Они стояли на берегу реки, чуть подернутой белесым, зыбким туманом. Валентина Майорова держала в руках замшевую сумочку, вчера купленную на последнюю студенческую стипендию, а в той сумочке лежал самый важный, и самый дорогой сердцу документ — диплом учительницы русского языка и литературы. Игорь Коротков горделиво поглядывал на лацкан пиджака, где сиял новенький институтский значок-ромбик.

Гасли в небе звезды. Было тихо кругом, только слышалось, как шуршала галькой река на перекате да где-то невдалеке плескалась рыба.

Валентина смотрела на дальний, уже хорошо видимый лесок. Небо над ним начинало потихоньку розоветь, как будто кто-то там раздувал костер. Этот невидимый костер с каждой секундой разгорался все ярче и ярче, его красноватый отблеск тронул зубчатые края высоких облаков, прошил золотистыми нитями белесый речной туман, заплясал в окнах городских строений.

— Ты посмотри, Игорь, как чудесно! — воскликнула Валентина. — Миллионы лет встает над землей солнце, и каждый раз оно всходит неповторимо. Правда?

— Нет, — с усмешкой возразил Игорь, — солнце всегда всходило и всходит одинаково, но люди воспринимают это явление каждый по-своему.

— Неужели ты вот так скучно станешь объяснять восход солнца своим будущим ученикам?

— Во-первых, я не преподаватель астрономии, а во-вторых…

— Но ты учитель! — живо перебила она. — А учитель должен быть и астрономом, и художником, и поэтом, чтобы пробуждать в детских душах любовь к прекрасному. Ведь все прекрасное, говорил Пушкин, величаво. Ты посмотри, посмотри на это чудо!

Большое огненно-красное солнце выкатилось из-за кромки леса, и все вокруг засверкало, заулыбалось, радуясь новому дню.

— Здравствуй, солнце! — крикнула Валентина.

Игорь оглянулся — нет ли свидетелей. Он тоже радовался и солнцу, и тому, что девушка рядом, но кричать?.. Нет, он достаточно теперь серьезен и не может проявлять свою радость вот так — бездумно и бурно.

Поругиваясь, мимо пробежали ребятишки с удочками.

— Удачи вам, рыболовы! — пожелала ребятишкам Валентина.

Игорь сердито нахмурился.

— Нельзя так, — предупредил он. — Ты забываешь…

— Что? Что я забываю? — поблескивая веселыми черными глазами, опять перебила она. — Ах да, извини, я забыла о том, что прошли, отшумели студенческие деньки… Но пока в нас еще бурлит нерастраченный студенческий задор, давай и мы побежим к крутояру и нырнем с берега.

— Ты с ума сошла, — испугался Игорь. — Переоденемся и потом придем сюда.

— Трусишь? А я нырну, нырну! — Не оглядываясь, она побежала вдоль берега. Игорь пожал плечами: дескать, что с ней поделаешь… Он посмотрел на свои бежевые модные туфли, с неохотой побрел вслед.

Валентина сняла белое праздничное платье, разбежалась, ловко оттолкнулась ногами от высокого берега. Выгнув спину и вытянув руки, она какое-то мгновение невесомо парила над розоватой гладью реки, напоминая большую бронзовую птицу, потом бесшумно скрылась под водой.

«Здорово ныряет», — восхищенно подумал Игорь. Он тоже разделся, аккуратно свернул новый, старательно отутюженный костюм и бросился в речку. Они долго плавали, дурачились, брызгали друг другу в лицо водой, сидели на отмели, подставив загорелые спины уже высокому жаркому солнцу.

— Валечка, ну как все-таки, надумала? — осторожно поинтересовался Игорь.

— Все остается по-прежнему, — упрямо ответила она.

— Но ты пойми, глупо отказываться от такого чудесного путешествия, — доказывал он.

В знак поощрения родители купили Игорю путевку в ялтинский санаторий, и он вот уже в который раз уговаривал Валентину поехать в Крым вместе. Пусть у нее нет путевки — не беда, в Ялте живут родственники Коротковых, они, по словам Игоря, отлично устроят ее.

— Почти все лето мы будем вместе, и где — у самого Черного моря!

Валентина хорошо понимала, как интересна и заманчива эта поездка, и она, быть может, согласилась бы отправиться к Черному морю, но ее удерживало основательное затруднение: не было денег, а ехать в Крым на средства родителей Игоря не могла.

— Какая ты упрямая, — с упреком и обидой сказал Игорь. — Я отказываюсь понимать тебя.

— Все объясняется очень просто, — отвечала она, — скоро у нас появятся свои деньги, и мы поедем с тобой куда угодно — в Крым, Кавказ, и никто не упрекнет нас…

Игорь тряхнул мокрой головой.

— Своей расчетливостью ты начинаешь путать меня, — сердито говорил он. — Через два дня мы смогли бы уехать.

— Я уезжаю завтра в детский дом.

Прежде в дни летних каникул Валентине приходилось работать, потому что жить на стипендию было трудно. Всякий раз она устраивалась вожатой в пионерский лагерь и все лето возилась с ребятишками: ходили в походы, жгли костры, удили рыбу, собирали грибы и ягоды.

В горкоме комсомола и этим летом ей предлагали поработать в лагере, но Валентина впервые отказалась: ее звала в гости директор детского дома Зоя Александровна.

— У меня пропала всякая охота ехать в Крым, там тебя не будет, — искренне жаловался Игорь, когда они по крутой каменистой тропке возвращались с реки в город.

Валентина виновато молчала.

В коридоре общежития стояла непривычная тишина. Студенты младших курсов уже давно разъехались на каникулы, а выпускники, должно быть, отдыхали после вчерашнего суматошного вечера. Валентина вошла в свою комнату. Ее встретила Зина Солнышко — невысокая, толстенькая, круглолицая, с рыжеватыми кудряшками. Стоя над раскрытым чемоданом, наполненным девичьими пожитками, Зина певуче говорила:

— Любовь любит уединение… Мы вас искали, искали на берегу и не нашли. Куда утащил тебя Игорь с вечера?

— Быть может, наоборот, я утащила его, — улыбнулась Валентина.

Зина Солнышко махнула рукой.

— Может быть. У вас все может быть. — Она перепрыгнула через чемодан, подбежала к Валентине, обняла ее за плечи. — Вы молодцы с Игорем, едете в один район, в одну школу…

— Но удивительно, почему вы с Виктором отправляетесь в разные города?

— Да разве ты не знаешь Марченко, — безнадежно вздохнула девушка.

Валентина хорошо знала Виктора Марченко. Высокий, лобастый, он был способным математиком. Друзья всерьез пророчили ему блестящее будущее ученого, все были уверены, что он останется в институте на кафедре. Но Марченко вдруг попросился в соседний индустриальный город учителем.

— Он чудаковат, — с нежностью говорила о парне Зина Солнышко. — Он увлечен математикой и больше ничего не замечает. Я даже сама первая поцеловала его…

Валентина рассмеялась.

— Теперь осталось предложить ему быть твоим верным супругом…

— Я, кажется, так и сделаю, — серьезно ответила Зина. Она гордилась тем, что получила назначение в новый город, которого еще нет на карте, о котором только нынешней весной стали говорить и писать в газетах. Над ее кроватью и сейчас еще висит рядом с портретом Галины Улановой фотография палаточного городка в степи. Зина посылала письмо в комсомольский штаб стройки. Ей ответили телеграммой: «Приезжай ждем нетерпением». Эту телеграмму девушка тоже приколола над кроватью и восхищенно говорила: «Видите, меня ждут, и как? Нетерпением!» Но всем было известно другое: Зина радовалась назначению потому, что большой город, куда ехал Виктор Марченко, и новый, еще не построенный, расположены близко, километрах в двадцати друг от друга. И Зина, конечно, верила: они часто будут встречаться с Виктором.

— Вот и кончено — разъезжаемся, — тихо говорила она. — На душе как-то грустно… Сколько прожили в этой комнатке… Знаешь что, Валечка, давай договоримся писать друг дружке, писать обо всем, что бы ни случилось с нами.

— Ну конечно же, Солнышко ясное, будем писать. Пусть никогда не забывается наша хорошая студенческая дружба.

Валентину встретили на автобусной остановке.

— Здравствуй, Валечка. Спасибо, родная моя. Все твои телеграммы получила. Очень я рада за тебя. Рада, что ты умница, отличница, рада, что приехала, — обнимая, говорила Зоя Александровна. Ее широкое, почти безбровое лицо, голубовато-серые глаза были озарены по-матерински доброй и счастливой улыбкой. — А ну-ка, ребята, берите чемодан, — обратилась она к двум паренькам, пришедшим с ней к автобусу.

Почти все воспитанники детского дома уехали на лето в лагерь, а на зимних квартирах теперь хозяйничали плотники, штукатуры, печники. Строителям помогали ребята из старших групп. Зоя Александровна вернулась из лагеря, чтобы посмотреть, как идет ремонт, но главное — ей самой хотелось встретить Валентину, свою любимицу.

— Ты посмотри, отец, кто к нам приехал! — сказала она, вводя гостью в небольшой флигелек, стоявший в глубине детдомовского двора.

— Валя! — радостно крикнул хозяин. — Подходи, подходи. Дай-ка я посмотрю на тебя, красавица.

Валентина подбежала к нему, прижалась щекой к его колючей щеке.

— Здравствуйте, дядя Гриша!

— Ставь, мать, на стол вина заморские, закуски царские. Пировать будем по случаю приезда будущего министра просвещения, — весело говорил он.

Дядя Гриша был общим любимцем ребят. Валентина хорошо помнит, как весной 1944 года его привезли без ног из какого-то далекого госпиталя.

Перед войной Григорий Иванович Викторов окончил физкультурный институт. Тогда он был сильным, ловким парнем — знаменитым в городе волейболистом и чемпионом по прыжкам в высоту. С первого дня Отечественной войны Григорий Иванович ушел на фронт. И куда только ни бросала его суровая солдатская судьба. На его широкой груди уже не осталось места для орденов и медалей.

Однажды, возвращаясь из немецкого тыла с захваченным «языком», Григорий Иванович подорвался на мине.

Боевые друзья-разведчики принесли раненого командира на полковой медицинский пункт. Военные врачи спасли ему жизнь, но ноги пришлось ампутировать.

Понятно, безногий физкультурник уже не физкультурник. Здесь, в поселке, он быстро овладел искусством сапожника-модельера, работал в мастерской промкомбината. И многие районные щеголихи носили изделия рук его — удобные, красивые туфельки, по прочности и изяществу не уступавшие продукции столичных мастеров.

Жили Викторовы тут же, во дворе детского дома, в деревянном флигельке, и дядя Гриша чуть ли не все свое свободное время отдавал ребятам. Он сохранил в памяти много интереснейших историй из фронтовой жизни, и любознательная детвора, особенно мальчишки, затаив дыхание, с раскрытыми ртами слушали бывалого человека. Правда, дядя Гриша вносил в свои рассказы домыслы, всякий раз «творчески» их обрабатывал, но этого не замечали внимательные и благодарные слушатели.

Дядя Гриша был непререкаемым авторитетом в роли судьи на спортивных соревнованиях. В детском доме он сколотил волейбольные команды — мальчиков и девочек, учил ребят играть в шахматы и всегда радовался успехам своих питомцев.

— Ну, Валечка, пока мать будет занята приготовлением стола, садись да расскажи о своих успехах, — предложил дядя Гриша.

— Положим, она уже не Валечка, а Валентина Петровна, — с улыбкой поправила мужа Зоя Александровна.

— Да, да, Валентина Петровна, — подхватил он. — Скажи, пожалуйста, как быстро время летит. А ведь я помню Валю совсем маленькой, еще в школу не ходила, а теперь учительница!

Сразу после обеда дядя Гриша уехал на своей трескучей мотоколяске на рыбалку, уверяя, что нынче вечером угостит Валентину Петровну (он так и сказал — Валентину Петровну) отличной ухой и сазанчиками.

Валентина и Зоя Александровна остались вдвоем. И потекла, потекла нескончаемая беседа. Зоя Александровна озабоченно говорила о будущей работе Валентины, советовала, что нужно купить в первую очередь из одежды и обуви. Слушая эти по-матерински заботливые советы, Валентина жалела, что не удалось получить назначение в этот район, поближе к детскому дому, к Зое Александровне.

Потом они листали альбом с фотографиями, и перед Валентиной шаг за шагом проходила вся ее жизнь в детском доме. Многое было забыто — выветрилось из памяти, другое виделось ей очень смутно, как сквозь туман. Вот Валентина увидела себя совсем маленькую, в трусиках, в майке — она делает утреннюю зарядку. Вот они, дошколята, высыпали во двор — хохочут. Кончилась война, все неудержимо шумели, кричали, пели. В поселке, за воротами, тоже было шумно и весело: гремела музыка, слышались песни. Воспитательница объяснила, что в далекой Германии наши солдаты добили фашистского зверя… Этот зверь казался Валентине косматым чудищем, страшным-престрашным Соловьем-разбойником, с которым сражался когда-то сказочный Илья Муромец…

После Дня Победы в детский дом все чаще приезжали родители — счастливые мамы, увешанные орденами папы — и увозили домой сыновей, дочерей. Однажды за подружкой Валентины Лорой Рязановой приехал дедушка — генерал, — седой, усатый, добрый. Лора звала Валентину с собой: дескать, поедем к нам, дедушка хороший, он обижать не будет. Валентина не согласилась ехать с дедушкой-генералом. Пусть он хороший, добрый, пусть подарил ей красивую коробку, полную конфет: она ждала своих — папу и маму — и верила, что они обязательно приедут за ней, они просто заняты или живут очень далеко.

Но никто не приехал…

Вот Валентина видит себя первоклассницей — задумчивая серьезная девчурка с большими темными глазами, с косичками, в которые вплетены белые ленточки. В руках у нее портфель, набитый новыми книгами и нетронутыми тетрадями. На другой фотографии она заснята дежурной официанткой в столовой, на ней белый передник, в руках поднос. Вид у нее очень строгий. Маленькая официантка горда своей обязанностью: ведь она нынче кормит всех, и все покорно ждут, когда она поставит на стол тарелки с кашей и стаканы с компотом…

А вот снимок того торжественного и по-своему незабываемого момента — Валентину приняли в комсомол. Она стоит с высоко поднятой головой, темные девичьи косы падают на белую блузку. Косы без ленточек. Рядом с ней Петя Зорин, Петушок, как называли его товарищи.

Валентина помнит: в восьмом классе на уроке истории Петушок прислал ей записку: «Валя, разреши каждый день провожать тебя домой». Ну и чудак! От школы до детского дома было совсем близко, все восьмиклассники ходили и на занятия и домой вместе, шумной гурьбой. Разве ему плохо вместе со всеми? Ведь так веселей, интересней… Валентина, конечно, на записку не ответила, но ей почему-то было приятно, и на Петушка она стала смотреть как-то по-другому, и записку его долго хранила в узелке ленты…

— Зоя Александровна, а помните Петушка, Петю Зорина? — спросила сейчас Валентина.

— Ну, как же не помнить такого, — улыбнулась Зоя Александровна. — Письмо на днях получила. Летает чертенок. Пишет, что мчится в небе быстрее звука.

— Исполнилось его желание…

— Да, да, Валечка, исполнилось. Все время грезил быть летчиком и вот летает. Рада я за него. Да и твое желание тоже исполнилось, учительница ты моя. — Зоя Александровна обняла гостью, прижала ее к груди. — Валечка, я никогда не показывала тебе одну фотографию, — тихо сказала она.

— Какую? — заинтересовалась Валентина.

Зоя Александровна нерешительно взглянула на девушку, как бы раздумывая, стоит ли показывать, стоит ли бередить сердце.

Будто разгадав ее мысли, Валентина попросила:

— Покажите, Зоя Александровна, я очень люблю рассматривать фотографии, они — это наша история, наше милое прошлое.

— Ты права. Порой безмолвные снимки могут рассказать многое. — Зоя Александровна достала из ящика письменного стола папку, развязала ее, извлекла оттуда небольшую, тронутую желтизной времени фотографию, положила на стол. — Вот она, посмотри.

Валентина увидела молодую женщину с ребенком на руках. Даже по давней, видимо, любительской фотографии можно было определить: женщина хороша собой. У нее большие темные глаза, тонкие черные брови, волнистые черные волосы. А черноглазый в белом чепчике ребенок был заснят в таком возрасте, что трудно даже определить — мальчик это или девочка.

Валентина удивленно взглянула на Зою Александровну, как бы говоря: зачем вы показали мне снимок, я не знаю ни эту женщину, ни этого ребенка.

— Это, Валечка, твоя мама, и ты очень похожа на нее, — шепотом сказала Зоя Александровна.

— Мама? — вырвалось у Валентины. Теперь она смотрела на Зою Александровну с болью и упреком, точно спрашивая: зачем вы так жестоко шутите?

— Да, Валечка, твоя мама, а на руках у нее ты — совсем еще маленькая.

Валентина опять взглянула на снимок молодой женщины. Мама… Ей никогда и никого не доводилось называть этим ласковым именем — мама. Теперь она напряженно всматривалась в черты молодой улыбающейся женщины и вдруг, как сквозь далекий-предалекий сон, припомнила материнский голос — чистый, воркующий, и ее какой-то особенный смех — заливистый и звонкий. И больше ничего не сохранила память. Ничего! Валентина даже не была уверена — материнский ли голос припомнился ей, материнский ли смех прозвучал откуда-то из туманного прошлого.

— Я тебе, Валечка, никогда не рассказывала твою историю, не говорила, как ты попала в наш детский дом.

Прежде Валентина не очень-то задумывалась, кто она и откуда. Детский дом был ее семьей, ее родным домом. Когда-то она ждала — приедут за ней папа, мама или дедушка, а потом поняла: родители погибли на войне, как у многих ее товарищей, и даже не догадывалась, что у Зои Александровны хранится эта фотография.

— Расскажите, Зоя Александровна, — попросила Валентина.

— Теперь можно, ты взрослая… Это было поздним летом сорок первого года. Нашему детскому дому было приказано эвакуироваться в глубокий тыл. Мы ехали на машинах… Ох, если бы ты знала, Валечка, как трудно было пробираться по запруженным войсками и беженцами дорогам. Видимо, благодаря своей молодости я тогда перенесла все. Над дорогами постоянно висели фашистские самолеты и бомбили, бомбили без разбора, никого не щадя. Но наших ребятишек будто сама судьба хранила: мы благополучно избегали бомбежек. Однажды на дороге нас остановил военный — майор. Он держал на руках ребенка и очень обрадовался, что встретил нас. За полчаса перед нами под бомбежку попал обоз беженцев. Страшно вспомнить, что мы увидели на дороге — разбитые телеги, разорванные бомбами лошади, еще пылающие машины. А сколько людей — убитых, раненых… Жутко было смотреть на все это. Оказалось, что в кювете рядом с убитой пожилой женщиной майор нашел живого ребенка. Это была ты, Валечка. Майор торопился. Он передал нам девочку. Мы только потом спохватились, что не спросили имени военного, а он, должно быть, тоже второпях, не поинтересовался, куда мы едем. У тебя в руках оказалась маленькая сумочка. В ней мы нашли деньги и вот эту фотографию. Посмотри — на обратной стороне карточки написано: «А это мы с дочуркой». Единственное, что ты знала — свое имя. Ты долго плакала, звала бабушку и маму. Потом, когда тебе дали кусочек сахара, успокоилась. Если о тебе потом спрашивали, чья, мол, мы отвечали — Майорова. Так и стала ты Валентиной Майоровой. Отчество мы тебе сами придумали — Петровна, а почему Петровна, я уж теперь и сама не помню.

