Что составляет основные признаки живого существа? Возьмем простейшее из них — клеточку протоплазмы^{1}. Она нуждается в постоянном притоке извне энергии и материи; через нее происходит механический кругооборот. Но это не составляет еще ее отличия от неорганического мира, где также существуют механические кругообороты. Главным отличительным признаком является то, что клеточке присуща некоторая внутренняя сила, отличающаяся от внешних сил. В простой плесени, в амебе, это выражается в том, что она выдвигает свои отростки для захватывания пищи. До сих пор, даже самые последние научные исследования не могли объяснить действия простой клетки одними механическими законами — всегда получается некоторый остаток; этот остаток и характеризует всякое живое существо. Деятельность амебы, не исчерпываемая одними законами механики, получает свое объяснение, если обратить внимание на цель, к которой направлены ее действия. Вся ее деятельность направлена к поддержанию своего существования. Таким образом, этой ничтожнейшей частице протоплазмы присуще стремление к продолжению своей жизни. Это стремление, хотя и совершенно стихийное, слепое, не есть механическая сила; оно носит признак волевой силы, и мы считаем себя вправе считать его самым первичным зачатком воли.

Стремление к продолжению своего существования выражается во всякой органической единице не только в обладании некоторой волевой силой; оно также проявляется в способности к произведению себе подобного, в способности к размножению.

Нуждаясь для своего существования в притоке энергии и материи извне, всякий организм захватывает их. Но при своем постоянном размножении организм должен был встретить, в конце концов, препятствие, как со стороны природы, так и со стороны себе подобных. Встречаясь с этими препятствиями, волевая сила, присущая организму, толкающая его к продолжению своей жизни, заставляет его вступать в борьбу с ними или приспособляться к ним.

Таким образом, с первой же ступени проявления жизни мы встречаем борьбу. Последняя действительно должна считаться непременным спутником всякой жизни. Это давно уже обращало внимание мыслителей; напомню слова Лейбница: «мир возможен только на кладбище». Самое же интересное в данном случае это то, что именно борьба — борьба за существование может рассматриваться как могущественная причина дальнейшего развития органической жизни. Напомню дарвинское объяснение происхождения видов.

Более приспособленный к борьбе имеет более шансов выжить, а, следовательно, и размножиться. Его приспособленность на основании закона наследственности может передаваться потомству. Благодаря этому случайные признаки (свойства), благоприятствующие успешнее вести борьбу за жизнь, закрепляются в потомстве. Это приводит к двум выводам: 1) о существовании эволюции в формах органической жизни, 2) к закону естественного отбора, согласно которому выживает наиболее приспособленный к борьбе (к жизни), то есть более совершенный.

Естественный отбор действует среди всех живых существ; он обусловливает развитие органического мира. Его существование среди низших представителей органического мира доказывается эволюцией последнего. Но он действует также и среди высших представителей, то есть и среди человечества, только воздействие его более сложно. Он не исчерпывается здесь одной борьбой за материальное существование; он обнимает также и духовный мир. Я подчеркиваю это, ибо долго разграничивали в каждом организме физическое и духовное существование; обе эти стороны слишком тесно связаны для этого; человек не заключает в себе резко отделенные части: чувство, разум, волю — все это тесно переплетается.

Природа, одарив органическое вещество жизнью, с присущей ей некоторым волевым началом, втиснула посредством естественного отбора и эту жизнь в железные рамки закона. В законе естественного отбора мы находим примирение между свободой воли и подчинением закону, вопроса, так много занимавшего философские умы.

Но один естественный отбор не может обусловливать все явления органической и социальной жизни: в этом, мне кажется, и заключается ошибка дарвинистического направления в социологии^{2}.

 Отдельные клеточки под влиянием естественного отбора объединились в сложные организмы. Клеточки, вошедшие в состав последних, теряют свою индивидуальность и специализируются для какого-нибудь одного рода работы. Положение их в организме основано на самом деспотическом использовании части в интересах целого. Но вместе с этим естественный отбор для клеточки заключенной в организме, не имеет той силы, как для существующей самостоятельно. Естественный отбор действует, главным образом, через посредство индивида, взятого во всем целом. Существование клеточки, составляющей часть целого, обусловливается этим целым. Для нее могут создаваться условия ненормальные, неестественные, и она будет приспособляться и развиваться в этих ненормальных условиях. На этом основываются те перерождения в организме, которые, переходя пределы, влекут за собой смерть. Эти перерождения могут передаваться и последующим поколениям, и если эти изменения ведут к усилению организма, то они и закрепляются естественным отбором. Таким образом, раз клеточка вошла в состав организма, то развитие ее прежде всего обусловливается приспособлением к целому всего организма, то есть ее развитие обусловливается прежде всего законом органического подбора. Этот закон заставляет клеточку все более и более подчиняться целому, все более специализироваться, терять свою индивидуальность во имя все большего развития сложного организма. Естественный отбор и органический подбор работают над эволюцией рука об руку. Эта работа, как показывает наука, идет в одном определенном направлении — постоянного развития сложного организма. При этом развитие основывается на все большей специализации отдельных клеточек, на все большем подчинении их службе целому. На этой почве все сильнее развивается личность целого; над бессознательным, слепым, стремлением развивается сознание, образуется человеческое единое «Я», сводящее все к себе и деспотически подчиняющее всю совокупность органических единиц, вошедших в состав его организма.

Влияние стремления каждого организма к поддержанию своей жизни не останавливается на развитии сложных организмов. Оно заставляет возникнуть и общественность. Подобно тому, как клеточки объединяются в сложные организмы, отдельные индивиды образуют союзы. Кораллы, муравьи, пчелы, люди — вот, например, особи из самых различных ступеней эволюции, у которых мы найдем общественную жизнь.

