Снежный сейнер барахтался среди нагромождения волн, обходя наиболее высокие из них, задирая нос к небу, а после скользя с очередного гребня вниз. Паруса, то ловившие, то теряющие ветер, трещали и выли, под стать вьюге, кружащей до самого горизонта. Ещё немножко, и тройная ткань, нашитая поверх выдубленных шкур, могла не выдержать, и тогда команде пришлось бы несладко.

— Лево руля! Ещё левее! Право! Ещё правее! — кричал осипшим голосом помощник шкипера, висевший с линзовой лампой в штурманской люльке над самой поверхностью моря.

Сам шкипер, ставший за штурвал, не пытался угадывать, что там, впереди, в свистопляске снега и ветра, всё было тщетно, он не мог различить даже фигуры матросов, которых швыряло от борта к борту. И ловцы снейков тоже выскочили на палубу, помогая команде управлять парусами.

— Лево! На пятке влево! — срывая голос, будто лопались струны мандолины, фальцетом взвился помощник.

На пятке — это значит разворот на месте, резкий, до стона парусной оснастки, до вскрика обшивки. Рискуя поломать опорные дуги, соединяющие корпус сейнера с корабельными сноубордами, шкипер крутанул штурвал, понимая, что просто так помощник не завизжал бы, будто резаный подсвинок. Наверняка там, в двадцати-двадцати пяти шагах перед ними, — дальше помощник вряд ли мог что-либо увидеть, — оказалось непреодолимое препятствие, волна, на которую нельзя вскарабкаться, и которую не получится взрезать форштевнем. Ведь сейнер — не торговый галеон, прокладывающий широким лбом дорогу там, где застрянут другие суда. Хотя, конечно, ближе к краю света, где волны встают высотой до неба, а после рушатся за край, не пройдет ни галеон, ни сам морской дьявол, там заканчивался мир, и начиналась Великая Бездна.

— Что у тебя, Вейвул? — крикнул шкипер, желая узнать, какой беды они избежали.

Ведь в море встречается разное. Большие волны опасны, но есть вещи и похуже. Провалы, — когда посреди морской глади вдруг открывалась ложбина, уходящая вниз и вниз, выкарабкаться из которой потом очень непросто. Движущиеся волны — а такое шкипер видал не раз на своём веку, — когда море вдруг приходит в движение, и волны начинают гулять, будто ожившие белые существа, и тогда — кричи — не кричи, ворочай штурвал или нет, а главным окажется везение, у кого побольше — тот и выкарабкался. Везение, да корабельная прочность. А ещё близость берегов.

Шкиперу доводилось узнать движущиеся волны дважды. Первый раз при перевозке строевого леса, но тогда их лишь задело неожиданное пробуждение моря, и вышло даже лучше, потому что пришли в порт на день раньше. Правда, страху натерпелись, но это ничего. А второй раз испугаться не успели. Шхуна перевернулась набок, и стала тонуть, погрузившись в море вначале наполовину, затем на три четверти, удержавшись на втором сноуборде, а первый под тяжестью корабля ушел вниз. До земли была верная неделя пути, но шкипер предпочел провозиться две недели, вызволяя шхуну из морского плена, и старания его увенчались успехом. Дождавшись устойчивого свежего ветра, они запустили вспомогательный парус — огромного воздушного змея, и кое-как сумели вытащить увязший корабль и отправиться домой. В общем, разное происходило на море, и не все могли похвастать удачей.

В конце-концов, когда годы тяжким балластом накопились в душе и в сердце, шкипер решил найти местечко поудобней, и нанялся во флотилию снежных сейнеров, добывать снейков и зеленелу, и всё прочее, что случается добыть в море. Казалось, здесь спокойней. Кораблик ему достался что надо, — не норовистый новик, которому ещё притираться и притираться бортами к морю, и не старая лохань, плохо слушающаяся штурвала и постоянно жалующаяся на судьбу, а вполне проверенный, зацелованный штормами и морем «Пеликан». С высокой мачтой, хрустящими парусами, добротными бортами, проклепанный медными скобами, и полуторными сноубордами, способными не только нести сейнер по морю, но и служить запасниками для улова. Вот только и здесь спокойной жизни не оказалось. Потому что стаи снейков постоянно мигрировали, вынуждая рыболовов уходить вслед за ними всё дальше и дальше от берега.

— Вернусь с лова, брошу всё, уйду на покой! — в сердцах говорил шкипер каждый раз, когда сейнеры снаряжались для выхода в плавание.

Он уже и местечко присмотрел — на вершине холма, что возвышался над грузовой гаванью. Там, в окружении высоких сосен, можно поставить крепкую хижину, не боящуюся ни вьюг, ни града. А в погребке держать наготове пару бочонков темного эля, который приятно потягивать из высоких глиняных бокалов у горящего очага, травя байки со старыми моряками, сошедшими на сушу, или же просто слушать завывание ветра в трубе. И вот тогда пусть стучат в закрытые ставни хоть все-все ветра и все снега мира, но он им не откроет. А возьмет потеплее плед, укроет старческие натруженные в долгих вахтах колени, и будет дремать, пока его песок в незримых часах жизни не перетечет на самое дно.

Вот только все понимали, что последний сезон у шкипера, которого за чуткость к молодняку прозвали в порту Папашей Ло, случится не скоро. Да и — настанет ли он, этот последний сезон? Ведь чаще моряки заканчивали век не в уютной постели, а где-то там, в глухой морской ночи, когда не видно и не слышно ничего и никого, когда помощник не успеет вот так, как сейчас, выкрикнуть: «на пятке!». И сейнер, набравший ход, переломится, как сухая ветка, и те, кто будет барахтаться после в море, не успев надеть мореступы и тулупы на гусиных перьях, станут завидовать другим, — которые ушли на дно вместе с кораблем.

Молодым да вертким иногда удавалось вынырнуть и с двадцатиметровой глубины, ходила легенда о матросе, спасшемся с корабля, который ушел на верную сотню метров. Да только легенды тем и примечательны, что все их слыхали, да никто произошедшего не видал. Это как байки о путешествиях в Великую Бездну.

На этот раз испытывать судьбу и корабль на прочность не пришлось. Помощник, теряя последний голос, успел выкрикнуть спасительное предупреждение, а Папаша Ло, вывихнув кисть, успел налечь на штурвал и увести «Пеликан» от опасности.

Дрожа от натуги, перемешивая с песней вьюги свой стон, сейнер останавливался, разворачиваясь бортом, продолжая двигаться по инерции боком. А потом раздался отчетливый удар, правый сноуборд воткнулся во что-то твердое, и сейнер замер.

— Убрать паруса! — настала пора не жалеть связок и Папаше Ло. — Вейвул? Ты как, старина?

По палубе прокатился дробный топот парусной команды и ловцов.

— Я в порядке, но вот «Пеликан»… — донесся изменившийся, ослабленный долгим трудом голос помощника.

— А что с ним?

— Во что-то мы упёрлись. Как будто скала, которой здесь быть не должно.

Помощник покинул штурманскую люльку и брел по палубе, цепляясь за леера. От двухчасовой игры с волнами его шатало. Остановка корабля во время вьюги всегда означала крупные неприятности, именно потому и пришлось Папаше Ло со своим помощником рисковать, устраивая гонки с Судьбой, рискуя нарваться на неприятности. Но, кажется, миновать их полностью не удалось. Единственное, что хоть как-то успокаивало — «Пеликан», столкнувшийся с препятствием, не развалился на куски, а всего лишь зацепился за что-то и замер в неподвижности, будто став на якорь.

Моряки, усталые и встревоженные, всё же воспользовались внезапной передышкой, привалившись кто к чему, ловя воздух открытыми ртами, опустив шарфы-матроски с раскрасневшихся щек на шеи. Хотя им было интересно, что же произошло, и во что это выльется, доверие к Папаше Ло пересилило, и они просто дожидались, когда шкипер с помощником во всём разберутся.

— Вейвул, дружище, вот, держи, как раз для такого случая. Хлебни, и пойдем, поглядим, что там у нас за приключение. — Папаша Ло достал из широкой муфты, болтающейся на объемном его животе, фляжку с еловым ликером, сделал сам пару глотков и протянул её помощнику.

— Спасибо. То, что надо. Но приклеились мы тоже — будь здоров! — возвращая флягу шкиперу, а голос себе, ожил помощник. — Успел заметить в последний момент. Скала — не скала, но что-то черное… И очень большое. Если бы прямо в неё, то всё, привет снежным девам, что поют прощальные песни.

— Не вовремя ты снежных дев вспомнил. До берега отсюда дней десять пути. В такую вьюгу ни за что не выбраться. Опасно сейчас в море, разве что снять сноуборды и попытаться на них… Эх, да что я и сам раньше времени-то, почище снежных дев причитаю! Старею, никак.

— Старость? Ну, нет. Как-то сложно представить тебя без штурвала и капитанской муфты, просиживающим задницу у камина.

— Вот прямо сейчас я бы предпочел просиживать задницу, а не торчать посреди вьюги на остановившемся корабле… И темень такая, ничего не видать. Пошли уже, — дождавшись, пока помощник заново разожжёт фонарь и протрет запотевшие линзы, сердито сказал шкипер.

Матросы и рыбаки, поняв, что сейчас толку от их ожидания ровно ноль, упрятались под палубу. Команда сейнера — всего десять человек, шесть матросов и четыре ловца. Да ещё — капитан с помощником. Одна семья, одна судьба. Вышагивая по палубе, шкипер знал, что там, внизу, десять настороженных пар ушей вслушиваются, каковы они — шаги капитана? Уверенные, твердые, может быть даже, с пристуком досады из-за вынужденной задержки. Или — тягучие, обреченные, как у человека, идущего сообщить недобрую весть. В любом случае, что бы ни случилось, он решил держаться уверенно. Что толку от жалости к самому себе? Уныние — тяжкий грех в море и на суше. Нельзя о том забывать никому. И он отбил чечетку, которая звучала всякий раз, когда улов был хорош, или же когда показался берег, или просто, от других каких-нибудь приятных причин. Пусть думают, что всё в порядке. И на мгновение шкиперу показалось, что он слышит облегченный выдох из десяти глоток, и слышит, как десять сердец забилось ровно.

Шаг. Другой. Третий. Снег валит стеной, ещё немного, и придется отдать приказ чистить палубу. Но пока — вцепившись в шторм-леер, шкипер шел вслед за помощником, держащим фонарь, и молил всех богов, какие только есть на свете, чтобы там оказался какой-нибудь пустяк, какая-то неотмеченная на карте небольшая скала, обросшая снежным мхом, словно барашек шерстью. Впрочем, толку от фонаря было мало. Пятно света держалось на расстоянии вытянутой руки, а после сливалось с нитями пляшущего снега, выхватывая крупные хлопья и заставляя их на мгновенье превратиться в блестящие самоцветы. Но сразу за пятном начиналась фиолетовая темнота. А море постепенно подкрадывалось снизу, уже дотянувшись до половины борта.

— Отсюда ничего не понять. Придется лезть на сноуборд! — сказал шкипер.

— Да, так будет лучше, — ответил помощник.

И они вернулись обратно, а после полезли по широкой несущей дуге, цепляясь за спасительные поручни, к правому сноуборду, тому самому, который врезался во что-то и намертво сцепился с преградой.

Ширина дуги — четыре руки, больше двух метров. Вроде бы достаточно, чтобы по ней пробираться, но только не в сильный ветер. Скобы выскальзывали из рук, меховые перчатки покрылись снежной коростой, и ухватиться становилось всё тяжелее и тяжелее, а всего в двух-трех руках под ними шипело и искрилось подернутое поземкой море. Сколько там, внизу? Сто? Двести? Пять тысяч? Или даже десять тысяч метров снега, который в самом низу, в глубине, становился тверже и тяжелее стали?

Рыбаки не раз кидали ловчие драги на тысячу метров, и доставали причудливых рыбин, которые, едва попав на поверхность, тут же лопались изнутри, будто петарды, начиненные порохом. Там, где жилось привольно и хорошо, их со всех сторон сдавливал совсем другой снег, больше похожий на мел, или даже гипс, а может — каменную крошку. А ещё те чудные рыбы не имели глаз. Значит, там совершенно темно, внизу, раз глаза им совершенно не нужны. Но вот зубы у глубинной добычи всегда оказывались ого-го! Не такая уж, видать, привольная жизнь у них. Что же жаловаться тем, кто живет на суше и движется на двух ногах? И шкипер не жаловался, а стиснув зубы, лез вперед, оттолкнув помощника, пытавшегося поддерживать своего капитана под руку.

Вот и конец дуги. Сразу за ним виднелся огромный поплавок сноуборда, — горбатая конструкция, снизу представлявшая широченную и прочную лыжу, покрытую шкурой Кога, — самого страшного хищника, водящегося в море. Эта шкура при движении заполнялась пузырьками воздуха, и позволяла скользить без всякого трения, наращивая скорость и поднимая корпус сейнера над морем. Даже сейчас, когда корабль застыл в неподвижности, сноуборды держали его на плаву, не позволяя осесть в морскую пучину. Значит, сноуборд в порядке. И нужно всего лишь высвободить его из плена, в котором он очутился.

Осторожно переступив на поплавок сноуборда, шкипер пополз на животе к самому его краю. И там увидел…

Нет, вначале он не увидело ничего. Только неясное темное пятно, которое могло оказаться просто игрой света от фонаря. Потом темное пятно обрело очертание какого-то округлого валуна, и шкипер решил, что это скала. Пусть не в порослях снежного мха, а просто черный камень, не успевший причинить сейнеру большого вреда. Просто скала и ничего необычного. А затем ветер неожиданно стих. Вьюга закончилась, будто небесное божество устало раздувать щеки, и в ясной ночи, при свете выглянувшей из туч Луны, шкипер увидел то, чего не видел никогда в жизни, и о чем не слышал ни единой легенды, хотя переслушал на своём веку разных небылиц.

Это была не скала. И не огромная снежная волна. Не кочующий островок, какие иногда образуются в сезон дождя и града, когда выход в море просто невозможен.

Это был огромный корабль. Самый огромный из тех, что шкипер видел на своем веку. И самый необычный. Но чтобы понять, что это именно корабль, и оценить его истинные размеры, шкиперу пришлось потратить долгие три-четыре минуты, обшаривая взглядом темные в белых разводах борта высотой с большущий дом, метров в десять-двенадцать, а после понять, что высокие шпили, возвышающиеся над бортами, это не что иное, как мачты. Только другие, не такие, как на снежных кораблях. И ещё. У этого гиганта не было сноубордов. Он не мог скользить по морю. И не было никаких следов, что что-то подобное сноубордам крепилось к этим гигантским черным бортам.

— Призрак из Великой Бездны! — помощник сказал то, о чем подумал шкипер.

Отдернув руку, и облизывая пересохшие губы, Папаша Ло впервые в жизни ощутил чувство, которое называют ужасом. Кровь отхлынула от лица, в висках застучало, и у самой головы будто бы ударил тяжкий колокол.

Да, это был Призрак из Великой Бездны. Самое страшное, что могло повстречаться в полном опасностей море. Корабль существ, живущих по ту сторону мира. Легенд о другом мире не слагали, только старое-престарое предание говорило, что когда-то, много сотен лет назад, в их мире появилась Лодка из Великой Бездны. И в ней якобы были какие-то иные люди. Будто бы они принесли в их мир страшные болезни и несчастья, и потому их сожгли как злых колдунов вместе с лодкой. И была одна деталь, которая заставила шкипера поверить теперь в ту легенду. Лодка из Бездны не могла плыть по морю. Вот только она была маленьким суденышком, в котором им явилось всего несколько человек. В этот корабль мог уместиться весь поселок Папаши Ло.

Вьюга уходила, а шкипер с помощником застыли, боясь шевельнуться, чтобы не пробудить злые силы, скрытые в темном брюхе пришельца. И так продолжалось долго. А потом шкипер понял, что экипаж вот-вот выползет на палубу, и увидит это чудовище. И вот тогда возможно всё. Потерять кого-то из своих матросов он не желал. Мало ли, кто-то нырнет от страха головой в море, и поминай, как звали. А потому нельзя давать ни единого шанса панике завладеть умами команды.

— Эй, там! На сейнере! Всем сидеть тихо, пока мы чиним дугу. На палубу пока не выходить. Холод просто собачий. Фриго! — так звали корабельного кока, — а приготовь-ка к моему возвращению горячего чая.

— Да, шкипер! — донесся из-под палубы радостный ответ кока, а вслед за ним — оживленное гудение прочих голосов.

Что ж. Первый шаг сделан. Теперь нужно подготовить всех к этому зрелищу.

— Ну, что, старина… — вполголоса обратился он к помощнику, — возможно, настал наш час, а может, и нет. Пока мы живы. Возможно, всё обойдется, и это будет самым великим открытием на нашем веку. Хлебнем по чуть-чуть?

Он потянулся за флягой, оглядывая гигантский борт чужого корабля уже без суеверного страха, хотя и с почтением. Его «Пеликан» рядом с кораблем из Бездны выглядел так, как выглядит мелкая собачонка рядом с мохнатым мамонтом. Или того меньше.

— Ш-ш-ш-ш… — успокаивающе шипело море.

— Ув-ууув! — пела уходящая вдаль вьюга.

На «Пеликане» чему-то смеялась команда.

И только чужой корабль молчал, возвышаясь глыбой над снежным сейнером, будто холм над рыбацкой гаванью.

Вернувшись на «Пеликан», шкипер отправился вниз, в кают-компанию, где его ожидал чай и любопытные взгляды команды.

— Что там, шкипер?

— Крепко влипли? Или всё в порядке?

— Да-да, во что это мы врезались?

— Когда пойдем дальше?

Команда волновалась, потому что неопределенность иногда хуже любых даже самых плохих вестей.

— Ну, влипли мы не слишком. А вот дальше пока не пойдем. И знаете почему? Потому что врезались очень удачно. А во что — попробуйте отгадать. Кому получится — даю три гульдена.

Вот теперь в глазах команды мелькнул азарт. Три гульдена, или тридцать талеров, столько простой моряк зарабатывал за целый сезон ловли. Понятное дело, каждый желал попытать счастья, и со всех сторон наперебой посыпались версии. Шкипер прикрыл ладонями уши, давая понять, что не намерен слушать всех разом, и добавил условие:

— От одного человека — одна попытка. Начнем с того, кто по левую руку, и дальше по порядку, а то начинает казаться, будто я гуляю по рынку в воскресный день, и меня окружают галдящие торговки. Давай, малыш, — обратился он к самому молодому матросу, — попытай счастья.