Валентина снова и снова смотрела на фотографию матери. Кем была она? Одета по-городскому, значит, жила в городе. А отец? Кто был ее отцом? Где он и что с ним? Быть может, жив и не знает, что его маленькая дочурка — теперь взрослая девушка, учительница, невеста…

Валентина иногда читала в газетах: дети и родители, разлученные войной, через многие годы находят друг друга. Вот если бы и она отыскала отца и мать. Возможно, поможет фотография?

Словно разгадав мысли девушки, Зоя Александровна сказала:

— Мы пытались найти твоих родителей. Сразу же после войны опубликовали эту фотографию в газете, написали в город Бугуруслан, где находилось тогда Центральное справочное бюро. Мы все надеялись, что откликнется кто-нибудь из твоих родственников. Но, к сожалению, никто не откликнулся… Возьми, Валечка, фотографию, храни ее как память о матери.

Наступил август.

Валентина и Игорь встретились в городе. Игорь после курорта выглядел молодцом, да и Валентина тоже не могла пожаловаться на свой летний отдых в детдомовском пионерском лагере. Она похорошела, загорела.

— Теперь ты совсем похожа на цыганочку, — смеялся Игорь.

Молодые, уверенные в том, что впереди их ждет безмятежное будущее, они чувствовали себя счастливыми.

— Итак, Валечка, завтра отбываем в наш Зареченский район, — радовался Игорь.

— Отбываем, — в тон ему ответила Валентина. Она сперва побаивалась того, что Игорь воспользуется авторитетом влиятельного родителя и останется дома, как это делали иногда некоторые папенькины сынки и маменькины дочки. Но он и думать не хотел о городской школе. «Наш долг ехать туда, где мы нужней», — писал Игорь из Ялты. «Молодец», — в мыслях похвалила его Валентина. Сама она чуточку взгрустнула: надо покидать полюбившийся город с шумными улицами, с театрами, с веселыми парками, со всем тем, к чему успела привыкнуть за время студенческой жизни.

— Жди меня завтра, будь готова к отъезду, — предупредил Игорь.

По простоте душевной, Валентина думала, что в Заречное они поедут, как и все смертные, обычным пассажирским поездом. Но рано утром Игорь подкатил к общежитию на голубой «Волге» с бегущим оленем на капоте.

— Транспорт подан, — бодро сказал он. — Не удивляйся, Валечка, это отец мой расщедрился и предоставил в наше распоряжение свою персональную… Поедем с комфортом! Лады?

Игорь погрузил в пустой багажник вещи Валентины и, кивая на окна, с непринужденной веселостью продолжал:

— Скажи: прости, прощай, милое общежитие, спасибо за приют. А теперь едем ко мне, позавтракаем, прихватим пожитки мои и в путь-дорожку дальнюю!

Коротковы занимали просторную четырехкомнатную квартиру в большом доме на шумной центральной улице. У Игоря была своя комната — высокая, светлая, не по-студенчески обставленная; в ней — массивный письменный стол, застекленные, темной полировки, книжные шкафы, мягкий диван, радиола, розовый, на тонкой ножке, торшер. Здесь друзья-студенты устраивали в складчину небогатые праздничные вечеринки, танцевали, готовились к зачетам и сессиям.

Всякий раз, когда Валентина появлялась с друзьями в доме Игоря, его мать, Ева Станиславовна, — дородная полная дама — с какой-то значительностью посматривала на нее и, казалось, следила за каждым движением, прислушивалась к каждому слову. Валентина всегда смущалась, робела под этими взглядами, понимая, что к ней проявляют не то вполне законное любопытство, с каким обычно смотрят на нового человека в доме, а внимательно изучают, придирчиво взвешивают все достоинства и недостатки.

Отец Игоря, Федор Терентьевич, под стать супруге — полный, солидный мужчина лет под пятьдесят. У него явно начальственный вид, снисходительно-покровительственный тон. И Федор Терентьевич тоже заинтересованно присматривался к ней — предмету серьезного увлечения сына.

От природы наблюдательная, Валентина порой краешком глаза примечала, как родители Игоря красноречиво переглядывались меж собою, будто говоря: «Сынок мог бы выбрать невесту получше». — «Да, мог бы. Но что поделаешь, если уже выбрал».

Может быть, и не об этом думали Федор Терентьевич и Ева Станиславовна. И все же Валентина не могла избавиться от навязчивой и неприятной мысли, что она не нравится родителям Игоря, что она вообще лишняя в этой чужой, богато обставленной квартире. Особенно остро Валентина почувствовала это сегодня, сидя рядом с Игорем за накрытым столом. Нет, не нужно было соглашаться приезжать сюда завтракать, она могла бы подождать Игоря в общежитии.

Федор Терентьевич старался держать себя вежливо, он даже пошучивал, наполняя небольшие бокальчики бордово-красным вином.

— Ну что ж, давайте выпьем за птенцов, которые по неизбежной воле жизни покидают родные гнезда, — предложил отец.

Ева Станиславовна горестно вздыхала, и Валентине казалось, будто мать Игоря поглядывает на нее с плохо скрытой неприязнью. Она, быть может, считает ее чуть ли не единственной виновницей, из-за которой любимое чадо покидает просторный родительский дом.

Бокал с вином заметно дрожал в руках Евы Станиславовны.

Игорь положил на стол белую накрахмаленную салфетку. На салфетке кроваво алело винное пятно.

— Пора, — сказал он.

У Евы Станиславовны влажно заблестели глаза.

— Ну что ты, что ты… Сын уходит в настоящее большое плаванье. Радоваться нужно, а ты плакать, — говорил супруге Федор Терентьевич. Взяв ее за локоть, он тихо добавил: — Давай-ка вещи выносить.

Отец и мать вышли из столовой.

— И чего плачет, — пожал плечами Игорь.

— Нельзя так говорить. Все матери плачут, это их право, — сказала Валентина и подумала: «Моя мама тоже, наверное, плакала бы…».

— Когда мы с тобой будем провожать своих сыновей…

— Перестань, Игорь.

Он рассмеялся, подхватил ее под руку и увел в свою комнату.

— Посидим, как принято, на дорожку. — Игорь усадил Валентину на диван и сам плюхнулся рядом.

В комнате все оставалось нетронутым. Письменный стол, книжные шкафы, радиола, торшер — незыблемо стояли на своих местах, даже портрет Валентины в ракушечной рамке оставался на столе, а рядом с ним лежала недочитанная книга с костяной закладкой. Можно было подумать, что хозяин на денек-другой уезжает куда-то…

— Тебе не жаль покидать все это? — спросила Валентина.

— Нет, не жаль! Все это — прошлое, а человек всегда должен смотреть в будущее. — Игорь обнял ее, заглянул в черные, как угольки, глаза, прижался лбом к ее смуглому лбу. — Мне ничего не жаль, если рядом ты, Валечка.

Повинуясь подмигивающим огонькам светофоров, «Волга» сперва осторожно пробиралась по городским улицам, потом, выбравшись на простор степной дороги, легко помчалась вперед, обгоняя солидные грузовики.

Валентина и Игорь сидели рядом. Игорь держал ее руку в своей и что-то вполголоса говорил. Валентине было приятно сидеть, чувствуя плечом его плечо. Эта близость и волновала, и пугала. Игорь уверял, что они будут работать в одной школе. Валентина не возражала. Потом намекнул: они могут получить квартиру… Валентина покраснела. Прежде у них все было понятно и просто: она жила в общежитии, он дома. А теперь? Что будет теперь? Они поселятся в одной квартире, но для этого нужно… Ну да, конечно, должна быть свадьба — веселая, шумная, с поздравлениями, с подарками, с криками «горько». А как же иначе? Как можно обойтись без этого? Не могут же они, приехав в школу, ни с того, ни с сего назвать себя мужем и женой… Так не бывает, по крайней мере, так не должно быть.

— Ты о чем думаешь, Валечка?

— О разном.

— А поточнее?

— О нашем будущем.

— Интересная это штука — будущее, — философствовал Игорь. — Интересная потому, что никто достоверно не знает, что случится с ними в этом заманчивом будущем. И мы с тобой тоже не знаем. Но верим — все будет хорошо!

«Волга» легко бежала по степной дороге, а навстречу ей мчались огромные сильные грузовики с хлебом нового урожая, и чумазые водители в кабинах чему-то улыбались. По обеим сторонам дороги — и слева, и справа — плыли, помахивая крыльями, лафетные жатки. Они оставляли за собой ровные, как линии в ученической тетради, ряды валков.

За деревянным мостом через какую-то речушку показалась арка. На ней в лучах солнца горели слова: «Зареченский район».

— Наш район! — воскликнула Валентина и стала придирчиво оглядывать поля своего района. Впрочем, и здесь было то же самое: плыли, помахивая крыльями, жатки, трудились комбайны-подборщики; трактор, похожий на большого жука, стаскивал солому, освобождая поле для вспашки зяби.

Часа в три приехали в Заречное, и вскоре Валентина и Игорь уже сидели в приемной районного начальства. На двери, ведущей в соседнюю комнату, виднелась потускневшая табличка: «Заведующий районо Карасев П. С.» Из кабинета отчетливо доносился сердитый женский голос:

— Что угодно со мной делайте, а не останусь я в Шафраново. Сил нет. Хватит!

— Подумайте, — увещевал мужской голос.

— Думала, много думала… У меня ребенок, а там ни квартиры, ни детского сада. Не стану же я таскать сына с собой на уроки.

— Но я даю вам слово, скоро все будет.

— Слышала ваши слова. Вы мне и в прошлом году обещали…

Валентина с интересом прислушивалась, что ответит этот Карасев П. С.

— Подумайте, — опять раздался мужской голос.

— Куда угодно назначайте, а там не останусь, — решительно заявила женщина, и Валентина подумала: «Ишь какая настойчивая». Она даже представила себе лицо этой женщины — волевое, энергичное, строгое, и сама женщина должна быть высокой, сильной…

Из кабинета вышла уже немолодая худенькая учительница с задумчивыми и грустными карими глазами.

— Ну как, Мария Захаровна? — обратилась к ней светловолосая работница районо.

Та махнула рукой.

— Обещал подумать. Если, говорит, будет замена…

— С заменой трудно, ох как трудно с кадрами, — вздохнула блондинка и повернулась к молодым учителям. — Заходите, Павел Степанович один.

Валентина и Игорь вошли в кабинет заведующего. За небольшим столом, заваленным папками, бумагами, сидел Павел Степанович Карасев. Это был худощавый мужчина лет под сорок, с воспаленными уставшими глазами, остроносый, хмурый.

«Мрачновато районное педагогическое начальство», — подумала о нем Валентина.

— Чем могу служить? — чуть хрипловатым голосом спросил Карасев.

— Мы педагоги, направлены в ваш район, — ответил Игорь, подавая документы — и свои, и Валентины.

— Очень хорошо, — оживился заведующий. — Прошу, присаживайтесь и чувствуйте себя, как дома. Супруги? — осторожно поинтересовался он.

Валентина покраснела и тихо ответила:

— Нет.

— Пока нет, — уточнил Игорь.

— Очень хорошо, — все тем же оживленным тоном продолжал Карасев. Он прочел документы, небрежно сунул их в папку. — Словесники, очень хорошо! — Видимо, это «очень хорошо» выражало в устах заведующего все — и хорошее, и плохое. — Вас, товарищ Майорова, я могу определить в хорошую Михайловскую школу. Согласны?

Валентина неопределенно пожала плечами.

— А вас, товарищ Коротков, я думаю направить в Шафраново.

— Но мы хотели бы работать в одной школе, — торопливо возразил Игорь. — Мы специально попросились в ваш район.

— И рад бы, да не могу, не имею такой возможности, — ответил Карасев. — Вы однопредметники, а у меня в районе нет ни одной школы, куда бы требовалось сразу два словесника.

— Нам говорили в облоно, нас уверяли…

— Мало ли в чем уверяют и что говорят в облоно, — досадливо поморщился заведующий. — Нам видней.

Вот и первая непредвиденная помеха — они, Валентина и Игорь, однопредметники (слово-то какое придумано!). Да разве они раньше могли предположить, что настанет время, когда их специальность может послужить причиной разлуки?

— Мы не согласны, — твердо заявил Игорь.

Карасев беспомощно развел руками. Эта беспомощность возмутила Валентину. По ее мнению, заведующий должен был бы ответить Игорю приблизительно так: «Вас, молодой человек, выучили, так будьте добры поработать там, где нужно». А вместо этого Карасев негромко посоветовал:

— Подумайте. Извините, меня вызывают в райком. — Он бесцеремонно встал из-за стола. — Завтра часам к девяти утра приходите. Надеюсь, мы договоримся. — И ушел.

Валентина и Игорь переглянулись, как бы спрашивая друг у друга: что же нам делать, куда идти? На помощь пришла белокурая женщина.

— У нас в Заречном есть гостиница. Можете пока остановиться там. Места вам заказаны.

Валентину поместили в небольшой комнатке. Ее соседкой оказалась Мария Захаровна, та самая учительница, которая сегодня так решительно требовала перевода в другую школу. Мария Захаровна пришла вечером, нагруженная всякими кульками, банками.

— О, мы с вами уже встречались в районе. Вы тоже учительница? — спросила она, бережно раскладывая на подоконнике банки и кульки.

Валентина утвердительно кивнула головой, назвала себя. Ей сразу же захотелось расспросить соседку о Шафрановской школе, куда Карасев предлагал ехать Игорю.

— В какую школу получили назначение? — поинтересовалась Мария Захаровна.

— Пока не получила. Карасев направлял в Михайловку… Скажите, Михайловка село хорошее?

— Все села, Валентина Петровна, одинаковы — с квартирами туго, зимой занесет снегом, и живешь, как на острове; весной грязюка отрежет тебя от всего мира… Если движок, часом, поломается, неделю свети керосином…

«Сведения утешительные», — усмехнулась про себя. Валентина, и вдруг ее охватила злость на эту учительницу, которая сама бежит из села и так грубо хает село. «Нечего сказать, педагогический прием — говорить подобное выпускнице института, приехавшей с направлением. Уж лучше приврала бы для успокоения…»

Перебирая кульки и банки, Мария Захаровна восхищенно восклицала:

— Вы посмотрите, Валентина Петровна, какое богатство! Представляете, мне удалось раздобыть новый стимулятор роста. Буду с ребятами опыты ставить на пришкольном участке. — Она любовно подбрасывала на ладони банку с красочной этикеткой. — Денег на эту прелесть нам отпускают мало, но мир не без добрых людей. На селекционной станции друзья мои работают, выручили однокашники, а кое-что на свои отпускные купила…

— Вы же собираетесь уходить из Шафраново, зачем такие затраты? — заметила Валентина.

Мария Захаровна виновато улыбнулась, покачала головой:

— Ах, Валентина Петровна, я уж пятый год ухожу. Приду в районо, вгорячах поругаюсь с Карасевым, а потом радуюсь его отказу, и сама над собой смеюсь. Вы думаете, это легко — бросить школу? Нет, Валентина Петровна, поработаете — узнаете. Не могу я покинуть ребят; они у меня такие умненькие, такие бедовые, такие смышленые. А если бы вы посмотрели наш пришкольный участок. В этом году виноград спеет, два сорта — Коринка Мичурина и Буйтур. Ночами ребята стерегут, чтобы ни одна кисточка не пропала!

Валентина смотрела на эту невысокую женщину с заметной сединой в волосах. Карие глаза Марии Захаровны светились, она как-то сразу помолодела, разгладились морщинки на небольшом смуглом лице.

— Смело проситесь в нашу школу, Валентина Петровна. Я точно знаю — нам нужен литератор. Наш директор, Арина Игнатьевна, подавала заявку, сама на днях была у Карасева. Если хотите, я могу завтра пойти вместе с вами в районо. Мы уломаем Карасева.

Валентине хотелось броситься к Марии Захаровне, обнять ее, расцеловать. Было досадно, что полчаса назад она нехорошо подумала об этой сельской учительнице.

Погасив свет, они лежали в постелях.

— Видно, доля наша такая, учительская, — говорила Мария Захаровна. — Кто хоть раз переступит порог класса, увидит эти ребячьи лица — пытливые да озорные — считай, пропал навеки. И трудно бывает, и злость иногда берет, и кажется, бросила бы все, побежала, куда глаза глядят, а войдешь в класс и все забудешь, и жизнь кажется такой полной, такой чудесной, будто и нет в мире счастливее тебя человека.

«Завтра попрошусь в Шафраново, — решила Валентина. — А как же Игорь? Мы договорились, давно договорились работать в одной школе…»

— Мария Захаровна, вы спите?

— Нет, нет, — полусонно ответила соседка.

— Вашей школе нужен только один учитель языка и литературы?

Мария Захаровна тихо засмеялась.

— Сегодня один, а завтра двух мало будет. Проситесь в нашу школу.

Нет, Карасев был не таким уж беспомощным человеком, как сперва показалось Валентине.

Когда на следующее утро они с Игорем явились к нему в знакомый кабинет, Павел Степанович весело спросил:

— Ну-с, друзья мои, надумали?

Игорь опять решительно заявил, что они хотят работать только в одной школе и на другое не согласны.

Карасев склонил голову, прищурил хитроватые колкие глаза и едко произнес:

— Очень хорошо. Только разрешите заметить, дорогие друзья, не с того вы начинаете свою учительскую деятельность. Упрашивать я не намерен, кланяться, извините, тоже не буду… Прежде обходились без вас и, поверьте, в нынешнем учебном году тоже обойдемся.

Эти слова точно крапивой стегнули по лицу Валентину. Она вспомнила вчерашний разговор с Марией Захаровной и неловко опустила глаза. В самом деле, да какое у них с Игорем право требовать, чтобы их направили в одну школу? Кто они такие?

«Не с того начинаете свою учительскую деятельность», — звучали в ушах обидные, но справедливые слова Карасева. Вчера она дала слово Марии Захаровне проситься в Шафраново, но сейчас ей было неловко.

«Будь как будет, пусть в Шафраново едет Игорь, школа там хорошая», — подумала Валентина.

— Я согласна работать в Михайловке, — тихо сказала она и посмотрела на Игоря, взглядом уговаривая его тоже соглашаться ехать в Шафраново.

— Очень хорошо, Валентина Петровна! — обрадовался Карасев, назвав ее по имени и отчеству. — А что скажете вы, товарищ Коротков? Чем порадуете?

