— Ну и что ты будешь делать?

Рихард Тубек не ответил.

— Так не может продолжаться без конца! — сказала женщина. — За две недели, что ты здесь, ты ни разу не выходил на улицу. Ты даже не бреешься. Нужно что-то решать. Моя сестра и ее муж могут найти это странным!

Дрожащей рукой, заросшей волосами, Тубек взял стакан с белым чинзано. Женщина вздохнула.

— И пить тебе не стоит. Ты же всегда был воздержанным в этом отношении. Сам говорил, что человека, злоупотребляющего спиртным, надо безжалостно уничтожать.

Он проглотил аперитив одним махом, и кусочек льда весело заплясал в пустом стакане. Вместо того чтобы поставить стакан на стол, он снова до краев наполнил его. Ирэн Шевалье наклонила голову. Треугольное лицо и темно-голубые глаза, приподнятые к вискам, придавали ей азиатский вид и делали чем-то похожей на кошку.

— Как ты изменился! Можно подумать, что боишься, ты, который раньше…

Он поднял на нее опухшие глаза, белки которых были испещрены красными прожилками, и хриплым от алкоголя и табака голосом произнес:

— Ты совершенно права. Именно так. Боюсь.

И выпил еще один стакан, но на этот раз поставил его на низенький столик, отделанный под мрамор. Потом откинулся в кресле выгоревшего коричневого цвета.

Ирэн встала с подоконника и, подойдя к столу, взяла из сухо щелкнувшего портсигара сигарету «лакки».

Казалось, что свет, идущий из старой люстры, струится по ней, обрисовывая контуры ее молодого, стройного, крепкого тела, едва прикрытого красным мини-платьем. Тело блондинки с бархатистой кожей. Она выпрямилась, держа в руке тяжелую коробку, при этом движении ее грудь, обнаженная под тонкой тканью, поднялась, она закурила «лакки» и задумчиво посмотрела на мужчину.

— В конце концов, этот легавый, может, и не сдох. Когда мы смотались из Рима, лондонские газеты печатали все ту же версию.

Рихард Тубек почесал ногтями, которыми он, обычно столь аккуратный, перестал заниматься, свою серую шевелюру, открывая высокий лоб, изборожденный морщинами.

— Сдох он или нет, я ведь стрелял в него, а для легавых имеет значение не результат, а намерение. Оно у меня было. Я стрелял, чтобы убить.

— Со страху.

Светло-карие глаза Тубека поискали сквозь клубы дыма глаза его любовницы.

— Да, — согласился он, — со страху. Я боялся, что агент американского финансового ведомства заполучит красный блокнот, где у меня записаны сборы с каждого клуба. Что мне оставалось? Я должен был избежать катастрофы.

На сей раз Ирэн промолчала.

Она снова забралась на подоконник, лицом к комнате, оклеенной мещанскими обоями в цветочек, и, продолжая курить, пристально посмотрела на человека, в течение трех лет содержавшего ее.

— Этот Том О’Банниен, так сказать, сам мне сунул пушку в руки, — продолжил Рихард Тубек. — Если бы он получил блокнот, вся организация игорных домов Лондона полетела бы к чертям! Они бы мне этого никогда не простили.

Мурлыкая, Ирэн спиной и задом прижалась к стеклу с какой-то похотливостью.

— А ты думаешь, что они тебя простили? — иронически спросила она, медленно поднимая свое платье и обнажая ляжки и подвязки черных чулок. — Они тебя уже дважды чуть не прикончили. Один раз в Лондоне, другой — в Риме.

При этом напоминании он машинально потрогал рукой левое плечо, куда был ранен однажды ночью на Виа Венето, когда они вдвоем возвращались в отель… К счастью, он знал в Риме одного доктора, не слишком педантично соблюдавшего законы. Да и рана оказалась неопасной. Поэтому он избежал госпитализации, любопытства полиции, ареста, за которым последовала бы выдача. Еще немного, и пуля разбила бы ему кость. Ему повезло, как всегда. Во время битвы за Англию, когда он добровольцем вступил в Королевские Вооруженные Силы, как и многие его приятели — чехи и поляки, его ранило навылет. Подфартило. Ему всегда фартило. По крайней мере до этой чертовой встречи с Томом О’Банниеном, секретным агентом, который прижал его в угол, желая знать точную сумму сборов с игорных заведений Англии и сколько с них берут американские гангстеры. Тому удалось прижать его, и он чуть не захватил красный блокнот Тубека, главного сборщика налогов мафии, а в блокноте было все: адреса, номера телефонов, измена купленных легавых и, что самое худшее, суммы реальных сборов с каждого клуба изо дня в день. Разумеется; эти данные для легавого не предназначались. Для него была другая книга, с поддельными счетами.

К несчастью, этот упорный легаш все раскрыл. Как? Никто не знал. И когда он был готов завладеть этим документом, ставящим организацию под угрозу, у Рихарда выбора не осталось. Никакого. Кроме одного — выстрелить в полицейского.

Молодая женщина, обутая в красные лакированные сапожки, отчего при солнечном свете казалось, что ее ноги были в крови, сказала, не спуская с мужчины своих прекрасных жадных глаз:

— Ты мне так и не ответил. Что ты собираешься делать?

Оставив плечо, где был скрытый домашней курткой шрам, рука Тубека вновь потянулась к бутылке чинзано.

— Бежать еще дальше. Теперь я привел в порядок мои счета в Риме. Скорее всего, в Австралию. Там я сумею восстановить свое состояние игрой или еще как-нибудь. Это новая страна для людей моей профессии.

Он поднес стакан к своим толстым губам, но остановился, очарованный телом Ирэн, которая продолжала массировать круп о подоконник.

— Не беспокойся, — уверил он ее после чувственного молчания. — Ты там не будешь ни в чем нуждаться. Я преуспею. Главное — иметь деньги и уметь ждать. Я имею и умею.

— А четыреста двадцать тысяч фунтов из сейфа?

Голос женщины, агрессивный и насмешливый одновременно, очевидно, задел Рихарда, так как он подскочил, и чинзано пролилось на домашнюю куртку, карман которой был украшен китайскими иероглифами.

— Те четыреста двадцать тысяч, в краже которых тебя обвиняет банда, — продолжала она, — та самая сумма, про которую ты, отдавая блокнот, сказал, что ее конфисковал Скотланд Ярд. Сумма, которую, как ты доказывал, ты не успел взять до прихода легавых.

Она перестала массировать ягодицы о дерево подоконника, и мини-платье, как бы успокоившись, опустилось на ее кремового цвета ляжки, сверкавшие между черными чулками и кружевом трусиков.

— У тебя не слишком-то серьезный тон, — раздраженно бросил он. — Ты как и все. Ты думаешь, что я воспользовался случаем и положил их себе в карман…

Она затянулась сигаретой и поглядела на него своими голубыми глазами, которые от ярости или удовольствия становились черными, как чернила.

— Тебе никто не верит, потому что легавые не объявили, что нашли деньги у тебя в сейфе. Если бы это было так, газеты уж точно растрезвонили бы об этом.

— А может, Скотланд Ярд скрывает находку, чтобы посеять недоверие между нами и заставить нас раскрыться! Они, как тебе известно, не дураки.

— Тебе лучше знать.

Она подала последнюю реплику, кладя правую ногу на левую. Он хотел ответить, но вдруг, при виде ее ног, которые облегала красная кожа, казавшаяся кровью, у него пересохло в горле. Она смотрела на него, зная всю свою власть над ним, пятидесятилетним мужчиной, влюбленным в нее, до истерик любившим ее нежную кожу, бесстыдную и порочную молодость, для которой главным было преуспеть в жизни и которой не хотелось возвращаться в серость бедных кварталов Парижа, где она выросла.

Работая в Лондоне манекенщицей, она встретила Тубека. Это был солидный, импозантный мужчина со связями, умевший легко делать деньги.

После показа коллекции в Париж она уже не вернулась. С того времени она открыла для себя неизвестный, таинственный мир, могущественный и безжалостный, с легкостью распоряжавшийся огромными суммами, на что она взирала с восхищением и завистью, так как имела почти болезненную слабость к роскоши и драгоценностям.

Она стряхнула пепел на потертый ковер, прикрывавший грязный линолеум, и заметила:

— А ты считаешь, что достаточно ловок, чтобы убежать разом и от гангстеров, и от Ярда?

— Если уеду очень далеко, да! — сказал он, вздрогнув. — Там они меня искать не будут.

— Откуда ты знаешь?

Он отвел взгляд. Она была права. Мафия упрямее полиции. Они от него не отстанут. Он дурак, если думал иначе! Мечтать провести их, заставить поверить в историю с деньгами, оставшимися в сейфе! Деньги, за которые он отвечал перед ними и которые служили фондом для многочисленных игорных заведений, куда игроки приходят попытать счастья и пощекотать себе нервы. И он не захотел возместить потерю. Такая сумма! Шанс, который выпадает раз в жизни! Вот только разыграл он все плохо. Охваченный жадностью, он решил, что банда поверит в его историю. Как будто там сидят идиоты! Он должен был действовать хитрее, но воспользоваться таким шансом было очень заманчиво. И как же быстро все произошло! А потом он уже не мог отступить…

Ирэн подошла к нему.

— Так что же ты решил?

Он почесал указательным пальцем бороду, которую отпустил, и сказал:

— Через несколько дней, как только закажем места в самолете под чужими именами, мы уедем.

— Уже под чужими именами, с поддельными бумагами?

— Я заказал другие. Игра с паспортами может стать для нас полезной. Найти их там, где я ни души не знаю, невозможно. А здесь, в Париже…

— Когда ты их получишь?

— Сегодня вечером, в одиннадцать часов.

— Здесь?

Она удивилась, потому что знала его осторожность. Он ее успокоил.

— Нет. На Монмартре. Дней пять назад я позвонил одному моему знакомому, корсиканцу, и отправил ему наши фото.

— Ты ему доверяешь?

— Я ему хорошо плачу.

— Хочешь, я пойду с тобой?

Он не ответил на вопрос, сосредоточив все внимание на ее ногах, на том месте, где отсвечивавшие кровью сапоги встречались с черными чулками. Она поняла, и в ее глазах мелькнул победный огонек. Раздавив ногой окурок, она, не сводя с него глаз, стала медленно поднимать платье, придерживая дыхание и раскачиваясь. Она видела, что он замолчал, что у него дрожат руки, и продолжила свой стриптиз, дыша все чаще. Он шагнул вперед, но она отступила и резким жестом подняла платье до талии.

— Ирэн!

Он опять придвинулся к ней. Она опять отодвинулась и, чувствуя, что он в ее власти, спросила:

— Ты украл эти четыреста двадцать тысяч, да или нет?

Он вздрогнул, и его безумный взгляд пробежал по ее бедрам, по низу живота, тонкой талии, светлым волосам, падавшим на плечи, и, наконец, встретился с внимательным взглядом молодой женщины. Он сделал к ней еще один шаг и вдруг бросился на нее с диким криком: «Шлюха!»

Она даже не старалась увернуться. Наоборот, стояла, опустив руки, ее полуобнаженное тело не противилось его объятиям. Она узнала правду. Женщины всегда узнают то, что им нужно, по крайней мере, когда захотят этого. Она позволила ему увлечь себя в комнату с обоями в цветочек и уложить на кровать, помогая ему в их взаимной страсти.

Они забыли закрыть дверь, и ее сестра, вернувшись, сделала это за них, покраснев, но не жалуясь. Ирэн ей платила. По-королевски.

Закрывшись в туалете бара на улице Жермен Пилон, Рихард Тубек проверял паспорта, которые ему только что передал корсиканец. Как он и просил, паспорта были французские.

Он теперь назывался Ришаром Ле Бианом, предпринимателем из Нанта, проживающим в том же городе. Из Шевалье Ирэн превратилась в Ирэн Вассёр, секретаршу из Нанта, департамент Атлантическая Луара. Работа высшего класса! Рихарду, понимавшему толк в подобных делах, оставалось только восхищаться. Печати на марках налогового управления и фотографиях выглядели как настоящие и могли обмануть любую полицию в мире. Если верить корсиканцу, они и были настоящие, так как достал их ему один земляк, работавший в паспортном столе префектуры. Рихард не сомневался в его словах. Он лучше кого бы то ни было знал, что с деньгами все возможно. Положив документы в карман, он вышел из уборной и направился в зал бара.

Толкнув прозрачную дверь, он остановился от удивления. Корсиканец, по-прежнему сидевший на табурете перед стаканом коньяка, как он его и оставил, уперся взглядом в пару, сидевшую дальше, через несколько столиков. Эти молодые люди, одетые в стиле «хиппи», уже сидели на том месте, когда Рихард пришел на встречу. Встревоженный чех нахмурился. Или у него разыгралось воображение, или… В глазах парня, одетого под Мао, он заметил нечто вроде знака согласия. Не переставая наблюдать, Рихард задумался. Что он там еще выдумывает? Что общего может быть между сорокалетним корсиканцем, отъявленным бандитом, и влюбленной парочкой, ищущей уединения в пустом баре? Он стал чересчур подозрительным. Надо бросать пить, иначе жить будет невозможно. Доказательством его ошибки было то, что парень «хиппи» поднялся, тряхнув длинными грязными волосами и бросив на стол пятифранковую монету, потянул свою спутницу за желтый шарф, обмотанный вокруг ее шеи. Та была одета, точнее, раздета, в мини-юбчонку в шотландскую клетку, едва прикрывавшую ее зад. Взгляд Рихарда против его воли задержался на ее округлых ляжках и стройных ногах. Убедившись в безопасности, он толкнул дверь, в то время как парочка удалялась: парень, отведя плечи назад, девушка — качая округлым задом.

— Ну что? — спросил корсиканец, когда Рихард подсел к нему.

— Великолепно! — ответил чех на безупречном французском, в котором иностранный акцент был едва заметен. — Прекрасная работа!

Он щелкнул пальцами бармену, убиравшему стол за «хипарями», и, указав ему на пустые стаканы на их столе, продолжил:

— Можно принять их за настоящие.

— Так оно и есть. И, поверьте, никто не доберется до источника. Деньги при вас?

Рихард вынул из кармана куртки конверт, подождал, пока бармен наполнит их стаканы, и протянул его корсиканцу.

— Стерлинги. Ничего? Здесь по курсу семьсот тысяч старыми франками. Как и договаривались.

Корсиканец ногтем пролистал пачку. Делал он это быстро, затем убрал деньги и выпил свой коньяк.

— Порядок. Мне остается пожелать вам приятного путешествия. Если, конечно, вы уезжаете, — добавил он с деланной улыбкой.

Он хотел встать, показывая, что разговор окончен, но Рихард Тубек удержал его за рукав:

— Вы давно из Лондона?

Черные глаза корсиканца уставились в светло-карие глаза чеха.

— Очень давно, — ответил он, — и возвращаться туда не собираюсь. Вы да американцы вышибли всех корсиканцев из английского игорного бизнеса с тех пор, как он действует детально.

Рихард развел руками и улыбнулся.

— Сожалею, но…

— Да ладно, — прервал ею корсиканец, — не вы же лично в этом виноваты. Колесо крутится, а место крупье можно найти и в другом месте.

…Пожав протянутую ему руку, он вышел. Рихард тоже вышел из бара и медленно пошел к площади Дезабесс, надеясь там найти такси. Хотя вечер был теплым, народу в этом конце Парижа было немного. С одной стороны, уже начался период отпусков, а с другой — люди здесь, как и в других городах, сидели как привязанные у телевизоров. Рихард знал другой Париж — живой, веселый, дружелюбный и раскованный. Но это было в иные времена, при других нравах. Для него, как и для многих иностранцев, Город-Солнце стал легендой, потерянным воспоминанием, чем-то прекрасным и забытым. А город этот стал раздражительным, зажатым, девушки разучились смеяться от комплиментов, а мужчины стали сварливы и думали только о том, как любой ценой делать деньги, если нужно, то и воровать их. Служащие отелей, шоферы такси, официанты, ремесленники — все с ума сходили по машинам, уик-эндам, отпускам. В этом городе работали плохо, встречали враждебно. Как он был далек от былого Парижа, вошедшего в кровь Рихарда.

Он вышел на площадь Дезабесс, когда шум несущейся на полной скорости машины вывел его из раздумий. Обернувшись, он увидел маленькую открытую машину черного цвета, мчавшуюся на него. При свете уличного фонаря он разглядел за рулем девушку с желтым шарфом из бара, а рядом с ней длинноволосого парня в костюме под Мао. Он отскочил в тень, под козырек подъезда. И вовремя. Пули ударили в дерево, вырывая из него щепки как раз в том месте, где за мгновение до того была его голова. Не успел он выхватить свой автоматический пистолет, как машина уже развернулась в вое шин и на всей скорости понеслась к подъезду. Дрожа всем телом в тонкой прилипшей рубашке, он забежал в дверь, которую сначала не заметил в темноте. Едва он вбежал, как раздался крик, в окнах вспыхнул свет. Затем автоматная очередь ударила в темноту, в дерево, в мостовую, по тому месту, где он только что стоял. Он с ужасом услышал вой тормозов. Если они войдут?.. Но те не остановились, так как из внезапно разбуженных домов доносился хор голосов. Рихард слышал, как затихает вдали звук мотора, и неподвижно стоял, слушая биение своего сердца, сжимая в правой руке рукоять пистолета. На лестнице, выходившей в коридор, в котором он прятался, зажегся свет, и мужской голос произнес:

— Надо сообщить в полицию. Набери 17 и скажи им…

Рихард попытался вжаться в стенку, чтобы его не заметили, но человек спустился по ступенькам.

— Что… — Он не закончил фразу, парализованный видом оружия, которое все еще сжимал в руке Рихард.

Чех глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Потом, после минутного колебания, резко повернулся и ушел в ночь.

— Эй, вы! — крикнул человек с лестницы.

В его голосе не было уверенности, и с места он не двинулся. Никогда не надо рыпаться, если перед тобой вооруженный человек, а ты не знаешь, что у него на уме. Конечно, если ты не устал жить и не хочешь доставить удовольствие твоим наследникам.

На бегу Рихард сунул в карман свой пистолет калибра 7,65. Любой ценой ему хотелось избежать вопросов, особенно со стороны местной полиции. Он немного успокоился, замедлив бег, а потом и вовсе перешел на шаг. В этот момент на площадь Дезабесс, воя сиренами, влетели две полицейские машины. Чуть позже он дошел до улицы Дюрантэн и сел в такси, в полном изнеможении вытянув ноги, плюхнулся на сиденье.

— Вам плохо? — забеспокоился шофер, глядя на него в зеркало.

— Да так, ничего, — успокоил его Рихард, — небольшая слабость, наверное от жары.

Он велел ехать в Харрис Бару, улица Дону, решив взять там другое такси, чтобы запутать следы.

— Да, вот оно как, — заметил шофер, трогаясь с места, — какая жара в июне! Вот в другие годы… Слушайте, что я вам скажу. Эта их атомная бомба нам тут всю погоду перевернула. Вот раньше, до войны…

Рихард Тубек его не слушал. Положив руку на сердце, он пытался замедлить его бешеный ритм. Доктора уверяли, что у него пошаливает сердчишко. Он ведь не берег его раньше: удовольствия, развлечения, особенно в те годы, когда летал, когда был почти героем… или…

Он закусил губу. Герой? Его товарищи по эскадрилье, если бы не погибли, здорово повеселились бы, увидев его теперь. Это он-то герой? Трус-сердечник, вот кем он стал! Невероятный трус, который побоялся выстрелить в человека, пытавшегося его убить. Он — герой? Бедняга — да! Размазня, решивший присвоить себе деньги, принадлежавшие людям, не знавшим пощады. Людям, которые теперь травят его и не успокоятся, пока не убьют. Это ведь дьяволы.

Не следовало ему соваться в это дело. Дюк, руководитель лондонских гангстеров, которого никто никогда не видел, ему не простит. Легавые или блатные, но его пришьют. Ах! Если бы его старые боевые друзья могли его увидеть… Как бы они его презирали! Но все они, кроме Иво Буриана, погибли в боях. Они-то были героями.

Вдруг на его лбу прорезалась морщинка — признак мысли. Иво Буриан? Его друг Иво, с которым он продолжает переписываться, его старый друг, вернувшийся после войны на родину, говорил, что ничто на свете на заменит ему Чехословакию.

Дрожащими от волнения руками Рихард закурил сигарету и стал наблюдать за ехавшими рядом машинами. С Лондона, с того момента, как он счел возможным обмануть банду, с первого покушения на него, он жил в страхе. И имел на это все основания, потому что слишком хорошо изучил этих убийц, слишком хорошо знал, что боевика, получившего приказ, остановить невозможно.

Рихард остановился на пороге полутемной комнаты. Сестра Ирэн и ее муж, мелкий служащий, с увлечением смотрели ночную телепрограмму и даже не обернулись. Перед ними на уровне колен, на столике, сделанном под мрамор, стояли чашки с липовым отваром и бутылка кальвадоса. Но Ирэн, раздавив в пепельнице окурок, бросила на него взгляд из-под длинных ресниц и, очевидно, заметила его бледность и нервную дрожь, так как встала и подошла к нему. Он ждал, пока она начнет его расспрашивать. Говорил он сухим тоном, а в голосе его все еще чувствовался ужас.

— Они опять стреляли в меня. Только чудом…

Она повернулась к сестре, заинтригованно смотревшей на них, и, приложив палец к губам, потащила его в их комнату, бросив любителям телевизора:

— Извините.

Едва закрыв дверь, она спросила:

— Твой корсиканец?

Он опустил голову, седая прядь волос упала на его озабоченно нахмуренный лоб.

— Может быть. Против него нет никаких доказательств, но…

— Но?

Она с любопытством допрашивала его, волнуясь помимо своей воли, потому что любила насилие и в крови у нее был вкус к риску.

— Но парочка, покушавшаяся на меня, сидела в том же баре, что и мы, и…

— Ну, все ясно. Корсиканец.

Увидев, что карман его пиджака оттягивает автоматический пистолет, она спросила:

— Ты защищался?

Он закашлялся и, вынимая оружие, соврал:

— Я даже не успел его вытащить.

— А, — разочарованно протянула она. — Как ты думаешь, почему этот корсиканец предупредил тех, в Лондоне? А главное, как он узнал, что ты на ножах с ними?

Он положил пистолет на ночной столик, снял пиджак и мокрую от пота рубашку.

— Может, он поддерживает с ними постоянный контакт. Я в это не верю. А может, он встретил какого-нибудь земляка, тамошнего крупье, который и рассказал ему мою историю. Как я могу тебе объяснить? Может, Чарли Линдсон, человек Дюка, сообщил в Европу мои данные и описание внешности! Не забывай, что у них огромные силы и друзья повсюду. Они сильнее любой полиции.

Он рухнул на кровать и, развязывая галстук, сорвал пуговицу с воротника. Она заметила:

— Думаю, нам надо поторопиться в Австралию. Тут они нас рано или поздно прикончат.

Он посмотрел на нее, не видя, потом сказал, глядя в пустоту:

— Мы туда не поедем. Я передумал. В такси.

— Что?! Ты спятил от страха! Ты же так торопился туда! Подальше!

Он отбросил волосы со лба и сказал:

— Уехать-то мы уедем, но не в Сидней, а в Прагу.

— Что? — подскочила, Ирэн. — За железный занавес? Ты свихнулся! Тебя надо упрятать в сумасшедший дом! Что мы будем делать в стране, где… которая…

Он поднял руку, делая ей знак замолчать.

— Я подумал и понял, что, если я хочу остаться в живых и сбить их со следа, это — лучший выход. Им никогда не придет в голову искать меня за «железным занавесом», как ты это называешь.

Он взял с ночного столика пачку «Голуаз», вытащил одну сигарету и, не закуривая, добавил:

— Ни один преступник никогда туда не отправится. По той простой причине, что нечего взять. Там ничего нет. Кроме тюрем и лагерей.

Видя, что он все еще дрожит и не может зажечь спичку, она сделала это за него.

— Ну а ты-то что там будешь делать? Судя по тому, что здесь рассказывают, это одно из замечательных государств, называемых «полицейскими»!

Он снова остановил ее слабым жестом руки.

— Там я выживу и выжду. Не забывай, это — моя Родина, я говорю на языке этой страны. Не считая того, что в Праге живет мой товарищ по эскадрилье. Он мне поможет.

— Но если то, о чем говорили, — правда?

Он опять сделал ей знак замолчать, как бы боясь, что она его переубедит.

— Даже если станет известно, где я, те, из Лондона, не отважатся на путешествие туда.

Он засмеялся.

— Но как они узнают, и поверят ли они в это? Ни одному нормальному человеку и в голову не придет, что я спрятался именно за пугающим всех «железным занавесом».

— А легавые? О них ты забыл?

Он улыбнулся ей, пожимая плечами.

— Страны Восточного блока не признают Интерпол. Даже если меня возьмут и обвинят в убийстве, то они откажутся выдать меня. Итак, как ты видишь, все говорит за то, что я нашел наилучший способ выпутаться. Действовать надо быстро. Вылетаем в Прагу, как только получим визы. С этим не будет проблем сейчас, когда они усиленно заманивают туристов.

Сидевшая на пуфе Ирэн ошарашила его:

— Мы? Но я не согласна! Я не поеду в эту страну. Я не собираюсь умирать. Чего ради я буду сопровождать тебя? Там, говорят, смертельно опасно. Туда ты поедешь один.

Он вздрогнул, взглянув на ее опущенные ресницы и пальцы, державшие у губ «лакки».

— Что с тобой? Ты же знаешь, что без тебя…

Он злился на себя за эти признания, понимая, что унижается перед ней. Но она мало-помалу заняла слишком большое место в его жизни прежде, чем он это понял. Но что он мог сделать? Бороться против своих чувств, против влечения к ней? Зачем? Против наркотиков, алкоголя, удовольствий не борются, им предаются. По крайней мере, пока горит огонь страсти, делающий порок сильнее. Может, однажды этот огонь погаснет, а пока…

— Ты не поступишь со мной так в последний момент, — убитым голосом сказал он. — Ты мне нужна. Мне надо, чтобы ты поехала.

