В предлагаемом читателю издании собраны в основном уже опубликованные работы 1998–2004 годов (некоторые из них написаны в соавторстве). Делаю я это впервые — до сих пор публиковал только заново написанное. Побудили меня к этому следующие обстоятельства. В 2002 году вышла моя книга «Российская экономика: истоки и панорама реформ». Она охватывает период до кризиса 1998 года включительно, в том числе те события 1989–1998 годов, в которых я был не только наблюдателем, но и участником. Понятно, что в ней содержатся и мои размышления относительно взаимозависимости и закономерностей различных процессов перехода от плановой к рыночной экономике в России, от тоталитарного режима к демократии.

Я взял на себя обязательство продолжить эту работу. Но пока для того, чтобы основательно включиться в нее, не удается выбрать время. Довлеет злоба дня. Между тем ощущается все более настоятельная потребность в осмыслении дальнейших событий.

Просматривая свои основные публикации, вышедшие после 1998 года, я пришел к выводу, что в совокупности они дают достаточно интересный материал для размышлений о событиях в экономике и политике, последовавших за августовским кризисом. Конечно, каждый этот текст несет на себе отпечаток определенного отрезка времени и той конкретной задачи, ради которой был написан. И вместе они не заменяют задуманной капитальной работы, поскольку произошедшее позднее требует корректировки многих выводов и новых обобщений. Тем не менее это не лишает их интереса, а порой, напротив, они позволяют почувствовать атмосферу последних лет и лучше понять логику изменения текущих оценок развития событий. Соответственно эволюционируют и оценки перспектив. Получилось так, что к выходу подготовлены два сборника под одним заголовком «Новая эпоха, старые тревоги» — по названию одного из моих докладов, включенному в первую книгу. Но с подзаголовками: первый сборник — «Политическая экономия», второй — «Экономическая политика». Настоящая статья, специально написанная для первого сборника, явится дополнением к другим включенным в него работам. Я попытаюсь здесь пояснить, почему именно эти тексты вошли в сборник и каков мой нынешний взгляд на обсуждаемые в них проблемы.

Подзаголовок настоящей книги объясняется тем, что в него вошли публикации, в которых так или иначе рассматривается расстановка общественных сил, влияющих на развитие российской экономики и общества. Тексты здесь сгруппированы в два раздела. Первый содержит публикации 1998–2002 годов, во второй вошли работы 2003–2004 годов, в основном посвященные теме «Бизнес и власть», событиям вокруг ЮКОСа и конфликту между крупным бизнесом и бюрократией, который этими событиями обозначен. Теперь по сути.

Я работал в правительстве России с ноября 1994 года по июль 1998-го. Не самый яркий период в истории реформ российской экономики, время расцвета олигархического капитализма, залоговых аукционов и информационных войн. Основные рыночные реформы были уже осуществлены: либерализация цен, открытие экономики, массовая приватизация. Но все же в этот период была достигнута финансовая стабилизация: в 1997 году инфляция снизилась до 11 % против 320 % в 1994 году.

Комиссия по экономической реформе под руководством А. Б. Чубайса наметила план дальнейших реформ, сформировала на будущее концептуальный задел по содержанию каждой из них. Но серьезно продвинуть рыночные реформы в тот период так и не удалось: противостояние президента и левого большинства в парламенте, реформаторов и олигархов, наконец, смена правительства и финансовый кризис 1998 года парализовали все усилия. А сделать предстояло еще очень и очень много, если говорить о создании свободной эффективной экономики и политической демократии.

18 июля 1998 года был подписан указ президента, которым я освобождался от обязанностей министра в правительстве РФ. До этого, уже с марта, после отставки B. C. Черномырдина, я был и.о. министра без портфеля — позиция более чем сомнительная. С. В. Кириенко пытался отстоять мою кандидатуру, но намерение Б. Н. Ельцина избавиться от меня было непреклонным. Хочу напомнить, что в то время президент вынужден был уступать левым, имевшим в парламенте большинство и рассчитывавшим усилить свое влияние и в органах исполнительной власти. Кириенко на пост премьера они пропустили под угрозой крайней меры — роспуска Государственной Думы. Но лишь такие меры, чреватые полной политической дестабилизацией, не позволили бы Б. Н. Ельцину и далее удерживать позиции. Поэтому, когда речь шла об уступках непринципиальных, не влиявших на объем его властных полномочий, он предпочитал соглашаться. По слухам, особенно уговаривали президента отказаться от моих услуг Г. Н. Селезнев и Е. С. Строев. По правде сказать, я думаю, у Ельцина не было особых мотивов отстаивать мою кандидатуру.

Через месяц после моей отставки случился тяжелейший финансовый кризис. На самом деле после известных решений 17 августа он только вступил в открытую и острейшую фазу. А начался еще в ноябре 1997 года и, после короткой передышки, с мая 1998 года непрерывно нарастал. Решения 17 августа просто вскрыли опухоль, это было признание, что дальше удерживать ситуацию в латентном состоянии нельзя. Почти все это время я находился в центре событий и поэтому, хотя я не вносил конкретных предложений и не подписывался ни под какими судьбоносными документами, считаю себя вместе с моими товарищами ответственным за все, что произошло. Затем наступил период, когда сторонникам либеральных рыночных реформ казалось, что все пошло прахом. И без того нам все время приходилось идти против течения, преодолевая сопротивление и вызывая ненависть очень многих. А тут еще события как бы подтвердили ошибочность курса, тщетность всех усилий. Противники торжествовали.

Ельцин, отправив в отставку правительство С. В. Кириенко, вынужден был отступать на политическом фронте. Он уже был бы рад вернуть B. C. Черномырдина на пост премьера, но в силу, как тогда говорили, парламентского сговора коммунистов с Ю. М. Лужковым и это оказалось невозможным.

Компромисс был найден в лице Е. М. Примакова, который прежде доказал лояльность президенту, но в то же время придерживался консервативных взглядов и устраивал левых. С самого начала он заявил о «реформировании реформ», об отказе от курса этих, как он называл, «псевдолибералов».

Я никогда не забуду съезд Российского союза промышленников и предпринимателей в октябре 1998 года, тогда еще без «олигархов». Колонный зал Дома союзов переполнен. В президиуме Е. М. Примаков. Он осторожен в высказываниях. Но зато другие выступающие не стесняются: все это безобразие кончается, к власти пришли свои! И хотя Ельцин еще президент, но он стар, болен, у него уже нет сил держаться за власть и за реформы. Евгений Максимович обопрется на опытные кадры и начнет спасать промышленность.

И действительно, появление в правительстве Ю. Маслюкова, Г. Кулика, В. Ходырева и подобных им укрепляло эти ожидания. В рядах реформаторов царили депрессия и расстройство, близкое к панике. Мы пытались критиковать Примакова за ожидаемое ослабление денежной и бюджетной политики, предрекая гиперинфляцию, но ничего такого не случилось. Примаков, вняв критике, а также М. Задорнову и В. Геращенко, провел в этой сфере маневр, который в той ситуации оказался близок к оптимальному: умеренная эмиссия, неизбежная при полном отсутствии кредитов, а затем жесткий бюджет, проведенный через Думу при ворчливой поддержке друзей-коммунистов. Примаков показал себя монетаристом почище Гайдара. Инфляцию после тяжелейшего кризиса удержали в рамках. Слава богу! Но это, что называется, жизнь заставила. А дальше можно было ожидать консервативного поворота на 180 градусов с той скоростью, какую только позволят обстоятельства. Тогда был написан доклад Экономическому клубу «Поражение или отступление? Российские реформы и финансовый кризис», который открывает настоящий сборник.

Почему именно Экономическому клубу? Идея его создания возникла в 1991 году, когда еще все сторонники рыночных реформ были не у дел — и Гайдар, и Явлинский. А у меня теплилась надежда как-то объединить силы в ожидании неизбежных крутых перемен. Тогда из затеи ничего не вышло, на собрания клуба команды приходили по отдельности — либо от Гайдара, либо от Явлинского. Помню, однако, последнюю встречу в конце октября, когда пришли А. Чубайс, С. Васильев и где, по сути, обсуждалось, что они станут делать, если Ельцин подпишет указ о новом составе правительства с их участием. Напомню, этот указ был подписан 6 ноября 1991 года. На этом первый этап истории Экономического клуба закончился. Второй этап начался после августа 1998 года, когда под этим названием я, совместно с Гайдаром, попытался создать площадку, на которой могли бы собираться либералы, изгнанные из власти. В этой ипостаси клуб просуществовал примерно год и затем был преобразован в Фонд «Либеральная миссия».

Было бы глупо пересказывать доклад, он приведен ниже. Хочу только сказать о настроении, с которым я его писал: нет, мы не поддадимся, историческая правда на нашей стороне. Мы будем бороться, чтобы не дать утащить страну назад. Хотелось передать это настроение соратникам, да и согражданам дать понять: все равно мы правы и наши идеи победят.

Полагаю, мы оказались сильней, чем думали. Посмотрите прогнозные сценарии в конце доклада. Практически реализовался вариант, совмещающий рассмотренные в нем реалистический и «пессимистический» сценарии. Из реалистического: инфляция предсказана на 100 % верно, получилось 84 % в 1998 году и 36 % в 1999-м. Из «пессимистического»: на выборах 1999–2000 годов (правда, без прививки от популизма и левой демагогии) мы все же получили президента и правительство, которые по крайней мере не стесняются произносить слово «реформы».

Второй в этом разделе помещена моя статья «Мое покаяние», напечатанная в газете «Труд» в марте 1999 года. Тогда от так называемых виновников 17 августа, да и от всех участников реформ требовали покаяния, признания ошибок. Дескать, уже сама жизнь показала, что вы ошибались. Ну признайте это, и мы, возможно, отнесемся к вам снисходительно: покаянную голову меч не сечет. Если не покаетесь — не вернете доверия народа. А вы каяться не хотите, в этом ваш порок.

Я и написал: да, были у нас ошибки, как у всяких людей, которые что-то делают, особенно если делают столь масштабное и рискованное дело. И эти ошибки мы готовы признать. Но ведь не этого от нас хотят. От нас хотят, чтобы мы отступились от принципов, от убеждений, в которых у нас нет оснований сомневаться. Не будет этого! Правильные принципы хороши тем, что в конце концов люди убеждаются в их правильности. Реформы начала 90-х годов я всегда буду считать одним из самых важных эпизодов в российской истории. Уверен, что со временем это признают все. Экономический подъем станет прямым их следствием.

В конце 1999 года в стране предстояли парламентские выборы. Все политические силы готовились, и сторонники реформ объединились в Союз правых сил. Для СПС я написал «Правый манифест», который после ряда обсуждений и редакций был одобрен как партийный документ. Но реально программой партии он так и не стал, не знаю почему. Потом был принят «Либеральный манифест» под редакцией Алексея Кара-Мурзы и еще какие-то программные документы. Как всегда, в среде демократов шла тихая возня относительно того, кто умнее и главнее. Но мне «Правый манифест» дорог как текст, в который я вложил душу и свою убежденность в то, что идеи свободы и демократии жизненно важны для России и что они в конечном счете победят. Причем писал я это тогда, когда мы отступали. Я и сейчас уверен, что написанное в нем и сегодня актуально, а может быть, даже актуальнее, чем тогда. Поэтому я решился включить «Правый манифест» в этот сборник.

Доклад «Инвестиционный климат в России» подготовлен под моим руководством Экспертным институтом совместно с фирмой Ernst&Young, Высшей школой экономики и Бюро экономического анализа в самом конце 1999 года. Я долго думал, стоит ли его помещать в этот сборник, но потом решился. Во-первых, доклад был встречен позитивно, в том числе в силу его стремления к объективному отражению ситуации. Во-вторых, начинался новый этап дискуссий об экономической политике, о стратегии реформ, и любопытно сравнить его выводы с тем, что на этом фронте происходило потом. Доклад появился почти одновременно со статьей В. Путина в Интернете, в которой он впервые дал наметки своего видения ситуации и того, что намерен делать. Наши позиции во многом совпадали.

Напомню, что дело было через год с небольшим после кризиса 1998 года. Оживление началось, но никто не думал, что оно окажется устойчивым. Бартер, неплатежи, колоссальный вывоз капитала, бюджетный кризис — все это еще было, и ожидание новых кризисов висело в воздухе. Угроза дефолта по внешнему долгу нависала как дамоклов меч, пик расчетов с международными кредиторами, предстоявший в 2003 году, вызывал чувства, близкие к панике. В этих условиях надо было думать о будущем. Инвестиционный климат, конкурентоспособный на международных рынках капитала, было предложено рассматривать как одну их главных целей. И потому, что нужны были ресурсы для модернизации, которых не хватало в стране, и потому, что для формирования благоприятного инвестиционного климата надо было менять институты, т. е. проводить либеральные экономические реформы. Ясно, что быстро решить эти задачи невозможно. Мы предложили формулу «сегодня лучше, чем вчера, завтра лучше, чем сегодня» как основу долгосрочной политики, способствующей постоянному нарастанию доверия.

Приведу одну выдержку из доклада об оценке уровня корпоративного управления, любопытную с точки зрения последующих событий:

Таким образом М. Б. Ходорковский избавлялся от спекулянта Кеннета Дарта, который присосался к ЮКОСу, используя при этом сомнительные методы и явно нарушая права миноритарных акционеров. Это характеристика деловых нравов того времени и, разумеется, инвестиционного климата. Но это не донос в прокуратуру: дескать, можете найти обвинение не хуже, чем по «Апатиту» или ЗАТО «Лесное», которые фигурируют в деле ЮКОСа. Это попытка показать, какой путь с того времени прошел российский бизнес в формировании цивилизованного корпоративного управления. После истории с Дартом Ходорковский покрыл потери миноритариев и перестроил компанию, сделав ее примером прозрачности и легальности. Аналогичные процессы начались и в других крупных компаниях.

Многие оценки доклада верны и сейчас, другие способствовали принятию мер, позволивших улучшить положение. Например, тогда существовала прогрессивная шкала подоходного налога с высшей ставкой 45 %, введенная при правительстве Е. М. Примакова, высокие ставки отчислений от фонда оплаты труда во внебюджетные фонды. В докладе они подвергнуты критике. Как известно, с 2002 года введена плоская шкала подоходного налога с одной ставкой 13 %, а в 2004 году очередь дошла до снижения единого социального налога. Многие рекомендации предваряли некоторые положения будущей «программы Грефа» и до сих пор не утратили значения. С тех пор, если брать только экономическую сторону, инвестиционный климат существенно изменился к лучшему.

Вдруг, казалось бы, совершенно неожиданно, российская экономика стала подниматься из руин. Все вокруг ждут новых катастроф, коллапса, а она внезапно начинает оживать. И первая естественная мысль большинства людей: это мудрая политика Е. Примакова, он спас Отчизну от неминуемой погибели.

Я уже отмечал выше подлинные заслуги Примакова. А сейчас пришла пора сказать, что, кроме спасения от гиперинфляции, он для оживления экономики не сделал ничего. Реально в дело вступили рыночные силы, высвобожденные как раз теми реформами, которые были принято проклинать.

Затем Примакова отправили в отставку, прозвучало знаменитое ельцинское «не так сели». На его место заступил С. В. Степашин, хотя его премьерский век оказался еще короче. Но представление о том, будто экономику поднял Примаков, оставалось в общественном сознании.

Тогда я написал помещенную в этом сборнике статью «Экономика: привет Степашину от Кириенко», которая была опубликована в «Аргументах и фактах» в мае 1999 года. Главная мысль: именно решения 17 августа, как это ни покажется странным, привели к оживлению экономики. Те, кто взял тогда на себя ответственность, на самом деле заслуживают не поношений, а благодарности за мужество. Они облегчили жизнь Примакову и Степашину, позволили им сыграть роль спасителей Отечества.

Эта моя заметка была одной их первых публикаций относительно подлинных причин оживления экономики, и она привлекла внимание. Реформы 90-х должны были начать приносить плоды. И вот они стали появляться. На поверхности лежали девальвация рубля и массированное импортозамещение, загрузка наличных мощностей, доселе простаивавших. Еще и цены на нефть не поднялись. Но даже за первым успехом стояли рыночные реформы: только рыночная экономика, уже заработавшая в результате их проведения, могла так гибко среагировать на изменение ситуации.

Парадоксально и естественно. Первый этап реформ завершился кризисом, который был воспринят как их крах. На деле же он позволил разрешить проблемы, которые были не по зубам правительству, и двинуться дальше.

Дальше новая волна событий. Б. Н. Ельцин отправляет в отставку Степашина, пост премьера занимает новый кронпринц — В. В. Путин. Разворачиваются события в Дагестане. Еще недавно мягкотелый С. В. Степашин объяснял, что ваххабитские села в этой республике — Карамахи и Чабанмахи — это всего-навсего место обитания мирной секты, вполне вписывающейся в демократические представления о свободе совести. А уже в октябре шли ожесточенные сражения с отрядами Басаева и Хаттаба и из тех же сел выбивали с кровью их вооруженных сторонников. И новый премьер сказал свое знаменитое «мочить в сортире», надолго завоевав народную любовь: наш парень!

А на Новый год досрочная отставка Ельцина, его грустные прощальные слова. С новым 2000 годом и — вслед за ним — с новым XXI веком, с новым III тысячелетием наступала новая эпоха в нашей истории. Позади романтика перестройки и реформ, тяжелые испытания, с ними связанные. Расставание с прошлым. Выбираем нового президента и начинаем новую жизнь.

Начинался новый этап развития страны. Условно — модернизация.

Хочу напомнить, что модернизация, понимаемая в самом широком смысле как преодоление отсталости страны, выход ее на передовые рубежи в мире, была и целью большевистского проекта. Он закончился колоссальной неудачей. И снова встал вопрос о путях и методах модернизации, уже в принципиально новых условиях. Но цели-то были старые: поднять производство и благосостояние, повысить производительность, обеспечить конкурентоспособность страны, а значит, научиться делать конкурентоспособные изделия в количествах, обеспечивающих занятость, повышение доходов, устойчивость экономики от колебаний мировой конъюнктуры.

Неудачу большевистского проекта обусловило то, что он делал ставку на социалистические плановые институты, отвергнув рыночные механизмы, конкуренцию и корыстные интересы людей. А когда новый идеальный человек не получился, вопреки упорному навязыванию марксистских схем, пришлось ставить на подавление естественных желаний людей, их грешной природы, и на обильное вовлечение ресурсов в экономику. Когда же выяснилось, что возможности экстенсивного роста за счет увеличения масштабов вовлечения дополнительных ресурсов не безграничны, а подавить материальные интересы людей невозможно, тут все и кончилось.

С самого начала был и другой проект — либеральный, демократический, который предполагал движение России в основном русле развития мировой цивилизации, но был отвергнут с началом Первой мировой войны. Он состоял в том, чтобы отсталость, обусловленная сильными пережитками архаичного феодально-аграрного строя, преодолевалась последовательным устранением этих пережитков и формированием институтов постиндустриальной эпохи на основе рыночной экономики и демократии.

В сущности, рыночные реформы после краха коммунизма означали возврат к этому проекту. Но у него две основные составляющие — рыночная экономика и политическая демократия. Поначалу между ними существовало противоречие: нельзя было решать обе задачи одновременно, уже хотя бы потому, что рыночные реформы, особенно в России, очень трудны для населения. И не могут быть иными. Большинство очень скоро стало высказываться против них, в лучшем случае, против способа их проведения. Демократия при этом могла с большой вероятностью привести к поражению реформ и реставрации советской системы.

Тем не менее именно свобода и демократия были старыми тревогами России, перед революцией они являлись программными требованиями всех партий, правда, по-разному понимаемыми.

Хотя все перемены у нас начинались с демократизации и хотя именно широкая демократическая волна снесла коммунистический режим, реформы привели к упадку демократического движения, к разочарованию в демократии. Кончилось это тяжелым политическим конфликтом между президентом и парламентом, расстрелом Белого дома.

Я — убежденный сторонник демократии, каким может быть только бывший советский подданный, чье достоинство попиралось большую часть жизни, но все же как-то осталось живо. Конечно, настолько, насколько нужно, чтобы не ходить туда, где твое достоинство может быть оскорблено, чтобы не требовать большего, чем само получается.

И тем не менее я не настолько пурист, чтобы утверждать: демократия превыше всего. В 1993 году я был на стороне Б. Ельцина, хотя он нарушил Конституцию. Потому что и тогда, и сейчас убежден: сохранение и продолжение рыночных реформ в то время было важней демократии, точнее — буквального соблюдения всех демократических процедур и законов того времени.

Тогда сложилась ситуация, когда под демократией не было социально-экономической базы, реформы только должны были ее сформировать.

Она и сейчас еще слаба. Но все же появились такие институты, как частная собственность, свободные цены, реальные контрактные отношения, без которых демократии просто не бывает. Теперь нужна социальная практика, в которой демократические нормы показывают свою полезность, опыт жизни в условиях, отличных от традиционных для нас отношений господства и подчинения, злоупотребления властью.

Подчеркиваю, практика. Без нее в России новые по типу отношения не сложатся. И в любом случае нужно много-много лет, чтобы они сложились. А без этих новых отношений у страны нет будущего. Поскольку, в отличие от прежнего, бабы не нарожают сколько угодно солдат, чтобы не ценить жизнь человека, как это было на Руси испокон веков. Потому что потенциал каждого россиянина понадобится использовать сполна, а для этого в постиндустриальную эпоху нужны свободные люди, привыкшие жить в атмосфере доверия, в том числе и к государству, и уважать права сограждан, даже если они не начальники. Откладывать, следовательно, нельзя. Управляемая демократия (как она ни привлекательна для власти, поскольку ею легче управлять) означает, что на деле государство подчиняется бюрократии, которой иерархия ближе и понятней и которая будет блокировать новые типы отношений.

Когда Путин пришел к власти, страна еще была в состоянии постреволюционного хаоса. И хотя «управляемая демократия», которую сейчас многие критикуют, формировалась уже начиная с 1996 года, Россия все же еще испытывала острую нужду в политической стабильности. В короткие сроки новый президент усмирил «самостийных» регионалов, убрал угрозу сепаратизма, ослабил оппозицию, накинул узду на СМИ. Хаоса не стало. Но одновременно многие нормы демократии, к которым уже привыкли, оказались нарушены. История с Андреем Бабицким, корреспондентом радио «Свобода», пропавшим в Чечне, заставила старых демократов насторожиться. Власть вправе возражать, когда пресса, особенно зарубежная, на территории страны, по сути, содействует мятежникам. Но форма, в которой выразились эти возражения, многим представлялась неприемлемой: что-то происходило непонятное — пропал, нашелся с поддельными документами… С тех пор постепенно накапливались свидетельства того, что Путин будет сочетать либеральные реформы в экономике с усилением «управляемой демократии» в ущерб реальной, что ставка будет сделана на бюрократию.

В сборнике помещен упомянутый выше доклад «Новая эпоха, старые тревоги», подготовленный в 2001 году, в начале президентства В. В. Путина. В нем охарактеризованы исходные позиции нового президента — экономические, социальные, политические — и сказано о выборе, который ему предстоит сделать: миссия или власть. Миссия, т. е. задачи, которые надо решить во благо страны, состоит из трех пунктов: 1) вытащить страну из полосы кризиса, улучшить жизнь людей; 2) укрепить позиции России в мире, вернуть россиянам чувство национального достоинства; 3) обеспечить демократическое развитие страны на основе уважения прав и свобод человека. Чтобы исполнить миссию, требуется последовательно решать эти задачи, выбирая при этом оптимальные варианты решений: в экономике — либеральные реформы, в политике — укрепление государства на основе равенства всех перед законом.

Но всегда есть соблазн: власть, которая необходима для исполнения миссии, превратить в самоцель. Или усилить государство за счет манипулирования законом, продолжить феодальную российскую традицию распоряжения властью, исходя из убеждения, что в России иначе нельзя. Этот выбор был задан В. Путину объективно, и с самого начала существовала опасность, что, даже правильно декларируя цели, президент перед лицом трудностей, реальных или мнимых, станет шаг за шагом уклоняться от них; или медлить, стараясь достичь общественного консенсуса там, где надо брать ответственность на себя; или прибегать к средствам, которые исключают достижение целей.

В докладе показано, что если первые две задачи, как представлялось в то время, получили нужный импульс, то с третьей — не все ладно. Я назвал ее «третьей корзиной», вспомнив, что так назывался посвященный гражданским правам и свободам раздел Хельсинкского заключительного акта о безопасности и сотрудничестве в Европе, подписанного в 1975 году.

И с «третьей корзиной» у нового лидера России проблемы возникли почти сразу. Первая ласточка — дело Андрея Бабицкого. Затем пошли и другие события, в том числе выяснение отношений с крупным бизнесом. Уже тогда В. В. Путин в интервью газете Le Figaro сказал, что государство уже взяло в руки дубину и пустит ее в дело, если будут злить.

Тогда, по совокупности фактов, я мог сказать, что разделяю основные цели программы Путина и только выражаю некоторые опасения относительно того, как он собирается ее выполнять. Теперь многое стало гораздо более ясным. Но не более простым.

Именно столкновение задач политической стабилизации, оставленных предыдущим правлением, с соблазнами авторитаризма, усиливающимися по мере того, как эти задачи решались, во много определяет, на мой взгляд, содержание президентства В. Путина. Отсюда мои тревоги, столь привычные для российского интеллигента. Поэтому название этого доклада и вынесено в название книги.

Как показали события, тревоги были не напрасны. Я далек от того, чтобы упрощать процесс становления рыночной демократии в России, и полагаю, что реально на это потребуется много времени, жизнь одного-двух поколений.

Процитирую Е. Гайдара, с которым я полностью согласен. «Давно известно, что аграрные общества с низким уровнем доходов, доминирующей долей неграмотного населения, живущего в деревне и занятого сельским хозяйством, традиционные монархии, реже авторитарные режимы; что высокоразвитые постиндустриальные общества — в подавляющем большинстве случаев устойчивые демократии; что перемены, связанные с индустриализацией, урбанизацией и широким распространением образования, — именно то, что порождает политическую нестабильность. Именно на этот промежуточный уровень развития приходится время молодых нестабильных демократий, социальных революций, неустойчивых авторитарных режимов»[1]. Мы на этом промежуточном уровне. Дай бог проскочить. А ведь можно застрять в очередной авторитарной яме, и тогда прощай мечты о процветании не хуже других.

Второй раздел сборника включает публикации, в основном связанные с событиями вокруг ЮКОСа. Я убежден, что это не изолированный случай, а тревожный сигнал, требующий реакции со стороны общества. Именно этим объясняется моя активная отрицательная реакция на действия властей против ЮКОСа начиная с ареста П. Лебедева. Я, как известно, не одинок, но правда и то, что большинство граждан поддерживают власть. Это и тревожит, ибо общественные настроения, даже если они инициированы властью, отражают состояние институтов, ценностей и способности людей здраво судить

о своих собственных интересах, руководствуясь не только эмоциями и предубеждениями, но и разумом.

Нет смысла останавливаться на отдельных публикациях второго раздела, это в основном статьи в газетах, выступления и интервью. Более важно, видимо, разъяснить, почему я придаю такое значение одному событию, точнее, травле одной корпорации. Может быть, власти действуют верно, пусть даже с погрешностями против буквы закона, а поддержка народом их действий и есть критерий их правильности? Напомню аргументы власти, которые с определенного момента оглашал сам президент, как бы взяв на себя функции споуксмена команды силовиков как стороны обвинения.

1. Против владельцев ЮКОСа выдвинуты серьезные обвинения в мошенническом захвате государственной собственности в период приватизации, а также в уклонении от уплаты налогов, корпоративных и частных.

2. Законы равны для всех, и, привлекая к ответственности самых богатых, власть показывает, что для закона нет неприкасаемых.

3. Обвиняемые опасны для общества, а кроме того, могут покинуть страну, чтобы избежать наказания. Поэтому их следует содержать под арестом не только во время следствия, но и после его завершения, до самого суда.

4. Выступления в прессе в защиту владельцев ЮКОСа оплачены обвиняемыми, отсюда такая реакция прессы на действия властей. Нормальные люди эти действия не могут не поддерживать.