В общий кубрик ввалился помощник, слышавший весь разговор. Ему казалось, что шкипер ничем не рисковал, предложив такое пари.

— Ну, не знаю… Если это не скала, то, может быть, просто камень?

— Во-первых, скалы — те же камни. Во-вторых, просто камень не может удержаться на поверхности. В общем, не твоя сегодня удача. Следующий!

— Не камень, не скала, тогда, может быть, суша? Какой-то берег, к которому нас прибило ветром?

— Следующий!

— Дрейфующий ледяной остров?

— Дрейфующий бараний хвост. Следующий.

— Огромное дерево?

— А разве деревья могут расти не на суше?

— Ну, я имел в виду, что налетели на сушу, а врезались в дерево. Которое на самом краю… А что?

— Ничего. Дальше давай…

Помощник усмехнулся, но тут прозвучало:

— Мы врезались в другой корабль?

Всё же не зря говорят, что у ловцов снейков звериное чутье, иначе — как обнаружить косяк под слоем снега? А старшина ловцов на «Пеликане» был как раз из таких, — старых, опытных, привыкших доверять чутью. Можно сказать, он даже не раздумывал над ответом, слова сами соскочили у него с языка.

— Верно, Боно! Другой корабль. Свои монеты получишь у Вейвула, как только закончим тут все дела.

— А какие у нас могут быть дела? Отцепляемся и идем дальше… Постой-ка! Папаша Ло, что это за корабль, если вокруг ни звука? Его покинула команда? Он наш? Рыболов? Или торговец? Или вообще из страны Рагнан? Только как он сюда добрался… Разве что буря…

— А вот такой корабль. И даже не из Рагнана, а из более далекого края… Вот только что он и как называется — не понятно. Предлагаю тому, кто укажет его название, ещё два гульдена, да ещё пять — если кто-то пояснит, откуда он, и что произошло с командой. Правда, для этого вам придется взойти на борт. А борта у него высокие. Вы таких и не видели.

Помощник только и мог, что часто моргать, слушая, как мастерски уводит команду от черты паники капитан.

— В общем, ребята, решайтесь. Дело верное. Мы осмотрели сноуборд, он в порядке, можем отцепиться хоть сейчас, но любопытство сгубило ворону, а я любопытен как три вороны сразу. Семь монет на кону.

— Дело верное? — нервно играл пальцами кто-то из матросов, — тогда отчего вы сами не прочли названия и не влезли на борт?

— Я же говорю, борта у него высокие. Нужно брать кошку и закидывать. А с названием… Ну, как увидите, сами поймете. Только, чур, как на палубу выйдем, не пищать, как крысы, будто я вас обманул. Всё по-честному. Есть корабль. Нет названия. И нет понимания — откуда он, и что с экипажем. Как?

— Идёт!

— Готовь монеты, за кошками дело не станет! — понеслась моряцкая бравада.

— Вот и славно. Отправляйтесь, ребята, наверх, а я пока чайком побалуюсь. Стар я карабкаться по высоким бортам.

Матросы, опережая один другого, кинулась из кубрика на палубу. А Папаша Ло уселся основательней за осиротевший стол, принявшись, как и обещал, тянуть чай, заодно прислушиваясь, что происходит наверху.

А там было чего послушать. Вначале всеобщий стон. Он непроизвольно вырывался у всех, кто выходил на палубу. Затем нерешительное топтание и нестройные голоса, потом команда отправила вниз старшину ловцов. Он явился, слегка побледневший, но держался молодцом.

— Что, Боно? Решили, Папаша Ло умом тронулся, монеты раздает налево и направо? Легкого серебра захотелось? Нет уж, давайте, покажите, чего стоит слово моряка. И торопитесь, управиться нужно до вечера.

— Но это не корабль, — протянул Боно. — Это какое-то чудовище! Оно совсем не из нашего мира. Явилось из-за края Великой Бездны!

— Я тоже так думаю, — запросто согласился с ним шкипер. — Но если ты не считаешь его кораблем, то свои три гульдена не получишь. Смекаешь?

— Смекаю, — поскреб затылок рыболов, взвешивая, чего ему больше нравится — получить прибавку к заработку, или уйти подальше от вещи, вселявшей страх. Золото перевесило. — Мы поднимемся и узнаем, что там да как.

— Вот и замечательно. А чтобы и других подзадорить, схожу с вами. И если название и всё остальное удастся открыть мне самому, то плакали ваши денежки, остальные семь гульденов, ясно? Поднимайся и передай команде, о чем мы толковали.

Ещё через несколько минут шкипер с помощником поднялись на палубу, вторично восхищаясь и страшась одновременно размерами и формами гигантского корабля из иного мира. Команда сбилась в кучу возле мачты и думала, как же им поступать дальше. Похоже, мысль о предстоящей награде никого не согрела. Зато и для страха осталось мало места.

— Давайте сюда кошку и топор, — нарочито небрежно сказал шкипер, — пока вы тут топчитесь, схожу, гляну, что там и как.

Как ни странно, но этим он приободрил и сам себя, неожиданно почувствовав, как уходят тревоги и суеверный страх. Ну, корабль. Ну, огромный. Ну, может быть из каких-то очень дальних земель. Мало ли чего на свете случается? Мир велик, и вполне может быть где-то там, ближе к тому его краю, где рождается Снег, есть неизведанные земли, где строят такие вот корабли. А то, что он без сноубордов… Может, они там, на краю Снега, как-то по-другому умеют по морям передвигаться?

С детства шкипер, как и любой другой житель Снега, знали, что мир начинается с Великой Темени, откуда приходят снежные валы, которые наполняют затем море, текут по миру, а после проваливаются за край Великой Бездны, которой мир заканчивается. К Темени он не ходил, но знал, что до неё больше, чем сотня дней пути. Экспедиции, отправленные туда, возвращались крайне редко. На десяток ушедших кораблей приходилось один-два, вернувшихся обратно. И выжившие матросы рассказывали про ужасы голодного плавания, про то, как постепенно тускнеет свет и воздух наполняется таинственным гулом и свистом, который присутствует в пространстве день и ночь. И то, как ночь становится неодолимой, потому что из Темени на снежный простор вырываются настолько сильные ветра, что движение вперед становится невозможным. На картах это выглядело как неровная линия, очерчивающая границу мира с одной стороны.

Зато шкиперу удалось в молодости попасть в экспедицию к Великой Бездне, к другому краю мира. Палубным матросом ушел он в то плавание, а вернулся мачтовым старшиной, потому что именно его отвага и смекалка спасли корабль от верной гибели, когда ветер занес их на такую волну, откуда открывалась страшная пропасть, в которую падали и падали снежные валы. Папаша Ло, которому в ту пору это имя совершенно не подходило, первый вышел из оцепенения и пошел наверх, снимать паруса, а за ним потянулись другие. В итоге, поломав два из четырех сноубордов, корабль удалось развернуть и отвести от пугающей бездны. Но он запомнил её на всю жизнь. Огромный, от горизонта до горизонта, голодный рот, распахнутый в вечном зеве, поглощающий весь снег их мира, а может быть, и сам мир заодно. Ведь всему рано или поздно настаёт конец.

Накинуть трос с трехлапым якорьком на фальшборт таинственного корабля ему удалось лишь с третьего раза. Всё же высота в пять этажей — если кому вздумалось бы строить такие высокие здания — это вовсе не ерунда. Хотя там, куда он добросил кошку, расстояние оказалось меньше, метров девять.

Первым взобрался самый молодой матрос, и скинул сверху веревочную лестницу, используемую на сейнере как шторм-трап. Шкипер пошел вторым, за ним старшина ловцов, потом уже остальные. Внизу остались лишь помощник и двое матросов, на случай всяких неожиданностей.

Когда они вскарабкались наверх, и собрались у борта, оглядываясь на кажущуюся отсюда игрушечной скорлупку «Пеликана», шкипер поднял руку и сказал:

— Не думаю, что нас бы пустили сюда, если бы желали зла. Мне представляется, это просто корабль, поэтому — меньше страха, больше любопытства, держитесь настороже, но не теряйте возможности узнать то, чего никто больше не узнает. Трое на бак, трое на ют, и двое со мной в трюм. Поднимите сюда три фонаря, по одному на каждую группу.

Уверенные и понятные всем распоряжения сделали своё дело. Люди перестали дрожать и ожидать каждую секунду какой-то страшной каверзы. Как только помощник отправил им полностью заправленные керосином фонари, они отправились в поиск. Возможно, в жизни матросов это был самый захватывающий со времен детства, — когда на чердаках покинутых прибрежных хижин они искали сокровища морских кочевников. Или когда лезли, пугаясь каждого звука и даже собственного дыхания, в каменные пещеры, где на стенах углем и сажей были нарисованы странные фигуры.

Корабль был одновременно и чердаком и каменной пещерой. Тем миром грёз, который приходит во снах, когда страх переходит в любопытство, любопытство — в искус, а искус — в ощущение счастья.

Здесь отсутствовали запахи. Будто всё вымерзло много лет назад. Люди тоже отсутствовали. Хотя когда-то явно пребывали на корабле, о чем сообщала то оброненная курительная трубка странной формы из странного красного дерева, то длинный рыбацкий нож, воткнутый в разделочную колоду, да там и оставленный. Ещё — следы рук на якорном вороте, точно такие, какие образуются на колодезных воротах. Гладкие, отполированные множеством прикосновений. Шкипер представил себе эту картину — десятка два матросов, вертящих ворот, чтобы поднять гигантский якорь. Только цепь обрывалась, и никакого якоря теперь не имелось и в помине, что было к лучшему, иначе корабль давно ушел бы на дно. То с кормы, то с носа корабля доносились короткие восклицания. Матросы постепенно обрастали уверенностью и деловитостью.

— Смотри! Что это за инструмент? Хитрая штука! — восклицал кто-то, подняв над головой странный прибор, состоящий из зрительной трубы и прикрепленной к ней полукруглой шкалой.

— А это что? Оружие? — недоверчиво тянул хитрое приспособление, напоминающее длинный деревянный шест с широкой лопастью на конце другой матрос.

— Сабля! Ну, и хороша же! — третий со свистом рассек воздух потускневшим клинком с наборной рукоятью.

Всё новые и новые находки будоражили. Все втайне начинали думать о таинственных сокровищах, находящихся в недрах корабля. Эта мысль легко читалась в глазах матросов и в их всё более уверенных жестах. Но шкипер искал нечто иное.

Крюйт-камера. Орудийная палуба. Пушки с горками ядер и с банниками, уложенными на специальные полки вместе с ветошью и сосудами с притиркой. Он видел такое лет двадцать назад, во время войны с Полосатыми Островами. Ему пришлось участвовать в той войне в должности младшего канонира. Вот и ещё доказательство, что экипаж тут, несомненно, был. И это никакие не демоны, а простые люди, сродни его матросам. Промасленная тряпица с отпечатком чьей-то пятерни. Шкипер приложил свою пятерню и усмехнулся:

— Моя-то побольше будет!

На полу — ни одной царапины от орудийных полозьев. Значит, корабль не принимал участия в боях. На стене — какая-то картинка, чьё-то лицо в обрамлении белого сияния, какие-то слова. Странно, но слова казались знакомыми, просто написанными какими-то невероятными буквами.

— Эй, Боно, ты у нас ученный, частенько забегаешь в хранилища редкостей. Иди-ка сюда! — позвал он старшину ловцов. — Как, по-твоему, что это такое?

— Ого! Старые письмена! Так писали предки, морские кочевники. Сейчас, попробую разгадать…

Некоторые буквы были знакомы, а вот некоторые представляли собой странные закорючки, тем не менее, спустя время, они смогли прочесть первое слово.

— Хранитель! Наверное, это их Бог, или Ангел, которого моряки просили о заступничестве в долгом плавании!

— Смотрите, Папаша Ло! А это морские карты!

Ловец высыпал на широкий стол несколько бумажных свитков, где изображались очертания суши, расчерченные на квадраты. Вот только очертания были совсем незнакомыми.

— Так они что же? Действительно приплыли из другого мира? И это их земли, их острова, их моря?

— Наверное. Прихвати с собой. Идем дальше.

— Я-то прихвачу. Но только что-то мне не нравится, — неожиданно насторожился ловец.

— А кому тут может понравиться? Это ведь как попасть в страшную сказку и побродить по ней, пока не вернулись чудовища. Хотя лично я убедился, что никакие они не чудовища, а такие же, как мы с тобой, люди…

— Не в этом дело, капитан. Корабль. Он шевелится, он оживает. Слышите? За бортом поднялся ветер. Его паруса спущены, вернее, там остались какие-то лохмотья, но всё равно, корпус слишком большой, ветер сможет вмять его в снег.

— Хорошо, пойдем быстрее. Если он провалится в море, я никогда себе не прощу, что не попытался понять все его тайны. Мне кажется, здесь мы найдем ответы на многие вопросы. А вот и то, что я искал. Капитанская каюта.

— Вы думаете, там сокровища?

— Я в этом уверен! — воскликнул шкипер, выковыривая замок широким рыбацким тесаком. А когда дверь распахнулась, благоговейно выдохнул, — вот они!

— Что? Что там? Украшения? Монеты? Камни? — протиснулся вслед за капитаном третий участник их маленького отряда, услыхав слово «сокровища».

— Нет. Книги.

Шкипер обвел каюту взглядом. На стене висел портрет — на этот раз не Бога, не ангела, а простого смертного, вероятней всего — портрет капитана корабля. Это был человек, чем-то похожий на шкипера. Такой же прищуренный чуть уставший взгляд, такие же выцветшие брови. Вот только цвет лица темнее. Капитан был изображен сидящим в кресле посреди цветущего сада. А вот сад был под стать райскому. Солнце заливало зеленую лужайку, на которой выставили круглый стол с резными ножками. С пушистого остролистного дерева свисала ветка, на которой сидела раскрашенная во все цвета радуги птица с длиннющим хвостом и хохолком на голове. Шкипер никогда в жизни не встречал ни таких деревьев, ни таких птиц. Ни такого яркого солнца.

— Это их мир, — положил на плечо руку старшина ловцов. — Наверное, там всегда тепло, и вьюги не рыщут в поисках жертв круглый год.

— Да, это их мир. Но где он находится? И отчего так отличается от нашего? Ведь не могли же они упасть с неба?

— Они могли прийти вместе с рождающимся снегом. Из-за края мира. С другой стороны Бездны.

— Гляди, Боно! Тут целый альбом!

Под руки шкиперу попалась толстая скатка рисунков, бережно обернутых в парчовую ткань. Каждый рисунок открывал кусочек странного и далекого мира, такого непохожего на мир Снега.

— Гляди, это их корабль! Вот, черные борта и три мачты! Только он…

На очередном холсте уверенной талантливой рукой был нарисован корабль, который плыл совсем по другому морю. Синему, живому, наполненному движением совершенно других волн — тягучих, плавных, с пенными гребнями. Вокруг корабля была вода. Много воды. Столько, что её хватило бы, чтобы полностью залить мир Снега.

— Им не нужны сноуборды. Они скользят по воде. У нас дети пускают корабли в лужах в теплые деньки. А у них, наверное, дети катаются по снегу на полозьях, как наши корабли. Мир наоборот!

— Но как это случилось? Отчего их мир — такой, а наш — совсем другой? Они что, живут прямо у нас под ногами? И ходят вниз головой? Ведь мир — плоскость, под которой пустота… — высказался матрос. — Все знают — с одной стороны Великая Темень, с другой — Великая Бездна…

— Возможно. Всё возможно, — задумчиво протянул шкипер, вглядываясь в следующий альбомный рисунок.

Группка детишек лепила из снега какое-то странное существо, похожее на снейка, — на двух больших шарах третий, маленький, только вместо зубастого рта и огромных глазниц маленькие глаза-пуговицы, палка-нос и вычерченная детской ручонкой улыбка. А на голове веселого существа — жестяной горшок. Ещё вместо длинных плавников — две короткие руки, в одной из которых метла. Дети смеются. Снег идет. Но это всё равно другой мир и другой снег. Не такой, что способен замести дом до крыши всего за минуту. И в небе уже светлеет в разрыве туч солнечный диск.

А потом шкипер наткнулся на другие книги. Только книги те были странными: страницы зажаты тяжелыми кожаными переплетами, которые инкрустированы разными узорами и прошиты медными нитями. Вдобавок ко всему, книги были прикреплены прочными стальными кольцами к стальной же цепи из достаточно крупных звеньев. Шкипер ковырнул ножом, но понял, что разрезать стальную цепь не получится. А она запиралась на массивный замок, ключа от которого нигде не было видно.

— Надо же, капитан берег свои книги лучше, чем прочие сокровища каюты, — усмехнулся Боно.

А шкипер замер. Потому что ему враз открылись все тайны мира. Рисунок был настолько четким и доходчивым, что дал ответ на все вопросы.

— Что это? — Пока матрос рыскал по каюте, проверяя каждую щель в поисках драгоценностей, и уже умыкнул в карман завалявшийся под столом перстень с кроваво-красным камнем, Боно распахнул глаза, вкушая вместе со шкипером невероятный плод тайных знаний.

— Это как печенье в форме ореха, жена моего помощника их печёт по праздникам. Вначале выпекают две скорлупки, затем вливают внутрь сладкую патоку и соединяют вместе. Получается подрумяненный орех. Только тут одну скорлупку сдвинули на треть, и получилась фигура… Фигура нашего мира! Смотри, Боно! Если бы мир был целым, он был бы похожим на шар. Но его половинки отчего-то сдвинулись! Если мы вверху, и у нас мир Снега, то он движется к краю, и падает с огромной высоты вниз, и там превращается в воду! И в мир той, другой половинки, он попадает в виде воды. Представляю, какой там водопад. Это похуже нашей Великой Темени. У нас просто лезет и лезет снег, подгоняемый ветром, а у них — вода…

— Страшно даже представить!

— Ты подожди, это не всё… Смотри дальше! Вот, вода, попадая в их мир, движется к другому краю…

Рядом раздался отчетливый скрип. Корпус гиганта дрогнул и поехал в сторону. Сразу же послышались крики поисковой команды.