Игорь молчал, недовольно посапывая. Валентине даже показалось, что он с осуждением косится, и ее согласие работать в какой-то Михайловской школе считает чуть ли не предательством.

— Вот что, товарищ Коротков, давайте отложим нашу беседу на завтра. Время пока терпит. В гостинице вас устроили хорошо, чайная под боком. Или, быть может, сегодня договоримся? — Карасев с надеждой смотрел на учителя.

— Соглашайся, — осторожно посоветовала Валентина.

Игорь обозленно глянул на нее, как бы говоря: обойдусь без твоих советов, а потом все-таки вынужденно выдавил:

— В Шафраново поеду только с одним условием: при первой же возможности вы определите нас в одну школу.

— Можете не сомневаться, Игорь Федорович! — живо заверил Карасев. — Как только появится такая возможность, ваша просьба будет удовлетворена, воссоединю вас. Я бы и сейчас пошел вам навстречу, но сами понимаете — кадры, режут кадры, — будто оправдываясь, говорил он. — А теперь к делу. Директора школ знают о вашем приезде и ждут вас.

«Карасев, оказывается, самоуверен, без нашего согласия уже оповестил школы», — подумала о нем Валентина.

— Что касается транспорта, сейчас побеспокоюсь. — Заведующий снял телефонную трубку, позвонил на элеватор и без труда уговорил какого-то Карпа Карповича, чтобы тот подослал к гостинице первую же попавшуюся машину из колхоза «Победа».

— Я думаю, Игорь Федорович, вы сперва отвезете Валентину Петровну в Михайловку, — сказал Карасев. — Оттуда прямая дорога в Шафраново. Если хотите, я позвоню шафрановскому председателю, за вами пришлют машину в Михайловку.

— Пожалуйста, не возражаю, — вяло согласился Игорь.

— Очень хорошо. Машина подойдет к Михайловской школе. Ждите ее там.

И опять Валентина подумала, что Карасев уж слишком самоуверен, еще не переговорил с шафрановским председателем, а уже обещает машину…

— Ну, друзья мои, как говорится, счастливого пути. Получите выписки из приказа, и в добрый час. — Карасев встал, крепко пожал руки учителям.

Не успели они прийти в гостиницу, рассчитаться за ночлег, как подкатила грузовая машина.

— Кто здесь в Михайловку собирается? — спросил у дежурной вошедший парень.

— Мы собираемся, — ответила Валентина.

— Пожалуйста, отвезу. Только поторопитесь, — сказал шофер. Он помог пассажирам погрузить их вещи в кузов и радушно предложил: — Садитесь в кабину, девушка.

— Мы наверху поедем, — вместо Валентины пробурчал Игорь.

Валентина видела, что Игорь настроен мрачно, что в глубине души он, должно быть, недоволен своим согласием ехать в Шафраново. Больше того, он, по всей вероятности, с превеликой радостью вернулся бы в город и объяснил свое возвращение тем, что в Зареченском районе молодых учителей не ценят, их там не смогли устроить… А Валентина при любых обстоятельствах не вернулась бы назад, потому что никто не ждал ее в городе…

Вокруг была такая же степь, какую она видела вчера из окна легковой машины — такие же необозримые хлебные поля, те же массивы темно-зеленой кукурузы. Но здесь больше заманчивых, богатых земляникой перелесков, заросших кустарниками оврагов. Порой степная пыльная дорога вплотную подбегала к небольшой веселой речонке с зелеными камышовыми берегами, с широкими плесами, которые издали казались огромными зеркалами, кем-то забытыми средь лугов.

На пригорке машина внезапно остановилась. Из кабины выглянул водитель.

— Вот и наша Михайловка, — сообщил он.

Километрах в двух-трех Валентина увидела большое село. Оно раскинуло свои строения в низине под рыжеватой горой. Издалека к селу подбегала все та же веселая речушка с зелеными берегами. Обогнув окраину, где виднелись длинные белые постройки фермы, речушка уходила дальше, к другим таким же селам. С юга к Михайловке подступали широкие луга, то там, то здесь усыпанные стогами сена. За лугом — лес, он как бы перешагивал через речку, храбро взбирался на гору и терялся за горизонтом.

«Очень красиво, — подумала Валентина. — И село тоже красивое — река, лес, горы… Вот где ребятишкам, должно быть, раздолье. Зимой они, наверное, мчатся вон с той горы на лыжах». — Она даже почувствовала какой-то холодок в груди, будто уже сама летит на лыжах вниз…

— Скажите, белое двухэтажное здание — это что? — поинтересовалась Валентина.

— Наш Дом культуры. Рядом такое же белое здание, только одноэтажное — правление колхоза, дальше дом с красной крышей — магазин, — охотно пояснял шофер.

— А где школа?

— Отсюда не видно. Школа вон за теми тополями. А вы почему школой интересуетесь?

— Вероятно, потому, что я учительница.

— Значит, к нам. Вот обрадуется Николай Сергеевич. Сейчас я вас прямо к школе и подвезу.

Михайловская школа — продолговатое свежевыбеленное бревенчатое здание с чистыми крашеными окнами — стояла в центре села, неподалеку от Дома культуры. Она была окружена невысоким новым забором, вдоль которого росли молодые стройные топольки, в глубине двора зеленели могучие клены.

«И здесь хорошо, и здесь красиво», — опять отметила Валентина.

Услужливый шофер помог учителям сгрузить вещи, улыбнулся молоденькой черноглазой учительнице и, пожелав счастливо оставаться, уехал.

В широком школьном коридоре стояли бочки с известкой, банки с краской.

— Хозяйственные да расчетливые люди давно лоск навели в школах, а тут — запоздалое столпотворение, — насмешливо бросил Игорь.

Эти слова задели, укололи Валентину, как будто он рухнул что-то уже близкое и дорогое.

— Что угодно, молодые люди? — спросил высокий седой мужчина, одетый в синий рабочий халат, забрызганный известью и краской.

— Нам нужен директор, — ответил Игорь.

— Он к вашим услугам. — И мужчина назвал себя: — Николай Сергеевич.

— Я — учительница Майорова, направлена к вам в школу, — представилась Валентина и заметила необъяснимо странное поведение директора. Сперва было похоже, будто он собирается броситься к ней, а потом отступил на шаг, и в его широко распахнутых глазах застыло тревожное изумление. В следующий момент Николай Сергеевич каким-то глуховатым, изменившимся голосом проговорил:

— Да, да, очень приятно… Минутку, я только вымою руки… Заходите, пожалуйста, в класс, там уже чисто.

В классе пахло свежей краской, было светло. Ровными рядами расставлены чистые парты. На стене, перед партами, висела продолговатая влажная доска с глянцевым блеском.

— Скажи, Игорь, что такое классная доска? — неожиданно спросила Валентина.

Он пожал плечами, ответил:

— Школьный инвентарь.

— Инвентарь… Нет! Она мне кажется таинственной. Да, да, именно таинственной, потому что похожа на поле сражения. Представь себе — выстроятся рядами цифры, формулы, уравнения химических реакций, сочиненные и подчиненные предложения… Кто-то ошибется, кто-то поправит… И все терпит классная доска, потому что она самая умная и самая терпеливая…

— Ты — фантазерка! — захохотал Игорь. — Над куском линолеума речи произносишь.

«Не понял», — подосадовала Валентина. Подойдя к столу для учителя и окинув глазами пустой класс, она попросила:

— Игорь, сядь за парту и посмотри, похожа я на учительницу?

— Похожа, совсем похожа, — ответил он. — А вот директор ваш не очень-то похож на директора.

— Почему?

— Сам красит, белит. Несолидно.

В класс вошел директор. Теперь на нем, вместо синего рабочего халата, был светлый отутюженный костюм.

«Артист, за несколько минут преобразился до неузнаваемости, — подумала Валентина, присматриваясь и не замечая в его глазах того тревожного изумления. — Значит, мне просто показалось тогда», — заключила она.

Директор — крупный широкоплечий мужчина, у него карие умные глаза, широкие темные брови, седина густых жестковатых волос еще больше подчеркивала смуглость лица.

«Наверно, очень строгий», — решила она.

— Теперь давайте знакомиться, — сказал Николай Сергеевич и протянул Валентине большую сильную руку. — Если не ошибаюсь, Валентина Петровна? Очень приятно, очень рад. А вы? — обратился он к Игорю.

— Мой однокурсник, Игорь Федорович Коротков, назначен в Шафраново, — представила Валентина спутника.

Пожимая руку молодому учителю, Николай Сергеевич говорил:

— Жаль, что не могу оставить в школе и вас, но Шафраново — наш ближайший сосед, и мы будем часто встречаться. — Он взглянул на Валентину как бы спрашивая: правильно ли я понял ваш совместный приезд?

В школьном коридоре послышались недовольные девичьи голоса:

— Ты чего шлепаешь?

— Разве не видишь — вымыто!

— Не шумите, девчата, прибыл к вам по очень важному делу, — весело отвечал мужской басок. — Тут наш учитель новый находится, вот и прислали меня за ним на машине…

— За тобой уже приехали, — с сожалением сказала Валентина Игорю.

Он укатил в Шафраново, оставив Валентину одну в незнакомой и пока чужой Михайловке.

— Итак, Валентина Петровна, будем устраиваться, — сказал директор, когда машина с Игорем скрылась за поворотом улицы. — Начнем с самого необходимого, с квартиры. Правда, с этим делом у нас туго…

— А на совещании заведующий облоно заявил, что учителя области полностью обеспечены квартирами.

Директор грустно улыбнулся.

— Бог судья нашему уважаемому заведующему. Будем считать, что наша Михайловка исключение. — Директор позвал школьную уборщицу тетю Глашу и попросил ее отвести новую учительницу на квартиру.

— А вещи-то как доставить, Николай Сергеевич? — забеспокоилась уборщица.

— Скажу завхозу, он подвезет на лошади, — ответил директор.

Вдвоем с тетей Глашей Валентина шла по широкой Михайловской улице. Вот по этой дороге — мимо палисадников и телеграфных столбов, мимо шумящих тополей и колодцев с высокими журавлями — она каждый день будет ходить в школу.

Сейчас Валентина с любопытством посматривала на дома. В большинстве своем они были новыми, по-праздничному нарядными, с крашеными ставнями, с аккуратными крылечками. Кое-где дома только строились, и это нравилось Валентине. Она вообще любила, когда что-то строилось, обновлялось.

То тут, то там рядом с новыми домами стояли ветхие, подобные согбенным старушкам, избенки с замшелыми шапками крыш. Они смотрели своими подслеповатыми окнами на широкую, полную солнца и зелени улицу, как бы говоря: мы верой и правдой послужили людям и пора бы нам на покой.

Именно к такой избенке и подвела тетя Глаша новую учительницу.

— Эта квартирка ваша, — сказала она, снимая замок. — Проходите.

Внутри неказистая избенка оказалась не такой плохой, как снаружи. В ней — две вполне приличные невысокие комнатки. Чуть ли не половину первой занимала большая русская печь, здесь же, у окна, стоял покрытый клеенкой кухонный стол, на стене полка для посуды, задернутая чистой марлевой занавеской. В соседней комнатке обстановка была иная — посредине квадратный столик с тремя табуретками, в углу этажерка, у стен — кровати, одна аккуратно заправлена, другая, железная койка с крашеными спинками, только прикрыта простыней поверх сетки. На этой койке вразброс лежали чьи-то книги. На подоконниках обернутые в газету горшки с цветами, от чего в комнате был приятный зеленоватый сумрак.

— Здесь кто-то живет? — спросила Валентина.

— Лиля Муратова живет, в библиотеке работает. Сейчас она в отъезде, а ключик мне оставила на всякий случай. Это ваша кроватка, — указала тетя Глаша на железную койку. — Постель у вас имеется?

— Кое-что есть.

— Вон, вижу, вещички ваши уже везут, устраивайтесь.

Устраивалась Валентина недолго — застелила кровать, разложила на этажерке привезенные с собой книги. Хорошо, что надоумила Зоя Александровна взять постель… Прежде Валентина как-то даже не думала о таких пустяках, как матрац, одеяло, все это у нее было «казенное» — и в детском доме, и в студенческом общежитии… Подошел срок, и кастелянша тут как тут с чистенькими простынями да наволочками… «Ты теперь самостоятельная, на свои хлеба пошла, и давай-ка мы с тобой шитьем займемся», — говорила нынешним летом Зоя Александровна. И пусть Игорь смеялся — твой пухлый узел не влезет в «Волгу»… Ничего, втиснули и теперь пригодится!.. «Интересно, что сейчас делает Игорь, — подумала она. — По всей вероятности, тоже устраивается вот в такой же халупе». Ей стало жалко Игоря. По ее мнению, он совсем не приспособлен к самостоятельной жизни, нелегко ему будет без маминых рук, без маминых глаз… Все-таки в районо с ними сыграли злую шутку, направив в разные школы.

«Хорошо было бы вместе, — размечталась Валентина и тут же в мыслях уколола себя: — Теперь поздно жалеть. Нужно было не соглашаться с этим самоуверенным Карасевым. Да не может того быть, чтобы в большом Зареченском районе не оказалось школы, где бы мы могли работать вместе. Карасев просто обвел нас вокруг пальца».

Вечером на нее обрушилась какая-то непоборимая тоска, и Валентине стало даже жутко в этой чужой низенькой избенке. Она хотела зажечь электричество, но сколько ни щелкала выключателем, лампочка не загоралась. При свете можно было бы почитать или написать письмо Зое Александровне. Она обещала написать сразу же, как только приедет на место. Валентина вышла на кухню, обрадовалась, увидев на шестке керосиновую лампу. Не беда — посидит при лампе! Стала искать спички, а своих у нее не было.

«Эх ты, недотепа, — упрекнула себя Валентина, — думала, что все для тебя припасено, приготовлено… Теперь тебе и спички нужны, теперь вообще многое нужно, о чем раньше даже понятия не имела».

Она вышла на улицу, присела на теплую завалинку. Было слышно, как где-то невдалеке высокий женский голос зовет какого-то Гришутку ужинать, как у соседей требовательно и сердито повизгивает поросенок, а во дворе напротив лениво, будто по опостылевшей обязанности побрехивает собачонка. И вдруг как бы стирая все эти звуки, донесся резкий, нарастающий треск мотоцикла, а в следующую минуту молодой в запыленной тужурке мотоциклист затормозил у избы, но, взглянув на Валентину, он разочарованно мотнул головой и умчался дальше.

По улице гнали стадо, и Валентина сразу подумала, что сейчас, как пишется в книгах, запахнет парным молоком… А парным молоком и не пахло, возможно, потому, что она не знала этого запаха.

Когда стадо прошло, Валентина увидела загорелую, чуть скуластую девушку в синих шароварах. Та ехала на велосипеде, одной рукой держала руль, в другой руке у нее была хворостинка. Девушка гнала, по всей вероятности, не очень-то дисциплинированную корову. Корова норовила остановиться, щипнуть зелени, но хозяйка не давала ей такой возможности — погоняла хворостинкой.

«Здорово держится на велосипеде», — подумала Валентина, и ей почему-то захотелось подбежать к девушке, попросить велосипед и вихрем пронестись по улице, как когда-то от детского дома до самого областного центра… Тогда был велопробег, посвященный началу учебного года, и она, восьмиклассница Валентина Майорова, оказалась первой!

Быстро темнело. Вспыхивали огни в окнах. От реки потянуло сырым холодком.

Смеясь и громко разговаривая, улицей прошли девушки. Прошагали парни, поблескивая огоньками папирос.

— Это вы? — неожиданно спросил кто-то.

Валентина вздрогнула, подняла голову и увидела шофера, который нынче подвез их с Игорем в Михайловку.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый вечер, — машинально ответила Валентина.

— Почему же в кино не идете?

— Я не знаю, где у вас кинотеатр.

— Кинотеатра нет. Кинофильмы демонстрируются в Доме культуры, а Дом культуры я вам показывал с горки, когда ехали. Идемте.

— Нет, нет. Как-то неловко.

— Какая же тут неловкость, — рассмеялся парень. — Купим билеты — и в зрительный зал. Все очень просто. Сегодня у нас — «Летят журавли».

— Я уже смотрела.

— Хороший фильм и второй раз посмотреть не грех.

— Идемте, — неожиданно для самой себя согласилась Валентина.

На сеанс они опоздали. В фойе толкались такие же опоздавшие. Двое парней сквозь дверь переговаривались с какой-то Клавой, умоляя ее пропустить в зрительный зал. Упрямая Клава не отворяла дверь, советовала приходить завтра и не опаздывать.

До Валентины долетели слова стоявших поодаль девушек:

— Откуда это у нашего Саши появилась черненькая?

— Он же шофер, много ездит, вот и подцепил по дороге. — Девушка рассмеялась.

— А куда же он денет Настеньку?

— Он же шофер, отвезет и выбросит.

Девушки опять засмеялись.

Валентина поняла, что девчата говорят о ней и шофере, называют какую-то Настеньку… Нет, не нужно было приходить в Дом культуры да еще вдвоем. Она повернулась и молча вышла. Уже на улице ее догнал шофер.

— Куда же вы? — спросил он.

— Знаете… Вы оставайтесь, а я… домой.

— Но вы теперь не найдете свой дом.

Она промолчала. Парень шел рядом.

— Извините, что так получилось.

— Я не очень опечалена.

Они подошли к избенке.

— Хоть скажите, как вас зовут.

— А зачем?

— Ну как же, вместе ехали, вместе ходили в Дом культуры, вместе опоздали и не познакомились. Меня зовут Сашей Головановым, а вас?

Она назвала себя.

— Рад знакомству, Валентина Петровна, — сказал Голованов. — Спокойной ночи. Идите, почитайте на сон грядущий. Я, например, люблю читать по вечерам.

— Я тоже люблю, но сегодня не придется.

— Устали с дороги или нечего читать? Хотите, я принесу вам интересную книгу?

— Спасибо. В доме не горит свет.

— Не может быть! У всех же горит. Ну-ка откройте, сейчас погляжу, в чем там дело. — С включенным карманным фонариком Саша Голованов шагнул в избу, и вскоре послышался его голос: — Все в порядке. Виновата пробка. Да будет свет!

— Спасибо, Саша, — сказала Валентина.

Улыбаясь, он стоял посреди комнаты. На нем была голубая безрукавка, светлые с отчетливо видной стрелкой брюки. Лицо у него чистое, привлекательное, чуть скуластое. Серые, широко расставленные глаза смотрели по-дружески приветливо, они будто говорили: я зла вам не сделаю.

— Если что, вы только намекните, вмиг устрою. Да, я забыл спросить, а где же ваш спутник-учитель?

— Уехал в Шафраново. Он будет работать там.

Парень заметно обрадовался.

— Если вам когда-нибудь понадобится съездить в Шафраново — не стесняйтесь, могу подвезти. Пятнадцать минут — и там.

— Это как же называется на вашем языке, левый рейс?

— Зачем «левый», у моего дяди легковая, собственная. Когда МТС ликвидировали, дядя купил «Москвича». Правда, «Москвич» имел только номер и кузов, но мы его за месяц восстановили. Теперь как новенький!