5. Государство не будет пересматривать итоги приватизации, разве только в исключительных случаях. Только пять-семь человек были «назначены» миллиардерами, и им позволено было нарушать закон. К ним претензии возможны, но, разумеется, в рамках закона.

6. Если власть не решится на действия против олигархов с целью добиться их подчинения законам, если она не прекратит разнузданное использование денег для покупки депутатов и коррумпирования госслужащих, нам никогда не вырваться из ловушки, не добиться единых для всех законности и правопорядка.

Было бы легче критиковать власть, если бы в каждом из приведенных тезисов не было доли правды. Однако невооруженным глазом в них видна и изрядная доля лукавства. Попробуем возразить.

1. Обвинения выдвинуты, но не доказаны. В открытом и состязательном судебном процессе доказать их было бы крайне трудно, а то и невозможно. Все действия осуществлялись в пределах закона. Пусть на грани закона, пусть эти люди заслуживают морального осуждения — не спорю, нравы бизнеса эпохи первоначального накопления были крутыми. Но доказать незаконность действий обвиняемых будет трудно. А если докажут с легкостью, значит, суд подконтролен обвинению.

2. Верно, законы должны быть равны для всех, в том числе для богатых. Но тогда почему судят не всех? Ведь все предприниматели действовали примерно так же, а взяли этих. Видимо, потому, что они захотели стать прозрачными, приобрести приличную репутацию и в этом стали подавать пример другим.

3. Что обвиняемые опасны для общества — ложь. Содержание под стражей после завершения следствия просто противозаконно. Напрашивается мысль о том, что это мера устрашения.

4. Да, возможно, кого-то владельцы ЮКОСа и купили. Но очень многие голоса, в том числе и мой, были голосами искреннего протеста против действий властей. Я открыто говорю: никаких обязательств перед М. Ходорковским я не имел. Более того, когда появилась его известная «малява», письмо о кризисе либерализма, я публично высказал свое негативное отношение к его содержанию. Я также не заподозрил бы в ангажированности таких людей, как Л. Алексеева или А. Симонов. Их позиция должна бы заставить власти задуматься.

5. Возможно, сегодня государство не намерено пересматривать итоги приватизации в массовом порядке, но Путин так ни разу и не сказал: «Без всяких исключений». А этого достаточно, чтобы свести на нет любые заверения. Право частной собственности в России поставлено под сомнение, ибо власти оставили себе лазейку, чтобы при желании напасть на непослушных.

6. Власть должна решиться на то, чтобы крупный бизнес был поставлен в рамки закона. Это несомненно. Вопрос, однако, в том, какими методами. Законными методами — обязана. Если с нарушением закона, даже прикрытым юридическим крючкотворством, значит, власть уподобляется своим незаконопослушным оппонентам, использует неоправданное насилие в собственных интересах, чтобы продемонстрировать силу и внушить страх. Тем самым она продолжает и укрепляет российско-византийскую традицию распоряжения властью, в которой произвол начальства выше закона. И если это так, то неважно, кого поддерживает большинство населения — любимого президента или горстку «эксплуататоров, обобравших народ». В данном случае важен не приговор большинства, а приговор истории, произнесенный хотя бы одним человеком.

Помню, в 1960-е годы в США А. Ф. Стоун издавал еженедельник Minority of One — «Меньшинство в один голос». У нас его публикации нередко перепечатывал журнал «За рубежом» — тогда для большинства единственное окошко в большой мир. Там было принято выслушивать «майнорити оф уан»: кто его знает, кто в конечном счете окажется прав… А у нас не было принято ни тогда, ни сейчас. Если и дают сказать, то с такой миной, будто вот-вот заткнут рот. Что уже и было сделано ранее с федеральными телеканалами.

Интересно, что опубликованная в сборнике заметка «Что говорят в ноябре», написанная для «Известий» вслед трем другим, уже не была напечатана новым главным редактором. Еще одна статья, «Бизнес и власть: весна-2004», написана на основе раздела доклада, подготовленного по заказу уважаемой зарубежной организации, которую я не назову. Так вот, эта организация настояла на том, чтобы раздел из доклада был снят по соображениям, думаю, политкорректности. Как говорит Владимир Познер, такие у нас нынче времена.

В том-то и дело, что случай с ЮКОСом встал в ряд с другими случаями, свидетельствующими о сползании власти в традиционную для России авторитарно-бюрократическую колею, об опасности утраты демократических завоеваний 1990-х. Что большинство не возражает против этого, не так важно: речь идет не о сиюминутных колебаниях политической конъюнктуры, не о настроениях, но о будущем страны.

На выбор — два альтернативных пути развития и два варианта политики: 1) ехать по колее управляемой демократии, перерастающей в авторитаризм, — и тогда развитие по инерционному сценарию, жизнь в бедности и зависти, при нарастающем отставании от стран, пересиливших себя в изживании архаичных институтов;

2) выбиться на путь демократического развития, пусть не такого быстрого, не поспевающего к намеченной дате, но верно сулящего свободу, доверие, солидарность и, как следствие, процветание.

Вместо заключения я счел целесообразным включить в сборник статью «Что с нами было, что с нами будет», оставшуюся практически недоступной читателю. Опубликована она только в малотиражном альманахе «Апрель», который с трудом издают литераторы демократического направлениям конца 1980-х годов объединенные в одноименный союз. Мне кажутся любопытными те размышления, которые в ней содержатся.

Настоящее — миг между прошлым и будущим. Будущее вырастает из прошлого. Если вглядываться в то, что происходило три, пять или десять лет назад, можно многое понять относительно того, что нам предстоит. С этими словами я предложу читателю прочесть то, о чем писал.

Теперь вернемся к вопросу, поставленному в заголовке доклада.

Можно ли говорить о поражении российских рыночных реформ в итоге августовского кризиса? Если понимать поражение в терминах отката назад, реставрации командной системы, то нельзя. Именно сейчас реформы проходят испытание на прочность. И пока, если судить по тому, как пришедшие к власти оппоненты намерены исправлять ошибки реформаторов, важнейшие достижения реформ — либерализация и приватизация — испытание выдерживают.

Но финансовая стабилизация сорвана. Поражение потерпела консервативная политика, стремящаяся откладывать на потом решение острых проблем, готовая ради этого залезать в долги. Это поражение и реформаторов, мирившихся с этой политикой и тем самым разделивших за нее ответственность.

В целом же для российских реформ последний кризис — отступление, или, может быть точнее, остановка, пауза. Она очень опасна, поскольку может затянуться на 10–15 лет, в течение которых страна будет находиться в промежуточном, переходном состоянии, лишенная сильных импульсов развития. Но эта пауза, видимо, стала неизбежной. Она по крайней мере позволит зафиксировать результат: ослабленная, ободранная Россия вырвалась из западни планово-распределительной системы, и обратно туда ее уже не загонишь.

Начинается новый этап борьбы. Борьба за преобразования, способные создать в России эффективную рыночную экономику и социальную базу демократии. Теперь это действительно борьба, поскольку сторонники преобразований оказались в оппозиции и вынуждены начинать почти с нуля.

Я закончу доклад кратким политико-экономическим прогнозом.

1. «Оптимистический» сценарий. Предположим невероятное: сторонники реформ вновь вошли в правительство. Преодолевая сопротивление, они делают то, что надо делать с чисто экономической точки зрения.

Тогда мы получаем сравнительно низкую инфляцию, стабилизацию или даже небольшой рост производства, но наряду с ним усиление социального напряжения и почти наверняка крупную победу левых и национал-патриотов на парламентских и президентских выборах с последующей мрачной перспективой новых социальных экспериментов над Россией.

Так что этот сценарий вряд ли можно считать оптимистическим на деле. Слава богу, его вероятность практически равна нулю.

2. «Пессимистический» сценарий. Нынешнее правительство пытается справиться с нарастающими угрозами методом исправления ошибок, корректировки реформ, усилением их социальной направленности.

Тогда мы получаем высокую инфляцию, сначала оживление, а затем более глубокий спад производства, еще большую натурализацию хозяйства, серьезное снижение уровня жизни и рост бедности. Однако население на опыте убеждается, что умеренные консерваторы или левые радикалы неспособны решить ни одной проблемы России, а вот погубить ее — запросто. Мы как бы получаем прививку от популистской политики и национал-социалистической демагогии. Тогда, если, конечно, сохраним демократию, на выборах есть шанс выстроить сильную правую оппозицию, иметь таких президента и правительство, которые не будут стесняться слова «реформы».

Так что этот сценарий, немного более вероятный, вряд ли можно считать таким уж пессимистическим.

3. Реалистический сценарий состоит в том, что правительство проводит сбалансированную политику: немножко борется с инфляцией, немножко поддерживает производство, немножко борется с коррупцией и преступностью, немножко потрафляет отдельным лоббистам, открывая отдельные щели для воровства.

Итог. До парламентских и президентских выборов держится сравнительно «умеренная» инфляция — до 100 % в год. Производство вяло падает, производя впечатление некоторой стабилизации. То же и с уровнем жизни. Вроде бы ситуация особо не ухудшается, но и не улучшается. Мы получаем кредит МВФ, но минимальный; реструктуризацию долгов, которая ничего не решает.

К парламентским и президентским выборам приходим в состоянии максимальной неопределенности. Что будет со страной после них? Неясно: несемся, как знаменитая птица-тройка с Чичиковым на борту.

Боюсь, что этот сценарий и самый реалистический, и самый пессимистический. Без кавычек. Необходима мобилизация всех общественных сил, на деле выступающих за демократию и рыночную экономику, чтобы он не осуществился.

Недавно мой друг В. Головачев с болью написал в «Труде» (1999. 16 февраля) про реформаторов: признать ошибки — это не для них. Простая мысль: покайтесь, и люди станут относиться к вам лучше. Вот Петр Авен покаялся (правда, не за себя, а за других) и уже заслужил три-четыре положительных отклика в прессе, даже со стороны академика Николая Петракова, непримиримого критика реформаторов: дескать, молодец, хоть у одного совесть заговорила.

Вот и я решил внять призыву и покаяться. Думаю: могут ли реформаторы взять на себя вину за глубокий спад производства; за то, что стоят заводы; за глубокую социальную дифференциацию; за кричащие противоречия между бедностью и богатством; за то, что месяцами не платят зарплату и пенсии?.. Думаю и о своей ответственности как бывшего министра экономики, находящейся в глубоком и длительном кризисе.

Ведь именно этого требуют от нас: покайтесь, признайте, что неумехи, что ничего у вас не вышло. И разумеется, отойдите в сторону, без вас обойдемся. Пусть другие… Вот тут и пропадают мое смирение и готовность каяться. Ибо следствием будет не милостивое прощение исстрадавшегося народа, а обращение его к иным, ложным пророкам. И ошибки много хуже наших. Вот тут я вспоминаю, что и сам, и товарищи мои пошли делать реформы, заранее зная, что всем нам придется очень трудно, что благодарности не будет, что мы успеем сделать только часть работы, а в качестве вознаграждения услышим брань. Хотим одного: только бы эту работу смог подхватить кто-то другой, чтобы продолжить ее и довести до конца.

Анализируя шаг за шагом нашу деятельность, я понимаю, что не скажу того, чего бы от меня, кажется, хотели услышать. Да, мы ошибались, и много, но это не те ошибки…

Спад производства произошел не потому, что осуществили либерализацию цен и проводили жесткую денежную политику. Причина в ином: задолго до этого в экономике накапливались чудовищные диспропорции. 75 лет структуру производства определял не платежеспособный спрос, а план: 60 % валового продукта — военного назначения. Чрезмерное производство первичных ресурсов — нефти, газа, металла, цемента, удобрений — должно было покрывать крайне неэффективное их использование. Товары народного потребления покупали только потому, что не было выбора. Зато, вколачивая гигантские средства в сельское хозяйство, импортировали 30 млн. т зерна. Чтобы поддерживать все это на плаву, нужны были колоссальные деньги. До 1986 года их брали из «нефтяной тумбочки»: продажа нефти по высоким тогда мировым ценам из богатейших в мире месторождений Западной Сибири принесла СССР 180 млрд. долл. — сейчас это сумма нашего внешнего долга с процентами, которые еще набегут до 2010 года.

Куда все эти деньги делись? А вот туда — на поддержку неэффективной экономики и уровня жизни людей, которых эта неэффективная экономика без нефтедолларов не могла бы прокормить. В общем, на поддержку застойного брежневского режима.

Потом оказалось, что цены на нефть упали, месторождения обеднели, деньги проедены.

Далее Горбачев с Рыжковым под перестройку взяли на Западе взаймы более 60 млрд. долл. (плюс к 25, которые уже были одолжены), бросили их на закрытие образовавшихся в бюджете прорех. Но ни цены освободить, ни расходы сократить, ни реформы по-настоящему провести не решились. Боялись гнева народного.

И вот к управлению пришли либералы-реформаторы (на 13 месяцев). Что было делать, когда взаймы уже не давали, страна распадалась от неимоверного дефицита? Они сделали только очевидное, что само собой происходило помимо воли государства, — освободили цены. Сейчас спорят: не надо было сразу, надо было поэтапно, а то получилась шоковая терапия. Увы, известно из мирового опыта, что поэтапность в этом деле сулит только дополнительные беды. И мы с ними познакомились на своей шкуре, ибо настоящей шоковой терапии не было — год не трогали замороженные цены на газ и железнодорожные тарифы. Бесконечно долго их держать нельзя, если растут остальные цены. Потом сразу происходит повышение на 50–60 %, и все остальные цены подскакивают на столько же или больше. Инфляция закручивается сильнее, чем если бы ничего не замораживали.

Жесткая финансовая политика, монетаризм — это, кажется, «вина», в которой надо бы признаться. Вот и Ю. Лужков снова за это «наехал» на реформаторов: дескать, зря слушали МВФ, применяли надуманные западные схемы вместо того, чтобы присматриваться к нашим российским особенностям. Душа просит потрафить московскому мэру, может, завтра — президенту России. Что-то внутри шепчет: согласись, виноваты. Прислушиваюсь — нет, это не совесть шепчет, а рабство, блюдолизство, страх. Совесть как раз говорит: здесь виниться не в чем. А если и есть, то только в том, что уступали, пугались нажима и «народного гнева», когда в интересах страны необходимо было проявить волю.

Объяснение простое. Если уж вынуждены оказались освободить цены, надо было сразу зажимать государственные расходы и сбалансировать бюджет. Когда бюджет не сбалансирован, дефицит его приходится закрывать печатанием денег. А это влечет известные последствия: не просто гиперинфляцию, но одновременно обнищание большинства, обогащение немногих. Посмотрите на Польшу, Чехию, где инфляцию после освобождения цен задушили в зародыше. Там нет такой глубокой социальной дифференциации, как у нас, там удалось сохранить более высокий уровень социального обеспечения. Там, кстати, уже давно начался экономический рост, про неплатежи и бартер забыли. Денежной массы достаточно, кредит доступен предприятиям. Почему? А потому, что на преодоление инфляции они потратили шесть месяцев, а не шесть лет, как мы. И при этом не влезли в долги, что бы время от времени облегчать себе отношения с собственным народом.

Слов нет, в России преобразования идут труднее, проблемы здесь больше, «самые большие в мире». Но поэтому и действовать надо было решительней, активней противостоять попыткам тех, кто норовил получить свободу и собственность, не ощутив всей жесткости рыночных, реальных финансовых ограничений, да еще и заработав на неизбежной неразберихе.

Все семь лет горстка либералов-реформаторов вела отчаянную борьбу с прежней номенклатурой, с всплывшими на поверхность советскими «теневиками», со своими товарищами, не выдержавшими соблазнов власти и возможности обогащения. Как это все понятно по-человечески. Как это все неизбежно исторически: пива без пены не бывает.

Вот теперь, пожалуй, пришла пора каяться. Назову самые заметные из наших ошибок.

1. Не надо было принимать вторую модель приватизации, она затруднила процесс формирования эффективных собственников.

2. Не надо было так растягивать финансовую стабилизацию. Два года — больше чем достаточно.

3. Не надо было так часто идти на компромиссы и держаться за кресла в надежде еще что-то сделать при поддержке президента. Надо было либо энергичней двигать реформы, либо уходить.

4. Надо было меньше рассчитывать на власть, на подковерные игры и больше обращаться к народу, объяснять ему суть происходящих событий. Без упрощений и популизма.

5. Не надо было ради компромиссов влезать в долги

и строить пирамиду ГКО, которая, рухнув, погребла под собой надежды многих из нас на то, что Россия сможет когда-то стать процветающей рыночной и демократической страной.

Я каюсь, ибо в этих ошибках есть моя доля. В этих, но не в тех, что нам хотят навязать. Россия переживает глубокий и затяжной кризис не из-за реформ, а из-за того, что мы дольше всех торчали в коммунистической ловушке, из которой сегодня выдираемся с мучениями и кровью. Реформы призваны были снизить цену потерь, предотвратить катастрофу, которая без них стала бы неминуемой. И если сегодня мы видим, что цена велика, то это говорит об одном: реформы либо не достигли цели, либо не проводились вовсе. Мало сделано.

Вы, уважаемые читатели, можете мне не верить. Вам могут казаться более убедительными иные объяснения, попроще и попонятней. Однако не становитесь при этом жертвами еще одного мифа — потом это слишком дорого обходится всем нам.

В связи с событиями вокруг ЮКОСа сейчас бытует много разных мнений и разговоров. И хотя наплывают новые тревожные события, вроде бы оттесняя вызовы видных бизнесменов в прокуратуру на задний план, все же это столь знаковый случай, что он еще будет привлекать внимание, уже просто потому, что его последствия могут оказаться весьма долгосрочными.

Говорят, что мы имеем дело с политическим наездом. Чтобы умерить политические амбиции М. Б. Ходорковского, решили обратиться к делам девятилетней давности. Вспомнили про акции «Апатита», спор по которым с РФФИ, как говорят, был урегулирован не так давно.

А в чем амбиции? В том, что Ходорковский построил крупнейшую частную компанию и сделал ее прозрачной? Что улучшение репутации привело к росту капитализации, в результате чего он стал самым богатым человеком в России? Да, но это амбиции неполитические.

Говорят, в высших слоях неблагоприятное впечатление произвело его заявление о финансовой поддержке на выборах СПС и «Яблока» и чуть позже отказ проявить свою лояльность, выступив на форуме «Единой России». Что ему стоило? Чего он воображает? Да, это политические симпатии, но не амбиции.

Говорят, что это проявление независимости, которая властям не нравится. Но разве можно считать страну свободной, если даже самый богатый ее гражданин может быть подвергнут преследованиям за независимость взглядов?

Говорят, что это не преследования по политическим мотивам, а просто разбирательство юридических проблем, по которым остались вопросы…

Но говорят также и о том, что это как две капли воды похоже на не столь давние наезды с «масками-шоу» на бизнес Б. А. Березовского или В. О. Потанина. Тогда Потанину сказали, что, по мнению прокуратуры, он недоплатил за «Норильский никель» 170 млн. долларов. После вмешательства президента наезды прекратились и было сказано: не будем, мол, возвращаться к давним процессам приватизации. Но сейчас, видимо, президент изменил точку зрения, раз сказал, что к мошенничествам мы не можем не возвращаться.

Говорят, что такие шаблонные, лишенные тени выдумки действия правоохранительных органов, которые свидетельствуют о нежелании считаться с общественным мнением, имеют целью показать бизнесу, «кто в лесу хозяин», показать, что любой может быть раздавлен, причем якобы на законных основаниях. Что в этом смысле ничего не изменилось. И только при условии сотрудничества, включая политическое угодничество и финансовые приношения, бизнес может рассчитывать на благосклонность власти к его существованию.

Говорят, что при этом нет никаких оснований рассчитывать на удвоение ВВП за десять лет. Если прокурорским разбирательством по делам девятилетней давности стоимостью 290 млн. долларов, причем с сомнительной перспективой судебного решения, экономике наносится ущерб в 9 млрд. долларов (и это не все, потому что многие проекты еще будут остановлены ввиду того, что новые факты свидетельствуют о сохранении в России высоких некоммерческих рисков), то о надеждах на быстрый рост и успех рыночных реформ лучше забыть.

Говорят, что тем не менее это очень удачный пиар перед выборами, потому что народ не любит олигархов и приветствует действия властей против них. Да, наверняка это так. Опрос на ТВЦ, в программе С. Кучера, показал, что примерно из 13 тысяч позвонивших 10 тысяч выразили удовлетворение действиями властей. Это 77 %. И только 7,7 %, в десять раз меньше, выразили сомнение, а еще около 2 тысяч, т. е. 14,5 %, - тревогу. Всего-то меньше четверти.

Но говорят также, что такой популизм, такое использование инстинктов толпы в политических целях может в лучшем случае принести краткосрочные выгоды определенным группам интересов, но категорически противопоказаны развитию экономики и общества. От разорения богатого бедные еще никогда не становились богаче.

Говорят, что этот случай — эпизод в борьбе за президента в его окружении между представителями силовых структур и бизнеса. Что он в этот раз солидаризировался с силовиками, но в целом склонен поддерживать равновесие и не даст конфликту разгореться. Может быть…

Но говорят также и о том, что за этим, возможно, частным эпизодом прослеживается все более острое противостояние бюрократии и бизнеса, двух основных наиболее активных социальных сил современного российского общества. Бюрократия — а силовые структуры ее передовой отряд — всемерно демонстрирует свою преданность первому лицу. В этом ее специфика: убедить в том, что только она заботится о его престиже, что только он может и должен принимать все мало-мальски важные решения, какие — она укажет. Делегировать ему всю ответственность, а себе втихаря оставить полномочия. Но на деле интересы бюрократии — против прогресса, против развития страны.

Бизнес при всех своих часто упоминаемых недостатках — корысти, наглости, безнравственности — созидательная и организующая сила, одна способная поднять экономику и благосостояние. Конечно, ее для этого нужно поставить в рамки закона. Но закона, а не произвола власти. Ибо бизнес капризен, пуглив и при этом склонен к свободе и независимости. Не считаясь с этим, нельзя использовать его полезные качества.

Бизнес тоже умеет быть преданным и угодливым, но лишь до известного предела, за которым он перестает быть бизнесом и превращается в бюрократию. Такова, говорят, диалектика.

Давеча даже, говорят, обнаружили заговор олигархии. Ловкий ход. Но теперь мы видим четкое подтверждение существования заговора бюрократии. Нынешняя схватка не первая. И говорят, что тенденция не в пользу бизнеса. Когда наехали на Гусинского и Березовского, многие считали, что заслуженно: поделом, дескать, нечего мнить себя кукловодами государственной политики. Когда потом подошла очередь Потанина и президент правильно заявил о равно-удалении олигархов, последние сплотились в РСПП. Но потом шаг за шагом теряли позиции. Конец старого НТВ, потом ТВ-6, теперь ТВС; мелкие случаи с закрытием «Общей газеты» — все это, как говорят, звенья одного процесса, в результате которого СМИ оказались подконтрольны бюрократии. Теперь пришла очередь Ходорковского…

Говорят, что теперь бизнес разобщен, что никто не будет участвовать ни в каких коллективных акциях, чтобы противостоять бюрократии. Кто боится, кто надеется поживиться. Им говорят: следующим будет кто-то из вас, а затем еще и еще. Говорят, что многие соглашаются, но запуганы и готовы лишь к проявлению покорности.

Говорят, что, возможно, это последний барьер. Каждый раз бюрократия наступает с опаской: позволят ей усилить позиции или будут сопротивляться. И до сих пор каждый раз убеждалась: позволяют. Если сопротивляются, то единицы, которых легко извести, заставить замолкнуть. А после этого случая, который если не последний барьер, то близкий к нему, буде все пройдет как планировали, удержу не будет. Поймут, что можно все, даже то, что нельзя.

Говорят, что это касается не только бизнеса, но и всего общества, что оно снова может впасть в неволю. Что все демократические завоевания, ради которых принесено столько жертв, окажутся полностью перечеркнуты, останется только видимость. Что надо консолидировать силы, хотя бы той четверти населения, которая проявляет тревогу и желание жить в свободной стране. Что только жесткое сопротивление может сломать пагубную тенденцию. Но, говорят, никто не собирается. Кто боится, кто ленится, кто считает, что с него хватит и это его не касается. Не по нем, дескать, звонит колокол. Ну что ж, значит, так тому и быть, и мы сами заслуживаем той участи, которая нас ожидает.

На недавней встрече с лидерами фракций Думы с участием и А. Вольского, который вручил президенту челобитную РСПП по поводу угнетения бизнеса прокуратурой, и М. Шмакова В. В. Путин сделал следующие важные замечания.

Первое: нехорошо бизнесменам так выкручивать руки и держать в камерах.

Второе: но и бизнес уже всех достал, нагло покупая депутатов, так что Г. Н. Селезнева от этого уже тошнит.

Третье: покупка голосов особенно препятствует принятию законодательства, которое позволило бы увеличить изъятие ренты из добывающих отраслей.

По поводу третьего тезиса сразу хочу сказать: я за увеличение изъятия ренты у нефтяных и особенно газовых компаний, о чем сказано в докладе Высшей школы экономики, подготовленном задолго до событий вокруг ЮКОСа.

Первый тезис тоже вроде не вызывает возражений, вот только Платон Лебедев продолжает сидеть и после недвусмысленных высказываний уже двух самых первых лиц. Что это: слова словами, а команда пока не дана? Или такая независимая прокуратура?

А вот второй тезис заслуживает особого внимания.

Действительно, безобразие. Нехорошо покупать депутатов. Можно понять Селезнева. Но давайте разберемся поосновательней. Особенно это нужно потому, что методы, которыми сейчас пытаются решить проблему (а именно посредством тоже безобразных наездов прокуратуры — органа правопорядка, правопорядок этими наездами подрывающего), — такие методы не просто неэффективны, но разрушительны.

Напомню, что покупка депутатов стала у нас распространенным явлением с той поры в 1990-х годах, когда правительство использовало этот прием для проталкивания бюджета во враждебном парламенте. А сейчас есть правительственное большинство, которое, как известно, подчиняется командам из Кремля. Или уже не подчиняется? Неужели «Единая Россия» не слушается своего кремлевского куратора, по слухам — В. Суркова? А Народная партия Г. Райкова игнорирует указания своего куратора, по слухам — В. Иванова? Может, их административный ресурс уже уступает финансовому ресурсу М. Ходорковского и О. Дерипаски? Верится с трудом. Однако это может объяснить наезды прокуратуры.

Вот тут как раз интересный вопрос: как разрешить противоречие между силой административного ресурса и силой денег, между бюрократией и бизнесом?

Интересным сейчас называют вопрос, на который не знают ответа. Подумаем все же, какие у нас есть варианты ответов. Ответ первый: кто-то должен победить.

Поскольку победа денег означала бы полностью коррумпированное государство, этот вариант должен быть решительно отвергнут. К тому же, у власти, особенно если она не готова утруждать себя презумпцией невиновности, есть решающий аргумент — насилие. Стало быть, полная победа денег в принципе невозможна. Но если власть одерживает победу насилием помимо закона или используя его как формальное прикрытие, то ситуация не лучше. Мы получаем неприкрытый тоталитарный режим, в лучшем случае — с фиговым листочком управляемой демократии. Его влияние на развитие страны в России известно лучше, чем где бы то ни было.

Вывод: первый ответ на интересный вопрос неинтересен. Он попросту губителен. Победа какой-то одной стороны в конфликте бизнеса и власти есть общее для всех поражение.

Второй вариант ответа: сговор между бизнесом и властью за счет третьей стороны, как прежде говорили, трудящихся. На мой взгляд, это вообще не ответ. По той простой причине, что такой сговор, явный или неявный, на самом деле существует всегда, и третья сторона платит за все. Но сговор имеет определенные границы, за них выходить нельзя, это все понимают. И главное, он не снимает конфликта, о котором идет речь. Разные интересы, разные представления о путях развития постоянно подрывают сговор или сдвигают его, либо в сторону уничтожения какой-то части бизнеса, либо в сторону ослабления бюрократии.

Угнетенный бизнес или слабая власть — плохой выбор.

