70 лет Варшавского восстания

Виктор Костевич Всесожжение романтиков 1.

Дата 1 августа оказалась в истории Польши поистине роковой — или, если угодно, судьбоносной. В 1914 году в этот день вспыхнула Первая мировая война. Совершенно чужая, она в итоге принесла стране независимость, придавшую смысл колоссальным польским потерям.

Ровно тридцать лет спустя, в августе сорок четвертого — история, словно бы в насмешку над своими жертвами, предлагает удобные для запоминания даты, — вспыхнуло восстание в Варшаве, свое на сто, если не на двести процентов, о котором мечтал почти каждый его участник…

К миллионам погибших за пять лет немецкой оккупации оно добавило еще 150 или 200 тысяч (сосчитать непросто) и завершилось поражением в преддверии победы, не принеся ничего, кроме горечи, тоски и боли. И, разумеется, оставив память о героизме десятков тысяч юношей и девушек, брошенных… Куда? Даже об этом сказать непросто, потому что ответ на подобный вопрос предполагает ту или иную политическую позицию — несмотря на прошедшие семьдесят лет.

Возрожденное в ноябре 1918 года польское государство было уничтожено через двадцать лет с небольшим — в сентябре 1939-го[1]. Разгромленная в ходе скоротечной кампании страна опять подверглась разделу — часть была включена в состав победоносного Великогерманского рейха, часть превращена в так называемое генерал-губернаторство под управлением немецких оккупационных властей.

По своей свирепости и бесчеловечности оккупационный режим в Польше мог сравниться лишь с тем, что спустя два года был установлен в захваченных областях СССР и в отдельных регионах расчлененной Югославии. Так же и польское сопротивление по своему масштабу могло сравниться лишь с советским и югославским (коммунистическим). Размах сопротивления обусловливался не политическими взглядами, а жестокостью германской политики — и готовностью непокоренных идти на смерть ради спасения нации от физического и духовного уничтожения.

В годы нацистского террора общество проявило чудеса самоорганизации. Подпольная пресса, подпольное образование, подпольная культурная жизнь, подпольные военные формирования различных партий. И как венец всего — надпартийная Внутренняя армия, Armia Krajowa, AK.

Тот, кто знаком с историей Польши, не удивится. Польское общество было наиболее подготовленным в Европе к деятельности в конспиративных условиях. Сто двадцать три года борьбы за восстановление государства научили самой разнообразной нелегальной работе — от организации творческих вечеров до подготовки национальных восстаний. Не прошла даром и предыдущая германская оккупация, не столь свирепая, но все же оккупация. Конспираторам и военным, которым в 1918-м было двадцать пять, в тридцать девятом исполнилось сорок четыре — готовые руководящие кадры. Под их команду охотно пошла молодежь, воспитанная в межвоенное двадцатилетие — при всех различиях политических взглядов — в патриотическом духе. Иногда, быть может, излишне патетическом. Не лишенном ксенофобских черт. И, конечно же, романтическом. При этом ксенофобия была свойственна не всем, тогда как романтизм (готовность к самопожертвованию во имя чего-то высшего — чести, достоинства, родины, человечества) был присущ нередко даже самым заядлым ниспровергателям польской романтической традиции. Трудно уйти от национальной культуры — тем более тогда, когда именно этот ее аспект оказывается востребован.

Сказанное выше касается активной части общества. Не менее существенной, однако, была поддержка со стороны остальных, пускай не всех, но большинства. Молчаливая, пассивная — но постоянная и в основном надежная. Польские публицисты и историки не без оснований назвали свой народ нацией без Квислингов. Разумеется, потенциальные квислинги были. Хватало также доносчиков и готовых заработать на крови и страхе дельцов. Но расправа с ними, как правило, была короткой. Приговор подпольного суда. Встреча на улице, в подъезде, квартире. «Ян Ковальский? Именем подпольной Польши!..»

Характерно, что в присоединенных к СССР восточных областях практически все подпольные структуры были до июня 1941 года раскрыты органами НКВД, ничуть не более умелыми и ничуть не более компетентными, чем германская Служба безопасности. Нынешние популяризаторы истории АК пеняют на несознательность местного населения: не оказывали-де достаточной поддержки, сотрудничали с «оккупантами», — но сплошь и рядом забывают отметить, что это «местное население» в массе своей не было польским и польское государство оставалось для него чужим, а нередко — враждебным. В генерал-губернаторстве было иначе. Польское подполье (еще раз подчеркнем: в условиях беспрецедентного террора) продержалось всю войну, неся неисчислимые потери, но постоянно увеличивая число своих бойцов.

«Перед лицом Всемогущего Бога и Пресвятой Марии Девы, Царицы Короны Польской, возлагаю руки на Святой этот Крест, знак Муки и Спасения, и клянусь быть верным моей Отчизне, Польской Республике, стоять непреклонно на страже Ее чести и всеми силами бороться за освобождение Ее из рабства — не щадя и собственной жизни. Я буду беспрекословно повиноваться Президенту Польской Республики и приказам Верховного Главнокомандующего, а также назначенному им Командующему Армии Крайовой — и нерушимой сохраню тайну, с чем бы мне ни пришлось столкнуться. Да поможет мне Бог». Так звучала присяга Армии Крайовой, принесенная в годы войны сотнями тысяч людей.

АК подчинялась польскому правительству в Лондоне. Основными формами борьбы были разведка, саботаж, диверсии, партизанская война и пропаганда. Летом 1944 года в рядах АК насчитывалось 380 тысяч человек, в том числе 10 тысяч офицеров. Командное ядро составляли кадровые военнослужащие, большую часть личного состава — молодежь. Параллельно со службой в АК многие молодые люди и девушки завершали среднее или получали высшее образование на подпольных курсах.

Марш, марш, солдаты подпольной Польши, на битву! Вперед! Звон вас зовет колокольный, Бог в небе нас бережет. Отмщенья миг наступает За муки, раны и кровь…

Тексты тогдашних песен насыщены словами «месть», «возмездие», «расплата». Оккупанты давали слишком много поводов. И, пожалуй, больше всего в Варшаве. До конца июля 1944 года в польской столице состоялось 250 массовых казней, было расстреляно (в отдельных случаях повешено) около 32 тысяч человек. В это число не входят погибшие в гетто евреи и те, кто был уничтожен за пределами города, например в концлагерях.

Варшавское восстание стало завершающим звеном в цепи операций, предусмотренных планом «Буря» (польск. Burza, другой возможный перевод — «Гроза»). Согласно этому плану, части Армии Крайовой должны были занимать важные стратегические пункты накануне появления советских войск и выступать там в качестве «хозяев территории». (Речь шла в первую очередь об утраченных восточных областях.) Разработать рискованный план побудили нерешенность вопроса о советско-польской границе и опасения касательно дальнейших намерений Сталина — страх перед «советизацией» Польши и превращением ее в «семнадцатую советскую республику».

Недоверие сторон было взаимным, степень информированности друг о друге крайне низкой, а подходы к пограничному вопросу — взаимоисключающими. Результатом стала драма Армии Крайовой на освобождаемых Красной Армией территориях. При отказе «лондонских» партизанских отрядов вступать в ряды сформированной в СССР польской армии — а командование АК категорически запрещало туда вступать — эти отряды разоружались. Солдат зачастую направляли в проверочно-фильтрационные лагеря и лагеря для интернированных или заключали в лагеря ГУЛАГа и тюрьмы НКВД.

После вступления Красной Армии на собственно польскую территорию командование АК распространило план «Буря» на Варшаву. Прежде столица из плана исключалась, а значительная часть накопленного на тайных складах оружия была весной 1944-го переправлена на восток для довооружения партизанских отрядов на Виленщине и в Западной Белоруссии. Целью операции «Буря» в Варшаве была уже не столько борьба за восточные «окраины», сколько противодействие «красной угрозе». Антинемецкое восстание стало результатом острого политического кризиса в отношениях между СССР и польским правительством в Лондоне, а также между различными политическими группировками в Польше.

Решение о начале восстания было принято совершенно спонтанно. Командующий АК Коморовский, псевдоним Бор[2], так вспоминал о 31 августа 1944 года:

Командующий округом «Варшава-Город» ожидался в ставке в 6 часов пополудни. Он неожиданно появился в пять с известием, что советские части прорвались вглубь немецкого плацдарма [на восточном берегу Вислы. — В. К.], дезорганизовали его оборону. <…> После короткого совещания я признал, что настал момент для начала борьбы за Варшаву. Русского наступления на город можно было ожидать с минуты на минуту.

Не располагая информацией об уже начатом немцами успешном контрнаступлении и о реальных советских силах на подступах к городу (весьма незначительных), командование Армии Крайовой приняло решение о начале восстания на следующий день, 1 августа, в пять часов пополудни. По причине комендантского часа приказ о выступлении стали разносить лишь на следующее утро, за считаные часы до назначенного времени. Это вызвало серьезные трудности в сосредоточении повстанческих сил.

Немного цифр. Они могут показаться скучными, но объясняют очень многое.

На 1 августа силы Варшавского округа Армии Крайовой и других находившихся в Варшаве подразделений насчитывали 52 тысячи человек. К часу В (так назывался момент предполагаемого выступления) не только не удалось собрать всех бойцов — не удалось доставить и всего накопленного на складах оружия. На 23 тысячи человек, которых собрали к пяти часам 1 августа, имелось 3 тысячи единиц личного стрелкового оружия, главным образом пистолетов, и 67 пулеметов. На всех приходилось 25 000 гранат, из них 95 процентов было изготовлено в подпольных мастерских и не отличалось надежностью. Большинство польских солдат вышло в бой практически без оружия.

Отличительным знаком восставших, их «униформой», была повязка с литерами WP — Войско Польское. Многочисленные женщины, очень часто совсем молодые девчонки, носили на своих повязках еще три литеры: WSK, Войсковая женская служба.

Линию фронта под Варшавой держала германская 9-я армия. Запись в журнале боевых действий, сделанная вечером 1 августа, гласила:

Ожидавшееся восстание поляков в Варшаве началось в 17.00. По всей Варшаве идут бои. Непосредственная артерия снабжения 39-го танкового корпуса перерезана. Удержание варшавского телефонного коммутатора счастливым образом обеспечивает связь со ставкой вермахта и 30-м танковым корпусом. Командование 9-й армии потребовало полицейских сил для подавления восстания.

Немецкие войска в левобережной Варшаве насчитывали 10–11 тысяч человек. Численный перевес повстанцев не имел практического значения — слишком слабым было вооружение. Немцы успели занять по тревоге позиции, оснащенные бункерами, окопами и проволочными заграждениями. Обладая абсолютным преимуществом в силе огня, они сумели отразить почти все атаки на важные стратегические пункты.

В первый день, точнее вечер, боев повстанцы потеряли убитыми и ранеными 2 тысячи человек. Немецкие потери составили 500 убитых, раненых и пленных. Курьер лондонского правительства Здзислав Езеранский, псевдоним Ян Новак, оценивая в своих мемуарах обстановку утром 2 августа, писал:

В чьих руках находится город? По-прежнему невозможно сориентироваться. Одни здания заняты нашими, другие — немцами, улицы обстреливаются с обеих сторон и представляют собой no man’s land. Нет никакой настоящей линии фронта.

