Величайший военный мыслитель начала XIX века — Клаузевиц, пишет:

«Положительное учение о войне невозможно. По самой природе войны невозможно возвести для нее научное здание, опору деятелю во всевозможных случаях. Деятель оказался бы вне научной опоры и в противоречии с ней во всех тех случаях, когда он должен опереться на собственный талант. Одним словом, с какой стороны не подступиться к делу, выйдет…, что талант и гений действуют вне закона, а теория идет в разрез с действительностью»[1].

В самом деле, военная наука, ограничивающая сферу своего исследования одним изучением способов ведения войны, могла только констатировать факт, что универсальных путей к победе нет. Она может и теперь лишь подтвердить тот вывод, который так ярко формулировал Наполеон в словах: «На войне обстановка повелевает». В конце XIX века такой крупный авторитет, как ген. М.И. Драгомиров, в своем замечательном разборе «Войны и Мира» Л.Н. Толстого, написал следующие строки: «В настоящее время никому в голову не придет утверждать, будто может быть военная наука»[2].

Однако, несмотря на приговор, произнесенный над положительной военной наукой такими крупными военными учеными, как Клаузевиц и Драгомиров, этот приговор подлежит пересмотру.

«Война есть продолжение политики, распоряжающейся иными средствами», — пишет Клаузевиц. А вот мысли Д.С. Милля о политике как науке, которые с полным правом могут быть распространены и на военную науку:

«Политика, — пишет он[3]— до весьма недавнего времени находилась (да и теперь еще едва ли перестала находиться) в том положении, которое Бэкон назвал «естественным состоянием наук»; в этом фазисе науки разрабатываются одними практиками, которые занимаются ими не как отраслью теоретического исследования, а лишь для удовлетворения требований ежедневной практики и которые потому стремятся лишь к fructifera experimente (непосредственно полезному опыту), почти совершенно оставляя в стороне experimenta lucifera (опыт, проливающий свет). Такими были медицинские исследования ранее того времени, когда начали разрабатываться в качестве самостоятельных отраслей науки физиология и естествознание. Единственным предметом медицинских исследований были тогда вопросы о том, какая диета здорова, какое лекарство излечивает ту или другую болезнь; при этом предварительному систематическому исследованию не подвергали законов здоровой и болезненной деятельности различных органов, от которых, очевидно, должно зависеть действие всякой диеты или лекарства… Так как общественные явления так редко рассматривались с истинно научной точки зрения, то нет ничего удивительного в незначительности успехов социальной философии, в том, что в ней мало общих предложений настолько точных и достоверных, чтобы люди должны были признать за ними научный характер. Отсюда вышло ходячее мнение, что всякая претензия установить общие истины относительно политики и общества есть шарлатанство, что в такого рода вопросах нельзя достигнуть ни всеобщности, ни достоверности. Это общераспространенное мнение оправдывается отчасти тем, что в одном отношении оно действительно не лишено основания. Значительная часть людей, хотевших быть мыслителями в политике, стремилась к установлению не всеобщих последовательностей, а всеобщих правил. Они измышляли какую-либо одну форму правления или систему законов, пригодную для всех случаев, — претензия, вполне заслуживающая тех насмешек, с какими относились к ним практики, и совсем не оправдываемая аналогией с тем искусством, с которым политическое искусство должно быть в наиболее близкой связи, по самой сущности своего предмета. Никто теперь не считает возможным, чтобы одно лекарство излечивало все болезни — или хотя бы даже одну и ту же болезнь, но при всякой организации и при всяком состоянии тела…»

Вышеприведенная цитата Милля может быть безоговорочно отнесена к состоянию военной науки до Клаузевица и с очень небольшими оговорками к настоящему времени. До сих пор еще нет отчетливого сознания того, что положительная военная наука возможна, но только при ограничении своей задачи рамками изучения войны как процесса социальной жизни человечества, предоставив изучение способов ведения войны теории военного искусства. Это различие в самом существе задания требует разделения современной военной науки на две отрасли: на «науку о ведении войны», представляющую собой теорию военного искусства, и на «науку о войне», представляющую собою одну из положительных наук об обществе.

Если признать подобное разделение за нашу отправную точку, то отрицание Клаузевица само собою отпадает.

В самом деле, закономерность общественной жизни является в настоящее время общепризнанным фактом. Разительные доказательства этой закономерности дает нам статистика. Есть ли достаточно оснований предполагать, что явления войны составляют в этом отношении какое-то исключение?

Конечно, нет.

Подобно тому, как для общественной жизни статистика дает ряд поразительных доказательств ее закономерности, так и при исследовании войны, тот же метод дает не менее убедительные показания.

Что боевые явления не так причудливы, как это кажется с первого взгляда, показывают цифровые данные о потерях в бою. Наиболее научно обработаны эти данные по франко-прусской войне 1870–1871 гг., к ним и обратимся.

Возьмем два примера:

Отношение числа убитых к числу раненых не должно сильно разниться в однородных войсках для крупных войсковых единиц, если означенные числа будут собраны за такой продолжительный период времени, как целая кампания, ибо такое отношение должно более всего зависеть от свойств оружия противника и от того, какая рана для человека является смертельной и какая нет. Оба последних условия могут быть признаны для одной и той же кампании почти неизменными; влияние же удачной перевязки на поле битвы парализуется множеством случаев поражений, приходившихся на каждый корпус; несомненно, в каждом из последних были случаи и более и менее благоприятные для выздоровления, так что в общем результате влияние перевязки могло сделаться ничтожным.

И действительно, если мы обратимся к приложению последнего выпуска истории войны 1870–1871 гг., составленной немецким генеральным штабом, где помещены обработанные доктором Энгель данные о потерях, понесенных германскими армиями[4] то из таблиц II и V имеем следующее:

Цифры этой таблицы близки между собой до поразительности и показывают, что и в бою постоянные причины приводят к однообразным следствиям.

Приведем другой пример:

Так как положение офицеров в различных боях одной кампании сравнительно с положением нижних чинов в массе случаев приблизительно одинаково, то есть основание полагать, что соотношение потерь (убитыми и ранеными) офицеров и нижних чинов выразится почти однообразно. Предположение это вполне подтверждается цифрами потерь во всех главных боях франко-прусской войны. Обратимся опять к данным, обработанным доктором Энгель, а именно к таблице III, причем примем во внимание только те сражения, в которых число потерь превышает 5.000 человек. На основании вычислений можно составить следующую таблицу:

Таким образом, цифры вполне оправдывают наше утверждение, что отношение потерь офицеров к потерям нижних чинов в больших боях одной и той же кампании выражается почти однообразно.

Если мы обратимся к сравнению численности офицеров и нижних чинов в немецких войсках в 1870–1871 гг., то увидим, что на 100 нижних чинов приходилось 3 офицера. Между тем вышеприведенная таблица показывает, что на 100 убитых и раненых нижних чинов приходится 4–5 убитых и раненых офицеров. Следовательно, процент офицерских потерь превосходит таковой же для нижних чинов. Но это видимое отступление от закона вероятности вполне объясняется более опасным положением офицера в бою. Он обязан вести свою часть, следовательно, находится впереди и выделяется от простых солдат; в трудных положениях он подает пример храбрости и самоотвержения[5].

Указанные обстоятельства и ведут к относительно большим потерям в бою офицеров сравнительно с потерями нижних чинов; это доказывается следующей таблицей, относящейся ко всей франко-прусской войне 1870–1871 гг.[6]

Мы ограничимся приведенными примерами; но мы утверждаем, что каждое обращение к статистическому методу подтвердит идею о полной закономерности явлений войны, так как эта идея составляет часть более общей идеи о подчинении всех мировых явлений закону.

Таким образом, наука о войне имеет право на существование наравне с прочими науками, изучающими общественную жизнь.

3. Наука о войне должна представлять собой ее социологическое исследование

Причина отрицания науки о войне военными учеными заключается в неверном представлении, что наука должна дать военному искусству какие-либо непреложные правила.

«Даже совершенство науки, — говорит в своей логике Милль[7], — не обуславливает непременно универсальности (или хотя бы только общности) правил соответствующего искусства. Может оказаться, что социальные явления зависят целиком от уже известных нам причин и что способ действия всех этих причин можно свести к весьма простым законам, и все-таки может не найтись даже двух таких случаев, в которых надо было бы поступать совершенно одинаковым образом. Разнообразие тех обстоятельств, от которых зависит в различных случаях результат, может быть настолько велико, что искусство не будет в состоянии указать ни одного правила, кроме того, что следует замечать обстоятельства каждого отдельного случая и приноровлять наши поступки к тем следствиям[8], которые, как гласит наука, вытекают из этих обстоятельств. Но хотя бы для столь сложных вопросов и нельзя было установить практических положений, обладающих всеобщей приложимостью, отсюда не следует, однако, что данные явления не сообразуются ни с какими всеобщими законами».

Насколько правильны суждения Д.С. Милля, можно убедиться на примере Клаузевица.

Положив в основание своего труда идею, что война должна изучаться, прежде всего, как явление социальной жизни[9], он поставил задачей этого изучения: «Исследование, объяснение сущности элементов и явлений войны».

При подобном широком и истинно научном задании, труд Клаузевица, отрицавшего, как мы видели выше, самую возможность положительной военной науки, представляет собою первую попытку создания таковой в виде «Науки о войне». Очень показательно, что Клаузевиц не нашел для своего труда иного заглавия, как слова: «О войне». В заглавии не достает только слова «наука». Клаузевиц, отрицавший возможность положительной науки о войне, скромно полагал, что его труд лишь «обзор». Тот факт, что книга Клаузевица «О войне» до сей поры является единственным систематическим трудом по «науке о войне», дал ей совершенно исключительное для военно-научного труда долголетие. В то время как даже замечательные работы, посвященные изучению способов ведения войны, быстро становились устарелыми, труд Клаузевица «О войне» неизменно приковывает к себе внимание все больших и больших кругов. Война 1914–1918 гг., так же как в свое время война 1870–1871 гг., дала в военной науке толчок к все более внимательному изучению Клаузевица.

Таким образом, Клаузевиц и должен почитаться отцом положительной «науки о войне», и исследователь, пожелавший работать над изучением войны не с узко-«утилитарно-военной» целью, а с «чисто научной» должен внимательно познакомиться с его трудом. Такой ученый, так же как и Клаузевиц, должен поставить основной задачей исследования войны, ее изучение как явления социальной жизни. Иначе говоря, чистая наук! о войне должна представлять собою социологическое исследование, объектом которого будет изучение процессов и явлений войны с точки зрения существования, сосуществования, сходства или последовательности их. И в этом придется последовать за Клаузевицем, поставившим, как мы видели выше, задачей своего классического труда «исследование, объяснение сущности элементов и явлений войны».

Приводя выше цитату из Д.С. Милля, в которой он говорил об утилитарном характере, который имеет всякая наука в начальной фазе своего развития, я сказал, что это суждение Милля может быть отнесено и к современной военной науке, лишь с небольшими оговорками. Уточню здесь это мое заключение. Я хотел в нем выразить мысль: что до сей поры исследователи войны по-прежнему в подавляющем числе случаев изучают «способы» ведения войны, а не самую войну. Тем не менее наиболее выдающиеся из них, по мере того как они углублялись в свою работу, выходили из этих рамок и, подобно Клаузевицу, проникали в область «чистой» науки о войне. Таким образом, «наука о войне», хотя и не выделенная в отдельную отрасль знания, частично уже существует, но вкрапленной в науку о ведении войны.

Накопление материала для науки о войне шло во всех отраслях военной науки. Я не имею возможности перечислить все труды, авторы которых пытались выйти на путь положительного знания. Я назову только наиболее примечательные из них: «Первые опыты военной статистики» профессора Русской военной академии Д.А. Милютина (впоследствии графа и одного из ближайших сотрудников императора Александра II); «Etudes sur le combat»[10]французского военного писателя полковника Ardant du Pic; «Geschichte der Kriegskunst in Rahmen der politischen Geschichte»[11], профессора Берлинского университета Hans Delbruck; «Essai d'analyse et de critique des souvenirs de combattants edites en francais de 1915 a 1928»[12] профессора Виллиамс Колледж в Массачусетсе (С[еверо]. Американские]. Соединенные]. Ш[таты]) Jean Norton Cru.

Из всех этих многочисленных попыток выйти на путь положительного знания о войне, нужно обратить особое внимание на труд русского военного ученого ген. ГА. Леера, жившего полвека позже Клаузевица.

«Стратегия, — пишет он, — в тесном смысле слова это трактат об операциях на театре военных действий… Стратегия в широком смысле есть синтез, интеграция всего военного дела, его обобщение, его философия. Она является сведением в одно общее русло всех отдельных учений о войне, наукой всех военных наук. Как философия вообще стремится к объяснению мировых явлений, так и стратегия, понимаемая в самом широком смысле как философия военного дела, имеет задачей объяснение военных явлений не только каждого по одиночке, но и в особенности — в общей связи между ними».

В постановке высшей стратегии, задачи науки, обобщающей все остальные военные науки, нельзя не видеть стремления глубокого ума Г.А. Леера к созданию военной науки, которая могла бы встать в ряды наук положительных. Но даже при столь широкой трактовке задания стратегии она являемся скорее философией теории военного искусства, чем наукой о войне. Таковым и является замечательный курс стратегии Леера.

В своих последних работах ген. Г.А. Леер пошел дальше. В книгах «Метод военных наук» и «Коренные вопросы», он уже вступил на путь «чистой» паузки о войне.

Задачей «чистой» науки о войне, как мы говорили выше, должно быть изучение войны как явления общественной жизни, а не только исследование способов ведения войны. Поэтому оставление за ней наименования «стратегия» не отвечает ее существу. Ее новое наименование было произнесено в начале этого столетия тоже русским военным ученым ген. Михневичем, говорившим с кафедры Русской военной академии о необходимости создания «социологии войны».

Ввиду того, что явления войны подчиняются известной закономерности, наука о войне (социология войны) будет стремиться к открытию законов. Между тем наука о ведении войны (теория военного искусства) даже при самых широких обобщениях может свести таковые лишь к принципам.

Различие это существенно.

Закон представляет постоянное, определенное и неизменное соотношение между явлениями природы и человеческой как индивидуальной, так и общественной жизни, существующее благодаря постоянному и неизменному «соотношению сил и факторов, производящих эти явления.

Закон только утверждает какой-либо факт существования, сосуществования, последовательности или сходства явлений и никаких целей деятельности не ставит. Находясь вне всякой зависимости от нашей воли (воля является для закона лишь частью явления), закон безусловен.

Принцип представляет собой только некоторое обобщение. Хотя принцип касается только сущности, но он имеет непосредственное отношение к постановке цели. Он является основной идеей, которой следует держаться при решении известных вопросов военного дела. Он является регулятором для творчества, хотя и отнюдь не сковывающим последнее; в нем заключается, как говорит Г.А. Леер, «только цель, которая должна быть достигнута»[13].

Таким образом, принцип не утверждает, подобно закону, какой-либо факт, а хотя и условно, но рекомендует, чтобы нечто было. Предложение, сказуемое которого выражается словами, должно быть, хотя бы даже подразумеваемое в самом широком смысле, отлично по сущности от предложения, выражаемого при помощи слов «есть» и «будет»[14].

4. Социология войны нужна для самой теории военного искусства

Теория военного искусства, то есть наука о ведении войны может получить правильную исходную точку только от науки о войне, исследующей природу и сущность явлений войны. Эта последняя даст обоснование в тех случаях, когда теория военного искусства строит свои выводы дедуктивно. Не меньшее значение будет принадлежать социологии войны в тех случаях, когда наука о ведении войны получает свои выводы непосредственно из опыта (индуктивно). В таком случае идеалом будет полное соединение этих выводов (полученных индуктивно) с заключениями, выведенными дедуктивно из положений, установленных о войне наукой. Но даже в тех случаях, когда этого нельзя будет достигнуть — социология войны принесет большую пользу тем, что, основываясь на исследовании природы явлений войны, он укажет каждому обобщенно те рамки, в которых оно достоверно. Уже одна эта задача чрезвычайно важна.

В более тесном смысле теория военного искусства (наука о ведении войны) обращается в системы военного искусства, под которыми можно разуметь более частные теории военного искусства, то есть такие, которые по своим выводам или преподающим началам отвечают только данному фазису в развитии искусства. Система по отношению к теории является одним из видов ее приложения, обуславливающимся или состоянием военного дела в данную эпоху, или какими-либо особенностями и частностями одной из основных сил, почему-либо преобладающих в целой совокупности факторов военного искусства. Так, например, в военной истории можно отметить: пятипереходную систему ведения войны, систему линейной тактики, систему легионной тактики, систему ударной или огневой тактики^{2} и так далее. Существование как общей теории военного искусства, так и ее видов — систем военного искусства — совершенно законное явление, строго логичное следствие науки о войне. Во всяких отраслях знаний рядам с чистой наукой существуют прикладные науки с более частными обобщениями и, наконец, чисто практические обобщения, годные для применения в узких рамках, но главное условие обращения с ними заключается в том, чтобы не давать веры обобщенно вне рамок, вне которых оно не достоверно, то есть в научном применении этих обобщений[15].

Бюлов в «Der Geist des neuen Kriegssystems» приходит к заключению, что успех на войне будет зависеть исключительно от операций (то есть маневров), которые должны быть всеохватывающими. Сражения должны потерять всякое значение, так как они не только могут, но и должны быть избегаемы (сообщения так чувствительны, что не нужно против них удара — боя, а достаточно одной угрозы).

Успех, по его мнению, должен обуславливаться численным превосходством и величиною объективного угла (образуемого двумя линиями от оконечностей базы к объекту операций, столице неприятельского государства). Чем больше будет войск (независимо от их качеств) и чем более объективный угол, тем вернее победа. Величина же объективного угла зависит от длины базы и от длины перпендикуляра, опущенного из объекта на базу. Для обеспечения успеха операций он требует объективный угол не менее 60°, а чем он будет больше — тем лучше. Длина перпендикуляра (обуславливаемая длиной базы) у Бюлова является мерилом наступательной силы государства, которая, таким образом, будет ограниченной, чем, по его мнению, уже ограничивается и осуществление стремления того и другого из больших государств (которые обладают значительным числом войск и длинными базами) к универсальной монархии. Если какое-либо государство перейдет указанный предел, то оно вступит в сферу другого государства, более сильного в этом пункте, и будет остановлено в своем дальнейшем стремлении к поступательному движению.

Таким образом, по расчету Бюлова, должны образоваться в Европе 12 больших государств, которым нечего будет требовать друг от друга, через что установится геометрическое европейское равновесие.

Раз оно установится, то ни одно государство не будет иметь поводов к воинственным покушениям, и вечный мир явится тем более результатом учения о базе, что благодаря ей (то есть базе) ведение войны отнимается от области искусства, то есть страсти, и переносится в область науки, то есть ума и разума.

Вот до каких крайних выводов может дойти теория военного искусства, когда в основу ее не положено научное изучение природы самой войны.

Отрицание теории и систем объясняется как раз тем, что военная история свидетельствует о многочисленных фактах, в которых неумелое применение теории или какой-либо системы было ближайшей причиной поражения. И вот, опасение за такие последствия подсказало мысль о несостоятельности теории и систем. Произошло обычное заблуждение человеческого ума: злоупотребление теорией и системами, ложность теории и систем, рутинность[16], то есть применение системы уже отжившей, несмотря на появление новых факторов, — родили скептическое отношение к существованию самой теории, систем, к их полезной, а главное — совершенно естественной правоспособности на бытие[17]. Неверное употребление орудия привело к неправильному заключению о негодности его.

Социология войны, исследующая природу явлений войны, даст возможность определить те рамки, в которых применение данной теории или системы научно (пример — система Бюлова).

Эта наука явится не только обоснованием теории военной) искусства, но и указателем тех границ, в которых применение обобщений теории — законно, то есть научно.

Таким образом, социология войны даст должное объединение для теории военного искусства, которое выразится в обосновании и согласовании ее выводов и обобщений. Это объединение жизненно необходимо для всякой отрасли знания. Весьма невелико число лиц, говорит Огюст Конт, обнимающих своим умом хотя бы одну какую-либо (отрасль знаний) науку во всей полноте даже и в том случае, если эта (отрасль знаний) наука, представляет собою лишь часть большого целого. Большинство же ограничивается лишь специальным изучением более или менее обширного отдела, не особенно заботясь об отношении своей частной работы к общей системе. Необходимо поспешить избавиться от этого зла прежде, чем оно успело принять значительные размеры. Можно опасаться, что человеческий ум, в конце концов, запутается в лабиринте детальных исследований.

История развития наук показывает, что каждый раз, когда человеческий ум сосредоточивает все свое внимание на форме, а не на сущности, появляется схоластическое направление.

В особенности резко это можно заметить в средние века в философии: тенденция и метод, преобладавшие тогда, — диалектика. Рассуждают, аргументируют, делают бесконечные выводы, не проверяя принципов, которые стоят выше всякого анализа, так как сущность идей определялась догматом; мышление могло быть свободно только в методах объяснения у применения. В эту сторону и направлялась деятельность средних веков. Злоупотребление диалектикой вело к различным тонкостям анализа, к массе разделений и подразделений, к превращению логического рассуждения в словесный механизм и к крайнему злоупотребление формами мышления в ущерб самой мысли; одним словом — к формализму[18].

Приведенное выше характеризует эпоху, если так можно выразиться, периода «классической схоластики», то есть ту эпоху, когда схоластика властно царила во всех отраслях знания. Конечно, современное положение военных знаний не может быть полностью уподоблено этому. Но все-таки нельзя не заметить существования «схоластического направления» во многих произведениях военной литературы. Причина та же, что и причина схоластики средних веков.

Наука, поставившая себе целью исследование природы войны, поможет военным знаниям окончательно выйти из периода схоластики. Такое исследование, произведя научную оценку принципов военного искусства, позволит военной мысли выйти из области искусственных обобщений, подразделений и тому подобного на путь здравого и строго научного исследования.

Всякая наука слагается из двух факторов: 1) из ряда сведений, систематически расположенных, и 2) из совокупности методов или приемов, при помощи которых приобретаются эти сведения (методология или логика данной науки).

«Несомненно, наука, — пишет Д.С. Милль[19] — может достигнуть известной и притом довольно значительной степени развития без всякой другой логики, кроме той, какую эмпирически приобретают в течение своих занятий себе люди, обладающие так называемым здравым смыслом. Люди судили об очевидности и притом часто правильно, раньше, чем логика стала наукой, — иначе они никогда не могли бы ее сделать таковой. Точно так же громадные сооружения воздвигали прежде, нежели узнали законы механики. Но существуют некоторые границы, как для того, что могут сделать техники без знания начал механики, так и для того, чего может достигнуть мыслитель, незнакомый с принципами логики. Лишь немногие люди — благодаря необыкновенной гениальности или тому, что им удалось случайно приобрести ряд целесообразных умственных навыков, — могут работать без общих принципов точно так же или почти точно так же, как они работали бы, если б владели этими принципами. Но для массы людей необходимо или понимать теорию того, что они делают, или же руководиться правилами, установленными для них теми, кто понимает эту теорию. В прогрессе науки от самых легких до наиболее трудных ее проблем обыкновенно каждому крупному шагу вперед предшествовало (или же сопровождало и необходимо обуславливало его) соответствующее улучшение логических понятий и принципов в умах передовых мыслителей эпохи. И если некоторые из наиболее трудных наук и до сих пор еще находятся в столь неудовлетворительном состоянии, если в них не только так мало доказанного, но и не окончены еще споры даже о том немногом, что уже, казалось бы, доказано, то причина этому может быть именно в том, что логические понятия людей не достигли еще той степени широты и точности, какая потребна для оценки очевидности в этих областях знания».

Характер научных приемов (методов) во многом зависит от тех особенностей, которые присущи изучаемым объектам; посему каждая наука имеет свою методологию. А отсюда следует, что всестороннее изучение методов (методологии) науки, то есть изучение их со всеми особенностями, возникшими в них под влиянием особенностей объектов, изучаемых этой наукой, невозможно без знакомства с объектом исследования[20]. А отсюда следует, что самое развитие теории военного искусства (науки о ведении войны), находящееся в тесной зависимости от развития ее методологии, еще и в этом отношении зависит от науки, поставившей себе задачей исследование природы явлений войны, то есть от социологии войны.

5. Причина задержки создания социологии войны

Из только что сказанного мы видим, насколько необходима социология войны для правильного развития теории военного искусства. И все-таки такая наука не рождалась.

Как это объяснить?

В области научной работы, так же как и в прочих сферах человеческой деятельности, большую роль играет среда, в которой протекает работа. Потребности этой среды обуславливают возможности работы, так же как спрос обуславливает производство в промышленности. В военной среде непосредственные практические потребности в научном исследовании войны ограничивались рамками изучения способов ведения войны. В среде же представителей общей науки, до Мировой войны 1914–1918 гг., существовало определенное пренебрежение к изучению войны. Последняя почиталась пережитком варварства и всецело предоставлялась изучению господ военных. Социологи считали возможным создавать теории жизни общества без подробного анализа самых явлений войны. Одним из результатов подобного отношения к войне явилось засилье в Исторических и Общественных науках экономического материализма: сосредоточивая свое научное внимание лишь на эпохах мира, когда экономический фактор имеет в жизни народов громадное значение, они упускали из вида периоды войны, когда на первый план выдвигаются глубокие психические процессы, связанные с борьбой.

Естественно, что подобная атмосфера мало благоприятствовала всходам науки о войне, которая могла появиться на свет лишь как непосредственная часть общей науки об обществе. Оказавшись не в силах пробиться через окружающую стену отчуждения, военные ученые продолжали посвящать все свое внимание изучению способов ведения войны, контрабандой провозя иногда в теории военного искусства научные изыскания, выходящие из рамок «непосредственно полезного опыта». Такой контрабандой, по существу дела, и является классический труд Клаузевица.

Война 1914–1918 гг., вовлекшая в свою орбиту народные массы почти всего цивилизованного мира, не могла не произвести перемены в отношениях общей науки к войне. Даже наиболее пацифистски настроенные научные учреждения начали понимать, что для того, чтобы человечество излечилось от войны, нужно, чтобы сама эта социальная болезнь была бы изучена. Во всех разветвлениях науки об обществе, началось изучение процессов вызванных мировой войной и ей сопутствовавших. Особенное внимание такому изучению уделяется в современных экономических науках, которым очень долго приходится считаться с неизжитыми последствиями войны 1914–1918 гг.

Однако до социологии войны еще далеко.

В этом легко убедиться, изучив Сборник докладов сделанных на X Международном социологическом конгрессе, происходившем в октябре 1930 г. в Женеве. Общее заглавие этого сборника гласит: «Социология войны и мира»[21]. В этом сборнике имеется 44 статьи. Шесть из них войны не касаются вовсе. Остальные 38 могут быть по своему содержанию распределены так: 16 статей анализируют причины войн;

11 — посвящены изобличению шовинизма и проповеди пацифизма; 6 — затрагивают роль войны в общем ходе социальной жизни; 4 — стремятся разрешить вопрос, как избежать войны. Одна только статья под заглавием «Ритм войн» пытается приступить к изучению самой войны; но эта статья занимает всего одну страницу из 315 страниц Сборника.

Вот почему, изучение рассматриваемого здесь Сборника приводит к следующим выводам: Ненаучное отношение к войне среди представителей социологической науки еще не изжито и продолжает мешать многим из них последовать примеру тружеников медицинской науки, которые не останавливаются на рассуждениях о вреде чумы или туберкулеза, а энергично изучают существо этих болезней. Какой степени достигает это ненаучное отношение, иллюстрируется заявлением члена конгресса г-ном Модюи при обсуждении оклада другого члена г-на Америго Намиаса. «Если война, — заявил г-н Модюи, — неразрывно связана с психикой народов и является фатальной неизбежностью, то нужно признать, что наши социологические собрания практически совершенно не нужны и нам остается одно: уехать с Конгресса, сохранив лишь приятное воспоминание об оказанном нам Женевой любезном гостеприимстве»[22].

Характерна в рассматриваемом отношении и первая статья сборника, составленная вице-председателем Международного социологического института профессором Дюпра[23]. Эта статья являлась руководящей для всех работ Конгресса. На 72 страницах мелкого шрифта профессор Дюпра рассматривает степень шовинизма, присущую, по его мнению, различным социальным группировкам. Читая эту статью, невольно в голову приходит мысль о химике, пожелавшем узнать состав воды, который, вместо того чтобы прямо приступить к ее анализу, написал бы длинный трактат о мокрых и сухих предметах.

Второй вывод, который можно сделать из ознакомления с работами X Международного социологического конгресса, — это то, что те из социологов, которые стремятся к научному пониманию войны, направляют все свое внимание на изучение причин, вызывающих войны, и на той роли, которую эти последние играют в общем ходе социальной жизни; они не начинают с главного: с изучения самой войны как явления социальной жизни.

X Международный социологический конгресс наглядно показал, что даже пережитая в 1914–1918 гг. Мировая война хотя и возбудила более внимательное отношение социологов к войне, все-таки оказалась бессильной пробить брешь в сложившейся рутине. Для того же, чтобы увидеть, в чем заключается это рутинное отношение к войне, я отсылаю читателя к замечательному труду профессора Гарвардского университета П. Сорокина, напечатанному в 1928 г. и представляющему собой наиболее полный и яркий обзор социологических теорий. Я предлагаю взять главу озаглавленную «Социологическое объяснение борьбы за существование и социология войны»[24]. Вот подзаголовки этой крайне обстоятельно составленной главы:

1. Общая характеристика этой отрасли социологии. 2. Неопределенность понятия «борьбы за существование» в биологической и социологической литературе. 3. Виды «борьбы за существование» и их эволюция в истории человечества. Критика. 4. Остальная роль и последствия войны и борьбы: а) социальный отбор, производимый войной; 6) воздействие войны в области физиологии населения; в) влияние войны в области демографии; г) влияние войны на экономическую жизнь; д) война как средство упрочения социальной солидарности и мира; е) моральные последствия войны; ж) влияние войны на политическую жизнь страны; з) война, революция и реформы; и) война и «внутренняя социальная подвижность» общества; к) война и изменения в общественных мнениях, настроениях и поведении; л) влияние войны на Науку и Искусство. 5. Факторы (вызывающие) войну. 6. Общее заключение о биологической социологии.

Одного только чтения вышеприведенного оглавления достаточно, чтобы убедиться в том, что поле социологического исследования ограничивалось изучением: а) роли, которую играет война в жизни человечества, б) влияния, которое она оказывает на различные стороны этой жизни, в) причин, которые вызывают войну, и г) последствий, которые она вызывает.

Чтение самих социологических трактатов может лишь подтвердить сделанные только что нами выводы — социологи подходят со всех сторон к войне, стремятся изучить все явления, которые ей предшествуют, ее окружают и за ней следуют, но не изучают только одного — самое войну. А между тем без изучения процессов, составляющих самую войну, нельзя объективно понять те явления, которые происходят на ее периферии.

Несомненно, что в подобном печальном, с научной точки зрения, явлении сказалась взаимная отчужденность науки общей и науки военной. Как я говорил уже выше, эта отчужденность толкала военных ученых всецело в область изучения «способов ведения войны»; в области Общей науки, это сказалось в ее отрыве от реальностей жизни, вследствие чего до сей поры самая война остается для социологии «La Grande Inconnue»^{3}.

6. Предел возможности развития социологии войны

Признав возможность и необходимость существования социологии войны, уясним теперь те рамки, в которых возможно ее существование; сложность исследуемого объекта не может на этом не отразиться. Ясное понимание того, что может дать такая наука, позволит откинуть сразу излишние или скороспелые требования.