Сговор — это всегда вооруженный мир, который всякий раз нарушается, грозя обществу дестабилизацией со всеми печальными последствиями. И сейчас, кажется, мы снова вступаем в такой кризис.

Третий ответ на первый взгляд кажется одновременно и тривиальным, и нереалистичным. Просто дурацкий какой-то!

Ребята! Л что если установить правила, назвать их законом и договориться о том, что все этот закон будут соблюдать? Например, принять цивилизованный закон о лоббистской деятельности, проект которого уже пять лет пылится в Думе, разоблачив публично тех, кто препятствует его прохождению. Одновременно ввести реальное разделение властей и запретить исполнительной власти под страхом судебного преследования навязывать угрозами и подачками свою волю депутатам. Право на это должны иметь только партии. Партии, получившие большинство на выборах, формируют правительство. Тогда между этими партиями и правительством образуется ясная публичная связь, не требующая применения угроз и подкупа. Или по крайней мере дозволяющая их публично разоблачать.

Получается вроде бы реальная демократия. Может быть, в этом и есть выход? Может быть, подошло время, чтобы таким образом устранить постоянную угрозу кризисов дестабилизации и одновременно раз и навсегда разделаться с российско-византийской традицией феодального распоряжения властью? Ведь она точно не даст превратить Россию в свободную и процветающую страну.

Но в ответ я так и слышу: ну ты даешь, как ребенок, право! Или из ума выжил на старости лет. Ну кто откажется хотя бы от доли власти, кто захочет прекратить конфликт, в котором каждый надеется на победу? Кому это нужно? Где те силы? А буде мы и попытаемся ввести такие правила, кто их станет соблюдать? Ведь каждый будет думать: кто первый нарушит, тот и победит. Правила-то вроде даже и есть. Да не работают, такие уж мы от природы, нас не переделаешь.

Ну тогда ладно, других ответов нет. Тогда посидим и подождем, пока от хороших вестей по ТВ и от победы Устинова над Ходорковским удвоится ВВП.

После долгого глубокого кризиса страна уже пятый год находится в фазе экономического роста. Что весьма отрадно. Но многих это, видимо, расслабило, создало иллюзию, что основная работа уже завершена и осталось лишь творчески развить достигнутые успехи. Между тем впереди у нас — самое трудное.

Сегодня в России определилась достаточно устойчивая структура экономики, в которой сформировались три сектора. Первый — экспортный, в основном топливно-сырьевой (в нем занято около 3 млн. человек). Второй — ориентированный на внутренний рынок (примерно 40 млн. занятых). И третий — нерыночный сектор, кроме бюджетной сферы включающий естественные монополии и ЖКХ, а также явно или скрыто субсидируемые предприятия других отраслей.

Все три сектора находятся в крайне неравных условиях. Это и является главным препятствием для развития экономики в целом.

Сужается поле конкурентных отношений, что позволяет поддерживать на плаву откровенно «неспортивные» предприятия второго сектора, замедляя тем самым процессы естественного отбора и модернизации. 70 % обследованных предприятий имеют отрицательное чистое накопление, т. е. попросту проедают свой капитал. Инновационную активность (внедрение технологий, основанных на современных научных открытиях) проявляют лишь 4–11 % предприятий. Поддержание низких цен с помощью государственного регулирования в нерыночном секторе объясняется небольшими доходами населения. Но на деле — все наоборот. Именно сдерживание цен позволяет платить низкую зарплату, особенно бюджетникам. Таким образом, нерыночный сектор способствует углублению социального неравенства.

Необходимо ускорить структурные реформы, особенно в газовой промышленности, в электроэнергетике и жилищно-коммунальном хозяйстве. Я имею в виду создание в них конкурентных секторов и либерализацию цен. Расчеты показывают, что рост расходов на оплату труда в бюджетной сфере, на услуги ЖКХ для бюджетных учреждений, на жилищные субсидии и пособия на детей можно покрыть прежде всего за счет привлечения в бюджет природной ренты (из газовой промышленности — более 300 млрд. руб., из нефтедобычи — 70–100 млрд.). От других отраслей поступления, правда, уменьшатся, но одновременно сократятся расходы на дотации ЖКХ и льготы по оплате коммунальных услуг. В итоге получается положительное сальдо примерно на 100–130 млрд. руб., которые могут пойти на снижение корпоративных налогов. Но если всю эту работу по-прежнему откладывать, то, вероятнее всего, реформы пройдут в менее благоприятных условиях. А проводить их все равно придется. Сохранив сложившуюся структуру экономики (т. е. следуя инерционному сценарию), мы в конце концов получим низкие (всего 2–3 % в год) и притом падающие темпы экономического роста. Ведь они, по сути, ограничены динамикой внешнего спроса на продукцию сырьевого экспорта. Вот о чем надо думать.

Именно поэтому я поддерживаю обращение бизнес-сообщества и правозащитных организаций к президенту. События вокруг «Апатита», относящиеся к 1994 году и квалифицированные ныне как мошенничество, связаны с покупкой на инвестиционном конкурсе 20 % акций этого комбината. Но девять лет назад на аналогичных условиях проданы активы 261 предприятию. И по большинству из них инвестиционные условия так и не были выполнены. В том числе и благодаря тогдашнему законодательству, которое позволяло передавать покупателю предприятие в собственность сразу после аукциона, т. е. до выполнения инвестиционных условий. А механизмы контроля над исполнением обязательств созданы не были. Именно из-за этого Мингосимущества в конце концов отказалось от инвестиционных конкурсов. Сегодня это квалифицируется как мошенничество, да еще связывается с ЮКОСом (поскольку Платон Лебедев нынче является аукционером этой нефтяной компании). К этому эпизоду подтягиваются другие… Подобное может длиться бесконечно.

Как это остановить? Я считаю возможным некий акт, который законодательно установил бы недопустимость пересмотра итогов приватизации. Амнистия ли это? Не знаю. Амнистия все-таки предполагает признание вины. Но, на мой взгляд, сам процесс разбирательства с целью признать чью-то вину в данном случае недопустим. Он разрушителен для российской экономики, для едва появившихся ростков доверия между бизнесом и властью. Речь не идет и о заключении «договора о ненападении». Как образ, как метафора это звучит неплохо. Но, если говорить по существу, то нужен некий общественный договор, который оформился бы в пакет законов, обеспечивающих реализацию моральных демократических процедур. Как при лоббировании интересов корпораций, при подключении к этому финансовых рычагов, так и во взаимоотношениях между исполнительной, законодательной и судебной ветвями властями при использовании административных рычагов.

В последнее время много пишут о возросшем политическом влиянии Михаила Ходорковского, публикуют соответствующие рейтинги. Говорят, что он контролирует 50 регионов России. На этот счет у меня нет информации. Полагаю, однако, что версия «олигархического заговора» нарочно раздувается, если вообще не придумывается. Кем? Участниками «заговора бюрократов», среди которых есть и представители бизнеса. Но для нашей страны опасны заговоры любого толка. И дело не в том, что Ходорковский якобы может поднять на бунт 50 регионов. Да и как он это сделает? Митинги проведет, письма организует? Опасность в том, что у Ходорковского и ему подобных мы отобьем охоту работать на благо страны, вкладывать свои капиталы в России, создавать рабочие места и платить налоги. А что потом? Придется кланяться в ножки бюрократам или удачливым конкурентам поверженных бизнесменов?

Но и новые олигархи, отпраздновав победу, очень скоро поймут, что с ними могут поступить так же. И поступят. И будут поступать снова и снова, пока не появятся сдерживающие механизмы. Поэтому всем, кто с таким завидным упорством давит сегодня на окрепший российский бизнес, советую вспомнить «золотое правило», приведенное в Евангелии: «Не делай другому того, чего не желаешь себе». У нас и без того в экономике достаточно много узких мест, куда можно приложить свою неуемную энергию.

Дело с ЮКОСом и арестом Платона Лебедева началось больше месяца назад. И — стоит. Увеличивается число статей в газетах, Генпрокуратура увеличивает число дел против ЮКОСа, проводит новые обыски и выемки. Первые лица государства сказали: нехорошо арестовывать бизнесменов по экономическим делам на время следствия. Но Лебедева Мосгорсуд не освободил: у него загранпаспорта с визами, частный самолет во Внуково и кредитные карточки. Сбежит, не ровен час, и деньги пропадут… Попробуем проанализировать позиции сторон, пользуясь методом cost-benefits (издержки-выгоды). Он применяется, когда невозможно прямо измерить прибыли и убытки.

В этом конфликте три стороны. Первая, условно, так называемые «питерские чекисты». Со вздохом облегчения узнал после брифинга в Кремле для западной прессы, что президент не играет за эту команду, хотя выдохнул не до конца. Команда как бы играет за государство, на деле — за бюрократию. Вторая сторона — ЮКОС, представляющая большой бизнес, так называемых «олигархов», даже если последние не готовы или боятся действовать солидарно. Есть еще третья сторона — страна с большинством населения. Она наблюдает за схваткой, но последствия придется расхлебывать в основном ей. Позиции определяются целями, средствами их достижения (действиями) и возможными последствиями. Все, что будет сказано о целях и средствах, — не более чем догадки, впрочем опирающиеся на факты. Рассуждения о возможных последствиях — плод логических выводов.

Цели первой команды: отправить Ходорковского и его коллег либо в эмиграцию, либо в тюрьму, кто вовремя не уедет, и отнять, если удастся, большую часть бизнеса, поделив между своими. Убрать с политической поляны влияние не только ЮКОСа, но и вообще олигархов первого поколения.

Средства: поскольку в руках группы главный ресурс — власть, воплощенная в способности использовать органы, осуществляющие узаконенное насилие, этот ресурс и будет использован. О последствиях — дальше.

Цели второй команды: либо сохранить статус-кво, либо разумной ценой уберечь основы своего статуса, т. е. пойти на жертвы в допустимых пределах. Об улучшении статуса, я думаю, сейчас речь не идет. Разумеется, хотелось бы подорвать влияние первой команды или вовсе убрать ее с политической сцены, отправить в отставку инициаторов. Но это вряд ли. К тому же вовсе убрать бюрократию нельзя: в лучшем случае произойдет смена персонажей. Да и ослабление государства никому не на пользу. Попытки его приватизации олигархами уже вызвали протесты, и нынешняя акция — одно из следствий.

Средства: деньги плюс общественное мнение. Но деньги, когда власть настроена решительно, не так уж могущественны. Они позволят откупиться (если дело пойдет о компромиссе), но не купить победу. Общественное мнение может быть за эту команду только со стороны части элиты. Большинство населения против олигархов, к нарушениям закона государственной властью оно, как и основная часть элиты, относится примирительно: либо в силу традиций произвола, либо в силу цинизма, усвоенного как норма, либо со страху, живущего в генах бывших советских людей. Так что средства весьма скромные.

Последствия: это зависит от действий сторон и сценария. Игру начали «питерские». Не будем говорить о причинах, о них сказано немало. Их действия начались с арестов, причем сразу с употребления средств второго ряда. Окончательное слово должен бы сказать суд, но уже сейчас ясно, что дело по «Апатиту» слабо фундировано и демонстрирует избирательность правосудия: один из 260 инвестиционных конкурсов 1994 года; в подавляющем большинстве обязательства не были выполнены; арестовали одного, из ЮКОСа. Подозрительно, что одновременно нашлось еще более десятка дел, в том числе уголовных. Наконец, едва ли не сразу применена мера из третьего ряда: в электронных СМИ, более всего влияющих на общественное мнение, тема признана «неактуальной».

У второй команды пока заметны лишь активность адвокатов и попытки мобилизовать сторонников в борьбе за общественное мнение, а также для диалога с президентом: РСПП, другие организации бизнеса, правозащитники, журналисты. Все же тактика скорее выжидательная. Возможно, прощупывалась почва относительно «выкупа»: Аркадий Вольский не случайно предложил Лебедеву выплатить 280 млн. долларов, чтобы закончить дело миром. Но, похоже, пока вторая команда решила не уступать.

Всех интересует, что дальше.

Ход, видимо, за первой командой. У второй есть, конечно, выход — сдаться, бежать за рубеж или платить «выкуп». Но очень велики сомнения в том, что первая команда удовлетворится умеренным выкупом. Сразу эмигрировать — значит косвенно признать вину и обнаружить страх. Поэтому они выжидают.

Следующий ход первой команды требует усиления средств. Можно, конечно, начать операцию «чистые руки», тем более что декриминализация экономики действительно необходима. Но ситуация у нас такова, что после бурных переходных лет почти у всех предпринимателей есть свои «скелеты в шкафу». Нет, операция «чистые руки» — серьезная задача, а как средство — слишком сильное, явно сильнее, чем нужно для достижения целей первой команды.

В рамках приличий игра может закончиться только компромиссом, т. е. «выкупом» и какими-то уступками ЮКОСа и всех «олигархов», при том что «питерские» не достигнут своих конечных целей. Это одна стратегия игры, исход которой не устроит ни одну из сторон. Все будут принуждены смириться, чтобы сразу начать готовиться к продолжению борьбы.

Другая стратегия — «игра на поражение». Позволить себе ее сегодня может только первая команда. Но тогда придется пустить в ход все средства. Причем желательно закончить игру до выборов, чтобы избежать ущерба для позиций президента.

Теперь издержки и выгоды. Сначала для стратегии «компромисса».

Первая сторона. Выгоды: деньги, ослабление позиций ЮКОСа и вообще крупного бизнеса; народ поддержит унижение олигархов, а стало быть, и усилия органов правопорядка.

Издержки: цели не достигнуты, бизнес начнет консолидироваться, чтобы со временем нанести ответный удар. Арестованных придется выпустить, от других посадок — отказаться. В глазах первых лиц — утрата доверия вследствие неспособности решить задачу спокойно, «без шума и пыли». В целом нейтральный баланс плюсов и минусов.

Вторая сторона. Издержки: деньги, ослабление позиций компании, потеря репутации, унижение. Для всего бизнеса — сокращение радиуса доверия, увеличение рисков работы в России.

Выгоды: сохранение компании и ее основных ресурсов, жизнь продолжается. Арестованных выпустят. Бизнес может сделать вид, что вся история касается только ЮКОСа. Баланс все же отрицательный.

Третья сторона — страна, общество. Выгод никаких, только некоторое моральное удовлетворение для тех, кто возрадуется ущемлению «олигархов». Издержки большие. Потери капитализации российских компаний на 25 млрд. долларов. Но, возможно, инвесторы постараются забыть досадный инцидент. Moody's обещал повысить рейтинг, а ВР таки решилась подтвердить сделку с ТНК.

Однако вслед за фондовым рынком индекс деловой активности именно в июле 2003 резко пошел вниз после длительного периода роста. Это не случайное колебание: ясно, что тенденция повышения доверия подорвана. С 2000 года, казалось, все шло к лучшему. Бизнес активизировался, проявляя все большую готовность к инвестициям, прозрачности, выходу из тени, равняясь на ЮКОС, «Вымпелком», «Норникель». И ожидал, что вслед за стабилизацией отношений между властью и крупным бизнесом начнется реальная борьба с незаконными поборами и коррупцией на всех уровнях. Жизненно важная для предпринимательства, но невыгодная бюрократии.

События повернули в другую сторону. Даже в случае компромисса доверие во многом утрачено. Еще рано говорить о долгосрочных последствиях, посмотрим платежный баланс за II полугодие, не возобновится ли отток капитала.

Сценарий на поражение, вплоть до повторения исхода игры с Гусинским и Березовским.

Первая сторона. Выгоды: цели достигнуты, полная победа. Изгнание одного из олигархов, устрашение других. Собственность перераспределяется, появляются свои олигархи. Только потом станет ясно, что по роли они не лучше прежних.

Издержки: нарушения законов и Конституции окажутся столь масштабными, что шила в мешке не утаишь. Бизнес в шоке, до общества начинает доходить, что палку перегнули. Запад тоже не сможет не заметить. И тогда либо открытый авторитаризм, чтобы ничье мнение уже не беспокоило; либо высшая власть постарается избавиться от ряда ретивых инициаторов.

Баланс на первый взгляд может показаться положительным. Но в конечном счете будет отрицательным для «питерских». Полная победа окажется пирровой. Они разбудят силы, которые рано или поздно их раздавят.

Вторая сторона. Выгод — никаких, полное поражение. Издержки по ЮКОСу очевидны, но и для всего бизнеса огромны.

Как же так, скажут игроки первой команды, мы начали бороться с экономической преступностью, это на пользу легальному бизнесу. Конечно, угодливо поддакнет бизнес, но про себя шепнет: так я вам и поверил. Все, подальше от родных осин! Или снова в тень? Или лучше идти служить в бюрократы.

Третья сторона. Выгод — никаких, полное единство интересов с бизнесом. Издержки — колоссальные. Про экономический рост и процветание — забыть! Про права и свободы — забыть! А они только тогда обретают цену, когда их лишаешься. Страна отбрасывается к началу 1980-х. Этого даже инициаторы не хотели. Но логика потрясений в том и состоит, что они приводят к результатам, отличным от задуманных. Впрочем, может быть, у общества появятся желание и энергия стать гражданским. Хотя я бы не хотел, чтобы в моем Отечестве это происходило через новые потрясения.

Можно питать иллюзию, что все случившееся — лишь эпизод в поступательном развитии пореформенной России. И в этом нас будут убеждать. Но, увы, это не так. Дело, конечно, не конкретно в ЮКОСе, дело в том, что власть или какая-то влиятельная группа внутри нее может себе позволить подобную акцию. И думать, что она победит. И в самом деле может победить — ценой потерь в экономике, устрашения бизнеса, еще одного попрания прав собственности и личности. А общество смолчит. Это, возможно, и эпизод, но такой, который может оказаться развилкой: либо к реальной демократии, либо к полицейскому государству.

Говорят, поступок рождает привычку, привычка рождает характер. Применительно к обществу: прецеденты рождают институты, институты определяют судьбу страны, возможности и ограничения ее развития. Мы имеем дело с прецедентом. И приближаемся к развилке…

На русском инвестиционном форуме в Гарварде мнение относительно ЮКОСа и ареста Ходорковского, по утверждению свидетелей, постепенно складывалось в пользу президента Путина: большинство выступавших склонны были рассматривать это как единичный акт и осуждали не сам факт преследования крупного бизнесмена, но скорее методы. А присутствие президента на съезде РСПП трактуется как свидетельство примирения власти и бизнеса или, может быть, обоюдного стремления к примирению. Нельзя же все время дуться из-за того, что Ходорковский и Лебедев сидят в тюрьме. А еще Путин сказал: сейчас, когда у нас все схвачено на живую нитку, я понимаю тревогу бизнеса по поводу подобных событий — не пойдут ли они дальше. И твердо заявил: не пойдут! А еще комментарий А. Илларионова — советника президента: все должен решить суд в открытом и состязательном процессе.

Ну чего еще?

Что же, можно успокоиться?

Для трезвых размышлений было время. А разговоры продолжаются.

Говорят, М. Ходорковскому предъявлены серьезные обвинения по семи статьям УК. И, как предупредила г-жа Вишнякова, если не хватит, их число может быть увеличено: от мошенничества и неуплаты налогов в особо крупных размерах до подделки документов и орденов. Но говорят, это пока только грозные формулировки УК, выбранные Генпрокуратурой, и их еще предстоит доказать в суде, что нелегко. Впрочем, если это будет басманный суд — имя уже нарицательное, как Шемякин суд, — то дело труда не составит. А как сделать процесс открытым и состязательным, пока неясно. Привычки нет.

Сегодня, говорят, обвинениям Генпрокуратуры верит только Басманный суд и еще президент, и то он оговаривается: «если наши органы действуют в рамках российского законодательства». Но, говорят, кто же ему объяснит, в рамках они действуют или вышли из них, если команда сверху «мочить» уже прошла и все органы стоят по стойке «смирно»? Тяжка доля всесильного правителя: слова правды вокруг не услышишь, кроме того, которое сам услышать хочешь. Разве только в газетах, которые еще не придушили за вранье, да кто же им поверит: одни гадости пишут.

Говорят, что Ходорковский сам виноват: затевал заговор против президента и с этой целью заранее скупал будущих депутатов. Они якобы должны были проголосовать за парламентскую республику, затем избрать Михаила Борисовича премьер-министром, а полномочия президента сузить до обязанностей английской королевы. Есть еще несколько версий подобного заговора. Но говорят также, что в заговор верят только те, кто его придумал. И даже человек с улицы, убежденный, что все олигархи воры и их надо сажать независимо от доказанности вины, к этой версии относится с недоверием. Хотя кто его знает.

Говорят, однако, что в руководстве ЮКОСа действительно обсуждался вопрос о проведении в Думу депутатов, которые лоббировали бы интересы компании. Но набрали максимум человек 35–40, которым можно доверять. А с таким количеством реально проталкивать выгодные для компании законы и задерживать прохождение вредных, но составить заговор с целью захвата власти, да еще требующего пересмотра Конституции, да еще без поддержки спецслужб — дело невозможное. Говорят, что спецслужбы этот проект сами и придумали: по стилю похоже.

Плохо покупать депутатов, кто спорит (хотя крупные компании нагло занимаются этим во всем мире). Но вроде бы это не те политические амбиции, в которых обвиняют Ходорковского.

Ну а если такие амбиции у него есть и он полагает, что смог бы быть неплохим премьер-министром, а то и президентом, то что же, говорят, тут предосудительного: умные, образованные и энергичные люди на дороге не валяются. Они по российской традиции либо отправляются в эмиграцию, либо в тюрьму, на сохранение. А образ страдальца не повредит политической карьере, благо 40 лет — не возраст для ее начала. И тут же другие говорят: накаркаете, болтайте больше — и он, глядишь, из тюрьмы никогда не выйдет.

Говорят также, что бизнес у нас социально безответственный. Кучка миллиардеров при десятках миллионов бедняков. Один Ходорковский, по подсчетам Генпрокуратуры, недоплатил налогов на 1 млрд. долларов. Но, говорят другие, именно Ходорковский и его компания осуществляют множество социальных проектов, в том числе такие:

• Оснащение сельских библиотек компьютерами и входом в Интернет, что им ныне не по карману.

• Обучение учителей средних школ, в том числе сельских, работе в Интернете. Надо осознать важность этого проекта: дети у нас смышленые и осваивают компьютер лучше взрослых; поставить и наладить компьютеры и модемы могут фирмы, заинтересованные в этом рынке; главная же проблема в том, кто будет учить. Она и решается. Это проект «Интернет-образование».

• Поддержка Эрмитажа в Петербурге и МХАТа им. Чехова в Москве — двух цитаделей российской культуры.

• В детской организации «Новая цивилизация» младшее поколение в режиме игр осваивает институты гражданского общества: партии, парламент, суд, налоговые органы и т. п.

• Клуб региональной журналистики «Из первых уст» дважды в месяц собирает журналистов региональных и городских изданий на семинары, где с докладами о проводимых реформах, о проблемах, которые предстоит решать стране, выступают лучшие экономисты, социологи, политологи страны, в том числе и правительственные чиновники.

• В региональных школах публичной политики местные активисты политических партий, депутаты законодательных собраний, потенциальные общественные деятели встречаются со столичными гостями для обмена информацией и дискуссий.

Говорят, награбив миллиарды, можно потратить на такие цели сотню миллионов. Но говорят также, что миллиарды эти получены в основном от роста капитализации компании, достигнутой усилиями по улучшению ее репутации.

Говорят, все это Ходорковский делает, чтобы сформировать корпус политических приверженцев, чем и вызывает подозрения относительно своих политических амбиций. Высказывается и иное мнение: мол, если и есть пропаганда, то это пропаганда ценностей свободы и демократии, гражданского общества, записанных в Конституции, но еще плохо усвоенных нашими соотечественниками. Может, это как раз и представляется кому-то особенно опасным? Не исключено.

Говорят, что фонд «Открытая Россия», осуществляющий перечисленные выше проекты, теперь будет иметь проблемы с их финансированием. А за фондом, говорят, взялся присматривать сам г-н Сечин. Врут, наверное. Хотя Ходорковский заявил, что, сидя в тюрьме, сосредоточится на управлении этим фондом. Денег-то у него хватило бы, но если пройдет статья с конфискацией, то их не станет. И тогда всем этим начинаниям, видимо, скоро придет конец. Вот и хорошо: отсутствие социальной ответственности у российского бизнеса получит еще одно убедительное подтверждение. Все поймут, что деньги можно брать только из рук власти или с ее соизволения. И давать их — только власти, это само собой.

После ареста акций ЮКОСа стали также говорить, что теперь ясна главная причина: передел собственности. Теперь еще бы отобрать лицензии (Минприроды уже работает) — и все, отношение власти к правам собственности не будет вызывать сомнений, даже если скажут: это только ЮКОС, больше ни-ни… И президент публично высказался против ретивости г-на Артюхова. Но интересно: никто не возражает против версии, что задача состояла именно в этом. Кое-кто сомневается, что только в этом. Говорят, дело серьезнее.

Говорят: когда-то же надо положить конец порочным нравам капиталистов, привыкших мошенническим путем захватывать чужую собственность и не платить налоги! Иначе нам никогда не стать цивилизованной страной. И почему бы не начать с самых богатых, с олигархов, ненавистных народу? Тогда всем будет ясно, что перед законом все равны. Об этом сам президент России высказался недвусмысленно. И с ним трудно не согласиться.

Но, говорят, и согласиться трудно. Слишком много вопросов. Почему Ходорковский — ведь и другие не лучше? Потому, что он захотел стать прозрачным, а значит — независимым, не подверженным государственному шантажу? Потому, что он заявил о своих богатствах, тогда как другие умалчивают или преуменьшают свои состояния? И зачем эти аресты и содержание под стражей, если не для запугивания и унижения? Зачем предъявлять обвинения по делам десятилетней давности, более чем сомнительным для непредубежденного расследования? Если это операция «чистые руки», то надо бы ее и проводить чистыми руками и не превращать в вакханалию беззакония.

Говорят, мол, есть дилемма. Или начинать — и тогда надо начинать с кого-то, неважно с кого, и уж доводить до конца, распространив кампанию на чиновников-коррупционеров, проявить упорство в достижении цели, даже если придется кое-где преступить закон, чтобы укрепить авторитет власти и внушить всем, что с ней шутки плохи. Или не начинать — и смириться с тем, что в стране порядка «нет как нет».

Но другие говорят, что акция уж очень выгодна бюрократии, желающей укрепить свои позиции в борьбе с капиталом. И если проводить операцию «чистые руки», то не так, а учитывая реалии российского перехода от государственной плановой монополии к рыночной экономике и частной собственности.

Был период, когда самые активные и агрессивные претенденты на призовые места в будущей бизнес-элите пустились во все тяжкие: благо законы либеральные и с большими пробелами и за их исполнением не больно следят. Нищие чиновники дешево покупались. Этот период, говорят, проходит, появился спрос на прозрачность и солидную репутацию, на надежную защиту государством прав собственности вместо возможности ловить рыбку в мутной воде. Это естественный процесс, ведущий и к легализации экономики, и одновременно к ее росту. Правильная политика — подхватить эту тенденцию, подвести черту под прошлым, провести амнистию, как предлагал президент. А уж за чертой — извините, без поблажек.

Но это если не на словах, а на деле стремиться к сокращению бремени государства и к свободной рыночной экономике. А если нет?

Говорят: зачем бюрократии иметь такую экономику? Чтоб городовые снова уважали состоятельных граждан? И чтобы кто-то давал деньги на поддержку институтов гражданского общества, а то и политической оппозиции? Нет уж! И так распустили людишек с этой демократией, правами человека, отменой прописки. Говорят: а кто будет заботиться о величии державы, о ее боевой мощи? Ведь все хотят, чтобы Россия была единой и сильной?

И если признать, что именно в этом стратегическая цель (ее ставили и Петр Великий, и товарищ Сталин), тогда понятно, почему нужно прищучить Ходорковского, неважно какими методами, — чтобы и другим неповадно было.

Только, говорят, такая политика хороша для средневековья, ну, на худой конец, для индустриализации одной отдельно взятой страны. Но на достойные позиции в постиндустриальном обществе она не приведет. Там нужны свободные люди. В этом все дело. А если так, то успокаиваться рано, даже опасно для страны.