— Шкипер! Корабль движется! Он оседает в море! Пора уходить!

Матрос, быстро поняв, что за опасность им угрожает, тут же выскочил из каюты, прихватив первое, что попалось под руку. Какую-то большую кружку с изогнутым тонким носиком. Старшина ловцов ухватил шкипера за руку и пытался вывести наружу. Но шкипер уже был зачарован тем, что ему открылось, и продолжал листать книгу, вышептывая слова и фразы.

— Пора уходить! Мы проваливаемся в море!

— Сейчас, сейчас, — словно в горячечном бреду частил Папаша Ло. — Смотри! Море движется, и доходит до края, это их Великая Бездна. И там рушится вниз, и пока летит к нам, превращается в снег. Потому он и рождается в Великой Темени. Только отчего снег и вода не залили и не засыпали пространство между сдвинутыми половинками… Ах, вот что! Они нарисовали, будто мир вращается! Что за ерунда… Неужели это всё взаправду? Снег не просто валится, его сдувает движением… Ага. Вот ещё. Внутри сдвинутых скорлупок мира какой-то огонь. Мы будто подогреваемся изнутри… Ну, точно, шахтеры говорили, что под землей становится всё теплее и теплее, а мы думали, что это близость ада. Если их половинка изнутри подогревается сильнее, то…

— Уходим, капитан! — Ловец перевязал талию шкипера веревкой, распахнул окно каюты и с ужасом увидел, как приближается поверхность моря. Из того, что говорил шкипер, он ничего не слушал и не понимал.

Море подступало, стало видно, как помощник шкипера отвел сейнер от обреченного корабля, и теперь, распластавшись по поверхности, цепляясь за раскиданные во все стороны шторм-трапы, к сейнеру ползут матросы и ловцы.

— Вот оно как… Дневник капитана. — Шкипер нашел следующее сокровище, и раскрыл его наугад. — Двадцать седьмой день пути. Течение ускоряется, ветер стих. На море штиль. Есть опасность, что мы совершенно собьемся с курса…

Ловец, обвязав вокруг себя другой конец веревки, выполз из иллюминатора на снег и тоже пополз. Оседание корабля замедлилось, но было ясно, что это ненадолго, и вскоре всё закончится.

— Эй, на сейнере! Шкипер остался в каюте, сам я не могу его вытащить. Поскорее несите все-все веревки!

Умничка Вейвул, — недаром Папаша Ло каждый раз брал его помощником, чувствуя, что из того выйдет добрый капитан, — подвел снежный сейнер впритирку к борту корабля и принялся отчаянно звать шкипера. Но ответа не было.

— День сороковой. Оправдываются самые худшие опасения. Корабль несёт к Великому Водопаду. По моим подсчётам, осталось всего пару дней, чтобы исправить ситуацию, я приказал спустить шлюпки и тащить корабль на мускульной тяге…

Команда сейнера собрала веревки и канаты. Помощник порывался кинуться в иллюминатор в каюту корабля-пришельца, но Боно его удержал. Потому что успел увидеть блеск в глазах шкипера, когда тот читал записи о другой стороны мира.

— Это не поможет. Будем надеяться, что нам хватит длины веревки вытащить Папашу Ло.

— Но отчего вы просто не захватили с собой все эти книги?

— Они сделали это раньше. Можно сказать, книги захватили нашего шкипера. Сейчас он пьянее всех пьяных и не управляет собой… А ещё, их просто невозможно вытащить… И знаешь, Вейвул, я понимаю нашего старика. Потому что там…

— Что там? Что? Он же погибнет!

— Значит, там есть то, ради чего можно погибнуть.

Корабль ещё на полметра ушел в море, и снег наполовину закрыл иллюминатор.

— Взялись! — скомандовал помощник. — Разом! Разом! Разом!

Но шкипер этого не слышал, он читал и читал, даже не понимая, что его только что протащило сквозь снег, и отломки деревянной рамы впились в широкие плечи, что он оказался снаружи каюты, а корабль вместе со всеми тайнами навсегда исчез с поверхности.

Единственное, что он смог прихватить с собой, — свиток с рисунками чужого мира. И горсть вырванных косо листов из капитанского дневника. Вот только ему всё равно никто не поверил. И прочие капитаны долго смеялись над историями про сдвинутые скорлупки мира, про мир, где в морях вместо снега вода. Про мир, который находится по ту сторону Снега. Мало ли, чего только не выдумает старый моряк, ушедший на покой.

И только дети верили Папаше Ло, когда собирались поиграть на снежной поляне перед его домиком. Ведь старик научил их делать смешного снежного человечка с метлой в руке и глазами-пуговицами. А сам в это время сидел у камина, укрыв пледом колени, рассматривая большой корабль, мчащийся по бесконечному лазурному морю. И даже не понимал, отчего же вдруг по щекам его нет-нет да и катилась старческая скупая слеза. Ведь это тяжко — быть единственным, кто знает, как устроен мир, и что он намного больше, чем думают все-все остальные.

Дети всё играли. Им было весело. И ещё они мечтали.

— Когда я вырасту, стану капитаном! И поплыву далеко-далеко!

— А я поплыву ещё дальше!

— А я дальше дальшего!

— А я до Края Мира!

А потом старик услышал волшебную фразу.

— А я поплыву за Край! В другой мир, пор ту сторону Снега!

И слёзы его исчезли…

Я помню, с чего всё началось. В тот день белая колесница, что зимней порой в самые страшные бури проносилась сквозь наш лес в снежном вихре, впервые несла на себе двоих. Те из лесных жителей, что были смелее и любопытнее прочих, выбрались тогда своих из нор и гнёзд, чтобы лучше разглядеть небывалое. Рядом с женщиной, правившей колесницей, сидело человеческое дитя. Ребёнок заворожено глядел в глаза своей спутнице, а она ласково улыбалась ему в ответ. Светлые волосы мальчишки были ничем не покрыты, снег лежал на плечах, ресницы опушил иней — но его это как будто ничуть не волновало.

Много времени спустя, когда стихла метель и улеглась снежная пыль, мы собрались, чтобы обсудить увиденное.

Я сказал:

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Для чего бы ей ни понадобился этот ребёнок, уверен, он понадобился для злых дел.

— Всё бы тебе каркать, — возразила мне белка, — может быть, она пощадила и взяла с собой этого мальчика потому, что у неё в сердце впервые шевельнулась любовь. Ты видел её улыбку? Так улыбается мать над колыбелью.

Остальные загалдели, соглашаясь с белкой — заяц, и олень, и синицы. Я решил было, что никто не разделит моих страхов, но тут заговорил лис:

— В сердце хозяйки льдов нет места для любви, — сказал он, и, услышав его голос, все остальные замолчали. — Я не уверен даже, что у неё вообще есть сердце. Мне кажется, ворон прав: надо ждать беды.

Желающих оспорить слова лиса не нашлось, но я видел, что многие не убеждены, просто не осмеливаются возразить.

Шли недели. Вопреки нашим страхам, день за днём не происходило ничего плохого. Напротив, холода пошли на убыль. Мы ждали суровых январских морозов — здесь, на самой границе ледяных пустошей, где даже летом лежал и не таял снег, в глухие зимние месяцы неизменно царствовала страшная стужа, заставлявшая всё живое забиться поглубже в укрытие, оцепенело съёжиться в комок и прижаться к себе подобным, бережно сохраняя остатки тепла до лучших времён.

Но в тот год мороз внезапно отступил. Стояли ясные, тёплые дни. Словно в преддверии весны, в ветвях перекликались птицы, а по лесным полянам скакали разыгравшиеся зайцы. И ни разу с того самого дня, как мы видели ребёнка, белая колесница не показывалась вблизи нашего леса.

— Ничего удивительного, — сказал мне лис. — Королева, должно быть, забавляется со своей новой игрушкой, позабыв на время о старых.

Белки, синицы и другие все громче уверяли друг друга в наступающих переменах к лучшему, твердя наперебой, что, по всему видать, настоящее живое дитя смягчило холодный нрав своей приемной матери.

Я слушал их болтовню, и, мало-помалу, собственные мрачные предчувствия начали казаться мне беспричинными. При ярком свете солнца, глядя, как тает снег на сосновых ветках, так легко было поверить в добрые вести!

Северная сторона леса, вплотную примыкавшая к бескрайним заснеженным равнинам, была мало пригодна для жизни. Землю здесь вымораживало ледяное дыхание пустошей, ветра дули сильнее и чаще, а бури нередко ломали деревья в яростных попытках сдвинуть границу между живыми и мертвыми землями дальше к югу. Сами деревья тут вырастали ниже, чем в других местах, кривыми, с узловатыми сучьями.

Один из таких сучьев я облюбовал для себя, чтобы сидеть на нем в погожие дни — а сейчас дни были сплошь погожими. Щурясь от солнца, я вглядывался в раскинувшиеся передо мной просторы, сияющие белизной. Где-то там, среди сугробов и торосов, стоял дворец хозяйки льдов. Сам я никогда его не видел: жители леса не заходили и не залетали на пустоши дальше, чем на несколько прыжков или взмахов крыльями.

Так было раньше, но не теперь. Я заметил несколько цепочек следов, уводивших из леса на открытое место. Заячьи, волчьи, оленьи. Я пожалел, что рядом со мной нет лиса. Он выругал бы глупое зверьё — и, пожалуй, отговорил бы меня от той глупости, что собирался совершить я сам.

Я расправил крылья, готовый сняться с ветки, чтобы лететь в сторону пустошей, но остановился, увидев на горизонте движущуюся фигуру. Кто-то шёл к лесу: может быть, один из тех зверей, чьи следы я видел, возвращался назад? Но через мгновение я разглядел человеческую фигуру, а ещё миг спустя увидел его целиком.

Он приближался слишком быстро. Не знаю, как такое могло быть. Он шёл пешком, размеренно поднимая и опуская ноги, и всё же с каждым шагом оказывался намного ближе, словно мчался гигантскими прыжками. С каждым шагом я мог видеть его все отчетливее и ощутил, как меня охватывает ужас.

Он стал выше ростом и выглядел старше, чем мне помнилось, словно за неполные два месяца для него прошло несколько лет. Его кожа была мертвенно-бледной, цвета лежалого февральского снега. Волосы издалека показались мне белокурыми, но потом я увидел, что они совершенно седые. Описывать его глаза я не возьмусь, знаю только, что подумал тогда: это последнее, что я вижу в своей жизни.

Он остановился у кромки леса. Дерево, на котором я сидел, прижавшись к стволу, ни жив, ни мёртв от страха, стояло первым в ряду других деревьев, и вышло так, что существо, ещё недавно бывшее человеческим ребёнком, оказалось стоящим едва ли не прямо подо мной. Оттого ли, что он не подумал взглянуть вверх, оттого ли, что ствол был узловатым и бугристым, почерневшим и полумёртвым от выпавших на его век морозов и бурь — только он меня не заметил. Это спасло мне жизнь.

Наклонившись, он взял в ладонь немного снега из-под ног, сжал и снова разжал пальцы — я видел каждое его движение — и швырнул в сторону леса получившийся снежок. Только вместе снежка из его руки вылетело облако ледяной пыли, в следующую секунду ставшее вихрем, ставшее ураганом. И этот ураган обрушился на лес.

Я видел, как валятся вырванные с корнем сосны и ели, как мгновенно чернеет и осыпается от холода хвоя. Видел оленя, что пытался бежать, но вихрь настиг его в прыжке, и мёртвое, окоченевшее тело упало на землю. Я видел, как место, бывшее моим домом, превращается в ничто, в обледенелое кладбище, а на лице того, кто это сделал, не отражалось ни сожаления, ни радости, одна лишь холодная безмятежность.

Когда всё закончилось, от нашего леса осталось стоять одно-единственное дерево — то, на котором я прятался. Тогда со стороны пустошей приблизилась белая колесница, в которой сидела хозяйка льдов.

— Отличная работа, Кай — сказала она. Голос у неё был нежный, словно перезвон ледяных колокольчиков.

Тот, кого она назвала Каем, подошёл и стал перед ней на колени, а королева погладила его по голове, как человек потрепал бы за уши послушного пса. На лице у него расцвела улыбка, сделав его до ужаса похожим на того мальчика, каким он был, когда ещё был человеком.

— Я счастлив служить тебе, — ответил Кай.

— О, ты ещё послужишь мне, — произнесла королева ласково. — В этом мире ещё так много лесов, полей и людских городов.

Она указала на одиноко стоящее дерево:

— Закончи с ним.

Кай небрежно хлопнул ладонью по стволу сосны, её кора треснула, встопорщилась ледяными иглами, и дерево со скрежетом завалилось на бок.

К тому времени, как я смог выпутаться из наполовину обломанных сучьев и выползти из-под упавшего ствола, ни колесницы, ни королевы и её слуги уже не было. Я долго кружил над тем, что осталось от моего леса, но не нашёл никого живого, ничего, кроме окоченевших тел.

Тогда я полетел на юг. Я летел много дней, останавливаясь лишь для еды и короткого отдыха. Меня гнал страх. Я желал оказаться как можно дальше от ледяных пустошей и их королевы. Но я всё думал о её словах — так много лесов, так много городов — и, в конце концов, понял, что если только Хозяйку Льдов не остановить, то нигде в целом мире не будет достаточно далеко, чтобы скрыться от неё. Потому что рано или поздно там появится седоволосый мальчик с ледяными глазами, расчищающий путь для её белой колесницы.

Конечно, я много раз рассказывал свою историю. Поначалу я рассказывал её каждому встречному зверю и птице. Но мне мало кто верил. Наверное, если бы мне самому рассказал подобное какой-то бродяга, я сам не поверил бы ему. Один раз я прибился к стае кочующих грачей и галок и больше недели летел с ними. К тому времени я забрался так далеко к югу, что мои рассказы о хозяйке льдов слушали, как страшную сказку. Я искал одно место, о котором мало кто знал, и которое я сам до недавних пор считал выдумкой. Беседуя с перелётными гусями, сороками и бродячими котами, я понемногу продвигался в нужном направлении, по крупицам собирая сведения. И, в конце концов, я нашёл то, что искал.

Она жила в доме, окружённом цветущим садом. Мои поиски завершились к середине марта, и в других местах деревья едва зазеленели, но только не здесь: здесь падали лепестки с вишен, гудели пчёлы над яблонями, а траву под деревьями усыпали фиалки, гиацинты и лилии. Из дверей дома с высокими цветными витражами, переливавшимися радугой в солнечном свете, мне навстречу вышла женщина, и я, как умел, поклонился ей. Сначала мне показалось, что она очень стара и идёт, тяжело опираясь на клюку, но потом я увидел перед собой статную красавицу средних лет с посохом в руках, в следующий миг передо мной была молодая девушка, а затем — снова старуха. Приблизившись, она заговорила со мной:

— Кто ты, и как попал сюда?

Я рассказал ей всё.

— Хочешь ли ты помочь мне, маленький ворон? — спросила повелительница лета, выслушав мои слова. — Не желаешь ли ты отплатить моей сестре за то, что по её повелению сделали с твоим лесом?

Я вспомнил, как падали снежные хлопья на рыжую шкуру лиса, лежавшего мёртвым у своей норы, и ответил: — Да.

Она объяснила мне, что я должен делать и, скрывшись ненадолго в доме, вынесла оттуда и поставила передо мной башмачки ярко-красного цвета. Схватив их покрепче, я полетел прочь из сада.

Сначала я боялся выронить башмачки, но они показались мне легче пёрышка, и я безо всякого труда нёс их, заботясь только о том, чтобы не забыться и случайно не разжать когтей. Я летел над полями и сёлами, над дорогами и разглядывал людей, попадавшихся мне на пути.

Покружив, присматриваясь, над прачкой, стиравшей бельё в реке, я полетел дальше: она была взрослее, чем велела мне королева. По дороге шла девочка подходящего возраста — но её вела за руку мать. Наконец, на городской окраине я отыскал то, что мне было нужно. На крыше высокого дома, как раз над водосточным жёлобом, сидела, болтая босыми ногами, девчонка. Она была бедно одета, но чисто умыта, с милым личиком и светлыми волосами. Я опустился на крышу рядом с ней и глянул искоса.

— Ну, надо же! — сказала девчонка со смехом, вовсе не испугавшись. — Эй, ворона, признавайся: у кого ты стащила туфли?

Она протянула ко мне руку, но я отскочил в сторону, бросив башмачки. Девочка подняла их и в удивлении приоткрыла рот, разглядывая. Ярко-алые башмачки, казалось, светились в её руках. Чуть поколебавшись, она попробовала их примерить, и, конечно же, башмачки пришлись как раз впору.

Сидя поодаль, я смотрел, как меняется её лицо: из радостного оно сделалось задумчивым, потом беспокойным, словно девочка старалась припомнить что-то забытое. Потом она встала и нырнула в дом через чердачное окно.

Я ждал. Тени сдвинулись едва ли на длину моего крыла, когда девочка, обутая в новые башмаки, вышла из дома и двинулась по улице — так, словно точно знала, куда и зачем идёт. Я двигался следом, перепархивая с крыши на крышу, с дерева на дерево, наблюдая за ней. Мы миновали город, свернули с дороги. Наш путь пересекал глубокий весенний ручей, но девочка в красных башмачках, ни секунды не колеблясь, перешла его вброд.

Когда она занесла ногу, чтобы войти в калитку в ограде, за которой цвёл сад, башмаки сами собой свалились с её ног и исчезли. Девочка остановилась в нерешительности, завертела головой, оглядываясь, но к ней уже спешила молодая женщина в цветочном венке, меняясь на ходу, превращаясь в старушку в шляпе, расписанной цветами.

— Как тебя зовут, дитя? — спросила она нежно.

Услышав её голос, девочка улыбнулась, сразу успокоившись, и ответила:

— Герда.

Много дней я летел, куда глаза глядят. Точнее, мне казалось, что я лечу, куда глаза глядят, но когда дубы, клёны и каштаны почти совсем исчезли, уступив место берёзам и соснам, я понял, что всё это время стремился назад, на север. Тогда я остановился, поселившись в первом попавшемся лесу: по большому счёту, мне было всё равно, где жить. Я никому не рассказывал, что встречался с королевой лета, и что для неё сделал. Меня мучила совесть.