Всякая наука переживает три фазиса развития:

1. Сбор материалов.

2. Систематизация, выработка методов и исследование.

3. Предсказания.

Понятно, что последней стадии наука достигает только при самом полном развитии. Степень возможности достигнуть последней стадии в разных науках различна. Тем сложнее и многочисленнее элементы, составляющие исследуемые явления, тем более привходящих данных нужно знать для того, чтобы построить точное предсказание. Наука о войне, как и все науки общественные, имеет дело с явлениями бесконечно сложными, как по количеству входящих элементов, так и по качеству их. В силу этого все общественные науки сильно отстали в своем развитии сравнительно с прочими областями человеческого знания и в этом отношении занимают среди наук последнее место. Уже это одно показывает, что наука о войне на многие предъявляемые вопросы не будет еще в состоянии ответить. Но, кроме того, сложность исследуемого объекта вынуждает признать еще одно ограничение. Наука об обществе (и о войне) никогда не достигнет той же степени развития и точности, как науки более простые, например математика. Сложность изучаемых явлений столь велика, что никогда не будет возможности разложить данное явление на все составляющие его элементы, что необходимо для безусловно точного предсказания, дабы осталось неизвестным только искомое следствие; вследствие сложности явлений неизвестное останется и в причинах, а в таком случае даже математика дает целый ряд решений (неопределенное уравнение). Поэтому даже при совершенном своем развитии наука, изучающая войну, достигнет последней стадии только условно и более чем какая другая наука останется по преимуществу в области исследования.

«Нет надежды на то, — пишет Д.С. Милль[25], — чтобы законы общественных явлений (хотя бы мы знали их столь же достоверно и полно, как законы астрономии) позволили нам за тысячи лет вперед предсказывать истории общества, как мы предсказываем истории небесных явлений. Но эта разница в достоверности обуславливается не самими законами, а теми данными, к которым приходится их прилагать. Причины астрономических явлений немногочисленны и изменяются мало, да и то по известным нам законам; мы можем установить, каковы они теперь, а отсюда определить и то, каковы они будут в любую эпоху отдаленного будущего. Таким образом, в астрономии данные столь же достоверны, как и сами законы. Напротив, условия, влияющие на состояние и развитие общества, бесчисленны и непрерывно изменяются, так что, хотя все они изменяются под влиянием причин, а следовательно и законов, однако, количество этих причин настолько велико, что не поддается нашим ограниченным средствам вычисления. Не говорю уже о том, что непреоборимую преграду для предварительного их вычисления создала бы неприложимость к фактам этого рода точных чисел — даже в том случае, если бы силы человеческого ума в остальных отношениях соответствовали такой задаче».

Рамки, в которых может происходить развитие науки о войне, не могут быть шире тех, которые поставил социологии итальянский социолог Вильфредо Парето[26]. Согласно последнему, социология есть наука «логическо-экспериментальная»: она может основываться лишь на наблюдении переживаемых или описании уже пережитых событий. Она не может допустить общих спекулятивных построений, моральных поучений и вообще всего того, что выходит из рамок изучения реальных фактов. Другими словами социология не может быть построена на основании принципов или общих идей, выведенных «а приори»^{4}.

В таких ограниченных рамках социология является, согласно Парето, лишь констатированием однообразностей и взаимной зависимости фактов. Вследствие крайней сложности явлений социальной жизни и в то же время чрезвычайной многочисленности и изменчивости составляющих их элементов, социология никогда не сможет вывести абсолютно верных для всех частных случаев общих положений. Выводам социологии всегда будет присущ характер лишь большей или меньшей вероятности.

Признание этого ограничения рамок и для предлагаемой мною социологии войны ни в коем случае не противоречит законности и необходимости ее скорейшего создания. Вышеприведенная мысль Парето о «констатировании однообразностей и взаимной зависимости фактов» может быть сформулирована в более старых словах, а именно: «констатирование существования, сосуществования, последовательности и сходства явлений». Последнее же является задачей всякой науки, и потому ограничения, указанные Парето, должны быть приняты лишь как указания на предел развития Социологии войны, а не как указания на ненужность ее возникновения.

7. Необходимость для создания социологии войны громадной коллективной работы

Эта чрезвычайная сложность явления войны заставляет произвести особенно большую работу по подготовке материалов для социологии войны. Отсутствовавшее до сих пор осознание в широких научных кругах необходимости существования такой особой отрасли исследования привело к такому плачевному положению, при котором в мире не имеется ни одного ученого учреждения, где была бы собрана вся литература, касающаяся этого предмета. Приведу пример: в Парижской национальной библиотеке не имеется полного числа томов классической работы профессора Берлинского университета Дельбрюка[27].

Если так обстоит дело с одним из классических трудов, которые в области социологии войны не многочисленны, то насколько плачевнее та же картина в отношении тех трудов меньшего научного значения, в которых социология войны тоже может почерпнуть нужные ей сведения.

Я берусь доказать, что из десяти печатных трудов, которые должны быть положены в основание социологического изучения войны, по крайней мере три не будут находиться в таких мировых культурных центрах, как Британская библиотека в Лондоне и «Конгресс Лайбрери»^{5} в Вашингтоне. В таких же условиях окажется исследователь, пожелавший получить эти десять трудов из библиотеки любого военно-ученого учреждения.

Здесь нужно обратить внимание на то, что социология войны более, чем какая-либо другая наука, требует использования работ всех национальностей. Только в рамках интернационального исследования она сможет освободиться от тех легенд и искажений, которые неизменно сопутствуют всякому узконациональному подходу к изучению войны. Вот почему я полагаю, что первым шагом к созданию социологии войны, является сбор специальной библиотеки хотя бы при одном из научных учреждений мира, в которой были бы собраны с исчерпывающей полнотой все труды, заключающие в себе сведения, нужные для разработки предлагаемой мною новой науки.

Такая библиотека будет заключать в себе большое количестве томов, ибо, как я уже говорил выше, данные, необходимые для социологического исследования, разбросаны по многочисленным трудам теории военного искусства (науки о ведении войны).

Разбросанность этих данных подсказывает и первый этап работы. Данные, вкрапленные в различные труды по науке о ведении войны, по истории военной и общей, по социологии и наукам, изучающим различные отрасли социальной жизни, должны быть зарегистрированы и оценены с точки зрения их значения для социологии войны. Эта классификация и подбор необходимого специального материала вызовет широкое применение картотек.

Предлагаемая мною систематизация данных, нужных для социологии войны, особенно необходима по той причине, что новая наука требует использования источников на всех языках.

Нельзя думать, что ученый, пожелавший приступить к социологическому исследованию войны, окажется в состоянии одними своими усилиями разобраться в том первичном хаосе, в котором находятся сейчас нужные ему данные. Необходимо, чтобы другие подготовили ему материал. Каменщик берет для постройки камни, подготовленные для него другими. Он не смог бы возвести здание, если б ему пришлось самому идти в горы чтобы наколоть камни, перевезти их, рассортировать и сложить в отдельные кучи — плиты, бутовый камень, облицовку, щебень и тому подобное. Вот та предварительная работа, которая должна быть сделана, а каменщик — строитель должен иметь весь нужный ему материал уже находящимся под рукой.

С целью обратить внимание ученого мира на необходимость подобной громадной подготовительной работы, без которой война как явление социальной жизни будет по прежнему пребывать социологически не изученной, я и выступил со специальным докладом на XII Международном конгрессе по социологии, собравшемся в августе 1935 г. в Брюсселе[28].

Указав на то, что такая работа непосильна для частной инициативы отдельных лиц, я настаивал на том, что она может быть поднята лишь усилиями организованного ученого коллектива. Свой доклад я кончил следующими словами:

«Вся эта громадная подготовительная работа требует больших усилий и средств. Она требует полной независимости, дабы быть свободной от воздействия не только шовинизма, но даже национализма. Вот почему полный успех предлагаемого мной социологического изучения войны будет наиболее обеспечен учреждением особого для такого исследования интернационального института».

«Я вполне сознаю, какие трудности сопряжены с учреждением специального научного института для социологического научного изучения войны, однако верю, что человечество рано или поздно придет к этому. Пока же я позволю себе высказать более скромное пожелание — учреждение кафедры по «социологии войны».

«Только с учреждением этой кафедры, хотя бы в одном из университетов, имеющих в своем составе социологический факультет, можно считать, что будет произведен реальный почин научного изучения войны как явления социальной жизни человечества. Я не сомневаюсь, что такой почин быстро найдет подражателей, и тогда война не будет оставаться «La Grande Inctonnue^{6}.

Как и можно было ожидать, мое выступление осталось «гласом вопиющего в пустыне»^{7}.

«Человек всегда гордился войной, — пишет Жан Нортон-Крю[29]. — Он приукрашивал самый акт сражений. Красивыми красками он рисовал кавалерийские штыки и штыковые атаки. Он наделял бойца сверхчеловеческими чувствами: непобедимой храбростью, горячим желанием 6ор>6ы — нетерпением скорее дойти до рукопашной схватки, пренебрежение к ранам и к смерти, радостью жертвовать своей жизнью, любовью к славе Тысячелетиями подобные представления укреплялись в сознании люде£, которым не пришлось еще сражаться. Кто посмеет сомневаться в столь издавна установившемся представлении, подтверждаемом рассказами, начиная с самой зари Истории человечества. Вольтер усомнился, Руссо энергично восстал, но XIX век как будто бы опроверг этих двух скептиков. В итоге, несмотря на сомнения, которые уже возникали в XVIII веке, мы могли убедиться в августе 1914 года, что указанное выше, традиционное представление о бое, оказалось еще более прочно внедренным в некоторые умы, нежели раньше, и это, благодаря эпохе революционных и наполеоновских войн у нас, благодаря эпопеям Кениггреца и Седана^{8}— у немцев»…

Нам придется очень часто пользоваться этой книгой. Имеется очень сокращенное издание того же труда в виде брошюры под заглавием: «Du temoignage». Ed. N.R.F. 1930.

«Тогда думали и теперь еще думают, что знали, что такое война. Верили, что явления войны изображены в описаниях общей и военной Истории, а также в стратегических исследованиях войн древности, средневековья, новых времен и современной эпохи, столь же верно, как это сделано для прочих явлений социальной, политической и экономической жизни. Это — иллюзия, устойчивая и при этом опасная. Военная история не достигла еще того научного уровня, на котором уже находятся другие отрасли исторической науки. Происходит это оттого, что материал, с которым ей приходилось до сих пор иметь дело, заключает в себе слишком много отклонений от действительности, сделанных составителями во имя патриотизма, славы, традиции»[30].

«Несомненно, что описания участников всякого политического события также неточны, но при современных научных исторических методах можно в широкой мере выправить их отклонение от действительности. Такое исправление возможно потому, что искажение лишь частичное, и потому, что современный ученый стоит вне предрассудков, под властью которых находился составитель документа. В военной истории положение иное. Искажение реальности в документах — полное, и это по традиции, восходящей до истоков социальной жизни, традиции, которая продолжает предъявлять еще теперь свои требования историку в ту самую минуту, когда он садится за выправление искажений в документах. Да и как может он произвести исправления документов, если искажение полное и если он сам в той же мере склонен к искажению. В течение последней сотни лет гражданская история много выиграла в точности, благодаря применению новых методов с одной стороны и благодаря руководящей идее, которую она кладет в основу своих исследований. Новая историческая наука не довольствуется изучением одних только официальных документов и воспоминаний лиц, стоявших на верхах социальной лестницы; она приступила к розыску возможно большего количества таких документов, в которых излагаются мелкие подробности провинциальной жизни, а также таких, которые исходят от свидетелей, находящихся на низших ступенях служебной или социальной лестницы. Руководящая идея состоит в строжайшей научной незаинтересованности, которая сформулирована в девизе «Исторического журнала» (Revue Historique) в словах: «Ne quid falsi audeant, ne quid veri non audeant historia»[31] (история никогда не должна говорить неправды, она не должна также и замалчивать правду). Военная история, которая не приняла еще ни этих методов, ни этой основной идеи, не может, по существу говоря, носить наименование Истории в том смысле, как мы понимаем эту науку в XX веке.

«Наше столетие гордится своим научным духом; оно хвалится тем, что не принимает ничего на веру; оно требует для подтверждена установленных положений обширных и тщательно проведенных опытов. Не нужно в этом отношении делать исключение для некоторых явлений человеческой жизни, принимая только такие объяснения, которые установлены по традиции и вопреки тому, что эти явления подвержены наблюдению и поверке. Спрашивал ли кто-нибудь себя о том, насколько традиционнее представления о сражении соответствуют материальным и психическим явлениям, наблюдавшимся непосредственными участниками боя? Да и вообще, существуют ли свидетельства этих участников? Каковы они? Авторы этих показаний могут ли быть квалифицированы как действительные участники боя? Каковы доказательства этому? Эти вопросы я начал задавать себе подобно, я думаю, многим другим солдатам, с того дня 1914 года, когда грубое столкновение с действительностью разбило вдребезги мои «книжные» представления о поступках и чувствах солдата в бою, представление, созданное изучением «военной истории», и которое я наивно до той поры считал научным. Я понял тогда, что я ничего не знал о войне, мое невежество было полным, ибо оно касалось того, что было самым существенным, вечно истинным, неизменным во все войны; и это полное невежество неизбежно влекло крушение всех мыслей, которые из него проистекали».

Вот каково то обвинение, которое предъявлено Военной Истории одним из представителей, если можно так выразиться, гражданской науки. Это обвинение заслуживает тем большего внимания, что оно не одиночное. Его можно найти в воспоминаниях и многих других; при этом,»то особенно важно, все эти обвинители, так же как и цитированный Ж. Н. Крю, проделали минувшую войну в качестве простых солдат или в роли младших офицеров и могли наблюдать явления боя в непосредственной близости. Вследствие этого их свидетельства о «реальном облике войны» имеют большую ценность, нежели описания боевых действий, составленные лицами, находившимися в отдаленных от боевой линии штабах. То, что эти критики не принадлежат к военным профессионалам, тоже ценно, ибо, если им и свойственны ошибки, вытекающие из их дилетантизма, то с другой стороны, они не связаны с теми традиционными предрассудками, которые особенно сильны в среде военных профессионалов.

Прислушаемся к их голосу, и тогда мы увидим, что они не так уже неправы. Как часто Военная История, обслуживая исключительно практическую задачу подготовки данного народа, отказывалась от полого восстановления истинной картины войны из опасения повредить ведению будущей войны. Классическим примером в этом отношении может служить указание, данное знаменитым Мольтке, для составления в подведомственном ему германском большом Генеральном штабе истории войны 1866 г. Это научное исследование должно было служить для подготовки прусской армии в предвидении ожидаемой войны с французами. Ввиду того, что многих из высших военачальников, наделавших ошибки в 1866 г. (например, кронпринц), сменить не представлялось возможным, Мольтке, в целях не подрывать доверия войск к распоряжениям этих начальников в будущей войне, приказал опустить некоторые места описания. «Пишите правду, только правду, но не всю правду», так формулировал он свою директиву составителям этой Истории Войны.

Можно не оспаривать практическую правильность решения Мольтке, принимая во внимание цель, которую он преследовал, и те привходящие условия, с которыми он должен был считаться; но нельзя не считать, что умолчание хотя бы части истины уклоняет военную историю с того пути настоящей науки, на который, как упоминалось выше, вступила уже общая историческая наука.

Только что приведенный пример интересен тем, что показывает, как был разрешен конфликт, возникший в военной истории между требованиями чистой науки и требованиями ближайшей практической пользы, одним из величайших полководцев, бывшим в то же время одним из величайших военных ученых.

Посмотрим теперь, как разрешали такого же рода конфликт деятели и ученые меньшего калибра. В этом отношении можно произвести одно крайне показательное сравнение. Падение форта Во (у Вердена)^{9} запечатлено в книге Дельвера[32].

Charles Delvert до войны был профессором истории; первые 20 месяцев войны провел в боевых линиях в качестве младшего офицера пехоты. Оценку этой книги см. у Ж.Н. Крю «Temoins» на с. 123–125.

Приведенное в ней факсимиле одной из страниц подлинной записи Дельвера показывает, что книга представляет собой походный дневник, написанный на месте и во время самого хода событий. Этот дневник, до его появления в печати, был использован французским литератором и академиком Анри Бордо для его книги о последних днях форта Во[33].

Анри Бордо был прикомандирован во время войны к одному из высших штабов для составления военно-исторических описаний. Сравнивая страницы книги Дельвера (стр. 206–225 и 249–269) с соответствующими страницами книги А. Бордо (стр. 147–155 и 182–296), мы увидим, как много заимствовано последним у первого. Естественно, что А. Бордо, сидевший в тылу, использовал для описания события записи непосредственного участника последнего. Интересно другое, интересно — как использовал А. Бордо эти записи; и вот, сравнивая приведенное в книге Дельвера факсимиле с соответствующим местом книги А. Бордо, мы можем сделать показательные наблюдения. В конечной части этого факсимиле одно слово записи прервано — и сейчас вслед за тем автор дневника поясняет, что обрыв его записи произошел из-за разрыва снаряда: «…он влетел через входное отверстие с той стороны, где спал унтер-офицер, мой унтер-офицер, moi бедный маленький Косее. Все зашаталось. Я был покрыть грязью — но нетронут. Ни одной царапины. Если судить по направлению, это 75-миллиметровая пушка[34]. По-видимому, орудие с расстрелянным стволом…» Призодящий эту запись А. Бордо обрывает ее после слова «царапины»; он не считает возможным повторить указания Дельвера, что это был «свой» снаряд. На 27 страницах, в которых А. Бордо использует 41 страницу Дельвера, можно найти много подобных же выправлений. На странице 192 А. Бордо пишет: «Бомбардировка опять началась» и не приводит то, что дальше написано у Дельвера (стр. 264): «…на этот раз стреляют наши и по нашим же окопам». А на странице 186, когда Бордо пишет: «Солдаты с криком выскакивают», он умалчивает, что они кричали «спасайся, кто может». Только что приведенный пример может служить образчиком различия: между отношением к бою непосредственного участника его, видящего его повседневно снизу и не боящегося правды, и отношением к войне человека, наблюдающего ее только сверху и считающего опасным говорить «всю» правду. Этот пример тем более показателен, что на обеих сторонах мы имеем не военных профессионалов, а высококвалифицированных представителей гражданской интеллигенции. Различие в их точках зрения создалось в течение самой войны.

От сокрытия части правды всего несколько шагов до созидания неправды. В военной истории это выражается в склонности к легендам. Если современная общеисторическая наука без колебания откидывает таковые, хотя бы и в высшей степени благородные и патриотические, то военная история еще не доросла до этого.

Приведу два примера легенд, создавшихся во французской литературе и разоблаченных уже цитированным мною Ж. Нортоном Крю.

Первая из этих легенд под именем «Встаньте мертвые» выросла из случая, рассказанного журналистом Перикаром[35], будто бы произошедшим с ним во время его пребывания на фронте в качестве унтер-офицера одного из французских пехотных полков. В первоначальной версии его рассказ был напечатан в одной из газет 1915 г.[36]

Суть этого рассказа заключается в том, что во время немецкой атаки на одну из французских траншей, когда немцы уже вскочили в эту траншею, унтер-офицер Перикар крикнул: «Встаньте мертвые». Под воздействием такого крика защитники траншеи воспрянули духом и выкинули немцев из окопа.

«Анекдот Перикара, — пишет Ж.Н. Крю[37] — не менее чудесный и героический, нежели другие, привел в восторг Бареса». Барес, пламенный патриот, увидел в этом рассказе проявление чуда; крик — «встаньте мертвые», по его убеждению, действительно призвал на помощь мертвых. Только Барес, по-видимому, не знал истинного происхождения этого призыва. Ему не было известно, что — «встаньте, мертвые» было прежде всего шансонеткой, распевавшейся в 1873 г. в кабачках и которую современники квалифицировали «шовинистической» и «смесью квасного патриотизма со слащавым сентиментализмом»[38]. Не бывший на военной службе Барес не знал также, что горестное слово «мертвый» вошло в лексикон казарменного языка французского солдата. «Мертвые молодые», кричит дежурный унтер-офицер, вызывая больных новобранцев. «Я зачисляюсь в мертвые», — заявляет солдат, желающий уклониться от похода. «Встаньте мертвые», — кричит дневальный, поднимая спящих солдат. Это восклицание удержалось во время войны, и его можно было постоянно слышать на биваках.

«Барес свиделся с Перикаром и убедил его в чрезвычайной важности иного толкования рассказа последнего для создания великой патриотической легенды. Перикар согласился уклониться от первоначальной версии своего рассказа, приняв ту, которую создал Барес. В своей книге «Восстаньте Мертвые»[39] он уже не упоминает своей первоначальной версии. Он подробно цитирует версии Бареса, как будто бы основа рассказа не принадлежит самому Перикару… Версия Бареса основана на чуде. Согласно ей, Перикар появился в окоп, защитники которого убиты. К ним он и обращает свой клич: Восстаньте Мертвые! «Что это было? Акт безумия? — пишет в своей книге Перикар. — Нет, потому что мертвые мне ответили. Они мне сказали: «мы с тобою». Мой клич поднял их; их души слились со мной, и они залили подступы к окопу широкой рекой расплавленного металла… что произошло затем?.. Я должен чистосердечно признаться, что не знаю. В моих воспоминаниях зияет дыра… нас было самое большее двое, трое, четверо против бесчисленного множества… Два раза не хватало ручных гранат, и оба раза мы вдруг находили у наших ног среди мешков земли корзины наполненные этими снарядами… Это были мертвые, которые поставили их туда»[40].

Несмотря на всю нелепость этой легенды, находились люди, верившие в нее, так как она рисовала сверхчеловеческую силу французского духа.

А вот другая легенда — это легенда об «окопе штыков»[41]. «Эта легенда, — пишет Ж.Н. Крю[42], —…создана первыми туристами, посетившими боевой фронт. Увидав ряд штыков, выходящих из земли, и не поняв в чем дело, они сфантазировали объяснение, вполне отвечавшее абсурдному представлению о бое. Находка костей в засыпанном окопе как бы подтвердила их чудесную выдумку. Они не знали, что по всему фронту на участках наиболее кровавой борьбы имелись такие засыпанные могилы французов и немцев. Хоронить мертвых друзей и врагов требовал не только долг чести, но и практическая необходимость. Ненужный окоп наилучше отвечает этой задаче. Для того чтобы отметить такую могилу, брошенные ружья являлись предметом, всегда находящимся под рукой».

«Вот исторический факт, из которого выросла эта послевоенная легенда. 12-го июня 1916 г. 3-я и 4-я роты 137-го пехотного полка из Фэнтеней-ле-Конт (21-я дивизия, II-го корпуса) заняли позицию на склоне к юго-востоку от Дуомон. Они подверглись сильной атаке; окопы захвачены врагом. Защитники убиты, взяты в плен или спасаются бегством. Немцы, захватившие этот участок позиции, собирают разбросанные по всему склону тела убитых и хоронят их в части окопа, оказавшейся им ненужной. Они обмечают эту могилу, воткнув негодные французские ружья. Вот и все. Остальное — сплошная легенда, не выдерживающая критики. В самом деле, снаряды не могут засыпать окоп так, как засыпают могилу; они разрывают землю постольку же, поскольку ее засыпают, а закон рассеивания попадания не позволяет им вырыть ров, землей которого засыпан рядом лежащий ров. Легенда основана на чуде. Она требует, чтобы снаряды, нарушив в этом случае закон физики, падали бы аккуратно в одном метре от окопа, для того чтобы своей землей засыпать последний. Но одного этого нарушения закона физики недостаточно, так как остается непонятным, почему французские солдаты, находившиеся в окопе, оставались бы там, пока их постепенно не засыпала земля. Солдат под огнем не прикреплен к месту, как часовой к будке. Он свободен в перемещении. На сильно пораженных участках эта свобода стеснена чувством принадлежности к своему отделению, которое и сохраняет лишь некоторую группировку. Один солдат предпочитает укрыться в наскоро вырытой неглубокой лунке, другой залегает в яму, образовавшуюся разорвавшейся неприятельской бомбой. Когда огонь по окопу становится всеразрушающим, все защитники его выбираются оттуда и заполняют такие ямы, вырытые вражескими снарядами. Что станется в таком случае с героической картиной, нарисованной легендой? Как можно допустить, чтобы люди остались стоять в строю с примкнутыми к ружью штыками, ожидая пока земля не будет засыпать их, сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс, потом до рта?»

«Эта легенда, — пишет тот же автор, в другой своей книге[43], — очевидно создана умами, склонными к романтизму, которые заблудились среди многочисленных и совершенно правдоподобных рассказов бойцов, засыпанных во время бомбардировки. Но эти бойцы находились в убежищах, которые были разрушены и обвалены бомбами».

Я ограничусь лишь вышеприведенными двумя легендами. Они творятся бессознательно самими народными массами, стремящимися прославлять павших героев; они сочиняются сознательно и отдельными лицами для собственного прославления; наконец, они являются также продуктом политики.

За примером ходить недалеко — нужно только внимательно проследить за большевицкой литературой о Гражданской войне. Не надо быть опытным исследователем, чтобы увидеть, что в основе ее лежит социальный заказ создать красивую легенду, которая привлекла бы сердца подрастающей русской молодежи.

А официальные итальянские коммюнике о ходе итало-абиссинской войны^{10}, стремящиеся, с одной стороны, придать геройский облик действиям своей армии, а с другой стороны, доказать миру, что Италия освобождает несчастную Эфиопию… от самой себя. Чтение этих бюллетеней, а также итальянской прессы наводит читателя на печальные размышления: сеть лжи, которая плетется вокруг войны, становится все более и более плотной.

На примере большевиков, доводящих до крайности все отрицательные стороны современной жизни человеческого общества, легко увидеть, что главное зло, с которым должна бороться Военная История, пожелавшая стать наукой в истинном значении слова, это зависимость ее от политики. В этом отношении положение Военной Истории особенно трудно, если она ограничивает свои задачи лишь обслуживанием науки о ведении войны. Вот почему по мере поднятия Военной Науки на высший уровень науки, исследующей войну как явление социальной жизни, Военная История будет все более и более освобождаться от пут, которыми связывают ее практические потребности политики.

Не следует, однако, забывать, что это освобождение Военной Истории как науки от практических потребностей политики будет встречать большие трудности. Такой авторитет социологии, как упомянутый уже нами Парето, настаивает на ошибочности весьма распространенного мнения, будто бы правда всегда полезна для жизнеспособности социальных организмов. Многие предрассудки, утверждает он, полезны для сохранения этих организмов в целости, в то время как вскрытая истина приводит иногда к обратному результату — их разложению. Выражаясь иными словами, слепая вера, мифы, легенда, украшающая действительность и вызывающая энтузиазм, — могут быть, согласно утверждениям Парето, полезны для определенной социальной группировки, в то время как голая истина может явиться для таковой элементом разрушения.

Это мнение Парето нисколько не противоречит тому, что наука об обществе все-таки может быть построена только на исторической правде. Оно показывает только, насколько трудно для военно-исторической науки выйти на путь этой истины.

До сих пор, говоря об извращении истинной картины войны, мы говорили лишь о тех тенденциях, которые своим источником имеют стремление, хотя бы путем неправды, подвинуть человека драться во имя признаваемой другими людьми правды. Но, несмотря на столь широкое обобщение нами мотивов националистического, религиозного, экономического и социального характера, мы все-таки не исчерпали бы всего того, что препятствовало до сей поры истинно научному изучению войны. Как это ни странно, к числу сил, работающих над искажением истинного лика войны, нужно отнести также и пацифистов.

«Начиная с 1916 г. и после войны, — пишет Ж.Н. Крю[44]— пацифизм вошел в литературе в большую моду. Для того чтобы иметь успех, нужно представить войну в самом кровожадном и мерзком виде. Публика ошибочно думает, что для наиболее плодотворного служения делу мира вполне достаточно нарассказать побольше ужасов о войне. При этом она упускает из вида спросить себя — соответствует ли истине рассказанное о войне зло, а нарисованные ужасы отвечают ли той реальности, которую мы — бойцы пережили. Если публика была бы разумной, она рассуждала бы так: война есть болезнь человеческого рода, болезнь подобная чуме или желтой лихорадке, от которой можно себя предохранить и даже добиться ее исчезновения, если только окажется возможно принять требуемые санитарные меры. Какие это мероприятия? Как их найти, испытать и применить? Для этого нужно подробно изучить самую болезнь, причины ее зарождения, законы ее развития и распространения. Представьте случай, когда честолюбивый и бессовестный доктор опубликовал бы труд с претензией на научность, в котором он представил бы желтую лихорадку в возможно более мрачном виде, приписав ей, не потрудившись даже изучить ее, все пагубные свойства, присущие чуме, чахотке и алкоголизму; можно ли признать, что такой арривист^{11} сотворит полезное дело? И если даже все европейские академии, введенные в заблуждение псевдонаучным обликом такого труда, удостоят его премиями и медалями, разве истинная ценность его повысится? Действительная польза от романов Барбюса и Доржелеса, в особенности же Ремарка, очень немногим выше только что указанного фантастического медицинского труда… Преступно обманывать общественное мнение или подталкивать его идти дальше по ложному пути, на который оно уже вступило. Дело вовсе не заключается в том, чтобы приписывать войне все преступления, возможные ужасы только потому, что она представляет собой бич Божий. Нужно вскрыть действительно происходящие преступления, действительно имеющие место ужасы, для того чтобы сознательно избегнуть их. Обличать войну не в силах каждого писателя. Такое обличение возможно лишь при соблюдении строгой объективности и в то же время при величайшей научной честности. Писатель, который прежде всего стремится понравиться публике, неизбежно впадает в фантазию, гонится за дешевой сенсацией и более чем часто впадает в садизм. В этом отношении ему не приходится даже много придумывать, ибо подобные произведения существуют уже издавна. Труды Барбюса и Доржелеса не явились поэтому продуктами новых наблюдений и критической их оценки. Они использовали наследство подобных же писателей вчерашнего дня и использовали старое обывательское представление о бое. Они ничего не изменили; придерживаясь этих старых традиций, они описали штыковые свалки, превратив прежние героические картины боев в звериные бойни. Они ничего не сделали для того, чтобы восполнить отсутствие психологического понимания боя, свойственное образцам, которым они подражали. Их рядовые бойцы подобны апашам^{12}которые предаются убийству с восторгом, скопированным с героического восторга наших, печальной памяти, военных апокрифов^{13}Это самая возмутительная клевета на тех честных людей, которыми были и французские, и германские солдаты. Вот каковы прекрасные творения пацифистов! Вот та истина, которую они нам преподносят! Конечно, они ее не почерпнули из личного боевого опыта. Писатели, подыгрывающиеся под вкусы публики, знающие то вредное любопытство, которое вызывает убийство, окровавленный нож, изуродованный труп, использовали с большим мастерством эти патологические чувства и веками преподносили мало рассуждающей толпе старые песни, подновляя их лишь мотивами, соответствующими модам текущего дня».

Немногим лучше обстоит дело и в научных трудах. Мне самому пришлось быть непосредственным свидетелем следующего факта. Одно чрезвычайно уважаемое научное американское учреждение заказало мне работу, касающуюся анализа минувшей мировой войны. Работа была выполнена, но автору было предъявлено условие — что работа будет напечатана лишь в том случае, если автор напишет в предисловии, что он является сторонником пакта Келлога^{14}. Правда, протест автора против связывания чисто научной работы с каким бы то ни было политическим актом был услышан и труд, с некоторыми купюрами, был издан. Однако этот факт показателен в том отношении, что даже в высококвалифицированных научных кругах нет еще прочно внедрившегося убеждения в необходимости при исследовании войны придерживаться того же принципа, как и во всякой другой науке: правда, только правда и вся правда!