Валентина и сама не могла понять, почему ей было приятно с этим простым и, кажется, добрым парнем. В душе она даже посмеивалась над собой, что десять минут назад боялась входить вместе с ним в темную избу. Нет, такой не способен обидеть, такой, наоборот, защитит. Она невольно сравнивала Сашу Голованова с Игорем… Впрочем, никакого сравнения быть не может, Игорь — ее судьба, Игорь — учитель. А кто такой Саша Голованов? Обыкновенный сельский парень, который, видимо, кроме автомобиля да кино, ничем больше не интересуется.

— Вы, конечно, комсомолка? — спросил он.

— Комсомолка.

— Это совсем хорошо. В школе своей учительской комсомольской организации нет, все учителя переросли комсомольский возраст. Придется вам становиться на учет к нам, в колхозную организацию. Я там секретарь. Спокойной ночи, Валентина Петровна.

Неожиданно пришла тетя Глаша, певуче проговорила:

— Тут Николай Сергеич наказал спросить у вас насчет ужина, и я уж кой-чего принесла вам на зубок.

Валентина смутилась, обронила:

— Да зачем же беспокоились…

Будто не расслышав этих слов, гостья продолжала:

— Тут и на ужин, и, на завтрак принесла я, а уж про обед подумать надобно. Оно утро вечера мудренее. Подумаем, наладим пропитание.

Пускай в чужой неказистой избенке, но Валентине все-таки хорошо спалось. И сон она видела чудесный и странный. Как будто они вдвоем с Сашей Головановым катались по реке на лодке. И не лодка то была, а голубой «Москвич», и не плыл он, а легко бежал по воде, как по асфальту. Валентина сама сидела за рулем, управляла машиной. Они мчались мимо высокой рыжеватой горы, а оттуда, с горы, доносилась песня. И вдруг «Москвич», подобно самолету, оторвался от воды, взмыл над рекой. Валентина и удивилась этому полету, и приятно ей было кружить над Михайловной. С вышины она видела серебристо-синюю ленту реки, белые аккуратные сельские домики с палисадниками, с крылечками. Она хотела взглянуть на школу, но никак не могла отыскать ее глазами.

Песня еще продолжала звучать в ушах. Валентина проснулась и сразу поняла, что разбудил ее репродуктор. Вчера вечером этот репродуктор не подавал признаков жизни, а сейчас мужской сильный голос пел по радио:

Объявили о начале утренней зарядки. Валентина быстро вскочила с кровати и, случайно выглянув в окно, увидела на телеграфном столбе Сашу Голованова. Так вот почему заговорил репродуктор.

Нынче у Валентины первый трудовой день. Хотя, впрочем, нет, не настоящий, настоящий будет первое сентября.

Тогда она войдет в класс и скажет: «Здравствуйте, ребята, я ваша новая учительница, зовут меня Валентиной Петровной…»

Уж сколько раз она рисовала себе этот первый день, первый урок и побаивалась, и сердце сжималось от волнения.

А пока она просто шла в школу, толком не зная, что будет делать.

На школьном дворе Валентина увидела директора. Николай Сергеевич был в том же синем рабочем халате, забрызганном известью и краской.

— А, Валентина Петровна, доброе утро, — приветливо поздоровался он. — Как спалось? Что видели во сне? Не загадывали ли случайно: на новом месте приснись жених невесте?

Вспомнив сон, Валентина покраснела. Наблюдательный Николай Сергеевич заметил это и с ободряющей улыбкой произнес:

— Не смущайтесь, я пошутил. — Он смотрел на молоденькую учительницу, опять взбудораженно переживая вчерашнюю встречу с ней. Вчера он чуть было не вскрикнул — Галя! — чуть было не бросился к Валентине Петровне… И хорошо, что ни она, ни ее молодой спутник, Игорь Федорович, не заметили его состояния. Что бы они подумали о солидном седом директоре, который ошалело выкрикивает женское имя…

При первой встрече Николай Сергеевич был потрясен сходством новой учительницы с Галей, с его первой женой, ему даже померещилось, будто через много-много лет каким-то чудом явилась она — молодая и стройная, какой была в годы студенчества… Странно, как могут иногда люди походить друг на друга. У Валентины Петровны, как и у Гали, такие же чуть навыкате черные глаза, такой же с горбинкой нос, даже в голосе было что-то Галино. Вот только губы у Валентины Петровны пополнее, подбородок побольше да взгляд другой — более задорный.

Из школы с ведрами выбежали ученицы и наперегонки помчались к колодцу, вслед за ними тоже с ведром в руках вышла пожилая женщина в галошах на босу ногу, в широкой темной юбке, в ситцевой, в горошек, кофте, с засученными выше локтей рукавами.

— Еще один класс готов, — сообщила она. — Теперь, Николай Сергеевич, можно вносить парты.

— Отлично. Прошу, Надежда Алексеевна, познакомьтесь — наша новая учительница Валентина Петровна, — представил директор Валентину.

Надежда Алексеевна поставила ведро, старательно вытерла руки.

— Очень приятно, — сказала она. — Как это говорится, здравствуй, племя молодое, незнакомое. — Учительница с бесцеремонным любопытством рассматривала черноглазую девушку. — Извините, некогда мне, четыре классных комнаты с девчатами вымыть нужно. — Надежда Алексеевна зашлепала галошами по двору, направляясь к колодцу.

— Николай Сергеевич, а мне что делать? — спросила Валентина.

Директор неопределенно ответил:

— Посмотрите школу, ознакомьтесь с пришкольным участком. Одним словом, осваивайтесь.

Валентине показалось неловким праздно расхаживать по школе в то время, как сам директор занят совсем не педагогической работой, когда учителя и ученики моют, чистят, прихорашивают школу. Она тоже могла бы взять в руки и веник, и половую тряпку, и малярную кисть, и щетку для побелки, но, как на грех, была одета совсем не по-рабочему. Идя в школу, она принарядилась, надела новое специально сшитое платье и туфли на высоких тоненьких каблучках — подарок мастерового дяди Гриши. Сейчас платье и туфли мешали ей.

«Побегу переоденусь», — решила она.

Надежда Алексеевна жаловалась директору:

— Вот молодежь пошла. Я об этой Майоровой говорю. Нет, чтобы взять тряпку да помочь… Мы-то с вами трудимся, а Валентина Петровна…

— Вильнула хвостом и поминай, как звали, — вмешалась другая учительница, биолог Валерия Анатольевна Каваргина — высокая блондинка с чуть вытянутым лицом.

— Вы уж слишком строго судите, — неуверенно возразил директор.

— Ах, Николай Сергеевич, и рады бы судить иначе, а примеров накопилось порядочно, — отвечала Каваргина. — Приедет вот такая, годик с горем пополам поработает, потом смотрит, как бы в город упорхнуть.

— Встречаются подобные, — согласился директор. — Но мне кажется, Валентина Петровна…

— Такая же, — перебила Каваргина. — Видели, какой она пришла? Нарядилась, как на свадьбу.

— Да что вы, Валерия Анатольевна, откуда же ей было знать, что мы уборкой заняты, — стала оправдывать новую учительницу Надежда Алексеевна.

— Оно, конечно, незнайкам легче жить, — усмехнулась Каваргина.

— Нельзя так, нельзя всех мерить на один аршин, — упрекнула Надежда Алексеевна.

— Ах, боже мой, вы же сами затеяли разговор, — ответила Каваргина, настороженно поглядывая на директора.

Валентина вернулась минут через двадцать в шароварах, в голубой футболке, в старых ботинках на микропорке. Она отыскала Надежду Алексеевну, мывшую с двумя ученицами пол в классе, попросилась:

— Разрешите присоединиться к вам.

— Пожалуйста, Валентина Петровна! — обрадовалась учительница и сказала ученицам: — Идите мойте соседний, а мы тут управимся сами.

Валентина сбегала за водой, потом с привычной ловкостью стала орудовать половой тряпкой.

Надежда Алексеевна одобрительно поглядывала на бойко работавшую девушку и не удержалась, виновато сказала:

— Вы уж извините меня.

Валентина в недоумении смотрела на учительницу.

— За что извинить?

— Да я сперва о вас нехорошо подумала, а некоторые даже белоручкой назвали, а вы вон какая старательная…

— Полы мыть — не хитрое дело.

— Каждое дело, Валентина Петровна, имеет свою хитрость, по каждому делу о человеке судить можно, — серьезно заметила Надежда Алексеевна. — Сразу видно, что в хорошей семье воспитывались.

— Вы правы. Я в хорошей семье росла, в детском доме.

— В детском доме? — Надежда Алексеевна часто-часто заморгала глазами. — Да как же это? А родители?

— Нет у меня родителей. Говорят, на войне погибли, когда мне было не больше двух лет.

Надежда Алексеевна, порывисто обнимая девушку, виноватым голосом говорила:

— Простите, милая. Мы порой бываем непозволительно грубыми.

Валентина улыбнулась.

— Ну что вы, Надежда Алексеевна, вы ничего плохого не сделали мне.

— Ну вот, спасибо, спасибо, что не обиделись. Я ведь тоже, вроде вас, без отца, без матери выросла, знаю, почем фунт лиха…

Валентина опять побежала с ведром к колодцу. Во дворе ее остановила Каваргина.

— Работаете, Валентина Петровна? Это хорошо. Да, мы с вами не знакомы. — Валерия Анатольевна назвала себя, сообщила, что она в школе председатель местного комитета. — Приносите профсоюзный билет, возьму вас на учет. Надеюсь, членские взносы у вас уплачены?

— Конечно.

— Ну вот и отлично. Не буду задерживать вас.

В этот же день Валентина познакомилась еще с одним учителем — Василием Васильевичем Борисовым — преподавателем русского языка и литературы. Василий Васильевич — невысокий, подвижный человек лет тридцати пяти с заметной ранней лысиной. За стеклами очков задорно и весело поблескивали его синие глаза. Он с группой учеников привез новенькие парты, остро пахнувшие лесом и краской.

Николай Сергеевич распорядился, чтобы парты сразу вносили в классы. Валентина тоже вызвалась помогать. Подбежав к Василию Васильевичу, она сказала:

— Давайте вместе!

— Давай, давай, девочка, помогай, самой сидеть придется, для себя стараешься, — весело ответил он и вдруг, поверх очков глянув на помощницу, удивленно спросил: — А ты кто же будешь? Новая ученица?

— Ага, вы угадали, новая… учительница.

— Учительница? — ошеломленно переспросил Василий Васильевич, а потом, когда они познакомились, он раскатисто хохотал и, хлопая себя ладонями по бедрам, говорил: — Вот не подумал бы, что вы учительница. А я, представьте себе, принял вас за ученицу. Конечно, из старшего класса…

— Спасибо, что хоть из старшего.

— Нет, вы только подумайте, какая приятная ошибка! Не обижайтесь, Валентина Петровна, всему виной ваша комплекция и очень юный вид. — Он смотрел на нее веселыми синими глазами. — Ну что, взяли, понесли! — Они вдвоем подхватили парту.

Пока все нравилось Валентине в Михайловке: и небольшая быстрая речушка, куда утром она бегала умываться, и широкая зеленая улица, и красивый Дом культуры, и школа, и учителя, с которыми уже успела познакомиться. Больше всех, конечно, ей понравился веселый и смешливый Василий Васильевич. Он тоже словесник, значит, работать им вместе. Она почему-то сразу решила, что Борисов — хороший, опытный учитель.

За работой Василий Васильевич успел рассказать свою несложную историю. После службы в армии он окончил тот же, что и Валентина, педагогический институт. (Это сразу сблизило их, они вспоминали общих знакомых, преподавателей, профессоров.) Так же, как и Валентина, он был направлен в сельскую школу. В Михайловке женился. Жена его тоже учительница, из местных жителей. Она-то, по словам Василия Васильевича, и явилась виновницей его постоянной михайловской прописки.

— Мне порой кажется, что на всей необъятной земле нет лучшего уголка, чем наша Михайловка, — признался он.

Валентина иронически улыбнулась:

— Вы, оказывается, настроены патриотично…

— Что, думаете, похож на того кулика, который хвалит свое болото? — серьезно спросил он и тут же сам ответил: — Уж если говорить о куликах, то мне лично больше по душе, который все-таки хвалит. Презираю тех, кто всячески поносит свое место пребывания.

— Но только хвалить — значит все видать в розовом цвете.

— Это конечно, — согласился учитель. — Но край наш, ей же богу, не лишен очарования. И если вы побываете на рыбалке, увидите, как восходит солнце, какие здесь бывают вечера, сколько весной в степи тюльпанов, бесповоротно влюбитесь в наши чудесные места.

— Вполне возможно. Все это я люблю. Даже охоту.

— И охоту! — воскликнул учитель. — Валентина Петровна, если вы правду сказали, что любите охоту, значит, у нашего директора будете на хорошем счету, и он может простить вам ошибки на уроках. Николай Сергеевич, заядлый охотник и неравнодушен к собратьям по ружью…

— Приятно слышать, но я охочусь без ружья.

— То есть как без ружья? Силками? Капканами?

— Нет, с блокнотом и карандашом.

— Постойте, постойте, о какой охоте вы говорите?

— За народной мудростью. Люблю собирать частушки, пословицы…

— Ну, купили! — захохотал Василий Васильевич. — Ай да Валентина Петровна! Старого воробья на мякине провели… Нет, наш хозяин охотится на настоящую живность. Правда, в Михайловке не было и нет свидетелей его охотничьих удач, потому что он, говорят, охотник в иносказательном смысле…

— Я понимаю: вы шутите, на самом же деле, наверное, совсем другого мнения о директоре.

— Тоже верно, — согласился Борисов. — Вы прозорливы. Между прочим, скажу вам откровенно: к нашему Николаю Сергеевичу Зоричу нельзя относиться безразлично.

— Можно подумать, будто он — личность исключительная.

— В своем роде — да, исключительная! — подхватил Василий Васильевич.

— Ну что, работнички, пора обедать, — сказала подошедшая к ним Надежда Алексеевна и стала приглашать: — Идемте ко мне, Валентина Петровна.

Она попробовала отказаться, но учительница стояла на своем:

— Для вас никто обеда не приготовил, да и порядков вы еще не знаете, в селе столовых нет… Идемте.

Дня через три Валентина увидела в школе завуча, Марфу Степановну Зайкину. Это была высокая, не потерявшая стройности женщина лет сорока пяти. У нее энергичное привлекательное лицо с чуть заостренным подбородком, тонким прямым носом, большими голубовато-серыми глазами, которые смотрели строго и по-учительски внимательно. У Марфы Степановны легкая пружинящая походка.

— Валентина Петровна, я приступаю к составлению расписания. У вас будут ко мне просьбы, пожелания? — чистым, бархатистым голосом спросила завуч.

Валентина пожала плечами, у нее не было ни просьб, ни пожеланий.

— Если можно, сделайте для меня побольше «окон».

Марфа Степановна удивленно глянула на учительницу. Чудачка какая-то, другие боятся «окон», а эта сама просит…

— Будет по-вашему, Валентина Петровна, — с радостью пообещала завуч.

В полдень к школе на новеньком мотоцикле подкатил Игорь. Валентина обрадовалась и удивилась.

— Откуда у тебя сия штука? — спросила она.

— Транспорт для свиданий, — шутил Игорь. — Не стану же я пешком ходить к тебе в такую даль.

— И ты для этого купил мотоцикл, транжира, — упрекнула она, привыкшая беречь каждую копейку. А самой было приятно от того, что Игорь думал о ней, что он часто теперь будет бывать в Михайловке.

Гость рассказывал:

— В первый же день приезда в Шафраново я позвонил своему сердобольному папаше и сказал: школа от квартиры далеко, дорога хорошая, вышли на мотоцикл. Представь себе, подействовало — по телеграфу получил, сразу в магазин, на машину — и к тебе. Здорово?

— Да, здорово, — с холодком ответила Валентина. Все-таки хорошо Игорю: захотел купить мотоцикл, позвонил отцу — и готово. А у нее, например, нет зимнего пальто, нужно купить валенки, без которых зимой в селе не обойтись… Да мало ли чего нет у нее, начинающей самостоятельную учительскую жизнь. И не к кому обратиться за помощью, некому позвонить. Правда, Зоя Александровна просила не стесняться, она рада помочь… Но сколько можно беспокоить ее!

— Хочешь, я прокачу тебя с ветерком, — предложил Игорь.

— Конечно, — согласилась Валентина. — Но сперва я должна отпроситься у директора.

— Лады, отпрашивайся!

Она побежала к Николаю Сергеевичу, но, встретив его в учительской в обществе завуча, застеснялась и хотела было незаметно выскользнуть. Он сам остановил ее.

— Вы хотели что-то сказать, Валентина Петровна?

— Нет, то есть… Разрешите мне отлучиться из школы. Все, что недоделала сегодня, завтра доделаю.

— Вы и так много сделали. Идите, отдыхайте. Завтра раньше десяти в школу не приходите. Да смотрите, Валентина Петровна, не упадите с мотоцикла, — улыбнулся Николай Сергеевич.

— Постараюсь, — смущенно ответила она и на ходу подумала: «Все видит, все замечает директор».

Марфа Степановна подошла к окну. Она увидела, как Майорова чуть ли не вприпрыжку бежит к мотоциклу.

— Симпатичная девушка наша новая учительница. Не будет ей отбоя от сельских ухажеров, — с грустной усмешкой сказала завуч.

— Верно, симпатичная, — согласился директор. — А чтобы избавить себя от ухажеров, с женихом приехала.

— Хитренькая. Оно и понятно, на цыганочку похожа.

Николай Сергеевич почувствовал, как что-то опять кольнуло в сердце, и вспомнилось: Галю тоже называли когда-то цыганочкой…

— Придется, Николай Сергеевич, назначать Майорову классным руководителем десятого, — заговорила завуч.

— Погодите. Прикинем, подумаем.

— И думать нечего, и прикидывать напрасно. Другого выхода у нас нет. Мы с вами даже не предполагали, что наша заслуженная Евдокия Романовна заболеет, уйдет на пенсию и уедет к внучатам. Я уверена — Майорова справится.

Николай Сергеевич возражал. Он вообще придерживался мнения, что в первый год молодого учителя не следует обременять классным руководством, на первых порах ему и без того хватает забот.

— У Майоровой диплом с отличием, хорошие характеристики из института, из комитета комсомола, да и без этого видно, что она человек надежный, — доказывала Марфа Степановна.

— Но ребята из десятого просили, чтобы мы назначили к ним Василия Васильевича, — сказал директор.

— Плохими же мы будем руководителями, если пойдем у учащихся на поводу, — твердо проговорила завуч. — В пятом классе потрудней, там и нужен Борисов.

По сельской улице Игорь вел машину осторожно, сигналя гусям и курам, а как только миновали крайние дома, вихрем рванулся вперед.

