Повесть Дины Бродской «Дневник Лиды Карасевой» была опубликована в журнале «Костер» №№ 6, 7 в 1938 году.
1.0 — создание файла (com2)
Вот уж второй день, как я не хожу в школу из-за флюса. Только что позвоним по телефону моей самой лучшей подруге Файке. Я спросила у нее, что нового в школе и что объяснял Валерьян Петрович по химии. Оказывается, химик объясни закон сохранения вещества, и ребята делали опыты — взвешивали на точных весах пробирки с растворами.
— А кого вызывал математик? — спросила я у Файки.
— Он вызвал Жору Ганцевича, и тот блестяще засыпался по алгебре…
Все-таки очень нелегко писать почти каждый день дневник. Вот и сейчас, вместо чтобы пойти во двор и поиграть в волейбол, сиди и записывай все новости. Я боюсь, что это мне скоро надоест. Хотя Раиса Семеновна нам всегда говорит: «Если поставил перед собой какую-нибудь задачу, то не пугайся трудностей и честно доводи дело до конца».
А я давно уже решила закалять свой характер и развивать твердость. Поэтому я должна преодолеть лень и выполнять данное самой себе слово (насчет писания дневника). Чтобы не забывать об этом, я приколола над своим столиком бумажку с надписью: «Выполняй слово».
Когда я пропускаю хотя бы один день занятий, мне всегда кажется, что без меня в школе произошло что-нибудь особенное. И педагоги, наверное, объясняли столько нового, что за неделю не догонишь. Поэтому я пошла в школу пораньше, чтоб все как следует разузнать. Моросил мелкий осенний дождик, в нашей раздевалке горели лампы, в кафельных печках потрескивали дрова, и было очень уютно.
Я быстро разделась и побежала наверх. Коридор у нас очень уютный. Вдоль стен расставлены стулья, а на деревянных этажерках, которые мы сами делали в мастерской, много цветов. В каждом простенке висит какая-нибудь картина под стеклом.
В самом конце коридора у нас с Файкой есть любимый уголок, где мы сидим на переменках. В коридоре и увидела ребят из нашего класса: Файка, Вова Ложкин и Жора Ганцевич окружили Витю Астаховича, который им что-то громко рассказывал, размахивая руками.
— Астахович, нельзя ли тоном ниже, — сказала Лина Браславская, высунувшись из класса.
Я учусь с Линой Браславской с 4-го класса. Ее папа — технический директор завода, и Лина очень задается тем, что ее привозят в школу на машине. Раньше я ходила к Лине в гости на Фонтанку. Ей позволяют делать все, что она хочет. Ее мама говорит: «Это моя единственная дочурка, она родилась на Украине в тяжелом 21-м году, и я ей все прощаю…»
Вот чудачка. У нас многие девочки родились в 21-м и 22-м годах, и никто не делает из этого события. Может быть, поэтому Лина такая самолюбивая. Она любит во всем быть первой. Помогает только своим близким подругам.
Лина сейчас дружит с новенькой — Колесниковой. Рита Колесникова очень хорошенькая (самая красивая о нашем классе). Она находится под большим влиянием Лины.
Вообще нужно сказать, что в нашем классе есть ребята, которые не ладят между собой. Лина Браславская возглавляет тех ребят, которые хорошо учатся, но держатся гордо и заносчиво.
Я, Файка, Птицын, Мира Коган и другие стараемся и хорошо учиться и быть хорошими пионерами.
Мы с Файкой вошли в класс. Рита Колесникова и толстая Роза Иванова торопливо списывали задачу из тетрадки Лины Браславской. Мира Коган стояла у доски и, приподнявшись на цыпочках, писала спряжение глагола schlaten (она маленького роста и стоит на физкультуре самой последней).
— Лила! Карасиха! — закричала Мира. — Иди скорей к вожатому, он тебя искал!
Я подхватила Файку, и мы помчались разыскивать пионервожатого Ваню Кучеренко. Ваню мы нашли в красном уголке. Он сказал, что наш шеф, завод имени Ленина, прикрепил к школьной базе стрелкового инструктора-комсомольца. Ваня поручил мне составить список ребят и проследить, чтобы все аккуратно посещали занятия.
В эту минуту послышался звонок, и мы с Файкой побежали в класс.
Когда мы вошли в класс, то увидели странную картину: на шкафу, где хранятся учебные пособия, как раз под портретом Чарльза Дарвина, сидела, свесив ноги, Мира Коган; Колесникова дралась с Астаховичем, который отталкивал ее от шкафа, а Ложкин отпихивал Птицына и Иванову.
— Что случилось?! — закричали мы.
— Мира, почему ты сидишь на шкафу?
— Я только хотела стереть пыль с Дарвина, — захныкала Мира, — а они забрали стул, и я не могу слезть!
— Да ты с ума сошла! Сейчас немка войдет!
Файка кинулась в другой конец комнаты за стулом, но было уже поздно. В двери стояла немка Анна Урбановна. Драка сейчас же прекратилась, и все рассыпалась по местам. Немка вошла в класс и села за свой столик. Она была очень близорука и ничего не заметила.
— Ruhig, Kinder, ruhig! — сказала Анна Урбановна.
Она поднесла к глазам черепаховый лорнет и раскрыла журнал.
— Рихтер, lesen Sie, bitte, § 42.
Саша Рихтер встал и, щеголяя своим хорошим немецким произношением, прочитал § 42.
Но его никто не слушал. Мы все фыркали и смотрели на шкаф, где сидела Мира Коган с испуганным лицом.
Когда Рихтер кончил читать. Анна Урбановна опять поднесла к носу свой лорнет и вдруг сказала:
— Коган, lesen Sie, bitte…
Тут произошло то, что до сих пор вызывает во мне смех.
Не успела Анна Урбановна закрыть рот, как за ее спиной что-то загрохотало. Это Мира, услышав свою фамилию, не выдержала и сверзилась со шкафа.
— Откуда ты свалились? — спросила испуганная немка.
— Со шкафа, — пробормотала Коган под общий смех класса.
— Ruhig, Kinder, ruhig! Коган, я поговорю с тобой на перемене.
Файка не приготовила немецкий перевод и поэтому сидела, как на иголках. Чтобы быть незаметной, она низко наклонялась над учебником и старалась не дышать.
А я нисколько не боялась, потому что во время флюса хорошо выучила немецкий. Мне очень хотелось, чтоб Анна Урбановна меня вызвала. Я даже старалась ее загипнотизировать (смотрела прямо в переносицу), но ничего не вышло. Анна Урбановна спокойно сидела и не обращала на меня никакого внимания. Скоро она совсем окончила опрос и начала объяснять дальше.
— Лида, а здорово Коган бухнулась со шкафа, — зашептала Файка, которая теперь вздохнула свободней.
— А я думаю, что этот прыжок не пройдет ей даром.
И верно. Немка рассказала всю историю пионервожатому. Он вызвал Астаховича и Миру для переговоров. Ребята вернулись от него немного смущенные. Видно, досталось на орехи.
На первой странице своего дневника я поместила слова товарища Сталина, которые стоят на нашем школьном знамени.
«…Смелость и отвага — это только одна сторона героизма. Другая сторона — не менее важная — это умение…»
Я вписала эти слова, чтобы каждый раз они мне напоминали о том, как мало я еще знаю и как много мне надо учиться.
Например, я мало читаю. В этом году я дала себе слово прочитать всего М. Горького и Диккенса.
Сегодня я видела Матильду, когда бежала с Файкой в столовую занимать места. Придется написать здесь про Матильду все по порядку. Это длинная история.
Когда однажды мы сидели на общешкольном собрании, девочка на класс старше, Лиза Осокина, сказала:
— К нам поступил новенький. — И она показала нам черноглазого мальчика в теплой вязаной курточке.
Как-то раз Файке приснилось, будто этого новенького перевели в наш класс и будто его зовут Саша. Мы стали наводить справки.
Сперва мы обратились к нему самому. Поймав его на лестнице, мы заорали:
— Как тебя зовут?!
Он вытаращил глаза, но ничего не ответил. Тогда мы пошли к Лизе Осокиной. Она сказала, что его зовут Юра Троицкий.
Однажды я опоздала. Было скучно. Я ходила по школе и «дохла от тоски» (как сказала бы Файка). Я решила пойти на площадку перед чердаком. Когда я шла мимо физической лестницы, я перед дверьми увидела Юру Троицкого. Он стоял с очень печальным видом, опустив голову.
«Выгнали с урока», решила я и остановилась, думая — сказать что-нибудь или нет? Юра Троицкий медленно поднял голову. Лицо у него было печальное, но очень умное и хорошее. Он стоял, слегка горбясь.
— Тебя выгнали? — спросила я.
Троицкий не ответил.
«Определенно выгнали», решила я, и мне стало неловко, что я на него глазею. Я помчалась наверх. Потом я и Файка разговорились с Женькой Штауфом (староста 8-го класса). Он назвал Троицкого «Матильдой». Мы удивились и спросили, почему его так зовут.
Штауф ответил:
— Его прозвище — Матильда, а почему — я не знаю.
Мы пошли к Лизе Осокиной, та ответила, что у Троицкого была кошка Матильда. Тогда я решила, что Троицкий пай-мальчик, старательный ученик и маменькин сынок.
Вчера была у нас контрольная работа по геометрии. Я все повторила заранее и ничуточки не боялась; я решила задачу в 15 минут и подала первая. Потом подал Птицын. А бедная Иванова за целый час ничего не могла решить. Теперь я больше всего боюсь контрольной по алгебре. Файка решила свою задачу правильно, но позабыла сделать проверку и теперь все время «переживает».
Последний урок был Дмитрия Осиповича. Он принес контрольные по геометрии; я была уверена, что решила правильно задачу. И даже не посмотрела ответ для проверки. Самыми первыми получили письменные Мира и Файка. У них стоит «хор». Дмитрий Осипович раздает листки дальше. У Розы Ивановой, конечно, «плохо».
Моя тетрадь в голубой обложке лежала самая последняя. Наконец, звонок. Дмитрий Осипович протягивает мне тетрадь и говорит на весь класс:
— Такая почтенная личность, как Лида Карасева, — и «плохо».
Плохо?! Вот так-так. Этого я никак не ожидала… До контрольки мы с Фаиной не один раз доказывали теорему.
Что ж оказалось. Когда я сегодня заглянула в Киселева, я увидела, что задачу надо было делать совсем не так. Я упустила из виду, что когда описывают окружность вокруг прямоугольного треугольника, то гипотенуза всегда совпадает с диаметром. Задачка-то, оказывается, совсем пустяковая, и поэтому обидно до чортиков.
В 12 часов пришла Файка. Мы повторили по зоологии многоножек и принялись за историю. У нас должен быть опрос по Германии XII и XIII веков. Файка читала свой конспект, а я слушала. История — интересная наука, но, по правде сказать, зоологию я люблю гораздо больше, чем историю.