Единство основной причины, вызвавшей появление сложных организмов и общественной жизни, привело многих даже выдающихся социологов (например Спенсер) к отождествлению общества и организма; это так называемая органическая школа социологии. А между тем, казалось бы, нельзя забывать существенное различие между ними.

В сложном организме составляющие его индивиды (клеточки) тесно, органически связаны; они обезличены, совершенно специализированы для какой-нибудь работы в узких рамках, а потому эти индивиды значительно отличаются друг от друга не только качественно, но и в подобии. Эта связь, выраженная материально, благодаря специализации настолько тесна, что индивиды не могут продолжать жизнь отдельно от целого.

В обществе, хотя бы самом простейшем, индивидуальность особей, составляющих его единиц, сохраняется; в обществе мы никогда не увидим специализации, доведенной до такой же степени; каждая из особей выполняет сама непосредственно для себя все жизненно-необходимые функции; они подобны друг другу, а потому окончание существования самого союза, или общества, вовсе не обусловливает собой смерть его членов. Возьмем одно из простейших обществ — коралловое. Каждый полип хотя и связан с остальными материальной связью, но все-таки сохраняет свою индивидуальность; он ведет свое собственное существование, исполняя все необходимые для жизни функции сам. В этом существенное отличие кораллов от дерева. Мы уже упоминали, что с развитием сложного организма подчинение частей целому, их специализация все возрастает, и таким образом, особенности, изложенные выше, все резче проявляются. Наоборот, чем выше мы будем подниматься по лестнице общественной жизни, тем в составляющих его особях мы найдем более резко выраженное личное начало.

В обществах муравьев и пчел мы можем уже заметить довольно ярко выраженную индивидуальность. Правда, работа муравьев и пчел, по сравнению с людьми, носит автоматический характер; также мы увидим у них и большую специализацию; но нужно помнить, что ведь в этих случаях еще не имеется дело с чистым сознанием. Вся работа пчел и муравьев основана на инстинкте, там же, где мы имеем инстинкт, там непременно встретится автоматизм и резко выраженная специализация. Но вместе с тем интересно то, что все-таки и в пчелах, и в муравьях индивидуальность уже выражена достаточно полно. Известен факт, что рабочие пчелы вовсе не так обезличены, что в них сохраняются страсти и способности, очень похожие на наши и могущие просыпаться и давать о себе знать. Замечено, что пчела легко пристращается к крепким напиткам, и это пристрастие сопровождается у нее такими же последствиями, как и у людей. Они начинают пренебрегать своими обязанностями и прежде всего перестают трудиться, начинают грабить ульи и т.п. На этом примере мы видим, хотя и отрицательное проявление индивидуальности, но достаточное развитие последней в пчелах, и что общественность есть результат приспособления в виде привычки, привившейся через ряд поколений отдельным особям.

Последние слова характеризуют всякое общественное соединение, в том числе и людское. Во всяком человеке мы найдем определенно выраженное «Я», к которому этот человек относит все свои отношения к внешнему миру. Общество этого «Я» не может иметь. Все, что к нему относится, будет противополагаться «Я» каждого человека, составляющего это общество. У Густава Лебона мы встречаем выражения «душа расы», «душа толпы», причем значение этим словам придается не переносное. На эти выражения нельзя смотреть иначе, как на образные. Народное «Я» не может быть подобно «Я» живого существа, ибо единицы, его составляющие, сохраняют свое личное начало. Народное «Я» лежит в душе каждого «Я» индивида, его составляющего; оно заключается в тех привычках, инстинктах, свойствах, которые привиты ему долгой совместной исторической жизнью. Тем не менее эта связь настолько сильна, что, не впадая в парадокс, можно сказать, нашими поступками управляют гораздо более предки, чем мы сами.

Таким образом, мы видим, что связь в обществе исключительно психическая и основывается на развитии индивида. Действительно, рассматривая историю человечества, мы увидим, что по мере его развития все больше и больше освобождается личность. Вспомните хотя бы рабство, крепостное право. Но это освобождение может идти только рука об руку с развитием самой личности, способной к более тонкой возвышенной связи.

Можно установить закон, согласно которому, чем выше мы будем подниматься по ступеням эволюции социальной жизни, тем все большее и большее развитие получает индивидуальное начало.

В общественной жизни должен существовать свой подбор. Установив существенное отличие общественного соединения от органического, мы должны прийти к заключению, что человеческое развитие не может быть всецело обусловлено естественным отбором и органическим подбором.

Естественный отбор мог оказывать непосредственное сильное влияние в эпоху младенчества человечества, когда общественная жизнь была еще в зачатке и когда человек тесно зависел от всего внешнего мира. С развитием общественной жизни непосредственное воздействие естественного отбора на каждого отдельного человека изменяется. Союзы, в которые вошел составным членом человек, имеют целью обеспечить его существование внутри этого союза; таким образом, непосредственное влияние на отдельного человека естественного отбора ослабляется. Кроме того, по мере своего развития человек научается все более и более распоряжаться внешним миром и даже приспособляет его для своей жизни.

Если мы перейдем теперь к органическому подбору, то увидим, что он еще менее может объяснить эволюцию общественной жизни; он содействует этой эволюции, так как определяет развитие отдельного индивида, но ни в каком случае не может обусловить всего ее хода.

Таким образом, в обществе должен существовать свой подбор. Общественная жизнь создает для развития человека совершенно специфические условия, в особенности в области духовного мира. Эволюции человечества нельзя рассматривать только в узких рамках материальных и органических потребностей; потребности нравственные и умственные играют тоже значительную роль. Но раз увеличивается объем потребностей, расширяется также арена деятельности, борьбы и объединения — следовательно, в обществе должен проявиться свой специфический подбор.