В этой боязни правды о войне пацифистски настроенные ученые сходятся с профессионалами военными, подготовляющими ведение будущих войн. В таких условиях трудно ожидать зарождения настоящей науки, объективно исследующей войну как специфический социальный процесс, то есть социологии войны. А без развития такой науки ценность выводов общей социологии сильно понижается.

В романе Стендаля «La Chartreuse de Parme» есть замечательные страницы, рассказывающие про сражение у Ватерлоо[45]. Семнадцатилетний итальянец, увлеченный рассказами о Наполеоне, странствует по полю этого сражения, решившего судьбу Европы, напоминая собою щенка, попавшего в кегельбан во время происходящей там игры. Начав со встречи с маркитанткой^{15} какого-то пехотного полка, он попадает в конвой маршала Нея, а оттуда в пехотный полк; затем он в составе отступающей небольшой кучки пехотинцев, объединившихся вокруг капрала, отстреливается от преследующего неприятеля и, наконец, оказывается в распоряжении драгунского полковника, покинутого своим полком; здесь его боевой опыт кончается раной, нанесенной ему дезертиром. На каждом шагу действительность разрушает те представления, которые составил себе этот восторженный поклонник Наполеона на основании слышанных рассказов и прочитанных книг. В штабе Нея, среди пехоты, среди кавалерии, он видит совсем не то, что ожидал. Вместо красивых подвигов, вместо стройных масс войск он видит лишь мятущихся и растерявшихся людей. Он ожидал присутствовать при великолепных картинах, и в том, что он видит, он не узнает своей мечты. «Господин вахмистр, — обращается он к одному из чинов конвоя маршала Нея, — я в первый раз участвую в сражении; разве это настоящее сражение?»[46] Страниц через сорок Стендаль вновь подчеркивает это недоумение молодого участника Ватерлооского сражения, говоря — что под влиянием пережитых в эти дни впечатлений его герой возмужал, но «остался еще ребенком в своих сомнениях: было ли то, что он видел, — сражение, и, во-вторых, это сражение было ли Ватерлоо?»[47]

Вдумываясь в вышеуказанные страницы Стендаля, нельзя не увидеть, что основной мыслью, руководившей его гениальным пером, было изобразить, если можно так выразиться, «внутреннюю сторону» сражения такой, какой ее видит рядовой боец. Стендаль, сам участвовавший в войнах революционной эпохи, смог непосредственно «ощутить то коренное различие, которое существует между подобными впечатлениями и теми традиционными представлениями, которые веками сложились под воздействием науки, боявшейся увидеть и сказать всю правду о войне. Для большей резкости картины Стендаль взял, с одной стороны, всем известное по своему историческому значению сражение, с другой стороны, взял героем рассказа совершенно наивного, молодого человека. Искусственность, присущая такому построению, привела к тому, что некоторые из его толкователей начали приписывать ему парадокс: солдат, дерущийся в большом сражении, не ощущает, что участвует в историческом событии; более того, он как раз единственный, не понимающий значения того, что происходит. Формулируя эту мысль иными словами, получается следующий парадокс: сражение понимает тот, кто фактически не видит самой борьбы, а не понимает его как раз тот, кто является непосредственным свидетелем реальностей боя.

Этот парадокс, приписываемый Стендалю, интересен тем, что, хотя и в утрированной форме, он все-таки характеризует одностороннее направление военной науки и в частности Военной Истории. Сосредоточивая все свое внимание на изучении ведения сражения на различных командных постах, военная наука слишком мало обращала внимание на ту внутреннюю сторону боя, которую можно назвать «молекулярным» его процессом. Излагая события так, как они видимы с командных постов, и по преимуществу с высших, военная наука и военная история приобрели односторонний характер науки, изучающей «формальную», «внешнюю» сторону явлений войны. Не служит ли ярким доказательством такой односторонности тот факт, что до сей поры еще не существует вполне законченных трудов по психологии войны, и самые попытки подобного изучения являются более нежели редкими.

Так называемый парадокс Стендаля оказал влияние на другого гениального писателя — тоже воочию познакомившегося с войной. Это — граф Лев Николаевич Толстой. Уже в его «Севастопольских рассказах» можно увидеть, насколько сильно притянула к себе его внимание «внутренняя сторонам войны. Когда же затем он нарисовал грандиозные полотна «Войны и Митра», эта его тенденция выявилась совершенно ярко. Подняв вопросы, вложенные Стендалем в уста своего героя, гр. Л. Толстой сам и уже совершенно определенно ответил. Этот ответ заключается в том, что Толстой не только признал «внутреннюю сторону» войны главной, но признал ее и единственно существующей. А это привело его к отрицанию управляемости войны и к отрицанию военного искусства. Наиболее отчетливо выражено это отрицание в его рассуждениях, предшествующих и сопровождающих описание Бородинского сражения. Так же как и Стендаль, он пользуется для свежих картин присутствием на поле исторического сражения случайного, постороннего свидетеля, которым является один из его героев, гр. Безухов. Но в противоположность Стендалю он переплетает впечатления этого свидетеля с собственными, авторскими рассуждениями. Если взгляды самого Стендаля не могут быть на основании страниц, посвященных Ватерлооскому сражению, безусловно, установлены, взгляды и выводы гр. Толстого вырисовываются из его авторских рассуждений с резкой отчетливостью.

«Давая и принимая Бородинское сражение, — пишет он,[48] — Кутузов и Наполеон поступили непроизвольно и бессмысленно. А историки, под совершившиеся факты, уже потом, подвели хитро сплетенные доказательства предвидения и гениальности полководцев, которые из всех непроизвольных событий были самыми рабскими и непроизвольными деятелями…»

«Как ни странно кажется с первого взгляда предположение[49]… что Бородинское побоище 80-ти тысяч человек произошло не по воле Наполеона (несмотря на то что он отдавал приказания о начале и ход сражения), а ему казалось только, что он это велел… В Бородинском сражении Наполеон ни в кого не стрелял и никого не убил. Все это делали солдаты. Стало быть, он не убивал людей. Солдаты французской армии шли убивать друг друга в Бородинском сражении не вследствие приказания Наполеона, но по собственному желанию…»

«…И не Наполеон распоряжался ходом сражения, потому что из диспозиции его ничего не было выполнено, и во время сражения он не знал про то, что происходило впереди его. Стало быть, и то, каким образом эти люди убивали друг друга, происходило не по воле Наполеона, а шло независимо от него, по воле сотен людей, участвовавших в общем деле. Наполеону казалось только[50],что все происходило по воле его. И поэтому вопрос о том, был ли или не был у Наполеона насморк, не имеет для истории большего интереса, чем вопрос о насморке последнего фурштадтского солдата…»

Парадоксальность этих рассуждений гр. Л. Толстого видна из самого текста этих выдержек. В самом деле, то, что сам Наполеон «не убивал людей», а «убивали французские солдаты», вовсе не позволяет низводить его роль до уровня воздействия на судьбу Бородинского сражения «последнего фурштадтского солдата». Но самым убедительным критиком парадоксальности рассуждений Толстого-философа является сам же Толстой, но Толстой-художник. Для того чтобы убедиться в этом, я отсылаю читателя к классическому разбору «Войны и Мира», написанному генералом М.И. Драгомировым[51]. Противопоставляя картины боев, нарисованные кистью Толстого-художника, не могущего в силу интуиции истины, присущей гению, отойти от правды жизни, тенденциозным рассуждениям Толстого-философа, М.И. Драгомиров наглядно показывает это разительное противоречие, присущее творчеству Толстого. В особенности ярко выявляется это внутреннее противоречие «Войны и Мира» в описании Шенграбенского боя^{16}. Описание Бородинского сражения полно таких же противоречий между Толстым-художником и Толстым-философом. Для того чтобы увидеть это, достаточно вспомнить заключительную картину Бородинского сражения, которая изображает штаб Кутузова[52].

«Кутузов сидел, понурив седую голову и опустившись тяжелым телом на покрытой ковром лавке… Он выслушивал привозимые донесения, отдавал приказания, когда это требовалось подчиненными, но выслушивая донесения, он, казалось, не интересовался смыслом слов того, что ему говорили, а что-то другое в выражении лиц, в тоне речи доносивших интересовало его. Долголетним военным опытом он знал и старческим умом понимал, что руководить сотнями тысяч человек, борящихся со смертью, нельзя одному человеку, и знал, что решают участь сражения не распоряжения главнокомандующего, не место, на котором стоят войска, не количество пушек и убитых людей, а та неуловимая сила, называемая духом войска, и он следил за этой силой и руководил ею, насколько это было в его власти».

Не видит ли сам читатель, сколько в этой выдержке противоречий? Начинается она с указания на то, что Кутузов исполнял советы одних и отклонял советы других, что показывает уже какую-то степень руководства войсками. В середине указывается на полную невозможность руководства войсками в бою. Кончается она признанием руководства Кутузовым «духом войска», что представляет собою высшую степень руководства войсками: «Ra partie sublime de lart»^{17}

Так называемый парадокс Стендаля, а в особенности парадокс Толстого, чрезвычайно показательны. Они вскрывают тот разрыв, который образовался между установленными вековой традицией представлениями о бое и впечатлениями, которые выносит боец при первом же соприкосновении с Реальностями боя.

Свидетельство об этом можно встретить почти во всех мемуарах, написанных теми, кто непосредственно дрался в боевых лишениях.

Вот один из таких голосов[53]:

«Тот, кто захочет написать историю этой войны, не сможет этого сделать. Слишком много вещей останутся ему неизвестными. Никто не сможет узнать все, что происходило везде и каждый день»[54]. — Так думал вслух, по словам капитана Кимпфлина, солдат-телефонист командного поста одной из рот, выдвинутых в передовые окопы позиции. Это был солдат, ничем не отличавшийся от тех миллионов французских солдат, которые защищали свою родину в первую зиму войны. «Сказав это, — продолжает Кимпфлин, — он сделал паузу, как будто подводя итоги долгому размышлению, и добавил: — это невозможно или это будет неправда».

«…Я едва не поддался соблазну ответить ему: — да нет, мой друг, нет, История все-таки будет написана; конечно, никто и никогда не сможет собрать все подробности этой неимоверной по своим размерам драмы, актерами которой являемся мы, сами не зная как и почему»[55].

«…Не останавливая своего внимания на бесконечно малых величинах, представляющих собою пыль, она откинет их для того, чтобы удержать лишь большие события, из которых она и выведет главные линии их развития»[56].

«…Но я молчал, уверенный в том, что моя речь не убедит моего молодца, и в том, что, вероятно, он уклонится от дальнейшего спора, сказав: — Так точно, господин капитан».

Несколько далее капитан Кимпфлин подводит итоги своих личных впечатлений. «Общие идеи, — пишет он, — нравятся нашему уму, любящему упрощения. Короткие и сжатые фразы, законченные и сухие, как формулы, позволяющие без излишней работы казаться знающим человеком, в большом почете у наших современников, большинство которых не особенно любит упорную умственную работу».

«…Удержать в памяти общий вид кривой гораздо легче, чем проделать математическое вычисление, точно определяющее начертание кривой. Но какова ценность этой кривой, если в основе ее лежит ошибочное исчисление? Нельзя действительно узнать результаты, если не знать, как они получены и на чем они основаны»[57].

«…Что представляют собой те общие принципы, которые находят и формулируют князья науки? Что представляют собой общие идеи, составляющие гордость умных людей? Их можно уподобить костям, ракушкам, скелетам, извлекаемым из земли геологами; эти ископаемые лишены снаружи тела и изнутри — жизни. Без реальных фактов события мертвы. Реальность это тело истории…»[58]

«…Пехотинец шествует слишком близко к земле; последняя крепко прилипает к его ногам, и потому он не может высоко подняться над нею…»[59]

«…Боец близорук. Едва зная, что он делает, и никогда не знает, куда идет; поэтому общая картина от него ускользает. Внимание его всецело приковано к тому, что он должен сделать, и к месту, на котором он обязан находиться; он действует в шорах, и эти наглазники тем более ограничивают его кругозор, чем ниже его положение на лестнице военной иерархии».

«…Но именно потому, что его кругозор ограничен, то, что он видит, он видит вблизи и отчетливо[60]. Видя немногое, он видит хорошо. А так как все это видят его собственные глаза, а не глаза доносящего, то он воспринимает действительность непосредственно».

«Телефонист, мой друг, не это ли ты хотел сказать? Следуя по разным дорогам, не придем ли мы к той же истине? Мы к ней приближаемся. Но твой путь единственно хороший, ибо он основан на реальном опыте».

Капитан Кимпфлин правильно понял Стендаля. Вопросы, поставленные этим замечательным писателем, вовсе не являлись отрицанием понимания бойцом события, в котором он участвует, а лишь чрезвычайно красочным изображением различия, существующего между внешней и внутренней сторонами боя, и вместе с тем указанием на то, что наука, грешащая односторонним рассмотрением одной лишь внешней стороны боя, создает неверное представление о самом существе этого явления.

Насколько такое указание правильно, мне пришлось убедиться на самом себе и на моих коллегах, профессорах нашей Военной академии, попавших осенью 1914 г. с кафедр в ряды сражающихся войск. Помню, как возвращаясь с моим полком из первых боев, я встретился с бригадой 37-й пехотной дивизии, в рядах которой находился наш профессор по военной истории Н.Л. Юнаков[61].

«Война на деле произносится не так, как она пишется», были его первые слова при нашей встрече; и эти слова передают впечатления от первого боя. Не могу не обратить внимания на следующее, крайне показательное, совпадение. Изучая после войны мемуары непосредственных участников боев, я прочел в книге капитана Рембо[62] следующие строки: «О бое мы знали только то, что было написано в книгах и рассказывалось в легендах… Мало кто имел гражданское мужество генерала Модьюи, который в конце 1914 г. громогласно признался: «Нет, я не знал войны». Генерал Модьюи был одним из самых талантливых профессоров французской Высшей военной школы. Я имел возможность лично оценить его в эпоху моего прикомандирования к кадру профессоров этой школы в 1909–1910 гг. Таким образом, разделенные между собой тысячами километров, совершенно не зная друг друга, два военных профессора — русский и француз почти в одних и тех же выражениях произнесли приговор над военной историей пренебрегавшей изучением внутренней стороны войны.

Это вполне совпадало и с моими личными впечатлениями, в доказательство чего приведу мою запись, сделанную сейчас же после одного из первых боев[63].

«До войны каждому из нас приходилось читать описания различных боев. Из них-то и составлялось наше довоенное представление о бое.

Действительность оказалась совершенно не такой, какой ее изображали большинство литераторов, особенно же военных писателей.

В течение первых боев я наблюдал, как все офицеры переживали как бы разочарование. Впрочем, слово «разочарование» не вполне точно передает те ощущения, которые мы испытывали. Когда вы подходите к какому бы то ни было крупному явлению или событию, оно всегда в действительности оказывается иным, чем вы предполагали. Это вызывает некоторое чувство досады. Вы ожидали, что все проще, а перед вами разворачивается полотно громаднейшей картины; вы получаете такую гамму новых впечатлений, мыслей, что на некоторое время растеряны.

Самая большая ошибка всех рассказов и описаний боев это то, что авторы изображают своих действующих лиц героями, совершенно не боящимися снарядов и пуль, хладнокровно обдумывающими в самом бою сложнейшие комбинации, которые выполняются затем такими же спокойными подчиненными.

Первые же столкновения разрушают иллюзию. Вы не видите таких героев, а, заглянув в себя, вы пугаетесь….

Потом, когда вы присмотритесь, вы научаетесь находить истинных героев и некоторую управляемость событий. Так, глаз человека, попавшего из яркого света в полумрак, требует некоторого времени, чтобы научиться различать действительные контуры окружающих предметов.

Но только герои, которых вы находите, не похожи на героев романов и реляций^{18}— это люди, часто мало заметные в будничной жизни.

Линия, разделяющая вас от неприятеля, — это линия смерти. К этой линии никто не любит подходить, а услужливый разум подыскивает тысячи удобных предлогов, чтобы избежать дальнейшего сближения».

Если мы вдумаемся во все вышесказанное, то увидим, что истинное представление о бое возможно только тогда, когда оно явится синтезом внешней и внутренней сторон этого явления. Внутренняя же сторона требует прежде всего детального изучения психических факторов боя.

Я уже много раз указывал выше на то, что военная наука издавна сосредоточила свое внимание на изучении способов ведения войны. Это не могло не оказать соответствующего воздействия на военную историю. Здесь, несомненно, сказался закон социальной деятельности человечества, именуемой в экономической жизни законом спроса и предложения. Это и привело к тому, что военная история, выражаясь простыми словами, превратилась в истории того, кто куда пошел и кто где и как сражался. Для того чтобы не подвергнуться нареканиям в несправедливом обвинении военной истории за изучение ею одной только «внешней стороны» явлений войны (можно назвать эту сторону также «казовой»^{19}, как это делается в цитируемой ниже выдержке), я сошлюсь на Энциклопедию военных и морских наук, изданную в России 50 лет тому назад. Составлена она была под редакцией такого крупного ученого, как профессор Г.А. Леер. Являясь главой целой русской стратегической школы, он имел в качестве сотрудников по составлению вышеуказанной военной энциклопедии, всю плеяду профессоров русской Военной академии. Вследствие сего эта энциклопедия может почитаться своего рода выражением идей русской военной науки, которая занимала весьма почетное место в общих усилиях человечества постигнуть войну. Вот как в этой Энциклопедии объясняется, что такое Военная История, причем приводимые ниже строки написаны одним из выдающихся профессоров по Военной Истории — генералом Н.Н. Сухотиным.

«Военная История, — пишет он[64], — опыт тысячелетий по военному искусству, а также — свод сохранившихся фактов по организации и эксплуатации соответствующих сил и средств военного искусства. До последнего времени под Военной Историей разумели и свод знаний по состоянию разных отраслей военного искусства в прошлое время, а в более тесном смысле — Историю войн, казовой задачи военного искусства. Оба последних взгляда соответствовали понятию «военная наука». В настоящее время при общем прогрессе во взгляде вообще на Историю как науку военная история сводится к истории искусства, то есть к науке, имеющей целью связать казовые концы войны с общим состоянием военного искусства в ту или другую эпоху ввиду бесспорного влияния этого состояния на само ведение войны и, бесспорно, неразрывной связи войн с состоянием военного искусства в данную эпоху. За термином — Военная История остается только ее основное понятие — опыт прошлого и свод материалов и фактов прошлого».

Односторонняя ориентация военно-исторической науки в сторону изучения одного только военного искусства (способов ведения войны) привела к тому, что она оказалась построенной всецело на документах и показаниях начальствующих лиц и их штабов. Внутренняя сторона явлений войны оказалась потому в пренебрежении или изображена в искаженном виде. Это противоречие между истинным внутренним обликом войны и книжным представлением о ней и было вскрыто гениальными интуициями Стендаля и гр. Л. Толстого. Выправлению вышеуказанной односторонности военно-исторической науки положено начало замечательным трудом Жана Нортона Крю. Он задался целью дать истинную картину внутренней стороны войны, совершенно верно полагая, что для этого нужно наблюдать ее снизу. Его труд, как он это сам[65] объясняет, имеет целью собрать свидетельские показания французских рядовых участников Мировой войны, «которые одни только могут говорить про войну не с точки зрения искусства ее ведения, а с точки зрения самого существа происходящей на войне борьбы…»

«Как я говорил выше, — пишет дальше Ж.Н. Крю, — боевое крещение было для нас всех трагическим посвящением. Вскрывшиеся перед нами тайны вовсе не заключались в неожиданных эффектах нового оружия, как то думают люди, не дравшиеся на фронте; нет, они были теми реальностями, которые были присущи всем войнам. Нам вскрывалась та ложь о храбрости, патриотизме, жертвенности, смерти, которой заполнена история, литература, искусство, болтовня ветеранов и официальные речи. То, что мы видели воочию, и то, что мы испытывали на себе, не имело ничего общего с тем, что мы ожидали увидеть на основании всех этих рассказов и изображений…»

«Если кто-нибудь действительно знает что такое война, так это рядовые бойцы, от солдата до капитана; то, что мы видели, то, что мы переживали, — было реальностью; то, что противоречит нашему опыту, — не может быть признано таковой; при этом безразлично: утверждает ли это сам Верховный Главнокомандующий, или это написано в Мемуарах Наполеона, или этому обучают в Военной академии, или это проповедуют военные историки. И это не явилось с нашей стороны фанфаронством; мы не испытывали никакой гордости знать то, чего ни Жоффр, ни Фош не знали. Мы же это знали потому, что наши пять чувств, наша плоть испытывали месяцы и месяцы одно и то же. Высшие военачальники не могли этого знать, ибо в войне участвовал только их разум, а война не может быть постигнута одним лишь разумом».

«Мы представляем здесь, — пишет Ж.Н, Крю про свою замечательную книгу[66], — сводку свидетельских показаний бойцов, которая будет полезна широкой публике и для специалистов… Историкам она покажет, что военная история, рассматриваемая только сверху, уподобляется партии в шахматы; составленная по документам штабов — без учета воспоминаний истинных актеров драмы, тех, которые фактически наносят и получают удары, такая военная история — занятная иллюзия, которую можно уподобить претензии сделать общие выводы, не зная самого существа дела. В этом отношении военные историки могут быть уподоблены инженерам, строящим большой металлический мост без заклепок, гаек и мелких частей. Такой мост может существовать только в воображении, на бумаге, но не в действительности. Конечно, такие инженеры сознают, что эти мелкие части нужны, но привычные к отвлеченным рассуждениям, к кабинетным работам, они никогда сами не делали этих гаек, не рассматривали их вблизи и готовы принять их сделанными из дерева, из свинца, из пробки, только не из стали. Их мост никогда не будет мостом. Гайки из пробки или наполеоновские ворчуны и солдаты минувшей войны, изображаемые в истории, являются равноподобными нелепостями, которые в действительной жизни не могут существовать…»

«Военная история, до сей поры составлялась на основании документов, исходящих от тех, кто непосредственно не видел и не воспринимал всем своим существом явлений боя; правда, эти составители в курсе всех отданных распоряжений, которые в сочетании с таковыми — неприятельскими определяют расположение войск на поле боя. Отсутствие данных иного рода породило даже мнение, что этих документов достаточно, чтобы восстановить истинную картину войны. Такое заблуждение до последней войны было простительно. Редкость, недостаточность, фантастичность рассказов рядовых бойцов до 1914 г. (наиболее известные к тому же внушают наименьшее доверие) привели к убеждению, что сами войска не могут дать ценных свидетельств о событиях, в которых они принимали непосредственное участие[67]. Никто не спрашивал себя, производился ли научный анализ этих свидетельств, подвергались ли они обследованию, сличению, классификации и тому подобное. Такое заблуждение более нетерпимо».

«Прежде чем приступить к подобной аналитической работе, каждый должен осознать, что последняя мировая война породила богатейшую литературу воспоминаний рядовых бойцов; многие из этих писателей представляют собой довольно известные величины в интеллектуальном мире, а умение их наблюдать и правдивость не только очевидны, но даже превосходят все, что было до сих пор написано в этом роде. Просто недопустимо, чтобы история не использовала этих документов исходящих снизу. Однако автор вполне отдает себе отчет, что историк, который пожелал бы их использовать, будет скоро разочарован вследствие хаоса, существующего в этого рода литературе: рассказы очевидцев и не очевидцев, солдат и штатских, воспоминания и только литературные произведения, рассказы — хорошие и плохие, правдивые и лживые… и так далее…без возможности разобраться, где истина, так как каждое из этих описаний претендует на изображение войны такой, какова она есть в действительности. Нельзя ожидать, чтобы историк одними своими силами разобрался в хаосе, необходимо, чтобы другие подготовили ему материал… Я собрал и классифицировал нужный ему материал. Но то, что я сделал для французского материала 1914–1918 гг., должно быть сделано для всего иностранного материала той же эпохи, а также для всего материала относящегося к более отдаленным большим войнам. Тогда даже наибольшие скептики убедятся, что парадокс Стендаля является последствием заблуждения его и нашей эпохи, но ни в коем случае не отвечает действительности». Я привел объяснения самого Ж.Н. Крю, так как еще очень многие не отдают себе отчета в той громадной подготовительной работе, которая требуется для того, чтобы Военная История вышла из ограниченных рамок науки, изучающей войну с точки зрения военного искусства и вошла бы в орбиту науки о войне, изучающей последнюю с более глубокой, социологической точки зрения. Как указывает и сам Ж.Н. Крю, по его примеру должны быть проделаны аналогичные работы и для всех других армий, участвовавших в Мировой войне, а также, по мере возможности, такая работа должна быть проделана и для войн предшествующих эпох.

Однако и этой громадной работой по углублению понимания войны не ограничивается то перестроение, которое требуется социологией войны от военно-исторической науки. Социологическое изучение войны нуждается не только в том, чтобы в военной истории были запечатлены те молекулярные проявления жизни, которые и составляют «внутреннюю сторону» явлений войны. Социология войны требует от военной истории также и расширения ее поля зрения. При существующей тесной взаимной зависимости всех сторон социальной жизни, научное понимание войны, в особенности же в современную эпоху, не может быть ограничено рамками одного только исследования специфически военной стороны явлений войны.

Классическим примером такой работы является указанный выше труд профессора Берлинского университета Ганса Дельбрюка. Его замечательная многотомная работа посвящена изучению истории военного искусства в связи с развитием политической жизни народов. Такая работа кладет прочный фундамент для переоценки данных, сообщаемых Военной Историей[68].

Только после выполнения вышеуказанной грандиозной работы по дополнению данных, собранных Военной Историей «снизу» и «вширь», возможна будет научно-объективная их переоценка, которая послужит фундаментом для созидания социологии войны. Без такой переоценки эта новая наука окажется строением, воздвигнутым на песке.

Значение «духа войск» всегда высоко оценивалось полководцами всех времен и народов.

Все великие полководцы прежде всего стремились повысить духовные силы бойцов. Суворовская «Наука побуждать» вся состоит из приемов психически укрепляющих войска. Мы не будем утруждать читателя выписками из мнений военных авторитетов, так как их можно привести бесчисленное количество. Признание за «духовным элементом» главнейшей роли в одержании победы стало в теории военного искусства своего рода «избитой истиной».

Военная история на каждой своей странице подтверждает ту громадную роль, которую играет в явлениях войны психика войска.

Несмотря на то что необходимость психологического исследования войны признавалась всеми военными практиками и учеными, тем не менее для научного изучения этой области сделано очень мало. Наряду с обширнейшей военной литературой, исследующей «внешнюю» сторону войны, труды, посвященные анализу духовной ее стороны, крайне малочисленны. Не является ли в этом отношении весьма показательным факт, что и сейчас ни в одной из военных академий не существует кафедры по военной психологии, единственная же попытка произвести полный психоанализ боя была сделана в 1868 году французским майором Арданом дю Пиком[69].

А между тем деятельность человека на войне протекает в совершенно специфической обстановке. «…Бой порождает стихию опасности, — пишет Клаузевиц[70], — в которой все виды военной деятельности пребывают и движутся, как рыбы в воде, как птицы в воздухе. Действие же опасности влияет на дух или непосредственно, то есть инстинктивно, или через посредство разума. Непосредственным отражением опасности является стремление избежать ее, а при неисполнимости последнего — страх и ужас. Если такое моральное воздействие не имеет места, это означает, что этот инстинкт уравновешивается мужеством. Но мужество никоим образом не есть акт рассудка, а представляет собой такое же чувство, как страх; последний направлен на физическое самосохранение, а мужество — на моральное».

Огромное влияние, которое имеет страх на деятельность человека в бою, видно из того, что «страх подчиняет и преодолевает до такой степени волю, что люди всегда считали героем того, кто имел достаточно силы побороть его и овладеть им»[71].

«По существу говоря, солдаты всегда трусят», — записывает в своих воспоминаниях аббат Бессиер, проделавший всю войну 1914–1918 гг. санитаром в рядах французских войск[72], «это только штатские, журналисты, депутаты, сенаторы, министры, которые околачиваются около фронта, никогда не боятся и не убегают».

Даже храбрейшим из людей приходится считаться с этим фактором боя.

Скобелев, обожаемый войсками за свою храбрость, в беседе с одним из своих друзей сказал: «Нет людей, которые не боялись бы смерти; а если тебе кто скажет, что не боится, — плюнь тому в глаза; он лжет. И я точно так же не меньше других боюсь смерти. Но есть люди, кои имеют достаточно силы воли этого не показать, тогда как другие не могут удержаться и бегут перед страхом смерти. Я имею силу воли не показывать, что я боюсь; но зато внутренняя борьба страшная, и она ежеминутно отражается на сердце»[73].

Дю Пик, называя вещи своим именем, говорит: «Человек ужасается смерти… Избранные души одни способны понять и выполнить великий долг, побуждающий их идти вперед, но масса всегда отступает при виде призрака. Масса трепещет, ибо плоть уничтожить нельзя»[74].

Страх есть одна из самых сильных эмоций; это чувство первым хронологически проявляется у живого существа[75].

«Эмоция страха происходит при представлении наступающего (приближающегося) зла. Характер ее составляют: особая форма страдания или несчастья, упадок активной энергии и исключительное сосредоточение в уме относящихся сюда идей»[76].

«Если мы будем измерять его (страх) прекращением удовольствия, то увидим, что он составляет один из самых страшных видов человеческого страдания»[77].

Физиологические спутники страха вызывают чрезвычайно угнетенное состояние.

Мы не будем входить в подробное рассмотрение эмоции страха; интересующихся отсылаем к специальным работам по психологии[78]. Приведем тот основной вывод, который сделан этими трудами и который может быть сформулирован так: чувство страха стремится затуманить разум и парализовать сознательную волю человека; вследствие этого, мотивы деятельности человека, находящегося под воздействием страха, переносятся в область подсознательного.

Насколько это заключение верно, мне пришлось много раз убедиться на опыте во время минувшей войны. Вот запись одного такого личного переживания, когда 15/28 августа 1914 г.[79] мне пришлось в качестве командира л[ейб]-гв[ардейского] Гродненского гусарского полка, в конном строю, атаковать противника. Эта запись была сделана сейчас же вслед за пережитыми событиями[80] и зафиксирована в виде письма.

«…Длинная линия моих разомкнутых эскадронов подходила к рубежу местности, после которого должна была начаться атака. Гусары шли шагом. Наступила решительная минута. Признаюсь, минута очень страшная. Я чувствовал, что глаза гусар устремлены на меня, подав команду «шашки к бою» и подав полку знак «следовать за мной», я начал подыматься по скату лощины. Несколько секунд мы были еще укрыты от выстрелов с опушки, но затем мы были совершенно открыты… мы шли широким полевым галопом. Вокруг послышалось характерное жужжание пуль. Над головой разорвалось несколько шрапнелей^{20}Сознание притупилось. Я помню только, что безудержно хотелось пройти возможно скорее расстояние, отделяющее меня от леса. Очень скоро после начала атаки я почувствовал, что огонь с опушки леса слабеет. Как потом оказалось, неприятель, видя стремительность нашей атаки и получив известие об обходящих его с правого фланга моих эскадронах, угрожающих его коноводам, начал торопливо отбегать к своим лошадям. Всем своим существом я почувствовал уменьшение опасности, и мне казалось, что моя лошадь тоже это чувствует — она сама усилила свой галоп.

Как я вскочил в лес, у меня нет ясного представления. Помню, что на меня бежал с ружьем австриец, и я все не понимал, почему он не стреляет.

Когда он подбежал ко мне, он вдруг дико взмахнул руками; рядом со мной оказался гусар, который проколол его пикой.

