте его сыновей. Гама женился на донне Катарине ди Атайди, дочери Алвару ди Атайди и донны Марии да Силвы[353]. От брака Гамы родилось шесть сыновей — Франсишку, Иштеван, Педру, Паулу, Криштован и Алвару ди Атайди — и дочь Изабелла ди Атайди[354].

Король Мануэл, не теряя времени, воспользовался возможностями, которые ему давало открытие морского пути в Индию. Благодаря превосходству португальских судов, опытности португальских мореходов, большей точности инструментов и навигационным знаниям, которые начали накапливать еще под руководством принца Генриха, контроль над восточными морями и торговлей пряностями, казалось, должен был естественно перейти в руки Португалии. Мануэл и его народ полагали, что сам бог довел дона Васко до Индии и на родину в полной безопасности и что именно бог хотел и желал, чтобы Португалия правила Востоком и обратила его жителей в истинную веру. Как и в то время, когда составлялся план первого плавания Гамы, группа советников Мануэла выступила против дальнейшего продвижения, указывая на связанный с этим риск, — они говорили о бедности Португалии, о скудости ее населения и о подавляющем превосходстве сил и о богатстве мусульман. Однако, как и раньше, Мануэл упорствовал, движимый чувством алчности, стремлением к славе для самого себя и для своего маленького народа, а также фанатичным желанием обратить в христианскую веру язычников Африки и Восточных морей.

Плавание Васко да Гамы привело к великим результатам, но нельзя забывать, что его флотилия была невелика и все его путешествие носило характер исследования — или, как его называли, «разведки боем». Гама в общем сыграл — хотя неуклюже и неудачно вследствие своей нетерпимости — роль странствующего иностранца, ищущего возможностей торговли для своих соотечественников. Правда, каликутские мусульмане вступили с ним в борьбу и помешали ему свободно торговать с народом саморина, но они все же не верили всерьез, что прибытие португальских кораблей к Малабарскому берегу может создать какую-то реальную — или, во всяком случае, непосредственную — опасность для их прочных монопольных позиций в торговле с Индией и в морских предприятиях в прилегающих морях. Ставя себе цель завладеть восточной торговлей пряностями, португальцы должны были действовать быстро — во-первых, для того чтобы помешать другим европейским народам воспользоваться открытием и, во-вторых, чтобы прибыть на арену подвигов Гамы до того, как индусы и мусульмане смогут провести эффективную политическую и военную подготовку к борьбе. Кроме того, для второй экспедиции необходимы были более крупные силы.

На пути от Гвинеи до Каликута не было ни узких проливов, которые можно было бы легко контролировать, ни каких-либо ключевых пунктов в открытых морях и у африканского побережья. Таким образом, Португалия должна была предпринять быстрые и решительные шаги: надо было овладеть африканским побережьем в таких пунктах, которые могли понадобиться португальцам для захода судов, надо было также помешать другим народам захватить опорные базы на этом пути.

Человек, которому король хотел доверить руководство экспедицией, был, естественно, дон Васко да Гама, ныне адмирал Индийского моря. Действительно, в дарственной грамоте от 2 октября 1501 года (?) король Мануэл распорядился, «что над всеми армадами, которые мы прикажем снарядить и снарядим в течение его жизни для отплытия в вышеуказанные индийские порты, будут ли они предназначены для торговли товарами или для ведения войны, он [Гама] может получить и получит главное командование [capytanya mor] — и когда он пожелает получить упомянутое командование, мы не должны ни смещать его, ни назначать на этот пост другого адмирала, кроме него…» Этой грамоте король придал безусловную силу «без того, чтобы ей могло что-либо воспрепятствовать». Таким образом адмирал мог бы руководить и второй экспедицией, если бы он был согласен на это. Но он устал после двухлетнего плавания. Оно было чрезвычайно тяжелым и «томительным, и он желал отдохнуть, пользуясь своими вновь приобретенными почестями и пенсиями. Кроме того, он только что женился и хотел спокойствия или по крайней мере временной свободы от трудной жизни моряка.

Узнав, что Гама не хочет воспользоваться своим преимуществом, дон Мануэл стал искать другого руководителя экспедицией. Его выбор пал на Педру Алвариша (или Педралвариша) Кабрала. Кабрал родился около города Ковильяна в 1467 году (?). Следовательно, когда Мануэл избрал его главнокомандующим флотом (capitao mor), ему было 32 года. Он служил в свое время пажем при дворе Жуана II, а потом стал членом королевского совета и вступил в орден Христа. О его жизни известно мало. Нет никаких данных, что он когда-либо плавал на корабле до того, как в 1499 году получил командование (с тем, чтобы отплыть в 1500 году); нет никаких данных и о том, что он когда-либо совершил второе плавание Это назначение было сделано, повидимому, по каким-либо политическим соображениям, или же он был избран как фаворит, без учета его способностей и пригодности для такого поста. Выбор этот чрезвычайно странен, особенно при наличии испытанных и способных командиров такого крупного масштаба, как Дуарти Пашеку, Бартоломеу Диаш и Николау Коэлью, — они все, кстати, отправились с Кабралом, но в подчиненном положении. В пользу Кабрала говорит тот факт, что он, по-видимому, был приемлем для Васко да Гамы и что, несмотря на его молодость, его уважала команда.

Экспедиция состояла из тринадцати кораблей, которые были снаряжены с расчетом, что плавание продлится восемнадцать месяцев. Кроме Пашеку, Коэлью и Диаша, с флотилией плыл и Айриш Коррейа, который ведал всеми вопросами, относящимися к торговле, и которому были даны полномочия заключать торговые договоры. Поскольку корабли везли большой груз для торговых целей, флотилия была снабжена правилами и указаниями относительно того, как вести торговлю. Были даны подробные инструкции, касавшиеся управления судами и отношений с местными правителями. Большая часть письменных инструкций не дошла до нас, но сохранилась очень важная их часть — указания, которыми должен был руководствоваться Кабрал после прибытия в Индию, и меморандум, составленный с участием Васко да Гамы[355], в который входят и советы по поводу того, как плыть после прохождения островов Зеленого мыса. Кроме этих инструкций, Кабрал вез письмо к саморину с предложением дружбы и установления торговых отношений. Однако в этом письме содержался пункт, в котором говорилось, что если саморин не проявит доброй воли или будет мешать португальцам, «наша твердая цель — следовать скорее воле бога, чем людей, не прекращать, несмотря на любое сопротивление, это предприятие и продолжать наше мореплавание, торговлю и общение с этими странами, которым господь бог хочет снова оказать услугу нашими руками, не желая, чтобы наши труды по служению ему оказались напрасными».

Кроме капитанов и трех факторов, кормчих, писцов и переводчиков, с флотилией отправились Монсайди, пять индийцев, которых увез из Каликута Гама, и восемь монахов и священников. В экспедицию был назначен также астроном — это, по-видимому, была единственная португальская экспедиция в Индию, имевшая в своем составе астронома.

Суда новой флотилии были больше судов, которые были у Гамы: тоннаж всех тринадцати судов в пять раз превышал тоннаж судов адмирала. Но если для флотилии Гамы было трудно набрать команду, то на корабли Кабрала стремились многие моряки и не моряки, и их плата была определена заранее, а специальных наград им не обещали.

Из ошибок первого плавания в Индию Мануэл извлек уроки. Поэтому, кроме двух грузовых судов с товарами, предназначенных для торговли с африканскими неграми, для индусов он отправил гораздо лучшие товары — медь, киноварь, ртуть, янтарь, кораллы, шерстяную пряжу, атлас, бархат и т. п. Поскольку малабарцам португальские деньги были неизвестны, на флагманский корабль был погружен запас монеты других государств, особенно Венеции.

8 марта 1500 года флотилия собралась в Белене, около неоконченных стен монастыря иеронимитов. Интересно отметить, что одним из кораблей («Анунсиада») совместно с другими флорентийцами владел Бартоломо Маркиони (тот самый Маркиони, который выдавал векселя Ковильяну и Пайве, когда они отправлялись в свое замечательное сухопутное путешествие в Индию). Еще один корабль принадлежал португальцу — графу Порту Алегри. Остальные суда принадлежали короне.

После того как епископ дон Диогу Ортиш отслужил торжественную мессу в присутствии короля, Кабралу было поднесено знамя с королевским гербом, и экипажи, под звуки музыки волынок, дудок и барабанов, сели на корабли. На следующий день суда отправились в плавание, которое оказалось еще более длительным, чем плавание Гамы.

С самого начала флотилию преследовали несчастья. 23 марта одно судно пропало. Хотя кое-кто утверждал, что оно благополучно достигло какого-то безымянного порта, судно это, как полагают, пошло ко дну, несмотря на ясную погоду. 22 апреля корабли оказались в виду побережья Бразилии. Флотилия бросила якорь у берега и оставалась там до 2 мая, хотя никакой или почти никакой разведки не осуществлялось.[356] В Португалию был послан корабль, чтобы сообщить об открытии Бразилии; остальные одиннадцать кораблей повернули к Африке. Переход от Бразилии до мыса Доброй Надежды был долог и труден, и комета, замеченная в ночь на 12 мая, была принята за дурное предзнаменование. 24 мая флотилию застигла плохая погода, которой славится южная Атлантика, суда оказались во власти внезапного жестокого шторма. При этом было потеряно четыре корабля, включая корабль смелого мореплавателя, открывшего мыс Доброй Надежды, Бартоломеу Диаша, утонувшего вместе с кораблем. Остальные семь судов были рассеяны — они неслись по ветру с поврежденными рангоутами и разорванными парусами. Флагманский корабль Кабрала и два других корабля прошли в виду мыса Доброй Надежды и обогнули его, впервые пристав к берегу к северу от Софалы, в восточной Африке. Оттуда они направились в Мозамбик, где к ним присоединились еще три судна. Корабль под командованием Диогу Диаша зашел слишком далеко на восток и открыл остров Мадагаскар[357].

