— Еще совеем молодым водолазом впервые встретил я настоящую, крупную акулу в Белом море.

Правда, не под водой. Ее поймал тральщик. Пришел я посмотреть.

Огромная акула лежала на палубе и, выгибаясь, била, упругим хвостом. Вокруг толпилась команда. Один матрос протягивал акуле конец палки. Маленькие злые глазки акулы поблескивали, она пыталась перевернуться вверх брюхом и укусить, кого-нибудь из матросов. Наконец она изловчилась, цапнула протянутую палку и перекусила ее, как спичку.

Маленький черноглазый кок тральщика поднял с палубы откушенный конец палки толщиной в его руку, и удивленно почмокал губами.

Когда акулу утащили, куда-то в трюм, я зашел в каюту к тралмейстеру. Тралмейстер был человек богатырского роста, белокурый и степенный. Мы были с ним уже немного знакомь и разговорились. Тралмейстер рассказал мне, как он впервые ловил акул.

— Был я тогда матросом на китобойном судне, которое мы купили в Америке, — рассказывал тралмейстер. — Судно это было целый завод. Чтобы не итти к себе в СССР пустыми, испробовали мы тут же, в Великом океане, наши гарпуны: поймали кита. Накинули ему петлю из цепей на хвост, потому что в хвосте у него страшная сила, потом подошли на шлюпке и рыбными ножами отсекли ему плавники хвоста. В это время из глубины вышли акулы. Вода прозрачней слезы. Глядим: как врежут они зубы в кита, так целая яма, полтонны недочет. Разрешили нам наказать акул. Загнули мы в мастерской большие стальные крючки, поджарили тюленя, нацепили на удочки по пуду пахучего мяса и кинули.

Враз одна съела и попалась. А другая час около крючка кружилась, наконец замутилась у ней башка от запаха, она и хапнула — вытянули и эту. Ну, мясо ее не интересно: нехорошее. Вырезали ее пасть, а зубы у нее белые, защелкиваются, как замки. Из плавников акульих клей сварили, жир ее растопили для какого-то лекарства. А кожу отдали одному матросу, специалисту по этому делу. Из акульей кожи добрые сапоги выходят, сумочки, пояса, чемоданы.

Пока мы стояли, подобралось акул к нашему судну не знаю сколько. Чуют они запах за три километра. Нюх прямо удивительный у них! Запахи вода растворяет, а морские течения разносят эти запахи далеко под водой.

Целую неделю акулы за нами шли с разинутыми пастями и глотали всякий мусор с судна.

Им что ни кинь! Бросали для смеха пустые консервные банки; жиром смажем — и за борт, а та хап — и проглотит.

Я после был в плавании у Филиппинских островов. Туземцы там, ныряльщики, добывают губки и раковины, тем и живут. Ну и калек среди них: у кого руки нет — одна культяпка, у другого нога — на палке подпрыгивает.

В тех местах из-за акул и не купались — на палубе душ устраивали.

А вот водолазов в костюме, я слышал, акулы совсем не трогают.

Или запах резины им нехорош, или стесняются?

Да и где водолаза схватить: с головы — медь, с ног — свинец, а остальное — резина.

Давно рассказывал мне это бравый тралмейстер. Примерно лет девять назад. А теперь я и сам, поработав в дальневосточных морях, убедился в том, что акулы хватают купальщиков, пополам перекусывают, но никогда не нападают на водолазов. Они жадны, издалека чуют, нахальны, любопытны, но трусливы. Из любопытства подходят они близко к водолазу, но только пусти в них золотником пузырей — они и бежать.

Необычайный случай с акулой, о котором я хочу рассказать, произошел в дальневосточной партии Эпрона. Эта необыкновенная история случилась с тремя моими приятелями водолазами, с которыми я жил на одной базе.

Работали водолазы на затонувшем судне «Красный партизан».

Работали с двух новеньких моторных самоходных, баркасов.

Меж баркасов стояла пузатая баржа. Водолазы на дне стропили груз, а баржа длинным крамболом тянула груз наверх и отпускала в свои просторные трюмы.

Груз был ценный: оборудование для нефтяных промыслов.

Соленая вода быстро портила груз, и поэтому водолазы непрерывно работали днем и ночью.

Лучше всего работал баркас старшины Криволапова с водолазами Авдеевым и Глобусом.

По ночам водолазы копошились в трюмах «Красного партизана» с электрическими лампами.

А над судном ходили маленькие зеленые огоньки: то были глаза акул. Водолазы давно привыкли к акулам и не обращали на них внимания, будто это комнатные мухи.

Груз с «Красного партизана» водолазы подняли.

Теперь надо было до штормов поднять самого «Красного партизана».

Но случилась где-то авария: пассажирский пароход напоролся на камни. Первый баркас с водолазами спешно послали на аварию. А для работ на «Красном партизане» оставили Криволапова с Авдеевым и Глобусом.

Но у них забрали моторный самоходный баркас, а вместо него привели старый рабочий кунгас. Кунгас был грязен, на палубе его виднелись лужицы рыбьей крови, растоптанные пузыри и жир.

Старшина водолаз Криволапов, коренастый, немного сутулый мужчина с седеющими, как у моржа, усами, с широкой волосатой грудью под расстегнутой фланелью, поскользнулся на рыбьем жире и сказал:

— Это, — птички-воробушки, не дело, надо, сперва палубу помыть!

— Тогда весь день пропадет, — ответил Авдеев, долговязый, жилистый водолаз. — Погода не ждет, сегодня тихо, а завтра, глядишь, штормы, надо нам скорее стропы подрезать, а палубу помыть и после успеем.

— Верно, давайте скорее судно поднимать, — поддержал Авдеева молодой подвижной водолаз Глобус, известный врун и певец.

И Глобус стал натягивать на себя водолазную рубаху, чтобы итти под воду.

— Не люблю грязную палубу, — проворчал Криволапов, но махнул рукой и крикнул на буксир, чтобы приготовили для подрезки под судно стальной трехдюймовый трос.

Качальщики взялись за ручки маховиков водолазной помпы и стали качать воздух, а на одетого уже и стоявшего на трапе Глобуса навесили груза и закрепили гайками шлем. Ходили в воду без оттяжки. Оттяжка — веревка; один конец ее привязывают к баркасу, другой, на дне, — к затонувшему судну, чтобы водолаз придерживался ее в темной воде или на быстром течении. Но здесь видимость под водой была хорошая, течения, которое бы относило водолаза в сторону, не замечалось, а глубина была всего 12 сажен.

Глобус взглянул на буек и быстро спустился под воду. На грунте Глобус по обыкновению пел.

С флотским маршем «Старые друзья» подошел он к разгруженному судну, взял в руки трос и перенес его к форштевню.

Тут ему показалось, что сегодня вокруг него слишком много акул.

Глобус удивился, поднял голову и, протерев носом затуманенное от дыхания стекло, посмотрел вверх.

Почти над самой головой его, чертя острыми плавниками большие круги, плавало целое стадо белобрюхих акул.

«Откуда это, их понаперло столько? — подумал Глобус. — А ну-ка пугну я их!»

Он нажал головой на золотник шлема. Из шлема вырвалась вверх рокочущая цепь пузырей.

Акулы бросились в стороны, но через каких-нибудь полминуты вернулись назад, еще ближе к водолазу. Глобус перестал петь.

— Пузыри не помогли, сказал он и поднял с ракушечного грунта увесистую кувалду.

Он бухнул несколько раз по корпусу судна. Удары в воде громче, чем в воздухе. Акулы разбежались. Глобус принялся за прерванную работу, а минут через пять снова увидел сквозь стекло очень большую акулу, которая шла к нему. Глобус ждал, что она свернет. Но она не сворачивала. Тогда Глобус решил сам уступить ей дорогу и отошел шага на три. Акула круто повернула за ним. Тогда Глобус подобрал сигнал и шланг и всплыл на палубу затонувшего судна. Акула метнулась за ним на «Красный партизан».

Глобус дал сигнал: «Поднимай кверху!» И его стали поднимать. Акула повернулась вверх брюхом, чтобы схватить его. Глобус дернул сигнал «тревога» и стремительно понесся кверху.

Еще секунда — и Глобус на трапе, но акула догнала его и сильно рванула за ногу. Глобус выскочил на самые верхние ступеньки трапа и с грохотом повалился на кунгас. Водолазы сняли с Глобуса шлем. Феска у него сбилась на мокрый лоб, и лицо было в красных пятнах. С него сняли груз, и Криволапов спросил:

— Ты чего выскочил?

Глобус не ответил.

Он поднял ногу и посмотрел на нее — цела. Поднял вторую, а на ботинке нет свинцовой подметки.

— Это как же, птички-воробушки? — удивился Криволапов.

— Акула откусила.

— Свинцовую-то подметку? — улыбнулся Авдеев. — С каких это пор акулы свинец едят? Не врешь по привычке?

— Честное слово, откусила! — сказал Глобус.

— Может, для смеха отрезал? — спросил Криволапов и строго взглянул сперва на водолазный нож у пояса в медном позеленевшем футляре, а потом на самого водолаза.

— Не отрезал я, — обиделся Глобус, — и в воду больше не пойду — опять схватит.

— Ладно, после разберем, как на работе шутки шутить, — строгим голосом произнес Криволапов.

— Авдеев!

— Есть, — отозвался Авдеев. — Уже одеваюсь.

Авдеев шагнул на трап, на него надели шлем, он улыбнулся за стеклом и быстро ушел под воду.

Но прошло минуты три, сигнальная веревка затрепетала в руках у Криволапова, и весь кунгас вдруг вздрогнул от удара о днище. У трапа, среди клокочущих пузырей, выскочили из воды ноги. Водолазы быстро подобрали шланг и сигнал, ноги кувыркнулись обратно под воду, а вынырнул помятый шлем водолаза. Водолаз схватился за трап, вскарабкался по ступенькам и так быстро перебросил ноги на кунгас, будто на ногах были туфли, а не пудовые ботинки.

Сняли шлем.

Авдеев отдышаться не может.

— Акула…. едва убежал!..

— Вот я же говорил, — сказал Глобус, — я же говорил!

— Что ты говорил? — накинулся на него Криволапов. — Да где это видано, чтобы акула гналась за водолазом? Что она — тигр? — Криволапов подергал седеющие усы. Я здесь двадцать пять лет работаю, ни одна не трогала. Птички-воробушки! Тьфу! — старшина утер усы. — Засмеют ведь, если рассказать!..

— Давай рубаху! — сказал Криволапов качальщику.

Качальщик вынес из рубки водолазную рубаху. Криволапов сел к борту и сердито отдуваясь, просунул в костюм ноги.

Авдеев и Глобус взялись за упругий фланец рубахи, натянули Криволапову костюм и надели манишку. Потом застегнули ремнями ботинки-калоши, и Криволапов, ступая по ошметкам жира на палубе, прошел на корму и встал на трап. За стеклом иллюминатора лицо Криволапова смотрело сердито. Моржовые усы шевелились. Криволапов, переваливаясь, качая широкими плечами, шагнул вниз по гулким ступенькам и скрылся под водой.

Авдеев и Глобус тревожно стояли со шлангом и сигналом в руках.

«И с чего она на меня набросилась? — думал Глобус. — Может, оттого, что я пел? Так я всегда под водой пою; что я вежливо уступил ей дорогу, а она подумала: я молодой, неопытный, струсил. Но Авдеев старше меня, а тоже накинулась. Неужели и на Криволапова бросится? Уж он-то водолаз самый старый и опытный…»

И только подумал это Глобус, как из воды, подпрыгнув на метр, вылетел Криволапов. Он, взмахнув руками, ухватился, за трап. Выходить из воды на трап в шестипудовом костюме не просто: на плечах у водолаза будто два человека сидят. Но Криволапов загрохал по трапу так тяжело и скоро, что водолазы даже сигнал и шланг подобрать не успели.

А Криволапов поджал под себя ноги и грохнулся на палубу. Сняли с него шлем.

Криволапов облегченно вздохнул всей грудью и смахнул с лица крупные капли пота.

— Ну что? Я же говорил! — сказал Глобус.

— Снимай груза! — сердито ответил ему Криволапов.

С Криволапова сняли груза, манишку и стянули костюм. Криволапов не любил стоять без дела ни минуты. Он схватил фуражку, пнул ногой рыбий пузырь и сказал качальщикам:

— Прибирай палубу!

Качальщики взялись за швабры, резинки и совки.

— А как же с работой быть? — спросил Авдеев.

— Нельзя, — ответил Криволапов, — взбесилась акула. — Он недовольно дернул себя за ус. — А с чего она бешеная, не знаю.

— Нам и не узнать, — сказал Авдеев, — а вот на рыбной станции есть ученый рыбовед, старик Холодеев, тот бы нам сразу сказал.

— Сказать-то бы сказал, — согласился Криволапов, — да стоит ли гнать за 30 километров на станцию?

— Давай сгоняю! — весело вызвался Глобус. — В момент ихтиолога Холодеева на кунгас доставлю. Я как раз с его дочкой знаком.

И Глобус, напевая, полез за веслами и уключинами.

Качальщики старательно лопатили палубу, а совками подхватывали жирную грязь и бросали за борт.

Криволапов свернул папироску и подошел к борту закурить. Брошенная из совка грязь медленно расплывалась в воде, меняла очертания, и радужные блестки жира всплывали кверху.