Мое первое отчетливое воспоминание относится к той минуте, когда я стоял окруженный группой офицеров и гусар, пешком. Меня сразу поразило, что они все сильно жестикулировали и кричали, но придя в себя, я заметил, что я сам машу руками и криком силюсь что-то рассказать… я взял себя в руки и пришел в себя.

Осмотревшись более внимательно, я увидел около себя ординарцев^{21} и взвод со штандартом. В лесу я заметил спины моих гусар, которые частью группами, частью в одиночку, уходили вглубь. Слышен был удаляющийся глухой шум, звяканье, конский топот, фырканье лошадей; там и сям гулко прокатывались по лесу отдельные ружейные выстрелы. Полк вырвался из рук. Каждый гусар пережил то же, что и я, и сейчас представлял собою пулю, выпущенную из ружья…»

Человек, участвующий в бою, находится в патологическом состоянии, и поведение бойца не есть поведение нормального человека, поэтому понять истинную сущность войны без применения психологического анализа невозможно.

«Человек сражается не для борьбы, а ради победы; он делает все от себя зависящее, чтобы сократить первую и обеспечить вторую»[81].

Храбрость дикаря не подлежит сомнению. Постоянная борьба с опасностью, представляемой природою, животными и людьми, не могла не закалить мужество дикаря и не научить его не дорожить жизнью. Страх вечно преследует его; он постоянно в опасности, постоянно настороже. Он никому не может доверять и никто не доверяет ему[82]. Вследствие этого у дикаря должна выработаться привычка к опасности и неустрашимости.

Казалось бы, вследствие безусловной храбрости дикаря открытый бой должен быть явлением обыкновенным.

Между тем мы встречаем обратное.

«Дикари, — по словам Тейлора[83], — имеют обыкновение нападать на врага врасплох, стараясь убить его, как дикого зверя».

Сравнительное языкознание показывает, что война и охота как у семитов, так и арийцев имеют одинаковое название (yudh, zud^{22})[84].

Война между дикими народами часто и в наше время есть[85]война засад группами людей, из коих каждый в момент нападения выбирает себе не противника, а жертву и убивает ее.

«Это потому, — поясняет в своем классическом исследовании боя дю Пик, — что оружие с обеих сторон одинаковое и единственный способ приобрести шанс для себя заключается в нечаянном нападении. Человек, застигнутый врасплох, должен иметь минуту, чтобы оглядеться и принять оборонительное положение; в течение этого мгновения он гибнет, если не спасется бегством».

«Застигнутый врасплох противник не защищается — он старается бежать, и бой лицом к лицу, один на один, при помощи первобытного оружия, топора или ножа, столь страшного для неприкрытых врагов (то есть не имеющих предохранительного оружия), крайне редко встречается; он может происходить только между врагами, внезапно напавшими друг на друга, причем, для обоих победа — единственное спасение. И то… в случае подобного нечаянного нападения спасение возможно еще при отступлении, бегстве того и другого; и к этому прибегают нередко»[86].

Стремление бойца уклониться от опасности, упразднив насколько возможно борьбу, доказывается всей историей развития оружия. Весь смысл этой истории может быть выражен в нескольких словах — человек ухитряется убивать врага, избегая быть убитым. Он выходит с окованной палицей против кола, со стрелами против палицы, со щитом против стрел, со щитом и кирасой против одного щита, с длинными копьями против коротких, со стальными мечами против железных, с вооруженными колесницами против пешего человека и так далее. Он изощряется в изобретении ружей и пушек с возможно дальним боем, для того чтобы отдалить от себя борьбу.

Всякое действие человека есть приведенное в исполнение его стремление (желание) — произвольное или непроизвольное. Когда стремление одно, то оно легко становится непосредственным толчком к действию и тогда последнее становится простым волевым актом (импульсивным). Но обыкновенно в душе человека возникают одновременно несколько желаний, подчас противоречивых между собой.

Столкновение различных желаний и сопровождающих или вызывающих их чувств между собою составляет так называемую борьбу мотивов.

Нельзя не упомянуть о том значении, которое имеют чувства в деятельности человека. Мотивы обдумываются, взвешиваются, а чувство бросает на чашу весов всю тяжесть собственного влияния[87].

Стремление бойца «победить» присуще бойцу до вступления его в бой. Но обстановка боя с присущим ей непременным элементом — опасностью порождает в душе человека другое стремление «избежать опасности»; мы только что рассматривали, как это стремление бойца «избежать опасности» вносит поправку в проявления борьбы; эту поправку можно выразить следующими словами — «победить при наименьшем риске». Но с увеличением опасности в бою оба мотива вступают уже в резкий конфликт; формула «победить при наименьшем риске» не может уже примирить их. Стремление «избежать опасности» — становится тогда почти равнозначащим «уклониться от боя». Если стремление бойца «победить» — считать положительным мотивом, то стремление бойца «уклониться от опасности» является отрицательным мотивом.

Эта борьба двух противоречивых стремлений представляет собой в полном смысле драму.

Насколько эта борьба мучительна, мы можем видеть из того, что бывают случаи самоубийства в бою. Случаи же умышленного членовредительства являются вовсе не редким явлением.

Большинство бойцов хотя и участвуют в бою, но действуют машинально. Они затратили столько энергии во внутренней борьбе против инстинкта самосохранения, что у них не хватает уже духовных сил для самодеятельности. Эти бойцы нуждаются в импульсе извне, в возбудителе. Этот импульс дают им те немногие храбрые люди, которые сохраняют спокойствие разума и запас энергии.

Отрицательное стремление бойца есть производная от опасности. Опасность же по мере сближения с противником все увеличивается, вследствие этого и отрицательное стремление бойца с течением боя получает все большую и большую силу. Когда его сила возрастает настолько, что она становится больше победного стремления бойца, тогда наступает кризис воли: человек решается — уклониться от боя.

Как велико бывает число этих «уклонившихся» можно заключить из примера, цитированного Арданом дю Пиком в его «Исследовании боя».

«Возьмем Ваграм^{23}, где его (Наполеона) масса не была отброшена; из 22 000 человек — 3 000 дошли до позиции, одним словом, дошли по назначению… Недостающие 19 000 выбыли из строя? Нет, 7 тысяч из 22, то есть одна треть (огромная пропорция), могли быть перебиты; что же случилось с остальными недостающими 12 тысячами? Они попадали, легли на пути, притворились мертвыми, чтобы не идти дальше»[88].

А ведь это были солдаты наполеоновской армии, слава о которой прогремела по всему миру.

Для того чтобы показать, что существо рассматриваемого нами здесь вопроса осталось неизменным и в войнах новейшего времени, я приведу примеры из них.

Вот воспоминания командира одного из французских пехотных полков, воевавшего в 1870–1871 гг.[89]

«Вступив в сферу огня, полк начинает таять у всякой складки местности, у всякого куста, которые только дают возможность спрятаться; далее, с течением боя, люди, охваченные ужасом, падают на землю и лежат, как мертвеце, с той только разницей, что лицо их обращено в землю; вскоре целая толпа солдат, под предлогом выноса раненых, представляет им многочисленный эскорт для дезертирования с поля битвы; другие, наконец, уходят без всякого предлога и их невозможно вернуть, если они ускользнули из-под влияния своих офицеров.

Все эти люди, строго говоря, не беглецы — у них нет той поспешности — это уклонившиеся.

Легко выяснить количество их, когда какая-нибудь ферма или какое-нибудь закрытие в этом роде составляет часть позиции; становится, пожалуй, ненужным занимать этот местный предмет отдельной частью, так как он уже занят многочисленным гарнизоном волонтеров.

Замечательно, что это оставление рядов имеет место, главным образом, в тыловых частях войск; оно значительно больше во 2-й и 3-й линиях, находящихся пассивными под огнем неприятельской артиллерии, чем в первой линии боя; через несколько часов боя в рядах остаются только люди сильной воли и тогда их ряды действительно дышат непреклонностью».

Для Русско-турецкой войны я приведу выдержку из письма знаменитого русского врача, профессора Боткина[90], осматривавшего русские госпитали после неудачных штурмов Плевны.

«Склифосовский[91] высказал печальное наблюдение, сделанное им в течение этих нескольких суток работы; оказывается, что очень легко, по словам Склифосовского, можно составить целый полк из симулянтов, то есть ранивших себя в пальцы по примеру сербского войска… нельзя этому, однако, удивляться: солдат видит в турках сильного и даже более сильного врага; турки защищены окопами и имеют громадное преимущество в оружии»… Характерно, что о самопоранениях «не смели доложить».

Как обстояло дело в Англо-бурскую войну^{24}в среде героев-буров, защищавших независимость горячо любимой ими Родины, можно составить себе представление из воспоминаний их героического командующего армией Хр Девета. Вот что он пишет про свои впечатления о бое у Никольснека[92].

«С нашей стороны в этом сражении принимали участие, кроме 300 гейдельбронцев и 20 кронштадиев^{25}еще 40–50 человек из иоганнесбургской полиции под начальством капитана Ван-Дам, которые подоспели к месту сражения и храбро бились вместе с нами. Но из трехсот гейдельбронцев не все могли принять участие в сражении, так как многие оставались с лошадьми у подножия горы, а некоторые, как в начале войны нередко случалось, оставались в защищенных местах и не желали оттуда уходить. Когда кончилось сражение, я нарочно пересчитал своих людей и могу совершенно уверенно сказать, что нас, выигравших сражение, было не более двухсот людей. Наши потери были 4 убитых и 5 раненых».

А вот воспоминания того же Хр. Девета о конце боя у Поплер-Грове.

«Я вскочил на лошадь и поскакал во весь дух к позициям. И — о ужас… Какие горькие плоды несчастной сдачи Кронье пришлось мне собирать. Среди бюргеров распространилась паника. Англичане совсем еще не подошли так близко, чтобы нельзя было с успехом стрелять по ним и удерживаться на позициях, а бюргеры уже пустились в дикое бегства, покидая великолепные укрепления. Не было сделано с их стороны даже малейшей попытки к удержанию позиций за собой. Это было бегство, подобного которому я не видел никогда, ни раньше, ни после. Несмотря на все усилия, ни я, ни мои офицеры не могли вернуть ни одного из бюргеров, убегавших в панике за повозками и орудиями. Я напряг все силы: загнал две лошади, на которых без отдыха скакал весь день взад и вперед, — все напрасно»[93].

Это были те самые бюргеры, которые несколько дней спустя великолепно отстаивали позиции; по словам Девета, «их храбрость была достойна похвалы и, глядя на них, нельзя было поверить, чтобы это были те самые бюргеры, которые в ужасе разбежались у Поплер-Грове»[94].

В Русско-японскую войну 1904–1905 гг. рассматриваемое нами стремление бойца уклониться от боя засвидетельствовано в приказе по русской 1-й Маньчжурской армии от 10 июня 1905 г. № 465, в котором командующий армией пишет: «Бывший боевой опыт указывает также, что мы не только выводили в бой роты со слабым составом штыков, но и не принимали достаточных мер к тому, чтобы зорко охранять выведенные в бой части: они таяли от разных причин, кроме убыли убитых и раненых… Мне лично приходилось видеть, как под предлогом выноса раненого, группируясь около него, уходило от 4 до 10 человек».

А вот описание атаки русской 14-й п[ехотной] дивизией сел. Сандепу 13 января 1905 г. Описание это принадлежит перу генерала Баженова, бывшего очевидцем этой атаки: «…с холма стало заметно, что в дивизии появились отдельные люди, идущие назад; потом стали появляться отдельные группы и, наконец, на правом фланге отступление сделалось общим…»[95]

Относительно минувшей Мировой войны можно было бы составить целые тома подобных свидетельств! Я процитирую показания только одного из французских свидетелей, воспоминания которого совершенно правильно оцениваются Ж. Нортоном Крю, как первоклассные по своей правдивости[96]. Эти воспоминания принадлежат перу лейтенанта Жана Пинге[97].

«….Первые неприятельские тяжелые снаряды… Вдруг я вижу появление отступающего в колонне по четыре взвода Бономе. Кто мог приказать ему отступать, не дождавшись своей очереди? Вскоре вслед затем за ним следуют, отступая в относительном порядке, и другие взводы моей роты. Невозможно выяснить, кто же дал приказания об отходе… Это крещение чемоданами. Нас предупредили, что впечатление от них сильное, но все-таки трудно было ожидать, что произойдет такая ерунда. Нужно быстро вернуть всех в траншеи: в колонны по четыре, скорым шагом, марш! Я быстро поднялся по небольшому скату, ведущему к нашим траншеям. Дойдя до них, я обернулся и увидел, что за мной следует только шесть человек… Я рассаживаю моих шесть типов… и возвращаюсь назад. В этот раз я привожу с собою тридцать человек. В третье мое путешествие за мной идет уже вся рота. Менее чем через полчаса все на своих местах… В тот же вечер я рассказываю о своем разочаровании Керросу (командиру батальона); я так верил в свою роту… Однако с радостью узнаю, что она первая вернулась на свои места. При первых же тяжелых снарядах вся наша первая линия отступила в беспорядке»[98].

А вот места из глав IX и X воспоминаний Ж. Пинге, по глубине психологического анализа приближающаяся к классическому труду Ардана дю Пика.

«Дух моей роты великолепен. Несколько человек поют… Люди обжились… Робин находится в центре, я могу быть спокойным»[99]. Ночью немцы нерешительно атакуют. «Стрельба продолжается, но чем ближе противник, тем она становится хуже. Вначале стрелки прицеливались хотя бы приблизительно. Но по мере того, как неприятельские пули становились многочисленнее, головы моих людей перестали подыматься над бруствером… даже руки искали укрытия, и дуло ружья получало уклон в 45 градусов…»

«Атакующие немцы кричат ура, — но лежат неподвижно на шоссе и не знают, что дальше делать; они кричат, чтобы себя подбодрить… Я пробираюсь к своему центральному взводу: взвода нет. Я иду в следующий: он исчез. Два остальные тоже бросили траншеи. А тем временем немцы продолжают кричать ура; однако, это ура все слабеет… Я иду к Рибе. Сообщаю ему о своем злополучии и иду отыскивать своих людей… Эти последние блуждают в полном беспорядке по полям… Все, кого я расспрашиваю, докладывают то же самое: их потряс крик немцев… Вскоре я собрал около 150 человек… Веду их сам назад; но должно быть иду слишком скоро, потому что люди за мной следуют плохо. Они легко исчезают в ночной темноте… Вдруг крик: Вперед! В штыки! Это хвост колонны Робина подобно немцам кричит, чтобы подбодриться. Однако эти горланы вперед не продвигаются и только понапрасну притягивают на нас огонь немцев. Нельзя больше терять время: ускоряю шаг. Достигаю входа в траншеи и дороги, но со мной никого уже нет… Я возвращаюсь, ищу: напрасно — в этот раз никто не откликается на мои призывы»[100].

Только позже ночью «несколько человек присоединяется ко мне и, мало-помалу, я собираю моих лучших солдат. Приняв ряд предосторожностей, я возвращаюсь с ними в наши траншеи, остававшиеся все время пустыми — но у меня всего 67 солдат из 220 бывших на лицо днем… Смена происходит на рассвете… Во второй линии ко мне присоединяется человек шестьдесят… При переходе у Диксмюд моя рота вновь пополняется. У общего резерва я нахожу уже почти всех своих людей; эта хаотическая ночь стоила мне 20-ти человек. К моему большому удивлению деморализация, происшедшая ночью, прошла. Небольшая часть людей еще находилась в подавленном состоянии духа, но большинство… уже забыло пережитые тревоги. Опасность далеко, и они смеются»[101].

На следующий день рота Пинге возвращается в боевую линию и попадает под бомбардировки. «Мой лейтенант насчитал в один час 253 чемодана или шрапнели и ни одного раненого… (Большие потери понесли соседи-бельгийцы). На пороге смерти эгоизм человека столь силен, что думаешь о несчастье соседа только для того, чтобы порадоваться, что сам избежал его. Дух моих людей падает с каждым часом… Соседняя рота несет от неприятельского огня большие потери. В моей же, по какому-то чуду, ни один человек не оцарапан. Но дух упал; без огневого барража^{26}мы сыграли бы печальную роль в случае немецкой атаки. Однако довольно искры, чтобы опять вспыхнуло мужество; этих малоподвижных бретонцев можно поднять одним удачным словом. Но как трудно угадать его и, главное, претворить в дело»[102].

Уклонившиеся — это люди более слабые, но пока держатся храбрые, войсковая часть еще живет. Этих храбрецов может быть немного, но благодаря им целое еще существует, а противник имеет дело с этим целым. Ему ведь не видно того, что происходит у другого. Бой с ним продолжается.

Но может наступить минута, когда все целое, то есть вся войсковая часть, отказывается от боя, когда она залегает и не в состоянии подняться или когда она отступает или даже панически бежит, когда даже те храбрые, которые долго противились инстинкту самосохранения, не выдержали внутренней борьбы и побеждены этим инстинктом, — тогда конец боя налицо.

Здесь мы уже входим в область коллективной психологии; зависимость от нее явлений боя мы будем разбирать несколько далее. Сейчас же мы постараемся ответить на один вопрос, неправильный ответ на который, по нашему мнению, являлся до сей поры главной причиной крайней малочисленности исследований психологического характера среди трудов профессионалов военного дела. Я говорю о чрезвычайно распространенном мнении, что правда о войне может понизить боеспособность армии. Так ли это?

Прислушаемся к голосу тех, кто фактически дрался на фронте; среди же таковых изберем французских бойцов, то есть тех, которые исполнили свой долг перед Родиной до конца и при этом дали ей победу.

«Все мы — творцы неправды», пишет один из таких бойцов, попавший после 19-месячного пребывания в боевых линиях в тыловые армейские части[103]. «Мы рассказываем то, что мы видели, или плохо, или неверно. Это неизбежное следствие нашего самодовольства и неспособности вместить правду. То, что мы не записали сразу, отмирает в нашей памяти. Замеченное нами деформируется по мере того, как вовлекается в поток нашей речи. Если мы будем молчать, то придут другие, которые будут искажать факты в еще большей степени, чем мы. Беспрепятственно станут они орудовать искаженными ими фактами и тогда эти факты обратятся в их руках в опасное орудие. Они изобразят войну в радующих глаз красках[104]. Мы, которые видели войну такой, какой она есть на деле, уродливой и серой, не сохраняем ли убеждение, что наполеоновские сражения представляли собою величественные картины? Мы верим в это только потому, что те, кто фактически дрался тогда, позволили тем, кто не видел вблизи саму борьбу, рассказывать сказки. Этим участникам было выгодно принять облик героев разукрашенного прошлого. Они обретали ореол путешественника, побывавшего в неизведанных Чудесных странах. Будем осторожны. Вокруг нас уже вырастает целая фаланга лжеучителей, и если, к несчастью, один из таковых обладает талантом, он возбудит у наших потомков желание видеть вновь эпоху, подобную только что нами пережитой. Он ускорит ее возвращение[105]. Будем честными в наших воспоминаниях о прошедшем. Отдадим себе отчет в чувствах, которые вызывают наши рассказы. Будем помнить о той уродливой и грустной действительности, среди которой протекала наша борьба. Будем помнить о страданиях, которые мы испытывали, и о страхе, который нас потрясал… Даже в предвидении возможности и в будущем призыва со стороны Родины нового поколения солдат к защите оружием ее независимости и чести, нужно ли дразнить воображение этих солдат обманчивыми обликами славы и геройства? Если они будут знать, как ужасна и отвратительна война, если они будут знать, что она принесет им смерть или надломит их душу, и если они все-таки пойдут на фронт, не делая себе иллюзий и не утешая себя ложными ожиданиями, — разве заслуга этих людей станет от этого меньше?»

Только что приведенные слова могут привести к заключению, что «правда» о войне действительно может ослабить дух армии. В самом деле, не часто ли доктор скрывает от больного неминуемость скорого смертельного исхода его болезни для того, чтобы облегчить ему последние дни его жизни? Для меня несомненно, что веками выработавшаяся в военной среде традиция приукрашать войну, представляя ее рядовому бойцу не такой, какая она есть, имеет за собой практические основания. Но я позволю себе утверждать также, что для успеха в войнах современных передовых народов между собою такое примитивное средство, как искажение и скрывание «правды» о войне, является не только средством недействительным, но иногда даже и опасным. В самом деле, в «доброе» старое время профессиональных армий, когда сражения представляли только очень редкие эпизоды кампаний, причем продолжительность их измерялась всего лишь несколькими часами, солдат можно было держать как бы с повязкою на глазах. Но сейчас, когда война ведется всем народом, когда она может затянуться на годы, когда сражение столь раздвинулось во времени и пространстве, что заполнило собою всю операцию, — можно ли скрыть ту правду, которую неминуемо увидит воочию каждый боец с первых же выстрелов? Не опасно ли, что падение духа от разрушенных иллюзий увеличит ту моральную депрессию, которую испытывает рядовая масса людей при вступлении в зону опасности? Не опасно ли, что среди бойцов появится в таких условиях тенденция к другой крайности: видеть все в черном? Что это так, свидетельствуется фактом громового успеха, который получил во Франции напечатанный в конце войны роман Барбюса «Огонь»[106].

Что представляет собою «правда», рассказанная Барбюсом, читатель может увидеть из анализа этой книги, сделанного Жаном Нортоном Крю[107]. «Что это — наивность? незнание? или наглость? — спрашивает себя этот исследователь. Действительно, книга Барбюсса представляет собою наслоение ужасов и мерзостей — при этом по большей части выдуманных. В основе ее лежит тенденциозная пропаганда против войны, питающаяся из тех же источников, как и та пропаганда, которая велась в том же 1917 году Лениным и его сателлитами со скрытой целью превращения внешней войны во внутреннюю. Несомненно, что книга Барбюса является одним из проявлений народной усталости от затянувшейся тяжелой войны. Опасность ее заключалась не только в том, что она находила отзвук в патологической социальной психике того периода войны, но также и в том, что она создавала соблазн для рядовых бойцов, познавших несоответствие между тем представлением о войне, которое внушалось им сверху (bourrage des cranes), и тем, что происходит в действительности, увидеть в ней скрывавшуюся от них правду.

«350 тысяч проданных экземпляров "Огня" — разве это не признак одобрения, — пишет Жан Нортон Крю[108]. — Я слишком хорошо знаю причины этого успеха, чтобы последний повлиял на изменение моей оценки. В один из дней 1917 года на фронте мне пришлось вступить в спор по поводу "Огня" с одним капитаном офицером-профессионалом, все время находившимся в окопах и потому мало читавшим, который стал ярым поклонником Барбюсса. Я ему процитировал ряд абсурдов, напечатанных в книге. "Конечно, — ответил он, — там много неточностей, но как долго вколачивали в мозги людей, остающихся в тылу, совершенно искаженную картину нашей жизни; Барбюс рисует как раз обратное[109] рассказам и статьям, которые нас прямо раздражают; это неплохо, чтобы, в конце концов, услыхали бы иной перезвон колоколов". Я стал говорить ему о других книгах настоящих бойцов, которые уже появились к этому времени в печати; я указал на авторов лучших из них, на Женевуа, Линтие, Ружон, Вассаль, Галтье-Буассиер. Он не был знаком ни с одной из них».

Интересно вспомнить здесь, какими мерами главнокомандующий французской армией генерал Петен спас в 1917 году французскую армию от разложения. Он потребовал от офицеров, чтобы в этот критический период духа армии офицеры неотлучно находились бы при солдатах и установили бы с ними самые близкие отношения. Генерал Петен правильно рассчитал, что в таком случае солдату легче получить от своего офицера разъяснение мучающих его душу вопросов. А к этому времени в среде французского офицерства уже установилось правильное понимание необходимости знать всю «правду» о войне, что свидетельствуется хотя бы перечисленными в ответе Жана Нортона Крю заблудившемуся капитану авторами. Получив моральную поддержку со стороны своего ближайшего боевого руководителя и такого же, как сам солдат, страдальца, солдат успокоился и с новыми силами повел борьбу против немцев.

Гибель русской армии в 1917 году представляет собою противоположный пример. Ни в одной из воюющих европейских армий не была так глубока и широка пропасть между представлениями о войне, господствующими в высших штабах, и той действительностью, которая непосредственно ощущалась бойцами. С началом революции, в силу общих социальных причин, ^началось расслоение и между солдатским составом и строевым офицерством. Это расслоение все росло; когда же произошло непродуманное и неудачное выступление генерала Корнилова, это расслоение дошло до степени ярой вражды. Предоставленный себе русский солдат, много менее культурный, нежели французский, легко стал добычей большевистской пропаганды, «правда» которой была еще дальше от истины, чем «правда» Барбюса.

Таким образом, прежнее мнение об опасности вскрытия истины о войне должно быть ныне пересмотрено даже в отношении чисто практических мероприятий по созиданию вооруженной силы и по воспитанию солдатского состава.

Возьмем хотя бы область вождения войск. В настоящую эпоху расползшегося на огромные пространства сражения, управление войсками производится почти исключительно на основании донесений. И вот что приходилось наблюдать в минувшую войну, особенно в ее начале. После первых же выстрелов происходил разрыв во взаимном понимании между войсками и высшими штабами. Когда первые доносили правду, вторые считали, что войска не делают всего, что могут и должны сделать. Со стороны этих штабов устанавливалась система командования «с запросом», типичным примером которого является руководство нашими первыми операциями в Восточной Пруссии, главнокомандующим Северо-Западным фронтом генералом Жилинским. В других наших высших штабах происходило, может быть, и менее резко выраженное, однако то же самое. Как часто приходилось мне слышать такое рассуждение: войска всегда выполняют меньше, чем им приказывают, следовательно нужно «запрашивать» с них больше и тогда они выполнят то, что действительно требуется. Это заблуждение получило столь широкое распространение у нас, что многие из высших начальников считали предъявление войскам непосильных требований признаком начальнической энергии. Войскам пришлось дорого заплатить за эту систему «запросов». Наши неудачи в Восточной Пруссии могут послужить отличной иллюстрацией. Но после первых же жестоких уроков, данных действительностью, войска приспособились и в них выработалась своего рода система, если не назвать прямо «ложных», то во всяком случае «условных» донесений. Например: пехота брошена днем в атаку на неразрушенную проволоку; атака, конечно, неудачна; командир полка, чтобы избежать приказания вновь повторить эту безнадежную атаку, доносит: стрелки залегли и режут проволоку. Он рассчитывает на то, что непонимание высшими штабами реальностей современного боя помешает им понять всю сказочность подобного донесения. Другой пример: заметив, что доблестные и успешные атаки не оцениваются наверху в том случае, если донесения о них не сопровождаются описанием мифических штыковых свалок и кавалерийских шоков, более ловкие командиры быстро установили в своих донесениях своего рода трафарет, напоминающий батальные картины времен давно минувших.

Вышеуказанный моральный разрыв между высшими штабами и войсками представляет собою явление, наблюдавшееся во всех армиях. Вот что пишет Жан Нортон Крю[110] про то же явление во французской армии. «Спросите бойцов и они приведут вам примеры непонимания штабами того, что в действительности происходило на фронте. Я могу сам рассказать следующий небольшой пример. Около 10 января 1917 года 133-я дивизия, в которой я был унтер-офицером, заняла у Вердена сектор между Безанво и фермой де Шаморетт. Этот участок местности был отбит у неприятеля 25 дней перед этим. Мое отделение находилось на крайнем левом фланге, поддерживая связь с соседней дивизией. Но я не мог занять указанной мне позиции, ибо окоп, нарисованный на плане Штаба корпуса и протягивавшийся по обрыву, в действительности не существовал. Наши предшественники получили после атаки 15 декабря 1916 года категорическое приказание построить этот окоп в течение недели. Несчастные пытались это выполнить. Однако, хотя они и закончили все указанные им траншейные работы в более легком грунте, здесь они не смогли справиться с осыпями замерзшего щебня, затвердевшего, как бетон. Нужно вспомнить, как сурова была та зима. При нашем вступлении на позицию эта несуществующая траншея была нам сдана, как существующая, объяснив нам, что требования корпуса со словами «во что бы то ни стало» так часто повторялись, что пришлось донести о ней, как о будто бы законченной, в расчете закончить ее, когда температура упадет и станет возможным рыть. Но морозы продолжались. Каждую ночь я шел со своим отделением на назначенное нам место; мы ковыряли кирками — нам удавалось согреться, но результатом нашей работы были лишь горсти отколотого щебня. В феврале нас сменили, а траншея продолжала существовать лишь в воображении тех, кто нанес ее на свой план. Впоследствии, из чтения рассказов о войне, я узнал о гневе прибывшего на смену нового штаба корпуса и этот окоп был, наконец, построен в марте месяце. Следует при этом заметить, что вопрос идет здесь не о какой-нибудь незначащей траншее, а о важнейшем участке позиции; на опушке леса де Кариер, на смычке двух дивизий, образовалось пустое пространство в 200 метров шириной, без единой траншеи и без, хотя бы, единой заставы. Так продолжалось более трех недель, и штаб корпуса об этом не знал. Кто в этом виноват? Войсковая часть, пославшая ложное донесение? Те, кто получают ложные донесения, обыкновенно сами вызывают их непосильными требованиями. Штаб корпуса рассуждал чисто по школьному теоретическому трафарету, вместо того, чтобы посчитаться с реальностями обстановки. Тогда бы он учел: что стоят большие морозы и грунт замерз; что солдаты, находящиеся на позиции, плохо снабжены; что у них будут отморожены ноги; что успех работы может быть настолько мал, что поставленная задача непосильна даже для неослабленных людей; что можно предъявлять войскам лишь выполнимые требования и во всяком случае должно принимать меры для облегчения положения их. Штаб корпуса, рассуждавший иначе, и вызвал ложное донесение, которое могло бы привести к катастрофе. Этого не случилось, но произошел скандал другого рода: дивизия потеряла громадное число людей с отмороженными ногами и ее кадры оказались истощены вследствие плохого снабжения».

«…Можно утверждать, — заключает свои наблюдения Жан Нортон Крю, — что войска из страха перед начальством, как правило, обманывают его. Наполеон, которого очень боялись, был и наиболее обманываем. Этот небывалый человек понимал это, но он так был уверен в своей способности понимать действительную обстановку, что примирился с этой тенденцией, лишь бы только его боялись. Традиция обманывать начальников усилилась с тех пор и, может быть, это единственная привычка мирного обучения, которая осталась и на войне».

Вот последствия устарелой, примитивной точки зрения, полагавшей, что скрыванием истинной психической сущности боя можно сохранить дух армии на высшем уровне.

«Нам кажется, — писал уже полвека тому назад генерал М.И. Драгомиров, — что настало наконец время трезвого отношения и к военным событиям: Агамемноны, Ахиллесы и другие более или менее красивые эпические герои должны сойти со сцены и уступить место обыкновенным людям, с их великими доблестями и с их подчас унизительными слабостями; с их самоотвержением, доходящим до того, чтобы положить голову за други своя, — и с их себялюбием и своекорыстием, доводящими до стремления уложить (руками неприятеля) того ближнего, который им не пришелся по сердцу; с их способностью взбираться под пулями и гранатами на вертикальные стены безо всякой посторонней подмоги, и с их обычаем давать иногда тыл и бежать без оглядки, из-за одного того, что какому-нибудь негодяю вздумается крикнуть: «мы обойдены».

Дело от этого выиграет: оно всегда выигрывает от правды. В теории не будут ограничиваться всеизвиняющей фразой: — «это случайность», а будут задаваться вопросом о том, как нужно вести и организовать войска, дабы они возможно менее поддавались неблагоприятным случайностям»[111].

Понимание «внутренней» стороны войны возможно лишь после того, как вся правда о войне будет вскрыта. Истинное же представление о войне, как мы это установили в предыдущей главе, возможно только тогда, когда оно явится синтезом познания «внешней» и «внутренней» сторон ее явлений.