Потратив десять дней на ремонт в Мозамбике, правитель которого, напуганный в свое время действиями Гамы, на сей раз проявил дружелюбие, флотилия направилась дальше и достигла 26 июля Килвы (Килоа); правитель этого арабского царства относился к неверным неприязненно. Когда этот царь отказался подписать с ним договор, Кабрал направился в Малинди, которого он достиг 1 августа. Там дружелюбный правитель дал лоцманов, и шесть португальских кораблей продолжали свой путь к Анджидивским островам, на индийском побережье. Здесь суда накренили и отремонтировали. Наконец 13 сентября корабли Кабрала бросили якоря у Каликута; были подняты флаги и дан салют.

Комендант порта (катуаль) приветствовал португальцев от имени саморина. На следующее утро были высажены, одетые в хорошее платье, пять индийских заложников, привезенных из Португалии (все они научились говорить по-португальски). На них — кроме одного Балтазара — никто не обращал никакого внимания, потому что они были не из той касты, какую они называли поверившему им Гаме, а из более низкой (они были рыбаками). Выслушав заверения саморина в дружбе и получив охранную грамоту для ведения торговли, Кабрал дерзко потребовал заложников; в знак доброжелательства саморин послал на корабль пять браминов, которые должны были оставаться там во время визита представителя Кабрала во дворец. Правитель отвел португальцам дом около берега и там же предоставил им склад для товаров.

Между тем арабы задумали перехитрить португальцев: фактора Айриша Коррейю предупредили, что ожидается нападение на склад с целью разграбления. Через несколько дней, 16 декабря 1500 года, когда стемнело, несколько тысяч (согласно португальскому сообщению) арабов незаметно окружили склад и жилье. Один из слуг Коррейи услышал необычный шум и, выглянув, увидел приближающуюся толпу. Он сразу стал кричать: «Воры, воры!» («Ladroes, ladroes!»). Но было уже поздно. Толпа арабов, моплахов и индусов перебралась через стены во двор. Прочные двери склада и дома выдержали натиск, но толпа бросилась на легкие крыши; в португальцев стали стрелять из луков и бросать дротики. У португальцев был только небольшой запас стрел для арбалетов, и, выстрелив несколько раз, они оказались безоружны. Коррейа отдал приказ бежать к берегу. Из восьмидесяти человек, находившихся в помещении, тридцать были убиты; во время бегства было убито еще четырнадцать европейцев, так что лодки достигло только тридцать шесть человек, по большей части тяжело раненных. Айриш Коррейа был убит; одному из матросов едва удалось спасти маленького сына Коррейи, бывшего с отцом. Наконец, толпа была отогнана отрядом, отправившимся на выручку своих товарищей. Этой непростительной резней был положен конец всем дружественным отношениям с саморином, который не принес извинений за случившееся. Кабрал возложил ответственность на него и в отместку сжег десять арабских кораблей, стоявших у берега, а потом обстрелял город.

После этой кровавой стычки Кабрал отправился в Кочин[358], правитель которого (враждебно относившийся к Каликуту и завидовавший его процветанию) приветствовал его и вступил с ним в торговые переговоры. Кабрал купил там перца, корицы, бензойной смолы[359], мускуса, фарфора и тонких тканей и отправился затем к Каннануру[360]. Там на корабли была погружена корица, и 16 января флотилия отправилась в Португалию.

На пути домой было замечено индийское судно, но поскольку его капитан прислал подарки и согласился признать верховенство Португалии, судно было отпущено невредимым. Около Мозамбика один из кораблей флотилии сел на мель, так как его капитан Саншу ди Туар отказался следовать указаниям кормчего. Корабль дал течь, и хотя экипаж, негромоздкие предметы и снаряжение были спасены, корабль пришлось бросить. Его сожгли вместе с остатками груза, потому что на других судах уже не было для него места.

После того как флотилия достигла Мозамбика, один из кораблей был послан в Софалу для торговых сделок. Португальцы получили золото в обмен за безделушки, потому что в Софале жили наивные африканцы, которых было легко убедить отдать золотые бусы за стеклянные. Прежде чем покинуть Софалу, Саншу ди Туар (с которым был в качестве советника и переводчика Гашпар да Гама) выманил у «царя» письмо к Кабралу с настоятельной просьбой послать больше судов в Софалу. После этого Туар отправился в Португалию.

Между тем Кабрал приказал накренить на бок и конопатить оставшиеся в Мозамбике суда, потому что они были серьезно повреждены. Вскоре после отплытия флотилии из Мозамбика налетел ужасный ураган, и суда были рассеяны. Некоторые корабли Кабрала обогнули мыс Доброй Надежды 22 мая 1501 года и, наконец, 31 июля 1501 года поднялись по Тежу в Лиссабон. Один из его кораблей (вероятно, отделившийся во время бури) достиг Португалии еще 23 июня.

В сообщении о путешествии, которое сделал Синьории венецианский посол в Португалии Джованнн Маттео Кретико, говорится:

Когда Кретико был у короля в следующий раз, тот заявил ему, что теперь венецианцы должны посылать свои корабли за пряностями в Лиссабон и что «он будет приветствовать их и что они могут чувствовать себя как дома. Короче, он считает, что Индия находится под его властью»[361].

Тем временем подошли другие корабли Кабрала. Грузы, которые имелись лишь на пяти кораблях, были так ценны, что не только вознаграждали корону за ее расходы, но и, несмотря на большие потери в судах и в грузе, принесли солидный барыш — сто процентов на вложенный капитал.

Морской путь в Индию был открыт Васко да Гамой. Он был затем исследован Педру Алваришем Кабралом и небольшой флотилией в четыре корабля, посланной под командой Жуана да Нова в 1501 году[362]. Для проведения в жизнь своего плана, стремясь вырвать торговлю пряностями на Востоке из рук арабов и египетских мамелюков и закрепить богатые доходы от этой торговли за своей страной, король Мануэл решил отправить в Индию большой флот Цель этой экспедиции состояла в том, чтобы заложить прочные основы для торговли (а, если будет удобно, и для завоевания) и как можно быстрее направить к Лиссабону тот поток торговых грузов, который шел до сих пор почти исключительно на арабских кораблях и через арабские и египетские порты.

Для руководства четвертой индийской армадой король сначала избрал Кабрала, который приобрел теперь громадную популярность в глазах публики^- открытие им Бразилии и его успехи в Индии были притчей во языцех в Лиссабоне. Но позже король возложил эту миссию на Гаму, хотя причины, вследствие которых Кабрал отказался принять командование или был вычеркнут из списка приемлемых для такого поста кандидатур, неясны и темны[363].

Поскольку Кабрал исчез со сцены, король обратился к человеку, наиболее пригодному для этого поста. Это был тот командир, который первый прошел по не занесенным на карты морям и посетил неизвестные страны Восточной Африки и Индии, — Васка да Гама, теперь дон Васко, адмирал Индии. Король вызвал Гаму, изложил ему свои цели и планы, изложил ему и те основания, которые заставляли его надеяться, что дон Васко разовьет и расширит торговые связи, установленные для блага его соотечественников во время первого его плавания. Гама принял поручение, немедленно взял на себя командование и стал ускоренными темпами заканчивать подготовку к новой экспедиции.

С тех пор как 8 июля 1497 года первая флотилия Гамы отчалила от Риштеллу, Лиссабон изменился до неузнаваемости. Известия, привезенные с Востока тремя побывавшими в Индии флотилиями, сначала удивили, а потом так возбудили португальский народ и подстегнули его к деятельности, как ни одно другое событие в его истории. Пышные общественные здания, которые начал строить король, побудили богатых дворян и купцов подражать ему; в городе и за его стенами началось лихорадочное оживление. Площади и улицы Лиссабона были заполнены горожанами и иностранцами: захватывающие новости об открытиях, подобно лесному пожару, распространились по всей Европе, и в Лиссабон стали стекаться венецианцы, генуэзцы, флорентийцы, фламандцы, немцы, французы, испанцы и англичане, решившие воспользоваться открывающимися золотыми возможностями. Мужчины, женщины и дети собирались вокруг прогуливающихся моряков и доверчиво слушали, раскрыв рот, их хвастливые и приукрашенные рассказы об Индии, Африке и островах в океане. Прибрежные таверны Рибейры и гостиницы Алфамы[364] были полны праздношатающимися и рабочим людом; у всех на устах была Индия, ее чудеса и сказочные богатства. В толпе шныряли, проникая всюду, шпионы венецианской Синьории, агенты Медичи и других иностранных государей. Вести о португальской деятельности на Востоке имели для них весьма важное значение, потому что они угрожали самой основе их процветания; дошедшие до нас отчеты и дневники показывают, что иностранные агенты при дворе короля Мануэла действовали очень активно. В городе было также множество купцов из Нидерландов и из Англии, приехавших для покупки пряностей и других индийских товаров; там собирались люди, искавшие в быстрорастущей столице работы, сюда приезжали, надеясь получить службу в замках и в городах, оказавшиеся без дела кондотьеры[365].

Берега Тежу от ворот города до Риштеллу представляли собой гудящий улей. На вершинах холмов и на их склонах строились дворцы и виллы. На строительстве кафедрального собора Моря (Cathedral do Mar) и церкви иеронимитов в Белене работали тысячи ремесленников. Там, где широкой полосой растилался желтый песок, теперь строились склады для приема индийских грузов. У самого берега реки находились рыбные рынки, там можно было увидеть рыбу самых разнообразных пород и сортов; у каждого прилавка женщины визгливо предлагали свои товары, а их яркие одежды в солнечном свете казались пестрым живым ковром. Через толпу пробивались погонщики ослов; их корзины и короба были полны клубники и оливок. Там было множество мужчин и женщин, чистящих, солящих и упаковывающих в бочки рыбу, которая потом отправлялась в другие страны Европы. Рыбаки болтали, чиня свои бурые сети. Рядом стояли бездельники, которые глазели на рабочих, сгружавших кирпичи и обтесанные камни для домов, воздвигавшихся повсюду, или же наблюдали за лодками с ржавокрасными парусами, возвращавшимися с рыболовных отмелей вблизи берега.

