Огромная ель. Жёлтый ствол облит длинными светлыми слезами ещё не засохшей смолы. Дерево иссечено осколками. Длинные борозды топорщатся щепой. Обтрёпанная вершина. На пернатых ветвях висит что-то тёмное, бесформенное.

— Вы в сторонку отойдите. Теперь виднее. Вон гнездо Чекарькова, в развилке, — и командир разведбата капитан Аниканов указал на колеблющуюся вершину дерева. — Сначала Чекарьков в гнезде сидел и вёл наблюдение. Немцы заметили, огонь открыли. Но попасть сразу не могли. Яков Чекарьков с дерева, конечно, слез: стесняться немца тут не приходится. Но Чекарьков — человек гордый, у него престиж. Он вместо себя на дерево чучело повесил. Немцы ещё двое суток по чучелу палили, всё изрубили насквозь. А Чекарьков потом снова на дерево полез и чучелом закрылся.

Немцы больше не стреляли. На дереве кто? Чучело — покойник! Кто же на покойника снаряды тратить будет?! Целую неделю с этого дерева Чекарьков наблюдение вёл. Спокойно, как из гостиницы.

Недавно он новый комический номер устроил. Немцы на лето по новому плану минное поле кантовали. Чекарьков наблюдал. Спустя несколько дней немцы начали скапливаться для атаки вон на той опушечке. Мы приготовились, ждём. Приходит в этот раздражительный момент Чекарьков, на лице усмешка, глаз прищурен:

— Товарищ командир, разрешите немцу до кустиков прогуляться...

Ждать долго не пришлось. Подорвались немцы на своём же минном поле. Чекарьков их подвёл. Когда они перекантовку закончили, выполз он на минное поле и оставленные проходы ихними же минами заминировал.

Нет, гонора у Чекарькова не имеется. Он тихий. У него и специальность тихая: на переднем крае работает. Самая тяжёлая разведка. Пойдёмте, я вас по ихнему бывшему расположению проведу...

Вот здесь Чекарьков и хозяйничал. Место открытое, неприятное. Кочки впереди сосчитать можете? Их двести семьдесят восемь штук. Откуда известно? Чекарьков сосчитал. А в один прекрасный день кочек прибавилось. Четыре лишних — значит, четыре пулемётных гнезда. Но как узнать: какие кочки фальшивые, какие натуральные?

Обратите внимание: у натуральной кочки вершинка пухлая, бурая и вроде как вся в тонюсеньких ворсинках, шерстяной кажется. А если вы её лопатой подрезали и без питания влагой оставили? Что будет? У ней вроде жёлтой пролысинки на макушке образуется. Шёрстка вянет, мох сохнет — светлее, значит, становится.

Когда знаешь, — всё просто. Чекарьков тоже под кочкой сидел. Но он её два раза в сутки, словно цветок, из котелка поливал. Если бы он за ней, как за розой, не ухаживал, немец и его обнаружить мог безусловно.

А не заметь Чекарьков лишних кочек, прогляди он шкурку на фальшивых, — не одна б русская мать в горе своём руки ломала...

Да, глаз у разведчика должен быть, как у птицы. Но глаз одних мало. Ум выдающийся требуется. Вот я вам журнал наблюдений Чекарькова покажу. В нём всё изо дня в день записано. Полная статистика.

К примеру пишет: «Днём слышал звук пилы. Ночью — несколько. На рассвете снова пилили часа три, но чтоб кололи, слышно не было». Умная запись. Ясно, что не дрова заготавливают, а брёвна. Значит, дзот новый строить собираются либо блиндаж. А зачем он, когда старых много? — Пополнения ждут. То-то же...

Или вот знаменитая запись, наизусть её помню: «В районе переправы замечен фриц с розовым кантом на погоне. Спустился под мост с шестом и долго не вылезал оттуда». Красиво написано, а поймёшь не сразу. Сапёры, которые у переправы работали, имели чёрный кант на погонах. А у этого — розовый. В чём дело?

Розовый кант танкисты носят. Этот с кантом обследовал, как лучше танки через переправу провести.

Вы читали в газетах, как наши гвардейцы шестнадцать ихних танков уничтожили? Так вот Чекарьков этой записью нам тогда указание дал, откуда танков ждать. Мы противотанковые средства подтянули, приготовились и встретили. А ведь если бы Чекарьков в то время, когда танкист под мост с жердью лазил, чесался или на птичку какую со скуки глядел, — мы бы от немцев такой танковый удар под душу получили, что просто думать об этом неприятно.

Вот вышку видите? Она в немецком расположении находилась. Должен на ней наблюдатель сидеть? Ага! Так и артиллеристы думали, требовали огонь дать. Но я посоветовал воздержаться и приказал Чекарькову проверить. Только на третий день на вышку наблюдатель полез. Немцы к наступлению готовились; тут мы наблюдателе и сшибли. Остались они без главного наблюдательного пункта в ответственный момент, а новый-то уж и строить некогда.

Как же мы узнали, что наблюдатель только на третий день появился? Чекарьков два дня за вышкой следил. На третий день на какую-то долю секунды в ней что-то блеснуло: бинокль наблюдателя! Он обязательно должен был блеснуть, но главное — момент заметить. А чтоб поймать эту долю секунды, Чекарьков два дня с рассвета до сумерек смотрел и, верно, моргнуть боялся. У него потом глаза опухшие, красные были. Но своего добился!

Мало сказать, что разведчик должен быть волевой. У такого человека душа должна быть твёрдая и чистая. Ведь не проверишь: как он там смотрит? В разведке — он один и его совесть, и больше никого. Воевать ему нелегко. Он в расположении врага находится. Его каждую секунду немец убить хочет. И всё-таки он должен смотреть не туда, откуда ему смерть грозит, а туда, куда долг приказывает. Не в одной зоркости тут суть. Разведчику нужно ещё что-то в сердце иметь такое, особенное.

Опасная, конечно, работа. Но он не беззащитный. Его напарники охраняют. Потом верное средство — маскировка. Чекарьков зимой, например, себе пост в брюхе лошади вырубил. Лежала она у самой немецкой проволоки. Чекарьков и устроился, даже полочку сделал, чтоб бинокль класть. Недавно вырыл под гнилым пнём яму, а пень внутри выдолбил и дырки наружу сделал. Влез в яму, сунул голову в пень и смотрит в дырки. Приёмов много. Сетку наденет, в петли веток насует и работает под куст. Тоже ничего получается.

Правда, не всегда удаётся уходить незаметно. Бывают такие моменты, когда хочешь-не хочешь, а выдавать себя приходится. Вот, видите, ракета над нами клонится. Это мы молодых тренируем прицельно ракеты посылать. Допустим, обнаружил разведчик ночью скопление немцев на своём секторе. Он обязан оповестить об этом немедленно. И посылает ракету; трассой указывается направление движения.

После сигнала разведчику, понятно, немедля уходить нужно, поскольку он себя выдал, У Чекарькова для таких случаев свой приём: он не назад, к своим, ползет, а туда, к противнику. Немец уверен, что человек в таком случае должен назад бежать, и ищет его позади места сигнала. А Чекарьков, учитывая эту немецкую психологию, поступает как раз наоборот.

Нельзя сказать, что он ничего не боится. У него свой страх есть: например, простуда. Как-то у самого их расположения на него кашель напал. Немцы огонь открыли, еле ноги унёс. Теперь всегда шею шерстяным шарфом кутает, будто тенор из ансамбля.

Риску в нашем деле, конечно, достаточно. Но если каждый шаг и секунда на учёте, тут не риск, а тонкий расчёт. Чекарьков работает сейчас в чистом поле. Место открытое. Но выползает он на свой пост не ночью, а с рассветом. Рискует? Нет. Солнце подымается с востока, с нашей стороны, и светит в глаза немцу. Пока тень с поля не сошла, Чекарьков и доползает. Выспался, голова свежая, видать хорошо, немец весь освещен.

А когда солнце заходит, он больше на землю глядит: какие там тени написаны. Немцы самоходные пушки на выходе из леса замаскировали. Шум моторов они своей авиацией прикрыли. Только Чекарьков их изобличил: рисунок кромки леса оказался не такой, как вчера. Ночью мы уточнили разведку, огоньку дали. На следующий день Чекарьков не только тени, но и самой опушки не нашёл.

Вы не торопитесь? Разрешите ещё заметить. На войне люди характер свой полностью обнаруживают. Немцы — свой, а мы — свой. Мне, командиру, всегда интересно что-нибудь перенять. У немца, конечно, беру; только много не удаётся, а у своего Чекарькова учусь. У немца таких Чекарьковых нет. Так и запишите: капитан Аниканов, который в немецких расположениях больше времени провёл, чем у себя в части, это свидетельствует. Что? Темно очень? А вы положите руку на бумагу, пальцы растопырьте и между ними пишите. Мы всегда так делаем, чтоб строка на строку не заходила.

Вы спрашиваете, кто такой Чекарьков раньше был? — Нет, не лесовик, не охотник. В мирное время в МТС работал, кладовщиком. От роду лет тридцать. Образование недостаточное — семь классов. Холост. Русский.

Вот и всё.

Недавно мне снова пришлось побывать в этой гвардейской части. Я попал на митинг, устроенный в честь прихода бойцов нового пополнения.

На просеку вышел красноармеец. Белая звезда ордена Отечественной войны второй степени висела у него на груди рядом со значком гвардейца.

Я следил за выражением лица Чекарькова, за его живыми глазами, в углах которых лежали еще усталые, напряжённые светлые морщинки, какие бывают у снайперов и у летчиков. Обращаясь к молодым бойцам, Чекарьков рассказывал, каким должен быть разведчик. Он любил своё дело так, как любят единственное, главное, — воинственно и страстно. И это выражение восторга, которое было на лице Чекарькова, я увидел и на лицах молодых бойцов, слушавших его неотрывно.