И тут Криволапов увидел, как из прозрачной глубины вышли две акулы, перевернулись вверх брюхом и жадно глотнули кинутую из совка жирную грязь. Криволапов даже пальцы обжег.

— Птички-воробушки! — вырвалось у него.

Он быстро поднял с палубы водолазный ботинок. С ботинком в руке он перегнулся через борт, погрузил ботинок в воду и стал соскабливать с подметки грязный жир.

Акулы так и метнулись к ботинку: еще миг — и хапнули бы его вместе с руками.

Но Криволапов моментально выдернул ботинок из воды и довольно усмехнулся в усы.

— Ну, птички-воробушки, теперь нам и Холодеева не надо.

В это время Глобус скрипнул уключинами, оттолкнулся от кунгаса и крикнул на прощанье:

— Ну, я пошел!

— Стой! — остановил его Криволапов. — Выходи на кунгас мыть палубу.

Глобус удивленно пробормотал: «Есть!» Затем выбрался из шлюпки на кунгас, снял новенькую, пахнущую одеколоном фланелевку, снял новые ботинки и, надев болотные сапоги, стал помогать Криволапову, который, засучив рукава, со всего маху окатывал палубу из ведра.

Потом Криволапов забрал на шлюпку все водолазные рубахи, груза и ботинки, отплыл от кунгаса и долго тер все это песком, отскабливал, мыл мылом и полоскал. Потом вылез из шлюпки, сложил рубахи, груза, ботинки на вымытую палубу и пошел по кунгасу, внимательно его осматривая. Там, где он замечал пятна, проводил пальцем, потом нюхал его.

И после этого сел и стал надевать водолазный костюм.

— Под воду? — удивились водолазы.

— Ну да.

— Цапнет, — в один голос сказали Авдеев и Глобус.

— Нет, — ухмыльнулся Криволапов, — теперь с палубы жир счистили.

— А при чем тут жир на палубе? — спросил Глобус. — Ведь акула взбесилась. Я сам видел, какие у нее глаза бешеные.

— Не бешеная она, а голодная, птички-воробушки! — сказал Криволапов. — Акула-то чуткая?

— Чуткая! — ответил Глобус.

— Любит жир?

— Очень даже.

— Ты на палубе жир ботинками растаптывал?

— Растаптывал.

— Ну вот, ты первый акуле на подметке жир с кунгаса и поднес, а слизывать не дал.

Глобус рассмеялся:

— Правильно, значит, она меня за подметку цапнула, а я-то думал…

Но хотя все и понятно стало, а когда Криволапов опустился под воду, водолазы еще тревожились за него и часто дергали сигнал. Криволапов отвечал им на сигналы и спокойно работал целых два часа.

Когда он вышел, спустился под воду Авдеев, а за Авдеевым — Глобус. И никакая акула больше не трогала их.

Вечером, после работы, кунгас снова помыли и старательно протерли палубу сухой шваброй.

— Ну теперь не тронет, — сказал Глобус.

— Все равно палубу будем два раза в день мыть, — ответил хозяйственно Криволапов, — чтобы все блестело, как чортов глаз, а то, птички-воробушки, — Криволапов взглянул на Глобуса, — на вас подметок свинцовых не напасешься.

2

А вот что случилось через месяц в одной голубой, прозрачной бухточке недалеко от Владивостока. На берегу этой бухточки стоял дом отдыха. Берег был пологий, песчаный, усеянный мелкой ракушкой и обточенными морем цветными камешками. Влево виднелся желтый мыс, а на нем неизменно, присев как лягуха, глядела на бухту небольшая пушка. Возле пушки ходил дежурный краснофлотец.

Стоял один из жарких, июльских дней. Отдыхающие купались и загорали.

— Акула! — раздался вдруг пронзительный крик.

Купальщики как ошпаренные повыпрыгивали из воды.

К берегу медленно двигалась темная спина с острым черным плавником.

Акула описала полукруг и пошла обратно. На берегу собралась большая толпа отдыхающих. Полосатая, как уссурийский тигр, купальщица испуганно вращала круглыми глазами и рассказывала, как она нырнула в прозрачную воду и к ней бросилась с разинутой пастью страшная акула.

— Да, — заметил один из толпы, — могла бы ногу или руку начисто откусить — у нее зубы как бритва.

— Могла бы и совсем скушать, — заметил другой, бородатый дядя, — был однажды такой случай…

Но его не слушали. Всем очень хотелось купаться, а купаться из-за акулы было страшно. Надо было ждать, когда акула снова всплывет на поверхность и ее застрелят. Стали ждать. На середину бухты вышла шлюпка с тремя молодыми ребятами-снайперами.

В руках у них были мелкокалиберки. Ждали долго. Акула не показывалась. Может, она уже ушла из бухты? Но как узнать?

Заведующий домом отдыха позвонил во Владивосток и затребовал помощи. Через час к бухте уже шли водолазные баркасы. Баркас Криволапова развивал полный ход, обгоняя нас.

— Что вы мчитесь как угорелые? — крикнул Криволапову мой старшина Окороков. — Приз хотите за гонки получить?

— Ему акулу поскорей! — крикнул Глобус. — Думает, не эта ли съела мою подметку. Он теперь злой на акул!

Криволапов сердито дернул ус и велел Глобусу протирать палубу, чего Глобус не любил. На баркасах расхохотались. Я не смеялся. Я сочувствовал Криволапову. Он был самый аккуратный и хороший старшина, много раз премированный. Но ложка дегтя портит бочку меда. Дней пять назад была ревизия водолазного имущества. Водолазные старшины отвечают за водолазное имущество на баркасе. У всех старшин оказалось имущество в полном порядке, а у Криволапова на одном водолазном ботинке не хватало свинцовой подметки.

Ревизор сказал, что Криволапов, видимо, продал ее охотникам на дробь. Глобус в сотый раз рассказывал историю с откушенной, подметкой. Никто не верил.

Признаться, и я сомневался: Глобус мог наврать, а Криволапов отмалчивался.

Когда наши баркасы вошли через узкое горло в бухту, появилось судно, стало поперек входа и опустило до дна металлическую сеть.

Выход из бухты был закрыт для акулы.

Водолазы оделись и спустились на дно, чтобы найти акулу и выгнать ее на поверхность. В руках у них были багры. Криволапов на своем баркасе стоял рядом с Авдеевым. Он, глядя на пузырьки, покрикивал в телефон:

— Вправо пошла! Стой! Не ходи дальше! Так! Верно! А, птички-воробушки, коли ее! Что-о? Не достать? Пусти золотником пузырей! Ходу ей не давай! Регулируй воздух!.. Какой, же ты после этого водолаз? Что-о? Не успел? А вот как заставлю вне очереди драить палубу — успеешь!

С других баркасов тоже раздавались возгласы водолазных старшин. По всей поверхности бухты подскакивали и лопались пузырьки.

Наш баркас задержался из-за порчи моторного компрессора. И как только его наладили, я взял в руки багор со стальным наконечником и спустился под воду.

Глубина была 8 морских сажен. Я встал на грунт и оглянулся.

Вода была прозрачная, зеленоватая вода океана. Колыхались разноцветные медузы, пробегала рыбья мелюзга с золотыми перышками. Под ногами, на песке лежали синеватые перламутровые ракушки, а местами виднелись крупные океанские звезды, которые шевелили, как осьминоги, длинными красноватыми лучами-щупальцами.

Я осмотрелся еще раз по сторонам и двинулся вперед.

Сделал я шагов десять и увидел: впереди мелькнуло что-то темное. Вгляделся через стекло: акула. Огромная акула, первый раз такую встретил.

Акула шла в мою сторону.

Я крепко сжал багор в кулаке и стал следить за акулой. Тут я заметил вдали водолаза, который смешно качал головой и сильно бурлил золотником: от него акула и бежала.

Справа от меня показался другой водолаз с багром в руке.

Слева, как из тумана, вышла медная макушка третьего.

Водолазы шли на акулу, отчаянно бурлили из шлемов и качали баграми.

Я ждал акулу, накапливая в костюме воздух.

Вот акула уже саженях в двух от меня, даже видны ее маленькие злые глазки. Я сильно надавил головой на пуговку золотника и выпустил из шлема бурный столб пузырей. Акула изогнулась и помчалась кверху.

А я оторвался вслед за ней от грунта, поднял обеими руками багор и ткнул им в белое акулье брюхо.

Не знаю точно, больно ли уколол я, но она моментально скрылась из виду.

Пока я стоял на грунте, дожидаясь, и смотрел через иллюминатор, с баркаса по телефону мой старшина Окороков сообщил:

— Выходи, акула пошла поверху.

Я вышел на поверхность, забрался на трап баркаса, освободился от шлема и сразу оглянулся. Шлюпка с молодыми снайперами качалась. Это акула, выйдя из воды, качнула ее, а сама, как торпеда, выставив острый плавник, мчалась к тихому мысу, где один из краснофлотцев наводил на нее пушку.

Водолазные баркасы подошли к левому берегу. Ребята со шлюпки выпалили почти одновременно. Они попали, но крохотные пули лишь ковырнули акулью кожу.

Акула круто выгнулась, чтобы нырнуть вглубь.

Но тут грохнула пушка. Бухта вздрогнула.

Акула странно подпрыгнула и упала всей своей тяжестью на воду. Через несколько секунд она шумно перевернулась на спину, сверкнув на солнце длинным мраморным брюхом.

На берегу закричали «ура».

Еще не разошлись круги, а молодые купальщики, отфыркиваясь, уже плыли к акуле. Минут через двадцать буксир зацепил акулу крюком и отбуксировал к берегу. Акула была тяжелая — ее поднимал из воды плавучий кран.

Акуле разрезали брюхо. Собралась большая толпа. Пришли и водолазы. В сторонке молча стоял Криволапов.

Из огромного желудка акулы вытащили непрожеванную швабру, полмешка картошки, матросские парусиновые штаны, ножку козленка с шерстью и копытцем.

Публика была удивлена невиданной прожорливостью акулы.

А еще в брюхе акулы нашли одну полупрожеванную рыбку, краба с обломанными ногами и какую-то облипшую жиром плитку. Весь этот инвентарь из акульего брюха выбросили в яму. Тут набежали собаки, зарычали и стали драться из-за добычи.

— Прямо кладовка, — сообщил Глобус Криволапову, — и чего только в ее брюхе нет: рублей на пятьсот добра всякого!

— Птички-воробушки! — обрадовался хозяйственный Криволапов и, наклонившись к Глобусу, чтобы я не слышал, сказал ему тихонько:

— А ну-ка, сбегай, посмотри, нет ли там нашей свинцовой подметки.

Глобус вернулся и спросил матросов, которые резали акуле брюхо, не попадалась ли им — свинцовая подметка.

— Медный сундук нашли, — засмеялись матросы, — а свинца нет: наверно, в животе растопился.

Подметку Глобуса я увидел у собаки: она держала лапами свинцовую плитку и слизывала с нее акулий жир.

Я прогнал собаку, и вручил подметку Глобусу.

Дело было на реке Волхове. Работал я тогда вместе с водолазом Никитиным.

Однажды с парома упал в воду ящик с инструментом. Никитин собирался повесить на вешалки наши водолазные рубахи. Но пока он крутил огромную козью ножку, работа случилась. Недолго думая, Никитин напялил на себя рубаху, благо она под рукой оказалась, надели мы ему ботинки, навесили груза, затянули подхвостником.

— Ну, пуд вермишеля, надевай шлем! — сказал Никитин.

— На помпу — качать воздух! — крикнул я, и вместе с Васей Пименовым мы надели на Никитина шлем.

Спустился Никитин на дно Волхова, пошел по грунту и вскоре увидел ящик, который лежал в каменном углублении дна. Никитин наклонился и протянул уже к ящику руку, как вдруг кто-то сзади ударил его в спину. Обернулся Никитин: тишина, на грунте, никого нет. «Ну кто здесь может быть, кроме меня самого? — подумал Никитин. — Наверное, померещилось. Это, видимо, от борща — четыре тарелки съел».

Но только Никитин снова наклонился к ящику, как опять его кто-то — раз в спину!

— Ах ты, пуд вермишеля! — рассердился Никитин, выпрямился и огляделся по сторонам. Ни души не видать на грунте. Одна галька да желтый песок. А вправо два сига промелькнули.

«Должно быть, сиг в спину толкнул сдуру», решил Никитин и снова потянулся к ящику.

Но тут опять как толкнет его кто-то в спину. Вскочил Никитин, озирается: ни сигов, ничего не видать. Кругом вода, а под ногами дно.

— Ах, пуд вермишеля, да кто же это? Пойду-ка скажу ребятам.

Смотрим — выходит Никитин из воды. Сняли с него шлем, спрашиваем:

— Что так скоро? Нашел ящик?

— Нашел, да не взял. Меня, пуд вермишеля, под водой бить начали.

Мы на него глаза вытаращили: рехнулся он, что ли?

— И всё по спине норовит ударить, — говорит с обидой в голосе Никитин. — Ударит, оглянусь — нет никого. Раздевайте-ка меня, пуд вермишеля, не полезу больше.

Переглянулись мы с Пименовым и раздели Никитина поскорей.

А в это время с парома прислали человека справиться, скоро ли мы достанем ящик. Пименов тогда нервный был, у него две недели назад родной брат умер. Послал он их к чертям, натянул второпях на себя рубаху Никитина и быстро ушел в воду.

Скоро он дал сигнал: «Тащите наверх!»

Подтянули его к трапу. Сняли шлем.

— Ну как?