Так ведь мало ли что говорят. Врут, поди.

Хочу начать с того, чтобы трезво, без излишних эмоций, оценить ситуацию в стране. Правильно говорит наш президент, не надо истерик.

Обсуждается вопрос, как трактовать события вокруг ЮКОСа. Это изолированное явление, не меняющее обстановки в целом? Или качественное изменение, влекущее за собой перемену вектора развития страны?

В анализе я бы прежде всего исходил из следующего. Пореформенная Россия есть и будет. Рыночная экономика уже создана. Коммунизм как общественная система остался в прошлом. При этом дальнейшее развитие страны, перенасыщенной проблемами, нуждающейся в переменах и отчаянно сопротивляющейся им, будет наполнено конфликтами. Это естественно вообще, это особенно характерно для России на данном этапе ее истории.

А теперь к поставленному вопросу. Власть хочет всех убедить, что дело ЮКОСа — изолированное явление, необходимая акция в процессе борьбы с экономическими преступлениями, и что курс остается неизменным.

Моя позиция иная: мы имеем дело с качественным изменением. В экономике: от сращивания и противостояния бизнеса и власти по «понятиям», как это было с 1995 года, — либо к победе одной из сторон, либо к установлению правил игры, которые позволят разрешать их конфликты в рамках закона. В политике: от «управляемой демократии» — либо к полицейскому государству, либо к реальной демократии.

Эти дилеммы в нашем посткоммунистическом развитии неизбежны, их придется решать, и они уже решаются.

Так вот, первое. События вокруг ЮКОСа — это шаг к победе бюрократии над бизнесом и продолжению жизни по «понятиям» под присмотром «басманной» законности. И второе. Это шаг от управляемой демократии к полицейскому государству. Постараюсь пояснить свою мысль.

В 1989–1993 годах в России произошла революция. Ее апогей — в августе 1991 года. Следом начались испытания рыночными

реформами. Они вызвали разочарование масс, демократическая волна схлынула и разбилась на мелкие ручейки. Я бы сказал, это была протодемократия, питаемая отрицанием прошлого, но еще лишенная созидательного заряда, социально-экономической базы. Поэтому реформы не могли опереться на поддержку большинства.

В конце 1993 года это привело к конституционному кризису. Борис Ельцин нарушил тогдашнюю Конституцию, то есть прибег к государственному перевороту. Это позволило удержать курс на реформы и принять новую Конституцию, но создало антидемократический прецедент.

В 1996 году возникла угроза реставрации, коммунисты могли вернуться к власти. Тогда перед президентом с рейтингом 2 % возникла дилемма: или снова государственный переворот (Коржаков его уже подготовил), или сохранение демократических форм правления. Но чтобы при этом достигать необходимых власти результатов: избрания подходящих лиц, принятия нужных законов и т. п. Этот режим и получил название «управляемая демократия».

Единственным социальным слоем, готовым тогда поддержать Ельцина, был крупный бизнес. За свои услуги он хотел получить лакомые куски государственной собственности. Кроме того, он хотел прямо влиять на политику. Так появились «олигархи».

В 1999 году их приобретения, как и положение многих лиц из окружения Ельцина, оказались под угрозой. А с ними и курс на реформы. Коалиция Примакова-Лужкова, несомненно, подвергла бы ревизии сложившиеся к тому времени итоги распределения национального богатства.

Поэтому методы управляемой демократии были применены вторично и принесли блестящий результат. Команда, правда, отчасти изменилась, но и в новом составе с точки зрения эффективности она показала себя с лучшей стороны. Кстати, ведущим игроком в ней уже тогда был Александр Волошин. В итоге президентом стал Владимир Путин. И он явно принял на себя обязательства и по сохранению курса реформ, и по персоналиям, державшим в руках рычаги управляемой демократии.

Но он привел и свою команду, людей с несколько иным, скажем так, менталитетом. Нотки свободы и демократии ослабли в официальных речах, нотки государственного величия усилились.

Поначалу это вполне соответствовало новому этапу — политической стабилизации в условиях оживления экономики после кризиса 1998 года. Федеральные округа, усмирение губернаторов, реформа Совета Федерации, манипулирование Государственной Думой — все это воспринималось тогда как необходимые шаги по преодолению слабости государства. Старые демократы ворчали. Их успокаивали коллеги, довольные тем, что победил Путин, а не Примаков, и намеренные помогать новому президенту: ну что вы придираетесь?

Управляемая демократия все укреплялась, дальше и дальше простирая контроль над обществом. Действия развернулись по трем основным направлениям: СМИ, выборы и политические партии, бизнес. В итоге все независимые телеканалы исчезли, закрылась «Общая газета». Демократы несколько возбудились, когда вернули советский гимн… ну да ладно, может, это не такая уж жертва в целях национального единства. А их все больше оттесняли в объятия безнадежности: Россия, дескать, не для демократии.

Избирательное законодательство о выборах и политических партиях стало столь совершенным, что под ним трудно шевельнуться. Многие возможности манипуляций, раздражавшие прежде граждан, исчезли, это правда. Но, как оказалось, они были сохранены для партии власти. Процедуры подсчета голосов с помощью ГАС «Выборы» позволяют властям, по мнению специалистов, варьировать результаты голосования в пределах 5–9 %. Это значит, что небольшие партии, желающие быть в оппозиции, рискуют легко вылететь в маргиналы, стоит только не понравиться власти.

Бизнес после удаления с поляны Гусинского и Березовского и после того, как удалось откупиться Потанину, почувствовал себя более или менее уверенно. Правда, ему не нравились методы, которыми вели прополку на поляне, но у каждого свои грехи, и, когда бизнесменам устно пообещали не поминать былого, они успокоились. Хотя на всех уровнях процветало вымогательство и жизнь по «понятиям», хотя только крупный бизнес мог считать себя в какой-то мере независимым, все же появилась надежда, что со временем прозрачность, защита прав собственности, деловая порядочность шаг за шагом распространятся повсеместно.

Удар по ЮКОСу оказался сюрпризом. Он показал, что зряшными были надежды на легитимацию бизнеса, что прецеденты Гусинского, Березовского, Потанина и методы, примененные против них, не сняты с вооружения. Линия получила продолжение, да еще какое. Какой уж тут изолированный случай…

В течение длительного времени нити управляемой демократии оставались в руках ее создателей. Они, по крайней мере, не были экстремистами, старались не наносить явного ущерба стране и ее имиджу. Но постепенно созданные ими инструменты стали перехватывать другие руки, новая команда, большей частью коллеги президента из спецслужб. Они не старались искать компромиссы со старым бизнесом, у них были свои кандидаты на передел уже распределенных активов. Они считали героев первоначального накопления ворами — за такими раньше охотились и приискивали им статьи. Они были носителями идеи национальной безопасности, в том числе информационной, и государственного величия.

Что, собственно, произошло с арестом Ходорковского и отставкой Волошина? А то, что мы поняли: все нити управляемой демократии перешли к новой команде, людям, которых кто-то назвал «погоновожатыми». До недавнего времени казалось, что президент стоит над схваткой, что ему для равновесия нужны две стороны — либералы и государственники. Теперь стало ясно, что это не так, по крайней мере в данный момент. И выбор его очевиден. Новые назначения в администрации президента не должны создавать иллюзии.

Управляемая демократия — вещь нестабильная. Она все время эволюционирует в сторону одной из более устойчивых форм правления — или к авторитаризму, опирающемуся на бюрократию, или к реальной демократии, опирающейся на рыночную экономику, частный бизнес и гражданское общество. Третьего не дано.

Когда-то управляемая демократия была шагом вперед от хаоса и соблазна государственных переворотов. Но сегодня ее возможности исчерпаны: далее либо шаги к полицейскому государству, в которое мы после событий вокруг ЮКОСа уже очевидно влезли, либо к реальной демократии.

Для России эта развилка имеет решающее значение: конкурентоспособными в постиндустриальном обществе могут быть только страны, населенные свободными людьми. Другие будут прозябать и завидовать, искать на стороне виновников своих несчастий. Им с охотой станут помогать «погоновожатые», тем более что на этой почве хорошо воспринимаются идеи национальной безопасности, укрепляющие их власть.

Демократия как порядок для свободных людей — единственная альтернатива. Но в России с ней трудно. Сторонники управляемой демократии не без оснований указывают на незрелость народа; на то, что он может выбрать кого угодно; что он не хочет вести себя социально ответственно; что он слишком беден, чтобы ценить демократические ценности.

Все так. Но ведь если не давать ему — шаг за шагом — возможностей делать свободный выбор и быть ответственным за свои действия, то он всегда будет таким неготовым. Или вы хотите сказать, что это врожденная особенность нашего народа, что он такой по натуре и с ним ничего не поделаешь? Что это не признак социальной отсталости, феодально-советских пережитков, которые могут быть изжиты только социальной практикой? Тогда вы, ребята, просто лицемерно обманываете сограждан в интересах властей предержащих.

Итак, нужна демократия. Это сегодня уже не красивое слово, а жизненная потребность для страны. Но она должна опираться на какие-то социальные и политические силы, которые стали бы за демократию бороться. А что же наши демократы? Увы, они в жалком состоянии. Активных людей очень мало. Демократы сегодня могут рассчитывать на голоса не более 20 % россиян. А собирают еще намного меньше, потому что их потенциальные избиратели хуже всех приходят на выборы и больше других поражены индивидуализмом и социальным нигилизмом. И еще потому, что они расколоты и бесконечно грызутся друг с другом. В прошлую избирательную кампанию теледебаты Явлинского и Чубайса были самыми интересными. Но сейчас они напоминают бой гладиаторов, которых науськивают друг на друга силы, не умеющие так интеллектуально спорить, но держащие власть и не намеренные делиться ею ни под каким видом.

Что касается социальных сил, то они уже есть. В этом отличие этапа протодемократии, когда людей объединяла только сила протеста, а не материального интереса, от нынешнего. В начале 1990-х годов реформаторы во власти не случайно потворствовали концентрации капиталов — им нужна была хоть какая-то опора в маргинализированном обществе. Сейчас такие силы появились. Это крупный бизнес, пример Ходорковского тому подтверждение. Это также средний и малый бизнес, хоть и придавленные бюрократией, но набирающие силу. Не случайно в эти месяцы впервые совместно выступили и РСПП, и «Деловая Россия», и «ОПОРА». Это также интеллигенция, всегда ценившая свободу; это квалифицированные наемные работники, на которых все выше спрос на рынке труда. Это часть чиновников, которые вкусили от творческого труда по реформированию великой страны. Это весь средний класс, по разным оценкам, уже составляющий 15–20 % населения.

Но эти силы нуждаются в политической организации, способной отстаивать демократию. Бизнес имеет средства, но не может прямо заниматься политикой. Он боится угроз власти (сейчас особенно), да это и не его дело. Другие силы образуют так называемые «дисперсные» группы, т. е. рассеянные, с трудом поддающиеся организации. Для них, по сути, открыта одна основная форма участия в политике — голосование на выборах. Отсюда спрос на политические партии, выражающие интересы этих сил.

Лучше, чтобы была одна сильная и авторитетная партия, способная консолидировать сторонников демократии, а затем умножить их число до большинства населения; способная для начала стать реальной оппозицией авторитарно-бюрократическим силам, которые ныне приходят к власти. Ноу нас исторически сложились две демократические партии: одна из них делала реформы, другая образовала демократическую оппозицию. В 1990-х годах их противостояние, вероятно, было неизбежно и полезно. Но сейчас, когда даже управляемая демократия заканчивается и сменяется более жестким режимом, ситуация меняется в корне. Их разборки между собой становятся просто смешными. Требование единых действий исходит не только от демократических и социальных сил, чьи интересы эти партии объективно должны представлять. Оно диктуется исторической ответственностью. Или они перестанут дрожать перед административным ресурсом, перестанут угождать власти в расчете, что им позволят существовать, займут принципиальные позиции и в ключевых вопросах будут действовать заодно. Или они еще повлачат жалкое существование, и их съедят власти. А на этом месте придется создавать новую партию свободы и демократии, но — упустив время и дав еще больше укрепиться политическим противникам.

Есть такая опасность: спеть «врагу не сдается наш гордый „Варяг“» и погибнуть с честью. Но мне кажется, что именно сейчас в общественных настроениях начался перелом. Многие из тех, кто вчера боялся, сегодня почувствовали, что не хотят возвращаться в мрачную атмосферу всеобщего страха. Они захотели воспротивиться. Одна радиослушательница «Эха Москвы» сказала: «Мне наплевать на олигархов, но меня возмущает произвол властей. Я поэтому больше не буду голосовать за Путина».

Искусство политика, как и полководца, состоит в том, чтобы почувствовать момент, когда из обороны надо переходить в наступление. Да, риски высоки. Но так бывает всегда, когда речь идет о качественных сдвигах. И сейчас, я думаю, время пришло.

Что делать? Нужны немедленные действия, единые и конкретные. Пусть СПС и «Яблоко» не объединяются, на это сейчас нет времени.

Предлагаю организовать съезд всех демократических сил, всех институтов гражданского общества и образовать на нем Комитет действий в защиту демократии.

От имени съезда обратиться ко всем избирателям с призывом голосовать за демократические партии на парламентских выборах. Пусть каждая из них заявит: если ты не хочешь голосовать за СПС, голосуй за «Яблоко», если не хочешь за «Яблоко» — голосуй за СПС.

Объявить о выдвижении на президентских выборах единого кандидата от демократических сил.

Предложить всем оппозиционным партиям договориться о совместном контроле над проведением выборов.

Можно еще много чего предложить. Но, боюсь, не в характере российских демократов предпринимать что-то реальное. В основном все слова. Однако слова уже не действуют. Нужны поступки. Фукидид говорил: нет счастья без свободы, нет свободы без мужества и отваги.

Давайте, ребята-демократы. Выходите строиться!

Ситуация с ЮКОСом, крупнейшей российской нефтяной компанией, возникшая еще 2 июля сего года, скоро полтора месяца как держит в напряжении бизнес-элиту и политические круги России. Подозреваю, что инициаторы этой акции ожидали ощутимой реакции на нее и рассчитывали, что для достижения успеха необходимо проявить выдержку, не уступать, а, напротив, усилить нажим. Они это и делают. Заложники сидят под стражей, и суд не выпустил их, несмотря на сетования президента и премьер-министра. Проводятся все новые обыски, выдвигаются все новые обвинения. Кроме того, распространяются слухи о намерении атаковать другие крупные компании — Сибнефть, Алроса, РАО «ЕЭС России», «Русский алюминий». Хотя, возможно, это только слухи, чтобы прикрыть наступление на главный объект нападения — ЮКОС.

Я не хочу здесь обсуждать состоятельность обвинений, это дело суда. Более того, убежден, что нет практически ни одной сколько-нибудь заметной российской компании, у которой не было бы «скелетов в шкафу» и которую нельзя было бы при желании засудить. Это понятно: в ходе приватизации, проводившейся высокими темпами, чтобы исключить возврат к власти коммунистов, при слабом государстве; при колоссальных пробелах в законодательстве, только формировавшемся с учетом требований рыночной экономики, — иначе и быть не могло.

Если исходить не из корыстных интересов каких-то влиятельных групп, не из их стремления усилить власть и переделить собственность, а из интересов развития экономики, то обо всех этих событиях лучше забыть. Но раз речи об интересах развития экономики не идет, значит, именно корыстные интересы лежат в основе нынешней кампании против ЮКОСа. И это в России понимают все, вопреки слабым аргументам Генпрокуратуры. Правосудие тут ни при чем.

Сам повод для возбуждения обвинения — присвоение 20 % акций комбината «Апатит», проданных в 1994 году за 500 млн. рублей на инвестиционном конкурсе с условием инвестировать 283 млн. долларов. Тогда закон предусматривал немедленную передачу собственности покупателю до выполнения обязательств. В 1994 году состоялся 261 инвестиционный конкурс, и ни по одному из них обязательства не были выполнены, но обвинения предъявлены одному — это наводит на размышления.

Этот процесс не первый. В 1999–2001 годах проводились акции по изгнанию Гусинского и Березовского, потом были обвинения против Потанина в связи с тем, что на залоговом аукционе в 1997 году он заплатил за «Норильский никель» всего 170 млн. долларов. По мнению прокуратуры, сумма должна быть вдвое больше.

После этого власть и бизнес, казалось бы, достигли неформального соглашения о том, что итоги приватизации пересматриваться не будут. И с тех пор уровень доверия — в России это самый дефицитный товар — стал расти. Бизнес активизировался, в первой половине 2003 года прекратился отток капитала. Доверие — это и главный ресурс для подъема российской экономики.

Опасность нового прецедента в том, что он создает угрозу позитивной тенденции улучшения делового климата, посылая сигнал каждому предпринимателю: будь послушен, соглашайся с незаконными поборами и коррупцией, иначе твой бизнес может быть разрушен. Представители власти скажут: это клевета, мы, напротив, хотели оздоровить экономику. Но поверьте, бизнес именно так, пусть и с разными оттенками, от злорадства до страха, воспринял этот сигнал.

Какие будут последствия? Я бы не придавал слишком большого значения падению капитализации ЮКОСа и в целом российского фондового рынка: он очень мал и крайне чувствителен к самым различным влияниям. Вот уже акции ЮКОСа снова растут в цене. Бизнес, и российский, и зарубежный, не хочет так легко отказываться от надежд, которые он 2 июля питал в отношении нашей экономики. Тем более что со дня на день ждут компромисса. Какого — вот вопрос.

Если дело закончится разгромом ЮКОСа, арестом или эмиграцией Ходорковского, — масштаб последствий будет один, тогда крупных потерь не миновать. Если компромисса достигнут за счет умеренной платы со стороны ЮКОСа при сохранении в основном его статуса и активов, масштаб последствий будет другим. Но надо ясно понимать: последствия в любом случае будут отрицательными и долгосрочными.

Сейчас еще рано делать выводы. Надо посмотреть, как сложится платежный баланс за второе полугодие, конкретно — динамика счета капитала. Я думаю, что иностранным инвесторам не

о чем беспокоиться. Для них хуже не будет. Напротив, можно что-то выиграть у русских конкурентов. Они даже начнут искать западных партнеров, чтобы обезопасить себя. Однако все будут исходить из того, что, несмотря на улучшение законодательства, правоприменительная практика далека от приемлемых стандартов. Произвол власти, когда ей надо, сохраняется, пусть и под прикрытием юридических манипуляций.

Для России главная опасность — византийская феодальная традиция распоряжения властью: грести под себя, уничтожать конкурентов. Сейчас она проявилась еще раз. До этого было закрытие независимых телевизионных каналов — НТВ и ТВС. Последняя угроза — попытка смены руководства во ВЦИОМ — Всероссийском центре изучения общественного мнения, который до сих пор, со дня основания в 1987 году, был одним из символов независимости и демократии. Единственный способ противостоять этим угрозам — сопротивление со стороны институтов гражданского общества. Для них это все стимулы к активизации.

Будут ли в России нормальные условия для бизнеса, для развития? Уверен, что будут. Просто это не дается без борьбы, без столкновений прошлого и будущего, бюрократии и общества. Но каждый случай — это снова угроза поворота в сторону от магистрали развития, от свободной экономики и демократии.

Разумеется, я ожидаю выборов Президента РФ 14 марта. Исход предрешен, но все равно вся политическая жизнь в этот период, все телевизионные картинки будут посвящены выборам. Боюсь, что поводов для общественных дискуссий, затрагивающих наиболее животрепещущие проблемы страны, президентская предвыборная кампания даст немного, в том числе из-за неучастия в ней демократических кандидатов.

До выборов, видимо, определится конфигурация Государственной Думы, включая состав фракций и групп, распределение комитетов. Станет ясно, появится ли правая группа, подконтрольная Кремлю. Но это событие вряд ли окажет существенное влияние на нашу жизнь.

Я ожидаю, что вскоре после президентских выборов состоится суд над Ходорковским. Президент через своего советника публично выразил мысль, что суд должен быть открытым и состязательным, и тогда он станет вкладом в становление российской демократии. Мысль очень правильная, если не считать, что для российской демократии лучше было бы не держать под арестом людей по обвинениям в экономических преступлениях на более чем сомнительных основаниях, тем не менее в одно касание принимаемых Басманным судом. И при все этом вот уже полгода ведется неприкрытая кампания по разрушению бизнеса и отъему собственности, как говорят специалисты, почти безукоризненная с точки зрения юридической казуистики.

Я не юрист и поэтому не могу состязаться с людьми из этой корпорации на их поле. Но как экономист понимаю, что все обвинения против ЮКОСа и Ходорковского, будь то по делу с «Апатитом» или по уклонению от уплаты налогов корпорации или физических лиц, в открытом и состязательном процессе невозможно будет доказать. Адвокаты не менее изощрены, чем прокуроры. Подчеркну: речь идет не о справедливости, не о моральных суждениях, а о доказательстве обвинений в нарушении законов, действовавших на тот момент.

Но я также думаю, что власть не может допустить проигрыша на этом суде. И поэтому если он и будет открытым и состязательным, то формально, а по существу он станет издевательством над духом закона и здравым смыслом. Поэтому я ожидаю, что Ходорковский будет осужден. А благонамеренные граждане, уже проголосовавшие за «Единую Россию», ЛДПР и блок «Родина», будут торжествовать по поводу победы президента и народа над олигархами. Но одновременно по их же интересам, по будущему процветанию страны, по мучительному процессу становления в ней прозрачного бизнеса, демократической законности и гражданского общества будет нанесен еще один удар.

Я также ожидаю, что еще до президентских выборов Д. О. Рогозин вновь инициирует отставку А. Б. Чубайса, как он и обещал. Думаю, что все недруги Чубайса соберутся, чтобы его свалить. Поражение СПС на выборах сыграет им, возможно, на руку. Не берусь предсказывать исход схватки, но надеюсь, что здравый смысл президенту в данном случае не изменит. Ослабленный Чубайс менее опасен, но неизменно полезен. Кроме того, уже ведь обещано использовать творческие возможности правых. Посмотрим, как пойдет дело.

В начале мая будет сформировано новое правительство. Административная реформа движется медленно, и поэтому вряд ли правительство будет формироваться на новых принципах. Полагаю, что произойдут изменения на некоторых ключевых постах, но в целом либеральный облик правительства должен сохраниться, по крайней мере на год-два.

С лета должен начаться процесс подготовки и реализации нового пакета реформ, включая пенсионную реформу, ЖКХ, «Газпром», реформу бюджетных учреждений, образования и здравоохранения, по которым уже наработан солидный задел, но которые задерживали до окончания избирательных компаний. Посмотрим, что влезет в открывающееся окно возможностей. Не думаю, что много, но определенные подвижки будут. Интересно какие.

Если не произойдет существенного падения цен на нефть (а его следует ожидать не ранее конца 2004 года), то российская экономика станет быстро расти. Думаю, не мене 6–7 %. Инфляция — не более 8–10 %. Инвестиции 12–15 %. В середине года агентства Fitch и Standard and Poors присвоят России инвестиционный рейтинг. Будут расти и доходы населения, уровень жизни. Россияне будут еще более довольны Президентом Путиным и, несмотря ни на что, еще менее удовлетворены своей жизнью. Они с удовольствием будут узнавать, как их грабили олигархи, и надеяться на то, что начнут, наконец, жить хорошо, когда оных обдерут как липку. Но именно бизнес продолжит, кряхтя, и далее поднимать экономику, используя конъюнктуру и делясь заработанным с властями и чиновниками. Они будут снижать налоги, чтобы затем отнимать деньги у бизнеса под угрозой налоговых и иных расследований, время от времени насылая на кого-нибудь прокуратуру, чтобы напомнить о пользе послушания. Но новых крупных наездов на бизнес в 2004 году я не ожидаю. Надо чтобы позабыли про ЮКОС. А экономика будет расти, оправдывая ожидания Путина на удвоение ВВП к 2010 году. Таков парадокс истории: реформы 1990-х принесли шишки правым, а пышки именно сейчас достаются другим. Новые шишки будут попозже, и эти другие от них опять не пострадают. Везет же!

Параллельно будет идти закручивание гаек в области публичной политики. Путину откроется окно возможностей не только в экономике, но и во внутренней политике, в сфере демократизации. Например, в ослаблении контроля над федеральными телеканалами, в создании общественного телевидения. В прекращении манипулирования партиями, парламентом, судом. В децентрализации власти между федеральным центром, субъектами Федерации и местным самоуправлением. Но вряд ли он на это пойдет. Да и зачем, какие общественные силы будут его к этому понуждать. Замечу, что и прежде в подавлении демократических институтов не было нужды. Президент достигал своих целей и без этого. Но, увы, он и его помощники перестраховывались или действовали инстинктивно. Новый расклад сил таков, что на президента станут оказывать давление в пользу традиционализма, национализма, имперских амбиций под флагом более активного проведения национальных интересов России, будь то в Тузле или в Грузии, в пользу повышения роли государства в экономике, активизации промышленной политики. Правда, в 2004 году этот вид давления, как и все прочие, будет несущественным по сравнению с легитимной властью президента, почти не имеющей видимых границ. Но это в 2004 году, а далее начнет усиливаться борьба за будущее устройство России после 2008 года. И тогда все силы, высвободившиеся в конце 2003 года, станут повышать напряжение. В любом случае надо держать порох сухим и не допускать излишних вольностей. Прав В. Жириновский, когда говорит, что России противопоказана демократия, что народ не требует свободы и любит сильную руку. Но прав в одном смысле: он произносит то, что выгодно властям, что власти думают про себя, так как признавать это вслух неприлично. Для того и нужен Жириновский, чтобы озвучивать потайные мысли и убеждать народ в его природной ущербности. А власти, не встречая отпора со стороны ослабленных демократов, будут осуществлять эти идеи на практике.

Я все же ожидаю, что российские демократы найдут в себе силы, чтобы уже в 2004 году осмыслить причины своих поражений, извлечь их них уроки и объединиться для новых сражений. Правда, возможности президентских выборов в этом плане уже утрачены. Неучастие в них — от бессилия, страха еще больших потерь и от лени.

Для борьбы нужна мобилизация, а она пока отсутствует.

Я тем не менее надеюсь, что уже в первой половине года удастся собрать съезд демократов. И учредить на нем, к примеру, Единый демократический фронт России. И принять краткую программу, приемлемую для всех, выдвинуть новых лидеров и приступить к формированию в регионах актива, который был бы способен продвигать идеи свободы и демократии в тесном соприкосновении с повседневным нуждами людей.

Жду также, что бизнес, и крупный, и средний, и малый, проникнется (пусть не сразу, но чем дальше, тем больше) спасительной мыслью, что либеральные демократические ценности выражают прежде всего его коренные интересы. Что не чиновник, за взятку помогающий продвинуть дело, а сами граждане должны защищать свои права, в том числе против чиновников и взяток. Ох, как это тяжело! Как это против общепринятых установок! Но иначе мы навсегда останемся жить в хлеву, как нам предрекают национально мыслящие пророки. Надеюсь, что союз бизнеса и гражданского общества — не против власти, но за ее демократизацию — станет приносить плоды уже в 2004 году, ну, например, с IV квартала. Не верите? Надо быть реалистом и требовать невозможного.

С Новым годом, с новым — по необходимости — счастьем!

Парадоксальная ситуация: экономика быстро развивается, побивая рекорды темпов. При этом между властью и бизнесом, особенно крупным бизнесом, имеет место серьезный конфликт. Не следует питать иллюзий, будто он исчерпан, раз о нем перестали говорить на ТВ и в прессе. И будто отдельные факты силового давления власти на бизнес, представленные как изолированные случаи, более не вызывают у бизнеса опасений. Это не так.

В течение 2003 года произошло нечто, выдвинувшее на первый план взаимоотношения власти и бизнеса. Во-первых, это события вокруг компании ЮКОС и арест ее главы М. Ходорковского. Во-вторых, выборы в Государственную Думу, в ходе которых в парламент не прошли правые либеральные партии — естественные представители интересов бизнеса. Следует ожидать, что эти события будут иметь долгосрочные и притом далеко не однозначные последствия.