Наступали сумерки. Серые тени ложились на землю. Сосны стали похожими на остроконечные башни. Я вспомнил то одинокое дерево, заплаканное длинными смолистыми слезами. Помнит ли его Чекарьков — летящее, гибкое, с разбитыми крылатыми ветвями — прекрасный живой памятник мудрой отваге человека?

И глядя на Чекарькова, я подумал о том, что в этой тяжёлой войне сурово состязается с врагом весь гений нашего великого народа. И сколько удивительных талантов сверкает в этих умельцах, отважных мастерах своей строгой и священной воинской профессии!

Две ночи подряд разведчик Иван Перегуда переползал линию фронта. Ночи были тёмные, местность знакомая, и почти ничто не мешало разведчику. Однако удача не сопутствовала ему. Дважды он возвращался на рассвете и удручённо докладывал своему командиру, что задание не выполнено.

В третий раз Перегуда пришёл с «языком». Но что можно было выжать из придурковатого шваба — повозочного! Он охотно сообщил, что ездил на рыжей кобыле Польди, которая пожирала столько овса, сколько не могла бы съесть никакая другая лошадь в мире, а больше ничего не знал.

Капитан Горбачёв поговорил с пленным пять минут в присутствии Перегуды и велел отправить немца в тыл, а разведчику сказал, нахмурясь:

— Всё это, Перегуда, оттого получается, что я много на тебя полагаюсь.

— Разрешите ещё разик пройтись, — виновато потоптался разведчик перед капитаном. — В темноте не разобрал, какого немца беру.

Капитан Горбачёв очень любил Перегуду. Это был один из самых лихих и удачливых разведчиков.

— Может, дать тебе в подмогу кого-нибудь? — спросил капитан, заранее зная, что Перегуда не согласится.

— Вам виднее, товарищ капитан, — ответил Перегуда. — Только, по мне, тут заботы как раз на одного человека: думай сам про себя и по сторонам не развлекайся.

Перегуде, действительно, было удобнее действовать одному.

Ещё не погасли звёзды, когда Иван Перегуда вернулся из своей четвёртой вылазки. На спине он нёс немца, болтавшего ногами, как ярмарочный картонный паяц. Но немец, не приходя в сознание, скончался.

Капитан Горбачёв сидел на нарах в землянке, освещённой бледноголубым холодным светом карбидного фонаря. В землянку вошёл Перегуда. Он протянул капитану зажатые в кулаке свои боевые медали и коротко сказал:

— Не достоин.

— Ты что, ополоумел? — уставился капитан Горбачёв на своего разведчика.

— Вернёте, когда справлюсь, — мрачно ответил Перегуда. И, помолчав, добавил: — Разрешите итти, товарищ капитан.

На полях уже стаял снег, по ночам едва подмораживало разбухшую за день землю. Весенняя вода журчала в глубоких колеях фронтовых дорог. Наступило обусловленное временем года известное затишье в военных действиях. Командованию нужен был «язык». С капитана Горбачёва спрашивали. Чтобы ускорить дело, он мог бы отправить на поиски других людей. Но, несмотря на неудачи Перегуды, капитан продолжал твёрдо верить, что он добудет настоящего «языка».

Перегуда спал весь день. Проснувшись вечером, он съел обед, оставленный ему товарищами, долго пил чай, а когда совсем стемнело, стал готовиться к своей пятой вылазке. Товарищи молча помогали ему. Перегуда вытащил из-под нар большой трофейный мешок, бросил в него моток крепкой бечёвки, пару стираных зимних портянок, старую обмотку. Всё это он скатал в удобный свёрток и приторочил на спину. Затем небрежно засунул оружие в карман и пошёл к выходу. От порога он вернулся и, виновато улыбаясь, спросил, нет ли у кого свободной шанцевой лопатки. Сразу несколько человек предложили ему свои.

— Не будет ему удачи, — шумно вздохнул в углу землянки один разведчик, когда Перегуда, наконец, вышел. — Забыл не забыл, — возвращаться нельзя.

Проснувшись утром, разведчики узнали, что Перегуда не вернулся из своего пятого ночного поиска. Весь полк загудел, как большой улей: погиб Перегуда или вернется? Капитан Горбачёв, конечно, был взволнован не меньше других. Он прислушивался к разговорам, но не высказывал своего мнения. Однако по тому, как часто он по разным маловажным поводам наведывался к своим разведчикам, можно было понять, что Горбачёва не покидала надежда на благополучное возвращение Перегуды.

Прошёл день, прошла шестая ночь, а Перегуда не возвращался. Не торопясь списывать с довольствия и зачислять его в без вести пропавшие, капитан снарядил за «языком» других бойцов.

Седьмая ночь, озаряемая вспышками выстрелов и огнями ракет, медленно проплывала перед фронтом полка. Горбачёв стоял у своей землянки и угрюмо смотрел вслед удалявшимся разведчикам.

Капитан приказал часовому разбудить себя, как только вернётся разведка, и ушёл в землянку. Не зажигая огня, он лёг на покрытые полушубком жёсткие нары, подложил под голову полевую сумку и забылся тяжёлым, тревожным сном.

...На пятую ночь Иван Перегуда вышел из своей землянки, твёрдо решив, что не вернётся, пока не добудет «языка». Пройдя мимо поста боевого охранения, он спустился в «нейтральный» овраг, прошёл до противоположного склона и стал ползком взбираться на гору. Ему оставалось проползти, быть может, не больше десяти шагов, как вдруг куст бурьяна, за который он уцепился по пути, вырвался с корнем из земли. Разведчик покатился на дно оврага. Немцы услышали шум и открыли бешеную стрельбу наугад. Перегуда всю ночь пролежал в овраге, ругая себя за неосторожность и досадуя, что нельзя покурить. Но так как в основу своего поведения он положил три правила — наблюдение, терпение и смелость, — он готов был пролежать ещё десять ночей, лишь бы добиться цели.

Шестая ночь тоже была неудачная. С наступлением темноты немцы беспрерывно обстреливали из миномётов овраг и наш передний край. Нечего было и думать о вылазке. Перегуда пролегал в овраге ещё сутки, и, наконец, темнота седьмой ночи окружила его.

Разведчик пополз по склону оврага прямо на немецкие позиции. Вспыхнула осветительная ракета, и прежде чем она успела догореть и рассыпаться, Перегуда запечатлел в своей памяти возникшую из тьмы колеблющуюся стенку сухой полыни, плоский штык над окопом, плохо замаскированное холмообразное перекрытие блиндажа и неподвижный, тусклый шлем немецкого часового, притаившегося за блиндажом.

Часовой не расслышал шороха: весенний шумный ветер смешивал все звуки в один протяжный свистящий гул. Перегуда лежал, притаившись. Легко было взять этого часового. Но вдруг и он окажется таким же, как ездовой, захваченный в третью ночь? Нужен был настоящий, знающий «язык». Впереди была ещё добрая половина ночи, и разведчик мог выжидать. Изредка раздавался одиночный выстрел, трассирующая пуля прочерчивала в небе дугу, словно кто-то проводил красным мелком по чёрной доске, в ответ на выстрел тишина всплескивалась пулемётной очередью. Где-то в стороне урчал тяжёлый трактор или танк, — трудно было установить наверняка.

Из блиндажа вышел кто-то и вполголоса стал разговаривать с часовым. Перегуда понял, что вышедший из землянки немец должен быть офицером, — это было то, ради чего он не спал седьмую ночь. Два правила разведчика — терпение и наблюдение — были уже использованы, теперь нужно было использовать третье — действовать смело и решительно. Немец скрылся в блиндаже, но Перегуда уже знал, что седьмая ночь принесёт ему удачу.

Часовой, стоявший у блиндажа, потоптался на месте, замер на мгновенье, как бы услышав что-то, и решительно направился в ту сторону, где лежал Перегуда. Разведчик был уверен, что не выдал себя ни одним движением, но всё же сердце его забилось чаще. В двух шагах от Перегуды часовой остановился. Удача уже шла навстречу разведчику. Приподнимаясь на локтях, он быстро подполз к немцу, схватил его за ноги ниже колен и сильным рывком повалил на землю. Через минуту, нахлобучив себе на глаза шлем часового и сжимая в руках немецкую винтовку, Перегуда стоял у входа в блиндаж. Ночь текла медленно, как глубокая, спокойная река, озаряемая миллионами звёзд. Часовой лежал в траве, скрученный по рукам и ногам, с зимней портянкой Перегуды во рту.

В блиндаже было тихо. Наконец, послышались неторопливые шаги, кто-то, мягко шаркая, шёл к выходу. Перегуда замер в хорошо изученной позе немецкого часового. Дверь открылась. По ступеням поднимался рослый офицер. Он был без фуражки, ветер трепал его длинные, прямые волосы. Одной рукой он придерживал ворот наброшенной на плечи тужурки, а другой держал горящую сигарету.

Поправляя на ходу спадающую туфлю, немец поднялся по ступеням и, поёживаясь от холода, остановился спиной к разведчику. Перегуда ждал этого мгновенья, он был готов. Он осторожно прислонил винтовку к скату блиндажа и сделал в воздухе движение руками, как фокусник перед ответственным номером. В это время офицер, подавляя зевоту, произнёс:

— Это ты, Генрих?

Сдавленным голосом, не помня себя от волнения, понимая, что, быть может, это и есть последняя минута в его жизни, разведчик невольно выпалил: «Я!»

Перегуда сам даже не понял, что его спасло звуковое сходство русского «я» и немецкого «да». Офицер не обернулся. Перегуда ударил его рукояткой нагана по голове и тут же подхватил потерявшего сознание немца, чтобы, падая, он не наделал шума...

...Капитан Горбачёв спал плохо. Он проснулся от того, что кто-то вошёл в землянку и, тяжело дыша, остановился, повидимому, не решаясь его разбудить.

— Вернулись разведчики? — спросил капитан, не открывая глаз.

— Не знаю, товарищ капитан, — ответил Перегуда.

