«Вот и все!» — облегченно вздохнул Абдулло, закончив домашние уроки. Теперь можно и поиграть на улице и интересные книжки почитать! Оказывается, хорошая это вещь — режим дня! Еще рано — папа с работы не приходил, мама только что начала ужин готовить, а Абдулло уже свободен! А раньше? Раньше он целыми днями пропадал на улице, уроки делал почти ночью, а иногда и вовсе перед самым приходом учителя, наспех, в классе. И, конечно, получал не очень-то хорошие отметки. А теперь все изменилось. Ведь их пятый класс дал обещание стать образцовым во всей школе, и Абдулло старается не подводить товарищей. Теперь у него строгий распорядок дня, учиться он стал гораздо лучше.

Вот только Маннон его беспокоит. Его лучший друг Маннон попрежнему целыми днями гоняет по улицам, а домашние задания списывает у ребят. То и дело двойки получает! «Эх, Маннон, Маннон! Ничего-то ты не понимаешь — ведь весь класс портишь!» — подумал с горечью Абдулло.

Как раз в это время хлопнула дверь и в комнату ворвался Маннон — пальто нараспашку, рот до ушей, глаза блестят!

— Чему это ты так радуешься? — удивленно спросил Абдулло.

— А ну, догадайся!

— Брат приехал?

— Не-ет!

— Ну, что случилось? Говори скорей!

— Мяч… мяч мне купили, — захлебываясь от восторга, закричал Маннон. — Пошли!

…На полу, в передней, среди ботинок и галош действительно лежал новенький, блестящий волейбольный мяч.

— Волейбо-о-ольный! — разочарованно протянул Абдулло.

— Ну и что? Разве им в футбол нельзя играть? Да ты его возьми в руки-то — посмотри какой!

Абдулло взял мяч в руки, осторожно погладил его, потом, сдавив ладонями, поднес к самому уху и послушал, будто это был не мяч, а спелый арбуз.

Друзья посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

Через минуту они были на улице. Осенний холод уже сковал землю. Дул сильный ветер. С деревьев, кружась, падали листья и печально шуршали под ногами.

Но ребята ничего этого не замечали. Весело подталкивая мяч ногами, перегоняя друг друга, они бежали к своей школе. Ведь там большая спортплощадка. Есть где поиграть в футбол!

Вот и школа! И друзья начали «гонять» мяч! Сначала потихоньку, осторожно. А потом! Потом! Потом мяч уж метался по площадке с быстротой молнии. Мальчики раскраснелись, им было жарко. Они видели перед собой только мяч и нещадно били его ногами — все сильней и сильней, все выше и выше.

Вдруг Маннон заметил каких-то незнакомых мальчиков, которые с большим интересом следили за игрой. Видимо, им тоже очень хотелось поиграть! Маннон остановился, опасливо посмотрел на мальчишек и кивнул другу:

— Пошли отсюда!

Абдулло удивился:

— Чего ты?

— Ничего. Пошли на задний двор, за школу. Там и поиграем, а то от этих ребят не отделаешься!

— Да что ты? Пусть поиграют с нами!

— Пусть, пусть! Разорвут мяч-то! Ты что ли деньги платил?

Абдулло покорно пошел за Манноном. На заднем дворе было тесно и грязно — там валялся всякий мусор, битые стекла и шлак. Здесь не очень-то разбегаешься! Но Маннону все было нипочём! Он попрежнему с силой бил мяч, норовя подкинуть его повыше. Абдулло тоже старался не отставать. Они опять забыли про все! Как вдруг… раздался звон и откуда-то сверху посыпались осколки стекла. Ребята испуганно подняли головы — в окне второго этажа школы зияло большое отверстие, а мяч уже спокойно катился по земле. Первым опомнился Маннон:

— Бежим скорее!

Абдулло схватил мяч и они бросились бежать.

— У-у озорники! Я вас! — раздалось им вслед. Это кричал школьный сторож Бурхан-амак.

Добежав до ближайшего перекрестка, мальчики свернули в тихий переулок и только тут остановились, тяжело переводя дыхание.

— А ловко мы отделались! — радостно заговорил Манном.

— Нехорошо получилось, — тихо сказал Абдулло. — Ведь мы разбили окно нашего класса. Что теперь делать? — сокрушенно покачал он головой.

— Молчать нам надо, вот что! Как говорится: «Верблюда видел? Нет!» Ну и вот.

— Значит, по-твоему, разбил стекло и помалкивай? Пусть на других подумают, так что ли?

— А ты что, доносить собрался? — зло спросил Маннон.

— Нет. Но надо же найти какой-то выход!

— Да что ты так волнуешься? Поду-ума-аешь, окно в школе разбили! Ведь не в своем же доме!

— Но ведь окно-то в нашей школе!

— Ну и что? Оно ведь не железное — все равно когда-нибудь разбилось бы! — раздраженно проговорил Маннон и, выхватив мяч из рук Абдулло, помчался домой…

Абдулло долго не мог уснуть в ту ночь. За окном завывал ветер, мокрый снег прилипал к стеклам. Все спали. Вот и соседи погасили свет. Стало совсем темно. А Абдулло все ворочается в постели и… думает. Что же они наделали? Что теперь будет? Он ясно представил себе разбитое окно: ветер заносит в класс снег, мокрые хлопья покрывают чистенькие парты, пол…

Абдулло проснулся рано. Мама его уже встала, хотя был выходной день и не нужно было идти на работу. Взглянув на осунувшееся, бледное лицо сына, она испуганно спросила:

— Что с тобой, сынок? Уж не заболел ли ты?..

— Заболел, — безучастно произнес Абдулло.

— Что же у тебя болит?

— Все болит — голова, грудь…

— Ты, верно, простудился. Сколько раз тебе говорить, чтобы не гулял в такой холод! А ну, давай измерим температуру…

Абдулло стало неловко, что он так встревожил мать. Он постарался успокоить ее:

— Я, наверное, просто не выспался. Вот схожу сейчас к одному товарищу, вернусь и лягу досыпать.

Абдулло подошел к письменному столу, достал из-под кипы книг какой-то бумажный сверток, накинул пальто и быстро вышел из дому… Дойдя до чайханы, он свернул в узенькую улочку. Там отыскал какой-то дом и тихонько постучал. Дверь ему открыл старик с белой окладистой бородой. Он удивленно посмотрел на Абдулло. Мальчик смущенно топтался на месте. Наконец, протянув старику бумажный сверток, он взволнованно произнес:

— Дедушка, вот деньги… Возьмите. Я на них хотел футбольный мяч купить…

— Здесь, ведь, не магазин, мальчик. Я футбольными мячами не торгую…

— Но вы, ведь, стекольщик, дедушка?

— Да! — все еще ничего не понимая, ответил старик.

— Ну и вот, — обрадовался Абдулло, — я и прошу вас взять эти деньги и… вставить стекло… Если не хватит, я вам еще принесу… потом. Я вам могу… еще чем-нибудь помочь — воду принести, дров наколоть!

— Объясни-ка ты толком, сынок! Какое стекло вставить, где?

— Да в школе… Там одно окно разбито… Вот и… — стал объяснять Абдулло.

— А! Понял, понял! Только мне столько денег не надо. Половину обратно возьми — шоколад себе купи или книжку, — улыбнулся старик. — А стекло я вставлю, ты не беспокойся.

— Вы только никому об этом не говорите, — взмолился Абдулло. — А школьному сторожу Бурхан-амаку скажите, что стекло просил вставить мальчишка, который вчера окно разбил.

— Ладно, ладно, — ласково усмехнулся стекольщик.

Радостный возвращался Абдулло домой — будто тяжелый груз с плеч сбросил!

Часа через два, подойдя к школе, он увидел, что окно уже было застеклено.

