На происшествие Федор Герасимович Роденков взял с собой молодого сотрудника Григория Трояновского: хватит парню в дежурке околачиваться да с бумагами возиться, пусть к настоящему делу привыкает.

Григорий вошел в дом следом за Федором Герасимовичем. Шагнул через порог и... невольно отшатнулся: весь пол в кухне был залит кровью, особенно много ее было у открытого люка подполья. Шедший сзади милиционер подтолкнул Григория:

— Ничего, парень, привыкай.

Роденков обернулся, смерил милиционера злыми глазами.

— Гнать надо из милиции тех, кто привыкает к такому... К этому нельзя привыкнуть... Садись за стол, Гриша, будешь писать.

Григорий осторожно, по стенке, обошел лужу крови, присел на табурет.

Милиционеры достали из подполья один труп, другой, третий... Григорий, склонив голову, писал все, что диктовал ему Роденков. И вдруг Федор Герасимович замолк, Григорий поднял голову и онемел: рядом с трупами пяти взрослых людей лежали два детских: мальчика лет восьми и полугодовалой девчушки с разможженным черепом. В глазах поплыло... Роденков резко окрикнул его:

— Нет, ты смотри! Смотри и запоминай! Понимай, с кем нам приходится иметь дело, кого ловить! Это же не люди... Звери!

...Даже сейчас, спустя тридцать с лишним лет, если приходится Григорию Абрамовичу рассказывать об этом случае, губы его дрожат, голос срывается и рука невольно тянется к карманчику пиджака, где всегда лежит пробирка с нитроглицерином...

Никаких следов преступников в доме не нашли, хотя все было перевернуто вверх дном. Роденков сходил к соседям, выяснил, что сын стариков Никитиных, Сергей, недавно вернулся из Бодайбо.

— Ясно, золото искали... Значит, знал кто-то о приезде парня. Знал и откуда он приехал... Ладно, здесь больше делать нечего, поехали в управление.

Поручение, которое дал Роденков Трояновскому, показалось несложным: ходить по пивным, слушать, что говорят их постоянные посетители.

— Учти, Григорий, внимательность, внимательность и еще раз внимательность! Помочь нам может только это. Кто-то из преступников обязательно проболтается. А это чаще всего случается за выпивкой. В других местах тоже будут наши сотрудники, а пивные — это твой участок. Слушай. Во все уши слушай.

Ходил Григорий день, два, три, неделю... От выпитого пива его уже мутило. Только на десятый день...

— Эх! Провернули мы недавно одно дельце — и впустую. Думали, золотишка возьмем... Только ментов всполошили...

Трояновский незаметно пригляделся к говорившему: молодой парень лет двадцати пяти, с красивым лицом, серыми, почти не мигающими глазами и прядью русых волос, спадающих на лоб из-под кепки. Григорий заметил, что на столе у пьющих еще полно сведи, пива — не меньше дюжины кружек на двоих, и, притворно пошатываясь, вышел из пивной.

На его звонок моментально прибыла оперативная группа во главе с Роденковым. Вошли в пивную.

— Встать! — скомандовал Роденков, подойдя к тем двоим. — Документы!

Не глядя положил документы в карман, указал им стволом нагана на дверь:

— Пошли...

Белокурым оказался Владислав Ланковский, второй — бывший домушник Селезнев, хорошо известный в уголовном розыске.

— Что, Селезнев, пошел по старой дорожке? — обратился к нему Роденков.

Тот прижал руки к груди, горячо заговорил:

— Век свободы не видать, начальник, завязал я! И к этому делу никаким боком не причастен! Это вот он... — кивнул он на Ланковского, — вместе с Юзефом Шумско-Холмским...

После показаний Селезнева Ланковский запирался недолго, выдал адрес сообщника:

— Это он все, Юзеф! Я только помогал... Не я их... Гражданин начальник, верьте слову! — валил он все на сообщника.

Дома Шумско-Холмского не оказалось, жена Ванда, красивая женщина лет тридцати, рассказала:

— В Черемхово он уехал. К кому — не знаю. Говорил, что дня на три...

Роденков спросил, что делал ее муж в тот день. Ванда ничего не скрывала. В тот вечер выпил Юзеф с Владиславом, предупредил жену, что уйдут они надолго, вернутся поздно ночью, а то и утром. И ушли. Возвратились перед рассветом. Ванда как увидела их, обомлела: руки в крови, бурые пятна на одежде... Быстро разделись, Юзеф приказал жене:

— Одежду сожги немедленно! Чтоб ничего не осталось!

Она беспрекословно выполнила указание мужа...

Жили Шумско-Холмские неподалеку от Никитиных, услышал Юзеф, что вернулся из Бодайбо, из старательской артели, их сын. «Наверняка с золотишком приехал!» План ограбления созрел мгновенно. Ждали только, когда в доме будет как можно меньше народу. В тот злополучный вечер дед Федосей взял под мышку березовый веник и отправился в баню. Вскоре из дому вышел Сергей под руку с женой Валентиной. И тут же в дом кто-то вошел, должно быть, знакомая, Сергей поздоровался с ней.

...Бабка Варвара, увидев у них в руках финки, обомлела. Юзеф кивнул на гостью.

— Это еще кто?

— З-зна-ко-м-мая... — пролепетала бабка Варвара.

Шумско-Холмский подошел к старушке, проговорил:

— Не вовремя по гостям ходишь, старая, ох не вовремя! — и сильно ткнул ее ножом в горло. Та без стона повалилась со скамьи. Юзеф открыл люк подполья, сбросил туда труп, приступил к хозяйке дома.