— Какая-то нечистая сила завелась у ящика. Толкнет в спину, оглянешься — исчезнет! — бормочет Пименов, а сам в глаза не глядит и вид у него нехороший, все лицо в красных пятнах.

Раздели его. Однако ящик надо достать. Сам паромщик с целой делегацией явился за ним.

— Что ж, — говорю. — Видать, моя очередь лезть. Тем более, что в нечистую силу я не верю.

Взял я водолазную рубаху, что стянули с Пименова, и напялил на себя. Знал я, что рост у нас одинаковый. Сунул ноги в ботинки, а Пименов с Никитиным надели на меня манишку и начали ее привинчивать. Пименов спереди, Никитин сзади.

А когда я наклонился подтянуть с колен складки рубахи, Никитин возьми да и толкни меня в спину.

— Не толкайся, — говорю ему. — Тоже нашел время баловаться.

— Я не толкал, — отвечает Никитин. А сам улыбается.

Повернулся я тогда спиной к Пименову.

— Лучше ты, Вася, приверни задние барашки, а то Никитин дурака валяет.

Завернул мне Пименов задние барашки, и я опять наклонился подтянуть складки на коленях. Тут уж Пименов меня в спину толкнул.

— Ну, Пименов, это не дело! — рассердился я. — Я считал, что ты серьезнее Никитина.

— А в чем дело?

— Зачем толкнул в спину?

— Я не толкал.

— Кроме тебя, некому.

— А ну тебя! — плюнул Пименов и, сильно обидевшись, пошел на корму скруживать шланг.

Никитин хотел застегнуть мне ремень на ботинке.

— Не надо, — сказал я сердито. — Без вас обойдусь.

Но едва я наклонился, чтобы застегнуть ремень на ботинке, как меня сразу что-то больно ударило в спину и уперлось в позвоночник.

Я вскочил со злостью, готовый кинуться на обидчика. Глядь, а за спиной никого нет. Пименов на корме скруживает шланг, Никитин ушел в рубку, качальщик в рыжей кепке стоит далеко, возле помпы.

«Что за чорт? Или и мне все чудится, как им под водой? А ну-ка, еще наклонюсь». И только я согнулся, как меня снова толкнуло в спину.

— Раздевай! — кричу водолазам.

— А разве в воду не пойдешь? — спрашивает из рубки Никитин.

— Пойду! Раздевай! Нечистая сила ваша — в рубахе!

Развинтили с меня манишку, стали стаскивать рубаху. Качальщик рот разинул, ждет, когда выпрыгнет из рубахи нечистая сила. Охота парню посмотреть, какая она собой, сроду ее не видал.

Стянули с меня рубаху, вывернули, а оттуда из широких складок на палубу упала деревянная вешалка с крючком…

Три дня мы друг, другу в глаза смотреть стеснялись. Вот какие в нашем деле могут быть неприятности.

Никита Пушков был самый здоровый и сильный в здешнем водолазном отряде, на его загорелую спину можно было свободно поместить концертный рояль, музыканта и певицу. Только была у Никиты странная особенность: достаточно было ему поперхнуться и кашлянуть, как он начинал думать о бронхите и воспалении легких. Заболит у него живот после кислого кваса, и он бежит к доктору, спрашивает, не заворот ли у него кишек, а может быть, рак желудка. Останется на расческе волосок, и Никита в отчаянии ждет, что через два-три дня облысеет, как глобус. Однажды довелось ему увидеть через микроскоп инфузорию в капельке воды, и он целую неделю терпел и не пил воды.

Сегодня был редкостный день — Никита Пушков считал себя совершенно здоровым. Но вот проснулся его сосед, черноглазый подвижной водолаз Содомкин, и выкрикнул:

— Никита! Смирно, равнение на меня!

Пушков остановился.

— Чего тебе?

— Ох, Никита, у тебя сегодня цвет лица очень бледный! — воскликнул Содомкин.

Пушков схватил зеркальце и с беспокойством посмотрел на свою красную здоровую физиономию.

— Да нет, парень, цвет лица как будто подходящий, — отозвался v Пушков.

«Смотри-ка, не поддается, чорт его дери, — подумал Содомкин. — Ладно, попробую его еще испугать». И Содомкин сказал:

— Ты, Никита, во сне бредил и долго кричат: «Держи его, держи его!»

— Неужели я кричал? — удивился Никита.

— Страшно орал, — сказал Содомкин. — Я даже через тебя и спать не мог. У тебя определенно острое малокровие.

Никита приложил обе руки к груди и испуганно посмотрел на Содомкина.

«Ага, кажется, клюнуло», подумал Содомкин и сказал:

— К доктору ты не ходи — не поможет, а я знаю для тебя очень толковое средство — рыбью печенку.

— А разве она помогает от малокровия? — спросил Никита. — Я, парень, и сам что-то уже слышал о печенке.

— Слышал, а еще спрашиваешь, — серьезно сказал Содомкин. — Да ведь рыбья печенка — лучшее лекарство в мире. Рыбья печенка моментально излечивает совсем тяжело больных. А если здоровый ее съест, то никогда малокровием не заболеет. И чем крупнее печенка, тем целебней.

Пушков внимательно выслушал и сказал:

— Да, парень, лекарство толковое. Сегодня же схожу к рыбакам за самой крупной рыбой, испробую печенку.

Содомкин засвистал от удовольствия. «Ура! — подумал он. — Уха сегодня будет».

Ежедневное пшено и баранина осточертели Содомкину. Он не ожидал, что так легко уговорит Пушкова. Ведь к рыбакам надо было итти очень далеко, а, кроме того, Пушков как огня боялся рыбных блюд с тех пор, как услышал, что какой-то человек отравился головой леща.

Мысль о замечательной печенке овладела Никитой. Когда он пришел на баркас, то по рассеянности даже отдавил лапу Тайфуну. Кроткий пес взвизгнул на всю Волгу.

— Ты что, Никита, рассеянный? — спросил его старшина баркаса.

— У него хроническое малокровие, — сказал Содомкин. — Но он сегодня добудет рыбью печенку, и болезнь как рукой снимет.

Старшина рассмеялся:

— И все ты, Никита, чудишь насчет болезней. Иди-ка лучше под воду сваи пилить. И все твое малокровие как рукой снимет.

Старшина помог Пушкову надеть водолазный костюм и дал ему в руку пилу-ножовку.

Когда Пушков погрузился в воду, старшина спросил Содомкина:

— Где же это Никита рыбью печенку возьмет, когда и рыбы-то нет?

— Добудет, — сказал Содомкин. — Сегодня же после работы он из-за печенки к рыбакам за рыбкой двадцать два километра сгоняет. Поедим свежей ухи.

— Ну, это ты, приятель, заврался, — сказал старшина. — Не попрется Никита по жаре в такую даль. Он здоровье бережет.

— Держим пари, что пойдет?

— Давай!

— А только кто проиграет, тот будет на себе верхом катать, — сказал Содомкин.

— Ишь ты, конь выискался, — засмеялся старшина.

— Так ведь кататься-то я на тебе буду, — уверенно сказал Содомкин.

— Ну, это еще неизвестно, — с достоинством заметил старшина.

Пушков не слышал спора между старшиной и Содомкиным. Он в это время решительно вышагивал по дну реки, волочил за собой шланг, сигнал, вздымая из-под ног разноцветный ил.

В подводном сумраке цвета яблочного компота обозначались перед ним тени, неясные и расплывчатые. Никита подошел к деревянным сваям старой пристани. Сваи мешали пароходам. Их надо было срезать. Никита любил водолазную работу и под водой забывал все свои сухопутные тревоги и неприятности. Хозяйственно оглядел первую сваю, приставил к ней пилу-ножовку, а для удобства опустился коленом на бревно, лежавшее внизу, да враз и отскочил:

— Ой, парень!

Бревно это оказалось живым. Оно чесалось о сваю, как настоящая свинья.

Пила-ножовка выпала из рук Пушкова. Он быстро протер носом запотевший иллюминатор и оторопел — у бревна был рыбий хвост. Безобразная голова, похожая на бычью, шевелила длинными белыми усами. А спину, похожую на кору старого дерева, покрывала зеленая слизь и речные улитки.

Это был толстый громадный сом. Он дремал и во сне тихонько почесывался о сваю, — наверно, хорошо подзакусил. Никите припомнилось все, что он слышал о сомах. Про одного на Кубани старики рассказывали, что тот сом жил в глубокой яме на дне, а обедать подплывал к берегу и целиком, с ножками и рожками, проглатывал телят, которые забредали в реку в жаркий полдень. Пообедав теленком, сом бессовестно сосал молоко из вымени коров, стоявших по грудь в воде. Немало он утянул с поверхности уток и гусей и нагонял страх на лошадей и ребят. Однажды его пробовали поймать сетями, но он разорвал рыболовную сеть в клочки и ушел в глубокое место. Тогда ему забросили удочку. Крючок сделали в кузнице и насадили приманку — жареного барашка. Сом проглотил и попался — веревку-то канатную ему не оборвать. Потянули сома на берег — не идет, пришлось в подмогу запрячь пять рослых быков. И когда сома выволокли, весь народ закричал «ура».

«Вот и мне надо этого дьявола взять», подумал Никита и наклонился к самой спине сома, но притронуться побоялся.

«А что, если свинцовой подметкой его по сопатке двинуть? — размышлял Никита. — Нет, обозлишь только. Эх, ты, досада, ножа, как нарочно, не взял с собой, — огорчился Пушков. — Да что ж это я — рыбы испугался? Неужели упущу этакого усача с печенкой не меньше восьми кило? Да ведь такая печенка меня сразу исцелит!»

Никита протянул руку, но сейчас же отдернул.

«А вдруг сом за свою печенку все ребра мне помнет?»

Однако медлить было некогда, — сом каждую минуту мог проснуться и уйти.

Никита вздохнул.

«А может, — подумал Никита, — вот этот самый толстокожий чорт таскает колхозных племенных телят. И я ему позволю грабить?» Подумал так Никита и быстро просигналил веревкой: «Прибавь воздуха!» — Это Никита сделал специально, чтобы воздух ему помог.

— Амба, парень! — сказал Никита сому. — Давай посмотрим, чья возьмет! — и решительно запустил под холодную сомью жабру свою правую руку, а левой обхватил толстое страшное туловище и прижал к груди так сильно, как никого еще в жизни не прижимал к себе.

Сом рванулся, опрокинул Никиту и мотнул его головой о сваю.

Шлем загудел, а может быть, и помялся, но прочные стекла уцелели.

Никита точно ослеп: серый ил клубами поднялся со дна и словно пороховой дым на поле сражения обволок все три иллюминатора.

Но Никита сома не выпустил.

Сом валял его, бил хвостом, а водолаз не чувствовал боли, потому что костюм надувался воздухом и делался упругим, как гуттаперчевый мяч. Но руки у Никиты уже слабели…

Никита готов был взреветь от злости и обиды, врезаться в сома зубами, но зубы были за стеклами.

Наконец Никите удалось обхватить противника ногами и подмять под себя.

Сом вывернулся, поставил Никиту на голову и рванулся, чуть Никите руки не оборвал.

И как раз в этот момент воздух-силач, выдирающий из вязкого грунта погибшие в глубинах корабли, воздух-спаситель заполнил водолазный костюм, легко, словно пушинку, приподнял со взъерошенного дна крепко обнявшихся борцов и мигом умчал их кверху.

Старшина стоял на баркасе. Он держал под мышкой сигнальную веревку и, чиркнув спичкой, раскуривал свою трубку.

Вдруг на поверхность реки выскочил рыбий хвост с ногами.

— Что за чушь? — удивился старшина и сунул непогашенную трубку в карман. Но диковина, всплеснув, исчезла.

Догоревшая спичка больно обожгла старшине палец. Старшина с ругательством кинул ее за борт. И сразу же в том месте, где упала спичка, показался боком водолаз в обнимку с каким-то белесым чудовищем.

— Рыба! — вскрикнул Содомкин.

— Гляди-ка, сом! — вскрикнул старшина. — Эх, упустит! — И он изо всех сил потянул Никиту за сигнальную веревку.

— Сом! — не своим голосом закричал Содомкин. — Сом! На помощь, товарищи!

Сом хватал раскрытой пастью жаркий волжский воздух. И рванись он хоть немножко, обессиленный водолаз разжал бы руки. За стеклом видно было, как вздулись жилы на лбу Никиты, а лицо было краснее клюквы. Переполненный воздухом костюм, раздулся как аэростат, мелко вздрагивал, потрескивал и гудел, угрожая лопнуть.

— Бери его под жабры! Накидывай петлю! — хором закричали водолазы.

Никиту затолкали со всех сторон. И он увидел через иллюминатор лес загорелых рук, которые схватили сома за голову и хвост. Никита задыхался. Он нажал онемевшим затылком медную пуговицу клапана, выпустил из костюма воздух и, облегченно вздохнув, ушел под воду.

На дне Никита медленно приходил в себя. Наклонив шлем и опустив руки, он тихонько раскачивался в такт дыханию, выпуская через клапан табунки воздушных пузырьков.

А когда отдохнул и поднялся из воды на баркас, то увидел, что сома, обмотанного толстыми веревками, тянули к песчаному берегу человек пятнадцать. Гомон стоял в воздухе. Пес Тайфун скакал, греб лапами песок, лаял и рычал, норовя укусить сома. Семь человек барахтались в воде, сбитые сомьим хвостом, а восьмой — старшина баркаса — упал в воду нарочно, у него загорелся пиджак от сунутой в карман трубки, и теперь, отфыркиваясь, он вылезал из воды на сушу.