Она выпрямила свои бесконечно длинные ноги, вновь скрестила их, положив одну на другую. Не отрывая глаз, он смотрел на них, на шелк, молочно-белую кожу ее бедер. Попав в ловушку, он кашлянул. Потаскуха! Как она умеет его разжигать! Ирэн сказала:

— Если бы я принесла себя в жертву, то должна была бы получить компенсацию.

— То есть? — спросил он, оставаясь настороже.

Продолжая курить, она сняла ногу с ноги, но так, чтобы ему оставались видны ее бедра, и выпятила грудь, бесстыдную, но притягательную. Он ругнулся и повторил:

— То есть?

Она позволила ему приблизиться и, не отводя глаз, спросила:

— Ты украл эти 420 тысяч? Да или нет?

С его губ сорвалось то же оскорбление, что и вечером:

— Шлюха!

Она не стала с ним спорить.

— Если я поеду с тобой, я хочу получить 400 тысяч франков. Здесь. До отъезда. 40 миллионов старыми, если тебе так больше нравится.

Она встала, чтобы лучше видеть его, и откинула голову назад, так как была ниже его ростом.

— Так ты возьмешь меня с собой или оставишь здесь?

Он сжал кулаки, желая пустить их в ход. Она заметила это, но не пошевелилась, продолжая нервно смеяться. Наконец, с огромным трудом, он выдавил из себя:

— Я беру тебя с собой. Получишь свои башли. Свои грязные башли.

— Значит, ты все-таки обокрал лондонскую банду?

Он протянул руки и взял ее за талию.

— Я тебя беру с собой. Тебе этого мало?

Она откинулась назад, волосы повторили ее движение, открывая лицо белой пантеры.

— Я хочу знать!

— Шлюха!

Она засмеялась громче.

Он обнимал ее, а она взялась за подол своего мини-платья и подняла его, обнажая тело.

— Шлюха, — повторил он, нависая над ней. — Шлюха! Шлюха! Шлюха! Да! У меня есть деньжонки! Да! Я надул лондонскую банду! Я…

Внезапно он ударил ее по щеке ладонью, она упала на кровать, хохоча все громче.

Рихарда Тубека с того момента, как он приземлился в Праге, не покидало волнение. Больше двадцати пяти лет не ступала его нога по улицам столицы его родины. Он помнил эти улицы более веселыми, оживленными, но и теперь они были для него полны поэзии.

Но куда же исчезли бойкие лавочки минувшего? Люди теперь казались серьезными и грустными. Что же до магазинов, то они, за исключением продовольственных, были почти пусты. А ведь Прага по умению жить в свое удовольствие когда-то стояла на третьем месте в Европе, после Парижа и Вены!

Сопровождаемый Ирэн, он прошел через решетчатые ворота замка, охранявшиеся двумя солдатами в касках, в оливково-зеленой форме, с автоматами наизготовку. Идеально чистый двор был залит солнечными лучами. Туристы с фотоаппаратами на шее, раскрыв от восхищения рты, созерцали собор Сен-Ги, построенный в готическом стиле, устремивший в безоблачное небо свою верхушку и позеленевшие от времени купола.

Внутри собора, первый камень которого был заложен в 1344 году французским архитектором Матье Аррасским, было прохладно. Рихард, снявший парусиновую шляпу, остановился на мгновение, чтобы вытереть со лба пот и протереть стекла затемненных очков.

— Ну как, тебе нравится? — указал он на величественный неф жестом, полным тщеславия.

— О, я… ты знаешь… — отозвалась она, — все эти остатки былых времен… И потом, не говори таким тоном, как будто все это построил ты.

Он бросил на нее испепеляющий взгляд. Очевидно, искусство и она, у которой в голове только деньги и удовольствия… Она пришла в мини-юбке из бельгийского габардина в эту святыню, свидетельницу истории королей Богемии. Мечтающая только о мехах и драгоценностях, она не могла волноваться от красоты собора.

Он тряхнул слипшимися от пота волосами.

— Пошли, это здесь.

Он указал на правое крыло главного здания, на устремленные вверх прекрасные колонны, соединявшиеся в десяти метрах над головой.

Их шаги гулко отдавались в соборе. Рихард, глаза которого успели привыкнуть к полутьме, заметил человека, стоявшего перед королевской молельней. По мере того как он подходил к нему, его сердце билось все сильнее. Да, это он. Он не ошибся, хотя человек, с интересом разглядывавший барельеф, стоял спиной. Когда между ними осталось метра два, Рихард позвал:

— Иво!

Иво Буриан обернулся, и в его глазах, дымчато-серых, типично славянских, загорелся огонек.

— Рихард!

Их руки соединились, и они обменялись крепким рукопожатием, потом обнялись. В глазах у них стояли слезы. С момента их последней встречи прошло четверть века. Как все с тех пор изменилось! Но они не забыли свою дружбу, совместную борьбу, павших в боях товарищей, свою юность. С минуту они стояли молча, не двигаясь.

— Эй! — с нетерпением окликнула Рихарда подошедшая Ирэн. — Ты мог бы меня представить!

Рихард Тубек освободился из дружеских объятий.

— Иво, это Ирэн.

— Твоя жена?

— Что-то вроде этого.

— Поздравляю, она очень красива, — сказал его друг.

Говорили они, естественно, по-чешски, и Ирэн снова вмешалась:

— Вы не могли бы говорить по-английски? Или по-французски?

Иво Буриан галантно склонился, как бы собираясь поцеловать ей руку, но не сделал этого. Обычаи действительно изменились.

— Простите. — Его французский пострадал от долгого отсутствия практики. — Но радость встречи… Итак, вы — француженка. Я должен был догадаться по акценту! Ах, Франция! — произнес он, кланяясь ей. — Франция, де Голль.

Грустные глаза Иво вдруг заблестели на его тонком удлиненном лице, изрезанном морщинами.

— Благодаря ему вы, французы, пользуетесь в мире огромным престижем! — добавил он. Потом, обращаясь к другу, сказал уже без улыбки:

— Утром по телефону ты не объяснил… Я хочу сказать, твой приезд… И потом, почему ты назначил встречу именно здесь? Короче, пойми мое удивление. Я ведь уже не надеялся увидеть тебя.

Вернувшись к действительности, Рихард огляделся. Кроме них и группы восточных немцев, прилежно слушавших гида с красной нарукавной повязкой, не было ни души.

— Я не хотел сразу идти к тебе, не зная, стесню тебя или нет, — объяснил он. — Кроме того, должен тебя предупредить, я приехал с французским паспортом.

— У тебя неприятности?

Иво тотчас попал прямо в яблочко.

— Да, и серьезные. Мне пришлось бежать из Лондона, чтобы спасти свою шкуру.

Взгляд Иво остановился на Ирэн, но Рихард успокоил его:

— Она в курсе.

— И это все, что ты смог придумать? — удивился Иво Буриан. — Приехать сюда, ще, как тебе известно, спрятаться очень трудно?

Рихард предложил ему «голуаз».

— Ты не открыл мне ничего нового, но для меня это единственный шанс, чтобы выжить. Ты должен мне помочь.

Иво, нагнувшийся, чтобы прикурить, беспомощно развел руками.

— Если деньгами, то… Я бы рад, да…

— Нет, нет, — успокоил его Рихард. — В этом плане все нормально. Но ты должен походить со мной, сказать, куда я могу идти, куда нет, что я могу делать и что нет. Естественно, не слишком перетруждаясь. Ну а если бы ты смог найти мне убежище здесь или в соседних странах… Я должен прожить здесь года два-три, чтобы обо мне забыли. А потом я попытаюсь снова перебраться туда, на другую сторону.

Иво с наслаждением затянулся «голуаз», — он давно уже не курил черного табака, и шепнул в то время, как Ирэн, привлеченная стеклянными фигурками на массивном деревянном пьедестале, представлявшими сцену охоты, отошла от них:

— Бумаги у тебя надежные?

— Вполне.

— Здесь в них копаются особо тщательно. Ты правда думаешь, что тебя никто не может узнать?

— Моя семья погибла во время бомбежки, — ответил Рихард, — а потом, как ты знаешь, я не из Праги, а из Войанов — сердца Словакии. Да здесь уже давно забыли о моем существовании!

— Верно, — согласился Иво, стряхивая пепел со своей голубой куртки, сшитой из посредственного материала.

И все-таки, ты ведь не можешь оставаться здесь, месяцами ничего не делая. А о том, чтобы вложить деньги в какое-нибудь предприятие, и речи быть не может. Все принадлежит государству. Под какой вывеской ты приехал?

— Под туристической.

— Ну, разумеется, — вздохнул его друг. — Под какой же еще?

Он задумчиво курил, непроизвольно разглядывая ноги Ирэн, крутившейся вокруг стеклянной охоты, и наконец сказал:

— Поскольку у тебя есть средства, я сумею тебе помочь, по крайней мере, на первые два месяца, принимая во внимание, что сейчас пора отпусков. Я тесно связан с агентством «Седок», занимающимся туристическими поездками и организацией охоты и рыбалки для иностранцев. Но за это нужно платить в долларах.

Рихард Тубек похлопал по ремню, державшему его легкие брюки и содержавшему тайник.

— У меня есть все, что нужно, и если тебе…

Его старый друг быстро поднял руку.

— Я только хочу помочь тебе. Но надо быть осторожным, очень осторожным в разговорах.

— Ты же знаешь, что я не занимаюсь политикой.

— Тем лучше, потому что я не хотел бы, чтобы ты критиковал нашу страну. Она стала тем, чем она стала, но по-прежнему остается нашей родиной. Согласен?

— Согласен, — ответил Рихард, ни минуты не колеблясь. — Я приехал спасаться, а не критиковать. Я тебе объясню.

Иво Буриан посмотрел на свои кожаные сандалии, сравнил их с элегантной обувью своего друга и поинтересовался:

— Ты любишь рыбалку?

— Да, особенно на форель.

— Тогда я смогу устроить тебе поездку в деревню. Я буду приезжать к тебе. Где ты остановился?

— В «Ялте».

— У тебя есть машина?

— Нет, я думал взять ее напрокат. Ведь такси у вас встретишь нечасто.

— Верно, на всю Прагу едва наберется семь сотен. У меня есть «шкода», я отдам ее тебе и займусь твоим устройством.

— Ты не боишься, что нас увидят вместе? Я хочу сказать, не найдут ли это странным?

Иво засунул палец за ворот рубашки:

— Нет. Я же писал тебе, что, как и раньше, работаю в авиации и встречаюсь с зарубежными поставщиками. В любом случае, мы будем сохранять некоторую дистанцию. Ты идешь?

Вместо того чтобы последовать за ним, Рихард сказал:

— Ты еще пилотируешь?

— Всего-навсего вертолеты, — улыбнулся его друг. — Хотя я и принимал участие в разработке чешского реактивного самолета И-20. Но теперь я занимаюсь разработкой вертолетов. Руковожу отделом. Пошли.

Они подошли к Ирэн, которая обернулась при их приближении.

— Что это за хреновина? — спросила она, показывая пальцем на огромную подушку из красного бархата, лежавшую под стеклянным колпаком. — Для чего она?

Иво объяснил с улыбкой:

— На этой подушке народу показывают королевские сокровища.

В глазах молодой женщины блеснул огонек интереса:

— Королевские сокровища? Это корона? Настоящая?!

Под этой лавиной вопросов Иво не смог удержаться от дальнейших объяснений:

— Более настоящей и быть не может. Это корона королей Богемии. Она создана в 1346 году. Бесценна как с точки зрения ювелирной, так и с исторической. Ее сделали по приказу Карла IV. Она представляет собой диадему, увенчанную крестом, и имеет девяносто один драгоценный камень: изумруды, рубины, огромные сапфиры. Есть еще двадцать жемчужин, которые считаются лучшими в мире.

Разгоревшиеся от жадности глаза Ирэн, не отрываясь, смотрели на защищенную пуленепробиваемым стеклом подушку, словно она надеялась увидеть там сокровища.

— Она, наверно, чертовски дорогая? — прошептала она, прилипнув лицом к стеклу и осторожно поглаживая его рукой.

— Не считая скипетра и державы, которые, хоть и сделаны в XVI веке, тоже представляют собой лакомый кусочек, — добавил Иво.

Ирэн с уважением спросила:

— А далеко эти драгоценности? Можно на них посмотреть? Сейчас?

От смеха адамово яблоко Иво Буриана заходило ходуном.

— Нет. Они рядом, под боком, но вот чтобы посмотреть их…

Ирэн живо обернулась;

— Они здесь? Здесь?! О! А где?

Иво подмигнул своему другу.

— Ох уж эти красотки! Стоит только заговорить с ними о драгоценностях…

Потом, взяв Ирэн за руку своими сильными пальцами, плохо сочетавшимися с его худощавой фигурой, сказал:

— Они в часовне Святого Венцеслава, но, к сожалению, увидеть их нельзя.

— Почему? — разочарованно спросила Ирэн.

— Потому что, — объяснил ей Рихард, — их не показывают с тех пор, как нет больше коронаций. Ну, раз-два за сто лет.

Иво провел их через массивную дверь XVI века в часовню, остававшуюся открытой целыми днями.

— Последний раз корону извлекали по просьбе Гейдриха, назначенного Гитлером гауляйтером Богемии и Моравии.

Но Ирэн больше не слушала. Она пробежала взглядом восхитительные фрески, изображающие страсти Христовы, но не задержалась на них. Она искала другое.

— Так где же спрятана корона?

Иво подвел ее к красной ленте, протянутой на уровне бедер, за которой оставалось свободное место, а справа в стене была большая бронзовая дверь.

— Там, — сказал он. — За этой дверью. Вернее, эта дверь ведет к потайной лестнице, которой никто не пользуется, а лестница ведет в Коронационный зал. Там-то и лежат сокровища, и никто не знает, как они защищены. Но, поверьте мне, они защищены. Чтобы открыть эту бронзовую дверь, нужны семь ключей. Семеро служащих имеют каждый по ключу, так что открыть ее не просто. Но и это еще не все.

Он указал рукой на красную ленточку.

— Если вы перешагнете через нее и подойдете на метр к двери, сработает электронная система сигнализации, и через три минуты сюда примчится вся пражская полиция.

— Жалко, — вздохнула Ирэн, — и глупо. Иметь такие ценности и прятать их. Мне кажется, я не смогу полюбить вашу страну. Ты слышишь, Рихард, — обратилась она к любовнику, — твоя родина — идиотская страна.

— Тихо, — сказал он, так как в часовню вошла пара туристов. Они с интересом слушали объяснения человека, который, судя по костюму и акценту, был чехом. Иво узнал в них французских коммунистов. Мужчина был болезненным с виду, типичным левым интеллектуалом, убеждения которого сформировались под влиянием книг, а не жизни. Она же смотрела на все бесцветными, безжалостными глазами. Французские коммунисты, приезжавшие в Прагу, останавливались в специальной гостинице, где их натаскивали идеологически, готовя к будущим боям за светлое будущее пролетариата.

Чех, похожий на профессора, говорил то же, что только что объяснил Ирэн Иво. Он рассказывал интеллектуалу и его спутнице, что королевские сокровища были извлечены на свет лишь при оккупации. Видел их только эсэсовец Гейдрих. Да, на этот счет есть легенда, продолжал профессор: «Гауляйтера предупреждали, чтобы он не делал этого, так как никто не мог надеть на себя корону Богемии без того, чтобы с ним не случилось несчастье. После колебания он пренебрег этим и, смеясь, надел на себя корону».

— И что дальше? — с интересом спросил интеллектуал. Ирэн тоже навострила слух.

— Ну, его и убили в Праге. Ведь так? — вступила в разговор женщина.

— Совершенно верно, — согласился профессор. — Немного позже. Простое совпадение…

— Или рука Господа, — шепнул Иво Буриан.

Рихард с удивлением посмотрел на друга.

— Ты веришь в эту легенду? Ты, марксист? И в Бога тоже?

— Многие у нас вернулись к вере в Бога, — прошептал Иво. — Больше, чем ты думаешь. А это ведь такая прекрасная легенда! А что думаете об этом вы, мадам?

Ирэн, на которую женщина бросала полные презрения взгляды, пожала плечами и ответила:

— Я верю только в то, что вижу. А так как я не видела этих сокровищ…

Затем, ответив коммунистке злобным взглядом и резко повернувшись, чтобы лучше показать свои бедра, громко сказала:

— Пошли. Здесь нет ничего интересного. Скорее наоборот.

Выйдя наружу, Рихард отчитал ее.

— Ты должна привыкнуть молчать и не привлекать к себе внимания. Не забывай о нашем положении… и что мы здесь с фальшивыми документами.

— Ну вот еще! — взорвалась молодая женщина. — Говорить нельзя! Посмотреть ничего нельзя! Твоя родина начинает мне действовать на нервы!

Они вышли из замка, и Иво подвел их к своей «шкоде» — маленькой голубой машинке, втиснутой между двумя туристскими автобусами. Он открыл двери, склонился перед Ирэн, которая, все еще не успокоившись, бросила своему любовнику:

— Долго я тут торчать не буду, предупреждаю.

— Ну, ну, — обратился к ней Иво. — Зачем сердиться? В нашей стране есть и хорошее. А когда вы увидите природу…

Затем, помогая ей сесть, предложил:

— Подождите, оставьте ваше раздражение. У нас есть время, чтобы посмотреть другие драгоценности. Хотите? Это уникальная вещь. Тысяча алмазов. Тут недалеко.

Ирэн фыркнула:

— Благодарю покорно! Опять глазеть на стекло или на дверь с семью замками!

— Да нет! — улыбнулся Иво. — В Лорете вы увидите подлинные драгоценности и одну очень редкую вещь. Договорились? Уверяю, что вы не пожалеете!

— Ладно, — кисло согласилась Ирэн, скрестив ноги так, что обнажила их до кружевных трусиков, отчего у чеха пересохло во рту. — Но я бы очень удивилась, если бы в вашей стране нашлось хотя бы что-нибудь, достойное внимания!

— Во всяком случае, вам этого упрека не сделаешь, — галантно констатировал Иво.

Включая мотор, он провел рукой по ее обнаженной ноге. Сидевший сзади Рихард, недовольный этим комплиментом, выругался. Иво повернул на резко спускавшуюся улочку и чуть позже остановил машину перед старинным францисканским монастырем — Лоретой, названным в честь итальянского города Лоретта. Построен он был в 1626 году, а сейчас в нем был музей. Над позеленевшим медным куполом и крышами, полускрытыми зеленью, вздымалась колокольня в стиле барокко.

Все трое вышли из «шкоды», и в этот момент заиграла ностальгическая волнующая музыка старых курантов. Ирэн слушала с восхищением.

— Ну как, нравится? — гордо спросил Иво.

Молодая женщина кивнула. Куранты замолчали. Иво указал на импозантное здание Министерства иностранных дел, находившееся за их спиной.

— Там оборвалась жизнь политического деятеля Яна Массарика. Он выбросился с четвертого этажа. Вон из того окна. Видите?

Чех вытянул руку в сторону внушительного здания со множеством окон без занавесок.

— Странное самоубийство, судя по тому, что говорили в Лондоне, — заметил Рихард, вытирая пот платком.

— Я знаю, что говорили, — перебил его друг. — Что окно было закрыто или почти закрыто. Разумеется, это может показаться странным.

— А все-таки, окно было открыто или закрыто? — продолжал настаивать Рихард.

Иво скорчил гримасу.

— Меня ведь там не было.

История, должно быть, совершенно не интересовала Ирэн, так как она начала терять терпение.

— Ну где же драгоценности? Или это была шутка?

— Пошли быстрее, а то их украдут, — пошутил Иво.

Им пришлось подождать, пока купят билеты польские скауты, пышущие здоровьем блондины. Они нагнали их на втором этаже в широкой крытой галерее, опоясывавшей двор, в котором стояла часовня Черной Богоматери, построенная в 1626 году итальянским архитектором Джованни Ози по заказу герцогини Бениньяка, католички, желавшей бороться с протестантизмом. Постояв перед картинами на религиозные сюжеты и полюбовавшись из стрельчатых окон двором, они, сопровождаемые Иво, подошли к железной решетке, поперек перегораживавшей галерею. Метрах в десяти за решеткой была железная дверь, покрашенная в желто-кремовый цвет. Они вошли в зал за этой дверью, в котором гид, легко узнаваемый по повязке, что-то рассказывал маленьким полякам об экспонатах первых витрин, где были выставлены предметы религиозного культа из золота и жемчуга: митры епископов, распятья и т. п.

— Да, они, кажется, здорово их охраняют, — заметила Ирэн, указывая на большую решетчатую дверь в противоположной стене.

— Дверь как в камерах американских тюрем! — подхватил Рихард.

— Да, им приходится устраивать все это! — улыбнулся Иво. — И знаете из-за чего? Сейчас я вам покажу. Ты здесь никогда не был, Рихард?

— Нет, но много слышал об этом в Лондоне, — ответил беглец.

Они прошли в следующий зал, который был продолжением первого. Невидимые лампы, спрятанные в витринах, заставляли сверкать ковчеги, митры, дароносицы, лежавшие на темном бархате. На правой стороне было восемь витрин, на левой — только четыре, из-за того, что здесь были решетчатые окошки, открывавшие вид на эспланаду и МИД, откуда Ян Массарик…

Каждую витрину защищали металлические ставни, также покрашенные в желто-кремовый цвет, но сейчас опущенные, чтобы можно было любоваться экспонатами.

— О! — воскликнула Ирэн, остановившись перед массивной дароносицей, в которой искрились рубины, изумруды и жемчужины. Она прикинула их стоимость.

— Здесь их черт знает сколько! Думаю, миллионов двадцать франками. Как думаешь, Рихард?

Иво со смехом взял ее за руку.

— Это мелочи. Пойдем дальше, до конца.

Она позволила ему подвести себя к витрине, завершавшей экспозицию. Едва подойдя к ней, Ирэн остолбенела, ее глаза алчно засверкали. У нее перехватило дыхание. Эта витрина, перпендикулярная всем остальным, висела на стене. Она была шире других, и защищали ее два ставня, по одному с каждой стороны. Мягкий не прямой свет падал на тяжелую дароносицу, в которой был символ христианства, от множества инкрустированных в крест бриллиантов и золота расходились лучи.

— Господи! — прошептала Ирэн, остановившись в восхищении. — Бриллианты! Они настоящие?

— Еще бы! — улыбнулся Иво. — Тот, что в середине, весит тридцать пять каратов.

— Что? — Ирэн была ошеломлена. — Вы говорите… Тридцать пять… О! Рихард! Ты слышал! Вот бы его в кольцо!

Рихард Тубек улыбнулся. Ничего не скажешь, Ирэн — настоящая артистка! Она уже переместила в мыслях огромный бриллиант на маленькое кольцо. К счастью для музея, только мысленно.

— Подойдите ближе, — посоветовал Иво. — И посмотрите вот на эти. На те, что окружают витое основание ковчега. Каждый из них весит двадцать каратов.

— Двадцать… — прошептала молодая женщина. — Двадцать. Но тут их полно! Рихард! Боже мой…

Рихард не ответил. Он тоже восхищался. И было чем. По золоту были разбросаны бриллианты всех размеров, но только бледно-голубого цвета. Одни бриллианты. Он повернулся к другу.

— Господи, да сколько их? Даже на перекладине. Все блестит.

— Потому-то его и назвали «Пражское солнце», — объяснил Иво.

Ирэн быстро повернулась к нему.

— Как? «Пражское солнце»? Отличное название! И очень к нему подходит.

Затем, вновь обратясь к драгоценности:

— Но вы не сказали, сколько…

— Двенадцать килограммов золота и 6222 бриллианта, — сказал Иво. — Здесь ровно 6222. Самый крупный в 35 каратов, остальные — 20, 15, 10, а вот эти на перекладине, самые маленькие, по карату.

— Боже мой, — повторила Ирэн, не в силах прийти в себя. — Сколько же это может стоить?

— Американцы нам предлагали за него 80 миллионов долларов, — ответил Иво, — 40 миллиардов ваших старых франков.

Как придавленные этой суммой, Рихард и Ирэн осматривали знаменитую драгоценность, лежавшую под стеклом, защищавшим ее от пуль и грабителей.

— Самое дорогое украшение в мире, — не без тщеславия сказал Иво.

— Теперь я понимаю, почему таковы меры предосторожности, — заметил Рихард.

Он уже заметил провода сигнализации, спрятанные вдоль бронированных дверей, кодовые замки на дверях и наличниках. Когда все это закрыто, зал неприступен.

— Это еще не все, — заявил его друг. — По крайней мере, я знаю, что здесь есть вооруженная охрана в штатском, а полиция совершает регулярные обходы. Но никто не покусится на «Пражское солнце».

И он, посмеивась, посмотрел на Ирэн, пожиравшую драгоценность глазами.

— Вы хотели бы потрогать его? К сожалению…

— О! Да! — заявила Ирэн. — Я думаю, это принесло бы мне удачу.

— Увы! Вам этого не дано, — ответил Иво, мало-помалу вспоминавший французский. — Последний раз его держал в руках ваш соотечественник, кардинал Вердье, в 1939 году. Он представлял его толпе на площади Венцеслава, и с тех пор «солнце» не покидало эту витрину. Правда, один раз немцы спрятали его под могилой основательницы монастыря, но с тех пор…

В глазах Рихарда зажегся огонек, он спросил:

— И никогда никто не пытался…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Нет, никто не пытался им завладеть. У нас не так, как по ту сторону. У нас нет воров, крадущих из музеев. Лучшая защита для этой игрушки — строгость режима.

Он положил руку на стекло, за которым на черном бархате искрились 6222 бриллианта, и добавил:

— Наше «Пражское солнце» может спать спокойно.

— Жаль, — вздохнула Ирэн, которая не замечала, что поляки толкают ее, так как она стоит у них на пути.

— Вам бы хотелось несколько таких камушков для колье, нет? — пошутил Иво.

Ирэн не ответила. Увлекаемая потоком выходивших, она все оглядывалась, желая еще раз увидеть и получше запомнить «Пражское солнце», ковчег с 6222 бриллиантами.