Дорога бежала по лугу, мимо островерхих пахучих стогов сена, потом нырнула в невысокий кустарник, подковой огибая небольшое озерцо, заросшее осокой и кувшинками. За озерцом начинался лес. Ритмично постукивая, мотоцикл мчался средь зарослей терновника; и Валентине казалось, что дорога внезапно оборвется, как непрочная нить, и они с Игорем застрянут в колючих кустах. Но нет! Извиваясь и замысловато петляя, дорога уверенно пробиралась по лесу.

Валентина любила лес, ей хотелось соскочить с мотоцикла и пойти пешком, напрямик. Идти лесом интересней. Когда идешь, слышишь задумчивый шелест листвы, улавливаешь неспокойные лесные шорохи, видишь беззаботно порхающих пичужек. Лес, думала Валентина, не любит торопливых путешественников, а тем более мчащихся на мотоцикле. Только неторопливым и наблюдательным он открывает свои тайны.

Мотоцикл выскочил на большую зеленую поляну. В центре поляны, будто собравшись в хоровод, кучкой стояли молоденькие березки. Игорь подъехал к ним, заглушил мотор.

— Привал.

Валентина соскочила с сиденья.

— Какое чудесное место — березки, ручеек — прямо идиллия! — воскликнула она, садясь в тень на жестковатую опаленную солнцем траву.

Игорь опустился рядом.

— Вот и опять мы вместе, Валечка. Вокруг — ни души, мы одни с тобой на лоне природы, совершенно одни. — Он заглянул ей в глаза, торопливо обнял.

— Не дури, Игорь. Сиди смирно, иначе я с тобой никогда и никуда не поеду на мотоцикле, — строго предупредила Валентина. — Лучше расскажи о своей школе.

— Обыкновенная сельская, восьмилетняя, — с неохотой отвечал он.

— Но я слышала — школа у вас новая.

— Разве дело в здании, — отмахнулся Игорь. — В школе той средненькие сельские учителя…

— Себя ты, конечно, считаешь городской птицей высокого полета, — насмешливо проговорила Валентина и тут же мечтательно призналась: — Ты знаешь, мне кажется, будто я давным-давно работаю сельской учительницей, всю жизнь живу в Михайловке. Школа наша мне нравится. А если бы ты знал, какой у нас директор!

— Обыкновенный, — перебил Игорь. — Может быть, чуточку покультурней нашей директрисы. В Шафраново, например, школой руководит типичная сельская баба.

— А не кажется ли тебе, что ты — типичная брюзга, — рассердилась Валентина.

Игорь неожиданно засмеялся.

— Ты сначала выслушай, как я познакомился с директором Ариной Игнатьевной Рысаковой. Представь себе картину: подъехали мы с шофером в тот день к школе и увидели увесистый замок на дверях. Что делать бедному учителю? Попросил я шофера отвезти меня на квартиру к директору. Уважительный парень подкатил к этакому мещанскому строению с крылечком, резными наличниками, высоким забором и, конечно, с традиционной калиткой. Толкаю плечом калитку, оказываюсь во дворе и вижу веселенькую сценку: посреди двора сидит на табуретке холеная дама неопределенного возраста, а вокруг нее куры. Две курицы храбро взобрались к ней на колени и вдохновенно клюют из миски зерно. Остальные куры во главе с петухом подбирают разбросанный корм. Заметив во дворе постороннего, хозяйка соизволила спросить: «Вы к кому, товарищ?» Мне, говорю, нужен директор школы. «Я и есть директор», — величественно ответила дама, как будто сообщала титул царицы. «Чем могу служить?» — спрашивает. Я, отвечаю, учитель, прибыл к вам с направлением. Директриса подняла на меня очаровательные глазки, заплывшие жирком, и даже улыбнулась. «Очень приятно, с приездом вас, Игорь Федорович, мне звонил Карасев». Куры, прекратив свое полезное занятие, смотрят на меня с любопытством и даже с каким-то недоверием. А петух до того оказался нахальным, что подошел и клюнул в ботинок, будто этим хотел сказать, что я пришел не вовремя и нарушил их трапезу. Директриса достала откуда-то из-за пазухи ключ и протянула его мне. «Вот вам, Игорь Федорович, ключик, поезжайте в школу, переночуете пока в моем кабинете, а завтра мы подумаем о вашей квартирке». Куры во главе с петухом одобрительно закивали головами, услышав такие мудрые слова. — Игорь все это рассказывал в манере юмористов, тех чтецов-декламаторов, которые, бывало, выступали в институте на вечерах самодеятельности.

— На следующее утро, — продолжал он, — в школе появилась Арина Игнатьевна и ни с того ни с сего распорядилась: «Поезжайте-ка вы, Игорь Федорович, с ребятами за дровами»…

— Ты, конечно, отказался, не мое, мол, учительское дело, я человек с высшим образованием, я приехал в село сеять вечное, доброе…

Игорь обидчиво надул губы.

— Не думал, что ты обо мне такого плохого мнения, — мрачно сказал он, разминая между пальцами потухшую папиросу.

— Извини, Игорь, — тихо проговорила Валентина. В самом деле, почему она так небережлива к его чувствам и переживаниям. Ведь могла же не понравиться ему Арина Игнатьевна.

— Я поехал за дровами. Моими спутниками были бойкие, сообразительные ребята. Сегодня, когда я купил мотоцикл, они окружили меня и просили покатать. Я дал им слово — завтра всех покатаю.

Темнели, будто наливаясь дегтем, белые глыбы облаков. На горизонте вставала и росла сизоватая туча, где-то далеко-далеко проурчал гром.

— Скорей поехали, кажется, гроза будет, — забеспокоилась Валентина.

Она сидела за столом, готовясь к будущим урокам. В избу кто-то без стука вошел. Валентина подняла голову и увидела незнакомую девушку в цветастой косынке, в легком синем плаще-пыльнике, с чемоданчиком в руках.

— Вот и я, — с улыбкой сказала гостья. — Давайте знакомиться. Меня зовут Лилей.

— Ой, это вы и есть, — обрадовалась Валентина. Она вскочила, протянула девушке руку, назвала себя. — Как видите, я у вас на квартире…

— Мы с вами обе здесь и квартирантки, и хозяйки, — отвечала Лиля Муратова, снимая косынку и плащ. Ростом она была чуть пониже Валентины и такая же тонкая, гибкая, чернобровая. Нос у нее чуть вздернут, глаза темно-серые с пушистыми длинными ресницами, полные губы слегка подкрашены. Когда она улыбалась, на румяных щеках появлялись ямочки.

Было заметно, что Лиля Муратова — любительница поговорить. Уже через полчаса, незаметно перейдя на «ты», она откровенно признавалась:

— Понимаешь, Валечка, я очень, очень люблю книги и еще в детстве завидовала всем, кто работает в библиотеках.

Валентина тоже любила книги, но работа библиотекаря казалась ей скучной, однообразной.

— И ты не разочаровалась в своей специальности? — поинтересовалась она.

— Что ты! Я, например, уверена, что лучшей специальности нет и быть не может!

«Восторженная натура», — подумала о ней Валентина, а вслух сказала:

— Каждому нравится свое.

— Конечно! Представляешь, когда я приехала и увидела местную библиотеку, меня просто оторопь взяла, — скороговоркой рассказывала Лиля, радуясь, что у нее такая внимательная слушательница. — Да разве можно было считать библиотекой три старых-престарых шкафа с выбитыми стеклами, в которых беспорядочно лежали книги. Ни каталога, ни учета литературы. Ничего не было. Книги по совместительству выдавала секретарь сельского Совета. Есть тут такая девица, которая сама ничего не читает, кроме «Журнала мод». Посмотрела я на эту «библиотеку» — хоть стой, хоть падай, зло меня взяло. Пришлось скрестить шпаги с местным начальством из-за помещения. Бои были страшные, но победа оказалась в конце концов на моей стороне. Комсомольцы помогли, особенно наш секретарь Саша Голованов, вмешался директор школы как депутат сельского Совета. И теперь библиотека у нас получше других. В нынешнем году грамоту получила! — не без гордости сообщила Лиля.

«А я приехала на готовенькое и ни с кем, должно быть, не придется скрещивать шпаги», — подумала Валентина.

Лиля открыла чемодан, доставая оттуда какие-то пакеты и свертки, предложила:

— Давай ужинать, есть у меня кое-что вкусненькое.

Вечером к девушкам пожаловал неожиданный гость — Саша Голованов.

— Вот хорошо, Лиля, что ты приехала. Есть срочное задание, — с порога начал он, потом, точно извиняясь за позднее вторжение, пояснил: — Думал, встречу тебя в Доме культуры…

— Не пошли. Заговорились. Устроили вечер вопросов и ответов. Познакомься с моей новой подругой, — сказала Лиля.

— Опоздала ты, мы уже знакомы с Валентиной Петровной.

— Ишь какой ты быстрый на знакомства, — погрозила пальцем Лиля.

— По долгу службы, — улыбнулся Саша и взглянул на Валентину, будто говоря: пусть она так думает. — Колхоз принял новые обязательства, — продолжал он, обращаясь к Лиле. — Сама понимаешь, наглядная агитация нужна. Лучше тебя никто не сделает. Председатель просил.

— Сделаю, — согласилась Лиля. — Давай данные. — Записывая в тетрадь цифры, она то и дело восклицала: — Вот молодцы! Вот здорово!

Валентина видела: Лиля принимает близко к сердцу успехи колхоза.

— Придется денька два потрудиться.

— Что ты, Лиля, — возразил Саша Голованов, — завтра к вечеру должно быть готово!

— Шутишь! Разве я успею.

— Может быть, я смогу помочь, — напросилась Валентина.

— Вот видишь, и помощь нашлась, — обрадовался Голованов. — Краски у тебя есть, цветные карандаши тоже, а бумаги сейчас принесу… Или, быть может, пойдем в библиотеку?

— Нет, нет, поработаем здесь, никто мешать не будет.

— Принято! — согласился он.

Когда Голованов ушел, Лиля спросила:

— Ты заметила, Валечка, как Саша смотрел на тебя?

— Заметила — обыкновенно.

— Ой, нет, — качала головой девушка. — Да ты не смущайся, он хороший парень. Наш комсомольский вожак, и — холостой.

Валентина пожала плечами: а мне, мол, какое дело до его семейного положения. Она даже хотела сказать новой подруге об Игоре, который живет в соседнем селе и приезжает к ней на мотоцикле. Но к чему говорить? Приедет, Лиля сама увидит.

— Холостой-то он холостой, да занятый, — продолжала девушка. — Влюблена в него Настенька Зайкина, дочь вашего завуча Марфы Степановны. Да любовь у них какая-то непутевая.

— Я вижу, тебя тревожит это, — с улыбкой заметила Валентина.

— Очень тревожит. Люблю видеть счастливых людей, — ответила Лиля.

Вскоре вернулся Саша Голованов с рулоном ватманской бумаги, и они втроем чуть ли не до полуночи рисовали плакаты.

За столом в учительской сидели историк Назаров и преподаватель пения Садков. Дымя дешевой папироской, Иван Константинович Назаров рассказывал:

— Отыскал я, братец ты мой, полянку в лесу, трава — по пояс. Коси, коса, пока роса. Два утречка по росе — и сена воз готов.

Садков сердито хмурился.

— Детей учим колхозных, кадры готовим для колхоза, а приходится чуть ли не в ножки кланяться председателю, чтобы выпросить десяток пудов сена.

— Ты умеешь просить, кланяться. А каково тем, кто не умеет? Косу на плечи и пошел по долинам и по взгорьям в поисках травки-муравки.

Валентине было неловко слушать этот разговор о сене. Ей казалось, что в учительской речь должна идти о другом — о воспитании, педагогике, эффективности уроков. А михайловские учителя больше говорили о хозяйственных своих делах. Даже сам директор, которого она считала человеком особенным, увлеченным школой, и тот вчера спрашивал по телефону какого-то Матвея Спиридоновича — нет ли помидорчиков для засолки.

— Ты, братец мой, отремонтировал свой домик — любо-дорого посмотреть, мне же в следующем году предстоит стройка-перестройка, — жаловался Садкову Назаров.

Валентину так и подмывало вмешаться в разговор, сказать учителям, что речи их не для школы, что говорить о «стройках-перестройках» нужно не здесь. Она поглядывала на историка Назарова, с осуждением думая: «Почему он совсем не заботится о внешнем виде, почему так неряшливо одет — брюки с пузырями на коленках, косоворотка давно не видела утюга, расстегнута, на ногах порыжевшие стоптанные ботинки, не побрит, много курит, сыплет пепел где попало. Ну как его будут уважать ученики?»

— Ну-с, Валентина Петровна, завтра начинаем с чистого листика, с красной строки, — обратился к ней Назаров, щуря в улыбке добродушные голубые глаза.

— Начинаем, — подтвердила Валентина. И в ее тоне была такая уверенность, будто позади уже немало этих чистых листов и красных строк.

— Верите ли, — признался Иван Константинович, — я уже девятнадцатый раз начинаю и девятнадцатый раз на душе праздник, волнение, словно впервые все это…

В учительскую заглянула Марфа Степановна.

— Товарищи, линейка начинается!

По традиции 31 августа была торжественная линейка. На площадке перед школой классами выстроились ученики. У стола, покрытого красным сатином, стояли директор, председатель колхоза Подрезов, завуч по производственному обучению Раков, Саша Голованов, колхозный бухгалтер. Чуть поодаль выстроились учителя. Валентина подошла к ним и встала рядом с Василием Васильевичем.

Горнист-семиклассник протрубил что-то похожее на «слушай все».

На середину вышел Роман Прохорович Подрезов — плотный, выше среднего роста мужчина лет сорока. У него крупное, на первый взгляд, суровое лицо, над широким бугристым лбом чуть курчавилась темно-каштановая, тронутая сединой шевелюра. Одет Подрезов по-праздничному, в светлый костюм с галстуком.

— Друзья, дорогие наши юные помощники, — начал свою речь председатель. Он говорил отчетливо и громко, как на митинге. — Правление и партийная организация колхоза поручили мне горячо поздравить вас с началом учебного года. Я назвал вас нашими юными помощниками не напрасно. Многие из вас хорошо помогли колхозу в дни летних каникул: работали на токах, на свекле, а такие, как Константин Зюзин, сами водили уборочные агрегаты и по выработке шли впереди даже наших ветеранов-механизаторов. Молодцы, ребята! Правление колхоза решило отметить и наградить лучших. А наш колхозный министр финансов начислил заработанные вами деньги. Потому, как говорится, дружба дружбой, а денежки отдай!

Валентина вместе со всеми смеялась шуткам Подрезова, аплодировала, когда председатель вручал подарки, грамоты, цветастые конверты с деньгами. Каждому он крепко жал руку, говорил что-то улыбаясь. Она видела, как завистливо поблескивали глазенки учеников младших классов.

«Молодец председатель, любит он школу», — думала Валентина.

И надо же было случиться такому. Вчера ярко светило солнце, а нынче, проснувшись рано-рано, Валентина услышала печальный шорох дождя. А может быть, ей показалось? Она торопливо соскочила с постели, подбежала к окну. Так и есть: идет мелкий, по-осеннему назойливый дождь.

— Не мог подождать, противный, — вслух проговорила она, топнув от досады босой ногой.

— Ты кого это бранишь? — полусонным голосом спросила Лиля.

— Только подумай — идет дождь, — со слезами в голосе жаловалась Валентина. — Все испортил. — Ей было обидно. Вчера с вечера она приготовила новое платье, новые туфельки на тоненьких каблучках, и вдруг на тебе — дождь. Да разве только она ждала это сентябрьское утро?

— Дождик — хорошо, полезно для озимых, — позевывая, говорила Лиля.

— Ты невыносима! — рассердилась Валентина. — Ты забыла, какой нынче день.

Лиля села на кровати, спустив голые смуглые ноги, и непонимающе смотрела на подругу — день как день… Потом всплеснула руками.

— Ой, и в самом же деле, сегодня же первое сентября, начало занятий в школе! В таком случае со стороны дождя это свинство.

Лиля пошучивала. Да что ей? А у Валентины окончательно испортилось настроение. Ей хотелось, чтобы сейчас все кругом — и земля, и небо — улыбалось, по-праздничному радовалось, сверкало, потому что она, сельская учительница, сегодня идет в школу и все начинает, по выражению историка Назарова, с красной строки.

— Ты не очень-то расстраивайся, — балагурила Лиля, — крыша у вас в школе надежная, у тебя непромокаемый плащ, боты можешь надеть мои. Так что мелкий дождичек тебе не страшен.

Валентина махнула рукой: дескать, что с тобой разговаривать. Подруга подбежала к ней и, обнимая, горячо сказала:

— Поздравляю, Валечка, с самым радостным днем в твоей жизни. Что бы ни случилось, будь всегда смелой, веселой, доброй к тем, кто ждет тебя за партами. — Она набросила на плечи халат. — Сегодня твоя очередь заниматься кухонными делами, но ради такого торжественного дня не подходи к примусу…

В пустом школьном коридоре Валентину встретила уборщица тетя Глаша.

— Здравствуйте, Валентина Петровна, с праздничком вас! — нараспев проговорила она.

— Здравствуйте. Праздник-то не очень веселый.

— Это из-за дождика? Грех, милая, большой грех обижаться на него. Пусть себе идет. Не часто он балует нас.

Валентина зашла в учительскую, повесила мокрый плащ, сняла боты, надела туфельки на тонких каблучках, взглянула на себя в зеркало и даже подмигнула своему отражению: не трусь, Валя-Валентина. Не ты первая, не ты последняя.

Пришел директор.

— О, Валентина Петровна, вы что же, ночевали здесь? — спросил он, пожимая ей руку.

— Пришла пораньше.

— Понимаю, понимаю, — с улыбкой говорил Николай Сергеевич. — Снилось, конечно, что опаздываете на урок… Ведь снилось, правда?

— Что-то похожее снилось.

— Все как надо.

— Не все. Дождь.

— Ничего, ничего. Я, помнится, тоже в дождь начинал свой первый урок. Как видите, жив-здоров.

За дверью учительской становилось все шумней и шумней: прибегали школьники. Если бы не дождь, они резвились бы во дворе, а сейчас толкались в коридоре, до звонка заходили в классы.

Первый звонок… Вообще многое в этом году у Валентины было первым: первое районное совещание учителей, первый педсовет в школе, первая торжественная линейка и, конечно, незабываемый первый урок!

Вчера Лиля, удивленно пожимая плечами, говорила:

— Не понимаю, почему ты так волнуешься? Я, например, когда впервые вошла в библиотеку, сразу освоилась, все мне было ясным и понятным. И ты освоишься, и у тебя все будет в порядке.

Счастливая эта Лиля Муратова. Она сразу освоилась, а Валентине боязно, очень боязно.

— Валентина Петровна, идемте, я представлю вас классу, — сказал после звонка директор.

Они шли вдвоем по тихому школьному коридору, который казался Валентине бесконечно длинным, как степная дорога. Тревожно колотилось в груди сердце.

Остановясь у двери шестого класса, Николай Сергеевич шепотом спросил:

— Волнуетесь?

— Очень волнуюсь, — откровенно призналась Валентина.

— Это хорошо.

Вошли в класс. Ученики встали.