— На колени, старая карга!

У Варвары подкосились ноги, она опустилась на колени возле раскрытого люка.

— Если не хочешь следом за товаркой отправиться — говори, где золото, что сын из Бодайбо привез!

— Господи, да какое золото! Плохо постарался Серега, кое-как на обратную дорогу-то наскреб!

На ее причитания из соседней комнаты донеслось:

— Ба-а-ба-а!

Юзеф пригрозил бабке, и она молчала. Из комнаты, протирая кулачонками заспанные глаза, босиком, в одной коротенькой рубашке вышел мальчонка. Юзеф бросился к нему...

— И-изверги!! За что мальчонку-то?!!

Во дворе послышался скрип калитки. Юзеф тут же ударил бабку, столкнул в подпол, кивнул Ланковскому, и они вместе выскользнули в сени, притаились по обеим сторонам двери. Возвращался дед Федосей.

Они втащили его в кухню, зажимая рот, поставили на колени туда, где только что стояла его жена. Все повторилось... Но и дед не сказал им, где спрятано золото, тоже твердил, что ничего не привез сын.

Они ждали прихода средних Никитиных. Ланковский засомневался:

— Может, и вправду ничего не привез мужик?

Юзеф хищно прищурился:

— Ну, нет! Чтоб из Бодайбо, да без золотишка! Никогда не поверю... Может, сын втихаря от родителей припрятал золото... Но что нет его — ни за что не поверю!

Сергей с Валентиной пришли поздно. Женщина прошла во двор, а он поднялся на крыльцо, вошел в дом. Сергея даже не допрашивали.

— Баба-то послабее будет... — шепнул Юзеф Владиславу.

Валентина тоже клялась, что никакого золота у них нет. В страхе косилась на финку, лила слезы по убитым... В комнате заплакал ребенок. Юзеф ушел туда и возвратился с дитем.

— Ну, говори, сучка, где золото, не то... — он указал глазами на плачущую девочку.

Валентина без сознания повалилась на пол.

Известие было тревожным: кто-то начал спаивать старателей, выманивать у них золото. Плоткин хмурился. Искали долго, наконец, один из золотоискателей признался: водку доставляют китайцы. Меняют на золотой песок, на самородки. Денег не берут.

С обыском пришли к фанзе китайца Ли Фунчи. Он тряс своей тощей косичкой, прижимал руки к груди, клялся, что никакой водки у него и в помине нет. Указывал на грядки, где росла помидорная рассада, лук, чеснок. Дескать, вот чем занимаюсь, огородничеством, тем и живу.

Ни в фанзе Ли, ни в дворовых постройках ничего не нашли. Пора было извиняться перед китайцем и уходить. Но что-то говорило Григорию, что есть здесь золото. Где же, где?! Григорий медленно ходил по двору, остановился у парничков с рассадой. Краем глаза заметил, как насторожился Ли. «Неужели здесь? Как же он достает его, не вредя растений? — думал Григорий. — А что, если второе дно? Что-то больно высоки в парничках грядки-то. Для рассады такого мощного слоя перегноя не требуется...»

Он подошел к одному из парников, откинул раму. Тут же возле него оказался Ли, схватил за руку, горячо заговорил что-то. Переводчик тут же перевел:

— Говорит, что нельзя открывать парники, рассада замерзнет. Мы разорим его. Он будет жаловаться самому большому начальнику.

— Ничего, не замерзнет, на дворе-то теплынь, — отозвался Григорий и стал осторожно отгребать землю от краев.

Из-под перегноя показались ручки из сыромятной кожи. Он взялся за них, потянул, и слой земли вместе с посаженной в него рассадой поднялся, обнаружилась яма, сплошь заставленная мешочками. Пять килограммов золота изъяли они у Ли Фунчи. Плоткин удивленно смотрел на Григория, поражался:

— У тебя что, в голове аппарат какой-то спрятан, что ли? Никогда бы не подумал, что китаец прячет металл по грядкам! Нет, Григорий, не отпущу я тебя!

Но отпустить все-таки пришлось: из управления НКВД приехал оперуполномоченный на место умершего Ананьина, привез приказ об окончании командировки Трояновского.

В кабинете старшего оперуполномоченного отдела по борьбе с бандитизмом при 4-м отделении милиции зазвонил телефон. Григорий Абрамович поднял трубку.

— Да...

Докладывал дежурный.

— Вас хочет видеть один человек.

— Пропустите.

Вскоре в дверь постучали, и через порог ступил высокий рабочий, одетый в синюю спецовку. Григорий Абрамович знал его, тот не раз помогал в раскрытии преступлений, был милиции добровольным помощником. Таких людей у Трояновского и его товарищей было немало, они постоянно опирались на свой актив, это сильно помогало работе.

— Что случилось, Захария?

— Вы дом на Второй железнодорожной знаете? Такой большой, пятистенный?

Трояновский кивнул. Ему ли не знать этот дом, ведь там жили родственники Стрекочинского! Не один раз после Мишкиного побега делали там обыски, устраивали засады. Но теперь-то Мишки нет! Так что же заметил их глазастый помощник?

— Я ведь рядом живу. А работаем мы, ассенизаторы, обычно по ночам, домой возвращаемся уже к рассвету. И вот я несколько раз из окна своей кухни видел, как мелькает возле собачьей конуры какая-то тень.

— Так собака же, наверное, и бродит!

— Да нет... Вчера вот собака была у меня в огороде, а тень я все равно заметил.