Капитан узнал знакомый голос и вскочил на ноги. Он схватил разведчика за плечи, тряс его, хлопал по спине и вообще откровенно высказывал свою радость, что с ним случалось очень редко.

— Давай, Перегуда, докладывай!

Перегуда козырнул, повернулся на каблуках и вышел из землянки. Он возвратился с часовым. Вдвоем они несли большой мешок, в котором что-то барахталось и мычало. Перегуда не спеша развязал мешок и вытряхнул из него содержимое. Немецкий офицер лежал на полу землянки с тряпкой во рту. Переступив через его ноги, капитан Горбачёв подошёл к телефону.

— Вернулся Перегуда! — кричал он в трубку. — Крупная удача. Сейчас доставлю лично!

Он велел развязать пленного и сам начал одеваться и приводить себя в порядок. Офицер уже стоял на ногах и пытался что-то говорить.

Немцы — офицер и солдат, — вытаращив глаза, глядели друг на друга. Капитан Горбачёв приказал их вести и сам направился к выходу. Перегуда, стоя у двери, нерешительно и даже как-то виновато обратился к нему:

— Товарищ капитан, медали мои... Я сгоряча тогда... и теперь сожалею...

— Получай, Перегуда, свои медали, — весело сказал капитан, вынимая их из кармана. — А завтра, может, новую получишь.

Перегуда вышел из землянки вслед за своим командиром. Было уже совсем светло, но солнце ещё не всходило. Разведчик стоял в кругу своих товарищей, усталый и счастливый. Говорить ему не хотелось, он только улыбался в ответ на шутки и поздравления друзей. Когда кто-то из них свернул цыгарку из обрывка газетной бумаги, он вспомнил о том, что не курил с пятой ночи, и молча протянул руку. Товарищ дал свою цыгарку и высек огня. Едкий дым махорки, смешанный с запахом жжёной бумаги и печатной краски, показался ему сладким и необычайно приятным. Затягиваясь на ходу, он отправился спать в свою землянку.

Так окончилась седьмая ночь разведчика Ивана Перегуды.

Иногда их в шутку называют языковедами, потому что оба они овладели уже не одним «языком» и продолжают дальше совершенствоваться в своём деле.

Что же касается немецкого языка, то здесь знания разведчиков Федорова и Виталюева следует считать довольно скудными. Они вызубрили всего несколько немецких слов и фраз: «бросай оружие», «сдавайся», «руки вверх», «пойдем со мной», «беги быстрее», «ложись», «не бойся».

— Конечно, запас слов у нас не ахти какой большой, — соглашался Михаил Федоров. — Произношение тоже не слишком богатое, а точнее сказать — самодельное. Но крупно поговорить с немцем можно. Ещё никто из «языков» не жаловался, что он нас не понял или мы там, в горячке, чего перепутали...

И вот старший сержант Виталюев и сержант Федоров вновь лежат с товарищами в заснеженном овраге. Разведчики терпеливо ждут той минуты, когда представится возможность «крупно поговорить» с каким-нибудь немцем и притащить его с собой в качестве «языка».

Чёрная декабрьская ночь, метёт колючая позёмка, одним словом, погода, о которой разведчики мечтают неделями и которую только они называют прекрасной. К тому же ветер сегодня с запада, от немецких траншей, и здесь, в овраге, слышны чужие шаги, шорохи, голоса.

Очень трудно лежать на снегу неподвижно, не шевелясь, когда коченеют руки и ноги. Можно бы, конечно, одеться очень тепло, но в разведку ходят налегке, чтобы движения не были стеснены. Самый ловкий человек может стать увальнем, если напялит на себя тулуп или шубу. Хорошо бы, конечно, закрыть уши капюшоном, но разведчик должен быть настороже и ко всему прислушиваться.

В час ночи немцы начинают пулемётную трескотню. Разведчики спокойно лежат в овраге на «ничейной земле», в каких-нибудь десяти метрах от немецких проволочных заграждений, которые тянутся почти по самому краю обрыва.

Недаром лейтенант Михаил Исаков и командиры отделений пять суток вели наблюдение за местностью. За эти пять суток разведчики много выведали о противнике. Они знают, где немцы достают воду и куда ходят за нуждой. Они знают, что ракетчик сидит слева в траншее, что ужин бывает в девять, что патрули сменяются в час, а затем в три часа ночи, что за правым угловым дзотом — жилой блиндаж. Когда немцы разговаривают у пулемёта в траншее, ветер доносит отдельные слова, а вот из блиндажа доносится только неразличимый гул приглушенных голосов.

Сейчас немцы у пулемётов подбадривают себя длинными очередями, перекликаются друг с другом. Нужно лежать ещё долгий час и ждать, пока патрули начнут замерзать, устанут или когда их начнёт клонить ко сну.

Перестрелка и в самом деле затихает, и вскоре приходит тишина, непрочная и обманчивая тишина переднего края.

Два часа ночи. Пора. Федоров, Виталюев, Тимофеев, Захаров и их товарищи вынимают руки из лапчатых белых рукавиц, которые пришиты к рукавам халатов. Разведчики достают через прорези в халатах гранаты и закладывают их за белые пояса.

Сапёры подсаживают друг друга и бесшумно карабкаются вверх по обледеневшему склону оврага. Первым исчезает в темноте сапёр Купавцев. На спине у него миноискатель, в руках — ножницы.

Федоров лежит рядом с Виталюевым и старается услышать что-нибудь, кроме своего сердцебиения. Сапёры работают так ловко, что их не слышат даже разведчики, а ведь они в десяти метрах, с подветренной стороны.

Федоров ещё раз ощупывает электрический фонарик, который, быть может, через полчаса осветит чужой блиндаж. Виталюев ещё раз ощупывает на поясе «новогодний подарок» — так он называет противотанковую гранату. Каждый в эту минуту крепче сжимает в руке автомат. Виталюев и Федоров, лежащие рядом, обмениваются торопливым рукопожатием и ползут вперёд...

Фронтовая судьба свела где-то ночью в заснеженном овраге, на Смоленщине, белорусса Макара Виталюева и москвича Михаила Федорова. Один из них командует сегодня группой захвата «языка», другой — возглавляет группу обеспечения.

Федоров и Виталюев — одногодки. Двадцатидвухлетние парни, они на войне уже бывалые люди. Каждый из них уже получил по три ранения и много раз смотрел в глаза смерти. У каждого из них есть что рассказать о себе и о своей профессии, которая принесла им в гвардейской части уважение и славу.

До войны оба были людьми мирных профессий. Слесарь Виталюев строил дома для рабочих завода «Электросталь» под Москвой. Он чеканил трубы парового отопления, тянул водопровод в новенькие, необжитые квартиры, которые ещё ждали жильцов, заботился о том, чтобы в рабочем посёлке было тепло и чисто.

Электромонтер Федоров в мирное время был озабочен тем, чтобы фабрики-кухни, которые находились под его опекой, не знали перебоев, вовремя кормили жителей московской окраины. Лифты, электрические мясорубки, вентиляторы, тестомесилки — все они были под началом у Федорова.

Сами немцы научили этих молодых людей ненависти и ожесточению. Ненависть привела их в смелую семью разведчиков и научила новому ремеслу.

— Фрица надо доставать в исправном виде, — говорит Виталюев, — чтобы не особенно испортить шкурку.

Виталюев не забыл о своей неудачной «охоте», в октябре. Вместе с красноармейцем Танковым он ворвался тогда в немецкий блиндаж, удачно захватил «языка».

— Но на обратном пути, — вспоминает Виталюев, — фриц стал капризничать. Начали мы его успокаивать, да, видно, погорячились...

— Как же это?

— Точно не помню. Но только, как у нас говорится, «тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца...»

Сейчас Виталюеву уже знакомо то умное хладнокровие, которое приходит вместе с большим мастерством.

Федоров, Виталюев, так же как их товарищи знают, что добыча «языка» — не только отчаянно смелое и рискованное, но и весьма кропотливое дело. Здесь каждая забытая «мелочь» может стоить жизни тебе или товарищу.

Вот и в последний раз разведчики не ограничились тщательным наблюдением за противником в течение пяти суток. Где-то вдали от переднего края командир нашёл местность с таким же как у немцев, крутым овражком, разведчики не поленились соорудить на высотке подобие блиндажа.

По приказу командира красноармеец Замалеев и сержант Сидоров поселились в блиндаже «за фрицев». Оба были очень обижены своей ролью. Тем не менее они прилежно кричали «хальт» как только замечали, что к ним приближаются разведчики.

Но Виталюев с Федоровым всё-таки исхитрились подползти на двенадцать метров. Окрик запоздал. Бросок вперёд — и вот уже они сгребли в охапку обитателей блиндажа.

Но одно дело занятие, а другое дело — всамделишный ночной поиск, тот, что идёт сейчас морозной ночью.

Виталюев с товарищами ползёт впереди, бесшумно и ловко, не отрывая от снега подбородка, локтей и колен. Разведчики минуют два ряда колючей проволоки — её концы уже оттянуты в стороны, осторожно переступают через сигнальный провод. Достаточно его зацепить, чтобы у немцев поднялся трезвон.

Немецкая траншея, в которую они должны прыгнуть, тянется несколько десятков метров, прямо перед ними, но разведчики ползут в сторону, влево: не всегда дорога, которая ведёт напрямик, представляется разведчику кратчайшей.

Они ползут, всматриваясь в ночную темень, вслушиваясь в каждый шорох. Снег не всюду одинаково глубок. Они знают, где нужно проползти быстрее, а где можно и передохнуть.

Немец пускает справа ракету, и раньше, чем она успевает разгореться и раздвинуть черноту ночи, Виталюев видит бруствер траншеи и пулемёт на бруствере, укрытый белым покрывалом, а рядом двух солдат. Они стоят метрах в шести от него, повернувшись лицом друг к другу, один, тот, что опёрся локтем о бруствер, — высокий, второй — пониже.

Немцы перетащили пулемёт из блиндажа в траншею и жгли ракеты, потому что боялись ночной непогоды. Но предосторожность оказалась тщетной и обратилась против них же.