Подальше от берега находились арсеналы и королевские товарные склады. В литейных, где работали главным образом негры, изготовлялись громадные якоря, оружие и боеприпасы. По словам одного немецкого очевидца, эти негры «казались циклопами в кузнице Вулкана». В арсеналах собирались большие запасы свинца, меди, древесного угля, селитры и серы, а также «бесконечное число копий, пушечных ядер, шлемов, металлических нагрудников и всякого рода снаряжение и оснастка, которые могли быть использованы на кораблях». В доках стояли суда, большие и малые, на всех стадиях постройки, потому что фрахтовая торговля португальцев быстро развивалась.

Узкие улицы нижнего города, обнесенного стеной, были полны народу; с утра до вечера на них раздавались крики продавцов съестных Припасов. На углах, раздувая пламя в глиняных жаровнях, предлагали свой товар продавцы каштанов. Лотошники и лотошницы с лотками на головах торговали маслом, рыбой, водой и овощами. Булочники продавали хлебы, лежавшие у них на голове в больших плоских корзинах. В корзинах же, похожих на клетки, продавалась кричащая и гогочущая птица. На перекрестках стояла вонь от боен и доносились запахи жареной пищи; почти каждую минуту прохожих просили посторониться криками, которые и сейчас еще можно услышать в Лиссабоне: «Agua vae!» («Берегись, вода!») — это жильцы верхних этажей открывали окна и выливали ведра с водой и помоями; нечистоты текли по открытым канавам в середине улицы. Над головами прохожих вывешивалось на жердях, как это делается и поныне, белье для просушки.

Через множество ворот по узким крутым переулкам взбирались вверх полунагие негритянки-рабыни с кувшинами воды из источников; волы и ослы, запряженные в телеги, тянули по булыжной мостовой в верхний город груды капусты, репы, дынь, оливок и иных плодов. Дома верхнего города, окрашенные часто в яркие цвета, с изящными трубами из тёмнокрасной адобы, покрытые цветной черепицей, выглядели при южном солнечном свете радостно и весело. Веселили взор и шпили дворцов, соборов и башни церквей, монастырей и мо'настырских подворий. Облик этих зданий безошибочно выдавал их мавританское происхождение. А высоко над ними вздымался блестевший, подобно короне, старый мавританский дворец короля — у него были высокие крыши и похожие на стрелы башни.

В нижнем городе находились мельницы, там слышался немолчный однообразный грохот тяжелых жерновов, вращаемых лошадьми. На углах продавали жареную пищу, постоянно звенели молотки оружейников, и улицы были полны едкого дыма, плывущего из кузниц. На углах площадей сидели писцы, которые за небольшую мзду могли написать любовное письмо, прошение, деловое обязательство, стихи или эпитафию.

На невольничьем рынке всегда толпилось множество покупателей и бездельников, — часами они наблюдали за торговлей людьми и ликовали, обнажая и осматривая жадными глазами бронзовые тела рослых мужчин и стройных, как статуи, женщин. Работорговец громко восхвалял физические достоинства невольников. Покупатели торговались и, наконец, уводили с собой людей, как скот…

Когда на город спускалась ночь, узкие извилистые улицы были опасны, особенно в наиболее темных местах: от ночной стражи было мало пользы; все горожане носили с собой ножи; очень часты были стычки, драки, поножовщина и еще худшие дела. Когда заходило солнце, можно было видеть, как сидели на своих порогах и шили брезентщики, гаснущий свет мерцал на оружии проходящих солдат, слабо освещая мрачных, суровых монахов с тонзурой[366], шагавших в своих длинных сутанах и в сандалиях, и горшечников в белых алжубах[367], без конца вращавших свои гончарные круги в наступающей темноте. А позже, когда тени удлинялись и пропадали в черной ночи, в городе и на берегу реки зажигались факелы. Звуки лютен и бубнов, дудок и барабанов в тавернах и кабаках смешивались с криками и смехом мужчин и женщин и с грубыми ругательствами пьяных.

С восходом солнца в городе снова начиналось движение, снова в теплом воздухе слышался шум человеческой деятельности. На верфях отрывисто ударяли молотки плотников и конопатчиков, весело гудели горны и шипел огонь кузниц в квартале Сан-Франсишку, из-за реки доносились матросские песни; чем ближе было к полудню, тем громче становился поднимающийся в небеса многообразный шум процветающего средневекового города.

Таким знал Лиссабон дон Васко да Гама; взяв вновь на себя командование флотилией, он проехал через него, прибыв из Эворы. Он привык к этим зрелищам и звукам, ежедневно обходя суда, арсеналы и склады и пополняя амбары для нужд королевской службы. Значительная часть этого Лиссабона исчезла, была совершенно сметена с лица земли ужасным землетрясением 1755 года, но общий вид, звуки и краски повседневной жизни населения города у реки Тежу с этих далеких дней 1502 года изменились очень мало — если вообще изменились.

Флотилия Гамы была разделена на три части. Самая большая часть, под непосредственным командованием адмирала, состояла из десяти судов. Вторая часть, из пяти судов, была под командой Висенти Судрё, дяди Гамы. Висенти Судрё было приказано, крейсируя по Индийскому океану, ликвидировать или серьезно расстроить арабскую морскую торговлю. Третья группа тоже состояла из пяти кораблей, ею командовал Иштаван да Гама, племянник адмирала[368]. Таким образом Гаме удалось передать командование подчиненными группами в руки членов его собственной семьи, преданных его (и своим) личным интересам. Такой порядок как нельзя лучше удовлетворял всех, кто имел касательство к делу.

Сам дон Васко не оставил никаких записей о своей второй экспедиции в Индию, как и о первой. За исключением одной дошедшей до нас заметки об африканском прибрежном городе Килва[369], все сведения о его плавании мы извлекаем из посторонних источников.

Таких источников у нас имеется три. Один — это рассказ о путешествии, составленный фламандским матросом или офицером, служившим на одном из кораблей. Этот рассказ, напечатанный впервые в Антверпене в 1504 году и озаглавленный «Калькун» (Каликут), не обработан, неуклюж по форме и стилю, со многими пропусками (и, вероятно, кое-где очень приукрашен); повидимому, это сочинение невежественного человека[370]. Как ни странно, на протяжении всего рассказа имя Васко да Гамы нигде не встречается; однако нет никакого сомнения, что в данном случае мы имеем дело с подлинным отчетом о втором плавании Гамы на Восток. Даты, названия местностей и события соответствуют известным нам датам, названиям и событиям, а кроме того, отчет сообщает интересные детали, которые не встречаются больше нигде. Тот факт, что на одном из португальских кораблей служил фламандец, не удивителен, поскольку среди моряков и торговцев с Востоком уже давно были искатели приключений из Нидерландов. Это были те же смелые люди, которые впоследствии основали и прочно утвердили власть голландцев в Ост-Индии. Мало того, если мы только можем верить подлинности сохранившегося итальянского перевода одного письма короля Мануэла, написанного в 1505 году[371], фламандские купцы к тому времени уже достигли Каликута, пройдя через Египет или Персию.

Фламандский отчет начинается словами: «Это — путешествие, которое описывал один человек после того, как он отплыл… от Лиссабонской реки в Португалии в Кальцикут в Индии в 1501 году»[372].

Второй источник, рассказывающий об этом путешествии, — это отчет португальца, некоего Томе Лопиша, служившего писцом на корабле группы Иштавана да Гамы, командиром которого был Руй Мендиш ди Бриту (известный также как капитан Джованни Буонаграция). Хотя автор находился в главной флотилии только после того, как его корабль присоединился к ней на Анджидивских островах, этот полный и хорошо написанный отчет дает нам самые ценные сведения о путешествии. Португальский оригинал неизвестен, и документ сохранился только в итальянском переводе, в томе втором (стр. 133) знаменитого трехтомного собрания путешествий, изданного в Венеции Джамбаттистой Рамузио в 1551–1559 годах[373].

Третий ценный, но мало использованный источник был похоронен в течение многих лет в обширном «Дневнике» венецианца Марино Сануто[374]. Речь идет о длинном письме некоего Матео ди Беньино, венецианского фактора, к Франческо Аффайтато, жившему тогда в Лиссабоне. Беньино служил также на одном из кораблей Иштавана да Гамы. На обратном пути он с 30 марта 1503 года до середины апреля 1503 года писал во время плавания или во время пребывания в Мозамбике свой отчет о том, как шло путешествие и к каким оно привело результатам. Свое письмо он отправил Аффайтато 19 апреля 1503 года, с первым кораблем этой группы, направлявшейся в Португалию. Пространное письмо Беньино содержит мало фактов, которые не упоминались бы в отчетах Лопиша и неизвестного автора «Калькуна», однако оно очень помогает в проверке и критической оценке этих отчетов и сообщений историков того периода. Используя его вместе с другими источниками, мы получаем возможность дать довольно полную картину событий второго плавания адмирала в Индию.

Назначение дона Васко командующим новой индийской флотилии состоялось, вероятно, до конца 1501 года, поскольку суда должны были выйти в море в феврале следующего года. Королевским приказом Гаме был дан новый титул — адмирала Ост-Индских морей (Alrmrante dos Mares das Indias Onentaes). Официально свои полномочия Гама получил от короля на торжественной мессе в Лиссабонском соборе 30 января 1502 года. Там, в обстановке пышности и великолепия, адмирал принял из рук монарха как символ своего командования королевский стяг Король произнес тронную речь, превознося его заслуги Альберто Кантино, дипломатический агент герцога. Феррарского, присутствовал при церемонии и в письме к герцогу описал все это. Поскольку этот отчет появился только в брошюре, отпечатанной в 99 экземплярах, будет, может быть, интересно посмотреть на эту сцену глазами Кантино.

После завершения церемонии ее участники торжественной процессией прошли к берегу реки.

Первые две группы флотилии отправились в путь из устья Тежу 10 февраля 1502 года «в день мартовской богоматери» (em dia de Nossa Senhora da Margo) Иштаван да Гама со своими судами отплыл 1 апреля того же года.

Корабли остановились прежде всего у Канарских островов, а оттуда взяли курс на юго-восток. В конце февраля они прошли в виду островов Зеленого мыса и бросили якоря в Порту-Дала, где запаслись водой и дровами. Пока проводились заготовки, из Сан-Жоржи-да Мина на западном берегу Африки (теперь Золотой берег) пришла каравелла «под командованием Фернандо ди Мон-таройю, с двухсотпятьюдесятью марками золота, целиком в браслетах и драгоценностях, которые негры привыкли носить».