Корни вновь обострившейся проблемы лежат в обстоятельствах и методах проведения рыночных реформ в России.

Обстоятельства были таковы. Реформы пришлось проводить в условиях острейшего экономического кризиса, когда старая плановая система уже перестала работать, а новая рыночная никак не могла включиться из-за сохранявшихся прежних институтов. Отсюда необходимость высоких темпов преобразований, названных тогда «шоковой терапией». Кроме того, перемены осложняла резко деформированная, милитаризованная структура экономики, которая обусловила в значительной мере и социальную структуру общества, и расстановку политических сил: преобладание военных всех видов, ВПК и АПК — главных получателей государственных ассигнований, в составе элиты.

Тем не менее благодаря демократической волне основные реформы, создавшие институциональные основы рыночной экономики, были проведены в течение 1992–1995 годов.

Либерализация цен и демонтаж планово-распределительной системы: начало 1992 года.

Открытие экономики, введение рыночного курса рубля: 1992 год.

Массовая приватизация с применением приватизационных чеков — ваучеров: 1992 — середина 1994 года.

Финансовая стабилизация проходила в три приема, укротить ее удалось только в 1995 году.

Формирование налоговой системы.

Формирование двухуровневой банковской системы.

С огрехами и перебоями рыночная экономика заработала. Начальный этап ее развития сопровождался глубоким падением производства, прежде всего вследствие унаследованных структурных деформаций и необходимости ограничительной денежной политики для остановки инфляции.

Стоит заметить, что в тот период никаких отношений между бизнесом и властью не существовало, поскольку, по сути, не существовало бизнеса. Были руководители госпредприятий, так называемые «красные директора», в большинстве своем застывшие либо в ожидании прояснения ситуации, либо в уверенности, что «дурь» пройдет и завтра все вернется на круги своя.

И были также новые предприниматели, появившиеся после принятия Закона о кооперации 1987 года. У них уже зашевелились денежки, но влияние их приближалось к нулю, хотя власть старалась подчеркивать свое благоволение. Только со временем они стали набирать силу.

В целом общество, опомнившись от неожиданности и глубины наступивших перемен, все сильнее им противилось, хотя и назад возвращаться не хотело.

Суть же обсуждаемой проблемы состоит в том, что в описанных условиях, в процессе трансформации социалистической плановой экономики в рыночную в России по разным причинам сложилась своеобразная адаптационная модель переходной экономики. Ее характеризуют следующие основные черты:

1 .Изначально высокий уровень экономической свободы: можно все, что прямо не запрещено. А не запрещено было много такого, что запретить следовало. Но необходимые запреты стали появляться позднее, по следам негативного опыта, и принимались вместе с непутевыми регламентациями. Напомним: первые кооперативы почти не облагались налогами, в 1992 году были отменены все импортные пошлины.

2. Слабость государства в связи с революционными изменениями. Основные институты государственной власти — госаппарат, армия, милиция, службы безопасности, суд и прокуратура — были подготовлены к службе тоталитарному режиму. Новая власть не могла считать их надежной опорой, но расформировать или серьезно трансформировать боялась. В то же время это было большое государство, обязательства его были велики, хотя и обесценены инфляцией. Власти хватало лишь на то, чтобы предоставлять больше свободы.

3. Плохая законодательная база для рыночной экономики и управления государством. Практически система законодательства создавалась заново с ориентацией на западные образцы, иногда без учета российских реалий, условий переходного периода. В законодательстве были серьезные пробелы, которые в отсутствие прецедентного права не могли заполняться судебными решениями. Характерный пример: когда основатель фирмы МММ стал строить финансовые пирамиды и, обещая неопытным гражданам золотые горы по ТВ, нагло их обманывал, в законодательстве не было норм, позволяющих остановить его деятельность. Они были приняты позднее, с запозданием.

4. Усиление бюрократии наряду с ослаблением государства. Решения в случае отсутствия законодательных норм отдавались на усмотрение чиновников разных уровней исполнительной власти. Традиционно высокая роль бюрократии в России реально повысилась еще больше. Демократическая власть не смогла установить над ней контроль и, более того, не имея опыта государственного и хозяйственного управления, вынуждена была ее использовать и ей доверять, все чаще уступая рычаги управления. Характерный пример: отставка первого мэра Москвы Г. Х. Попова и передача им власти Ю. М. Лужкову.

5. Высокий уровень коррупции. Он был высок и при советской власти, но усилился в чрезвычайной степени. Тот же Г. Х. Попов выдвинул лозунг: если мы не можем платить чиновникам достойную зарплату, разрешим им заниматься бизнесом. Дело поэтому не только во взятках, но и в том, что чиновники действовали в интересах своего бизнеса, а не ради исполнения обязанностей, предоставляли привилегии своим партнерам. Можно говорить о приватизации государственной власти в первые годы реформ.

6. Теневая экономика получила огромное распространение. Практически все организации и граждане, даже если они не были полностью погружены в теневую экономику, в больших или меньших масштабах прибегали к нелегальным операциям, причем не только в целях уклонения от налогов, но и с целью перераспределения финансовых потоков, присвоения имущества и т. п. До сих пор в стране около 20 млн. самозанятых — людей, которые не платят налоги, за которых никто не делает взносы в социальные фонды. Это почти треть занятых.

В обстановке острого трансформационного кризиса и широкой либерализации каждый должен был делать выбор: либо использовать открывшиеся возможности и обогащаться, обеспечивать себе позиции в новой элите, либо бороться за выживание. Те, кто занял пассивную, выжидательную позицию, а их, естественно, большинство, проиграли. Как обогащение, так и выживание были связаны с теневой экономикой.

7. Организованная экономическая преступность родилась в форме рэкета, но затем приобрела, по выражению известного социолога профессора В. Волкова, характер силового предпринимательства: частные услуги охраны безопасности, устранение конкурентов, выбивание долгов, по сути, замещали законные функции государственных органов. Через какое-то время оргпреступность стала сокращаться, часть ее лидеров ушла в легальный бизнес, во власть, другая была уничтожена. Их услуги в возрастающей мере начали выполнять правоохранительные органы. «Оборотни в погонах» появились не вчера. «Наезды» на бизнес прокуратуры, милиции, налоговых органов в некоторой степени остаются орудием конкурентной борьбы.

8. Низкий уровень правовой культуры, примирительное отношение населения к коррупции, чиновничьему произволу, преступности, правовой нигилизм — это тоже давняя традиция, сложившаяся в обстановке многовековой сословной, а затем советской социальной иерархии, в которой главную роль играли не законы, не право, а произвол вышестоящего начальника, господина. Неверие в закон, в суд, уверенность в том, что «сильные мира сего» все равно окажутся в выгоде, что справедливости не добиться и лучше не отстаивать свои права, а дать взятку, составили одну из мотиваций российского гражданина, пока не поколебленную. А это благоприятная среда для произвола, коррупции, преступности. Представители власти позволяют себе то, что им позволяют граждане.

9. Плохая собираемость налогов. По сути, в 1992–1999 годах предприятия платили столько налогов, сколько считали допустимым для своего бизнеса. Напомним, что накануне кризиса 1998 года налоговые органы заключали соглашения с крупнейшими компаниями, включая «Газпром», о сумме налогов, которые они уплатят. Такая ситуация во многом объяснялась ограничительной денежной политикой в целях укрощения инфляции, натурализацией экономики, распространением неплатежей, бартера, денежных суррогатов, а также пробелами в законодательстве, широким распространением налоговых льгот, создававших большие возможности для так называемой оптимизации налогообложения. Естественно, компании изощрялись, придумывая схемы сокращения налоговых платежей. Чем крупнее компания, тем сильнее ее стремление оставаться в рамках закона, но и тем изобретательнее схемы оптимизации налогов.

Плохой сбор налогов означал еще большее ослабление государства (и без того раздираемого сепаратизмом, своеволием губернских начальников, противостоянием исполнительной и законодательной ветвей власти), невыполнение им финансовых обязательств, подрыв доверия.

10. Концентрация в руках немногих людей наиболее ценных объектов бывшей государственной собственности. Недостатки приватизации как особенность сложившейся в России модели переходной экономики мы намеренно отмечаем только десятым пунктом, чтобы подчеркнуть ее отнюдь не первостепенное значение с точки зрения проблем развития страны. Как бы ни делить госсобственность, все равно итог не будет торжеством справедливости. Но тогда казалось очевидным, что в момент приватизации нужен баланс интересов разных социальных групп и что недопустимо раздать поровну всем, потому что это создаст затруднения для появления эффективных собственников, для последующего развития экономики. Концентрация капиталов представлялась более рациональным решением. Но и она упиралась в то, что для выкупа госсобственности по приличным ценам ни у кого нет средств. Отказались от именных приватизационных чеков и применили ваучеры, которые можно было продавать и покупать. Поэтому массовая приватизация прошла относительно спокойно, и только со временем оказалось, что посредством скупки ваучеров и акций вновь возникших АО значительная часть собственности сконцентрировалась в руках сравнительно небольшого числа людей. Некоторые из них к тому времени уже составили состояния на льготных кредитах Центробанка, на разнице внутренних и внешних цен при внешнеторговых операциях, на экспортных квотах, на финансовых спекуляциях. Эти люди образовали к 1995 году первый социальный слой, численно незначительный, но финансово могущественный, который объективно заинтересован в успехе рыночных реформ, в укреплении частной собственности, в необратимости преобразований. Для большинства других социальных слоев, включая малый бизнес и вчерашних руководителей госпредприятий, для наемных работников исход событий тогда казался по меньшей мере безразличным. Большинство населения было поглощено борьбой за выживание, в которую они, как им казалось, вовлечены по вине реформаторов. А последние нуждались в союзниках.

Тогда появились так называемые олигархи, люди, имевшие деньги и получившие возможность влиять на государственную политику. Возникло понятие «государственно-олигархический капитализм», которое обозначает режим, основанный на сращивании высшей бюрократии и крупного бизнеса, со всеми теми особенностями, о которых шла речь выше. Его становление завершилось залоговыми аукционами, в результате которых крупные бизнесмены, олигархи, которые оказали поддержку Б. Н. Ельцину на президентских выборах 1996 года, получили за низкую цену и на определенных ими же условиях крупные объекты госсобственности, производившие конкурентоспособную продукцию нефтяные компании, такие, как ТНК, «Сибнефть» и ЮКОС, комбинат «Норильский никель» и др. Им были предоставлены возможности для создания или контроля над ведущими телеканалами.

Но это не единственный способ создания крупных корпораций. В цветной металлургии консолидация производства алюминия была достигнута за счет накоплений, полученных, в частности, с применением толлинга; в черной металлургии мощные компании возникли на базе Череповецкого, Новолипецкого, Магнитогорского заводов без всяких залоговых аукционов. В нефтепромышленности по иным схемам возникли компании ЛУКОЙЛ, «Сургутнефтегаз» и др. Поэтому Президент Путин не совсем точен, когда говорит, что пять-семь человек были назначены миллиардерами и что именно они получили свои компании с нарушением закона. Были и другие, и в этих случаях нарушение закона невозможно доказать.

11. В силу всей совокупности указанных факторов, включая влияние на экономику крупного бизнеса и коррумпированной бюрократии, сложились неравные условия конкуренции, способствующие углублению неравномерности в распределении богатств и социальной дифференциации.

12. Неравенство в распределении, кричащие противоречия между богатством немногих и нищетой большинства находят свое выражение в том, что разрыв между доходами 10 % самых состоятельных и 10 % самых бедных (децильный коэффициент) составляет в России, по официальной статистике, 14,5 раза — как в США, где бедными, однако, считают людей с доходами российского среднего класса. Более точные исследования показывают еще более значительный разрыв. Однако, как видно из международных сопоставлений, страны с близким уровнем душевого ВВП имеют даже более высокие показатели социального расслоения. Просто у нас еще в 1990 году децильный коэффициент был равен 4,9 раза.

В итоге в российском обществе преобладает негативное отношение к итогам рыночных реформ 90-х годов, недоверие к государству, ненависть к богатым, настроения в пользу перераспределения богатств с целью достижения большей справедливости. Между тем нынешний подъем в экономике обеспечен в первую очередь этими реформами и разбуженной ими частной инициативой. Причем важную роль играют крупные корпорации. Но именно потому, что подъем экономики увеличивает размеры доходов и богатств, усиливаются и настроения к их переделу, подогреваемые определенными политиками в своих интересах.

Несомненно, экономика с описанными выше свойствами имеет весьма ограниченный потенциал развития. Уже при Б. Ельцине предпринимались определенные усилия по наведению порядка и выходу из «институциональной ловушки» (термин В. М. Полтеровича), какую представляла собой российская адаптационная переходная модель. Но в широком масштабе задача ее преодоления встала при президентстве В. Путина. Он сразу заявил о «равноудалении» олигархов. Через некоторое время двое из них, контролировавшие важные медиа-ресурсы (Гусинский и Березовский), оказались в эмиграции. Было преодолено самовольство региональных и местных руководителей, выстроена «вертикаль власти».

Во внутренней политике перед В. Путиным встали две фундаментальные и более сложные задачи:

• модернизация экономики, завершение рыночных реформ, выход из адаптивной переходной модели;

• укрепление государства, обеспечение законности и правопорядка, в том числе в экономике.

О реформах и модернизации экономики было сказано выше. Что касается укрепления государства, то как раз в этой сфере наметился конфликт между властью и бизнесом. Начало ему было положено еще в 1997 году, когда медиа-магнаты Гусинский и Березовский развернули информационную войну против младореформаторов А. Чубайса и Б. Немцова. Олигархи тогда победили, и главные политические лидеры того времени взяли их сторону. Они считали, что их роль и методы, применяемые в политике, неизбежны в российской реальности; что политические обстоятельства вынуждают к уступками и компромиссам, в том числе за счет преувеличенного влияния крупного бизнеса на власть. В 1999 году их сотрудничество с крупным бизнесом, включая новые фигуры, позволило продвинуть в президенты В. Путина, сохранить на какое-то время преемственность политического курса и позиции ближайшего окружения Б. Ельцина.

Далее перед В. Путиным оказалась дилемма: либо решать задачу укрепления государства эволюционным путем, на основе развития реальной демократии и соглашаясь в какой-то мере с влиянием крупного бизнеса; либо принять за основу силовые методы, сделав ставку на органы правопорядка, службы безопасности и, в конечном счете, на бюрократию.

Надо учитывать, что эволюционный путь более трудный и долгий. Он предполагает, что исполнительная власть должна мириться с рисками применения демократии в стране с низкой политической культурой, с результатами политической конкуренции между силами, которые представляют настроения разных слоев избирателей — прокоммунистические, националистические, традиционалистские, популистские, — опасные для модернизации и развития страны. Кроме того, крупный бизнес всегда действовал в собственных интересах и лоббировал решения, зачастую не соответствующие национальным целям и задачам. Для управления государством, таким образом, возникают дополнительные трудности: выше уровень неопределенности, и нельзя сказать, что страна, в ее нынешнем состоянии, может себе его позволить. Но, как показывает мировой опыт, в конечном итоге процветания добиваются только демократические страны с рыночной экономикой, где власти должны считаться с демократически принятыми законами, не делая для себя исключений. Особенно верно это для постиндустриальной эпохи.

По отношению к бизнесу эволюционный путь предполагает, что власть опирается на естественные, спонтанно возникающие тенденции в экономике и обществе, порождающие спрос на законность, соблюдение обязательств, прозрачность и, прежде всего, на защиту прав собственности. Все более широкие круги предпринимателей делаются заинтересованными в этих институтах развитой рыночной демократии, в легальности, без которой они не могут привлекать кредиты и инвестиции, пользоваться достоинствами высокой деловой репутации, снижать трансакционные издержки. Все более высокую цену приобретает доверие, основанное на учете взаимных интересов: между предпринимателями, между ними и наемными работниками, между бизнесом и властью.

Если власть опирается на эти тенденции, деликатно подталкивая их развитие в нужном направлении, если она считается с интересами и опасениями бизнеса, с его порой фантомными болями, то она получает возможность воспользоваться дополнительными резервами деловой активности и растущего доверия.

Считаем нужным подчеркнуть: доверие, а не высокие цены на нефть, является главным ресурсом роста российской экономики, интенсификации инвестиций в модернизацию, превращения большинства россиян в инвесторов.

Силовые методы, опора на бюрократию сулят, как кажется, более быстрый успех. Они, кроме того, соответствуют историческим традициям России и легче воспринимаются, будучи привычными проявлениями власти: якобы навести порядок в России нельзя иначе, как бить по головам без разбору правых и виноватых. Таковы и по сей день, видимо, представления большинства населения. Ну а наведем порядок, тогда уж будем вводить демократию, если потребуется. Но оказывается, что само применение подобных методов, даже при формальном соблюдении законов и демократических процедур, так же как послереволюционный хаос, ставит узкие пределы развитию страны, реально отдает власть бюрократии, а стало быть, закрепляет институты произвола и коррупции.

Ниже приведена сопоставительная таблица, позволяющая оценить, насколько эволюционный и силовой сценарии развития содействуют преодолению адаптационной модели переходной экономики. Оба сценария берутся в чистом виде. Эволюционный сценарий предполагает демократизацию, силовой — свертывание демократии, контроль государства над общественными процессами.

ВАРИАНТЫ ПРЕОДОЛЕНИЯ АДАПТАЦИОННОЙ МОДЕЛИ ПЕРЕХОДНОЙ ЭКОНОМИКИ

Экономическая свобода при эволюционном сценарии расширяется, поскольку преодолеваются административные барьеры, уменьшается влияние бюрократии, сокращается коррупция. При силовом сценарии этого не происходит, поскольку, вероятнее всего, бюрократия и коррупция усиливаются. Теневая экономика по меньшей мере замораживается, поскольку бизнес и все граждане будут уклоняться от государственного контроля.

Слабость государства при эволюционном сценарии последовательно преодолевается по мере налаживания исполнения законов, что не исключает применения силовых методов, но в пределах правового поля. Силовой сценарий по видимости ускоряет преодоление слабости государственной власти, но он неизбежно влечет за собой противоречие между обществом и государством, которое остается неправовым.

Плохая законодательная база, характерная для начальной фазы переходного периода, может совершенствоваться независимо от сценариев. Разве что в силовом варианте законы принимаются беспрепятственно, значит, быстрее, но не качественнее.

Бюрократия в эволюционном сценарии ставится под контроль демократических институтов. А силовой сценарий означает ее победу и бесконтрольность, значит, коррупция и теневая экономика сохраняются.

Преступность будет снижаться по мере укрепления государственных институтов независимо от сценариев. Реальный силовой сценарий, кажущийся на первый взгляд более эффективным в борьбе с преступностью, на самом деле не имеет преимущества. Важно не число милиционеров и агентов спецслужб, но доверие и поддержка граждан.

Правовая культура очевидно быстрее повышается при эволюционном сценарии. Силовой сценарий, напротив, способствует сохранению правового нигилизма.

Собираемость налогов улучшается независимо от сценариев при условии последовательного улучшения налогового администрирования. Для этого монетизация экономики важнее, чем выбивание недоимок силой.

Концентрация собственности и доходов реально сохраняется независимо от сценариев, ибо она в России близка к показателям других стран, а отличия обусловлены переходным характером экономики. Силовые методы привели бы скорее к переходу собственности в другие руки.

Неравные условия конкуренции сохранятся, по-видимому, в силовом варианте. При эволюционном сценарии более вероятно их выравнивание под воздействием рыночной конкуренции при открытой экономике.

Неравенство в распределении будет сокращаться прежде всего вследствие развития экономики, подтягивания бедных к богатым. (Впрочем, не следует ожидать значительного его сокращения, мы находимся здесь в пределах нормы, только бедность должна быть снижена.) Стало быть, для его сокращения больше подходит эволюционный путь; а при силовом варианте, если он будет ограничивать рост, скорее сохранится неравенство.

Таким образом, если согласиться с приведенными доводами, эволюционный путь способствует скорейшему и более полному преодолению адаптационной переходной модели. Силовой же вариант уже потому неприемлем, что не дает никаких реальных преимуществ.

И что особенно важно, этот путь обостряет конфликт между властью и бизнесом, делает его долгосрочным фактором. Специфика адаптационной переходной модели российской экономики, с которой стартовала администрация Путина, в том и состоит, что весь российский бизнес в той или иной мере нелегитимен, по крайней мере, таковым себя ощущает. Кроме того, он привык, что власть, если захочет, докажет его виновность или даже не будет затруднять себя доказательствами: как говорится в русской басне, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Поэтому всякие действия власти по наведению порядка силовыми методами бизнес будет воспринимать прежде всего как акт произвола, предпринимаемый с целью отнять деньги, разорить предприятие. Злоупотребление же силовыми методами закрепляет эти нормы обычного права, подрывает доверие и лишает экономику и общество перспектив развития.

После равноудаления олигархов, после отправки некоторых из них в эмиграцию под угрозой уголовного преследования, после попыток прокуратуры пересмотреть в 2001 году результаты приватизации «Норильского никеля» показалось, что достигнуто неформальное соглашение о развитии по эволюционному пути. Бизнес согласился признать названные случаи эксцессами, которые не будут повторяться, а власть согласилась закрыть глаза на неоднозначные начальные процессы становления российского бизнеса. Крупный бизнес влился в Российский союз промышленников и предпринимателей, что бы иметь возможность выражать свои интересы и поддерживать постоянные контакты с руководством страны.

События вокруг компании ЮКОС и арест М. Ходорковского, одного из крупнейших бизнесменов страны, проявлявшего стремление к современному стилю управления, существенно изменили ситуацию и знаменовали, как это было воспринято большей частью бизнеса, поворот к силовым методам. Почти одновременно были развернуты операции по борьбе с коррупцией и преступностью в правоохранительных органах, призванные показать, что власть взялась за утверждение законности. Однако, поскольку все это происходило в период избирательной кампании, указанные акции восприняли прежде всего как предвыборный ход, предпринятый для усиления позиций партии власти перед выборами. По мнению специалистов, и преследования руководителей ЮКОСа, включая их содержание под стражей до суда и характер предъявленных обвинений, и другие акции, которые можно было бы в ином случае посчитать началом кампании «чистые руки», несли на себе политический отпечаток, демонстрировали «избирательное правосудие» и сопровождались нарушением правовых норм. В числе представителей бизнеса есть люди, рассчитывающие на передел собственности в свою пользу при помощи своих связей во власти. Но в целом бизнес насторожился и воспринял действия властей как угрозу для себя.

Власть постаралась смягчить негативные впечатления. Не уступая в деле ЮКОСа и трактуя его как изолированный случай, она произвела назначения либеральных чиновников в администрации президента после ухода в отставку А. С. Волошина. На съезде РСПП В. Путин еще раз пообещал, что возврата назад не произойдет, что итоги приватизации не будут пересматриваться, разве только в случае явных нарушений законов, и сделал важную уступку в вопросе выкупа земли под приватизированными предприятиями. Тема взаимоотношений между бизнесом и властью ушла с первых полос.

Тем не менее конфликт обозначился достаточно четко и остался неразрешенным. Он трактуется экспертами как конфликт между бизнесом и бюрократией, между финансовым и административным ресурсами.

Теперь становится ясно, что прежние случаи с преследованиями предпринимателей, даже если они имели законные основания, не случайны. Нарушение закона у нас вроде бы не являются поводом для судебного преследования, все ищут более «серьезных» оснований. И развитие событий во взаимоотношениях бизнеса и власти, и успехи власти в деле контроля над СМИ, и практика контроля над выборами — все то, что объединяется в понятие «управляемая демократия», выстраивается в цельную картину, обозначающую поворот власти в сторону силовых методов.

Итоги выборов в Государственную Думу лишь зафиксировали последствия политики управляемой демократии, в том числе установление монополии исполнительной власти, получившей конституционное большинство «Единой России» в Думе; усиление националистических и популистских сил; существенное ослабление сил оппозиционных, как слева, так и справа. Главная проблема состоит в том, что эти последствия — надолго.

Очень показателен в связи с этим пример прохождения в Думе закона, чуть не запретившего публичные собрания около государственных учреждений. Прямое нарушение Конституции едва не было принято послушным большинством.

Новую волну дискуссий вызвала статья М. Ходорковского, присланная из тюрьмы. Покаяние это или манифест «новых либералов» — пока трудно сказать, время покажет. Но сам факт ее появления — даже с выражениями преданности президенту как государственному институту, с критикой либеральных реформаторов и бизнеса за нежелание считаться с национальными интересами и чаяниями народа — есть, на наш взгляд, свидетельство непреодоленного конфликта, от продолжения которого теряют все. Бизнес устами Ходорковского как бы обещает стать социально и национально ответственным. Власть самим фактом публикации и дискуссии вокруг статьи, которые не могли бы состояться без ее ведома, демонстрирует гибкость: хватит, дескать, «мочить» олигархов. Пока! Но тем самым она невольно признает политический характер преследований.

Сейчас трудно предвидеть дальнейшее развитие событий для экономики. Уже становится очевидным, что в ближайшей перспективе она не станет реагировать на произошедшие изменения негативно. Круги волнений вокруг ЮКОСа утихают. Статья Ходорковского — попытка подогреть интерес. Произойдет еще одна вспышка, когда дело дойдет до суда над Ходорковским. Но и после него, каков бы ни был исход, прямое влияние этих событий на деловую активность не будет долговременным. Бизнес должен жить и работать, он будет действовать прагматично, он примет во внимание готовность властей любому напомнить о его грехах, реальных или вымышленных, и добиться послушания.

Тем более спокойной будет позиция зарубежных инвесторов. Вслед за агентством Moody's к концу 2004 года и другие рейтинговые агентства, видимо, присвоят России инвестиционный рейтинг. Слишком уж хороши все основные показатели российской экономики. Правда, имеет место укрепление рубля, но только пока высоки цены на нефть. Правда, только сегодня, при низких процентных ставках на западных рынках, Россия привлекательна для иностранных инвестиций, а неизбежное повышение процентных ставок с повышением темпов роста в США, Японии и Европе лишит Россию этих преимуществ. Но пока можно пользоваться благоприятной ситуацией.

В долгосрочной перспективе выбор пока не сделан, но если он окажется в пользу силовых методов, последствия для модернизации российской экономики будут очевидно негативными. Можно полагать, что в ближайшие годы, во второе президентство В. Путина власть будет балансировать между эволюционным и силовым путями, причем такая политика будет целиком зависеть от ответственности и авторитета президента. Этого президента. А что дальше?

На самом деле в конфликте бизнеса и бюрократии победа любой из сторон была бы поражением для России. Разумный выход состоит в том, чтобы отношения между ними вошли в законные и предсказуемые рамки. Чтобы законодательно были ограничены лоббистские возможности бизнеса, его способность навязывать обществу корыстные интересы тех или иных бизнес-групп. Чтобы, с другой стороны, началось движение в сторону демократизации, реального разделения властей, обеспечения свободы СМИ, исключения манипуляций в процессе подготовки и проведения выборов, создания условий для политической конкуренции. Только при этом условии может быть установлен контроль общества над бюрократией. Только в этом случае у России будет шанс добиться успеха в постиндустриальной глобальной экономике.

Итак, в России новое правительство… Вам стало легче? А ведь правительство, честно говоря, неплохое. Михаил Фрадков — компетентный, грамотный чиновник. Александр Жуков — умный, образованный; кто-то про него сказал: был самый привлекательный человек в «Единой России», и того отдали в правительство. Мне нравится назначение Михаила Зурабова на должность министра здравоохранения и социального развития. Я убежден, что он сможет начать и провести реформу здравоохранения серьезно, со знанием дела. Ведь преобразования нельзя поручать специалистам в данной области, осуществить их способны только сильные управленцы. А самое главное — в правительстве остались Герман Греф и Алексей Кудрин, важные, знаковые фигуры. Сохранение ими своих постов означает, что президент намерен продолжать курс на либеральные экономические реформы.

По моему мнению, правительство Касьянова работало неплохо. Конечно, в последнее время его все чаще упрекали в бездействии. Президент требовал от правительства амбициозных планов удвоения ВВП и т. д. Но сам же (я в этом убежден) говорил им, что до выборов ни резкие движения, ни конфликты ему не нужны, все должно быть тихо и спокойно. Поэтому и упрекать правительство Касьянова, собственно, не в чем… Думаю, новое правительство будет работать примерно так же.