— Здравствуйте, ребята! Это ваша новая учительница Валентина Петровна. Она будет преподавать у вас русский язык и литературу, — сказал директор. Он кивнул Валентине головой: дескать, продолжайте урок — и вышел.

Валентина осталась одна. Нет, не одна, перед ней стояли за партами ученики — мальчики и девочки. Ей казалось, будто они смотрят на нее с сочувствием.

— Ребята, давайте вспомним, что вы изучали по русскому языку в пятом классе.

— Валентина Петровна, а мы всегда будем изучать русский язык стоя? — насмешливо спросил кто-то из учеников.

И только тут она спохватилась: забыла посадить класс.

— Садитесь, ребята, — торопливо сказала Валентина и покраснела. За дверью послышался чей-то приглушенный смешок.

Словом, не получился этот самый первый урок. Столько готовилась, столько думала, мечтала и вдруг такой ляпсус. Она готова была разреветься.

На перемене в учительской к ней подошел Василий Васильевич.

— С боевым крещением, Валентина Петровна.

— Спасибо. Первый блин комом.

— Строгость к себе — черта нужная, но не следует увлекаться этим, — посоветовал Василий Васильевич.

Подошел историк Назаров.

— С благополучным началом, Валентина Петровна, — поздравил он. — Жребий брошен, как говорил Юлий Цезарь.

Иван Константинович и сейчас, в первый день занятий, был все в той же косоворотке, тех же брюках, тех же стоптанных ботинках и дымил по-прежнему дешевой, тоненькой, как соломинка, папироской. Не было в нем ни солидности, ни учительской аккуратности. Но почему же вчера после торжественной линейки ученики засыпали его цветами, почему висли у него на руках? Вот и разберись после этого, за что ребята любят.

В учительскую вошел директор.

— Валентина Петровна, зайдите ко мне, — попросил он.

Когда Валентина зашла в небольшой скромный кабинетик, Николай Сергеевич поинтересовался:

— Как прошел ваш первый урок? Довольны ли сами?

— Ой, Николай Сергеевич, не спрашивайте. Недовольна я и виновата.

— Вывод, мне кажется, преждевременный, — возразил он. — Ничего, Валентина Петровна, привыкните. Главное — не смущайтесь. А что касается маленького недоразумения — забыли посадить учеников — с каждым случается.

«Уже знает, уже пожаловались», — покраснела она.

— Я стоял у двери и, откровенно говоря, не мог удержаться от смеха, когда ученик спросил: «Валентина Петровна, а мы всегда будем изучать русский язык стоя?» Вот сорванец! — засмеялся директор.

Валентине и самой стало смешно. Собственно говоря, напрасно разволновалась, ничего страшного не произошло на этом первом уроке.

— Извините, Валентина Петровна, вам сколько лет?

— Двадцать два.

— Двадцать два… Дочурке моей ровесница..

— У вас такая взрослая дочь?

— Могла бы быть такой, да где-то в войну потерялась…

— Мои родители тоже потерялись, погибли… Наша воспитательница в детдоме — веселая такая выдумщица — всегда ласково обращалась к нам: ах вы, мои военные подкидыши…

— Военные подкидыши, — горько повторил Николай Сергеевич. — Не очень-то весело шутила ваша воспитательница…

Снова звонок. Теперь Валентина шла одна в свой десятый класс. Вчера Николай Сергеевич познакомил ее с десятиклассниками и сказал им, что она будет у них классным руководителем. Валентина заметила — ребята удивленно переглянулись, как бы спрашивая друг у друга: да неужели эта девчонка сумеет руководить нами?

— Не вовремя ушла не пенсию Евдокия Романовна, — с сожалением сказал кто-то из учеников.

Валентине стало неловко. Она уже знала о том, что школьники обожали старую заслуженную учительницу, которая, как уверял Василий Васильевич, была для них всем — педагогом, матерью, доброй советчицей, они всегда бежали к Евдокии Романовне поделиться радостями и печалями. А побегут ли к ней, Валентине?

В институте когда-то она имела пятерку по педагогике, пятерку по психологии и теоретически, кажется, многое знала. Знала, например, что учитель должен увлекать питомцев, звать их вперед, что индивидуальный подход к каждому ученику — непременный закон в поведении учителя. Вдобавок она могла бы наизусть прочесть немало мудрых высказываний знаменитых педагогов о роли и назначении учителя… Учитель — это, как говорил Ушинский, плодотворный луч солнца для молодой души, которого ничем заменить невозможно… Все это так, все это правильно, обо всем этом она узнала из читаных-перечитанных книг. Но в тех толстых и тонких книгах ни слова не сказано о том, что делать молоденькой учительнице, если ребята без стеснения сожалеют, что их бывшая наставница ушла на пенсию, и считают себя осиротевшими….

Николай Сергеевич, конечно, тоже расслышал слова десятиклассников и ничего не сказал. Он только взглянул на нее, будто советуя: не тревожьтесь пока, все будет зависеть от вас. Да, правильно, все будет зависеть от нее. Вошла в класс. Ученики встали.

— Садитесь, ре… — и вдруг Валентина осеклась, не зная, как назвать их. «Ребята» — это в шестом, а здесь… — Садитесь, товарищи, — сказала она.

Дождь давно перестал, и был он совсем не назойливым, каким с утра показался Валентине. Уже к полудню разведрилось. Ветер, как добросовестный дворник, смел с неба тучи, и оно засияло мягкой погожей голубизной.

Валентина возвращалась из школы. Ей приветливо помахивали ветвями чуть тронутые багрянцем тополя, издали кланялись высокие колодезные журавли, даже уличные лужицы и те, казалось, улыбались ей, сверкая от солнца.

Да кто это выдумал, что учительницей работать трудно? Нет, совсем не трудно! И волновалась она зря. Сегодня у Валентины было три урока — в шестом, восьмом и десятом, — и все они прошли нормально! Десятый класс? Ничего, ничего, она сумеет завоевать расположение ребят. Ведь не напрасно сама Марфа Степановна похвалила ее план воспитательной работы на первую четверть.

Сзади послышался автомобильный гудок. Сворачивая с дороги, Валентина оглянулась и увидела Сашу Голованова. Он догнал ее на «Москвиче».

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Разрешите поздравить вас с началом учебного года.

Она улыбнулась.

— Спасибо, Саша. Сегодня все меня поздравляют.

— Это хорошо. Знаете, я сейчас еду к дояркам в летний лагерь. Не хотите ли прокатиться со мной? — Видимо, не надеясь, что она согласится, Саша Голованов пояснил: — Вам полезно изучать колхозное производство.

В другое время Валентина, конечно, отказалась бы — некогда, мол, нужно готовиться к завтрашним урокам. Но сейчас она была так хорошо настроена, что готова ехать куда угодно.

— Вы правы, это полезно.

Саша Голованов распахнул дверцу. Валентина села в машину и на сиденье увидела толстую книгу «Дифференциальное и интегральное исчисление».

— Это зачем же возите с собой? — спросила она.

— Страдаю, Валентина Петровна. Усвоить нужно, сдавать. Я ведь студент-заочник…

Валентина полистала книгу с непонятными рисунками, формулами, уважительно подумала: «Вот он какой, а мне сперва показалось, что Саша, кроме кино да автомобиля, ничем другим не интересуется…»

За селом — степной большак. После дождика здесь уже прошли машины, и накатанные дорожки колеи блестели, как влажный асфальт.

«Москвич», кажется, мчался на предельной скорости. Саша Голованов, будто бы играючи, легонько трогал пальцами послушную баранку.

«Какие у него ловкие руки», — подумала Валентина и вдруг попросила:

— Ой, остановитесь!

Он затормозил.

— Что такое, Валентина Петровна?

— Вон орел сидит на камне. Давайте посмотрим.

— Орлы для наших мест — не диковинка…

— А мне он кажется диковинкой, и камень в степи — тоже диковина… А знаете, Саша, говорят, что орлы живут по триста лет и что если этот орел готовится отпраздновать свое трехсотлетие… Сколько чудес он повидал! В его юные годы не было Михайловки, не было даже нашего областного города, была только дикая, первозданная степь… И если бы орел умел говорить, представляете, сколько он рассказал бы!

Саша Голованов улыбнулся.

— Я об этом никогда не думал.

— Ладно, поехали дальше.

Они свернули с большака, и теперь машина катилась по дороге-времянке, огибая большое продолговатое озеро. Валентине и здесь хотелось бы остановиться, но просить об этом неловко: Саша, видимо, и без того посмеивается над ней — оригиналка… Да никакая она не оригиналка, ей просто интересно все.

Летний лагерь колхозной фермы расположился на берегу Лебяжьего озера. Валентина увидела изгородь, за которой были разбросаны куски соли-лизунца, похожие на осколки нетающего льда. Под одинокой березкой стоял аккуратный крашеный вагончик с высокой антенной на крыше. Возле вагончика пестрела поздними цветами клумба.

Подъехавшую машину сразу окружили загорелые говорливые доярки.

— Ага, прикатил будущий инженер. Пойдем-ка, мы тебе голову намылим, — сказала дебелая чернявая женщина, должно быть, старшая здесь.

Доярки увели Сашу в вагончик. Из дверей вагончика старшая крикнула:

— Тетя Лена, угости Валентину Петровну свеженьким.

К машине подошла невысокая пожилая доярка. У нее загорелое морщинистое лицо, ореховые добрые глаза.

— Айдате молочка попьете, — неожиданно молодым голосом пригласила она.

Валентина пила еще теплое молоко и слышала запахи трав, степи, озера и думала: «Так вот оно какое, парное молоко…»

— Пейте, Валентина Петровна, — просила тетя Лена.

— Что это с руками у вас? — участливо поинтересовалась Валентина.

— А что? Да ничего. — Старая доярка глядела на свои большие с узловатыми пальцами руки, качала головой. — От работы, Валентина Петровна. Сколько они делов переделали, сколько молочка надоили и не сосчитать уж, кабы слить все вместе, река, видать, потекла бы молочная… То было ничего, а теперя побаливать руки стали.

Из вагончика доносились громкие женские голоса. Там, вероятно, шел деловой разговор. Вскоре показался расстроенный и мрачноватый Саша Голованов. Он кивком позвал спутницу, молча сел в машину.

— Вы, Саша, похожи на тучу с градом, — пыталась шутить Валентина.

— Тут будешь похож на всех чертей, — процедил он. — Доярки намылили голову. И за дело. Никак не можем добиться механизации…

— А разве это в наше время трудно? — удивилась Валентина.

— Поживете — увидите, что легко и что трудно, — с неохотой ответил Голованов.

Когда часа через полтора они вернулись, Валентина увидела у своей избенки Игоря. Он в новой спортивной куртке с застежками-«молниями», на лбу у него шоферские очки, в руках желтые кожаные перчатки. Нетерпеливо расхаживая вокруг мотоцикла, он то и дело посматривал на часы.

Махнув рукой Саше Голованову, она подбежала к гостю.

— Здравствуй, Игорь! Как хорошо, что ты приехал.

Не ответив на приветствие, он сердито пробурчал:

— Накаталась на легковой…

Валентине стало не по себе. Она подумала: «Нет, не надо было ездить с Сашей Головановым к дояркам, ведь знала, верила — Игорь вспомнит обо мне в этот день и явится…».

— Ты, наверное, часто бываешь в обществе этого шофера, — ревниво заметил Игорь, выделив особой интонацией «шофера».

— А разве нельзя? Запрещается?

Серые, стального цвета глаза Игоря потемнели.

— Никто тебе запретить не может. Только ты должна одно усвоить: в селе за учителем следят десятки любопытных глаз, и вести себя нужно осторожно. Понимаешь?

— Понимаю. Следует ходить под зонтиком, не кататься на велосипеде, не смеяться громко, — игриво подтвердила Валентина, думая этим развеселить Игоря. Она знала, что он долго не умел сердиться, и, как это часто бывало, ждала: он вот-вот тряхнет головой, расхохочется, скажет свое любимое словечко «лады», и дело с концом. Но Игорь сейчас тоном приказа почти крикнул ей в лицо:

— Я не хочу, чтобы ты встречалась с этим Головановым!

Валентина ошеломленно ахнула.

— Да, не хочу, — зло продолжал он. — Это с твоей стороны непорядочно — морочить голову одному и заигрывать с другим!

— Что ты говоришь, Игорь!

Он бросил перчатки на сиденье мотоцикла.

— Не нравится? А мне, думаешь, нравится столбом торчать у твоей хаты и ждать, когда ты соизволишь вернуться с прогулки.

Они поссорились. Валентина не на шутку разозлилась. Да какое он имеет право говорить ей всякие дерзости? В сердцах Игорь заявил, что хватит, он больше сюда не приедет. Натянув перчатки, он вскочил на мотоцикл и умчался, не простившись. Валентина растерянно смотрела на удалявшийся мотоцикл. Ей было грустно и больно. Ну почему, почему они с Игорем не смогли разобраться, поговорить по-человечески? Почему она не сказала ему, что никакой Саша Голованов ей не нужен и ревновать глупо?

«Приедет, обязательно приедет, — успокаивала себя Валентина. — Ну, поссорились… Бывает… А вообще, зачем люди ссорятся? Даже пословицу придумали: «Милые бранятся, только тешатся». Чепуха, а не пословица…»

Она вошла в избу, разделась, набросила на плечи ситцевый халатик, сунула ноги в мягкие тапочки, разогрела приготовленный Лилей обед. Есть не хотелось. Глупая, ненужная ссора с Игорем выбила ее из колеи. Обидней всего было то, что разругались они в этот первый день занятий, которого столько ждали, о котором столько говорили.

Валентина подбежала к постели, уткнулась лицом в подушку и заплакала. Она терпеть не могла плаксивых девчат, в детском доме когда-то высмеивала мокроглазых, издевательски приговаривая: «Плакса-вакса, на лице клякса». В институтском общежитии тоже посмеивалась, бывало, над девичьими слезами. А сейчас плакала сама, в одиночку.

Незаметно уснула.

Странное дело, она никогда не видела Игоря во сне, хотя ей порой хотелось, чтобы он пришел в сновидении — красивый и ласковый, внимательный и милый… Ей опять приснился Саша Голованов. Как будто они снова приехали в летний лагерь к дояркам, и не тетя Лена, а он угощал молоком, советуя:

— Больше, больше пейте, от молока девушки становятся красивей.

— Хватит. Я не могу столько пить, — отказывается она.

— Разве вам не хочется быть красивой?

Ну, какой же девушке не хочется быть красивой! И она снова пьет и пьет молоко, потом, взявшись за руки, они бегут с Сашей Головановым к реке, река перед ними необычная, до краев наполненная молоком.

— Посмотрите, Саша, молочная река! — кричит Валентина. — Ведь это бывает только в сказках.

— А мы с вами, Валентина Петровна, из сказки. Мы — сказочные, — с улыбкой отвечает он.

— Сказочные? Почему сказочные? — удивляется она и вдруг видит на его плечах майорские погоны, золотом пылающие на солнце, и на каждом ослепительно ярко сияет по звездочке. — Саша, вы майор? — изумленно спрашивает она. — А не вы ли нашли меня маленькую на разбитой военной дороге?

— Я, — отвечает он. — Только вы были не маленькой, а большой, как сейчас…

Валентина проснулась. Над кроватью стояла Лиля.

— Ах ты, соня, вот как ты празднуешь первое сентября, — с притворным упреком говорила она. — Ну-ка, вставай, будем ужинать.

— Ты не можешь себе представить, какой мне сон приснился. Я видела настоящую молочную реку. Стою как будто на берегу…

— Рядом с Сашей Головановым, — подсказала подруга.

— Ты откуда знаешь?

— Я за вами из-за куста наблюдала. Разве ты меня не видела?

Валентина расхохоталась.

— Чудачка ты, Лиля.

— Ох, подружка, не напрасно тебе снится парень.

— Ох, подружка, напрасно глупости говоришь.

За ужином Лиля рассказала, как сегодня ходила к Подрезову просить денег, как ей удалось «выколотить» двести пятьдесят рублей на книги.

Рассеянно слушая подругу, Валентина думала об Игоре, без конца твердя: «Приедет, приедет…».

В первое же воскресенье он действительно приехал. И вел себя так, будто не было никакой ссоры, говорил о школе, уроках:

— Меня хорошо встретили семиклассники, решили научиться водить мотоцикл. Вчера было первое практическое занятие. Арина Игнатьевна это одобрила.

— Сельская баба, оказывается, имеет вкус к технике, — напомнила Валентина Игорю его отзыв о директоре.

— Арина Игнатьевна приличный руководитель, и вообще у нас дружный учительский коллектив. Один за всех, и все за одного.

Валентина радовалась приезду Игоря, радовалась, что школа ему нравится.

— Хочешь поехать в Заречное? — спросил он.

— Конечно, — согласилась Валентина.

Через какой-нибудь час они уже расхаживали по магазинам. Вчера она получила первую учительскую зарплату за полмесяца и решила что-нибудь купить на память об этом событии.

На обратном пути километрах в пятнадцати от Михайловки неожиданно заглох мотоцикл. Игорь копался в моторе, испачкал руки, лицо, но никак не мог понять, что с машиной.

— Ненадежный у тебя транспорт, — посмеивалась Валентина.

— Все как будто в порядке, а не заводится, — виновато разводил руками Игорь и снова начинал орудовать ключом и отверткой.

Рядом остановилась грузовая машина. Из кабины вышел Саша Голованов.

— Что случилось, Валентина Петровна? — спросил он.

— Вынужденная остановка. Капитальный ремонт без отрыва от дороги.

— Придется брать вас на буксир.

Игорь поднял голову и сердито нахмурился.

— Разрешите, Игорь Федорович, помочь вам, — предложил Саша.

— Как-нибудь обойдемся без помощников, — недружелюбно пробурчал тот.

Саша Голованов посмотрел на Валентину, пожал плечами — я ведь, дескать, с добрыми намерениями, это привычка такая у нас, шоферов, помогать в дороге друг другу. Пусть учитель недружелюбен, не оставлять же людей в беде. Он присел рядом, стал присматриваться к возне мотоциклиста.

— Вы проверили свечу? — спросил Голованов.

Игорь промолчал, будто не расслышал вопроса.

— Проверьте.

Не удостоив шофера взглядом, учитель продолжал свое дело, но все-таки советом воспользовался.

— Вот видите, пробита свеча. У вас есть запасная?

— Нет, — признался Игорь.

— Минуточку. У меня имеется. — Саша Голованов отошел к своей машине и через минуту появился со свечой в руках. — Пожалуйста, Игорь Федорович.

Вскоре мотор весело затрещал.

— Вот что значит — дело мастера боится. Спасибо, Саша, а то пришлось бы нам туго, — сказала Валентина и вдруг увидела в кабине Сашиной машины дочь завуча — Настеньку Зайкину.

— Садись! — крикнул Валентине Игорь.

Мотоцикл умчался. А Саша Голованов стоял на дороге и задумчиво смотрел вслед. Он очнулся, услышав гудок машины. Это сигналила ему сидевшая в кабине Настенька Зайкина.