Минувшая Мировая война дала в распоряжение исследователя войны небывалый по своим размерам и качеству материал для психоанализа бойца. В числе призванных в ряды войск культурных государств оказались люди самой высокой интеллектуальной квалификации. Многие из последних до свое ^го превращения в солдат были профессорами в университетах. Хорошо знакомые с методами научного анализа, они применили это свое умение для суждения о тех явлениях и событиях войны, непосредственными участниками или свидетелями которых они оказались.

Не нужно, однако, закрывать глаза на то, что правильное использование всех этих многочисленных воспоминаний и записей требует колоссальной подготовительной работы. Начало таковой положено в неоднократно уже мною цитированном труде Жана Нортона Крю. Однако он касается только трудов, напечатанных на французском языке. Необходимо же продолжить такую работу и над мемуарной литературой, составленной на других языках. Только после тщательной проверки степени достоверности каждого из мемуаров и степени правдивости каждого из мемуаристов можно приступить к использованию отобранного материала. Здесь опять работа разобьется на несколько стадий. Первой из них будет картотечная классификация, и только последняя из этих стадий будет заключаться в подведении обобщающих выводов.

Однако эти выводы будут нуждаться в более объективной проверке, нежели сверка показаний одних свидетелей с показаниями других.

Начало такому вполне объективному методу проверки было положено русским доктором Шумковым. Собирая сейчас же после Русско-японской войны 1904–1905 гг. данные из пережитого ее участниками опыта, он производил ряд работ по изучению физиологических изменений, происходящих в человеке под воздействием опасности, угрожающей ему в бою. Доктор Шумков совершенно правильно видел в этих физиологических изменениях те объективные показатели, которые помогут ввести в область субъективного психоанализа экспериментальную проверку.

К великому сожалению, попытка доктора Шумкова окончилась неудачно. За исключением единичных лиц, на его работу никто из военных ученых не обратил внимания. В среде же представителей гражданской науки дело окончилась даже небольшим скандалом. На заседании представителей нашего медицинского мира, на котором доктор Шумков готовился выступить с докладом, еще до начала такового был заявлен протест против того, чтобы в среде культурного общества читались доклады о таком варварском акте, как война. Доклад Шумкова был сорван, и его работа ушла в небытие.

Рассказанный только что случай с доктором Шумковым, несмотря на всю свою возмутительность, является тем не менее весьма показательным. В уродливой форме в нем выявилось то нежелание изучать войну, которым проникнуто и до сей поры большинство гражданских ученых учреждений. Последствия налицо. В течение четырех лет почти весь культурный мир корчился в судорогах войны, и вот прошло с той поры 20 лет, и ни одного, хоть сколько-нибудь серьезного научного исследования по военной психологии еще не сделано.

Указываемая мною выше обработка данных психоанализа, требующая столь громадных усилий и средств, сможет быть осуществлена лишь тогда, когда хотя бы одно ученое учреждение в мире признает необходимость существования в числе наук, изучающих социальную жизнь, и социологии войны. Только с началом созидания последней возможно будет рационально поставить сбор, классификацию и разработку материала, заключенного в мемуарах о минувшей войне, а также и богатейшего опыта, накопленного всей военной историей. Здесь уместно сравнение. Современная жизнь настолько усложнилась, что каждое большое здание строится по специальному заданию. Дом для мелких квартир строится иначе, чем дом для роскошных; фабрика духов проектируется иначе, чем автомобильный завод. Оспаривать этого никто не будет. Как же не понять того, что при создании военной психологии нужно прежде всего тоже разработать план, в котором найдут свое размещение все стадии работы, и будет ясно видно, что последняя из этих стадий, которая может привести уже к утилитарным выводам, возможна только как завершение других стадий без непосредственного утилитарного значения. Такая работа будет наиболее рационально исполнена, если налицо будет главный заказчик: Социология Войны.

Рассматривая психическую сторону явлений войны, мы остановились пока в наших рассуждениях лишь на области индивидуальной психологии. Между тем человек воюет не в одиночку, вследствие чего данные индивидуальной психологии не могут дать исчерпывающего объяснения не только поведения масс, но и самих индивидуумов, составляющих эти массы. Таким образом, мы вынуждены войти в область коллективной психологии, несмотря на чрезвычайно малую ее научную обследованность. Наибольшие шаги сделаны в этой области лишь для изучения законов, управляющих «психологической» толпой.

Под словом толпа подразумевается в обыкновенном смысле собрание индивидов, какова бы ни была их национальность, профессия или пол и каковы бы ни были случайности, вызвавшие это собрание, но с психологической точки зрения это слово получает совершенно другое значение. При известных условиях собрание людей представляет особые черты и свойства. Поэтому в психологическом смысле слово толпа получает значение собрания людей, подчиняющегося особым законам.

Без сомнения, одного факта случайного нахождения вместе многих людей недостаточно еще для того, чтобы это собрание приобрело характер толпы в психологическом смысле слова; для этого нужна наличность некоторых условий.

В известные моменты, например, даже шести человек достаточно, чтобы образовать толпу в психологическом смысле слова, между тем как в другое время сотни человек, случайно собравшихся вместе, при отсутствии необходимых условий, не образуют толпы.

«Психологическая толпа» имеет свои особенные черты, хотя временные, но совершенно определенные. Нельзя смотреть на толпу, как на собрание некоторого числа людей, недостатки и достоинства которых суммируются. Между тем это мнение разделял даже Спенсер, который определял толпу, как сумму или, вернее сказать, среднее умственных и нравственных качеств, составляющих ее индивидов[112].

Тут ближе подходит не механическое представление, а химическое. Подобно тому, как в химии от соединения двух газов можно получить жидкость» та* точно и свойства индивидов толпы не просто механически суммируются. Исследования по коллективной психологии показывают, что индивидуумы, составляющие толпу, приобретают как бы коллективную душу, которая заставляет их чувствовать, думать и действовать, как единое одухотворенное существо; и хотя эти индивидуумы могут быть несходны между собой ни по уму, ни по свойствам характера и прочее, но в действиях их получается полное единство. Сознательная личность теряется, моральные и умственные особенности индивидуума исчезают, и он становится частицей одного целого: одухотворенной толпы.

Потеря индивидуальности выражается тем полнее, чем более собрание людей перешло в «психологическую» толпу, и при полном объединении толпа может представить чувства столь преувеличенные в том или другом направлении, что составляющие ее люди кажутся потерявшими всю свою индивидуальность.

Люди хотя и очень разнятся по своей культуре и своему воспитанию, имеют тем не менее одни и те же чувства, инстинкты и страсти.

В психологически объединившейся толпе обобщающим элементом является не разум, а чувства и инстинкты.

Вследствие этого для ускорения превращения всякого сборища людей (в to\/i числе и организованного — например, роты) в «психологическую» толпу требуются три условия:

1. Уничтожение главнейших препятствий к слитию индивидуумов в толпу, то есть уничтожение их индивидуальности (разум и воля).

2. Объединение индивидуумов одним чувством или инстинктом.

3. Увеличение восприимчивости человека ко внушению, то есть усиление взаимодействия чувств.

Обстановка, окружающая человека в бою, как раз создает эти три условия.

1. Боевая обстановка стремится парализовать рассудочные способности.

Это как нельзя более способствует исчезновению сознательной личности, что является одним из благоприятных условий для образования «психологической» толпы.

2. Овладеть сознанием бойца с все большей и большей силой стремится инстинкт самосохранения.

Это имеет следствием ориентирование чувств и мыслей бойцов в определенном направлении, что составляет тоже одно из условий для объединения толпы в одно духовное целое.

Влияние боевой обстановки в этом отношении тем сильнее, что инстинкт самосохранения принадлежит к одному из могущественных факторов в эмоциональной природе человека. Чувство страха, как показывает исследование жизни общества, составляет один из сильнейших объединителей толпы в психологическое целое.

3. Внутреннее состояние человека в бою есть борьба двух противоположных стремлений.

В силу этого в тех случаях, когда положительное стремление одержит окончательно верх над отрицательным, оно тоже послужит ферментом для полного объединения толпы. Ведь бороться со столь сильным инстинктом, как инстинкт самосохранения, может только чувство, обладающее крайним могуществом. Поэтому сама победа положительного стремления над отрицательным тоже будет иметь следствием одностороннее ориентирование чувств и мыслей бойцов, то есть объединение их в психологическую толпу.

4. Внутренняя борьба, переживаемая бойцом в силу своей напряженности, имеет следствием то, что до окончательного волевого кризиса большая часть бойцов находится в состоянии нерешительности, внимание их рассеяно, разум затуманен, то есть в состоянии полной духовной пассивности; это состояние соответствует психическому состоянию человека в гипнозе. Подобное состояние представляет самые благоприятные условия для внушения. Очевидно, что внушение может проявляться легче всего в том случае, когда оно проникает в психическую сферу, при отсутствии сопротивления со стороны «я» субъекта или, по крайней мере, при пассивном отношении последнего к предмету внушения.

Таким образом, духовное состояние человека в бою представляет самую благоприятную почву для усиленной восприимчивости человека внушению, а последнее есть главный деятель в объединении толпы в одно целое. Отсюда же мы видим, что бой представляет условия, в которых психологический закон духовного единства толпы может проявиться с наибольшей силой.

Группы бойцов, как бы прочно они ни были организованы, все более и более стремятся превратиться в психологическую толпу, причем с течением боя (то есть с увеличением опасности) стремление это все увеличивается. С того момента когда, в каком-либо очаге боя это объединение бойцов в психологическую толпу произошло, начинается период, который мы можем назвать «психологическими кризисом».

Период боя до этого кризиса в психологическом отношении тоже есть область явлений коллективной психологии; но разница в этом отношении с критическим периодом значительна. Человек подчиняется воздействию массы и в начале боя, но это воздействие доходит, сравнительно с кризисом, до меньшого предела — индивидуальность бойца не поглощена совершенно массой; боец переживает тяжелую внутреннюю борьбу. Между тем во время кризиса боя боец внутренней борьбы уже не переживает, он тотчас же подчиняется тем импульсам, которые получает.

Драма боя заставляет отдельных людей отказываться от боя. Слабые не в состоянии выдержать; плоть говорит в них слишком сильно, и они уклоняются от боя. Но идея «спасти себя» не имеет еще объединяющей силы. Еще в душе сильнейших и храбрейших стремление к победе уравновешивает отрицательное чувство. В минуту же психологического кризиса боя всякое чувство, независимо от того, носит ли оно положительный или отрицательный характер, героическое ли оно или представляет проявление низкой трусости, — это чувство общеобязательно для объединившихся в толпу индивидов, так как толпа всецело подчиняется закону духовного единства. Отсюда видно, что характерная черта психологического кризиса в очаге боя — это его решительность.

Период психологического брожения может тянуться очень долго. Это, конечно, зависит от предела нравственной упругости, которая присуща данному бойцу, и от напряжения опасности. Толпа возбуждена, но сила, двигающая ее, как бурное море, еще не получила импульса; котел находится под давлением, но паровой кран еще не открыт; куча пороха лежит на виду, но еще никто не извлек искры, чтобы взорвать ее. Наконец, обстановка боя дает толчок — порох взрывается. Происходит психологический кризис. Вполне понятно, этот кризис скоротечен. В самом деле, свойством «массового» бойца является немедленное воплощение в действие всякого возбуждения, с другой же стороны, толпа неспособна к проявлению настойчивой воли, а если в кризисе боя не будет достигнута немедленно победа, то последует поражение.

Рассудочность человека в бою под влиянием опасности уменьшена, но все-таки она может быть не вполне уничтожена, в кризис же боя рассудочность бойца падает до нуля, но зато сила чувств, вследствие податливости массового бойца внушению, получает страшное напряжение. В силу этого кризис боя носит совершенно стихийный характер. Бессознательность бойца, страшная сила чувства, которую способен проявить только индивид толпы, придают явлениям кризиса боя силу и характер стихии.

В предыдущие эпохи, когда огнестрельное оружие не играло столь решающей роли, как теперь, боевые столкновения производились в компактных строях, и поле сражения было малых размеров. Поэтому, если последнее и представляло собою несколько очагов боя, то, во всяком случае, число их было ограниченное, и эти очаги боя, кроме того, были столь близки друг от друга, что кризис в одном из них (то есть частный), легко превращался в общий; присутствие значительных сосредоточенных масс ускоряло и облегчало наступление психологического кризиса и в то же время вызывало его чрезвычайно резкое выражение.

С усовершенствованием огнестрельного оружия бой все более и более расползается в пространстве.

Прежнее компактное расположение войск превратилось, если можно так выразиться, в «пунктирное»; занятие позиции основывается на занятии ряда опорных пунктов, которые составляют основу боевого расположения. Эти опорные пункты распределены не только по фронту. Поле современного сражения обнимает целый район, усеянный опорными пунктами, причем фронт позиции или главная линия обороны обозначается только тем, что эти опорные пункты расположены чаще.

В силу подобного расчленения, само сражение распадается на громаднейшее число боевых очагов как в пространстве, так и во времени — очагов, иногда удаленных друг от друга. По мере развития боя, по мере того, как он становится все упорнее, в дело вводится все большее число войск, очагов боя образуется все больше, а промежутки между ними уменьшаются. Влияние опасности и массы становится все сильнее и сильнее. Наконец наступает минута, когда психологически почва настолько подготовлена, что малейший толчок неминуемо вызовет кризис; чаша страдания, переживаемого бойцом, настолько переполнена, что нужна только последняя капля, чтобы содержимое пролилось. Этим толчком в подобную минуту общего назревания боя и может послужить кризис в одном из главных очагов боя.

Но здесь мы вступаем уже в совершенно неизведанную область коллективной психологии. Человек может действовать под влиянием других людей не только в толпе. Человеческий коллектив может быть и другого вида, нежели толпа. Например: лица, исповедующие одну и ту же религию, члены одной и той же политической партии, постоянные читатели одной и той же газеты, ученые, принадлежащие к одной и той же школе, и тому подобное. Лица, входящие в состав каждой из вышеуказанных группировок, могут не видеть и не слышать друг друга, даже совершенно не знать друг друга, как, например, читатели одной и той же газеты, и все-таки они образуют какое-то своеобразное духовное объединение. Тард применил для этого французское слово «public». По-русски слово «публика» отвечает скорее понятию случайно собравшейся толпы (напр. — театральная публика). Поэтому я считаю, что слово «общество» здесь более применимо.

Желающих более подробно ознакомиться с различием в психологическом отношении между «толпой» и того рода объединением, которое мы только что обозначили словом «общество», я отсылаю к работам Тарда. Здесь же я ограничусь лишь указанием на самые резкие черты различия.

Толпа, достигшая психического объединения, как мы говорили выше, крайне импульсивна и легко поддается возбуждению; рассудочное начало в ней отсутствует, она живет исключительно чувствами; последние могут досягнуть в индивидах толпы такого высокого напряжения, на которое тот же индивид, взятый вне толпы, неспособен. Поэтому толпа способна и на величайший героизм и на величайшее преступление. Атрофирование в толпе рассудочного начала приводит к тому, что толпа, составленная из Ньютонов, Кантов, Менделеевых и им равных, не будет отличаться от толпы сапожников.

Толпу с полным правом можно сравнить с неразумным ребенком.

В психически объединенном «обществе» нет такого принижения индивидуальности, как в толпе. Рассудочная способность индивидуума тоже сохранена. Поэтому «общество», составленное из Ньютонов, Кантов и Менделеевых, сохраняет все свое превосходство над обществом сапожников. Если толпа живет исключительно чувствами, то общество руководится по преимуществу идеями. Правда, тут нужно оговориться: для того, чтобы идея получила руководящую силу в обществе, эта идея должна быть ему не только' понятна, но и приемлема; это значит то, что элемент чувств не исключается из психики общества; однако это не уменьшает коренного различия между обществом и толпой. Если выше я уподобил толпу неразумному ребенку, то общество можно приравнять ко взрослому человеку, сознающему свои поступки. Несравненно большая рассудочность общества делает его менее способным к проявлению высшего героизма, чем толпа. Вместе с этим общество не способно и на столь интенсивную вспышку гнева, как толпа. Но это не мешает обществу быть более упорным в своих добрых и злых намерениях. Если толпа изменчива, общество упорно в своих настроениях.

Общество управляется общественным мнением, и роль его руководителей не носит такого абсолютного характера, как роль вожака толпы.

Если мы внимательно вглядимся в ход всемирной истории, то мы легко убедимся, что появление формы человеческого коллектива в виде «общества» соответствует высшему развитию социальной жизни. И в древние, и в средние века мы найдем уже «общественные» человеческие объединения. Но эти общества непременно создаются через «толпу», так как только с изобретением книгопечатания стало возможно достаточно широкое общение между людьми без необходимости непосредственной близости. Полное же развитие «общественных» форм человеческого объединения стало возможным лишь со времени Великой французской революции, вызвавшей чрезвычайное развитие прессы. Развитие техники, давшей при посредстве железных дорог, пароходов, автомобилей, телеграфа, телефона, радиопередачи, почты, а ныне и летательных аппаратов возможность быстрого и обширнейшего общения между людьми, дало в XIX и XX веках толчок к интенсивному развитию «общественных» объединений решительно во всех областях человеческой жизни. Роль и проникновение этой формы человеческого объединения в культурных государствах столь велики, что изменяется и самая социальная психика, которая все более теряет черты психики «толпы» и приобретает характер психики «общества».

Если мы обратимся теперь к интересующей нас непосредственно сфере войны, то нельзя не заметить полной аналогии. Чрезвычайное развитие огнестрельного оружия изгоняет с поля боя «толпы». Развитие авиации, совершающееся на наших глазах, еще более содействует «опустению» полей сражения.

Чтобы оценить всю степень происшедшего изменения во внешнем виде боя, нужно только мысленно сопоставить батальные картины, изображающие сражения наполеоновской эпохи, с тем, что пришлось видеть в минувшую войну. Полотно современного художника-баталиста может вместить в себе лишь изображение одного из небольших очагов боя, на тысячи и тысячи которых разбивается современное сражение.

Вышеуказанное изменение внешней формы боя соответствует столь же радикальному изменению во внутреннем его строении, то есть психологии боя.

Психический процесс прежнего боя не мог протекать иначе, как следуя законам психики толпы.

В современном сражении «толпы» не играют той роли, как раньше. Если они и образуются в различных очагах боя, то, во-первых, эти «толпы» могут представлять собой лишь небольшие части войск, во-вторых, эти очаги разрознены между собою во времени и пространстве. Таким образом, не может быть и речи о прежней подавляющей роли толпы. Следовательно, и законы, которым подчиняется психический процесс современного боя, не исчерпываются одними законами «психологической» толпы.

Та же техника, которая дала современное огнестрельное оружие, дала и богатые и мощные средства связи. Разделенные между собой пространством войсковые части, разрозненные очаги, на которые разбилось современное сражение, даже распылившиеся по полю сражения бойцы, могут быть объединены между собою. Но это объединение не создается, как прежде, «видимостью» друг друга, то есть непосредственным чувством. Это объединение «умовое»; каждая, даже небольшая группа бойцов, должна сознательно выполнять задачу, которая, как бы незначительна или мала она ни была, составляет логическое звено сложного плана действий, созданного умом старших начальников и разработанного их штабами. Несомненно, что и в прежних боях, например, в боях Суворова и Наполеона, «умовое» руководство тоже было налицо. Но ввиду главенствующего значения законов психологии толпы оно принимало несравненно более ограниченный характер, нежели теперь. Центр своего личного руководства боем и Суворов, и Наполеон должны были переносить в область чувств тех масс, которые толпились на тогдашних полях битв. Несомненно, что и в нынешнее время такого рода управление будет также иметь место, но это будет требоваться по преимуществу от строевых командиров. «Единство толпы», которое составляет характерную особенность маленьких полей сражений прежних эпох, теперь _не существует. Возможны только, как мы говорили выше, лишь небольшие скопления войск в отдельных очагах боя. Поэтому психологические законы толпы могут влиять лишь на каждый из этих очагов боя в отдельности, но течение всего сражения, взятого во всем его целом, должно подчиняться еще каким-то другим, более сложным законам. Действительно, если мы внимательно всмотримся во внутреннюю структуру боя, то мы увидим существенное различие.

Сражения прежних эпох резко делятся на два периода: подготовительный и решительный. В первый период войска в массах сводятся и сближаются для удара; этот период измеряется несколькими часами и редко захватывает два дня. Второй период чрезвычайно быстротечен. Он представляет собою резко очерченный моральный кризис для всего боя. Это тот период, в который, по словам Наполеона, происходит «levenement»^{27}.

В современном сражении резкого психологического деления между подготовительным и решительным периодами сражения нет. Если есть различие между началом и концом сражения, которое длится неделями, то лишь в том, что кризисы в отдельных очагах боя в конечном его периоде учащаются, так как утомленные многодневной борьбой части войск морально изнашиваются.

Отсутствие резко выраженного кризиса в современных сражениях отражается и на ходе самой войны; война современных культурных народов не может быть решена исходом одного сражения, как это имело место во времена Наполеона. Если применить любимое большевиками слово «ударность», то можно сказать, что «ударность» потеряла в стратегии современной большой войны свое прежнее исчерпывающее значение и выросло значение «изнашивания» и «истощения».

Какой же общий вывод нужно сделать из всего изложенного выше?

Вывод этот таков:

Социология войны требует для своего обоснования не только большой Работы в области индивидуальной психологии, но еще более обширной работы в области коллективной, военной психологии. При этом рамки последней должны быть раздвинуты и охватывать не только изучение психики толпы», но и всю область явлений, для которой мы не можем найти более подходящего наименования, как «социальная психика».

В чем должна заключаться работа в этой, пока не обследованной, области? Опять обширнейший материал лежит сокрытым в трудах по Военной истории. Для того чтобы найти его, потребуется тщательная разработка и картотечная классификация.

Одним словом, здесь придется произвести работу, аналогичную с той, на которую мы указывали выше, говоря о разработке индивидуальной военной психологии. Однако в самих методах использования собранного материала между индивидуальной и коллективной военной психологией будет некоторая разница. Первая уделит большое внимание психоанализу, иначе говоря, «качественной» стороне наблюдаемого явления; коллективная же психология, в особенности в ее части, изучающей «социальную психологию», может уделить большое внимание «количественному измерению изучаемого явления». Имея дело не с отдельными индивидуумами, а с их массой, она может широко использовать метод статистический и при помощи последнего чаще, чем в индивидуальной психологии, находить выявления «закона большого числа».

Параллельно с вышеуказанной разработкой военно-исторического метода создание «специальной военной психологии» требует составления ряда монографий. Работы последнего рода ждет опыт, пережитый человечеством в 1914–1918 гг. К таким монографическим работам должно быть приступлено безотлагательно, пока пережитые впечатления еще свежи. Скромная попытка такого рода сделана автором в его труде «Russian Army in the World War», напечатанном Carnegie Endowment for International Peace[113]. ^{28}.

В последних двух главах этой книги автор пытается сделать эскиз процесса разложения русской армии, приведшего к большевизму[114] Но автор сознает, что этот абрис^{29}должен быть значительно расширен анализом первоисточников. Таковые же существуют в изобилии. Упомянем хотя бы о так называемых «военно-цензурных отчетах», которые изо дня в день внимательно следили за малейшими оттенками изменений в настроении войск. Внимательный анализ хотя бы этого первоисточника требует многотомной монографии, которая, несомненно, явилась бы ценнейшим вкладом в «социальную психологию». Индивидуальная военная психология должна рассматриваться лишь как вспомогательный отдел «военной психологии», которая в основной своей части не может быть иной, как «психологией социальной».

Невыполнением этого основного, по нашему мнению, положения и грешат все те малочисленные попытки создать военную психологию, которые были до сих пор сделаны.

Война создает условия, при которых деятельность людей каждого из воюющих народов связывается между собою гораздо теснее, нежели в мирное время. Поэтому сколько-нибудь обобщающие выводы, сделанные в одной только области индивидуальной военной психологии, неминуемо осуждены на односторонность.

Однако только что указанная опасность односторонности, которая грозит индивидуальной военной психологии в том случае, когда она попытается приписать своим выводам более широкое значение, чем они этого заслуживают, грозит также и всей военной психологии. Явления психической стороны войны, которую должна исследовать военная психология, протекают не только в духовной, но и в материальной обстановке. При этом взаимная зависимость между духовной и материальной стороной каждого явления войны настолько тесна, что они органически неразъединимы. Например: наличие лучшего вооружения повышает дух армии, обладающей им, и понижает дух противоположной стороны; такой же моральный эффект производит и осознанное численное превосходство.

Как часто приходится встречать у военных писателей, желающих выделить первостепенное значение духовного элемента на войне, упущение этой тесной, неразъединимой, взаимной зависимости между духовной и материальной сторонами явлений войны. Не избег подобной ошибки даже такой выедающейся военный ученый, как генерал М.И. Драгомиров. Для доказательства главенствующего значения духовного элемента в армии он противопоставляет духовный элемент материальному: храброго бойца с менее Свершенным оружием — трусу с лучшим оружием. Ошибка подобного противопоставления заключалась в том, что наличие отличного вооружения вовсе не обязательно должно совпадать с трусостью. Наоборот, как мы только что говорили выше, наличие лучшего вооружения при умении владеть им не только ведет к повышению духа войск, но и к понижению такового же у неприятеля. Результатом подобного ошибочного рассуждения явился следующий парадокс: мы, которые гораздо более говорили до 1914 года о главенствующем значении духовного элемента в войсках, нежели немцы, выступили на войну с артиллерийским вооружением наших дивизий в два раза более слабым, чем таковое в германских полевых дивизиях, и этим самым понизили дух наших войск — понизили веру в свою непобедимость.

Вот почему, хотя военная психология и исследует важнейшую сторону явлений войны, ее выводы не могут почитаться окончательными. Таковые могут быть сделаны лишь тогда, когда духовная сторона явлений войны будет вновь воссоединена с материальной стороной. Если принять выводы, сделанные военной психологией за тезу, а выводы, полученные из изучения материальной стороны, — за антитезу, то окончательный вывод может быть только синтезом (обобщением), а не противопоставлением.

Отсюда следует, что военная психология, даже в широко раздвинутых рамках, может быть лишь вспомогательной наукой для социологии войны, являющейся высшей синтетической наукой о войне. А потому, если, с одной стороны, создание социологии войны требует скорейшего создания психологии войны, то, с другой стороны, последняя сможет получить правильные руководящие начала только при достаточном развитии социологии войны.

Само собой разумеется, что социология войны должна использовать весь богатый арсенал методов, который так плодотворно уже применяют более развитые отрасли науки об обществе.

На первом месте среди этих методов нужно поставить метод статистический, позволяющий применять количественное измерение многих из качественных изменений, происходящих внутри общества. Отыскивая при помощи этого метода проявление закона большого числа, исследователь получает возможность выяснить объективный ход социальных явлений.

Просматривая перечисление кафедр военных наук в старой русской Императорской военной академии, мы увидим, что в ней существовала в течение полувека до Мировой войны кафедра по Военной статистике. Таковая была создана по инициативе профессора этой Академии Д. Милютина. Однако если читатель заинтересуется — как определялась той же Академией задача вышепоименованной науки, то в последних программах этого учреждения он прочтет следующее: целью курса Военной статистики является изучение сил и средств России и сопредельных с нею государств со стратегическим обзором тех частей, которые могут стать районом действия в случае войны. Здесь мы встречаемся с явлением аналогичным тому, которое обнаружили уже в военно-исторической науке. Основная задача, которую должна была обслуживать Высшая военная школа (каковой по существу дела и являлась наша Военная академия), заключалась в том, чтобы подготовить своих учеников к ведению будущей войны. Поэтому Военная статистика сузила свое поле научного изыскания одним только изучением средств для ведения будущей войны, находящихся в нашем распоряжении, а также тех, которые находятся в руках вероятных противников. Такой курс проходился во всех прочих (кроме русской) Высших военных школах, именуясь с большим правом, «Военной географией» и «сведениями о военном могуществе иностранных государств». Таким образом, почин профессора ген. д. Д. Милютина, создать специальную военную науку в виде «Военной статистики», был извращен его преемниками, введенными в заблуждение тем, что напечатанный в виде диссертации труд Д.А. Милютина представлял собою лишь монографию, посвященную приложению статистических методов к изучению в 1847–1848 гг., потенциальной военной мощи Пруссии. Войны 1866 и 1870 гг.^{30} подтвердили все предсказания Милютина, и его восторженные последователи, загипнотизированные его замечательной военно — административной деятельностью в качестве военного министра эпохи великих реформ Александра II, недостаточно оценили его научную заслугу, которая заключалась в применении статистического метода в области военной науки. Ограничение кругозора официальной военной науки одними! только рамками науки о ведении войны, привело к тому, что новые ростки «Военной статистики» появились вне полей обрабатываемых Высшей военной школой. Таким ростком является книга капитана австро-венгерского Ген. штаба — Отто Берндта под заглавием «Число на войне»[115]. Отметим здесь, что появлению этой книги в свет помогло обстоятельство, не имеющее ничего общего с военной наукой. Отец автора этой книги был одним из крупных издателей Вены, вследствие чего в вопросе о напечатании этой книги! отпадало самое труднопреодолимое препятствие: стремление издателя окупить свое издание. Не знаю, каковы были коммерческие результаты напечатания книги капитана Отто Берндта, но одно можно сказать, — что она не? обратила на себя того научного внимания, которое она заслуживала. Объектом статистического исследования Отто Берндта являются войны XIX столетия. Изучая число и продолжительность войн, численность армии в наиболее крупных операциях, длину операционных линий и величину маршей, численность потерь в важнейших сражениях и осадах, он обнаружил некоторую закономерность в явлениях войны. В особенности интересны его исследования о потерях в бою. Тут он намечает новый метод исследования явлений боя, который, по нашему мнению, обещает быть чрезвычайно плодотворным для социологического исследования войны.

Не все выводы Отто Берндта приемлемы; как всякий первый исследователь, проникший в неизведанную еще область, он часто блуждает. Однако общее направление, взятое им, верно, и нам остается лишь следовать его примеру.

Одна только таблица 66 его книги, в которой графически нанесены проценты потерь убитыми и ранеными («кровавые» потери) сторон, дравшихся в главных сражениях Семилетней войны^{31} и войн первых трех четвертей XIX века, открывает перед социологическим изучением войны широкие горизонты.

Прежде всего бросается в глаза, что только в двух сражениях из приведенных Отто Берндтом победитель понес потери, превышающие 25 %. Этими сражениями являлись Цорндорф и Асперн^{32}. Но в обоих случаях победа, приписываемая в первом случае пруссакам, а во втором австрийцам, является весьма условной. Столкнувшиеся под Цорндорфом в 1757 г. прусская и русская армии «разбились друг о друга»: Фридриху не удалось нанести сколько-нибудь решительного поражения русской армии, которая сохранила за собой поле сражения. Правда, к концу боя русская армия была отрезана от своего пути отступления, но Фридрих И, за истощением своих войск не мог воспользоваться этим[116].

Столь же условную победу одержали в 1809 г. австрийцы над Наполеоном под Асперном. Хотя в результате этого сражения Наполеону и пришлось отвести большую часть своих войск, переправившихся через Дунай, обратно, тем не менее «победитель» его — эрцгерцог Карл — настолько сам «разбился», что не только не помешал этой обратной переправе, но даже не смог оттеснить французских арьергардов, зацепившихся на северном берегу Дуная.

Вот почему можно установить, что для сражений второй половины XVIII и всего XIX века пределом наибольшей моральной упругости войск, после которого они не способны уже к победе, являются кровавые потери в 25 %.