Одетая в голубые шорты в ладонь и в открытый лифчик, Ирэн лежала на покрывале и загорала. Другой одежды, подходящей для этого, у нее не было — она не взяла с собой даже купальника. Воздух был раскален от жары, вокруг летали пчелы — их ульи были рядом. Стояла тишина, изредка нарушаемая звуками мотора или криком птицы. Тишина эта на восемнадцати тысячах гектаров леса округа Низбор была давящей и угрожающей. Вот уже две недели она и Рихард жили в Зелена Буде в 30 километрах от Праги, в удаленном охотничьем домике, куда их устроил Иво Буриан. Их пребывание здесь было уже оплачено через агентство «Седон». В долларах. Капиталистической монетой, тем не менее котирующейся на социалистическом рынке, как официальном, так и черном. Чтобы заполучить ее, государство, истощенное ненужными затратами, развивало туризм, предоставляя иностранцам огромные льготы, дойдя до пятидесяти процентов девальвации кроны, что делало поездки сюда дешевыми. Денежные выгоды, красоты природы, изобилие в стране дичи и рыбы привлекали к себе иностранцев.

Из сарая, где семья, обслуживавшая павильон, держала кур и кроликов, вышел Яромир, «смотритель вод и лесов», с сотами меда в руках. Он был такой же худой, как Иво. Черты лица у него были заостренные, волосы — белобрысые, как мочало, гримаса постоянно открывала почерневшие от табака зубы. Ирэн чувствовала, что он смотрит на нее, и повернулась на покрывале к нему спиной, согнула ноги и выставила зад. Она чувствовала спиной его взгляд. До нее донеслось его приветствие.

— Добрый день.

Пальцем, чтобы он не видел, она расстегнула пуговицу на лифчике. И поднялась, повернувшись к нему.

— Добрый день, — вежливо отозвалась она.

Лифчик, который ничто не удерживало, соскользнул, обнажая ее крепкие груди.

— Добрый день, — глупо повторил служитель, не в силах оторвать взгляд от ее обнаженной груди.

Потом он пошел своей дорогой к бревенчатому домику, соты в его руках дрожали. Ирэн засмеялась. Ей необходимо было развлечься. Единственное, что она придумала, так это поддразнивать служителя, который редко появлялся в форме лесничего, а ходил в форменных брюках и лоснящейся от долготы употребления рубашке.

— Ирэн! Суп!

Молодая женщина зевнула, отогнала осу и небрежно повернулась к Рихарду, стоявшему на пороге домика. Бывший смотритель игорных домов Лондона был в майке и тренировочных штанах. Он загорел, поправился, оброс бородой. Ирэн взяла «лакки» из пачки, лежавшей на покрывале, закурила и легла на спину, подставив грудь солнцу, следя взглядом за струйками дыма.

— Ирэн! — опять крикнул Рихард. — Пора обедать.

Но она не удостоила его вниманием. Он спустился по ступенькам с веранды, выходившей на центральную аллею, и вышел на солнце.

— Пошли, — повторил он, — поедим.

Она смотрела, как он приближается к ней, бесстыдно оголившись, безразличная ко всему. Он встал, нависая над ней всей массой.

— Ну, что с тобой еще? — поинтересовался он. — Я понимаю, что здесь не очень весело и кормят не слишком разнообразно. Но что ты хочешь?

Затем, оглядев ее тяжелым, сердитым взглядом, буркнул:

— Ты могла бы вести себя поприличнее. Ты же полуголая.

Она засмеялась. Он нагнулся и добавил сквозь зубы:

— Ты думаешь, я не знаю твои штучки? Думаешь, я не замечал, что ты проводишь время, соблазняя лесника?

Она засмеялась еще громче. И он почувствовал, что этот смех действует на него как оскорбление. Тогда он крикнул:

— На что ты можешь рассчитывать? Это же нищий! А если он тебя изнасилует, когда ты шляешься одна по лесам? Что тогда? Ты не можешь не вертеть задом перед мужчинами! А когда к нам приезжает Иво, так ты начинаешь перед ним! Думаешь, это порядочно?

Она посмотрела на него сквозь ресницы, затем села, зажав сигарету в зубах, и застегнула лифчик. Все нависая над ней, он с горячностью продолжал:

— Нельзя так играть с мужчинами, Особенно здесь. Здесь очень распространены сексуальные преступления и…

— Ты меня утомляешь, — прервала она его, не повышая голоса. Встав на ноги, она сказала:

— Мне все надоело. Ты. Твои проповеди. Местность. Все. Я возвращаюсь во Францию.

Когда она начала двигаться, ее запах, ее женственность опять оказали свое обычное влияние. В нем опять загорелось желание. Она ему была нужна. Очень. Он сказал:

— Ты не можешь этого сделать! А наше соглашение? Я же дал тебе сорок миллионов, разве нет?

Она пошла, оставив свои туфли и покрывало. Он догнал ее и схватил за руку.

— Ты пошутила, Ирэн, когда сказала, что уедешь?

— Ты увидишь, шутила я или нет, — ответила она. — Мне осточертела эта дыра и ты тоже.

Он грубо сжал ее локоть.

— Я могу простить девке многое, но только пока она не принимает меня за идиота. Я тебе заплатил, и ты останешься. Или…

Она обернулась, ее накрашенный рот скривился от презрения.

— Угрозы? Но, бедняга, ты ведь уже не то, что был раньше. Ты же глыба жира и страха. Все время, что мы здесь, ты только и делаешь, что дрыхнешь, жрешь и…

— Занимаюсь с тобой любовью.

— Что вредно для твоего сердца.

— Шлюха!

Под крышей веранды раздалось то слово, которым он так любил ее называть и которое она так любила слышать. Она расхохоталась и, смеясь, вошла в дом. Затем они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, прошли по коридору, в который выходили двери комнат, и вошли в столовую, украшенную головами оленей и горных козлов. На большом столе стояли приборы. Зимой комната эта видела охотников — французов, немцев, итальянцев, даже негров, — официальных гостей правительства. Ирэн бросила на стол пачку сигарет и коробок спичек, распустила волосы и со вздохом сняла крышку с супницы.

— Опять их мясной суп, разумеется! Потом будет вареная телятина или курятина. Потом их сыр. Потом их мед. Потом… С меня довольно этого дерьма!

Она упала на стул напротив него и показала пальцем на окно, за которым виднелся лес.

— И этих декораций тоже! Мне надоело ждать вечера, вечером — ночи, ночью — дня. Надоело, надоело!

— Ирэн!

Он хотел упросить ее, но замолчал, так как Анна, жена Яромира, вошла с улыбкой на губах и бутылкой вина в руке.

— Добрый день, — весело сказала она.

Она часто бывала в хорошем настроении. Насколько ее муж был худым, настолько она была толстой. Круглая, как бочонок, с огромным задом, втиснутым в спортивные брюки — «наследство» одного туриста, она пользовалась вниманием иностранцев, щедрых на чаевые. Она поставила бутылку на стол и налила суп в тарелки, не замечая протестующего жеста Ирэн.

— Мням, — произнесла она, делая вид, что подносит ложку ко рту. — Вы — мням-мням, много.

И она громко рассмеялась, отчего ее мощные груди заколыхались.

— Спасибо, — поблагодарил Рихард, когда она наполнила его тарелку. — Спасибо, Анна.

Толстуха поклонилась и вышла, унося супницу. Ирэн закурила еще одну сигарету.

— Ты не будешь есть? — осведомился он.

— Нет, не буду. Я сыта по горло и этим супом, и всем остальным.

Склонившись над своей тарелкой, она курила, с отвращением разглядывая жирный суп.

— Хочешь, мы поедем в Прагу? Поужинаем там. В «Ялте» или «Олимпии», где тебе больше нравится.

Она нервно вертела в пальцах спичечный коробок.

— Ну да. Поесть пражской ветчины. Местная достопримечательность. А потом пойти в цирк Буша?

— А почему бы нет?

Она со злостью посмотрела на него и почти прорычала:

— Ты меня принимаешь за идиотку? Это уже в третий раз. Конечно, это бесподобно, но в третий раз! Нет, хватит!

Удивленный столь бурной реакцией, он положил ложку на стол.

— Ну, а в кино… или в театр…

— Хватит, Рихард! Оставь эти развлечения для себя, ты хоть по-чешски понимаешь. А я… и потом, решено, я уезжаю. Позвони, чтобы мне забронировали место в самолете. Здесь я сойду с ума.

Она бросила коробок и чуть не опрокинула его стакан с вином.

— Ты считаешь, что это жизнь? Я даже не могу поговорить со слугами. Все, что у меня есть, это ты. И то, когда ты не на рыбалке.

— Если хочешь, сегодня после обеда я не пойду.

Она посмотрела на него, чувствуя, что в ней поднимается волна ярости. Затем встала, резко отодвинув стул.

— Иди! На рыбалку, к черту, к дьяволу! Ты и твои проблемы…

Он подошел к ней. Она стояла у окна, высунув голову наружу.

— Ну, Ирэн, подожди, — примирительно сказал он, — не будем ссориться. Иди поешь.

Он хотел повернуть ее к себе, но она заупрямилась.

— Не липни, — грубо оборвала она. — Я решила, что уеду. Я не могу больше.

Ему все-таки удалось повернуть ее и прижать к стене.

— Не делай этого. Знать, что ты там свободна, а я заточен здесь… Нет, не делай этого, Ирэн. А потом, как же наш договор?

Она попыталась вырваться.

— Плевать мне на него. Я уеду, и все.

— А сорок миллионов?

— Останутся у меня.

Он резко прижал ее к себе, чувствуя обнаженные ляжки и грудь.

— Шлюха. Прежде чем ты слиняешь отсюда, я тебя пришибу!

— Слова.

— Нет, я сделаю это. Ты мне нужна, и ты это знаешь и злоупотребляешь этим.

Она опустила голову, и ее волосы наполнились солнцем.

— Я уезжаю, Рихард. Я здесь больше не могу. Поставь себя на мое место.

— Поставь ты себя на мое. Я — пропащий, затравленный человек.

— И богатый!

Она откинула пряди волос, закрывавшие ей лицо, и посмотрела ему в глаза.

— А если я останусь, сколько я получу?

— Что?!

Он даже подскочил от такой наглости. Он знавал женщин жадных, развратных, злых. Но эта…

— И ты смеешь? — закричал он, тряся ее. — Ты смеешь требовать с меня еще денег, когда мы договорились о сумме? Шлюха! Убирайся!

Она засмеялась тем горловым смехом, который его всегда выводил из себя. Он замахнулся на нее, но не ударил, потому что на лестнице послышались тяжелые шаги Анны.

Он сел за стол. Анна вошла с блюдом, на котором лежала вареная телятина с морковью.

— Нет мням-мням? — укоризненно обратилась она к Ирэн, видя, что ее тарелка нетронута.

— Мадам плохо себя чувствует, — объяснил ей Рихард на ломаном чешском.

Чтобы не выдать себя, он говорил на родном языке с акцентом. Анна сокрушенно покачала головой и, собрав тарелки, вышла.

— Значит, ты не будешь есть? — настаивал Рихард.

Ирэн смотрела в окно и не отвечала. Он снова подошел к ней.

— Давай помиримся.

Она отрицательно качнула головой, и снова ее волосы заплясали на солнце.

— Нет, я уезжаю. Если только…

— Если только я не дам тебе денег, так? Ты этого хочешь?

— Я хочу этого.

Она ответила твердо, и, когда он открыл рот, она опередила его.

— Не оскорбляй меня. Или ты даешь, или нет.

Он покраснел от ярости и выкрикнул:

— Но если я уступлю, через месяц все начнется сначала. Тебе всегда мало. Кроме того, все мои деньги в Риме. Здесь только несколько миллионов долларов.

— Я могу съездить туда.

— И не вернуться!

— Ты же мне доверяешь, разве нет?

Он тронул ее за локоть.

— И да, и нет. Но ты мне нужна. Я не могу жить здесь один. В этой стране, где я никого и ничего не знаю. Один я здесь долго не протяну. Сделаю какую-нибудь глупость.

Он вытер пот тыльной стороной ладони и, нахмурившись, сказал:

— Я тут на рыбалке уже подумывал, как нам выпутаться. И дать тебе денег, раз ты только о них думаешь. Есть один способ вернуться в свободный мир.

— Ты забываешь о Ярде и банде Дюка.

Он закурил «голуаз» из последней пачки и продолжил:

— Оставим пока легавых. От них я всегда улизну. Что же до банды… Если я ей возмещу убытки…

— Чем? — иронически спросила Ирэн. — Ты же их прилично порастряс, эти четыреста двадцать тысяч фунтов! Из них вылупились и мои сорок миллионов! Ты же их у меня не отберешь?

Он ее не слушал.

— После того, как я спас для них блокнот с адресами…

— И украл их деньги.

Он недобро взглянул на нее.

— Я верну их, даже с процентами.

На этот раз она повернулась к нему.

— Что ты хочешь сказать?

— Хочешь стать миллиардершей? Хотя бы в старых франках.

— Куда ты клонишь?

Вдруг она догадалась.

— «Пражское солнце»?

Он усмехнулся и похвалил ее:

— Быстро соображаешь!

— Да ты с ума сошел! Как ты думаешь…

Он остановил ее жестом.

— Молчи и слушай. Я чувствую, что осуществлю это. Я много думал. Только брать его нужно с людьми оттуда, потому что здесь у меня никого нет. И, кроме того, нужны средства. У банды все это есть. Значит, нужно найти представителя Дюка — Чарли — и предложить ему это дело. Моя жизнь за «Пражское солнце». Дело века.

— Но…

— Пусть они оставят меня в покое и дадут половину куша. Вот все, чего я прошу.

— А я? — с горящими глазами прошептала Ирэн.

— Ты получишь половину моей доли. Идет?

В голубых глазах Ирэн презрение сменилось восхищением. Она задумалась.

— Так ты… — проговорила она после короткой паузы. — Ты действительно веришь в то, что это осуществимо?

— Да, если согласится Дюк. Но его нужно убедить. И этим займешься ты.

— Но ведь никто не знает, как к нему подступиться!

— Да, но ты убедишь Чарли. Он встретится с Дюком. В любом случае он направит кого-нибудь сюда, чтобы вести со мной переговоры и чтобы я показал «Пражское солнце». Пока ты будешь там, я обдумаю план более детально. Но я чувствую, что мы осуществим это. Каково твое мнение?

Она нежно прижалась к нему.

— Когда ты зарезервируешь мне место в самолете?

— Немедленно. И сегодня же мы поедем покупать тебе билет.

— А Иво? Почему ты не берешь его в дело?

— Это неосторожно. Он проникся здешними идеями и откажется. С другой стороны, нужны профессионалы. Объясни все Чарли. Пусть он или кто другой приедет осмотреть все на месте. Разумеется, с фальшивыми бумагами.

Пока он говорил, его взгляд опустился на ее бедра и остался прикованным к выпиравшим из шорт ягодицам. Она выбросила окурок в окно, скрестила ноги и прошептала, опустив ресницы, чтобы скрыть блеск глаз:

— Ты ведь хочешь, а?

— Да, — прошептал он.

— А твой обед?

Но он уже увлек ее в их комнату к широкой кровати цвета меда, захлопнул дверь ударом ноги и нежно обозвал ее.

— Шлюха. Маленькая шлюха.

И повалил на кровать. Внизу Яромир и Анна, уставив глаза в потолок и затаив дыхание, слушали первые крики.

Если не считать грозы, повалившей в лесу несколько сосен, — в Низборском округе, где был охотничий домик, стояла непрерывная жара. На взятой напрокат «шкоде» Рихард Тубек въехал на территорию лесничества, остановился у домика и вышел из машины. На нем была соломенная шляпа, сандалии на босу ногу. В руках он держал карпа фунтов на восемь.

— О! — воскликнула Анна, вышедшая на шум мотора.

Рихард отдал ей рыбу и спросил:

— Почты не было?

— Нет, — ответила женщина. — Но вам звонили. Сказали, что перезвонят в семь часов.

Сердце Тубека забилось сильнее, и он положил руку на грудь.

— Кто?

Толстуха Анна пожала плечами в знак того, что не могла ему помочь.

— Не знаю. Звонок был из Праги. Вдруг разговор прервался. Это бывает часто.

Рихард посмотрел на наручные часы. Шесть. Оставался час. Только бы это была Ирэн. Уже десять дней, как она уехала. Как долго! Неужели она не вернется? Он никак не мог отделаться от этой мысли, потом вздохнул. Что толку изводить себя заранее! И так уж нервы расшатаны. Да и пить после ее отъезда он стал больше: вино и замечательное пльзеньское пиво — национальную гордость чехов, вкус которого он заново открыл для себя.

Он сидел за столом и ел, когда Анна позвала его снизу. Он кинулся к аппарату, ловко лавируя, несмотря на грузность, между мебелью.

— Слушаю! Да? — сказал он в трубку по-чешски, но тут же перешел на французский, так как узнал голос Ирэн.

— Это ты? Наконец! Здравствуй, дорогая. Я уж думал…

Но он замолчал, так как его перебили с другого конца провода. Он слушал, кивая головой, наконец вставил:

— Понимаю, дорогая. Понимаю. Что ты говоришь? Сегодня в девять тридцать вечера на эспланаде у МИДа? Я приду. До скорого.

Он положил трубку, улыбнулся Анне, подметавшей чешую карпа, и бегом взобрался по лестнице в свою комнату.

На темном фоне здания МИДа выделялись три освещенных окна. Наверно, высокопоставленные чиновники изучали досье.

На бесконечной эспланаде, еще хранившей дневное тепло, стояли три мощные, быстрые черные «татры», ожидавшие пассажиров. Кроме них и «шкоды» Тубека машин больше не было. Рихард стоял, облокотившись на каменный парапет, и смотрел на второй этаж музея Лореты, расположенного ниже по проспекту, и думал. Чем занимается Ирэн? Уже полчаса он торчит тут. Повернув голову направо, откуда только и могла подъехать машина, он вгляделся в темноту. Вдруг чей-то голос заставил его вздрогнуть.

— Добрый вечер, месье Ле Биан.

Удивившись, Рихард резко обернулся и увидел в двух шагах от себя полускрытый темнотой женский силуэт. Женщина продолжила по-английски:

— Извините меня за опоздание…

— Кто вы? — Чех держался настороженно, пытаясь разглядеть за спиной незнакомки, не скрывается ли за деревьями Ирэн.

— Я пришла от имени тех, кого вы ждете.

— А Ирэн?

— Вы ее скоро увидите, — успокоила его женщина, прислоняясь к парапету.

— Как меня зовут на самом деле? — недоверчиво спросил Рихард. — С кем должна была встретиться Ирэн? И где?

Женщина достала из сумочки «плэйерс» и спокойно ответила:

— Рихард Тубек, Чарли шлет вам привет из Лондона, Убедились?

— Наполовину. Я вовсе не ожидал, что придет женщина. Ну, как там встретили мое предложение?

Незнакомка, одетая в легкий твид и обутая в дорогую кожаную обувь, разглядывала его, держа сигарету в украшенном бриллиантовой пылью мундштуке.

— Дело интересное, — ответила она, прикурив от спички, которую он для нее зажег.

Пламя осветило нижнюю часть ее лица — волевой, почти мужской подбородок, широкий накрашенный рот, трепещущие ноздри.

— Так, значит, Дюк согласен? — спросил он с облегчением. — Он принимает мои условия?

Женщина выдохнула дым, и он увидел ее большие, холодные зеленые глаза, очень тонко подведенные тушью.

— Не совсем, — ответила она. — Частично. Мы закроем глаза на ваше воровство, но вы получите только десятую часть.

— Нет! — возмутился он. — Это что, шутка?

— Вы так решили?

Голос незнакомки оставался вежливым и холодным.

— Но ведь я должен поделиться с Ирэн! Она вам разве не сказала?

— Нас это не касается.

— Как?!

— У вас нет выбора, мистер Тубек. Вам повезло, что операция заинтересовала нас. Радуйтесь, что дешево отделались.

— Ирэн вам все объяснила? Назвала цифры и все остальное? Ведь это стоит восемьдесят миллионов долларов!

— Ну, ну, — произнесла незнакомка, — останемся на земле. Если мы получим тридцать — сорок миллионов долларов, это уже будет хорошо.

— Это стоит дороже!

— Да, для любителя. Но мы-то не коллекционеры!

— Тем не менее, кроме большого бриллианта в тридцать пять каратов и еще нескольких, большинство не нужно даже распиливать. Они могут быть вставлены в кольца в том виде, в каком они есть.

— Предоставьте нам самим найти для них применение. Итак, я жду вашего ответа. Мы прощаем вам кражу, вы уезжаете куда хотите, да еще получаете десятую часть.

— Но послушайте… — попытался возразить Рихард. — Может… Я думаю, что четверть в крайнем случае… Ведь в конце концов идея принадлежит мне.

— Десятая часть. И решайте немедленно, — вежливо прервала его женщина.

— Ладно, — с сожалением вздохнул чех. — Теперь нам нужно изучить детали. Как действовать и, главное, как уходить. Но, прежде всего, я свожу вас посмотреть на него.

— Я его уже видела.

Чеха окутал ароматный дым.

— Прежде чем обсуждать подобную операцию и встречаться с вами, нужно было убедиться, стоит ли затевать это дело. Это мог сделать только знаток бриллиантов. Теперь я убедилась. Они прекрасны. Это будет лучшее ограбление всех времен.

Затем, повернувшись к нему, она посмотрела на маленькое решетчатое окно аббатства, за которым, под защитой бронированных дверей, находилось «Пражское солнце».

— Так вы его там уже видели? — не удержался он.

Да, — ответила она, по-прежнему глядя на окно. — Я здесь уже четыре дня.

Она держалась прямо, изящно положив затянутые в перчатки руки на камень парапета, повернувшись к нему в профиль. Ее мужественному лицу придавали женственность средней длины незавитые волосы с небольшими серебряными нитями седины.

— И вы позвали меня только сегодня? — упрекнул он ее, пытаясь угадать, из тени какого дерева она так неожиданно появилась, потому что ее появление было для него настоящей неожиданностью.

Он попался как фрайер. Она, должно быть, поджидала его и вышла, лишь убедившись, что он один. Из предусмотрительности.

— Я не хотела беспокоиться по пустякам, — бросила она тоном знатной дамы.

Ударом указательного пальца она отбросила окурок.

— Значит, и Ирэн вернулась четыре дня назад?

— Совершенно верно.

— Но почему она не позвонила мне?

— Она подчинялась моим приказам.

— Вашим приказам? Но она моя любовница, и это я…

— Нет, не вы, — прервала его незнакомка, делая ударение на каждом слове.

— Как это?! — неожиданно разъярился чех.

— Тихо, тихо, — охладила его женщина. — Запомните раз и навсегда — здесь командую я. Во всем.

— Но не моей любовницей все-таки.

— И ей, и вами.

— Но…

Обернувшись, незнакомка смерила его ледяным взглядом.

— Не будем к этому возвращаться, мистер Тубек. У вас нет выбора. Ни в чем. Вам крупно повезло. Если бы наши люди не были столь неловки…

Она замолчала. Вниз по улице проехала бело-зеленая машина, на крыше которой крутилась красная мигалка.

— Легавые, — шепнул чех. — Совершают обход каждые три часа.

— Знаю.

Рихард бросил на нее быстрый взгляд, в котором злость смешивалась с восхищением, затем снова стал наблюдать за полицейской машиной, которая остановилась перед Лоретой. Из автомобиля вышли два агента, хорошо заметные при свете фонаря. Они прошли между двумя белыми колоннами, и немного погодя на втором этаже зажегся свет, за решетчатыми окнами появились тени. Еще через несколько секунд послышался шум закрывавшейся двери, лязг замков и шаги. Наконец, полицейские вышли на улицу, сели в машину и укатили.

— Думаю, начинать надо между двумя и тремя часами ночи, — шепнул Рихард. — Как вы думаете?

Женщина ответила не сразу. Она задумчиво смотрела на огонек в комнате охраны, потом на другой, справа.

— Нет, — ответила она. — Операция начнется днем.

— Однако, мне кажется…

— Я изучила вопрос. Мгновенный налет лучше, чем ночной грабеж. Незадолго до закрытия, то есть до девятнадцати часов. У нас есть четыре минуты. Более чем достаточно, учитывая эффект внезапности.

— А потом?

— Потом все уже предусмотрено.

— Бегство? Убежище?

Незнакомка повернулась, и запах дорогих духов от ее костюма дошел до Рихарда.

— Я же вам сказала — все.

— Я начинаю верить, что вы знаете об этом больше меня! — заявил он.

Она достала из портсигара еще одну сигарету и попросила его:

— Дайте прикурить, пожалуйста.

Он сделал это, злясь на себя за то, что подчинился так быстро.

При свете пламени он заметил на ее лице легкую улыбку.

— Вполне возможно, что я знаю больше вашего, — согласилась она. — Возможно, вы не знаете, что «Пражское солнце» было подарено Черной Лоретской Богоматери графиней Колловраф в 1699 году. А заказала она эту драгоценность двум венским ювелирам — Стинперу и Куперхту, которым она передала шесть тысяч пятьсот бриллиантов, украшавших ее парадное платье.

— Но ведь там всего шесть тысяч двести двадцать два бриллианта, в этом «костехранилище»! — заметил Рихард, довольный тем, что поймал ее на неточности.

— Недостающие двести семьдесят восемь стали гонораром для венцев, — отозвалась она.

— Надо думать, что они оставили себе не самые худшие и здорово на этом нажились, — усмехнулся Рихард.

— Никто ничего не делает бесплатно. Кроме представителей высшей знати и…

— Если бы вас слышал Дюк, он был бы доволен, — сказал Рихард. — Говорят, он на самом деле происходит из этой самой вашей знати.

— Это действительно так, — бросила женщина с оттенком презрения.

— Да что вы о нем знаете? Его никто не знает, кроме Чарли!

— Дюк — это я!

— Что? Как это?

Рихард наклонился, чтобы посмотреть, не смеется ли она над ним.

— Вы шутите? Дюк — мужчина.

— Что вы о нем знаете? Вы и все в Лондоне?

— Но Чарли давал понять, что вы… ну, то есть Дюк, — мужчина.