Сейчас активно обсуждается, будет ли новое правительство политическим. Нет, не будет, потому что не может быть таковым. В нашей политической системе есть только один политик — президент. В его команде — правительстве, администрации, управлении делами — работают только чиновники, каждый из которых имеет определенные функции и находится ближе к президенту или дальше от него. На некоторых из них мы возлагаем надежды.

Я, например, возлагаю надежды на Грефа и Кудрина как на людей, которые настроены либерально и готовы проводить реформы.

Однако при этом они убеждены в том, что отсутствие оппозиции в Государственной Думе и цензура в средствах массовой информации — лишь временные трудности. Те проблемы, которые решают Греф и Кудрин, носят институциональный характер. Свою задачу они видят в том, чтобы написать новое законодательство, создать новые правила игры и, претворяя их в жизнь постепенно, шаг за шагом, подвести страну к такой ситуации, когда она будет жить и работать по-другому. Ведь будут созданы институты, которые обеспечат эффективное функционирование рыночной экономики, позволят повысить конкурентоспособность российских товаров и услуг и, таким образом, улучшить жизнь людей в стране. А там, глядишь, и демократия созреет…

С моей точки зрения, главная проблема сегодня вовсе не в правительстве. Единственным моим пожеланием было сохранение в новом правительстве Кудрина и Грефа, и теперь я вполне удовлетворен. Если бы они лишились своих постов, это стало бы сигналом, что спецслужбы у нас теперь занимаются и хозяйством. Но мы видим, что спецслужбы по-прежнему будут заниматься политикой, а экономику оставят команде либерально ориентированных Козака, Жукова, Грефа.

Однако я не хотел бы, чтобы политикой в России занимались спецслужбы. Это просто не их дело. У спецслужб есть свои полномочия, но по советской традиции они присутствуют повсюду, будучи своеобразным недремлющим оком, единственным верным стражем интересов государства. Если другие ветви власти коррумпированы, то спецслужбы — это рыцари, орден меченосцев, которые во враждебном окружении продолжают нести знамя великого российского государства. Человек с холодным разумом, горячим сердцем и чистыми руками уже сам стал традицией. Это — легенда в длинной шинели.

Я допускаю, что среди работников спецслужб есть люди разные, в том числе и либеральных взглядов, однако общая установка их работы, как мне кажется, сосредоточена на величии страны, которое в их понимании не обязательно связано с благосостоянием граждан. Но хватит России такого величия! Считая себя патриотом и государственником^ хочу, чтобы наше государство служило свободным людям и чтобы патриоты в России не делали из своего патриотизма профессию. Ведь патриотизм — это интимное чувство, как религия или любовь к женщине: веришь, любишь — твое дело, переживай это сам, не надо вмешивать в это всю страну. Поэтому тех, кто ходит с лозунгами «Я — патриот!», я считаю просто националистами или людьми, пытающимися эксплуатировать чувство патриотизма, наживаться на нем, обманывая других.

Все вышесказанное можно свести к тому, что сегодня принципиальные проблемы России лежат именно в сфере политики. Наша страна нуждается в демократии. Сейчас, с формированием нового правительства, мы можем констатировать окончание административной реформы. Перед ней стояли очень большие цели, но в реальности все вылилось в очередное переформирование кабинета министров, не более того. Ведь добиться реформирования российской бюрократии, чтобы повысить эффективность работы чиновников и избавить страну от коррупции, силами самих бюрократов или даже силами спецслужб невозможно. Справиться с этой задачей может только демократия. Несмотря на то что большинство российских граждан сегодня буквально молится на Путина и уверено, что может обойтись без свободы, соблюдения гражданских прав и демократии, дальнейшее развитие страны и решение стоящих перед ней проблем без демократических преобразований невозможно.

В XXI веке Россия должна войти в семью цивилизованных стран. Речь идет о том, чтобы повысить величину ВВП на душу населения до уровня 20–25 тысяч долларов против нынешних 8 тысяч. Тогда мы станем нормальной цивилизованной страной. Для достижения этой цели мы должны лучше работать. Причем это не значит торчать на работе с утра до ночи. Надо работать более производительно, более организованно, надо стараться работать лучше других, быть конкурентоспособными в своей профессии. Добиться роста экономики и повышения благосостояния населения можно только за счет свободы, творческого потенциала и реализации тех возможностей, которые предоставляют постиндустриальная экономика и общество. А для этого необходимо соответствовать их требованиям. Для достижения этих целей требуется свобода и доверие, которые взаимосвязаны и друг с другом. Только в том обществе, где люди считаются с интересами других, потому что они ценят собственную свободу и достоинство, можно обойтись минимальным вмешательством государства, и возможно это только при демократии. Без свободных, независимых людей нам не удастся создать той институциональной структуры общества, которая требуется для успешного развития России.

Но что происходило в последние годы? Господин Путин во главе своих сослуживцев, с одной стороны, осуществляя руками Грефа, Кудрина и Касьянова либеральные экономические реформы, с другой стороны, ради политической стабилизации и преодоления слабости государства, планомерно уничтожал демократические завоевания 1990-х годов. Сейчас мы видим результаты.

Средства массовой информации. Все федеральные телеканалы находятся под контролем власти, а потому создается ощущение, что мы вернулись во времена СССР. Вольнолюбивые и относительно независимые печатные издания есть только в Москве. Потому что региональные начальники, глядя на президента, в провинции уже уничтожили свободу слова вообще.

Выборы. Совсем недавно ряд организаций проводил конференцию под названием «Возможны ли свободные выборы в России?». Разговор в основном шел о том, что применение административного ресурса и в процессе избирательной кампании, и во время самих выборов приобрело небывалый размах. Теперь нельзя и говорить о том, что результаты выборов соответствуют воле населения России. Но даже если бы свободное голосование было проведено сегодня, то его результаты, возможно, не сильно отличались бы от тех, которые мы получим 14 марта, — пропаганда и постепенное воздействие на население с целью обеспечить единомыслие проводились четыре года, и сегодня мы пожинаем плоды этой работы. Цензура новостей доведена до такого уровня, что три четверти население испытывают полное удовлетворение от происходящего в стране, и только четверть более или менее критично относится к тому, что происходит.

Несомненно, политическая стабильность — необходимое условие процветания. Но все зависит от того, какой ценой она достигнута. Политическая стабильность, которая обеспечивается гибкими демократическими механизмами, — это одно. Действительно, достижение такой стабильности в России связано с определенными проблемами. И население у нас не вполне зрелое, и традиций соответствующих нет. Поэтому столь убедительны аргументы сторонников «управляемой демократии», которые говорят, что все дело в России: мол, у нас такая страна, такие люди, они выберут не того кандидата, а он потом не сможет управлять страной.

Но если не давать людям возможности нести ответственность за свои решения, если они не будут видеть реальной работы демократических институтов, то мы никогда ничего не изменим, мы останемся дикими. А диким в XXI веке не выжить. Так что это вопрос будущего страны. И, как я полагаю, будущее России может быть связано только с демократией, хотя сегодня большинство населения не очень ее ценит. Но у нас просто нет другого выхода.

К сожалению, сегодня я не вижу стремления власти каким-то образом подвинуться в этом направлении. Друзья говорят мне: почитайте последний раздел выступления президента перед доверенными лицами, там такие хорошие, правильные слова. Но ведь правильные слова я читал и в выступлениях Леонида Ильича Брежнева. И что? Я всегда знал, что он говорит правильно, а делает по-другому. И сегодня опять это наблюдаю. Поэтому я считаю, что нельзя рассчитывать на благонамеренность властей, на то, что Президент Путин в ходе своего второго срока будет наряду с экономическими реформами проводить демократизацию страны. Я в это не верю. Выход только в том, чтобы все демократические силы объединились в независимое движение, которое бы поставило власть перед необходимостью с ним считаться.

Иногда говорят, что Путин очень чутко относится к реакции Запада на происходящее в России, потому что хочет быть в ряду демократических мировых лидеров. Сейчас Запад нам не поможет, так как речь идет о нашем внутреннем деле, которое требует усилий и мобилизации от каждого из нас. Ведь демократию нам никто на блюдечке с голубой каемочкой не принесет. А экономические реформы без демократических преобразований уже просто невозможны.

— Что, по Вашему мнению, означает нынешнее противостояние крупного капитала и власти?

— Конечно, борьбой ельцинской «семьи» с командой «путинского призыва» сюжет не исчерпывается. Абрамович, Березовский, Мамут из политики устранены. Да и другие «семейные» бизнесмены — во всяком случае, те из них, которых я хорошо знаю, — в эту сферу вмешиваться теперь боятся. Ради их пущего устрашения затевать атаку на ЮКОС было бы совершенно излишне. То, что мы наблюдали, было проявлением куда более глобального конфликта. Это эхо передела власти, который, в свою очередь, произошел более десяти лет назад в результате развала советского государства. До тех пор страной правили вовсе не коммунисты, а бюрократия. Это были, конечно, не мириады несчастных акакиев акакиевичей, а бюрократия партийная, бюрократия советская, бюрократия хозяйственная — веточки одной иерархической структуры. С 1987 года, когда появились законы о предприятии, кооперативах, аренде, в тогда еще советской России начал зарождаться бизнес. А вместе с ним — класс, который по природе своей был антиподом бюрократической иерархии и обладал недюжинной энергией, гибкостью и жаждой власти. Август 91-го дал этому классу мощнейший стимул, и в результате в России появились те, кого мы назвали олигархами. Нынешняя борьба с ними стала естественным ответом бюрократии на узурпацию ее прежних привилегий. И возглавили эту борьбу питомцы силовых структур, которые в силу нынешней политической конъюнктуры считают себя истинными представителями государственных интересов. На деле, с моей точки зрения, они представляют лишь собственные интересы и интересы своего класса.

— Таким образом, речь идет вовсе не о борьбе кланов, а о борьбе классов. Но классовая борьба, как насучили, подразумевает наличие сменяющих друг друга общественных формаций. Что и на что Россия меняет на сей раз?

— Нынешний конфликт лично я рассматриваю как схватку капитализма с… феодализмом. Иерархическая структура, которую олицетворяет бюрократия, это и есть самый настоящий феодализм, который, несмотря на обилие революций и прочих социальных потрясений, Россией так и не был изжит. Есть разные толкования понятия «феодализм». Например, некоторые теоретики классифицируют его как чисто европейское явление, берущее начало в X веке, а азиатскую деспотию и другие традиционные общества рассматривают отдельно. Но если отвлечься от сугубо специальных дискуссий, феодализм — это предшествующий капитализму этап всемирно-исторического развития, основой которого является жесткая сословная иерархия. В этом смысле централизованная монархия, существовавшая в России до 17-го года, — это тоже феодализм. С его разрушением и переходом к нормальному капитализму России трагически не везло. Был шанс после реформ Александра II, но страну втянули в войну. Потом, в 1917-м, буржуазно-демократическая революция вновь создала возможность для колоссального экономического и социального переворота, но власть упала к ногам большевиков, которые под видом строительства социализма вернули страну к феодализму в советском обличье. Сталин сыграл роль не Наполеона, а Бурбона. Следующее серьезное потрясение произошло в 1991-м. Точнее говоря, все началось раньше, когда в 1987 году стал формироваться класс капиталистов. Да, они не были святыми, их капиталы создавались на выхваченных у государства огромных кусках собственности. Но их главное положительное свойство заключалось в том, что все вместе они образовали сетевую структуру, противопоставившую себя жесткой вертикали феодальной по сути иерархии бюрократии.

Есть такое любопытное исследование, проведенное шведским ученым Магнусом. Он проанализировал уровень жизни разных народов в разные исторические эпохи и обнаружил, что с V века нашей эры вплоть до 1500-х годов он везде был примерно одинаковым. А потом начался бурный рост и стремительное усугубление различий уровня жизни в цивилизациях разного типа. И преуспеяние оказывалось выше там, где традиционное общество уступало место гражданскому, формирующемуся вокруг бизнеса. За прошедшие с тех пор четыре с лишним века ничего более демократичного, чем гражданское общество, человечество не выработало. А Россия, к великому сожалению, к гражданскому обществу так и не пришла. Вот и сейчас мы наблюдаем, как капитализм и формирующееся вокруг него гражданское общество пытаются задавить в зачатке…

— Вы только что помянули август 1991-го, который действительно казался долгожданным торжеством демократии.

Но ведь казался-то он таковым недолго. Кого-то разубедили танковые стрельбы по Белому дому. Кого-то отрезвили сообщения с фронтов первой чеченской. Кто-то разочаровался в новорусской демократии, налюбовавшись на всевластие пресловутых олигархов. И в результате страна вновь стала просыпаться под звуки советского гимна, власти принялись восстанавливать ту самую иерархию, назвав ее лукаво «вертикалью», а ревизия итогов приватизации так напоминает раскулачивание, что просто мороз по коже. Глядя на такое продолжение «демократического выбора свободной России», невольно начинаешь сомневаться: а был ли этот выбор вообще сделан?

— Выбор-то как раз был сделан. А вот реальная демократия так и не возникла. Вся сила демократического движения ушла на слом советского строя. Потом были болезненные экономические преобразования, которые вынужденно проводили те же, кто рушил советскую диктатуру. Они были поставлены перед выбором: либо продолжение этих заведомо непопулярных и, значит, недемократичных реформ, либо переход в стан оппозиции.

Кстати, как вы думаете, где были демократы в октябре 1993 года? В стенах осажденного войсками парламента. Что, вам не нравятся такие демократы? Но ведь они не могли быть лучше. В стране с разрушенной, ущербной экономикой и демократия такая же — ущербная. А Ельцин, пославший к Белому дому танки, конечно, защищал собственную власть. Но одновременно он защищал курс реформ. В жертву этому курсу и была принесена демократия. Прежде такой выбор называли революционной необходимостью.

Руководствоваться подобного рода необходимостью российской власти приходилось еще не раз. Помните выборы 1996 года? Коржаков тогда предложил Ельцину вновь прибегнуть к силовому способу нейтрализации оппозиции. Но Ельцин, к счастью, послушался других советчиков…

— «Все куплю», — сказало злато, «все возьму», — сказал булат… Ельцин выбрал золото олигархов…

— Ну да, знаменитую коробку из-под ксерокса. Это, безусловно, лучше, чем танковые орудия. Но с этой коробки началась эпоха управляемой демократии. Ее логическим продолжением стало не только пришествие во власть финансовых воротил, но и «демократическая» процедура назначения президента-преемника, довольно бесстыдная кампания думских выборов 2000 года и возвращение к вертикали-иерархии. Если мы всегда будем думать, что это единственно возможный для России путь, то другими и не станем. А если не станем, то через сотню лет нас вряд ли кто-нибудь различит на политической карте мира. Ведь это будет постиндустриальный мир, в который без гражданского общества пути нет. А гражданского общества нет без бизнеса. Бизнес любит свободу, т. е. живет только в условиях либерального правления.

Конечно, не стоит бизнес идеализировать. Больше всего он печется о себе. Но в демократическом обществе бизнес не может позволить себе руководствоваться исключительно собственными интересами. Влияет ли в Америке бизнес на политику? Вне всякого сомнения. Лично наблюдал, как это происходит. Мы тогда пытались получить от американского Экспортно-импортного банка деньги на осуществление совместного проекта российской авиационной промышленности и американской компании United Technologies. Это была эпоха межправительственного соглашения о российско-американском научно-техническом сотрудничестве, известного как «соглашение Гор-Черномырдин». Более благоприятной политической конъюнктуры для дачи кредита трудно было себе представить, но мы его все-таки не получили. Заблокировал проект Boeing.

Точно так же американский бизнес может добиться беспошлинного вывоза американских самолетов в Россию или, наоборот, перекрыть путь в Штаты российской стали. Но он ни за что не может себе позволить диктовать, кто будет президентом. Конечно, у бизнеса и на сей счет есть свои предпочтения, и он всеми силами стремится приблизить к ним политическую реальность. Но делает это опосредованно, через общественные институты, политические партии. А те непременно вынуждены считаться с пожеланиями избирателей. Таким образом в условиях гражданского общества интересы бизнеса соединяются с интересами граждан.

— Итак, без либерального правления у страны нет будущего. Только вот беда: кажется, в либеральном государстве нынешняя политическая элита не видит места ни для себя, ни для своих друзей. Поэтому, игнорируя все и всяческие интересы бизнеса и граждан, она решает свои задачи…

— Мне кажется, что президентам примеру, рано зачислять в бескомпромиссные сторонники бюрократии. Если мы обратимся к истории его первого срока, то обнаружим, что в этот период принят солидный пакет либеральных законов. На его счету исторический выбор в пользу западной цивилизации, сделанный после событий 11 сентября. Ну а то, что он вынужден лавировать между реформаторами и чекистами, — общеизвестный факт. Персонификация политической жизни — это действительно проблема. Строить политику таким образом, чтобы «нужным» людям всегда было хорошо, и не дай бог сделать так, что «ненужные» заживут лучше них, — значит толкать страну в противоположную от либеральной демократии сторону.

Президент как-то сказал, что государство стремится взять как можно больше власти, а обязанность общества — сопротивляться этому. Сегодня крупный капитал — это единственная сила, способная на сопротивление.

Я очень рад, что Михаил Борисович Ходорковский имел возможность опубликовать свои мысли из неволи[32]. Со многим в его статье я согласен, в том числе и с оценкой поражения либеральных сил на последних выборах, а также с его предложениями относительно поиска направлений выхода из сложившейся ситуации. Сегодня для страны исключительно важно сплочение демократических и либеральных сил, создание независимой от Кремля сильной партии или движения, которое было бы способно оказывать давление на власть, защищая гражданские права и свободы, укрепляя институты гражданского общества.

В чем я не согласен с позицией Ходорковского, так это в оценке роли либералов в 1990-х годах и с позицией бизнеса по отношению к ним. Напомню, в статье речь идет о Гайдаре и Чубайсе, которые осуществили в России либеральные рыночные реформы. И как бы ни оценивать их последствия, нельзя не признать, что именно эти реформы изменили лицо страны и продолжают менять его и по сей день. Ведь в результате этих реформ российская экономика стала рыночной. Именно реформы, проведенные либералами, дали возможность российским предпринимателям заниматься бизнесом, а некоторым из них — стать очень богатыми людьми и получить право или несчастье называться «олигархами».

Михаил Борисович возлагает основную вину за все наши беды именно на либералов. Но это неправильно и несправедливо. Думаю, крупные бизнесмены тоже должны взять на себя значительную долю вины, поскольку они были очень активны в стремлении получить права собственности на самые лакомые куски советского наследства. В то время они не задумывались о социальной справедливости, о возникающей глубокой дифференциации по благосостоянию, доходам и т. д., которая сейчас напоминает мину замедленного действия. Все призывы уняться и оглянуться, в свое время обращенные к крупным бизнесменам, они оставляли в стороне.

Напомню ход развития событий. Первый шаг к либерализации советской экономики был сделан еще во времена Горбачева, когда был принят Закон о кооперации, вернувший в нашу жизнь предпринимательский класс. В 1992 году команда «технократов», «интеллигентов», «завлабов в розовых штанишках» — как их только не называли! — была призвана Президентом Ельциным и произвела переворот с точки зрения экономического устройства страны. Либерализация цен, демонтаж планово-распределительной системы, открытие экономики, введение свободного валютного курса и, наконец, осуществление массовой приватизации — с конца 1992 до середины 1994 года, практически за 500 дней был создан зародыш рыночной экономики, из которого она могла развиваться.

Но в исполнительной власти реформаторов либералов было слишком мало. В основном она состояла из старой номенклатуры, чиновников, которые рассчитывали получить свою долю пирога и очень активно к этому стремились. Либералы оказались, по сути, в изоляции, потому что реформы уже стали давать результаты, поначалу очень негативные. Страна переживала тяжелые испытания, и нашлось очень мало людей, которые согласились принять на себя груз ответственности. Даже такие лидеры перестройки, как Гавриил Харитонович Попов и многие другие соратники Ельцина по Межрегиональной депутатской группе, ушли в отставку, потому что не могли и не хотели нести ответственность. Они предвидели, что реформы будут идти не очень гладко, и поэтому предпочли занять позицию сторонних критиков.

Реформаторы же нуждались в общественной поддержке. Ее они могли получить только со стороны сравнительно небольшого круга лиц, уже ставших собственниками. Но предприниматели как класс тогда еще не могли обеспечить реальную поддержку: каждый думал о своих интересах, а малый бизнес — об элементарном выживании. Поэтому союзниками либералов могли стать только крупные собственники, которые хотели за это получить солидную мзду. И когда в преддверии выборов 1996 года страна оказалась перед угрозой прихода к власти коммунистов, которая не была нужна ни реформаторам, ни крупным бизнесменам, это стало основой для их союза. Так крупные бизнесмены и стали олигархами, решив после выборов, что теперь они будут влиять на все государственные решения. Им казалось мало сохранить «своего» президента, они еще хотели им управлять к собственной выгоде.

Вообще выборы 1996 года стали первым триумфом «управляемой демократии». Только боролись тогда не против реальной демократии, а против, с одной стороны, возможности государственного переворота имени Коржакова и, с другой стороны, возможности коммунистического реванша. Ни те, ни другие после прихода к власти, думаю, не стали бы миндальничать и либеральничать. Сейчас некоторые участники тех событий сомневаются в правильности тогдашних решений, говорят, что надо было поступать иначе. Но как иначе? Я считаю, что в 1996 году использовали не самый плохой вариант, просто надо было вовремя остановиться, не позволяя крупному бизнесу заходить слишком далеко в его стремлении властвовать.

Очень многие люди во власти согласились с таким положением вещей. Они посчитали, что это нормально, таков путь России к рыночной экономике, а что касается некоторых издержек, в том числе и неравенства распределения, то здесь уж ничего не поделаешь… Не хочу называть имена этих людей, но, думаю, Михаил Борисович их хорошо помнит. Во всяком случае, в их числе не было ни Чубайсами Немцова. Они, напротив, в 1997 году первыми попытались остановиться и сделать так, чтобы крупный бизнес не оказывал прямого воздействия на государственную политику в своих корыстных интересах. В ответ олигархи начали информационную войну…

Мне, честно говоря, стыдно за Гусинского и Березовского, которые свои мелкие амбиции поставили выше интересов реформирования российской экономики. Михаил Борисович пишет, что задача бизнеса — делать деньги. Но тогда задача государства — держать подальше крупный бизнес от государственной политики. Социальная ответственность бизнеса заключается не в том, чтобы выделять деньги на Константиновский дворец, яйца Фаберже или даже на гражданские проекты (которые я поддерживаю и приветствую, считая их большой заслугой Ходорковского). Ответственность прежде всего в том, чтобы думать, к каким последствиям приведут согласованные действия крупнейших капиталистов страны. В своей статье Михаил Борисович встал на позицию Гусинского и Березовского. Видимо, она была ему ближе тогда, и он еще не переоценил ситуацию.

Возможно, Ходорковский думает, что сегодня самое время свалить всю вину на либералов, находившихся на протяжении 1990-х годов в правительстве. В то же время он не говорит про других чиновников, крепких хозяйственников, которые и не думали о реформах, но, сидя в правительстве, норовили разбогатеть — и многим это удалось. Впрочем, не Ходорковскому, Березовскому и Гусинскому об этом говорить, потому что они получили гораздо больше. И я не упрекаю их в этом. Таковы плоды российских реформ, в них есть как заслуга, так и вина Коха и Чубайса. Мы хотели получить эффективных собственников, стратегических инвесторов, а не распыленную собственность, в которую трудно вовлечь дополнительные инвестиции для модернизации страны. Какой бизнес получился — такой и получился. Но я считаю несправедливым валить все на людей, которые дали возможность этому бизнесу встать на ноги.

Возможно, Михаил Борисович имеет в виду, что сейчас пора освободиться от прежних грехов, найдя виноватых, и начать все с чистого листа. Но много на этом не заработаешь. Пытаясь завоевать симпатии избирателей и отстоять демократические идеалы, не надо переписывать нашу историю. Рано или поздно, вспоминая то, что происходило в этот период, памятники поставят Гайдару и Чубайсу. Сомневаюсь, чтобы кто-то ставил памятники крупным бизнесменам. Впрочем, они построили памятники сами себе в виде холдингов и финансово-промышленных групп.

Кризис либерализма в России обусловлен всей нашей предшествующей историей. Сейчас я не вижу ничего конструктивного в том, чтобы искать виноватых и перед кем-то оправдываться. Не думаю, что в этом есть необходимость. Ко мне часто обращались: «Покайтесь!» После кризиса 1998 года я опубликовал небольшую заметку в газете «Труд», которая так и называлась: «Какие ошибки я признаю»[33]. Тогда я долго искал в своей душе, в чем именно могу покаяться. Такие моменты, несомненно, были, и я предъявляю обществу свои размышления о том, что сделано не так. Ноя понимаю, какого рода покаяния от меня ждут, и у меня пропадает всякое желание каяться. От меня требуют сказать, что не надо было начинать либерализацию цен, шоковую терапию, не надо было проводить приватизацию, надо было возвращать гражданам сбережения…

В том, что касается сбережений, я готов частично признать правоту Ходорковского. Можно было найти какие-то варианты компенсаций, связав их с приватизацией, например. Но я даже сейчас не представляю, как именно это можно сделать. А было ли у нас время для того, чтобы придумать эти решения? Ведь реально никаких сбережений не существовало — это объяснялось много раз. Но есть вещи, которые невозможно объяснить людям, потерявшим деньги. Боюсь, эта проблема разрешится сама собой только тогда, когда мое поколение исчезнет с лица земли.

Поэтому, когда от меня начинают требовать покаяния, я отвечаю отказом. Я не буду каяться в том, что происходило в начале 1990-х годов, потому что это была железная необходимость, кто-то должен был принять на себя ответственность и провести реформы. Придет время — и люди за это скажут спасибо. И ничего не поделаешь с тем, что пока они не готовы, не пришло еще поколение, способное оценить сделанное. Во всяком случае, я уверен, что на этой платформе нам не удастся консолидировать либеральные и демократические силы. Для того чтобы объединение состоялось и было успешным, оно должно коснуться всех. Надо быть толерантным, пытаться разговаривать и со сторонниками либеральных ценностей, и с нашими оппонентами. За последние пятнадцать лет страна пережила революцию, колоссальную ломку, причем, если не считать чеченской войны, пережила бескровно. И последующие поколения, несомненно, оценят то, что было сделано.

Мы сейчас отброшены как минимум лет на пять, а то и на десять, по уровню доверия к России. Говорить на эту тему можно бесконечно. Я скажу о том, что считаю важным. Я согласен с Алексеем Кара-Мурзой, что речь идет о сшибке цивилизаций. Причем не только сегодня: мы наблюдаем это все время. Сшибка цивилизаций — это съезд народных депутатов в 1989 году, это август 91-го, это октябрь 93-го, это Коржаков и так далее: позиция людей, в этом участвующих, определяется по ходу событий. Сегодня это коснулось бизнеса.

В самом деле, на фоне сшибки цивилизаций, в которой решается судьба страны и в которой произойдет еще много других событий, наступил важный момент: мы наблюдаем открытый конфликт между бюрократией и бизнесом. ЮКОС — это только, как говорится, один из очереди. Я могу вам назвать, кто, с моей точки зрения, будет следующим, если так пойдет дальше, если мы все это допустим. Сравнение с сиамскими близнецами и особенно представление, будто сиамские близнецы разделились где-то в начале 90-х годов, — это очень красивая аналогия, но она не имеет отношения к делу.