Трояновский задумался. Перед ним лежало дело, которое не терпело отлагательств: убийство красного командира возле рощи «Звездочка». Командир только что вернулся из Монголии и был убит выстрелом в печень из револьвера системы «Наган», исчезло его коричневое кожаное пальто и оружие. Раскрыть это дело требовалось в кратчайший срок, начальство наседало, а он все еще топтался на месте: не за что было зацепиться. Но и сигнал без внимания оставлять было нельзя. Трояновский вызвал своего помощника Александра Петрушина, попросил рабочего повторить свой рассказ. Потом обратился к Петрушину:

— Что думаешь, Саша?

— Однако, проверить не мешает...

— Значит, идем сегодня?

Петрушин согласно кивнул.

— Тогда так, — обращаясь к рабочему, проговорил Трояновский. — Надо бы как-то на ночь убрать собаку.

— Это просто. Пес меня знает, подманю его косточкой и запру в доме.

— Добро... Ну, а мы — придем.

Ночь выдалась светлая. Улица — никаких фонарей не надо. Трояновский недовольно покосился на полную луну, сегодня она для них с Петрушиным вовсе некстати, но делать нечего, надо идти.

Они подошли к дому рабочего во втором часу, легонько стукнули в окно. Гулко взлаял пес и тут же замолк. Хозяин вышел на улицу, зашептал:

— Все, у меня собака. А вы во двор заходите не отсюда, а с задов. Здесь забор высокий, калитку они всегда запирают. Там проще.

Собачья будка стояла сбоку крыльца. Трояновский помнил ее обитателя — громадную и злобную рыжую дворнягу — и потому не удивился большому входному вырезу будки. Он встал на колени, просунул внутрь руку. Зашуршала подстеленная солома. Задней стенки он не нащупал и продвинулся дальше. И снова впереди ничего. Трояновский уже весь влез в будку, наружу торчали только его сапоги, когда наткнулся на стенку. Повел рукой вниз — пустота. Выбрался обратно, шепнул Петрушину:

— Давай за мной. Там — лаз.

И задом пополз обратно. Спустил ноги в пустоту, осторожно стал спускаться. Наконец, ноги достигли земляного пола, Трояновский выпрямился, поднял руку, нащупал досчатый потолок. Услышал, как в будке зашуршало, протянул руку, осторожно похлопал Петрушина по сапогу: тише! Потом подхватил своего невысокого помощника, поставил его на ноги, сжал плечо, предупреждая о возможной опасности. Нащупал в руке помощника пистолет, достал свое оружие и стал шарить по потолку, искать проводку. Есть! Теперь нужно найти снижение. В то время электропатроны выпускались с выключателями прямо на них, Трояновский это хорошо знал и сейчас искал патрон. А вот и снижение! Рука скользнула по нему вниз, пальцы наткнулись на маленький рычажок — в подполе тускло засветилась маленькая электролампочка. Трояновский быстро огляделся. На стоящей у противоположной стены кровати спиной к ним спал человек. Из-под подушки торчала колодка маузера...

Трояновский едва успел рвануть на себя Петрушина, отстраняясь от прямой линии «кровать — лаз», как в ту же секунду человек повернулся и неприцельно, наугад дважды выстрелил. Пули не задели их, и они навалились на бандита.

Обезоруженный, со связанными за спиной руками, он стоял перед ними. Трояновский повернул его к свету и вскрикнул от удивления:

— Мишка?!

— Ну, Мишка.

— Так тебя же в Свердловске застрелили!

— Вот уж где не был, начальник, так не был... Знать, кого-то другого лягавые приняли за Мишку Стрекочинского.

Григорий Абрамович повел взглядом вдоль стен. На гвозде висело коричневое кожаное пальто! Он бросился к нему, глянул на спину чуть пониже пояса. Точно, оно! Аккуратно зашитая дырочка указывала, куда попала пуля.

Он снова обернулся к Стрекочинскому, кивнул в сторону пальто:

— Значит, твоя работа?

— Ну, моя...

— Из чего стрелял? Где наган?

— А на кой он мне, когда у меня вон какая машинка? — указал тот на маузер. — В Ангару выбросил!

Привели Мишку в отделение милиции.

— Ты, Саша, посиди с ним, покарауль, а я часика два отдохну, доложу по начальству, сдадим его и пойдешь спать.

— Все одно сбегу! — заявил Мишка. — Ну, гляди тогда, Черный Ворон, откаркаешься!

Трояновский усмехнулся: не первый раз слышал он свое прозвище. Товарищи смеялись: тебя, Григорий, не только за масть так нарекли (носил Трояновский пышную, смоляную шевелюру), больше за то, что больно уж «нежен» с ними, прямо беспощадно «нежен».

— Не пугай. Слышал уже...

Начальник уголовного розыска был удивлен:

— Ты что-то путаешь, Григорий! Стрекочинский же убит!

— И я так думал. Да вот видишь... Знаю ведь его. Да он и сам не скрывает своей личности.

— Ну, если так, молодцы вы! Такого волка повязали!

Потом выяснилось, что Мишка пришел к дяде сразу же после побега. Опустили они в подполье второй половины дома кровать, еды на несколько дней, воду, мигом перестлали полы, скрывая лаз. И Мишка затаился там, ночами осторожно прокапывая ход в собачью будку. Потому-то и не обнаруживали его оперативники, приходившие с обыском, что подполье, куда они заглядывали, было под другой половиной пятистенка и никак не сообщалось с Мишкиным убежищем, а над ним — обыкновенный пол из целых толстых плах.

За эту операцию Григорий Абрамович был награжден именным серебряным портсигаром. Наградили и других участников: Александра Петрушина и их добровольного помощника.