— Он выполнял приказ.

На загорелом лице чеха было написано изумление.

— Так это вы финансировали все крупнейшие акции последних лет? Значит, это вас газеты называют «Мозг»?

— Пошли, — прервала его женщина. — Нас ждут.

Рихард преградил ей дорогу.

— Вы не ответили, а ведь… но если бы вы были Дюком, вас бы здесь не было. Вы бы отправили Чарли. Или еще кого. Дюк никогда не появляется сам…

Она стала стучать мундштуком по его груди.

— Послушайте, мистер Тубек, не становитесь у меня на пути, если я решила уйти. Что же до моего присутствия здесь, вспомните, что я вам только что сказала. Если дело действительно стоящее, то можно и появиться. Я захотела посмотреть. Даже король захотел бы. Любому захотелось бы. Пошли.

Вместо того чтобы отойти с дороги, чех остался на месте.

— Дюк вы или нет, в любом случае я отдаю должное вашей смелости, — сказал он, — так как вы приехали в страну, враждебную людям вроде вас, и угрожаете мне здесь, в пустынном месте, ночью.

Она вновь легко толкнула его мундштуком в грудь.

— Вы идиот. При малейшем жесте с вашей стороны появился бы ваш друг Иво.

— Кто? Иво? Вы знаете Иво? Что это значит?

Женщина убрала мундштук в сумочку и вздохнула, направляясь к маленькой лестнице, ведущей на улицу к монастырю.

— Все очень просто. Ирэн мне его представила, и через два дня я поняла, как его можно использовать.

— Но не предложили же вы ему войти в дело? — подскочил Рихард. — Он ведь принципиальный!

— Нет таких принципов, от которых не отказываются ради денег, — отозвалась Дюк. — Особенно, если их дает красивая банкирша.

Он усмехнулся, а она остановила его рукой.

— Не думайте, что речь идет обо мне, мистер Тубек. Мне уже сорок, и я не питаю иллюзий на счет моей внешности.

Тут он понял и сжал кулаки.

— Значит, вы воспользовались Ирэн, да?

— Скажем так, она захотела проверить свои чары.

— Грязная…

Дюк остановила его. В ее зеленых глазах зажегся недобрый огонек.

— Вы не дали мне закончить. Я ведь не сказала, что она вам изменила. Жду ваших извинений.

— Ну нет! — возмутился чех. — Вы думаете, что я попадусь на эту удочку, как сопляк?!

Дюк сделала несколько шагов, затем остановилась около дерева и сказала:

— Скажите, мистер Тубек, вы действительно думаете, что незаменимы для выполнения нашего плана? Думаете, что если завтра или дня через три найдут ваш труп, здесь или где-нибудь еще, это нам повредит?

Дюк пожала узкими плечами и трижды включила и выключила карманный фонарик. Тотчас из тени деревьев вышел человек.

— Добрый вечер, Рихард, — спокойно произнес Иво Буриан.

— Значит, это правда? — задохнулся от удивления его друг. — Ты здесь? В деле? О, Иво!

Затем продолжил со злостью:

— А Ирэн? Где она? Так ты меня обманул, подонок? Меня, который…

Он шагнул навстречу другу.

— …который всегда считал тебя единственным порядочным человеком в этом грязном мире.

Они стояли лицом к лицу.

— Успокойся, — посоветовал Иво. — Ирэн…

— Где она?

Не дав ему ответить, Рихард вцепился руками в борта его плохонького пиджака.

— Она ждет вас в «Ялте», — вмешалась Дюк, — и прекратите эти идиотские сцены ревности!

Рихард резко обернулся и столь же яростно завопил:

— Это все из-за вас! Вы виноваты, если…

— Если что? — спросил Иво. — Что ты выдумываешь? Ты заболел.

Рихард вновь перенес внимание на него.

— Да за кого ты меня принимаешь?! Ты был тут с ней четыре дня, мне ничего не сказал и думаешь, что я поверю? Признайся, что переспал с ней! Признавайся, мерзавец!

Иво ударил его по лицу. Без злобы. Потеряв равновесие, Рихард упал и завопил:

— Иво? Ты меня ударил? Ты…

Униженный и злой, он начал искать в брюках нож.

— Довольно, — произнесла своим холодно-вежливым тоном Дюк.

— О! Вы… — продолжал Рихард, представляя, как тело Ирэн прижималось к телу его друга.

Он вскочил на ноги, и в тишине эспланады прозвучал щелчок выскакивающего лезвия.

— Ты с ума сошел, — заметил Иво. — Ты рискуешь привлечь к нам внимание. Ты забываешь о своем положении, нашем деле и о том, в какой стране ты находишься.

— Сколько раз ты с ней спал? — хрипел Рихард, которого сводила с ума мысль, что Ирэн и Иво…

— Хватит, Рихард. Стоп!

Рихард, уже готовый броситься на Иво с ножом, встал как вкопаный. С расстояния меньше метра на него угрожающе смотрело дуло «скорпиона» — великолепного чешского двадцатичетырехзарядного пистолета.

— И извинись перед дамой, — дружески Добавил Иво. — Что касается меня, я понимаю твою ревность и не сержусь на тебя. Но что касается мадам, извинись.

Рихард провел рукой по лбу, потом положил ее на стучавшее, как сумасшедшее, сердце.

— Ну, — повторил Иво уже менее дружелюбно.

Его старый боевой товарищ тяжело вздохнул, повернулся к стоявшей в нескольких шагах женщине и с трудом выдавил, глядя в ее зеленые глаза.

— Сожалею, мадам. Но Ирэн мне очень дорога, и…

— Четыреста двадцать тысяч фунтов тоже были дороги нам, мистер Тубек, — оборвала она его холодным, почти неживым голосом.

Он закусил губу и закрыл нож, которым еще сегодня потрошил карпа, пойманного в тишине и покое.

— Спит ваш друг с вашей любовницей или нет, меня это не касается, — продолжила женщина. — Но не вам учить кого-либо порядочности после того, как вы обманули нас.

Она вставила новую «плэйерс» в мундштук и, словно не замечая, что Рихард прямо кипит от злости, добавила:

— Ведь вы же нас обокрали, а не наоборот. И вы же обратились к нам с предложением, а не мы.

Она подошла, держа в руке сигарету, и он, подавленный ее доводами и исходившим от нее превосходством, дал ей прикурить, злясь на себя за это. Она затянулась, а Иво убрал «скорпион».

— Если я обратилась к вашему другу, — продолжила она, — так только потому, что чех, живущий в стране, может быть нам полезен. Вы должны были догадаться об этом и войти с ним в контакт еще раньше.

— Да мне и в голову не пришло, — признал Рихард, — что полковник запаса Чешской армии может принять подобное предложение!

Зубы женщины сжали мундштук.

— За два миллиона долларов полковник может забыть о своих галунах. Тем более, если он хочет вернуться на Запад.

Иво цинично хохотнул. Рихард с беспокойством посмотрел на него, затем снова взглянул на женщину, которая объяснила:

— Он наиболее важен для успеха нашего плана. За те четыре дня, что я здесь, я много думала. Нам нужно найти способ перейти границу с «Пражским солнцем», и как можно скорее. О том, чтобы оставить драгоценность здесь, не может быть и речи. Тут слишком много полиции.

— И… — заинтересовался Рихард, забыв о ревности при упоминании о «Солнце».

— Вы лучше меня знаете, что границы вашей страны нарушить почти невозможно. По крайней мере, по суше.

— Вы подумали о воде? — удивился Рихард. — Или о воздухе?

«Плэйерс» вспыхнул красным огоньком.

— А о чем бы подумали вы, мистер Тубек? Можно полюбопытствовать?

— Ну, — протянул Рихард. — Нашел бы, наверное, участок границы, который меньше охраняют…

— Может, с Россией? — сыронизировала Дюк. — Или с Венгрией? Или с Польшей? С теми странами, в которые приятно совершить путешествие с «Пражским солнцем» в рюкзаке. С тем самым, описания которого разойдутся повсюду через пять минут после ограбления.

— А Западная Германия? — победно выкрикнул Рихард. — Мне кажется, что это…

— Спасибо, — отрезала Дюк. — Разумеется, эта страна, да еще Австрия наиболее подходящие, но могу поспорить, что эти границы охраняются лучше, чем другие.

— Без сомнения, — признал Рихард. — Однако проход найти можно.

— Какой же?

— Ну… Может, по воде…

— На лодке, вы хотите сказать?

— Ну да.

— Далеко не уедешь, — вмешался Иво. — Последует приказ остановиться, а в случае неповиновения — пулеметная очередь. Все водные пути перекрыты.

— Ты можешь предложить что-нибудь получше? — взорвался Рихард, которому участие друга в этом деле было неприятно.

— Я — нет, но мадам — да, — отозвался Иво. — Идея принадлежит ей.

Рихард вопросительно посмотрел на англичанку, лицо которой освещали луна и огонек «плэйерс».

— Ваш друг сейчас занимается вертолетами, не так ли? Именно вертолет нам и нужен.

— А почему бы и не самолет? — не подумав воскликнул Рихард. — Он быстрее, а по роду своей работы Иво может достать один. По крайней мере, я так думаю.

— А на каком австрийском аэродроме ты собираешься приземлиться? — съехидничал его друг. — Уж не говоря о том, что сразу же после ограбления все аэродромы будут блокированы, а взлетевший без разрешения самолет будет встречен истребителями.

— А вертолет нет? — скептически спросил Рихард.

— Нет, если он взлетит в нескольких километрах от границы, то сможет пересечь ее за несколько минут, — объяснила Дюк. — Вот как все произойдет. В день икс ваш друг будет ждать нас на поле возле Писечек, местечка в четырех километрах от австрийской границы. Мы перелетим на ту сторону, где нас будут ждать. У каждого будут деньги и документы. Мы разъедемся в разные стороны и встретимся в Париже. Я начну подготовку сразу же по возвращении в Лондон.

Рихард с беспокойством следил за англичанкой и другом. Он начал понимать, почему Дюк привлекла к делу Иво, соблазнив его двумя миллионами долларов. Реалистка, она сразу же поняла, какую выгоду можно извлечь из его профессии и связей. Она была права, когда упрекала его за то, что он сам не подумал об этом. Чего ему не хватало, чтобы стать главарем, так это размаха. Тогда как у этой женщины в твиде…

— Ловко придумано, — поздравил он ее против своей воли. — Снимаю шляпу.

Комплимент не разгладил лба Дюк.

— И это еще не все, — сказала она, медленно направляясь к «шкоде» Рихарда и не заботясь, следуют ли они за ней. — Вчера в отеле я слышала разговор туристов о том, что королевские сокровища будут выставлены впервые за двадцать пять лет.

Рихард, шедший справа от нее, быстро обернулся.

— Что вы говорите?

Дюк поднесла сигарету к губам, затянулась и только тогда ответила:

— Да, их выставят в замке Карлштейн по случаю каких-то торжеств, посвященных королю Карлу IV. Состоятся они через две недели. Точнее, двадцать четвертого июля.

— На эти торжества будут приглашены политики, историки, артисты и писатели с Запада, — в свою очередь сказал Иво.

Рихард машинально повернулся к нему. Дюк продолжила:

— Если все получится, я совершу самое блистательное ограбление всех времен. И в стране, мало подходящей для этого.

Рихард почувствовал, что его сердце забилось сильнее, горло пересохло, в груди похолодело. Все неожиданно принимало гигантский размах, становясь чертовски опасным, но дьявольски заманчивым. После «Пражского солнца» — знаменитые реликвии королей Богемии и Моравии, которые, по преданию, стали причиной смерти Гейдриха. Он чувствовал себя растерянным и подавленным широтой и дерзостью плана. Ослепленный планами Дюк, он с огромным вниманием слушал эту необыкновенную женщину, продолжавшую светским тоном:

— Я верю в судьбу и думаю, что она предопределила выставку сокровищ в то время, когда мы здесь. И это после четверти века! Мы используем все, чтобы завладеть ими. Я узнала, что они бесценны как с исторической и художественной точек зрения, так и с ювелирной.

Она бросила окурок, раздавила его ногой и взяла Рихарда под руку.

— Ваша идея, мистер Тубек, была неплоха. Даже великолепна. Но моя еще лучше. Мы попытаемся осуществить величайшее ограбление. Двойное. Попытаемся сделать невозможное.

Рихард открыл рот, вдыхая свежий воздух.

— Но как… Как?..

— Я отвечу вам завтра вечером, когда мы посетим замок, который, как мне сказал ваш друг, открыт для туристов. А теперь вы проводите меня в отель, где вас ждут.

Это напомнило Рихарду об Ирэн, и он поискал глазами своего друга, стоявшего в темноте.

— Разве ты не поедешь с нами?

— Нет, — ответил Иво. — пойду спать. Завтра на рассвете мне надо быть на летном поле. Но в замок я с вами поеду.

Они подошли к «шкоде», взятой Рихардом напрокат.

— Здесь я вас оставлю, — сказал Иво. — Моя машина стоит ниже по улице. — И склонился над затянутой в перчатку рукой англичанки.

— Мадам…

Он дождался, пока Дюк сядет, чтобы подать руку другу, который не слишком охотно пожал ее.

— Ты на меня не сердишься? — спросил он. — Ты думаешь, что Ирэн и я…

Рихард нахмурился и не ответил. Его вновь охватила ревность. Иво молча посмотрел на него, бросил взгляд на Дюк и вдруг обратился на чешском:

— Думаешь, нам это удастся? Ты не боишься, что мы провалимся? Может быть, нам следовало…

Рихард удивился и ответил на том же языке:

— Чего ты болтаешь? Не успев начать, уже дрейфишь: Как отказаться от такого плана? Он даст мне богатство, о котором я не мог и мечтать! Ты не в себе и забываешь, что я могу вернуться в те страны, где привык жить. Признаюсь, что здесь я прижиться не смогу. Слишком все изменилось.

Он внимательно посмотрел на Иво и добавил:

— Ты никогда не нарушал закона, поэтому и нервничаешь.

— Ну да… — вздохнул Иво.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — успокоил его Рихард. — А что касается Ирэн, ты и вправду?..

— Дерьмо!

Эта реплика вызвала улыбку на широком загорелом лице Рихарда, который развернул машину, в то время как его старый друг шел по эспланаде.

Пражане ложатся спать рано — по утрам их ждут заводы и учреждения. Проспект Святого Венцеслава был почти пуст, что придавало особую грусть и поэзию старым домам и конной статуе святого. Тень от нее ложилась на шумно проносящиеся трамваи, влюбленные парочки и постовых. Пражские Елисейские поля — так называют эту улицу. Слишком сильно сказано. Не было неоновых огней, толп перед кинотеатрами и магазинами, бесконечной вереницы машин. Некоторое оживление наблюдалось внизу, у «Ялты» и двух-трех других гостиниц для иностранцев. От них расходились во тьму пустые улицы.

— Мы расстанемся здесь, — сказала Дюк Рихарду, указывая на темный угол метрах в ста от «Ялты».

— Не доверяете? — спросил он, тем не менее подчиняясь.

— Вы лучше меня знаете вашу страну. Не следует, чтобы нас видели вместе, тем более, если этого можно избежать. Завтра встретимся в замке Карлштейн. Иво меня туда проводит.

Она хотела выйти, но он уважительно тронул ее за руку.

— А получу ли я также десять процентов и со второй операции, если она удастся?

Она подавила первую за вечер улыбку, которая молодила ее.

— Аппетит приходит во время еды, не так ли? — заметила она.

— Ну, если оба дела удадутся, мне кажется логичным, если…

— Хорошо, — сказала Дюк. — Кроме того, так и предполагалось. Это поможет вам сохранить Ирэн. Если я правильно ее оценила, у нее острые зубки.

Он усмехнулся. Сейчас при свете витрины он хорошо рассмотрел ее.

Женщина была красива холодной, опасной красотой, что не придавало ей очарования. И все в ней выдавало даму из высшего общества, знатную любительницу риска и авантюр. Она в чем-то похожа на Ирэн, в лучшем. Сумасшедшая? Может быть. Но где граница разума и безумия? В любом случае Рихард уже не сомневался. Это действительно был Дюк, знаменитый мозговой центр лондонских гангстеров. Финансист и тайный их организатор.

— Теперь я уверен, что вы действительно Дюк, — сказал он ей.

Она перестала рассматривать в зеркало заднего обзора свое несколько поблекшее лицо.

— Никогда не будьте до конца в чем-то уверены. Не старайтесь понять слишком много.

Она открыла дверцу и опустила на землю стройную ногу.

— И ради бога! В клубе не говорите о наших планах при свидетелях. Даже по-английски или по-французски. А если заночуете здесь, не забудьте, что в комнатах могут быть микрофоны. На этом — до свидания. До завтра, встретимся в три часа в Карлштейне.

— Скажите…

Она обернулась, на этот раз с раздражением.

— Ну что еще?

— Об Ирэн… Правда, что между ней и Иво ничего не было?

Губы Дюк презрительно скривились.

— Ну а даже если было, что за трагедия? Став миллионером, вы найдете тысячи таких Ирэн. До свидания.

Заместитель министра торговли США, сопровождаемый супругой, расписывался в Золотой книге. Хотя он прибыл как частное лицо, без сопровождения официальных лиц, хранительница была предупреждена о его визите. Эта приятная полная женщина, полиглот, эрудит, буквально влюбленная в знаменитый замок Карлштейн, за который она отвечала, проводила государственного мужа до свода, ведущего к выходу, потом возвратилась к дюжине ожидавших своей очереди туристов. Эти — немцы, датчане, итальянцы — сидели на пронумерованных скамейках во дворе замка, в котором теперь проходили спектакли и концерты классической музыки. В глубине двора, у самой стены, находилась эстрада, обрамлявшая стрельчатую дверь, ведшую в собственно замок. На одной из скамеек сидели Ирэн и Рихард Тубек; казалось, между ними установился мир. Черты его лица были натянуты, под глазами — круги. Она сидела с хитрой улыбкой, одетая так откровенно, что обращала на себя внимание всех туристов мужского пола. Вдали от них, слева, Дюк в светло-коричневом костюме восхищалась пейзажем, открывавшимся между двумя зубцами стены, на которую она поднялась по железной лестнице. Стоявший рядом с ней Иво Буриан показывал реку Берунку, синевшую среди зелени в сотне метров внизу. Построенный в 1348 году среди лесов, на головокружительной высоте, замок позволял наблюдать за округой на десятки километров. Основанный по приказу Карла IV, короля Богемии и императора Германии, чтобы служить надежным хранилищем драгоценностей короны и реликвий, одержимым собирателем которых тот был, замок благополучно пережил столетия, устремляя в небо свои разной высоты башни и крыши аспидного цвета с трубами огромных средневековых каминов.

Когда прошло первое восхищение, Дюк стала осматривать прямоугольные башни, ища слабые места, мысленно отмечая все.

— Вы купите все буклеты, которые здесь продаются, и почтовые открытки тоже, — сказала она. — Значит, вы уверены, что именно в большой башне будут выставлены сокровища?

— Уверен, — ответил Иво. — Сокровища выставят в часовне Святого Креста, которая находится в большой башне.

— Вы никогда не были в ней?

— Публику туда не пускают уже несколько веков. Только в этом году правительство решило…

— Как тут высоко! — перебила его Дюк. Закинув голову, она рассматривала камни старой башни с прорезанными в стене бойницами. Ее взгляд задержался на деревянной раме последнего этажа. — Высоко и великолепно, — добавила она. — Но проникнуть туда нелегко.

— Да… — признал Иво Буриан. — Не меньше ста метров…

Потом он указал на остальных, шедших за хранительницей.

— Экскурсия начинается. Вы пойдете?

Они догнали группу, когда она входила в ворота по навсегда опущенному подъемному мосту. Затем прошли по мощенной камнем внутренней улице, приведшей их в огромный, почти пустой зал, где стояли макеты и несколько статуй. Оттуда прошли еще через несколько залов, уставленных статуями XIII–XIV веков, с потолками из дорогого дерева, украшенными геральдическими символами, со стенами, на которых висели картины с непотускневшими красками. Наконец, поднявшись по каменным ступеням, нагибаясь, чтобы войти в двери, задевая плечами за стены, они дошли до королевской молельни — маленького помещения в готическом стиле, защищенного двумя железными дверями. Здесь король иногда запирался для молитв на несколько дней, а еду и государственные документы ему просовывали в отверстие, пробитое на уровне пола в стене толщиной более чем в полтора метра.

— Сокровища здесь? — мягко спросила Ирэн, охваченная безумной страстью к драгоценностям в комнате, стены которой были украшены полудрагоценными камнями, вставленными в золотую обмазку.

— Не думаю, — буркнул Рихард, ревность которого проснулась после того, как он заметил, что Ирэн и Иво на лестнице обменялись украдкой улыбками.

Она задала вопрос по-французски, и хранительница, пропускавшая посетителей по двое из-за того, что зал был очень узким, устало объяснила:

— Нет, мадемуазель, сокровищ здесь нет. Во всяком случае, их пока еще нет в замке, но, если вы хотите, я могу показать вам место, где они будут выставлены и где, увы, никто не сможет их увидеть.

Она мило улыбнулась и, как бы желая сгладить последние свои слова, добавила:

— Этот вечер зарезервирован для избранных гостей. Поверьте, мне очень жаль.

— А вы их видели? — поинтересовалась Ирэн. — На самом деле?

Она показала купленную Рихардом открытку, на которой были изображены в цвете корона, скипетр и держава.

— Еще нет, — ответила хранительница. — Но, принимая во внимание нынешний случай, думаю, что увижу.

Она дождалась, пока все выйдут, заперла железную дверь и, освещая путь электрическим фонариком, повела группу на верхний этаж по узкой, извивающейся лестнице, напоминавшей о средних веках. На стенах висели картины на религиозные сюжеты, краски которых поблекли.

— Вот здесь, — сказала она, выбрав из связки огромный ключ.

Стоя на лестнице феодальных времен перед освещенной лучом фонарика дверью, укрепленной железом, женщина открыла ее, и все вошли в прихожую с низким потолком, стены которой были тоже покрыты живописью XIV века, но здесь, куда не проникал воздух, краски сохранились лучше. Затем хранительница открыла еще одну дверь, заскрипевшую при этом, наконец, и третью, находившуюся в полуметре от второй. Туристы, толкая друг друга, вглядывались в рассеченную лучом фонарика темноту.

— О! — произнесли несколько человек.

Ирэн не сказала ничего, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот. Она забыла об Иво, к которому, пользуясь тем, что Рихард отстал на лестнице, бесстыдно прижималась. Потом и она восхищенно вскрикнула, потому что хранительница включила свет. И тотчас же в осветившейся часовне Святого Креста раздались новые крики восхищения. Потолок в готическом стиле с пятимиллиметровой позолотой представлял звездное небо с солнцем и луной, обрисованными полудрагоценными камнями красного, зеленого, желтого цветов. На стенах, также украшенных позолотой и драгоценными камнями, были развешаны картины XIV века, с изображением святых, выполненные на дереве. Единственная в мире галерея из двадцати девяти готических картин. После первого момента восхищения туристы вошли туда, где молился со своим двором Карл IV.

— Каждая картина стоит около трех тысяч долларов, — объяснила хранительница. — Как вы видите по белым прямоугольникам, четыре картины отсутствуют. Они находятся на выставке в Монреале.

Дюк слушала рассказ с интересом, Ирэн и Рихард Тубек подошли к решетке, преграждавшей путь в часовню, — препятствие скорее декоративное, так как решетка не доходила до потолка. Хранительница открыла ее без ключа, и взорам туристов предстал стоявший в глубине часовни алтарь, к которому вели три мраморные ступеньки. По бокам золотого распятья стояли шесть канделябров, тоже золоченых, по три с каждой стороны на плите из коричневого мрамора. Здесь в былые времена служили пражские кардиналы. Дальше была пробита глубокая ниша — три метра в ширину, два в длину, закрытая двустворчатой дверью, за которой были видны два ларца, более высокие, чем широкие, чем-то похожие на гробы, на каждом был перламутровый крестик.

— Там находятся кусочки настоящего креста, — сообщила хранительница.

Иво непроизвольно перекрестился, не заметив, что Дюк увидела его движение.

— А сокровища? — Ирэн теряла терпение. Она не понимала, почему эти реликвии находились в таком месте, в этой стране, где стремились уничтожить религию и отказывали людям в праве верить в Бога, в праве, в котором иные нуждаются больше, чем в хлебе.

— Они будут выставлены здесь, — улыбнулась хранительница. — На несколько дней займут место реликвий.

Дюк нагнулась к Рихарду.

— Дайте ей незаметно двадцать долларов.

Женщина взяла доллары, посмотрела и выпрямилась.

Такая сумма… Она улыбнулась Рихарду в знак благодарности.

— Хотите узнать другие детали? — предложила она вскоре.

Тубек взглядом спросил Дюк.

— Да, — сказала она. — Вы не знаете, задолго ли до показа будут привезены сюда сокровища?

— Говорят, что за два дня, — ответила женщина, — но вы знаете, нам ничего точно не известно! Во всяком случае, все будет готово самое позднее накануне. Уже завтра придут обойщики, чтобы натянуть черный бархат, который служит фоном для сокровищ.

— Как бы я хотела на них посмотреть! — воскликнула Ирэн.

— Увы… — ответила хранительница, поворачиваясь к ней.

— Должно быть, их будут сильно охранять? — поинтересовалась немецкая туристка, опередив Дюк, собиравшуюся задать тот же вопрос.

Хранительница, поморщившись, пожала плечами.

— А!.. Вы знаете, в нашей стране… разумеется, будут приняты предосторожности… но настоящая защита — это сам замок. Никто не сможет подняться сюда, минуя охрану внизу.

— А что наверху? — осведомилась Дюк.

— Вообще-то, экскурсия заканчивается здесь, — ответила женщина, — но если вам интересно лезть наверх… Да там не на что смотреть. Только панорама, — добавила она, делая туристам знак отойти от алтаря.

Дюк, подошедшая к молитвенному столику из редкого дерева, инкрустированного перламутровым крестом, и делавшая вид, что интересуется лежащей на нем книгой, на самом деле мысленно фотографировала помещение.