На флагманском корабле адмирала находились три важные особы посол, возвращавшийся из Лиссабона к своему суверену, радже Каннанура, и два индусских аристократа из индийского государства Кочин. Все трое были приглашены в Португалию Кабралом с тем, чтобы они могли видеть и оценить богатство, мощь и великолепие Лузитанского королевства. Пока они были в Европе, агенты Венеции, опасаясь, что португальцы быстро захватят торговлю с Индией в свои руки, старались показать политические и экономические позиции Португалии в неблагоприятном свете, так что существовало подозрение, что индийцы везут с собой отчет, нежелательный для королевства. Адмирал сразу же решил воспользоваться прибытием корабля, нагруженного золотом, чтобы произвести впечатление на своих пассажиров. Он приказал принести сокровища, рассыпал их перед ними и как бы невзначай заявил им через Гашпара да Индиа, который служил у него переводчиком, что «обычно от двенадцати до» пятнадцати кораблей каждый год привозят дону Мануэлу, королю Португалии и владетелю Мины, примерно по такому же количеству золота. При сем индийцы весьма удивились и признали, что венецианцы представили им положение Португалии совсем в ином свете, но теперь они все увидели сами и верят словам Гамы так что он выиграл игру».

Автор «Калькуна» сошел на берег в Порту-Дала, об островах Зеленого мыса он писал так «Люди там ходят совсем нагие, как мужчины, так и женщины. Они черны, у них нет никакого стыда, поэтому они не носят никакой одежды, [женщины] обнимают мужчин открыто, как обезьяны, и не имеют никакого представления о добре и зле».

14 июня 1502 года флотилия стала на якорь около порта Софала, на восточном побережье Африки Софала (арабское сафла — низина) была нездоровым местом, но она была превосходным портом для вывоза золота, которое добывалось в области Мономотапа внутри страны. Здесь также широко велась торговля зубами бегемотов — они белее, тверже и лучше по цвету, чем слоновая кость. Жители, согласно описанию, носили ассагаи (берберское загхай — метательное копье) и пользовались «стрелами средней величины, но не такими длинными, как английские стрелы»[375]

Ян Хейген ван Линсхотен[376], голландец, побывавший на Востоке в 1583–1588 годах, рассказывает, что «есть такие мавры (негры), которые носят других мавров на спинах, подобно животным, и совершенно привыкли к этому, как если бы они были лошадьми, мулами или ослами»[377]

Продолжая плавание, флотилия после короткой остановки в Мозамбике прибыла к острову Килва в устье реки Коаво.[378] На острове был расположен богатый город с хорошими каменными домами, жители которого «все ходят голые» или очень легко одетые Гама вспомнил, что эмир Ибрагим плохо отнесся к Кабралу и отказался принять христианство, когда тот потребовал этого. Естественный отказ Ибрагима был истолкован как проявление бесстыдства и враждебности Гама заявил, что он сожжет город дотла, если Ибрагим не подчинится португальцам и не заплатит дани Мануэлу. Беспомощный эмир был вынужден подчиниться и поклясться в верности королю. В качестве гарантии уплаты дани Гаме был передан некий Мохаммед Анкони, горожанин Килвы (эмир подозревал его в заговоре с целью захвата власти). Мохаммед знал, что эмир совсем не собирается платить дань из своей казны, а португальцы убьют его, если дань не будет внесена, так что он сам заплатил две тысячи миткалов (около пяти тысяч дол ларов) и был освобожден.[379] Адмирал получил деньги, не спросив, кто их уплатил. Для него важно было то, что он добился и подчинения правителя Килвы и дани, которой он так домогался.

В рассказе фламандца имеются следующие наблюдения о Софале и ее населении.

Там есть также овцы с большими хвостами, больше, чем мы когда-либо видели, в этих хвостах нет костей и каждый хвост стоит больше половины цены овцы. Кроме того, там растут фиги толщиной в две ладами.

От Софалы группа Висенти Судрё (которая присоединилась там к Гаме) отправилась в Мозамбик и там поджидала Гаму, который остался, чтобы исследовать, какие имеются возможности для торговли в Софале Фламандец рассказывает нам о туземцах Кафрарии[380], о населении, живущем в городах, обнесенных стенами. Он передает беседу с туземцем, который был рабом правителя Софалы, говорит, что Кафрария «изобилует серебром, золотом, драгоценными камнями и богатствами» Гаме удалось получить некоторую часть этого золота путем торговых сделок в Софале.

Постройка судов из готовых блоков не есть изобретение нашего времени, потому что в Мозамбике из частей, захваченных для этой цели в Португалии, была быстро построена каравелла, которая стала использоваться в качестве каботажного судна.

Пробыв в Софале несколько недель, в течение которых на острове была построена фактория для торговли, флотилия отправилась в путь. Едва только корабли двинулись, как судно Жуана да Фонсеки потерпело крушение на устьевом баре реки.[381] К счастью, команду удалось спасти, а груз снять, но корабль пришлось бросить.

Прежде чем оставить Килву, адмирал дал следующие инструкции для всех португальских судов, прибывающих в Килву (эти инструкции ныне находятся в Национальной библиотеке в Лиссабоне).

Когда Васко находился еще в Килве, с ним соединился 23 июля Иштаван да Гама и три его корабля — остальные отстали от его группы во время бури. Прежде чем отправиться в путь, Гама, подозрительно настроенный по отношению к царю Килвы, решил проучить его. Он пригласил его на корабль, арестовал и угрожал «держать его под водой, пока он не умрет, и заставил его обещать быть вассалом короля Манузла и платить дань».

Теперь адмирал хотел попасть в Малинди, находящийся на расстоянии около ста миль от Килвы[382], но ему помешали противные ветры и течения.

На мысе Санта-Мария Васко вел торговые переговоры с маврами, а затем был взят курс к побережью Индии. Источники говорят, что Васко плыл не прямиком через Индийский океан, а держался ближе к суше, идя мимо южной Аравии и дальше на юг, вдоль берегов Индии.

Первым пунктом, замеченным с кораблей, был Камбей, находившийся, согласно «Калькуну», в шестистах милях от «города Мекки, где похоронен Магомет, дьявол язычников»[383]. После этого была сделана короткая остановка в Гоа, который стал позже столицей Португальской Индии.

«Оттуда мы пошли вперед и прибыли на остров, называвшийся Анджидива, где мы запаслись водой и дровами, и мы также спустили на берег наших больных, по крайней мере, триста человек и там мы убили ящерицу [крокодила] длиной не меньше пяти футов». Именно в это время на кораблях появилась цынга и, несмотря на все попытки бороться с ней, свыше одной трети команды заболело и много умерло.

Пока дон Васко находился у Анджидивских островов, к нему подошел корабль Руй Мендиша ди Бриту, и с этого момента рассказ об экспедиции дополняется отчетом Томе Лопиша. Через четырнадцать дней у горы Дели к флотилии присоединилось последнее из судов Иштавана да Гамы, и Васко стал командовать всеми собравшимися кораблями.

Следующей стоянкой флотилии был Каннанур; там Гама (мы снова цитируем «Калькун») ожидал корабли из Мекки: «это те корабли, которые возят пряности в наши страны; мы хотели уничтожить их с тем, чтобы один лишь король Португалии получал пряности, собираемые здесь (в Индии)».

Через несколько дней было замечено арабское судно «Мери», шедшее с запада. Этот корабль, принадлежавший брату Ходжи-Касима из Каликута, возвращался из Мекки. Помимо различных товаров, на нем находилось 380 пассажиров[384], мужчин, женщин и детей, по большей части это были паломники — они возвращались из священного города к себе на родину, в Каликут. Португальский командир погнался за арабским судном и скоро настиг его. Корабль сдался без сопротивления — оно было бессмысленно при подавляющем превосходстве противника. Гама приказал передать ему груз и все оружие. На это арабы заявили, что у них нет ничего ценного. Адмирал велел бросить в море двух арабов; остальные признались, что у них были кое-какие ценные грузы. Самые лучшие грузы были перегружены на корабль Диогу Фернандиша Корреа для передачи королю, а остальное поделили между командами кораблей Гамы. Перегрузка заняла два дня. Адмирал подозревал, что магометане скрыли еще много груза, а может быть, не отдали и всего оружия. Поэтому Гама, хотя и не встретил никакого сопротивления, ограбил мирное судно страны, с которой не вел войны, и закончил этот непростительный акт пиратства самым подлым и жестоким поступком во всей своей жизни. Он приказал запереть пассажиров в трюме «Мери» и хладнокровно велел поджечь судно с тем, чтобы уничтожить всех, кто там был Каштаньеда говорит, что Гама сделал это в отместку за нападение мавров на Кабрала.

Бомбардиры, которым была поручена эта ужасная задача, подожгли судно в нескольких местах, а затем португальские корабли отошли на безопасное расстояние. Обреченным арабам, слышавшим треск горящего дерева и чувствовавшим запах дыма, удалось вырваться наружу, они стали бегать по палубе с ведрами и топорами, стараясь потушить пламя, проникшее внутрь судна через пробоины от выстрелов португальцев. Понимая, какая страшная судьба их ожидает, они приготовились дорого отдать сбою жизнь у них еще оставалось немного оружия, которое они скрывали от Гамы. Но сначала они еще раз сделали отчаянный призыв к милосердию. Женщины с воплем и стонами подбежали к бортам Они прижимали к груди своих детей, показывали на них и на немногие украшения на руках, горестно жаловались на своем языке и пытались безумными жестами смягчить сердце жестокого гяура. Все это ни к чему не привело. Гама, находившийся на корабле Иштавана, дал распоряжение взять арабский корабль на абордаж и снова зажечь его. Он стоял у окна своей каюты, глядя каменным взглядом на палубу обреченного судна — это была настоящая сцена из дантова «Ада». С палубы и из трюма «Мери» поднимался черный дым, красное и оранжевое пламя; люди, обожженные и закоптелые, делали жалкие попытки затушить пламя; женщины и дети с криками бегали по палубе, стараясь спастись от огня и от снарядов, которые градом сыпались на них, но громче всех, издеваясь, кричали и выли сами пираты-португальцы. Обезумевшие арабы хватали пылающие палки и доски и бросали их на палубы португальских кораблей, так что матросам Гамы пришлось серьезно взяться за тушение огня. Заставить Гаму отказаться от его кровавого замысла было невозможно. Он дал зверский приказ подойти к судну и поджечь его в тех местах, где огонь потух. Португальские корабли снова подошли к «Мери», и матросы, перепрыгнув через высокие борты, оказались на низкой палубе арабского судна. Они встретили ожесточенное, безумное сопротивление арабов, боровшихся за свою жизнь и за жизнь своих близких. Палубы были скользки от крови, но арабы снова и снова отбивали натиск португальцев, сплошной массой бросавшихся на судно.