Немец повёртывается на свет ракеты, но не замечает людей в белом, которые, казалось, примёрзли в этот момент к снегу.

Виталюев, Тимофеев и Захаров смело подымаются во весь рост и устремляются прямо вперёд.

Немцы видят разведчиков и бросаются к пулемёту, но при этом мешают друг другу. Ещё два стремительных шага — и Виталюев с разбега садится на пулемёт, свесив ноги в траншею.

Немец, огромный детина, хватает разведчика за грудь и тащит вниз, но тотчас же его рука слабеет, пальцы разжимаются, и сам он ничком валится на Виталюева.

Это Тимофеев успел со страшной силой ударить немца по голове прикладом автомата. Он раскроил череп, а заодно раскололось и ложе автомата.

Второй солдат пытался улизнуть по траншее, но тут его перехватил Федоров.

Поединок был недолгим. Трудно тягаться фрицу с силачом Федоровым, который, кстати говоря, швыряет гранату за пятьдесят метров. Вот уже чьи-то сильные руки подхватывают «языка» и тащат его наверх.

Разведчики торопятся в обратный путь. Хорошо бы дойти до проволоки, пока немцы не хватились.

Молодцы сапёры, они успели за это время расширить проход в проволочном заграждении.

У немцев поднялся переполох. Они начали швырять вдогонку разведчикам гранаты, когда те были уже метров за семьдесят-восемьдесят. А пулемёты открыли огонь, когда все спрыгнули в овраг. Здесь на стёжке, проложенной через минное поле, стоял «маяк». Сапёр подавал условный сигнал, чтобы никому не нужно было искать в темноте тропки.

Группа прикрытия нарочно ввязалась с немцами в перестрелку и прекратила огонь только после того, как все были дома.

Виталюев и Федоров с брезгливым любопытством осмотрели пленника. Это был тщедушный, давно небритый человек, с мятым истощённым лицом, на рукаве его были ефрейторские нашивки. Шапку он потерял где-то в дороге, один эрзац-валенок слетел с ноги. Фриц мелко дрожал не то от страха, не то от холода.

Разведчики хотели завести с немцем разговор и задать ему какой-нибудь вопрос, но запас слов для этого оказался слишком мал. «Капут» было сказано ещё во время стычки в траншее, говорить «хенде хох» было уже не к чему.

— Ну, ничего, — сказал Макар Виталюев, вздохнув. — Пускай с ним поговорят на немецком языке другие. На нас переводчики не обижаются. Практика у них есть.

Кто знает, может быть, после войны Федоров и Виталюев снова засядут за учебники и, возможно, даже будут читать в подлиннике стихи Гейне. А пока им вполне хватает нескольких фраз: «стой», «руки вверх», «пойдём со мной» или «бросай оружие».

Об этих людях трудно писать. Их подвиги молчаливы, о них свидетельствовать могут только безмолвные тела врагов. Их дороги известны только им одним. Места, где они были, можно отмечать только ничего не говорящими условными буквами. Но представьте себе восьмибалльные штормы, ветер и снег, туманы, закрывающие вершины сопок, короткие ночлеги без костров и недельные переходы по скалам Северной Финляндии, и вы поймёте, где они были.

Да, здесь они были. Здесь проходили или проползали наши дальние разведчики, люди, знающие все эти места гораздо лучше немецких егерей и альпийских стрелков, с запоздалым тщеславием носящих на рукавах бронзовые нашивки «За Нарвик». Они хотели получить по второй нашивке «За Мурманск», но вместо этого получили только посмертные колья с продырявленными касками, вбитые с трудом в здешнюю каменистую землю.

В этом самом Мурманске, к которому враги не могут пододвинуться ни на шаг, рядом со мной сидит лейтенант Карпов, человек, по вине которого недавно ко всем прежним могилам в этой земле прибавилось ещё несколько десятков немецких могил.

Это было на-днях. Лейтенант взял с собой в операцию шесть человек, шесть — больше он не хотел, шесть человек, в каждого из которых веришь, как в самого себя; только тот, кто ходил в разведку, знает, как это много.

Всю ночь шёл бот по морю, разыгрывался шторм, сильно качало. При свирепой качке и полной темноте бот проскочил к берегу мимо батареи врага.

Всё утро и день, прижавшись к расщелинам скал, разведчики следили за передвижением немецких патрулей, выбирая место для ночного перехода линии фронта. В сумерки, в лесу, у большого водопада, спускавшегося каменными террасами к заливу, они простились с провожавшим их командиром стрелкового взвода, с последним советским человеком, которого они видели, уходя на ту сторону. Скупое рукопожатие — и он исчез. Шли по-двое, чтобы внезапная пулеметная очередь не могла снять всех сразу. При каждом неосторожном шаге под ногами осыпались камни. Каждая мелочь могла стоить жизни.

Один из разведчиков забыл перед походом снять с каблуков железные подковки. Теперь ему пришлось передвигаться по камням почти ползком. При ударах подковками о камни высекались далеко видимые в темноте крупные искры.

Проходившая по ущелью дорога была минирована. Пришлось ползти рядом с ней, по узкому и скользкому каменному хребту. Здесь их в первый раз услышали немцы. Откуда-то слева вкось взвилась ракета. Она горела тридцать секунд. Лежали они эти долгие секунды на открытом месте, прижавшись к камням, сами неподвижные, как камни. Лишь только она тихо скатилась вниз по склону и бойцы метнулись в сторону, — вторая ракета взлетела как раз над тем местом, где они только что были. Третья и четвёртая ракеты ушла уже дальше.

Поперёк дороги возвышалась скала. Взошла луна, и при её свете на вершине скалы был снизу ясно виден чёткий силуэт немецкого часового. Вскинуть автомат и снять его было делом одной секунды. Но выдержка — прежде всего. Разведчики бесшумно прошли внизу, в тени скалы.

Перед ними встали скалы. По их уступам проходила вторая линия немецких позиций. Впереди — наблюдательные посты и пулемётные точки, а сзади, в каменной выемке, — большие блиндажи, в которых по ночам укрывался гарнизон.

Разведчики проползли по чёрным от двойных теней расщелинам. Теперь они были в десяти метрах от блиндажей, был слышен разговор, виден огонёк папиросы ходившего у блиндажей часового. Часовой ходил взад и вперёд, нервно затягивался папироской, время от времени направляя луч электрического фонаря на скалы.

Разведчики лежали ничком, полоса света несколько раз пробегала по камню всего в полуметре от глаз. Постепенно в блиндажах стихали голоса. Ещё несколько минут, и можно было приниматься за дело. Но стараясь повернуть невыносимо затекшую руку, кто-то шевельнулся. Дуло автомата еле слышно скользнуло по камню. Часовой резко повернулся. «Кто идёт?» — спросил он громко. Потом, испугавшись собственного голоса, ещё два раза тихо повторил ту же фразу и поднял фонарь, направляя его на разведчиков.

Но прежде чем луч дополз до них, лейтенант дал короткую очередь из автомата, часовой упал. Из-под скалы поднялись семь теней и бросились ко входам в оба блиндажа. Одна за другой вниз, в чёрные дыры блиндажей, полетели гранаты. При свете их вспышек были видны летящие доски и камни. В одном из блиндажей что-то загорелось, наружу выскакивали и падали на землю кричащие люди. Разведчики спокойно из темноты били по ним короткими автоматными очередями. Наступила секунда тишины, больше никто не выскакивал.

Подойдя к молчащим блиндажам, разведчики бросили туда ещё несколько гранат. С соседних сопок начали беспорядочно стрелять наспех повернутые немецкие пулемёты. Через несколько минут к ним присоединились миномёты.

Ещё минутой позже откуда-то из тыла заухала артиллерия. Пора было уходить.

Проще всего было уходить низом, лощиной, по тому же пути, по которому шли сюда. Но лейтенант решил иначе. Он повёл своих людей другой дорогой, верхом. Они ползли всё выше и выше по каменистым кручам, переваливая через хребет, и видели сверху, как внизу, в лощине, на их предполагаемом пути отступления одна за другой бесцельно рвались немецкие мины. Немцы, очевидно, решили, что мы заняли сопку с блиндажами. Сопка была засыпана минами и снарядами. На ней не оставалось живого места. Все, кто ещё уцелел там после налёта разведчиков, сейчас погибали от собственных мин и снарядов. Ещё долго, в редкие интервалы между взрывами, оттуда были слышны крики раненых и умирающих немцев. А разведчики шли всё дальше и дальше.

Уже начинало светать. Теперь на целый десяток километров на немецких позициях никто не спал. Пулемётчики стреляли на каждый шорох, на каждый звук, а времени до рассвета оставалось всё меньше, приходилось, сокращая путь, итти по ущельям напрямик, под выстрелами. Первым был ранен старшина Волошенюк. Он ничего не сказал товарищам и, стиснув зубы, продолжал итти вперёд, с трудом волоча раненую ногу.

Было уже почти светло, до берега оставалось совсем немного, когда пулемётной очередью откуда-то сверху был убит наповал старшина Козловский и второй раз ранен в ногу Волошенюк. Теперь он уже не мог итти, товарищи бросились к нему на помощь, но новой очередью были ещё ранены двое — в грудь Харабин и сразу в руку, ногу и лицо сам лейтенант.

Разведчики залегли, лейтенант подполз к Козловскому и перевернул его лицом вверх. Он был мёртв, ему уже ничем нельзя было помочь. Огонь затих. Закрыв тело Козловского камнями и ветками, разведчики, поддерживая обессилевшего Волошенюка, поползли дальше.

Итти в обход было поздно, оставалось прорываться прямо вдоль берега. На их счастье был отлив. Во время отлива здесь, на побережье, обнажаются отмели и мелкие островки сливаются с берегом. Поддерживая истекавших кровью товарищей, прячась за каменистыми островками, разведчики по колено в воде пробирались по морскому дну вдоль берега, шли медленно, падая, срываясь со скользких, обросших морской травой камней.