— Кроме железной двери нет никакого другого входа, — констатировал Рихард, подойдя к ней. — Будет трудно.

— Не будем гадать, — шепнула Дюк. — Подождем, пока соберем сведения.

Они вышли вместе со всеми. Когда подошли к первой железной двери, хранительница показала им на отверстие в 35 на 50 сантиметров, справа на потолке, закрытое цветным витражом.

— Через это окошко смотреть могла только королева, — пояснила она. — В часовню кроме короля допускались только князья церкви и знатнейшие вельможи королевства. Службы совершал епископ Пражский.

Дюк задумчиво рассматривала узкое отверстие. Расширить его невозможно, так как пробито оно было в стене толщиной более метра. Но ловкий худощавый мужчина вроде Иво… или решительная женщина… она сама или Ирэн, если… Над этим стоило подумать.

Прежде чем догнать группу, которая пересекла порог и спускалась по винтовой лестнице, Дюк задержала Тубека и огоньком зажигалки указала ему на замок.

— Вы вернетесь сюда, чтобы сделать слепки, и отдадите их Иво, который сделает ключи. Это будет нетрудно в темноте в толпе посетителей. Нам надо собрать побольше козырей.

Они присоединились к остальным в пустом зале у очередной лестницы, широкой и на этот раз деревянной, поднялись по ней в огромное чердачное помещение, залитое светом, проникавшим через угловые сторожевые вышки. Пол, кое-где подновленный, был усыпан мышиным пометом. В одном углу были свалены доски, на куче мусора лежали мешки с гипсом. В левом крыле внимание Дюк привлек каменный камин с королевским гербом. Отойдя от группы, она приблизилась к нему. Это действительно был камин той эпохи! Он мог бы выдержать быка. Дюк не пришлось нагибаться, чтобы увидеть его ход, наполовину забитый вороньими гнездами и пылью веков. Однако через него было видно небо.

«Только бы добраться сюда, — размышляла Дюк, — а потом через королевское окошко спуститься, минуя три железные двери».

Она заметила, что Тубек делает ей знак, и пошла за группой, которую хранительница повела ко второй лестнице со словами:

— Мы поднимемся на самую высокую точку замка, откуда вы сможете увидеть прекрасную панораму, — она заговорщицки улыбнулась Рихарду Тубеку, давшему ей двадцать долларов.

— Это не предусмотрено экскурсией, но, думаю, вам это будет интересно.

Опередив их, она повела группу на второй чердак, еще более широкий, чем первый, но такой же запущенный, с тем же мышиным пометом и той же вековой пылью. Хранительница щелкнула задвижкой, запиравшей деревянные ставни, и распахнула окно, открыв грандиозную, безбрежную панораму.

— О! Как мы высоко! — ошеломленно пробормотал один немец.

— Каким маленьким и далеким все кажется, — подхватил второй, приложив ладонь козырьком ко лбу. — Боже, какое зрелище!..

Дюк тоже посмотрела вниз. Там утопала в зелени деревушка, улочки которой спускались по склону. Она ясно видела красные крыши домов, а за рекой Берункой и лесами — города Варов, Тетин, Тобол к. Желая доставить удовольствие туристам, хранительница, гордясь открывающимся пейзажем, распахнула и остальные окна на чердаке.

— А это что? — полюбопытствовала Ирэн, указывая на огромную лебедку, на катушку которой был намотан трос толщиной в кулак человека.

Хранительница хлопнула в ладоши, подзывая зазевавшихся туристов, и ответила:

— Лебедку установили здесь в XIX веке для того, чтобы рабочие, занятые реставрационными работами, могли поднимать грузы, избегая неудобных лестниц. Хотя она еще в хорошем состоянии, последний раз ею пользовались лет десять назад, когда ремонтировали пол.

— А это? — спросила неутомимая Ирэн, указывая пальцем на люк, находившийся рядом с лебедкой. — Прямоугольник, окованный железом, похожий на старую могилу, одну из тех, какие еще можно видеть на некоторых кладбищах.

— Мы к нему подойдем, — сказала хранительница, улыбаясь нетерпению Ирэн.

Она нагнулась над крышкой люка, взялась за кольцо и без видимых усилий открыла его. Любопытные туристы, наклонившиеся над отверстием, отпрянули в страхе. И было от чего. Под ними была бездна в восемьдесят метров.

— Ух! — выдохнула одна немка, не осмеливаясь больше взглянуть вниз.

— Не наклоняйтесь так низко, — посоветовала хранительница Ирэн и Дюк, стремившимся рассмотреть все получше, особенно второй, у которой при виде лебедки и люка возникла мысль.

— Через этот люк во время осад защитники сбрасывали камни и лили кипящее масло, — продолжала хранительница.

— Я вижу, — произнесла, отходя, Дюк. — Спасибо за вашу любезность. Насколько я поняла, сюда никто не поднимается?

— А на что здесь смотреть, кроме пейзажа? — удивилась хранительница. — Я сделала для вас исключение, так же как делаю это время от времени и для других.

Дюк быстро анализировала. В каждом предприятии есть слабое место. То, что создал один человек, другой может разрушить; на каждый яд есть противоядие. Нет ничего незыблемого и окончательного. Кроме смерти. Главной проблемой для Дюк было, каким способом добраться до подножья этой большой башни… и подняться до люка… затем… Два ловких, решительных, сильных человека, любящие деньги и не боящиеся риска, могли бы это осуществить.

Дюк начала верить, что не напрасно пришла осмотреть все на месте. Теперь она знала — двойное ограбление может осуществиться, самая смелая операция всех времен будет реализована. «Мозг английских гангстеров» начала твердо верить в это. Пока хранительница с помощью Иво закрывала люк, она шепнула Рихарду:

— Когда мы будем уходить, дадите этой женщине еще двадцать долларов. Она их заслужила. А когда вы вернетесь делать слепки, она вас встретит с распростертыми объятиями.

Рихард, бросавший ревнивые взгляды на Ирэн и Иво, тихо спросил:

— У вас появилась идея?

— Дайте, пожалуйста, прикурить, — ушла Дюк от ответа, подставляя мундштук, в который была вставлена «плэйерс».

Рихард быстро выполнил ее просьбу. Слишком быстро, как он сам заметил, но она подавляла его, и он не мог бороться с этим.

Увлекшись подсчетами, которые он записывал в свой блокнот, Чарли Линдсон не обращал внимания на великолепную британскую природу. Он убрал записную книжку, только когда «ролле» бесшумно въехал на территорию поместья Ритфорд. Он не стал дожидаться, пока шофер откроет ему дверцу, и выпрыгнул на крыльцо, охраняемое двумя каменными львами. Его холодно и вежливо встретил дворецкий.

— Ее Светлость леди Ритфорд просила проводить вас прямо в библиотеку, — произнес он. — Угодно ли вам проследовать за мной, сэр?

Они прошли через величественный холл, облицованный черным и белым, на стенах которого висели доспехи — помятые и сверкающие. Открыв тяжелую дубовую дверь, дворецкий отступил, и Чарли Линдсон, заправила игорного бизнеса Лондона, вошел в библиотеку, стены которой были обиты деревом, со стеллажами книг в дорогих переплетах, украшенную картинами, представляющими сцены псовой охоты. Противоположную от двери стену занимал камин, дрова в котором ждали только огня.

— Угодно ли господину что-либо или господин подождет? — осведомился дворецкий, как будто сошедший со страниц романа Агаты Кристи.

— Все нормально, Джеймс, — поблагодарил Чарли Линдсон. — Сообщите Ее Светлости о моем приходе.

Он встал у окна и посмотрел на парк, деревья которою были, казалось, ровесниками Англии. Он увидел, как Джеймс размеренными шагами приблизился к стоявшему в саду столу, за которым пили чай две женщины и двое мужчин. Один из мужчин, согнутый старик, утопавший в подушках, зябко кутал ноги в плед. Джеймс наклонился к одной из женщин, та тотчас поднялась и покинула парк.

Через две минуты она вошла в библиотеку и отпустила Джеймса со словами, вызвавшими на его лице немой упрек, на который она не обратила внимания:

— Идите, Джеймс. Если мистер Линдсон захочет пить, я сама подам ему.

Лакей удалился.

— Рада вас видеть, Чарли. И рада, что все опять наладилось.

Чарли Линдсон, один из опаснейших международных преступников, в своем безукоризненном элегантном костюме, с цветком в петлице, в сверкающей белизной сорочке, галантно поклонился, похожий на джентльмена из Сити.

— Как прошло путешествие, Маргарет? Как страна? Что представляет из себя дело?

Маргарет Ритфорд вставила в мундштук «плэйерс», он дал ей огня, подождал, пока она сядет, и сам уселся в глубокое кожаное кресло.

— Так вот, — начала она. — Рихард Тубек прав. Дело более чем сенсационное. Я правильно сделала, что поехала посмотреть все сама.

— Однако это было неосторожно, — упрекнул Чарли. — Не считая того, что вы раскрылись. Вы ведь, я полагаю, сказали Тубеку, что вы — Дюк.

— Да. Я хотела произвести на него должное впечатление, чтобы дать ему понять, что дело нас заинтересовало и что он должен помочь нам всеми силами.

— Значит, оно такое знаменитое?

— Оно чудесно. То, что нам рассказала эта девчонка Ирэн, может быть, даже преуменьшено. «Пражское солнце» необыкновенно. Едва сойдя с самолета, я пошла посмотреть на него. Несомненно, это одна из красивейших драгоценностей в мире.

— А стоимость такая же, как было сказано?

— Вне всяких сомнений. Даже лучше…

Леди Ритфорд сняла одну ногу с другой и наклонилась над пепельницей, куда стряхнула пепел с «плэйерс», в то время как Чарли Линдсон, потеряв свое обычное хладнокровие, возбужденно спросил ее:

— Лучше? Что может быть лучше восьмидесяти миллионов долларов?

— Другие восемьдесят миллионов, — улыбнулась Дюк, вновь скрещивая свои чуть худощавые ноги, выдававшие ее высокое происхождение. — Сокровища Богемской короны.

Выверенным жестом, означавшим высокую степень самообладания, Чарли вытянул длинную сигару из уже вышедшего из моды платинового портсигара.

— Я плохо понимаю, — признал он, глядя своими серыми глазами с золотыми точками в зеленые глаза леди Ритфорд.

— Все очень просто, — объяснила она. — Мы совершим двойное ограбление: «Пражское солнце» и королевские сокровища. Два сенсационных ограбления в один день. В одной стране.

— Это действительно осуществимо?

— Нужно только подготовиться. Это надо сделать особенно тщательно, не оставив ничего на волю случая. Подойдем к делу как, скажем, к математической задаче. Особое внимание следует уделить уходу. Через два часа после операции все должны быть в безопасности, в Австрии.

Она поднялась, чтобы изложить свои грандиозные планы. Ее доверенное лицо последовал ее примеру.

— Нам потребуется много технических приспособлений и других средств. В Австрии наши люди, мужчины и женщины, замаскированные под туристов, должны будут ждать нас с деньгами, поддельными документами и тому подобным.

— Нас? — подскочил Чарли, внимательно смотревший, как она прохаживается по комнате.

Она повернулась на каблуках туфель голубого цвета, как и платье из тонкого джерси, к нему лицом.

— Да, я участвую в операции.

— Да вы с ума сошли! — Он быстро поправился. — Прошу прощения, но я думаю, что это неосторожно. И потом, что вам делать в этой стране? Ведь не из-за денег же вы туда стремитесь. Вы…

— Я люблю риск, и вам это известно лучше, чем кому-либо, — отрезала она. — И поверьте, игрушки стоят того, чтобы рискнуть ради них жизнью и свободой. Кроме того… — Она села в кресло и закончила: — Мне будет приятно выкрасть их из коммунистической страны. Вы понимаете, почему?

— Но… драгоценности есть драгоценности. Для меня они не имеют политической окраски.

— Для меня имеют. Я хочу показать социалистам, что они, вопреки их пропаганде, так же уязвимы, как и другие. Я хочу доказать им, что у них есть слабости, что их подданные — обыкновенные люди, а не неподкупные роботы, и что их полиция не всесильна.

Он тихо засмеялся.

— Одним словом, вы хотите в некотором смысле преподать им урок?

— Этот урок обойдется им более чем в круглую сумму. Деньги и дополнительный стимул — вот что привлекает меня. Не считая спортивного интереса…, Я рассматриваю это как подвиг. Как рекорд в грабежах.

— Теперь я начинаю понимать, — заметил Чарли, — и хочу принять в деле самое активное участие. Но мной руководят чисто финансовые соображения. Черт! Целое состояние…

— Не возражаю, — ответила Дюк. — Даже напротив. Такой человек, как вы, рядом со мной в таком деле, как это, меня устраивает. Я уже думала об этом. Значит, мы можем включить вас в список участников, который я составляю. Идите посмотрите.

Она встала, взяла с полки книгу, раскрыла ее и, достав из нее листок, протянула его Чарли.

— Уходить будем на вертолете.

Он удивился.

— А как мы его перегоним? Это трудно, чтобы не сказать — невозможно.

Она остановила его, подняв палец.

— Он уже на месте. Поведет его полковник чешской армии.

Она заметила, что удивление Чарли увеличилось.

— Он — друг Тубека. Иво Буриан. Когда Ирэн мне его представила, я сразу поняла, как его использовать.

— Он надежен?

— Он влюблен в Ирэн, только и мечтает убежать с ней… и с несколькими миллионами, разумеется.

— Мне это кажется опасным. Рихард Тубек тоже без ума от нее, и если…

— Успокойтесь, он ничего не знает… А даже… если его подозрения подтвердятся, он ничего не сможет сделать. Прежде всего, это его последний шанс вернуться на Запад с деньгами. Поверьте мне, он не променяет это на девчонку.

Чарли кивнул в знак согласия. Взяв листок и изучив его, он заметил:

— А если этого Иво убьют во время операции, вы подумали, кем его заменить?

— Разумеется, — ответила она, — второго пилота найдете вы. Мне нужен грабитель, способный управлять вертолетом и не подверженный помрачениям рассудка.

Он снова тихо засмеялся.

— В делах такого масштаба можно и спятить.

— Я не это имела в виду. Королевские сокровища будут выставлены в башне высотой в сотню метров. Ему придется спускаться с драгоценностями.

— А как он попадет в эту башню?

— Влезет по веревке, которую я ему сброшу.

— Вы?

— Да. Я буду уже на месте. Меня там закроют накануне.

— Но это безумие!

— Да что вы об этом знаете? Вы ведь не видели местности. Иногда кажущееся сложным при детальном рассмотрении оказывается простым. Если я буду там, так только потому, что нам нужен худой человек, способный влезть в королевское окошко.

— Королевское окошко?

— Я вам объясню позднее. С этим окошком мы избавлены от необходимости открывать двери, если Тубеку не удастся изготовить ключи. Или же если они будут плохо подходить, что возможно, принимая во внимание, в каких условиях делались слепки. Когда мы будем там, нельзя терять ни минуты.

— Понимаю, — заметил Чарли, доставая новую сигару. — Но вы действуете нахрапом.

Она улыбнулась, как будто услышала комплимент.

— Я люблю риск ради риска. Он делает жизнь интереснее. Но я предусмотрела и то, что меня заменят, если я не смогу действовать. Это будет Ирэн. Кстати, постарайтесь, чтобы ваш пилот говорил по-французски. Там хорошо относятся к деголлевцам. Это необязательно, но данная деталь может нам помочь. Мне бы также хотелось, чтобы он имел навыки альпиниста. Короче, нужен атлет. Как думаете, найдется такой среди ваших людей?

— Вы хотите, чтобы он был из местных?

— Отнюдь. Меня мало интересует его национальность. Ищите, где вам угодно.

— О’кей, — ответил он. — Отправлюсь на поиски сегодня же вечером. Налетчик, пилот и акробат в одном лице. Такие на дороге не валяются. Когда операция?

— Через двенадцать дней. Вам нельзя терять ни минуты. Найдите еще одного налетчика. Пусть у него не будет достоинств первого, ничего. Но если будут — тем лучше. Каждый из нас должен будет сыграть двойную роль.

— Нас будет много?

Она взяла листок и ответила:

— На нынешний момент семь или восемь. Я еще буду изучать этот вопрос и сообщу вам все необходимое. Также нам понадобится снаряжение, список которого я вам предоставлю.

Говоря это, она подошла к окну, и ее взгляд задержался на закутанном человеке, сидевшем в кресле в саду.

— Кажется, состояние герцога не слишком улучшилось, — констатировал подошедший к ней Чарли.

— Вам его жаль?

Он усмехнулся. Дюк прервала его смех голосом, в котором звучали светские нотки.

— Если да, то напрасно. В свои восемьдесят лет он умрет спокойно, чего я ему от всей души желаю. Этот эгоист признает только себя, делает все только для себя.

Она постучала по стеклу мундштуком и продолжала с презрением:

— Лорд Ритфорд. Достопочтенный лорд Ритфорд. Самая большая сволочь Соединенного Королевства. Тот, кто промотал мое приданое, а также состояние моих идиотов-родителей, которые даже не осмеливались посещать поместье, такое сильное впечатление производил на них Его Светлость. Его Светлость играл на бирже… сначала на мои деньги, потом на немногие оставшиеся у него земли.

— Которые вы выкупили!

Она перестала стучать мундштуком по стеклу и повернулась к Чарли.

— С вашей помощью.

— Нет, нет, — ответил он. — Я только подчинялся вашим приказам. Например, при краже драгоценностей Мак-Логганов, кузенов герцога. Это была тогда моя специальность, но я никогда не летал высоко. Уже пятнадцать лет, — задумчиво проронил он.

— С тех пор мы вместе прошли долгую дорогу, — ответила она. — Вы проявили себя прекрасным организатором.

— С вашими советами.

— Вернули герцогу его былое состояние и удесятерили мое.

Он заговорщицки улыбнулся.

— Да, но пользоваться им он не может. Вы ведь не даете ему играть на бирже или ипподроме.

— Я даю ему возможность жить, — сухо заметила она, — жить в той роскоши, к которой он привык. Он так этому рад, что даже никогда не пытался узнать, откуда появились деньги. Он просто живет. Для себя. Он — подлец.

Маргарет отошла от стекла, бросив последний презрительный взгляд на старика, обсасывавшего пирожное, и добавила:

— Муж дал мне прекрасный урок. Я решила никогда больше не нуждаться в деньгах и никогда не доверять мужчинам.

Она неожиданно подняла руку.

— Скорее отправляйтесь на поиски, Чарли.

Чарли удержал ее пальцы.

— Маргарет…

— Нет, нет, — ответила она, мягко высвободив руку; — Я уже говорила вам, что, если бы между нами не было герцога, может быть… Но я хочу остаться леди Ритфорд, хотя бы только для себя… Может, это глупо.

Однако прошло пятнадцать лет… с того вечера, когда мы впервые встретились в Сохо.

— Счет оплачен, Чарли.

— Вы не любите мужчин, Маргарет, так ведь?

Она улыбнулась, открывая ему дверь.

— Возможно. Но и это из-за герцога. Нас разделяло более сорока лет, когда в ночь нашей свадьбы… он был омерзителен. Как и всегда. Бай-бай, Чарли.

Они обменялись дружеским взглядом, в котором проскальзывало сожаление.

— Бай-бай, Маргарет, — прошептал он, выйдя в дверь.

Она слушала, как затихают его шаги, потом вставила «плэйерс» в мундштук и посмотрела в сад, где лорд Ритфорд хихикал, пока Джеймс накладывал ему в чашку чая сахар.

Как и вся столица, дом номер 36 на Орфевр почти опустел. Поднимаясь по лестнице здания уголовной полиции, старший комиссар Ален Ле Гофф, начальник бригады по борьбе с организованной преступностью, встретил нескольких инспекторов. По мере того как он поднимался, он яснее слышал удары молотком и скрип пилы. Дело в том, что в старом здании шел ремонт! Давно начатые работы приносили массу неудобств, много шума и запах краски.

На верхнем этаже Ле Гофф открыл дверь своего кабинета, бросил на стол газету и привычным жестом закурил первую за день голубую «голуаз». Потом, посмотрев через форточку на крыши Парижа, освещенные летним солнцем, прошел через кабинет своего помощника, который был в отпуске, и вошел к Сериски — офицеру, временно исполняющему обязанности помощника. При его появлении Сериски и два сотрудника из отдела документации вскочили и произнесли: «Доброе утро, патрон». Ле Гофф сделал им знак садиться.

— Ничего новенького? — небрежно спросил он. — О Пьеро Заике и его шайке по-прежнему ничего?

Сериски отложил рапорт, который изучал.

— Нет. За те восемь дней, что мы за ними следили, они не делали ничего. Правда, имели многочисленные контакты. У меня предчувствие, что они хотят шарахнуть в конце месяца зарплату завода в Вильжюифе. Тридцать первого будет двойная сумма, из-за отпускных за август.

— А в остальном?

Офицер поморщился.

— Текущие дела. Всякая чепуха. Поганая работенка.

Он намекал на налеты, с которыми возился, заменяя ушедших в отпуск.

— Однако… — добавил он, — это может быть интересно. Речь идет о Жюрассьене.

В глазах Ле Гоффа мелькнула и быстро погасла молния.

Офицер, нагнувшись, читал рапорт, переводя написанное на разговорный язык. Затем резко поднял голову.

— Когда я узнал о пребывании здесь Жюстена Пурселя, именуемого Жюрассьеном, известного налетчика, я посадил ему на хвост группу. Нам необходимо знать, насколько опасен этот человек. Так вот, мы пасли его день и ночь по новой системе.

— Вы считаете, что он что-то готовит? — быстро спросил Ле Гофф, глядя на печатавшего на машинке офицера.

— Здесь — нет, — ответил Сериски, — но где-то в другом месте — возможно. Мы перехватили телефонный разговор между отелем, где остановился Жюрассьен, и баром на улице Жермен Пилон.

— С кем?

— С Туссеном Корсиканцем.

— Который связан с Лондоном?

— Именно. Речь шла как раз о Лондоне, насколько мы поняли. Туссен предлагал Жюрассьену какую-то невероятную операцию. Бесподобную. Мечту любого налетчика. Миллионы.

Беззаботность начальника бригады по борьбе с организованной преступностью окончательно исчезла. Он забеспокоился, вспомнив головокружительное ограбление в Англии.

— В Англии? В таком случае, надо сообщить Ярду.

В поросших рыжеватыми волосами руках Сериски зашуршали бумаги.

— На этот счет у нас нет никаких сведений. Корсиканец не уточнял.

— Продолжать подслушивание!

— Мы его и не прекращали, — уверил офицер. — Может быть, скоро что-нибудь узнаем. Они договорились встретиться в три часа, в номере Жюрассьена. Отель «Пергола», улица Бьевр.

— Надо постараться занять соседний номер! — бросил Ле Гофф.

Сериски изобразил успокаивающую улыбку. Увидев ее, Ле Гофф заметил:

— Насколько я понимаю, все уже сделано?

— Мне удалось занять соседний номер, — объяснил Сериски. — К счастью, он был свободен. Парни из гостиничного отдела сообщили мне номер комнаты Жюрассьена, а я сделал остальное.

— Вы обдумали, как установить подслушивающую аппаратуру?

По радостному огоньку в обычно строгих глазах Сериски Ле Гофф понял, что задал вопрос риторический.

— Ровно в десять к Жюрассьену явятся сантехники проверять батарею отопления. Дирекция в курсе.

— Хорошо, — одобрил Ле Гофф, бросил окурок в форточку и повернулся к собеседнику.

— В отеле будем подслушивать вы и я. Может, стряхнем отпускную лень.

Затем, вновь взглянув на залитые солнечным светом крыши Парижа, добавил:

— Когда я думаю, что коллеги из уголовки, нравов и наркотиков купаются в море, а мы…

За его спиной раздались сдержанные смешки. Парни в бригаде не были глупцами и хорошо знали своего шефа. Ради задержания опасного преступника, ради интересного дела, Ален ле Гофф готов был пожертвовать ежегодной поездкой в свою любимую Бретань. Профессия у него в крови, о делах он думал днем и ночью. Он был одним из самых упрямых охотников за преступниками.

— В любом случае, даже если бы не оказалось рядом свободного номера, мы могли бы их услышать, — сообщил Сериски, вернувшийся к своим бумагам. — Нам тут принесли самый новый микропередатчик. И самый дорогой.

Ле Гофф снова повернулся к подчиненному.

— Значит, подбрасывают нам новинки?

— Ха, ну да! — признал помощник. — Микрофон размером не больше спичечного коробка можно спрятать куда угодно, даже в мебель. А передает он на расстояние, в среднем, пятьсот метров.

— А стоит?

— Шестьсот тысяч старыми, — сообщил Сериски. — Снабженцы позаботились, чтобы я дал расписку. Щедры, но не расточительны.

— Ваши «сантехники» заинтересованы в том, чтобы не потерять его, — заметил Ле Гофф, взяв со стола трость с выкидным лезвием. — Ваша, Сериски?

— Да, патрон. Хочу сравняться с Майской Мухой.

— Желаю вам этого, — ответил Ле Гофф, положив трость на место.

Потом, прежде чем уйти, заметил:

— Будем надеяться, что Жюрассьен не доставит нам столько же забот, сколько Майская Муха.

— Будем надеяться, — вздохнул Сериски, мечтательно разглядывая трость.

Он даже не заметил, что его начальник ушел. В мечтах он уже видел себя на берегу реки, по щиколотку в траве, высокой и влажной, с трубкой в зубах, а в ручье охлаждается бутылка мюскаде.

Номер был вполне комфортабельным, стены оклеены зелеными обоями, мебель из светлого дерева, оборудованная по последнему слову ванная комната. На низком столике рядом со стаканами с пивом и телефоном стоял приемник. Усевшись в кресле, Ле Гофф и его помощники ждали с тем безграничным мрачным терпением, которое характерно для охотников за преступниками. Телефон зазвонил, когда Ле Гофф доставал «голуаз». Он остановился и посмотрел на Сериски. Тот был краток.

— О’кей, — сказал помощник и положил трубку.