Наступила ночь и португальские корабли отошли, боясь, что отчаявшиеся арабы могут в свою очередь взять их на абордаж или поджечь. Истощенные и беспомощные арабы еще питали слабую надежду, что, может быть, ветер и течение унесут их за ночь настолько далеко, что они смогут спастись, хотя их и окружали со всех сторон португальские корабли. Всю ночь можно было слышать, как арабы молились аллаху и призывали Магомета спасти их. Так эта неравная борьба, кажущаяся невероятной, длилась четыре дня и четыре ночи; португальцы снова и снова поджигали арабское судно, а арабы упорно тушили огонь. Хотя значительная часть судна была сожжена и многие арабы потонули, бросившись с пылающей палубы в море, команда кораблей Гамы начала уставать, флотилия теряла людей, снаряжение и время из-за одного и притом уже ограбленного судна, которое больше не представляло для нее никакой ценности. И в этот критический момент магометан предал и погубил один из их единоверцев. Лопиш рассказывает:

Из всех этих беззащитных людей пощадили только двадцать мальчиков — потом они были обращены в христианство и стали монахами в Белене! И такие свирепые поступки совершались не в порыве страсти, гнева или мести, а с холодной, рассчитанной и бесчувственной жестокостью. Они накладывали несмываемое пятно на облик дона Васко да Гамы, хотя современники в своих отчетах не порицали его за эти действия.

После уничтожения арабского корабля Гама отправился в Каннанур, с раджой которого он заключил договор о дружбе во время первого плавания — раджа был чрезвычайно обрадован, найдя в португальцах союзников в борьбе со своим врагом, каликутским саморином. Напомним, что этот правитель помогал и Кабралу. В Каннануре, говорит автор «Калькуна», «мы купили всякого рода пряностей и царь принял нас с большой пышностью и привел… двух слонов и других странных животных, названия которых я не знаю». Раджа встретил Гаму почетными церемониями. Каштаньеда рассказывает, что «царь и адмирал обнялись и уселись в двух креслах с высокими спинками, которые дон Васко приказал принести для этой цели, и царь сел в кресло, чтобы доставить удовольствие Гаме, хотя это было против его обычая, а Гама дал ему два таза с толстыми коралловыми ветками, очень красивыми, и их дружба была закреплена».

Из индийских источников мы извлекаем более подробное сообщение. «Царь Чираккала пришел на берег моря с четырьмя тысячами наирских меченосцев, чтобы приветствовать адмирала; их встреча произошла на площадке у морского берега. Радже был вручен меч, отделанный золотом и эмалью. Состоялись торговые переговоры; через некоторое время флотилия двинулась в путь и бросила якорь напротив Каликута 30 октября 1502 года».

Видя, что Гама стоит перед городом с большим флотом, саморин был взволнован и напуган. Правитель наконец понял, что он совершил роковую ошибку, третируя адмирала во время его первого плавания и не воспрепятствовав предательскому нападению на моряков Кабрала. Он стал действовать решительно и выслал своих сановников с предложениями дружбы Дон Васко выказал к послам полное пренебрежение и заявил им, что его король может сделать правителя, подобного саморину, из ствола пальмы. Он заявил, что ценой мира должно быть немедленное изгнание всех мусульман из Каликута Желая ясно показать саморину, что, предъявив ультиматум, он намерен сразу же действовать, адмирал совершил новое непростительное, бесчеловечное преступление. К кораблям флотилии подплыли индийские рыбачьи лодки — рыбаки хотели продать португальцам рыбу Гама захватил тридцать восемь несчастных, ни в чем не повинных людей. Хотя они протестовали и боролись, их втащили на корабль и повесили на реях. В то же время Гама приказал своим судам бомбардировать город, располагавший для ответа очень немногими пушками — если только они вообще там были.

С наступлением ночи Гама приказал снять тела повешенных. У них отрезали руки, ноги и головы, свалили их в лодку, а туловища бросили за борт, прилив вынес их к берегу. К груде рук, ног и голов в лодке было прикреплено письмо на арабском языке, в котором говорилось, что это только предостережение, предвестие судьбы, которая постигнет город, если он будет сопротивляться. По словам Корреа, в письме саморину предлагалось, чтобы из отрезанных голов, рук и ног он изготовил себе вкусное блюдо керри. Затем лодка была отвязана, чтобы ее прибило к берегу.

Лопиш рисует зловещими красками картину ужасной ночи, которая последовала за этим. Жители Каликута толпами собирались у берега и глядели на страшное зрелище. Многие стояли у самой воды и при свете дымных факелов старались рассмотреть вынесенные прибоем на песок человеческие туловища — без голов, рук и ног по одежде или иным признакам они искали среди них своих близких. Когда кого-нибудь узнавали, родственники уносили его домой, и в городе всю ночь, то затихая, то усиливаясь, раздавались погребальные песнопения индусов.

На следующий день бомбардировка города возобновилась, было ограблено, а затем сожжено тяжело нагруженное судно, захваченное накануне у самого берега.

Совершив этот новый акт пиратства, Гама отплыл со своей флотилией в Кочин за пряностями. Чтобы совершенно блокировать город и не дать подойти к нему каким-либо судам, он оставил у Каликута шесть своих кораблей и одну каравеллу, поручив командование ими Висенти Судрё. 7 ноября дон Васко прибыл в Кочин и заключил здесь торговое соглашение, обменявшись дарами с кочинским раджой, он начал грузить на свои судна пряности и другие товары.

Между тем каннанурский раджа прислал туда своего гонца и сообщил, что у него тоже достаточно груза для нескольких португальских кораблей, и Гама отправил в Каннанур два корабля.

3 января в Кочине появился какой-то брамин с сыном и двое знатных жителей Каликута — они привезли письма от саморина, который тщетно пытался атаковать Судрё и прорвать его блокаду. В письме саморин просил адмирала вернуться в Каликут и подписать договор о мире и торговле Гама отплыл на корабле «Фдор-ди-ла-Мар», которым командовал его племянник, отправив в то же время своему дяде в Каннанур каравеллу с распоряжением присоединиться к «Флор-ди-ла-Мар» в Каликуте. Приглашение саморина было ловушкой он хотел захватить в плен или убить Гаму. Ночью Гама увидел, что его корабль окружен арабскими судами, и он едва избежал гибели от их огня. Если бы ему на выручку вскорости не подоспел с одним судном и двумя каравеллами Висенти Судре, португальцы попали бы в настоящую беду.

Гама сразу же стал мстить. Он отпустил брамина, но повесил мальчика и двух других пленных на рее и проплыл несколько раз мимо города, страшные украшения его судна качались по ветру. Затем он вернулся в Крчин и завершил погрузку судов. Когда дело уже подходило к концу, он получил известие, что арабы собирают большой флот для нападения на португальцев Гама немедленно вызвал все суда своей армады в Кочин и 10 февраля 1503 года снова отправился в Каликут. 12 февраля он завязал у Каликута бой с флотом раджи. Очевидно, столкновение было не очень серьезное. После короткой стычки арабские суда обратились в бегство, а когда ветер спал, тяжелые португальские корабли уже не могли преследовать арабов.

Адмирал считал теперь, что он выполнил порученное ему дело. Муссон, благоприятствующий обратному плаванию, уже подул, и 20 февраля флотилия отправилась из Каннанура прямо на Мозамбик. Фламандский автор пишет:

Преодолев бури, штили и противные ветры, два корабля, посланные с сообщениями о плавании, прибыли в Лиссабон 1 сентября 1503 года. Дон Васко и главная часть флотилии поднялись по Тежу и бросили якорь 11 октября 1503 года. «Итак, мы вернулись живы и здоровы в Португалию, — заканчивает свой рассказ автор «Калькуна» («Ende alsoe quamen wy wenderom behonden in Poertegael»), — благодарение богу».

Так закончилось второе плавание дона Васко да Гамы в Индию. Он привез своему государю еще больше золота и еще больше его прославил. Он подписал ряд договоров, подчинил португальской короне новых далеких вассалов и данников и положил начало завоеванию и эксплуатации португальцами восточноафриканского побережья и индийских морей. Но за ним тянулся широкий пламенеющий след крови и ненависти — бессмысленно пролитая кровь невинных жертв и ненависть, которая могла бы и не вспыхнуть, если бы он только проявил такт, терпение и благоразумие. Он посеял ветер. Его преемники пожали бурю: всего лишь через несколько поколений его соотечественники лишились самых ценных своих завоеваний и владений. Что касается его самого, то дон Васко еще раз выказал поистине стальную, безжалостную решимость, бессердечие и холодную жестокость, хотя нередко она была совершенно бессмысленна и бесполезна. Тщетно мы стали бы искать в сообщениях о втором плавании в Индию хоть что-нибудь, что могло бы оправдать его и смягчить суд истории над этим человеком, который казался, как заметил Гарсиа да Орта о Магеллане, «дьяволом, вошедшим в португальца»[387].

Обстоятельства, приведшие к назначению Васко да Гамы вице-королем Индии, неизвестны, и не найдено никаких документов об этом назначении.