— Эй, Абдулло! — послышался вдруг чей-то голос.

Абдулло обернулся. Сзади него стоял Маннон.

— Видишь, уже и вставили, а ты волновался. У школы, брат, денег хватит, — подмигнул он. — Чего стоишь? Пошли, поиграем!

— Не буду я с тобой больше играть!

— Подумаешь! Пятерки стал получать и загордился! Или завидуешь, что у меня мяч есть?

— Да дело не в пятерках и не в мяче, а… — Абдулло хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и отошел от приятеля.

Маннон удивленно пожал плечами.

В понедельник утром в школе было шумно и весело. Ребята радовались первому снегу.

Абдулло вошел в класс. Там было светло, чисто и тепло. Украдкой взглянув на окно, Абдулло заметил, что одна его половинка кажется светлее другой.

Маннон тоже посмотрел на окно и как ни в чём ни бывало громко сказал:

— Что это, новое стекло что ли вставили?

— Да нет, — ответил ему кто-то из ребят, — когда на улице снег, то стекла кажутся светлее.

— Пожалуй, ты прав, — усмехнулся Маннон и подмигнул Абдулло.

Тот даже не взглянул на него. Маннону почему-то стало не по себе. Прозвенел звонок и в класс вошел учитель ботаники. Маннон только сейчас вспомнил, что опять не приготовил уроков. Он сидел за партой, низко опустив голову, стараясь ни на кого не смотреть… особенно на Абдулло.

В этот час у нас на улице не встретить ни одного человека. Все жители кишлака на уборке хлопка.

Я сделал уроки и вышел на улицу, собираясь по обыкновению направиться в поле. Было тихо. Только тонко чирикали на иве воробьи.

Но вдруг раздался свист и чириканье прекратилось. Я обернулся и увидел Сафара, моего одноклассника. Заложив по привычке руки в карманы брюк, он весело насвистывал.

Когда Сафар так важно идет, значит он знает что-то интересное и, конечно, задается. Но если у него спросить, то он никогда не скажет. Поэтому я тоже засунул руки в карманы и стал рассматривать далекие снежные вершины, как будто заметил там нечто необычное.

Сафар подошел ко мне. Он перестал свистеть и тоже взглянул на горы. Ничего не увидев, он толкнул меня локтем и с достоинством произнес:

— Иду из МТС. Ну и работка была!..

Наша МТС находится километрах в пяти от кишлака. Мы часто бываем там и всегда убеждаемся, что мы не самые желанные гости. Почему-то всегда получается, что мы «мешаемся» или «болтаемся» или еще что-нибудь в этом роде.

Конечно, подобные замечания не способны умерить наш пыл. Зачем зря сердиться на взрослых, ведь им действительно бывает некогда. Но что за работка была у Сафара? Глядя; на него, можно было подумать, что директор МТС возложил все надежды на Сафара. Я презрительно пожал плечами и собрался было итти, как Сафар вынул руки из карманов и показал их мне. То, что я увидел, потрясло меня. Честное слово, я увидел, что руки моего друга были черные, испачканные, как у настоящего тракториста.

— Ну, видал? — торжествующе сказал Сафар. — Я помогал дяде Мише. — И озабоченно добавил: — Боюсь я за блоки цилиндров, как бы не пришлось растачивать. Ведь если трактор надолго выйдет из строя, то октябрьский план ремонта будет не выполнен. Но завтра все выяснится, — закончил он, и, надув щеки, шумно выпустил воздух.

Постепенно мне удалось выудить у Сафара, что вчера он познакомился с новым механиком МТС, которого зовут дядя Миша. Я обещал отдать Сафару пастушечий посох из карагача, который мне весной подарил старший чабан за то, что я помогал перегонять скот на летние пастбища. После этого Сафар подробно рассказал мне все: как помогал сегодня дяде Мише, как самостоятельно поднимал трактор домкратом. А в заключение был так великодушен, что обещал меня познакомить с дядей Мишей.

Я внимательно смотрел на блестящие глаза Сафара и старался понять, правду он говорит или обманывает.

— Не веришь? — лицо Сафара стало серьезным, наверное он понял мои мысли, и снова сунул руки в карманы. — Дядя Миша тебе объяснит устройство трактора. — И с этими словами Сафар выпятил грудь, и опять принял важный вид, который совсем не шел к его худощавой фигуре. — Хочешь, я тебе сейчас объясню некоторые части трактора?

— Конечно, — согласился я.

— Тогда пошли ко мне. Знаешь, я собрал несколько старых тракторных деталей, а в саду у нас уже давно валяется кабинка трактора «ЧТЗ». Это раньше выпускали тракторы такой марки. Сидишь в кабине, нажимаешь на рычаги… Грр-р-грр-р! — Сафар протянул вперед руки, как будто перед ним были рычаги настоящего трактора. Руки его задвигались, на лице появилось отсутствующее выражение, будто он меня уже не замечал.

Вскоре мы вошли во двор. Дверь дома была заперта.

— Опять Шариф ушел, — недовольно буркнул Сафар. — Как приходит из школы, сразу гулять. Сколько раз говорил ему — не слушает!

Выругав брата, Сафар быстрыми шагами направился к кладовке. Я шел вслед за ним.

— Вот моя МТС, — громко проговорил он и распахнул дверь в кладовку. Вдруг он застыл на месте. Затем бросился внутрь и принялся шарить по углам. Никаких деталей от трактора не было видно.

— Ну, где же твой лом?

Сафар молчал и, наконец, грустно-грустно проговорил:

— Не знаю…

И тут же он сжал кулаки. В глазах его появился злой блеск.

— И брата, как назло, нет дома. Может он знает, кто украл все это?.. Эх, попадись мне сейчас этот вор!

Выбежав во двор, Сафар принялся громко звать братишку. Но того и след простыл.

— Наверное, играет на улице, — Сафар торопливо зашагал к калитке.

Я вышел на улицу следом за ним. Вдруг мы увидели двух маленьких мальчиков. Они с трудом тащили какую-то ржавую, пыльную шестерню.

Увидев ее, Сафар подбежал к ребятам и закричал:

— Вот и воры! Кто вам разрешил это взять?

Ребята удивленно уставились на Сафара.

— Мы раскопали железо у себя в саду, а теперь несем сдавать в школу, — сказал наконец один из мальчиков.

Сафар удивленно посмотрел на меня, и вдруг с негодованием воскликнул:

— Все ясно! Это Шариф!

…Другой на месте Сафара тотчас побежал бы искать Шарифа, но мой друг не таков. Зачем ему приходить в школу, куда все ребята носят лом, с пустыми руками? Раз все несут лом, значит и он должен принести, ведь иначе зачем и ходить? Не так ли? Все это, наверно, подумал Сафар, потому что, подмигнув мне, приказал ребятам:

— Ну-ка бегите и разыщите еще лом, а мы поможем вам — сами отнесем. А то вам тяжело… Ну, бегом.

Малыши стояли в полной растерянности, но ослушаться не решились и побежали домой. А мы, взяв шестерню, направились к школе. На школьном дворе у большой кучи лома стоял молодой парень в зеленой гимнастерке. Он стоял окруженный пионерами и о чём-то разговаривал с Шарифом — братишкой Сафара. Увидев их, Сафар остановился.

— Что с тобой? — спросил я товарища.

— Это и есть дядя Миша, — прошептал он. — Зачем он здесь?

Но тут дядя Миша радостно воскликнул:

— Ого, мой вчерашний помощник тоже принес что-то.

У Сафара мгновенно изменилось выражение лица. Он горделиво взглянул на меня, улыбнулся и, не раздумывая, подошел и бросил шестерню в кучу. Тут же он увидел и свои детали.