Файка читала очень быстро свой конспект, и у меня в голове путались все даты и названия.
«В 1162 году Милан сдался… Герцог Саксонский и Филипп Швабский… Папа хотел проклясть Фридриха II… Граф Люксембург захватил Богемию…»
Когда мы выучили историю, я включила радио, и мы начали танцовать вальс.
Сегодня у меня и у Птицына был горячий разговор с Линой Браславской. Она хорошо рисует, и в начале года мы выбрали ее в классную редколлегию. Но вот уже два месяца, а газета до сих пор не вышла из-за того, что Браславская никак не удосужится нарисовать заголовок.
Когда Птицын, как староста, сделал Лине замечание, она дерзко ответила:
— А зачем вы меня выбирали в редколлегию? Я ведь тогда предупредила, что у меня нет времени для общественной работы. Мое дело — хорошо учиться, а остальное меня не касается.
Я сказала Лине, что тот человек, который ничего не желает делать для коллектива, — черствый эгоист.
Браславская посмотрела на меня ненавидящими глазами. Теперь — мы враги.
Гриша Егоров — лучший ученик нашего класса. Мы прозвали его «гениалиссимус», что значит больше, чем гений.
В прошлом году он висел на доске отличников (т. е. не он, а его фамилия висела). Гриша необычайно длинный, хулой и нескладный. Он всегда носит бархатную блузу и брюки трубочкой. Он какой-то диковатый и неловкий. После звонка Егоров выскакивает в коридор и всю переменку стоит у стены, вытянувшись, точно на часах. Он ни с кем не дружит, но если у него спросить что-нибудь непонятное, он охотно объяснит. Егоров — лучший шахматист нашей школы, и он сам изучает три языка — немецкий, французский и английский.
Сегодня на перемене я была очень поражена. Наш «гениалиссимус», и вдруг разговаривает с Юрой Троицким.
О чем бы это он мог говорить с этим тихоней?
Я прошла мимо них и услышала, как Егоров сказал, размахивая своими длинными руками:
— Нет, нет, Ботвиннику в этой партии надо было употребить королевский гамбит…
Значит, Матильда не такой уж тупица, если с ним говорит о шахматах.
Вчера Файка решила позвонить к нему по телефону. Он выслушал ее внимательно и вежливо, а потом спросил:
— А кто это говорит?
Но Файка не знала, что ответить, и повесила трубку. Файка уверяет, что у него по телефону как раз такой голос, какой должен быть: очень аккуратный.
Сегодня я, наконец, собралась с духом и переговорила с Дмитрием Осиповичем. Я зашла на перемене в учебную часть. Там сидело много народу, но, к счастью, они не слышали нашего разговора. На диване сидели физкультурник, химик и труд.
Я отозвала Дмитрия Осиповича в уголок и попросила, чтобы он поскорее вызвал меня к доске. Я хочу исправить плохую отметку по геометрии.
— Конечно, я тебя вызову, — сказал Дмитрий Осипович. — Что ж это с тобой приключилось на контрольной работе? Такая почтенная личность и не смогла решить простой задачки…
— Спутала теорему, — пробормотала я и, покраснев, выскочила из учебной части.
На перемене я, Файка и Коган сидели в нашем любимом уголке, в коридоре за фикусом. Подошли Ложкин, Астахович, Егоров и Птицын. Мы болтали о том, о сем, а потом разговор перешел на дружбу. Ложкин, Астахович и Коля Птицын уверяли, что между девчонкой и мальчиком не может быть настоящей дружбы. Астахович говорил: девочка по своему характеру трусливей и слабее мальчика, и ему с ней неинтересно. Что ж это за друг, если от него нельзя ждать поддержки или помощи.
Конечно, можно пройтись вместе с девочкой в кино или погулять, но это, мол, не дружба, а просто так.
Птицын сказал, что он с этим вполне согласен; у девчонок на уме одни тряпки и бабские разговоры; поэтому у нас в школе нет ни одного мальчика, который бы по-настоящему дружил с девочкой, как с парнем. Есть, правда, несколько пар в старших классах, но всем известно, что они не дружат, а «неравно дышат» друг к дружке.
Я спорила с ними до хрипоты и доказывала, что мальчик с девочкой могут прекрасно дружить, и что девочка может оказать большую поддержку своему товарищу.
Файка спросила у молчавшего Гриши Егорова:
— Как твое мнение?
Он как-то странно на нее взглянул и сказал:
— Лида права. Мальчик и девочка могут дружить, но для этого нужно одно условие: смотреть на девочек, как на равных товарищей, а не свысока, как у нас бывает нередко.
После физкультуры Мира Коган сказала нее и Файке:
— Вижу, идет по лестнице Троицкий. На вестнице валяется бумажка. Проходит мимо Гога Вакулин из 8-го класса и говорит:
— Матильда, подними!
Тот идет спокойно дальше. Тогда Вакулин говорит:
— Ах, ты не хочешь? — и толкнул Матильду. А тот как ни в чем не бывало пошел дальше и даже не подумал дать сдачи.
Файка готова была убить Миру за это сообщение. А я ей сказала:
— Вот уж не ожидала! Значит, он не только лодырь, но еще вдобавок и трус. Я презираю мальчишек, которые так спокойно сносят оскорбления. Уж я бы показала этому Вакулину!..
Сегодня случилось событие, взволновавшее всю школу. На третьем уроке у нас было рисование. Перед звонком по партам начала гулять записка: «Сегодня на завтрак пироги с печёнкой». Наша столовая славится своими пирогами с печёнкой. Поэтому после звонка все ребята кинулись занимать очередь в кассу. Я была дежурной и осталась проветрить класс. Когда я вышла в коридор, я увидела возле кабинета директора большую толпу ребят; они, толкаясь, старались заглянуть в дверь.
— Что случилось? — спросила я у Розы Ивановой, которая, пыхтя и работая локтями, выбиралась из этой толкучки.
— Разве ты не знаешь? Наш Ганцевич и Троицкий из 8-го класса бежали по коридору и сбили с ног немку. Бедняга так грохнулась, что сразу не могла подняться. Сейчас она лежит на диване в директорской.
«Вот так Троицкий, — подумала я. — А еще говорили, что он тихоня».
В это время в коридоре показался Дмитрий Осипович. Он вел Ганцевича и Матильду.
Ганцевич, красный и растрепанный, с галстуком, сбившимся набок, твердил: «Это он толкнул немку…» Матильда шел молча.
Дмитрий Осипович ввел обоих мальчишек к директору и захлопнул дверь. Я, задумавшись, пошла в столовую. Встретила там Файку. Она мне говорит:
— Нет, нет, не верю, что Матильда мог сбить немку, где уж ему!
В столовой все только и говорили, что об этом происшествии. На следующем уроке должна была быть литература. Вместе с Раисой Семеновной пришел вожатый, и у нас состоялось внеочередное классное собрание. Говорили о грубости и плохой дисциплине.
Жора Ганцевич, только что вернувшийся от директора, сидел нахмуренный и усердно чинил свой карандаш.
— Ну, скажи, Ганцевич, куда это ты так мчался по коридору, опрокидывая на своем пути людей? — спросил вожатый.
Жора молчал.
— Он бежал за пирогами с печёнкой, — сказал Астахович.
Мы все засмеялись, и даже вожатый с Раисой Семеновной не могли удержаться от улыбки. Но через минуту, став серьезным, вожатый сказал:
— Мало того, что Ганцевич сбил с ног свою старую учительницу и, когда она упала, даже не подумал протянуть ей руку, мало этого: Жора еще и солгал, пытаясь свалить свою вину на другого. Жора все время утверждал, что Анну Урбановну толкнул Троицкий из 8-го класса, который бежал вместе с ним по коридору. Когда их обоих привели к директору, тут случайно выяснилась одна подробность: проходивший мимо Валерий Петрович видел, как все это произошло. Жора толкнул Анну Урбановну и помчался дальше. Троицкий помог подняться Анне Урбановне и кинулся догонять Ганцевича. Он задержал его в конце коридора. Тут между ними началась драка, и обоих отвели к директору. Так это было или не так, Ганцевич?
— Так, — пробормотал Жора.
— То-то же. Ну, сейчас у вас, ребята, урок литературы. Мы уж и так отняли 15 минут у Раисы Семеновны. Вопрос о Ганцевиче будет стоять на ближайшем общешкольном собрании.
С этими словами вожатый вышел.
— Видишь, — шепнула мне Файка, повидимому, очень довольная, — Матильда не виноват!
Произошло то, о чем я не могу вспомнить, без стыда.
На большой переменке я сразу после звонка помчалась в библиотеку. Вдруг меня нагнал Птицын и, хлопнув по плечу, крикнул:
— Ваша зелень, ни с места! (Мы теперь увлекаемся игрой в «Ваше зеленое», при которой всегда полагается иметь какой-нибудь зеленый предмет.)
Я показала Птицыну сосновую веточку, заколотую в гребенку, и пошла дальше. Я увидела, что из 8-го класса вышел Троицкий. Он прошел к последнему окошку, сел в уголок и развернул свой завтрак.
Иду дальше. Вдруг на лестнице встречаю странную процессию. Несколько мальчишек из 8-го класса (в том числе и Женька Штауф) окружили Вакулина, который держал над головой маленькую облезлую кошку, пойманную на дворе. Кошка мяукала, а мальчишки смеялись и орали: «Мы несем Матильду!»
За ними шла целая толпа малышей, которые пищали и кричали; когда они стали искать Троицкого, какая-то сила толкнула меня сказать: «Матильда сидит в верхнем коридоре».
Мальчишки бросились наверх, подкидывая мяукавшую кошку.
А я осталась одна на площадке.
Отвратительное настроение. Сегодня я даже не вычистила зубы. Дома на всех злюсь, хожу мрачная. Это все из-за истории с Матильдой. Перед моими глазами все время вертится площадка, где я видела его травлю. Вместо того, чтобы остановить глупую, злую игру, я сама приняла в ней участие. Стыдно об этом вспомнить. Хотя я и не уважаю Матильду и трусость, все же я должна как-нибудь загладить перед ним вину. Но как?
Получила записку от Файки, она пишет:
«Лида! Последняя новость. Недавно мне звонила Рита Колесникова и просила, чтобы я и ты пришли к ней сегодня в 8 часов. У нее, кажется, день рождения или что-то в этом роде. Из наших девчонок будет еще только Лина Браславская, а из 8-го класса приглашены Штауф и… Матильда.
Приходи ко мне в 7 часов, мы пойдем вместе…»
Попробую описать по порядку, как мы пошли в гости к Колесниковой и встретили там Матильду.
В половине седьмого я уже начала собираться, так мне хотелось поскорей пойти. Почему-то казалось, что сегодня удастся поговорить с Матильдой и загладить свою вину перед ним. Я во что бы то ни стало должна понять, почему он так сторонится ребят.