Настенька… Они давно знакомы с ней, в школе когда-то сидели за одной партой и дружили. Саша часто бывал в доме Зайкиных, вместе готовили уроки.

В школе Саша привык видеть мать Настеньки, Марфу Степановну, строгой, даже очень строгой учительницей, а дома она, как и все матери, была чуточку ворчливой, но простой и доступной. Марфа Степановна угощала его чаем с ежевичным вареньем, грибами. Она жила вдвоем с дочерью одиноко и скромно. Саша еще помнит отца Настеньки, Антона Макаровича, — главного инженера бывшей Михайловской МТС. Это был веселый, добрый мужчина в неизменной кожанке, в сапогах, в офицерской фуражке с малиновым околышем. Антон Макарович дни и ночи проводил в поле. Его уважали председатели колхозов за верность слову: уж если Антон Макарович пообещал, можно было быть спокойным — сделает. Рабочие МТС и колхозники любили инженера за мягкое, отзывчивое сердце. И не напрасно вся Михайловка оплакивала трагическую, нелепую гибель Макарыча. Человек прошел всю войну, домой вернулся, а весной 1946 года утонул в реке. Ушла под лед груженная сеялками автомашина, в кабине которой ехал Антон Макарович…

Настенька была в отца — высокая, подвижная, бойкая. В школе училась она средне, уроки дома почти не готовила, списывала домашние задания с тетрадей Саши. Он понимал, что это нехорошо — давать списывать, но отказать Настеньке у него просто не хватало смелости.

Марфа Степановна вела в десятом классе литературу. Саша Голованов, бывало, заслушивался, когда она говорила о героях Горького, Островского, Фадеева, Шолохова. В то время ему хотелось быть похожим и на Павла Власова, и на Павку Корчагина, и на славных краснодонцев, и на питерского рабочего Давыдова. Героические люди! Марфу Степановну он считал человеком всезнающим, честным и самым справедливым. Ему казалось, что в мире нет более внимательной, более чуткой женщины.

Однажды произошло событие, о котором ему до сих пор вспоминать больно и стыдно. Как-то вечером он забежал к Зайкиным, Настеньки дома не оказалось: ушла куда-то к подругам.

— Ты посиди, Саша, она скоро придет, — приветливо встретила его Марфа Степановна. — Чаю хочешь?

Чай пить не хотелось, но приглашала любимая учительница, и он сел за стол.

— Как дальше думаешь устраивать свою жизнь, Саша? — поинтересовалась Марфа Степановна. — Скоро получишь аттестат зрелости. Что намерен делать?

— После десятилетки пойду в армию, постараюсь там получить специальность шофера. Вернусь, буду работать в колхозе, — откровенно делился он своими мыслями.

— А учиться?

Парень вздохнул.

— Учиться пока не придется. Сами знаете — отец и мать старые, работать уже не могут, сестре помочь нужно.

Марфа Степановна поджала губы, помолчала немного, потом осторожно начала:

— Ты, Саша, парень умный и поймешь меня. Настеньке надо учиться в институте. Вполне возможно, что ты ни о чем серьезном не думал, но должен знать, что ваша дружба — это только милое детство. Детство прошло, и если ты когда-нибудь вспомнишь о Настеньке, то вспоминай о ней только как о школьном товарище и не больше…

Саша смутился, покраснел.

— Ты должен понять, — тихо продолжала Марфа Степановна, — Настенька тебе не пара, у нее своя дорога, у тебя своя. Понимаешь ли, Саша, о чем я говорю тебе? Вижу — понимаешь, ты молодчина.

Юноша был не в силах поднять глаза на Марфу Степановну, которая говорила ему что-то такое, от чего сердце его наполнялось горькой обидой. Да нет же, ни о какой «паре» он даже не помышлял, ему просто нравилась Настенька, он безотчетно был предан ей, не мог дня прожить без того, чтобы не встретиться, не поговорить, не поспорить с ней.

Настенька давно была посвящена в его планы и клятвенно обещала писать ему в армию большие-пребольшие письма, сообщать обо всем, что бы ни случилось.

Но ни одного письма он не получил от девушки…

Потом, уже в армии, Саша понял смысл опасений его бывшей учительницы: Марфа Степановна сочла, что он не достоин ее дочери, что Настенька — девушка из другого мира, из другой, культурной семьи…

Иногда в солдатской казарме у Саши Голованова появлялось неукротимое желание написать Марфе Степановне: вы, дескать, учили меня правде, говорили, что человек человеку — друг, товарищ, брат, вы убеждали, что любовь и дружба не знают корысти, что в нашей советской действительности не может быть брака по расчету…

Нет, не написал он этого Марфе Степановне.

Из армии Саша Голованов вернулся шофером второго класса и стал работать в колхозе, заочно поступил учиться в сельскохозяйственный институт на факультет механизации.

Вскоре в Михайловку вернулась Настенька. Она несколько раз пыталась поступить то в медицинский институт, то в юридический, то в строительный, но проваливалась на экзаменах. Потом завербовалась куда-то на стройку. Поговаривали, будто на стройке выходила замуж…

И вот сейчас, отворив дверцу кабины, Настенька кричала:

— Саша, ты что, оглох? Поехали!

Он сел за руль.

— Видел, эта учительница опять с женишком своим раскатывает на мотоцикле. Я бы на твоем месте даже не остановилась.

Саша молчал, говорить ему не хотелось.

— Сегодня в Доме культуры хороший фильм, у меня есть два билета, — многозначительно сообщила Настенька.

— У тебя два билета, а у меня две контрольных, — хмуро ответил он.

— Контрольные можно отложить.

— Кино тоже может подождать.

— Саша, почему ты разговариваешь со мной сквозь зубы, как будто я в чем-то виновата перед тобой?

— Мы с тобой не виноваты друг перед другом.

Они подъехали к дому Зайкиных. У калитки, будто специально поджидая их, стояла Марфа Степановна. Увидев дочь и Сашу Голованова вместе, она счастливо улыбалась.

— Приглашай, Настенька, Сашу в гости, наливочку я приготовила, сроду такой не пробовали…

В десятом классе была двухнедельная производственная практика: девушки работали на колхозной ферме, юноши — в поле. Сегодня Валентина решила съездить на бригадный полевой стан, чтобы посмотреть, как живут и работают ее десятиклассники.

Узнав об этом, завуч по производственному обучению Кузьма Фокич Раков одобрительно сказал:

— Правильно. Все мы должны уделять сурьезное внимание практике.

Валентина усмехнулась, услышав это «сурьезное» внимание. Как-то Василий Васильевич положил Кузьме Фокичу на стол новую книгу «Правильно ли мы говорим», — почитайте, мол поучитесь… Раков рассердился, а ему нужно было бы поблагодарить учителя.

Вообще у Ракова, по мнению Валентины, не было ничего учительского. И в поведении, и в разговоре, и в обличье он еще сохранил черты бывшего колхозного бригадира, привыкшего к брезентовому непромокаемому плащу-дождевику, к добротным сапогам, к крепкому словцу. Кузьма Фокич был невысоким, щуплым, узкоплечим; на маленькой круглой голове задиристо топорщился ежик пепельных волос, его небольшие зеленоватые глаза всегда смотрели сердито.

— Узнайте, Валентина Петровна, как они там, да чтобы не занимались баловством, чтоб иха практика на пользу шла, — напутствовал Кузьма Фокич Раков.

Прежде Валентине казалось, что она чуть ли не с первого урока сумеет привить ученикам любовь к русскому языку и литературе.

— Нельзя быть культурным человеком в полном смысле этого слова, не владея в совершенстве своим родным языком, не зная родную литературу, — убежденно доказывала она шестиклассникам.

Ребята внимательно слушали. А в тетрадях своих писали с такими грубейшими грамматическими ошибками, что она приходила в ярость.

«Ничего, ничего, — пыталась успокоить себя Валентина. — Язык — это трудно, грамоте нельзя обучить сразу, нужно терпение, с литературой будет легче, литературой можно увлечь…»

вслух читала она и с обидой замечала: шестиклассники шалят, переговариваются.

— Тише, ребята, вы слушаете шедевр устного народного творчества. «Вольга и Микула» — одна из лучших былин…

— Валентина Петровна, а Ваня спички зажигает под партой, — пожаловалась шестиклассница.

Вот тебе и шедевр!

— Ваня, положи ко мне на стол спички, — приказала Валентина. — Ребята, читаем дальше:

И опять она с горечью видела, что ее слушателям скучно, что они не понимают доброй половины слов старинной русской былины, и сошка, пусть она кленовая, пусть она с булатными лемехами, — им чужда.

Когда послышался в коридоре звонок, ребята сразу оживились, повеселели.

«Перемена им больше нравится, чем стихи», — с грустью подумала учительница.

Однажды к ней на урок пришел директор. Валентина волновалась, чувствовала себя скованно, боясь, что скажет что-то не так, что шестиклассники опять станут шалить, переговариваться, зажигать спички под партами. Чтобы урок получился хорошим, эффектным, она призвала на помощь все свои институтские знания.

— Я приду к вам на литературу в восьмой, потом поговорим, — сказал Николай Сергеевич.

Разговор был неприятный.

— Вся ваша беда состоит в том, что вы почти совсем не учитываете возрастных особенностей учеников, — объяснял ей в кабинете директор. — И в шестом классе, и в восьмом вы разговариваете с учениками одинаково — по-профессорски научно, как будто выступаете перед академиками. У постороннего человека, извините, может сложиться впечатление, будто вы рисуетесь — вот, мол, сколько я знаю, вот я какая. И потому не все ребята понимают вас, особенно в шестом. А ведь они должны с вашей помощью сами приходить к определенному выводу: и правило сформулировать, и самостоятельно разобрать стихотворение. У вас получается не урок, а ученая лекция. Вы бываете на уроках у других учителей?

Валентина специально попросила у Марфы Степановны побольше «окон» в расписании, думая использовать их для посещения уроков Борисова, Назарова, завуча, самого директора, но почти не делала этого, и сейчас подавленно ответила:

— Пока мало бываю… Некогда.

— Вот это напрасно, — упрекнул Николай Сергеевич. — Я бы на вашем месте каждый свободный час проводил в классе, слушал бы, присматривался, как ведут уроки другие. Учитель — это не только его личные знания, но и умение, искусство. Знания у вас есть, но опыта, навыка нет. Эти вещи, к сожалению, не даются вместе с дипломом, они приобретаются в школе и не сразу. У вас нет четвертого урока. Идемте со мной в класс.

И Валентина стала ходить на уроки. Особенно ей нравилось бывать в классе у Василия Васильевича. Энергичный, порывистый, он как бы зажигал ребят, и они действительно сами формулировали правила, а он только радостно подтверждал: «Правильно, умницы. Молодцы!». У него было много разных карточек с предложениями, картинок, диаграмм. Он был не прочь пошутить на уроке. Валентина видела: его ученики не станут жечь спички под партами, им просто некогда, они заняты, они работают все, им интересно.

— Я в жизни не научусь так вести уроки, — удрученно призналась она.

Василий Васильевич глянул на нее веселыми синими глазами.

— Научитесь! Приходите ко мне сегодня домой, и вы сразу совершите два полезных дела: отведаете свежей зайчатинки и покопаетесь в моих бумагах. Поделюсь я с вами наглядными пособиями. За десять лет у меня скопилось их порядочно. Без них работать нельзя, трудно.

В другой раз она попросилась на урок истории к Ивану Константиновичу Назарову и заслушалась, позабыв о том, что пришла за опытом. Урок был о гражданской войне в России. Как много нового, интересного узнала Валентина. И сам Назаров преобразился, она даже не замечала, что у него, как всегда, помята рубашка, не выглажены в стрелку брюки да и забыл он побриться. Иван Константинович увлекательно беседовал с ребятами, сообща вспомнили кинофильмы, книги, картины о гражданской войне, он объяснил, почему соседний колхоз в Шафраново носит имя Кашина, бывшего земского учителя, командира первых здешних красногвардейцев, показал его портрет. Валентину поразило необычное домашнее задание: учитель попросил, чтобы ребята на следующий раз принесли записи воспоминаний бывших красноармейцев-михайловцев.

— Ой, Иван Константинович, после вашего урока я убедилась, что ничегошеньки не умею, — сказала ему Валентина.

Учитель серьезно посмотрел на нее.

— Хорошее признание, следовательно, будете уметь. — Назаров немного помолчал, смущенно спросил: — Вам действительно понравился мой урок?

— Очень понравился! — ответила она и, понизив голос, добавила с улыбкой: — А бриться все-таки нужно.

Назаров потер ладонью заросший подбородок.

— Еще десяток-другой замечаний, и я стану франтом.

— Только не сердитесь, Иван Константинович.

— Что вы, что вы, Валентина Петровна, спасибо.

Завуч, Марфа Степановна, всегда нахваливала учительницу физики Серафиму Владимировну Подрезову — председательскую супругу. Подрезова женщина видная — полная, круглолицая, черноволосая. В Михайловке она, видимо, чувствовала себя первой дамой и потому, наверное, всюду старалась быть независимо-гордоватой. Валентина и к ней попросилась на урок.

— Пожалуйста, не возражаю, — милостиво разрешила та.

На перемене Валентина откровенно заметила:

— Вы извините, но так преподавали физику и десять и двадцать лет назад. Время шагнуло вперед, а у вас все осталось по-старому. Мне даже показалось, что ребятам неинтересно слушать пересказ учебника.

— Подумаешь, критик нашелся, — грубо оборвала ее Подрезова и предупредила: — Больше на урок я вас не пущу. Хватит. Без ваших замечаний как-нибудь обойдусь. — В учительской она с издевкой говорила всем: — Если кто желает получить квалифицированный разбор урока, приглашайте Майорову…

— А если хотите, чтобы вас облаяли за дружеские замечания, идите в класс к Подрезовой, не ошибетесь, — вставил Василий Васильевич.

Звонок оборвал этот неприятный разговор, который непременно закончился бы ссорой, потому что Борисов и Подрезова нежных чувств друг к другу не питали.

Учителя разошлись по классам. У Серафимы Владимировны уроки кончились, и она собиралась уходить домой. Ее пригласил в кабинет директор. Сердито хмурясь, он спрашивал:

— Скажите, Серафима Владимировна, только откровенно, почему вы забыли свои первые учительские шаги?

— Ошибаетесь, Николай Сергеевич, я не забыла.

— Нет, забыли, — повысил голос директор. — Иначе не говорили бы так о молодой учительнице.

— Будучи молодой учительницей, я не делала замечаний старшим, — разгорячилась Подрезова. — Слушать противно — эта, извините за выражение, пигалица, начинает поучать. Не Майоровой судить о моих уроках!

— Ну что ж, давайте по-молчалински крикнем ей: «Не сметь свое суждение иметь!».

— Сперва пусть поработает с мое, а потом высказывается. У самой уроки…

— Плохие. Согласен. Значит, нужно учить ее сообща — и мне, и вам.

— У меня и без того забот хватает, — отмахнулась Подрезова, направляясь к двери. Николай Сергеевич задержал ее.

— Вы не признали замечаний Майоровой, это ваше дело. Но вы и мои замечания не учли. Помните, мы разбирали ваши уроки? Вы обещали перестроиться. Перестройки что-то незаметно…

— Все помешались на перестройках, изобретают самовары, — усмехнулась Подрезова. — А я работаю, как умею, как учили. Не нравится? Не признаете? Вызывайте из районо инспектора. Пусть разбирается!

— Мы сами в состоянии разобраться, что хорошо и что плохо. Я думаю завтра побывать у вас на уроках.

— Опять придираться будете? Придирайтесь, вы — начальство, это ваше право.

В первый же день после производственной практики десятиклассники просидели всю большую перемену за партами, снова и снова обсуждая важное событие — у них новый классный руководитель. Прошлой весной, когда часто болевшая Евдокия Романовна собралась уходить на пенсию, ребята по ее совету попросили директора, чтобы классным руководителем у них был Василий Васильевич Борисов. Николай Сергеевич пообещал исполнить их просьбу, и вдруг назначена Валентина Петровна…

— А знаете, ребята, давайте сделаем так, чтобы эта Валентина Петровна сама отказалась от нашего класса, — предложила Аня Пегова.

— То есть как это? — недоуменно спросила Люся Иващенко, ее задушевная подруга.

— Эх ты, непонимайка, — пренебрежительно бросил Люсе Федор Быстров. — Предложение Ани Пеговой — классический пример того, что нам пора думать.

— Все, кроме тебя, и раньше это делали, — с усмешкой сказал Быстрову Дмитрий Вершинин.

Федор пропустил мимо ушей эти слова, скороговоркой продолжая:

— Для тех, кто не понял истинного смысла предложения Пеговой, даю бесплатную консультацию от шести до семи вечера по местному времени, с тем расчетом, чтобы…

Его перебила Люся Иващенко:

— Помолчи ты, консультант липовый. Послушайте, товарищи, — обратилась она к одноклассникам, задорно блестя глазами, — это же здорово! Предложение Аньки принимаем! Будем трудными, не поддающимися никакому воспитанию. Посмотрит Валентина Петровна, помучается с нами и сама откажется. А классным руководителем к нам назначат Василия Васильевича как самого сильного учителя.

— А вдруг назначат Подрезову, — послышался басовитый голос Константина Зюзина.

Люся Иващенко разозлилась:

— Скорей тебя назначат иранским шахом, чем Подрезову к нам классным руководителем.

— Тише, товарищи, — вмешался Федор Быстров, — давайте соблюдать олимпийское спокойствие. Выслушаем комсомольского вожака Женю Кучумову.

Женя — комсорг класса — белокурая, голубоглазая. Она отличница, будущая медалистка.

— Мне кажется, все это не оригинально. Вы просто хотите повторить известный фильм «Неподдающиеся». И только, — негромко сказала Женя.

— Это ничего. Фильмы для того и создаются, чтобы заражать примером, — ответила ей Аня Пегова.

Не вставая с места, подала голос толстушка Вера Побежимова — староста класса:

— Ребята, давайте не делать глупостей. Директор назначил, и наша обязанность уважать классного руководителя.

— Уважать? А за что? — крикнула Люся Иващенко.

— Директор не посчитался с просьбой класса, нарушил свое обещание, а мы докажем, что у нас есть самолюбие, и своего добьемся! — твердо заявила Аня Пегова.

— Интересно, чего вы хотите добиться? — насмешливо спросил Дмитрий Вершинин.

— Нового классного руководителя. Разве ты еще не понял?

— Мне лично больше по душе, если классным руководителем будет Валентина Петровна.

— Ренегат! — набросилась на Вершинина Люся Иващенко.

— Юноши и девушки, братья и сестры! — обратился ко всем Федор Быстров. — Разве забыли золотое правило — меньшинство подчиняется большинству.

Шумную ученическую ассамблею прервал звонок. Но он не мог прервать их замысла.

Теперь не проходило дня, чтобы кто-нибудь из учителей не жаловался: класс мало работает, в классе плохая дисциплина.