— Моя сестра, — сказала она, — нашла способ нарушить древний договор, согласно которому каждая из нас не может посягать на владения другой. Она создала того, кто способен сражаться за неё. Есть лишь один способ остановить её: сделать то же самое.

— Что ты сделаешь с ней? — спросил я, глядя на девочку, крепко спавшую на постели из цветов.

— О, не волнуйся, маленький ворон, — ответила королева лета. — С ней всё будет в порядке.

Она погладила девочку по голове, и там, где её рука коснулась волос, их цвет изменился, став из белокурого золотым.

— Она заставит снег растаять? Растопит льды, будет взглядом зажигать пламя?

Я представил себе битву между теплом и холодом и разрушения, которые неизбежно вызовет такая битва.

— Лети, маленький ворон, — рассмеявшись, ответила королева. — И, прошу тебя, сохрани нашу встречу в тайне.

Даже если бы она не попросила меня, я так и поступил бы. Ночь за ночью мне снилось одно и то же: как девочка, сидящая на крыше у чердачного окна, протягивает руку за красными башмачками. Кто были её родители? Велико ли сейчас их горе? Должен ли я был отказаться от поручения королевы?

Я не искал встреч с сородичами и старался держаться подальше от стай других воронов, ворон и грачей. В середине лета я обратил внимание на одинокую серую ворону, которая вела себя так же, как и я, из-за чего мы с ней то и дело сталкивались клюв к клюву в самых глухих уголках леса. Как-то я из вежливости заговорил с ней.

Её звали Клара — имя, данное людьми, потому что она родилась и выросла в неволе. В лесу ей, бывшей ручной вороне, приходилось нелегко. Клара была чем-то похожа на меня: потерянная, не желающая говорить о прошлом. Она почти не умела охотиться, плохо разбиралась в ягодах и выбрала себе неподходящее место для ночёвки. Кто-то должен был о ней позаботиться.

Листья с деревьев осыпались, пришли затяжные осенние дожди, а потом и снег. Мы с Кларой сидели бок о бок, склёвывая с куста ягоды терновника, переговариваясь друг с другом о том, что не так уж плохо живётся здесь, в этом лесу. Я сказал, что по весне я выстрою хорошее, крепкое гнездо для будущего выводка воронят, подумав при этом: если только мы все переживём грядущую зиму.

— Смотри, — сказала Клара, — как странно. Та девушка, что приближается к нам по дороге, совсем босая, в такой-то холод!

Клянусь, я понял, кто это ещё до того, как обернулся.

Герда тоже казалась старше, чем была в тот день, когда я увёл её из дома. Но я едва заметил это, все мои мысли мгновенно смыло потоком радости, охватившей меня от того, что я находился с ней рядом. Была ли она красива? Я не смог бы ответить на этот вопрос. Я только знал, совершенно твёрдо знал, что эта девушка прекраснее и лучше всех на свете, и чего бы она ни хотела, я должен сделать всё, чтобы помочь ей.

Конечно же, она будет рада нашей помощи, она ищет любимого брата по имени Кай, которого потеряла; не видали ли мы его?

— Брата? — каркнул я. Изумление пробилось даже сквозь затуманенный счастьем от близости Герды разум.

Да, названного брата, которого она знает с детства и любит всем сердцем, так мы не знаем, где он может быть сейчас?

Я открыл было клюв, чтобы объяснить ей, как сильно она ошибается, что она даже ни разу не видела того, кого называет братом, но улыбка королевы лета встала перед моими глазами, и горло помимо воли сдавил спазм.

— Кажется, я видел его, — смог выдавить я, прокашлявшись. — Его унесла Снежная королева, слышала ли ты о ней?

Выслушав мой рассказ, Герда поблагодарила нас за помощь — я почувствовал себя на седьмом небе от счастья — и сказала:

— Но это так далеко… как я дойду туда пешком, босая?

Все мы посмотрели на её ноги. Пока мы разговаривали, на том месте, где стояла Герда, пробилась свежая трава. Никто из нас не нашёл в этом ничего странного.

Клара вызвалась проводить её в город, чтобы она нашла там обувь и повозку с лошадьми. Я остался в лесу — мне не хотелось расставаться с Гердой, но она велела мне так сделать, сказав, что и одной вороны-проводницы более чем достаточно.

Пока я ждал их, ко мне постепенно возвращалась способность думать — если только можно назвать раздумьями сумбур, царивший в моей голове. Если бы не Клара, я бы немедленно улетел, куда глаза глядят. Мне не хотелось вновь испытать то, что я чувствовал рядом с Гердой. Но я не мог оставить ручную ворону одну.

Клара вернулась поздно вечером. Она вся была в слезах: Герда не взяла её с собой. Девушка уехала из города в золотой карете, запряжённой четвёркой лошадей. Весь город наперебой старался угодить ей.

— В золотой карете? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Да, — ответила Клара, — её владелец с радостью подарил карету этой милой девочке!

В этом я как раз не сомневался.

— Слишком уж роскошно для здешних мест — проговорил я.

Это было ошибкой. Клара рассталась с Гердой совсем недавно.

— Мы должны лететь за ней, — сказала она. — Как мы не подумали, что подвергаем её опасности! Я не прошу себе, если что-то случится!

Я пытался отговорить её, но бесполезно. В конце концов, Клара просто взлетела и направилась на север, не слушая моих уговоров.

Мы нашли убитого кучера и слуг. Могли ли они бежать? Вряд ли тем, кто ограбил карету, нужна была их смерть, они напали только из-за золота. Но слуги защищали не золото, они защищали Герду, сидевшую в карете, и ради неё были готовы сражаться до последнего.

Мы видели разбойничий лагерь, по которому бродили, пряча друг от друга глаза, плохо одетые, обросшие бородами люди с печальными, растерянными лицами. Совсем молодая девушка — судя по одежде и оружию, их предводительница — рыдая, билась головой о землю, твердя: я не хотела, я не виновата, пожалуйста! Один из разбойников раскачивался в петле на суку.

Выяснять, что здесь произошло, мы не стали. Дикие голуби рассказали нам, что золотоволосая девушка уехала на север верхом на олене, жившем у разбойников, хотя, насколько поняли голуби, ей предлагали взять и лошадей, и карету. Мы полетели следом.

Если сначала я всего лишь следовал за Кларой, ожидая, пока к ней вернётся здравость рассудка, чтобы уговорить её вернуться назад, то теперь я чувствовал, что должен увидеть, чем всё кончится.

Через несколько дней полёта перед нами открылись ледяные пустоши.

Мы нашли оленя, замёрзшего до полусмерти, с ввалившимися боками, лежащим под небом, пылающим северным сиянием.

— Когда ты ел в последний раз? — спросила Клара.

— Мы мчались без отдыха, — ответил олень. Слова давались ему с трудом. — Она торопилась.

Я взял с Клары слово оставаться снаружи ледяных чертогов, пока я не вернусь. Наверное, мне и самому не стоило бы соваться внутрь, я бы так и сделал, если бы мог.

Там было холодно и совсем тихо, я не слышал ничего, кроме шороха собственных крыльев. Я летел через бесконечный лабиринт ледяных покоев, безошибочно находя дорогу по чуть протаявшим на полу следам босых ног — должно быть, где-то по дороге Герда снова потеряла дарёную обувь.

Они стояли друг перед другом, Кай и Герда, зима и лето, в огромном зале, пол которого был похож на замёрзшее озеро. Кай ещё меньше походил на человека, чем в нашу прошлую встречу. Его кожу покрывали морозные узоры. Я усомнился, способна ли сила Герды вообще подействовать на это существо.

— Я нашла тебя, — проговорила Герда.

Услышав её голос, я почувствовал, что любовь к ней охватила всё моё существо: как я мог осуждать её? Как мог бояться? Почему стыдился, вспоминая о том, что помог сделать её тем, кем она стала?

Герда протянула руку, чтобы дотронуться до Кая. Тот попытался оттолкнуть её — оттолкнуть! Её! И я, выпустив когти, упал на него сверху, чтобы не дать ему этого сделать.

Я даже не коснулся его. Кай повёл рукой, и меня отшвырнуло в сторону, я упал на груду ледяных осколков, до самого сердца охваченный холодом, не в силах шевельнуть ни лапой, ни крылом.

Рука Герды легла на его плечо, и Кай вскрикнул: от боли? От удивления? Я погрузился в темноту.

Очнулся я от того, что меня тормошила Клара. Полярное сияние освещало пустой зал, только лёд в центре озера пошёл трещинами, словно туда с размаху упало что-то тяжёлое. Я попробовал шевельнуться, но не смог. Не чувствовал тела. Не мог понять даже, дышу я или нет.

— Они ушли, — сказала Клара, плача.

— Вдвоём? — выговорил я.

— Ну конечно. Держась за руки.

— Как он выглядел?

— А как он должен был выглядеть? — ответила мне Клара. — Как обыкновенный мальчик. Он целовал её и спрашивал, почему она не шла так долго, ведь он так по ней скучал.

Значит, она смогла. Она снова сделала его человеком. Вылечила его. Интересно, смогла бы она вылечить и меня? Наверное, смогла бы — просто забыла обо мне в суматохе.

Мне стало ещё холоднее, и свет полярного сияния потускнел. Я понял, что умираю.

— Клара, — позвал я.

— Сейчас, — ответила она.

Клювом и лапами она быстро перебирала те ледяные осколки, что я раскидал.

— Он сказал, если сложить из них слово «вечность», то исполнится любое твоё желание, — проговорила она торопливо. — Подожди, я сейчас. Я попробую.

И я ждал, слушая тонкое позвякивание льдинок, пока холод и темнота не поглотили меня целиком.

Когда распорядитель замка объявил, что в городе появились незнакомцы и испрашивают аудиенции, молодой барон на миг даже растерялся.

Незнакомцев в округе не объявлялось уже очень давно. Поначалу, когда в их краях только началась вечная зима, сюда часто съезжались рыцари, герои и проходимцы. Привлечённые обещанной наградой, они пытались разбудить спящее чудовище, из-за которого округу сковало холодами, и завоевать обещанное серебро. Ни один не преуспел.

С годами охотников попытаться разбудить чудовище становилось всё меньше — несмотря на то, что обещанную серебром награду отчаявшийся батюшка Ингара заменил на золото и добавил затем в придачу руку младшей дочери.

Меньше становилось и местных жителей. Смирившись с тем, что раз наступившая зима останется теперь тут навеки, люди снимались с насиженных мест и уезжали в те края, где зиму по-прежнему сменяло лето.

Батюшка костерил предателей на чём свет стоит, а вот Ингар их не винил. На мёрзлой земле ничего не вырастить, торговать нечем, есть нечего, того и гляди все леса скоро на дрова переведут. Зачем же тут оставаться? Потому что родина? Что ж, правда, родина — это святое, родина — она одна. Но и жизнь одна. И хочется прожить её в радости и тепле, а не в холоде и борьбе…

Ингар и сам хотел её прожить по-другому. Сам одно время втайне подумывал уехать. Но пять лет назад отца неожиданно свалила жестокая инфлюэнца. А после похорон старший брат и наследник баронского титула заявил, что не собирается оставаться.

— Как ещё долг, братишка? — воскликнул он в ответ на замечание Ингара о том, что именно на нём теперь лежит ответственность за управление родовыми землями. — Кем тут править? Опустевшим городом и горсткой замёрзших людей? Ещё несколько лет, и здесь вообще никого не останется, кроме спящего чудовища. Зачем ждать?

Старший брат вскочил на коня и растаял в морозном воздухе, рассыпав позади себе звонкий перестук копыт. А Ингар остался в холодном замке, в опустевших замёрзших землях, с малочисленными голодающими подданными, младшей сестрой на руках, спящим чудовищем в окрестных лесах и не понять откуда взявшейся уверенностью, что махнуть рукой и бросить всё это он не имеет права.

Давно смирившись с тем, что чудовище не разбудить, и их края обречены на вечную зиму, Ингар пытался придумать, как вернуть хоть немного процветания обезлюдевшим землям. Но так ничего и не придумал.

За пять лет его баронствования нового народу в их края не прибыло, разве что редкие торговцы заглядывали, только всё больше таял, разъезжаясь кто куда, местный люд.

И тут вдруг — незнакомцы, требующие аудиенции.

— Ведите, — приказал Ингар распорядителю.

Закутанная в яркую красную шаль Марисса устроилась рядом с братом и встревоженно прошептала:

— Если это очередные герои, собирающиеся будить чудовище, ты же не отдашь меня им в жёны, правда?

Официально награду, обещанную покойным батюшкой, никто не отменял, и потому Марисса тревожилась.

— Не бойся, не отдам, — пообещал молодой барон и с улыбкой добавил: — Разве что сама очень захочешь.

— Не захочу!

Ингар нахмурился. Марисса уже вошла в пору невест на выданье, однако не проявляла никакого интереса к молодым людям. Правда, и достойных молодых людей в округе почти не осталось, и всё же…

— Братья Феллер! — торжественно провозгласил тут распорядитель и распахнул тяжёлые двери, ведущие в зал приёмов.

Молодой барон не сдержал тихого возгласа.

— Ты их знаешь, Ингар? — удивилась Мариссса.

— Не знаю, — ответил он, — но наслышан.

Про братьев Феллер слышали все. Даже здесь, в холодных землях спящего чудовища. Если про успешных торговцев говорили, что у них есть коммерсантская жилка, то у братьев Феллер была не жилка, а целое месторождение. За что бы братья ни брались, они на всём наживались. Даже на том, из чего выгоду извлечь казалось невозможным! Однажды братья Феллер на спор получили прибыль даже от птичьего помёта! Пустили его в косметику, и богатые дамочки принялись раскупать баночки с птичьем помётом, словно горячие пирожки, ибо истово уверовали, что, намазанный на лицо, этот помёт сотворит чудеса… Творил ли он чудеса с лицами — неизвестно, но вот с доходами братьев он чудеса творил совершенно точно.

— Ваша светлость, — хором произнесли братья и поклонились.

— Господа Феллер, — поприветствовал их Ингар в ответ.

Марисса судорожно вздохнула. Барон оглянулся — и увидел, как залившаяся румянцем сестра восхищённо рассматривает младшего из Феллеров. Старший Феллер был кряжист, лыс и солидно бородат. Младший же Феллер был высок и худощав, золотоволос и голубоглаз, а улыбка на загорелом лице слепила белизной.

«Этого мне только не хватало», — нахмурился барон, уже позабыв, что ещё минуту назад переживал по поводу равнодушия сестры к противоположному полу.

— Я — барон Мейрис, а это моя сестра, леди Марисса, — представился Ингар.

— Я — Сайран, — представился старший из Феллеров, — а это мой брат Нихлас. И явились мы к вам, ваша светлость, с деловым предложением.

— Слушаю вас, господа.

— Прежде, чем мы изложим вам основы нашего коммерс-плана, позвольте, мы уточним несколько моментов, — попросил старший из братьев.

— Разумеется.

— Итак, двадцать лет назад в ваших краях разразилась страшная снежная буря. Она рвала крыши домов, ломала вековые деревья, раскалывала небо, а потом повалил снег — и шёл не переставая несколько недель. Когда буря стихла, в окрестных лесах вы нашли хрустальный гроб со спящим чудовищем; его занесла к вам та страшная буря.

Ингар медленно кивнул. Он знал это не по рассказам — он хорошо помнил ту бурю, ему было тогда уже десять лет.

— Зима всё длилась и длилась, и вскоре стало понятно, что она не закончится, и что виной тому — чудовище, — продолжил Сайран. — И покуда чудовище спит в своём хрустальном гробу и видит сны о зиме, лето здесь никогда не наступит. За двадцать лет от гроба не раз пытались избавиться, а когда не вышло, пробовали разбудить чудовище — самыми разными способами и средствами — но не преуспели. Что это за чудовище такое и откуда оно взялось, тоже не выяснили. Всё верно?

— Верно, — подтвердил Ингар. — Так что у вас за коммерс-план?

— По сути, план очень простой, — вступил тут в разговор Нихлас и обрушил всё своё голубоглазое обаяние на молодого барона, — Он состоит в том, чтобы сделать ваши земли процветающими.

Инраг не удержался и пренебрежительно фыркнул.

— Вы думаете, я не пытался? Не раз! Но на мёрзлых землях ничего не вырастишь, скот не разведёшь, полезные металлы не извлечёшь. Пушного зверя давно перебили, дерево нам самим нужно, а больше в округе ничего и нет. Разве что снег продавать… Вы придумали, как снег продавать? — озарило тут его. Если братья Феллер сумели торговать птичьим помётом, то они и снег сбыть смогут.

— Лучше, — ответил Нихлас. — Мы будем продавать вашу зиму. Построим здесь парк зимних увеселений под названием «Снежное королевство».

— Парк увеселений, — медленно повторил Ингар. — Да какие у нас тут увеселения?

— Пока никаких, — вступил Сайран. — Но это вопрос решаемый. Однако прежде чем мы пустимся в дальнейшие переговоры, нам нужно получить от вас принципиальное согласие… Договор у нас уже готов.

Ингар нахмурился.

— Прежде чем я дам вам это самое согласие и подпишу ваш договор, ответьте мне на один вопрос — что с этого парка получим мы?

По загорелым лицам обоих братьев Феллер, словно по команде, разлилась душевная улыбка.

— А вы с этого получите новые рабочие места для голодающих местных жителей и гарантированный процент с дохода в вашу казну. О размере процента поговорим позже, когда парк будет построен и заработает. Согласны?

Молодой барон встряхнул головой, пытаясь прояснить мысли. В коммерс-плане братьев Феллер ему чудился подвох. Даже два. Во-первых, как-то слишком всё просто. Кто в своём уме будет платить за то, чтобы поглазеть на зиму? Во-вторых, разве можно делать деньги, ничего не производя взамен? Однако… Новые рабочие места и долгожданный доход звучали чрезвычайно заманчиво для уже много лет голодающей и вымирающей округи.

— Согласен, — решился барон.

Братья Феллер круто взялись за дело. Город в считанные дни наполнился приезжими — мастерами на все руки, а улицы наполнились стуком, звоном, запахами и жизнью, которых уже давно не знали. Дома обновили и оснастили одинаковыми остроконечными крышами, улицы осветили фонарями и украсили цветными флажками и яркими вывесками. Тут и там открыли постоялые дворы, уютные харчевни и нарядные лавки, в которых, как и было обещано, братья Феллер оставили рабочие места местным жителям.