Отвечая на немой вопрос начальника, он объяснил:

— Из машины. Туссен оставил свой автомобиль недалеко от гостиницы. Будет здесь через несколько минут.

Его палец указывал на стену, из-за которой не доносилось никаких звуков. Ле Гофф кивнул в знак согласия и зажег спичку. Они вновь замолчали. В их молчании чувствовалась напряженность. Им нечего было сказать друг другу. Люди их профессии говорят мало, они действуют. Через некоторое время в приемнике послышались шумы: звонок в дверь, шаги, звук открывающейся двери. Затем голоса.

— …ет, Туссен. Мы не виделись целую вечность.

— С Клерво, кажется, — заметил другой, с поющим акцентом, тогда как в голосе первого слышались нотки деревенского говора. — Четыре года.

— Точно, — сказал первый, как поняли полицейские, Жюрассьен.

Они не могли спутать акценты. Если слушая корсиканца представлялись аперитив, игра в шары, солнце, то голос Жюрассьена вызывал ассоциации с суровым климатом, мощью гор, тяжестью шагов на снегу и неутомимостью.

— Я решил, что лучше прийти сюда и все тебе объяснить, — сказал корсиканец. — Невероятное дело. Обалденное!

Ле Гофф осторожно подстроил приемник, потому что к звуку примешивался посторонний шум. Голоса зазвучали четче. Как будто бандиты сидели рядом с полицейскими за кружкой пива.

— Я тебя слушаю, — произнес Жюрассьен.

Он, должно быть, сел в кресло, потому что послышался скрип сиденья.

— Так вот, — взял слово корсиканец. — Речь идет о работе в Чехословакии. В Праге.

— Ты шутишь?

Судя по восклицанию Жюрассьена, новость ошеломила не только полицейских.

— Ничуть, — ответил корсиканец. — Ты можешь поиметь пятьсот миллионов старыми. А может, в два раза больше.

— Шутишь?!

Удивление Жюрассьена росло — такие невероятные цифры…

— Да, да, может, и в два раза больше, — подтвердил корсиканец, — они дали мне понять…

— Кто?

— Ростбифы[1]. Это они затевают дело.

— Я их знаю?

— Нет, не думаю. В любом случае, я не могу тебе ничего больше сказать, пока не услышу «да».

— Я не могу сказать «да» неизвестно кому, — ответил другой. — Не хочу пачкаться, не зная, на кого и с кем я работаю. Тем более в этой дыре — Праге.

— Мне разрешили назвать тебе одно имя. Ты его знаешь — Тубек.

— Чех? Тот, у которого я был вышибалой в клубе в Лондоне, когда был в бегах? Сказать по правде, я его видел только издали! Он меня не знает.

— В любом случае он будет там, — сказал корсиканец. — Он все и задумал. Он слинял после того, как замочил одного легавого. Янки.

— Тут у нас ходили слухи, что его хотели пришить в Париже, — недоверчиво произнес Жюрассьен. — Ты в курсе?

В приемнике, к которому полицейские наклонились так, что чуть не соприкасались головами, послышался циничный смех.

— Я-то? В курсе, — объяснил Туссен. — Я знаю тех, кто там работал.

— И промазали! Стрелки хреновы! Новое поколение, готов поспорить…

— Не все же могут стрелять, как ты: быстро и метко! — хохотнул корсиканец.

— Можно узнать, почему его хотели прикончить?

— Он наколол английских гангстеров.

— И опять у них в доверии? — удивился Жюрассьен. — Чокнутые.

В приемнике ясно послышался щелчок зажигалки. Поющий голос объяснил:

— Да. Его простили в обмен на это дело. Такое оно крупное.

— А почему зовут меня? У них там, в Лондоне, есть отличные налетчики!

В его удивлении проскальзывали нотки свойственного горцам недоверия, выработавшегося за многие поколения у крестьян, привыкших защищать свои земли.

— Налетчики есть, альпинистов нет, — уточнил корсиканец. — Кроме того, ты служил в горно-стрелковых частях и, кажется, водил вертолет. Им это тоже подходит.

— Точно, — подтвердил Жюрассьен.

Он заинтересовался делом. И не только он. Полицейские дрожали от нетерпения.

— Если ты согласен, — продолжал корсиканец, — дашь мне фотокарточки на документы. Я сделаю паспорт для Праги. Но решай сразу. Это срочно.

Установившуюся тишину нарушало только сопение обоих бандитов. Наклонившиеся над приемником полицейские, затаившись, ждали. Наконец горец произнес:

— Я согласен. Объясни.

Приемник содрогнулся от вздоха облегчения. Судя по силе этого звука, корсиканец, в случае успеха миссии, получал приличную сумму.

— Все просто, — произнес он. — Я принесу тебе бумаги, и 22 июля ты отправишься в Прагу. Там, на месте, они войдут с тобой в контакт. Усек?

— Усек. Но пока я буду ждать, надо бы…

В приемнике опять послышался циничный смешок.

— Все предусмотрено. Вот миллион старыми, чтобы скрасить тебе ожидание.

Полицейские ясно услышали шлепок упавшей на стол пачки купюр.

— Теперь я обрываюсь, — сказал тот же голос. — В паспорте ты будешь называться Жюстен Парфэ. Ты не против? Они сочли это остроумным. И я тоже, — добавил он, смеясь от чистого сердца.

— У них полно юмора, — невозмутимо ответил Жюрассьен. — Возьми мои фотографии. А оружие? Они достанут?

— Они сделают все как надо. Ни о чем не беспокойся. Ну, чао!..

Коротким движением Ле Гофф выключил приемник и показал на телефон:

— Скорее, Сериски. В первую очередь свяжись с группой в машине. Пусть они возьмут корсиканца, когда он будет выходить. Но без шума. А мы…

Он не договорил, чтобы не мешать своему помощнику выполнять приказ.

— Красный — центру. Красный — центру.

Щелчок. После короткого ожидания:

— Предупредите Синего. Он может брать объект. Конец. Подтвердите прием.

Едва он положил трубку на рычаг, как Ле Гофф снова включил приемник, чтобы послушать, что происходит в соседней комнате. Хлопнула дверь, потом скрипнул матрас. Должно быть, Жюрассьен лег на кровать. Лоб Ле Гоффа прорезала морщина. Сериски ждал его приказов.

— Надо сообщить Ярду и Интерполу, — заявил наконец начальник бригады. — Тубек нас не касается. Этим грабежом в Праге займется Интерпол. Они сообщат туда, и Тубека возьмут. А Лондон займется организаторами.

— А мы — корсиканцем и Жюрассьеном?

— А мы — корсиканцем и Жюрассьеном, — с сожалением повторил Ле Гофф, снимая трубку телефона. — Я знаю, о чем вы подумали, Сериски. Было бы здорово, если бы мы смогли довести дело до конца и взять их всех с поличным, но, увы… Прага — не Париж.

Он набрал номер и произнес:

— Уголовную полицию. Соедините меня с директором.

Закрыв рукой микрофон трубки, заметил:

— К счастью, он еще не уехал в отпуск. Хочу поставить его в известность, прежде чем связаться с Ярдом. Он решит.

Затем, не отводя глаз от приемника, из которого доносился храп, и прижимая к уху трубку, он закурил «голуаз» и закашлялся.

Секретарь почтительно раскрыл дверь кабинета начальника уголовной полиции.

— Да? — спросил тот.

Секретарь объявил:

— Старший комиссар Ле Гофф, господин директор.

— Пусть войдет, Бертран, — приказал тот.

Бертран отступил и тщательно закрыл дверь за одетым в летний костюм Ле Гоффом.

В кабинете, кроме директора, сидели еще двое, вставшие при появлении комиссара.

— Старший инспектор Уилсрик из Скотланд Ярда, — представил начальник полиции по-французски.

Ален Ле Гофф церемонно пожал руку, протянутую ему английским коллегой — широкоплечим рыжим мужчиной с тяжелой челюстью.

— Специальный агент Финансового управления США Майк Копполано, — представил директор второго незнакомца.

Ле Гофф пожал его большую руку.

— Рад познакомиться, — улыбнулся он высокому блондину атлетического сложения, показавшему в ответной улыбке ослепительно белые зубы.

— По взаимному соглашению между нашими министерствами, — начал директор, когда все сели, — мы отказываемся от ведения дела о «Пражском солнце» в пользу месье Копполано.

Ален Ле Гофф бросил удивленный взгляд на высокого американца, а директор тем временем продолжал:

— Эта история может показаться вам очень сложной, Ле Гофф. На самом деле она совершенно ясна. Я предлагаю месье Копполано самому рассказать ее вам.

Начальник бригады по борьбе с организованной преступностью посмотрел на повернувшегося к нему американца — коротко остриженные волосы, волевой подбородок, голубые глаза, развитая мускулатура без намека на жир. «Упрям, — подумал комиссар, знавший таких людей. — Честный полицейский. Должно быть, очень опасен для преступников».

— Прежде всего, позвольте мне поблагодарить вас, — начал Майк Копполано, обращаясь к Ле Гоффу. — Без вас мы бы никогда не узнали, где скрывается Рихард Тубек, поймать которого мы хотим любой ценой. Особенно я.

Брови Ле Гоффа удивленно поднялись.

— Том О’Банниен, американский агент, убитый Тубеком, был моим лучшим другом, — объяснил Майк немного дрогнувшим голосом. — Он был больше чем просто другом.

Он достал пачку своих любимых сигарет «кэмел», предложил всем присутствующим и закурил сам, чтобы не дать своим чувствам вырваться при свидетелях. Но это было сложно. Смерть Тома, о которой он узнал в Нью-Йорке, ошеломила его и Конни, его жену. Том? Тот, с кем он столько раз рисковал, кто присутствовал при кончине Луи Копполано, его приемного отца. Чтобы вырастить его, Майка, и дать ему образование, отец связался с гангстерами, друзьями своей юности, прошедшей в Браунсвилле. Том, частица тела и души Майка, которую Тубек… в Лондоне… в упор… не дав ни малейшего шанса.

Он получил от своего начальника на Уорик-стрит, 201, где размещаются таможня и финансовое управление США, разрешение помочь Ярду в расследовании. Они были готовы уже отказаться от участия в нем, как вдруг уголовная полиция Парижа…

Ален Ле Гофф, не перестававший изучать американца, произнес:

— Кажется, я начинаю понимать. Вам нужен Тубек.

— Мне нужен Тубек!

Ответ Майка прозвучал как окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. Ле Гофф кивком головы одобрил его слова, солидаризируясь с американцем. Полицейские всегда поступают так, забывая о профессиональной зависти, когда речь идет о гибели одного из них. В таких случаях их беспощадность и жажда мести означают спасение в будущем кого-то другого, всех их, из какой бы страны они ни были. Специальный агент выпустил из ноздрей серый дым и продолжил:

— Единственный способ получить его — поехать туда.

Ле Гофф сделал жест, на который американец ответил:

— Я знаю. Вы скажете, что, задействовав Интерпол, я могу заполучить Тубека! Но кто мне поручится, что они согласятся выдать его? Он ведь чех, не забывайте об этом. А если он останется там, он никогда не получит того, что заслуживает за убийство моего друга.

Когда Майк произносил эти слова, его глаза из голубых стали серыми.

— Я хочу привезти его сюда, чтобы он полностью заплатил по счету, — продолжал он. — Меня поддерживают коллеги из Ярда, да и мой шеф, хотя и с трудом, но дал согласие.

Майк повернулся к англичанину, подтвердившему правоту его слов.

— В Лондоне он заплатит за все, — сказал Майк, — но сначала его нужно туда доставить.

— Вы хотите сказать, что собираетесь выкрасть его? — спокойно осведомился Ле Гофф, как будто это было в порядке вещей.

— Не только, — заявил Майк, — я хочу привезти его и одновременно взять с поличным банду Дюка.

— Приняв участие в ограблении? — заинтересовался Ле Гофф, в глазах которого вспыхнул огонек.

— Именно, — улыбнулся Майк.

— Месье Копполано хочет занять место Жюрассьена, — вставил директор. — Поэтому он здесь, и поэтому я велел пригласить вас, Ле Гофф.

Тот тихо свистнул. Теперь он понял, почему ему приказали поместить Жюрассьена в секретную камеру в Санте, а корсиканца — во Фрэн. Американец рискует, внедряясь в банду. Впрочем, такая у них работа. Если бы было надо, Ле Гофф действовал бы так же.

— И, разумеется, если у вас там случатся неприятности, никто вас не прикроет? — спросил он.

— Разумеется, — ответил за Майка англичанин. — Ни наши правительства, ни Интерпол в подобном случае вмешаться не смогут. В случае чего — никто ничем не поможет нашему другу, который к тому же не имеет права раскрыться, сказав, что он — секретный агент. Он должен будет покориться обстоятельствам, какими бы они ни оказались. Он, разумеется, согласен.

— Я знаю, на что иду, — сказал Майк. — И никогда не устану благодарить вас за участие.

Директор взял со стола карточки для документов и протянул их Ле Гоффу.

— Вы займетесь тем, чтобы наш американский друг получил французский паспорт на имя Жюстена Парфэ.

Ле Гофф кивнул, разглядывая фотографии американца. Он перевернул одну из них и увидел, что сделана она была французским фотографом. Мысленно он похвалил секретного агента за предусмотрительность. Он ничего не оставил без внимания.

— Одну вы отправите, как было условлено, Чарли Линдсону, — сказал директор, — по адресу, найденному в бумагах корсиканца.

— Не премину, — согласился Ле Гофф. — Это гарантия. Они возьмут ее с собой в Прагу, чтобы проверить, действительно ли вы — Жюрассьен, — добавил он, повернувшись к Майку. — А вы действительно занимались альпинизмом?

— Мне очень нравится этот спорт, — улыбнулся тот. — Я знаю, что это было одним из условий, поэтому они остановили свой выбор на Жюрассьене.

Начальник бригады улыбнулся в свою очередь.

— Значит, голова не закружится?

— Нет, — ответил агент, открывая в улыбке великолепные зубы.

— А вы сказали ему о другой профессии, из-за которой выбрали Жюрассьена, господин директор? — осведомился Ле Гофф.

— Вы намекаете на его пилотское удостоверение?

— Именно, господин директор.

— Я ему говорил, — успокоил начальник уголовной полиции, — и добился, чтобы его здесь подучили пилотировать вертолет. Кроме того, поручаю вам собрать все, относящееся к Жюрассьену: его жизнь, прошлое, приговоры, связи, привязанности, и так далее, и тому подобное. Чтобы он совершенно вжился в роль этого бандита. На всякий случай, если они станут его об этом расспрашивать. Нельзя ничем пренебрегать.

— Вряд ли они проявят такое любопытство, — заметил Ле Гофф. — Они полностью доверяют корсиканцу и не могут знать, что мы владеем их секретом. Тем не менее, осторожность не помешает.

— Мне не нужно советовать вам сохранять тайну, Ле Гофф, — заметил директор, поднимаясь. — Оставляю на вас нашего друга, которому нельзя терять времени. Он должен 22-го быть в Праге. Мне бы также хотелось, чтобы вы с ним не показывались на людях, даже здесь, чтобы избежать утечки информации.

— Если он хочет, то может пожить у меня в Шату, — предложил Ле Гофф. — Моя мать и жена будут рады.

Директор уголовной полиции посмотрел на Майка, тоже вставшего.

— Я очень польщен и принимаю предложение, — улыбнулся американский агент.

— В таком случае, — сказал директор, — вопрос улажен.

Потом, протянув ему руку:

— Думаю, мы не увидимся до вашего отъезда, месье Копполано. Хочу пожелать вам удачи.

— Помогите нам поймать Дюка и его банду, — вставил англичанин. — Вы сделаете хорошее дело.

— И отомщу за Тома, — прошептал Майк, пожимая руку работнику Ярда.

Потом он присоединился к начальнику бригады по борьбе с организованной преступностью, ждавшему его в коридоре на первом этаже, за стеклянной будкой, в которой сидел привратник, из-за жары расстегнувший ворот сорочки.

Выйдя из такси, Дюк оказалась на бесконечно длинной эспланаде, на которой находился цирк-шапито Буша — знаменитый цирк из Восточной Германии. С другой стороны гигантского проспекта Обранку Миру поднимались трибуны спортивного стадиона «Соколово». Герцогиня Ритфорд, ступая по гравию своими замшевыми туфлями спортивного фасона, направилась к крытому фургону — кассе, где продавались билеты на представление в цирке зверей. Когда она подошла, Чарли, выйдя из «мерседеса», набитого рыболовными снастями и всем необходимым для туризма, присоединился к ней; оба встали в очередь за туристами, машины которых, с номерами всех стран Европы, стояли вдалеке. Красота Чехословакии, прелесть нового места начинали привлекать отпускников разного достатка. Получив билеты, англичане прошли контроль и направились прямо к клеткам хищников, чье местонахождение легко угадывалось по рычанию и характерному запаху.

— Питер? — поинтересовалась Дюк, изящная и элегантная в коричневом платье из тонкого джерси.

— Приедет вечером с «дэ-эс», — ответил Чарли Линдсон, тоже одетый в костюм спортивного стиля.

— На границе не было неприятностей?

— Никаких. Они только удивились, что все эти удочки и палатки нужны мне одному. Но я объяснил, что жду свою семью, которая прилетит на самолете, и что я не могу спать в гостиницах.

— Хорошо. Снаряжение, оружие с вами?

— Да, да, — утвердительно ответил Чарли. — Теперь я хотел бы знать, зачем вы привели меня сюда.

— Чтобы увидеть Тубека. Он должен ждать нас у клетки с пантерами. Когда мы с ним говорили по телефону, мне показалось, что он не в себе. Потому-то я и захотела, чтобы вы были рядом. Мы больше не можем терять время на принятие решений. Теперь дорог каждый час.

— Смотрите! Я вижу его внизу, — сказал Чарли, кивнув головой.

Повернувшись к ним спиной, Рихард Тубек, казалось, разглядывал черных животных с блестящей шерстью, непрерывно ходивших по своим клеткам в двух шагах от него. Десять хищников с Явы, по два в каждой клетке.

— Привет, Рихард, — произнес Чарли, облокачиваясь на поручень.

Чех резко обернулся.

— О!.. — удивленно произнес он. — Добрый вечер, Чарли! Я не ожидал…

Серые с золотистыми крапинками глаза главаря лондонских гангстеров на секунду встретились с глазами чеха.

— Тебе повезло, Рихард. Ты обманул нас, и до сих пор жив.

Чех повернулся к Дюк, взглядом моля о поддержке.

— Да, ему повезло, — произнесла она. — Повезло, потому что вы, Чарли, наняли неловких убийц.

— Давайте не будем говорить об этом, — прошептал Тубек, чувствовавший себя неуютно. — Раз вы здесь, значит, вы простили.

Чарли Линдсон протянул ему одну из своих длинных сигар.

— Ты силен! Мы бы никогда не додумались искать тебя здесь.

— Его сила заключена в желании выжить, — заметила Дюк, делавшая вид, что интересуется хищниками. — Как и все трусы, он гениален, когда речь идет о его шкуре.

— Нет, но… — возмутился чех без особого убеждения.

— Заткнись, — беззлобно оборвал его Чарли. — И поблагодари себя за мысль о «Пражском солнце».

В конце коридора появился служитель цирка с кусками мяса в руках. Это был человек германского типа, плотный блондин, одежда и обувь которого были сильно поношены. Дюк указала Тубеку на него:

— Вы сделали то, что я просила относительно него?

— Да, я с ним говорил. Трижды. В последний раз я повел его выпить.

— И?..

— Он дал мне понять, что за десять тысяч долларов он готов на все.

— Вы дадите ему сто тысяч.

— Что?! — подскочил чех, подумавший, что плохо расслышал.

— Сто тысяч! — повторила Дюк. — Вы отдадите ему деньги двадцать второго, во второй половине дня.

Служитель, насадив один из кусков мяса на специальную пику, просунул ее через прутья решетки, и пантеры с урчанием бросились на еду.

— А сейчас вы передадите ему пять тысяч сверх суммы, — отрезала Дюк, — чтобы показать, что мы люди серьезные.

— Но… — возмутился чех. — Это слишком. Слишком много.

— Делай, что тебе велят, — глухо, но резко оборвал его Чарли.

— И действуйте осторожно, — посоветовала Дюк, вставляя «плэйерс» в мундштук. — А теперь расскажите мне, что вас так взволновало час назад, когда мы разговаривали по телефону.

Рихард Тубек прочистил горло, бросил взгляд на служителя, торопливо кормившего зверей, и наконец прошептал:

— Вчера Ирэн взяла машину, чтобы съездить в Прагу, а я остался в Низборе. Она должна была вернуться в пять, но в семь ее еще не было.

— Ну и что? — спросила Дюк.

— Так вот… — пробормотал Тубек, как будто смущаясь. — Я захотел… ну, узнать, не…

— Не изменяет ли она вам с Иво? — закончила за него своим обычным ледяным тоном леди Ритфорд.

Рихард Тубек, отвернувшись, чтобы избежать ее взгляда, продолжал:

— Да, я хотел узнать. Я подозревал. Я уверен, что она и Иво…

— Продолжайте, — безжалостно произнесла Дюк.

— Ну вот, я добрался до Праги и стал ждать недалеко от дома Иво.

— И вы их застали?

— Нет, — признал чех, решившись взглянуть в зеленые глаза Дюк, напоминавшие ему глаза урчавших в двух метрах от него хищников. — Нет, ее нет. Но его я видел, когда он вышел. Один. Я проследил за ним, думая, что…

— Что он приведет вас к ней, и вы их застанете! — бросила Дюк.

— Ну да, — признал чех, — но я ошибся, он с ней не встречался. Только…

— Только?

Рихард Тубек снова прочистил горло и выпалил:

— Иво заходил в здание уголовной полиции.

Длинные Пальцы леди Ритфорд сжались на мундштуке.

Чарли Линдсон смертельно побледнел и, вздрогнув, посмотрел на женщину.

— Что вы думаете об этом, Маргарет? — произнес он.

Она медленно сделала длинную затяжку, затем выдохнула дым и ответила:

— Все и ничего. Я могла ошибиться в отношении этого человека, друга Тубека. Он мог иметь в этом здании какое-то дело, не связанное с нашим.

— Он мог и предать, — заметил Чарли Линдсон. — Твое мнение, Рихард? Ты ведь его знаешь.

Загоревший под низборским солнцем чех пожал широкими плечами.

— Я не знаю, что думать, но Иво я не доверяю. Он мог внезапно изменить решение. Он прежде всего чех и свою страну любит больше, чем меня.

— И подразумеваете, что он предпочтет свою страну двум миллионам долларов? — иронически заметил Чарли. — Это меня удивило бы. Такие герои не существуют.

— Я в этом не столь уверена, — задумчиво заметила Дюк. — Меня сейчас огорчает одно. Я вспоминаю, что видела, как он тайком перекрестился.

— Ну и что? — удивился Чарли. — Какая связь?

Едва подкрашенные щеки англичанки дернул тик.

— Я спрашиваю себя, не кажется ли ему кража дароносицы святотатством? В конце концов…

Она взглянула на сигарету, ярко светящуюся в темноте, и добавила:

— Душа человека — вещь сложная. Кто знает, что у него на душе?

— Но тогда все пропало! — закричал Чарли. — Они нас арестуют.

Огонек сигареты прорезал воздух.

— Нет, если мы будем действовать смело, — заметила Дюк. — Если он нас предаст, он сообщит им день и час нашего нападения на Лорету. А если мы изменим этот день? И этот час?

— То есть? — заинтересовался Чарли.

— Мы заставим их поверить, что операция назначена на 23-е, а не на 22-е.

— А действовать будем все-таки 22-го? Так?

— Точно, — подтвердила Дюк.

— А вы не думаете, что они могут проследить за нами и решить арестовать нас заранее?

— Они бы это уже сделали, — заявила Дюк. — Зачем бы им было ждать? Если бы они поступили так, это было бы огромной ошибкой с их стороны. Мы могли бы все отрицать. У них не было бы никаких доказательств. И тогда они могли бы только выслать нас из страны. Намерение еще не доказательство. А кто им сказал, что это намерение у нас было? Иво Буриан? Что стоит его слово против наших, если мы не начали осуществлять наш план? Нет, поверьте мне, если Буриан нас действительно предает, те будут выжидать, чтобы взять нас с поличным. Это точно. Потому-то мы поймаем господина Буриана в ловушку.

— Но если мы скажем ему, что дело назначено на 23-е, а сами начнем 22-го, как договорились, он их предупредит, — недоверчиво заметил Тубек.

— Не сможет, — ответила Дюк. — Мы не выпустим его 22-го с самого утра. Для начала мы велим ему подготовить вертолет за два дня до срока. Но не в намеченном заранее месте. Только это немного нарушает мои планы. Я хочу предложить Ирэн занять мое место в замке. Как вы думаете, она согласится?

— Ну… — заколебался Рихард. — Вы можете спросить об этом ее. Она ждет в моей машине.

— Вы считаете, что она подойдет для этого? — спросил Чарли, повернувшись к Дюк.

— Если я правильно ее оценила, она ничего не боится, — ответила англичанка. — Как и я, она обожает риск и деньги. Заменив меня, она получит дополнительную долю. Она согласится, не беспокойтесь. — Потом она посмотрела на чеха, шепнувшего проходившему мимо служителю с куском мяса на пике:

— В шесть часов. В пивной.

Служитель, окинув англичан притворно равнодушным взглядом, просунул кровавый кусок мяса в ближайшую клетку, где на него набросились, скаля клыки, величественные хищники блестяще-черного цвета. Дюк повернулась к Рихарду.

— Я подумала, что, если ключи, которые вам сделал Иво, будут плохо подходить, это поставит под угрозу наш план. Я выбрала другое решение — пробраться через королевское окошко. Потому-то меня заменит Ирэн. С ее фигурой она легко сможет влезть в него.

— А с ней будет Жюрассьен? — вставил Чарли.

— Да, он ее прикроет и поможет ей спуститься по веревке, которую она сбросит ему с чердака и по которой он поднимется к ней после того, как мы возьмем «Пражское солнце». Он должен быть на месте в восемь тридцать. Неприятностей у него не будет. Если даже охрану усилят, она все равно будет находиться внизу, в караульном помещении.