Было уже утро, когда они дошли до наших позиций. Трое здоровых поддерживали троих раненых. Один остался лежать там, в скалах Финляндии, скрестив на груди неподвижные руки. Далеко за линией фронта всё ещё не утихала артиллерийская канонада. Ещё били немецкие орудия и миномёты по каменистой сопке, будто бы занятой неуловимыми русскими и ставшей могилой для нескольких десятков немецких солдат.

Эта была операция одной ночи, короткая и внезапная. Но любой из этих людей, вот сейчас сидящих рядом со мной за одним столом, бывал и не в таких переделках.

Они делали пятнадцатисуточные переходы, не разжигая костров, не кипятя воды, не варя горячей пищи. Они шли по ночам через болота по колено в воде и лежали в трясине целыми днями, прячась и выжидая. Когда кончались запасы пищи, они всё-таки шли до конца, питаясь полусырым мясом случайно застреленного оленя.

За сто километров в тылу врага и почти на глазах у него, зазубрив кинжалы, они перепиливали ими, как ножовкой, телеграфные и телефонные провода, валили столбы на землю и камнями перебивали кабель. Они не только умели проходить незамеченными где угодно и когда угодно, но и ухитрялись с боем брать пленных солдат и офицеров и по секретным тропам проводить их к себе домой на допрос.

Закончив операцию, взбудоражив врага, они в смертельной опасности терпеливо ждали в потайных бухтах, когда погода позволит кораблю подойти и снять их. Из них вырабатывались такие люди, каждый из которых стоит десяти, — несгибаемые, бесстрашные, не щадящие своей жизни и беспощадные к врагу.

Теперь эти люди сидят здесь, у себя за столом, отмечая окончание вчерашнего похода и готовясь к завтрашнему. А там, за чертой фронта, над немецкими позициями, одна за другой беспрестанно взлетают осветительные ракеты — с левого фланга до правого. Погасает одна — загорается другая. Разведчики приучили немцев бояться ночи. Лучше зажжённые фары, электрические фонари, ракеты, лучи которых могут привлечь авиацию, чем молчаливая смерть от руки советского разведчика, чем темнота непроглядной северной ночи, в которой ни один немецкий солдат не знает здесь ни сна, ни покоя.

Он мал ростом, причёсан на косой пробор, на груди у него свисает из кармашка гимнастёрки цепочка из-под часов с брелоком. На погонах три поперечных полоски — знаки сержанта. Маленькие сапожки, едва охватывающие икры ног. На поясе две гранаты в холщёвых мешочках и полевая сумка с целым набором самых разнообразных предметов — от тульской бритвы до крохотного походного домино.

Его гражданская профессия не часто встречается в армии: часовщик. Работал в артели «Точное время» в маленьком сибирском городке. Звать его Михаил Афанасьевич Ментюков, ему 27 лет.

Мы, не спеша, свёртываем самокрутки, и Ментюков рассказывает:

— Вот меня часто спрашивают, не был ли я охотником. Не был! Рыбку, правда, удил, да и то раза четыре за лето — не больше. Сядешь в воскресенье на берегу, закинешь удочку, а сам больше бутерброды ешь, чем смотришь на поплавок. Или со знакомыми разговариваешь.

Он гасит самокрутку о подошву сапога и продолжает:

— Так что охотником я не был. Откуда у меня способность к разведке, сам рассказать не могу. Может, потому что всю жизнь я в винтиках и колесиках копался да в ход часов вслушивался. К каждой мелочи привык приглядываться и прислушиваться. Вот и вижу я теперь всё вокруг: ветка шевельнётся — я вижу, лист упадёт — опять вижу, трава зашуршит — слышу.

Этот маленький часовщик — знаменитый разведчик. Он постиг все разновидности этого сложного военного дела. Он — отличный лазутчик, зоркий наблюдатель, руководитель многих дерзких ночных налётов на вражеские дзоты, мастер по поимке «языков».

— Так что же вам по началу рассказать? Про Длинную балку или про Сухое болото? Федя, что им рассказать? — спрашивает Ментюков у Феди Смышкова, своего верного и отчаянного соратника по разведке.

Федя, человек огромного роста и внушительной мускулатуры, откликается:

— Да для начала что-нибудь попроще, Михаил Афанасьевич. Про балку что ли...

И Ментюков, сняв пилотку, начинает рассказ про Длинную балку. Рассказывает он живо, его подвижное лицо непроизвольно отражает все перипетии рассказа. Если отбросить описания природы, к которым охотно прибегает этот удивительный часовщик, и прибаутки, которыми он тоже пользуется в изобилии, то чистый сюжет происшествия у Длинной балки сводится к следующему.

Длинная балка находилась в четырехстах метрах от немецкого переднего края. Наши сапёры возводили неподалеку от неё некоторые сооружения. Немцы не обстреливали их день, два, три. Сапёры осмелели. Они работали, почти не маскируясь, а по ночам выставляли слабые караулы. Оказалось, что немцы не ведут обстрела намеренно, чтобы усыпить бдительность сапёр. На третью ночь немецкая разведка напала на лагерь сапёр и увела двух караульных, а на четвёртую ночь — еще одного.

— Зовёт меня наш командир разведывательного взвода, — рассказывает, играя цепочкой от часов, Ментюков, — и говорит: «Вот что, Ментюков, немцы наших сапёриков воруют. Вторую ночь... Возьми, говорит, ребят и перехвати фашистских разведчиков». Ну-с, взял я пятерых бойцов, пошёл к Длинной балке, прихожу. «С добрым утром, сапёрики! Это вас тут воруют?» Оказывается, их. «Ладно, говорю, продолжайте работать, и мы тоже будем работать». Вышли мы впятером поближе к немцам и давай землю копать, будто сапёры. И замечаем, что немцы нас видят, но не стреляют. А день хороший, ясный...

Тут Ментюков начинает описывать природу, старательно, с чувством, минуты на две. Потом продолжает:

— Вечером мы развели костер и одного сапёра возле него поставили, будто часового. А сами в кустах укрылись — сто метров от немцев. И видим, как немцы на костёр смотрят и что-то друг другу говорят. Ну, значит, действует приманка, сейчас за «языком» пойдут. Ночь тоже хорошая, ясная...

Закончив эту вступительную часть своей повести, наш часовщик-разведчик долго и тщательно гасит папиросу. Погасив её, говорит:

— Часов в десять кусты шевельнулись. Значит, ползут. Ползут рассредоточенно, но все к костру, как щуки на карася. Потянулись и мы за ними на животах. Подползли они совсем близко к костру, а у меня заранее инструкция была бойцам: бить их всех, за исключением командира: командир нам в хозяйстве пригодится. Ну вот, как собрались они в кучу, тут мы и ударили. Четверых сразу положили. А пятый обратно пополз. Да так быстро-быстро. Я за ним, он от меня. Вижу — уходит. Надо его притормозить. Прицелился и выстрелил ему в ногу. Тут, конечно, он попридержался. А луна яркая, всё хорошо видно...

Ментюков, не спеша, описывает луну, ныряющую среди облаков, а потом приступает к финалу рассказа.

Немец был в пятидесяти метрах от своих, когда Ментюков его ранил. Ментюков стал подползать, немец лежал недвижно. Ментюков был уже совсем близко от него, но тут с немецких позиций был открыт по разведчику жестокий огонь.

— А я ползу, зажмурился и только жду: вот-вот в руку, в ногу или в спину толкнёт — и конец. Самое трудное на войне, когда знаешь, что ты на виду. Хоть бы к плетню привалиться — и то легче. А то бьют по тебе, как по доске в тире.

Ментюков всё же подполз к немцу, ухватил его за ногу и поволок. Немец был без сознания. Вражеский автоматный и пулемётный огонь достиг высшего напряжения — земля словно кипела вокруг. Немцы, видимо, решили убить и своего, лишь бы он не попал к нам в руки.

— Но, знаете, как только я немца за сапог ухватил и потащил назад, так и страх прошел. Только все боялся, как бы сапог у него с ноги не соскользнул. Да нет, к счастью, прочно обулся, подлец, по-пехотному, аккуратно. Ползу, а луна сияет. Ах, чтоб тебе было пусто! Когда в лесу, в блиндаже, сидишь, так луны не дождёшься. А тут — на тебе! Ну, хоть на две минуты закройся! Облачком или чем!

В тридцати метрах от наших траншей Ментюков почувствовал в правой руке тот самый толчок, которого ожидал. Рука онемела, потекла кровь.

— Но не бросать же, когда совсем немного осталось. Так одной левой и дотащил. Потом меня за этого «языка» очень благодарили в штабе. «Спасибо, говорят, Ментюков, — «язык» толковый»... Очень он им всем понравился.

Андрей Шаповалов — лучший наблюдатель и лазутчик в разведывательном взводе. Про него говорят: «От этого не скроешься. Комар на берёзу сядет, и то он увидит».

Уходя в наблюдение, он берёт с собой паёк на несколько дней. Проползёт ночью за передний край, выберет удобное место, отроет окопчик, забросает себя сверху сухим бурьяном. Сидит в этом окопчике двое, а то и трое суток, наблюдает за позициями врага. Результаты своих наблюдений заносит в журнал — неровные карандашные строки крестьянского письма.

Блеснет ли вдруг что-то на солнце, поднимется ли стая птиц, промелькнет ли, очертя голову, белка с дерева на дерево, — всё он заметит и, заметив, постарается понять, откуда блеск, почему поднялись птицы, почему встревожилась белка.

— Из птиц сороки мне очень помогают, — говорит он. — Вот когда сорока на верхушку сядет, кричит, волнуется — значит, идёт человек. А когда сядет на середку дерева, то хоть и кричит, и волнуется — человека не жди, это собака идёт или ещё какой другой зверь.

До войны он был кучером в сельсовете. Возил докторов, агрономов, сельсоветчиков, инструкторов из района. Ездил и ночью, и днем, и в тьму, и в дождь.