Файка за последнее время как-то охладела к Троицкому. А я, наоборот, много думаю о нем (после истории на лестнице).
Я надела синее шерстяное платье и поехала к Файке.
Спрашиваю у нее:
— А ничего, что мы без подарков?
— Ерунда. Во-первых, подарки — это буржуазный предрассудок, а, во-вторых, мы не виноваты, что Колесникова пригласила нас за полчаса до начала. Почему она не сказала ничего в школе, а позвонила по телефону?
— Она, наверно, до последней минуты все гадала, звать нас или не звать.
— А почему Рита позвала Матильду? Ведь она его совсем плохо знает.
— Она пригласила Штауфа, который живет с ней в одном доме, а Штауф заявил, что приведет Матильду.
— Идем, уже пора, — сказала я Файке.
— Погоди, я чувствую, что мы явимся самыми первыми!..
Тут я разозлилась и сказала, что если мы сейчас же не пойдем, то я ухожу обратно.
И вот мы с Файкой пришли на улицу Рубинштейна, поднялись по лестнице и вошли в квартиру № 18 (дверь была открыта).
Мы очутились в большой передней, заставленной сундуками и поломанными стульями. Из какой-то двери высунулась старушка.
— Вы к кому?
— Колесникова Рита здесь живет?
— Вторая дверь направо, — сказала старушка и сейчас же погасила свет.
Мы ощупью добрались до двери и постучались. Никто не отвечал. Где-то в темноте фыркала Файка. Не дождавшись ответа, мы вошли в комнату. Здесь никого не было, но из соседней комнаты слышался голос Колесниковой, она топала ногами и кому-то кричала сквозь слезы:
— Господи, какая я несчастная!.. Ну зачем ты меня родила?..
— Риточка, платье еще совсем новое, — говорил женский голос. (Не знаю, чей.)
— Какое мне дело? Раз ты меня родила, так изволь прилично одевать!..
Мы с Файкой переглянулись: — Ну и ну!..
Я громко закашляла, чтобы обратить на себя внимание. Вдруг выскочила Рита, одетая в свое синее бархатное платье, в котором она всегда приходит на школьные вечера. У нее было заплаканное лицо, но она трещала без умолку.
— Как хорошо, что вы пришли… А у меня неприятность: портниха не успела сшить новое платье… Раздевайтесь же… Скоро придет Лина и мальчики из 8-го, будем играть в почту… Еще должна прийти одна девочка Сарра из балетного кружка…
Пока Колесникова трещала, я рассматривала комнату. В этой комнате все имело какой-то полуразрушенный и закопченный вид. На стенке висел пыльный футляр от часов без механизма.
Мягкая мебель красивого розового дерева стояла с продранной шелковой обивкой, из которой высовывались пружины и клочья пакли. А посреди комнаты на табуретке возвышалась огромная пальма.
Вошла мамаша Колесниковой, зубная врачиха Магдалина Павловна. Познакомились. У нее красивое, но какое-то робкое лицо.
— Риточка, — сказала она, — зови гостей в столовую, там теплее.
Пошли во вторую комнату. Тут, наверно, раньше был зубоврачебный кабинет. Теперь Магдалина Павловна больных дома не принимает.
В стеклянном шкафчике для инструментов были навалены книги, в резиновой чашке, в которой зубные врачи растворяют гипс, насыпан горох. Во всех углах напиханы какие-то узлы и корзины, зубоврачебное кресло придвинуто к столу. Казалось, что хозяева только что приехали и не успели разобрать вещи.
— Вы простите за беспорядок, — сказала Магдалина Павловна. — Мне все некогда, а Риточку не заставишь прибрать…
— Больше мне делать нечего! — огрызнулась Рита.
Скоро пришла Браславская в красивом новом платье и девочка из балетного кружка Сарра.
Браславская разговаривала со мной ледяным тоном. Она очень самолюбива и не может простить, что я назвала ее эгоисткой. (Между прочим, тот разговор на нее подействовал: заголовок для газеты она нарисовала, хоть и очень небрежно.)
Мы решили играть в лото, но лишь только Колесникова раздала карты, как пришли мальчики. Первым вошел Женька Штауф, а вслед за ним Матильда. Матильда, как всегда, в темном костюмчике с белым воротником «апаш».
— Знакомьтесь, — сказала Колесникова.
— Честь имею! — скорчил гримасу Штауф и сейчас же чихнул (он славится своим чиханием на всю школу).
Матильда, слегка горбясь, стал подходить к нам и знакомиться. Он пожал мне руку и пробормотал что-то, похожее на «Юррирорицкий».
— Колесникова, ты, кажется, именинница? Поздравляю, — сказал Штауф и опять чихнул.
Колесникова сказала, что никакая она не именинница, а просто ей захотелось устроить вроде маленькой вечеринки.
Мы все чинно расселись вокруг стола и начали играть в лото. Файка выкрикивала. Цифры накрывали пуговицами. Матильда точно воды в рот набрал.
— Почему вы молчите? — сказала Сарра. — У вас ведь квартира…
Матильда покраснел и смешно вытаращил на нее глаза.
Лина Браславская все время проигрывала и поэтому предложила играть в почту.
Колесникова принесла бумагу и карандаши. Каждый из нас написал номер и приколол к груди. А Штауф послюнил свой номерок и налепил на лоб.
Я сразу же получила три записки:
«Лида, какая скука! Матильда молчит словно немой. Какой он дикий! Я в нем разочаровалась. Напиши мне что-нибудь. Фая. Эта Сарра очень много о себе воображает».
Вторая записка, вероятно, была от Сарры.
«Вы сегодня очень хорошенькая. К вам идет это платье. Я вас лю…
С тов. приветом Невидимка».
Третья записка:
«Если Вы не достигли 16-ти лет, то, пожалуйста, принесите мне стакан воды.
Я решила, что это написал Женька Штауф.
Я никому не ответила и начала сочинять записку Матильде. Долго ничего не могла придумать. Наконец написала:
«Юра! Мне захотелось с тобой познакомиться. Умеешь ли ты стрелять из винтовки? Я давно мечтаю получить значок юного ворошиловского стрелка. Значок ГТО у меня уже есть. С кем ты дружишь из своего класса? Отвечай сразу. № 5».
Потом я написала Женьке Штауфу: «Штауф, это ты написал про стакан воды? Ни капельки не остроумно. Слушай, меня заинтересовало, как учится Троицкий (Матильда). Напиши, пожалуйста, по каким он не успевает. № 5.»
Ответы были такие:
«Я давно знаю тебя и твою подругу. Это вы звонили мне по телефону. Я сразу так и подумал. Я ни с кем не дружу. Из винтовки стрелять не умею, но обязательно научусь. Троицкий Ю.»
«Чего что ты так заинтересовалась Матильдой? — писал Штауф. — Дело пахнет керосином? Учится он неважно. Если не подтянется, то останется на второй год, а ты будешь иметь счастье учиться с ним в одном классе. Он отстал по математике, физике, химии.
Штауф».
Вот так здорово! Ну, пусть я лопну, если я не узнаю, что мешает хорошо учиться такому серьезному мальчику. Если б я сама училась в восьмом классе, я бы с удовольствием помогла Матильде. Но я ведь только в седьмом, и все, что он проходит, для меня — китайская грамота.
Все сидели и писали друг другу записки, а я ломала себе голову.
…Вряд ли одноклассники помогут Матильде. Они над ним смеются, да он и сам говорит, что ни с кем не дружит.
А если сделать так: затащить Матильду к себе в гости и уговорить его подчиняться с Борисом. Борис чудно объясняет задачи.
После почты Сарра нацепила на себя белый платок и танцовала «умирающего лебедя».
Я следила за Матильдой. Он сидел в глубине комнаты о зубоврачебном кресле и, не обращая ни на кого внимании, читал какую-то книжку.
«Ему скучно, — подумала я, — он, наверно, скоро уйдет».
А Сарра все еще кружилась и махала руками, как крыльями, то сильнее, то слабее. Потом она упала на пол, очень ловко подвернув ногу. Лебедь умер.
Все захлопали и ладоши, а Штауф сказал, что этот танец надо было бы назвать иначе.
— Как? — спросили мы.
— Я бы назвал не «умирающий лебедь», а «издыхающая утка».
Мы начали хохотать, а Сарра очень обиделась и сказала, что мы ничего не понимаем в искусстве.
Я подошла к Матильде и спросила, что он читает. Он поднял глаза и сказал:
— Это сочинения Короленко. Знаешь, еще у него есть «Слепой музыкант».
— Знаю. Ты много читаешь?
— Очень. У моего отца была большая библиотека. В двух комнатах книжные полки стоили до потолка.
— А кто твой отец?
— Он геолог. Он сейчас работает на Камчатке. Я не видел его целый год.
— A у меня брат инженер. Он только недавно кончил институт. Знаешь, он всегда мне помогает решать задачи.
— Мне папа тоже помогал…
Тут я собралась с духом и сказала Матильде, чтоб он приходил ко мне в гости на Октябрьские праздники.
Он сказал, что не знает, будет ли у него время, но на всякий случай записал мой адрес.
Готовимся к Октябрьским дням. Дела по горло, прямо продохнуть некогда. Я возвращаюсь из школы поздно вечером. Все три звена моего отряда соревнуются на лучшую успеваемость и подготовку к вечеру самодеятельности, который будет 8 ноября. В моем звене им. Пасионарии отстает одна Роза Иванова. В звене «Стахановец» двое отстающих: Астахович (только по немецкому) и Валя Дергач, у которой плохо по химии. В звене им. Дзержинского все ребята успевают, и я боюсь, что они выйдут победителями из соревнования.
К каждому из отстающих мы прикрепили сильного ученика для подгонки. Рихтер помогает Астаховичу, а Коля Птицын — Розе Ивановой и Вале Дергач.
Мне страшно хочется, чтобы наше звено по успеваемости было первым. Поэтому я каждый день перед звонком проверяю, как приготовила уроки Роза Иванова. Вчера, когда она отвечала химию, я сидела как на иголках. Птицын, всегда такой спокойный и выдержанный, тоже волновался. Ведь он немало потрудился, объясняя Ивановой химические формулы. К счастью, все сошло хорошо.
На вечере самодеятельности наш класс ставит инсценировки по стихотворению Маяковского «Блек энд уайт».
Негра Вилли очень хорошо играет Астахович. Я участвую в этой инсценировке только в коллективной декламации.
Я давно мечтаю сыграть какую-нибудь главную роль. Когда я дома и пробую представлять одна, у меня выходит неплохо.
Но стоит мне выйти на сцену, как у меня начинает заплетаться язык, и я не знаю, куда мне деть руки. Поэтому в драмкружке мне дают маленькие роли. Обидно, во что ж поделаешь.
День начался плохо. На переменке я поспорила с Ритой.