Сильное развитие личности индивида в обществе вообще, в человеческом в особенности, по сравнению с зависимым положением клеточки в сложном организме, заставляет допустить, что социальный подбор отличается от органического. Он не может стремиться к полному подчинению составляющих данное общество индивидов. Даже при организации общественного соединения на самых деспотических началах никогда не будет совершенно стерто «Я» каждого из индивидов, его составляющих. Изучение же философии истории показывает, что с поступательным движением эволюции социальной жизни происходит все большее и большее освобождение и развитие личности.

Остановимся теперь на мысли, брошенной в конце предыдущей главы, — на социальном подборе.

Обращаем внимание на то, что мы употребляем здесь слово «подбор», но не «отбор».

Понятие «отбор» требует устранения слабого, негодного от передачи своих свойств потомству, то есть от размножения. С развитием общественной жизни отбор внутри общественных соединений почти совершенно устраняется. Смертная казнь, уничтожающая преступников, слишком редкое явление чтобы иметь в этом отношении значение. Общественные соединения внутри себя стремятся к все большему и большему устранению железного закона естественного отбора. Все более развивающаяся идея равенства в значительной мере этому способствует.

Но если естественный отбор не заметен в обществе с той отчетливостью, как на низших ступенях развития органической жизни, зато в каждом общественном соединении мы непременно увидим явления социального подбора. Мы заметим его решительно во всех проявлениях повседневной жизни — будь это философское, религиозное, ученое сообщество, акционерная компания, рабочий союз и т.п. Этот подбор выражается прежде всего в соединении людей, одинаково думающих, одинаково верующих, совместно заинтересованных, а потому вместе работающих и борющихся с теми, кто им мешает.

При этом цели, которые они преследуют, не имеют абсолютный характер, а совершенно относительный. Гонение христиан было воздвигнуто потому, что люди, заинтересованные в поддержании современного им режима, считали христиан опасными врагами их общественного устройства. Жестокости инквизиции совершенно несовместимы с сущностью великого учения Христа, но деятели ее были уверены в том, что действуют «во славу Господа». Акционерная компания стремится извлечь выгоды для участников предприятия, причем в этом стремлении она может расходиться с интересами рабочих, общественных слоев и даже государства.

Все союзы, общества, соединения, не оформленные, чисто мимолетного характера, преследуют свои цели. Их деятельность взаимно сочетается, переплетается, сталкивается. Создается весьма сложная атмосфера общественной жизни, в которой и протекает вся жизнь человека. Эта атмосфера с освобождением личности все более усложняется. Укажу хотя бы на развивающуюся форму общественного соединения: люди, читающие одну газету, не составляют общественного союза в прямом смысле слова, не составляют и толпу, скорее всего можно назвать их «обществом»[1]. Но, несмотря на неясную отграниченность, на отсутствие непосредственного общения, в этом соединении имеется связь — связь привычки к направлению известных идей, развиваемых в данной газете, а потому — постоянные читатели одной и той же газеты представляют из себя тоже некоторое общественное соединение. Отсюда мы видим, как сложна атмосфера общественной жизни и почему одно понятие о борьбе индивидуумов друг с другом не может исчерпать общественной жизни точно так же, как эгоизм не может объяснить всю деятельность человека. В этом отношении труды по политической экономии, строящие свои выводы на одном понятии о конкуренции, неизбежно должны прийти к крайне односторонним заключениям. Но если борьба в чистом виде не может лежать в основе дедукции, то одно стремление к соединению точно так же не может для этого послужить. Посмотрите на любой факт общественной жизни. Вы увидите непременно сочетание объединения и борьбы, хотя бы в скрытом виде. Всякое общественное соединение не только стремится собирать помощников, но также и отстранять тех, кто ему мешает.

Вот почему мы и вводим новое понятие о «социальном подборе», которое должно обнять оба эти явления.

Из изложенного ясно, что видимое устройство общественной жизни, есть прямое следствие явлений социального подбора. Культурное, политическое, экономическое, устройство текущей минуты, исходит непосредственно из этих взаимоотношений. Следовательно, жизнь каждого отдельного индивида этим обусловливается.

Воздействие социального подбора увеличивается тем, что человек в психической жизни расположен приспособляться к социальной обстановке. Поощрение, осуждение сильно действуют на него. Эти поощрения и осуждения могут исходить не только от власти. В еще большей степени люди считаются с так называемым общественным мнением. Многие ли из них имеют мужество устоять против него?

Но психическое приспособление в социальной жизни носит несколько другой характер, чем приспособление клеток в сложном организме. Социальная жизнь более подвижна, как основанная на индивидах обособленных, в то время как в органической жизни особи непосредственно тесно связаны.

В психической жизни мы встречаемся с особого рода явлениями ей исключительно свойственными. Мы говорим про восприимчивость человека к внушению.

Внушение есть воздействие одного лица на другое путем непосредственного прививания идеи, чувства, эмоции и других психофизических состояний, без участия личного сознания внушаемого лица[2].

Внушение играет огромную роль в социальной жизни человека, гораздо большую, чем ему до сих пор отводят в исследованиях общества. Дело в том, что действие внушения ничуть не связывается обязательным образом с особым состоянием душевной деятельности, известным под названием гипноза. Это доказывают случаи осуществления внушения, производимого в бодрственном состоянии. Более того, внушение, понимаемое в широком смысле слова, является одним из способов воздействия одного лица на другое при обыденных условиях жизни.

Ввиду этого внушение является крайне важным фактором в общественной жизни; оно должно быть предметом исследования не одних только врачей, но и вообще всех лиц, изучающих социальную жизнь и законы ее проявления.

 1. Подражание. Психическое приспособление и внушение легко замечаются в двух родах явлений общественной жизни — это подражательность и духовная зараза.