Герцогиня Ритфорд остановила одобряющий взгляд на двух пантерах, оспаривавших друг у друга порцию мяса, и заключила:

— В девять часов мы должны быть на пути к вертолету. В десять — по другую сторону границы, где мы разделимся, как и было предусмотрено.

— В Австрии не будет никаких проблем, — заверил Чарли. — Группа приема уже на месте и ждет нас.

— Прекрасно, — улыбнулась Дюк, вынимая из мундштука окурок. — Вы не представляете, Чарли, как меня привлекает это дело! Удачно провести его в этой стране… Вы это не представляете!

Она посмотрела на Чарли своими зелеными глазами, блестевшими, как и глаза хищников, дравшихся в двух шагах от них за кусок мяса.

Несмотря на закрытые занавески, в комнату проникал яркий свет. Майк Копполано, спавший по привычке голым, повернулся два или три раза и встал с кровати. В «кроватном» вопросе чехи, кажется, копировали немецкую методу: жесткое ложе с ковриком для ног и двойным драпом в качестве покрывала. Пока он лежал на полу, потому что ночь была душной и жаркой. Потянувшись, Майк надел пижамные брюки и, оставив обнаженным торс, вышел на балкон, где его встретило палящее, несмотря на ранний час, солнце. С четвертого этажа он смотрел на улицу Венцеслава, откуда доносился адский шум — там строилось метро. Майк, облокотившись о железный поручень балкона, изучал поток чешских трудящихся. Почти на всех были рубашки с короткими рукавами, на ногах — сандалии, в руках — кожаные портфели посредственного качества.

Девушки были великолепны — изящные, стройные, с походкой королев, но, увы, одеты они в платья в цветочек из плохой деревенской ткани. По крайней мере так показалось Майку с его балкона. Он выпрямился, глубоко вдохнул воздух и вдруг нахмурился. Он почувствовал запах дорогих духов. Странно, откуда такие духи в Праге? Он собрался вернуться в комнату и заказать себе завтрак, но тут блеск обнаженного тела заставил его повернуть голову налево. За решеткой, разделявшей балкон между его номером и соседним, лежала на животе женщина, рядом стояла чашка кофе и лежала пачка «плэйерс». Женщина перелистывала английский журнал.

— Hello, — улыбнулся Майк, разглядывая ее: уже не очень молода, но привлекательна, хорошо сложена, в дорогом купальном костюме.

— Доброе утро, — ответила женщина по-французски. Она достала из пачки сигарет фото и рассмотрела его, прикрывая ладонью.

— Месье Жюстен Парфэ?

Майк подошел к разделявшей балкон решетке. Значит, это они. Они заранее сняли номер для него. Просто и эффективно.

— Да, — ответил он. — Вы от Чарли?

Фотография вернулась в пачку «плэйерс».

— Допустим. В форме?

Майк вновь улыбнулся, показывая великолепные зубы.

Холодные решительные глаза женщины изучали его, задерживаясь на мощной мускулатуре, на загаре лица, что придавало особый блеск его голубым глазам.

— Это хорошо, — сказала она. — Приходите сегодня вечером в цирк Буша. Я познакомлю вас с остальными; Возьмите билет в ложу. Встретимся в антракте, в толпе.

Она вставила «плэйерс» в роскошный мундштук с бриллиантовой пылью.

— Не оставайтесь здесь. До вечера.

Майк молча кивнул головой и медленно, с естественным видом, потому что в одном из окон появился мужчина, вернулся в комнату и снял телефонную трубку, чтобы заказать себе завтрак.

«Мерседес» Чарли Линдсона ждал возле заброшенного карьера, рядом с намеченной посадочной площадкой, находившейся в трех километрах от австрийской границы. Облокотившись на капот, англичанин курил одну из своих длинных сигар. Склонившись над ручьем, леди Ритфорд чистила черные тутовые ягоды крупных размеров. Сидевший на земле, прислонясь к скале, Майк Копполано, одетый в полотняные брюки, тонкий Льняной пуловер голубого цвета, шляпу и туфли того же цвета, о чем-то думал, крутя в пальцах висевший на груди, в вырезе пуловера, золотой медальон с изображением головы Христа, с которым он никогда не расставался. Стояла сильная жара, и все еще кипевший мотор распространял сильный запах масла. Все молчали с самого приезда, установилась тишина, как будто усиленная жарой, все больше напоминавшей высокому американцу духоту Дамаска. Накануне вечером, в цирке Буша, все прошло прекрасно. В антракте замечательного представления, равного которому он никогда не видел, англичанка представила ему остальных в плотной толпе, служившей им защитой. Не было только Иво Буриана, пилота. Остальных специальный агент знал по фотографиям, предоставленным Ярдом и французской уголовной полицией: Чарли, Тубек, Питер, Ирэн и леди Ритфорд, снятая скрытой камерой, которая, как подозревал Ярд, была «мозгом» английской преступности, но так и не удалось добыть доказательств этому. Теперь он, Майк, имел доказательство правоты Ярда. Она расставляла ловушку, в которую должна была угодить сама.

Внезапно тишину разорвал гул лопастей вертолета. Дюк поднялась с ягодой в зубах. Глава игорного бизнеса Англии раздавил сигару о подошву. Майк, щурясь, поднял глаза к небу. Шум над ними становился невыносимым, во все стороны полетели листья, редкая трава полегла под поднятым вертолетом ветром. Затем Иво Буриан осторожно посадил военный вертолет, выключил двигатель, открыл металлическую дверцу и легко спрыгнул на землю, в то время как над ним огромные лопасти совершали последние обороты. На нем по-прежнему был его скромный костюм и кожаные сандалии.

— Кажется, я вовремя, — сказал он, взглянув на часы. — Ровно четыре.

Он потер затылок, помассировал ляжки и продолжил:

— Сюда никто не приходит. Машина может тут постоять до завтра в полной безопасности. Но чтобы быть уверенным, что никакой пограничник не поднимет шума, если наткнется на нее, я оставлю записку, в которой сообщу, что аппарат неисправен и что я вернусь за ним.

Он сделал шаг к «мерседесу».

— В любом случае, завтра утром я приду сюда убедиться, что все в порядке. От Праги это всего сто пятьдесят километров. Пустяк… И потом, раз я должен вас ждать здесь, я отсюда не уйду до вашего прихода.

Он тонко улыбнулся. Завтра он будет ждать не один. Комиссар Иржи Давид и его люди, предупрежденные о переносе операции с 22-го на 23-е июля, устроят засаду. Единственное, что огорчало Иво, так это то, что они арестуют и Ирэн. Девушка ему нравилась. Комиссар Давид обещал ему, вернее дал понять, что с ней будут бережно обращаться и что… учитывая то, какую важную услугу оказал Иво… О предательстве своего друга Рихарда Тубека Иво старался не думать.

— Какая жара! — произнес он, вытирая пот рукой. — Сейчас бы бутылочку пльзеньского!

Дюк вытерла рот, окрашенный ягодами в фиолетовый цвет, и пошла ему навстречу.

— Вы выпьете ее потом. Сейчас мы должны отправляться в путь.

— Что? — подскочил чех. — Как это «должны отправляться в путь»?

Женщина встала перед ним. Ее холодные глаза ничего не выражали.

— Да, мы переместим вертолет. Я отправлюсь с вами. Направление на Мирошов, в тридцати двух километрах отсюда. Вы поставите его точно на поляне, указанной на этой бумаге. Здесь, видите? — Она указала пальцем на крест на плане.

— Что это значит? — возмутился Иво Буриан, не в силах скрыть свое недовольство.

— Что мы отправляемся в путь, — холодно произнесла Дюк. — И сию минуту.

— Послушайте, объясните мне, почему…

Майк Копполано подошел к нему и небрежно заметил:

— Не задавайте вопросов, старина.

Чех энергично покачал головой.

— Но я не понимаю! Мы должны были…

— Однако все просто, — отрезала Дюк. — Вы и я не расстанемся до семи часов, когда в Лорете…

— Что вы говорите? — чех был ошеломлен. — Лорета этим вечером? Но мы должны были действовать 23-го! 23-е — завтра.

— Мы передумали, — охладил его пыл Чарли, по-прежнему стоявший прислонясь к капоту. — Начинаем через три часа.

— Но… почему? Зачем нужно было менять план?

— Потому что мы услышали об одном человеке, который наносит странные визиты уголовной полиции, — пояснила Дюк.

Чех в испуге отступил на шаг, его правая рука машинально скользнула под пиджак. Майк одним прыжком повалил его на землю и обыскал.

— Не надо, — посоветовал он. Затем, извлекая тяжелый «скорпион» с его занятной лунообразной обоймой, добавил: — Милая, но опасная игрушка. Я ее у вас конфискую.

Дрожа от ярости, чех уставился на англичанку.

— Я не понимаю ни ваших действий, ни ваших инсинуаций.

— Возможно, что те, кто нас информировал, ошибаются, — согласилась Дюк. — Возможно, они нарочно ввели нас в заблуждение, чтобы вас дискредитировать. Все возможно. Но у нас нет ни времени, ни средств это проверить. Так вот, во время операции мы не расстанемся с вами. Если вы по недоразумению выкинете что-нибудь…

— Мы тебя замочим, — вставил Майк, впервые называя чеха на «ты».

— Теперь в путь, — заявил Чарли. — Жюстен, вам бы следовало ознакомиться с этим агрегатом. Это — советский.

Так как специальный агент, судя по всему, не расслышал, он с нетерпением повторил:

— Эй! Француз! Вы там спите, что ли?

— Все нормально, — улыбнулся Майк, который еще не привык к своем) новому имени. — Не беспокойтесь, он взлетит. Русские или нет, эти штуки просты в обращении.

— Тогда влезайте, — приказала Дюк Иво Буриану.

Чех заколебался. Но что он мог сделать? Он со вздохом вернулся в вертолет, Майк сел рядом с ним, а Дюк — сзади. Машина, предназначенная для переброски командос с их вооружениями, была просторна и лишена каких бы то ни было украшений. Чех под взглядом Майка включил контакт. Лопасти возобновили вращение, сначала медленно, потом все быстрее, с оглушительным шумом.

— О’кей, — сказала за его спиной Дюк. — Теперь — на новую площадку, которая, как я вам уже сказала, в тридцати двух километрах, в самом центре затерянной в сосновом бору поляны. Чарли, он занимается охотой, говорит, что это настоящее убежище для оленей. Там никто не будет искать аппарат.

Она достала «плэйерс» и добавила:

— Лучше всего вам было бы остаться рядом с вашим вертолетом, господин Буриан. Но, принимая во внимание то, что мы узнали… и наши сомнения… Как бы то ни было, мы на всякий случай оставим в вертолете вашу записку об аварии.

— Но я уверяю вас… — вновь попытался оправдаться чех.

Майк без злобы толкнул его коленом:

— Не утомляй!

Дюк ничего не сказала, но Майк угадал за своей спиной ее жест одобрения.

Перелетев над лесами, прудами и речками, они приземлились в самом центре найденной накануне Тубеком и Чарли поляны. Затерянный уголок, к которому вела лесная дорога, где «мерседес» увяз. Выйдя из вертолета и усевшись в машину, они вернулись на шоссе, ведущее в Прагу.

«Шкода», взятая напрокат Рихардом Тубеком, стояла на проспекте Обранку Миру напротив бесконечной эспланады, в противоположном от цирка Буша конце. Сидя за рулем, чех вытирал пот со лба. Потел ли он от невыносимой, несмотря на приближение вечера, жары? Или это было следствием волнения перед делом? Время приближалось к намеченному сроку. Часы в машине показывали восемнадцать сорок пять. Что мог делать служитель зверинца? Рихард терял терпение, нервничал, его сердце начало биться сильнее. Народу на эспланаде было немного, представление начиналось в двадцать тридцать. Но через полчаса, через три четверти часа здесь будет толпа чехов и иностранных туристов, спешащих насладиться удивительным искусством цирка Буша. По широкому проспекту, визжа тормозами и стреляя моторами, катили грузовики, трамваи, наполненные рабочими, легковушки и мотоциклы. Нервозность Тубека усилилась, он начал стучать пальцами по рулю, но вдруг его руки застыли. Служитель, снявший свою форму, подъехал к нему на мотоцикле, описав большой круг, чтобы выехать на его сторону, и остановился возле двери «шкоды».

— Ну? — бросил Тубек, уже плохо контролируя себя.

— Сделано, — лаконично ответил немец.

— Прежде чем отдать вам остаток суммы, я хотел бы получить доказательства, — заявил Тубек, напряженно вглядываясь вдаль… туда, где был цирк, где находились невидимые для него клетки, в которых…

Служитель, смотревший в том же направлении, внезапно поднял руку:

— Вот доказательство.

Он имел в виду убегавших от цирка людей в униформе и в обычной одежде. В карих глазах чеха вспыхнул огонек. Вот это женщина! Ай да Дюк! Настоящий дьявол! Выпустить пантер, чтобы устроить панику на улицах Праги в то время, как в Лорете… Десять черных пантер, один вид которых парализует. «Наилучший способ сделать отвлекающий маневр», — уточнила англичанка своим ледяным светским тоном. Ее расчеты оправдались. Там, на бесконечной эспланаде, люди бежали, падали, поднимались, другие забирались в фургоны с написанным красной краской названием цирка.

Потом Тубек увидел и причину паники. Пантера, маленькая с такого расстояния, но от этого не менее опасная, приближалась небрежно-грациозным шагом. Потом из-за угла, образованного двумя фургонами, появилась вторая. Она передвигалась изящными прыжками, в синеватом свете вечера ее блестящая шкура казалась движущимся черным пятном. Толстый конверт перекочевал из руки Тубека в руку служителя.

— Думаю, что вы побеспокоились о путях бегства, — сказал он. — Если вас поймают…

— Спасибо, — сухо ответил служитель. — Но этот конверт — моя самая надежная защита.

Вскочив на свой мотоцикл, он выехал на проезжую часть проспекта и исчез.

Тубек, как зачарованный, не мог оторвать глаз от картины все усиливающейся паники. Он взглянул на часы. Восемнадцать пятьдесят? Скорее. Ему нельзя было терять ни минуты. Он завел машину и поехал по проспекту Обранку Миру в сторону Лореты.

Вой сирен, давивший на нервы, разорвал жаркий воздух. Несмотря на свое необыкновенное самообладание, Дюк вздрогнула и посмотрела на часы. Без пяти минут семь. Неужели сигнал тревоги звучал из-за паники, начавшейся в цирке? Или все же… Нужно было ждать. Иво Буриан, сидевший за рулем «мерседеса», тоже вздрогнул. Но он не знал о бегстве хищников. Так же, как и Майк Копполано. Одним из секретов силы Дюк было стремление говорить как можно меньше.

— Наверно, пожар, — прошептал чех.

— Может быть, — отозвалась сидевшая рядом с ним англичанка, которая была начеку. — Ну, понятно? Когда они будут там, вы спуститесь до улочки Бруницы.

— Да, да, — согласился мужчина. — Но я уверяю, вы ошибаетесь, не доверяя мне.

Леди Ритфорд улыбнулась уголками подкрашенных губ.

— Если вы искренни, это ничего не изменит. Сегодня вечером вы будете в Австрии. Свободный и богатый. Но, признайте, мы не можем позволить себе роскошь совершить ошибку.

Правой рукой, затянутой в перчатку, она открыла сумочку, чтобы достать «плэйерс», и чех сделал движение к своей дверце. В зеленых глазах англичанки вспыхнул огонек; браунинг, который она держала в левой руке, уперся в бок Иво Буриана.

— Вы ошибаетесь, недооценивая быстроту, с которой я стреляю, — предупредила она.

Он повернулся к ней и, взглянув в ее зеленые глаза, понял, что она выстрелит без колебаний. Убедившись в невозможности бежать, он снял руку с ручки дверцы и опустил ее на колено.

Капуцинская улица, на которой они находились, вообще малопосещаемая, была пуста. Она проходила под окнами монастыря, поворачивала от крытой галереи, которая, перекрывая ее, соединяла монастырь с музеем. Галерея, образовавшая таким образом мост над улицей, поворачивала так, что улицу из Лореты не было видно. Невозможно было найти лучшего места для ожидания. Дюк взглянула на часы. Сирены не только не затихли, но визжали пронзительно резко, вызывая зубовный скрежет. Девятнадцать часов без двух минут. Там, наверху, в музее… Прямо за «мерседесом», из заднего окна которого были видны медные купола в стиле барокко… там, где было «Пражское солнце», с его шестью тысячами двумястами двадцатью двумя алмазами… В конце улицы на секунду появилась «шкода» Рихарда Тубека. Тот махнул рукой через стекло и исчез.

Итак, ему удалось! Отвлекающий маневр получился, потому-то и визжали сирены. Перед «плэйерс» леди Ритфорд сухо щелкнула платиновая зажигалка.

Внутренние галереи монастыря, окружавшие часовню Черной Богоматери, были пусты. Толстая дама в синей блузе, сидевшая на стуле в северной галерее, следившая за развешанными по стенам картинами, поправила Очки, оставила сиденье и направилась в зал музея, где несколько задержавшихся посетителей стояли, не в силах оторваться от созерцания «Пражского солнца». Чарли, стоявший в галерее, делая вид, что разглядывает портрет дарительницы этого чуда, графини Колловраф, в натуральную величину, мельком улыбнулся толстой даме, которая, показав на часы, дала понять, что пора уходить. Потом, видя, что она направляется в зал, он пошел за ней, надевая на ходу маску. Все было очень просто! Обыкновенные очки с приделанным крупным, покрытым прыщами красным носом пьяницы. У женщины, обернувшейся на шум его шагов, округлились глаза, она открыла рот, чтобы закричать, но при виде «скорпиона», которым размахивал английский гангстер, слова застряли у нее в горле.

— Идите, — приказал он, подталкивая ее вперед, перед собой.

Когда они вошли в первый зал, Чарли, прикрываясь женщиной, крикнул по-английски:

— Всем оставаться на местах! Лечь на пол! Руки на затылок! Или стреляю.

Затем, видя, что шесть туристов, среди которых были три женщины, не подчинились приказу, он на всякий случай повторил по-немецки. Тут же, как по волшебству, все повиновались, а у одной из женщин, бросившейся на пол, виднелись розовые трусики. Охранник в штатском, похожий на мелкого служащего как по внешнему облику, так и по костюму, вдруг понял, что происходит, и сунул руку под пиджак, где был его пистолет. Одетый в голубую блузу Майк, выдававший себя за туриста, бросился на охранника, надев такую же маску, как у Чарли.

— Без нервов, — посоветовал он по-английски, вытаскивая табельный пистолет из оттопыренного кармана. — На живот, как и все.

В правом углу зала Питер, делавший вид, что рассматривает жемчужную дароносицу, резко обернулся. Он тоже замаскировался с невероятной быстротой. Вместо оружия достал молоток и сложенную черную сумку. Маска не закрывала ни щетины на щеках, ни длинных волос в стиле хиппи, свисавших до воротника его полотняной бельгийской куртки с черной отделкой. На нем были темные шевиотовые брюки и черные мокасины. Не обращая внимания на других, он бросился к витрине, за которой искрились тысячи бриллиантов «Пражского солнца». Хотя в зале установилась напряженная атмосфера, он оставался спокойным, пойти равнодушным. Чарли остановил на нем свой выбор потому, что, несмотря на свои «хипповые» волосы, этот парень был профессионалом, доказавшим, на что он способен, участием в трех громких ограблениях в свои двадцать шесть лет. Подбежав к ослепительной витрине, он поднял свой молоток и опустил его точно в намеченные места. Сначала в верхний левый угол, затем — в правый нижний. Еще одним ударом, точно в центр, он расколол стекло. Со звуком разбитого стекла смешался резкий, настойчивый, угрожающий сигнал тревоги. До появления легавых оставалось пять минут! Достаточно для подготовленных людей, каждое движение которых было четко и тщательно рассчитано по секундам. Быстрым взглядом Майк оглядел происходящее, потом шагом человека, знающего, куда он идет и что должен делать, прикрываемый Чарли, покинул зал, дошел до восточной галереи и встал на колени у окна, прорезанного у самого пола. Оно было широким, небольшим, в форме полумесяца, и выходило на часовню, казавшуюся заброшенной. Проникавшее сквозь другое отверстие солнце освещало золотые предметы и распятье в стиле барокко, еще стоявшее в ней.

Приглушенный звук закрывающихся тяжелых дверей разнесся по монастырю, дошел и до коленопреклоненного Майка. Это продавщицы билетов внизу, услышав сигнал тревоги, закрыли, согласно инструкции, даже не подозревая, что происходит, дверные створки, перекрыв тем самым путь бегства на улицу Лореты. Наконец, испуганные этим режущим слух и давящим на нервы сигналом, они, опрокинув столик с брошюрами и фотографиями монастыря для туристов, скрылись в свою комнатку.

Майк, нервы которого тоже страдали от этого шума, в котором вой сирены смешивался со звонком тревоги, распахнул окно с цветными витражами. Затем, расстегнув «молнию» на куртке, достал пассатижи, висевшие на ленте, и перекусил прутья решетки на окне.

Он, хотя и был возбужден, действовал быстро и уверенно. И если так напряжены были нервы, заострено внимание, то лишь оттого, что за всю свою бурную жизнь никогда не попадал в подобную ситуацию. Если дело провалится и их возьмут, он сядет. Помилования не будет. Он ничего не сможет объяснить своим чешским коллегам, оказавшись в положении разоблаченного шпиона, от которого отречется его страна. Иначе говоря, жизнь будет искалечена навсегда. Жажда мести за лучшего друга, ненависть к его убийце отгоняли предчувствия неудачи и поддерживали его. Он быстро распустил катушку с нейлоновым шнуром темного цвета, на конце которого был крюк, и ловко забросил его. Крюк зацепился за решетку, защищавшую то самое окно, через которое проникало солнце. Затем установил возвратную каретку и, держась за шнур, перескочил через подоконник шириной в десять сантиметров и добрался до второго окна. Так же быстро, теми же уверенными движениями, он покончил с решеткой и вышиб стекла, закрывавшие вход в неизвестную посетителям часть монастыря, своего рода мощеный дворик. Вовремя. За его спиной слышалось порывистое дыхание и быстрый бег Чарли и Питера, а также крики:

— Стой! Стой!

Сквозь витражи и решетки Майк увидел врывающегося в галерею мужчину. По виду он напоминал первого гида. Такой же бесцветный, так же одетый. Но это был не тот, которого обезоружил Майк. Нет, тот был сейчас заперт с беспомощными туристами в зале, перед стальной дверью, которую Чарли закрыл за собой на засов.

— Стой! — опять крикнул охранник, добежавший До своего коллеги, чтобы поднять его.

Чарли повернулся, сжимая в руке доставленный Иво «скорпион». Охранник опередил его и выстрелил. Пуля разбила голову милого ангелочка на дверной балке.

«Господи, — подумал Майк. — Только бы Чарли не убил его».

Его молитва, должно быть, была услышана, так как пуля, выпущенная английским гангстером в ответ, так же не достигла цели. Никакой, даже головы ангелочка. Англичанин выругался и бросился на пол, а охранник, в рывке, выстрелил в него почти в упор. Чарли вновь поднял «скорпион» и прицелился в живот противнику.

«Проклятие», — выругался он, видя, что тот не падает. К счастью, богатство и легкая жизнь не замедлили реакции Чарли, иначе он не смог бы увернуться от третьей пули невзрачного охранника, не отдававшего отчета в собственной смелости, которую Майк оценил как специалист. Встревоженный свистом пуль Питер прервал свой бег, прижался к стене и, видя, что охранник, поглощенный желанием покончить с Чарли, не замечает его, выстрелил в него из своего «скорпиона». Ничего. Выстрел прозвучал, но человек не был задет. Питер тоже удивился, но быстро опомнился. Он не задавал себе вопросов. У него не было на это времени. Если он не будет действовать решительно, то этот чертов охранник, все еще державший в руках жалкий портфель, в котором лежал его ужин, возьмет их, хотя бы одним своим безумным упрямством. Бросив черный мешок с тяжелым «Пражским солнцем», он бросился на полицейского и ударил его рукояткой пистолета в висок. Наконец-то маленький смелый охранник был побежден, он рухнул лицом вниз, выронив портфель и пистолет, стукнувшийся об пол.

— Уф, — вздохнул Чарли, приходя в себя и бросив недоверчивый взгляд на свой «скорпион». — Я уж думал…

Затем, не теряя времени, он и Питер, схвативший черный мешок, бросились к выходу, сделанному Майком. Один за другим, держась за устройство, установленное американцем, они достигли другого окна, где лже-Жюрассьен ждал их, стоя на подоконнике. Он помог им спрыгнуть во дворик, снял с запястья нейлоновый шнур и догнал их. Затем четко выверенным движением бросил крюк, чтобы зацепить его за стену монастыря, и, ловко подтянувшись, уселся наверху. Он опять помог подняться двум англичанам, а затем сбросил шнур на другую сторону стены, где в семи метрах ниже их ждал «мерседес». Небо над ними разрывал резкий вой сирен, к которому, кроме звона сигнала тревоги, присоединились повелительные сигналы полицейских машин. Трое мужчин спрыгнули на землю. Майк смотал шнур и вскочил в «мерседес», где уже сидели англичане. Не успел он захлопнуть дверцу, как Иво, подчиняясь приказу Дюк, рванул машину с места. «Бандиты, — думал чех, — сволочи чертовы! Сумели все-таки. По крайней мере, наполовину. Но что о нем подумает комиссар Давид, который ждал, что операция состоится на следующий день? Он удивится, что не был предупрежден об изменении даты! Он заподозрит Иво. А если полицейский еще додумается дойти до вертолета, где засада должна была…» Иво Буриан сдержал ругательство, вспомнив, что вертолет стоял теперь в другом месте. Как же сильны были бандиты! Особенно эта женщина. Эту стерву, кажется, радовал вой сирен, разрывавший воздух. Он понял причину ее радости мгновение спустя, когда задохнувшийся Чарли сказал:

— Ваша идея прекрасна, Маргарет! Эти пантеры на улицах Праги серьезно займут легавых! Просто гениально.