— Рита, — сказала я, — когда мы с Файкой пришли к тебе в гости, мы случайно услышали, как ты грубо разговаривала со своей мамой и требовала новое платье. Стыдно пионерке быть такой грубой…
— Во-первых, это не твое дело, а, во-вторых, как вам не стыдно подслушивать! — закричала Рита.
— Мы не подслушивали. Ты так кричала, что было слышно на всю квартиру.
— Ты не имеешь права вмешиваться в мою семейную жизнь.
— Имею право, потому что я звеньевая, а ты пионерка моего звена.
— Так вот знай, если у меня не будет нового платья, — я не приду 8 ноября на вечер. Все нарядятся, а я опять должна щеголять в своем вытертом бархатном платье, которое намозолило всем глаза…
— Вот глупости! Во-первых, твое платье еще очень приличное, а, во-вторых, тебе все равно не перещеголять Браславскую. Помни, что ты ведь участвуешь в коллективной декламации, и если не придешь, то сорвешь нам постановку Маяковского.
Рита повернулась и ушла. Так мы с ней и не договорились. Ну, ничего. Все равно я это дело так не оставлю, и если не смогу подействовать на Риту сама, то поставлю вопрос на совете отряда.
Вот и праздники прошли. Никогда я еще не проводила Октябрьские дни так интересно, как в этом году. 7-го у нас были в гостях испанцы, вчера у нас в школе был вечер, и вчера же ко мне приходил Матильда. Правда, его визит окончился очень печально.
Но попробую описать по порядку.
Утром в 11 часов я умывала Мишку в ванной, а он вырывался и пищал. Вдруг прибегает Варя и говорит:
— Там тебя спрашивает какой-то мальчик.
«Неужели Матильда так рано…» пронеслось у меня в мыслях, и, бросив мокрого Мишку, я кинулась бежать.
Действительно, в передней стоял Юра Троицкий и как-то растерянно улыбался.
— Знаешь, — сказал он, — я забежал на минутку, но если ты занята, то так и скажи…
И он покраснел от шеи и до самых ушей. Я тоже, кажется, покраснела и начала стаскивать с него пальто; в столовой Надюшка гладила свое платье. Я познакомила ее с Юрой и начала рассказывать про испанцев. Пока Надюшка была в комнате, все шло хорошо. Я трещала без умолку, а Юра слушал и разглядывал «Крокодил», лежавший на столе. Но стоило лишь Надюшке выйти из столовой, как у меня словно перехватило язык. Сижу, молчу, как тумба, заплетаю косички из бахромы на скатерти, а в голове нет ни единой мысли, кроме: «Ох, хоть бы он сразу не ушел…». А Юра тоже молчит, точно немой, — посмотрит на меня исподлобья и опять начинает в десятый раз перелистывать «Крокодил». На мое счастье, когда я уже заплетала одиннадцатую косичку, в столовую прибежал Мишка. Он принес старый галстук и сказал, что хочет прыгать. Мы с Юрой натянули галстук низко над полом, а Мишка принялся скакать через него. Удивительно, при Мишке ко мне снова вернулся дар слова. Я начала болтать разную чепуху. Но мысли были о том, что надо познакомить Юру с Борисом и завести разговор об алгебре и физике. Пока Юра возился с Мишкой, я быстренько побежала к Борису. Борис читал «Войну и мир».
— Борис, ты должен объяснить несколько задач одному моему знакомому мальчику… — сказала я.
— А ты сама объясни.
— Я не могу, потому что мы еще этого не проходили.
— Хорошо, только не сегодня. Сегодня праздник.
— Не только сегодня, но сию минуту! — закричала я. — Ты уж, Бобик, объясни, а я тебе за это заштопаю три пары носков. Только будь повежливей, потому что этот мальчик очень стесняется…
— Подумаешь, китайские церемонии. Ну ладно, веди его сюда… Посмотрю, что за фрукт.
Тогда я пошла в столовую и нашла на этажерке задачник Шапошникова и Вальцева для 8-х и 9-х классов (по этому задачнику когда-то занималась Надюшка). Потом я спросила Юру, что они сейчас проходят по алгебре. Он сказал, что извлечение корней и действия с дробями и что это чертовски трудная штука. — А хорошо ли ты это понимаешь? — спросила я как будто между прочим. Юра сперва не хотел отвечать, а потом признался, что он не совсем хорошо понимает. И он показал мне пример № 292, который им последний раз задавал Дмитрий Осипович. Вот этот № 292:
Тогда я решила пойти на хитрость.
— Знаешь, — сказала я, — наш Борис чудно объясняет самые трудные задачи. Спорю на американку, что если он объяснит этот пример, то даже я пойму, как его надо решать.
— Глупости! — сказал Матильда. — Тебе надо еще целый год учиться, чтоб понять…
Я это и сама хорошо знала, но нарочно заспорила, чтобы подзадорить. И тогда он сам сказал:
— Ну пойдем к твоему брату, и я посмотрю, что ты поймешь.
Пошли. Борис усадил Матильду за стол и начал объяснять примеры. Я стояла рядом и внимательно слушала, но, конечно, ничего не понимала. Тогда я перестала слушать и начала смотреть на Юру. Тот сидел, нахмурив свои темные брови, а Борис быстро писал на бумажке цифры и говорил:
— Теперь раскроем скобки… сократим подобные члены…
Я испугалась, что он слишком быстро объясняет; иногда Борис спрашивал:
— Понятно?
— Понятно, — говорил Юра. Но по тому, как он хмурился и по какому-то совсем особому выражению лица, и по тому, как он ерзал на стуле, я увидела, что он не совсем понимает, но ему стыдно в этом признаться. Борис, кажется, тоже это заметил и начал объяснять вторично, очень медленно, разжевывая каждое слово. Но по Юриному лицу было заметно, что он не слушает, а только и ждет как бы скорей уйти. Не знаю, может, он при мне смущался. Наконец Борис кончил, и Матильда, сказав, что ему пора уходить, пошел в переднюю одеваться. Я пошла его провожать. Надевая калоши. Юра сказал:
— Ну что, ведь проиграла американку?
Тут чорт меня дернул за язык, и я не смогла удержаться:
— Конечно, я не поняла, но зато и ты ничего не понял…
Сказав это, я испугалась, но было уже поздно. Матильда побледнел и вырвал у меня из рук свою шапку.
— Какое твое дело! — закричал он. — Что ты пристала ко мне с объяснениями! Пожалуйста, раз навсегда оставь меня в покое…
И он выскочил, хлопнув дверью, а я осталась стоять как вкопанная.
Что я наделала! Не успела познакомиться и уже нарвалась на ссору.
Мне было так обидно, что я чуть не заплакала.
Ведь я хотела помочь ему от чистого сердца, а вышло наоборот. И зачем я сказала Матильде, что он ничего не понял!
Когда я утром описывала в дневнике нашу ссору с Матильдой, мне стало так грустно, что не захотелось дальше писать. Целый день ходила злая, расстроенная и ругалась с Варей из-за разных пустяков.
После обеда пришла Файка. Решили немного погулять и в семь часов пойти в школу на вечер.
Про Матильду я ничего не рассказала.
В семь часов мы вышли из дому. На лестнице нам повстречалась какая-то дама в сером пальто. Это была мамаша Колесниковой. Магдалина Павловна, которая сказала:
— Девочки, не была ли у вас Рита?
— Нет, не была.
— Ах, как эта девчонка меня волнует! Сегодня она плакала из-за того, что у нее нет нового платья. Но где я возьму на все денег?.. И вот она ушла в 12 часов, и ее до сих пор нет…
— Она, наверно, у Лины Браславской, — сказали мы.
— Нет, я туда звонила по телефону, и Лина дала мне ваш адрес. Ах, как это меня волнует, как это меня волнует!..
Потом Магдалина Павловна призналась, что Рита сегодня утром угрожала утопиться в Фонтанке, если ей не сошьют крепдешиновое платье.
Мы с Файкой решили сейчас же отправиться на поиски Риты, а Магдалину Павловну послали домой, сказав, что будем ей звонить по телефону.
Прежде всего мы поехали на Фонтанку к Лине Браславской. Я почему-то была уверена, что Лина знает, где Рита, и, может быть, даже прячет ее у себя, чтобы попугать Магдалину Павловну.
— А вдруг она и в самом деле утопилась, — сказала Файка.
Мне стало страшно, хотя я хорошо знала, что Рита ужасная трусиха. Приезжаем к Браславской. Риты у нее и в самом деле нет, но она говорит, что, может быть, Рита у Сарры, той самой, что из балетного кружка. Оказывается, Сарра живет недалеко, возле Госцирка.
От Браславской я позвонила Магдалине Павловне. Подошла соседка и сказала, что у Ритиной мамы сердечный припадок. Мы попросили ей передать, что напали на след, а сами быстро, чуть ли не галопом помчались к Сарре. Когда мы отыскали ее дом и пошли во двор, то первая, кого мы увидели, была Рита. Она стояла возле крыльца и как ни в чем не бывало разговаривала с какими-то мальчиками. Тут же вертелась и Сарра.
Мы отозвали Риту в сторону и сказали, чтобы она немедленно шла домой, так как ее маме плохо — у нее сердечный припадок.
— Мои мамаша сама создает себе драмы, — сказала Рита, скорчив недовольную гримасу.
Она пошла домой, а мы вслед за нею, так как боялись, что она опять куда-нибудь удерет. Файка пробовала заговорить с Ритой, но она не отвечала.
Наконец приходим. Магдалина Павловна лежала на кровати, ей было так плохо, что она не могла говорить и только стонала.
— Полюбуйся, что ты наделала! — сказала Файка.
Рита испугалась, заплакала и начала обнимать свою маму и просить прощения. А Магдалина Павловна молчала, и только слезы текли у ней по щекам. Лицо у нее было какое-то желтое и страшное.
Вот до какого состояния довела ее Рита! Правда, мамаша сама ее распустила. Была бы она моя дочь, я бы ей показала!..
— Мамулинька, прости меня, — сказала Рита, — я пошутила, не надо мне никакого крепдешинового платья. Если хочешь, я даже пойду сегодня на вечер в своем старом бархатном. Только ты поправляйся скорей.
Тут я обрадовалась, что есть зацепка, и заявила, что мы не пойдем без Риты на вечер, так как сорвется декламация.
Магдалина Павловна сказала слабым голосом, чтобы Рита моментально пошла, если не хочет ее расстраивать. А так как Рите, наверно, и самой хотелось пойти, то она быстро умылась, надела свое знаменитое бархатное платье, и мы поехали в школу. В трамвае мы болтали о всякой всячине, но у меня все время мелькала мысль: придет ли Юра Троицкий на вечер и заговорит ли со мною или нет? Я, конечно, перед ним виновата, но первая не заговорю.