Восстание быстро приобрело общенародный характер. К Армии Крайовой присоединились другие военно-политические организации, в том числе отряды главных политических оппонентов «Лондона» — Армии Людовой (Народной армии), вооруженных сил Польской рабочей партии. Антисоветские цели восстания были им чужды, но антинемецкие настроения разделялись безоговорочно.

Пятого августа противник перешел в решительное контрнаступление, неуклонно сокращая территорию восстания, дробя ее на части и захватывая один за другим отдельные повстанческие районы. Несмотря на постоянно прибывавшие подкрепления, применение танков, авиации и тяжелой артиллерии, ожесточенные бои растянулись на целых два месяца и даже в момент капитуляции значительная часть центра города, Средместья, оставалась в руках восставших.

Первые недели немцы пленных не брали. Ведь это были не солдаты, а «бандиты». Незаконные вооруженные формирования, террористы. Война против них была не войной, а антитеррористической операцией. Говоря по-другому, войной без правил — о соблюдении которых на Востоке германское командование с июня сорок первого никогда особенно не заботилось. Настоящей армией повстанцев признали только в сентябре. В надежде, что удастся принудить к капитуляции. Сначала же пытались просто уничтожить. Сметая снарядами и бомбами. Сжигая заживо огнеметами. Убивая в бою и расстреливая после боя.

Когда меня расстреляют, не все еще будет кончено. Подойдет солдат, что меня расстрелял. И скажет: совсем молодая, словно моя дочурка. И опустит голову.

Это стихотворение Анны Свирщинской, псевдоним Свир, называется «Мечта харцерки»[3].

Раненых в госпиталях добивали. Обнаруженных там раненых немцев уничтожали тоже — так случилось на Старом Месте, где действовали уголовники из полка Дерливангера, успевшего прославиться к тому времени сожжением жителей белорусских сел.

Потом, в сентябре, повстанцев тоже сжигали, сметали, убивали и расстреливали. Но появились формальные основания, чтобы иногда сохранять им жизнь. Кого-то это спасло.

Если поделить потери АК (17 тысяч убитых и пропавших без вести) на 63 дня восстания, получится, что ежедневно погибало 270 человек. Это в среднем — по степени кровавости дни бывали разными. Судьба гражданских была ужасной. В первую неделю методично выполнялся приказ Гиммлера о поголовном уничтожении жителей города. В западной части Варшавы, на Воле, было расстреляно и сожжено в эти дни около 30 тысяч человек. Нередко штатскими пользовались как живым щитом. Гнали перед собой, прикрывая своих солдат и бронетехнику.

Авиабомбы, снаряды и снайперские пули целей не выбирали. Находившиеся на повстанческой территории горожане сотнями гибли под развалинами домов. Улицы были переполнены беженцами из захваченных противником районов. В летнюю жару дамокловым мечом висела угроза эпидемии — прилагались нечеловеческие усилия, чтобы успевать закапывать трупы (на «немецкой» стороне их просто жгли). В сентябре все более явственной становилась угроза голода.

Восстание завершилось 3 октября соглашением о почетной капитуляции. Стремясь любой ценой обеспечить устойчивость фронта на важнейшем, берлинском, направлении, командование карателей пошло на серьезные уступки. Солдаты АК, совсем недавно беспощадно уничтожавшиеся, рассматривались теперь как военнопленные. Их направляли в лагеря — не в концлагеря, а настоящие лагеря военнопленных, такие же, как те, в которых содержались западные союзники.

Пожалуй, это стало их единственной победой — беспредельным мужеством и героизмом вчерашние «бандиты» заставили признать себя армией. Все остальное обернулось поражением. Настолько катастрофическим, что даже освобождение Польши и крах гитлеровской Германии руководители восстания не желали рассматривать как победу. Ведь если они проиграли, то… Умение отождествить себя со всей страной — классическая примета правых любой национальности. Последующие попытки польских коммунистов обыграть своих противников на этом поле завершились безнадежным фиаско.

То, что не было разрушено во время боев, на протяжении трех месяцев уничтожали специальные немецкие команды. Семнадцатого января 1945 года в мертвый город вступили части 1-й армии Войска Польского.

В числе уходивших в немецкий плен был 23-летний поручик АК Люциан. Этот псевдоним принадлежал Ежи Стефану Ставинскому, командиру роты связи полка «Башта». Неделей ранее он перебрался в центр города из южной части Варшавы — захваченного немцами Мокотова. Шел по канализационной сети, во время скверно организованной эвакуации войск и стихийной эвакуации населения. По дороге потерял большую часть людей, заблудившихся в темном, зловонном гибельном лабиринте. Выйдя, спустился обратно, но никого не нашел.

Вернувшись в Польшу после войны и пережив годы польского сталинизма, Ставинский сумел (в либеральную эпоху ПНР) стать одним из наиболее заметных лиц польской культуры, не являясь ни приспособленцем, ни карьеристом, а просто занимаясь любимым делом. По его сценариям снято около тридцати фильмов, изданы десятки его книг.

Ставинского не прятали от русского читателя, даром что он не был замечен в крикливом русофильстве и в рабочей партии не состоял. В советские годы его переводили и издавали, кое-что смогли издать и позже. Читавшие его «Записки молодого варшавянина», «В погоне за Адамом», «Пингвина» или «Час пик» этих книг, как правило, не забывали.

Для «юбилейной» публикации нами выбрана небольшая повесть «Венгры», входящая в ранний повстанческий цикл Ставинского. Три повести этого цикла («Время В», «Канал», «Побег») имеют во многом автобиографический характер, автор писал о пережитом лично: сбор повстанческих отрядов 1 августа, эвакуация каналами, лагерь военнопленных. «Венгры» в этом ряду стоят особняком и выглядят вещью легковесной и даже анекдотической. Не случайно именно ее и трагикомический «Побег» режиссер Анджей Мунк положил в основу фильма «Eroica», который у киноведов проходит под рубрикой «дегероизаторское направление в польском кинематографе» — тогда как «Канал», снятый Анджеем Вайдой по повести того же цикла, принято относить к направлению «романтическому».

Между тем в анекдотической истории Гуркевича, если вчитаться (или всмотреться) в нее внимательно, содержится не только анекдот. Оценка ее как «дегероизаторской» возникла лишь потому, что кто-то не услышал привычных слов, составленных в привычном порядке и произнесенных в привычном банальном регистре.

Таков уж был Стефан Ставинский. Он не возводил алтарей и не курил фимиам. Ни довоенной Польше, ни ее противникам, ни своему поколению. О подвиге сверстников он повествовал деловито, порой иронично, случалось — язвительно и уж точно без придыхания. Но то, что он рассказал о ребятах и девушках АК, оказалось одним из лучших им памятников.

Ежи Стефан Ставинский Венгры Повесть

Хотя было лишь восемь утра, солнце уже припекало; день обещал быть жарким. На узкой мокотовской улочке, застроенной двухэтажными виллами, застыли две шеренги пестро одетых людей.

— В колонну по четыре — становись!

Нестройно шаркнули ботинки. Кое-кто замешкался. Человек, выкрикивавший команды — с багрово-красным лицом и усиками под мясистым носом, — боднул воздух костистым лбом.

— Сено-солома! — рявкнул он. — Кретины! В две шеренги — становись!

Гуркевич выполнил предписанный уставом разворот. Невысокому, с округлым приятным лицом, ему было на вид лет двадцать пять, не больше. Летний, песочного цвета костюм заметно контрастировал с лохмотьями товарищей. Сосед справа, изнуренный и щуплый Рыбитва, едва за ним поспел.

Они опять стояли рядом в одной из двух неровных шеренг. Внезапно оба вскинули головы. В бледном небе тихо стрекотал ребристый «шторх». Он казался неподвижно висящим в воздухе.

— Самолет! — закричал Гуркевич.

— Я вас спрашивал о чем-нибудь? — рявкнул багровый. — По четыре вправо — становись!

Ботинки громыхнули, словно кто-то бросил горсть камней. «Шторх» неторопливо приближался. Багрово-красный злобно фыркнул и яростно шаркнул ногой по тротуару.

— Армия тети Баси! — крикнул он и бросил взгляд на небо. «Шторх» стал покачивать крыльями. Багровый поспешно отступил в тень невысокой липы.

— Воздух! — рявкнул он. — В укрытие!

Присяга. Фото 1944 года

Все разбежались по садам. Гуркевич с Рыбитвой влезли в заросли малины, прямо под стеной двухэтажного домика. Из подвального окошка доносился странный шум переменной интенсивности.

— Что это? — изумился Рыбитва.

За решеткой показалось красное, заросшее щетиной лицо. Из-под пилотки люфтваффе недобро сверкнули глаза.

— Электростанция, — объяснил Гуркевич. — Пленные крутят динамо.

Он наклонился к окошку и крикнул:

— Работать! Arbeiten!

Физиономия исчезла. Гуркевич посмотрел на небо. «Шторх» проплывал над длинным рядом красных крыш.

— Скукотища, — заметил он. — Я уже сыт по горло. Так это вот и есть борьба за независимость?

— Все начинается со строевой, — вздохнул Рыбитва. — Чем еще заняться без оружия?

Неожиданно что-то просвистело — раз, другой, третий. Со стороны аэродрома в Окентье докатился грохот. Над садами стали с треском лопаться шрапнели. Гуркевич нырнул в кусты. Шипы царапали лицо, цеплялись за костюм.

— Черт бы побрал этот «шторх»! — выругался он. — Я дую отсюда, Рыбитва!

— Куда? — простонал тот в ответ.

— За город. На дачу. Тут нет условий для инициативной личности. Загнуться ради строевой?

— Когда вернешься?

— Посмотрим. Отдохну немножко. Я виноват, что меня из трамвая вытащили? Может, вернусь, может, нет. Сегодня старшина одного недосчитается.

Стихло. Люди высунулись из кустов.

— Взвод добровольцев, бегом в две шеренги стройсь! — заорал багровый.

— Поцелуй меня… — шепнул Гуркевич. Подмигнул Рыбитве и пополз вглубь садика, прямо к дыре в сетчатой ограде.

— По порядку рассчитайсь! — кричал в отдалении багровый.

Гуркевич стянул с руки повстанческую повязку, выскочил на улицу Мальчевского, отряхнулся, обошел стоявший перед штабом голубой «шевроле» и твердым шагом двинулся по тротуару в сторону Пулавской.

Часом позже, пройдя через пути виляновской[4] узкоколейки, защищенные насыпью от обстрела со стороны Служевца, Гуркевич добрался до Повсинской. На улице поблескивал краской трамвай; в вагоне на скамейках устроилась стайка подростков; один самозабвенно крутил рукоятку управления и непрерывно трезвонил. Возле форта на Садыбе[5] мелькали вооруженные люди в серых комбинезонах. Прямо перед Гуркевичем две женщины тащили на спине бумажные мешки с хлебом.