Впрочем, местных жителей прежде нужно было подучить основам увеселительной коммерции.

— Не постоялый двор, а хотэль, — наставлял Нихлас. — Не лавка, а бутик. Не харчевня, а рест-о’ран. Готовить в рест-о’ране можно то же, что и харчевне, главное — это прес-сентанция.

— Что за прес-сентанция? — подозрительно интересовались будущие рест-о’раторы. — Танцевать, что ли, придётся?

— Не придётся, — охотно отвечал Нихлас и оборачивался к одной из кухарок. — Скажите, что вы можете приготовить на обед, если у вас будут все продукты?

— Рыбную похлёбку с хлебом, тушёную говядину, колбасу с квашеной капустой, запеканку… — с готовностью начала перечислять она.

Феллер-младший поднял руку, перебивая.

— Не похлёбка с хлебом, с кориад с багетом, — значительно произнёс он. — Не тушёная говядина, а бёф а ля фисель, не колбаса с квашеной капустой, а шаркютри-а-шукрут, не запеканка, а жульен… Понимаете?

— Нет, — растерянно ответила кухарка. — Я жульё готовить не умею…

— И не надо, — терпеливо заверял Нихлас, — Вы же запеканку готовить умеете? Так вот, жульен — это она самая и есть. Только запеканка целый серебряный стоить не может. А жульен — может… — многозначительно помахивая бровями, пояснял младший брат Феллер.

— То есть если я подогрею вино со специями, — начал тут один из будущих рест-о’раторов, — но назову его, скажем, не горячим вином, а…

— Глинтвейном, — с готовностью подсказал Нихлас.

— То и продать его смогу не семь медяков, а за…

— Двадцать, — снова подсказал Феллер-младший — и удовлетворённо улыбнулся, увидев, как в глазах будущих ресто’ратораторов зажигается огонёк понимания.

Сайран, тем временем, занимался ремесленниками — будущими владельцами бутиков.

— Торговать будете только суйвенирами, — наставлял он.

— Что такое эти ваши суй-вениры? — не понимали ремесленники.

— Что угодно, лишь бы напоминало покупателями об их пребывании в нашем парке.

— Это как?

— Вот так, — пояснял Сайран и брал глиняную кружку. — Делаете, положим, десять таких кружек. Только вместо того, чтобы раскрасить их обычной глазурью, пишете на них «Снежное королевство» и рисуете, ну, положим, снежинку. Или гроб этого вашего чудовища. Сколько вы обычно берёте за кружку? — обратился он к гончару.

— Три медяка.

— А за такую просите тридцать.

— Да кто ж в своём уме купит кружку за тридцать медяков? — поражённо воскликнул гончар.

— Кружку — нет. А суйвенир — да.

— И что, этот ваш суйвенир из чего угодно сделать можно? — заинтересовалась тут вязальщица. — Если я навяжу шарфов со снежинками, то их не только покупать будут, но и покупать втридорога?

— Именно, — расплываясь в широкой улыбке, подтверждал Сайран и довольно щурился, гладя солидную бороду и глядя на то, как взбудораженные, возбуждённые ремесленники расходятся по своим мастерским, бурно друг с другом переговариваясь.

— Давай ты мне выдуешь стеклянных гробиков, я им подставки выкую, выгравирую на них «Спящее чудовище», а прибыль — пополам? — услышал старший Феллер предложение кузнеца стеклодуву — и потёр руки: дело пошло.

Впрочем, рест-о’раны, хотэли и бутики — это ещё далеко не всё. Для задуманного парка увеселений нужен был, собственно, парк и, собственно, увеселения.

Братья Феллеры засучили рукава — и взялись за дело.

Леса вокруг города и спящего чудовища облагородили, разобрав буреломы, протоптав дорожки и навесив указателей. Из замёрзшего озера сделали каток, на берегу которого соорудили бревенчатый ларёк с коньками напрокат. У обочины леса установили навес, под который складывали для будущих посетителей наплетённые местными лозоплётчиками снегоступы и наструганные местными столярами лыжи. На вершине холма соорудили сарайчик и набили его салазками, на которых гости будут бойко скатываться вниз. У северных племён закупили ездовых собак и упряжных оленей — для необычных увеселительных поездок. На главной площади установили ледяные фигуры, вытесанные наёмными скульпторами, а на окраине выстроили снежный лабиринт для детворы. Бывшее ржаное поле расчистили для игры снежки. Выстроили даже целый хотэль из обтёсанных глыб льда и за очень приличные деньги собирались пускать туда ночевать любителей острых ощущений. И, разумеется, везде понаставили платных нужников и разложили платные же костры, у которых можно будет немного обогреться.

Ошеломлённый масштабом разворачивающихся действий, молодой барон только молча кивал, и лишь раз подал голос — спросил, зачем Сайрон с Нихласом приказали налепить несколько снеговиков среди останков древнего капища на окраине города.

— О, господин барон, это начало будущей славной древней традиции, — гордо заявил Феллер-младший. — Вы, верно, и не знаете, но жили много лет назад в вашем городе муж с женой, и у них долго не было детей. Когда же они совсем отчаялись, то один мудрец посоветовал им слепить из снега снегурочку, принести её на древнее капище и оставить там на ночь. Муж с женой так и сделали, а наутро нашли там девочку, которая стала их дочкой. С той поры и повелось — если бездетная пара хочет обзавестись ребёнком, то ей нужно слепить снеговика на капище.

Услышав эту новую древнюю легенду, Ингар даже не нашёл слов, только покачал головой и махнул рукой. Пусть придумывают.

Братья Феллер и придумывали. Придумывали складно, направо и налево, и только со спящим чудовищем у них были проблемы. Чудовищу предстояло стать визитной карточкой «Снежного королевства», ему требовалась особая легенда. Однако она всё никак не складывалась, особенно потому, что с первого же визита к месту его спячки Сайран с Нихласом остались крайне недовольны.

— Некрасиво, — прокомментировал Феллер-старший унылую белую поляну и чёрные остовы обожжённых деревьев вокруг. — Неэстетично, — добавил он, поняв, что романтичное название «хрустальный гроб» вовсе не соответствует действительности. Вместо гроба из искрящегося кристалла, на гранях которого красиво играли бы лучи морозного солнца, на заснеженной белой поляне стояло нечто громоздкое и массивное, похожее на длинную медную лохань, только плотно закрытое сверху прозрачным материалом, смахивающим на стекло.

— Да и чудовище какое-то… нечудовищное, — подхватил Нихлас, заглядывая в гроб. Лохань наполняла мутная голубоватая жидкость, сквозь которую можно было с трудом рассмотреть неясные очертания его обитателя. Очертания не походили на человека, но и на чудовище тоже не походили — ни страшных клыков, ни грозных когтей, ни, на худой конец, шипастого хвоста.

Подумав, Сайран предложил устроить на поляне платный аттракцион «Разбуди чудовище». Каждый желающий, внеся изрядную сумму, мог попытаться поднять чудовище из его вечной спячки; топоры, дубины и прочие орудия будут предусмотрительно — и за дополнительную плату — сдаваться рядом напрокат.

Нихлас склонялся к тому, чтобы ограничиться обзорными экскурсиями.

— А вдруг сдуру кому и впрямь удастся чудовище разбудить? — говорил он. — После двадцати безуспешных лет шансы, конечно, невелики — но вдруг? И все наши деньги, которые мы сюда вбухали, растают — в прямом смысле этого слова.

Подумав, Сайран согласился с братом.

— Только чтобы заманить народ на эти экскурсии, нужна по-настоящему стоящая легенда, — прозорливо заметил он, и братья принялись за её сочинение. Однако истории выходили то банальные, то тривиальные; за такие россказни праздные богатеи ни за что не захотят раскошелиться, чтобы поглазеть на чудовище.

Нихлас уже прикидывал, не нанять ли для сочинительства профессионального виршеплёта-трубадура, как однажды, прогуливаясь по местам будущих достопримечательностей, не встретился с Мариссой. Хрустальный гроб с чудовищем был по-прежнему уродлив, лес вокруг — по-прежнему гол и холоден, но яркое красное пятно шали девушки внезапно придало мертвенно белой поляне чрезвычайно интригующий вид.

«Готичненько», — подумал Нихлас, глядя, как сестра барона задумчиво водит пальчиком по крышке гроба.

— Леди Марисса, что вы тут делаете? — вежливо осведомился он.

Девушка, увидев Феллера-младшего, залилась краской и стыдливо призналась:

— Я иногда прихожу сюда с ним поговорить.

— Поговорить? С чудовищем? — удивился Нихлас.

— Да, — смущённо кивнула Марисса и, прочитав в глазах загорелого золотоволосого красавца вопрос, продолжила: — Мне кажется, ему одиноко, вот я и с ним и разговариваю.

Девушка не стала добавлять, что ей тоже одиноко, и что за долгие годы спящее чудовище в некотором роде стало ей почти другом, с которым она делилась самым сокровенным, самым тайным, а оно внимательно слушало и никогда не её не осуждало.

— И о чём же вы с ним говорите?

Марисса покраснела. Перед тем, как на поляну явился Феллер-младший, она рассказывала чудовищу как раз о нём, о Нихласе и о его замечательной улыбке, от которой у неё начинало часто-часто биться сердце.

— О разном, — ответила девушка — и внезапно решилась на признание. — Я иногда думаю, что чудовище видит сны про зиму только потому, что не знает ничего другого. И потому я рассказываю ему сказки о лете. Вдруг он меня услышит — и начнёт видеть тёплые сны? И тогда вечная зима покинет наши земли… Или даже ещё лучше — вдруг одна из моих сказок его разбудит? Я бы очень этого хотела…

Щеки девушки пылали уже ярче, чем шаль на плечах.

— Это очень… мило, — пробормотал Нихлас, рассеянно посылая Мариссе свою отработанную белоснежную улыбку. Какая-то мысль появилась у него на краю сознания, но он пока не мог её ухватить.

Поощрённая его улыбкой, девушка решилась доверить Нихласу ещё одну свою тайну.

— А ещё я иногда думаю, что, может, чудовище не просыпается потому, что его просто не так будят? Ведь до сих пор все наскакивали на него нахрапом. Колотили оружием, стучали и гремели, пытались разбить гроб — словом, действовали силой. Никто никогда не пробовал подойти к нему с добром. Может, чтобы разбудить чудовище, нужен вовсе не особенно крепкий меч, а… положим… поцелуй принцессы? — едва слышно закончила она и смущённо отвернулась.

— Гениально! — воскликнул тут Нихлас и, осенённый ценной коммерс-идеей, бросился прочь с поляны.

— Не позволю, — отрезал Ингар. — Чтобы моя сестра — на потеху всякой там публике…

— Не на потеху, — твёрдо возразил, не дослушав барона, Феллер-старший. — На существенное коммерс-благо. Вот послушайте. Много лет назад жил в здешних краях маленький принц, и была у него лучшая подруга, — напевно заговорил Сайран, — Однажды принца похитила злая Снежная королева и поселила его в своём ледяном замке… Руины замка Снежной королевы можно осмотреть, купив отдельную экскурсию. Сбор в десять утра у снежного лабиринта. За отдельную плату собачья упряжка может забрать вас из вашего хотэля, — быстро протараторил он и снова перешёл на плавную речь. — Принц жил у Снежной королевы долгое время, но никак не желал забывать о своём прошлом и о своей маленькой подружке. Так и не добившись своего, рассерженная Снежная королева заколдовала принца, превратив его в чудовище, а сердце его — в кусочек льда. Она заключила принца в хрустальный гроб, окрестные земли погрузила в вечную зиму, а сама скрылась неведомо куда… Прошло уже много лет, а подруга принца каждый день всё так и приходит к хрустальному гробу, надеясь, что в один прекрасный день она сможет растопить ледяное сердце чудовища, что чары рассеются, и принц проснётся… А вы знаете, кто она, эта преданная девушка? Это — сестра барона, леди Марисса. Каково?

— Чушь, — твёрдо ответил Ингар. — Мариссе всего семнадцать, а зима настала более двадцати лет назад.

— Поверьте, никто в такие детали вдаваться не будет. Зато если гости будут «случайно» встречать на экскурсии саму Мариссу, преданную подругу детства заколдованного принца, от желающих поглазеть на гроб — и на неё — отбоя не будет! — пылко воскликнул Нихлас и послал сестре барона свою неотразимую обаятельную улыбку. — Вы согласны со мной, леди Марисса?

— Я запрещаю, — не дал ответить сестре Ингар.

— Господин барон, — нахмурился тут Феллер-старший, — Не хотелось бы вам напоминать, но вы подписали договор, по которому обязуетесь предоставлять нам полное содействие в наших планах коммерс-развития ваших земель. К тому же, мы с братом построили здесь парк на свои деньги, вы не вложили ни монеты.

— Я отдал вам свои земли, отдал в ваше распоряжение своих людей… — начал было молодой барон, но Сайран его оборвал.

— Не заставляете меня прибегать к помощи законоведов, — тихо сказал он, и в его голосе отчётливо прозвучала угроза.

Законоведы… Ингар поёжился. От законоведов только и жди беды.

К тому же… Он ведь действительно подписал договор, он действительно взял на себя обязательства. Но тогда он думал только о выгоде, которую принесёт это соглашение его землям. Ингар даже и предположить не мог, что братья Феллеры захотят сделать его сестру одной из главных достопримечательностей парка.

— Ладно, — нехотя согласился молодой барон, — Если только Марисса не против, — добавил он, с надеждой глядя на сестру и безмолвно моля: «Откажись».

— Леди Марисса? — с отработанной улыбкой повернулся к ней Феллер-младший.

Устоять под сконцентрированным голубоглазым обаянием Нихласа у неопытной девушки решительно не было сил.

— Я не против, — тихо ответила она. Ради одобрения Феллера-младшего она была согласна на что угодно. И втайне надеялась, что уже совсем скоро прекрасный Нихлас признается ей в любви — ведь не может же он ей так улыбаться без причины!

А уж её молчаливый приятель — спящее чудовище — совершенно точно не против, Марисса была в этом уверена.

— Больше трагедии, леди Марисса! — поучал сестру барона Феллер-старший. — Больше печали! Я хочу, чтобы при виде вас у зрителей наворачивались на глаза слёзы. Вы видите слёзы у меня в глазах слёзы, леди Марисса?

Про себя Марисса подумала, что единственное, что может вызвать у хваткого делового Сайрона слёзы — это упущенная выгода. Феллер-старший, тем временем, придирчиво обошёл девушку кругом, поправил у неё на плечах яркий красный плащ и задумчиво погладил широкую бороду. Каждый штрих должен быть отработан, каждый жест отточен, каждая деталь продумана.

— Как думаешь, может, под плащ всё-таки лучше белое платье? Как у невесты.

— Нет, лучше чёрное, — мгновенно возразил Нихлас. — В конце концов, наша леди Марисса уже много лет в горе. Чёрное подчёркивает это горе. Подчёркивает её хрупкость. Белый снег, чёрное платье, красный плащ. Сдержанно, стильно, красиво. Готичненько. Леди Марисса, — ослепив девушку очаровательной улыбкой, мягко продолжил он, — Повторим? Значит, вы стоите над гробом. Когда показывается экскурсия, вы склоняетесь над ним и медленно проводите кончиками пальцев по крышке — так, словно вы гладите своего принца. Так, словно хотите, чтобы он почувствовал ваше прикосновение сквозь хрусталь. И не поднимайте голову сразу. Зрителям должно показаться, будто вы в глубокой задумчивости и не слышите их. А потом вздрогните слегка, словно только что заметили посторонних, и медленно обведите их взглядом. В этот момент надо, чтобы капюшон упал, и по плечам у вас рассыпались волосы. Попробуем ещё раз?

Марисса согласно кивнула, нежно глядя на Нихласа.

— Вот! — воскликнул старший Феллер, перехватив это взгляд. — Вот так вы должны смотреть на гроб своего возлюбленного заколдованного принца!

— С тех пор прошло уже много лет, но каждый день, в солнце ли, в снежную бурю, леди Марисса приходит к спящему принцу, — разносился среди мёрзлых деревьев тихий голос Нихласа, лично выступающего сегодня экскурсоводом. — Она кладёт руки на крышку гроба и разговаривает со спящим принцем, надеясь, что он почувствует её тепло и услышит её голос. И, может быть, в один прекрасный день проснётся… Если нам повезёт, мы даже можем застать её тут…

Эти слова были сигналом. Марисса склонилась над хрустальным гробом и прижала к нему ладонь, затянутую в чёрную перчатку. Яркий красный плащ красивыми складками спадал с её плеч на белый снег. Края прозрачной крышки гроба ярко вспыхивали — по приказу братьев Феллер их густо оклеили блёстками, чтобы громоздкий чан хоть немного смахивал на своё романтичное название «хрустального гроба».

— Это она! Это леди Марисса! — послышался взволнованный шелест на краю поляны.

— Тише, пожалуйста, — попросил Нихлас и продолжил с трепетом в голосе: — Не будем ей мешать…

Медленно, словно выходя из глубокой задумчивости, Марисса подняла голову, позволяя капюшону соскользнуть на спину. Крутые локоны чёрным водопадом рассыпались по спине.

В толпе тихо ахнули:

— Какая она красивая!

Марисса, как было неоднократно отработано, обвела зевак печальным, исполненным бесконечного терпения и бездонной тоски взглядом, ласково провела ладонью по хрустальному гробу, словно медля, словно оттягивая расставание…

— До встречи, — едва слышно прошептала она своему верному чудовищу — а потом продолжила играть свою роль — напустила на себя вид возвышенный и трагичный и медленно прошагала сквозь расступившихся зрителей.

— Вот это любовь, — всхлипнула в толпе какая-то дама, а кто-то другой шумно высморкался.

— Браво, леди Марисса, — скороговоркой прошептал ей Нихлас, когда она прошла мимо.

Девушка нахмурилась и поджала губы.

Изо дня в день она изображала скорбь по выдуманному возлюбленному, ожидая, что Нихлас вот-вот признается ей в любви. В конце концов, ведь это ради него она так старалась. Но Феллер-младший всё не торопился с признанием. Зато часто и охотно посылал хорошеньким девицам из числа гостей улыбку, которую, как считала Марисса, он дарил только ей.