И вот мы приезжаем в школу. Уже половина восьмого. Раздевалка полна народу. Много краснофлотцев из подшефной военно-морской школы. Возле зеркала вертятся какие-то незнакомые расфуфыренные девицы и парнишки с пестрыми галстуками, которые стараются пролезть без билета. Мы быстро раздеваемся, идем наверх и бежим за кулисы. Там столпотворение вавилонское. В одном углу настраивают скрипки, в другом — пляшут русскую, в третьем — ребята гримируются, в четвертом — примеряют костюмы. А из угла в угол носится красная взволнованная руководительница драмкружка Нина Ниловна, или ее называют «Наниловна».
Вдруг меня кто-то дернул за волосы. Я обернулась и увидела страшного черного негра в белом костюме, который скалил зубы. Мы закричали от восторга — это был Витька Астахович, загримированный чистильщиком сапог Вилли.
Между тем в зале собралась уже публика, и началась торжественная часть — доклад директора: «Великий Октябрь». «Наниловна» велела быть потише, потому что из-за кулис все слышно в зал. Перед самым началом произошло маленькое приключение. Наш косолапый Ложкин нечаянно наступил одной девочке на ее длинный сарафан и оборвал весь подол. Девочка начала реветь, но Файка быстро зашила дыру на сарафане. Я несколько раз смотрела в зал сквозь щелочки в кулисах, но Матильды нигде не было видно. Неужели не пришел?
Но вот торжественная часть окончилась.
Мы должны были выступить с Маяковским самыми первыми, что страшно злило ребят из параллели. Егоров и Коля Птицын быстро расставили на сцене нашу нехитрую декорацию — высокую пальму, вырезанную из фанеры, рядом на одной ножке стоит картонный фламинго, а наверху повесили большой плакат «Havana».
Все сошло очень хорошо. Астахович был страшно похож на негра. Он сидел под пальмой с сапожными щетками, а мы (я, Файка, Птицын, Ярлыков и Рита) декламировали хором «от автора».
Когда мы кончили:
раздались бурные аплодисменты.
После выступления я спустилась в зал и подсела к нашим девочкам. Было много самодеятельных номеров.
Вот уже прошла целая шестидневка, как я поссорилась с Матильдой. Каждый день я вижу его в школе. Он ходит всегда один или сидит где-нибудь на окошке и читает толстую книгу. Я подсмотрела название этой книжки: «Двадцать лет спустя».
Матильда нарочно старается не замечать нас с Файкой. Когда мы проходим мимо, он еще больше горбится и еще ниже наклоняется над своей книгой, как будто не может оторваться. Один раз, когда я не утерпела и оглянулась, я увидела, что Матильда смотрит мне вслед своими черными немного печальными глазами. Перехватив мой взгляд, он смутился и отвернулся.
Я решила, что ни за что, ни за что не заговорю с ним первая. Пусть не воображает, что я перед ним заискиваю. Очень нужно.
Я все время стараюсь не думать о Матильде. Ну что я нашла в нем хорошего? Ведь это глупо искать дружбы с трусишкой и мокрой курицей…
Нет, нет! Уж кому-кому, но не мне звать его «мокрой курицей». Не мне, когда я уверена, что у него в жизни есть какие-то причины, сделавшие его таким… И зачем я тогда так резко обидела его у нас в передней! Я не могла найти себе места и в 8 часов вечера, под предлогом отчаянной головной боли, прилегла в спальне на маминой кровати. В спальню никто не заходил, и я не заметила, как заснула. Только что проснулась с новой мыслью: интересно, в какой обстановке живет Матильда, и что его сделало таким странным и замкнутым?
Не сходить ли мне к нему домой и посмотреть? Конечно, он может после этого очень много завоображать о себе. Но пускай, — я должна отбросить всякую личную гордость. Пусть он думает про меня, что хочет, но я должна увидеть, как он живет.
Теперь мне все понятно. Теперь я знаю, почему Матильда (надо отвыкнуть от этого дурацкого прозвища) такой забитый, нелюдимый. Я пошла к нему домой и увидела все своим глазами. Опишу все по порядку.
Вчера, когда я приняла решение сходить к Троицкому, я стала думать, как узнать его адрес и какой найти предлог. Вдруг я вспомнила, что как-то, просматривая в школьной библиотеке список не возвращенных книг, я наткнулась на фамилию Ю. Троицкого. Там же был указан его адрес. Я тогда заметила, что Юра уже второй месяц держит «Маугли» Киплинга. Значит, у меня есть теперь предлог потребовать эту книгу от имени бибактива.
Я быстро переоделась, повязала красный галстук и пошла. Я очень торопилась, так как боялась, что по дороге раздумаю и вернусь обратно.
Ход к Троицкому — по черной лестнице со двора. Дверь была немного приоткрыта, и я вошла в кухню. Что же я увидела!
Юра Троицкий стоял, подвязанный полотенцем, и мыл чайную посуду в жестяной ванночке, в которой проявляют негативы. Увидев меня, он ужасно смутился и так вытаращил глаза, точно увидел привидение. А я была готова провалиться сквозь землю и не знала, что сказать. Наконец я пробормотала:
— Я пришла за книжкой «Маугли» из нашей библиотеки. Это ходкая книжка, а ты ее держишь второй месяц.
Матильда сказал:
— Книжка цела, зайди в комнату, и я тебе отдам.
Я вошла за ним в комнату с хорошей мебелью и роялем. Всюду валялись ноты, какие-то картонки и чемоданы. Тут же на кровати под шелковым одеялом спала какая-то женщина, хотя было уже три часа дня. Юра начал рыться на полке, а я стояла и смотрела. Вдруг женщина проснулась (это была его мама) и сказала:
— Юра, ты приготовил завтрак? Поджарил картошку? Дай мне папиросу.
Юра подал ей папиросы, а она села на кровать и начала курить. У нее красивое, но неприятное лицо и рыжие крашеные волосы. Юра скоро нашел книгу и подал мне, не говоря ни слова.
Когда я выходила, его мама вдруг сказала:
— Юра, найди мои серые чулки… Да нет, не эти! Разве ты не видишь, что это стальные, а не серые…
Я вышла на лестницу и остановилась в раздумьи. Какой у Троицкого беспорядок в комнате! И почему его мама так поздно спит? Она, наверно, очень избалована. Все это, конечно, отражается на занятиях Юры.
Все-таки я хотела еще проверить свою догадку. Когда я вышла во двор, я разговорилась с одной девочкой, которая играла в классы. Оказывается, она живет в той же квартире, где Юра. Я узнала от нее вот что:
1. Юрина мама выступает на эстраде (кажется, поет).
2. Она спит до двух часов дня, а Юра бегает по лавкам и все делает.
3. Домработницы у них почему-то долго не уживаются.
4. Отец его, кажется, развелся с матерью.
5. Юра сам стирает свои носки.
6. Его любимая кошка Матильда сдохла в прошлом году, и он плакал.
7. Юрина мама не пускает его на занятия шахматного кружка.
Бедный Юра, как мне его жалко!
Когда я пришло домой, я была такая грустная, что папа несколько раз меня спросил:
— О чем ты призадумалась?
Но я, конечно, не могла ему сказать, что у меня из головы не выходит то, что я видела у Матильды. Он, наверно, так занят по хозяйству, что не остается времени для алгебры.
Мы с Варей тоже помогаем маме по хозяйству. Но мама не дает нам много работы, чтобы это не отразилось на занятиях.
Ура! Ура! Сегодня мы помирились. Дело было так: после звонка на урок география я шла в класс, как вдруг в коридоре меня нагнал Женька Штауф и, ухмыляясь, сунул в руку какую-то записку. Я побежала и класс. Вслед за мной вошел географ. Он начал показывать на карте реки и озера Западной Сибири, а я, прикрыв тетрадкой записку от Файки, прочитала:
«Лида, я долго думал, написать тебе или нет, и, в конце концов, решил написать. Пожалуйста, не сердись на меня, если можешь. Я теперь много занимаюсь (по физике мне помотает Беляев из нашего класса). И не думай плохо о моей маме. У нее вчера болела голова, поэтому она так поздно не вставала.
Юра.
А американку ты все-таки проиграла».
Когда я прочитала, мне хотелось запрыгать от радости и закричать на весь класс. Но шел урок географии, все сидели тихо и слушали объяснения Антона Григорьевича. У меня, наверное, было очень глупое лицо, потому что Файка тихонько спросила:
— Почему ты так сияешь?
Весь урок я сидела и думала вот о чем мне надо быть очень осторожной, чтобы опять как-нибудь не обидеть Юру. Например, он старается выгородить свою мамашу, сославшись на ее головную боль. Мне надо держать язык за зубами, чтобы опять не сказать что-нибудь лишнее. Постараюсь ближе подойти к Юре и как-нибудь помочь ему.
После звонка Файка начала было приставать ко мне с расспросами, но я выбежала вон из класса.
Мне хотелось скорей увидеть Юру, сказать ему что-то важное, сама не знаю что. Расталкивая всех по дороге, я мчалась в средний коридор, где занимается 8-й класс. На химической площадке я носом к носу столкнулась с Юрой.
Оказывается, он бежал мне навстречу. Мы оба остановились красные и запыхавшиеся. Наконец я выпалила:
— Я хотела тебе сказать… я хотела тебе сказать, пойдем сегодня из школы вместе…
Юра засмеялся и схватил меня за руку:
— Я тоже хотел тебе это сказать…
С Браславской я перестала разговаривать. Она держит себя возмутительно. На уроках подсказывает Рите и Астаховичу, которые, надеясь на ее подсказки, совсем перестали учить уроки. Попав под влияние Браславской, Колесникова тоже начала отлынивать от общественной работы. Прошлый раз они обе не явились на сбор звена из-за того, что ходили в цирк на «Черного пирата».
Я все думаю, как подействовать на Браславскую, и ничего не могу придумать. Если б только она поняла как можно интересно проводить время в отряде.
Видела Юру на переменке. Он стоял в коридоре у окошка, и у него было очень печальное лицо. Я подошла к нему и спросила:
— Юра, чем ты расстроен? Если не секрет, скажи…
Он сперва не хотел говорить, но потом признался, что вчера на сборе отряда у них обсуждался вопрос о его опозданиях.
— А почему же ты опаздываешь? Наверно, любишь поспать?
Юра ничего не ответил.
— Ну скажи же…
Юра рассердился:
— Вот пристала!
На следующей переменке меня позвал вожатый Ваня Кучеренко.
— Лида, мне надо поговорить с тобой об одном важном деле.
Мы пошли и красный уголок. Ваня сказал:
— Лида, ты, кажется, дружишь с новеньким Юрой Троицким?
— Да.
— За последнее время он стал учиться лучше, но на этой шестидневке у него было три опоздания. Он опаздывает чуть ли не каждый день. Мы никак не можем добиться причины. Попробуй разузнать, в чем тут дело.
Я пошла в класс и не заметила, как поднялась на два этажа выше, чем надо. Я все думала о Юриных опозданиях. Неужели он так же любит валяться в постели, как и его мама? И я решила вот что: завтра я встану пораньше, пойду к Юриному дому и прослежу, в котором часу он пойдет в школу.