— Выпускают немцы из Варшавы? — поинтересовался Гуркевич.

— Нету их до самого Вилянова, — ответила одна, — только по дорогам машины ездят ихние. Но по-тихому как-нибудь да прошмыгнете.

Гуркевич поблагодарил и, поглядев на Садыбу, ускорил шаг.

Уже стемнело, когда, обойдя стороною Пясечно, он наконец добрался до Залесья. Среди темных сосен смутно белели виллы. Было пустынно и тихо. На станции чернели вагоны узкоколейки. Гуркевич вошел в калитку небольшого приземистого дома. Дверь кухни со скрипом отворилась. Толстая седая женщина мыла в тазике тарелки.

— О Господи, вы! — испуганно воскликнула она. — Минуточку…

Гуркевич не стал ее слушать. Сразу же толкнул дверь в комнату — и в изумлении застыл на пороге. За столом, уставленным консервными банками и блюдами с едой — в центре возвышалась пузатая бутылка «Старки», — сидели двое: красивая блондинка и высокий худощавый брюнет в мундире цвета хаки. На расстегнутом воротнике отливали золотом две звездочки.

Блондинка вскочила со стула.

— Боже, Пупсик! Ты… здесь! Живой?

— Живой, — отрезал Гуркевич со злостью. — Вижу, Зоська, ты неплохо устроилась. Этот тип… он что, из организации Тодта[6]?

Гуркевич хмуро взглянул на военного, который наблюдал за ним с улыбкой — любезной, но слегка обеспокоенной.

— Ну, знаешь ли… — гордо усмехнулась она. — Я со швабами не вожусь. Это поручик венгерских гусар, адъютант генерала графа… как же его…

— Он понимает по-польски?

Кадр из фильма «Eroica»

— Нет.

— Представь меня.

И он криво улыбнулся венгру.

— Поручик Иштван Койя, — проговорила Зося. — Мой муж… mon mari.

— Enchanté[7], — виновато улыбнулся поручик.

Мужчины обменялись рукопожатием. Зося сбегала за рюмкой и прибором. Повисла неловкая тишина.

— Ну так, стало быть, выпьем, пан мадьяр, — решился наконец Гуркевич. — Prosit!

Венгр с готовностью взялся за рюмку. Выпили.

— Где ты откопала венгерского гусара? — поинтересовался Гуркевич.

— Это несложно, Пупсик, — послушно ответила Зося. — В Залесье сплошные венгры. Целая армия.

Гуркевич взглянул на стол. Выбрал кусок ветчины покрупнее.

— Недурно ты его угощаешь. Не забывай, деньги у нас на исходе. Осталось только две пятирублевки. Остальное все на Кручьей. А на Кручьей ад. Я у повстанцев жрал картошку. Ты с ним спишь?

— Ну, знаешь ли! — возмутилась Зося.

— Знаю, — вздохнул Гуркевич. — Такому брюнету ты бы точно отказать не смогла. Prosit, господин лёйтнант!

Поручик и Гуркевич чокнулись. Глаза мадьяра излучали благожелательность.

— Vous venez de Varsovie, monsieur?[8] — спросил он Гуркевича и, не обнаружив у того на лице понимания, быстро добавил: — Варшава?

— Nicht Варшава! — закричал Гуркевич. — Радом. Mutter — Радом. Не говори ему, что я имею отношение к восстанию. За восстание — к стенке. Prosit, пан мадьяр.

Выпили опять.

— Я так думаю, он Гитлера не любит? — предположил Гуркевич.

— Не… — промямлила Зося. — Мы о политике не говорили.

— Наверняка, — скривился Гуркевич, но тут же заулыбался. — Budapest schöne Stadt!

— Und Warschau auch! — галантно ответил венгр, расстегивая золоченые пуговицы кителя.

— Warschau… Banditen! — отчаянно выпалил Гуркевич. — Пу, пу, пу… Verstehen?

Венгр неожиданно сделался серьезным.

— Keine Banditen. Patrioten. Polnische Patrioten[9].

Гуркевич глянул на него исподлобья. Мадьяр сидел, надув губы.

— Ja, ja, Patrioten, — согласился Гуркевич. — Warschau — Patrioten, Budapest — Patrioten, Berlin…

— Banditen, — завершил убежденно венгр.

И смолк. Гуркевич почесал затылок.

— Prosit! — сказал он, поднимая рюмку. И, подмигнув, добавил: — Венгр с поляком два собрата… — Зося лягнула его под столом. Поручик улыбнулся и вытер лоб платком.

— Жарко, warm, — вздохнул Гуркевич, показывая на затянутые бумагой оконные проемы. — Verdunkelung…[10]

Оба здорово вспотели. В комнате было нечем дышать.

— Spazieren, — объявил мадьяр, внезапно поднявшись и жестом приглашая Гуркевича к дверям.

Тот печально посмотрел на Зосю.

— Гулять ему захотелось. А я тут двадцать километров отмахал… Polizeistunde! — попытался он протестовать.

Венгр покачнулся и по-дружески взял Гуркевича под руку.

— Keine Polizeistunde für mich! — воскликнул он. — Spazieren alle beide… Любить польки…

— Вижу, — ответил Гуркевич. — Похоже, он надрался, Зося. Ты его предупреди, что сегодня я тут сплю…

— Пупсик! — возмутилась Зося.

— Spazieren! — настаивал венгр. — Schöne Nacht…[11]

Гуркевич, смирившись с судьбой, позволил себя увести.

Оба, пошатываясь, вышли через кухню во тьму августовской ночи. Поручик придерживал Гуркевича за талию. За калиткой он замурлыкал песню.

— Stern von Rio… — подхватил было Гуркевич, но сразу же замолк.

Где-то вдали раздался выстрел. Оба нетвердым шагом двинулись по улице к лесу.

— Polizeistunde, — проговорил опасливо Гуркевич. — Deutsche…

— Keine Deutsche… Magyar! — гордо ответил венгр.

Светлое пятно забора с левой стороны исчезло; поручик потянул Гуркевича к соснам. Тот осторожно пытался высвободиться, но венгр держал его крепко.

— О Боже, — простонал Гуркевич, задевая локтем деревом. — Куда? Was… Wohin?

— Moment, — шепнул, не ослабляя хватки, венгр.

Он был на голову выше и гораздо сильнее. Гуркевич боком ощущал неприятное соседство кобуры. Рука мадьяра давила подобно стальному обручу. Они ударялись о стволы, спотыкались о корни, проваливались в ямы от выкорчеванных деревьев. Сердце Гуркевича бешено колотилось, на лбу выступил пот.

— Вот ведь вляпался, — бормотал он про себя. — Загасить меня собрался, каналья. Из-за этой поганой шлюхи! Какого черта я дал себя вывести из дому? Кто узнает об этом, кто вспомнит?..

— Bitte? — спросил поручик.

Гуркевич резко схватился свободной рукой за молодую сосенку.

— Хватит! — крикнул он. — Дальше не пойду! Тут убивай! Hier!

Венгр покачнулся, приостановился и, приблизив к нему лицо, улыбнулся.

— Bitte, — сказал он любезно, выпустив руку Гуркевича.

Тот сглотнул и напряг в ожидании мышцы.

— Zosia hat mir erzählt… Sie kommen Warschau. Aufstand, — шепнул мадьяр. — Offizier, nicht wahr?

— Вот ведь шлюха! — крикнул Гуркевич в отчаянии. — Да! Ich polnische Patriot. Kommandant!

Венгр с улыбкой кивнул.

— Hitler kaputt. Wir wollen polnische Patrioten helfen!

Гуркевич выкатил глаза.

— Helfen? — переспросил он с недоверием. — Warschau? Пистоли, геверы, пушки… Kanonen?[12]

Венгр живо закивал. Произнес: «Moment», — и потянул Гуркевича за собой.

Через несколько шагов деревья кончились. Оба полезли через какую-то колючую проволоку. Гуркевич зацепился полой пиджака, рванулся, не устоял на ногах и стукнулся лбом о твердый холодный металл.

— Черт! — ойкнул он. — А это что такое?

— Kanonen, — объяснил поручик.

Гуркевич осмотрелся. В полумраке грозно вырисовывался силуэт артиллерийского ствола.

Вдоль служевецкого ипподрома два гладких гнедых жеребца резво катили желтоватую бричку, а в ней — трех венгерских солдат. Рядом с ездовым устроился Гуркевич, в чуть широковатом кителе, с костяной ефрейторской звездочкой на вороте; на задней лавочке гордо и осанисто восседал поручик Иштван Койя. Глухо стучали копыта по гранитной брусчатке; в изумлении таращились на бричку устроившиеся у ограды немецкие солдаты. Было жарко и безветренно; над городом поднимался к небу темный дым. Издали доносился приглушенный гром и скрежет, словно кто-то передвигал по полу шкаф. Возле ворот ипподрома вертелись жандармы; на обочине разместился пулеметный расчет.

Гуркевич обмер. Командир расчета, унтер, поднял руку.

— Halt!

Ездовой придержал коней. Гуркевич вытащил платок и начал старательно вытирать нос. Жандарм затараторил по-немецки, указывая в сторону Варшавы. Поручик небрежно обрисовал рукой дугу, объясняя свой маршрут. Жандарм загавкал вновь; поручик пренебрежительно отмахнулся. Жандарм пожал плечами, словно бы сбрасывая с себя ответственность за все, чему суждено случиться. Бричка быстро покатила вперед, съехала с одного бугорка, поднялась на другой. Гуркевич улыбнулся поручику. Тот сурово молчал.

Дома у железнодорожной станции стояли пустые, но без видимых повреждений. Колеса загремели по булыжнику Пулавской. Мертвые окна сверкали сохранившимися стеклами. Все безжизненно застыло в свете солнца. Внезапно сзади заурчал мотор. Из поперечной улицы выскочил серый «опель», повернул направо, догнал бричку и, взвизгнув шинами, притормозил. Гуркевич съежился за спиной у ездового. Из машины выглянул юный эсэсовский офицерик. За ним бесстрастно восседал седоватый полковник. Офицерик удивленно оглядел пассажиров брички, после чего небрежно козырнул.

— Вы кто такие? — спросил он по-немецки.

— Лейтенант Койя из королевской венгерской армии, — сухо ответил поручик.

— Вот это да! — ухмыльнулся немец. — Прямо как в императорско-королевские времена[13]. Где тут комендатура?

Койя взглянул на него с удивлением. Гуркевич, снова вытиравший лоб платком, внезапно распрямился.

— Kommendantur? — воскликнул он с готовностью. — Jawohl! Hier… Diese Schule links![14]

И он указал на окруженное рядами заграждений здание на улице Воронича. Эсэсовец кивнул и подал знак шоферу. «Опель» укатил. Койя приподнял левую бровь; Гуркевич виновато улыбнулся. «Опель» замедлил ход у перекрестка, свернул на Воронича, выехал на тротуар и скрылся в школьном дворе. Мгновение спустя стукнули два одиночных выстрела, застрекотал пистолет-пулемет, и все стихло. Из школы вышел человек в комбинезоне, с автоматом наизготовку. Гуркевич взглянул на поручика и вытер платком ладони.