— Бывало ни зги не видать, дождь крутит, а я еду. Седок беспокоится: куда, мол, едешь. А меня хоть пять раз закрути, я всё равно дорогу найду — по признакам: где на дереве больше листьев, где мох на камне. Ездишь, ездишь, — поневоле научишься на птиц, на деревья да на камень смотреть. А они тебе, если привыкнешь, все и расскажут.

Шаповалов ещё и слухач. По неясным и смутным для неопытного человека звукам он умеет определять действия противника. Он читает эту книгу стуков, шорохов, мимолетных возгласов, приглушенных шумов мотора, как люди читают печатную книгу. Так и сидит он двое и трое суток, располагаясь ночью внизу, чтобы видеть наблюдаемые предметы на фоне неба. Смотрит, слушает и записывает своим кривым, непослушным почерком эти расшифрованные шорохи, отблески и стуки.

Если заметит что-нибудь важное, например сосредоточение противника, то подаёт условный сигнал: криком птицы или движением бечевы, соединяющей его окопчик с передним краем. Если ничего существенного не произойдет, то вернётся со своим дневником-журналом и вручит его командиру. Командир прочтёт там о трёх повозках с минами, проследовавших в 10 часов 30 минут выше развилки дорог, и о том, что в 15 часов замечена новая пулемётная точка над обрывом, выше кривой берёзы, и о трёх немцах, проползших в 17 часов 28 минут из боевого охранения назад к траншее.

Но Шаповалов не только наблюдатель и слухач, — он ещё и лазутчик. По известным ему одному болотным тропам или через проходы, специально проделанные сапёрами, он по-пластунски проползает в расположение противника и ведет наблюдение уже не издали, а совсем рядом с врагом, нередко в нескольких метрах от него. Иногда он углубляется в расположение немцев на несколько километров, изучает расположение их штабов, пути подвоза боеприпасов, подхода войск. Тогда обычно он минирует дороги.

Недавно Шаповалов попал в переделку. Он пробрался в деревню, где помещался немецкий штаб. Сидел, замаскировавшись, в яме, в пятнадцати метрах от штаба, и фиксировал в своей знаменитой тетради расписание смены постов возле штаба, местожительство офицеров и т. д. На вторые сутки своего пребывания он заметил, что прибыло крупное подкрепление с танками, и решил: надо немедленно известить об этом своего командира. Дожидаться темноты было долго, и он тронулся в обратный путь тут же, среди ясного майского дня.

Полз он отлично — только наблюдатель такой же зоркости, как он сам, смог бы его заметить. Но возле околицы поторопился, привстал. Часовой увидел его и дал сигнал тревоги. Под пулями Шаповалов укрылся в ближний лесок. Дело было слишком серьёзное — русский лазутчик в штабе, — и немцы сразу организовали облаву. Лес обложили со всех сторон. Шаповалов попал в ловушку.

Он укрылся так, как только он умел укрываться. Несколько раз немцы проходили рядом и не замечали его. Он думал, что к ночи немцы прекратят облаву. Не тут-то было! Едва он в темноте попытался тронуться в путь, как тут же напоролся на патруль.

Двое суток его ловили. Немцы обшаривали лес метр за метром и всё же не могли найти Шаповалова. Он часто менял своё место: то был он кучкой валежника, то прошлогодней листвой, то обвалившимся скатом земли возле ручья. Запас продуктов у него давно кончился. Он ничего не ел. Силы его стали слабеть.

Тогда он решил итти болотом: немцы не поставили там постов, потому что болотом нельзя было пройти.

Едва стемнело, он пополз. Ночь была светлая, лунная. Как только лазутчик достиг болота, так сразу увяз, едва выбрался.

— Выбрался и сижу. Что делать? Погиб да я только! Гляжу на болото, а оно светится на луне, — осока. Вдруг вижу — справа будто и не осока, а что-то позеленей — трава — у нас на севере она «ползунком» называется. Вспомнил я тут, что раз агронома возил, так он говорил, что, где «ползунок» на болоте, — там твёрдо. Ах ты, боже мой, думаю. Неужто правда? Неужели спасусь? И счастье меня взяло и озноб. Подтянулся я до этого «ползунка», руками упёрся — твердо!

Дальше ползу — твёрдо! Только она, окаянная эта трава, не прямиком идет, а мысками, островками. Что я тут претерпел, — сказать невозможно. То вязну, руками хлопаю, то опять на «ползунок» выбираюсь. Отдохну — и опять в болото. На рассвете выбрался и, как был чумазый, к командиру. Так верите, нет ли — меня не узнали: часовой стрелять хотел. «Сдурел, говорю, это я — Андрей Шаповалов». Не верит!

В общем — спасся.

Вот и всё, пожалуй, что можно сказать о лазутчике Шаповалове. Следует, впрочем, добавить, что ему 28 лет и что он пишет стихи в боевом листке взвода разведчиков.

Все, что делалось ими в разведке до сих пор, было пустяками по сравнению с тем, что надо было совершить сегодня ночью. Иван Богатырь понял это сразу, как только они вышли из штаба.

— Ну? — спросил он Николая Долгова, останавливаясь у плетня.

— Мне нравится, — ответил Долгов.

— Святое дело, — подтвердил Богатырь.

— Только меня беспокоит, что это штаб дивизии, — сказал Долгов, — и что брать придется штабных офицеров... непривычно...

Богатырь нахмурился.

— Что и говорить, общество деликатное, шуму будет, я знаю!

Они замолчали, одновременно вытащили кисеты и стали сворачивать цыгарки. Но цыгарки крутились плохо. У Богатыря дрожали пальцы. Он всегда волновался перед делом, но зато потом становился удивительно спокойным.

Вдали, у самого моря, в голубоватой дымке спал город. Отсюда, с передовой линии, были хорошо видны белые домики его предместий. Степь, покрытая обильно выпавшей за ночь росой, казалась стальной и совершенно безжизненной, только справа, там, где находился противник, дымилось пожарище хутора. Вдруг далеко-далеко, на востоке, зазолотился горизонт. Земля как бы притаилась: стрекотнул в траве кузнечик и смолк, щебетнули в палисадниках птицы и замолчали.

Но хлопцы у плетня были безучастны к восходу. Они глядели на солнце и думали о ночи. Они ждали её со всем нетерпением молодости. Вот встанет она над землей — и двадцать пять отборных разведчиков перейдут линию фронта в тыл врага, к хутору, где, по имеющимся данным, находился штаб румынской дивизии. Двадцать два человека расположатся вокруг хутора, и только трое, во главе с красноармейцем Богатырём, должны бесшумно пробраться в самое здание штаба. Всё точно и просто. Но как это на самом деле трудно, об этом знают одни лишь разведчики.

Ещё совсем недавно Богатырь был только пулемётчиком. Он пришел воевать вместе с тем самым пулемётом, который ему пришлось ремонтировать на курсах оружейных мастеров при одесском пограничном отряде, где Богатырь учился. Работа пулемётчика нравилась Ивану: пустит очередь — и пой «со святыми» целому десятку колбасников. Но Богатырю этого было мало. Когда наступало затишье между боями, томило безделье. Спал он мало, пустые ночи тянулись до бесконечности. И он стал разведчиком.

Три месяца Богатырь ходил в учениках. Учиться надо было многому — и говорить шопотом, и бесшумно двигаться, и свистеть, и ползать так, чтобы ни один чорт тебя не приметил.

— Всё в тебе должно быть втрое больше хорошего бойца, — говорил сержант Сундуков, прославленный разведчик, «артист» своего дела. — Хороший боец хорошо стреляет, а ты стреляй лучше его втрое. Хороший боец смел, а ты будь смелее его втрое. Вот и соблюдай пропорцию.

Помогла служба на границе, умение воевать в одиночку, слушать, терпеливо ждать, а если надо, действовать мгновенно. И в июльское утро у плетня стоял уже не ученик, а опытный разведчик Иван Богатырь со своим неразлучным напарником Николаем Долговым.

Ударила немецкая пушка. Снаряд курлыкнул над головой и разорвался далеко позади в городском предместье. Утро наступило.

— Пошли, — сказал Долгов Богатырю. — До ночи надо выспаться.

Они вошли в землянку, улеглись на нары, устланные сухой кукурузной листвой, но заснуть не могли. Сначала они курили до одури, одну цыгарку за другой, без остановки. Потом Богатырь стал рассказывать про то, как он работал токарем на паровозоремонтном заводе в Днепропетровске, как его там несколько раз премировали наперекор одному человечку, с которым он цапался каждый день. И хотя Долгов не раз слышал все эти рассказы, он лежал молча и не перебивал товарища. Богатырь говорил и через каждые пять минут поглядывал на часы. Ночь! Придёт ли она когда-нибудь?

Ночь всё же пришла. Темень над степью стояла такая, хоть глаза выколи. Темень — хорошо! И то, что ветер шелестит травой, — тоже хорошо. Лучшей ночи для разведки не выдумаешь.

Богатырь полз глубокой лощинкой рядом с командиром группы лейтенантом Фурсовым, позади, на равном расстоянии друг от друга пробирались остальные разведчики. Люди ползли так бесшумно, что просто душа радовалась: ни камешек не покатится, ни сучок не треснет. Теперь Богатырь был уже спокоен — день, полный волнений, остался позади.

Штаб румынской дивизии, куда шли в «гости» разведчики, стоял километрах в двенадцати от переднего края.

Разведчики перешли линию фронта на стыке двух неприятельских полков, миновали вражеские землянки и лощиной выбрались к просёлочной дороге; отсюда до штаба дивизии оставалось ещё километров шесть.

— Пора добывать пропуск, — сказал лейтенант.

