Он не ожидал от себя подобного взрыва эмоций. Не ожидал, что набросится на нее, как остервенелый, как замученный зверь, жаждущий отомстить обидчикам в свой смертный час. Он вел себя, как хищник, у которого кто-то возжелал отнять добычу. Как тиран, как деспот. Как обезумевший от ярости и... неужели ревности? герой-любовник. Но Князья не злятся из-за этого! Князья не ревнуют своих рабынь! А он... ему давно уже было не плевать на Кару. И бесился он именно по этой причине. А подтверждение этих мыслей не придавало успокоения, а лишь раздражало сильнее, отчаяннее надавливая на гордость и стойкость. В тот день он сорвался. Не сдержался, слетел с катушек, взбесился настолько, что не мог контролировать себя и свои хищнические инстинкты, которые вопили, чтобы он защитил своё. И он защитил, он утвердил право на Кару единственным способом, который был ему известен, как эффективный. Единственный способ, который она бы услышала. Да, поступил жестоко, - но кто будет винить господина, что он «надругался» над своей рабыней? Это происходит сплошь и рядом во Второй параллели, намного чаще, чем это в последнее время стал делать Штефан. Да, он поступил необдуманно, - но кто в силах удержать эмоции под контролем, когда каждое сказанное кем-то слово, будто точит нож о незажившие раны. Раскаивался ли он в том, что совершил? Нет, не раскаивался. И не мог раскаяться. Князья не имеют такой привилегии. Он осознавал и принимал тот факт, что поступил по отношению к Каре бесчувственно и хладнокровно, причинив ей боль, и вызвав, по всей видимости, негодование и отвращение, но винить себя, равно как и оправдывать, не стал.