— Ну, я пошел. До завтра… Morgen.

Он соскочил на тротуар. Снял и бросил ездовому венгерский китель и пилотку, оставшись в своей холщовой куртке. Койя с улыбкой отдал честь.

— Приветик Зосе, — ухмыльнулся в ответ Гуркевич.

Венгр протестующе замахал рукой. Бричка развернулась. Гуркевич быстро направился к школе. На ходу вытащил из кармана белый платок и стал энергично им размахивать.

— А вы откуда? — спросил его высокий подпоручик.

Гуркевич огляделся. Посреди двора стоял серый «опель»; офицерик уткнулся в дверцу окровавленной головой. У стены, держа руки на затылке, дрожали седой полковник и шофер. Из машины извлекали свертки.

— Я подарил вам этих эсэсовцев, — ответил с гордостью Гуркевич. — Отведите меня к коменданту Мокотова.

Они дошли до желтой кубообразной виллы, где располагался штаб. У калитки Гуркевич с удивлением остановился. Возле ограды в компании парней стояла хорошенькая блондинка с продолговатым смуглым лицом, стройная, в подчеркивающем фигуру сером комбинезоне.

— Лёля! А ты что тут делаешь?

Девушка стремительно обернулась.

— Пупсик! — радостно воскликнула она. — Я участвую в восстании! Но ты-то что тут делаешь?

— Сейчас вот иду к полковнику, — гордо ответил Гуркевич. — Прибыл с важным поручением.

— Ты? — изумилась она. — Я думала, ты сидишь возле Зоси в Залесье. Вот ведь чудеса! А меня всегда предостерегали, чтобы я не говорила с тобой об организации… Что ты не годишься для этой работы…

Гуркевич ухмыльнулся.

— Ну, конечно, на твоем уровне… Извини, я очень тороплюсь. В случае чего… где тебя можно найти?

— Через два дома, на пункте связи. Я там сижу на коммутаторе. Мой псевдоним — Ягодка. Запомни: Ягодка. Пока, Пупсик! Я бы меньше удивилась, встретив тут покойную бабушку.

Гуркевич холодно кивнул и прошел в калитку. В прихожей виллы крутились посыльные. Гуркевич гордо застыл в сторонке. Через несколько минут его вызвали к начальнику. В светлой просторной комнате за круглым столом изучал план города седовласый полковник.

— А вы кто такой? — спросил он резко. На щеках его играли желваки.

— Я Гуркевич. Пришел из Залесья. Там венгры…

— Ну и что? — буркнул полковник.

У Гуркевича сползла с лица улыбка.

— Ничего, — ответил он обиженно. — Они всего-навсего хотят перейти на нашу сторону… Десять тысяч человек. С пушками.

В глазах у полковника вспыхнули искорки.

— Что-что?

— Я бы и сам провернул это дело, — небрежно заметил Гуркевич, — да они вот требуют письменных полномочий на переговоры от командующего восстанием.

Полковник распрямился.

— Расскажите все с начала!

Гуркевич рассказал. Полковник поднялся и подошел к двери.

— Связь с центром есть? — громко спросил он кого-то.

— Радиосвязь по-прежнему через Лондон, — ответили из соседней комнаты. — На приземной волне не получилось…

— Что? — поразился Гуркевич. — В центр города через Лондон?

— Через Лондон, — процедил полковник. — Подождите.

Он вышел. Гуркевич присел и посмотрел на план Варшавы.

Легко было сообразить, что красным карандашом обозначены польские позиции, а синим — немецкие. Возле Садыбы путь на Вилянов перерезала жирная синяя черта.

— Ох, — вздохнул Гуркевич.

В соседнем помещении трезвонили телефоны, одновременно говорило сразу несколько человек. Полковник вернулся минут через двадцать.

— Подождите майора Грома, — сказал он, сверля Гуркевича взглядом из-под густых бровей. — Он будет здесь под утро. Придет через канализацию из центра. Вы отведете его в венгерский штаб.

— А как? — жалобно переспросил Гуркевич, бросив взгляд на план Варшавы. — Я вижу, они и Садыбу окружили…

— Через Садыбу из города выходит гражданское население, — сурово ответил полковник. — Пройдете. И помните, никому ни слова, хоть бы вас на куски стали резать. Совершенно секретно.

— Даже нашим? — спросил Гуркевич.

— Никому! — отрезал полковник. — Всюду могут быть немецкие шпионы. Если получится, я вас представлю к награде.

Гуркевич хмыкнул.

— Мою супругу тоже?

Майор Гром был низеньким, лысым и полным мужчиной лет сорока — сорока пяти, с лицом довольного жизнью обывателя. За стеклами очков блестели маленькие глазки. В бриджах и кургузом пиджачке, он семенил рядом с Гуркевичем с небольшим узелком на спине. Они обгоняли группы людей, навьюченных огромными тюками, толкающих коляски, несущих на руках детей. Августовское солнце жарило вовсю. Шедшая рядом взмокшая от пота женщина в ондатровой шубе, в черной фетровой шляпе волокла внушительный мешок; ее муж, в черном пальто с воротником из опоссума, сгибался под тяжестью двух чемоданов. Он со злостью взглянул на Гуркевича — легко шагавшего в своей холщовой курточке и помахивавшего пустыми руками.

— Господи! — простонал мужчина. — Моя жена…

— Быстрей, майор, — проговорил Гуркевич. — Нам еще топать и топать.

— Тише вы… — прошептал, ускоряя шаг, майор. — Никаких званий. Мы познакомились случайно, по дороге. Если нас разделят, встречаемся в Залесье.

— Пилсудского, шесть, — добавил Гуркевич.

— Бедный маршал! — выдохнул майор. — А может, и хорошо, что он умер? Если что-нибудь случится… бумаги в моей левой подошве.

— У меня в рукавах вы найдете товар получше — две золотые пятирублевки. Если я… того, отдайте их жене. Впрочем, нет!

— Нет? — удивился майор.

— Нет, — ответил со злостью Гуркевич. — Отдайте сиротам.

Оба задрали головы. На Варшаву, поднимаясь дугой от Окентья, шли пикирующие бомбардировщики. Люди вокруг загомонили.

— На Средместье летят, — вздохнул Гуркевич. — Если выйдет с венграми, у нас появятся зенитки и мы спокойно дождемся большевиков. Где они, черт возьми?

— В Отвоцке[15], — сухо ответил майор.

— Да, напортачили вы с этим восстанием! — не удержался Гуркевич. — Нельзя было, что ли, получше согласовать?

— С кем? — удивился майор.

— С красными, ясное дело, не с Царицей же Короны Польской! — возмутился Гуркевич. — Скоро уже две недели, а они всё никак не дойдут до Варшавы!

— Немцы их малость отбросили, — объяснил обстановку майор. — А договариваться было незачем. Они нас все равно не признаю́т.

— Что значит, не признают? Вы ведь деретесь с немцами. Восстание помогает…

— Им оно не помогает, — негромко ответил майор. — Мешает. Не прикидывайтесь дурачком.

— Дурачком? — воскликнул Гуркевич. — Разве варшавяне не дают немчуре по мордасам?

— Мы подняли восстание, чтобы быть первыми, — устало сказал майор. — Чтобы водрузить знамена. Вы в курсе, что такое большевизм?

— О Боже! — взвыл Гуркевич. — А Варшава? Кто вышвырнет отсюда немцев? Вы?

— Они, — отрезал майор.

— И что тогда? — рявкнул Гуркевич.

— Ничего, — вздохнул майор и отер пот со лба. — Правительство в Лондоне решило биться до конца…

— А им до этого какое дело? — спросил Гуркевич, указывая пальцем на навьюченную пару.

Майор опять вытер лоб.

— Именно в этом заключается польская трагедия, — сказал он немного погодя. — Вы не учили историю?

Гуркевич насупился.

— Я живу на Кручьей. Угол Журавьей. Там, где «Нарцисс»[16]. Он еще стоит?

— Еще стоит, — сказал майор.

Они приближались к форту. Людской поток становился все гуще, в него вливались ручейки с поперечных улиц. Солнце палило нещадно. Процессия двигалась медленно, люди спотыкались под тяжестью узлов. С тротуара за ними следила группка вооруженных автоматами повстанцев. Ближе всех стоял высокий парень с нашивками сержанта-подхорунжего[17]. Щеку его перерезал багровый шрам, рука лежала на прикладе «шмайссера». Уходившие из города смотрели на него угрюмо; он, казалось, их не замечал.

— Немцы выпускают… всех? — спросил его Гуркевич.

— Выпускают, — неприязненно ответил парень, пронзая Гуркевича взглядом. — С папочкой идете?

Он кивком показал на толстого майора. Тот, исполненный достоинства, прошествовал мимо. Гуркевич хихикнул.

Подхорунжий спросил:

— А ты, приятель, не слишком ли молод, чтобы драпать?

Гуркевич приосанился.

— Я ухожу, потому что все это не по мне.

— Что? — удивился подхорунжий. — Ты, брат, я вижу, гордый очень, да? А кто ты вообще такой? Немцев бить не хочешь?

Один из бойцов предложил:

— Давайте отведем его в форт. Пусть ящики с боеприпасами таскает.

— Или сортиры пусть роет! — добавил другой.

Гуркевич отпрыгнул в сторону.

— Поцелуйте меня…

Подхорунжий шевельнул рукой, словно бы хотел снять с плеча «шмайссер». Гуркевич бросился в толпу. Подхорунжий презрительно ухмыльнулся.

Впереди блестела лысина майора. Рядом с Гуркевичем две женщины толкали детскую коляску, до небес нагруженную всяким барахлом. Наверху, непонятно как удерживаясь, сидел на стиральной доске черный карликовый пинчер. В выпученных глазенках сверкала глуповатая хитрость. Последние польские позиции остались позади. Из подвального окошка торчал пулеметный ствол. Поперек проезжей части лежал на боку серый «вандерер». Внутри, на дверце, застыл скрюченный конвульсиями толстый немецкий фельдфебель. По отекшему белому лицу ползали сонные мухи.

— Эй, да вы, я вижу, без поклажи! — крикнула одна из женщин Гуркевичу. — А ну-ка помогите мне.

За поворотом показались зеленые мундиры. Майор кивнул Гуркевичу, улыбнулся и двинулся вперед, неестественно согнувшись под невесомым узелком. Гуркевич подошел к коляске и что есть сил со злостью ее толкнул. Песик визжа скатился вниз, брякнулась на камни стиральная доска.

— Да вы что, совсем спятили? — заверещала женщина.