Но встретиться со Стрекочинским Трояновскому пришлось еще раз: сумел-таки Мишка снова бежать. И снова его приметы были разосланы по стране.

...Женщина волновалась:

— Может, и он... В темноте не разглядела. Только — похож...

Суть ее рассказа сводилась к тому, что у продавщицы хлебного магазина возле рощи «Звездочка», которая жила тут же, в пристройке, появился мужчина, похожий на разыскиваемого Стрекочинского.

— Он сегодня ночью уходить собирается. До второго Иркутска пешком, а там, мол, сядет на поезд.

К магазину подошли ночью. Прислушались. Два голоса — мужской и женский. Вот голоса стали приближаться к двери. Сотрудники встали по бокам ее, вжавшись в степы, с оружием наготове.

Открылась дверь. Некоторое время никто не появлялся: смотрели на улицу из темных сеней. Потом на порог шагнул мужчина в кожаной тужурке, следом — полная женщина. Мужчина повернулся к ней, и в этот миг Трояновский бросился вперед, ткнул стволом пистолета в левую Мишкину лопатку, рванул у него из-за пазухи наган. Тот самый, оказалось, из которого был застрелен командир. Не выбросил его Мишка в Ангару, припрятал у знакомой. Тут же Петрушин скрутил Мишке руки, крепко связал их припасенной веревкой.

Стрекочинский недобро усмехнулся:

— Да-а, жаль, я не пристрелил тебя, Ворон, жаль. А мог бы, мог. Ну да ничего, исправлюсь. Снова сбегу. Вот тогда и посчитаемся.

— Хватит, Мишка, набегался.

Снаряд разорвался рядом с «газиком». Машина перевернулась. Мишка, осторожно придерживая раненую руку, выбрался из кабины, стал вытаскивать своего начальника — командира танковой бригады, которого возил уже два месяца. Голова командира была разбита, сердце молчало. Мишка присел рядом, выругался.

Вот жизнь, а?! Живешь и не знаешь, будешь жить завтра или закопают тебя в землю-матушку. А что он, Мишка, имеет за это? Правда, коли не отправили бы его на фронт, рыл бы сейчас землю где-нибудь на Колыме. А так — армия прервала его розыск, здесь все-таки свобода, да и жратва у танкистов добрая. Но жратву-то он, Мишка Новаковский, всегда бы добыл и в тылу: есть еще места, где можно неплохо поживиться. Знать их только надо. А он — знал.

К чему же тогда рисковать жизнью? Она у него одна! И прожил он не так уж много: всего два года назад, перед самой войной, отпраздновал тридцатилетие.

И Мишка решился.

До Иркутска добирался долго, не раз останавливали его, но выручал серый танкистский комбинезон да документы, украденные у какого-то разини интенданта. Там, в Иркутске, была у него знакомая, Соня Ахмедзянова, работала на вокзале в багажном отделении. К ней и направился Мишка.

Женщина встретила его радушно: помнила Мишку еще по довоенным временам, знала его щедрость, удачливость в делах.

Несколько дней отдыхал Новаковский на мягком Сонином пуховике, но всему приходит конец, пришел конец и Мишкиным деньгам, хотя и привез он их прилично: к своим добавил найденные в кармане убитого командира, да и у интенданта деньжата водились.

Соня свела его с Николаем Петренко, тот тоже скрывался от вездесущей милиции. Он порекомендовал мужика, живущего в предместье Рабочем. Правда, мужик обзавелся семьей, даже пацана успел состряпать. Это обстоятельство не понравилось Мишке, и он решил его держать в резерве, хотя третий человек нужен был позарез. Пришла как-то в гости к сестре электромонтер Фиса Ахмедзянова, рассказала, что на Кругобайкальской, в тихом месте, стоит просторный дом из трех комнат и кухни. Живут в нем всего двое: старик со старухой. Старики хоть и крепкие, но все же — старики. Добра у них, видать, немало. Стены коврами увешаны, во дворе — две коровы, свиньи. Бабка с выгодой торгует молоком, сливками. Да и сын стариков не забывает, часто шлет из Бодайбо то переводы, то посылки. Словом, «наколочку» Фиска дала добрую. Пусть поделятся своими шмотками с добрыми людьми, жить-то им осталось всего-ничего, с собой, что ли, добро-то потащат?! И Мишка, чтобы найти третьего, отправился к своему бывшему корешку Вальке Хвату. Знал: раньше Хват не упускал таких возможностей.

Хват сидел и молча слушал Новаковского. Потом скосил глаза в угол, на материну икону Николая Чудотворца, сказал, как отрезал:

— Нет, Мишка, не пойду. Завязал я... И тебе не советую. Хватит, покуролесили мы с тобой... Время сейчас военное, менты запросто могут и шлепнуть. Кто их за это осудит? Нет, Мишка, нет!

Пришлось Мишке уйти ни с чем. Ладно. Хвата он заменит тем, из Рабочего, одно плохо: все Вальке рассказал, даже срок открыл. Ну да ничего, не должен Валька скурвиться, настучать на него ментам, да и времени почти не осталось: налет должен состояться через два дня.

Фиска предупредила: окна, что выходят на улицу, имеют не только ставни, но и двойные рамы, которые даже летом не выставляются. А вот кухонное окно во дворе — с одной рамой, да и ставень там оторван. Правда, забор высокий, но это Мишку не пугало, тем более, что собаки во дворе не было. А он и не через такие заборы прыгал...

Распределились так: они вместе с Николаем идут в дом, рабочедомский мужик на стреме, возле калитки. Через полчасика Сонька с Фиской берут мешки и приходят за шмотками. Впятером они смогут унести все за один раз. Чем быстрее управится — тем меньше риск.