— Вот они. А ты не верил, — обратился он ко мне, и повернулся к Шарифу:

— Ты почему взял мои детали? Я собирал, собирал, сам хотел отнести, а ты… Зачем украл…

И снова осекся Сафар. В который уж раз сегодня. Во двор вошли два мальчугана, у которых мы отняли шестерню.

Да, продолжать разговор с братом не имело смысла.

И вдруг Сафар позвал меня, двух мальчуганов, окликнул Шарифа, и мы впятером помчались за ним, еще не зная зачем.

Мы прибежали в сад, где много лет лежала кабина от трактора «ЧТЗ».

— Если это все переплавить, то наверно получится трактор? — Да? — спросил Сафар у дяди Миши, когда мы притащили кабину на школьный двор.

— Целых два! — улыбнулся механик и добавил, — тут, пока вы бегали, мы решили организовать при МТС курсы трактористов для ребят. Сафар, составь список желающих, ладно? А теперь пошли собирать лом в МТС!

Сафар молчал, видно жалко было ему расставаться со своими деталями, но затем махнул рукой:

— Пошли!

И мы все пошли в МТС.

Для человека, которому десять лет, шестилетняя дружба — срок очень большой. Махмуду вчера исполнилось десять лет. Шесть лет дружит он с Рахимом. Махмуд и Рахим всегда вместе играют в «чилак-бози» — игру, которую русские ребята называют «чижиком». Всегда вместе бродят они по горам, а в школе, где они учатся в третьем классе, сидят за одной партой и макают перья в одну чернильницу.

Они даже похожи немного. Махмуд — высокий смуглый с густыми черными бровями и с белоснежными зубами. Он всегда засовывает рубашку в штаны, а сверху надевает халат. Да еще туго затягивает его румолом — цветным платком. Рахим тоже смуглый, высокий, и только чуть-чуть пониже Махмуда. Посмотрите зарубки, которыми ребята отмечают свой рост на коре чинара — видите — Махмуду почти нечем гордиться.

Рахим не любит одежду, которая связывает движения. Он носит свободную рубашку и говорит, что его друг туго затягиваясь теряет часть силы. Это он намекает на то, что Махмуд слабее его. Зато Махмуд никогда не боится выйти из дома в темноту. Пусть встретится волк или шакал — что с того… Бояться стыдно, боятся только трусы. Ну, а он, Махмуд, конечно же не трус. Ему смешны вечные страхи его сильного друга Рахима.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел, когда товарищи пошли за хворостом в горы.

Нет ничего чудесней весны в горах. Солнце заливает золотом пышный ковер, на котором вытканы и красные тюльпаны, и зелень трав. Если со скалы глянуть вниз, на кишлак, — увидишь его в белорозовой дымке. Цветет миндаль и яблони, и урюк, и алыча.

Мальчики шли, не торопясь. Тропинка была узкой, крутой. Впереди, как всегда, Махмуд. Рахим не любил итти первым: мало ли кто может встретиться. Пусть идет впереди Махмуд. Замыкал шествие Палвон, громадная черная собака с рыжими подпалинами. Палвон — сильный пес, не зря его так прозвали[1] — многие собаки боятся подходить к этому могучему волкодаву. Да, уж если Палвону попадется волк, то он не отпустит его, пока не перегрызет хищнику горло.

Палвон всегда сопровождает Махмуда и Рахима и терпеливо, правда, несколько снисходительно, исполняет их порой необдуманные приказания. Сейчас, опустив морду и помахивая хвостом, пес идет за мальчиками. Видимо, ему приятно общество юных друзей. Он изредка поглядывает на них, словно прислушивается к разговору.

Тропинка вьется меж кустами фисташек и боярышника по глубокому темному ущелью. Тени от скал длинны. Ущелье кажется наполненным густой чернотой.

Вот Махмуд поднялся по козьей тропе на крутой склон, а Рахим остался на тропинке. Не любит он лазить по отвесным скалам. Чего доброго сорвешься.

Махмуд скрылся в чаще кустарника, его уже совсем не видно… Нет, вот он: обрубает серпом сухой куст… Но что это? Рахим невольно вскрикнул. Из-за куста по-кошачьи скользнул и взметнулся в воздухе серый зверь. Он упал на спину Махмуда и свалил его. Если б не кусты, скатились бы на тропу — и мальчик и барс…

В то же мгновенье раздалось короткое злобное рычание — щелкнув зубами Палвон в два прыжка очутился наверху и вцепился зубами в шею барса. Поднялась пыль, полетели вниз листья и сучья. Не отпуская Махмуда, барс пытался сбить лапой собаку, вырвать шею из ее страшной пасти. Но у волкодавов мёртвая хватка…

Осторожный Рахим видел, что серая лохматая лапа прижимает его друга к земле, видел, что голова Махмуда уже безвольно откинулась. Махмуд даже не кричал, только слабо стонал и хрипел…

Да, Рахим видел и слышал. Но какая-то сила держала его на месте. Он будто окаменел. Струйка пота холодной змейкой ползла по его спине. Серп выпал из его рук и зазвенел на камнях тропы. Этот звон вывел Рахима из оцепенения. Что делать? Бежать в кишлак? Звать на помощь? Но ведь время идет. Пока они вернутся, барс растерзает Махмуда…

Все эти мысли в одно мгновение промелькнули в мозгу Рахима. Не помня себя, он поднял с земли серп и помчался наверх. Откуда только взялись у него силы!

Палвон рычал и всё крепче сжимал клыками шею барса. Но старому псу нелегко было одолеть сильного зверя. Барс извивался, но не выпускал Махмуда. Как знать, уж не боялся ли он, что если отпустить человека — он встанет и вместе с собакой прикончит его…

Рахим на секунду остановился, поднял двумя руками серп и изо всей силы, как пику, вонзил острие в тело барса. Серп по самую рукоятку вошел в живот зверя. Рахим с трудом вырвал его и ударил во второй, в третий раз. Сколько прошло времени? Секунда, две? Барс пытался вскочить на лапы, но пес улучил мгновение и, перехватив его шею глубже, прижал к земле. Хрустнули кости. Барс стал дергаться в судорогах. Палвон не отпускал его. Рахим взял друга за плечи. Халат Махмуда был в крови.

— Махмуд, Махмуд, — кричал Рахим.

— Ты слышишь меня, Махмуд?..

…Когда Махмуд наконец открыл глаза, он увидел себя дома, в постели. У изголовья стояла вся в слезах мать. Рядом с ней, в белом халате стояла Зинаида Михайловна, медицинская сестра. А поодаль, прижавшись к стене, стоял бледный и дрожащий Рахим. Его халат был изодран в клочья.

Махмуд пошевельнул рукой и застонал. Закрыл глаза, но тотчас открыл их и улыбнулся другу.

Нуринисо приоткрыла дверь балкона и задернула портьеру. Войдя в столовую, долго стояла у окна задумавшись. Звонок заставил ее встрепенуться. У входной двери нетерпеливо позвонили. Потом еще и еще раз. Резко, требовательно. Девушка сидела и прислушивалась, как будто впервые слышала этот дрожащий с переливами звук. Наконец, она поднялась и медленно направилась к двери.

— Ты что, спала, что ли? Я почти полчаса трезвонил — проговорил полный краснощекий мальчуган. — Ты что на меня так смотришь? — раздраженно прикрикнул он на сестру. — Чего стала в дверях! Пусти!..

— Я не слышу одного слова, — спокойно и твердо заметила Нуринисо, не сходя с места.

— Ладно. Знаю — здравствуй!.. — и Шариф вошел в комнату.

Нуринисо многозначительно посмотрела на брата, потом на стенные часы.

— Есть причина: было собрание.

— Вот оно что! Значит ты на собрании так задержался?