Насколько противоречит этот вывод обыденному представлению о непобежденных войсках, дравшихся до последнего человека! «Слова Полибия, — пишет Ардан дю Пик в своем классическом психоанализе сражения у Канн, — большая часть осталась на месте, защищаясь доблестно до последней крайности — освящены задолго до Полибия; побежденные утешаются мыслью о своей храбрости, а победители никогда не оспаривают их. К несчастью, цифры налицо»[117].

Рассматривая взаимоотношения кровавых потерь победителя и побежденного, Отто Берндт пишет: «В Семилетнюю войну, так же как и в войнах Наполеона, победитель терял убитыми и ранеными меньше, чем побежденные (для Семилетней войны — 14 % и 19 %, для Наполеоновских войн — 12 % и 19 %). В больших же войнах второй половины XIX столетия проценты кровавых потерь победителя и побежденного сравниваются. В первую половину франко-прусской войны 1870–1871 гг. — процент потерь у победителя даже превышает таковой у побежденного (немцы — 10 %, французы — 9 %). В войну 1866 г. взаимоотношение остается еще прежним — 7:9, но это обусловливается большим качественным превосходством прусского ружья, иначе же это соотношение оказалось бы подобным тому, которое установлено для 1859 г. (8 % победитель и 8,5 побежденный). Таким образом, можно считать верным предположение, что в современных войнах, при равном вооружении сторон, победитель будет нести в среднем, по крайней мере, такие же кровавые потери, как и побежденный».

Факт одержания победы стороной, понесшей большие относительно кровавые потери, нежели побежденный, приводит Отто Берндта к заключение что воздействие потерь на сражающуюся армию имеет не столько материальное, сколько моральное значение. «Моральный эффект равного процента потерь для каждого из сражающихся далеко не одинаков. Те же размеры потерь подавляют дух одного и вызывают более быстрый процесс морального разложения нежели у другого, а тогда этот другой и становится победителем…

Факт, что одинаковые потери в различных условиях обстановки действуют по-разному, есть последствие многообразных причин. Прежде всего — боеспособность войск, затем — физическое и моральное состояние войск ко времени боя, искусство и мудрость полководческого управления, срок времени, в течение которого понесены потери, наконец — формы боя (наступление или оборона), меньшая или большая устойчивость и энергия командования… все эти данные обуславливают моральный эффект потерь, а следовательно, влияют на положительный или отрицательный исход боя.

В сложном переплете многочисленных частных успехов и неудач частных боевых столкновений, из которых неизбежно складывается большое сражение, воздействие потерь в различных частях одной и той же армии не будет одинаково — и весы судьбы долго будут колебаться. Но по мере того, как этот чрезвычайно сложный комплекс частных боевых столкновений начинает принимать все более и более однородный характер, стрелка весов начнет склоняться все более определенно на одну из сторон циферблата; на поле сражения для каждого из врагов это выразится в общем движении колебавшегося до этой поры фронта — вперед или назад, и начнет обрисовываться победа или поражение.

Перечисляя данные, обуславливающие способность войск выдерживать большой процент потерь, мы поставили на первом месте их боеспособность. Можно считать не подлежащим спору, что в отношении способности переносить потери войсковые части представляют собой великое разнообразие. В то время как одна часть даже после большого процента потерь продолжает оставаться боеспособной, другая — дойдя до этого же уровня потерь, является разбитой. Отборные войска, ударные единицы выдерживают гораздо большие потери, нежели войска низших категорий. В этом отношении очень показательно следующее: в первый период франко-прусской войны 1870–1871 гг., когда сражались только регулярные войска, средний (для обеих сторон) процент потерь в сражениях этого периода измеряется числом 9,5, во второй же период этой войны, когда на французской стороне дрались почти исключительно наскоро сформированные ополчения, упоминаемый нами процент падает до 3-х. Сражения у Коморна и Темешвара в войну 1848–1849 гг. против венгерских инсургентов^{33} вызывают тоже очень маленький средний процент кровавых потерь, а именно: 1,5. Другие примеры только подтверждают это правило.

Без опасения впасть в крупную ошибку можно сделать и обратный вывод: на основании размеров выдерживаемых войсковой частью процентов потерь судить о ее боеспособности…

Психические свойства народа, массы которого составляют толщу армии, тоже обуславливают размеры потерь, которые эта армия способна выдерживать. И здесь встречается некоторое разнообразие. Так, например, большинство сражений, в которых русские дрались против равноценного врага, являются очень для них кровопролитными: Цорндорф — 43 %, Кунерсдорф — 43 %, Аустерлиц — 15 %). (Прейсиш) Эйлау — 28 %), Фридланд — 24 %), Бородино — 31 %), Варшава — 18 %, Инкерман — 24 %), Первая Плевна — 28 %), Вторая Плевна — 28%о, Третья Плевна — 17 %) и так далее ^{34}. Напротив, везде, где дерутся итальянцы, мы всегда встречаем небольшие потери. Они проиграли сражение у Санта Лючия, потеряв 2 %, у Кустоцы[118] 1,2 %, у Мортары 2,2 %), у Новары 5 %…^{35}Можно найти некоторое объяснение этому явлению в особенностях театра военных действий, однако видеть в этом последнем исчерпывающее объяснение — нельзя»[119].

Хотя, как я говорил выше, работа Отто Берндта не обратила на себя того внимания специалистов, которого она заслуживала, тем не менее она нашла себе достойного последователя. Таковым явился Гастон Бодарт[120]. Труд этого австрийского ученого посвящен специальному статистическому исследованию потерь в боях трех столетий— с 1618 по 1905 г. включительно. В это исследование включены не только главные сражения (как это сделано Отто Берндтом), но и все менее значительные бои, в которых общие потери[121] для обеих сторон не менее 1000 человек для сухопутных столкновений и 500 для морских. Это привело Гастона Бодарта к изучению 1700 боев.

«Поля сражений являются вехами мировой истории, — так начинает свой труд Гастон Бодарт[122]. — Остановка и дальнейшее развитие, падение и разрушение целых государств, существование целых народов предрешаются на этих полях…

История должна нестираемыми буквами вписывать на своих скрижалях эти главные сражения. Задачей военной истории является восстановить для потомства общий ход и детали этих сражений, а также и других менее важных боев. Военно-статистическое исследование задается совершенно специальной задачей: оно должно привести в порядок и точно установить тот числовой материал, который способствует количественному измерению различных сторон и явлений войны. Среди этого материала особое значение приобретают численность сражавшихся войск и их потерь…

Однако и после установления с наибольшей точностью этих необходимейших для истории чисел, работа статистика не оканчивается. Тут начинается специальная область военной статистики, которая нуждается в сборе многочисленных, самих по себе кажущихся совершенно незначительными деталей, а также — в подробнейшем анализе составных частей вышеупомянутых главных чисел…

В этом отношении особенное значение имеет для статистики распределение общей цифры потерь на категории убитых и раненых, то есть кровавые потери — с одной стороны, и категории пленных и без вести пропавших — с другой. Процент кровавых потерь представляет собой наиболее объективный показатель действительности оружия, боеспособности войск и мужества, с которым они сражались, а также упорства боя.

Особого внимания статистики заслуживают кровавые потери офицерского и генеральского состава, так как они являются лучшим поверочным коэффициентом для суждений об общей величине кровавых потерь армии. Взаимоотношение процента офицерских и солдатских потерь в рамках одной и той же национальности мало изменяется. Ввиду же того, что первые более точно устанавливаются из именных списков, они помогают в тех случаях, когда отсутствуют точные данные о солдатских потерях, приблизительному их определению. В тех же случаях, когда данные о потерях армии искажены, офицерские потери дают возможность ввести в эти искажения соответствующие поправки».

«В настоящем труде составитель, — пишет далее Гастон Бодарт, — и задался целью с помощью всевозможных источников установить численность войск и потери их в важнейших сражениях, боях, осадах и тому подобное, начиная с 1618 г. до наших дней; расположив эти данные в хронологическом порядке, он сопоставляет их затем между собою, дабы обнаружить существующие закономерности.

Эта задача оказалась далеко не легкой. Многие историки, особенно XVII и XVIII веков, в целях прославления своих соплеменников преуменьшают численность своих сил и преувеличивают силы врага. В еще большей мере извращается истина в вопросе о потерях. Уже с самых давних времен полководцы, одержавшие победу, проявляют склонность к преувеличению потерь побежденного врага как в людях, так и в материальной части; преуменьшая одновременно таковые у себя, они стремятся создать картину наиболее полной победы. Побежденные же поступают обратно; значительно уменьшая свои потери и сильно преувеличивая потери победившего врага, они стараются создать впечатление, что одержанная над ними победа была меньше и при этом куплена несоответственно большой ценой крови.

Истинные размеры потерь остаются поэтому долго неизвестными, и данные о них проникают в печать лишь много лет спустя.

За последние тридцать лет во всех крупных государствах предприняты военно-исторические изыскания, основывающиеся на тщательном изучении архивов. Эти работы способствуют проникновенно луча истины во многие до сих пор темные места истории. Многочисленные официальные издания, касающиеся войн «новейшего времени» (1815–1905), уже обладают качествами достаточно объективного научного исследования и не боятся вскрывать даже неприятную правду.

К сожалению, дело обстоит не так, если мы пожелаем проникнуть в глубь истории, удаляясь от 1815 г., будем приближаться к 1500. За исключением войн за австрийское наследство^{36} и Семилетней, мы найдем в истории других войн XVIII столетия большие пробелы. Когда же коснемся войн XVII века, то мы должны с сожалением констатировать, что даже некоторые из главных сражений 30-летней войны, а также эпохи Людовика XIV покрыты мраком неизвестности, и выдающиеся историки, попытавшееся проникнуть в эту область, пришли к противоречащим друг другу выводам.

…Можно было бы предположить, что время, когда в Европе царствовало величайшее военное напряжение, а именно, в эпоху революционных (1792–1801) и наполеоновских (1805–1815) войн, вызвавшее богатейшую военную литературу на всех языках, предоставит военному статистику обильный числовой материал. Увы, это не так. Любознательный исследователь периода 1792–1815 гг. встретит большие затруднения, частью вследствие хаоса во французской отчетности, частью вследствие предвзятости и шовинизма составителей французских документов.

Тем с большим интересом нужно отнестись к появившемуся недавно труду французского архивиста A. Martinien: «Tableaux des officiere tues on blesses pendant les guerres de 1805 a 1815.

Составитель этой работы потрудился над восстановлением именных списков французских офицеров, убитых или раненых в знаменитых походах 1805–1815 гг. Только что упомянутые списки составлены по полкам и заключают в себе 60 000 имен.

Кропотливая работа Мартинена позволяет теперь точно установить кровавые офицерские потери, по крайней мере, для французской стороны; а это, в свою очередь, дает ключ к правильной, хотя и приближенной оценке кровавых потерь солдатского состава французской армии.

Многие данные о потерях, которые повторялись 100 лет в трудах даже выдающихся историков, подлежат ныне переоценке на основании данных труда Мартинена.

Только что сказанное мы поясним на примере, особенно интересном для нас — австрийцев. Возьмем из труда Мартинена данные о французских офицерских потерях в трех главнейших сражениях, разыгравшихся на австрийской территории: Аустерлиц 2 декабря 1805 г., Асперн 22–23 мая 1809 г., Гаграм 5–6 мая 1809 г.^{37}Французы потеряли убитыми и ранеными: под Аустерлицем — 14 генералов и 605 штаб и обер-офицеров; под Асперном — 22 генерала и 905 штаб и обер-офицеров; под Ваграмом — 42 генерала и 1762, штаб и обер-офицера. Принятые до сих пор цифры о кровавых потерях наполеоновской армии в этих сражениях таковы: под Аустерлицем — 6 800, под Асперном — 42 000, под Ваграмом — 23 000. Если эти цифры верны, то выходит, что в кровавых потерях, понесенных французской армией, офицеры составляли: под Аустерлицем — 9,5 %, под Асперном — 2,4 %, под Ваграмом — 8 %. Это сразу же указывает на неправдоподобность цифр.

Трудно допустить, чтобы блестящая и полная победа, которая была одержана Наполеоном под Аустерлицем, была куплена столь исключительно (большой по своим размерам ценой офицерских потерь (десятая часть всех кровавых потерь). Сомнение в том, что одержание Наполеоном аустерлицкой победы потребовало столь высокой жертвенности офицерского состава, усиливается, если вспомнить, что в 1805 г. французская армия во всех отношениях превосходила армии ее врагов. Нельзя также предполагать, что штурм Праценских высот^{38} потребовал от французов больших офицерских потерь. Вследствие всего вышесказанного можно с большим основанием считать, что относительные размеры офицерских потерь французской армии под Аустерлицем не отличаются от таковых в большинстве крупных сражений этой эпохи, а именно, 5–6% общего числа убитых и раненых; эта цифра остается постоянной для французской армии за период от Семилетней войны до новейших времен. Руководствуясь этой средней величиной и приняв офицерские потери за коэффициент, мы получим, что общие кровавые потери Наполеона под Аустерлицем должны исчисляться в круглых Цифрах, около 10 000 человек. Последнее доводит процент кровавых потерь французской армии под Аустерлицем до 15 %, процента, не представляющего чего-либо необыкновенного для наполеоновских войн, который его тогдашние войска хорошо переносили.

Исходя из аналогичного основания, нам кажется, что французские потери в Ваграмском сражении сильно преуменьшены. Хотя и не может быть сомнения в превосходстве командования на французской стороне, но в то же время нужно иметь в виду, что в качественном отношении дравшаяся против •французов австрийская армия не уступала им; храбрость, с которой она дралась, свидетельствуется ее потерями (750 офицеров и 20 000 солдат)…

…Вследствие этого гораздо правдоподобнее определить общую цифру потерь Наполеона под Ваграмом, исходя из положения, что офицерские потери французской армии составляют в среднем 5–6% этой величины. Это приводит нас к 30 000, вместо 23 000.

Иначе обстоит дело с потерями при атаке укрепленной позиции австрийцев под Асперном. Относительная незначительность французских офицерских потерь (2,4 %) никак не вяжется с небывалым упорством боев. Каким образом могло бы случиться, что французское офицерство в сражении, в котором непобедимый до сей поры в полевом бою полководец принужден был к отступлению, проявило меньше геройства, чем в кровавых походах 1805, 1806, 1807 и 1808 гг.? Гораздо правильнее считать, ч_то французские офицерские потери под Асперном не отходят от своего нормального процента (5–6%), а следовательно, считать повторяемую до сей поры общую цифру кровавых потерь в 42 000 сильно преувеличенной. Для того чтобы усомниться в ней, нужно еще обратить внимание на то, что она превосходит половину численности всех сражавшихся под Асперном французских войск, что мало вероятно. Несомненно, что приводя эту цифру, австрийские источники зашли слишком далеко в своем желании прославить победу над Наполеоном и почти удвоили число франц. потерь. Таковые же, как явствует из нашего анализа, не могли быть больше австрийских (23 000).

Из вышеприведенных трех примеров видно, что проверка размеров общих кровавых потерь при помощи коэффициента офицерских потерь оказывает большую помощь для вскрытия истины в вопросе важнейшего количественного измерения результатов боя. Поэтому является чрезвычайно желательным, чтобы труд г-на Мартинена нашел продолжателей и были бы опубликованы списки французских офицерских потерь в войнах с 1643 по 1805 г. и с 1815 по 1896 г. Столь же желательно, чтобы призер г-на Мартинена нашел подражателей в других государствах и в архивах этих последних были произведены подобные же изыскания».

Я привел эту выдержку из вступления к труду Гастона Бодарта, чтобы показать, как велика та работа, которая была им произведена. Несомненно, что она гораздо глубже и полнее, нежели работа Отто Берндта.

Тем с большим вниманием нужно отнестись к выводам Бодарта. Таковых в его труде много, и мы упомянем здесь для иллюстрации лишь о некоторых.

«Проценты кровавых потерь подвергались в течение передних четырех столетий значительным колебаниям и показывают, что до последней войны на Востоке Азии (Русско-японская война 1904–1905) она заметно шли на понижение.

Сравнительное изучение 30 главнейших сражений XVI века показывает, что в среднем кровавые потери измерялись у победителя 10 %, а у побежденного — 40 %. Оно показывает также, что число убитых значительно превышало число раненых, и что весьма мало было число взятых пленных. С начала XVI столетия главную часть армий — французский, итальянской, испанской и венецианской — составляли наемники-профессионалы (швейцарцы, ландскнехты^{39}). Бои решались рукопашной схваткой, кончавшейся избиением побежденного. Пощада давалась только рыцарям, людям благородного происхождения или генералам, за которых можно было получить хороший выкуп. Прочий люд беспощадно уничтожался.

Другую причину кровавости (среднее для обеих сторон — 25 %) тогдашних главных боев нужно искать в том, что многие из войн этой эпохи носили религиозный или классовый характер, а такие войны, как известно, всегда более жестоки, нежели войны национальные или расовые. Сражения крестьянских войн (1524–1525) оканчивались большей частью полным истреблением крестьянских ополчений; сражения же и боевые столкновения гугенотских войн во Франции были несравненно более жестокими, нежели войны, ведшиеся в то же время Францией против Испании и Германской империи…

Сравнительное изучение 30 важнейших сражений Тридцатилетней войны (1618–1648)^{40} дает нам кровавые потери у победителя в 15 % и у побежденного в 30 %. Одновременно с уменьшением общей кровавости боев, по сравнению с предшествующей эпохой, начинает расти численность пленных.

Ведение войны становится еще более гуманным в эпоху Людовика XIV Число захватываемых пленных еще возрастает. Так, например, в сражении у Гогенштедта (13 августа 1704 г.)^{41} побежденные французы потеряли 15000 убитыми и ранеными и 15000 пленными. Средний процент кровавых потерь в сражениях этой эпохи (1648–1715) измеряется у победителя 11 %, а у побежденного — 23 %.

Во время Северной войны (1700–1721) и войны за польское наследство (1732–1733)^{42} этот процент изменяется незначительно. В важнейших же сражениях столь обильной ими эпохи Фридриха II процент кровавых потерь победителя остается около цифры 11 % и лишь уменьшается для побежденных до 17 %. Численность же захватываемых пленных часто превышает численность кровавых потерь (Росбах 5 ноября 1757 г., Лейтен 5 декабря 1757 г.) ^{43}. Во время войн французской революции (1792–1801) проценты кровавых потерь продолжают падать; они исчисляются у победителя в 9 %, а у побежденных — в 16 %. Но в наполеоновскую эпоху (1805–1815) этот процент повышается и несколько даже превосходит эпоху Людовика XIV Победитель теряет теперь 15 %, а побежденный — 20 %. Столь высокий средний процент кровавых потерь не встречается ни в одну из последующих войн XIX века, даже в северо-американской Гражданской войне. Объяснение высокого процента кровавых потерь в наполеоновских сражениях нужно искать в том, что ни один из полководцев, бывших после него, не смог потребовать от своих войск столь большого боевого напряжения. Этот великий полководец сумел довести боеспособность созданной им французской армии до столь высокого уровня, что она смогла вести чрезвычайно кровавые бои (Аустерлиц — 15,3 %, Ауэрштедт — 25 %, Эйлау — 31,4 %[123], Асперн — 29 %[124], Ваграм — 20 %, Альбуэра^{44}— 44 %[125] Бородино — 27 %[126] Березина 30 %[127]).

…Войны новейшего времени менее кровопролитны, чем наполеоновские. Средние кровавые потери для обеих дравшихся сторон в сражениях Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., Русско-польской войны 1830–1831 гг., североамериканской войны 1861–1865 гг., исчисляются в 14 %; такие же потери для сражений в австро-итальянскую войну 1848–1849 гг., так же, как и во время усмирения венгерского восстания^{45}, измеряются лишь 4 %; Крымская война (1853–1856) повышает рассматриваемый нами процент до 12 %. В итальянские же войны этот процент опять падает: в 1859 г. он падает до 9.5 %, а в 1866 г. — до 8 %. Франко-прусская война 1870–1871 гг. дает (среднее за 20 сражений) только 7,5 %. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. вновь повышает процент до 14 %, в то время как англо-бурская война роняет его до 5 %.

Появившиеся до настоящего времени в печати данные для Русско-японской войны (1904–1905) позволяют с некоторой вероятностью утверждать, что потери победителя в среднем измеряются 12 %, а побежденного — 16 %. Если только что названная нами война на Дальнем Востоке, несмотря на применение несравненно более дальнобойного и более могущественного огнестрельного оружия, и дает, к счастью, меньший относительно размер процента кровавых потерь, чем в эпоху Фридриха II и Людовика XIV, тем не менее она показывает колоссальный рост в современную эпоху абсолютного числа потерь. В Мукденском сражении^{46}таковое достигает 140 000, но это обусловливается тем, что и численность участвовавших в сражении людей достигла небывалых размеров (610 000)….»

Интересно здесь сопоставить вышеприведенные выводы г. Бодарта с выводами Отто Берндта. Последний тоже пришел к заключению, что, с течением времени смертоносность (кровавых потерь) сражений уменьшается[128]и что усовершенствованное оружие, изменяя приемы борьбы, не ведет к увеличению процента кровавых потерь[129].

Над этими выводами Отто Берндта, напечатанными в 1897 году, много смеялись. В особенности насмехались над ними публицисты гражданской печати.

Г. Бодарт, предпринявший более подробное и обширное статистическое обследование войны, пришел, как мы видели, к тем же выводам.

Минувшая великая Европейская война^{47} как будто бы ярко показала несостоятельность выводов Берндта и Г. Бодарта. Однако даже небольшие попытки действительно научно разобраться в этом вопросе показывают, что кажущееся для обыденного мнения совершенно ясным и простым, на деле не является таковым. В «Милитер Вохен Блат»[130] были напечатаны статьи германского генерала Маркса под заглавием «Потери нашей пехоты в 1870 ив 1914 годах». Работа эта произведена на основании кропотливого исследования историй отдельных германских пехотных полков, принимавших участие в этих войнах. Для сравнения им взяты первые решительные бои кампаний 1914 и 1870 годов. Для 1870 года он берет (в зависимости от того, в каком из сражений впервые дрался соответствующий пехотный полк): Верт, Шпихерн, Коломбэ, Вюнвилль, Гравелот или Бомон. Для 1914 года — Moнc (для полков первой германской армии), Намюр (для второй), Ретель (для саксонских полков 3-й армии) и так далее. Для русского фронта: Гумбиннен и Танненберг. То есть не отдельные стычки и столкновения в начале войны, а действительно первый, в каждую из этих кампаний, решающий бой, в котором принял участие соответствующий пехотный полк германской армии.

Всего он дает цифры для 82 прусских и двух баварских полков, принимавших участие в обеих этих войнах. Казалось бы, что масштаб обеих этих войн настолько несоизмерим, сила оружия настолько возросла (вместо (французского ружья Шаспо^{48} — современная винтовка Лебеля^{49}и хоть и мало, но все-таки по несколько пулеметов на полк, не говоря уже об артиллерии), что сопоставление потерь должно было бы оправдать широко распространенное мнение о гораздо большей кровопролитности современных (боев, по сравнению с войнами XIX века.

Цифры, однако, говорят совсем другое.

Оказывается, что потери этих 84 полков в первых их боях в 1870 и 1914 годах составили: для франко-прусской войны примерно 44,5 тысячи человек, а для кампании 1914 года только 25,5 тысяч. То есть потери 1914 года почти на четыре девятых меньше потерь 1870 года…

Метод исследования генерала Маркса и безусловная его добросовестность исключают возможность ошибки. К тому же постоянным его читателям известна его исключительная непредвзятость и стремление добиться истины, несмотря на наличие получивших силу закона предрассудков.

Выходит поэтому, что средние потери пехотного полка в первом его бою в 1870 году составили на круг около 530 человек, а в 1914 году только 300. Вывод совершенно неожиданный. Да и сам генерал Маркс откровенно сознается, что, приступая к своим подсчетам, он был глубоко убежден в совершенно обратном результате.

Между прочим, очень любопытно, что при сопоставлении даваемых им цифр потерь в 1914 году (в первых боях каждого пехотного полка), они несколько выше для нашего фронта, по сравнению с французским. Таким образом, для Гумбиннена, на круг, потери каждого из пехотных полков дают 340 вместо средней в 300 человек. Вывод этот тем более интересен, что для Сравнения им взято 6 полков из общего числа 84, то есть цифра, примерно отвечавшая соотношению кадровых пехотных полков на обоих фронтах.

Иными словами, выводы генерала Маркса сводятся к тому, что в первых крупных сражениях 1914 года германская пехота несла почти в два раза меньшие потери, чем в 1870 году.

Профессор полковник А.А. Зайцов в своей статье «Странные, но, как будто, верные цифры»[131], так оценивает этот факт: «Нам кажется, что ответ надо искать в совершенно иной роли артиллерии в современном бою по сравнению с войнами XIX столетия. Очень было бы интересно, если бы было возможно сопоставить потери пехоты в первых боях, например, у немцев и у нас или у французов и у немцев. Это сопоставление может быть подтвердило бы высказываемое нами предположение о роли и значении артиллерийской поддержки пехоты в современном бою».

Несомненно, что для получения исчерпывающих выводов исследования подобные работы ген. Маркса должны быть проделаны и в других армиях. Но уже сама по себе эта работа интересна как показатель того, к каким неожиданным, с точки зрения обыденного представления о войне, выводам может привести статистическое обследование опыта Великой европейской войны.

Сравнение трудов Бодарта и Берндта очень поучительно, ибо наглядно показывает, как необходимо скорейшее превращение этих одиночных попыток статистического исследования войны в специальную науку. Только в этом случае можно будет приблизиться к выяснению «закона большого числа», а следовательно, приблизиться к пониманию закономерностей войны.

Поясню эту мысль примером.

Рассматривая вопрос о значении численного превосходства для одержания победы, Отто Берндт приходит к следующему заключению: в 78 главных сражениях (Семилетней войны и войн XIX века) пять раз силы сражавшихся были равны; в остальных 73 сражениях — 40 раз победил сильнейший числом, а 33 раза слабейший[132].

Изучая тот же самый вопрос для главных сражений XVII, XVIII и XIX веков, Гастон Бодарт приходит к несколько иному выводу. В 201 главном сражении, разыгравшемся в этот трехвековой период времени, в 10 случаях силы сражающихся сторон были равны; в остальных же 191 сражении — 97 раз победил сильнейший числом, а 94 раза — слабейший[133].

Этот вывод как бы подсказывает, что численное превосходство не имеет особого значения для исхода боя, в то время как вывод Отто Берндта показывает, что таковое давало победу в четырех случаях из семи.

Тщательное расследование этого расхождения обещает быть очень полезным для уразумения тех процессов, которые составляют внутреннюю сущность боя. Я и предполагаю в другом труде вернуться к такому изучению. Здесь я ограничусь лишь рассмотрением этого вопроса с методологической точки зрения, то есть того, что непосредственно интересует настоящую главу.

С первого же взгляда видно, что различие между выводами Отто Берндта. и Гастона Бодарта может происходить вследствие различия в отрезках времени, взятых каждым из этих статистиков; при этом в то время, как у Отто Берндта этот отрезок не является непрерывным (Семилетняя война, а затем XIX век без Англо-бурской войны), у Гастона Бодарта взято время с 1618 по 1905 год без перерывов.

Во-вторых, при самом решении вопроса о том, какие сражения должны считаться главнейшими, Отто Берндт и Гастон Бодарт руководились различными точками зрения. Первый решал этот вопрос с политико-стратегической точки зрения, второй же исходил исключительно из статистических данных: он отнес в категорию главных сражений те, в которых общие потери обеих сторон убитыми, ранеными, без вести пропавшими и пленными превосходили 10 000.

Мне кажется, что не может быть сомнения в том, что метод, принятый Гастоном Бодартом, более подходит для статистического исследования войны, нежели метод Отто Берндта. Это наводит нас на мысль о том, что сама возможность подобного изучения требует не только сбора материалов, но и разработки специальных методов, иначе говоря, создания особой науки по статистике войны.

Отсутствие подобной науки особенно резко сказывается на использовании опыта минувшей Мировой войны. Прежде всего оно нашло свое непосредственное отражение в отсутствии научной постановки регистрации необходимого для военного статистика материала.

В каком хаотическом состоянии находятся военно-статистические данное, касающиеся русской армии, указано в моем специальном труде «The Russian Army in the World War^{50}»[134]. К нему я отсылаю интересующихся более подробными данными, здесь же приведу только два, взятых из этого труда, примера.

Казалось бы, что установить численность действующей армии в минувшую войну не должно было представить особой трудности. А, между тем, в действительности, выяснить таковую для русской армии трудно. Трудность эта проистекает не столько от утери многочисленных документов, а главным образом оттого, что надлежаще поставленного учета численности армии не было. Подобно тому как и в деле отчетности о потерях, войсковые части были завалены перепиской об их численном составе, но вся эта чрезвычайно объемистая отчетность была поставлена настолько кустарно, что привела к полному расхождение данных о численности армии по сведениям строевых штабов и по сведениям интендантства^{51}. Различие между этими двумя категориями сведений оказалось столь велико, что вызвало особую переписку между Ставкой и Военным министерством. В октябре 1916 г. начальник Генерального штаба пишет по этому поводу дежурному генералу Ставки: «Во время последнего посещения Ставки, военный министр получил от Полевого интендантства сведения о числе состоящих на довольствии людей в действующей армии и на театре войны, а именно:

Северный фронт 2 127 000

Западный фронт 1 651 000

Юго-Западный фронт 3 640 000

Кавказская армия 851 000

Итого 8 269 000

«Согласно же полученным от фронтов сведениям, в действующей армии насчитывалось к 1 сентября 1916 г.:

На Северном фронте 1 808 000

На Западном фронте 1 553 000

На Юго-Западном фронте 2 439 000

В Кавказской Армии 391 000

Итого 6 191 000

«Ввиду сего, военный министр просит разъяснения получающейся разницы между этими сведениями, достигающей 2 078 000 нижних чинов с установлением, из каких именно категории нижних чинов складывалась эта разница».[135]

Вскоре после Февральской революции на совещании 30 марта 1917 года в Ставке вновь возник вопрос о разнице в сведениях строевых штабов о численности войск. На этом совещании было признано, что сведения интендантства о числе состоящих на довольствии «в значительной степени оказывались основанными на теоретических расчетах».

С целью проверить правильность интендантского учета по распоряжению генерала Алексеева была произведена 20 апреля (3 мая) 1917 года, однодневная перепись. Эта перепись выяснила, что наличное количество довольствовавшихся в действующей армии в этот день от интендантства исчислялось в 9 050 924. Это число на 2 200 000 превосходило численность действующей армии, согласно исчислениям войсковых штабов.

Еще большие и скажем даже непреодолимые трудности встретит исследователь в вопросе о потерях русской армии в минувшую войну.

Один из главных советских исследователей вопроса о потерях в войну 1914–1917 гг., Л.И. Сазонов, в распоряжении которого находился весь сохранившийся в России материал по интересующему нас вопросу, пришел к следующему печальному заключению[136]: «Установление точной цифры потерь вообще, а также выяснение по различным категориям их, то есть убитыми, ранеными, контуженными, пленными и пропавшими без вести, представляет громадные затруднения ввиду отсутствия соответствующего, хотя бы и сырого, но достаточно полного и достоверного материала».

Материалы, нужные для исчисления потерь, сосредоточивались во время войны в Петрограде. Демагогическая большевистская власть, игравшая на невежестве толпы, смотрела сквозь пальцы, как эти ценные исторические материалы расхищались, уничтожались и перебрасывались с места на место. В конечном итоге часть этих остатков, касавшаяся деятельности Главного военно-санитарного управления, была перевезена в разрозненном виде в Москву, ставшую столицей Союза Советских Республик.