Давно уже замечено присущее человеку стремление к подражанию. Способность к подражанию, как диффузия в среде, наполненной газом, стремится уравнять все части социальной среды, разрушить все оригинальное, сравнять все особенности и отличительные черты отдельных людей. Каждый человек предрасположен к подражательности, причем эта способность достигает своего апогея в собраниях людей[3].

Подражательная способность человека является, пожалуй, одной из наиболее развитых способностей его природы. Достаточно взглянуть вокруг себя, чтобы убедиться в том, что социальный мир во многом представляет сцепление сходств, происшедших от подражания во всех видах: в моде, в привычках, в симпатиях, в послушании, в образовании, воспитании, подражания произвольного и подражания в силу рефлекса[4].

В явлениях подражательности находится что-то таинственное, какое-то притяжение, которое лучше всего сравнить с бессознательным и всевластным побуждением, заставляющим нас почти без нашего ведома повторять то, чему мы были свидетелями и что произвело глубокое впечатление на наши чувство и воображение. Существует известного рода очарование, от которого не в состоянии защитить себя слабые люди[5]. Эпидемии самоубийств, следовавших за каким-нибудь самоубийством, обратившим на себя внимание, сильно заинтересовавшим и взволновавшим общественное мнение, преступления, следовавшие за каким-нибудь другим, о котором прокричали все газеты, — все это следствия подражательной способности человека.

2. Духовная зараза. Духовная зараза представляет такое явление, которое легче указать, чем объяснить. Как звук музыкальной ноты заставляет колебаться ту же ноту на деках, так и проявление известного чувства, страсти, вызывает подобный же инстинктивный элемент, направляет его к деятельности, заставляет его как бы колебаться у всякой отдельной личности, способной по своему духовному складу более или менее живо испытывать это инстинктивное чувство[6].

Большинство писателей, трактующих вопрос о духовной заразе, считали возможным этим удачно найденным сравнением объяснить его. Конечно, это объяснение, как всякая аналогия, не есть доказательство. Мы привели его потому, что оно облегчает очертить затронутый нами вопрос.

Духовной заразой объясняются и политические, и религиозные эпидемии, которые стремительно увлекали тысячи людей, иногда целые народы вслед за пламенной речью вдохновенного оратора. Еще с большим основанием мы имеем право приписывать заразе непредвиденные и с первого взгляда непонятные движения толпы, ее способность к паническому бегству, к жесточайшему преступлению, к величайшему героизму.

Очевидно, что эти два явления — подражательность и духовная зараза, хотя большею частью и рассматриваются как обособленные факторы, на самом деле суть не что иное, как проявление психического приспособления и внушения.

Психическое приспособление и внушение содействуют, таким образом, образованию целого ряда идей, чувствований, общих более значительной части людей. Допустим, что условия, вызывающие это объединение, действуют продолжительный промежуток времени. Вызываемые ими психические состояния обращаются понемногу в привычку. Последняя, передаваясь в следующие поколения благодаря закону наследственности, спускается в область инстинкта и все сильнее и сильнее закрепляется. Таким образом, социальный подбор действует, если можно так выразиться, не только в ширину, но и в глубину. В текущий момент он распространяет и расширяет известные душевные состояния, стремясь сделать их всеобщими. Но в то же время, благодаря закону наследственности, он действует и в глубину, связывая, поколения людей в один общий поток, и эта связь очень сильна, так как лежит в области подсознательного. Напомним здесь, что сознательная жизнь человека составляет только самую незначительную часть нашего существования, ее можно уподобить ручейку, протекающему по широкому лугу.

Идея, опустившаяся в область инстинкта, получает страшную власть над нашими поступками. Наши верования, понятия, наши склонности умственные и нравственные — составляют капитал, веками накапливавшийся и передававшийся из поколения в поколение.

Действие социального подбора на поверхности нашей жизни более заметно, в то время как действие его в глубину скрывается в туманной области далекого прошлого. Мощное течение в океане, захватывая огромное водное пространство, несет весь этот могучий поток в определенном направлении; на поверхности этого водного пространства верхние слои могут прийти в волнение и даже в направлении, противоположном общему течению; но это только рябь, в сравнении с глубоким мощным потоком, который увлекает все в принятом им направлении. Этому потоку можно уподобить действие социального подбора при образовании народности. В самом деле, что как не общее историческое существование обусловливает характерные особенности народа в текущую минуту. Дальнейшее же развитие народа тоже определяется направлением социального подбора. Каждый народ как бы заключает в духовной организации составляющих его личностей те законы, которые управляют его судьбой.

В социальном подборе мы найдем объяснение крайне сложным и запутанным событиям истории. Если принимать во внимание только изолированные исторические факты, то может показаться, что в истории царствует только случайность. А между тем все эти явления, даже кажущиеся совершенно случайными, строго обусловливаются предыдущей социальной жизнью. Что может казаться с первого взгляда более неожиданным, менее последовательным, чем события, происходившие во Франции в конце XVIII и начале XIX века, когда вспыхнувшая революция, кровавой волной пронеслась по Франции для того, чтобы на своем гребне вынести нового Цезаря^{3}.

Но все эти события находят свое обоснование и объяснение в психическом складе француза. Обратимся к его характеристике. Укажем при этом на то, что все подобные характеристики делать очень трудно; народный дух слишком сложен и не укладывается вполне в краткое описание подобно тому, как сложные отношения высшей математики не могут быть выражены в элементарной. Да, кроме того, в этом крайне сложном и тонком вопросе можно легко быть обвиненным в желании подтасовать факты. Для того чтобы взять оценку, совершенно беспристрастную, независящую от самых событий французской истории XVIII века, обратимся к очень древним источникам. Это будет тем интереснее, что этим еще обнаружится та историческая глубина, которая влияет на текущие события.