— А где еще! — с вызовом воскликнул мальчик. — У вас в институте бывают собрания? Бывают? Вот и у нас в школе было. Опять об учебе, о дисциплине…

Шариф не любил, когда с ним так разговаривала сестра. Всегда получается: это он сделал не так, то сказал не эдак. Вот и сейчас она до чего-то доискивается. Доискивается, а доискаться не может, вот и придирается.

Так часто бывает в семье с младшим ребенком. Все его балуют, никто не замечает, что он не так уж мил, благодарен и честен, как кажется. Часто замечают это слишком поздно.

— Значит, ты был на собрании? — недоверчиво переспросила Нуринисо.

Шариф притворился, что перестал сердиться на сестру и мягко сказал:

— Что ты расспрашиваешь меня так, сестренка? Право, я очень голоден…

Тут снова позвонили. Вошли мать и отец.

Через несколько минут, вымыв руки и переодевшись в домашнее платье, семья собралась вокруг стола.

Поговорили о делах, о событиях, происходивших в школе Шарифа, в институте Нуринисо.

Вдруг отец спросил у Шарифа:

— Ты опять пришел поздно?

Шариф укоризненно глянул на сестру. Но та отрицательно покачала головой: «Я не говорила отцу» — сказали ее глаза.

— У нас было собрание, — пробурчал Шариф.

— Ох, что-то часто у вас собрания, — недоверчиво улыбнулся отец.

Мать бросила взгляд на мужа, как бы говоря: не надо подозревать нашего любимого сына, разве может он сказать неправду!

— Хорошо, что ты не пропускаешь собраний, сыночек. Слушать всегда полезно…

— Опять о дисциплине, — недовольно проговорил Шариф, — надоело.

Отец насупился, но мать заговорила с Нуринисо:

— Расскажи, доченька, какие у тебя новости.

— Сегодня была практика в школе, — охотно ответила Нуринисо. — Знаешь, мама, я боялась, что не смогу провести урок, — а теперь думаю о другом: самое трудное для педагога узнать своих учеников, их характеры…

Мать, не поняв намека, нахмурилась:

— Неужели тебе не нравится преподавательская работа! — воскликнула она с тревогой.

— Нет, что вы! Я это сказала потому, что услышала об одной истории… Мне захотелось с вами посоветоваться. Сегодня моя подруга Шарофат рассказала такой случай: по дороге домой она увидела группу малышей…

— Ну, я пойду, этот рассказ про маленьких, — прервал сестру Шариф. — Учителем я тоже быть не собираюсь. — Он обратился к отцу. — Можно мне выйти из-за стола?

Нуринисо посмотрела на мать, на отца и, улыбаясь, заметила:

— А можно, я с тобой посоветуюсь, Шарифджон!

Шариф насупился. Однако, по мере рассказа сестры выражение лица его менялось. Он пристально смотрел на Нуринисо, то переводил взгляд на отца, на мать…

— В игру малышей вмешался рослый мальчишка лет одиннадцати, — продолжала Нуринисо, — стал вместе с ними гонять полосатый детский мяч. Ловкий футболист, разгорячившись, сначала отбросил в сторону портфель, потом снял пионерский галстук и сунул его в карман. Эта неравная игра продолжалась часа полтора. Искусный футболист никак не мог наиграться. Малыши, обессилев, отошли в сторону. Они поняли — отнять мяч им не удастся. Вдруг наш футболист с размаху так сильно ударил по мячу, что тот лопнул. Бедные ребятишки, подобно птицам, шумно перелетающим с дерева на дерево, помчались за пионером. У него были длинные ноги, малыши не смогли его догнать. Отважный футболист пустился наутек. Вот, папа, когда услышала я этот рассказ своей подруги — очень мне захотелось узнать имя этого пионера, да написать в школу. Пусть бы там обсудили его поступок. Только вот, как его найти? — Подумав, она продолжала с лукавым выражением: — А ведь, пожалуй, если найдешь его, он еще и рассердится. Скажет, что его выдали, поступили неблагородно… — Тут Нуринисо обратилась к брату: — Может ведь так сказать этот пионер, может про себя так подумать? А? Как ты считаешь, Шариф, не трус ли тот мальчик?

Все молчали. Отец не отрывал глаз от Шарифа.

— Может быть ты посоветуешь, Шарифджон, — спросила Нуринисо, — как следует поступить в таком случае? Вы же почти каждый день говорите о дисциплине. Может быть, у вас встречались подобные случаи?

Шариф не выдержал:

— А ты все… это. С балкона ты это ви… видела… Почему мне самому не… не сказала?..

Рыдания сдавили его горло. Он больше не мог произнести ни слова.

Отец поднялся из-за стола, вышел на балкон, закурил. О чём он думал? Может ему самому стало стыдно. Стыдно за сына…

— Завтра утром я куплю большой новый мяч. Отдай его детям, — проговорила мать. — А на сестру не обижайся.

Отец услышал эти слова. Резко открыл дверь и бросил матери:

— Не старайся успокоить сыночка. Он сейчас же пойдет и отдаст им свой новый футбольный мяч. Тот, который я подарил ему в день рождения, а потом… Потом посмотришь, как быть дальше. — И он снова вышел на балкон.

Мать наклонила голову. Глаза ее были полны слез.

А Шариф… его слезы высохли. Он с удивлением и раздумьем глядел вслед отцу. Случилось что-то важное, страшное, чего он не забудет никогда в жизни…

…Он еще не знал, не мог понять, что все его родные считают себя виновными в происшедшем. Он думал, что виноват один.

Если вы бывали в Ленинабаде, то знаете, что с севера город огибает Сыр-Дарья, а за ней начинается каменистая степь, достигающая подножия горы Могол. Гора эта не высока. На ней нет ни ледников, ни рек с бурными водопадами, ни рощ. Весной склоны гор покрываются свежей травой, на которой пестрыми пятнами выделяются цветы. И тогда многие жители города ходят на гору Могол собирать подснежники, а попозже — тюльпаны и кислосладкий ревень, его здесь очень много. Стоит ли говорить, что чаще других ходят сюда мальчишки.

В год, когда и я еще был мальчишкой, в самом начале апреля, мы договорились с моим товарищем Юсуфом пойти на Могол за тюльпанами. День мы провели в сборах, а на следующее утро, затемно, отправились в путь.

Перейдя через мост, мы наполнили речной водой бутылки и зашагали по степи.

Было прохладно. Дул свежий утренний ветерок. Я дрожал.

— Взойдет солнце — потеплеет, — подбадривал меня толстый Юсуф. Ему холод был нипочем. Он даже не застегнул ворот рубашки.

Невольно позавидовав его полноте, я хлопнул Юсуфа по животу:

— Ишь, жирный!

— Не то, что ты, тощая палка! — ответил Юсуф и толкнул меня плечом.

Началась возня.

— Ну, разогрелся? — спросил Юсуф, вытирая со лба пот.

Но вскоре я снова начал мерзнуть. Ветер пронизывал и хотя давно уже рассвело, солнце еще не появилось из-за гор. С опаской мы поглядывали на облачное небо, думая — идти ли дальше. Что ни говорите, а нам было — мне одиннадцать, а Юсуфу двенадцать лет.

— Можно вернуться, Хошим, только мы опозоримся, — рассудительно заметил Юсуф. — Ребята нас засмеют.

— Ну и погодка! — только вздохнул я в ответ.

— Все время была хороша, а сегодня как на-зло… Может быть прояснится?

— Будь что будет, — махнул я рукой. — Пошли! В конце-концов не съест же нас волк!..

— А может быть все-таки вернемся?..

— Ай да храбрец! — с издевкой произнес я. — Уже на попятный!

— Кто? Я? Пошли!