Сома вытащили. Поглазеть на него стеклась толпа народа. Сом лежал смирно.

Содомкин сбросил веревки и сел на него верхом. Сом вздрогнул и, изгибаясь, пополз к реке.

— Везет! — закричали в толпе.

Сом проволок на себе Содомкина метра полтора, и в береговом песке осталась за ними глубокая дорога.

Неожиданно сом ударил мощным хвостом, и взметнул вверх песчаную пыль, а когда пыль рассеялась, все увидели, что сом торопливо ползет к воде один без всадника. А далеко в стороне поднимался Содомкин, охая и хватаясь за ушибленные места.

— Беги за седлом! — крикнули ему из толпы и кинулись ловить сома.

Часа через два воинственного сома распилили, как бревно, поперечной пилой.

Ухи было много — угощались все, кто только желал.

Мясо сома было мягким, хотя, и пахло речной тиной и деревянной подводной сваей.

Водолазы с удовольствием ели свежую рыбу.

Никиту поздравляли, хлопали по спине.

Только старшина, у которого сгорел дотла карман, ворчал все время:

— Сплошные убытки от этого сома. Шлем помятый в мастерскую выправлять отдал, ножовка где-то на дне валяется, ни одной сваи не спилено, пиджак сгорел. Завтра я тебя, Никита, чуть свет с постели подниму.

Никита только промычал и мотнул головой в знак согласия, — рот его был занят большим куском сомовьей печенки.

Облокотясь о стол здоровенными руками, он жадно загребал с тарелки жирные куски. Когда съел все дочиста, запил съеденное полведерной банкой воды, в которой плавал похожий на губку морской гриб для здоровья.

И затем внимательно посмотрелся в зеркальце. Ущипнул себя за толстую красную щеку и остался очень доволен.

А Содомкин, весь разукрашенный йодом, с малиновой шишкой на лбу, сидел рядом со старшиной и о пари совсем не заикался. На Пушкова он поглядел одним глазом, второй у него заплыл от синяка.

— Ну, парень, — сказал Никита Содомкину. — Превеликое тебе спасибо за медицинский совет. А то, знаешь, я очень испугался: встретил подходящую рыбу сома, а взять не могу — малокровие мешает. Ну, а теперь, после печенки, малокровие будто рукой сняло. И тебе от синяков советую печенки попробовать.

Был я молодым подводником, только что окончившим водолазную школу, и служил в Балтике на судне «Труженик моря».

Помню, целый месяц у нас не было водолазных работ.

И наши водолазные рубахи висели на крючках в шкиперской под замком.

Корабль — это самая дружная семья. Мы знали характер и привычки каждого из нас. Например, сигнальщик Малахов любил всякие звучные и малопонятные слова. Одни слова он вычитывал из книг, другие сам придумывал и кричал нам частенько: «Алджебруальмукобар-а-а-а! Гаргантюа-а!»

В один жаркий июльский день стояли мы на рейде. Как только дали сигнал: «Команде купаться!» — Малахов, который считался у нас лучшим пловцом, изогнулся, растер мускулы, крикнул: «Никарагуа! Блюз! Кукжылунь!» и ласточкой прянул в воду.

После отбоя все вышли из воды и выстроились. Сделали перекличку — Малахова не оказалось. На борту одиноко лежало его рабочее платье…

Командир отдал нам распоряжение отыскать Малахова. Я побежал в шкиперскую и сорвал с вешалки свою водолазную рубаху. Рубаха большая, складки на ней, что меха баяна. С борта спустили трапик. Натянул я рубаху и встал на трапик. Навесили мне груза, шлем надели, шагнул я вниз, стравил воздух и — на дно. Глубина — восемь сажен. На грунте темно. Глаза только минут через пять в темноте освоятся. Ждать я не стал, — сразу на колени, ползаю, только бы скорее найти. Но хоть бы камень встретился — ничего. «Куда же он пропал?» И в это время чувствую: на спине щекочет вроде как таракан. Вот ведь бродяга куда забрался! «Ну, — думаю, — выйду я из воды и в каюте с тобой расправлюсь».

Снова шарю утопленника, а таракан не унимается, копошится под рубахой, теперь уже повыше, да что-то уж больно большой для таракана. Спину в водолазном костюме рукой не достать — медная манишка мешает. Ни почесаться, ни раздавить таракана мне невозможно.

Поежился я и выпрямился. И вдруг из-под воротника на стекло иллюминатора прыгнула мышь. Уселась на медный ободок возле моего носа и прядет усиками. Я даже дышать перестал: смотрю на мышь, а она на меня своими бусинками уставилась. Ну что ты с ней сделаешь? Перед носом сидит, а рукой ее не достанешь.

Тут я размахнулся головой и — бах по незваной гостье лбом. Не выходить же из-за нее наверх!

Да только шишку себе набил. Юркнула мышь обратно под рубаху, бегает по мне внизу. Зашевелился я, рукавицей по костюму хлопаю. А мышь опять — прыг на ободок иллюминатора и ну крутиться на стекле. Не вижу из-за нее ничего. Плюнул я в нее с досады. Сидит, хоть бы что. Харкнул что было силы. Тут она прыгнула ко мне на свитер и укусила за горло. Не выдержал я и дернул сигнальную веревку. Подняли меня на борт, сняли шлем. Ткнул я пальцем в костюм и выпалил скороговоркой:

— Мышь ко мне, братцы, забралась, ищите скорее мышь!

Принялись водолазы скопом ее ловить. Да еще кочегар Белкин, сигнальщик Перцов, трюмный Каюков им помогают. Десять человек по мне ладонями хлещут, мышь выгоняют. Заметалась она у меня под костюмом, как угорелая. Меня даже пот прошиб. Подконец выскочила у подбородка на фланец, и не успел я моргнуть глазом, как она с перепугу шлепнулась на палубу, прямо под сапог боцману. Боцман тут же ее и раздавил.

— Эх, — сказал сигнальщик Перцов, — кабы не эта дрянь, может, человека спасти бы успели!

Ну, а я не слушаю, что там говорят, едва шлем привинтили — камнем под воду за Малаховым.

И только грунта подошвами коснулся, как дернули меня сверху за сигнальную веревку: «Выходи!» А зачем выходить, когда каждая секунда для Малахова дорога?

Тряхнул за сигнал: «Подождите!» А мне опять передают: «Выходи!»

Ничего не поделаешь — после второго сигнала нужно водолазу немедленно выходить. На этот счет у нас строго.

«Ну, пропал Малахов», подумал я и поднялся наверх.

Сняли с меня шлем, и вдруг я слышу:

— Полонез! Карабугаз! Элефантина! А здорово ты ее под водой гонял!

Повернул я голову и остолбенел от изумления: передо мной стоял живой и веселый Малахов. Оказалось, что он во время купанья уплыл к приятелю на «Баррикаду» («Баррикада» неподалеку от нас стояла) и засиделся там: приятель, земляк, привез новостей и гостинцев.

Молодого балтийского водолаза Захарова товарищи прозвали рыбоведом.

Захаров интересовался рыбами. Без них он скучал на дне серого Финского залива. Радовался, когда подплывала даже самая захудалая салака. Садился на корточки и следил, как ползет улитка, оставляя за собой на подводном песке извилистую приметную дорожку. И если случайно давил тяжелым водолазным ботинком неосторожного рака, то поднимал его с грунта и нес на баркас в свою коллекцию.

В каюте Захарова всегда стояли банки с водой, где в морской траве возились плотички, окуни и козявки, а по стенам висели прибитые булавками рыбьи скелеты и позвоночник гребнезубой акулы-людоедки, подаренный ему одним знакомым водолазом-дальневосточником.

К сожалению, не знал Захаров науки о рыбах. До водолазной школы кончил лишь ФЗУ, а специальных книг о рыбах ему не попадалось.

Для своих подвижных чешуйчатых любимцев придумывал он имена, какие приходили в голову. Если рыбка имела большие острые зубы, называл ее зубариком, если была прожорливая, называл ненаедом, очень подвижную — вертушкой, драчливую — забиякой, иную — тихоней, другую — пучеглазкой, шваброй, а напоминающую немного метлу — просто метлой.

Кормил он их, строго придерживаюсь корабельного расписания. Завтракали они в половине восьмого, обедали в двенадцать, ужинали в четыре, а вечером, перед сном, когда команда садилась пить чай, он приносил своим водяным питомцам что-нибудь легкое, диетическое, уже не черный хлеб и не давленые ракушки, а каких-нибудь сухопутных жучков, божьих коровок, тараканов, личинок или червячков.

После работы и в выходной день он не ходил на берег, не интересовался кино и прочими развлечениями, он целыми вечерами не отрываясь смотрел, как едят, роются в песке, резвятся, спят, перебирают перышками и рулят хвостиками его ненаглядные рыбки. И Захарова одолевали бесчисленные вопросы. Почему салака устроена не как пескарь? Как узнать, сколько рыбе лет? Можно ли плотичку вырастить с акулу, если ее кормить особенным, специально приготовленным кормом? Как узнать, что этот окунек родился в Балтийском море, а не приплыл из другого? Бывают ли у рыб свои пути и тропинки, по которым они плавают? Почему рыбы собираются в стаи, похожие на птичьи? Все ли рыбы отдыхают в ямах на дне? Чем болеют рыбы и как их лечить? Можно ли изнеженную тропическую рыбу Индийского океана приучить жить в холодном Ладожском или Онежском озере? Почему миногу считают рыбой, когда она совсем на рыбу не похожа: плавает вроде тряпки, присасывается ко всему и виснет, чешуи нет, челюстей нет, рот как у отрезной колбасы, вместо жабер семь круглых дырочек, как у свистульки, ноздря только одна, а язык предлинный, вроде поршня, то выталкивает наружу, то втягивает весь в себя?

Товарищи по работе смеялись:

— Рыба — она не картина, чтобы на стену вешать да разглядывать. Захотел ухи — взял и наловил. А не клюет — пошел в магазин и наловил «на серебряную удочку».

Или же у него спрашивали:

— А ну-ка, рыбовед, скажи нам: что вкусней, карась или минога?

— Минога не рыба, — отвечал Захаров.

— Не рыба? Ну, значит, морковка или ветчина, — смеялись приятели.

Захаров обиженно хмурил белесые брови и уходил от водолазов — большой, широкоплечий и нескладный.

Из-за любимых рыб иногда терпел Захаров неприятности и в работе.

Случилось так. На дне лежало затонувшее небольшое буксирное судно. Захаров заложил внутрь судна несколько круглых резиновых понтонов, в которые сверху с баркаса по длинным, гибким шлангам накачивали сжатый воздух. Судно вырвалось из грунта и помчалось кверху. Захаров отошел в сторону — он отлично знал, что нельзя стоять, когда над головой груз.

Судно уже качалось на поверхности. Муть, поднятая им со дна, осела, и Захаров на том месте, где прежде лежало судно, увидел, что в иле копошится рыбка. «Наверно, подбитая», подумал Захаров и, забыв осторожность, кинулся к ней. Рыбка улизнула из-под самых рук.

— Тьфу, — рассердился Захаров и хотел отойти на старое место, но не успел и разогнуться, как что-то большое, темное упало ему на спину, повалило на грунт и вдавило в глубокий, вязкий ил, как в тесто.

Захаров ощупал над собой деревянное днище и сообразил, что это судно упало обратно, наверно, лопнул один из туго надутых понтонов. Если бы лопнули два, судно, конечно, упало бы грузней и убило его.

Воздух шипел в шланге, — значит, водолазный шланг цел. Телефонный провод тоже не поврежден, потому что с баркаса сразу же спросили:

— Рыбовед, как упало судно?

— С креном, ответил сдавленный илом Захаров, — упало на меня.

— На тебя? — услышал Захаров испуганный голос. — Жив? Потерпи, мы сейчас, сейчас! Бурыкин, копайся проворней! Захарова придавило!

Захаров согнутой рукой, обливаясь потом, рыл кверху нору. Наконец, откопал свою голову и увидел в иллюминатор воду, а у самого носа двух рыбок. Они описывали правильные полутораметровые круги.

«Ловко, — подумал Захаров, — будто циркулем чертят».

Одна из чертивших рыбок, по-видимому, была та, ушибленная, она плавала как-то неверно, несколько чешуек: на ее боку были отколуплены, а тонкие губы поджаты обидчиво.

Захаров рассмеялся.

На баркасе услышали смех Захарова. Подумали, что он сошел с ума. И тут же испуганный голос послышался в телефоне:

— Ты что? Потерпи, мы сейчас!..

А Захаров не отвечал ничего, он увидел над собой стройный караван рыбок. Они шли гуськом хвост в хвост. Такого длинного выводка Захаров еще не встречал и принялся его считать.

Два часа пролежал в иле Захаров, пока заложили и надули новый понтон.

А за этим случаем произошел другой. Откачивали полузатопленную баржу-брандвахту. Пробоины в ней Захаров забил тряпичными просаленными кляпами.

Прошло три часа, насосы во всю работают, а воды и на сантиметр не убыло.

— Рыбовед, может, ты и вовсе не затыкал пробоин?

— Какого лешего мне вас обманывать? — обиделся он.

— А ну, проверь.

Захаров спустился под воду — пробоины и впрямь пустые.