По обеим сторонам зазеленело оцепление — жандармы с оружием наизготовку. Майор согнулся в три погибели, словно в приступе аппендицита. Людей выстраивали в длинные колонны. Гуркевич, даром что была жара, ощутил неприятный озноб; он поспешил ввинтиться между тетками с коляской и стайкой бормочущих молитвы монашек. Жандармы покрикивали, подгоняя людей прикладами. Колонна, охая, пошла вперед. Гуркевич вцепился в ручку коляски, украдкой поглядывая на немцев. Внезапно он вздрогнул, почувствовав на себе пристальный взгляд из-под тяжелой каски.

— Komm, komm, — сказал жандарм, указывая на Гуркевича пальцем.

Гуркевич оцепенел. Оставив коляску, словно загипнотизированный, двинулся к немцу, не глядя ни под ноги, ни по сторонам. Он видел лишь красную от жары, грозную физиономию и наведенный на толпу автомат. Ссутулившись, остановился. Жандарм показал стволом куда-то вбок и вниз, и лишь теперь Гуркевич заметил мелкую бабенку лет шестидесяти, бессильно сидящую рядом со здоровенным мешком.

— Tragen! — рявкнул жандарм. — Helfen![18]

И толкнул Гуркевича стволом автомата в грудь. Бабенка живо вскочила. Блеснуло вытертое плюшевое пальтецо. Гуркевич приблизился и попытался приподнять мешок; жандарм помог взвалить его на спину. Гуркевич, шатаясь, возвратился в колонну. Бабенка резво семенила следом и улыбалась беззубым ртом.

— Спасибо, вам, спасибо… Господь вам воздаст.

Гуркевич ответил ей яростным взглядом. Жандарм шел за ними меж путей узкоколейки. Сбоку мелькнула лысина майора; он посмотрел на Гуркевича с совершеннейшим равнодушием. Груз в мешке продавливал позвоночник. Из мешковины выступали острые края.

— Что у вас там такое? — спросил Гуркевич жалобно. — Свинец?

— Засунула что могла, — пропищала бабенка в ответ. — Бедный человек, он все на спине унесет…

— На чужой, — пробурчал Гуркевич.

Сердце разрывалось. Он поднял глаза: жандарм по-прежнему смотрел в его сторону. Гуркевич покачнулся.

— Ради бога! — взмолился он. — Выбросьте что-нибудь из этого мешка. Смерти моей хотите?

Пройдя еще несколько шагов, Гуркевич споткнулся о камень. Выронил мешок. Загрохотали железяки. Гуркевич быстро откинул край холщовой дерюги. Показалась печная решетка, утюг с запасными сердечниками, безнадежно закопченные кастрюли.

— Боже! — простонал Гуркевич. — Выкиньте вы этот хлам!

— Хорошо вам говорить, — пропищала плаксиво бабенка. — А кто мне что даст? Все разрушено, сожжено…

Жандарм между тем приближался, суровый, краснорожий. Гуркевич схватился за холщовые края.

— Послушайте… я заплачу… Целую печь поставлю… Дам электрический утюг… выбросьте это!

— А где я вас буду искать? — спросила бабенка со вздохом. — Поймите, что при мне, то мое… Вы молодой, сильный…

— Du Laus!.. — заорал жандарм. — Los![19] — Ствол автомата угрожающе запрыгал.

Гуркевич нечеловеческим усилием забросил мешок на спину. Глаза едва не вылезли из орбит, ноги подкосились. Жандарм приотстал. Впереди, шагах в пятнадцати, помахивал узлом майор.

Гуркевича шатало. Он посинел, на руках и на лбу вздулись жилы. Дерюга опять выползала из ладоней; он удерживал мешок последним, отчаянным, усилием.

— Ты, старая курва! — прохрипел Гуркевич. — Я тут сдохну из-за твоих железок! И восстанию придет конец… Чтоб тебя в аду на этой решетке сам святой Игнатий Лойола поджаривал.

— Не стыдно вам так говорить? — вздохнула бабенка в ответ. — Немец, и тот понимает людскую недолю… Свои всегда хуже всех. Кто устроил восстание, скажите, а?

— Может, я? — охнул Гуркевич в отчаянии. Сделал пару нетвердых шагов. Мешок давил словно поршень огромной машины. Гуркевич качнулся, задевая идущих рядом. Груз опять потащил его назад; он бессильно повалился сверху.

— Я дам… вам… пять рублей, — проговорил он, едва дыша. — Пять золотых рублей за этот металлолом…

Жандарм ткнул стволом мужчину, выбежавшего по нужде на обочину. Гуркевич торопливо запустил руку в рукав, разорвал дрожащими пальцами подкладку и извлек завернутую в бумажку монету. Блеснуло потемневшее золото. Он сунул его бабе под нос.

— Настоящая? — недоверчиво спросила та.

— Настоящая, старая ты ведьма! Купишь на нее все решетки, какие есть в Пясечно.

Жандарм снова двинулся вперед. Лицо его блестело от пота, словно намазанное растительным маслом. Тетка сунула пятирублевку в карман.

— Ладно, — сказала она. — Так и быть, выкинь чего-нибудь.

Гуркевич как в горячке бросился к мешку. В придорожную канаву полетела решетка, утюг, сердечники, свинцовые фигурки. На дне осталось какое-то тряпье. Мешок уменьшился наполовину.

— Хватит, хватит! — запротестовала тетка. Кинувшись к канаве, подобрала утюг. — Сама понесу, — сказала, глядя с сожалением на остальное.

Жандарм напряженно искал их взглядом. Гуркевич вытер лицо рукавом и забросил мешок на плечо.

Лишь полчаса спустя, перед Служевцем, когда на колонну вдруг обрушился ливень и жандармы попрятались в брезентовые плащ-палатки, Гуркевич отшвырнул мешок и, не обращая внимания на хозяйкины вопли, помчался в поле, к стогам. Следом, задыхаясь, побежал майор. Люди, скрючившись возле узлов, с тупым равнодушием наблюдали за беглецами. Оба забились в стог и сидели там, покуда не утих последний шум удаляющейся колонны.

— Перешли, — вздохнул облегченно майор.

Гуркевич стряхивал с брюк сено. Из Варшавы доносился грохот.

— Слава богу, выбрался цел из вашей затеи с водружением знамен, — буркнул он со злостью. — Идемте…

И, с трудом распрямляя спину, зашагал напрямик через поле.

До Залесья они добрели к середине дня. Прихрамывающий майор с трудом поспевал за Гуркевичем. На лбу и лысине у него поблескивали капли пота, лицо побагровело, он шумно дышал. На улочке, в тени зеленых елей, несколько венгерских солдат вытягивали из песка подводу. Молодая женщина в пляжном платье, с пестрой сумкой на плече, вела за ручку маленькую девочку в красных трусиках. На небе не виднелось ни облачка. В траве стрекотали кузнечики.

— А-а? — протянул Гуркевич. — Вот это жизнь!

Майор вытер лоб мокрым уже платком.

— Завтра нужно возвращаться, — проговорил он печально. Гуркевич ответил насмешливым взглядом.

— Я никуда не пойду. Медаль прошу выслать наложенным платежом.

Майор вяло улыбнулся в ответ. Он был похож на жареного поросенка.

— Пойдемте ко мне, отдохнем, — сжалился Гуркевич. — Вы еле на ногах стоите. Наверняка не в пехоте служите. Мы могли бы искупаться в Езёрке…

Майор провел языком по распухшим губам и жалобно посмотрел на Гуркевича.

— Сначала к венграм.

Гуркевич послушно кивнул. Через несколько минут они входили в сад. Перед шикарной виллой потели двое часовых с заброшенными за плечо «манлихерами»[20]. Возле гаража денщик чистил желтые ботинки с высокими шнурованными голенищами. В окне показалась голова поручика Койи.

— Bitte! — позвал он их.

Гуркевич с Громом вошли в просторную прихожую. Где-то звонил полевой телефон. Вертелись офицеры в запыленных мундирах. Вестовой пронес на серебряном подносе бутылку коньяка и коробку сигар.

— Видали? — вздохнул Гуркевич. — «Винкельхаузен»…

— Мы по вопросу о поставках мяса, — сказал майор Гром по-немецки. Поручик Койя, усмехнувшись, кивнул и сразу же скрылся за дверью.

— Вообще-то я мог бы уже идти, — заметил Гуркевич. — Жена, небось, заждалась, с холодненьким свекольничком… Но я на минутку останусь. Интересно все-таки.

Койя показался вновь.

— Bitte.

Гуркевич направился было за майором. Тот, однако, виновато улыбнулся.

— Подождите меня, пожалуйста.

Гуркевич, насупившись, вернулся к окну.

Майор вернулся через полчаса. Бросил растерянный взгляд на Гуркевича. Поручик чуть прищурил левый глаз. Гуркевич сделал вид, что ничего не замечает.

— Ну и как? — спросил он майора на улице.

Метрах в ста, среди деревьев серели пушечные стволы, прикрытые ветками ольхи. Улицу перебежала белка, заскочила на сосну, полетела вверх по голому стволу. Майор стянул с носа очки.

— Вы должны сейчас же вернуться на Мокотов, — сказал он шепотом, глядя на небо.

— Что-что? — рассмеялся Гуркевич.

— Венгры поставили условия, — объяснил майор. — Завтра до обеда им нужно принести ответ.

— До обеда! — фыркнул Гуркевич. — Завтра до обеда я собирался загорать. Бегайте тут сами. Я вам в посыльные не нанимался.

Майор сглотнул.

— Я… я не дойду, — сказал он несчастным голосом. — Даже за три дня не дойду. Я стер себе ноги.

— Ну конечно! — разозлился Гуркевич. — Лимузина не дали!

Они добрели до орудий. Изящные стволы зениток были нацелены в безоблачное небо.

— Пушки-то дают? — резко спросил Гуркевич.

— Дают, — вздохнул майор. — Три в качестве задатка. Но мы сами должны их забрать из Залесья.

— Плевое дело! — ухмыльнулся Гуркевич. — А я их при случае заброшу на Мокотов, верно?

Майор не ответил. Он из последних сил перебирал коротенькими ножками.

— Жарко! Мечтаю о дожде. Растительность иссохлась и измучилась…

— Какие у них условия? — спросил Гуркевич равнодушным тоном.

— Не переношу температуры выше двадцати. У меня легкое ожирение сердца, увеличена печень…

— Я спрашиваю, какие у венгров условия! — повысил Гуркевич голос.

Майор остановился.

— Тихо… слышите?

Издали донесся глухой артиллерийский гул. Гуркевич в тоске посмотрел на сосновый лесок.

— Бумагу хоть дадите какую-нибудь?

— Не дам, — вздохнул майор. — Все на словах. Венграм прислали приказ о выступлении. Уходят завтра днем в Опольскую Силезию[21]. Готовы свернуть к нам и присоединиться к восстанию, но требуют гарантий, что большевики, когда придут, признают их союзниками и не отправят в лагеря.

Гуркевич широко разинул рот.

— Так они ничего не знают?

— Может, и знают, — ответил майор, — но разве их волнуют наши дела?

— Это точно, их не волнуют… — со вздохом сказал Гуркевич и добавил, уже со злостью: — И что вы им ответили?

— Ничего, — прошептал майор. — Решение примет командование.