Трава, покрывающая степь, рябила под порывами ветра. Кое-где клонился к земле степной мак. Аромат степных трав и цветов поднимался с земли. Изредка из-под наших ног вылетал кузнечик, иногда с шуршанием пробегала ящерица и тут же скрывалась. Ее трудно увидеть, так хороша ее защитная окраска.

— Взгляни, Хошим! — вдруг остановившись, воскликнул Юсуф.

У его ног лежали растерзанные, окровавленные перышки, лапки и голова какой-то птички.

— Бедненькая! Должно быть попалась лисе. Или волку…

— Это куропатка, — уверенно заключил Юсуф. — А волков здесь нет.

Дальше мы шли молча. Гибель несчастной куропатки взволновала нас.

— В природе не прекращаясь идет беспощадная борьба за существование, — передразнивая нашего учителя биологии, вдруг произнес Юсуф.

Я, конечно, рассмеялся. Юсуф долго хохотал. Весело болтая мы побежали вперед.

Вскоре мы достигли подножия горы и стали взбираться вверх. Степь осталась позади. Ветер шевелил ее травянистый покров и теперь она казалась нам широким бескрайним морем, какое мы видели тогда только в кино.

Поднимаясь все выше и выше, мы достигли ущелья. Ветра там не было. Вокруг щебетали птицы. Изредка слышалось грузное хлопанье крыльев куропатки. Трава здесь, в горном ущелье, была гуще степной и доставала нам до колен. Ноги у нас намокли от росы. Склоны, покрытые яркой, не пропыленной, как в городе, зеленью, привлекали наше внимание. И воздух здесь был совсем другой — чистый, свежий. Дышалось легко. Заглядевшись на красоту открывшихся перед нами гор, мы забыли свои страхи.

Но радость наша продолжалось недолго. Откуда ни возьмись навстречу нам кинулась со злобным рычанием огромная собака. Глаза у нее были налиты кровью. Шея ощетинилась. Если бы не подрезанные уши, ее можно было бы принять за волка.

Я взглянул на Юсуфа. Он побледнел и словно завороженный смотрел широко раскрытыми глазами на приближающееся к нам чудовище.

— Швырнуть в нее камнем? — прошептал я.

Юсуф мотнул головой.

— Что ты! Не шевелись и смотри ей прямо в глаза. Иначе она растерзает нас…

— Бежим, лучше бежим, Юсуф!

Он схватил меня за руку.

— Ни с места, дурак, слушай, что тебе говорят!

Не знаю, правду говорил Юсуф или нет, но только собака остановилась в нескольких шагах от нас и принялась лаять, словно призывая кого-то. Шерсть у нее на спине улеглась и лай не казался теперь таким злобным. Я немного успокоился и, вытащив из кармана кусок лепешки, протянул собаке.

— На, возьми!

Но собака снова зарычала и, отскочив в сторону, принялась лаять еще громче. Мои колени подгибались и дрожали от страха.

— Не шевелись, кому говорят! — прошипел Юсуф.

Мы не шевелились. Собака беспрестанно лаяла. Так продолжалось довольно долго.

— Каро, на место! — раздался чей-то окрик.

Из-за скалистого уступа вышел высокий мужчина. Собака тут же умолкла и, виляя хвостом, побежала к нему.

Мужчина опирался на длинный пастуший посох. За спиной его висело ружье. На голове был киргизский малахай, отороченный ярким лисьим мехом. Черный чопан, подпоясанный широким офицерским ремнем, достигал земли. Из-под чопана виднелся ворот армейской гимнастерки. Лицо встречного было черным от загара. Узкие миндалевидные глаза недружелюбно поглядывали на нас.

— Что вам тут надо? — вдоволь насмотревшись на нас, произнес он. Хотя он говорил по-таджикски, но акцент выдавал, что он был не таджик.

Мы растерянно глядели на него, не зная, что ответить.

— Я спрашиваю, что вам здесь надо? — сердито повторил пастух. — Зачем вы пришли сюда?

«А что это твои горы, что ли?» — про себя возмутился я и вдруг, осмелев, резко ответил:

— Мы пришли сюда за тюльпанами!

— За тюльпанами… — протянул пастух. — Молоко на губах еще не обсохло, а уже в горы полезли! Если с вами что случится, будут вам тюльпаны! Каро! — позвал собаку пастух и, ворча что-то себе под нос, ушел.

— Ишь вредный! — после долгого молчания сказал Юсуф, вытирая взмокший лоб. — Не похож на таджика…

— Киргиз верно, — сказал я и тут же спросил, — неужели все киргизы такие злые?

— Разные бывают киргизы, — важно ответил Юсуф. Он никогда не сомневался в своем превосходстве, считал себя и умнее и осведомленнее меня. — У моей тетки жили киргизы — очень хорошие люди.

Мы двинулись дальше. Пройдя несколько шагов, Юсуф рассмеялся:

— Здорово мы перепугались этой собаки, а?

Вскоре мы вышли к широкому обрыву. На другой стороне его стояла белая юрта, возле которой паслась отара овец. Струя дыма поднималась к небу. Возле юрты мальчик в темной рубашке крутил ручку какого-то бочкообразного аппарата.

— Масло сбивает, — объяснил Юсуф, хотя я и сам видел это.

В гуще стада наклонился над овцой, ощупывая ей живот, человек в черном чопане.

— Тот самый!

— А ну его! Пойдем отсюда, Юсуф!

Мы решили, чтобы не встречаться больше с пастухом и его бешеной собакой, обогнуть обрыв. Тропа, по которой мы пошли, сужалась. Горы вздымались все круче и круче. Виды, один красивее другого, раскрывались перед нами. На душе у нас было радостно и хотя прошли мы уже очень много — совсем не чувствовали усталости… Кругом царила глубокая тишина. Ни пения птиц, ни хлопанья крыльев куропаток — ничего не было слышно вокруг, только шум наших шагов да шорох осыпающихся из-под ног камушков.

— Тюльпан! — воскликнул Юсуф и побежал.

Вечно этот Юсуф все замечал прежде меня! Вот и на этот раз первый тюльпан достался ему. С завистью глядел я, как алый цветок скрылся в мешке товарища. Вдруг я и сам заметил в отдалении яркое пятнышко. С победоносным криком я бросился к нему. Сорвав тюльпан, я увидел вдали, на крутом склоне в зеленом травяном ковре яркую полосу цветов. Сотни тюльпанов, желтых, красных.

— Сюда, Юсуф, сюда! — сходя, крикнул я, карабкаясь вверх.

Торопливо срывая цветы, мы незаметно достигли гребня горы и начали спускаться по другому склону.

— Ну, хватит, — сказал, наконец, Юсуф — мне уже некуда складывать цветы.

— Что, возвращаться? — спросил я, ощущая тяжесть своего мешка.

— А как ты думал! Что нам тут делать? Только сперва давай поедим. Вон, гляди, источник.

Под кривой горной елью бил прозрачный родничок. Мы уселись возле него и принялись за еду. Размачивая лепешки в кристальной воде, мы уплетали их за обе щеки. Подкрепившись, я сказал, что на этом месте хорошо бы построить жилье. Юсуф, как всегда, перечил мне. Он объяснил, что здесь быстро соскучишься и к тому же нет рынка, магазинов — как тут жить человеку?

В споре время проходило незаметно. А тут, откуда ни возьмись, ветер. Небо затягивалось черными тучами. Юсуф торопливо вскочил.

— Вот увидишь — будет ливень! — воскликнул он.

Меня охватил страх. Здесь негде укрыться от дождя, а спускаться в дождь очень опасно — легко поскользнуться. Далеко ли до беды! Быстро собравшись, мы побежали вниз по склону. Небо темнело с каждой минутой. Ветер дул сильней и сильней, подгоняя нас вперед. Похолодало. Яркий свет молнии чуть не ослепил нас и в ту же секунду страшный, как обвал, гром раскатился над головой. Земля под ногами задрожала. Ветер, словно ободренный громом и молнией, яростно завыл и засвистал. Он гнал и гнал нас вперед. Я упал и чуть не скатился в пропасть.