В национальном архиве Португалии имеется присяга, которую адмирал принес перед свидетелями в Эворе, датируемая 28 февраля 1524 года, хотя в одном документе от 5 февраля того же года он. уже назван вице-королем. Этим последним документом Жуан III гарантировал, что в случае смерти адмирала его титул и владения будут унаследованы его старшим сыном без каких бы то ни было формальностей и задержек. Осторожный Гама, понимая, что за время его службы может многое произойти, очевидно, хотел гарантировать себя от всяких случайностей. Два его сына, дон Иштеван (со званием капитан-командора Индийского моря) и дон Паулу, сопровождали отца в плавании. Адмирал был все тем же суровым моряком с крепкими кулаками, каким он был во время первой экспедиции в 1497 году. Жизнь в Португалии, по-видимому, сделала его еще более надменным и еще более усилила его любовь к пышности и церемониям. Флот Васко да Гамы состоял из четырнадцати судов[416] с экипажем в три тысячи человек, в том числе много фидалгу, кавальейру и придворных короля. Некоторые из них получили хорошее воспитание и образование. Кроме команды, имелся резерв для укомплектования судов, уже находившихся в Индийском океане.

Ввиду частых случаев смерти высших должностных лиц при исполнении ими служебных обязанностей вдали от родины король установил на время этого путешествия процедуру, которая впоследствии стала обычной. Адмирал вез с собой три запечатанных документа. В первом содержалось имя человека, который должен был наследовать вице-королю, если тот умрет, выполняя свои служебные обязанности; во втором назначался преемник преемнику вице-короля, если бы умер и этот, а третий обеспечивал преемника и для второго преемника на случай нужды. Эти документы должны были находиться у контролера Индии в Гоа — второго высшего сановника в колониальной империи — и вскрывались только по смерти вице-короля. Такая практика устраняла неразбериху, которая до тех пор обычно возникала в случае смерти правителя.

Суда отплыли из Лиссабона и миновали отмель Тежу 9 апреля 1524 года. Васко да Гама плыл впереди на флагманском корабле «Святая Катерина горы Синай». Непосредственно перед отплытием из Белена адмирал, зная по опыту, какие трудности возникали, когда на корабли украдкой брали женщин,

Тем не менее, когда флот достиг Мозамбика и стал там на ремонт, Гаме были переданы три женщины, которые или сами пробрались на корабли, или были спрятаны командами. Гама запер их до прибытия флотилии в Гоа.

После отплытия из Мозамбика флотилия встретилась с трудностями. На нее обрушились сильные штормы, и три судна погибли со всем тем, что было на борту. Команда каравеллы Гашпара Мальоркима взбунтовалась, убила своего капитана, дезертировала из флотилии и стала заниматься пиратством неподалеку от пролива Баб-эль-Мандеб у входа в Красное море[417]. Среди других команд разразилась цынга и другие болезни, и многие умерли, не достигнув места назначения.

Наконец корабли подошли к индийскому побережью в окрестности Дабула[418], где они попали в штиль. Внезапно в начале утренней вахты 8 сентября[419] «на судах началась такая килевая и бортовая качка, как если бы они находились на мели … и они спустили лодки в море с громкими криками, плачем и стрельбой из пушек. При промере лотом не удалось достать дна, и все плакали, моля бога смилостивиться, потому что суда швыряло так свирепо, что люди не могли удержаться на ногах, а ящики перелетали от одного конца судна к другому». Это было подводное землетрясение и очень сильное; толчки и моменты покоя чередовались б течение часа, а воды моря вокруг флотилии страшно бурлили. Доктор на борту флагманского корабля понял, в чем дело, и объяснил это Гаме. Один из авторов передает, что Гама отнюдь не испугался землетрясения. Напротив, он без всякого страха собрал команду и сказал: «Друзья, радуйтесь и будьте счастливы, потому что даже море трепещет перед нами»[420]. Вскоре после этого суда стали на якорь в Чауле[421], где вице-король назначил нового начальника крепости, повелев ему не слушать никаких приказов, которые могли бы быть даны уходящим в отставку губернатором Минезишем. Отсюда Гама направился в Гоа и прибыл туда через несколько дней[422].

Гаму с неподдельной радостью приветствовали лучшие из португальцев и туземцев, чувствовавшие, что его прибытие будет означать перемену к добру. Над ним распростерли изящный балдахин, и после торжества и речей он во главе большой процессии был проведен сначала в собор, а потом в крепость. Совет города направил королю Жуану письмо, извещая о прибытии адмирала и радуясь, что наконец-то прибыл честный и деятельный правитель.

Корреа, наиболее важный хронист третьего плавания Гамы, жил в Индии много лет и был свидетелем многих событий, последовавших за высадкой графа в Индии. Он ярко описывает, как адмирал жил в Индии:

Хотя некоторые авторы называют это «показной роскошью», Гама знал, что для привлечения на свою сторону людей, которыми предстояло ему управлять, нужно было подавить их своей мощью и великолепием, так как они привыкли судить о собственных правителях именно по этим признакам.

Вице-королю были даны исполнительные, судебные и законодательные полномочия. Его слава обогнала его корабли, его боялись и уважали. Он сразу же воспользовался своими полномочиями, стремясь устранить укоренившиеся злоупотребления, восстановить, уважение к власти и повиновение ей. Прежде всего он обнаружил, что королевские офицеры продали здешним купцам много артиллерийских орудий. Он немедленно издал распоряжение, приказывая вернуть все подобное имущество в течение тридцати дней под страхом потерять как собственность, так и жизнь. Большая часть артиллерии была быстро возвращена! Говоря словами упоминавшегося выше письма совета города Гоа к королю» когда «многие лица пришли к Гаме с дарами, которые обычно делают вновь назначенным губернаторам», он отказался «взять что-либо у христиан или мавров и еще меньше у города, на что все мы смотрим как на странность, потому что, согласно обычаю, все эти подарки следует принимать». Гама нашел, что госпиталь заполнен людьми, использовавшими его в качестве жилища, и прогнал их оттуда. Он запретил принимать в больницу раненных в драке,. «сказав, что они дерутся из-за женщин». Команды кораблей должны были оставаться на кораблях в гавани и получать там свои пайки.

Затем Гама наказал трех женщин, пробравшихся на корабли в Лиссабоне, которые с того момента, как они были переданы ему в Мозамбике, находились взаперти. Он распорядился публично выпороть их. Правительственный глашатай кричал на улицах: «Справедливость короля, господина нашего. Она требует выпороть этих женщин, ибо они не побоялись его справедливого суда и прибыли в Индию вопреки его запрещению». После того как было сообщено о предстоящем наказании, население всех классов, «дворяне», епископы, монахи и братья милосердия вступились за женщин и тщетно предлагали большую сумму денег для их выкупа. В день исполнения приговора Васко отказался выслушать даже священников, которые несли распятие из францисканской церкви. Приказ о порке был выполнен; и хотя про Гаму говорили, что он жесток, наказание имело очень благотворное воздействие на потенциальных грешников.

Незадолго до своей смерти Гама сделал все, что мог, чтобы смягчить участь этих трех женщин. Он послал каждой из них по триста тысяч рейшов, «которые были даны им под большим секретом, а если они не захотели бы принять эту сумму, ее следовало удвоить и передать Святому дому сострадания (Santa Casa de Misericórdia). Располагая такими деньгами, они нашли хороших мужей и стали честными женщинами». Так рассказывает Корреа.

Вице-король был уже болен, но упорно проводил в жизнь свой план реорганизации управления португальской Индией. Потратив некоторое время на восстановление порядка и законности в Гоа, Гама отправился на юг, чтобы посовещаться с португальским губернатором в Кочине. Он работал беспрерывно и, несмотря на жар и обострявшуюся болезнь, не прибегал к обычному послеобеденному сну, а работал весь день.

Между тем отставленный правитель дон Дуарти ди Минезиш, крейсировавший в персидских и индийских водах, стремясь перед отплытием собрать всеми правдами и неправдами побольше добычи, прибыл в Кочин, чтобы приветствовать вице-короля. Гама не позволил Минезишу высадиться и арестовал его за служебные злоупотребления. Однако до соответствующего доклада королю в Лиссабон Гама разрешил ему под честное слово остаться на его (Минезиша) корабле. Тем не менее дон Дуарти перебрался на другой из своих кораблей, так как узнал, что вице-король болен, и надеялся, что тот умрет, а он, Дуарти, снова станет губернатором. Услышав об этом, Гама послал за доном Дуарти, но тот благоразумно отплыл в Португалию. В доказательство того, что суровость Гамы по отношению к Минезишу была оправданной, стоит прочесть рассказ Корреа о том, как Минезиш бежал с деньгами, украденными или полученными путем вымогательств во время своего правления. Когда он прибыл в Кочин, чтобы приветствовать Гаму, у него был ящик, «полный золотых вещей, бриллиантов и ювелирных изделий, которые стоили много». Двое из его людей подплыли к берегу на лодке

А между тем болезнь великого вице-короля становилась все более и более тяжелой, ее усиливала жара и переутомление вследствие непосильной работы, напряженной борьбы с Минезишем и другими бесчестными или неумелыми чиновниками. Здесь мы снова обратимся к Корреа:

Понимая серьезность своей болезни, вице-король перебрался из крепости Кочина, где он жил, в дом Диогу Пирейры. Там он вызвал своего секретаря и других ответственных чиновников и сделал последние деловые распоряжения, включая вопрос о составлении меморандума правителю, который мог ему наследовать. После того как официальные дела были закончены и отложены в сторону, «он исповедался и причастился святых тайн, как подобает христианину-католику». Затем он вызвал своих сыновей, сделал завещание и

Согласно надежным источникам, ему было в то время около шестидесяти четырех лет.