Глянул вниз, а его тряпичные сальные кляпы щиплют со всех сторон табуны рыб.

— Вытянули, ворюги, обжоры, сала захотелось, — рассердился Захаров. — Мало я на вас хлеба и ракушек скормил?

Захаров поднялся наверх на баркас и принялся тесать для пробоин деревянные пробки. При этом молча и стойко выдерживал насмешливые взгляды и шутки товарищей.

Его утешала одна тайная, заветная мечта, запала она ему давно. Мечтал он найти особенную рыбу, какой еще не знал никто: ни водолазы, ни рыбаки, ни ученые. Он и сам не знал, какая она из себя, эта необыкновенная рыба, но был твердо уверен, что она существует. Что она плавает где-то в других морях, более рыбных, чем Балтийское, — в Черном, Баренцовом или Дальневосточном. Там и найти ее легче — вода там прозрачна.

Захаров подал заявление с просьбой перевести его на другое море. Но водолазный инструктор сказал:

— Нет, товарищ Захаров, на другое море не переведем. Вы нам и здесь нужны. Работник вы хороший, к условиям Балтики привыкли. Ну, скажите, зачем вам понадобилось другое море?

— Хочу увидеть новых рыб, — сказал Захаров.

— Зря, — сказал инструктор, — рыбы вам только мешают. Плюньте на них и оставайтесь. Мы вас скоро в старшины произведем.

Захаров остался. Он любил водолазную работу. Но мысль о необыкновенной рыбе стала одолевать его сильней прежнего. И Захаров подал новое заявление.

Наконец ему разрешили уехать на Черное море.

Захаров прибыл на спасательное черноморское судно «Эпроновец». В первый же день, стоя на борту, он слушал бойкий говор черноморцев и щурил глаза от необычно яркого солнца. Черный, вороненый баклан сидел на крашеном буйке и, свесив клюв, хищно высматривал рыбу сквозь изумрудно-зеленую воду.

Захаров впервые в жизни спустился на дно южного моря.

Он стропил, затягивая стальной петлей ржавые котлы, донки и куски железного борта старого, рваного корабля. Баржа лебедкой тянула груз на поверхности. Шланг и сигнал змеились сквозь прозрачную толщу, и вдали было видно, как гоняет скумбрию резвый дельфин. На просторе колыхались медузы в модных шляпках с синими и оранжевыми каемками и в кружевах из тонкого шелковистого студня. А между ними, как стрелы, выпущенные из тугого лука, быстро и бесшумно пролетали длинные, странные рыбы-иглы.

Дно было солнечное, то в бурых и багровых водорослях, то подернутое красным илом. От этого и бычки, и камбалы, и зеленухи, и коньки, и барабульки тоже казались розово-багровыми.

Облепленный черными ракушками и мхом, заспанный, волосатый краб лениво волочил по грунту свой большой, будто привязанный живот.

— Ну и страхолюд, — засмеялся Захаров и взял краба на руки.

Вечером после работы Захаров сидел в шумном кубрике «Эпроновца», думал о крабе-страхолюде, посаженном в банку, и о пище для морских коньков. Слушал, как веселый такелажник Гераськин, аккомпанируя себе на гитаре, пел старую морскую песню «Пролив Донегал»:

Песню заглушала игра в домино, азартное хлопанье о стол костяшками и выкрики:

— На подвесную! Дупель два! Лысина! Аврал! Бито! Считай рыбу!

Но вот снова, как звенящая галька из-под прибоя, вырвался голос Гераськина:

К Захарову подошел пожилой черноморец-старшина, водолаз Якубенко, и предложил сыграть в шашки.

С ним Захарову сегодня пришлось работать на одном баркасе.

— Сразимся, что ль?

— Идет.

Якубенко засучил по локти свои пудовые рыжие руки, сплошь покрытые татуировкой, и выдвинул на стол шашечную доску.

Захаров еще у балтийцев видел немало замысловатых татуировок. И все же один рисунок на руке Якубенко его удивил.

— Что это у тебя наколото?

— А разве сам не видишь?

Захаров еще раз всмотрелся в этот неясный синий рисунок, изображавший не то зверя, не то павлина.

— Не знаю, — сознался Захаров.

— Эх ты, чубук от трубки, да ведь это морская лисица, — объяснил Якубенко.

— Морская?

Захаров заволновался. Он знал обыкновенных пушистых лесных лисичек. Еще мальчишкой он промышлял с отцом-охотником в тайге.

— Да разве морские бывают?

— Отчего ж им не бывать, конечно, бывают, — усмехнулся Якубенко. — Я одну даже голыми руками поймал.

— Поймал? — воскликнул Захаров.

— Поймал.

Якубенко расправил жесткие усы и подмигнул Захарову.

— Интересуешься? Могу рассказать.

Захаров поспешно отодвинул шашечную доску, облокотился и приготовился слушать.

— Дело-то было давно, — начал Якубенко, — лет восемь назад. Стояли мы как раз, где вот сейчас стоим. Лежала там железная баржа с очень ценным грузом. Ее еще в двадцатом году врангелевцы утопили. Ну, мы ее разгрузили, а потом искали упавшие с ее палубы на грунт и засосанные песком токарные, фрезерные станки и чушки — сплав цветного металла.

Я ходил со щупом и протыкал грунт. Щуп у меня был добрый, как полагается, — железная трость с большим кольцом на ручке и насечками-ершами к концу.

Колю это я, значит, ищу чушки и вижу: на песке лежит камбала, только что-то очень большая. Поглядел еще: похожа, да не камбала. Подошел, а это — мать честная! — шип, морская лисица. Была она больше медной водолазной манишки, в общем, на всю грудь, а хвост сантиметров на сто и усыпан острыми, как бритвы, колючками.

Ткнул я ее щупом и попал в плавник. Как подпрыгнет она, подлюга, как ударит хвостом, аж ракушки взлетели. И завертелась колесом, вот-вот срубит меня. Да хорошо, успел наступить ей на хвост ботинком и держу. Ладно. Нагнулся, подсунул под нее ладонь, захватил за ерши и быстро выдернул щуп на другую сторону, лиса и скатилась к кольцу, так и поволок.

Поднимаюсь кверху, а лиса-то, холера, ерепенится, хвостом бьет по ботинкам.

Наконец на баркасе сбросил ее со щупа и поместил в корыто.

Два дня для интересу держали. Молотит хвостом, воду расплескивает, посуда для нее мала, а большей не имели. Подойти воду налить ей опасно — хвостом зарубит, хуже крокодила. Надоела она, дьявол, всем, и выбросили ее за борт. А она лежит на воде и не тонет.

— Издохла, — говорю я. А лисица шевельнулась боком, вроде проверила, не в корыте ли она, и вдруг бац хвостом, водой нас окатила и… Митькой звали.

Захаров вытер пот и вздохнул.

— А дальше?

— Что дальше?

— Не встречал?

— Не встречал, — сказал Якубенко, — а если бы и встретил, то все равно бы ее не угадал, — все морские лисицы рыжие, и та была обыкновенная, рыжая. Зато вот вчера на грунте мимо меня мелькнула, вся, как есть, черная и в белых пятнах, будто молоком обрызгана. Такую, признаться, я прежде не замечал. Редкостная лисица. Ну, да разве за всеми усмотришь.

— Ну, ходи, — зевнул Якубенко, — а то этак с тобой и до вечернего сигнала партию не кончишь.

Но Захарову было уже не до шашек.

Всю ночь Захаров не спал, ворочался и думал: «Два дня только прошло, как ее увидел Якубенко, неужели успела заплыть неизвестно куда. А может, опустилась тут же и легла на дне. Ушла или опустилась? Ушла или опустилась?»

Утром Захаров захватил на баркас мешок, веревку и щуп.

— Это зачем? — спросил водолазный старшина Якубенко.

— Для лисицы, — сказал Захаров решительно. — Хочу изловить.

— Ха, смотри-ка, так она там и дожидается, глупей тебя, — сказал Якубенко. — Брось ты на работе пустяками заниматься.

Но Захаров погрузился в воду со своими ловецкими принадлежностями и спрятал их на дне под камень.

Целый день Захаров работал возле разбитого судна и настороженно озирался. Осматривал каждый камень, каждую палку. Вздрагивал, чуть зашевелится водоросль, но то оказывалась просто какая-нибудь рыбешка или морской конек. Захаров даже отказался от смены в работе, чтобы подольше остаться под водой.

Но напрасно — лисица не показалась и на другой день, и на третий, и на пятый, и на десятый.

Захаров изнервничался. Его не утешали даже новые черноморские рыбки, краб-страхолюд и морские коньки, жившие в каюте. Он не спал и не ел, часто отвечал невпопад и нередко, когда проходил по палубе, товарищи сочувственно смотрели ему вслед.

Вот и работа заканчивается, и наутро судно «Эпроновец» должно уйти в Севастополь. Старшина Якубенко сообщил Захарову по телефону на дно, чтобы он застопорил напоследок лежащую в стороне заиленную железную бортовину.

Захаров уже было ответил: «Есть», как вдруг крупная тень упала впереди на грунт.

— Ах, сатана! — вырвалось у Захарова.

Красный от гнева, Якубенко смотрел на Захарова, который взбирался по трапу с мешком, где ворочалось что-то и валило Захарова со ступенек.

— И как ты смеешь, подлюга, так старшину обзывать?! — гневно спросил Якубенко, как только снял с Захарова шлем.

Захаров только промычал и загородил мешок.

— Это еще что за гадость приволочил?

Якубенко брезгливо поморщился и шагнул к мешку.

Но Захаров не отвечал, он быстро сбросил с ног водолазные ботинки, схватил ношу и побежал на судно. За плечами его из мешковины торчал наружу какой-то зубчатый сучок.

— Сумасшедший, рубаху скинь! — крикнул ему Якубенко.

Но Захаров еще быстрей побежал, оставляя на палубе мокрые большие следы, похожие на медвежьи.

Вечером Захаров не пришел на кубрик. Он сидел в своей каюте и, когда Якубенко постучал к нему, даже не отозвался.

А рано утром, еще до снятия «Эпроновца» с якоря, Захаров стал носить с берега ракушки, песок и водоросли. Много раз он черпал из-за борта морскую воду, стараясь заодно поддеть ведром медуз и головастиков.

А во время обеда Захаров вдруг попросил у кока, вместо жареной, сырую рыбу и унес в каюту.

— Зачем ему сырая? — удивились на кубрике.

Из каюты Захарова слышался громкий плеск и укоризненный голос:

— Ну, ну, не привередничай.

— Кого ты там купаешь? — спросил Гераськин.

Захаров не ответил. А плеска больше не стало, его заглушило треньканье Захарова на балалайке.

— Нет, ребята, — сказал Гераськин, — тут дело нечисто. Пойду узнаю, кого он там прячет.

Захаров был в каюте. Гераськин постучал, но ответа не последовало. Гераськин умел подражать чужим голосам. Он снова постучал и басом строго сказал, как командир судна:

— Товарищ Захаров, немедленно откройте мне!

— Есть, — ответил Захаров и открыл.

Через несколько минут Гераськин выскочил из каюты и взлохмаченный влетел на кубрик.

— Ну что, узнал?

— Факт! — засмеялся Гераськин. — Он, правда, меня из каюты вытолкал, но все-таки я кое-что успел разглядеть.

— А что? — спросили товарищи.

Гераськин оглянулся по сторонам и страшным голосом сказал:

— Понимаешь, гляжу, а на его кровати кто-то лежит, одеялом накрыт, и плещется. А на подушке зеленые волосы раскиданы.

— Водоросли, — сказал один из команды.

— Хорошо. А под одеялом?

— Русалка.

— Откуда же русалка? Русалки в море не живут, они в реках водятся, — сказал боцман.

— Так она с Днепра приплыла, — засмеялся Гераськин.

— И очень просто.

* * *

Судно «Эпроновец» прибыло в Севастополь.

Команда была отпущена на берег.

Захаров самым последним сошел с корабля. На плече он нес железный обрез — корабельную лохань. Она была покрыта брезентом. И никто, кроме вахтенного и командира, не видел, что у него спрятано в лохани и куда он с нею направился.

А Захаров вышел на площадь, спросил, где находится научный институт рыбоведения, и сел в трамвай. В лохани хлюпало, вода расплескивалась, растекалась по полу и подмачивала летние туфли пассажиров. Пассажиры запротестовали, и кондуктор высадил Захарова из вагона.

Захаров вышел, опустил лоханку на мостовую и поднял брезент.

Воды оставалось на донышке.

Всю расплескала привередливая пленница.

Захаров заторопился и сел в следующий трамвай.

Железная лохань опять привлекла внимание пассажиров.

Кондуктор прокричал: «Институт рыбоведения», и Захаров уже хотел поднять лохань на плечо, когда сосед его, маленький благообразный старичок с черным зонтиком, приподнял шляпу и сказал:

— Извиняюсь, молодой человек, что вы изволите везти в вашем железном сосуде?

— Лисицу, — проворчал Захаров.

— Лисичку? — заинтересовался старичок. — Чрезвычайно любопытно, чрезвычайно. Имею честь представиться: я — бывший член Общества покровительства животным. Разрешите взглянуть.

Старичок сунул зонтик под мышку, напялил пенсне, наклонился и приподнял краешек брезента, но брезентовая покрышка вдруг вырвалась из его рук, взметнулась кверху и ударила старичка по носу. Пенсне брякнулось на пол и разлетелось в кусочки.