Юлий Цезарь, говоря про галлов^{4}, обрисовывает их впечатлительными и непостоянными на совещаниях, склонными к революциям, тщеславными, пристрастными ко всему блестящему.

Страбон подтверждает оценку Цезаря, но он еще добавляет, что галлы, мало способные отступать от своих личных желаний, инстинктивно стремились к равенству. Даже привилегия возраста им ненавистна. У них все братья получали равную долю — как должна была быть равна длина их мечей.

Если мы обратимся теперь к самим историческим событиям, то увидим, что из знаменитого девиза «свобода, равенство, братство» французская революция осуществила в некоторой степени только равенство, свобода же и братство так и остались в области красивых слов. Причиной этому служит та черта французского характера, которая была замечена Страбоном. В характеристиках Цезаря и Страбона мы находим объяснение всех крупнейших черт, упоминаемых нами исторических событий, как возникновения и течения самой революции, так и той легкости, с какой генерал Бонапарт блеском своих побед заставляет быстро забыть республиканские стремления. Проснувшееся французское тщеславие приводит к Империи и посылает волны вторжения, докатившиеся до всех столиц континента.

В подтверждение нашего мнения приведем слова самого генерала Бонапарта: «Вы, французы, говорит он своим современникам, не умеете ничего хотеть, за исключением, быть может, равенства. Даже и от него вы охотно отказались бы, если каждый из вас мог льстить себя мыслью, что будет первый. Надо каждому дать надежду на возвышение. Необходимо всегда держать ваше тщеславие в напряженном состоянии». Генерал Бонапарт на деле доказал верность своего определения.

Мы привели вышеизложенный пример для того, чтобы показать ту силу связи в глубину, которая существует в социальном подборе. Мы отнюдь не отрицаем влияния на общественную жизнь текущей обстановки. Но воздействие ее на социальный подбор может проявляться очень медленно, только через ряд поколений, а потому и действие социального подбора гак долго и глубоко.

Потоки социального подбора. Мы уподобили социальный подбор потоку.

Вернее будет, если мы уподобим его ряду потоков.

Эти чрезвычайно многочисленные маленькие ручейки, обширнейшие океанические течения, струи с резко обозначенными границами, течения с крайне расплывчатыми формами — все эти потоки взаимно сливаются, переплетаются и представляют очень сложную картину, трудную для исследователя.

Не в данной небольшой работе, где мы ограничиваемся только наброском основных мыслей, подробно анализировать эту сложную картину. Укажем только на несколько характерных потоков: расу, народность и класс.

Корни возникновения рас нужно искать по преимуществу в условиях географических. По мере того, как человек научается использовать неорганическую природу, расы должны будут утрачивать свои обособленные черты. Но все-таки в настоящую минуту и еще долгое время влияние расы будет значительно.

На расовом фоне мы видим резко выраженные общественные соединения — это народности. Эти соединения обусловливаются, главным образом, социальными условиями, а именно: совместной исторической жизнью и совместной исторической борьбой. Сила связи этого рода общественных соединений ярко выражается одним фактором: каждый народ вырабатывает свой язык, в котором, как в зеркале, отражаются все национальные духовные черты.

В самом народе мы можем обнаружить тоже ряд соединений: касты, сословия, классы. С развитием и освобождением личности, этой общей тенденции эволюции общественной жизни, перегородки, разделяющие эти соединения, уничтожаются; смешение становится все большим. Формы производства с развитием техники оказывают, пожалуй, все большее влияние на текущую группировку общественных сил. Но эта группировка не может быть столь же устойчива, как народность. Социальный подбор для своего сильного проявления должен действовать продолжительное время из поколения в поколение. Противопоставление классовых интересов народным, как это любят делать социалисты, есть ошибка, в которую так часто впадает человечество, преувеличивающее свою свободу воли и свободу действий.

Из этих потоков самый могучий — народность. Для образования народа социальный подбор действует многие века. Действие его захватывает одновременно все интересы индивида, духовные и материальные (в том числе и экономические), и в то же время его действия довольно резко отграничены от прочих подобных же потоков. Национальный поток имеет наибольшее право уподобиться глубокому океанскому течению, поверхность которого может волноваться даже в противоположном этому течению направлении, причем это волнение на поверхности производит более видимый, чем действительный результат.

Долгое совместное сожительство, совместная историческая борьба и интересы делают признаки народа очень устойчивыми; разве не является доказательством этой силы то, что печать национальности мы увидим решительно на всех проявлениях деятельности людей, в их верованиях, обычаях, внутренней и внешней политике, в военном деле, в искусстве; даже в области мысли — области, в которой наиболее сильна индивидуальность, в этом царстве сухой логики нельзя тоже не заметить определенных тенденций: рационализма француза, методизма немца, стремления к индукции англичанина.

Сила национальной связи настолько велика, что заставила многих ученых ошибочно отыскивать реальную народную душу (Густав Лебон) или уподоблять народ организму (Спенсер). Объединение наше благодаря этой силе минувшего настолько велико, что, действительно, жизнь народа во многом аналогична жизни сложного организма; народы тоже имеют свою молодость, зрелость, старость, даже смерть — но правда, это выражается иначе, чем в сложном организме, где, как мы неоднократно уже упоминали, индивиды обезличены.

Народность нужно считать самым могучим потоком социального подбора. Даже раса уступает ему в силе. Все прочие потоки сравнительно с национальным лишь незначительные струи. Они сливаются с народным потоком; с большим трудом они могут идти ему наперекор, да и то в результате получится несколько небольших водоворотов; только долго действуя, этим струям удается несколько отклонить направление общего потока для того, чтобы самим, еще более отклонившись, слиться с потоком народности.

Вот почему на каждый народ нужно смотреть, как на носителя известного духа, не отвлеченной идеи, как полагал Гегель, а целого духовного мира.