Трояновского вызвал к себе начальник управления транспортной милиции полковник Метелкин.

— Такое дело, Григорий Абрамович... В поезде у заведующей карточным бюро украли чемодан с продовольственными карточками. Представляешь, на весь район и город там были карточки! И среди них — немало рейсовых... В обкоме партии уже знают, звонили. Словом, разбейся, но карточки найди.

Потерпевшая ждала его в Кимельтее. Рассказала:

— Всю дорогу ведь глаз не смыкала! Боялась... И вот тебе на... Перед самой Зимой сморил сон... А в Кимельтее проснулась — ничего. Может, от самого Иркутска караулили?

Трояновский понимал, какую ценность представлял собой чемодан. Особенно из-за рейсовых карточек, которые можно было отоварить в любом населенном пункте страны, даже не имея в паспорте постоянной прописки.

«Разиня! — неприязненно подумал Григорий Абрамович и про себя прикинул: — Так. Значит, до Зимы чемодан наверняка был на месте. Да и в Зиме его вряд ли кто трогал; только что уснула, не успела еще разоспаться-то, наверняка бы проснулась, если что. Значит, здесь, в Кимельтее?»

В первую очередь он пошел к начальнику станции: не ждали ли кого с этим поездом?

— С самого вечера на станции толкался возчик из леспромхоза, ждал своего директора.

— Приехал директор-то?

— Видимо, приехал. Утром возчика уже не было.

Возчика, старичка с седенькой сивой бородкой, Трояновский засыпал вопросами: не видел ли на станции кого из знакомых? Может, кто из них приехал с этим поездом?

Дед задумался. Потом, поглаживая бородку, сказал:

— Не ведаю, с этим ли поездом он приехал, но подвезти просился.

— Кто?!

— Да Степан Никулин. Чемодан еще у него был. Маленький, а тяжелый. Степка его аж двумя руками тащил.

— Далеко увез его?

— Дак до дома! Степка, почитай, два года дома-то не был: сидел за воровство.

— Дом показать можете?

— А чего же не показать? Я Никулиных хорошо знаю. Отец-то Степкин до сих пор на железке работает, с самых двадцатых годов.

Степана дома не оказалось. Мать с отцом тревожно смотрели на Трояновского.

— Неужто опять что натворил? — с тревогой спросила мать. — Какой-то странный он вчера был, вроде как потерянный...

— А сейчас он где?

— Сказал, что в деревню поехал. Дружок там у него в колхозе работает... Обещал сегодня вернуться.

Григорий Абрамович решил произвести обыск в квартире Никулиных.

— Что ж, ищите... — только и сказал Степкин отец, а мать низко опустила голову, словно придавила ее тяжелая ноша.

В избе ничего не обнаружили. Перешли во двор. Григорий Абрамович прошел в стайку, посмотрел на равнодушно жующую корову. В углу — копна сена. Он сунул руку, наткнулся на что-то твердое. Мигом разбросали сено, под ним лежал желтый чемодан. Трояновский откинул крышку: весь чемодан, до самого верха, был набит продуктовыми карточками, упакованными в твердую оберточную бумагу. На одной из пачек бумага была надорвана.

Степку взяли на следующий день. Только не в деревне, а в Кимельтейском военкомате, парень просился на фронт.

На суде Никулин рассказывал:

— Сам не знаю, какой бес меня попутал! Давал ведь зарок: больше ни-ни! Больно уж большая разиня попалась... Бросила чемодан на пол и дрыхнет... Не знал я, что там у нее. Когда домой-то принес, открыл его в стайке, пощупал — показалось, что деньги. Чиркнул спичкой и обомлел: карточки! Страшно стало и совестно: скольких людей голодом оставил!

Поверьте, граждане судьи, ни одной не взял! Удрал из дому, решил больше не возвращаться, пошел на фронт проситься...

Поимейте жалость, граждане судьи, хоть сколько давайте мне за это, только отправьте на фронт!

Суд удовлетворил Степкину просьбу.

Трояновский с Огарковым внимательно выслушали Сидоренков. Огарков понимающе кивнул:

— «Кукла»...

Старики недоуменно уставились на него, Трояновский пояснил:

— Так у нас эта штука называется: подкидная «кукла». Он ею ваши деньги подменил, пока разглядывал у окошка. Ну, что ж, идите, будем искать. Зайдете завтра.

И военного, и «сердобольную» женщину арестовали в тот же вечер в ресторане Иркутска-II. Те даже потратить деньги не успели.

— Спасибо, милые, спасибо вам! — благодарила милиционеров Степанида Петровна за найденные деньги да за пропуск, выхлопотанный для них Трояновским.

Шло оперативное совещание отдела. Майор Трояновский стоял перед своими подчиненными, многие из которых еще совсем недавно пришли с фронта после различных ранений, и говорил, как когда-то говорил ему Роденков.

— Нельзя дела делить на важные и неважные. Важны все. Порой за, казалось бы, незначительным случаем кроется большое преступление. И еще. При первом осмотре места происшествия не упускайте ничего. Любая мелочь может стать отправной точкой к раскрытию преступления...

В это время раздался звонок. Григорий Абрамович снял трубку.

— Да. Трояновский слушает.

— Докладывает старший оперуполномоченный по станции Льгов Сидорин. В полутора километрах от станции на полотне железной дороги путевым обходчиком найден труп неизвестного. Изуродован поездом... В нижнем белье... Предполагаю ограбление и сброс с поезда.

— Труп не трогать! Выезжаю.