Вся группа осталась в высокой траве, а Богатырь и Долгов, знавший румынский язык, подползли к самому просёлку и залегли. Мимо прошли двое румынских солдат, охранявших дорогу. Богатырь дал знак Долгову, и они поползли вслед за патрульными. Это была трудная, изнурительная прогулка, и, как на зло, навстречу ни живой души. Долгов слегка занервничал, но Богатырь был спокоен. Он знал одно: надо добыть пропуск, и, если придётся, будет пробираться ползком и двадцать километров. Можно было, конечно, дойти до штаба без пропуска, но Богатырь любил рисковать только в деле, а не по дороге к нему. Наконец, судьба всё же улыбнулась разведчикам. Где-то на повороте дороги скрипнула повозка. Караульные вскинули ружья и крикнули: «Стой!». Повозка остановилась, чуть заметная во мраке. Теперь нельзя было зевать. Богатырь и Долгов подползли к повозке вплотную.

— Пропуск? — спросил один из патрульных.

— Палаш, — шопотом отозвался повозочный, — отзыв?

— Примария, — чуть слышно произнёс патрульный.

Но и этого шопота было достаточно для чуткого уха Долгова.

К хутору группа разведчиков добралась в полночь. До восхода луны оставалось не так уже много времени — надо было спешить. Пока всё шло как нельзя лучше. Домик, в котором помещался штаб, был бесшумно обложен со всех сторон. Богатырь и Долгов рассматривали его лёжа, снизу, потому что в темноте на фоне неба контуры его выделялись чётче. Дом был как дом, очень обыкновенный, несложный. На углу маячила фигура часового.

— Часовой здесь ни к чему, — шепнул Богатырь Долгову.

— По-моему — тоже, — ответил Николай.

— Я бы предпочел, — сказал Богатырь, — чтобы на его месте стоял свой парень.

— Дам своего парня, — ответил лейтенант Фурсов, когда Богатырь доложил ему о часовом.

По знаку лейтенанта вперёд выполз плечистый боец.

— Теперь всё в порядке?

— Всё, — ответил Богатырь.

— Начинайте... Счастливо.

Богатырь поднялся, за ним поднялись Долгов и ещё один боец, и втроём, не таясь, двинулись они во весь рост прямо к штабу. Богатырь шёл впереди, небрежно насвистывая мелодию какой-то солдатской песенки.

...В штабной комнате было душно, и дверь стояла полуоткрытой. У стола, на котором горела керосиновая лампа, сидел румынский майор. У стены, на топчане, сладко похрапывая, спал в одежде второй офицер.

Долгов сильным ударом оглушил майора. Офицер пошатнулся. Николай Долгов подхватил его одной рукой, другой, свободной, быстро достал из кармана стальные браслеты, и не успел майор очнуться, как браслетные замки щёлкнули на его руках и во рту очутился надёжный кляп из кострицы.

Когда с майором было кончено, Богатырь улыбнулся.

— Красиво, — сказал он.

В его устах это было высшей похвалой. Он любил, когда люди красиво делали свое дело.

Теперь оставался спящий офицер. Богатырь склонился над ним и осторожно перевернул его на бок, чтобы заложить за спину руки. Офицер промычал что-то во сне и мотнул головой. «Силён спать», — подумал Богатырь, вытащил из кармана браслеты и защёлкнул их на руках офицера. Румын проснулся. Мутными спросонья глазами глядел он на Богатыря. Взгляд его скользнул к столу и остановился на майоре. Г лаза офицера расширились, губы разомкнулись для крика.

— Браток, не торопись, — спокойно предупредил его Богатырь и сунул ему в рот большой клок кострицы.

Не теряя времени, разведчики принялись за ящики стола. В сторону летели чистые листки бумаги, отбирались только те, на которых было что-нибудь написано. Потом Богатырь с Долговым перешли к шкафу. Они раскрыли дверцы и увидели на полках чинно расставленные папки.

— Это товар! — крякнул Богатырь.

— Попробуй, унеси его, — сказал мрачно Долгов.

Богатырь окинул взглядом папки. Их было очень много; они стояли плотно прижатые друг к другу, с аккуратными наклейками на корешках.

— А знаешь что, — сказал Богатырь, — давай отбирать по датам. Которые поновее, те и заберём.

На самой верхней полке Богатырь нашёл ярко-желтый кожаный портфель.

— Это что? — спросил он у Долгова, вытаскивая из портфеля бумаги.

Долгов перелистал бумаги.

— Личное дело командира дивизии!

Все было кончено. Богатырь в последний раз окинул комнату.

— Пошли, — сказал он офицерам, махнув пистолетом. В эту минуту Ивану страстно захотелось, чтобы, вот здесь, в комнате штаба румынской дивизии, в этом зверином логове врагов, увидели бы его, Ивана Богатыря, старший лейтенант Денисов и отец. Отец кашлянул бы и сказал: «Хорошо носишь фамилию», а вот что сказал бы Денисов, лейтенант пограничных войск, отдавший пятнадцать лет жизни границе, учитель Ивана? Пожалуй, он бы только улыбнулся и бросил своё излюбленное: «Шагай, шагай, чекист». «Где он сейчас, — подумал Иван, — жив ли?»

Волоча за собой перевязанные бечевками папки и подталкивая пистолетами офицеров, разведчики осторожно спустились с крыльца во двор. После светлой комнаты глухая темень окутала их, но натренированные глаза быстро освоились с мраком. Кругом было тихо, сонно.

Минут через тридцать группа разведчиков двигалась по просёлку к переднему краю. Офицеров вели в середине.

Всходила луна. Она тяжело, заметно для глаза, взбиралась всё выше, и вскоре зеленоватый свет её разлился по степи.

Когда разведчики прошли уже три километра, в штабе дивизии спохватились. Рота румынских солдат бросилась вслед за разведчиками. Вспыхнул в степи автоматный огонь. Отстреливаясь, разведчики отходили, но румын было во много раз больше. Они окружили разведчиков и стали сжимать кольцо. Группе пришлось залечь в круговой обороне.

Шел неравный бой.

Лейтенант Фурсов подполз к Богатырю и тронул его за плечо.

— Ваня, — сказал лейтенант. — Бери с собой кого хочешь, пробейся к нашим и скажи — нуждаемся в помощи.

— Понятно, товарищ лейтенант, — ответил Богатырь.

— Кого берёшь?

— Долгова.

— Ладно, действуй.

Пробраться незамеченными сквозь цепь — об этом не стоило и мечтать. Надо подползти как можно ближе к румынам и кинжалами проложить себе дорогу.

Они ползли, прижимаясь к земле, почти сливаясь с нею. Ещё один метр, ещё... ещё...

Враги заметили Богатыря и Долгова лишь тогда, когда те выросли перед ними впритык. Румыны уже не могли стрелять.

Увёртываясь от ударов прикладов, Богатырь и Долгов били ножами. Они дрались молча, румыны — крича и ругаясь. Наконец, Богатырь сделал рывок вперёд, остановился на одно мгновение и почувствовал, что вокруг него никого нет.

— Коля! — крикнул Иван.

— Здесь! — отозвался Долгов.

Они бежали, петляя по степи, в них стреляли, но они точно не слышали выстрелов. Богатырь несколько раз падал, но быстро вскакивал, обрывая высокую путавшую ноги траву. Потом они выбрались на какую-то стёжку и на секунду остановились. Больше никто не стрелял. Бой шёл далеко позади.

Богатырь оглядел себя. Фуражки на голове не было, вместо обмундирования болтались клочья. У Долгова было не лучше.

На часового разведчики наткнулись нежданно-негаданно. Он вынырнул из-за высоких кустов и окликнул. После всего пережитого пароль выскочил из головы. Они попытались вспомнить его, но не смогли; да и нужен ли он был им сейчас, когда из штаба румынской дивизии, вероятно, успели уже сообщить по всем подразделениям, что в тылу действует группа советских разведчиков. Пароль, наверное, заменён другим.

Богатырь и Долгов бросились в сторону. Часовой выстрелил. Заголосили свистки. На дороге замелькали тени бегущих людей.

— Погоня! — крикнул Богатырь.

Только потом разведчики узнали, что наткнулись на командный пункт румынского батальона.

Перепрыгнув через кусты, они свернули в молодую посадку деревьев. Посреди аллеи стояла немецкая танкетка. Люк её был открыт. Богатырь подкрался к машине и прислушался, — внутри было пусто. Погоня приближалась. Уже ясно слышны были голоса.

— Давай, забирайся! — приказал Богатырь своему напарнику.

Разведчики осторожно опустили за собою люк и крепко-накрепко завинтили его. В танкетке было темно, тесно и сильно пахло бензином. Друзья сидели, не шевелясь, затаив дыхание. Не прошло и минуты, как погоня была уже возле танкетки. В танкетку постучали. Стук по броне гулко отдался внутри. Кто-то попытался приоткрыть люк. Богатыря обдало жаром. Вдруг они догадаются, что люк закрыт изнутри? Люк дёрнули ещё раз. Долгов зевнул и завозился.

— Какого черта стучите? — спросил он по-румынски.

— Эй, приятель! — донёсся снаружи голос, — тут бежали советские разведчики...

— Ну, и ищи их, — ответил Долгов, — а спать не мешай, — и выругался. Это сразу подействовало. Солдаты заговорили шопотом и побежали прочь.

Переждав, Богатырь приоткрыл люк и высунулся наружу. Вокруг было тихо. Он хотел было уже вылезть из танкетки, но вдруг юркнул обратно в машину. Ещё на заводе он знал моторы, во время войны любил посматривать, как возятся со своими машинами танкисты, и даже сам пробовал водить машину.

— А что если завести танкетку? — обратился он к другу.

— Попробуем, — сказал Долгов. — Пойдёт ли?

— Пойдёт, — ответил Богатырь. — Душа из нее вон — она теперь наша.

Он забрался на сиденье водителя и стал возиться с мотором. По началу всё шло хорошо. Мотор фыркнул два раза словно спросонья и заурчал ровно и бесперебойно. Теперь предстояло пустить танкетку, но тут-то друзья и хлебнули горюшка. Всё было в этой машине наоборот и совсем не так просто, как казалось. Богатырь нажимал педали, передвигал рычаги, а танкетка то вертелась волчком, то пятилась назад, но вперёд двигаться и не думала. Иван взмок и чертыхался; сзади, на сиденье стрелка, нервничал Долгов.