Старичок вскрикнул и схватился за осиротевшую переносицу.

Потом близоруко поглядел на Захарова и сказал:

— Милостивый государь, извольте немедленно оплатить мне стоимость разбитых окуляров.

Через некоторое время подслеповатый старичок, Захаров и милиционер стояли у трамвайной остановки.

— Денег у меня нет, — говорил Захаров, — но в этой лохани находится редкий морской рыбозверь. За него я обязательно получу в институте премию и тогда я куплю этому гражданину хоть целый ящик окуляров самого высшего сорта.

— Ну, как? — обратился милиционер к старичку.

— Что же, если этот зверь действительно представляет научную ценность, — сказал старичок, — то я согласен. Несите его в институт. Но только и я пойду с вами.

— Пожалуйста, — сказал Захаров.

В это время из аллеи соседнего сада донеслись звуки гитары и знакомая Захарову песня «Пролив Донегал».

Захаров узнал и песню и голос и, поспешно взвалив на плечи лохань, сказал старичку и милиционеру:.

— А ну, потопали.

Бежит волна за волной, Спит ночью берег морской…

Песня оборвалась. Гераськин, Якубенко и еще несколько знакомых водолазов вышли из сада и, увидев Захарова, закричали:

— Эй ты, рыбовед, ты куда это отправился?!

Захарову отступать было некуда, и он ответил:

— В научный институт.

— А что за научная диковинка в обрезе?

— Морская черная лисица.

— Черных как будто бы не бывает, — сказал Гераськин.

— Не бывает? — усмехнулся Захаров. — А я вот, представьте, поймал.

— Тьфу, чудак-человек, что ж ты от меня-то скрывал, — сказал Якубенко. — А ну, покажи.

Захаров поставил лохань на дорожку аллеи и осторожно приподнял брезент. В обрезе барахталось что-то плоское, черное с зеленым отливом, усыпанное молочно-белыми пятнами, с единственной, но большой колючкой на длинном и скользком хвосте.

Водолазы расхохотались.

Захаров тоже улыбался, но не понимал, над чем же смеются товарищи.

Старичок отошел в сторону и, близоруко прищурившись, издали разглядывал рыбозверя.

Кончив смеяться, Якубенко похлопал Захарова по плечу и сказал:

— Слушай, парень, так ведь это не лиса.

— А кто же это?

— Да самый обыкновенный морской котище, уж я-то знаю их, чорт возьми, они мне, гадюки, не одну резиновую рубаху своими колючками прорезали.

— Вот тебе и на! — упавшим голосом сказал Захаров. — А может быть, это лиса, ребята, ведь у ней тоже хвост с колючками?

— Колючки и на шиповнике бывают.

Захаров снял фуражку и провел рукой по волосам.

— Нет, парень, — сказал Гераськин, — твоя лисица — обыкновенный морской кот. И в институт ты с ним лучше и не показывайся. Там их и без тебя хватает.

Якубенко носком ботинка пошевелил кота, и сказал:

— Ишь, чорт пятнистый. Надо же, какой хвостище отрастил.

Он нагнулся и хотел потрогать кота за хвост.

— Оставь! — сказал Захаров.

— Давай тащи его без разговоров на набережную.

— А что? — удивился Гераськин.

— В бухту его!

— Позвольте, — проговорил старичок, подходя ближе. — А как же мое пенсне?

— А иди ты с твоим пенсне, — сказал Захаров, — не до тебя тут.

Ванну с котом понесли на набережную.

Старичок ковылял сзади. Постукивая зонтиком по камням, он бубнил:

— Возмутительная история. Такие чудесные очки и — коту под хвост.

На набережной было не много публики. Лоханку поставили на каменный парапет. Кот забарахтался, словно почувствовал близость воды.

— Валите, ребята, кончайте его, — сказал Захаров, а сам отошел в сторону и отвернулся.

Якубенко осторожно, двумя руками приподнял кота, но живот у кота был скользкий и мягкий, рука Якубенко скользнула под хвост, к концам малых плавников, и вдруг наткнулась на что-то холодное и твердое.

— Эй, стой, погоди! — сказал Якубенко и перевернул кота на спину.

— Видал?

Гераськин хоть и нагнулся, но ничего интересного не заметил.

— Долго вы там? — закричал Захаров.

— А ну-ка иди сюда, Захаров, — сказал Якубенко, — посмотри, какое ты чудо поймал.

Захаров подошел, нагнулся, но тоже ничего особенного не разглядел.

— Да посмотри ты хорошенько, — сказал Якубенко и показал пальцем: — Видишь?

У самого основания хвоста, сквозь нижний малый плавник было продето маленькое плоское серебряное колечко, не больше тех, которые дарят перед свадьбой женихи невестам.

— Ого! — сказал Гераськин, — котяра-то с сережкой!

— Н-да, — засмеялся Якубенко, — такую серьгу только старому цыгану впору носить.

— Ну и дурачье вы, — сказал Захаров, — разве это серьга? Это же маленькому ребенку ясно. Миграционная путевка это!

— Путевка? Ми-миграционная? Это вроде чего же?

Придерживая беспокойного кота, Захаров носовым платком тщательно и торопливо вытирал колечко.

— Дубины, — засмеялся он, — так это же вроде паспорта у рыб. Понимаете, выпускают такую зверюшку где-нибудь в Батуме или в Одессе…

— Кто выпускает? — перебил Захарова Гераськин.

— Ну мало ли кто! Ученые… Институт какой-нибудь. Биологическая станция… Выпустят его — и до свиданьица. Плыви куда хочешь. Хочешь — в Херсон, хочешь — в Севастополь. А чтобы он не заблудился, не потерялся, ему вот такое кольцо и нацепляют под жабры или под хвост. Ну и, конечно, на колечке пишут. Кто он, откуда, какого возраста, какой национальности…

— Значит, и тут написано? — спросил Гераськин.

— Определенно написано, — сказал Захаров. — А ну, посмотрите.

Все наклонились, но прочитать надпись никому не удалось… Буквы, которые были высечены на маленьком серебряном колечке, им приходилось встречать только на бортах иностранных пароходов в плавании или на затонувших кораблях на дне моря.

— Эге, — засмеялся Гераськин, — да наш кот никак интурист?

Старичок, который до сих пор стоял в стороне и прислушивался к разговору, подошел ближе и сказал:

— Разрешите, товарищи, я прочитаю. Я знаю немножко французский язык.

Но прочитать и ему не удалось.

— Нет, без очков не могу, — сказал он.

— Давай, Захаров, — сказал Якубенко, — неси своего кота в институт, там без очков прочитают.

* * *

Строгий швейцар не пропустил в институт ни Гераськина, ни Якубенку. Проскользнуть в ворота с Захаровым удалось только одному старичку. В институтском дворе Захарова встретил высокий человек в белом халате. Это был известный профессор, ученый ихтиолог, директор института.

Захаров, волнуясь, рассказал ему, в чем дело.

— Отлично сделали, что поймали нам меченого кота, — сказал профессор… Тут профессор увидел колечко и пальцем даже щелкнул:

— Батюшки, метка-то конца прошлого столетия! Сорок лет уже метят рыб серебряными пластинками на проволочках, а этот кот плавает себе преспокойно со старинным кольцом.

— Ну, товарищ водолаз, — обратился профессор к Захарову, — должен вас поздравить: по колечку мы теперь узнаем возраст кота, неизвестный до сих пор науке. Рыбьи года узнавались обычно по костям, но у морских котов, лисиц и акул вместо костей хрящи, и узнать их лета невозможно было. Несите сорокалетнего путешественника в помещение, там мы узнаем, чей он и откуда.

Кота принесли в лабораторию. Профессор вооружился лупой и блестящим острым ланцетом ловко одним ударом отделил колечко от перепонки плавника.

— «Плимут № 547», — прочитал профессор короткую надпись на колечке. Не говоря больше ни слова, профессор достал с полки потрепанные и запыленные английские газеты и журналы и начал их перелистывать, искать что-то.

— Нашел! — сказал он наконец, ткнув пальцем в пожелтевшую страницу. — «Объявление», — прочитал он и с улыбкой посмотрев на Захарова, стал читать дальше: «Лицо, обнаружившее морского кота № 547, выпущенного биологической станцией, просим сообщить по указанному на кольце адресу в город Плимут, с обозначением времени поимки и прочих данных, указав при этом свой точный адрес, по которому королевская станция вышлет ему пятнадцать английских фунтов».

Захаров усмехнулся, взглянул через плечо на старичка и сказал:

— Будут вам окуляры.

— Что такое? — удивился профессор. — Какие это окуляры?

Захаров, засмеявшись, рассказал профессору, какой это невежливый королевский кот и как он несознательно вел себя в трамвае и по дороге в институт.

И заодно рассказал все злоключения и как по ошибке он принял этого кота за морскую лисицу.

В эту минуту, уговорив после долгого спора упрямого швейцара, в лабораторию ворвались Якубенко и Гераськин.

— Тише грохочите, — сказал Захаров и представил профессору своих товарищей.

— Вы что, также рыбами интересуетесь? — спросил профессор, пожимая их большие обветренные руки.

— Нет, — сказал Якубенко.

— Это Захаров рыбовед у нас, — сказал Гераськин. — Всё рыбками увлекается, не пьет, не ест, на берег не ходит. А тут вот еще вместо лисицы кота поймал.

— А разве это плохо? — сказал профессор. — Ведь ваш товарищ — самый настоящий энтузиаст. Человек, который увлекается, фантазирует, ошибается, но учится даже на ошибках… Вы знаете, как Владимир Ильич говорил, что фантазия есть качество величайшей ценности. Энтузиасты, товарищи, нам нужны. И у нас их, по счастью, немало. А вот за границей это, племя, надо прямо сказать, вымирает. Вот еще пять-шесть лет тому назад выпустили мы таким же манером несколько опытных рыб, и серебряные пластинки на спинные плавники привязали, и на всех европейских языках надписи сделали. И хоть бы что. Представьте себе, только один-единственный ершик домой вернулся. Да и того выловили где-то возле сардинских берегов моряки с нашего советского угольщика.

Профессор повернулся к Захарову и крепко пожал ему руку.

— Разрешите, товарищ Захаров, горячо поблагодарить вас от имени нашей советской науки. С сегодняшнего дня мы считаем вас нашим постоянным корреспондентом. Продолжайте в том же духе. Изучайте морское дно, ловите все, что вам покажется интересным, и сачком, и сетями, и голыми руками, и за жабры, и за хвост, и за что попало…

— Вы ему, товарищ профессор, потрудней что-нибудь задавайте, — сказал Гераськин, — в случае чего мы с Якубенкой поможем.

Случай этот произошел поздней осенью. Уже стояли морозы. «Красная кузница» шла морским каналом. Уступив дорогу встречному судну, она отклонилась немного от фарватера и что-то захватила с грунта своими винтами.

Несколько минут судно еще шло, вышло на фарватер и застопорило. Винты больше не проворачивались. Вода была ледяная. Я стал одеваться поплотней, даже бушлат напялил. Науменко посоветовал не надевать бушлата — мешать будет в работе лишняя одежда.

Но я заупрямился, надел, и мы впервые поспорили из-за пустяка. А он мой друг, и жили мы с ним — позавидовать надо — все делили.

Натянул я молча водолазную рубаху, взял в руку ножницы и спустился под корму на винты. Судно наше имело два винта. Я приблизился к винтам и увидел, почему они не могли работать. На лопастях было намотано много всякого хламу: тряпок, железа, цинковых тонких тросов, дранья, проволоки, пеньковых концов. Проволока даже в муфты въелась. А поверх всего накрутился толстый стальной трос.

Встал я на лопасть нижнего винта и начал разматывать тряпки, дранье, ножницами проволоку и пеньковые тросы резать. Все это было перепутано, закручено — сразу не найти, где начало, где конец. Немало я сбросил с винтов на грунт всякой дряни и, наконец, решил размотать стальной трос. Стал перебираться на другую лопасть и сорвался.

На лету я схватился за острый угол железа и распорол себе рукавицу. Зимняя рубаха — она сшита вместе с рукавицами.

Камнем упал я на грунт, стукнулся подошвами о сброшенное железо… Сразу обжало меня, и через разрезанную рукавицу хлынула внутрь костюма ледяная вода.

Наступила особенная подводная тишина. Было слышно, как колотится сердце. Поднял я кверху рукавицу, воздух вырвался через нее из рубахи, и доступ воды прекратился. Надо мне обратно на винты, там застряла моя сигнальная веревка.

Одет я был чересчур плотно. Совсем не повернуться. Схватился я за сигнал и попробовал на нем подтянуться к винтам. Дудки! Руки обратно скользят. Перестал я тогда нажимать на золотник. Жду: сейчас поднимет воздухом. Не тут-то было: выхлопывает воздух кверху через рукавицу цепью больших пузырей. Удержать бы его можно, только рукавицу вниз опустить, но тогда хлынет через нее в костюм вода.

Дело — бамбук. Надо освободить сигнал. Задрал я голову, хожу, дергаю как вожжой, но сигнал еще крепче в винтах застрял.

Потряс я тревогу по воздушному шлангу. Хорошо еще, что шланг свободен. Наверху услышали и подергали в ответ.

Да только мало проку от того, что я дал тревогу: не спустить им ко мне водолаза, надо им вторую помпу. А вторая помпа в генеральной разборке, части смазаны и под брезентом лежат… А в запасных шлангах полно пудры резиновой. Если сразу качать по ним воздух, так запорошишь водолазу глотку и легкие — задушишь. Необходимо сначала промыть шланги и раз тридцать прокачать, продуть их воздухом.