Смерть вице-короля сохранялась в тайне,

Васко да Гама был похоронен с большой пышностью в монастырской часовне Святого Антония[424], пока его останки не были перевезены в Португалию в соответствии с последним волеизъявлением адмирала

Останки Васко да Гамы, первого графа Видигейры, были привезены в 1539 году в Португалию из Кочина, где они находились с момента погребения в 1524 году. Хотя определенно не известно, кто их перевез, это, вероятно, сделал один из его сыновей, которые неоднократно плавали на Восток. Останки были погребены в старой церкви Богоматери Реликвий в Видигейре, в соответствии с договором, заключенным с монахами этой церкви и подтвержденным указом короля Жуана III от 24 мая 1524 года. Об этом погребении не сохранилось никаких записей. В 1533 году, до того, как останки были привезены из Индии, сын Васко да Гамы, Франсишку, наследовавший ему в качестве второго графа Видигейры, основал вечный фонд для служения ежедневной обедни за души мореплавателя и его жены

Нынешняя церковь Богоматери Реликвий была закончена постройкой в 1593 году. Останки великого мореплавателя, которые уже раз были извлечены в Кочине в 1539 году, снова взяты с места погребения в старой церкви и перенесены в новую. Хотя нет никаких данных о перенесении, считают, что останки Васко да Гамы и других членов семьи перенес дон Мигел да Гама, внук адмирала, сделавший щедрые дары на строительство церкви. Полагали, что останки Васко да Гамы были помещены в склеп у алтаря на правой стороне (если встать лицом к алтарю). Крышка была сооружена из четырех каменных плит, лишь слабо отполированных на поверхности; на ней была выгравирована следующая эпитафия

В этой могиле останки адмирала покоились около двух с поло виной столетий.

28 мая 1834 года монастырь, церковь и двор монастыря Богоматери Реликвий в Видигейре подпали под действие строгого правительственного декрета, который предписывал ликвидировать ряд португальских церковных учреждений[426]. Последняя обедня была отслужена настоятелем монастыря в 7 часов утра 28 июня. После этого вся утварь и серебро были упакованы и в тот же вечер, здание было освобождено. В покинутую церковь пробрались воры, отвалили плиты могил и унесли с собой все, что им показалось ценным, причем много костей было разбросано, а много могильных камней разбито. На эти дикие разрушения никто не обращал внимания до 21 сентября 1841 года, когда церковь была продана правительством с аукциона как собственность запрещенного монашеского ордена. Правительство не подумало о том, что в здании находились останки одного из знаменитейших сынов Португалии, человека, который в результате своего плавания дал стране колониальную империю и возвысил Португалию до положения великой мировой державы. К счастью, дон Жузе Жил, купивший церковь, восстановил ее и возобновил в ней церковную службу. Таким образом место последнего упокоения членов рода Гамы было предохранено от дальнейшего ущерба и осквернения.

Аббат Антониу Дамазу ди Каштру, по-видимому, первый задумался над тем, что великому мореплавателю подобает быть погребенным в монастыре иеронимитов в Белене. Там его останки покоились бы на месте маленькой церкви в Риштеллу, где он проводил бдение в давний вечер 7 июля 1497 года, перед отплытием в Индию. Каштру произнес в 1844 году речь в португальской палате депутатов. Было проведено расследование, и губернатор города Бежа выступил с отчетом, рассказав о плачевном состоянии церкви и об ее осквернении Правительство опечатало могилы, запретив открывать их иначе, как по приказу короля. На этом и остановилось дело, и никаких мер больше принято не было. Вторая петиция Каштру в 1846 году тоже не привела ни к какому результату[427].

В 1871 году историк А. Тейшейра ди Араган сумел заинтересовать этим вопросом председателя государственного совета, и 24 февраля 1871 года король назначил комиссию, которая получила полномочия переправить останки в монастырь иеронимитов. Рафаэлу ди Каштру был поручен архитектурный проект гробницы. Прошло девять лет. 13 апреля 1880 года в королевской академии наук был зачитан документ, призывающий правительство принять официальное участие в церемонии переноса останков Васко да Гамы и Луиша Камоэнса (трехсотлетие со дня смерти которого должно было праздноваться 10 июня 1880 года). Правительство согласилось и назначило комитет для организации переноса останков Гамы. Тейшейра ди Араган, один из членов комитета, написал об этом подробный отчет.

Получив разрешение от дона Томаша, графа Видигейры и потомка Васко да Гамы, комитет, за которым следовала толпа горожан, отправился в часовню. Печати были сломаны и каменная плита поднята. К несчастью, когда останки были помещены в ящик из сандалового дерева, специально изготовленный в арсенале морского флота, не было проведено медицинского освидетельствования костей. Они представляли собой беспорядочную массу: осквернители могил все перемешали. «У нас было очень мало времени, но, складывая кости в ящик, мы заметили, — писал Араган, — что там были черепа, берцовые и голенные кости, которые, по-видимому, принадлежали четырем скелетам». Ящик поместили на катафалк; с каждой стороны его было поставлено в караул по ветерану королевской морской пехоты. Катафалк провожал торжественный военный и гражданский кортеж, в церкви состоялась служба, и ящик был официально передан правительству. Четыре ветерана флота подняли ящик, который был задрапирован португальским флагом. Когда ящик несли к погребальной колеснице, зазвонили колокола, сверкал фейерверк, играл городской оркестр и вторил ему военный оркестр. Вместе с ящиком несли деревянную статую святого Рафаэла с флагманского корабля Васко да Гамы во время его первого плавания. За этим последовала закладка краеугольного камня новой школы в Видигейре, которая должна была бы носить имя Васко да Гамы. Отсюда кортеж проследовал дальше, сопровождаемый звуками национального гимна и возгласами толпы. На каждой остановке кортеж встречали овациями. В Баррейру[428] ящик и статуя были помещены на королевскую барку, а оттуда на корвет «Минделлу», матросы которого взяли на руки ящик, а офицеры стали в почетный караул. Корабль прошел по Тежу до Лиссабонского арсенала, где по берегам реки стояли громадные толпы зрителей. У арсенала ящик и статую перенесли на королевскую бригантину, на которой находилась семья графа Видигейры и почетный караул морской пехоты. Из арсенала корабль отправился в Белен, где берег был по этому случаю украшен, а португальские и иностранные суда, стоявшие в гавани, дали артиллерийский салют. Ящик был вынесен на берег и поставлен на морской артиллерийский лафет, за которым шли армейские и флотские офицеры и потомки адмирала. В этот момент к процессии присоединилась другая процессия с останками Луиша Камоэнса, которые предстояло похоронить в церкви в то же время.

Процессия прошла между длинными рядами солдат, ставших на караул и сдерживавших толпу, под выстрелы пушек, звон колоколов а звуки военных маршей и гимнов, исполняемых оркестрами. Король дон Луиш с королевой встретили кортеж у входа в церковь иеронимитов. Придворные костюмы, парадная форма генералов, золотые, красные, белые и алые мундиры, мантии духовенства — все это представляло собой красочный фон большого национального события. Королевская чета с придворными вошла в церковь, там состоялась служба, и ящик с останками Гамы был поставлен в апостольском приделе алтаря. Там ящик был открыт, его содержимое проверено, и документ о его приеме был подписан королем, королевой и присутствовавшими знатными лицами. Затем король и королева возложили на ящик прекрасный серебряный венок, и на этом церемония была закончена[429].

Так 8 июня 1880 года, через 382 года и 11 месяцев после того как великий адмирал тронулся в путь от церкви в Риштеллу, он нашел наконец, как думали, место своего последнего успокоения. Однако рассказ еще не окончен. Имеется еще одна глава, которую следует прибавить к истории странствований останков дона Васко да Гамы, графа Видигейры, адмирала Индии.

Нужно напомнить, что комитет, которому было поручено перенести останки, вскрыл могилу у правой стороны алтаря и что на каменной плите могилы действительно было начертано имя адмирала. Но указывалось также, что в прежнем склепе находились четыре неполных скелета, из которых один, как предполагали, принадлежал Васко да Гаме.

Через некоторое время после перевозки костей в монастырь иеронимитов 8 июня 1880 года, Тейшейра ди Араган нашел рукопись, принадлежавшую ранее монастырю Богоматери Реликвий Видигейры и посвященную первому маркизу Низе. Рукопись озаглавлена: «Создание монастыря Богоматери Реликвий ордена кармелитов[430] и о том, как эта богоматерь явилась, и о могилах синьоров дома Видигейры, которые находятся в церкви». В дополнении, прилагаемом к рукописи, отмечалось, что рукопись приказал составить в 1646 году настоятель монастыря брат Жуан даш Шагаш, поручив эту задачу брату Алвару да Фонсеке. После этого идет очень важное заявление:

В рукописи указывается далее, что напротив могилы Васко да Гамы с правой стороны были похоронены «в могиле, устланной черным бархатом и покрытой покрывалом из черного бархата», другие члены рода Гамы и что на этой могиле была временная эпитафия на дереве.

Брат Жузе Пирейра ди Сант-Анна в своей книге «Хроника кармелитов в Португалии», написанной в середине XVIII века, также заявляет, что могила адмирала находилась на евангельской стороне. Если бы это заявление было сделано только одним из двух авторов, которые писали об этом событии в периоды, отделенные расстоянием в сто лет, то можно было бы допустить, что он совершил ошибку, но, имея утверждения двух авторов, притом священников, можно считать, что ошибка исключена. Кроме того, Сант-Анна указывает, что на могиле Васко да Гамы была эпитафия на камне, так же как и на могиле других членов рода Гамы[431]. Более того, поскольку евангельская сторона — эта главная сторона алтаря, совершенно естественно предположить, что именно там и должен был быть погребен адмирал, основатель рода. Тот факт, что комитет нашел части нескольких скелетов, когда он вскрыл могилу на правой стороне, делает еще более сомнительной идентификацию 1880 года.

Изучив рукопись брата Фонсеки и книгу брата Сант-Анна, Тейшейра ди Араган решил провести дальнейшее исследование этого вопроса. Вот что он пишет об этом:

Араган заявляет, что надписи на обеих могилах характерны для конца XVII и начала XVIII века. Он высказывает предположение, что надписи сначала были вырезаны не на этих камнях, но еще более возможно, что грабители переменили камни. Поскольку в могиле адмирала, после переноса его праха, вероятно, не было ценных предметов, так как сначала в 1539 году его перевезли из Индии в часовню, а затем в 1593 году снова перенесли в церковь, разбойники быстро заметили бы это и не стали бы трогать кости. Однако мало вероятно, что они стали бы двигать тяжелые могильные плиты и потом переменили бы их местами на склепах. Истина, по всей вероятности, никогда не станет известна. Можно утверждать с достаточной уверенностью лишь то, что кости, перенесенные во время большого торжества 1880 года в монастырь иеронимитов, не были останками Васко да Гамы и что в 1884 году, когда Араган посетил церковь, прах Гамы находился все еще там, а кости в могиле в Белене были останками дона Франсишку да Гамы, четвертого вице-короля Индии, и других членов рода.