Время от времени Иван переставал возиться, откидывался назад, на спинку сиденья, и, отдуваясь, говорил:

— Подожди, сейчас всё начну сначала. — И начинал, запоминая, что к чему. И вот произошло чудо: танкетка неожиданно рванулась вперёд. Долгов стукнулся непокрытой головой о броню.

— Береги голову! — крикнул Богатырь, но и его постигла та же участь, — он ударился так, что ему показалось, будто голова треснула пополам. А танкетка ревела и мчалась вперёд, подпрыгивая, точно одержимая. Богатырь вел её степью, напрямик к переднему краю. Она проскочила вражескую траншею, румыны даже и вслед не стреляли, решив, очевидно, что это своя танкетка пошла в тыл русских.

...Когда Богатырь и Долгов вошли в штаб, их сразу не узнали. Головы были в шишках, ссадинах, кровоподтеках, лица черны от копоти.

Выслушав донесение, командир полка стал быстро отдавать приказания. Группа была в опасности, надо было торопиться. Потом командир посмотрел на Богатыря и Долгова и велел им немедленно отправляться в медсанбат. У Богатыря ёкнуло сердце.

— Товарищ майор, — обратился он к командиру. — Нельзя ли медсанбат отложить на после. Разрешите нам на этой танкетке туда... на выручку. Мы из румын колбас понаделаем, я знаю!

— Разрешите, товарищ майор, — поддержал Долгов. — Мы танкетку освоили полностью. Она у нас как какая-нибудь дрессированная собачка.

— Я вижу, — язвительно сказал майор, кивнув на головы разведчиков, и строго добавил: — В медсанбат!

Долгов сразу скис. Богатырь почувствовал, что если и он скиснет, придётся действительно итти в медсанбат, а ему очень хотелось скорее вернуться к своим и поквитаться с румынами. Он стал просить майора, доказывать ему, что лучше их никто не знает дороги, что там ждут немедленной помощи и на танкетке они в один миг примчатся. Майор, наконец, согласился.

— Перевязаться немедленно, — приказал он.

Их стали тут же перевязывать индивидуальными пакетами. Кто-то принес огромные шапки-ушанки.

— Вот это добро, — повеселел Богатырь, — будут вместо шлемов.

Танкетка мчалась обратно в тыл к румынам.

— Давай, давай! — кричал Богатырь, не отрывая глаз от смотровой щели. Залитая лунным светом степь расстилалась перед ним.

Румыны, окружившие группу Фурсова, заметив немецкую танкетку, обрадовались, замахали шапками. Танкетка замедлила ход и вдруг полоснула пулемётным огнем по румынской цепи. Румыны заголосили, заметались из стороны в сторону, но огонь танкетки всё нарастал и нарастал.

— Ещё, ещё, Долгов, — кричал Богатырь. — Учи их лучше.

И Долгов учил, не жалея. Наконец, Богатырь не выдержал и на полной скорости рванулся к румынам. Он давил их теперь гусеницами, крошил и мял, и чем больше он их убивал, тем больше ожесточался против этих двуногих зверей, осквернивших и опоганивших его родимую землю.

Вражеская рота таяла, остатки её рассыпались и бежали, но Богатырь всё продолжал преследовать их. Он остановился только тогда, когда Долгов крикнул, склонившись над его ухом:

— Ваня, мы оторвались от своих, давай догонять!

Выбравшись из окружения, группа разведчиков быстро уходила, ведя с собою двух «языков» и неся папки со штабными документами.

Лейтенант Фурсов всё время оглядывался назад, ожидая, что вот-вот к ним присоединится советская танкетка, которая так во-время подоспела на помощь. Вскоре позади послышался рокот, но он ясно различил, что их настигает не своя, а вражеская машина.

Лейтенант отдал приказание немедленно рассыпаться и залечь.

«Вот цирк! — с досадой подумал Богатырь, — не признают».

Он остановил танкетку. Только машина встала, как целый шквал автоматного огня обрушился на неё. Пули забарабанили по броне, и всё, казалось, зазвенело внутри танкетки.

— Открывай люк, — приказал Богатырь Долгову, — будем кричать.

Долгов быстро отбросил люк.

— Бросьте стрелять, тут свои, свои!..

Они кричали во всю силу своих легких по складам, до хрипоты. Но всё было тщетно. Их не слышали, и пули продолжали щелкать по броне.

— Они нас застрелят, — мрачно сказал Долгов.

— Застрелить не застрелят, — ответил Богатырь, — а вот гранатой поднимут за милую душу.

Ему стало холодно от такой мысли. Он представил себе, что вот сейчас, в эту минуту, кто-нибудь уже подползает к танкетке со связкой гранат.

Они закричали ещё раз.

— Не стреляйте, свои-и!

Но и на этот раз не помогло. Тогда Богатыря осенило. Достав из кармана белый платок, он привязал два уголка его к кинжалу и, приподнявшись, осторожно высунул это сооружение через люк наружу. Стрельба сразу смолкла.

Над танкеткой взвился белый флаг. Богатырь с Долговым вышли из машины и направились к своим.

Ранней весной Богатырь с шестью разведчиками, по заданию штаба армии, пошел на охоту за «языками». Вместе с ним был и его земляк Петренко. Ночь, как на зло, выдалась плохая, лунная, хоть плачь!

— Погоду бог перепутал, — сказал на прощание командир батальона. — Мы ему другую заказывали. Но что делать! Ни пуху вам, ни пера.

Разведчики тронулись в путь.

Благополучно перебравшись через линию фронта, группа углубилась на территорию, занятую врагом.

Кругом стояли деревья в белой кипени, соловьи щелкали чуть ли ни в каждом кустике. Хоронясь по оврагам, осторожно пересекая дороги, разведчики все шли и шли. Зашли далеко, а «языка» всё не было, точно в одну ночь вымерли все немцы. Был этот рейд самым глубоким, какие только приходилось делать Богатырю и его группе.

— Ну, и ну! — сказал Петренко, когда группа остановилась на отдых, — положение!..

— Обыкновенное, — ответил Богатырь.

Петренко обиделся.

— Что я, сосунок в разведке?

— Я не говорю, что сосунок, — сказал Богатырь. — Люди ходят и ищут по многу суток!

Он сказал это не столько для того, чтобы успокоить своих товарищей, сколько для самого себя. Положение действительно было не из приятных. Ходить по несколько суток за «языком» ему тоже не приходилось. Вернуться назад с пустыми руками? — Нет, этого никогда не было.

Передохнув, разведчики тронулись дальше. Они выбрались из балочки на тропинку. Тропинка вилась на вершину невысокой горы, поросшей соснами и цветущим кустарником. Богатырь знал ещё по зимним разведкам, что где-то там, за горой, километрах в семи от неё, есть деревня, — может быть, там у деревни улыбнётся им счастье.

Они пошли по тропинке в гору. Не доходя нескольких метров до вершины, разведчики остановились. Сквозь соловьиные трели откуда-то издалека доносились приглушенный говор людей и что-то похожее на смех.

Разведчики выбрались на вершину и залегли. От вершины к большой поляне шел пологий, поросший низенькими деревцами спуск. У самого подножья виднелось какое-то здание, похожее на огромный сарай. На поляне возле здания были немцы; их было много, человек семьдесят, не меньше; они громко разговаривали и смеялись.

По дороге, ведущей к зданию, то и дело шли новые и новые группы; они входили в сарай и возвращались оттуда вооружёнными. Очевидно, в сарае был склад оружия. Да, именно так, сомнений не могло быть никаких.

Петренко высунул голову из-за камня. Он окинул взглядом поляну и поморщился.

— Уж больно много, — сказал он шопотом.

— Да, рискованно, — согласился Богатырь. — Только я так думаю, дальше итти не резон. Надо «языка» брать здесь.

Петренко кивнул головой.

Они понаблюдали ещё несколько времени, потом отползли.

— Вот что, — сказал Богатырь разведчикам. — Вы оставайтесь здесь, следите внимательно, а я пойду. Надо побачить, что они там делают в складе.

Иван снял оружие, оставив на всякий случай в кармане только револьвер и гранату. Он шмыгнул вниз и кустарниками спустился к дороге. Там он засел.

Вернувшись, он изложил свой план разведчикам.

Вскоре Богатырь с Петренко спустились к сараю, остальные бойцы расположились вблизи.

— Действуем, — шепнул Богатырь Петренко, приготовляя гранаты. — Как условлено — ты в окно, я в дверь.

Две гранаты, брошенные Петренко и Богатырём, разорвались в сарае одновременно. Грохот, крики и вопли шарахнувшихся в ужасе фашистов — все смешалось в одно. Петренко швырнул еще пару гранат, и они, как показалось ему, разорвались с еще большей силой. Немцы побежали. Объятые паникой, опрокидывая друг друга, ломая кустарники, точно стадо кабанов, летели они кто куда. Четверо помчались без оглядки на гору. Разведчики вскочили и последовали за ними. Бежать в гору было тяжело, нехватало дыхания, сердце учащенно билось. Наконец, у самой вершины, немцы в изнеможении легли. Богатырь, тяжело дыша, вытянулся возле офицера, которого он уже давно заприметил. Разведчики ждали сигнала. Тянуть было опасно, нельзя было дать фашистам притти в себя, опомниться. Иван приподнялся на колени с таким видом, будто ему неудобно лежать. Офицер покосился на него. Иван всей тяжестью своего тела навалился на фашиста. Это был сигнал. Немцы метались, рвались из рук разведчиков, двоим даже удалось вскочить, но все равно стальные браслеты защелкивались и во рты загонялись пеньковые кляпы.

Дело было сделано. Разведчики тронулись к своим. Они шли весь остаток ночи. К рассвету «языки» были доставлены в штаб.