Всякое изменение в области культурной, политической, экономической, военной непременно проходит через призму народности, так как всякая идея имеет сферу влияния очень ограниченную; она есть достояние немногочисленных выдающихся умов, которые являются только песчинками в национальном море. Силу же для воздействия на общественную жизнь эта идея приобретает только тогда, когда она опустится в область чувств и таким образом станет достоянием масс. А здесь она неминуемо встретится с прочно спаянным духовным миром нации. Ей остается только войти в состав этого мира, причем в прочной его спайке, она сама получает действительную силу.

Вот почему изучение общей эволюции человечества непременно сводится к изучению отдельных эволюции народов. Общее движение человечества к прогрессу представляет собою не простую кривую линию, а сложную кривую волнообразного характера, причем каждая волна соответствует какой-нибудь национальной эволюции.

Предшествующую главу мы посвятили краткому очерку социального подбора. Мы указывали при этом, что социальный подбор выражается в ряде потоков различной мощности, переплетающихся самым сложным образом. Мы указывали также, что сила этих потоков весьма различна, причем на первом месте в отношении силы нужно поставить народность.

В настоящей главе мы остановим внимание читателя на другой стороне вопроса.

Как бы ни был силен социальный подбор, он все-таки не может быть вполне уподоблен органическому. Последний, как уже говорилось выше, основывается на полном порабощении индивидуальности подверженных его воздействию клеточек; социальный подбор никогда не достигает этого. Чем выше мы поднимаемся по лестнице развития органической природы, тем более ярко выраженную индивидуальность мы находим; слепое волевое начало постепенно развивается в сознательную волю. Поэтому в человеческом обществе, как мы упоминали в I главе, не может быть такого полного подчинения индивидуальности, входящих в его состав единиц, как это встречается в сложных организмах. Психическое приспособление, внушение, традиция — все это способствует образованию известного потока социального подбора. Но этот поток никогда не обнимет всех индивидов. Напомню еще раз, что социальный подбор не есть отбор в смысле полного устранения всего того, что с ним не совпадает. Стремление к этому устранению, конечно, есть, но оно не может быть исчерпывающим, как это имеет место в естественном отборе. Элемент, не соответствующий социальному подбору, хотя и поставлен в более тяжелые условия своего существования, все-таки существует и размножается.

Само направление социального подбора в основе своей зависит от личного волевого начала, подверженных влиянию этого подбора отдельных людей. Закон большего числа канализирует^{5} случайности, происходящие от свободы действий отдельных людей, но он не может погасить влияния вождей, которые ведут за собою массы и содействуют образованию или поддержанию соответствующего социального подбора. Значение личности в истории и выражается в виде потоков социального подбора. Из этого следует, что направление каждого потока социального подбора в основе своей имеет волевое начало и потому является случайным по отношению к общим мировым законам. Это направление может совсем не совпадать с направлением естественного отбора.

Из изложенного видно, что для окончательной канализации случайностей, для направления их в русло, начертанное и строго ограниченное мировыми законами, социальный подбор недостаточен. В самом деле, развитие народа может следовать не в том направлении, которое требуется общими законами развития. Подобно тому, как в организме и в народе могут обнаружиться болезненные уклонения, а социальный подбор без воздействия извне может только усиливать это отклонение. Главное же нужно помнить, что в каждом потоке социального подбора одной из данных, обусловливающих его направление, является волевое начало индивидов его составляющих. Таким образом, мы как будто бы должны остановиться перед дилеммой: или допустить, что развитие органической жизни на высших ступенях эволюции зависит от личной воли индивида, то есть от произвола и случайности, или принуждены совершенно отрицать свободу воли.

На первый вопрос можно ответить, что история умственного развития человечества сводится к тому, что человек постепенно заменяет свое первобытное учение о господстве случая и личного произвола учением о законе. «Подобно тому, как падение камня, течение реки, движение тени, шелест листьев оказались следствиями законов природы такими же следствиями оказались движения светил». В событиях и явлениях, величие и обширность коих все возрастает, человек открывает господство закона[7]. Учение об управлении мира законом все расширяется и должно охватить все явления природы. Не научно поэтому допускать, что общее развитее человечества есть область слепого случая.

Теперь посмотрим, возможно ли совершенно отрицать всякую свободу воли. В обыденной жизни свободе воли приписывается слишком большое значение. Изучение духовной жизни показывает, насколько каждый наш поступок представляет из себя явление, крепкими нитями связанное с прошлым и с впечатлениями внешней обстановки. Но от этого до полного отрицания хотя бы самой незначительной крупицы свободы воли разделяет целая пропасть. Если движения простой амебы мы не можем объяснить одними механическими законами, то тем более не объясним сложный духовный мир человека; характернейшим признаком психической жизни является именно присутствие некоторой волевой силы; называем ее волевой в отличие от внешних сил материального мира, от которых проявления ее существенно отличаются. Вот почему мы считаем, что полное отрицание свободы воли есть отрицание психической жизни, то есть приводит к отрицанию фактов.

Но если один социальный подбор не дает возможности объяснить сочетание свободы воли с подчинением развития общественной жизни законам, то полное примирение этих двух начал мы найдем, если вновь обратимся к закону естественного отбора.

 Социальный подбор, образующий ряд потоков случайного направления, неминуемо должен привести к взаимному их столкновению, и подобно тому, как случайные отклонения в развитии отдельных организмов направляются на общий путь эволюции органической жизни естественным отбором, подобно этому и различные случайные направления потоков социального подбора канализуются в русло общего развития тоже естественным отбором. Таким образом, естественный отбор, гарантирующий выживание более совершенного, вступает вновь в свои права в жизни человечества, которое, как мы говорили выше, внутри самих общественных соединений стремится возможно более ослабить проявление этого закона.