— А стоит ли тогда ходить? Вы же сами говорили, что с большевиками нету соглашения.

— Венгров тут две дивизии, — вздохнул майор печально. — А сколько у них оружия! Разве мы можем сами ответить им «нет»?

— Да уж, стратеги, втянули вы нас в историю! Сами-то как думаете: что-нибудь может еще измениться?

Майор неуверенно покачал головой. Оба стояли перед виллой Гуркевича. В саду в шезлонге загорала Зося. Красивое тело отливало бронзой.

— Пупсик! — воскликнула она, приподнимаясь. — Наконец-то!

— Тут я, тут, — отозвался со злостью Гуркевич. — А ты здесь хорошо устроилась. Через минутку Иштванчик заявится, да?

Зося, улыбаясь, потянулась.

— Мы не одни, Пупсик. Представь мне своего спутника.

— С радостью, — ухмыльнулся Гуркевич. — Профессор Теофиль Козловский. Моя супруга. Пан профессор поживет у нас, золотце.

Майор Гром улыбнулся, как обычно — виновато. Пани Гуркевич прошлась по нему не очень приветливым взглядом.

— А ты, Пупсик? — спросила она.

— Я… мне надо кое-куда пробежаться, — ответил Гуркевич. — Пан профессор нуждается в полном покое. Он единственный спасся из пылающего дома, ну и слегка подорвал себе нервы. Понимаешь… приступы случаются от всякой ерунды. Зато пан Теофиль может рассказать тебе много интересного. Вчера мы проболтали целый вечер. Не пожалеешь. Это выдающийся археолог.

— Археолог? — выдохнула Зося. Майор отер ладонью лоб.

— А сейчас лучше дай нам поесть, — добавил Гуркевич. — Через полчаса я выхожу.

Зося безропотно встала, высокая, стройная. Открытый купальник подчеркивал всепобеждающую наготу. Гуркевич бесшумно вздохнул. Майор стал рассматривать цветы. Зося прошла мимо него на безопасном расстоянии.

Лишь на закате Гуркевич добрался до немецких позиций напротив Садыбы. Шел он медленно, едва передвигая ноги. Впереди, среди миниатюрных домиков мелькали солдаты в фельдграу. Дальше зеленел истерзанный снарядами вал форта. Гуркевич еще больше замедлил шаг, сгорбился и начал сильнее прихрамывать. За невысокой насыпью расположилась минометная батарея. Толстый унтер в одиночестве сидел в мягком кресле под прикрытием стены. Остальные выстроились в очередь у полевой кухни. Гуркевич добрел до немца. Тот поглядел на него и встал.

— Zurück![22]— крикнул он, угрожая «шмайссером». Гуркевич сгорбился еще сильнее и поднял руки.

— Мне надо туда… Warschau, — захныкал он. — Mutter… больна… krank… умирает. Я заберу ее и вернусь… zurück!

— Los! — рявкнул немец. — Weg!

— Mutter… единственная мать, — скулил Гуркевич. — Только на часик… nur eine Stunde… Mutter sehen und sterben!

В его глазах блеснули слезы. Немец опустил ствол автомата.

— Warschau… verboten! — бросил он. — Banditen!

— Ja, ja, Banditen, — поспешно подтвердил Гуркевич. — Juden! Plutokraten! Bolschewisten! Ho Mutter! Liebe Mutter! Krank! Bitte![23]

И он вытянул руку в сторону города, изображая пальцами шаги. Унтер отрицательно помотал головой и сурово приподнял ствол.

— Пу, пу, пу…

Гуркевич вытер слезы рукавом. Немец уставился в небо. Некоторое время оба стояли молча. У кухни рассаживались солдаты с наполненными супом котелками. Из Варшавы доносился гул и грохот. Гуркевич вздохнул и, внезапно решившись, сунул пальцы в левый рукав. Разорвал подкладку, порылся внутри, после чего, оглянувшись, всунул немцу в лапу пятирублевку. Тот приоткрыл ладонь, взглянул и сразу же стиснул пальцы. Лицо его не изменило выражения. Гуркевич горько ухмыльнулся.

— Последняя, — сказал он. — Letzte. Nicht essen. Mit Mutter sterben[24].

Немец по-прежнему всматривался в небо. Гуркевич медленно двинулся вперед, на негнущихся ногах, ощущая холодную дрожь в пальцах, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться.

Через несколько минут, блуждая среди воронок от снарядов и бомб, он добрался до выстроившихся полукругом домиков перед фортом. Окна и бреши были забиты мешками, подушками, заставлены шкафами. Откуда-то сбоку застрочил пулемет. Гуркевич выдернул из кармана белый платок и, вытерев пот со лба, принялся им размахивать. Окна молчали. Осторожно, на цыпочках, он прошел между двумя домами.

— Стой! — крикнул кто-то прямо над ухом. Гуркевич вздрогнул и застыл. В дверях стоял тот самый подхорунжий со шрамом на щеке. В руке его был пистолет. Следом появились повстанцы в комбинезонах.

— Добрый день, — ухмыльнулся подхорунжий. — Мы знакомы. Изволили вернуться?

— Вернулся, — ответил Гуркевич.

— И немцы вас любезно пропустили? — спросил сладким голосом подхорунжий. — За красивые глаза?

— Вовсе не за красивые глаза, — печально вздохнул Гуркевич. — Опустите пушку, меня уже тошнит. Каждый пушкой своей стращает.

— Похоже, вам не нравится дурацкая стрельба, — вежливо заметил подхорунжий, не опуская пистолета. — И чем мы вам можем служить?

— Я иду к коменданту Мокотова. С важным донесением.

Подхорунжий прыснул.

— Мы вас отведем, — пообещал он любезно и внезапно, повернувшись к товарищам, распорядился: — Ребята, отведите его в жандармерию!

Двое подбежали к Гуркевичу.

— Стоит ли? — заметил кто-то. — Сразу видно, что шпион. Грохнем его на месте.

— Вы рехнулись! — заорал Гуркевич. — Полковник меня ждет! Это вопрос жизни и смерти!

Подхорунжий взглянул на него с иронией.

— Ты прогулялся к немцам, чтобы заявить о капитуляции, да? Подожди, с тобой теперь жандармы побеседуют!

Было уже часов десять вечера, когда дверь подвала раскрылась. Гуркевич вскочил с чурбана, с трудом выпрямляя затекшие ноги.

— Теперь вам расхочется заниматься чепухой! — брякнул он. — Еще руки будете целовать герою.

Охранник с пистолетом скользнул по нему сонным взглядом.

— Заткнись, шпион, — бесстрастно бросил он и подтолкнул Гуркевича стволом. Тот смачно сплюнул на пол.

Они поднялись на второй этаж. Окна были залеплены черной бумагой. Вдалеке пальнула пушка крупного калибра. Охранник впихнул Гуркевича в просторную комнату, освещенную стоявшей на столе мощной лампой. Вместо ковра перед письменным столом расстелили гитлеровский флаг; прямо на свастику поставили стул. Свет лампы падал на белый стеклянный шкафчик, заполненный вещами, назначение которых до Гуркевича дошло не сразу. Были там разнообразные кнуты и плети, резиновые и металлические палки, клещи, щипцы и унизанные иглами шары на рукоятках. За столом, наполовину скрытый тенью, сидел человек в голубой полурасстегнутой рубашке, с заткнутым за пояс пистолетом. Он изучал кеннкарту[25]Гуркевича.

— Садитесь, — распорядился он и направил свет лампы прямо в лицо Гуркевичу. Тот скривился, прищурил глаза и сел на стул, поставив ноги на концы огромной свастики.

— Только лампы мне не хватало! — буркнул он. — Кончайте эту идиотскую игру! У меня крайне важное дело к полковнику. От этого судьба восстания зависит, понимаете?

— Отвечайте на вопросы, — резко ответил тот. — Что вы делали на Мокотове до сегодняшнего побега?

— Ничего. Сидел в подвале.

— Где?

Гуркевич слегка смутился.

— Ну… в госпитале эльжбетанок.

— С кем?

— С шлюхой одной! — взвизгнул Гуркевич.

— Фамилия?

— Не знаю! Они что, представляются? Говорю вам…

— Куда вы направились сегодня утром, после того как покинули Садыбу?

Гуркевич схватился за голову.

— Боже… Я пошел к жене, в Залесье! Пилсудского, шесть.

— Вы сказали подхорунжему, что бежите от восстания. Почему вы в тот же день вернулись?

— Чтобы увидеться с полковником!

— И немцы вас пропустили?

— За пять золотых рублей! Сунул в лапу…

— Дали пять рублей? Свои кровные? Чтобы увидеться с полковником? А по какому делу?

— По крайне важному! Ему и скажу, не вам! Впрочем… он знает сам.

— Все ваши байки не стоят и ломаного гроша, — заявил решительно тот. — Врете от начала до конца. Но мы заставим вас сказать нам правду.

Гуркевич невольно взглянул на шкафчик. Человек за столом усмехнулся.

— Это мы одолжили у гестапо. Многие тут хотят встретиться с комендантом Мокотова. Что вы делали во время оккупации?

— Торговал.

— Чем?

— Чем придется. Золотом, досками и часовыми стрелками. А чем кормились вы? Физическим трудом?

Сидевший за столом спрятал руки от света. Помолчал.

— Кто на Мокотове может за вас поручиться?

— Ваш полковник, черт возьми! Хватит валять дурака! Сообщите ему: пришел Гуркевич от венгров.

— От венгров? — изумился тот. — А что у вас общего с венграми?

— Жена! — заорал Гуркевич. — Вековая дружба и общая, за чешский счет, граница! Отцепитесь, ради бога, а то я схвачу этот гестаповский шарик…

Сидевший за столом надавил на звонок. Появился заспанный охранник.

— Увести!

Гуркевич вернулся в подвал. Уселся на чурбан, спрятал лицо в ладони, судорожно стиснул кулаки, вскочил, уселся вновь. Немного погодя разразился громким смехом. Внезапно распахнулась дверь.

— На выход, — сказал охранник. — Мне велели вас в штаб отвести.

Гуркевич расхохотался ему в лицо. Охранник отпрыгнул.

На лице полковника играли желваки. Когда Гуркевич закончил, он обменялся быстрым взглядом с начальником штаба.

— Подождите в коридоре, — распорядился он.

— Но вы ведь понимаете, пан полковник? — начал было Гуркевич. — Этим венграм обязательно нужно дать гарантии…

— Подождите в коридоре, — оборвал его полковник.

Гуркевич пожал плечами и вышел. Издалека донесся мощный гул, после чего прогремел взрыв снаряда — аж затрясся потолок. На стульях дремали связные. Гуркевич с достоинством присел рядом с невысоким блондинчиком. Тот приоткрыл глаза.

— Скучновато тут, да? — полюбопытствовал Гуркевич.

— Ночью скучно, — ответил блондинчик. — Немцы спят. Дурацкая служба. Меня должны перевести в роту, на Бельгийскую. Вот там весело! Немцы в десятке метров. Вся улица ходуном ходит.