— Ю-су-уф! — в ужасе завопил я, но ветер заглушил мой вопль и унес в сторону. И в тот же момент тяжелая капля шлепнула меня по лбу. Начался дождь.

Он превратился в ливень. За несколько секунд мы промокли до костей. Траву прибило к земле. Она была страшно скользкой. При вспышке молнии мы увидели нависшую скалу, под которой можно было укрыться, и бросились туда. Но и там мы не нашли спасения от ливня. Вода просачивалась сквозь трещины в камнях и лилась на нас толстыми струями. Поток грозил смыть нас в ущелье. Раздался оглушительный грохот. Несколько огромных камней, подпрыгивая пронеслись по склону мимо нашего убежища. Страх сковал наши души.

— Только бы удержаться! Только бы не соскользнуть! — повторял я про себя, как дедушка молитву.

Дождь все лил и лил. Окоченевшие, мокрые, мы тряслись от холода. Сколько времени это продолжалось? Не знаю. Помню только, что пальцы на руках у меня свело судорогой. Мы уже не надеялись на спасение, как вдруг сквозь шум дождя я услышал чей-то голос. Сперва мне подумалось, что меня обманывает слух. Нет, крик раздался снова. А затем собачий лай. Ошибки быть не могло. Как же мы обрадовались этому лаю!

— Юсуф! Юсуф-джон! Слышишь? — не помня себя воскликнул я.

— Ого-го-гой! — закричал Юсуф.

И тут, в пелене дождя, мы увидели огромную собаку. Она кинулась к нам с громким лаем, но мы уже не боялись ее. Пусть она даже покусает нас — что с того! Теперь мы спасены! Из-за скалы вышел пастух-киргиз. Поверх чопана на нем был брезентовый плащ, в руке — неизменный посох. Собака кидалась к нему, к нам, опять к нему, показывая этим свою радость. Умная, милая, хорошая собака! Ни слова не говоря, пастух достал флягу, налил в крышку прозрачную жидкость и по-очереди дал нам выпить. Я почувствовал во рту что-то горькое, жгучее. Через миг по телу разлилось приятное тепло и я словно ожил. Только после этого пастух приказал:

— Идите за мной!

Очень скоро мы оказались возле юрты, внутри которой в жаровне пылали угли.

— Сушитесь! — Не сказав больше ни слова, пастух ушел.

Мы развесили сушить одежду. В юрту вошел мальчик, тот, которого мы приметили утром за сбиванием масла.

— Попались? — он рассмеялся. — Здорово испугались, правда?

— Не-ет, — покраснев, ответил Юсуф, — чего нам пугаться!

— Вот молодцы! А мы с дядей здорово испугались…

— Вы — недоумевая произнес я. — Почему?

— А как же! Вы-то не знаете, что с вами могло случиться. А дядя знает! Камни так и катятся. Слышите? — Действительно, грохотал не только гром. Кругом грохотали обвалы. — Как вас зовут? — спросил маленький хозяин юрты.

Мы ответили.

— А меня Миртемур. Ну, усаживайтесь. — Он расстелил скатерть и положил лепешки и сыр, поставил миски с вареным мясом, кислым молоком. Мы с жадностью набросились на еду.

Вечером, когда кончился дождь, Миртемур, его дядя и их прекрасный пес проводили нас до самой степи. Пастух пожал нам руки, как взрослым.

— Счастливого пути, — спокойно проговорил он.

— Спасибо вам, за все спасибо! — воскликнули мы и зашагали по степи.

Пройдя немного, мы обернулись. Пастух стоял, облокотившись на посох и глядел нам вслед. В предвечерних сумерках он казался нам великаном. Миртемур махал нам рукой. Каро сидела рядом с ними.

— Досвидания! — крикнул я.

— До-свидания! — послышался в ответ голос Миртемура.

Помахав им на прощание рукой, мы двинулись вперед. И хотя мы догадывались, что дома нам здорово попадет, на сердце у нас было радостно и тепло.

Лишь став взрослым, я понял причину нашей тогдашней радости. Я понял, что самая большая радость в жизни — это встреча с настоящим, хорошим человеком.

Низам торопливо шел по школьному коридору. Открылась дверь учительской. Низам замер на месте, потом, ступая на носках, поспешно спрятался за дверью пионерской комнаты.

Из учительской вышел учитель Израилов. — «Заметил меня или нет?» — подумал Низам. Утром, идя в школу, он встретил Израилова. Учитель сказал, что еще болеет и идет в аптеку. Низам недоумевал, почему же учитель оказался в школе.

Конечно, можно было бы не опасаться этой встречи, если бы не шахматы. Это из-за них у Низама в последнее время столько неприятностей. Каждый вечер Низам проводит в школьном клубе. Ему хочется научиться играть так, чтобы обыгрывать всех школьников. Вот и приходится сидеть часами, играя то с одним, то с другим товарищем. Тут уж не до уроков. Хорошо еще, если удастся списать у кого-нибудь домашнее задание. Но когда не знаешь урока, то всякие уловки плохо помогают. Без двоек в дневнике не обойтись. И, как назло, утром Израилов спросил Низама, продолжает ли он увлекаться шахматами. Во избежание неприятностей пришлось соврать. И вот эта встреча…

В школьном клубе было пусто. Низам присел за один из столиков. «Почему не идет Сабур?» — негодовал он. Ведь договорились же вечером встретиться! Испугался, наверное! Ведь днем на перемене Низам заявил, что может обыграть кого угодно.

Ждать пришлось около часа. Наконец Низам услыхал, как кто-то вытирает ноги о половик. Потом послышались торопливые шаги. Сабур вбежал в комнату.

— Четыре часа тебя дожидался! — недовольно проговорил Низам. В самом деле, когда ждешь, то каждая минута за четыре покажется!

— Не сердись, я готовил уроки, — миролюбиво сказал Сабур. — Сыграем?

— А для чего же я тебя столько времени ждал?

— Не надо было приходить раньше времени.

Приятели принялись расставлять фигуры.

— Ходи! — сказал Низам. — Сейчас получишь мат через четыре хода!

— Посмотрим!

Низам расхохотался.

— Чего ты? — удивился Сабур.

— Видел бы Израилов!

— А что?

— Сегодня утром он меня спросил, попрежнему ли я отдаю все время шахматам. А я говорю — что вы, ведь теперь к экзаменам надо готовиться, теперь не до шахмат.

— Ну, ладно, — сказал Сабур, — играть, так играть. Твой ход.

Низам был уверен, что он обязательно выиграет. Недаром он заучил все ходы из партий, опубликованных в газете. Он внутренне ликовал, думая о том, какую хитроумную комбинацию сейчас разыграет. Сабуру нипочем не догадаться!

Но на шестнадцатом ходу Низам получил мат. Он долго пристально смотрел на доску, не веря самому себе. Ведь такая отличная была комбинация, и вдруг этот неожиданный мат!

— Зря ты хвалился, что играешь лучше всех, — спокойно сказал Сабур. — Ну, я пошел.

В это время в школу вошли два мальчика. Невысокого, с рыжими волосами, звали Олимджоном. Второй, черноглазый, был председателем совета отряда Шодмоном.

— Опять ты за шахматами? — укоризненно проговорил Шодмон. — Так-то ты держишь слово?

— Мы только одну партию сыграли! — попробовал защищаться Низам.

— И Низам получил мат на шестнадцатом ходу! — весело заключил Сабур. — А хвастался, что играет лучше всех в школе.

Шодмон укоризненно покачал головой.