Человека действительно изуродовало до неузнаваемости. Видимо, несколько десятков метров тащило его колесами поезда. Но — привычный глаз отметил — на белье, в местах разреза трупа, не было крови. Трояновский смотрел на страшную находку и молчал.

«Кто же ты, мил-человек? Кто тебя так? За что? Где искать его?»

Он нагнулся ниже, на окровавленном лбу, под корочкой запекшейся крови увидел небольшую дырочку. Перевернул труп — весь затылок был разворочен.

«Вот оно что! Убит-то из винтовки или пистолета! Пуля прошла навылет... Значит, вряд ли убили в поезде. Скорее, привезли сюда и положили на рельсы...»

Он выпрямился, прошел вдоль полотна железной дороги, туда, откуда, по заключению оперативников, притащило труп поездом. Спустился с насыпи на одну сторону, походил, внимательно приглядываясь к снежному покрову. Ничего. Тогда он поднялся на полотно, спустился на другую сторону насыпи, снова начал ходить по снегу.

Есть! След санок... Куда он ведет?

След оборвался у дороги, которая вела на птицефабрику. Трояновский с оперативниками прошел туда. Спросил у вахтера:

— Кто живет на фабрике?

— Директор, Никанор Степанович Стецко.

— Где?

Вахтер указал.

В доме была только женщина, жена Стецко.

— Где муж?

Она вздрогнула, увидев погоны Трояновского, тихо ответила:

— В командировке... В Курск по делам уехал...

— Когда?

— Утром...

— А что у вас там? — кивнул Трояновский на закрытую дверь другой комнаты.

— Спальня.

Он прошел туда, женщина — следом. Внимательно огляделся. В комнате совсем недавно мыли полы. Возле кровати — особенно тщательно. Видимо, даже ножом скребли... Он выпрямился, в упор посмотрел на женщину. Она стояла бледная, кусала губы.

— Где оружие?

— Ка... Какое... оружие?

— Не прикидывайтесь! Труп на рельсы одна положила, или кто помогал?

Она задрожала.

— Ну быстрее! Где оружие?!

— В коридоре... За сундуком... — еле слышно прошептала она.

За сундуком нашли обрез от винтовки. Трояновский глянул в ствол: копоть. Понюхал — пахло кислым, выстрел был сделан недавно, всего несколько часов тому назад.

Женщину арестовали, а вскоре из Курска привезли и ее мужа. Он вошел в кабинет Трояновского спокойно, сразу же начал:

— Поверьте, сам хотел прийти к вам... В Курске все время думал об этом...

— Вы садитесь...

Тот сел на стул напротив Трояновского, снова заговорил:

— Сам не знаю, как так получилось... Люблю я ее, Машу, а тут... Мы ведь только год как поженились. У нее муж погиб на фронте, в оккупации сгинула моя семья. Когда меня назначили директором птицефабрики, познакомился с ней. Сначала просто понравилась, а потом понял: не могу без нее. Когда предложил выйти за меня замуж, она согласилась.

Жили мы хорошо. Не ссорились. И вдруг мне говорят: во время моих поездок в Курск — а бывают они часто — ходит какой-то к ней. Я решил проверить. Сказал, что уезжаю, а сам ушел к приятелю, просидел у него до двенадцати ночи, потом пошел домой. Дверь открыл своим ключом. Включил свет в коридоре — на вешалке офицерская шинель без погон. Все закипело во мне. Не помню, как в руке этот обрез оказался...

— Откуда он у вас?

Стецко пожал плечами. Действительно, в то время в поле можно было найти не только обрез, но и пистолет любого образца, от маленького «вальтера» до «маузера».

— Продолжайте.

— Она спрятала его под кровать. А одежда — на стуле... Вытянул я его оттуда за ноги и....

Женщина подтвердила показания мужа. Действительно, она встречалась в его отсутствие с другим, убитым. Знакомы они были давно, года три, но тот был женат, имел двоих детей, и потому они не могли пожениться: детей своих покойный любил, оставить их не соглашался ни за что. Вот и встречались.

— Зачем же тогда за Стецко-то замуж пошли?

Женщина вскинула на него глаза. В них был страх.

— Боюсь я его, боюсь!

Интересно.

После ее ухода Трояновский придвинул к себе документы Стецко, принялся их изучать. Можно было бы и сдать дело, убийство доказано, убийца ничего не отрицает, но что-то не давало покоя Трояновскому, казалось ему, что не все здесь так просто.

Особое внимание уделил Григорий Абрамович паспорту. И показалось ему, что с фамилией и именем не все ладно. Фамилия вроде бы была длиннее, а имя... Словно и то, и другое было искусно подчищено. Он сдал паспорт на экспертизу. Ответ был короток: подчистка. Буквы Сте... не тронуты, а вместо букв ...цко были другие, кроме них были еще три-четыре буквы. Словом, фамилия начиналась так же, но была длиннее.

Началась работа по ориентировкам: нет ли там похожей фамилии?

Министерство государственной безопасности Украины разыскивало некоего Николая Степановича Степаненко. Бывший начальник полиции одного из населенных пунктов республики, во время оккупации он зверски убил не одного подпольщика, лично расстреливал неугодных ему, ни в чем не повинных людей. С фотографии на Трояновского смотрел... Стецко!

Так вот почему он признался так легко! Боялся, что раскопают прежние грехи! За убийство на почве ревности ему могли дать десять-пятнадцать лет. Конечно, немало, но все же не расстрел.

— Что же еще-то? Все ведь рассказал... — удивленно смотрел на Трояновского «Стецко», вызванный на допрос.