— Без башки с таким весельем останешься, — поежился Гуркевич.

— Да ладно! — рассмеялся паренек. — Зато пожить успею. Сколько я ждал такого случая!.. «Стэн»[26] скоро выменяю, представляете? — с гордостью добавил он.

Гуркевич лишь молча на него покосился. Вновь докатился гул; от взрыва задрожали стены.

— Где это стреляют? — забеспокоился Гуркевич.

— Железнодорожное орудие в Окентье, — ответил равнодушно паренек. — Долбит тут каждую ночь. Сегодня обрабатывает Нижний Мокотов.

Тема была исчерпана, и вскоре паренек заснул. Гуркевича позвали через час. Полковник сидел за столом в той же позе, что и прежде.

— Вот вам ответ, — буркнул он, подавая Гуркевичу листок, испещренный рядами цифр.

— Согласились? — спросил Гуркевич.

Полковник насупился.

— Спрячьте этот листок понадежнее. А лучше выучите цифры на память.

— Никогда у меня не было памяти на цифры. Еще в школе…

— Вы должны отдать это Грому завтра до четырех, — добавил полковник. — Удачи.

— Я — отдать? — возмутился Гуркевич. — А как же я перейду, черт возьми? Каждый ствол наводит, угрожает… Кто-нибудь в конце концов меня укокошит…

— Я сказал, представлю вас к награде.

— Сильно мне медаль поможет, — ответил со смехом Гуркевич. — Разве что золотая. Получится с венграми, пан полковник, а? Грех упустить такой случай…

— Выйдете на рассвете, — рявкнул полковник, склоняясь над планом Варшавы. — На Садыбу сообщат, чтобы вас пропустили. Пока.

— Нелюбезный вы человек, — заметил Гуркевич со вздохом. Полковник чуть рот не разинул от изумления. Гуркевич упрятал листок в рукав под подкладку, холодно поклонился и вышел. В нерешительности постоял в прихожей. Уже наступила полночь.

Пять минут спустя он подошел к роскошной вилле. Ярко светила луна. Вдали громыхало железнодорожное орудие. У калитки стоял высокий часовой в немецкой каске и черном осеннем пальто.

— Пароль! — пробормотал он, поднимая винтовку.

— Откуда мне знать? Я хотел бы повидаться с Вишенкой… нет, с Ягодкой. Да опустите вы ружье!

— Все равно патронов нет, — признался часовой. — А Ягодка сидит в подвале. По лестнице вниз и направо.

И, словно тень, исчез во мраке сада. Гуркевич спустился в подвал. Справа, из-за неплотно закрытой двери пробивался неяркий луч света. Гуркевич приоткрыл ее и вошел; в углу у коммутатора сидела Лёля.

— Соединяю с Барсуком! — прокричала она. Вставила штекер в гнездо и покрутила ручку индуктора. — Ой, Пупсик!..

— Добрый вечер, — сказал Гуркевич. — Ты одна?

— Здесь да. У меня дежурство до шести. Остальные спят наверху.

Гуркевич приблизился, нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— Но-но, — увернулась она. — Только без нежностей. Я на службе, и у меня есть жених.

— Ты для меня всегда была крепким орешком, — заметил Гуркевич со вздохом. — Ох, уж эти принципиальные женщины. Не хватает мне на вас терпения!.. У тебя найдется что-нибудь поесть? Обещают человеку ордена, а об ужине и не подумают.

На коммутаторе, звякнув, откинулась дверца клапана. Лёля нажала на ключ.

— Вы говорите? Разъединяю. — Она вытянула штекеры из гнезд. — Мы тут одну картошку едим. Надо бы разогреть… Прислуга спит уже.

— Прислуга? — удивился Гуркевич.

— Прислуга хозяина виллы. Богатый промышленник. Сидит в подвале госпиталя. Подожди… Последи за коммутатором. Если дверца клапана откинется, зови.

Лёля вышла. Клапаны под лампочкой поблескивали никелем. Громыхнуло железнодорожное орудие, и откинулось сразу пять дверок.

— О Боже! — воскликнул Гуркевич. — Лёля!

— Это от сотрясения, — объяснила она, входя. — На кухне еще есть огонь. Возьми угля из этой кучи и подложи там под плиту. Картошка на сковороде.

Со звоном откинулась дверца.

— Снова Лис, — вздохнула Лёля. — Да, Медведь слушает. Соединяю с Барсуком.

Зеркальце. Фото 1944 года

В углу был горкой навален уголь. Гуркевич с трудом наклонился, поднял пару кусочков с краю. Сверху покатились здоровенные куски.

— Этот Барсук наверняка ваш полковник, — заметил он. — Я его вроде бы видел.

— Откуда ты знаешь? — изумилась Лёля. Гуркевич не ответил. Из-под черных кусков угля показался угол деревянного сундука.

— А это что? — спросил удивленно Гуркевич. — Сокровища?

Он принялся сбрасывать уголь. Вскоре крышка была очищена. Гуркевич с силой дернул. Заскрипели петли.

— Тише ты, — шепнула Лёля. — Разбудишь…

Гуркевич замер с разинутым ртом. В сундуке рядами стояли бутылки различных размеров и форм.

— Боже! — ахнул он.

Вынул первую попавшуюся, высокую, замшелую и стройную. Желтела поблекшая этикетка.

— Господи, Лёля… Токай… тысяча восемьсот семьдесят первый год. Из подвалов князя Гогенлоэ… Понимаешь? Господи… А это? Шампанское… Наливки, тысяча девятьсот двадцать второй… Год моего рождения… Нет, разбудите меня! И вы на этом сидели, растяпы?

Лёля распахнула глаза.

— Это хозяина… — прошептала она.

Снова загрохотало орудие.

— Хозяина! — прыснул Гуркевич. — Давай стаканы! Жарь картошку! Мы пьем токай из подвалов князя Гогенлоэ! Венгр с поляком два собрата! Если бы ты знала, Лёля, если бы ты знала!

— Что? — удивилась она.

— Военная тайна, — вздохнул Гуркевич. — Я спасаю восстание, понимаешь?

— Ты? — еще больше удивилась она. — И что на этом можно наварить?

— Пулю в лоб! — брякнул он, ковыряясь ножиком в горлышке бутылки. — Или орден!

— И ты в это лезешь? Ради ордена? Пупсик…

— Ты меня еще не знаешь! — заявил Гуркевич. — Скажешь, я торговал? Так то ведь для отвода глаз! А теперь пришел мой день!

Звякнула дверца клапана.

— Снова Садыба, — вздохнула Лёля. — Стаканы на полке. Соединяю с Барсуком…

— Садыба? — подскочил Гуркевич. — Чего им надо?

Лёля прислушалась.

— Сообщают о подозрительных перемещениях немцев. Слышен шум моторов.

Гуркевич разлил по стаканам темную, цвета красного дерева жидкость.

— Вот ведь черт! — проговорил он озабоченно. — Ну да ладно, двум смертям не бывать! — добавил он через секунду — и шумно втянул в себя токай.

Бутылка была почти пуста. Гуркевич сидел верхом на сундуке. Лёля опустила голову на ящик коммутатора.

— Пей, Лёля, — бормотал он неразборчиво, пододвигая к ней стакан. — Славное винишко… Семьдесят три года дожидалось тут пана Гуркевича.

Лёля подняла голову — было заметно, что с трудом.

— Не могу, — прошептала она. — Как-то оно не пошло. Голова кружится… А я ведь едва пригубила… Лис будет звонить…

— К черту Лиса! — пробормотал Гуркевич. — Ты отличная баба. Жалко, что тебя не завоевал. Почему я на тебе не женился, Лёля?

— Вот именно, — прошептала она в полуобмороке. — Почему все кружится?

— Так прошляпить… Это все из-за Зоськи, Зоська виновата! Спеленала меня, как мумию… Ни рукой ни ногой… Я с тобой… мы… Зачем мне эта Зоська?

— Вот именно, — вздохнула тихо Лёля. — Сейчас позвонит Лис…

Гуркевич залпом выпил остатки токая, отбросил бутылку в угол. Его качнуло.

— А что теперь? — пробормотал он. — Шампанского? Коньяка? Наливки?

По ступенькам застучали каблуки. В подвал вбежала, на ходу закалывая волосы, высокая девушка в сером комбинезоне.

— Ягодка, уже шесть! — воскликнула она. — Иди поспи…

Лёля с усилием приподнялась. Гуркевич привстал, но тут же опустился на сундук.

Кадр из фильма «Eroica»

— Черт! — промямлил он. — Шесть? Я… мне надо идти. Сейчас! Не могу подняться… Что такое, господа? Меня парализовало, да?

Высокая девушка застыла в изумлении. Лёля направилась к двери, держась рукой за стену. Гуркевич вскочил, покачнулся, ударился о столик.

— Воды! — взмолился он. — Полейте мне на голову воды! Чертов токай Гогенлоэ! Венгры! Я должен… идти!

И, тяжело ступая, потащился к выходу.

Полями Гуркевич перебрался на Повсинскую. Вокруг царила гнетущая тишина. Улица была пуста. Ночной обстрел погнул трамвайные столбы, снес несколько домишек, там и сям повредил мостовую. С Окентья поднимались «юнкерсы», соединялись в тройки и шли дугою в сторону Садыбы.

— Летят, летят, — стонал Гуркевич. — Бедное Средместье…

Он брел, выписывая неровные круги по мостовой.

— Ноги, чтоб их… Идут куда хотят… Так надраться дурацким вином!..

Из центра докатился грохот серии разрывов — немцы принялись бить из минометов. Начинался новый день восстания. В воздухе уже висели «юнкерсы» — шесть троек. Где-то вдали с треском взрывались мины.

— Была квартира, и нету… — пожаловался Гуркевич. — Куда ты пойдешь, сиротина?

Первая тройка «юнкерсов» проплывала в небе над Садыбой. Ведущий внезапно опрокинулся и начал падать, как снаряд, с раздирающим душу воем. Вслед за ним вошли в пике второй и третий.

Из форта застрочили пулеметы.

— О Боже! — простонал Гуркевич.

От зеленого подбрюшья самолета отделилась полутонная бомба. Машина рванула вверх. Воздух содрогнулся от невыносимого грохота. Взметнулось огромное серое облако. Из дыма выскакивали новые «юнкерсы» и, сбросив груз, взмывали с ревом в небо. Гуркевич метнулся к изгороди и вцепился в нее, больно царапая руки. Мир рушился. Когда восемнадцатый самолет отбомбился, Гуркевич потащился в сторону темной тучи. Теперь били пушки, гаубицы и минометы. Гуркевич вновь петлял посередине улицы.

— Глупость, идиотизм, — постанывал он. — Им не жалко одаренного мужчины?..

По обочине, тоже в сторону Садыбы, бежало вслед за ним подразделение повстанцев, человек примерно пятьдесят. Они были вооружены винтовками и автоматами; за поясом гранаты и «филипинки»[27]. Впереди большущими скачками летел невысокий подпоручик со светлыми усами под крупным и длинным носом. Вскоре они поравнялись с Гуркевичем. Под Садыбой строчили пулеметы и автоматы, глухо урчали моторы. Пыльное облако медленно рассеивалось.