Я встала очень рано, наскоро выпила чай, сложила книги в портфель и поехала на проспект 25 Октября к Юриному дому. Было 8 часов и еще совсем темно, когда я туда приехала. Возле Юриных ворот есть булочная. Я решила стоять возле булочной и смотреть на ворота. Прошло минут пятнадцать. У меня уже начали зябнуть ноги. Только я хотел зайти в булочную погреться, вдруг вижу, идет Юра. Но он шел не из ворот, а совсем с другого конца улицы, и в руках у него была плетеная корзинка, набитая покупками и бутылками с кефиром. Он торопливо вошел во двор не подозревая, что и его вижу.
Так вот почему он опаздывает! Он ходит за покупками, прежде чем отправиться на уроки. Я решила подождать еще немного. Через пять минут из ворот выскочил Юра с книгами в руках. Он помчался к трамвайной остановке, застегивая на ходу свое пальто.
Я пошла за ним и приехала в школу со следующим трамваем. До звонка оставалось восемь минут. Я побежала к Ване, рассказала ему все, что видела сегодня утром, и описала свой визит к Юре (после нашей ссоры).
— Хорошо, — сказал Ваня, — теперь мне многое становится понятным. Сегодня же я схожу к Троицкому и поговорю с его мамой.
Я очень рада, что Ваня сам взялся за это дело.
Осталось три недели до зимних каникул.
Как бистро промелькнуло первое полугодие.
Теперь нам приходится много заниматься. Пойдут письменные работы одна за другой. Позавчера был немецкий диктант, очень трудный, но я к нему хорошо подготовилась. По геометрии меня недавно вызывал Дмитрий Осипович, я все ответила и получила «хор». Теперь меня больше всего тревожит физика.
Я ее не люблю. Наш физик Модест Иванович, полный мужчина, похожий на Расплюева из «Свадьбы Кречинского», говорит медленно, точно сонный, и на его уроках мухи дохнут с тоски. И только иногда, очень редко, наш Модест оживляется и рассказывает разные истории.
Мне кажется, что физик ко мне придирается.
Он всегда задаст мне такие трудные вопросы, что поневоле сядешь в галошу. Притом, если я не отвечу ему хоть на самый маленький вопросик, он моментально усаживает меня на место.
Так было и последний раз, когда я засыпалась по электричеству.
Теперь я не могу ни на минуту забыть, что на моей чистой школьной репутации появилось такое пятно.
Сегодня весь наш отряд ходил в Эрмитаж. Мы долго рассматривали картины Рубенса. Рембрандта, Ван-Дейка, статуи, оружие, старинный фарфор и многое другое. Я хожу в Эрмитаж уже третий раз, но все-таки еще не успела как следует рассмотреть картины, потому что Файка все время тащит меня вперед.
Когда я пришла домой, наши все ушли на собрание в жакт. Я сидела одна и думала о том, как приятно и полезно быть знаменитым художником или писателем. Рембрандт умер триста лет назад, а его картины, развешанные в лучших музеях мира, до сих пор восхищают всех людей. И мне тоже так захотелось чем-нибудь прославиться! Неужели же я проживу на земле, «как черви слепые живут, и сказок мне не расскажут и песен о мне не споют»?
Конечно, в нашей стране нет лишних людей. Для каждого найдется дело, в котором он сможет быть полезным работником. Но мне хотелось бы чем-нибудь выделиться из них, принести своей родине какую-нибудь большую пользу. У нас так много героев — летчиков, стахановцев, знаменитых артистов и ученых. А я ничем, ничем среди них не выделяюсь. И никакого таланта у меня нет. Взять хотя бы нашего папу — он тоже на своем заводе известная личность, его портрет на проспекте 25-го Октября висел. Варя, наверное, будет известной музыкантшей. Борис может сделать какое-нибудь великое открытие в своем водопроводном деле. А я что? Неужели же ничего? Мне хотелось бы быть путешественницей-биологом. Я постоянно думаю об этом. Я часто представляю себе дикие горы, неизведанные пустыни и леса, где я пробираюсь со всей экспедицией. Мы переплываем верхом через бурные потоки и открываем новые породы рыб и животных.
Чем бы я еще хотела быть — это артисткой. Но для этого надо иметь особый талант. А, может, он во мне есть, только я его не замечаю? Чтоб еще раз это проверить, я напудрилась Надиной пудрой, подвела сажей глаза, надела черный лиф и черные трусики и начала танцовать перед зеркальным шкафом акробатические танцы. Мне кажется, что получилось неплохо.
В прошлый раз Модест меня не вызвал. Оба урока я сидела, как на иголках, и дрожала от волнения. Файка переживала вместе со мной. Все эти дни я ничем не могла заниматься, так меня угнетала физика.
Нет! Во что бы то ни стало я должна сдать физику на «хор»!
Я встала в 6 часов утра, зажгла в кухне свет и села зубрить это злополучное электричество.
На первом уроке «он» меня не вызвал. Целый час Модест продержал у доски Лину Браславскую. Лина, как всегда, ответила хорошо и с гордым видом прошла на место.
Наконец, на втором уроке, он вызвал меня. На все вопросы и ответила без запинки. Надо надеяться, что теперь будет «хор». Уф, точно гора с плеч… И сразу пропала вся моя обида на физика. В душе я даже благодарна ему, что он заставил меня так хорошо выучить электричество.
Чудесная погода: падает густой снег, но не холодно. Из школы возвращались втроем: я, Файка и Юра. Юра все время молчал, а мы с Файкой хохотали и болтали без умолку о предстоящих зимних каникулах. Вчера на совете отряда у нас был выработан очень интересный план проведения каникул. У нас будут лыжные вылазки за город, елка, культпоходы в музеи и театры и многое другое. Файка дошла с нами до угла и села в трамвай, а мы с Юрой пошли дальше. Идем и молчим. Наконец я спрашиваю:
— Юра, почему ты такой грустный? У тебя какие-нибудь неприятности?
Он долго не хочет говорить, но потом признается:
— Сегодня Женька Штауф и Вакулин написали на доске: «Троицкий + Карасева = жених и невеста».
— Ну и что ж из этого? — спросила я, притворившись равнодушной.
Юра сказал, что ему неприятны эти глупые насмешки.
— А мне наплевать, — заявила я, — пусть говорят, что угодно. Уж нельзя и подружиться с мальчиком, чтобы сейчас не заговорили о какой-то там любви. Думаешь, надо мной не подшучивают наши ребята? Если тебе интересно со мной дружить, ты должен не обращать внимания на их глупые разговоры.
Потом мы заговорили о литературе. Я сказала Юре, как мне обидно, что сочинения у меня получаются не очень хорошие. Теперь нам надо написать биографию Пушкина. Я попробовала вчера набросать, и у меня вышло очень кратко и сухо.
А Юра сказал:
— Это потому, что ты мало читала о жизни великого поэта.
Он посоветовал мне обязательно прочитать новый роман Тынянова «Пушкин» и записал на бумажке еще несколько других названий.
Разговор зашел о книжке Островского «Как закалялась сталь», которую я недавно прочитала. По-моему, это одна из лучших книжек в мире.
Юра сказал, что у него есть «Как закалялась сталь», и предложил перечитать вместе во второй раз. Я очень рада, так как в библиотеке на нее записываются в очередь.
Вчера весь вечер ждала Юру, а он все не шел и не шел. Вдруг звонок. Бегу открывать. Входит Юра, раскрасневшийся, обсыпанный снегом, с каким-то пакетом под мышкой!
— Что у тебя в пакете?
Он сказал, что это платье его мамы, которое он везет от портнихи.
Мы пошли и сели в столовой, где никого не было (мама готовила ужин, а папа и Варя играли в домино в комнате Бориса). Я спросила у Юры, нельзя ли мне посмотреть платье его мамы.
Он сказал:
— Можно, если ты не сомнешь.
Я осторожно развернула пакет и вынула замечательно красивое платье из жемчужно-серого фай-де-шина, с синим бархатным куша ком и цветами у ворота.
— Это платье для сцены? — спросила я. — Ведь твоя мама артистка?
— Да, она поет на эстраде, — сказал Юра и о чем-то задумался.
— Мне бы хотелось когда-нибудь услышать, как она поет, — сказала я.
— А мне, по правде говоря, страшно надоело мамино пение. К ней приходит учитель, и она без конца поет свои упражнения и гаммы. Это мне очень мешает заниматься. Мне хочется удрать из дому, пойти в библиотеку или в шахматный кружок, но это не так-то легко; мама говорит: «Не уходи, надо приготовить чай…» И так вот всегда…
Я спросила, кого он больше любит — отца или мать? Юра сказал, что он любит их одинаково, но с отцом ему было интереснее. Он оживился и начал рассказывать про своего отца.
— Знаешь! Он всегда придумывал какие-нибудь интересные вещи. Когда мы жили на Украине под Винницей, мы с папой каждое лето отправлялись «робинзонить». Мы брали провизию, удочки, охотничье ружье, несколько книг и на лодке плыли по реке куда нам вздумается. Мы высаживались на каком-нибудь зеленом островке и жили там до тех пор, пока не надоедало. А знаешь, что мы любили делать зимой? Это тоже придумал папа: в ясные и не очень морозные зимние вечера мы уходили ночевать в лес. Наденем шерстяное белье, валенки, овчинные тулупы, зажжем фонарь, свистнем нашей овчарке Джильде, и айда на лыжах в лес. В лесу тихо-тихо, все ели снегом занесены. Мы делали из сосновых веток шалаш, ставили на снег зажженный фонари и ложились спать. Джильда сидела рядом с шалашом и, навострив уши, прислушивалась к каждому шороху…
— И вам не было холодно?
— Нисколько. На свежем морозном воздухе засыпаешь, как убитый. А утром мы просыпались и шли разыскивать заячьи следы…
— А почему папа не взял тебя на Камчатку? — спросила я.
— Мне ведь надо учиться. Папа сказал, когда я кончу среднюю школу, он возьмет меня с собой в экспедицию годика на два.
Я спросила у Юры, кем бы он хотел стать. Он сказал, что очень любит литературу, и ему хотелось бы стать журналистом. Это очень интересная профессия. Все время приходится разъезжать по стране и сталкиваться со множеством различных людей.
Юра признался, что он давно уже сочиняет стихи. Я попросила прочитать какой-нибудь стих, но он резко отказался. После этого я немного обиделась, и мы говорили довольно сухо. Тут Юра вспомнил, что он принес «Как закалялась сталь».
Мы перечитали то место, где Павка освобождал Жухрая. Потом я прочитала вслух то место, где Корчагин, уже тяжело больной, объясняется с Ритой. Вдруг голос мой задрожал, и я чуть не заплакала. В эту минуту послышался голос мамы:
— Лида, Юра, идите ужинать!