Из всех потоков социального подбора мы выделили национальные потоки, как обобщающее внутри себя остальные потоки. Вследствие этого естественный отбор и проявится по преимуществу в борьбе этих потоков.

Борьба этих потоков окончательное свое выражение находит в войне.

Отсюда мы заключаем, что война является тем орудием природы, посредством которого развитие человеческого общества направлялось по тому пути, по которому оно прошло от быта дикаря до современного состояния цивилизации. Это значение войны не умаляет значение других факторов развития, а именно — стремления к объединению, солидарности, выражающихся в явлениях социального подбора. Но так как это объединение в своем развитии легко может уклоняться от пути, предначертанного законами общественной жизни, то воздействие естественного отбора является непременным условием прогресса.

Взаимодействие двух начал объединения и борьбы обусловливает эволюцию всей органической и общественной жизни. Да иначе это и не может быть; даже наименее развитой особи живого мира присуща волевая сила и, следовательно, связанная с ней некоторая индивидуальность, а это неминуемо должно приводить не только к солидарности, но и к борьбе; в этой же борьбе окончательно исчезает воздействие личного начала на ход эволюции и как органическая, так и общественная жизнь в своем развитии подчиняются безличным мировым законам.

Закон естественного отбора выражается в выживании более жизнеспособного, более совершенного и в исчезновении слабого. В этом его отличие подборов органического и социального. В органической жизни естественный отбор выражается в вымирании менее жизнеспособных. Невольно напрашивается вопрос, как же он выражается в общественной жизни? В социальной жизни естественный отбор проявляется аналогично: исчезают общественные соединения. Но это разрушение отличается от вымирания в органической жизни постольку, поскольку отличается общественное соединение от сложного организма.

Это отличие, как мы уже говорили в предыдущих главах, заключается в резко выраженной индивидуальности особей, составляющих общество, вследствие чего окончание существования общественных соединений вовсе не обусловливает смерть всех составляющих это соединение индивидов. Разрушение общественного соединения заключается в другом, именно в уничтожении связи, соединяющей индивидов, его составляющих, а это ведет к прекращению соответствующего потока социального подбора. Связь между людьми, составляющими данное общественное соединение, есть связь психическая, являющаяся частью сознательного и подсознательного «Я» каждого из этих людей. Поэтому борьба двух потоков социального подбора и действует в этом направлении. Сколько бы ни говорили о широкой терпимости и т.п. — это все верно только в известных рамках: сильная, здоровая народность всегда будет эгоистична. Этот эгоизм может не проявляться в виде грубой нетерпимости и порабощения в прямом смысле слова; культура в этом отношении сделала очень многое; но от своего национального мировоззрения ни один здоровый народ не в состоянии отказаться и всегда будет навязывать его другим. В истории мы видим иногда отказы от национальных начал, которые выражаются в терпимости, доведенной до безразличия, и в истории же мы увидим, что это всегда есть показатель разложения данной народности. Она превращается в то, что немцы характерно назвали «этнографическим материалом». Этому материалу при первом же представившемся случае более сильная нация неминуемо привьет свой духовный мир.

В войне, сказали мы выше, выражается в наиболее резкой форме естественный отбор между общественными соединениями. Более приспособленные к жизни, благодаря верному направлению своего социального подбора, народы поглощают других с уклонившимися от общего направления, предначертанного мировым законом, социальными подборами и прививают им свое мировоззрение. Вот почему только в изучении войны, как явления общественной жизни, и можно проследить путь мирового прогресса. А между тем ни одно из явлений общественной жизни не пользуется таким пренебрежением среди людей науки, каковым пользуется война. Война есть проявление и пережиток варварства, война — зло, от которого люди по мере своего развития освобождаются, — вот крайне распространенные взгляды не только среди простых смертных, но также и среди людей науки. Отсюда часто приходят к совершенно нелогичному выводу — опускают в исследованиях общественной жизни войну.

Последняя всецело предоставляется изучению военных. Но военные, как люди, стремящиеся к близкой практической цели, изучают войну с точки зрения теории военного дела и искусства. Поэтому-то война, как явление общественной жизни, очень мало исследована.

Допустим, что война есть зло. Но она все-таки до сих пор существовала, возможность ее продолжает существовать в настоящее время и, конечно, она имеет крупное значение в развитии народов. Кроме того, само понятие о добре и зле, с точки зрения положительной науки, совершенно условно. Сила положительной науки, успехи, к которым она привела человечество, являются результатом как раз того, что она отказалась от изучения вещей «в самих себе». Метафизика руководствовалась обратным; стремясь познать сущность вещей, она выходила из пределов достоверности, а потому все ее рассуждения, основываясь на посылках научно недоказуемых, приводили к выводам условным. Слабость метафизики заключалась не в применении дедукции, а исключительно в ненаучной предвзятости идей, положенных в основу дедукции. Понятия о добре и зле не могут считаться в числе идей, на которых может обосновываться положительная наука. Война существует; социология обязана с ней считаться и отвести место для ее изучения. Мы думаем что свет, который внесет это изучение, значительно раздвинет рамки понимания общественной жизни и избавит социальные науки от многих односторонностей. При изучении же очень сложных явлений так легко впасть в односторонность. Ни одному естествоиспытателю не пришла бы в голову мысль делать выводы об изучаемом целом, устранив совершенно от исследования одну из важнейших частей этого целого. А ведь социологи, исключающие из своего поля зрения войну, поступают совершенно аналогично. Повторяем, изучение войны как явления общественной жизни внесет существеннейшие коррективы в общее понимание социальной жизни.

Основным выводом, к которому пришла военная наука, является закон главенства духа в явлениях войны.