Леди Марисса, верная подруга зачарованного принца, отличалась бесконечным терпением, ведь вот уже много лет изо дня в день она приходила к хрустальному гробу. Леди Марисса, младшая сестра барона Мейриса, таким легендарным терпением не отличалась.

Даже в ещё до-зимние времена в округе никогда не было столько народу! Глашатаи и трубадуры, нанятые братьями Феллер, разнесли истории о Снежном королевстве по всему свету, и заинтригованный свет решил во что бы то ни стало лично посмотреть на эти волшебные земли.

— Добро пожаловать в Снежное королевство! — десятки раз за день радостно приветствовали гостей в воротах города стражники, выряженные в дурацкую, но нарядную бело-голубую форму в снежинках.

— Лучшее консоме в городе! — зазывали посетителей в рест-о’раны.

— Самые необычные суйвениры! — заманивали их вывесками бутики.

— Самый жаркий хотэль города! Лохань горячей воды в ваши комнаты всего за десять минут!

— Бань… э-э… Сауны! Самые горячие сауны!

— Романтические прогулки на оленьих и собачьих упряжках! С музыкой!

— Ночные экскурсии к руинам ледяного замка Снежной королевы! Самые острые ощущения!

— Все пив-пабы города за одну ночь! Выпивка не ограничена и включена в цену тура!

И опьянённые атмосферой сказки и нескончаемого праздника, путешественники охотно покупали ненужные стеклянные гробики и дорогие кружки со снежинками и вкушали загадочное консоме, которое, вне всякого сомнения, на вкус было куда лучше обычно бульона. Они охотно катались на коньках, салазках и собачьих упряжках, затаив дыхание, обходили кругом останки ледяного дворца злой Снежной королевы и смахивали украдкой набежавшие слёзы, «случайно» заставая у хрустального леди Мариссу, такую хрупкую, красивую и печальную в своем мрачном чёрном платье и ярком алом плаще.

Для гостей Снежного королевства каждый день казался сказочным. Никто из них не задумывался, что стоит за фасадом этой сказки.

А за фасадом стояли местные жители, которые изо дня в день в поте лица мастерили стеклянные гробики и кружки со снежинками, мыли тарелки из-под консоме в рест-о’ранах, собирали испражнения за ездовыми собаками — и всё это так, чтобы не попасться на глаза гостям и не испортить им ощущение праздника. И всё это — с улыбкой на лице, на случай, если гости их всё-таки увидят.

И всё это — за хорошие деньги. По крайней мере, так им казалось поначалу. Пока местные жители не поняли, что хоть и прибыль у них пошла такая, какой прежде и не снилось, но и расходы тоже стали поистине сказочными.

— Вы продаёте тарелку бульона за два серебряных, — фыркали приезжие торговцы в ответ на возмущения ресто’раторов заоблачными ценами на товар. — Значит, вы можете позволить себе заплатить два серебряных за мешок картошки.

— Вы сдираете по тридцать медяков за кружку и по сорок — за никому не нужный стеклянный гробик, — говорили они суйвенирщикам. — Наверняка можете позволить себе отдать двадцать медяков за свечи.

И ошеломительная прибыль с суйвениров и жульенов с консоме тут же оседала в карманах приезжих торговцев. А точнее — в карманах братьев Феллер, потому что все приезжие торговцы работали на Сайрона с Нихласом и продавали феллеровские же товары.

Местный люд подходил к молодому барону, просил усмирить обнаглевших торговцев или пригласить других, которые не будут заламывать такие безбожные цены.

Местный люд не понимал, что молодой барон давно уже не правит городом — он был связан по рукам и ногам договором с братьями Феллер.

Поначалу Ингар пробовал говорить Сайроном и Нихласом. Однако братья его не слушали, их сложившееся положение дел более чем устраивало. А когда молодой барон пригласил в город других торговцев, готовых предложить более выгодные цены, братья извлекли всё тот же злосчастный договор и снова пригрозили законоведом и пунктами о нарушениях.

Шло время, Снежное королевство процветало, а город оказывался всё больше и больше во власти от братьев Феллер. И хотя Сайрон с Нихласом давно привыкли к деньгам и к могуществу, которое те давали, только в Снежном королевстве власть эта стала абсолютной. Вся округа на них работала, вся округа от них зависела, и власть эта ударяла в голову. Что братья ни захотят — то и делают, что не возжелают — то получат, хоть лучшие покои в баронском замке, хоть самое дорогое вино, хоть понравившуюся женщину. И никто и слова поперёк им не скажет, ведь это же они выстроили Снежное королевство, это они спасли округу от нищеты и вымирания. Местные жители им за это должны быть вечно благодарны! Да и просто должны.

— Ни за что! — возмущённо отрезал Ингар. — И не тыкайте мне этим своим договором, не пугайте меня своими законоведами. Ничего такого в договоре нет. А если вам так приспичило заделаться благородными, купите титул — и дело с концом, благо, денег у вас хватит даже на титул герцога.

Нихлас недовольно нахмурился. У него было очень плохое настроение — вчера его высокомерно отвергла приехавшая поглазеть на Снежное королевство красивая графиня.

— Чтобы я — да с неблагородным? С простым купчишкой? — фыркнула она — и тем ранила честолюбивого голубоглазого красавца в самое сердце.

И Нихлас вдруг понял, что, оказывается, остались ещё на свете вещи, которые он не купил. И одна из них — благородство.

— Купленный титул — это одно. А титул, полученный надлежащим путём — это совсем другое, — возразил Феллер-младший. — Купленный титул не сделает меня по-настоящему благородным.

— А женитьба на моей сестре сделает? — насмешливо спросил Ингар и снова повторил: — Ни за что.

— А вы подумайте хорошенько, господин барон, — не стал церемониться Нихлас. — Да, в договоре ничего такого нет, но я ведь и без договора вас разорить могу. Мы с братом построили парк, который вас кормит и поит — мы его можем и разрушить. И что вас ждёт без него? Да ничего! Нищета и голод, о которых вы, как я посмотрю, уже успели подзабыть — от хорошей-то жизни. От жизни, которую мы с братом вам дали. Так что подумайте, господин барон, хорошенько подумайте, стоит ли обнищание ваших земель руки вашей сестры. Тем более, — с самоуверенной ухмылкой добавил он, — Она сама давно обо мне мечтает.

— Уже не мечтаю, — раздался позади голос Мариссы.

Феллер-младший круто развернулся и послал девушке свою самую ослепительную улыбку. Он не знал, что Марисса уже давно устала ждать, когда же он признается ей в любви, уже с лихвой насмотрелась на то, как он улыбается хорошеньким посетительницам парка, и уже не раз слышала, как вечерами доносится из его покоев женский смех. И потому оказался совершенно не готов к тому, что его улыбка на девушку не подействует.

— Что ж, — пожал плечами Нихлас, быстро оценив ситуацию, — Ваши мечты, леди Марисса, никакой роли тут и не играют. Венчания проведём в это воскресенье, — распорядился он и послал ей ещё улыбку, только на этот раз — очень злую: — А если захотите свадьбу расстроить, подумайте прежде обо всех окрестных детишках, которых вы обречёте этим на голод и холод.

— Как я мог быть так глуп? — повторял Ингар, нервно расхаживая туда-сюда. — Как мог быть так слеп? Как не увидел, что нас покупают с потрохами?

— Ты думал о наших землях, — пыталась утешать его Марисса. — Ты думал о наших людях. Ты хотел нас спасти. Ты же не знал, что наши спасители окажутся такими… такими…

— Пусть делают что хотят, но я не позволю им заставить тебя выйти замуж! — запальчиво воскликнул молодой барон.

Марисса смотрела на него снисходительно, словно это она была старшей сестрой, а Ингар — неразумным младшим братом. Девушка понимала, что хотя никто не может силой заставить её выйти замуж за Феллера-младшего, она сделает это сама — она не позволит, чтобы из-за неё пострадали жители их земель.

Вечером накануне свадьбы Марисса убежала к гробу спящего чудовища — ей нужно было с кем-то поговорить. Кому-то выговориться. Кому-то поплакаться. И кто подходил для этой роли лучше, чем её самый старый, самый верный друг?

Марисса долго рассказывала спящему чудовищу о своих невзгодах, пеняла на двух злых братьев, захвативших из земли, на такого слишком умного старшего и слишком красивого младшего, а под конец, обняв крышку гроба и положив руки на холодное стекло, даже расплакалась от жалости к себе.

— Проснись! — умоляла она чудовище.

Девушка так долго рассказывала легенду о зачарованном принце, что и сама начинала понемногу в неё верить. А уж сейчас, в момент отчаяния, она всей душой желала, чтобы выдуманная когда-то братьями Феллер история оказалась правдой.

— Помоги мне! — просила она, то стуча кулаками по прозрачной крышке, то почти приникая к ней губами, чтобы чудовище её лучше слышало. Чтобы чувствовало её тепло… — Пожалуйста, проснись! Ты мне так нужен!

Спящее чудовище продолжало мирно спать в хрустальном гробу.

Холодный искристый снег укрывал Мариссу тонкой шалью, но она не чувствовала холода. Измученная горем девушка незаметно заснула рядом с хрустальным гробом, и снился ей прекрасный сон. Во сне она была большая-пребольшая, отчего братья Феллер сделались по сравнению с ней совсем маленькими. Сайран, увидев её, принялся икать от страха, а потом заплакал, будто малый ребёнок, а Нихлас вдруг весь как-то съежился, сморщился и покрылся пятами. Большая Марисса во сне наклонилась над крошечными братьями Феллер — и дунула на них, словно на две надоедливые пылинки. От её дуновения тут же поднялась белая метель — и закрутила, завертела братьев, затянула в свою снежную утробу — и унесла невесть куда.

А из белой круговерти ей навстречу вышел юноша с волосами цвета весеннего солнца и солнечными брызгами по всему лицу. И Марисса вдруг сразу поняла, что это — её спящее чудовище. Её заколдованный принц.

Это был счастливый сон.

…Нихлас проснулся с раскалывающейся от вчерашних весёлых возлияний головой и мыслью: «Сегодня моя свадьба!»

Приоткрыв глаз, увидел, что в покои уже прокрался сумрачный свет зимнего утра и нехотя заставил себя подняться из постели.

Разбуженная его движением, высокомерная графиня, которую он всё-таки уломал на интрижку, несмотря на всё своё неблагородство, довольно потянулась в пуховых простынях и улыбнулась Нихласу.

И вдруг пронзительно закричала, и, как была нагишом, выскочила из покоев.

Некоторое время оторопевший Нихлас с недоумением смотрел на дверной проём, в котором исчезла вопящая графиня, а потом, решив, что её испуг, вероятно, вызван его видом, бросился к зеркалу — что с ним не так?

Через мгновение вопил уже он. Из равнодушной блестящей поверхности на него смотрел сгорбленный, скособоченный карлик с реденькими волосами и выцветшими глазами. И даже белоснежных зубов, его гордости, его главного оружия у Нихласа не осталось — только какие-то желтоватые пеньки.

— Сайран! — испуганно заорал он и бросился в покои Феллера-старшего. Распахнул двери, ворвался внутрь — и замер, будто налетел на стену.

Феллер-старший сидел на ковре, возил туда-сюда ярко раскрашенные игрушечные салазки из суйвенироного магазина и сосредоточенно сосал большой палец. Время от времени вынимал его изо рта и, пуская слюни, словно годовалый младенец, говорил:

— Чух-чух!

— И вот так и сгинули без следа из наших земель злые братья, и никто никогда их больше не видел. И настали в наших землях счастливые времена, — торжественно закончила Марисса любимую сказку своей маленькой рыжеволосой дочки.

— А спящее чудовище? — сонно спрашивала малышка.

— А спящее чудовище по-прежнему спит в своём хрустальном гробу в чаще леса, — тихо отвечала Марисса. — И по-прежнему видит сны о зиме. И каждый день к нему приходит его лучший друг. Сидит рядом с ним и рассказывает ему сказки, чтобы ему не было скучно и одиноко…

Когда округа избавилась от братьев Феллер, на Ингара свалилось столько работы, что только успевай поворачиваться — управление «Снежным королевством» оказалось хлопотным занятием. У него совсем не было времени разбираться, почему это вдруг его сестра однажды настойчиво попросила отменить экскурсии к хрустальному гробу спящего принца, он просто согласился — и вновь обратился к насущным делам.

Прошли годы, лесные тропы к хрустальному гробу замело, указатели истёрлись, и новые приезжие уже и не знали, что раньше в «Снежном королевстве» желающих водили к спящему чудовищу. И даже местный люд уже почти позабыл про него и про то, что до сих пор никто так и не узнал, что оно из себя представляет и откуда взялось. Спит себе — и ладно. А что вечная зима — так с тех пор, как жизнь наладилась, она уже не донимала их так, как прежде. Притёрлись они к ней, приспособились, даже полюбили — ведь это благодаря ей есть у них кормящее их «Снежное королевство».

Однажды в зимний парк среди прочих гостей приехал молодой рыжеволосый и веснушчатый виконт. Увидел леди Мариссу — и влюбился без памяти. И был даже немного расстроен, когда их дочка родилась не черноволосой, как красавица-мама, а с такими же волосами цвета весеннего солнца, как у него самого.

Марисса только радовалась счастью, в котором жила и она сама, и вся округа. Однако даже в счастье, которое нередко делает человека эгоистичным, она никогда не забывала о спящем чудовище. Лучших друзей не забывают. Да и разве могла она его забыть — после того, как он помог ей с братьями Феллер?

Поначалу Марисса пыталась убедить себя, что произошедшее с Сайраном и Нихласом — просто случайность, и её сон у хрустального гроба совсем ни при чём. Однако год спустя, когда Ингар подхватил опасную инфлюэнцу, ту самую, от которой некогда умер их отец, и лекари всерьёз опасались за его жизнь, Марисса прибежала к спящему чудовищу и снова провела ночь рядом с хрустальным гробом. И снилось ей, что Ингар жив и здоров, что он улыбается ей и кружит её в танце.

На следующее утро барон пошёл на поправку.

Тогда-то Марисса и поняла тайну спящего чудовища. И донимавшие её прежде вопросы разом перестали её волновать. Кто бы ни было это чудовище, откуда бы ни явилось — это неважно. Главное, что пока оно здесь, пока оно спит и видит свои холодные сны, в их землях будут царить зима, а, значит, процветание и покой.

Лишь бы только не заснул рядом с ним тот, кому будут видеться страшные и жестокие сны…

Изо дня в день, из года в год Марисса преданно навещала поляну с хрустальным гробом, но ночи там больше не проводила. Со всеми неурядицами и досадными неприятностями они справятся и сами, а если за каждой мелочью прибегать к чудовищу, так это всё равно что использовать его. А друзей не используют. Друзей просят о помощи, когда случается по-настоящему серьёзная беда — и тогда друзья помогают.

И потому Марисса просто приходила на белую поляну, присаживалась у хрустального гроба и тихонько разговаривала со своим лучшим другом. Рассказывала ему о горестях и радостях, о серьёзном и о безделице, о важном и о смешном. Рассказывала обо всём.

И радовалась тому, что чудовище продолжало мирно спать и видеть сны о зиме.

Кто не мечтал быть котом? Нет, я понимаю, о таком вслух не говорят. В таком не признаются. Мы — мыши. Дети Света. Хранители Договора. И так далее.

Но всё же. Загляни в голову самому святому мышиному старцу, уверен, долго искать не придётся. Её — мечту родиться котом.

Жизнь мыши адский труд, к тому же — труд неблагодарный. Путь мыши полон ловушек, ненависти и презрения. Но свою задачу — хранить Договор — мы выполняем исправно. Хоть и приходится нам несладко.

А кот? В наше время, будем честны, у кота не жизнь, а сметана. Кто видел этот Мрак, кто его щупал? Я — нет. Иной раз выбираюсь, конечно, под ночное небо. Почтить память предков. Сов послушать. И вот что я вам скажу: не страшно. Ни капельки.

Хвостат, хранитель Договора, учит, что если и был когда-то в древности Мрак — тот самый, который Создатель отделил от Света — так нет его давно. Сгинул, растворился и стёрся, оставив вместо себя равнодушную серую ночь. Хвостаст — воплощение мудрости. Такого не слушать — себе дороже.

Но я судить не берусь. Тем более — с моим мышиным зрением.

Зрения моего, впрочем, хватает, чтобы разглядеть счастливую кошачью долю. И нет-нет, да и позавидовать.

Котам хорошо.

Котов люди любят и ценят. Сами, может быть, не знают, за что. Котам ставят памятники, кое-где им, говорят, даже поклоняются. Нет, я поклонов не жду. Честно. Но от благодарности не отказался бы. Короткое же слово, несложное — спасибо. Нет, не дождусь. А дождусь — веника. Мышеловки. Отравленного сыра.

Коты живут в десять раз дольше мышей. Научный факт. Таких как я Рифмоплёт пережил сотни, а то и тысячи.

Но теперь наш кот выбыл из строя, причём самым подлым образом. Не подготовив замены. Вспоминая спокойную жизнь, которую вели мы в лучшие дни, при Рифмоплёте, я задумываюсь: знает ли он, что творят котята, оставшиеся без присмотра? Ведь это, между прочим, его прямая обязанность — вразумить младших товарищей и вбить в них когтистой лапой науку о Договоре.

Беда в том, что Рифмоплёт безумен. Безумен окончательно и бесповоротно. Хвостат-то когда ещё это предсказывал. И вот оно, сбылось.

Безумие — страшная штука, заразная. Взять хотя бы друга моего, Ушаста. Сгинул в считаные часы — в конвульсиях и горячке. Кот, конечно, посильнее будет. Вон уже сколько держится.

Но мне от этого не легче. Потому что сторожить его сегодня — моя очередь.

Серой тенью пристраиваюсь на посту за трубой. Впереди бессонная ночь — серьёзное испытание для мыши. А уж ночь наедине с безумным умирающим котом — что может быть хуже? Разве что — Мрак. Что бы там ни говорили Хвостат и мой собственный опыт, я всё-таки побаиваюсь. Уши трясутся — кому расскажешь, засмеют.

Жить Рифмоплёту осталось недолго. Даже по нашим мышиным меркам. Уже месяц лежит он на крыше почти без движения. Находит в себе силы подняться только дважды в день. Утром Рифмоплёт спускается на чердак, чтобы встретить Хозяйку, которая приносит ему молока. Вечером провожает солнце. Вот как сейчас. Надо признать, его чёрный силуэт, подсвеченный закатными лучами, смотрится величественно и грозно. Может, за это их люди ценят? За величие?