— И без того у него одни шахматы на уме. Лучше бы ты помог ему приготовить уроки.

— Хуже Низама в шестом «Б» никто не учится, — поддержал его Олимджон.

— Он сам затеял спор, — стал оправдываться Сабур. — Вот и проиграл.

— А ведь раньше Низам был отличником, — напомнил Шодмон. — Надо бы нам помочь ему.

— Лентяй он, — не согласился Сабур. — Хотел бы, так учился бы как следует.

Низам вскочил со стула и закричал:

— Ты чего от меня хочешь?

— Ты как драчливый петух! — Сабур громко рассмеялся. — Ты еще закукарекай!

Низам сжал кулаки, но Шодмон встал между ними.

— Бросьте! — сказал он. — Кулаками ничего не докажешь.

Мальчики не сразу заметили, как в комнату вошел Израилов. Учитель снял очки, протер их белым шелковым платком, потом снова надел, подошёл к Низаму, положил руку ему на плечо. «Попался!» — подумал Низам. Но учитель спросил как ни в чем не бывало:

— Не сыграть ли нам с тобой?

Низам принял эти слова за насмешку и угрюмо молчал. Но учитель подошел к столику, расставил фигуры, снова посмотрел на Низама. Низам сел, нехотя сделал ход. Он думал — учитель предложил сыграть в шахматы только для отвода глаз. Сделает несколько ходов, а потом отодвинет доску и начнет читать мораль. Так пусть бы уже ругал сразу.

Низам механически повторял ходы учителя, не задумываясь над тем, к чему это приведет. Хотел пойти конем, но машинально взял ферзя и передвинул его вперед на две клетки.

— Я сегодня сказал, что не играю… — через силу произнес он.

— Почему же не сыграть, если есть свободное время? Тебе мат. Очень невнимательно ты играл сегодня. — Учитель посмотрел на часы. — Мне пора идти. — Он поднялся, кивнул мальчикам и вышел из комнаты.

— Что ты хотел ему сказать? — спросил Шодмон.

— Что тоже буду играть только в свободное время! Ну, я пошел, а то я еще не брался за уроки. — И добавил тише: — Сабур был прав…

Мальчики вышли на улицу. Низам кивнул им головой и торопливо зашагал домой.

Нурджон ничем не выделялся среди других учеников пятого класса. Это был невысокий и даже слабый на вид мальчик. Именно таким казался он Рохиле — новой ученице, лишь недавно переехавшей в кишлак и поступившей в тот же класс, где учился Нурджон. Поэтому Рохила не поверила, когда Нурджон стал рассказывать о том, что он не только самый храбрый, но и самый сильный и ловкий мальчик во всем классе. Но слушать его рассказы было интересно.

Однажды Нурджон стал рассказывать Рохиле сказку о том, как шайтаны попытались изгнать Адама из его сада, но погибли в схватке с первым человеком на земле. Он рассказывал так красочно, словно сам был свидетелем этой страшной схватки, описывал внешность страшных чертей.

Ночью эти страшилища приснились Рохиле.

— Ты мне больше таких страшных сказок не рассказывай, — попросила девочка утром. — Я всю ночь не могла заснуть.

— Вот трусиха, — Нурджон рассмеялся. — Это ведь только сказка! А что было бы, если бы ты встретилась ночью с диким зверем?

— С каким зверем?

— Ну, со львом или барсом, или, скажем, с медведем или волком… Попадись ты им в лапы…

— А если бы ты попался?

— Я-то не испугаюсь! Они, небось, сами бы от меня убежали. Знаешь, какой у меня случай был?

— Какой? — доверчиво спросила Рохила.

— Пошли мы вчетвером искать пропавшего ишака. Слышим, где-то далеко кричит он. Побежали. Смотрим, что-то темнеет. Подбежали ближе — стоит ишак, а возле него волк. Совсем на собаку похож. Броситься бы нам всем четверым вперед, он бы испугался и убежал. Но мои товарищи струсили и ни с места. Тогда я схватил пучок сухой травы, зажег его и бросился на волка. Он отпрыгнул, посмотрел на меня и потом побежал так быстро, что через минуту скрылся из глаз.

— А если бы он на тебя бросился? — с замиранием сердца спросила Рохила. Ей представился огромный серый волк и перед ним щупленький Нурджон с пучком горящей травы в руке.

— Я бы ему огонь прямо в глаза! — мужественно ответил Нурджон. — Он бы зажмурился, а я бы тогда ему огонь в нос. Знаешь, как бы он закашлялся! А я бы его…

— Он не съел ишака? — снова спросила Рохила.

— Нет, только задние ноги искусал. Хорошо, что я подоспел вовремя.

Рохила смотрела на Нурджона с уважением. Вот он какой храбрый!

Однажды ребята решили поиграть вечером в волейбол. Рохила зашла за Нурджоном, но он отказался от игры.

— Понимаешь, наша Белолобая с пастбища не пришла. Мама ходит всюду, ищет. Я сейчас тоже пойду.

— Можно мне с тобой?

Нурджон охотно принял это предложение. Все-таки вдвоем веселее, да и не так страшно в темноте. Взяв с собой на всякий случай коробок спичек, дети отправились на поиски.

Сначала ребята обошли все шесть улиц кишлака, но коровы нигде не было.

— Наверное она ушла в Тигровую балку… — нерешительно сказал Нурджон.

— Почему ты так думаешь? — робко спросила Рохила.

— Белолобая один раз уже туда уходила.

Нурджон повернул в сторону балки. Мог ли он показать Рохиле, что ему страшновато? Рохила с минуту подумала и пошла за ним.

Дорогу детям преградили густые заросли бурьяна.

— Надо идти низом, — решил Нурджон.

Скоро под ногами захлюпала вода. Нурджон остановился, снял ботинки, привязал их к поясу, подвернул брюки. Его подружка тоже сняла туфли.

Дошли до старой дикой груши. Рохила вдруг схватила Нурджона за руку и потянула его назад.

— Смотри, Нурджон, там что-то лежит! Может быть, это дикий зверь?

— Ну и что же? — нашел в себе силы ответить Нурджон, пятясь назад и увлекая за собой Рохилу. — Я… я не боюсь!

— Не ходи, Нурджон, он тебя разорвет, — прошептала Рохила. Рука ее дрожала.

Нурджон уже готов был броситься бежать, как вспомнил все свои рассказы. Нет, он не может струсить при Рохиле. И он сделал несколько шагов вперед. Всмотрелся и радостно рассмеялся. Он ясно разглядел корову. И, бросив победоносный взгляд на девочку, Нурджон двинулся вперед. Девочка, побежденная его мужеством, пошла следом за ним, держа в одной руке туфли, а другой подобрав подол широкого платья.

— Посмотри, Рохила, это наша Белолобая! — воскликнул Нурджон. — Смотри, какой хорошенький теленочек у нее родился!

Услышав знакомый голос, корова радостно замычала и принялась облизывать своего черного детеныша.

— Как же нам теперь быть? — озабоченно спросила Рохила. — Теленок еще маленький, он, наверное, еще и ходить не умеет.

— Ты забываешь, какой я сильный! — ответил приободрившийся Нурджон. — Я его возьму на руки и отнесу домой.

— Неужели ты его поднимешь?

— И не такие тяжести поднимал!

Но девочка отрицательно покачала головой.

— Нет, так не годится. Ты побудь здесь, а я схожу за твоим папой.

— А ты не боишься идти одна?

— Чего же мне бояться? Дорогу я теперь знаю. Я быстренько сбегаю. — И Рохила побежала назад.

Нурджон стал ласкать теленка, говорить ему разные нежные слова, потом даже напевать песенки.