Иво выжал все из мощного «мерседеса». Неужели правда? Эта ужасная женщина выпустила знаменитых черных пантер цирка Буша? Ах! Если бы сбежать от них хоть на минутку… предупредить комиссара Давида… Да, но Дюк трудно обмануть. А теперь, когда в машине сидели остальные налетчики, он мог только вести машину и подчиняться им, а в бок ему упирался ствол револьвера. Ни одного из «скорпионов», заряженных холостыми? Черти! Должно быть, им было не трудно провезти свое оружие через границу. Правда, людей, приезжающих в страну провести отпуск и приносящих туда валюту, обыскивают очень редко, к тому же в машине нетрудно оборудовать тайник. Доказательством этого довода стало то, что Чарли за его спиной встал на колени.

— Поднимите ноги!

Майк и Питер подчинились. Чарли поднял коврик и, поддев пол лезвием ножа, открыл тайник, в который были аккуратно уложены дымовые шашки, потом откинул маленький люк, через который выходил воздух, свистевший под колесами. Методически, одну за другой, он выбросил в него гранаты. Майк обернулся и посмотрел в заднее стекло. На улице дома уже исчезали в черном, очень плотном дыму, который, поднимаясь от земли, доходил до стен монастыря, заволакивая и их серым туманом, становившимся тоньше с высотой. Чарли бросил последнюю шашку и положил на место коврик. Теперь за их спиной, перед возможными преследователями, возникло широкое и высокое препятствие. Пока не обойдут его…

Через пять минут гонки по Брунице Иво, которому Дюк по-прежнему скрыто угрожала оружием, въехал в переулок, где их ждал Рихард Тубек, сидевший в форме шофера за рулем черного «дэ-эс» с дипломатическим номером и французским флажком на крыле. Без слов, под угрожающие звуки сирен, все покинули «мерседес», который они бросили. Мешок с «Пражским солнцем» был уложен под заднее сиденье «дэ-эс», специально оборудованное для этого. Дюк и Чарли, одевший строгий пиджак дипломата с цветком в петлице, сели на знаменитую драгоценность, тотчас Рихард помчался по направлению к Карлштейну. Иво, за которым следил Питер, сел рядом с Майком, занявшим, как и было предусмотрено, место в «шкоде» Тубека, и эта машина тоже отъехала.

На улицах, по которым проезжали два автомобиля, стояли лишь группу любопытных, желавших узнать, что происходит. Многие останавливались, слезали с мотоциклов и велосипедов и расспрашивали тех, кто знал не больше их. Но по мере того, как «дэ-эс» и «шкода» углублялись в окраинные кварталы, люди все чаще перекликались с разных сторон улицы, прилипнув к транзисторам. Ограбление и бегство пантер, должно быть, уже стали известны. В своем возбуждении они не обратили внимания на черный «дэ-эс» и «шкоду». Полицейские, очевидно вызванные на подмогу, направлялись одни к Лорете, другие — к цирку Буша в вое сирен своих радиофицированных машин. Сидя в «шкоде», Майк как знаток оценил работу Дюк. Как мало нужно, чтобы посеять панику в современном городе! Дюк это знала. Что может быть страшнее черных пантер, внезапно попавших на улицы? Великолепные животные, которыми все пражане восхищались, увидев хотя бы раз их со знаменитым дрессировщиком Ханно Кольдманом, получившим за этот номер Гран-При социалистических стран.

Майк Копполано не упускал из виду «дэ-эс» с французским флажком. Он изучил местность и не мог сбиться с пути, но, согласно общему договору, они должны были оставаться в пределах видимости друг друга. Выехав на Берункскую дорогу, они ехали прямо, вой сирен за ними затихал. Через тридцать километров они пересекли Берунку, воды которой казались темными в спускавшейся темноте вечера, затем, въехав на дорогу, идущую по берегу реки, затормозили. Чарли вышел из «дэ-эс» и подошел к «шкоде».

— Держи, — сказал он, протягивая Питеру револьвер 32-го калибра. Потом обратился к Иво Буриану, показывая разобранные патроны на своей ладони:

— Вы можете объяснить, как получилось, что ваши знаменитые «скорпионы» оказались заряжены холостыми? Ты проследишь за ним, Питер. Не давай ему ни с кем говорить по-чешски.

Наконец, когда темнота еще более сгустилась, обе машины двинулись к замку Карлштейн, возвышавшемуся черной массой на фоне ночного неба, и приблизились к деревне, мигавшей огоньками. Водители остановились на маленькой площадке, и Майк вышел из невидимой за деревьями «шкоды». Подняв голову, он пытался разглядеть контуры Карлштейнского замка, когда к нему подошли Дюк и Чарли.

— В форме? — осведомилась вежливым тоном англичанка.

— В форме, — ответил американский агент.

— Не задерживайтесь. Сейчас на небе тучи, и можно действовать немедленно. Идите.

Взяв под руку Чарли, достойно игравшего роль дипломата, она повела их по мощеной дорожке к подъемному мосту замка. Однако далеко от моста Дюк остановилась у первой крепостной стены, зубцы которой вырисовывались в темноте. Прижимаясь к огромной стене, она вытянула из наручных часов тонкую антенну и нажала на кнопку. Восхищенный Майк не сводил глаз с затянутой в перчатку руки англичанки, манипулировавшей встроенным в часы передатчиком с радиусом действия до пятисот метров. После едва слышного щелчка она приблизила запястье к губам и прошептала:

— Брюнетка — блондинке. Брюнетка — блондинке. Блондинка, слышите меня?

Короткая пауза. Потом далекий, но различимый голос Ирэн, запертой в замке со вчерашнего дня, со времени последней разрешенной до прибытия королевских сокровищ экскурсии, ответил:

— Блондинка слышит вас, Брюнетка.

— О’кей, — ответила Дюк. — Приготовьтесь. Мы идем. Спускайте.

— Вас поняла, — ответил голос Ирэн. — Спускаю.

Дюк убрала маленькую антенну в часы и указала наверх Майку, смазывавшему лицо и руки черной мазью, которую дал ему Чарли.

— Вас ждут.

Майк кивнул головой, размотал нейлоновый шнур и точным жестом забросил крюк на стену. Затем поднялся, упираясь ногами в стену, подбадриваемый шепотом Чарли: «Удачи, Жюрассьен». Подъем занял немного времени, так как Дюк выбрала место, где стена, построенная на скале, была ниже. Когда он был уже наверху, Чарли предупредил:

— Быстрее. Легавые.

Майк спустился с другой стороны, лег на траву и напряг слух. Из замка шли люди, эхо доносило разговор по-чешски. Уткнувшись носом в траву, Майк затаил дыхание и понял, что шаги прекратились. Наконец, один из чехов что-то спросил, ему по-французски ответил Чарли:

— Сожалею, месье, но мадам — супруга посла очень плохо понимает ваш язык… Я сам…

— О! Простите, — извинился тот же голос на довольно приличном французском.

Он, должно быть, осветил Дюк и Чарли лучом фонарика, потому что Майк увидел между зубцами луч света.

— Мы пришли накануне назначенного на завтра фестиваля, на который мадам — супруга посла приглашена, — заявил Чарли. — Ее Превосходительство обожает смотреть на Карлштейн и его старые камни ночью. Она находит это место самым поэтичным в Чехии.

— Мы прекрасно понимаем Ее Превосходительство мадам — супругу посла, — произнес польщенный полицейский. — Всего доброго. Располагайте своим временем.

Шаги удалились, и Чарли успокоил:

— О’кей, Жюрассьен.

Майк взял крюк, намотал шнур на руку и с такой же точностью преодолел вторую стену и оказался у подножья большой башни замка. Вокруг него все было тихо и темно. Почтенные камни, дневное тепло которых он ощущал ладонями, еще более усиливали его чувство одиночества. Специальный агент оказался точно под люком, находившимся в двадцати четырех метрах над ним, и стал ждать, когда опустят трос.

Закончив разговор, Ирэн убрала антенну в часы. Она, любившая риск и опасность, была восхищена. Ночь и день на этом чердаке… с летучими мышами… с неясными шумами… в тоскливой тишине в остальное время… а под ее ногами в полотняных туфлях — легавые, тремя этажами ниже… Быть во власти возможного патруля… неожиданного появления хранительницы… хотя в помещениях было много уголков, где можно было спрятаться. Но Дюк все предусмотрела. Охрана, стерегшая королевские сокровища, была в самом низу, в зале, где не было недостатка ни в еде, ни в пиве. Кроме того, если и была угроза нападения, то исходить она должна была снизу, от ворот, но уж никак не сверху. Двадцать четыре метра… Даже птица… И потом, они так уверены в эффективности своей полиции… своих методах, а главное, в своей стране, где ничего не может произойти. По крайней мере до этого дня, потому что они тоже слушали радио… о похищении «Пражского»… о начавшемся расследовании… о панике, возникшей из-за бегства пантер из цирка… Тем не менее они не потеряли уверенности в себе и не могли предположить, что нападение произойдет — и не снизу. Вообще, почему оно должно произойти? Кому придет в голову атаковать укрепленный замок? Во всяком случае, они и представить себе не могли, что в двадцати метрах над ними…

С лебедки, которую Ирэн тщательно смазала накануне, продолжал разматываться трос, стукавшийся о камни башни. Ирэн не пришлось затрачивать никаких усилий — трос раскручивался сам под тяжестью собственного веса. Изредка лебедка все-таки поскрипывала. Девушку восхитила возможность занять место Дюк в этом безумном предприятии. Стать первой в мире женщиной, прикоснувшейся к короне Богемских королей, при этой мысли она начинала дрожать от возбуждения, доходила до спазм. Она не спала. Пол был завален мышиным пометом… Однако она чувствовала себя в форме. Она вся состояла из нервов, риска, безумия. Сдерживая тяжелую рукоятку, она наклонилась над люком, следя за спуском троса. Какая ночь! Какое приключение! И какие перспективы!.. Хватит продавать себя в той или иной форме самцам! Она сможет выбирать сама. Богатство было в ее нервных руках, державших рукоятку, которой касались ладони рабочих и каменщиков…

Целое состояние! Его ей предложила Дюк за то, что она заменит ее. Троса на барабане лебедки оставалось все меньше, затем последний скрип, и трос размотался полностью. Там, внизу, этот французский бандит Жюрассьен, кстати, красивый парень, в ее вкусе, должно быть, кипел от нетерпения. Она положила свою руку в перчатке на трос и почувствовала, что он натянулся. Значит, он поднимается. Она отступила, коротким лучом маленького фонарика осветила спортивную сумку, куда сложила «термо», сэндвичи, свечи и сигареты, и закурила одну из них. Она наслаждалась первой затяжкой, когда тихое потрескивание раздалось на ее запястье. Она быстро вытащила из часов антенну и послушала.

— Брюнетка — Блондинке. Брюнетка — Блондинке, — шептала Дюк в ста метрах от нее.

— Блондинка вас слышит, — ответила Ирэн. — Все о’кей. Прием.

— Возвращаемся через тридцать минут, — прозвучал голос англичанки. — Сразу же идем к машинам. Конец.

Указательным пальцем Ирэн убрала антенну в часы, села рядом с люком, вслушиваясь в тишину. Черные джинсы и льняная сорочка того же цвета защищали ее от прохлады, проникавшей через раскрытые отверстия.

Трос коснулся подбородка Майка Копполано, и он почувствовал запах старой пеньки, в которую за столетия набилась пыль. Он еще раз проверил, хорошо ли сидят перчатки: специальные, укрепленные на ладонях, с железными шипами, чтобы легче было цепляться за трос. Потом напряг свое тело атлета и начал подъем. Он лез медленно, не спеша, экономя силы, его черный силуэт в черном берете сливался с темной громадой башни. Прошло десять минут, прежде чем он достиг первого рубежа на своем подъеме: десятисантиметрового выступа, опоясывавшего прямоугольную башню. Крепко держась за трос, он сумел прижаться телом к стене, расставив ступни в стороны, устоять на этом выступе. Медленно, чтобы не потерять самообладания, он дышал, стараясь не смотреть вниз. Не потому что он опасался головокружения, просто не стоило отвлекать мысли от значительного усилия, предстоявшего ему. Наконец, он возобновил подъем, напрягая мускулы, вся его энергия ушла в руки и ноги. Вдруг налетевший порыв ветра качнул его, он ударился локтем об стену и непроизвольно заметил вдалеке внизу, полускрытый, огонек в окне зала замка, где находилась охрана. Еще несколько минут, и он, сначала коленом, а затем ступней, нащупал второй цементный выступ и оперся на него. Мысленно он поздравил Дюк за гениальную организацию. Это она обратила внимание на декоративные выступы на башне и сочла, что они могут стать пунктами передышки при восхождении. После новой паузы специальный агент покинул свой «перевалочный пункт» и возобновил подъем, сосредоточившись мыслями на открытом люке, где Ирэн, любовница Рихарда Тубека… Мысли об убийстве старого друга в такой момент принесли ему облегчение. Несомненно, он его получит, этого подонка! Он привезет его в Лондон, где его осудят. Продолжая свои усилия, слегка откинув назад голову, чтобы смотреть вверх, он стряхнул тяжесть с рук, означавшую усталость, под впечатлением чувства, что он поднимается к мести и долгу дружбы. Он еще дважды отдыхал на цементных выступах перед последним рывком. Еще пятнадцать метров… В этот момент он машинально повернул голову и увидел в дали, показавшейся ему головокружительной, обозначенную огоньками деревню. Он встряхнулся, чтобы не дать страху завладеть собой, и продолжил свой подъем, стиснув зубы, чувствуя боль в мышцах.

— Браво! — подбодрила его сверху Ирэн. — Еще несколько метров и…

Он заметил в темноте люка блеск ее возбужденных глаз. Желая ему помочь, она протянула руки, но так неловко, что коснулась только его берета.

— Нет, — отказался он.

В последнем рывке, последним усилием воли, вцепившись в трос, он достиг люка, пролез в него и бессильно опустился на пол. Она взяла его за плечи, и он позволил себе лечь на бок, чтобы прийти в себя. Она подошла к сумке, взяла бутылку и принесла ему стакан.

— Выпейте. Это вам поможет.

Он взял стакан, немного подождал, пока восстановится дыхание, и медленно выпил, глядя на нее.

— Все. Теперь за работу.

Он поднялся, достал из-под куртки нейлоновый шнур с возвратным устройством, прикрепил его к старому пеньковому канату и предупредил:

— Когда будете спускаться, воспользуйтесь этим, как и договаривались. Так будет быстрее, вы не устанете и будете в безопасности. Вы помните мои объяснения?

Она в темноте прижалась к нему своим бюстом.

— Вы не спрашиваете, как я провела ночь?

— Полагаю, в одиночестве, — сухо отозвался он. — Ну, за работу.

Он не был расположен шутить. Она — была, даже очень.

— Не волнуйтесь. Возьмем мы эту корону.

Он почувствовал, как ее пальцы в перчатках в возбуждающей тишине ласкают низ его живота. Он без церемоний отодвинулся.

— Нет, вы просто чокнутая!

Она засмеялась. Ее смех затих под запыленными сводами, обсаженными летучими мышами. Он быстро извинился за свой жест. В конце концов, мог бы и сообразить, что она совершила! Дать закрыть себя в этом замке было смелым шагом. Тем более, покушаться на самое дорогое сокровище чехов! Ему бы следовало восхищаться ею, потому что от этого отказались бы многие мужчины. Может быть, она была немного не в себе, как, кстати, и все авантюристки. Также возможно, что риск, опасность возбудили ее сексуальность. Он знал, что многое реагируют таким образом.

— У вас есть отмычка? — спросил он.

— У меня есть все, что может пожелать мужчина, — сострила она в темноте, прорезанной лучом фонарика. — Идите за мной.

Они направились к лестнице, бесшумно спустились по ней и подошли к железной двери, запиравшей чердак большой башни.

— Я проверила сегодня утром, как она действует, — объяснила Ирэн, вставляя в замок отмычку, изготовленную Тубеком.

Щелчок замочной задвижки неожиданно прозвучал в тишине. Молодая женщина толкнула тяжелую дверь и, сопровождаемая Майком, подошла к первой металлической двери, закрывавшей вход в часовню Святого Креста. При наличии королевского окошка эта дверь и еще две, дополнявшие систему безопасности, становились бесполезными. Они поднялись на пять ступенек, ведущих к окошку, возле которого садилась на маленькое возвышение королева, и Ирэн осветила узкое окно с цветными витражами, изображавшими Богородицу с младенцем.

— Пошли, — произнес Майк, открывая окно, петли которого скрипнули.

Тотчас в окно пошел спертый воздух из темного помещения, освещенного фонариком Ирэн.

— О! — воскликнула она, обезумев от восхищения.

Свет открыл им часть потолка в готическом стиле, где сдержанно блестело золото.

— Я думал, что вы видели это на экскурсии! — шепнул Майк, чья щека была вымазана помадой Ирэн.

Но она не слушала, не желая объяснить ему, что ее глаза никогда не уставали смотреть на золото, драгоценности, камни, на все то, что означало для нее роскошь и стабильность. Лучом фонарика она искала королевское сокровище, сумев его поймать сквозь решетку.

— Ах! — воскликнула она. — Боже мой!

Майк быстро зажал ей рот ладонью, чтобы предотвратить новые восклицания. Он посмотрел в свою очередь. Там, в глубине, внизу за решетками, величественная и почти нереальная на парчовой подушке, с которой спускались кисточки ее шнуров, искрилась королевская корона Богемии. Ее огромные рубины, бесценные изумруды разбрасывали в темноте алтаря красные и зеленые искры. Справа, чуть ниже, на подставке из голубого бархата лежала держава, увенчанная золотым крестом, инкрустированным огромными жемчужинами. Золотое яблоко державы было по диаметру украшено алмазами редкой воды. Слева, тоже на голубом бархате, лежал на боку, свисая с подушки, массивный королевский скипетр из золота, в котором искрились огнями рубины, жемчуга и сапфиры. В этом помещении без окон, за исключением королевского окошка, с золотым потолком со старинными картинами, изображавшими давно умерших королей, князей церкви, и иконами им открылось великолепное, феерическое зрелище, от которого перехватывало дух, зрелище, внушавшее почтение и страх.

«Мне кажется, что я совершаю святотатство», — подумал Майк, воспитанный в католической вере. Но девушка, прижимавшаяся к нему, не считала это святотатством.

— Помогите мне, — возбужденно бросила она. — Я должна это потрогать! Ах! Эта корона!

Майк сделал то, что она просила. Не для того он с таким риском попал сюда, чтобы предаваться сантиментам. Он пришел по делу. Он размотал обмотанный вокруг пояса нейлоновый шнур с «кошкой» на конце и спустил его противоположной стороной. Потом помог Ирэн пролезть в королевское окошко. К счастью, она была тонкой и ловкой. Повиснув на шнуре, она соскользнула на пол, сжимая в руках фонарик. Через десять секунд она нашла выключатель, и тотчас часовня засверкала во всем своем величии во всем великолепии.

— Какая красота! — восхитился Майк, просунув голову в отверстие, чтобы лучше видеть. — Какое великолепие!

Золото, старинные картины, епископские кресты, митры, гербовые щиты, украшенные орлами с зубчатыми башнями, ризы, тиары — все смешивалось.

Золотая обмазка стен, потускневшая за века, но еще сверкающая, живые пастельные краски, сохранившие первоначальную свежесть, — все это предстало перед глазами американского агента единой грандиозной картиной, куда его почтительное воображение поместило короля, вельмож и князей церкви, стоящих на коленях перед мраморным алтарем, на котором в дароносице покоилась корона.

Скрип петель разделительной решетки вывел его из мечтаний. Под ним по освещенным ступеням шла девушка, дерзко вставшая на алтарь и открывшая створки дарохранительницы над королевской короной. Тут она замешкалась. Но ненадолго. Когда она обернулась к Майку, лицо которого, вымазанное черной краской, виднелось в королевском окошке, она держала в руках корону Карла IV. Она подняла ее, протягивая ему как дар, и со смехом водрузила на свои светлые волосы.

— Черт побери! — выругался Майк.

Золото и драгоценности окружали девушку языческим ореолом.

— Черт побери! — повторил он, видя, как она, взяв державу и скипетр, спускается по ступеням. Потом медленно она приблизилась к нему, залитая золотым светом, идущим с потолка, улыбающаяся, держа скипетр в левой руке, а тяжелую державу — в правой. Тело ее было напряжено, голова чуть откинута назад, чтобы легче держать корону чешских королей. Майк затаил дыхание. Если бы не джинсы и льняная рубашка… Шлюха! В ней была порода, какое-то благородство в крови. Если бы она появилась не в современных джинсах, а в придворном платье… Если бы родилась не авантюристкой, а у подножья трона…

Выйдя за разделительную решетку, она остановилась. Майк, почувствовав что-то странное, удивился и обратился к ней, сдерживая тон:

— Быстрее. Нельзя терять времени.

Но она не слушала. Священное место… знаменитая корона… золото на потолке… суровые лики епископов… священная тишина веков… запыленные готические колонны… огромный кожаный молитвенник… Крупные полудрагоценные камни в украшениях как бы подмигивали ей… Все, о чем она не могла и мечтать!

Какая женщина до нее переживала подобный миг? Какая чувствовала на голове груз веков и былого величия? Медленно, чтобы ее лучше было видно, или для себя самой, Майк не знал, такой изменившейся она ему показалась, она повернулась.

— Быстрее, господи боже! — Он начал терять терпение. — Какого черта вы возитесь?

Но она по-прежнему не слышала его. Ею овладело какое-то безумие. Вместо того чтобы вернуться к нему, она положила атрибуты королевской власти на пол и с застывшим лицом разделась, чтобы показаться голой среди золота.

— Да вы сбесились! — крикнул Майк, уже не контролируя себя. — Вы…

Он не закончил. Она опять надела корону, взяла державу и скипетр и пошла к нему, чуть покачиваясь.

— А, черт! — в ужасе прошептал он. — Она действительно не в себе.

Но он ошибался. Или, по крайней мере, в безумии Ирэн оставалась частица здравого смысла. Остановившись перед ним, она подняла к нему голову и развела руками, как бы предлагая себя и корону.

— Кончайте, господи! — Майк обозвал ее: — Идиотка!

Она засмеялась, глаза ее засверкали:

— Я хочу заняться любовью, — сказала она. — Слабо?

— Торопитесь и не болтайте глупостей! — заворчал он. — Ну, кладите это в мешок.

Он бросил ей такой же мешок, как и тот, в котором уже лежало «Пражское солнце». Продолжая смеяться, она засунула туда сокровища и подобрала свои вещи. Через пять секунд она стояла рядом с Майком, забыв выключить в часовне свет.

— Я вернусь, — решила она.

— Не надо, — резко ответил он. — Никто его не увидит. Уходим.

Но вместо того, чтобы послушать его, она попыталась прижаться к нему в темноте.

— Слабо? — повторила она, все сильнее прижимаясь к нему.

Он схватил ее за руку и без церемоний потащил, а она, все смеясь, размахивала фонариком.

— Хватит валять дурака, идиотка! — закричал он, нервничая из-за напряжения и этого выставленного напоказ тела.

Они поднялись на чердак, и, когда он, закрепив мешок на спине, подошел к люку, она бесстыдно бросилась на него.

— Трус, — выдохнула она ему в лицо. — Импотент, убирайся.

Он хотел освободиться от нее, но она вцепилась в его куртку и с дикой силой вонзила зубы ему в губу.

— Идиотка! — выругался он, пытаясь отступить.

Она снова бросилась на него. Ее рука в перчатке искала его половой орган. Он опять попытался оттолкнуть ее, но она во власти безумия больше не контролировала себя. Ей нужно было удовлетворение, и она терлась о низ его живота. Он выругался и сильно оттолкнул ее. Удар был таким мощным, что он пожалел о нем. Потеряв равновесие, молодая женщина без единого звука упала и ударилась головой о рукоятку лебедки. Потом так же беззвучно сползла на пол, выронив свой фонарик, луч которого осветил ее лицо.

— Эй! — шепнул Майк, наклоняясь над ней. — Эй! Не падайте в обморок!

Но ее взгляд ничего не выражал. Он еще ниже наклонился над ней, потрогал ее бледное лицо и встал на колени в тревожном предчувствии. Он встряхнул ее. Сначала легко. Затем изо всех сил. Она не реагировала. Она осталась неподвижной. Он поднял ее голову, и у него сжалось сердце и во рту пересохло. Его пальцы были в крови. Он коснулся ее груди у сердца, той самой груди, которую она так гордо выпячивала еще пять минут назад. Он привык к насилию и смерти и не стал больше ничего делать. Она никогда не осуществит свои мечты. Она умерла. Глупо, от идиотского удара, самого непредвиденного. Потом он вспомнил легенду, связанную с короной… Эту историю с эсэсовцем Гейдрихом… Неужели… Он содрогнулся. Все могло случиться в этом странном мире. Но времени на философствования у него не было. А уж о том, чтобы взвалить на себя мертвое тело… Да и зачем? Он потерял много времени. Прежде чем исчезнуть в люке, он закрыл ей глаза. Навсегда. Потом с мешком с королевскими сокровищами на спине он взялся за пеньковый канат и исчез в пустоте.

Не доезжая Драгоу, на Карлштейнской дороге, у «дэ-эс» с трехцветным флажком спустило колесо. «Шкода», которую вел теперь Питер, а Иво Буриан сидел рядом с ним под наблюдением Майка, смывшего краску с лица и рук, остановилась рядом. Выйдя из лимузина, Чарли, увидевший неисправность, сделал Питеру знак продолжать путь.

— Езжай до места встречи, — сказал он. — Мы вас догоним. Если приедете первыми, ждите в темноте. Не зажигайте свет.

Не теряя времени, Питер поехал дальше и исчез на полупустой дороге, где встречались вышедшие из моды автомобили, почтенный возраст которых указывал на надежность их изготовления в ту эпоху. Проехав перекресток, он свернул направо к Луцу, чтобы добраться до Мирошова, где был спрятан вертолет.

Презрительная кличка англичан.