Когда солнце скрывается за лесом, а воздух делается чёрным, Рифмоплёт устало сворачивается клубком. Всё, кажется, спит.

Эх, мне бы его счастье. Впрочем, какое уж тут счастье. Из своего убежища я отлично чувствую запах скорой смерти.

— Эй, мышь. Подойди ближе, мышь.

Не спит, подлец.

Я, конечно, не отвечаю и не двигаюсь с места. Инструкции строго-настрого запрещают приближаться к Рифмоплёту, слушать его и особенно — вступать в разговор. Нельзя выдавать своё присутствие Объекту. Объекту! Так смешно формулировать умеет только Полухвост.

Но дело, конечно, не в инструкциях. Дело в Ушасте. Слишком хорошо я помню, во что превратился мой доверчивый друг после разговоров с котом. Безумие заразно. Нет уж: ни шага, ни слова.

— Не бойся, — говорит Рифмоплёт. — Я тебя не съем.

Смешно. Рифмоплёт не способен даже вылакать молоко, которое оставляет ему Хозяйка. Куда ему справиться со мной.

— Можешь не отвечать, мышь. Я слышу твои мысли. Ты напуган.

Три раза ха-ха. Мысли он слышит. Лапку не проведёшь такими фокусами. Лапка, кстати, это я и есть.

— Лапка? Приятно познакомиться, Лапка. Моё имя ты знаешь.

Ох ты ж, мышиный бог! И правда, слышит. Бежать, бежать отсюда! Но я только крепче прижимаюсь к кирпичу, на котором устроился. Я мышь, дитя Света. Меня не так-то просто напугать.

— Не дрожи, Лапка. Я тебя не обижу.

Не отвечать. Не думать. Тише мыши, кот на крыше, а котята ещё выше.

— Куда уж выше. Сам подумай. Некуда выше. Разве что — на небо. Впрочем, они это скоро устроят.

Они?

— Вы. Мыши.

Я понимаю, куда он клонит, и мысленно кручу хвостом у виска. Кот и вправду безумен. Мыши никогда не пойдут на такое.

Признаю: котята здорово меня нервируют. Да что там — нервируют. Будем честны. Я их ненавижу. У меня для этого поводов предостаточно, но главный, конечно, — Камышик.

Котята — милое слово, уютное. Оно про полосатые комочки шерсти, которые так забавно делают свои первые неуверенные шаги. Нашим полосатым комочкам — Снежинке и Мурзику — уже по пять месяцев. Между собой мы зовём их Убийцей и Палачом. Пять месяцев, только подумайте! Треть мышиной жизни. В таком возрасте всякий уважающий себя кот обязан знать и чтить Договор. Но нам достались какие-то дикари.

С каждым днём нас всё меньше. Котята исправно душат мышей одну за одной, сея страх и панику. Сероух, Валенок, Кубышка… Мы помним имена наших героев. Неделю назад в этот список попала и моя Камышик.

Но убить их? Только безумец может подумать, будто мы на такое способны.

У мышей есть предназначение. И мы никогда ему не изменим.

— Правда? Расскажи, что ты знаешь о мышином предназначении. Вместе посмеёмся.

Ох, я и забыл, что этот подлец меня слушает.

Тише, мыши, кот на крыше, а котята ещё выше…

— Кто тебя научил этой считалочке?

Считалочке меня научил Хвостат. Но коту-то какое дело?

— Такое, что эту считалочку Хвостату рассказал я сам. Очень, очень давно. Даже по вашим мышиным меркам.

Нашёл чем гордиться. Это как если бы я хвастался цветом шерсти, а Полухвост огрызком хвоста. Ну да, кошки живут дольше. Я, кажется, уже упоминал об этом.

— Кошки, — тихо говорит Рифмоплёт. — Кошки, а не мыши. Спроси у Хвостата, сколько ему лет.

Лет! Смешно пошутил. С чего бы мышам возраст годами измерять?

Вот мне, например, двести восемнадцать дней. Солидный возраст, между прочим. Жизнь, считай, перевалила за половину. А Хвостату… Хм. А ведь и правда — сколько ему? Дед мой, Слоник, родился уже при Хвостате. Это я точно знаю, потому что имя деду Хвостат и придумал, а уж дед ему это потом всю жизнь припоминал. Нелепость же неимоверная: мышь по имени Слоник. Дед мой, надо сказать, был долгожитель, седьмую сотню дней разменял, прежде чем…

— Я помню Слоника. Славный был мышонок.

Тут я не выдерживаю, говорю:

— Ещё бы тебе не помнить. Сам же его и съел. Вкусно было?

Не отвечает.

Здесь я, конечно, неправ, признаю. Рифмоплёт мышей не обижает, чтит Договор. Полухвоста того же кто из мышеловки вызволил? Он, Рифмоплёт. Так что про деда — это я напрасно. Сам он к коту пошёл, когда смерть почуял. Не хотел умирать в норе. Упрямый был, зараза.

Но это не повод разговаривать с котом. Нет, не повод.

Спать-то как хочется! Надо двигаться, вот что. А двигаться запрещают инструкции. Но, посудите сами, что лучше — нарушить инструкции или уснуть на посту?

Осторожно огибаю трубу — с той стороны, которая подальше от кота. Пробежаться по крыше туда-обратно. Большего мне не нужно.

Тише мыши, кот на крыше…

Кот. На крыше.

Он появляется из темноты, как айсберг из тумана (это я, опять же, от Хвостата нахватался). Мышиный бог! Замираю на месте, жмусь к черепице. Убежал бы, врать не стану. Да только лапы отнялись от страха.

Кот, которому положено лежать без движения в нескольких метрах отсюда, возвышается надо мной грозной тенью. Вот и смертушка твоя пришла, Лапка.

Кошек я не боюсь. Точнее — не боялся прежде. Но три недели террора, который устроили нам убийца Снежинка и палач Мурзик, кого угодно научат уму-разуму.

— Террор? Так вы это называете? — кот смеётся. Хрипло, страшно. Или это не смех, а кашель? — Готов поспорить, этому слову тебя тоже научил Хвостат.

Так и есть, что правда — то правда. Мы, мыши, учёных слов не знаем, разве что Полухвост иной раз выпендрится, да всё не к месту. Но Хвостат — другой. Образованный, всезнающий. Ну, на то он и Хранитель Договора.

— Именно террор, — говорю. — А как называешь это ты?

Заговорить ему зубы и сбежать.

— Я называю это инстинктом, Лапка. Слышал такое слово? Кошки должны есть мышей. Это наша природа.

— Но ты никогда не был таким! — возражаю.

— Был, Лапка. Был. Неразумным котёнком, который ничего не знает, кроме своих инстинктов. Меня изменил Хранитель Договора. Не Хвостат, конечно. А его предшественник. Который, в отличие от Хвостата, следовал своему предназначению и помнил о долге. Помнил, что единственный способ для кошки получить разум, осознать себя и своё место в мире… — кот умолкает. Уснул он там, что ли?

— Что за способ?

Не отвечает.

Внезапно я понимаю, что голос Рифмоплёта звучал оттуда, где ему и положено быть. Из-за моей спины.

А кто же тогда передо мной? Другой кот? Почему не двигается? Очень это подозрительно.

Говорят, любопытство сгубило кошку. Может, правда. Какую-нибудь одну, особо знаменитую. Но сколько оно перегубило мышей — я и чисел таких не знаю. Вот ведь, даже пословицу — и ту кошки у нас отобрали.

Непослушными лапами делаю шаг, ещё один. Кот — ни с места. Есть в нём что-то неуловимо неправильное.

Принюхиваюсь. Вот оно: я не чувствую его. Ни запаха, ни настроения. Ничего.

Тьфу ты. Да он же не настоящий! Силуэтом — кот. А внутри пустышка.

— Очень простой способ, — это снова Рифмоплёт. Говорит устало, ровным, затухающим голосом. — Очень простой.

— Съесть тысячу мышей?

— Одну. Всего одну, Лапка. Хранителя Договора.

Тут я так и присел. Нет, вы сами посудите: Хранителя Договора — съесть. А мы, простые мыши, значит, молча стоим в сторонке и смотрим. Не слишком ли широко он свою кошачью варежку-то раззявил? А с другой стороны посмотреть: будь это правдой, знай Хвостат, что одной его жизни достаточно, чтобы спасти всех нас и остановить убийства — разве не пошёл бы он на такую жертву? Я бы, например, пошёл без сомнений.

— Ты другой, Лапка. И Ушаст был другим. Думаешь, почему Хвостат не выходит из норы с тех пор, как в доме появились котята? Он слишком долго жил. И хочет прожить ещё дольше.

Мышиный бог! Зачем я его слушаю? Безумец — он безумец и есть. Может, я и сам уже. Того. Вернусь в нору и забьюсь в конвульсиях, как Ушаст.

Кот не отвечает. Кажется, снова уснул. Прислушиваюсь. Дыхание тяжёлое, хриплое. Точно кот не спит, а тянет на своём хребте целый мир.

А мне теперь что делать? Надо двигаться. Очень уж зябко и шерсть дыбом.

Смотрю на силуэт искусственного кота, мёртвой тенью зависшего надо мной. Что же оно такое, этот псевдокот?

Ловко взбираюсь по суставчатой деревянной лапе. Отверстие в боку — идеальная ловушка для глупой мыши. Страшно! Но любопытство не победить. Ныряю внутрь. Оглядываюсь. Рычаги какие-то. Педали. Ремни. Колесо. Знаю я эти колёса. В таких мыши бегают. Зачем — не спрашивайте. Мир полон нелепостей.

Вроде этого деревянного кота.

— Ничего не трогай там, Лапка, — доносится снаружи глухой голос Рифмоплёта. — Если не хочешь повторить судьбу Ушаста.

Настораживаюсь. При чём здесь Ушаст?

— Он его построил. Деревянного кота. Талантливый был мышонок.

Рифмоплёт не врёт по крайней мере в этом. Запах Ушаста почти выветрился, но здесь, внутри, его ещё можно различить. Вот так номер! Куда катится мир, если мыши — мыши! — принялись строить памятники котам?

— Это не памятник, Лапка. Это оружие. Глупый маленький Ушаст. Хотел меня защитить.

Ну вот, опять он за своё. Мышь строит оружие, чтобы защитить кота. От чего, спрашивается?

Кот не отвечает. Только ведь особых талантов не требуется, чтобы приложить хвост к хвосту. Я-то, в отличие от других, хорошо слышал, что именно шептал несчастный Ушаст в предсмертном бреду. Там только одно слово-то и было.

Мрак.

До чего страшное слово! Хвост сам собой принимается отстукивать чечётку по деревянной поверхности.

Спокойно, Лапка. Спокойно. Смотри: ты на крыше. Рядом с котом, который, если верить Договору, каждую ночь один на один встречается с самым страшным, что только есть в этом мире. Вот ты, Лапка, вот кот, вот ночь. А Мрак? Нет его. Сгинул. Точка.

— Не верь Хвостату, Лапка. Ни единому слову не верь.

— А кому верить, тебе, что ли? — не выдерживаю я. — Как поверил тебе Ушаст?

— Мне жаль Ушаста. Он не заслужил такой участи. Но это был его выбор.

Рифмоплёт устало умолкает. Дышит хрипло.

Я выбираюсь из деревянного нутра искусственного кота. С тревогой смотрю на чёрное небо. Тоненький серп луны кажется таким беззащитным. Может, это и не так плохо, что зрение у меня неважное. Нет уж, нет уж. Никакого Мрака. Отработаю сегодня смену, и больше сюда ни одной лапой. Пусть Хвостат сам сторожит кота, если такой умный.

Когда на востоке показываются первые лучи солнца, и я собираюсь уходить, Рифмоплёт открывает один глаз.

— Прощай, Лапка. Следующей ночью я умру, — говорит он. — А котята не доживут и до ночи.

Обычно я сплю не дольше часа к ряду. Но после ночного бодрствования просыпаться никак не хочется. В моём сне жива Камышик, мы с ней сидим в уютной норке, и всё по-прежнему.

— Вставай, Лапка! Вставай! Хватит дрыхнуть! — суровый голос Полухвоста вырывает меня из эфемерных объятий Камышика. Пробормотав что-то невразумительное, я переворачиваюсь на другой бок, в надежде, что Полухвост оставит меня в покое, но тот упрям. Он ведь и полхвоста потерял из-за того же. Из-за упрямства!

— Люди ушли. Пора.

И тут я, как говорится, сразу настораживаюсь. С чего это его вдруг волнуют передвижения людей? Куда это, позвольте спросить, пора?

Поднимаюсь. Смотрю. Бегут! Все бегут. Стройными рядами мыши спешат наверх. В дом.

Волна подхватывает меня и уносит за собой. Что тут поделаешь? Все бегут — и я бегу. Бегу и слушаю.

— Трое за ночь! Невиданно!

— Как будто мало им было Вышеуха!

— Я сам видел, как Мурзик истязал Коврижку. Настоящий палач! Когтем подцепляет, подбрасывает и ловит. Тошнотворное зрелище!

— Правильно Хвостат говорит. Пора! Пора их давить.

Голова кружится. От бега, от разговоров. И главное, от того, что сам я едва сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть лозунг в поддержку происходящего. Это — действие толпы. Феромоны и прочая научная ерунда.

— Что происходит? — кричу я соседу, седому Прыгуну. — Куда бежим?

— Ты что же — Хвостата не слышал? — укоряет Прыгун. — Хотя я, когда молодой был, тоже все эти собрания страсть как не любил.

Толпа оттесняет меня от Прыгуна, но я слышу, как хриплый голос его вплетается в общий мышиный хор:

— Смерть котятам!

— Смерть убийцам и палачам!

Бочком, бочком, проталкиваюсь в сторону и ныряю в ближайший поворот.

Так, сначала отдышаться. Оглядываюсь. Мыши стройными рядами проносятся мимо.

Что, кот тебя дери, происходит? Кружной тропкой выбираюсь из-под плинтуса, короткая перебежка — и вот уже я ловко карабкаюсь наверх по портьере.

Устраиваюсь на карнизе.

Смотреть отсюда бессмысленно. Но слух и обоняние меня не обманут.

Тёмная громада справа — книжный шкаф. Любимейшее место! За ним, за шкафом проложена, можно сказать, настоящая мышиная магистраль. Первый путь к безопасности, если попал в передрягу. Да и в шкафу пересидеть всегда можно, в культурной атмосфере классической литературы. Сам я по книгам не большой специалист, но тот же Ушаст, помню, очень их уважал.

Именно туда только что едва не принесла меня мышиная волна. Что они задумали?

Там, за шкафом — все. Я отличаю их по шороху. Мыслей, конечно, не слышу, куда мне. Но эмоции — вот они. И запахи. У каждого — свой, особенный. Я чувствую их все вместе и каждый в отдельности.

Вот только Хвостата там нет.

А ведь Рифмоплёт был прав. Теперь, с появлением котят, Хвостат стал особенно осторожен. Отсиживается в норе и вещает. Собрания устраивает. Неужели это правда? Неужели достаточно Мурзику и Снежинке съесть одного только Хвостата — и убийствам конец?

Не мне, конечно, судить. Но если в этом кошачий инстинкт… Если это — самая суть Договора… Почему Хвостат медлит?

Трусость не к лицу мыши.

Хотя я и сам хорош. Пока мой народ в едином порыве собрался вершить историю, я, поджав хвост, сижу на карнизе.

Ой. Началось. Этот скрип ни с чем не спутаешь. Скрип когтей Снежинки по паркету. Пока ещё не здесь, пока ещё в соседней комнате. Вжиххх! Ага. Снежинку занесло на повороте, половик, потревоженный кошачьими лапами, сминается в гармошку и летит прочь.

Приближаются.

Первым вбегает Полухвост. Отсюда, с карниза, не разглядеть, конечно. Но я чувствую: это он. По прямой линии, без сомнений и раздумий — к шкафу. По корешкам, с одной полки на другую, всё выше и выше.

Следом влетает Снежинка. Мурзик — за ней. Все в сборе, представление начинается.

Слышу дружное копошение за шкафом. Мышиный бог! Я знаю, что сейчас будет. Мыши, забираясь друг другу на спины и головы, втискиваются между стеной и шкафом. Тяжелее всего приходится нижним. И шансов выжить у них немного. Я чувствую воодушевление, которое переполняет моих товарищей. Такова мышиная доля — короткая жизнь и быстрая смерть.

Они знают о своей участи, но никто не ропщет. Сила воли и уверенность в своей правоте — это всё, что есть у нас, мышей.

У всех, кроме меня.

Я — дезертир. Сижу в стороне и наблюдаю. Меня переполняет злость. На себя. На товарищей, которые задумали преступление. И на Хвостата, который их вдохновил, а сам отсиживается в безопасности.

В каждый следующий ряд втискивается всё больше мышей. Вот их уже по трое между стеной и шкафом. По четверо. Шкаф, скрипя рассохшимся деревом, начинает крениться.

Снежинка и Мурзик, увлечённые охотой, не чувствуют опасности. Разрывая когтями корешки книг, они ползут всё выше. Полухвост то и дело появляется у самых кошачьих морд и тотчас удирает на безопасное расстояние.

Ловушка вот-вот захлопнется. Секунда-другая — и шкаф рухнет. Котята умрут.

Мелькает нелепая мысль: Камышик будет отмщена. Не такими ли доводами увещевал мышей Хвостат, пока я отсыпался после ночного дежурства?

«Всё, как я говорил, мышь. Они убьют их».

Прочь из моей головы, Рифмоплёт!

«Котята умрут. А следом и я. Договор будет разрушен».

Мышиный бог! Что же мне делать?

Это происходит само собой. Я прыгаю с карниза на портьеру и в одно мгновение оказываюсь внизу. Кричу:

— Эй, кошки!

Котята не понимают слов. Мы ведь пробовали с ними разговаривать. Мы слишком привыкли к разумности Рифмоплёта. Камышик вообще была уверена, что разговаривать с ними, с котятами, следует почаще. Она рассуждала так: если кошки живут дольше, то и разум в них просыпается медленнее. Может быть, наш долг — помочь им? А мы просто забыли?

Милая, добрая Камышик. Ты рассказывала Снежинке о долге и предназначении, когда она загнала тебя в угол?