— Не все, Степаненко, далеко не все!

Преступник изменился в лице.

— Раскопали-таки, гады!

Степаненко вместе с делом был этапирован в Киев в распоряжение MГБ Украины. Там и получил по заслугам.

... — Что это такое, товарищ начальник! Двое суток нет вашего подчиненного, а вам и дела нет!

— Работа у нас такая... Вы ведь не первый год замужем, знаете...

Женщина, жена старшего оперуполномоченного капитана Аторина, бессильно опустилась на стул.

— Понимаете, все эти дни просто места себе не нахожу! Словно случилось с Михаилом что-то... Может, правда? Так вы не скрывайте, скажите.

— Да нет, ничего не случилось. Аторин выехал по делу. Правда, обещал вернуться еще вчера, но мало ли какие дела могли задержать его! — успокаивал ее начальник отдела.

— А за это время у вас происшествий не было?

— Ну, такое у нас редко бывает, чтобы совсем без происшествий. Сегодня вот ночью на станции Теткино нашли труп, так туда выезжал мой заместитель, опознал бы Михаила, если что.

Женщина побледнела.

— Где он?

— Труп-то? Где же ему еще быть? В морге...

Она позвонила через полчаса: убитым оказался именно Аторин. Тут же начальник линейного отдела позвонил в Калугу, в управление. Заместитель начальника управления полковник Топильский приказал:

— Немедленно отцепить и запломбировать вагон. Выезжаем с Трояновским.

Они выехали в служебном вагоне, ставшим им на трое суток и штабом, и квартирой.

В Ворожбе Топильский сказал Трояновскому:

— Давай, Гриша, действуй! Сам понимаешь, должны мы найти этого гада! Должны отомстить за смерть товарища!

Расследование, которое провел капитан Чирков, было произведено небрежно, не удосужились даже спросить бригаду, которая привела состав. У Топильского задергалось веко — след контузии еще в гражданскую, когда был он комиссаром в одном из полков у Буденного, он раздраженно бросил:

— Черт знает, что! Не опознает своего же сотрудника и так ведет расследование! Я отстраняю вас, Чирков, от работы! Вопрос о вас будет поставлен жестко. Хорошего для себя не ждите! — и кивнул Трояновскому, чтобы тот продолжал.

— Бригаду найти и доставить сюда, на станцию Ворожба. Мы пока выезжаем в Теткино.

На этот раз у вагона даже охрану поставили. Григорий Абрамович раздвинул во всю ширь двери, чтобы внутри было светлее, вошел в вагон. В левом дальнем углу он подобрал бобину с намотанными на нее белыми нитками. Такими бобинами пользуются на ткацких фабриках. Из стойки вагона извлек пулю от нагана.

«Откуда бобина? У нас здесь нет ткацких фабрик... Приезжий, издалека?» — думал Трояновский.

Больше осмотр вагона ничего не дал, и они вернулись в Ворожбу. Начальник линейного отдела сообщил:

— Только что звонили из районного отделения милиции, к ним обратился приезжий инженер из Москвы. Ограбили его в ту ночь, не доезжая до станции Теткино. Я просил направить потерпевшего сюда.

Им оказался инженер с московского автозавода. Ехал в отпуск в поезде, который шел через Сухиничи на Харьков. Сойти должен был не доезжая станции Теткино, на небольшом полустанке, рядом с которым находилась родная деревня. Он приготовился, вышел с вещами в тамбур: поезд на полустанке стоял всего одну минуту.

Из соседнего вагона в тамбур к нему прошел мужчина в военной шинели без погон.

— Закурить не найдется?

Инженер подал пачку «Казбека», тот закурил, поблагодарил и ушел обратно.

Не успели огни поезда скрыться вдали, как к спине идущего по перрону инженера приставили ствол револьвера, скомандовали:

— Тихо! Ложись лицом вниз!

Он лег.

Отобрали чемоданы, сняли кожаное пальто, на прощанье наказали:

— Лежать полчаса! Встанешь — получишь пулю.

И ушли.

— Сколько их было?

— Передо мной — один. Маленький такой, на голове — белая заячья шапка. И еще, когда снимали пальто, вроде бы мелькнула перед глазами пола шинели...

— Что было в чемоданах?

— Отцу вез костюм, матери — пуховый платок и... — он замолчал.

— Ну, что же вы?

— Да не знаю, стоит ли говорить?..

— Перечислите все. Любая маленькая, пусть совсем бесценная вещь может навести нас на след преступников.

— Видите ли, в Москве, на ткацкой фабрике работает моя сестра. Она послала матери со мной несколько бобин с нитками... Сами понимаете, трудно сейчас с этим... — извиняющимся тоном сказал инженер.

Трояновский согласно кивнул: с нитками, мылом все еще было трудно, промышленность только еще восстанавливалась.

Оставив заявление с описью украденных вещей, инженер ушел. Трояновскому доложили, что прибыла бригада, которая вела состав до станции Теткино. Поездной вагонный мастер рассказала:

— Не доезжая четыре остановки до Теткино, мы ждали у здания вокзала главного кондуктора. Видим, под вагонами ноги, идут несколько человек. На тормозную площадку влез, однако, один, одетый в телогрейку и белую заячью шапку, с полным рюкзаком за плечами.

— Довезите до Иванихи!

Старший кондуктор отрицательно мотнул головой:

— Нельзя! Вагоны под пищевые продукты.

— Да всего один перегон!

— Все равно нельзя!

Он ушел, в это время вышел главный кондуктор, мы сели в поезд и поехали.

— Ну, что думаешь, Гриша? — Топильский смотрел на Григория Абрамовича с интересом.