Симбиоз власти и бизнеса существует всегда и везде, и вопрос только в том, как он строится. У нас проблема, на мой взгляд, заключается в том, что для власти нет правил. Действительно, все законы, которые пишутся, — простое сотрясение воздуха, больше ничего. Я сейчас с грустью думаю о глубоко симпатичном мне Дмитрии Николаевиче Козаке. Вот он добился того, что у нас произведены прогрессивные изменения в Уголовно-процессуальном кодексе. И что? Все осталось по-прежнему, так как никто не руководствуется законом, а только приказанием начальства. Причем руководствуется только при условии, что самый старший начальник не возражает. Этого достаточно, и вся машина приходит в движение: суд автоматом разрешает арест, прокуратура тут как тут, адвокатов не пускают к задержанным. Причем со страшной шаблонностью, все время одно и то же. Даже не придумали ничего нового по сравнению с Гусинским, Березовским и Потаниным. Просто поразительное скудоумие, я бы сказал. Но в этом скудоумии есть некий резон: они не считают нужным что-то выдумывать, просто хотят показать нам, что им все равно. Хотят сказать: вы мошки и букашки, мы все равно раздавим вас, и для этого нам даже ничего нового не надо придумывать.

Что касается судов, то независимый суд — это, конечно, очень хорошо, но возникает вопрос коррупции. Ведь говорят, что в судах и в законодательных органах берут 0,05 % взяток, остальное берет исполнительная власть. Исполнительная власть — это главное. Причем когда говорят «бюрократия», представляют себе такого мелкого Акакия Акакиевича, который пишет какие-то бумажки и якобы составляет главную угрозу для страны. Этому никто не верит. Мы должны понять, что силовые структуры — это передовой отряд бюрократии, это те люди, с лампасами и без, которые, как они сами уверены, думают о судьбе страны, которые обязаны спасать государство от всяких бед. Вот они и спасают по-своему.

Я полагаю, что этот конфликт особенно опасен вот чем. Президент до сих пор стоял над схваткой, у него были симпатии к одним и другим, но он как-то выдерживал равновесие. В данном же случае он оказался на другой стороне. И у меня такое впечатление, что он скажет свое слово и вернет все к равновесию, но на другом уровне. Думаю, что это ему так просто не обойдется. Я ему не угрожаю — я мошка, я ничто, — но просто у него миссия, от которой он отдаляется и к которой, возможно, не сможет вернуться. Это очень грустно. В эти дни он потерял поддержку очень многих достойных людей.

Я лично глубоко убежден, что раньше или позже должна произойти мобилизация всех сил, способных противостоять давлению бюрократии. Я имею в виду и силы в правительстве, и силы в администрации президента, и силы в парламенте, и силы в обществе, и, конечно, силы в бизнесе. Вы скажете, что это грезы о несбыточном? И все же я думаю и надеюсь, что когда-нибудь мы начнем к этому подходить. Инициаторы этого процесса признают только силу, у нас не должно быть никаких иллюзий по этому поводу: уговаривать их или агитировать бессмысленно. Но кампания в СМИ — это тоже сила. Общественные акции — это сила. Я думаю, есть люди, которые понимают, что падение биржи — это сильный аргумент. Но боюсь, что на этих ребят подобные аргументы не действуют, они просто не в теме. И объяснять, пожалуй, бесполезно. Представляю себе беседу, в которой один объясняет влияние биржи на экономику и недопустимость поэтому произвола, а другой слушает и внутренне накаляется: хочешь наступить мне на мозоль? Вот мы сейчас задавим Ходорковского, а вы все стерпите, а потом, глядишь, и успокоитесь. И биржа тоже.

Повторяю: мы сейчас отброшены как минимум лет на пять, а то и на десять, по уровню доверия к России, потому что никто уже не ожидал, что у нас возможно повторение 2000 или 1999 года. Но вы же понимаете, о чем идет речь — о переделе собственности, об удержании и закреплении власти. Это такие высокие ставки, что они думают: ничего, вызовем еще один кризис в стране, а потом как-нибудь все поднимем и поставим на ноги. По-своему.

— Евгений Григорьевич, каковы Ваши выводы и прогнозы относительно ситуации вокруг компании ЮКОС?

— Я попытаюсь смягчить эмоции, которые испытываю. Потому что, честно сказать, то, что происходит в эти дни, мне представляется отвратительным. Я постараюсь, чтобы это слово было единственным эмоциональным. А дальше буду придерживаться…

— … нормативной лексики…

-.. нормативной лексики. Говорить о фактах. С моей точки зрения, кампания против ЮКОСа разделена на два этапа. Можно сказать, это полноценная спецоперация, подготовленная со знанием всех приемов. Сначала, перед выборами, провели политическую часть операции, посадив руководителей или выдворив их за рубеж — если не прямо, то под угрозой ареста. Создали таким образом обстановку шельмования, видимо, в соответствии с убеждениями значительной части нашего народа. Эту операцию можно рассматривать как способ поднять рейтинг президента и популярность правящей партии перед предстоящими выборами. Всем должно было стать ясно: они являются борцами против олигархов, и они добиваются успеха, проявляют настойчивость и тому подобное. Сам президент взял на себя роль главного споуксмена от лица обвинения, хотя постоянно ссылался на независимость прокуратуры, суда и т. д.

— Мы очень часто слышим, что Михаил Борисович Ходорковский и компания ЮКОС якобы у кого-то что-то украли. Я могу Вас попросить остановиться на этом?

— В России происходила приватизация. Эта акция всегда внушает некие сомнения в исходе, потому что берется государственная собственность, которая каким-то образом делится. Кому-то достается больше, кому-то меньше — бывает, и несправедливо. А установить справедливость невозможно. Удовлетворительной законодательной базы не существовало. Я хочу напомнить, что программа приватизации была утверждена с согласия Верховного Совета, но закона о приватизации не было, по той причине, что между

Верховным Советом и правительством и президентом возникли острейшие разногласия. Если бы не достигли хотя бы какого-то равновесия сил, то программа никогда бы и не прошла. Приватизация была осуществлена, однако при ее подготовке встала принципиальная проблема: что делать? Можно распределить поровну. Но тогда, особенно если права будут закреплены за каждым, мы попадем в ситуацию, при которой распыленная собственность не позволит привлечь инвестиции, не позволит вести реконструкцию и так далее. Совершенно очевидно, что для развития экономики нужна определенная концентрация собственности. Поэтому использовали приватизационный чек, или ваучер, который можно продавать и покупать. До этого возникла идея именных приватизационных чеков, что как раз и позволяло замораживать распыление этих капиталов (кстати говоря, они были в плохом состоянии и мало кому нужны). Денег на то, чтобы выкупать государственную собственность, не было ни у кого.

Что такое ваучеры? Это некий искусственный спрос на государственную собственность. Но целиком их нельзя было всем раздать, потому что в России преобладало такое представление: фабрики — рабочим, земля — крестьянам. «Земля — крестьянам» — это еще понятно. Но «фабрики — рабочим» уже означает, что всем поровну раздать не получится, потому что есть учителя, врачи, военнослужащие, которые на фабриках не работают. Нужно было искать баланс интересов. Мне кажется, что он был найден. И, собственно, только на втором этапе, когда уже происходил процесс концентрации собственности, у кого-то появились какие-то деньги. Конечно, можно предъявить массу претензий. Я в свое время обращался к премьер-министру Черномырдину с письмом по поводу залогового аукциона по «Норильскому никелю», обращал внимание на несправедливость и так далее. Но мы хотели получить эффективных собственников. В чем заключается, с моей точки зрения, легитимация приватизации? Не в том, чтобы те люди, которые получили в свое распоряжение предприятия, потом осуществляли какие-то социальные программы, какие-то раздачи. Важно, чтобы они наладили эффективное производство, чтобы они обеспечивали рабочие места, чтобы они производили инвестиции. Если такие изменения происходят, то для меня это оправдание и легитимация. И когда уже в 2001 году на Владимира Олеговича Потанина прокуратура наехала с требованием, чтобы он заплатил за приватизацию еще, то я, хотя и был против залогового аукциона, выступил в его защиту. Потому что я видел, что комбинат стал работать гораздо лучше, просто несравненно, что на нем реализованы очень серьезные социальные программы, позволившие начать вывоз людей, которые уже не работают на Севере.

— Можно задать вопрос в такой форме: если бы Ходорковский не состоялся, у нас в карманах было бы больше?

— Нет, у нас было бы меньше. Потому что компания ЮКОС была и, в общем, пока остается одной из самых эффективных российских компаний. ЮКОС внедряет передовые технологии в нефтедобычу, делает колоссальные инвестиции, не говоря о той огромной программе гражданских проектов, которые осуществляются на деньги этой компании, точнее, деньги ее акционеров. Я хочу, чтобы наши граждане поняли: вина ни одного человека, арестованного по делу ЮКОСа, не доказана. Это первое. Второе: я глубоко убежден в том, что если бы эти обвинения рассматривались в независимом, открытом судебном процессе, то их невозможно было бы доказать. Я говорю не как юрист, я не разбираюсь во всех юридических крючках. Но как экономист могу сказать, что эти обвинения беспочвенны. Они имеют смысл только в двух случаях. Первый случай — это если вы хотите наказать, доказать, что вы сильнее, убить политически. Второй случай — если вы хотите отобрать собственность.

— И чего же хотят противники?

— Я как раз с этого начал. Первая часть спецоперации заключалась в том, чтобы убить политически. И вот мы уже видим, что, по крайней мере отчасти, проблема решена: Михаил Борисович, сидя в тюрьме, задумался, написал там письмо, которое некоторые расценивают как покаяние. Во всяком случае, он говорит, что нужно поддерживать Президента Путина, нужно считаться с государством, что он во многом был не прав и так далее. В политическом отношении после этого, я считаю, он уже не представляет опасности для правящего режима.

А вторая часть операции осуществляется как раз в эти дни. Это экономическая часть — отъем собственности, связанный с новыми обвинениями, поступившими от Министерства по налогам и сборам. У меня есть в распоряжении документы, мнения специалистов (не буду называть их имен просто потому, что и сам боюсь, и люди боятся — такая обстановка в стране), из которых следует, что все выдвинутые обвинения легко опровергаются. Стало быть, сейчас еще никакие обвинения не доказаны, суда не было. Сегодня я слышал по вашему радио, что Басманный суд решил ограничить время ознакомления с делом, чтобы ускорить процесс, и что вроде бы этого потребовали от Ходорковского. Он сам заявил, что хотел бы ускорить процесс! И после этого прокуратура обвиняет Ходорковского в затягивании! Это предлог, чтобы подвести компанию под банкротство, после чего ее можно будет по невысокой цене национализировать или перепродать другим лицам.

Так что из этих двух задач, которые, как можно предположить, были поставлены с самого начала, решаются обе. Я считаю, что реакция со стороны общества слишком спокойная. Бизнес вообще не реагирует на это дело, потому что боится. Каждый боится, что он будет следующим, несмотря на предупреждения, на гарантии президента, что, мол, дальше мы не пойдем, это изолированный случай. Но все прекрасно понимают, что это никакой не изолированный случай. Ведь был период в жизни российского бизнеса, когда он возник, становился на ноги и когда он был, да, не такой белый и пушистый, как ангелы в раю. Каждый прячет скелетов в своем шкафу, и поэтому боится.

Главное заключается не в том, что Ходорковский олигарх, что он ограбил Россию или что его назначили миллиардером. Дело не в этом. (Отчасти, может быть, это все и так, я не спорю. Хотя у меня большие сомнения относительно тезиса о том, что у нас пять-семь человек были назначены миллиардерами. Я вас уверяю, что ни г-н Алекперов, ни г-н Дерипаска, ни г-н Абрамович — а это самые влиятельные сегодня в России бизнесмены — не выходили на залоговые аукционы, их никто миллиардерами не назначал.) И беда не в том, что судят богатого человека за то, что он богатый. Беда в том, что судят незаконно. Точнее, власть утверждает, что она придерживается буквы закона, но то, как идет процесс, то, как выполняются все процедуры, свидетельствует, что, вероятнее всего, в Кремле есть некая фигура, которая управляет и прокуратурой, и судьями, которая заставляет действовать неизменно в интересах обвинения, а не в интересах справедливости.

— И мы знаем эту фигуру?

— Нет, я не знаю, даже и не буду говорить. Большинство граждан нашей страны убеждены, будто их низкая обеспеченность обусловлена тем, что несколько богатых людей ограбили весь российский народ. Я хочу, чтобы каждый задумался (как, наверное, было бы полезно задуматься накануне Октябрьской революции): а что, если бы мы забрали все богатства у состоятельных людей и раздали бы всем поровну, — стали бы мы от этого богаче, разумнее и так далее? Я лично глубоко убежден в том, что нет. Понемножку на каждого — это, как говорится, пропить, проесть, но не для того, чтобы, например, инвестировать. Именно для того, чтобы обеспечить процветание страны, мы вернулись к тем институтам рыночной экономики, которые в советское время были ликвидированы, в том числе к частной собственности. Право частной собственности должно восторжествовать по одной простой причине. Потому что оно является источником благосостояния для всех: и для тех, кто получает прибыль, и для тех, кто получает заработную плату, и — что не менее важно — для тех, кто получает пенсию, кто живет за счет налогов из государственного бюджета. В свое время кто-то из великих людей сказал, что народ заслуживает то правительство, которое он имеет. Я перефразирую и скажу, что народ не заслуживает процветания, не заслуживает хорошего правительства в том случае, если он не уважает права частной собственности. Это доказано всей историей человечества. В данном случае мы как раз являемся свидетелями нарушения права частной собственности. Как бы не возникла собственность!.. Людвиг Фейербах говорил, что любая собственность есть воровство. Это на его совести. Может быть, изначально она и была воровством, но потом собственность конституировалась и стала источником сильнейших стимулов для деловой активности, для развития…

Я утверждаю, что в данном случае мы имеем дело с традиционной, к сожалению, для нашей страны попыткой еще раз доказать, что право власти сильнее, чем право собственности. И в этом заключается беда. То обстоятельство, что речь идет конкретно о Ходорковском, имеет десятистепенное значение. Каждый человек, у которого есть собственность и который рискует вкладывать свои капиталы в бизнес, понимает, что находится под угрозой. Каждый гражданин, даже если у него нет денег для того, чтобы вкладывать в производство (как, кстати, и у меня — у меня нет своих предприятий, я живу на зарплату), каждый гражданин должен понимать, что зарплату кто-то платит. Если мы живем в рыночной экономике, то платят те люди, которые организуют эти предприятия, которые располагают необходимыми средствами. Мы, проведя свои реформы и преобразования, уже признали, что частная инициатива и частная собственность эффективнее, чем государственная собственность и государственное предпринимательство. Давайте будем последовательны. Сидеть на двух стульях еще никому не было удобно. Государство должно играть свою роль — должно обеспечивать справедливость. Скажу точнее: справедливость, но законную. Потому что для нас принципиально важно именно исполнение закона. У нас, к сожалению, справедливость иной раз понимается как нечто отличное от закона. Это значит жить по понятиям, вместо того чтобы жить по закону. В данном случае важен закон и соблюдение его духа и буквы. Нельзя, чтобы власть эксплуатировала закон, а все остальные — ему только подчинялись.

— Почему, на Ваш взгляд, представители власти не желают видеть рациональное зерно в том, что Вы сейчас говорите?

— Я глубоко убежден в том, что все представители власти или, по крайней мере, большинство их прекрасно понимают то, о чем я говорю. Больше того, не будучи у власти, они, я уверен, готовы были последовательно бороться за торжество законности. Но, получив власть, понимаешь, что следовать закону значит отчасти жертвовать ею ради закона. Есть интересная притча, которую мне рассказал бывший посол Германии в России Йорг фон Штуднитц. Карл Фридрих II, прусский король, решил создать у себя независимый суд, издал соответствующий указ. И вот один из крестьян обратился в этот независимый суд с жалобой на короля: его чиновники отобрали землю, которая по праву принадлежала крестьянину. Фридрих удивился, но согласился с решением суда. Не стал никуда звонить, не стал добиваться сохранения своего престижа, своего лица. Я думаю, что немцы назвали Фридриха II Великим не потому, что он одерживал большие военные победы (кстати, не над русскими войсками), а потому, что он создал этот прецедент (затем были другие прецеденты). Действительно, в Германии еще до всякой демократии появился независимый суд.

— Так каковы, на Ваш взгляд, перспективы развития ситуации с Михаилом Ходорковским?

— Власть, конечно, может настаивать на том, чтобы выиграть весь процесс, никакого ущерба не нанести своему престижу. И это означало бы, что она хочет закрепить свою победу над бизнесом. Это дело губительное. Я думаю, что в конце концов оно выльется в снижение темпов развития российской экономики, падение деловой активности. Могу сказать: хотя у нас очень хорошие показатели в 2003 году, тем не менее поток российских частных капиталов имел отрицательное значение, т. е. утекал за рубеж. Он возмещался притоком иностранных кредитов, но в целом отрицательное влияние этих событий сказывается.

Я бы рекомендовал и власти, и бизнесу другой вариант. Нужен открытый состязательный процесс, на котором, кстати, настаивал сам президент. Вот давайте мы его и организуем, да так, чтобы все могли убедиться: со стороны власти нет давления. Это выход и для власти, и для Ходорковского. Я убежден, что в таком процессе обвинения против Ходорковского не будут доказаны. И я бы хотел подчеркнуть: этот момент важен как раз для того, чтобы граждане России стали больше уважать свои права и себя, стали каким-то образом организовываться. Не ради подрыва авторитета власти, власти президента и так далее, а ради укрепления государства посредством создания независимых политических организаций. Они создали бы сдержки и противовесы в нашей политической системе, чтобы мы могли развиваться демократическим путем. Либералы никогда не выступали и не могут выступать за ослабление государства. Они всегда за торжество закона и правопорядка. Ведь только в этих условиях человек может воспользоваться свободами. А свое процветание, процветание своей семьи и своего государства может обеспечивать только свободный человек.

— Ответьте, пожалуйста, на вопрос от Александра: «Пятнадцатикратная разница между уровнем жизни самых богатых и самых бедных — это итог вашей политики так называемого либерализма?»

— Я утверждаю, что реформы в России осуществлены успешно. Лично я удовлетворен тем обстоятельством, что в России создана рыночная экономика и не стало товарного дефицита. Давайте уточним, что означает пятнадцатикратная разница. Это соотношение между доходами 10 % самых богатых и 10 % самых бедных. Примерно тот же показатель и в США, и в большинстве развитых стран. Вы скажете, что для такой бедной страны, как Россия, это многовато. Я соглашусь: да, многовато. Предпочел бы, чтобы этот разрыв был сокращен. Но опыт показывает, что он сокращается только в результате развития экономики, а не вследствие операции «отнять и поделить». Наоборот, разрыв в доходах создает сильные стимулы для экономической активности и повышения доходов. Страны равного с Россией уровня развития имеют степень дифференциации существенно выше, чем у нас. Я по памяти приведу в пример другой коэффициент — коэффициент Джини, это также характеристика социального, имущественного расслоения. В Великобритании — 0,32, в России — 0,37, в Бразилии — 0,60, в США — 0,41. То есть мы находимся примерно в том же положении, что и остальные страны. Но беда в том, что вот этот самый децильный коэффициент (отношение 10 % богатых к 10 % самых бедных) в 1990 году равнялся 4,5!

Поэтому и советская экономика не развивалась. Здесь есть определенное противоречие, и вообще экономика — вещь несправедливая. Но если вы берете более конкретный аспект, то должны сами себе сказать, чего вы хотите: хотите быть богаче и развиваться или хотите справедливости — с той точки зрения, как все поделено. Я предпочитаю именно развитие. Тогда появляется шанс и на более справедливое, более эффективное распределение. А борьба между эффективностью и справедливостью, если хотите, между добром и злом в смысле Достоевского, — это вечная драма любого человеческого общества.

— Что делать? Какие перспективы?

— Если говорить о большинстве граждан, я считаю, единственное, что мы можем делать, это проявлять гражданскую активность, сопротивляться попыткам властей нарушать закон, ущемлять наши права. Это самое главное. Драма России сегодня не в том, что у нас плохой президент, — у нас очень хороший президент; и не в том, что у нас плохое правительство, — у нас вполне приличное правительство, в котором у меня немало друзей. Народ пассивный. Он не хочет заботиться о своих правах, не хочет настаивать на том, чтобы соблюдались его права.

— Он очень даже хочет. Вот посмотрите, что нам с вами пишут. «Стоимость проезда в метро выросла в 200 раз, тогда как минимальная зарплата в 9 раз. Это все гримасы либерализации реформ». «Неужели Ясин серьезно полагает, что сейчас труженикам живется лучше, чем в застойное время?» Это пишут те, у кого активная позиция.

— В чем эта активность заключается? Позвонить на «Эхо Москвы»? Извините, но что это за геройство? Вы же ходили на выборы мэра Москвы, вы голосовали за Лужкова, вы же там не требовали, чтобы не повышалась стоимость проезда в метро. Вы не жаловались на Лужкова за то, что он вам добавляет пенсию, тогда как в других регионах этой добавки нет. Если вы просто будете писать в газеты — это одно дело. Другое дело, что должны быть институты гражданского общества, должны быть политические партии, которые способны отстаивать независимую позицию. Пять-шесть лет назад это все было возможно, но мы проходим какую-то необходимую фазу. С моей точки зрения, именно сейчас наступило время, когда нам нужна демократия. Она у нас только сейчас зарождается. А демократия, как сказал один американский сенатор, это такой вид спорта, в котором важно не наблюдать, а участвовать.

— Кризис либерализма имеет место быть?

— Конечно, имеет. Было бы смешно это отрицать. Но, с другой стороны, надо сказать, что либерализм имеет очевидные заслуги перед Россией, которые, может быть, еще не вполне оценены. Но со временем люди поймут, что свобода стоила тех испытаний, которые нам пришлось перенести. Я никогда не рассчитывал на то, что Россия — такая уж свободолюбивая страна и что большинство населения высоко ценит либеральные ценности. Это будет длинная история. Но я бы хотел, чтобы всегда звучал голос тех людей, для которых свобода — высшая ценность, чтобы число таких людей увеличивалось. И если кризис либерализма заключается в том, что правые партии потеряли места в Думе, то это не смертельно. Это урок, опыт, из которого мы должны извлечь уроки, сделать выводы. Я думаю, что сейчас важен не либерализм, а демократизация страны, это более существенная задача.

— Евгений Григорьевич, на волнах «Эха Москвы» завершено голосование по вопросу «Верители вы в справедливость суда над Михаилом Ходорковским?». За несколько минут прямого эфира нам позвонили 5907 человек. Из них 18 % верят в справедливость суда над Ходорковским и 82 % не верят. Как Вы прокомментируете такой результат голосования?

— Я присоединяюсь к большинству.

Когда я говорю «с нами», то имею в виду в широком смысле людей, населяющих Россию, и в узком смысле тех их них, для кого слово «Апрель» — не только название месяца. Название писательского объединения «Апрель», возникшего на гребне российской демократической революции, это символ, так же как «Тарусские страницы» или «Метрополь», означающий сопротивление гнету, порыв к свободе. И пускай сегодня эти символы не на слуху, их мало кто вспоминает, но для людей моего поколения и моего социального слоя они живы, они воплощают ценности, которые будут дороги для нас всегда.

«Что с нами было? Что с нами будет?» — этими вопросами сегодня задаются дорогие мне люди, которым десять лет назад казалось, что они знают, чего хотят, и которые мыслили едино, но потом по-разному восприняли революционные события. Лишь немногие сразу поняли закономерность происходящего, даже если оно сильно отличалось от ожиданий. Кое-кто занял враждебную позицию в отношении реформ или тех методов, которыми они проводились. По правде говоря, я лишился многих близких друзей из-за разницы во взглядах.

Большинство же было разочаровано и во многом потеряло прежнюю ясность ориентиров.

Помню семинар, который проходил в 1993 году в Президиуме Академии наук. На нем присутствовали многие знаменитые диссиденты, в том числе Буковский, Максимов, А. Зиновьев, почти единодушно и в самых резких выражениях поносившие реформы и реформаторов, утверждавшие, что мы имеем прежний тоталитаризм и что либо Россия вовсе неспособна жить как цивилизованные страны, либо все придется начинать сначала. Один только Василий Аксенов призвал к благоразумию: побойтесь Бога, где это видано, чтобы, вчера избавившись от дракона, уже сегодня стать белыми и пушистыми.

С тех пор минуло десять лет. Что-то отстоялось, утряслось. Виднее стало, что мы потеряли и что обрели. В то же время определились новые угрозы. Мы переживаем утрату культуры и массового читателя, беспокоимся по поводу судеб демократии и гражданских свобод в нашей стране. Мы забыли о дефиците, в магазинах полно товаров — но нет денег, труднее их зарабатывать. Жизнь принадлежит отнюдь не гигантам духа, а порой мелким и малообразованным людишкам, которые наловчились извлекать доллары из всего. Этого ли мы ждали?

Именно в связи со сказанным хочу коротко высказать мои соображения относительно происшедших событий и того, что следует ожидать.

Революция, демократическая революция. Она покончила с коммунизмом.

Не так давно отмечали очередную годовщину августовских событий 1991 года. В публикациях о том времени я прочитал: а ничего не было. Был какой-то верхушечный заговор, одна часть номенклатуры сменила у власти другую, и только. Народу все равно.

Ну что ж, Людовик XVI в день взятия Бастилии написал в дневнике: сегодня ничего не произошло.

Накануне августа 1991 перед нашей страной стояли три глобальные проблемы, не решавшиеся десятилетиями.

• переход от плановой экономики к рыночной;

• переход от тоталитаризма к демократии;

• переход от многонациональной империи к национальному государству, почти повсюду в мире уже завершившийся.

После августа 1991 все эти проблемы стали решаться. Не буду говорить деталях, но факт, что ныне мы живем в рыночной экономике, и теперь, как всюду в мире, магазины полны товаров. Распался СССР: это многим не нравится, но факт, что сегодня в России, родине многочисленных народов, 80 % населения составляют русские, и это способствует консолидации страны.

Наиболее спорный вопрос — демократия. Очень многие представители интеллигенции не считают возможным называть нашу страну демократической только потому, что в ней действуют формальные институты демократии, но реальная демократия подменяется управляемой. Власти стремятся контролировать СМИ и зачастую пускают в ход «административный ресурс» ради достижения желаемого для них исхода выборов. Все это верно, но я призываю быть реалистами.

Демократия — это не та политическая система, в которой происходит только то, что нравится либеральной интеллигенции. Это система, образующая каркас государства, в котором вместе живут разные люди, и воплощающая в действительность то, что соответствует пониманию и воле большинства. Да, демократия предполагает соблюдение прав меньшинства, но в действительность, в реальную политику воплощается все-таки воля большинства. И если большинство сегодня ценит достаток и защищенность больше, чем свободу слова и право голоса, если оно предпочитает нынешнего президента другим лидерам и готово терпеть злоупотребления властью, значит, такова сегодня российская демократия.

Если вы хотите, чтобы в России полностью соблюдались все права и свободы, чтобы СМИ были независимыми, что бы власти не стремились влиять на исход выборов и судебные решения, чтобы вам здесь все нравилось — подчеркиваю, сегодня, в России, — значит, вы хотите иного строя, может, своего рода либеральной аристократии. Тогда другое дело.

На мой взгляд, в России сегодня демократия есть, какая есть, к другой мы еще не пришли. В ней на выборах за четко либеральные и демократические позиции голосует не более 15 % избирателей. И это устойчивые результаты, не подверженные манипуляциям политтехнологов. Как и то, что 85 % голосует за иные ценности. Увы!

Вернемся к вопросу, что с нами было. Если согласиться со сказанным, то следует признать: события, происходившие в нашей стране между мартом 1989 года и октябрем 1993 года, пиком которых стал август 1991 года, были революцией, ибо в итоге все три упомянутые выше проблемы, хорошо или плохо, но решены.

Я имею в виду наши государственные символы: герб (двуглавый орел), гимн (ремейк советского) и флаг — российский триколор. Герб символизирует дореволюционные (1917 года) традиции, гимн — советские, флаг, так уж вышло, лично для меня воплощает новую демократическую Россию. Для меня неважно, что этот флаг введен некогда царем Петром для торгового флота и что он переделан из голландского. Для меня существенно, что в августе 1991 года гигантское трехцветное полотнище, сшитое на деньги российских предпринимателей, демонстранты несли к Белому дому. И что именно этот флаг сменил красный советский.

Читатель, видимо, догадывается, что советский гимн мне решительно не нравится. Да и двуглавый орел далеко не символ свободы и демократии: старая Россия — весьма неподходящий источник, чтобы черпать из него идеалы для будущего.