— Господа… — захрипел Гуркевич. — Подождите… Я должен перейти… к венграм. Помогите!..

Кто-то рассмеялся. Подпоручик отмахнулся пистолетом. Они бежали ровно и легко, как будто были на учениях. Самому старшему, похоже, не исполнилось и двадцати. Вскоре они, рассыпавшись в цепь, исчезли за домами, в пыльной пелене.

Гуркевич по-прежнему выписывал круги по мостовой. Мир перед глазами двоился. Улица по-прежнему была пуста; вдруг через нее перебежали несколько человек, стреляя в невидимого противника. Бешено били пулеметы; то и дело рвались гранаты. На горизонте поднимался желтоватый дымный Столб. Из-за домиков выскочили черные фигурки и бросились куда-то в сторону Мокотова. Поблизости что-то свистнуло, и в поле разорвался снаряд. Черные фигурки припали к земле, пережидая обстрел; снаряды сыпались один за другим. Взрывной волной Гуркевича едва не сбило с ног, но он упрямо продолжал брести вперед.

— Если бы вы, черт возьми, понимали, что я должен дойти до венгров. Погодите, сучьи дети… Вы меня еще не знаете!

Мир вокруг трещал и громыхал. Из-за поворота вдруг выкатился танк; он отвел орудие влево и выпустил в поле снаряд. Все больше и больше повстанцев бежало в сторону крутого мокотовского откоса; они волокли за собою раненых, яростно отстреливаясь от немцев. Гуркевич покачнулся и бессильно сел на мостовую.

— Вот меня и повело, — проговорил он шепотом. — Только теперь. Чертов токай!

Он боролся с подступавшей тошнотой; мир вокруг вертелся каруселью; грохот и треск слились в невообразимый гул. Гуркевич заслонил лицо руками. Танк приближался с адским скрежетом гусениц. Гуркевич сглотнул. Машина замерла в какой-то паре метров и навела на него длинный ствол пушки. Гуркевич отнял руки от лица. Шум в ушах немного поутих, образ мира сделался чуть четче, хотя остался мутным и дрожащим. И вдруг он увидел…

— Танк… — прошептал Гуркевич с ужасом. — Господи… Немцы!

Он в отчаянии подскочил, встал на нетвердые ноги и внезапно, уже не владея собой, затрясся в приступе рвоты. Танк грозно возвышался над ним; негромко урчал мотор. Гуркевич отступил на шаг. Чернело пушечное жерло, блестели дульные срезы пулеметов.

— Frau, Kinder… — пролепетал он как можно громче, указывая на юг. — Warschau Banditen… Ich… gehen…

Танк продолжал урчать; стальное тело его подрагивало. Гуркевич споткнулся, упал на тротуар, зацепился рукой за колючую проволоку, рванул ее, перевалился назад, на проезжую часть. Сквозь урчание мотора пробился приглушенный смех.

— Krank… больной! — проорал Гуркевич. — Не смеяться! Nicht lachen!

Хохот раздался вновь, на этот раз громче. Танк зарычал, задрожал и со скрежетом двинулся с места, обдав Гуркевича облаком выхлопов.

Перед виллой в Залесье остановилась доверху нагруженная сеном подвода. Соскочивший с нее мужичок потряс за плечо лежавшего без чувств человека с окровавленным лицом.

— Залесье, приехали! Вставайте-ка! Вот ведь кара божья!

Лежавший не подавал признаков жизни. В саду показалось яркое платье.

— Хозяйка! — крикнул мужичок. — Может, это ваш сродственник? Сюда велели отвезти… Пилсудского, шесть!

Зося подошла к ограде. И вдруг, тихо вскрикнув, выбежала на улицу.

— Боже, Пупсик… Пупсик, милый! Что с тобой! Он ранен? Убит? Боже, Пупсик, ну пошевелись же!

Она обхватила растрепанную голову Гуркевича.

— Боже, кровь! Что с ним? Где вы его нашли?

— Лез через забор и проволокой рыло поцарапал, — презрительно ответил мужичок и свирепо дернул Гуркевича за ногу. Тот приоткрыл глаза.

— Пупсик, ты жив! — запищала, обнимая его, Зося. — Что с тобой, любимый? Ты ранен?

Гуркевич высунул сухой непослушный язык; безуспешно попытался облизнуть губы.

— Прекрати верещать, — промямлил он. — Который час?

— Два, — ответила Зося. — Скажи, что с тобой, любимый! Ты можешь подняться сам?

Гуркевич поглядел по сторонам. Невдалеке венгерские солдаты грузили ящики на грузовик.

— Что они делают? — воскликнул Гуркевич.

— Уезжают, — ответила Зося со вздохом. — Иштван только что попрощался.

Гуркевич стремительно спрыгнул с подводы.

— Где майор? — выкрикнул он.

— Какой майор, Пупсик? — не поняла она.

— Ну… профессор! — рявкнул он. — Археолог!

— А, этот зануда, — скривилась она. — Отправился к генералу. Странно, что он так быстро с ними снюхался. Пупсик, подожди! У тебя же лицо в крови!

— Эй, пан, а моя пятирублевка? — возмутился мужичок.

— Жена заплатит! — крикнул, припустив по улице, Гуркевич.

Он вырвал из кармана давно уже не белый платок и на бегу отер лицо. Кровь сошла, остались лишь царапины на лбу и на носу. Добежал до виллы, занятой венгерским штабом. Оттуда спешно выносили ящики и чемоданы. За изгородью, с лейкой в руке беспокойно сновал майор Гром. Под расстегнутой рубашкой розовела безволосая грудь.

— Вы, я вижу, тут цветочки поливаете? — свирепо прошипел Гуркевич.

— Помидоры, — со вздохом ответил майор. — Мне нужно было легализоваться. Вы прибыли в последнюю минуту. Кто вас так исцарапал? Кошка?

— Кошка! — фыркнул Гуркевич. — Чтобы вас всю жизнь такие кошки царапали! Я там в самое пекло угодил, понимаете? «Юнкерсы», танки, «коровы»[28], черт знает сколько пушек и немчуры…

— Так или иначе, вы не понесли больших потерь, — заметил майор с улыбкой. — Пойдемте.

Он отвел Гуркевича в сарай, полный барахла и всяких железяк. Гуркевич извлек из-под подкладки листок. Майор дрожащей рукой надел очки, медленно развернул бумажку и начал изучать колонки цифр.

— Однако вы флегматик! — стал терять терпение Гуркевич. Майор лишь отмахнулся.

На улице рокотали моторы. Жаром дышала раскаленная крыша сарая. Над грядками порхали бабочки. Майор стащил очки и принялся рвать бумажку на мелкие кусочки.

— Ничего не вышло? — спросил Гуркевич тихо.

Майор ссутилился и опустил глаза. Гуркевич злобно пнул обломки ржавой печной решетки.

— Одним словом, все коту под хвост… Зачем я в это полез? Нужно было, черт возьми, за женой присматривать в Залесье.

Майор устало вытер пот со лба.

— Пойдемте, здесь слишком жарко, — сказал он, стараясь не встречаться глазами с Гуркевичем.

Оба вышли в сад. На крыльце увидели генерала, в полевом мундире без шитья; рядом стоял навытяжку поручик Койя. Венгры заметили майора; поручик вопросительно улыбнулся. Майор помотал головой. Генерал развел руками и что-то сказал поручику. Поручик скрылся в доме. К вилле подъехал серый автомобиль, оттуда выпрыгнул сухопарый немецкий полковник. По улице громыхали орудия.

— Наши пушки, — вздохнул Гуркевич. — Черт побери, пан Гром! Просрать такую возможность…

Майор сглотнул слюну. Он раз за разом поднимал свою лейку и ставил ее обратно.

— Несмотря ни на что я надеялся… — проговорил он шепотом.

Генерал перебросился парой слов с полковником и направился к автомобилю. В поле зрения Гуркевича оказался грузовик. В нем сидели немецкие жандармы с «бергманами» на коленях.

— А вот и «воронок» приехал, — прошептал Гуркевич. — Извините, я больше не играю. Выхожу. Пересижу в какой-нибудь дыре, покуда красные не явятся.

— Вы не вернетесь на Мокотов? — негромко спросил майор.

— Что-о?!

Майор виновато вздохнул и снова отер платком раскрасневшееся круглое лицо. Машина генерала тронулась, клубами взметнулась пыль.

— Вы в курсе, что Садыбу взяли? — выкрикнул Гуркевич. — Что там сейчас ад кромешный? Камня на камне не останется от Варшавы! Получайте, что хотели!

Майор, теперь уже решительным движением, отставил лейку в сторону.

— Пойдемте отсюда. Не моя вина… Там ребята немцев бьют. Впрочем, не уговариваю. Дело довольно безнадежное.

Оба пошли в молчании. По улице передвигались венгерские подразделения — на машинах, подводах и в пешем строю. Поручик Койя усаживался в бричку.

— Eljen Lengyelorszag![29] — крикнул он, увидев их. Гуркевич кисло улыбнулся.

Поручик отдал честь и бричка тронулась. Повеяло солдатским потом. Люди брели апатично и молча. Монотонно тарахтели подводы.

— Им тоже несладко, — заметил Гуркевич. — Загнал их этот Гитлер… — и он махнул рукой.

За оградой, не спуская глаз с проходящих войск, стояла Зося в легком красном платье.

— А мне все это обошлось дороже всех, — изрек Гуркевич. — Зося, пан профессор хочет попрощаться.

Зося отвела от колонны томный взгляд. Протянула майору руку.

— До свидания, пан профессор, — сказала она рассеянно. — Жаль, что вам уже пора идти.

Майор добродушно усмехнулся. Внезапно Гуркевич вздрогнул.

— А это у тебя откуда? — он указал на небольшой бриллиант на пальце у Зоси.

— На память от Иштвана, — зарделась та. — От бабушки.

— От бабушки, да только бабушка чужая, — пробормотал Гуркевич. — Купил, небось, у какого-нибудь эсэсовца. Ну да ничего, возмещение расходов, частичное. Ладно, профессор, пока. Вы правда хотите идти?

— Должен, — ответил майор. — Спасибо за приют… и удачи.

Гуркевич пожал ему руку. Майор стал удаляться, мелким неуклюжим шагом.

— Пойдем же, Пупсик, — сказала Зося. — Наконец-то мы с тобою одни… Тебе после этой дурацкой беготни положен отдых. Зосенька будет за тобой ухаживать. Может быть, квартирка наша уцелеет? Как ты думаешь?

Лысина майора поблескивала на солнце. Гуркевич внезапно сорвался с места.

— Я скоро вернусь! — крикнул он.

— Пупсик, куда ты? — встрепенулась Зося. — Не оставляй меня одну! Пупсик!

Но Гуркевич уже несся за майором.

1955

Старый город. Фото 1944 года