Бой прежде всего представляет собой величайшую драму. В душе бойца идет сознательная и подсознательная борьба двух стремлений: положительного, ведущего его к победе, и отрицательного, вытекающего из инстинкта самосохранения и толкающего его к уклонению от борьбы. По мере увеличения опасности более слабые субъекты уклоняются, то есть отказываются от дальнейшей борьбы. В особенно резкие формы выливается душевная борьба в группе бойцов по мере превращения этой группы в «психологическую толпу». Этому превращению содействует само течение боя (опасность). Под влиянием внушения (духовная зараза, подражание) в толпе, психологически объединившейся, одно из чувств становится всеобщим и доходит до крайнего напряжения. Подвижное равновесие в духовном отношении, которое до этого превращения существовало, в эту минуту нарушается; борьба между стремлениями прекращается; одно из них получает окончательное господство. Это нарушение подвижного равновесия в «психологической толпе» выражается в крайне резких формах: «толпа» способна — или на героизм или на панику, середины для нее нет.

Этот период боя, характерными чертами которого является решительность, скоротечность и стихийность, для данной группы бойцов, для данного очага боя является кризисом; отрицательным выражением последнего является «массовый» отказ от дальнейшей борьбы.

Крайне интересно в этом отношении изучение боев древности, которые представляли собой каждый только один очаг боя, а потому и всецело управлялись законами «психологической толпы». Это изучение показывает, что каждый древний бой кончался отказом от борьбы одной из сторон.

Таким образом, в каждом очаге боя конец является результатом не исчерпания всех материальных средств, а отказом от борьбы одной из сторон.

Современный бой есть явление значительно более сложное, чем бой древних времен. Он представляет собой сочетание разбросанных в пространстве и времени множества мелких очагов боя.

Ввиду того что в каждом из этих очагов конец боя является результатом отказа от борьбы, то победа в современном бою, в конце концов, также является следствием отказа от борьбы одной из сторон.

Цифры общих потерь в главнейших сражениях различных эпох показывают, что относительная величина потерь становится все меньшей по мере приближения к современной эпохе. Таким образом, «отказ от борьбы» в современном бою проявляется не в меньшей мере, чем раньше. Поэтому я и предложил формулировать закон главенства духа в явлениях войны в следующих словах: каждый бой кончается отказом от борьбы одной из сторон[8].

Из этого основного закона войны следует, что на первом месте среди факторов мирового прогресса следует поставить духовный мир человека. Наиболее яркой формулировкой этой идеи можно считать слова Гизо: «Мир создается преимущественно человеком. От его чувств, идей и умственных наклонностей зависит устройство и движение человеческого мира; от его внутреннего состояния зависит и видимое состояние общества»^{6}.

В самом деле, если исход каждого боя является следствием не исчерпания материальных средств борьбы, а отказа от борьбы одной из сторон, то необходимо признать, что победа принадлежит духовно более сильному. Духовная же сила бойцов прямо пропорциональна вере и убеждению их в той идее, из-за которой ведется борьба. Чем прочнее вросла эта идея в подсознательное «Я» каждого из бойцов, тем дольше она будет в состоянии бороться с могущественнейшим из инстинктов — инстинктом самосохранения, и отказ от борьбы наступит позже.

Таким образом, в конце концов, война апеллирует к душе каждого из бойцов: ее решение зависит от того духовного капитала, который скоплен в предшествующие войне периоды и который заложен в душе каждого бойца в виде идей, опустившихся в область чувств и инстинкта.

Приняв вышеизложенный основной закон войны, социология должна будет признать всю односторонность учения экономического материализма во всех его различных видах. Это учение, народившееся под влиянием чрезвычайного развития в современную эпоху экономических факторов, верное для объяснения периодов мирного времени, совершенно несостоятельно для объяснения хода социальной жизни, взятой во всем ее целом, то есть во время мира и войны.

Не этим ли объясняется то пренебрежение к войне, которое встречается у всех писателей и деятелей, исповедывающих учение экономического материализма. Последний совершенно прав, как истолкователь общего направления социального подбора, обусловливаемого современной экономической жизнью. Но, как мы и старались объяснить в настоящей главе, направление социального подбора может не совпадать с тем общим направлением, которое предуказано мировыми законами. Направление же общего течения истории человечества в русло предуказанное этими законами и происходит посредством естественного отбора в борьбе между потоками социальных подборов, главным же образом, в борьбе наиболее мощных из них, а именно народностей. Вот почему философия военной истории есть ни что иное, как история естественного отбора в социальной жизни и только в философии военной истории можно найти путеводные нити для понимания поступательного движения человечества по пути к прогрессу.

Январь 1909 г.

Тард называет «публикой».

См.: Бехтерев. Внушение и его роль в общественной жизни.

См.: Bordier. La vie des societes.

См.: Tarde. Les lois des l'imitation.

См.: Ebrard. Le suicide considere au point de vue medical, philosophique, etc.

См.: Despine. De la contagion moral.

См.: Дрэпер. История умственного развития Европы.

Подробному исследованию этого вопроса посвящен мой труд: «Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца».

Содержимое живой клетки, включая ядро и цитоплазму, а также содержимое многих неклеточных образований в организме. В протоплазме осуществляются все жизненные процессы.

Направление в социологии, пытающееся свести законы развития общества к биологическим закономерностям естественного отбора, выживания наиболее приспособленных и т.д.

В данном случае имеется в виду «цезарь» в смысле титула, который носили римские императоры.

Галлы — народ, населявший в древности современную Францию и Бельгию.

Канализировать — здесь: сводить к чему-то единому, усредненному. Закон больших чисел — общий принцип, в силу которого совокупное действие большого числа случайных факторов приводит, при некоторых весьма общих условиях, к результату, почти не зависящему от случая. Является одним из выражений диалектической связи между случайностью и необходимостью.

Гизо Ф. История цивилизации в Европе. СПб., 1906, с. 56.