— Эй, кошки!

Мои слова для них только писк. Писк маленькой, нахальной и очень желанной добычи.

Первым меня замечает Мурзик. И тотчас забывает о Полухвосте. Вот он уже на полу, крадётся. Снежинка замирает на мгновение, но именно сейчас Полухвост скрылся где-то среди толстых томов русской классики. А я — вот он. Здесь.

Снежинка выбирает меня.

Теперь я не просто дезертир. Теперь я предатель.

Котята опускаются в охотничьи стойки. Прижимают головы к лапам. Монотонно виляют задами, примериваясь. Я не двигаюсь. Жду.

— Что ты делаешь, идиот?! — это Полухвост выглянул из укрытия. — Беги сюда!

Ничего, Полухвост, ничего. Я постою.

Не двигаюсь. Рано. Я должен быть уверен, что они не отвлекутся снова на Полухвоста, когда я убегу.

Кого я обманываю? Никому ещё не удалось убежать Снежинки и Мурзика.

Ничего. Ничего. Нужно просто выманить их в другую комнату. Подальше от шкафа, который вот-вот рухнет.

Дальше события сворачиваются в хаотический клубок, в котором всё происходит одновременно и всё связано со всем.

Во-первых, котята прыгают. Время замирает, и я завороженно слежу за приближением моей смерти. Красота и ужас, иначе не описать.

Во-вторых, медленно и неумолимо падает шкаф. Одна за другой сыплются книги, распахиваясь на ходу, точно диковинные разноцветные птицы.

В-третьих, неведомая сила толкает меня в бок, и я чувствую себя то ли книгой, то ли птицей: лечу.

Время ускоряет свой бег в тот самый момент, когда я ударяюсь о стену, отскакиваю и инстинктивно, знакомым путём, отбегаю к портьере.

Оборачиваюсь и вижу: Полухвост.

Вот кто отбросил меня в сторону. Глупый Полухвост пришёл мне на помощь. Спас дезертира и предателя. Ценой своей жизни. В этом сомнений нет: его догоняет Снежинка. В отличие от Мурзика, она предпочитает обходиться без прелюдий. Кошачьи челюсти смыкаются на шее моего друга.

И в этот же момент котят настигает возмездие. Одна за другой пикируют на них птицы-книги, точно направленные неистовой ненавистью мышиного народа.

Занавес.

* * * Только, мыши, бояться не кошек надо. Знайте, мыши, страшнее всего на свете мрак. Он рядом. В мышиные спины дышит, в мышиные души тянет соблазна коварные сети.

— Я видел ночь. Ничего особенного. Воздух становится чёрным и свежим. Луна режет небо острым серпом.

— Ничего ты не видел, Лапка. И ничего не знаешь о Мраке, — Рифмоплёт смеётся. Но в смехе этом — сплошная печаль. Мы с ним сидим почему-то в огромных человеческих креслах. Кот ловко тасует колоду карт и принимается раскладывать пасьянс.

Это правда. Я ничего не знаю о Мраке. Но могу кое-что рассказать о пустоте. Пустота занимает место, где только что билось сердце, когда ты видишь, как гибнет в зубах чудовища друг. Гибнет, спасая тебя, дезертира и предателя. Пустота эта растёт и множится, превращаясь в серые тени товарищей, которые смотрят на тебя с презрением и сочувствием.

Открываю глаза и понимаю, что это был только сон. Но кошмар продолжается здесь, наяву. Прошлого не отменишь.

Что мне теперь делать, мышиный бог? Что дальше?

Я сижу на карнизе и сквозь полудрёму, то и дело проваливаясь в сон, наблюдаю, как Хозяйка с внучкой прибирают устроенный нами хаос. Находят за шкафом гору мышиных трупов. Девочка выбегает из комнаты. Мёртвых мышей испугалась — бывает же!

Ну вот, пожалуйста. Хозяйка обнаружила нашу трассу под плинтусом. Придётся пользоваться менее удобными ходами — жизнь усложняется.

О чём ты думаешь? Только что из-за тебя погиб друг. А сам ты, кажется, сошёл с ума. И вот ещё что, дорогой Лапка: у тебя больше нет ни дома, ни родных.

И ради чего? Ради котят?

Возвращается хозяйкин муж с отчётом: оставил котят у ветеринара на ночь. Ничего серьёзного. Будут жить. Хорошая ли эта новость? Я не знаю. Я теперь ничего не знаю.

Закат. Скоро ночь. Ничего я здесь, на карнизе не высижу. Нужно идти вниз. Я дезертир и предатель, и я отвечу за своё преступление. Но сначала за свои преступления ответит Хвостат. Если Рифмоплёт не безумец и не лжец.

Проверить легко. Лапы сами несут меня на крышу.

На посту, который ещё вчера был моим, — никого.

— Ему не нужны свидетели, — кот сидит на краю крыши. Смотрит на заходящее солнце. — Уходи, Лапка. Сегодня будет страшно.

Вообще-то, мог бы и поблагодарить меня. Я спас его чёртовых котят. Но у котов нет благодарности.

Злюсь. Нет, не злюсь даже. Я в ярости.

— Ты втянул меня в это. А теперь, значит — уходи, Лапка? Сегодня будет страшно, Лапка! Тоже мне — одинокий герой. Спаситель мира.

— Я последний. Ты ведь не знал об этом, правда?

— Ничего ты не последний, — бурчу. — Живы твои котята, если хочешь знать. И даже почти здоровы. Книжек только обчитались слегка.

— Ты не понял. Я последний кот, в котором есть память о Договоре. А вы — последние хранители Договора.

— Ерунда! В мире тысячи домов, и в них живут тысячи мышей!

— Когда Хвостат убьёт меня, Договор будет разрушен. Завершится эпоха. Коты, конечно, не бросят людей. Их жизнь — борьба. Их предназначение — охранять человека от Мрака. Но без разума и без памяти коты обречены на поражение. Мрак победит. Свет проиграет. Всё. Конец сказки.

Всю эту пафосную ерунду я, конечно, пропускаю мимо ушей. Сейчас меня интересует только Хвостат. Если он появится — значит, Рифмоплёт прав. Я очень надеюсь, что это не произойдёт, и завтра мне будет стыдно за мои подозрения. Пусть мир останется прежним, простым и предсказуемым. Не приходи, Хвостат.

Но я должен быть готов ко всему.

Деревянный Кот, которого построил Ушаст, стоит на прежнем месте. Забираюсь внутрь. Чувствую себя, честно говоря, нелепо. О чём думал Ушаст, сооружая эту штуковину? Ох и наворотил, изобретатель. Колесо. Рычаг. Педаль. Как эта штука работает?

— Осторожнее, Лапка. Если ты заведёшь эту игрушку и останешься внутри, если хотя бы понарошку сделаешься котом, тебе придётся увидеть Мрак глазами кота.

— Я, пожалуй, рискну.

— Твой друг Ушаст уже рискнул однажды. Вспомни, что с ним стало. Мыши не готовы к такому испытанию.

Выглядываю наружу.

Солнце село. Вроде бы ничего не изменилось. Ночь как ночь. Только луны нет, даже того тоненького беззащитного серпа, который я видел вчера. Небо затянуто чёрными тучами. Холодает. Где-то внизу стрекочут сверчки.

Рифмоплёт устало ложится на крышу.

— Уходи, Лапка. У мышей короткая память. Они тебя простят.

Зачем же нас — с нашей короткой жизнью, с нашей короткой памятью — выбрали хранить Договор? Взяли бы черепах или китов. Вот у кого и жизни, и памяти на тысячу мышей хватит.

— Тысяча — это самое большое число, которое ты знаешь? — смеётся кот.

Шат-шат-шат. Я знаю этот звук. Мышь поднимается по чердачному ходу. Я знаю этот запах. Хвостат. Я чувствую его настроение. Кот был прав. Хвостат идёт убивать.

Что-то разбивается во мне от этого звука, от этого запаха и от этой правды. Вдребезги. Надежда, что всё будет по-прежнему? Вера в мышей?

Поднимайся, Хвостат. Я жду, и у меня есть для тебя сюрприз.

Только вот понятия не имею, как заставить ожить этот деревянный памятник.

Постойте-ка. Есть идея. Забираюсь в колесо. Беги, Лапка, беги.

«Достаточно», — шепчет в голове призрачный голос.

Кто это? Мало мне безумного кота, теперь ещё и голоса в голове!

«Достаточно. Начинай представление».

Это Ушаст. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Просто знаю. Выпрыгиваю из колеса — прямо на огромную педаль, которая больше всего похожа на мышеловку. И чувствую: ожил. Деревянный Кот ожил. Лёгкая вибрация сотрясает его нелепое туловище. Где-то за моей спиной гудит мотор. Разжимается пружина.

Деревянный Кот начинает движение. Самое время. Из-за трубы появляется Хвостат.

И тотчас отбегает назад, ошеломлённый. Да уж, эта деревянная игрушка производит сильное впечатление. Мысленно издаю грозный кошачий рык.

Шаг, ещё один.

Хвостат пятится. Я наступаю. Лёгкая победа!

И сейчас же, точно в насмешку над моей радостью, всё меняется.

Может быть, самый страшный звук, который я слышал в жизни: с хрустом взрывается лампочка фонаря, который освещал двор перед домом.

Где-то вдалеке одно за одним гаснут окна. Мир погружается во Мрак.

Я не испугаюсь. Я не испугаюсь. Я не испугаюсь.

Деревянный Кот замирает на месте, скрипит и воет суставами. Точно чувствует приближение Мрака так же, как я.

Ну же, котик. Не сдавайся.

Прыгаю на педаль снова, и понимаю: всё. Точка. Пружина закончила свой короткий путь. Мотор моего деревянного рыцаря умер.

Слышу хриплый стариковский смех Хвостата.

— Какие ещё сюрпризы ты приготовил, Рифмоплёт? Может быть, здесь прячется игрушечная лошадь? Слон? Или всего лишь одна маленькая мышка? Это ты, Лапка? Выходи, поговорим.

Не слушаю. Прыгаю в колесо. Бегу. Хвостат не двигается с места: боится Деревянного Кота. Трусишка.

— Мы ведь с тобой мыши, Лапка. Мы должны держаться друг друга.

Так, хватит колеса, теперь педаль. А Хвостат продолжает гнуть своё.

— Не знаю, что рассказал тебе Рифмоплёт, но верить этому никак нельзя. Он безумен. Вспомни, что он сделал с Ушастом.

— Например, он рассказал мне, что ты живёшь слишком долго, — кричу я и прыгаю на педаль. Ничего. Прыгаю ещё раз. Тишина.

— Это, кстати, правда. Живу. И доволен этим. А ты? Хочешь жить долго? Хочешь быть хозяином мира? Это просто. Надо только убить кота. Скажи ему, кот. Скажи, что это правда.

Самонадеянный старик. Не думает же он, что я стану слушать его глупую ложь?

— Нет, Лапка. Он не лжёт.

Зачем ты это сказал, Рифмоплёт? Думаешь, мне будет легче от такой правды?

— Прости, Лапка. Кошки не умеют лгать.

Что вы знаете о страхе? Если вы не были мышью, если не случалось вам один на один остаться с настоящим Мраком, вы не знаете о страхе ничего.

Вы думаете: вот она темнота. Темнее уже быть не может.

Может.

Мрак, это когда тьма становится такой густой, что её можно пить. Когда тьма заполняет собой всё. Даже тебя. Заполняет и выедает изнутри. Шепчет: сдайся, Лапка, стань моим. Мысли вязнут в чёрном болоте, и ты перестаёшь принадлежать самому себе.

Но страшнее всего соблазн.

Мир несправедлив. Здесь всё устроено для удобства и счастья людей. Здесь всё устроено для удобства и счастья котов. Мышам остаются только страх и долг.

Жизнь мыши коротка, и в ней нет места счастью. Почему?

— Кот умрёт. Ты это знаешь. Я это знаю. Этого не изменить. Но если ты позволишь мне убить его… Ты ведь даже не должен делать этого сам. Просто отойди в сторону. И тогда миром будут править мыши. Мы получим всё, что отняли у нас люди и коты. Просто не мешай.

Не мешать — это так легко. В конце концов, что я могу? Деревянный Кот умер. Стал тем, кем и должен быть согласно законам природы. Детской игрушкой.

А я тону. Тону в этом бесконечном Мраке.

Кажется, не бывает цвета чернее чёрного. Но вот он, вот же он. Как его назвать?

Ослепительно чёрный?

— Так что, мы договорились, Лапка? Вот и славно. Вот и ладушки.

Слышу, как Хвостат приближается к Рифмоплёту. Тот презрительно молчит.

Не мешать — это так просто.

Преодолевая густой Мрак внутри и снаружи, выкарабкиваюсь из Деревянного Кота. И прыгаю, заслоняя кота настоящего.

Хвостат ухмыляется.

— Ты сделал свой выбор, Лапка. Мне жаль.

Ничего ему, конечно, не жаль. Старый лгунишка.

Вы когда-нибудь видели мышиную драку? Интересного мало. Со стороны это похоже на забавную игру малышей, ничего серьёзного.

Я вгрызаюсь Хвостату в глотку изо всех сил. Сил у обыкновенной мыши не слишком много, а у меня — и того меньше. Но я держусь. Подбадриваю сам себя: неужели я против древнего старика не выстою? Хвостат тоже не теряется, грызёт. И, надо сказать, работает увереннее, методичнее, точнее. Я просто стараюсь выжить, а он меня убивает. Челюсти у него — Снежинке на зависть.

В глазах мигают бесформенные пятна. Кажется, я теряю сознание.

Неправильный ответ!

Изворачиваюсь, отскакиваю, трясу головой. И тотчас бросаюсь на него снова. Прыгаю сверху, кусаю за ухо. Мы сплетаемся в один мышиный комок, катимся к краю крыши. Хвостат меняет траекторию, я впиваюсь ему в лапу. И всё по новой.

Но я понимаю, что он побеждает.

Если из меня Мрак тянет всё, что только возможно, то Хвостату отдаёт. Я чувствую, как мой бывший товарищ становится частью непобедимой, неумолимой и бесконечной тьмы.

Мне больно это признавать, но — да, я проигрываю жалкому старику. И дело даже не во Мраке. Нет. Просто я не могу его убить. Даже теперь, после всего. Даже зная наверняка, что именно он виновен в смерти Камышика и других… Я не могу убить мышь. Такую же, как я сам.

Рифмоплёт мог бы сказать что-нибудь вроде: Хвостат давно уже не такой, как ты, Лапка. Но кот молчит, и я благодарен ему за это.

А может быть, он давно умер?

Как долго всё это длится? Может, Мрак уже победил?

Эх, неудачный помощник тебе достался, Рифмоплёт.

Прямо скажем, слабак.

Меня хватает только на то, чтобы не разжимать челюсть. Я крепко держу Хвостата за лапу. А он неустанно, яростно кусает меня, безжалостно рвёт на части.

Мышиный бог, как же больно!

Кажется, сейчас я умру. Прощай, мир. Прощай, Свет. Прощай, Рифмоплёт.

Где-то вдалеке, в другом мире, в другой вселенной кричит петух. Да что вы? Не может быть. Утро? Это небо светлеет или моё зрение отказало окончательно?

Да нет же! Утро!

Мрак отступает. Я чувствую это как падение в бездну. Как будто болото, в котором я увяз, высохло в одно мгновение, и я рухнул на истрескавшееся дно.

Всё. Теперь я точно теряю сознание. Или умираю. Лучше второе.

Пустота.

— Эй, мышь. Просыпайся. Пора вставать.

Полухвост? Не может быть! Какой жуткий сон мне приснился, ты не поверишь!

— Прости, Лапка. Это всего лишь я. Рифмоплёт.

Точно. И голос-то не похож на Полухвостов. Слабый голос. Умирающий. Или почти умерший.

Не могу разжать челюсть. Наверное, никогда уже не смогу. Но я не чувствую больше плоти Хвостата и веса его тела. Где он?

— Его нет, Лапка. Он впустил в себя слишком много Мрака, пытаясь убить тебя.

— Что значит — слишком много?

— Слишком много, чтобы существовать при свете дня. Его нет и больше никогда не будет.

Открываю глаза. Небо. Солнце. Воробьи чирикают. Мышиный бог! А ведь я жив. Вскакиваю радостно, и тотчас вновь падаю. Не по своей воле. Меня словно бы прижимает к поверхности крыши невероятной, бесконечной тяжестью. Не камнем — глыбой. Огромным зданием или даже городом. Я плохо представляю, что такое — этот город. Знаю только, что не подписывался такое громадьё таскать на хребте.

— Чувствуешь? Это Договор. Теперь ты его Хранитель.

Чувствую. Ещё бы не чувствовать. В этой тяжести — вся мышиная история на многие тысячелетия назад. И вперёд — тоже. В ней — моя судьба. Моё будущее. И моя смерть.

Люди хранят Свет. Пусть даже и не догадываются об этом. Коты хранят людей. А мыши…

— Мыши хранят котов. Их разум. И память о Договоре.

Точно. Ох уж эти коты. Никак не могут без своего дурацкого пафоса.

— Эй, мышь!

Лапка. Меня зовут Лапка.

— Спасибо тебе, Лапка.

И тишина.

Я понимаю: всё. Он умер. Великий кот умер, и последние его слова — слова благодарности мне, рядовой мыши.

Вот только не очень-то я рад.

Он благодарит меня не за то, что я сделал. Нет.

За то, что сделаю.

Смотрю вниз. По дорожке к дому идёт хозяйкин муж. Возвращается от ветеринара. В руках у него сумка, а в сумке копошатся они. Котята.

Пора. Встречайте меня, котята. Встречайте нового Хранителя Договора. Надеюсь, я вкусный.

Не знаю, кто будет следующим. Кому достанется этот груз после моей смерти. Но я верю в своих братьев. Они не подведут. Каждый из нас, мышей, достоин этой чести. Мы стоим на границе Света и Тьмы. И мы эту границу сохраним.

Коты будут продолжать подниматься на крышу. Провожать солнце. И защищать этих глупых, бесполезных и жестоких существ — людей.

А мы, мыши, будем хранить Договор.

Дорогой мышиный бог, если ты меня слышишь, прошу об одном. Не дай мне в следующей жизни родиться котом! Пусть я снова буду мышью. Из меня ведь получилась неплохая мышь.