Но и без этих привходящих обстоятельств изучение потерь русской армии в мировую войну было бы очень трудным; беспримерное количество бойцов, переходы целых областей в руки неприятеля, длительность войны — все это являлось само по себе фактором, до крайности затруднявшим сбор нужных данных. Если прибавить к этому многочисленность инстанций, занимавшихся регистрацией потерь (кроме органов армейского управления этим делом занимались — Красный Крест, Земский и Городской союзы и многие другие учреждения) и в то же время отсутствие однообразной, стройной и научно-продуманной системы этой регистрации, то станет вполне понятно сомнение в самой возможности точного определения потерь в личном составе нашей армии в войну 1914–1917 гг.[137] В интересах дальнейших попыток военно-исторической разработки первичных материалов, хранящихся сейчас в России, считаем полезным сообщить следующие данные.

По окончании Гражданской войны, когда большевистская власть несколько опомнилась от кровавого угара, в который она ввергла несчастную Россию, учет военных потерь как за время мировой войны, так и за время Гражданской и польско-советской войн ^{52}, был поручен Отчетно-статистическому отделу Командного управления Всероссийского Главного Штаба, впоследствии Штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии или в сокращенном; виде Р. К. К. А., причем учет потерь и выдача справок по Красной армии были возложены на 1-ю часть Отдела, находившуюся первоначально в Москве, а затем с 1921 г. переведенную в Петроград, а по прежней русской армии — на 2-ю часть Отдела, находившуюся в Петрограде. На эту 2-ю часть Отдела была возложена громадная работа по проверке и сличению сохранившихся донесений войсковых начальников и штабов с картотекой в 18 000 000 именных карточек. 9 000 000 из этих карточек было заведено в течение самой войны учреждениями, непосредственно ведавшими эвакуацией и учетом потерь; около 9 000 000 таких же карточек поступило от учреждений Красного Креста, союзов земств и городов, со сведениями о лицах, находившихся в различного рода лазаретах и госпиталях поименованных организаций. Среди миллионов этих карточек имеется мною совершенно непригодных для статистической обработки, так как многие карточки содержат лишь фамилию лица, находившегося на излечении, без указания на принадлежность его к той или иной войсковой части, а также без указания времени и места ранения и прочего. Разработка этого карточного материала требует большого состава сотрудников, а между тем, штат Отдела был сокращен до минимума.

Из всей работы, выпавшей на долю 2-й части О.-С. Отдела[138], только небольшая часть в настоящее время закончена. На основании сохранившихся подлинных донесений войсковых начальников и их штабов составлены сводные ведомости на чинов, выбывших из рядов армии по причинам ранения, контузии, смерти, безвестного отсутствия и прочего Общие итоги потерь, полученные при этом первоначальном подсчете, следует считать, по мнению самого Отдела, безусловно неточными и преуменьшенными по сравнению с действительной убылью.

Конечно, причиной неточности подобной работы является то, что большое количество донесений войсковых начальников и их штабов пропало при хаосе, переживавшемся русской армией во время революции и в особенности после захвата власти партией большевиков. Но имеется еще и другая чрезвычайно существенная причина, мешающая выяснению настоящих итогов потерь по различным категориям, а именно: невозможность расшифровать категорию «без вести пропавших». В эту категорию попало очень много убитых и раненых, оставленных своими частями; в эту категорию часто включались и попавшие в плен. По совершенно правильному мнению О.-С. Отдела, необходимо сопоставить «фронтовой» материал с материалами центрального управления по эвакуации населения (Центроэвака) в отношении военнопленных и, кроме того, с материалом об эвакуированных, находившихся в санитарных учреждениях на излечении (вышеуказанные 9 000 000). Однако и после завершения этой работы итоги потерь все-таки будут страдать неполнотой. Материалы об эвакуированных хотя и дополняют существенным образом цифры потерь ранеными, контуженными и больными, но число оставшихся на полях сражений останется невыясненным. Между тем донесения войск и штабов являются именно в этом отношении наиболее неполными и неточными, и это не по причине нежелания, а потому, что переживаемый войсковой частью в этих случаях кризис лишает ее фактической возможности составить точное донесение. Стоит только представить себе обстановку, подобную той, в которой находились доблестные войска центральных корпусов армии генерала Самсонова в период катастрофы, или обстановку кампании 1915 г., когда наша армия без снарядов и патронов отступала из Галиции, Польши и Литвы, заливая каждую пядь земли своей кровью.

Вот почему не подлежит сомнению, что значительное число убитых и раненых ускользнуло из учета, уменьшая весьма значительно цифры, которые могут быть установлены даже после самого основательного изучения сохранившегося в России материала.

4. Трудность использования этих данных вследствие отсутствия однообразной номенклатуры

Приведенные выше примеры относятся к России, единственной стране, в которой, как я указывал выше, в Высшей военной школе существовала кафедра военной статистики.

В других странах положение обстоит лучше, хотя бы потому, что они не подверглись после войны столь разрушительной революции, как Россия. Даже в Германии, тоже пережившей после окончания войны критические часы, революционные элементы не проявили столько вандализма в разрушении культурных ценностей, в том числе и архивов.

Тем не менее я утверждаю, что многие социологические выводы не смогут быть сделаны с полной научной достоверностью вследствие того, что для регистрации статистических данных о войне не было установлено надлежащего научного фундамента.

Для пояснения мысли укажу хотя бы на тот разнобой, который существовал для определения боевой силы армии.

Одни исчисляли ее тысячами людей, состоявших в армии, подобно тому, как это делалось в давно минувшие века[139]; другие — оценивали боевую силу армии числом батальонов, оставаясь в этом отношении на уровне идей эпохи Наполеона; и только немногие доросли до современного масштаба оценки числом линейных дивизий с учетом в виде коэффициента их артиллерийской мощи.

Те, которые пытались исчислять боевую силу армии тысячами людей, пытались ввести в виде корректива исчисление одних только бойцов. Но и в этом вопросе проявилось такое различие понимания составителей ведомостей, что нередко исследователь не в состоянии разобраться. Насколько велико было различие в толковании, что такое «боец», можно убедиться из сравнения двух документов; оба они исходили из той же инстанции. Автор одного из них — ген. М.В. Алексеев, начальник штаба государя императора Николая II; автор другого — временный заместитель ген. М.В. Алексеева — ген. В.И. Гурко.

В конце 1915 г. в одной из своих записок нач. шт. Верховного главнокомандующего ген. М.В. Алексеев пишет:

«Представляется совершенно необходимым приступить хотя и к сложной, но неизбежной работе. Полевой интендант говорит, что кормит от 5 000 000 до 6 000 000 ртов на фронте, не считая внутренних округов. Бойцов мы набираем около 2 000 000. Если таково действительное соотношение, то мы приходим к непозволительному выводу, что одного бойца обслуживают два тыловых человека. По нашей, даже тяжелой, организации тыла должно на 3–4 бойца быть один тыловой служащий. Это соотношение, если оно оправдается, будет только официальным. Действительность превзойдет эти расчеты, ибо каждая войсковая часть имеет свои негласные склады, обслуживаемые людьми из строя; каждая часть имеет немало людей в пути, посланными за покупками, с разбитой повозкой, в различных мастерских. Все это создает безотрадную картину нашего положения. Нам из центра говорят, что дали для армии 14 миллионов, убыло их 6, что армия располагает 8-ю миллионами, а мы все продолжаем просить, ввиду некомплекта в строевых частях пехоты. Необходимо потребовать от армий и фронтов сведения, связанные с интендантскими данными, о числе состоящих на довольствии: а) в строевых частях, показав отдельно войсковые штабы, управления, учреждения (лазареты и госпиталя), 6) в штабах и управлениях, принадлежащих армиям и фронтам, в) в тыловых учреждениях и войсках по категориям, г) в организациях, питающихся попечением интендантства.

Повторяю, что сведения должны быть, хотя приблизительно, согласованы с интендантскими данными о числе состоящих на довольствии. Сбор этих сведений укажет, куда нужно будет обратить усилия, чтобы в массе самой армии извлечь укомплектования и уменьшить различные тыловые учреждения».

9 февраля 1917 г. временно исполняющий должность начальника Штаба Верховного главнокомандующего, ген В.И. Гурко, отвечая на записку, поданную государю императору членами Государственной Думы, по вопросу об укомплектовании русской армии, пишет: «…Увеличение числа бойцов армий за счет тыловых частей признается и самой армией существенно важным, и для достижения этого уже ранее принимались и ныне принимаются самые решительные меры, однако, по условиям, в которых войскам приходится жить и действовать и которых быстро, теперь же, изменить нельзя, — это мероприятие применяется с большим трудом. Недостаток железных, шоссейных и даже хороших грунтовых дорог, вынуждает нас иметь, кроме боевой армии, еще целые армии тыловых частей, обслуживающие боевые армии едва справляющиеся со своей задачей, в особенности в период распутицы и во время интенсивных боев. Однако указанные в записке цифры соотношения численного состава тыловых и боевых войск на фронтах, не вполне отвечают действительности: по имеющимся в штабах сведениям, строевые низшие чины фронта, считая ополчение, но без запасных частей, составляли на 1-е декабря минувшего года 65 % всего числа войск (с частями вспомогательного назначения), состоящих та фронтах, и дальнейшее существенное увеличение числа бойцов за счет тыла, без серьезного улучшения технических и перевозочных средств, совершенно невозможно без ухудшения санитарного состояния войск».

Таким образом, мы видим, что ответ генерала В.И. Гурко резко расходится в определении численности «боевого элемента» армии с тем, что писал год перед этим генерал М.В. Алексеев. А между тем оба в момент высказывания ими своих взглядов[140] занимали один и тот же наивысший пост Генерального штаба, а именно, начальника Штаба Верховного главнокомандующего. Казалось бы, что единство точки зрения должно было быть обеспечено. А между тем генерал Алексеев предполагает, что боевой элемент составляет в русской армии в 1916 г. лишь 35 %, а обслуживающий элемент 65 %; генерал Гурко утверждает как раз обратное, а именно, что боевой элемент составляет в 1916 г. 65 %, а обслуживающий только 35 %. Причину подобного расхождения следует искать в том — на что мы уже указывали: самый порядок исчисления «живой силы армии» по существу дела не был у нас установлен. Генерал Алексеев это сознавал, в чем можно убедиться, читая первую строку приведенной выше записки: «Представляется совершенно необходимым приступить хотя и к сложной, но неизбежной работе…»

Согласно порядку, принятому в нашей армии еще в мирное время, все чины нашей армии делились на «строевых» и «нестроевых». Это деление, имевшее значение для порядка прохождения службы и преимуществ за нее предоставляемых, являлось совершенно устарелым и негодным для современных оперативных расчетов. Вследствие этого в течение войны в подсчетах штабов появилась новая рубрика — «штыков», но это нововведение, появившееся само собой, еще более запутало дело, так как артиллеристы и пулеметчики не могли считаться «штыками», а потому исключались из числа «бойцов». Отсутствие регулирования сверху вопроса об учете людской силы приводило к величайшему разнобою; так, например, некоторые из штабов армии исключили из числа «штыков» всех унтер-офицеров, а другие — нет. К довершению всей этой путаницы, немногие штабы начали пользоваться отсутствием правильно поставленной «бухгалтерии живой силы армии» для того, чтобы «пугать» высшие штабы и Ставку малочисленностью своих бойцов. Вот почему я думаю, что размеры «боевого элемента» действующей армии, указанные в записке ген. Алексеева, являются меньше действительной его численности. С другой стороны, исчисление генерала Гурко, как основанное на совершенно устарелом делении чинов армии на «строевых» и «нестроевых», является преувеличенным. На основании своей работы в должности начальника штаба VII армии, и произведенных мною тогда фактических поверок, я могу высказать предположение, что в конце 1914 года «боевой элемент» составлял около 75 % численности «действующей армии», в конце же 1916 г. это взаимоотношение изменилось и «боевой элемент» составлял лишь 50 %.

Приведенными выше примерами я хотел наглядно показать читателю, что для того, чтобы использовать накопившийся после минувшей большой войны богатейший статистический материал, необходима громадная работа по соответствующей его обработке. Чрезвычайное разнообразие в понимании основных наименований номенклатуры (например, «боец») требует прежде всего внимательного анализа самих наименований, в условиях современного боя решение многих вопросов не так просто, как это кажется сразу. В самом деле, если не может быть сомнений, что пулеметчик и «прислуга» при орудиях — бойцы, то к таковым же должны быть причислены и подносчики патронов, и «прислуга» при зарядных ящиках. Но возникает вопрос, в какую категорию отнести докторов и санитарный персонал обслуживающих войска первой линии и подвергающихся почти такой же опасности, как войска. Возникает также вопрос, куда отнести чинов обозов 1 разряда. Не входя в дальнейшее обсуждение этого вопроса, я настаиваю лишь на одном: вопрос о том, кого надлежит относить в категорию бойцов, должен подвергнуться самой тщательной разработке, и в этой разработке должны быть учтены не только оперативные потребности но и возможности последующей работы, посвященной более глубокому изучению явлений войны — в данном случае науки, которой мы присваиваем наименование «Статистики войны».

5. Младенческое состояние попыток статистического изучения минувшей Мировой войны

Изучение попыток статистического исследования войны 1914–1918 гг. на западно-европейских театрах наглядно показывает в сколь младенческом состоянии находится эта область познания.

Казалось бы, что сохранившийся во французских, британских и немецких архивах числовой материал, не растрепанный революцией, как это имело место в России, должен был бы привлечь большое число к, исследователей, К сожалению, этого нет. Действительно заслуживающие внимания такие попытки сделаны пока лишь представителями военно-медицинского ведомства. В числе таковых нужно назвать прежде всего две.

Во-первых, небольшая работа французского доктора Тубера[141]

Во-вторых — германский военно-медицинский отчет, напечатанный в 1934 г.[142]

Обе эти статистические работы преследуют задачу изучения результатов Деятельности санитарной службы. Но, даже изучая эти труды, совершенно специального предназначения, можно убедиться в том, как много могло бы дать статистическое обследование явлений войны, произведенное с более широкой и общей точки.

Так, например, в брошюре д-ра Тубера приведены два ряда графиков: один — указывающий пропорциональное взаимоотношение потерь от разимого вида оружия; второй — рассматривающий колебания кривых ранений и отравлений газами в зависимости от тактического характера операции. О6а эти графических исследования интересны в методологическом отношении. Они намечают новые пути военно-статистического исследования; поэтому мы и остановим на них внимание читателя.

Первый ряд своих графиков д-р Тубер начинает рассмотрением процентов раненных артиллерийским снарядом, пулей (ружейной или пулеметной) и прочими видами оружия в войнах, предшествовавших 1914 году. Вот его выводы, выраженные в таблице[143]:

Затем, он продолжает такое же сравнение для французской армии в некоторых из главных операций минувшей Мировой войны:

Сам д-р Тубер высказывает на основании этих двух таблиц заключение, что, если в войнах, предшествующих 1914 году, главным поражающим фактором был ружейный огонь, то в войну 1914–1918 гг. таковым стала артиллерия. Я считаю, что при большем углублении по намеченному д-ром Тубером пути, возможно прийти к еще более интересным выводам, но для этого требуется иная группировка цифрового материала, а также более подробный анализ этого последнего в зависимости от данных тактической обстановки.

Д-р Тубер сделал первый шаг в этом направлении в графиках, приведенных им на с. 12 и 13 своей книжки. Объясняя эти графики, он пишет[144]:

«В наступательных сражениях с ограниченной целью (Верден — август 1917 г., Мальмезон — октябрь 1917 г.), легче всего поддающихся схематизации, дни, непосредственно предшествующее атаке, отмечаются сравнительно медленным и ровным подъемом кривой раненых и подъемом вверх накануне или за день до атаки кривой отравленных газами. В день самой атаки происходит резкий большой скачек вверх кривой раненых, в то время как кривая отравленных газами падает. В первые дни после атаки кривая раненых круто спускается, но менее быстро, чем она росла. В этом спуске встречается ряд перебоев, сопровождающихся подъемами, обуславливающимися контратаками; кривая же отравленных газами продолжает снижаться.

Количество раненых, принимая за единицу исчисления дивизию, численная величина которой подвержена меньшим изменениям, нежели более крупных войсковых соединений (корпуса или армии), было специально изучено в операциях Шампани (сентябрь 1915 г.), Соммы (июль 1916 г.), Суассона (апрель 1917 г.), Вердена (август 1917 г.), Мальмезона (октябрь 1917 г.). В самой атаке дивизии, штурмовавшей на решительных участках, имели в среднем 560 раненых, с максимумом для наиболее пострадавших дивизии в 1 200. Дивизии на второстепенных участках атаки имели в среднем 384 раненых.

В день, следующий за днем штурма, среднее число раненых опускается для дивизий на решительных участках до 500, а для дивизий на второстепенных участках — до 300».

Переходя затем к заключению о сражениях затяжного характера, д-р Тубер пишет:

«Кривая раненых не представляет собою резко выраженной картины. Она состоит из игл или более или менее возвышенных плато, которые, однако, не достигают высот кривой наступательных сражений, но которые зато имеют более широкую базу, обнимающую 4–5 дней. Взятая в целом кривая раненых возрастает довольно быстро, но зато падает медленно, со скачками вверх, отмечающими последние фазы борьбы. Кривая отравленных газами не имеет обыкновенно больших колебаний и всегда остается много ниже кривой раненых. Однако критические моменты боя вызывают в кривой отравленных газами острия вверх или даже широкие плато, которые пересекают кривую раненых в местах ее понижения»[145].

Попытка д-ра Тубера, как мы уже говорили выше, открывает новое широкое поле изучения войны и в особенности боя. Но для плодотворности подобной работы требуется, с одной стороны, детализировать анализ, а, с другой — его расширить.

Детализация анализа должна привести к изучению потерь, понесенных армией в сражении, распределив их не только по дням, но также и по «боевым очагам». Современное же сражение распадается на тысячи таких очагов, а потому настоящее военно-статистическое изучение каждого из сражений требует очень тщательного его тактического анализа.

Расширение применения методов д-ра Тубера заключается в том, чтобы изучение вести не только для одной стороны, но одновременно и для другой. Только в этом случае можно будет подойти к полному пониманию языка Цифр. Возьмем для примера приведенные выше цифры Тубера для франко-прусской войны 1870–1871 гг. Из них мы видим, что в то время как французская армия теряет от артиллерийского огня 25 %, а от ружейного — 70 %, немецкая армия теряет от артиллерийского огня всего 9 %, а от ружейного — 90 %. Это различие объясняется не только тем, что в подавляющем числе случаев наступающими в сражениях были немцы, но и тем, что немецкая армия обладала лучшей артиллерией, а французская — лучшим ружьем (Шаспо).

Для того чтобы убедиться, сколь большие различия существуют в пропорциях раненных артиллерией и ружейным огнем, я сошлюсь на цитированное мною вместе с работой Тубера немецкое исследование[146].

Это последнее, устанавливая статистику ранений в германской армии, дает для периода 1914–1917 гг. следующие средние цифры: раненные ружейной (пулеметной, револьверной) пулей — 54,2 %, раненные артиллерийским снарядом — 45,8 %.

Эта пропорция немного изменяется при учете ран на трупах убитых. Среди убитых 41,7 % было поражено ружейными пулями и 58,3 % — артиллерийскими снарядами.

Что же касается поранений холодным оружием, то таковых было очень мало, и они становятся все более редкими к концу войны. Для всей войны один раненный холодным оружием приходится на 111 человек с огнестрельными ранами, причем в 1914 г. это взаимоотношение выражалось как 1 к 55, а в 1918 году — как 1 к 318.

Для сравнения составители рассматриваемого нами отчетного германского труда приводят данные о раненых армий противоположной стороны:

Эти расхождения цифр могут навести на чрезвычайно интересные в научном отношении выводы; для этого требуется, как я уже говорил выше, очень тщательное аналитическое их изучение. Однако при таком изучении мы натолкнемся на громадные затруднения вследствие младенческого состояния или, вернее сказать, отсутствия «статистики войны» как науки.

6. Необходимость создания вспомогательной науки в виде «статистики войны»

Это приводит нас к заключению, аналогичному тому, которое было высказано в конце прошлой главы. Там мы говорили, что для успешности психологического анализа войны необходимо создание специальной науки в виде «Психологии войны» — здесь же мы утверждаем, что применение статистического метода для изучения войны может дать полные и богатые результаты лишь в том случае, если получит должное развитие специальная наука в виде «Статистики войны».

Роль этой науки будет заключаться в подробном изучении применения военно-статистических методов при исследовании различных эпох и войн, а также различных категорий явлений и процессов войны. Это потребует не только всестороннего изучения характера и достоверности источников, но также и самого обстоятельного исследования, какое понимание вкладывалось составителями первичных документов в применяемую в них номенклатуру. Одновременно с этим статистика войны должна установить на будущее время возможно более однообразную номенклатуру. Правда, на этом пути «статистика войны» встретит большие затруднения. Установленные в каждой армии номенклатуры (например, деление на комбатантов^{53} и не комбатантов) имеют в своем основании чисто практические потребности оперативной или административной службы. Трудно рассчитывать на то, чтобы в условиях столь напряженной и нервной работы, как оперативная служба, военачальники и их штабы думали о чем-либо другом, кроме одержания победы; поэтому психологически естественно, что они не согласятся ни на какое мероприятие, которое может, хотя бы в самой ничтожной доле, затруднить их работу. Вот почему рассчитывать на применение для учета нужных для статистики войны приемов, успешно применяемых в мирной жизни, не приходится. Но все-таки некоторое однообразие в номенклатуре и способах учета установить можно. Это, к счастью, наиболее исполнимо во всех областях санитарной службы. В самом деле, нужная для успеха военной статистики классификация и номенклатура может быть без всякой помехи в функционировании санитарной службы принята в медицинском ведомстве. А это позволит поставить на надлежащую научную высоту статистику потерь, являющуюся наиболее нужной для социологии войны частью статистики.

Мы видели выше на примере попытки французского доктора Тубера сколь многообещающим является подробный анализ войсковых потерь в зависимости от тактической обстановки, в которой они были понесены. Первым шагом на этом пути является установление для каждой отдельной войсковой части посуточной ведомости, с указанием ее местонахождения и характера боевых действий. К этой ведомости должны быть приложены поименные списки офицерских потерь (тоже посуточные). Как ни велика эта работа, однако составление ее сейчас же после войны вполне возможно, ибо каждая войсковая часть этими сведениями еще обладает.

Эта работа является первым и необходимым этапом для более сложной обработки потерь по образовавшимся в сражении боевым очагам.

Отсутствие понимания необходимости такой предварительной работы привело к тому, что возможности полного использования богатейшего опыта Мировой войны уже утеряны.

Подобное явление крайне обидно. Если человечеству еще долго не суждено исключить войну из обихода международных отношений, то нужно, по крайней мере, принять все меры для того, чтобы пережитый кровавый опыт мог быть исследован во всех деталях. А для этого настоятельно необходимо, чтобы во всех областях деятельности армии, подлежащей учету, последний руководился бы не только узко утилитарными оперативными задачами, но также давал возможность и статистической обработки цифровых данных с чисто научными целями. Здесь мы опять касаемся вопроса о необходимости скорейшего создания науки о войне (социологии войны), которая одна только сможет предъявить военной статистике те требования, которые не позволят ей остаться в узких рамках науки о ведении войны, а помогут ей превратиться в специальную научную доктрину. Таким образом, и в области применения статистического метода для социологического изучения войны мы встречаемся с тем же явлением, что и при применении психоанализа.

Если «Статистика войны» нужна для «Социологии войны», то, в свою очередь, последняя нужна для первой. Отсюда вывод: создание обеих наук должно идти рука об руку и одновременно.

Обрисовав в первой главе основную задачу Социологии войны, я коснулся в последующих главах вопросов о материале и методах необходимых для созидания этой новой науки.

Из этих глав ясно видно, что основная трудность такого созидания заключается в требуемой для этого громаднейшей переработке материала, собиравшегося человечеством для иного задания. Сложность этой переработки такова, что требует для своей успешности не только дополнительной разработки накопленных Военной историей материалов, но и применения самой военно-исторической наукой новых методов исследования; вместе с тем настоятельно требуется также создание вспомогательных наук в виде Психологии войны и Статистики войны.

Перечисленные только что работы требуют, в свою очередь, существования «Социологии войны». Создается как бы ложный круг. Выход из него возможен только одновременным продвижением работы во всех вышеперечисленных областях. Параллельно со сбором, классификацией и систематизированием материала, параллельно с разработкой методов необходимо теперь же приступить к работам по самому социологическому исследованию войны. Для пояснения своей мысли я сделаю одно сравнение. Печатанию точных и подробных карт всегда предшествует составление карт на основании маршрутных съемок. Несомненно, что эти карты приблизительны. Может случиться, что местами он окажутся ошибочными. Но без них не могут быть сняты точные карты, ибо последнее требует целого ряда подготовительных работ и расчетов, основанных хотя бы на очень приблизительном знании местности. Так точно и в рассматриваемом нами случае, для того чтобы организовать наиболее продуктивный сбор материалов, для того чтобы создать наиболее правильную классификацию и регистрацию этого материала, для того чтобы установить наиболее соответствующие методы для обработки этих материалов, необходимо наличие хотя бы небольшого знания свойств и особенностей объекта изучения. Последнее может быть достигнуто лишь первичным исследованием. Пусть участь такого первичного исследования будет подобна участи лесов, которые воздвигаются при постройке здания. Хотя они потом и убираются, тем не менее они необходимы. Подобный метод, который правильнее всего назвать методам «рабочих гипотез», с успехом применяется во всех сложных науках. Her причин искать других путей для социологического исследования войны. Нужно указать здесь только одно — крайняя сложность внутреннего строения войны не позволит сразу же создать рабочую гипотезу, объемлющую в себе все явления войны. Придется и здесь идти значительно более медленным путем, а именно — путем построения частичных рабочих гипотез. Это, в свою очередь, приводит к применению монографического метода, то есть к целокупному изучению каждого из главных явлений войны.

Дабы выделить в глазах читателя особое значение для начальной разработки социологии войны этого метода, я напомню, что еще Огюст Конт утверждал, что одним из основных законов, управляющих социальной жизнью, является закон, названный им «Consensus»^{54}.

Согласно этому закону всякое изменение какой-либо одной стороны социального явления неминуемо вызывает изменение всех остальных его сторон. Исходя из этого же положения, упомянутый мною выше Вильфредо Парето, рассматривая вопросы методологии социологии, с особенной настойчивостью указывает на следующую крайне распространенную ошибку в этой области знания. Весьма часто рассуждения о социальных явлениях построены на одностороннем представлении о причинное связи. Согласно такому представлению, одно из явлений принимается за причину, вызывающую другое явление, как следствие. В действительности подобное взаимоотношение между явлениями социальной жизни встречается редко. Как правило, факторы социальной жизни тесно взаимно связаны. Например, свойства членов общественного соединения влияют на форму последнего и обратно — форма общественного соединения облегчает или затрудняет определенное поведение входящих в него членов, то есть влияет на развитие или атрофирование некоторых личных свойств этих членов. Вот почему представление о простой (односторонней) причинной связи не может быть положено в основание изучения явлений общественной жизни. В тех же случаях, когда исследователи это делали, они неминуемо приходили или к «примитивному», или к «кинематографическому» построению социальной жизни.

Под словом «примитивное» построение Парето понимает следующее. Возьмем для примера какое либо общество. Его характер и установившееся в нем внутреннее равновесие зависят от географических условий (А); от экономической обстановки (Б); политических форм (В); религиозных верований (Г); от уровня этического и научного развития (Д) и других данных (Ж). Все эти данные являются «переменными» и тесно друг от друга зависящими. Вследствие изменчивости этих данных внутреннее равновесие, устанавливающееся во всяком обществе, не может быть «статическим»; оно неизбежно является «динамическим» и постоянно изменяется, переходя из состояния

Клаузевиц. О войне / Перевод ген. Войде, I. с. 83 .

«Разбор Войны и Мира», с. 48.

Милль Д.С. Система логики силлогической и индуктивной; изложение принципов доказательства в связи с методами научного исследования. / Перевод под ред. В.Н. Ивановского. 1900, с. 707, 708.

«Германо-французская война 1870-71 гг.». Составлено военно-историческим отделением германского Генерального штаба. Перевод с немецкого под редакцией Н.Н. Сухотина. Прибавление ко второй половине последнего выпуска.

Маслов. Научные исследования по тактике. Выпуск I, с. 11, 12,13

Германо-французская война 1870-71 гг. Составлено военно-историческим отделением Герм. Ген. Штаба / Перевод под редакцией Сухотина. Прибавление ко 2-й половине последнего выпуска, с. 47.

Милль Д.С, Система логики силлогической и индуктивной. Изложение принципов доказательства в связи с методом научного исследования. — С. 708.

Наполеоновское: «На войне обстановка повелевает»; примечание Н.И.Г.

«Война есть акт человеческого общения». Клаузевиц. О войне. Т. I. M.: Гос. Воен. изд. 1932, с. 88.

Hachette et Dumaine. Paris, 1880.

George Stielke Verlag. Berlin, 1922–1927.

Ed. Etincelles. Paris, 1929.

Леер Г.А. Стратегия. Т. I, с. 200.

Милль Д.С. Логика, с. 767.

Пример — стратегическая система Бюлова. Бюлов за исходную точку своего исследования берет следующее обобщение: «Армии могут существовать только при помощи магазинов»; отсюда выводы:

1) Чувствительность сообщений.

2) Необходимость их тщательного обеспечения.

3) Важность действия на сообщения.

Эти выводы безусловно верны; но Бюлов придал своему исходному положению, а следовательно, и выводам, вытекающим из этого основного положения, большее значение, чем на самом деле сообщения имеют на войне (в данном случае упущено было, что человек есть главное орудие войны). Он не ограничился теми рамками, в которых его обобщение и выводы из него справедливы. И вот, выводы, сами по себе справедливые, пока они заключают в себе мысль о важном значении сообщений на войне, с той минуты, когда им придается значение исключительное, становятся абсурдом.

Военная история показывает, что вред систем обуславливается главным образом ложностью последних и рутинностью.

Сухотин Н.Н. Энциклопедия II, с. 228, 229.

Фуллье А. История философии, с. 144.

Милль Д.С. Логика, с. 8.

Вышеизложенное положение Д. Милля верно по отношение к логике каждой из отраслей знания.

Введенский. Логика, с. 3.

«Sociologie de la guerre et de la paix». Les annales de l'lnstitut International de Sociologie.Tome XVI. Ed. Marcel Giard. Paris, 1932.

«Sociologie de la guerre et de la paix». Les annales de l'lnstitut International de Sociologie.Tome XVI. Ed. Marcel Giard. Paris, 1932.

, с. 143.

Заглавие этой статьи: «Les structures sociales et la guerre. Memoire introductif».

«Contemporary Sociological Theories» by Pitirim Sorokin. Publisher Harpers and Brothers. New-York and London, 1928.

Логика, с. 708 и 709.

«The Mind and Society», перевод на английский язык с итальянского. Изд. Haricourt.Brace and Co. New-York, 1935.

Delbriick Hans. Geschichte der Kriegskunst in Rahmen der politischen Geschichte.

Сам доклад состоялся 26-го августа. Полностью этот доклад напечатан в периодическом военно-научном журнале «Осведомитель». № 4, с. 1–13. Издание «Русского военно-научного института» в Белграде. 1937 г.