Опубликование материалов о находках Тейшейры ди Арагана в «Журнале географического общества в Лиссабоне» в 1889 году не заставило правительство предпринять какие-либо шаги для исправления вопиющей ошибки 1880 года Речь знаменитого историка Лусиану Кордейру (опубликованная в том же журнале в 1896 году) также не возымела никакого действия. После этого Араган сообщил о своих находках в особой книге, где он собрал все материалы из «Журнала» и где призывал правительство исправить ошибку.

Ошибка в конечном счете была исправлена, хотя единственная информация, которую автору данного сочинения удалось получить, — это страница в весьма странной книге, написанной Марией Теллиш да Гамой в 1902 году[432]. Факты были подтверждены в личном письме полковника Жуана А.Л. Галвана, секретаря Географического общества в Лиссабоне

В 1898 году, по случаю празднования 400-летия открытия морского пути в Индию, останки Васко да Гамы были извлечены и перевезены почти таким же образом, как и раньше, — на этот раз вечером на пароходе «Донна Амелия» — и были приняты министром морского флота и другими чиновниками[433]. Останки были помещены в могилу утром 9 мая 1898 года после несложной церемонии. Гробница, которую создал Симан Жузё да Луш Суриану, — мраморная, ее поддерживают шесть лежащих львов. На ней рельефные украшения — герб Гамы, корабли и т. п, а Гама изображен таким, каким он был, по описанию Корреа, перед погребением в Кочине обе его руки сложены в молитве Надпись под самой крышкой — стих из четвертой песни «Лузиад» Камоэнса.

Таким образом Васко да Гама, после многих скитаний, покоится на том самом месте, где он стоял коленопреклоненный и молился в маленькой церкви Риштеллу[435].

Судя по скудным замечаниям современников, Васко да Гама был человеком среднего роста и склонным, по крайней мере в конце жизни, к тучности. Один хронист называет его манеры «благородными» Фария-и-Соуза, который писал через два поколения после смерти Гамы, описывал его как человека «цветущего сложения, с немного еврейскими чертами, большими глазами, густыми бровями, крючковатым носом и с бородой, которая в конце его жизни была белой».

Существует несколько портретов адмирала, но нет доказательств того, что какой-либо из них был написан при его жизни. В доме правительства в Гоа есть большой портрет, написанный Гашпаром Корреа. Этот портрет так много раз переписывался и восстанавливался, что оригинал различить уже невозможно. Имеются два портрета, написанные маслом, в здании собора Богоматери Салашской. Наилучший известный портрет находится в галерее изящных искусств в Лиссабоне, считается по традиции, что он был написан непосредственно с Гамы. В старом монастыре иеронимитов в Белене хранится каменный медальон, на котором, как говорят, изображен Васко да Гама.

Статуя исследователя стоит в старом Гоа, в нише Порта да Рибейра, которая также называется Аркой вице-короля. Статуя была воздвигнута, чтобы отметить подвиги деда, в 1597 году вице-королем Франсишку да Гамой. Ненависть к его деспотическому правлению послужила причиной того, что его враги свалили ночью эту статую и, разбив ее на четыре части, выставили их в разных частях города. Статуя, находящаяся теперь в нише, была установлена по решению муниципальной палаты в Гоа в 1609 году. Ряд статуй Гамы находится в Лиссабоне и в других местах.

Васко да Гама, в отличие от Колумба, имел предшественников, и в результате их трудов проблема, стоявшая перед ним, была ясна. Решение ее основывалось на результатах плаваний Бартоломеу Диаша и тех, по стопам которых Диаш шел. Тем не менее подвиг Гамы как мореплавателя был не меньше подвига Колумба, хотя Магеллан превзошел того и другого. Для решения задачи, стоявшей перед Гамой, нужно было быть выдающимся моряком, обладать личной храбростью, мужеством и способностью увлекать за собой людей, быть человеком, который мог бы побороть любые неблагоприятные обстоятельства и не отступать ни на шаг.

Если говорить о Гаме как о моряке, то он больше всего заслужил славу, вероятно, благодаря своему мужественному решению отказаться от боязливого продвижения на юг вдоль африканского берега, как это неизменно делали его предшественники, и вместо этого смело плыть на запад-юго-запад, прямо в центр неразведанного Атлантического океана. Отвага Гамы проявилась в том, что он повел свои суда в эту часть Атлантического океана, когда она была еще не исследована и когда была еще очень несовершенна техника кораблевождения — ведь не существовало никаких средств, позволяющих определять долготу. Более того, имевшиеся карты африканского побережья были в высшей степени ненадежны.

Гама проплыл тысячи миль, не видя земли, посещая области, в которых ветры и течения были или совершенно неизвестны, или же являлись предметом одних гаданий. Это привело его почти к самой Южной Америке, которая позже была случайно (?) открыта Кабралом во время его плавания в Индию.

Путь, по которому следовал таким образом Васко да Гама, совершая поиски и ошибаясь, до сих пор остается верным путем из Европы к мысу Доброй Надежды для парусников — и пока они бороздили южноатлантические воды, они держались именно этого направления. Гама три месяца не видел земли, и ему не могли помочь даже звезды и созвездия — они были неизвестны ему, — тогда как Колумбу помогали звезды северного полушария. Если мы примем во внимание тип и размеры его судов, долгие чередующиеся периоды шторма и штиля, его абсолютное незнакомство с тем, что его окружало, то выбор маршрута, по словам адмирала Балларда, бывшего директора оперативного штаба британского адмиралтейства, «вполне может притязать на то, чтобы быть самым замечательным подвигом чистого кораблевождения, который когда-либо был совершен».

Случайный читатель книги о Васко да Гаме, по всей вероятности, обратит внимание главным образом на страшные истории убийств и насилий, которые заполняют ее страницы. Однако это одно не обеспечило бы Васко да Гаме того места, которое он занимает в истории. Он был не только мореходом, он совершил и много других подвигов. Его власть над людьми, пусть она была жестокой и неумолимой, приводила к нужным ему результатам. Он всегда держался курса, который он намечал для себя, и никто из его подчиненных не осмеливался сворачивать с указанного ему пути, «ибо этого не желал главнокомандующий». При всей его жестокости и других пороках, Гама был воплощением завоевательного духа Португалии — этот дух позволил маленькому народу осуществить удивительные завоевания; с сожалением следует добавить, что тот же жестокий и фанатичный дух вызвал по отношению к человеку Запада в сердцах туземцев Африки и Азии ненависть, не утихшую до сегодняшнего дня[446].

Подобно Колумбу и Магеллану, Гама — один из героев того периода мировой истории, который имел место однажды и который не может никогда больше повториться, эпохи, отмеченной у западных народов внезапным расширением знаний о мире, достигнутом посредством смелых и небывало далеких морских путешествий. Эти открытия переместили центр тяжести европейской цивилизации с берегов Средиземного моря, где разыгрались величайшие события древности и средневековья, на берега Атлантики; и вследствие этого передвинулись на Запад центры торговли и политической деятельности. Один историк правильно назвал эту эпоху исследований «одной из наиболее важных и решающих по своим последствиям эпох в истории человека на Земле»[447].

Ваеко да Гама принадлежит к числу величайших фигур этой эпохи, и, в отличие от большинства других, его удачей и счастьем было не только то, что он сам увидел результаты своего открытия и воспользовался ими, но и то, что он стал центральным персонажем великой португальской эпической поэмы Луиша ди Камоэнса «Лузиады». Непосредственные результаты плавания Гамы в то время намного превысили результаты экспедиций Колумба. Колумб открыл страну, для развития которой, прежде чем она окупила с лихвой затраты, нужны были многие поколения. Гама же своим открытием привел Европу в соприкосновение с высокой цивилизацией, причем капиталовложения в короткие сроки приносили сказочные доходы

Плавания Гамы не только революционизировали историю Европы, но также открыли новую эру в жизни Азии; в политической истории Индии впервые стало играть важную роль море.

Мы исследовали свидетельства современников Васко да Гамы и позднейших историков, писавших о нем. Если взвесить все его великие подвиги и темные стороны его характера и личных намерений, Гама все же окажется одной из великих фигур в истории. То был человек, «способный осуществить все, что было поручено ему как капитану, открывателю и вице-королю[448]». Он вошел не только в историю своей родины — маленькой Португалии, но и в историю Индии, более того, во всю мировую историю. Корреа, современник Васко да Гамы, сказал:

Потомство от брака Васко да Гамы и донны Катарины ди Атайди состояло из семи человек. Старшим был дон Франсишку да Гама, второй граф Видигейры, адмирал Индийского моря, придворный короля Жуана III. Вторым был дон Иштеван да Гама, который сопровождал отца в его третьем плавании в Индию и служил губернатором Индии в 1540–1542 годах. Имена этих двух старших сыновей имеются в списке пажей короля Мануэла. Третий сын, дон Педру да Силва, много раз плавал в Индию. Четвертый сын, дон Паулу да Гама, был губернатором Малакки в 1538 году и умер в Индии. Пятый сын, дон Криштован да Гама, отправился в Индию, а оттуда в Эфиопию, где был убит. Шестой сын, дон Алвару ди Атайди, наследовал своему брату дону Криштовану в должности губернатора Малакки. Кроме того, у Гамы была дочь, донна Изабелла ди Атайди. Она вышла замуж за Инасиу ди Нуронью, но он так с ней плохо обращался, что она ушла от него в монастырь Святой Клары в Лиссабоне. Там она умерла, завещав свое наследство брату, дону Иштевану. Ее могила находится в часовне Богоматери Зачатия в монастыре, и на могильном камне высечена надпись:

Никаких данных о семейной жизни Гамы не сохранилось. Линия рода Гамы не прервана, многие из его потомков еще живы, и глава их все еще гордо носит титул графа Видигейры.