«Не управиться, — думаю, — им до вечера, надо самому освобождаться. Сигнальную веревку перережу, и меня на шланге поднимут».

Вынул из позеленевшего футляра нож. А ножи наши водолазные никогда не точились. Пилил, пилил я им сигнал, что деревяжкой — хоть бы каболку одну повредил! Сигналы-то нарочно крепкие подбираются, из смоленой трехдюймовой веревки, чтобы водолаза выдержать. Не берет нож.

Бросил сигнал и принялся за груза. Только две тонких веревки и перерезать, а там освобожусь от свинцовых грузов, и меня воздухом к винтам поднимет. Режу правую веревку, вернее, перетираю. Потом обливаюсь, а тут еще забудусь — рукавицу вниз опущу, и сразу ледяная вода плеснет ко мне в костюм. Через полчаса, а может быть и больше, оборвалась наконец веревка и один груз свалился.

Принялся я было за вторую веревку. Глядь — саженях в двух от меня опускается на грунт водолаз. Закричал я от радости. Ввинтил нож в кобуру и шагнул к водолазу. Гляжу — а это Науменко. Друг мне лучший, а теперь стал он мне во сто раз дороже.

Чтобы Науменко по ошибке шланг не перерезал, — я взял в левую руку сигнал, а пальцем правой руки показываю, что надо резать эту веревку. Науменко подошел вплотную да как толкнет меня кулаком в грудь под манишку! Покатился я по грунту, в рукавицу вода хлынула, начала заливать, уже выше колен поднялась. Вздернул я рукавицу, как свечу, встал на колени и не могу в себя прийти от удивления и обиды. Ждал ведь его на помощь, а он меня бить? Неужели за то, что его не послушался, бушлат надел? Так ведь это же пустяк.

Поднялся с грунта и пошел к нему объясниться. Для этого только надо шлем к шлему прислонить, и он услышит. Подхожу к Науменке, а он болтается из стороны в сторону. То весь воздух вытравит, и его обожжет так, что даже кренделем согнет. То забудет на золотник нажать и весь раздуется, вот-вот оторвет его от грунта. А глаза осовелые, голова мотается в шлеме, носом в иллюминатор клюет. И вдруг приятель мой задергал сигнал и ушел кверху.

А я опять один остался на грунте… Который теперь час? Не узнать под водой времени. Мне кажется, что прошло уже часов десять или двенадцать. Воды в костюме много. Коченею. Принялся чечотку свинцовыми подметками дробить, не от веселья, конечно. Плясал, плясал, уж ног не поднять. Стал вверх поглядывать, не идет ли помощь. Наконец вижу: приближается из водяного тумана две знакомые подметки, колышутся обитые красной медью, носки…

Опустился водолаз ниже. В руке у него огромный камбузный нож. У кока нашего на камбузе ножи всегда что бритвы. «Ну, — думаю, — сразу мне сигнал разрежет». Гляжу — опять это Науменко! Лицом к стеклу прилип, нос и губы сплющились.

Встал он на грунт. Помахал ножом, как саблей перед боем, и, ухватив мою сигнальную веревку, потянул меня к себе, взмахнул ножом и обрезал мой сигнал у самой груди.

Дернул я за шланг, и меня вытащили наверх. Поднялся я на борт, вижу: доктор стоит, санитары, носилки… Сняли с меня шлем и груза, стянули костюм, из него ведра три воды на палубу вылилось. От носилок я отказался, сам в лазарет пошел. Переоделся в сухое, согрелся я хорошо и вышел на верхнюю палубу. А там Ярченко трясет сигнал и говорит:

— Не отвечает Науменко, заснул, наверно!

И только он так сказал, Науменко вдруг затряс тревогу. Вытянули его из воды. Поднялся он на борт, нож в руке. Сняли с моего друга шлем. Глядит Науменко осовелыми глазами.

— Готово, — говорит, — очистил я винты.

А сам на ногах не стоит, пьяный.

— Что же ты его пьяного в воду спустил? — спрашиваю: Ярченку.

— Да он трезвый был! Сам знаешь, не пьет.

— Погоди, а вы шланги промывали спиртом?

— Промывали, — кивнул, головой Ярченко, — только вот прокачать воздухом не успели. Торопились к тебе на помощь. Наклонился я к шлему приятеля, а оттуда спиртом разит…

Комсомолец старшина-водолаз Петр Гутов возвратился на свое эпроновское судно. Он переоделся и, как всегда застегнутый на все пуговицы, подтянутый и вежливый, вышел на верхнюю палубу. Когда сыграли большой сбор, он стал в строй. Командир судна объявил команде, что утром они уходят в море на поиски погибшей подводной лодки номер девять.

Гутову было уже известно о гибели «Девятки». Она шла в очень густом тумане, столкнулась с большим встречным кораблем. Удар для нее был смертельным, и она затонула. Точное место ее гибели отметить не удалось.

Наутро комсомольцы-водолазы: Гутов, Разуваев, Скрипченко, Хорошилкин, Романенко и другие отправились во главе с начальником Эпрона разыскивать лодку. Они ушли в открытое море. За ними, с кормы корабля, свесившись в воду, волочился по самому дну трал — длинная стальная веревка с грузами.

Долго продолжались поиски. Лето уже было на исходе. Казалось, что найти лодку так и не удастся. Но вот… трал вздрогнул и туго натянулся… Судно остановилось.

Что это могло быть? Разыскиваемая лодка, просто скала на дне, или подводная лодка «Единорог», которая затонула в этих местах еще до революции?

Трал показал глубину пятьдесят морских сажен. На такую глубину не спускался еще ни один водолаз в мире. Советские водолазы спускались до этого на 30 сажен. Это был предел, установленный для водолазов всех стран. Бывалый эпроновец, доктор Павловский, и тот призадумался. Таблицы, по которой он мог бы уверенно сказать, сколько времени может пробыть водолаз без вреда для себя на глубине в 50 сажен, не существовало. Неизвестно также было, с какими остановками нужно поднимать смельчака с таксой бездны на поверхность, чтобы его не разбил паралич или чтобы не наступила внезапная смерть от разрыва кровеносных сосудов.

— Товарищи, глубина не изучена, — сказал командир и испытующе посмотрел на водолазов. — Кто первый осмелится?

— Есть! — отозвались Гутов и Разуваев, и Разуваев первым вышел вперед.

Одетый в водолазный костюм, он перевалился с кормы на ступеньки железной лестницы. И вдруг тихонько шепнул своему другу Петру Гутову:

— Петя, чтобы я не сдрейфил, обмани меня по телефону, сообщи глубину меньше, чем на самом деле.

— Не сдрейфишь, — улыбнулся Гутов и надел на Разуваева шлем.

Сквозь зеркальное стекло шлема Гутов увидел, как Разуваев подмигивает ему. По шевелившимся губам товарищ Гутов понял, что тот говорил: «Не забудь, о чем я просил тебя».

Гутов дал Разуваеву в руку подводную лампочку и легонько шлепнул ладонью по макушке медного шлема: «Отправляйся».

Разуваев шагнул еще ниже по лестнице. Вода как бы расступилась перед ним, и он, раскинув руки, тускнеющей тенью ушел в черную стометровую глубину.

Через полминуты Гутов услышал в телефонную трубку Разуваева. Его бас гремел неузнаваемо. Ушам даже нестерпимо стало.

— Петя, рыбы кругом знакомятся.

— Вот и отлично, — сказал Гутов.

Через некоторое время опять донесся голос Разуваева, но уже более глухой:

— Петя, темно, как в сундуке. Взгляни-ка, пожалуйста, сколько на манометре.

Стрелка манометра показывала уже 30 сажен.

— Пятнадцать, — сказал Гутов.

— А я думал больше, — усомнился Разуваев.

Прошло еще несколько минут. Разуваев снова спросил, но теперь голос его, сдавленный глубиной, походил на мышиный писк.

Манометр показывал 45 сажен. До дна было недалеко, и через минуту Разуваев сообщил:

— Я на грунте. Осматриваюсь. Судно. Лежит торчком на высокой скале.

— «Девятка»?

— Нет.

— «Единорог»?

— Нет. Броненосец. С пушками, совершенно целый. Смешно сделан. Такого броненоеца никогда не видывал. Ах, чортов светлячок, а не лампочка. Сейчас прочитаю медные буквы.

Командир, стоя рядом с Рутовым, насторожился.

— «Русалка», — сообщил Разуваев.

Командир приказал поднимать Разуваева с грунта и, волнуясь, рассказал столпившимся вокруг него подводникам о том, как в конце прошлого столетия был построен нелепый низкобортный броненосец «Русалка». Как этот неуклюжий броненосец в сентябре 1893 года, в первый раз вышел в море, в хвосте отряда судов, под командой адмирала Бурначека, и от небольшого шторма просто захлебнулся, зачерпнув бортами волну, и всей броневой тяжестью пошел на дно. Ни одному человеку из команды спастись не удалось.

Весть о гибели совсем нового броненосца удивила все страны мира. Царское правительство постаралось заглушить разговоры о нелепой гибели корабля, а для отвода глаз предприняло несколько бесполезных попыток найти «Русалку».

Подъем Разуваева продолжался. Доктор не отходил от телефонной трубки и беспрерывно справлялся о самочувствии водолаза. Медленно тянулось время. Подводники волновались. Третий час продолжался подъем. Спешить нельзя. Организм водолаза должен постепенно привыкать к перемене давления, а кровь освобождаться от азота.

Вдруг доктор побледнел. Несколько секунд он не слышал голоса Разуваева — кажется, с водолазом несчастье.

Подводники молча окружили доктора, который, не оставляя трубки, напряженно вслушивался. Наконец он вновь услышал Разуваева и облегченно вздохнул.

Здоров!

Водолазы радостно кинулись к борту, из-за которого скоро показался скафандр с водолазом.

Когда Разуваев взобрался на лесенку борта, доктор схватил обе руки Разуваева, тревожно спрашивая, нет ли зуда в руках — признак оставшегося азота. Разуваев покачал головой. Азота не было.

Доктор сосчитал пульс и удивленно воскликнул:

— Батенька, да вы же богатырь! У вас не сердце, а бронзовый колокол!

Влажный скафандр Разуваева повис на корабельных вантах, раскинув зеленые руки и ноги. Легкий ветер чуть-чуть колыхал его, и он шевелился, как живой. Эпроновское судно снова отправилось в путь на розыски подводной лодки.

Прошло всего несколько минут, как вдруг трал вновь зацепил что-то.

— Лиха беда начало, — улыбнулся Гутов, — а теперь и я посмотрю, кого зацепил.

На Гутова стали надевать скафандр. Он совсем не походил на обычно рослых водолазов и казался среди них щупленьким мальчишкой. Не было у него широких плеч, туго выпиравшей груди и плотного затылка.

Впервые знакомясь с ним, старые глубоководники посмеиваюсь: «Тоже водолаз, — говорили они. — Его любой скобой прибьет». А Гутов спокойно надевал шестипудовый костюм, спускался на дно и работал лучше, чем многие из них. Старые водолазы удивленно поговаривали: «Он, видимо, знает какое-то петушиное слово».

Но никакого «петушиного, слова» Гутов не знал. Стремительный и в то же время неторопливый, он не впадал в панику никогда, зря не звал на помощь, а медленно и спокойно осматривался, если попадал в трудное положение, и так же спокойно сам находил выход из него.

— Врать тебе сажени? — спросил Разуваев, надевая на Гутов а шлем.

— Не надо.

Он спустился, под воду. Первые семь сажен, как обычно, прошли совсем легко. Перелом почувствовался на 22-й сажени, затем на 27-й… Голос стал пискливым, появился шум в ушах, его бросило в жар.

По телефону он услышал далекий голос Разуваева и догадался, что находится недалеко от дна.

Наконец Гутов брякнул обо что-то подметками… Он стоял на дне, а рядом лежало судно. Гутов осветил судно лампочкой. Лампочка давала слабый свет. Но он разобрал, что это подводная лодка.

О находке он сразу сообщил наверх.

— «Девятка» или «Единорог»? — спросили оттуда.

— Еще не знаю, — ответил Гутов. И тут он заметил веревку-леер.

«Леером поднимают флаги, — догадался Гутов. — Если флаг советский, значит „Девятка“. Если царский, то Единорог». По лееру Гутов добрался до прилипшего к железу флага, намотал его на руку и оборвал.

«Наверху разберем», решил он, силясь различить его при свете слабо мерцавшей, лампочки.

Гутов слез с лодки и стал ее осматривать.

Он увидел, что корма лодки зарылась в ил почти по фальшборт.

Он уже собрался, сообщить по телефону, чтобы его поднимали, как вдруг ощутил, что шланг, по которому подавался воздух, за что-то зацепился. Гутов дернул шланг. Но он не подавался. Не выпуская из рук шланга, Гутов полез во тьму на борт подводной лодки, но почувствовал, как слабеет и обмякает его тело.

Он по палубе долез до футштока и окончательно ослабел. Руки его бессильно упали на железную палубу.

Гутову почудилось, что он скользит с борта и лодка качается под ним. Он успел сообразить, что это у него кружится голова, и машинально дернул за сигнальную веревку…

Когда Гутов пришел в себя, он почувствовал, что его медленно поднимают.

— Гутов! Гутов! — тревожно звали по телефону.