— Думаю, что это одна и та же компания. И убийство Аторина — тоже их рук дело.

— Почему?

— Слишком уж много совпадений. И вооружены, и в том же поезде, судя по всему, приехали.

— Так ведь не взяли же их в поезд!

— Что для таких разрешение или запрет кондуктора? Открыли незаметно дверь вагона и спрятались. А в Иванихе сошли.

— Выходит, теперь туда, в Иваниху?

— Конечно!

На станции Иваниха Григорий Абрамович осторожно спрашивал железнодорожников, кто здесь ходит в телогрейке и белой заячьей шапке. Одна женщина воскликнула:

— Так это Алешка Силин!

Указала Трояновскому, где живут Силины. Дома оказалась только девочка лет пятнадцати. Алексея Силина вчера через военкомат мобилизовали на работу в Донбасс, на шахты. Услышав о том, что ее сына разыскивает милиция, пришла мать Алексея.

— Должен быть в военкомате на станции Льгов. Их там целый эшелон для шахт набирают, — сообщила она и, вздохнув, продолжила: — Может, оно и лучше, что на шахты поедет. Очень уж мне его новые друзья не понравились.

— Это какие?

— Да третьего дня ночевали. Один в такой коротенькой курточке, другой высокий, в офицерской шинели. Пришли ночью. Постелила им на полу, так этот, в шинели-то, что-то под подушку сунул.

В квартире Силиных в присутствии понятых предприняли обыск, Григорий Абрамович вышел во двор, прошелся по нему. Где же вещи? Должно ведь что-то причитаться было и Силину. И спрятать он мог только здесь, дома.

Не было ничего ни в квартире, ни во дворе. Трояновский заглянул в небольшой яблоневый сад с шалашом, крытым соломой. В шалаше было пусто. Зато заметил Трояновский под одной из яблонь свежевскопанную землю.

— Когда под яблоньками землю рыхлили? — спросил он хозяйку.

— Да некогда было нам нынче этим заниматься. Собираюсь только...

— Ройте здесь! — приказал Трояновский.

Из неглубокой ямы извлекли чемодан. В нем — полуботинки и брюки, принадлежащие, как потом оказалось, убитому Аторину, несколько бобин с нитками. Тут же отрядили во Льгов оперативников, позвонили военкому, чтобы задержал отправку Силина.

Мария шла по путям, помахивая сумкой. Ярко светило солнце, ее ждали родные, на работе все было хорошо, и от всего этого она радостно улыбалась. И когда услышала за собой быстрые шаги, обернулась с улыбкой. Ее догонял мужчина в телогрейке. Он поравнялся с девушкой, взял за локоть.

— Что по путям ходишь? А если поезд?

— Услышу, отойду. Да мне и идти-то недалеко... — ответила она, стараясь высвободить руку. Мужчина не отпускал ее, все тянул к краю насыпи.

— Отпустите! Что вы... Что вам надо?!

— Ишь, какая красотка! Я люблю красивых девушек. Вот поцелуешь — отпущу...

Он стянул ее с насыпи вниз, полез обниматься. Мария сопротивлялась, отталкивала, но он держал ее крепко, дышал водочным перегаром. Она отстранялась от его лица, но он все же сумел пригнуть ее голову, впился в ее губы сухими потрескавшимися губами. Мария взмахнула сумкой, ударила его по голове.

— Ах, вот ты как!

С ужасом девушка увидела, как правая рука незнакомца скользнула к голенищу сапога, вытянула оттуда самодельный нож.

— Что вы, дяденька?! — воскликнула она. — От-пу-сти-те-е!!

Васильев взмахнул ножом, ударил ее в шею раз, другой, третий... Когда очнулся, увидел окровавленное тело, свои руки в крови, нож и испугался. Лихорадочно огляделся, потащил убитую в кусты. С ноги слетел туфель. Он подобрал его, забросил подальше, снова потащил тело. В зарослях кустарника забросал убитую ветвями, вынул из сумки газету, чтобы вытереть нож, оттуда вывалились деньги. Васильев отер руки о траву, спрятал деньги в карман, не считая, стал вытирать нож газетой, потом скомкал газетный лист, выбросил подальше. Еще раз огляделся. Вдалеке на насыпи показался путевой обходчик.

«Увидит!» — ужаснулся Васильев и быстрыми шагами пошел прочь.

Возле березовой рощи остановился передохнуть, снова нагнулся, еще раз обтер руки о траву.

Денег оказалось тысяча рублей. Он обрадовался: «Рассчитаюсь с Никулиным! И еще сколько останется!» Тут же вспомнил: на руке девушки были часы. «Вот дурак, снять нужно было! Ну да ничего, схожу вечером, когда начнет темнеть».

Он пробирался к кустам осторожно, стараясь никому не попасться на глаза. И снова наткнулся на путевого обходчика. «Черт! Шляется тут, понимаешь... Дома ему не сидится!» — выругался Васильев и свернул в сторону. Когда обходчик скрылся из виду, он бросился к кустам.

От страха у него волосы на голове зашевелились: тела не было. «Неужели живая?! Все ведь расскажет, все!!»

Все эти дни, пока шло следствие, пока искали, кто убил девушку, он пил. Беспробудно. Стоило только немного потрезветь, как его начинали мучить кошмары. То слышался ее жалобный голос: «Дяденька, отпустите!» — то ему казалось, что к дому подъезжает милицейская машина. Он хватался за бутылку.

Когда, наконец, за ним пришли, он принял это спокойно: «Все равно один конец!»

Суд приговорил Васильева к высшей мере наказания.