Однако институты и ценности, образующие сегодня лицо российского общества, представлены именно этими тремя символами со всеми вытекающими отсюда противоречиями и проблемами.

Старые русские ценности, на сохранении и утверждении которых как на знаках особости нашего исторического пути, моральной миссии России настаивают патриоты, носители традиций и православная церковь, ныне, после отказа от советских установок, стараются возродить. И они ожили в разных обличьях, например в возрождении казачества. К ним тяготеет часть общества. Хотя надо признать, что они вряд ли могут содействовать росту экономики, благосостоянию народа, ибо большей частью носят непродуктивный характер. Таково, во всяком случае, мнение большинства социологов, исследующих проблему.

Советские ценности, поначалу воспринимавшиеся как полное отрицание «старого мира», на поверку оказались во многом их продолжением и развитием. Они были и отрицанием, и развитием. Они были на деле отрицанием капитализма, а с феодализмом совмещались, и чем дальше, тем больше. Коллективизм — продолжение общинности и артельности, приоритет общих интересов над частными, духовности над материальными благами; государства над подданными; пролетарская диктатура — продолжение нестяжательности самодержавия; произвол чиновников и беззаконие — почти в неизменном виде — как следствие этих совпадений. Во всяком случае, советские ценности оказались столь же непродуктивны.

Но были, конечно, и отличия. Образование и наука стали всенародными приоритетами. Россия стала городской и металлической. Сами навязываемые сверху ценностные установки вызывали отторжение и способствовали не то чтобы индивидуализму, но атомизации общества. Оттесняемые на второй план материальные стимулы превратились в манию потребительства, постоянную погоню за «иностранными шмотками». В этих порой безобразных формах в России созревали начала частной собственности, рыночной экономики, отделения человека от государства.

Новые ценности, необходимые демократической стране с рыночной экономикой, надо признать, распространены были слабо. Имелись предпосылки, благоприятные условия для сравнительно быстрого созревания, но не более того. Попытки отыскать в прошлом России либеральные традиции, безусловно весьма полезные, все же показывают, на мой взгляд, что по-настоящему таких традиций в их цивилизованном виде почти не было. Во всяком случае, они были распространены либо очень поверхностно, либо отдельными очагами, как, например, строгая деловая этика в среде старообрядцев. Реформы Александра II, самая яркая попытка приживления в России либеральных институтов, были половинчаты и слишком быстро кончились. Так что во многом пришлось начинать сначала, оглядываясь скорее не на свою историю, но на западный опыт.

И тем не менее дело пошло. Реформы Гайдара возродили ключевые институты рыночной экономики — свободные цены, частную собственность, свободную торговлю. Эти институты сами по себе стали порождать новые нормы поведения. Становление других институтов требует гораздо больше времени.

Верно, что начавшаяся эра первоначального накопления в условиях ослабления государства, неизбежного в период революции, породила колоссальную преступность, коррупцию, беззаконие, казавшиеся концом всего, ставшие источником безмерного разочарования для тех, кто мыслил категориями политико-экономического романтизма. Но вообще-то совсем нетрудно было догадаться, что раб, получивший свободу, еще не свободный человек; что вся это грязь и пена вовсе не случайность, а неизбежная плата за безмерную терпимость общества к тоталитаризму и произволу.

Теперь, по прошествии пятнадцати лет, для истории срока ничтожного, мы видим, что многое изменилось к лучшему. Сложились важные политические и экономические институты. Укрепилось государство. Лучше собираются налоги. Мы пережили кризис 1998 года, который неожиданно обернулся оживлением экономики. И при этом, пусть медленно, продолжаются либеральные реформы в экономике, хотя в 1999 году казалось, что мы вползаем в полосу полуреставрации. И сейчас многие видят ее угрозу. Но давайте смотреть на вещи реально: происходит или нет процесс утверждения в обществе новых продуктивных ценностей?

Можно занять такую позицию: нет и все. Власть мне не нравится. Путин не желает прекращать войну в Чечне и теперь ущемляет свободу слова. Ничего хорошего нет. Либо бороться, либо вешаться.

Но это неумная позиция. Скажу точнее: кто-то в обществе должен придерживаться такой позиции, чтобы были обозначены крайние альтернативы на политической сцене. Это роли в политическом театре, без которых пьеса теряет остроту интриги. И спасибо тем, кто берет их исполнение на себя

Но если мы не актеры, а зрители в этом театре, то надо принимать условности театральных эффектов и составить для себя более адекватное представление о действительности. А тогда придется признать: процесс утверждения новых продуктивных ценностей происходит, и причем довольно быстро относительно того, с чего все начиналось и чего можно было ожидать при тех естественных темпах изменений в институтах и культуре, которые наблюдались в других странах и в других условиях.

В то же время этот процесс идет очень медленно относительно тех вызовов, с которыми сталкивается страна, тех задач, которые она должна решать, чтобы преодолеть отставание и войти в семью свободных процветающих наций.

В итоге в российском обществе сегодня сосуществуют и борются три ряда институтов и ценностей, три разные культуры: старорусская, которая стремится возродиться; советская, которая стремится сохранить позиции, воспользовавшись недовольством, протестными настроениями большинства людей, порожденными тяготами реформ; и новая демократическая. Последняя вначале опиралась на массовую базу движения против коммунизма и тоталитаризма. Но теперь эта база съежилась, поскольку реформаторов и демократов считают виновными в связанных с реформами кризисах (экономическим и социальным), со снижением уровня жизни. Новая демократическая культура еще не доминирует. Однако развитие рыночной экономики, предпринимательства, новых общественных отношений постоянно содействует ее укреплению и распространению.

Интересно, что три эти культуры находят адекватное отражение в расстановке политических сил, в голосованиях избирателей. Но не только: они сосуществуют в наших душах, в разных пропорциях у каждого. Ясно, что их столкновение во многом определяет и те проблемы, которые стоят в повестке дня развития страны.

Теперь, не драматизируя ситуацию и не впадая в благодушие, попытаемся оценить те главные вызовы, с которыми мы сталкиваемся сегодня, в итоге всех потрясений, которые пережила страна на протяжении последних пятнадцати лет.

Мы в новой реальности: политическая стабилизация и экономический рост сменили эпоху революции и повторяющихся один за другим кризисов. Реформы в основном достигли цели, но, как и всякие реформы, они лишь предпосылка подъема и развития, но не их замена. Мы получили билет на участие в мировой гонке, но не гарантии призового места. Это другая, принципиально новая задача. И в ее решении мы будем сталкиваться со следующими вызовами:

• бедность;

• глобализация;

• модернизация;

• авторитаризм;

• изменения институтов и культуры.

Прежде чем перейти к обсуждению, хочу напомнить известный тезис Арнольда Тойнби: вызов есть стимул развития; ответ на вызов либо по силам данной цивилизации, и тогда она делает шаг вперед; либо она неспособна дать адекватный ответ — и тогда приходит в упадок.

Бедность в России сегодня имеет непомерные масштабы. Значительная доля граждан живут на доходы объемом ниже прожиточного минимума, не имеют доступа к благам современной цивилизации и поэтому не имеют потенциала развития. Из-за этого уменьшается и потенциал развития страны, скрытый в людях, которые могли бы внести свой вклад, но не внесут, потому что их способности останутся втуне.

Более того, разрыв между бедностью и богатством, если он превышает допустимые пределы (для нас это 8–10-кратная разница между доходами 10 % самых богатых и 10 % самых бедных), становится источником социальных конфликтов, постоянного напряжения, отнимающего силы общества, противостояния власти и общества.

Речь идет не о каких-то социальных гарантиях и льготах, но о таком порядке, который позволил бы большинству граждан зарабатывать на достойную жизнь. Без этого демократия останется мечтой и иллюзией.

Ответ простой: подъем экономики.

Глобализация. Вызов этот состоит в том, что весь мир открыт и большинство стран, во всяком случае развитых, обладают своим местом на его рынках, в международном разделении труда. Мы были долгое время закрыты, и когда пришли в открытый мир, то обнаружили: рынки поделены, а то, что мы умеем делать, зачастую не нужно даже нам самим, так как уступает товарам конкурентов по качеству, дизайну и т. п. При этом процесс глобализации, состоящий во все большем открытии рынков потокам товаров, услуг и капитала, угрожает нам оттеснением на позиции сырьевого придатка развитых стран. Уже сейчас мы в основном играем эту роль. Научиться делать конкурентоспособные изделия с высокой долей добавленной стоимости, не считая вооружений, — значит преодолеть в себе нечто исконное, почти непременный элемент национальной самоидентификации, комплекс извечной отсталости: мы не такие организованные и меркантильные, но зато у нас широкая душа.

Некоторым этот вызов кажется непреодолимым, и они призывают смириться и закрыться, раз Россия не Америка и никогда ею не будет. В том то и опасность: закрыться — значит не ответить на вызов и обречь страну на отсталость и упадок. И на бедность.

А ответ понятен: напряженная работа по завоеванию рынков, особенно производство новых конкурентоспособных продуктов, в том числе интеллектуальных, открытость и свобода большие, чем у других, и, как следствие, подъем экономики.

Модернизация есть, собственно, ответ на вызовы бедности и глобализации, если иметь в виду, что она обеспечит подъем экономики за счет роста производства конкурентоспособных продуктов и повышения эффективности. Смысл ее в преодолении отсталости, в том числе в техническом оснащении экономики, но это даже не главное. Главное — расстаться с косностью, привычной по советским и дореволюционным временам, быстро ухватывать и осваивать все лучшее в мировой практике, добавляя свои ноу-хау.

Напомню недавние дискуссии о Португалии, которую вдруг стали упоминать в качестве маяка для России. Многие усмехались: тоже мне пример! Мы по населению в 15 раз больше, масштабы наших экономик несопоставимы. А уж политическая и военная сила — говорить нечего. Но в том-то и дело, что нам даже сегодня легче догнать США по военной силе или основные европейские страны по объему производства, чем маленькую Португалию по ВВП на душу населения.

По данным Мирового банка[34], в 1999 году Россия производила душевого ВВП (точнее, валового национального дохода, разница невелика) 6990 долларов США в год, а Португалия — 15 860. То есть мы имели душевой доход, равный 44 % португальского. И увеличить его более чем вдвое лет за 15–20 — это гораздо больший подвиг, чем добиться стратегического равновесия с НАТО. Такого прорыва к благосостоянию наша страна еще никогда не совершала. Поэтому усмехаться не стоит.

Вызов же в том, что модернизация может осуществляться двояко — сверху и снизу. Российская традиция — модернизация сверху, усилиями власти и с подавлением низов. Начиная с Петра I, когда мы стали бороться с отставанием, почти вся наша история — это история отставания и модернизации сверху в стремлении его преодолеть.

Модернизация сверху привлекательна для власти, поскольку, как кажется, сулит более быстрые результаты и оправдывает усилия государства.

Модернизация снизу основана на повышении экономической активности за счет предоставления максимальной свободы, ограничиваемой только демократическими процедурами в интересах всех. Отсюда большая неопределенность в каждый данный момент, порой невозможность для власти просто и быстро, с нарушением правил решать текущие проблемы. Нельзя точно сказать, когда будут получены желаемые результаты, и всегда есть сомнения, будут ли они получены вообще. Но сегодня только такая модернизация способна перевести Россию в постиндустриальную эру.

Соблазн поставить на государственную власть, проистекающий из традиции, постоянно висит над нами. Двуглавый орел и советский гимн как бы освящают это путь, подсказывая: это наш особый путь, отвечающий нашим традициям и культуре. Но это гибельный путь, потому что он еще позволяет догонять на этапе индустриализации. Мы этот этап не просто прошли, а проскочили. А для постиндустриального общества, для экономики, основанной на знаниях (knowledge based economy), этот вариант не подходит.

Ответ на вызов состоит в том, что бы не сбиться, чтобы твердо ориентироваться на модернизацию посредством частной инициативы и открытости.

Авторитаризм — это как раз вызов, обусловленный стремлением власти подгонять события и принуждать людей к быстрому самосовершенствованию ради благих целей модернизации. А заодно и для своего укрепления. Со временем абстрактная идея совершенствования людей и страны легко вытесняется абсолютно конкретной идеей самоукрепления. В истории такое случалось сплошь и рядом, особенно если роль граждан исполняют послушные, хотя и лукавые, подданные, предпочитающие кусок хлеба за послушание и возможность воровать борьбе за свои собственные права.

Ныне в России есть две активные социальные силы, способные служить ее развитию: бизнес и бюрократия. Я оставляю в стороне гегемона былых времен, ибо сейчас он не является силой развития, да и не являлся никогда, оказавшись, вследствие распространения марксистской догмы, удобным объектом демагогии со стороны людей и партий, желавших захватить власть от имени трудящегося большинства.

Бюрократия — это власть государственного аппарата, если он получает возможность управлять политическими лидерами и если последние опираются в осуществлении своей политики прежде всего на госаппарат. При этом законы бюрократии навязывают определенные линии поведения людям, исполняющим в ее структуре определенные роли, даже если люди эти пришли со стороны с самыми лучшими помыслами. Один из таких законов состоит в том, чтобы за каждой ролью в служебной иерархии оставить максимум полномочий и минимум ответственности. Ответственность предпочтительно передавать наверх, убеждая начальство в том, что только оно может принимать ответственные решения и что если это будет делать кто-то другой, то роль и влияние его, начальства то есть, преуменьшится. Логика бюрократического правления приводит к тому, что в конце концов наверху иерархии должен быть один начальник, верховный правитель, ответственный за все. А уж полномочия останутся распределенными.

Ставка на бюрократию как на главный инструмент осуществления политики, в том числе реформ и модернизации, в силу действия указанного закона неизменно ведет к авторитаризму.

Бизнес устроен иначе. Хотя каждая компания в отдельности обычно управляется авторитарно и при этом стремится к доминированию на рынке вплоть до монополии, все вместе они образуют сеть рыночных отношений. Сеть, а не иерархию, это принципиально важно. Сеть взаимодействий, где сила одних сталкивается со многими другими силами, обладающими экономическими, а не административными ресурсами; где стремление кого-либо установить гегемонию наталкивается на противодействие. Поэтому предпочтительно договариваться и устанавливать общие правила игры.

Конечно, конкретные предприниматели прежде всего, особенно у нас, готовы вступить в сговор с властью, купить ее и сделать инструментом реализации своих интересов. Но одни преуспевают в этом деле, а другие — нет, всех облагодетельствовать нельзя. Потом первые обнаруживают, что нанявший вооруженных охранников (а административный ресурс сродни пистолету Макарова) всегда находится под угрозой нападения с их стороны. Эти истины наш бизнес как раз сейчас осваивает.

Поэтому в конечном счете бизнес объективно заинтересован в демократии, гражданских свободах. Так было в годы Французской революции, так есть и сейчас. Безусловно, буржуазия может верно служить диктатуре и извлекать из этого выгоды. Но предпочитает все же не прислуживаться.

В нашей нынешней ситуации эти две силы, бюрократия и бизнес, сосуществуют и сотрудничают. Иначе быть не может. Но кроме того, они и борются друг с другом за влияние. И есть хороший способ понять, кто побеждает: если усиливается авторитарный стиль, то бюрократия; если авторитаризм сталкивается с сопротивлением и уступает, то бизнес.

Опасность авторитаризма и бюрократии в том, что они подавляют свободу и инициативу, препятствуют развитию общества. С постиндустриальным обществом они вовсе не совместимы. Они могут осуществлять модернизацию, но только сверху. Они исходят из того, что свободные люди, в силу их пороков и неготовности к свободе, неумения ею воспользоваться, нуждаются в контроле с их стороны. Отсюда тяга к управляемой демократии, которая есть не что иное, как сочетание формальных демократических институтов (как было и при советской власти) с реальной властью бюрократической иерархии. Вызов авторитаризма состоит в том, что российскому обществу после демократической революции вновь может быть навязана традиционная в своей основе модель, опирающаяся на двуглавый герб и советский гимн, лишающая страну исторической перспективы.

Каков ответ на этот вызов? Ответ один: противодействие бюрократии со стороны гражданского общества, последовательная борьба его институтов и наличных социальных сил за свободу и демократию.

Вы скажете: да будет, наслушались! Вы вроде серьезный человек, а несете бог знает что.

Но я не вижу другого ответа. И если он слаб, значит, плохи наши дела.

Но, как мне кажется, он не так уже слаб, когда помыслишь долгосрочными категориями. Бизнес сам не может и не должен заниматься политикой. Но он может, должен и будет питать те институты гражданского общества, которые смогут, чем дальше, тем эффективней, противостоять вызову авторитаризма. Они защищают его интересы, а с ними и интересы всего общества на пути его здорового развития под демократическим российским триколором.

Вызов культуры. Здесь я имею в виду культуру в самом широком смысле, о чем говорилось выше: неформальные институты, общепринятые ценности, нормы поведения и отклонения от них, которые общество терпит, делая, в свою очередь, нормами.

Наша традиционная культура характеризуется низкой продуктивностью, в значительной мере ориентирована на государственный протекционизм и на стимулы, исходящие от власти. Бесконечные сетования последних лет и призывы возобновить эти функции обращены к государству, которое прекратило выполнять их в прежнем объеме (просто не могло). Но это плохо, очень плохо. Это значит, что мы не граждане, а подданные и что процесс вылупления первых из вторых еще где-то в начале, если он вообще возможен для поколений, рожденных подданными. Может, сорока лет, в течение которых Моисей водил евреев по пустыне, чтобы в землю обетованную пришли свободные люди, для нас мало?

Я не смогу здесь охватить эту огромную тему. Ограничусь только некоторыми замечаниями, которые должны показать, что этот вызов, видимо, самый важный.

Перуанский экономист Эрландо де Сото написал книгу «Загадка капитала» с подзаголовком «Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире»[35]. Автор на основании серьезных исследований показывает, что в бедных и развивающихся странах имеются, даже в руках наименее состоятельных слоев населения, значительные ресурсы, которые могли бы быть пущены в оборот и приносить доход, т. е. могли бы превратиться в капитал. Например, можно взять кредит под залог жилья, чтобы создать бизнес. Но этого не делается, ресурсы иммобилизованы. Почему?

В культуре этих народов капитал отсутствует или воспринимается как институт только очень небольшой частью населения. Для американца, напротив, ощущение, что его деньги лежат в чулке, — стимул к действию. Их нужно поместить в банк или в пенсионный фонд, через которые кто-то привлечет эти деньги в дело, приносящее доход. Ресурсы работают, приносят богатство и процветание. Всего 200 лет назад или даже меньше этого и на Западе не было в менталитете большинства населения, не было и капитализма. Все социальные процессы протекали замедленно, противоречия разрешались разрушительными войнами и революциями, а не ростом богатства.

В большей части мира, в том числе и в России, дело и сегодня обстоит так же. В чем же дело? Может быть, в национальном характере, во врожденных отличиях западного человека? Опыт Японии, Кореи, ряда других стран Юго-Восточной Азии показывает, причем весьма убедительно: это не так. Макс Вебер в своем знаменитом труде «Протестантская этика и дух капитализма» доказывал, что протестантская религия утверждает ценности (трудолюбие, экономность и накопление, образование), которые способствуют прогрессу, тогда как конфуцианство, например, прогрессу не способствует. Теперь мы увидели, что это не так. Конфуцианская, буддистская, синтоистская культуры не стали препятствием прогрессу, когда сложились условия, позволившие народам так называемой «рисовой культуры» (тщательность, систематичность, дисциплина и обязательность) усвоить высшие технические достижения, успешно осуществить индустриализацию, войти в высшую лигу развитых и богатых стран. Так что и нам путь не заказан. Но чего недостает?

Ключевое слово — доверие. Почему мы не вкладываем наши сбережения в банки, в ценные бумаги? Поэтому что нас не раз обманывали. Доверие существует, но в узком кругу: семья, друзья; а уже по отношению к товарищам по работе градус доверия понижается. Партнеры в бизнесе также стараются держаться определенного круга, разделяя рынок на сегменты, за пределами которого — армия охранников, адвокатов и др., а поэтому лучше далеко не ходить. Хотя бизнес требует постоянного расширения контактов и доверия не только к тем, с кем знаком лично, но и к неперсонифицированным институтам. Чем меньше доверия, тем выше так называемые трансакционные издержки, тем уже масштабы и ниже доходность бизнеса. Богатство развитых стран — от институциализированного доверия. Поэтому события вокруг компании Enron или Worldcom, искажавших отчетность в интересах менеджмента, вызвали столь болезненную реакцию в США. Мы даже немного злорадствуем: видите, и у них нечестность. Но признанное преступлением в Enron для нас — массовое, общепринятое явление. У нас до 35 % предприятий убыточны в течение многих лет и непонятно как существуют, они должны бы давно закрыться, но не закрываются. Потому что фальсифицируют отчетность, живут наполовину в тени, не платят налоги, предпочитая платить долю бандитам и чиновникам. Ничего особенного,(tm) же самое де Собо наблюдал в Перу и в других странах, убедительно показав, что это главная причина бедности и низких темпов экономического роста.

Как вырваться из порочного круга, как изменить институты и ценности миллионов, чтобы резко повысить уровень доверия в обществе и реализовать на благо людей все достижения современной цивилизации?

Мой ответ таков: институты и ценности меняются медленно, но все же меняются под влиянием изменений в экономических и социальных отношениях. Свободные цены и жесткие бюджетные ограничения устраняют дефицит, и люди перестают закупать впрок. А ведь запасание дефицита — это институт, норма поведения. Перестают воровать «дворники» на автомобилях, если их всюду можно купить по доступной цене. Это самые простые и самые доступные изменения. Дальше — сложнее.

Но дальше снова нужно обратиться к активизации гражданского общества. Чтобы ограничить вмешательство государства, чтобы оно, не доверяя своему народу, не строило управляемую демократию. И чтобы, отвечая на недоверие недоверием, народ не игнорировал призывы политических лидеров к сотрудничеству в общих интересах. Да, реальная демократия плохая система, но лучшей нет. Люди, особенно поначалу, ведут себя порой как дикари. Но не существует никакого другого способа сделать их гражданами свободного общества, кроме как дать им возможность накопить собственный опыт жизни в условиях демократии.

Будет либо первое, либо второе, либо третье. Так я обозначу применение испытанного сценарного подхода к предсказанию будущего.

Первый сценарий — оптимистический. Предположим, что в течение пяти-шести лет все задуманные институциональные реформы — от налоговой до пенсионной, административной и военной — будут доведены до конца, причем без серьезного искажения их первоначального замыла. Дебюрократизация экономики и снижение налогов, возрастание доверия приведут к созданию благоприятного делового климата и росту инвестиций. Усиление конкуренции, в том числе за счет развития малого и среднего бизнеса, заставит российских производителей научиться делать конкурентоспособные продуты с высокой добавленной стоимостью, и они смогут прорваться на мировые рынки, составив в структуре нашего экспорта до 25–30 %. Нефть и сырье, видимо, долго будут занимать в экспорте не меньшую долю. Это не зазорно, в Норвегии примерно такая же структура экономики.

Развитие гражданского общества заставит власти отказаться от управляемой демократии и перейти к демократии реальной, с нормальным разделением властей, со свободными СМИ. Чувство социальной ответственности, сопровождающее высокую оценку людьми собственных прав и свобод, уважение прав других людей станут нормой жизни и повысят уровень доверия до тех параметров, которые наблюдаются, например, в Северной Европе.

Тогда у нас, году в 2007–2008, должен начаться период высоких темпов экономического роста, до 10–12 % ежегодно, который продлится шесть-восемь лет. Потом наступит насыщение, и темпы упадут до 2–3 % в год.

К концу этого периода ВВП на душу населения сможет увеличиться примерно в 2,5–3 раза по сравнению с 2001 годом и достигнет 15–18 тыс. долл. в год в нынешних ценах. Это соответствует показателю Португалии 2000 года, а тогда наше отставание от нее вряд будет превышать 15–20 %. Мы войдем в семью цивилизованных стран не только по политическому или военному могуществу, но и по благосостоянию граждан. Мечта, которая всегда была несбыточной, осуществится, если мы сможем мобилизовать резервы роста доверия и экономической активности, расстаться с непродуктивными традициями.

Но надо напомнить: это сценарий оптимистический и, если смотреть на вещи реально, не очень вероятный.

Сценарий второй — пессимистический. Ну ничего у нас не будет получаться. Реформы большей частью заглохнут или будут извращены бюрократией. Мы вырастим новый авторитаризм и управляемую бюрократию, все окажемся подвешены на «вертикали власти», на единой бюрократической иерархии. Бизнес будет подчинен ей, поддерживая высокие ставки взяток, чтобы иметь возможность работать. Доверие, защита прав собственности, трансакционные издержки — как сейчас.

Сырье и энергоносители плюс, возможно, сельхозпродукты будут занимать в экспорте 70–80 %. Мы будем зависеть от конъюнктуры мировых сырьевых рынков, и экономика будет неустойчивой. Ее рост с 2003 года не превысит в среднем 2–3 % в год, и это неплохой для таких условий результат. Китай нас догонит по душевым показателям в конце первого десятилетия XXI века. Уровень нашей культуры, ценностей и институтов сохранит свою трехчастную структуру примерно в тех же пропорциях, и качественно мы будем отставать, приходить в упадок.

А как насчет Португалии? Наш душевой ВВП, равный в 1999 году примерно 70 тыс. долл. по паритету покупательной способности при снижающемся населении, сможет вырасти к 2015 году до 8,5–10 тыс. долл. в нынешних ценах, что будет равно 50–60 % португальского уровня 2000 года. А поскольку за это время Португалия стоять на месте не будет, то нынешний разрыв между нами, видимо, не только не сократится, но и возрастет по меньшей мере до 2,2–2,5 раза. И это, заметьте без всякой драматизации. Жить можно и так, и даже, наверное, будет немного лучше, чем сейчас. Но разве нас это устраивает?

На мой взгляд, такой сценарий также маловероятен, но, учитывая нашу инертность, его вероятность заметно выше, чем оптимистического.

Сценарий третий — реалистический. Понятно, что в нем все качественные параметры окажутся где-то посредине между первыми двумя. Все будет двигаться, но очень медленно, с низкой эффективностью: шаг вперед, шаг если не назад, то вбок.

Я не будут подробно описывать возможные зигзаги. Взамен возьму таблицу из прогноза весьма авторитетного французского института прогнозирования CEPII (Centre d'Etudes Prospectives et d'Informations Internationales), одного из ведущих мировых центров прогнозирования развития мировой экономики. В ней наряду с другими регионами мира приводится бывший СССР. Примем, что показатели России будут приблизительно такими же.

Если так пойдет дело, то наш душевой ВВП к 2030 году будет равен примерно 27–28 % американского и 40 % западноевропейского. От португальского, видимо, процентов 60–70. Мы окажемся впереди Китая на 10–15 процентных пунктов, на 5–10 процентных пунктов отставая от Юго-Восточной Азии и на 15–20 — от Восточной Европы и Латинской Америки.

При этом темпы роста у нас до 2030 года будут выше среднемировых, и по этому показателю мы будем уступать только Китаю (3,4 % в год против 4,5–5). В итоге мы останемся на нынешних позициях в мировой табели о рангах. Мы будем жить заметно лучше, но не богаче всех тех, кто и сегодня богаче нас. Это взгляд со стороны, и, думаю, объективный.

Таблица.

СРЕДНЕГОДОВОЙ РОСТ ВВП НАДУШУ НАСЕЛЕНИЯ ПО ПАРИТЕТУ ПОКУПАТЕЛЬНОЙ СПОСОБНОСТИ, %

Источник: СЕРН newsletter. 2000. Summer. № 17b.

Так что не нужно ожидать катастроф и впадать в депрессию. Испытания мы перенесли не зря: если бы не они, сценарий развития был бы гораздо хуже пессимистического. Но и чуда ожидать не стоит. Впрочем, я пытался показать, что оно возможно, но потребует от всех нас очень больших усилий. От всех и меньше всего — от правительства. Готовы ли мы к быстрым изменениям культуры, чтобы всем встать под трехцветное знамя?