— Есть, — ответил он слабым голосом.

— Что же ты все время не отвечал?

— Я не расслышал.

— Удивительно, — сказал успокоившийся голос наверху. — А я орал во всю глотку…

Когда стало светло и до баркаса оставалось всего несколько сажен, Гутов начал рассматривать флаг.

Флаг оказался советский.

В это время голос сверху спросил опять:

— Как себя чувствуешь?

— Ничего, — ответил Гутов.

— С Романенкой несчастье. Его спустили для осмотра найденной лодки. Он запутался. Просит помощи, — телефонировали сверху.

Романенко был самый полный, самый грузный из молодых водолазов. И Гутов понял, что Романенке грозит смерть, если помощь опоздает хоть на минуту.

— Травите шланг и сигналы, — быстро сказал Гутов.

И ушел обратно в черную стометровую бездну.

Ступив на лодку, Гутов осветил лампочкой кусок палубы. Огромный Романенко лежал, раскинув ноги и руки, обвитый, как змеями, двумя тросами лодки. Быстро распутав тросы, Гутов приказал: «Поднимайте».

Костюм Романенки поступавшим по шлангу воздухом надувался, как пузырь. Его могло сразу выбросить наверх, а это означало смерть.

Зная это, Гутов схватил Романенку за скафандр и, так удерживая его, медленно поднимался кверху.

Держать было все трудней и трудней…

Гутов выпустил тело товарища только тогда, когда из шлема Романенки вырвался первый поток пузырей воздуха и круглое лицо за стеклом повернулось к Гутову.

На баркас первым подняли Романенку, за ним Гутова. С них сняли шлемы. Гутов улыбнулся в ответ на поздравления начальника и товарищей, потом вдруг побледнел, щеки его задергались, он покачнулся и упал навзничь. Его унесли в лечебную камеру. Когда крышку камеры снова открыли, Гутов был совершенно здоров.

Началась дождливая балтийская осень.

Один шторм следовал за другим. И только в часы редких передышек между штормами эпроновцы могли продолжать работу.

В один из таких штормовых вечеров Гутов и Разуваев зашли в радиорубку. Судовый радист принимал в это время финскую станцию. Гнусавый голос диктора сообщал:

Разуваев даже сплюнул со злости. Все засмеялись. Гутов сдержанно улыбнулся.

Барометр на судне предсказывал сильную бурю. Уже забегали по морю беспокойные барашки и с жалобным писком пронеслась, черпая крылом воду, балтийская чайка.

В такое время в Кронштадте судам приказывают не выходить из порта и крепко швартоваться к гранитным стенкам. Но до Кронштадта — 200 километров, а рядом — Финляндия.

«Судам, захваченным в море штормом, — говорится в международном морском законе, — разрешается укрыться в любом порту всякого государства мира».

И вспомнившие этот закон эпроновцы весело направились к Финляндии. Подойдя близко к берегу, они радировали в порт. Но ответа не последовало. А уже помрачнело все вокруг, волны поднимались все выше и выше и гулко ударяли в борта корабля. Снова запросили. И опять молчание. Наконец из порта примчался финский катер с чиновниками. Толстый человек в новенькой форме улыбаясь взял в руки переговорную трубу. К ногам его жался мопс с голубым бантиком на шее и одеяльцем на спинке. И вдруг чиновник заявил, что ему велено отказать советскому кораблю в его просьбе. На борту судна воцарилось молчание. А финский катер уже поворачивал обратно, холодная волна обрызгивала мопсика, он мелко дрожал и злобно лаял на советское судно.

Разуваев вынул из карманов тяжелые руки, сжатые в кулаки…

Эпроновский корабль тоже повернул, но прямо в открытое море, подальше от финского берега.

Гутов, как всегда, сдержанно улыбался и говорил:

— Ничего, все хорошо. Вот только поднимем лодку.

С капитанского мостика в это время раздалось приказание:

— Надеть всем спасательные пояса!

Борта застонали от волн. Вспененная ветром вода стала седой. Судно, как на пружинах, то подпрыгивало, то опускалось в глубокую водяную бездну.

Волны перехлестывали через борт, мыли палубу. Боцман не давал сходить в кубрики. Нужно было крепить концы, найтовить оборудование, спасать от волн, которые могли его разбить и унести.

Чтобы пробежать по палубе, надо было выждать волну и пулей кинуться к нужному месту. Едва Гутов бросился вперед, огромная волна перекатила через него. Он уцепился за что-то железное и удержался. Волны совсем стали накрывать судно. Только рубка одна виднелась. Вода не успевала сбегать через шпигаты и вкатывалась в кубрики.

Лицо Гутов а пожелтело, он устал. Выломило железные стойки, унесло шлюпку и чуть не смыло боцмана… Два дня и три ночи продолжалась буря. А когда она кончилась, водолазы принялись за работу.

Работа не прекращалась до глубокой осени.

И вот наступил наконец долгожданный день. Все приготовления к подъему лодки были закончены.

Волнение охватило команду. В назначенное время, по четко установленному плану, все заняли свои места.

— Пошла! — негромко приказал командир.

— Вира! — прогремел боцман.

И сразу заработали лебедки. Многострунные тросы, продетые под днище лодки, вздрогнули и, натянувшись, медленно поползли вверх.

— Вира сильней! — снова повторил боцман.

Водолазы придвинулись к борту. Под поверхностью отливающей сталью воды показалась большая сигарообразная тень. Еще не веря своим глазам, смотрели водолазы на порыжевшую спину лодки, на ее футшгок, на погнутый конец перископа, на тросы, на все эти мелочи, которые в глубине морской чуть не стоили им жизни.

Гулкое, «ура» раскатилось по просторам волнующейся Балтики и отдало эхом в далеких берегах залива. Радостные, с горящими глазами подходили друг к другу люди, пожимали руки и поздравляли с победой.

«Девятку» накрепко запеленали в стальные тросы и, бережно буксируя, повели в Кронштадт.

Много месяцев под ногами водолазов была только зыбкая падуба да простиравшиеся вокруг бескрайные водные просторы. И теперь, когда Разуваев и Гутов выскочили на кронштадтский берег, им показалось, что под ними по-прежнему все качается. Пошатываясь, нетвердой походкой пошли они по берегу.

Была осень — лучшее время для ловли трепангов. Водолазный баркас зашел в самую глухую бухту моря и бросил якорь. Два корейца, качальщики водолазной помпы на баркасе, быстро начали перетаскивать к трапу водолазные принадлежности: шлем, груза, манишку, сигнал. Водолазы Дудыкин и Коваленко, с ключами в руках, присоединяли к помпе длинный резиновый шланг, а водолаз Зыбков сидел в рубке и готовился к спуску под воду.

Зыбков натягивал на себя вязаное шерстяное белье и все время поглядывал на вешалку. Там висели старые водолазные костюмы, ободранные, выцветшие, в сплошных заплатах. Но Зыбков глядел не на них. Он любовался новеньким костюмом, который висел с краю. По зеленому тифтику костюма растянулась во всю грудь несмываемая надпись крупными, ярко-красными буквами:

Вчера на торжественном заседании директор рыбоконсервного завода вызвал Зыбкова на трибуну и вручил ему этот костюм.

— Довольно, — сказал он, — товарищ Зыбков, ходить тебе под воду в старье. Примерь-ка новый костюм, как он на тебе сидит.

— Под водой примерю, — ответил Зыбков и, взяв костюм, сошел с трибуны под громкие аплодисменты.

В старом костюме Зыбков проработал семь лет, — на три года дольше, чем полагается. Столько проносить костюм мог только очень опытный водолаз. Но теперь со старым костюмом можно было расстаться.

Зыбков поднялся с банки, снял с вешалки новый костюм и крикнул водолазам:

— А ну подходи, наряжай в обновку!

Водолазы и качальщики натянули на него костюм, надели манишку, ботинки и опоясали толстым кожаным ремнем, на котором висел в медном футляре большой водолазный нож.

Зыбков важно прошелся в обновке по палубе баркаса.

— Ой, Константин Федорович, ты теперь красавец писаный, на тебя же все медузы сбегутся глядеть, — сказал Дудыкин.

— А вот притащи зеркало, посмотрюсь, в самом ли деле я красавец! — сказал Зыбков.

Качальщик принес Зыбкову из рубки кусок зеркала.

— Может, одеколону «Египетская ночь» с берега доставить? — засмеялись водолазы.

— Без всякой «Египетской ночи» пахнет, — ответил Зыбков.

И верно: от нового костюма шел острый запах свежего каучука и эластичного тифтика. Запах близкий и родной водолазам.

Дудыкин надел Зыбкову груза, прицепил к поясу сетку для трепангов и крикнул корейцам:

— Качай помпу!

Качальщики схватились за маховики. А Дудыкин надел на Зыбкова старый медный шлем, весь в царапинах и вмятинах.

— Хоть бы почистили шлем, срам ведь — надевать такой на новую рубаху[1], — глухо сказал Зыбков уже за стеклом шлема и грузно шагнул по ступенькам в воду.

Постепенно вода, закрыла слова на тифтике «За долголетнюю работу», закрыла груза, манишку и всколыхнулась на широких плечах водолаза. Зыбков стравил воздух в шлеме и пошел на дно.

На дне Зыбкову показалось вначале темновато — будто кофе размешали в воде. Зыбков на минуту зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел крутом густые, косматые водоросли. Среди водорослей, у самых ног Зыбкова, копошились мирные бугристые трепанги.

«Ну и сила же их тут, — подумал Зыбков. — Наверно, лет десять не пуганы».

И он принялся хватать обеими руками огромных, толстых червяков и засовывать их к себе в сетку.

Вдруг что-то скользкое и гибкое, как плетка, по локоть обвило ему руку. Зыбков поднял глаза и вздрогнул: перед ним в густых водорослях распялился огромный океанский осьминог. Обхватил он правую руку Зыбкова щупальцем и смотрит на него круглыми желтыми глазами. От неожиданности чуть было не попробовал Зыбков свои глаза протереть. Уж не померещилось ли? Как раз на днях пришлось прочитать похожую на вранье смешную историю со спрутом. Но какой тут смех — рука точно обручем все туже перетягивается.

Дернул водолаз руку изо всей силы, осьминог заворочался и выпустил из себя какую-то черную жидкость. Заволокло этой слизью иллюминаторы, и стало Зыбкову темно. А осьминогу только того и надо. Огромные его щупальца разом захлестнули водолазу руки и ноги. Обидно Зыбкову стало: «Загадит, мразь противная, костюм новый».

Кое-как дотянулся Зыбков пальцами левой руки до ножа. А нож ввинчен в футляр, на шесть поворотов ввинчен. Стиснув зубы, водолаз стал вывинчивать — нож. В то время с баркаса задергали сигнальную веревку.

— «Что с тобой?» сигнализируют.

А как ответить Зыбкову, когда он связан по рукам! Вывинчивает Зыбков нож, считает про себя: один поворот, два поворота, три поворота, четыре, пять…

Вплотную навалился на Зыбкова осьминог. Облепил шлем и глазами в самый иллюминатор заглядывает.

Но тут как раз Зыбков вытянул нож из футляра и ударил осьминога.

Пляшет наверху, на баркасе, сигнальная веревка.

— Случилось что-то, тащить надо, — говорят водолазы. Схватились за веревку и шланг, а тащить тяжело, будто не Зыбкова тянут, а свинцовую глыбу.

Вот забурлила вода около баркаса, и вместо Зыбкова показался из воды какой-то огромный серый ком, весь в красных бородавках.

— Осьминог! — крикнул кореец, схватил с палубы топор и побежал вниз по лесенке.

— Куда ты с топором! — закричал Дудыкин на корейца. — Ведь там водолаз!

Кореец застыл с топором в руке, не зная, что делать.

Но бородавчатый ком вдруг разжался и соскользнул в воду, а из-под него вынырнул Зыбков.

— Выбирай водолаза! — скомандовал Дудыкин.

Все разом схватились за шланг и сигнал, и Зыбков опрокинулся на бок, стукнув ботинками о железный трап.

Положили водолаза на палубу, торопливо сняли с него шлем, стащили груза, отвинтили манишку.

Все поснимали.

Но как вот костюм снимешь? Нет у водолазного костюма пуговиц. Кабы держался еще Зыбков на ногах, тогда бы за фланец стянули… Но Зыбков лежит, и лицо у него бледное, как папиросная бумага. Полез Дудыкин в карман, достал перочинный нож и наклонился к Зыбкову.

— Резать будешь? — спросил Коваленко.

— А как же иначе? — ответил Дудыкин и воткнул нож во фланец.

Захрустел под ножом тифтик, дернул Дудыкин рукой и расхватил костюм от фланца до самого подхвостника. Ярко-красная надпись разъехалась надвое: буквы «К. Ф.» — в одну сторону, «Зыбкову» — в другую.

Вдруг Зыбков открыл глаза, приподнялся, огляделся, сжал кулаки да как начнет ругать водолазов:

— Черти! Кочерыжки! Дубины!

— С чего это он вдруг так! — растерялись водолазы. — Уж не бредит ли?

— Полежи, — говорят, — Костя. Полежи, сейчас мы тебе помощь окажем.

— Полежи! — заорал Зыбков на весь баркас. — Сами полежите, медные головы. Меня, может, на сто лет хватит, а костюм уже располосовали! Постарались вы на мою шею…

Зыбков провел пальцами по разрезу костюма и чуть не заплакал.