— Вот человек, который думает только о еде, — сказала я, отвернувшись к окошку, чтобы Юра не заметил моих слез.
Ужинать он у нас не захотел из-за позднего времени.
В нашем классе самые лучшие отметки у звена имени Дзержинского. Оно вышло победителем из соревнования.
У Лины Браславской 10 «отлично». Я слышала, как она говорила Астаховичу с обычным высокомерным видом:
— Я считаю ниже своего достоинства получать плохие отметки…
После каникул я хочу обязательно поговорить с вожатым о Лине Браславской.
Я хоть ее и не выношу, но в душе восхищаюсь ее способностями. Очень обидно, что такая умная девочка оторвана от жизни класса.
Хоть мое звено заняло второе место, но все же мы не огорчаемся. Мы уверены, что в следующей четверти победа будет за нами. Теперь, когда мы взяли Розу Иванову на буксир, она настолько подтянулась, что в следующей четверти ей будет легко учиться. Но, конечно, мы будем ей попрежнему помогать.
Своими отметками за вторую четверть я довольна. У меня только два «посредственно» (физика и немецкий), все остальные — «хор» и «отлично». У Юры пять «посредственно». По сравнению с прошлой четвертью, это уж и не так плохо. Он говорит, что если он захочет, то в следующей четверти у него по всем будет «хор».
Занятия пошли полным ходом. Валя Дергач уже успела получить двойку по алгебре.
Сегодня я пошла к вожатому и сказала, что хочу посоветоваться относительно Лины Браславской. Выслушав меня, Ваня сказал:
— Знаешь что? Давай поручим Браславской отряд 4г класса.
Я поразила:
— Как она сможет работать в отряде, если она разлагает даже своих подруг.
— Ничего, попробуем, — ответил Ваня. — В 4-м классе нет вожатого, а у Браславской хорошие организаторские способности. Надо только их направить по правильному пути. Сходи сейчас же за Браславской и приведи ее сюда.
Я было хотела сказать, что не разговариваю с Браславской, но сдержалась и пошла наверх.
Лина сидела в коридоре на окошке и шепталась с Колесниковой. При виде меня, она замолчала и скорчила недовольную гримасу.
Я сказала официальным тоном:
— Тебя зовет вожатый.
Браславская пошла в красный уголок, а я вслед за нею, чтобы услышать, как она будет разговаривать с Ваней.
Вожатый поздоровался с Линой и сказал:
— Лина, на последнем совете отряда мы говорили о тебе и приняли одно решение. Знаешь, какое?
— Какое? — спросила Браславская немного дрогнувшим голосом.
Вожатый торжественно сказал:
— Мы решили поручить тебе отряд 4г класса. Это очень почетная и ответственная нагрузка.
— Но я никогда не работала в отряде младших классов…
— Вот и поработаешь. На первых порах тебе поможет Карасева.
Ваня порылся в столе.
— Вот тебе список пионеров. 15-го ты проведешь первый сбор.
— Но я не знаю, как… Я не умею, — начала отнекиваться Лина.
— На первый сбор с тобой пойдет Лида Карасева.
Мы молча, не глядя друг на дружку, вышли от вожатого. Браславская была потрясена.
После уроков я отдала ей записку, где написала объяснение пионерской символики (разговаривать не хочется).
Я пришла на сбор 4-го класса, когда Браславская разбивала ребят на звенья. Потом она начала объяснить символику. Когда она все рассказала, один мальчик спросил:
— Лина, а почему на пионерском галстуке три конца?
Браславская смутилась (этого я не написала на записке, думая, что она знает такую общеизвестную вещь).
Как быть? Если Браславская сейчас не ответит на вопрос, она не будет пользоваться авторитетом среди ребят.
Я быстро вырвала листок из блокнота и написала: «Три поколения — пионеры, комсомольцы, коммунисты» и, вложив записку в книгу, передала Браславской.
Она незаметно прочитала записку и, посмотрев на меня с благодарностью, ответила на вопрос.
Возвращалась из школы с Юрой. Зашел разговор о наших планах на будущее.
Я сказала, что мне хочется быть биологом и открывать новых животных. Кроме того, мне хотелось бы быть чемпионкой по волейболу в сборной женской команде СССР. Последнее время я очень увлекалась волейболом.
Юре очень понравилось, что я хочу стать путешественницей-биологом. Тогда мы могли бы вместе совершать экспедиции. Я — как ученый исследователь, а он — как корреспондент какой-нибудь газеты. Вот будет замечательно. Мы теперь так сдружились с Юрой, что было бы ужасно, если б после школы нам пришлось разъехаться в разные стороны.
Юра очень много читает книг и нередко ставит меня втупик, спрашивая про ту или иную книгу, о которой я не имею понятия. Мне надо подтянуться. Теперь я записалась в библиотеку имени Некрасова и хожу туда читать журналы «Костер», «Юный натуралист» и «Пионер». Листки моего блокнота исписаны названиями книг, которые необходимо прочитать.
Между прочим, после долгих уговоров, Юра согласился прочитать на школьном пушкинском вечере свои стихи. Но сколько мне пришлось затратить красноречия!
Пушкинский вечер прошел замечательно. Был выпущен специальный номер стенной газеты. Наши художники разрисовали газету красивыми виньетками и рисунками.
Вечер открылся докладом ученика 9-го класса Самохина на тему «Пушкин и Советская страна».
Потом была показана постановка «Цыганы» Затем было много музыкальных номеров. Кононова из 9-го класса чудно пела пушкинские романсы (у нее такой высокий голос, что когда она берет верхние ноты, просто мурашки по спине бегают).
Наконец объявили: Троицкий Юрий прочитает стихи собственного сочинения.
Девочки захихикали и начали толкать меня в бока. Я слышала, как Лина Браславская за моей спиной сказала:
— Воображаю, что за стихи…
На сцену вышел Юра. Я сидела ни жива, ни мертва. Но Юра, видно, нисколько не боялся. Он красиво и звучно читал свои стихи. В зале было очень тихо. Все слушали с большим вниманием.
В последних рядах ребята даже привстали, чтобы лучше видеть. Когда Юра кончил, все захлопали в ладоши и закричали:
— Браво, Троицкий! Бис! Бис!..
Ребята так долго хлопали, что Юре пришлось прочитать второе свое стихотворение («О родине»). Он раскраснелся от волнения, у него блестели глаза.
А ребята из 8-го класса сидели с раскрытыми от удивления ртами; они, конечно, не предполагали, что у них в классе окажется такой поэт.
Я очень гордилась Юрой в тот вечер и радовалась так, точно эти стихи написала я сама.
После 3-го урока нам объявили приятную новость: послезавтра седьмые и восьмые классы едут в Парголово в однодневную базу отдыха. Физкультурник Владимир Соломонович велел приходить в костюмах и в пьексах (у кого есть). Только бы 18-го не испортилась погода. После уроков я осталась играть в волейбол с девочками из 9-го класса. Играли довольно долго. Я вышла из физкультурного зала потная и взлохмаченная, как ведьма.
Внизу в пустой раздевалке я увидела Юру, который сидел на скамейке с книжкой в руках.
— Ты чего тут сидишь?
Он сказал, что играл с Егоровым и Беляевым в шахматы, а потом решил меня подождать. Я была очень рада.
Мы вышли на улицу и, несмотря на сильный мороз, пошли пешком. Юра рассказывал, как он доволен, что его избрали редакторам, какие он хочет написать стихи для стенгазеты. Потом говорили о поездке в Парголово. Поедут не все ребята, а только те, кто увлекается спортом.
Мы приехали сюда в 10 час. Нас двадцать восемь человек. В Шувалове мы сошли с трамвая и направились в базу. Мне было очень весело, я всю дорогу хохотала и слегка поругивалась с Астаховичем.
В базе мы позавтракали и смазали лыжи. Разбились на две группы. Первая группа во главе с физкультурником пошла тренироваться к горке, а вторая группа (в том числе я, Файка и Юра) направилась на лыжах в лес. Мы шли шеренгой: впереди я, за мною Юра, и Юрой Вакулин, за Вакулиным Файка и так далее. Позади всех, вздыхая, плелась Мира Коган, у которой все время соскакивала правая лыжа. Так мы шли по лесной дороге. Погода была морозная, но проглядывало солнышко. Вокруг ни души.
— Знаете, ребята, — сказала я, — давайте распишемся на снегу. Если мы заблудимся, надписи покажут, в какую сторону мы шли.
И мы написали лыжными палками свои имена на снегу. Идем дальше по узкой тропинке. Юра ходит на лыжах неважнецки Вакулин все время над мим посмеивался.
Он говорил:
— А ну, поторапливайся, баба рязанская.
Или:
— А еще поэт, — и тому подобные глупости.
Юра не обращал внимания. И только когда Вакулин крикнул:
— Эх ты, черепаха на лыжах! — Юра сказал ему: — Отстань!
Тут произошла сцена, возмутившая меня до глубины души. Гога Вакулин подбежал к Юре и с криком: «Умойся!» нахлобучил ему его шапку прямо на нос. При этом он так толкнул его локтем в грудь, что Юра упал в снег.
Мы все были возмущены и ожидали, что Юра ответит Вакулину хорошим подзатыльником, но он как ни в чем не бывало встал и поправил шапку.
— Троицкий, дай ему сдачи! — закричали ребята. Но Юра молча отряхивал снег со своей куртки.
Как я презирала его в эту минуту. Я готова была провалиться сквозь землю от стыда. Должно быть, Юра это заметил. Он тихо сказал:
— Послушай, Лида, я должен тебе объяснить…
Но я его резко прервала:
— С трусами я не разговариваю, — и кинулась догонять ребят.
И вот мы вернулись на базу. Все ребята, веселые и раскрасневшиеся, с зверским аппетитом поглощали обед, а я почти ничего не ела, старалась ни на кого не смотреть. После обеда я ушла в комнату отдыха, где сижу сейчас и пишу дневник.
Вот уже второй день, как я в больнице. У меня сломана правая нога. Когда я вспоминаю нашу злополучную поездку в Парголово, мне почему-то кажется, что это было очень-очень давно, хотя прошло только два дня. Нога страшно болит. Неужели же я останусь хромой на всю жизнь? Как это ужасно! Я не смогу больше играть в волейбол и заниматься спортом. И я не смогу больше бегать вперегонки, а во время военных походов я буду, прихрамывая, плестись позади всех… Нет, нет, я не могу свыкнуться с этой мыслью.
Нога вся в гипсе. Она такая тяжелая, что весит, наверное, не менее пуда. Сейчас боль немного утихла. Я все время до мельчайших подробностей вспоминаю нашу лыжную вылазку.
После того как я сама убедилась в трусости Юры, у меня сразу пропало хорошее настроение. Ребята веселились и пели песни, а я сидела в соседней комнате одна, и мне было тошно до слез. За мной прибежала Файка, но я ей сказала, что у меня болит голова и что и хочу немного пройтись на лыжах.