Жан Нортон Крю — француз, бывший до Мировой войны профессором в одном из американских университетов (Виллиамс Колледж в Массачусетсе). С объявлением войны стал солдатом французской пехоты, в рядах которой сражался до начала 1917 года, после чего был назначен французским переводчиком в Британскую армию. Ему принадлежит замечательный труд под заглавием: «Temoins. — Essajs d'analyse et de critique des souvenirs de combattante edites en francais de 1915 a 1928». Ed. Etincelles. Париж, 1929 год, с. 1–3.

«Любопытно читать описания боевых столкновений… Трудно даже представить себе до какой степени и с какой самоуверенностью искажается истина — я не говорю уже о тех искажениях, которые производятся в целях поддержания дисциплины, духа и потребностей политики». Ардан дю Пик, с. 37.

Ciceron. De oratore, II, 15.

«Histoire d'une compagnie». Ed. Berger Levrault. 1918.

«Les derniers jours du fort Vatix». Editions Plon. Paris, 1936.

То есть своя, французская. — Примеч. Н.Н.Г.

Pericard.

См. прибавление к «Larous.se Mensuel» от мая 1915 г., № 99; полный текст повторен в книге Ж. Нортона Крю «Du Temoignage», 59, 60.

«Du Temoignage», pp. 61, 62.

Fervacque: «Nouveaux memoires d'tin decave». Paris. Dentin, 1876, p. 153–154.

«Debout les morts», Ed. Payot, Paria, 1918.

«Debout les morts», с 168, 172, 175.

La Tranchee des baionnettes.

«Du Temoigriage», с 63–65.

Cru J.N. Temoins. P. 36.

«Du Temoignage», p. 89.

т. 1, изд. 1933 г. «Societe des Belles Lettres». Paris. С. 44–84,

т. 1, изд. 1933 г. «Societe des Belles Lettres». Paris., с. 55.

т. 1, изд. 1933 г. «Societe des Belles Lettres». Paris., с. 91.

«Война и Мир», т. III, с. 292, в собрании сочинений гр. Л.Н. Толстого. Т. VII, изд. «Слово»,

1921.

Война и Мир», т. III, с. 347–350, в собрании сочинений гр. Л.Н. Толстого. Т. VII, изд. «Слово», 1921.

Курсив самого гр. Толстого.

Напечатано в книжке под общим заглавием «Четыре очерка».

Напечатано в книжке под общим заглавием «Четыре очерка»., с. 386–392.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Kimpflin. Le premier souffle; un fantassin des la trouee de Charme. Ed. Perrin, 1920.Автор: офицер военного времени; до объявления войны был профессором; по общей мобилизации в августе 1914 г. поступил лейтенантом во 2-й Зуавский полк, в рядах которого сражался 25 месяцев.

Работа Н.Л. Юнакова «История Северной войны» была удостоена премии Академии наук.

(Юнаков Н.Л. Северная война. Компания 1708–1709 гг. Военные действие на левом берегу Днепра. (Труды Императорского Русского военно-историческогообщества, тома II и IV). СПб., 1909.)

Capitaine Rimbault: «Propos d'un marmite». Ed. L. Fournier. Paris, 1920. С. 111–117.Капитан Рембо пробыл на боевом фронте более 24 месяцев. См. более подробную справку, Ж. Н. Крю. «Temoins», с. 462–465.

Впервые эта запись появилась в печати в 1920 г., в октябрьской книжке американского журнала (Вашингтон) «The Cavalry Journal» в статье, озаглавленной «A cavalry charge».

64 «Энциклопедия военных и морских наук», составленная под главной редакцией генерал-лейтенанта Леера> заслуженного профессора Николаевской академии Генерального штаба. Том II, с. 200. СПб., 1885 г.

«Temoins», 13.

«Temoins».

Парадокс, приписываемый Стендалю. — Примеч. Н.Н.Г.

Delbruck Hans. Geschichte der Kriegskunst in Rahmen der politischen Geschichte. Verlag von Georg Stielke. Berlin, 1920.

Ardant du Pic. Etudes sur le combat. Попытка продолжать работу Ардана дю Пик была сделана автором настоящего труда; в 1907 г. был напечатан Императорской Николаевской военной академией его труд под заглавием: «Исследование боя; исследование Деятельности и свойств человека, как бойца».

Т.1, с.75.

Анжепо Моссо. Страх / Перевод А.К. Розалион-Сошальской, с. 222.

Beesieres. Le Chemin des Dames.

Исторический вестник 1895 г. Январь, с. 105. «Наброски из прошлого», кн. Д.Д. Оболенский

Дю Пик. Исследование боя в древние и новейшие времена / Перевод Пузыревскаго, с. 46.

Рибо. Психология чувств, с. 187.

Бэн. Психология, с. 250, 251.

Бэн. Психология, с. 252.

Анжепо Моссо. Страх. 1887; Бэн. Психология, II изд. 1887 г., с. 250–257; Джемс У. Психология / Перевод И.И. Лапшина, изд. 1905 г., с. 331–336, 352–358; Рибо. Психология чувств, изд. 1897 г., с. 187–196.

К юго-востоку от селенья Ополе на р. Ходеле (в Люблинской губернии).

(Ополе (Opole) — город на юге Польши. В 1532–1740 гг. (с перерывами) находился под властью Габсбургов, с 1740 г. — Пруссии, с 1871 г. — Германии.)

.

Впоследствии, в 1920 г., описание этой конной атаки было напечатано в американском журнале «The Cavalry Journal», в апрельской книжке.

(Golovin N. Articles on Modern Cavalry [Статьи о современной кавалерии]//The Cavalry Journal, April 1920.)

Ардан дю Пик. Исследование боя (русск. перевод, с. 47).

Леббок Дж. Доисторические времена / Перевод под ред. Анучина, с. 274.

Антропология, с. 221.

Гелльвальд. История культуры / Перевод под редакцией М. Филиппова, с. 293.

Летурно в своем сочинении «L'Evolution dans les diverses races humaines», на с. 492, называет войну австралийцев «простой охотой за человеком».

Дю Пик, с. 6.

Корф. О воспитании воли военноначальников / Общество ревнителей военных знаний. Кн. 1, с. 3.

Дю Пик, с. 81.

Commandant La Tour du Pin-Chambly: «LXrmee franchise a Metz». Цитировано у general Daudignac: «Les realite du combat», p. 65.

«Письма с театра войны 1877-78 гг.».

Тоже известный русский доктор. — Примеч. Н.Н.Г.

«Воспоминания Хр. Девета; борьба буров с Англией». Перевод Е.Н. Половцевой, с. 8.

«Воспоминания Хр. Девета», с. 68, 69.

«Воспоминания Хр. Девета», с. 70.

Баженов. Военный сборник № 4 — 1906 г.

/. Norton-Cm: «Temoins», p.p. 386–390.

Jean Pinguet: «Trois etapes de la Brigade des Marine. La Marne. Gand. Dixmude».

Jean Pinguet: «Trois etapes de la Brigade des Marine. La Marne. Gand. Dixmude».C. 106,107.

Jean Pinguet: «Trois etapes de la Brigade des Marine. La Marne. Gand. Dixmude». С 147.

Jean Pinguet: «Trois etapes de la Brigade des Marine. La Marne. Gand. Dixmude».С. 149–154.

Jean Pinguet: «Trois etapes de la Brigade des Marine. La Marne. Gand. Dixmude».С. 155–157.

Jean Pinguet: «Trois etapes de la Brigade des Marine. La Marne. Gand. Dixmude».С. 163–166.

Max Deauville. La Boue des Flandres. Ed. Maurice Lamartin. Braxeliee, 1922.

Max Deauville. La Boue des Flandres. Ed. Maurice Lamartin. Braxeliee, 1922.С 120–121.

Max Deauville. La Boue des Flandres. Ed. Maurice Lamartin. Braxeliee, 1922.С. 120–121.

Henri Barbusse. Le feu. (Journal d'une escouade). Roman. Ed. E. Flammarion. Paris,1917.

С. 557–565 его труда «Temoins».

С. 565. его труда «Temoins».

Это — вечная логическая ошибка, которая так затрудняет познание истины. Очень часто предполагают, что последнюю нужно искать в противоположности только что совершенной ошибки. В 99 случаях из 100 это приводит к новой ошибке. В основе такой тенденции лежит психическое настроение, обуславливаемое ассоциацией противоположностей.

С. 17–21. его труда «Temoins».

Драгомиров М.И. Разбор Войны и Мира, с. 6.

Спенсер. Психология. VII.

Yale University Press. New-Haven. Connecticut. USA. 1931.

На эту же тему, автор представил письменный доклад («La desintegration de l'ArmeeRusee en 1917» (Разложение русской армии в 1917 г. (фр.).) на XIII Международном социологическом конгрессе в Париже в сентябре 1937 г.

Примером того, насколько идеи социологического исследования войны все еще не интересуют подавляющее большинство представителей общей социологии, может служить следующий факт. В розданном участникам конгресса печатном сборнике резюме представленных на Конгресс письменных докладов, вышепоименованный доклад автора был напечатан в существенно извращенном виде.

Otto Berndt. Der Zahl im Kriege. Statistische Daten aus der neueren Kriegsgeschichte in graphischer Darstellung. Wien, 1897. Verlag von G. Freintag und Berndt.

Статья профессора ген. А.К. Байова во 2-м томе «Истории русской армии и флота», с. 31, изд. «Образование», Москва, 1911 г.

«Исследование боя», — русский перевод, с. 21.

В 1848 г.

Отто Берндт, с. 151, 152.

Dr. Gaston Bodart. Militaer-historisches Kriegs-Lexicon (1618–1905). Wien undLeipzig, 1908. Verlag С W. Stern.

To есть убитыми и ранеными, пропавшими без вести и пленными.

С. 33–44.

Сражение со спорным результатом. — Примеч. Н.Н.Г.

Сражение, проигранное французами. — Примеч. Н.Н.Г

Сражение, проигранное французами. — Примеч. Н.Н.Г

Сражение со спорным результатом. — Примеч. Н.Н.Г.

Сражение, проигранное французами. — Примеч. Н.Н.Г.

«Der Zahl im Kriege».

«Der Zahl im Kriege».

«Militaer Wochenblatl», № 15, 1937. Seiten 903–908. «Die Verluste unserer Infanterie inden Erst-Schlachten 1870 und 1914», von General-Leut, a. D. Marks.

Напечатана в «Русском инвалиде» № ПО (декабрь 1937 г.). Изд. Главн. Правл. Заруб. Союза Русских воен. инвалидов во Франции. Париж.

«Der Zahl im Kriege». S. 143, 144.

«Kriegs-Lexicon». S. 821,822.

Издание New-Hawen; Yale University Press. London: Humphrey Milford: Oxford diversity Press. For the Carnegie Endowment for International Peace: Division of Economics d History. 1931.

«Труды Комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914–1920 гг.». Выпуск 1-й, с. 136.

Статья «Потери России в войну 1914–1918 гг.», напечатанная в 1-м выпуске «Трудов Комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914–1920 гг.», с. 161.

Статья В.И. Бинштока — «Военные потери России в войну 1914–1919 гг.», напечатанная в 1-м выпуске «Трудов Комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914–1920 гг.», с. 142.

Отчетно-статистического отдела.

См., например, пар. 3, заключенной в 1892 году между Россией и Францией военной конвенции. Мой труд: «План войны». Изд. Гл. Правления Зарубежного Союза Русских военных инвалидов; 1936 г., с. 19.

См., например, пар. 3, заключенной в 1892 году между Россией и Францией военной конвенции.

(Представители русских и французских генеральных штабов 5(17) августа 1892 г. подписали военную конвенцию, предусматривавшую взаимную военную помощь в случае нападения Германии. Обменом письмами 15 (27) декабря 1893 г. — 23 декабря 1893 г. (4 января 1894 г.) оба правительства известили о ратификации ими военной конвенции. Этим был оформлен русско-французский военно-политический союз, просуществовавший до 1917 г. Он явился ответом на образование агрессивного военного блока во главе с Германией.)

Мой труд: «План войны». Изд. Гл. Правления Зарубежного Союза Русских военных инвалидов; 1936 г., с. 111–112

Medecin inspecteur general Toubert: «Etudes statistiques des pepertes supar les Francais pendant la guerre 1914–1918». Charles Lavauzelle et Co. Paris, 1925

Sanitaetsbericht uber das Deutsche Heer (Deutsches Feld- und Besaetzungsheer) im Weltkriege 1914–1918. Ill Band. Berlin. 1934.

Отравленные газами вошли в графу раненых другими видами оружия — Примеч. Н.Н.Г.

С. 14.

Тубер, с. 14 и 15.

Sanitaetsbericht uber das Deutsche Heer (Deutsches Feld und Besaetzungsheer) im Weltkriege 1914–1918. Ill Band. Berlin. 1934.

Гарвардский комитет по исследованиям в социальных науках (англ.).

Пятипереходная система была введена Людовиком XIV, т. е. было принято за правило, что войско не должно удаляться от своего магазина дальше, чем на пять переходов. Здесь делалась остановка и строился новый магазин. Посредине, в двух переходах от армии и трех — от магазина, находилась пекарня. Только при таких условиях можно было обеспечить снабжение, так как испеченный полевой пекарней хлеб мог сохраняться в течение 9 дней. Два дня нужно было повозкам, чтобы доехать от армии до пекарни, 1 день — для отдыха и нагрузки, 2 дня — обратного пути; они ездили таким образом взад и вперед, оставляя известное время для непредвиденных случайности что было необходимо для того времени, когда при отсутствии шоссейных дорог пути делались часто совершенно непроходимыми вследствие дождя.

Система линейной тактики — теория и практика ведения боя в линейных боевых порядках при равномерном распределении войск (сил флота) по фронту.

Легионная (манипулярная) тактика использовалась в Римской империи. Римский легион сроился по фронту и в глубину в 3 линии манипул (подразделение в 60-120 чел.), располагавшихся в шахматном порядке. Расчленение легиона на манипулы сделал боевой порядок более подвижным, маневренным и позволило вести бой на пересеченной местности. После Пунических войн (264–146 до н. э.) римская армия перешла к новой организации и тактике. Значительно возросла роль метательных машин в полевом сражении. Легион стал делиться на 10 когорт (по 3–4 манипулы в каждой).

В конце XVIII в. французская и русская армии перешли к новой ударной тактике, оснований на искусном сочетании маневра и огня как средств подготовки атаки и решительного удара холодным оружием пехоты и кавалерии. Боевой порядок войск состоя из колонн в сочетании с развернутым и рассыпным строем.

Огневая тактика, выражаясь словами Н.Н. Головина, состояла в том, чтобы «прокладывать путь бойцу к победе «огневыми машинами».

Великая незнакомка (фр.).

A prioi (лат.) — у схоластиков — познание из действия и познание из причины. Со времени Канта — понятия, суждения, познания, происходящие из чистого разума.

Библиотека Конгресса.

См. ком. 3

Евангелие от Марка 1:3, Исайя 40:3.

Кениггрец — сражение во время пруссо-австрийской войны 1866 г. Седан — знаменитое сражение во время франко-прусской войны 1870 г.

Имеется в виду Верденская операция 1916 г. — бои в феврале — декабре за укрепленный район Вердена между германскими и французскими войсками во время 1-й мировой войны 1914–1918 гг.

Войны Италии против Эфиопии: 1895–1896 гг., в результате которой Италия вынуждена была признать полный суверенитет Эфиопии, и 1935–1936 гг., которая закончилась образованием колонии Итальянская Восточная Африка в составе Эфиопии, Эритреи и Сомали. Партизанская война в Эфиопии продолжалась вплоть до освобождения страны в мае 1941 г.

От фр. arriviste — карьерист.

Апаши (фр. apaches, инд. племя «апачи») — деклассированный элемент во Франции; хулиган, вор. Слово стало употребляться во Франции со времени участия ее в колонизации Северной Америки; позже, в начале XX века употреблялось в России, но вскоре было вытеснено англоязычным «хулиган».

Апокриф — название, применяемое к большой группе литературных памятников, связанных тематически с канонизированной религиозной литературой, частью христианской, частью возникшей до христианской эры.

Пакт Келлога-Бриана — Парижский пакт, договор об отказе от войны в качестве орудия национальной политики, подписанный 27 августа 1928 г. в Париже. Получил название по имени его инициаторов французского министра иностранных дел А. Бриана и государственного секретаря США Ф. Келлога. Его участники обвязывались урегулировать свои споры или конфликты только мирными средствами. Пакт вошел в силу 24 июля 1929 г., но не смог помешать обострению международной обстановки и возникновению в последующем 2-й мировой войны 1939–1945 гг.

Маркитанты (нем. Marketender, от итал. mercatante — торговец) — мелкие торговцы продовольственными товарами и предметами солдатского обихода, сопровождавшие войска в походах, на учениях, маневрах и т. п.; нередко, особенно во Франции, маркитантами были женщины (маркитантки). Появились еще в Древней Греции и Риме, наибольшее распространение получили в европейских феодальных армиях, когда отсутствовало централизованное снабжение войск. Существовали до начала XX века.

Шенграбенский бой произошел 4 (16) ноября 1805 г. во время русско-австро-французской войны. Российский арьергард генерала П.И. Багратиона задержал наступление превосходящих сил маршала И. Мюрата и обеспечил отход главных сил российской армии.

Наиболее высокое из искусств (фр.).

Реляция (лат.) — донесение о военных действиях и других происшествиях во время войны

Казовый — лучший, изготовленный напоказ.

Шрапнель — артиллерийский снаряд, наполненный круглыми пулями. Предназначен для поражения живых открытых целей. Назван по имени английского офицера Г. Шрапнеля, предложившего в 1803 г. снаряжать артиллерийскую гранату чугунными картечными пулями, что усилило ее действие.

Ординарец — (от лат. ordino — привожу в порядок, назначаю, управляю) — в русской армии — военнослужащий (рядовой, унтер-офицер, офицер), назначавшийся к войсковому штабу, к командиру или к почетному лицу для выполнения их поручений, главным образом для связи и передачи приказаний.

Yudh (санскр.) — бой, битва; zud (санскр.) — охота.

Сражение, произошедшее 5–6 июля 1809 г. во время австро-французской войны.

Англо-бурская война 1899–1902 г. Война Великобритании против бурских республик Южной Африки — Оранжевого свободного государства и Трансвааля. В результате войны обе республики были превращены (1902 г.) в английские колонии.

Географические названия приведены неточно: Гейдельброн — имеется в виду Гельброн (Гейльброн, Гейлброн) (Heilbron) город на севере Оранжевой республики, Кронштадт (Кронстадт) (Kroonstadt) — другой город на севере Оранжевой республики (недалеко от Гейлброна), взятый англичанами 12 декабря 1900 г. (Ныне Крунстад, город Южно-Африканской республики), Никольснек — на самом деле: Нихольсонснек (Niholsonsnek).

Огневой барраж (barrage roulant) — огневой вал (фр.).

Событие, факт, случай, происшествие (фр.).

Golovin N. The Russian Army in the World War. A sociological study [Русская армия в Мировой войне. Социологическое исследование] /Published by the Carnegie Endowment for International Peace. New Haven, Conn. 1931.

Абрис (нем. abric) — линейное очертание предмета.

Австро-прусская война 1866 г. завершила многолетнее соперничество между Пруссией и Австрией за господствующую роль в Германии и явившаяся важным этапом в объединении Германии под гегемонией Пруссии. Двинув прусские войска в Гольштейн и разослав 10 июня германским государствам свой проект реформы Германского союза, которым предусматривалось исключение из него Австрии, Бисмарк спровоцировал вооруженный конфликт. Внутреннее положение в Австрии, в особенности угроза отделения Венгрии, заставили правительство Франца Иосифа пойти на мирные переговоры. 26 июля в Никольсбурге был подписан прелиминарный мир, а 23 августа в Праге — мирный договор. Главным политическим результатом войны явилось образование Северо-Германского союза под главенством милитаристской Пруссии. Пруссия значительно расширила свою территорию за счет мелких германских государств и заключила секретные военные соглашения с южно-германскими государствами. Австрия осталась вне союза, Венецианская область отошла к Италии.

Франко-прусская война 1870–1871 гг. — война между Францией, с одной стороны, и Пруссией, а также другими государствами Северо-Германского союза и Южной Германии (Баварией, Вюртембергом, Баденом, Гессен-Дармштадтом) — с другой. Была порождена глубокими противоречиями между Пруссией и Францией. Пруссия стремилась завершить объединение Германии под своей гегемонией, ослабить Францию и ее влияние в Европе, а Франция, в свою очередь — сохранить преобладающее влияние на Европейском континенте, задержать объединение Германии, не допустить укрепления позиций Пруссии.

Семилетняя война (1756–1763) между Австрией, Францией, Россией, Испанией, Саксонией, Швецией, с одной стороны, и Пруссией, Великобританией (в унии с Ганновером) и Португалией — с другой. Вызвана обострением англо-французской борьбы за колонии и столкновением политики Пруссии с интересами Австрии, Франции и России. Победы прусской армии Фридриха II в 1757 г. у Росбаха и Лейтена были сведены на нет победой русско-австрийских войск в Кунерсдорфском сражении (1759). В 1761 г. Пруссия была на грани катастрофы. Смерть российской императрицы Елизаветы Петровны облегчила положение Пруссии, поскольку новый император Петр III разорвал союзнические отношения с Австрией, прекратил военные действия против Пруссии и заключил в 1762 г. союз с Фридрихом II (Екатерина II расторгла его, но войны не возобновила). Завершилась подписанием Парижского мирного договора 1763 г. Главный итог войны — победа Великобритании над Францией в борьбе за колонии и торговое первенство.

Цорндорф — сражение между русскими и прусскими войсками во время Семилетней войны 1756–1763 гг. Русские войска оказали упорное сопротивление, но под натиском противника начали медленно отходить. Сражение прекратилось с наступлением ночи, но русская армия удержала поле боя.

Асперн — сражение во время австро-французской войны 1809 г. между французскими войсками Наполеона I и австрийскими войсками под командованием эрцгерцога Карла. Наполеон пытался нанести массированный удар, но был отбит с большими потерями.

Венгерское восстание 1848–1849 гг. Инсургенты — участники в восстании, не принадлежащие к армии, ведущие партизанскую войну, обыкновенно не пользуются правами воюющей стороны. Революция в Венгрии началась в марте 1848 г. Власть перешла в руки Комитета общественного спасения. Вскоре началось формирование национальной армии. Австрийское правительство бросило против венгров главные силы, которые заняли Пешт. Вскоре, однако, венгры снова очистили почти всю территорию страны. Венгерский парламент объявил полную независимость Венгрии от Австрии, а династию Габсбургов низложенной (14 апреля 1849 г. в Дебрецене).

Потеряв надежду разбить венгров собственными силами, австрийское правительство в апреле 1849 г. обратилось за помощью к Николаю I.

Разбитые при Раабе и при Коморне главные силы венгерской армии отступили к Сегедину и потерпели окончательное поражение при Темешваре в августе 1849 г. Была одержана достаточно легкая победа над венгерскими повстанцами.

Кунерсдорф — см. ком. 31.

Аустерлиц — решающее сражение между российско-австрийской и французской армиями во время русско-австро-французской войны 1805 г. Французская армия Наполеона I рубила российско-австрийские войска под командованием М.И. Кутузова, которые при отступлении понесли тяжелые потери.

(Прейсищ Эйлау — город в Восточной Пруссии (с 1946 г. — г. Багратионовск Калининградской области). Во время русско-прусско-французской войны 1806–1807 гг. в гениальном сражении при Прейсиш-Эйлау российские войска успешно отразили атаки наполеоновских войск, однако не смогли нанести им поражения.

Фридланд — город в Восточной Пруссии (с 1946 г. — город Правдинск Калининградской облети), около которого во время русско-прусско-французской войны 1806–1807 гг. армия Наполеона I нанесла поражение российской армии.

Бородино — сражение во время Отечественной войны 1812 г. Российские войска под командованием М.И. Кутузова сорвали план французского императора Наполеона I разгромить российскую армию в генеральном сражении, однако были вынуждены оставить свою позицию и отступить в сторону Москвы.

Варшава — сражение во время подавления польского восстания 1831 г. 13 января 1831 г. спеано собранный Сейм объявил о лишении Николая I престола «польского царя». Началось формирование повстанческой армии. 14 мая польские войска были наголову разбиты под Остроленкой. 26 августа 1831 года, в девятнадцатую годовщину Бородинского сражения, Варшава была взята штурмом, особенное ожесточение которому придала учиненная поляками 15 августа зверская расправа над русскими пленными.

Инкерман — сражение во время Крымской войны в 1854 г. между российской армией и союзными англо-французскими войсками. Попытка российских войск перейти в наступление и снять осаду Севастополя закончилась поражением.

Плевна — во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. российские войска в июле 1877 г. вышли на подступы к Плевне. Турецкий гарнизон отразил три штурма (8 и 18 июля и З0-31 августа), после чего началась осада. После неудачной попытки прорыва турецкие войска сдались. Падение Плевны стало переломным событием войны.

Санта-Гучия, Кустоца, Мортара, Новара — сражения во время австро-итальянской войны 1848–1849 гг. за освобождение Италии от австрийского господства, 25 июля 1848 при Кустоце итальянская армия потерпела поражение от австрийских войск. 21 мата итальянская армия потерпела поражение у Мортары; 23 марта в генеральном сражении у Новары она была наголову разбита австрийской армией.

Войнам австрийское наследство, велась между европейскими державами в 1740–1748 гг. Обширные владения австрийских Габсбургов (Австрия, Чехия, Венгрия, Южные Нидерланды, земли в Италии) должны были оставаться нераздельными и перейти к дочери императора Карла VI Марии Терезии. Однако после смерти Карла VI (1740) Пруссия, Бавария, Саксония, Испания, поддержанные Францией, стали оспаривать наследственные права Марии Терезии. Франко-прусско-баварско-испанская коалиция, к которой присоединились также Саксония и Пьемонт, стремилась к разделу австрийских владений и к ослаблению Габсбургской монархии. Австрию подержали Англия и Соединенные провинции (Голландская республика), торговые соперники Франции, а позднее также Россия, обеспокоенная усилением Пруссии Из опасения выхода русских войск на Рейн Франция согласилась на мирные переговоры. Габсбурги сохранили большую часть своих владений. Мир не разрешил противоречий между европейскими державами, явившись по существу лишь передышкой между войной за австрийское наследство и Семилетней войной 1756–1763 гг.

Ваграм — решающее сражение во время австро-французской войны 1809 г. между французской армией Наполеона I и австрийской армией. Хотя сражение было выиграно Наполеоном I, но преследование отступивших австрийцев не было организованным. Потери обеих сторон были примерно равными.

Во время Аустерлицкого сражения Наполеон, прикрывшись частью сил на правом фланге, нанес удар главными силами на Праценские высоты, а затем ударом с юга обошел главные силы русско-австрийской армии, которые с тяжелыми потерями отошли.

Ландскнехты — немецкая наемная пехота в XV–XVII вв., являвшаяся на службу с собственным оружием. Родиной ландскнехтов была Швабия (Южная Германия), где первоначально ландскнехтами назывались наемники из собственной страны, в отличие от наемников иноземцев. С XVI в. ландскнехты нанимались на службу в армиях и других европейских государств (Франции, Австрии, германских и итальянских государств, Испании и др.) После Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. в связи с переходом европейских государств к постоянным армиям ландскнехты прекратили свое существование.

Тридцатилетняя война 1618–1648 гг. — первая общеевропейская война между двумя большими группировками держав: габсбургским блоком (испанские и австрийские Габсбурги), поддержанным папством, католическими князьями Германии и Польско-Литовским государством (Речь Посполита), и противодействовавшими этому блоку национальными государствами — Францией, Швецией, Голландией (республика Соединенных провинций), Данией, а также Россией, в известной мере Англией, образовавшими антигабсбургскую коалицию, опиравшуюся на протестантских князей в Германии, на антигабсбургское движение в Чехии, Трансильвании, Италии.

Гогенштедт (Гохштедт, Хехштедт) — сражение 13 августа 1704 г. во время войны за Испанское наследство (1701–1714). Англо-австрийская армия не завершила победы преследованием, и франко-баварской армии удалось отойти за Дунай и соединиться с резервами, что вызвало затяжку войны.

Северная война 1700–1721 гг. между Россией и Швецией за выход к Балтийскому морю.

Война за Польское наследство (1733–1735) между Францией, с одной стороны, Россией, Австрией и Саксонией — с другой. Повод — выборы короля на польский престол после смерти Августа II (1733); кандидаты — Станислав Лещинский (ставленник Франции), Август Саксонский (ставленник союзников). Закончилась подписанием Венского мира 1738 г. между Австрией и Францией, к которому в 1739 г. присоединились Россия, Польша и др. Франция признала польским королем Августа Саксонского (Август III).

См. ком. 31.

Альбуэра (Ла-Альбуэра,) — сражение 16 мая 1811 г. во время пиренейской кампании Наполеона, в котором французская армия потерпела поражение.

Березина — в Отечественную войну 1812 г. при переправе с боями через Березину армия Наполеона I (75–80 тыс. человек) потеряла до 50 тыс. человек, большую часть артиллерии и обозов. Наиболее боеспособные части под командованием Наполеона I форсировали реку и продолжили отступление.

См.ком.33.

Крупная наступательная операция японских войск в феврале — марте 1905 г. во время Русско-японской войны. Из-за неспособности царских генералов организовать четкое управление войсками и быстро принимать необходимые меры для противодействия противнику русские армии потерпели поражение. В Мукденском сражении русские потеряли 89 тыс. чел., в том числе около 30 тыс. пленными; японцы — 71 тыс. чел. Это поражение русской армии имело большое значение для исхода войны в пользу Японии.

Имеется в виду Первая мировая война.

Ружье Шаспо — нарезное ружье, в котором при выстреле игла прокалывала дно бумажного патрона и воспламеняла ударный состав капсюля. После австро-прусской войны 1866 г. во Франции А. А. Шаспо разработал (1866) новое игольчатое ружье, превосходившее по конструкции и меткости прежние.

Винтовка Лебеля — образец магазинного ружья, принятый во французской армии, малокалиберное ружье французской пехоты. Магазинное оружие — ручное оружие, в котором в особом приспособлении — магазине — помещается сразу несколько патронов, чтобы ускорить стрельбу, не прибегая после каждого выстрела к заряжению.

Golovin V. The Russian Army in the World War. A sociological study [Русская армия в Мировой войне. Социологическое исследование] /Published by the Carnegie Endowment for Intenational Peace. New Haven, Conn. 1931.

Интендантство — совокупность учреждений, снабжающих армию всей материальной частью: продовольствием и предметами обмундирования, лекарственными средствами кормовыми запасами для лошадей и др.

Советско-польская война 1920 г. началась 25 апреля наступлением польских войск на Киев. В начале мая польские войска заняли Киев. В конце мая советские войска Западного и Юго-Западного фронтов начали наступление на Варшаву и Львов. Большевистское руководство, исходя из утопической идеи мировой революции, намеревалось овладеть Варшавой, а затем продолжить наступление в направлении Германии. Однако под Варшавой войска Западного фронта потерпели поражение и обратились в бегство. Провалом завершилась и Львовская операция. Польские войска начали контрнаступление, в ходе которого заняли часть территории Украины и Белоруссии. 18 марта 1921 г. в Риге подписан мирный договор, по которому к Польше отходили Западная Украина и Западная Белоруссия.

Комбатанты — сражающиеся. В международном праве — лица, входящие в состав вооруженных сил воюющей стороны и непосредственно принимающие участие в военные действиях. К числу некомбатантов относятся военные журналисты, интендантский и прочий обслуживающий персонал, военно-юридический и медицинский персонал, рабочие команды и т. п.

Consensus (лат.) — единодушие, согласие. Принцип консенсуса, по Конту, должен учитывать совокупность частей, их взаимосогласованность при взаимодействии как частей, так и целого с частями.