Прошло довольно много времени. Белолобая почему-то начала недовольно мычать. «Проголодалась», — подумал мальчик. Он уже хотел сходить наверх, посмотреть, не идет ли Рохила с его отцом. Но тут корова громко фыркнула, поднялась на ноги, стала всматриваться в темноту. Нурджон посмотрел в ту же сторону и почувствовал, что его ноги приросли к земле: прямо на него шел волк, — не сказочный, а самый настоящий.

Нурджон вспомнил все, что слышал про волков. Волчица приближалась не спеша, казалось, она, словно собака, хочет приласкаться. Что это волчица, Нурджон не сомневался — говорят, что волчицы куда хитрее волков. Бежит, как собака к хозяину. А попади к ней в лапы — и косточек не останется.

Нурджон посмотрел на стоявшее рядом дерево. Еще не поздно взобраться на грушу. Волчица сделала лишь один осторожный шаг, а Нурджону показалось, что она приближается к нему прыжками. Он уже протянул руку к дереву, как возникла новая мысль — ведь волчица зарежет теленка. Что он тогда скажет родителям? Как будет смотреть в глаза Рохиле.

И тут он вспомнил свою недавнюю выдумку о встрече с волком. Бросил взгляд на Белолобую. Она стояла, наклонив голову и выставив вперед рога. Это подбодрило Нурджона. Он выхватил из кармана спичечную коробку и зажег сразу несколько спичек. Вспыхнул неяркий огонек. Волчица остановилась.

— Ага, испугалась! — радостно закричал мальчик. — Теперь я знаю, как с тобой разговаривать.

Он вспомнил, что у него в кармане лежит только сегодня купленная новая тетрадь. Выхватив ее из кармана, мальчик поджог листки. Теперь сразу вспыхнуло яркое пламя. Волчица сделала мягкий прыжок в сторону, потом словно нехотя повернула и побежала прочь.

И как раз в эту минуту на дороге показалась Рохила с отцом Нурджона…

— Какой ты молодец, Нурджон, — сказала на обратном пути Рохила. — Неужели ты совсем не испугался?

— Испугаться-то я испугался! Но ведь ты тоже не побоялась побежать в темноту. Человек должен уметь преодолевать свой страх!

Этот ответ не походил на те хвастливые слова, что говорил Нурджон обычно. Но зато это была сущая правда.

Когда раздался звонок, все ученики, обгоняя друг друга, выбежали в коридор. Только Адолат продолжала сидеть за своей партой, перелистывая учебник по арифметике. Лицо ее было сосредоточено.

Адолат придвинула к себе тетрадь, словно желая проверить, правильно ли она выполнила домашнее задание. Но как только топот шагов стих где-то в конце коридора, Адолат быстро встала, на всякий случай еще оглянулась, подбежала к одной из парт, быстрым движением взяла тетрадь, лежавшую на парте. Еще минута и все было бы хорошо. Но, услыхав шаги, Адолат уронила тетрадь. Наклоняясь, она задела парту, все книги и тетради, лежавшие на ней, посыпались на пол. Адолат торопливо наклонилась, чтобы их поднять, но не успела: в класс вошла Мамлакат.

— Что же ты осталась в классе? — удивленно спросила Мамлакат, забрасывая за спину толстые длинные косы. — Знаешь, какую хорошую игру ребята придумали!

Адолат ничего не ответила. Она смущенно смотрела на книги и тетради, лежавшие на полу. Хоть бы Мамлакат сейчас ушла… Поднять бы тогда книги, и никто бы ничего не узнал. Но Мамлакат проследила за взглядом Адолат, увидела валявшиеся на полу книги и тетради.

— Я… я… — робко проговорила Адолат. — Я только хотела.

— Хотела у меня списать? — тихо спросила Мамлакат.

— Понимаешь… Я не успела дома сделать…

— Да, но, может быть, я сама сделала неправильно. — Мамлакат задумалась, потом решительно наклонилась, собрала свои книги и тетради, спрятала их в парту. — Нет, это не дело. Лучше скажи учителю правду.

Адолат вспыхнула, вскинула на подругу обиженные глаза и выбежала из класса. Мамлакат стояла, теребя край передника. Она хотела пойти вслед за подругой, но раздумала. Что сказать? Ведь Адолат неправа. Ну, конечно, можно дать ей списать домашнее задание. Но разве это поможет ей в учении? Лучше бы Адолат пришла к ней накануне вечером, спросила, что ей непонятно.

Мамлакат задумчиво вышла из класса. Ей хотелось посоветоваться с подругами и в то же время она не хотела подводить Адолат. Нет, лучше никому об этом не говорить.

Начался урок арифметики. Учитель стал проверять домашние задания. Адолат в классе не оказалось. Один из учеников сказал, что Адолат заболела и ушла домой.

— «Испугалась», — подумала Мамлакат. На душе у нее было тяжело. Не первый год она дружила с Адолат. Мамлакат знала, что подруга неправа, но в то же время не хотела говорить учителю о ее поступке.

На другой день девочки встретились. Мамлакат хотела подойти к подруге, но Адолат отвернулась и бросила через плечо:

— Я с тобой больше не дружу! Тоже мне подруга!

Мамлакат стало еще больней.

Через несколько дней собрался совет отряда. Вызвали туда и Адолат. «Насплетничала!» — со злостью подумала она о своей бывшей подруге. И она очень удивилась, когда вожатый отряда, ученик девятого класса Расул, предложил ей подготовиться к докладу о дружбе и товариществе.

— Вернее, это будет даже не доклад, а беседа. Расскажешь пионерам о том, как ты понимаешь товарищество и дружбу. Я помогу тебе подготовиться. Напомни, как дружили Маркс и Энгельс, подбери другие примеры. Вот в вашем шестом классе тоже можно найти много интересных примеров.

Через несколько дней после уроков, Адолат стояла за маленьким столиком и взволнованно проверяла подготовленный текст. Она оглядела пионеров и стала говорить. Довольно бойко рассказала она о дружбе Маркса и Энгельса, о том, как дружили Герцен с Огаревым, о клятве, которую они дали друг другу на Воробьевых горах в Москве. Но о дружбе ребят своего класса она не могла сказать ничего убедительного, получались одни лишь общие слова.

— Мы все должны дружить, — несколько раз неуверенно повторила Адолат. — Вот так, как дружили Герцен с Огаревым. Уметь держать слово…

— Может быть, кто-нибудь добавит? — спросил вожатый. — Расскажите, как кто понимает дружбу.

Но все молчали. Беседа никого не взволновала. Ребята сами читали о дружбе великих людей, знали это из книг. Адолат не сказала им ничего нового.

— Разрешите тогда мне, — сказал вожатый. — Был у меня как-то такой случай. Не успел я приготовить домашнее задание. Хотел списать в классе. Но товарищ, с которым я несколько лет дружил, не дал мне свою тетрадь. Как вы считаете, правильно он поступил?

Расул посмотрел на Адолат. Она молчала. Тогда поднялся ученик седьмого класса Ибод.

— Правильно! — сказал он. — Разве это помощь — дать списать? Ведь товарищ все равно ничего не будет знать. А мы учимся не только ради отметок. Чужим умом не проживешь.

Адолат сама не знала, как у нее вырвались слова:

— У меня тоже был такой случай… — И она рассказала про ссору с Мамлакат.

Заговорили и другие. Теперь беседа взволновала всех.

Когда класс опустел, Адолат подошла к Расулу и сказала:

— Спасибо, что ты предложил мне провести такую беседу. Теперь я многое поняла. Знаешь, как было тяжело, и сознаться не хотелось.

— Бывает! — сказал Расул и добавил: — Тему беседы предложила Мамлакат.

Адолат обернулась. Мамлакат стояла у двери в классе, поджидая подругу. Адолат вышла, и они пошли по коридору, обнявшись.