— Иди, только не надолго, потому что в 9 часов вечера мы уезжаем, — сказала Файка.
Я попросила разрешения у Владимира Соломоновича. Он меня отпустил не более как на полчаса. Я взяла лыжи, повязала шею Файкиным шарфом и вышла из базы.
Уже начинало смеркаться. Я быстро катилась на лыжах, стараясь стряхнуть плохое настроение. Было очень холодно, мороз так и обжигал щеки. Все деревья стояли в снегу. Вдруг я увидела очень хорошую горушку. Горушка была не высокая, но довольно крутая. Тут и там росли сосны.
Я подумала: «Съеду с горушки и поверну обратно. Уж очень холодно».
Я влезла на гору, наверху немного передохнула и, сильно оттолкнувшись, помчалась вниз. Я мчалась с такой быстротой, что только ветер свистел в ушах и по обеим сторонам взлетал снег. Вдруг я почувствовала, что снегом мне запорошило глаза. Я на минутку зажмурилась и перестала тормозить. А когда я открыла глаза, я увидела, что несусь прямо на высокую сосну.
«Левей, левей», мелькнуло у меня в голове, но было уже поздно. Я налетела на сосну с такой силой, что из глаз посыпались искры. Правая лыжа пополам. Я грохнулась куда-то вниз, чувствуя сильную боль в ноге. Больше ничего не помню.
Когда я очнулась, увидела Юру. Он стоял на коленях и тер мне снегом лоб. В ту минуту меня нисколько не удивило появление Юры Троицкого в лесу…
Юра осторожно снимал чулок с моей ноги, а я стонала от боли.
— Лида, тебе очень больно? — спрашивал Юра. — Потерпи немного, я сделаю из лыж санки и повезу тебя на базу.
Он снял свою теплую куртку и закутал меня. Потом скрепил свои лыжи веревкой, которая нашлась у него в кармане, и на веревочные переплеты наложил еловых ветвей. Получилось нечто вроде санок. Юра уложил меня на эти санки. Мне было так больно, что я закричала:
— Нет, нет, лучше оставь меня здесь!
— Я не могу тебя оставить, потому что ты замерзнешь.
И он потащил санки, волоча их вместо веревки на лыжной палке. Мне было очень больно, особенно на ухабах, но я старалась не стонать, когда открывала глаза и видела перед собой согнутую Юрину спину и тонкой фуфайке.
Дорога тянулась без конца. Видно, нелегко было Юре тащить такую тяжелую персону, как я. Когда он на минутку остановился передохнуть, я спросила:
— Юра, как ты здесь очутился?
— Я видел, как ты вышла из базы, и решил отправиться вслед за тобой. Мне надо было с тобой поговорить, но ты так быстро мчалась на лыжах, что я еле за тобой поспевал… Ну, поехали.
И он снова поволок санки.
Не помню, как Юра притащил меня на базу, не помню, как вызвали карету скорой помощи. Помню только, что санитары в белых халатах и носилках перенесли меня в карету, и я видела испуганные лица ребят.
Потом меня привезли сюда в больницу.
В моей палате, кроме меня, лежат еще четверо ребят. Одна девочка, у которой зашит живот после операции аппендицита, и три мальчика с переломами.
Сегодня приемный день. С двух часов дня начался приезд родных.
Ко всем ребятам пришли родители. А ко мне никто не пришел. Мне было очень обидно, и к тому же так болела нога.
«Забыли. Все меня забыли», думала я, лежа с закрытыми глазами и стиснутыми зубами. Вдруг около моей кровати послышался какой-то шорох. Я открыла глаза и увидела маму и папу, одетых в белые халаты.
— Ну и напугала же ты нас, Лидка, — сказал папа и как-то печально улыбнулся.
Мама начала вытаскивать из карманов яблоки, конфеты и целую кучу записок.
— Это тебе прислали ребята из школы, — сказала мама.
Как я была рада видеть моих милых, дорогих стариков. И как это мне могло прийти в голову, что они меня забыли.
Полчаса пролетели незаметно. Я старалась смеяться и шутить, чтобы мама и папа не догадались, как мне больно.
— Ты совсем молодцом, — сказал папа уходя, — я горжусь тобой, дочка…
Эти слова были для меня самой лучшей наградой.
Когда они ушли, я начала медленно читать записки, чтобы продлить удовольствие.
Там были записки от Вари, Нади, Бориса (даже Мишка нарисовал какую то каракулю) и четырнадцать записок из школы.
Вот что писала мне Файка:
«Лидочка, милая, как мы за тебя волнуемся — вся школа только и говорит, что об этом несчастном случае с твоей ногой. А Владимир Соломонович так расстроился, что даже похудел. Конечно, ему неприятно, что все это произошло на его лыжной вылазке. Знаешь, Лиза, я не могу забыть той минуты, когда мы выскочили на крыльцо базы и увидели раздетого, посиневшею от холода Троицкого и тебя, лежавшую без сознания на еловых ветках. Вот так Матильда! Никто не ожидал от него такого геройства. Владимир Соломонович только обнял его и сказал:
— От моего имени и от имени всех ребят благодарим тебя за твой мужественный и благородный поступок…
А когда приехала карета, мы заметили, что у Троицкого отморожена одна щека (ее сейчас же начали растирать снегом).
Ну, Лидуха, поправляйся скорей.
Целую миллион раз, твоя Фаина».
Только что ушел Юра. Оказывается, он приходил в больницу уже второй раз, но в первый раз его не пустили. Я доедала после обеда манную кашу с вареньем, как вдруг заходит наша нянечка и говорит: «Там какой-то кавалер спрашивает Лиду Карасеву». Я чуть не подавилась манной кашей и закричала «Это я Карасева! Пусть идет сюда!..» Через минуту открылась дверь, и в палату вошел Юра в длинном белом халате, который делал его очень взрослым. И только тут я заметила, что Юра красивый мальчик.
Он сел возле моей кровати. Сперва мы не знали о чем говорить и только смотрели друг на друга. Мне было стыдно, что у меня остриженные волосы, и я такая некрасивая.
Наконец я решила сказать то, что мучило меня все эти дня.
— Юра, прости меня. Я тогда обидела тебя при всех ребятах, назвав трусом. Прости, если можешь…
— Я на тебя не сержусь, — тихо сказал Юра. — А Вакулину я не дал сдачи вот почему. Потому, что я понимал его обиду и злость. Ведь накануне на собрании меня вместо него выбрали редактором стенгазеты.
Мы помолчали. Потом я попросила рассказать школьные новости.
Юра сказал, что ему очень нравится работать в редколлегии, что теперь он сочиняет дружеские пародии на ребят, что Беляев из его класса сделал модель паровоза, управляемого по радио, и что на завтра назначено волейбольное соревнование всех школ нашего района.
— Интересно, кто будет играть в школьной команде вместо меня? — сказала я. — Юра, неужели же я больше никогда не смогу играть в волейбол?
— Что за глупости, конечно, сможешь.
— Но ведь я буду хромая.
— Это еще неизвестно.
Тут я решилась и спросила:
— Юра, ну а предположим, что я буду хромать. Скажи, ведь ты будешь относиться ко мне попрежнему, не правда ли? Например, тебе не будет неприятно ходить в кино с хромой девочкой?..
Юра вспыхнул и сказал сердитым голосом:
— Лида, как тебе не стыдно! Ты плохо меня знаешь, если задаешь такие дурацкие вопросы. Если б даже тебе отрезало обе ноги трамваем, я все равно остался бы твоим другом.
Как мне было приятно слышать эти слова.
Какая радость! Я начала ходить, и прихрамываю очень мало. Доктор сказал, что постепенно хромота совсем исчезнет. Я даже боюсь верить его словам… Через неделю я выписываюсь из больницы.
Итак, я снова дома. Вчера Борис и Надя привезли меня из больницы на такси. Конечно, и могла бы дойти и пешком до трамвая, но так получалось торжественней. Когда я приехала домой, все соседки сбежались меня смотреть. Все щупали мою сросшуюся ногу, ахали и заставляли меня ходить по комнате. Я еще немного прихрамываю, но доктор дал мне честное слово, что это пройдет. Я чувствую, что я теперь уже могла бы играть в волейбол.
Все домашние ко мне очень заботливы.
Когда сели обедать, папа сообщил мне новость, которую уже все знали, кроме меня: оказывается, завком, узнав о моей болезни, дал папе путевку в Крым, чтобы отправить меня на поправку.
— Поедешь на месяц в Ялту, там сейчас весна в разгаре, уже миндаль цветет, — сказала Надюша.
— А как же школа? Я и так пропустила больше месяца.
Папа сказал, что он вчера ходил в школу и говорил с директоршей. Школа не возражает против моего отъезда; меня переведут в 8-й класс с тем, чтобы осенью я сдала переэкзаменовку.
Мне как-то не верится, что я 25-го уезжаю в Крым, о котором я так много слыхала. Я встречу весну на юге!
Только что поезд отошел от перрона. Меня провожала тьма народу: Борис, Надя, Юра, Файка, Егоров, Птицын, Колесникова, Мира Коган и Астахович. У меня в ушах до сих пор звучат их голоса:
— Поправляйся, Карасиха!.. Пиши, Лида!..
Когда поезд тронулся, Юра вскочил на подножку вагона и сунул мне в руки книжку.
— Это тебе читать в дороге! — крикнул он, спрыгивая на ходу.
Вокзал остался позади. Я пошла на свое место, чувствуя себя совсем взрослой (потому, что в первый раз ехала одна).
В вагоне очень уютно. На столиках горят лампочки под зелеными абажурами. Проводники готовят постели. Мне захотелось побыть одной. Я вышла в тамбур и остановилась у окна. Тут я раскрыла книгу — это были рассказы Джека Лондона. Внутри лежала какая-то записка. Я прочитала:
«Лида! На вокзале, наверное, не успею с тобой поговорить. Я хочу поделиться с тобой своей радостью, сегодня, после долгого перерыва, я получил письмо с Камчатки от отца. Он пишет, что в июне приедет в Ленинград и заберет меня к себе. Я тебе не раз говорил, как я люблю своего отца, и ты поймешь мою радость. Я буду тебе часто писать в Крым, ждать твоего возвращения и думать о том, как мы с тобой кончим школу и вуз и вместе поедем в какую-нибудь далекую экспедицию.
Не забывай своего верного друга Юрия (бывшего Матильду)».
Я прочитала эту записку и вдруг почувствовала себя такой счастливой, что, наверное, во всем поезде не было другой такой счастливой девочки, как я.
Я прижалась носом к стеклу окна и долго думала о всем том хорошем что ожидает меня впереди: о поездке на юг к морю и солнцу, о наших ребятах, о том, что я скоро смогу играть в волейбол, о дружбе с Юрой и о том, что мы с ним обязательно поедем в экспедицию и не будем никогда расставаться.
А поезд мчит все быстрее и быстрее…