— Ах этот невозможный десятый! — восклицала в учительской Подрезова. — Был класс как класс, а теперь не узнать его. Оно и понятно: каков поп, таков и приход.

Валентина и сама видела — ребята ведут себя вызывающе, дерзят. Она злилась, на перемене опять просила старосту класса, чтобы все после занятий задержались.

— Задержимся и выслушаем очередное серьезное предупреждение, — довольно ухмылялась, Аня Пегова.

Валентина сперва вежливо предупреждала — так, мол, вести себя нельзя, а нынче решила поговорить строго, даже официально.

— Товарищи, вы взрослые люди, государство тратит на вас огромные средства, стремится, чтобы вы были образованными, культурными. Разве к лицу вам, комсомольцам, по-детски нарушать дисциплину, дерзить учителям? — Ей казалось, что она говорит убедительно, веско, что после таких слов ребята поймут свою ошибку и станут примерными. — Неужели вы не можете вести себя хорошо?

— Валентина Петровна, вы бы нам объяснили, что это значит вести себя хорошо, — попросила Аня Пегова, не пряча иронической улыбки.

— Это вы должны были знать еще с первого класса.

— Совершенно верно! — подхватил Федор Быстров. — Я им, Валентина Петровна, то же самое говорил, а они мне отвечают: давно это было, забыли…

Валентина понимала: Быстров издевается. Но что сказать ему? Как ответить? Она ушла расстроенной, и в голове даже мелькали мысли: «Не умею работать с учениками, не могу найти с ними общего языка. Мы — далекие, чужие. И зачем я согласилась на это классное руководство, зачем вообще стала учительницей… Ничего у меня не получается… И уроки плохие, и класс не могу взять в руки…»

Проводив учительницу, десятиклассники оживленно обсуждали события:

— Еще одно последнее сказанье, и у нас будет новый классный руководитель! — торжествовала Аня Пегова.

— Ура, ура! — насмешливо прокричал Дмитрий Вершинин. — Полнейшая победа, триумф, награды особо отличившимся. А мне кажется, напрасно вы все это затеяли, — с осуждением заключил он.

— Митя, соблюдай честный нейтралитет, — посоветовал Быстров.

— Пошел ты к лешему, — рассердился Вершинин. — Вы поступаете, как эгоисты. Я считаю, что наш комсомольский вожак, — он повернулся к Жене Кучумовой, — заботится только о своих личных пятерках. Я считаю, что староста класса…

— Что ты все якаешь, — прервала его Аня Пегова. — Ты что же, считаешь себя умнее всех? Если нам не нравится классный руководитель, что прикажешь делать? В некоторых школах старшие классы вообще обходятся без нянек, без классных руководителей. Ты разве запретишь нам перенять их опыт? А то разошелся — эгоисты…

— Да, эгоисты, если не сказать больше, — не сдавался Дмитрий Вершинин. — Считают себя взрослыми, культурными людьми, а не понимают, что Валентина Петровна первый год работает учительницей, что ей трудно с такими… Вместо того чтобы помочь, вы отравляете ей жизнь!

— Митя, не вызывай эмоций, я позабыл дома носовой платок, — дурашливо предупредил Федор Быстров.

— Дмитрий прав, и чего мы ерепенимся? Мне, например, Валентина Петровна нравится, — тихо проговорил Зюзин.

— Костя, помолчи! — прикрикнула на него Аня Пегова.

Дня через три в десятом классе был сорван урок физики.

— Там невозможно работать! — жаловалась Подрезова директору и завучу.

— И все-таки, Серафима Владимировна, вам не нужно было уходить с урока, — упрекнул Подрезову Николай Сергеевич.

— Нет уж, увольте, — не сдавалась та. — Если классом будет руководить эта девчонка, добра не ждите!

Когда Подрезова, сердито хлопнув дверью, ушла из учительской, Марфа Степановна сказала директору:

— Вы оказались правы: нельзя было доверять Майоровой десятый класс, теперь придется нам самим решительным образом вмешаться, пока не поздно, пока совсем не развалился класс.

Николай Сергеевич промолчал. Он и сам уже был близок к тому, чтобы признать ошибку — напрасно доверили десятый класс молодой неопытной учительнице. «В нашем деле эксперименты очень дорого обходятся, — раздумывал он и тут же решил пойти к десятиклассникам, поговорить с ними по душам — так, мол, и так, друзья милые, вы самые старшие в школе, должны быть примером… — Нет, — возразил себе Николай Сергеевич, — нельзя к ним идти, нельзя потому, что если сам директор появляется в классе, значит, волей-неволей он подтверждает, что классный руководитель не годен». А ему хотелось верить, что Майорова справится, ее нужно только где-то поддержать, посоветовать, порой, быть может, сделать вид, будто ее ошибка не замечена. Не о каждой ошибке следует напоминать человеку, не каждая ошибка должна становиться предметом обсуждения.

В учительскую вошла Валентина.

— Что там опять произошло в вашем классе? — обратилась к ней Марфа Степановна.

Пряча в портфель тетради, она тихо ответила:

— Вы, наверное, уже знаете.

— Да, знаем, — сухо подтвердила завуч. — И мы крайне удивлены, вы оправдываете учеников, поощряете хулиганские выходки.

Валентина удивленно взглянула на Марфу Степановну. Какие хулиганские выходки? Она уже выяснила, что стряслось в классе. На уроке физики Аня Пегова спросила, что такое квантовая теория. Вместо того чтобы объяснить, учительница раскричалась. «Зачем же кричать, Серафима Владимировна, если не знаете, никто вас не осуждает за это», — сказала ученица. Разгневанная Подрезова тут же потребовала, чтобы Пегова вышла из класса. Девушка не подчинилась, и тогда Серафима Владимировна ушла сама.

— Дожили, уроки срывают. А дальше что? — наступала завуч.

— Не знаю, что будет дальше, но в данном случае Пегова не виновата, — не сдавалась Валентина. — Ученики могут спросить на уроке о чем угодно, они народ любознательный. Учитель не возмущаться должен этой любознательностью, а поощрять, развивать ее.

— Правильно, Валентина Петровна, именно развивать! — подал голос вошедший Василий Васильевич. — Молодцы ребята! Сельские школьники интересуются квантовой теорией — это здорово!

— Помолчите, товарищ Борисов, — попыталась остановить его завуч.

— Если говорить о сорванном уроке, — продолжал он, — то не Майорова виновата, не ученица Пегова, а сама Подрезова. У хорошего учителя уроки не срывают, хороший учитель не бежит из класса.

Валентина благодарно взглянула на Василия Васильевича.

Как на грех, Лили дома не оказалось. На столе лежала записка: «Уехала за книгами. Завтра вернусь. Не грусти. Целую. Л.» Какая досада! Валентине хотелось рассказать подруге о неприятном происшествии в десятом классе. «Лиля, конечно, была бы на ее стороне, тоже оправдала бы Аню Пегову.

Если бы приехал Игорь… Едва ли. У него свои дела, свои уроки и, быть может, свои неприятности. А что, если позвонить в Шафраново? У них в школе есть телефон… Да, но по телефону обо всем не расскажешь. А не отправиться ли самой к нему? Это можно! Наверняка попадется попутная машина, а назад Игорь привезет ее на мотоцикле. Валентина заперла избу на замок, сунула на всякий случай ключ в условное место и отправилась к мосту, на шафрановский проселок. Там она встретила виновницу нынешних волнений Аню Пегову, катавшуюся на велосипеде, и подумала: «Набедокурила, урок сорвала — и головушка не болит…»

Перед мостом девушка не притормозила и, видимо, хотела на небольшой скорости проехать мимо, но Валентина остановила ее:

— Катаетесь, Аня?

— Как видите… Может быть, и вы желаете? Или не умеете? — с легкой задоринкой спросила ученица.

— Не хитрое дело.

Аня Пегова улыбнулась.

— Мне кажется, наоборот — велосипед самая сложная машина в мире. Шутка ли — человек мчится на двух колесах и не падает. Это же чудо! Хотя чудо объясняется простым законом физики…

— Я вижу, Аня, вы очень увлекаетесь физикой.

— Ой, что вы, терпеть не могу, — отмахнулась Пегова. — Физика — самая скучная наука, законы, формулы, и ничего для души. Я на стороне лириков.

— В таком случае странно.

— Что же тут странного?

— Если сами не любите физику, не мешайте другим, тем, кто ее любит.

— Ах, вот вы о чем, о сорванном уроке… В таких случаях положено извиняться и добавлять: «Я больше не буду». К сожалению, я теперь действительно больше не буду.

— Почему «к сожалению»?

— Так мне больше нравится.

— Вы разве не знаете, что в коллективе не всегда можно делать то, что хочется и что нравится?

— Знаю. А вы знаете, что весь наш коллектив терпеть не может эту Подрезову… А вы знаете, что между собой мы называем ее «недорезанной».

«Интересно, а как они меня называют между собой», — промелькнуло в голове Валентины.

— Да разве это учительница, которая бубнит по учебнику…

Валентина и сама была невысокого мнения об уроках Подрезовой, но сейчас она строго предупредила:

— Я вам запрещаю так непочтительно говорить о Серафиме Владимировне! Она — ваша учительница, ваш старший товарищ.

— Товарищ, — криво усмехнулась девушка. — Понимаю, это ваше право — запрещать… Вообще многое нам запрещается. А почему? Каждому из нас восемнадцатый год. А на что способен человек в таком возрасте? Пушкин уже написал «Руслана и Людмилу», Моцарт был известным композитором. Аркадий Гайдар командовал полком. Герои Краснодона и «Искры» тоже были нашими ровесниками.

«Знаю, откуда твои слова, доводилось читать», — подумала Валентина, но не сказала об этом.

— А на нас в школе смотрят как на несмышленышей, — с обидой продолжала Пегова. — Серафима Владимировна до сих пор называет нас детьми… А разозлилась она потому, что слыхом не слышала о квантовой теории. Да что там говорить! Вы тоже заодно с Подрезовой! — неожиданно заключила она и хотела было вскочить на велосипед.

— Погодите, — задержала девушку Валентина. У нее пропала всякая охота ехать в Шафраново к Игорю. Зачем она поедет и что скажет ему? Было больно от того, что Аня Пегова и, должно быть, остальные десятиклассники считают ее такой же, как Подрезова, и не знают, что именно из-за них пришлось ей схватиться сперва с физиком Серафимой Владимировной, потом с Марфой Степановной.

Они вдвоем стояли на мосту. День был холодный, хмурый, небо плотно задернуто серыми тучами. Валентина видела, как зябко блестит неприветливая осенняя река, плывут и плывут по воде эскадры опавших желтых листьев.

— Не каждому дано совершить в юности что-то особенное, о чем говорили бы после нас, — нарушила молчание Аня Пегова. — Мы живем слишком буднично…

Их разговору помешали подъехавшие на велосипедах Люся Иващенко и Федор Быстров.

— И вы здесь, Валентина Петровна? Решили съездить с нами за рябиной? Почему ж без транспорта? — с едва заметной усмешкой поинтересовалась Люся.

— Нет, я не собиралась ехать за рябиной.

— Как жалко, — притворно вздохнул Быстров. — Мы ведь и заблудиться можем без классного руководителя…

Подъехали остальные десятиклассники, и Валентина догадалась, что они еще раньше договорились меж собой совершить прогулку на велосипедах.

«Молодцы. Дружные, — в мыслях похвалила она. — Странно, почему же нет Зюзина и Туркова?»

Федор Быстров пошептался о чем-то с Аней Пеговой, что-то сказал тихонько Люсе Иващенко, а потом, покачивая головой, заговорил:

— Вот, намереваемся ехать, а кто в пути за порядком следить будет, за дисциплиной… Валентина Петровна, возглавьте очередное мероприятие, — с нарочитым простодушием попросил он.

Ах, этот Федор Быстров! Валентина уже успела заметить: он умеет притвориться, разыграть этакого добросердечного простачка. Неужели и сейчас играет? Впрочем, нечего придираться, анализировать, что и каким тоном сказал Быстров. Надо поехать с ними за рябиной! Там и поговорить можно, пошутить… И вообще нужно чаще бывать вместе с ребятами.

— Я бы с удовольствием поехала, но у меня нет велосипеда, — ответила она.

— Валентина Петровна, о чем разговор! — воскликнул Федор Быстров. — Берите мой! А я пристроюсь пассажиром к Вершинину. Митя, возьмешь?

— Возьму, — ответил тот.

— Поеду! — согласилась Валентина. — Подождите немного. — И она отправилась домой переодеться.

Как только учительница ушла, Быстров, поблескивая темно-серыми плутоватыми глазами, взахлеб проговорил:

— Девчата, есть возможность убить медведя. Обгоняйте, и никаких гвоздей!

— Кого обгонять? Зачем обгонять? — недоуменно пожал плечами Дмитрий Вершинин. — Мы едем за рябиной…

— Ой, рябина, рябинушка, сердцу подскажи, — тоненько пропел Федор Быстров и хлопнул Вершинина по спине. — Подсказываю и разъясняю, Митенька: сегодня ты станешь свидетелем знаменитого женского велопробега. Старт — мост. Финиш — тоже мост. А трасса проходит по так называемой пересеченной местности до Пронькиного дуба, то бишь почти до Шафраново, и обратно. В пробеге принимают участие: Валентина Петровна, Аня, Люся и Вера.

— Это возмутительно! — разгоряченно оборвал Вершинин Федора. — Это переходит все границы! Иващенко и Пегову председатель Подрезов еле догоняет на «газике», а вы…

— Мы продолжаем начатое, — перебила Люся Иващенко.

— А ты, Митя, как и решило большинство, — соблюдай нейтралитет.

— Но это непорядочно — втравить человека в состязание с чемпионками! — не сдавался Вершинин.

— Митенька, если тебе хочется проявить гуманизм, беги на почту и звони в Шафраново женишку Валентины Петровны, — дурашливо советовал Федор Быстров. — Пусть женишок выезжает на мотоцикле и берет ее на буксир, а то, уверен, она отстанет, да и мой велосипед может развалиться по дороге…

— Валентина Петровна поедет на машине Дмитрия, — решительно заявила Аня Пегова. — Состязание должно быть честным!

— Честность — это совершенно необходимое условие, — поддакнул Федор и обратился к Вершинину: — Видишь, Митя, гуманизм уже проявлен.

— Товарищи, а может, не нужно состязаться, — осторожно вмешалась Вера Побежимова.

— Еще одна сомневающаяся в наших рядах, — с досадой проворчал Федор. — Верочка, ты кто? Староста. Тебя зачем избрали? Чтобы ты выполняла нашу волю. Само собой разумеется, на пробеге ты не блеснешь, но будешь морально поддерживать Валентину Петровну на трассе. Тебе даже разрешается бороться с ней за последние два места.

— Ой, представляю эту борьбу, — захохотала Люся Иващенко. — Дадим последний урок, и наша классная руководительница продекламирует: не в свои сани не садись…

— Ветерок у тебя в голове, Люся, — сердито пробубнил Дмитрий Вершинин.

— Не «ветерок», Митя, а Ветров, агроном колхозный, — уточнил Федор Быстров.

Люся Иващенко оборвала смех, покраснела и стала проверять, хорошо ли натянута цепь у велосипеда.

Валентина даже не догадывалась о нехитром ученическом заговоре. Она спешила к мосту, и на душе было весело от того, что ершистые десятиклассники сами пригласили ее.

— Можно ехать! — сказала она.

— Извините, Валентина Петровна, кое-что изменилось, — начал Федор Быстров. — Девчата состязание затеяли на велосипедах, наперегонки называется. Команда определилась. — Он тут же назвал имена троих девушек. — Вас приглашают принять участие.

Валентина изумленно оглядывала всех: зачем состязание и почему только трое девушек? Она встретилась глазами с Аней Пеговой — та была вызывающе непреклонна; перевела взгляд на Люсю Иващенко — стройную, хорошенькую в своем темно-синем спортивном костюме — эта смотрела насмешливо; глянула на Побежимову — круглое, полноватое лицо Веры выражало какую-то вынужденную покорность. Даже в глазах тихой и прилежной Жени Кучумовой поблескивала задоринка. В стороне стоял появившийся Яков Турков, и на его губах была заметна ехидная усмешечка. Чувствовалось, что все чем-то заинтригованы, ждут чего-то необычного. Один только Дмитрий Вершинин, навалившись грудью на перила, отвернулся и смотрел на реку.

— Разумеется, Валентина Петровна, за вами остается право отказаться, — продолжал Быстров. — Мы понимаем — не каждому дано быть спортивным бойцом…

— Я согласна, — неожиданно для самой себя ответила Валентина. Конечно, сперва надо было бы подумать: педагогично ли это — мчаться наперегонки с ученицами? Но ее уже начинал обуревать совсем не учительский азарт, и она оценивающе приглядывалась к трем девушкам, решив, что главной соперницей будет самолюбивая и гордая Аня Пегова.

Согласие учительницы принять участие в гонке сразу внесло оживление; и Федор Быстров обрадованно стал пояснять:

— Условия состязания такие: доехать до Пронькиного дуба, сорвать ветку и обратно. Установлены призы победительницам. За первое место — плитка шоколада, за второе — коробка леденцов. А лица, занявшие третье и четвертое места, получают в свое распоряжение тыквы и по улице везут их в школьный крольчатник. Избрана компетентная судейская коллегия.

«Ну и выдумщики», — без осуждения подумала Валентина.

— Вот ваш велосипед, Валентина Петровна. Итак, на старт. Пошел! — скомандовал главный судья Федор Быстров.

Аня Пегова сразу вырвалась вперед, за ней мчалась Люся Иващенко, старалась не отставать толстушка Вера Побежимова, а Валентина Петровна, замыкавшая колонну гонщиц, в мыслях упрекала девчат, которые зря теряли силы, нерасчетливо соревнуясь друг с дружкой в самом начале дистанции. Ей вспомнились советы дяди Гриши, наставления институтских тренеров и подумалось о том, что надо будет поговорить с девчатами, объяснить им кое-какие азы велоспорта.

Она приглядывалась к дороге, что петляла меж холмами, заросшими кустарником, думала об обратном пути, отмечая про себя, где и как ехать, думала еще и о том, что по этому неровному проселку приезжает к ней Игорь из Шафраново… Пока приезжает, а ведь скоро занесет, заметет дороженьку — на грузовике не проедешь.

— Наверное, Митя, плохо ты смазал свой велосипед. Смотри, Валентина Петровна даже от Побежимихи отстала, — посмеивался Федор Быстров.

Пока гонщицы были в пути, «болельщики» успели съездить в магазин за шоколадом и леденцами, принести в мешке две тыквы.

— Сейчас я разрисую призы! — ликовал Быстров. — Принеси-ка мне, Турков, две палки и дай свой нож. — И он стал вырезать на тыквах глаза, рот, нос, потом насадил их на палки, восхищаясь: — Красиво получилось! Настоящие клоуны! Вот с этой штучкой Валентина Петровна и поедет по селу. Смеху будет!

— Глупо, — процедил Вершинин и взорвался: — Не дам смеяться над учительницей, выброшу в речку и тыквы, и тебя вместе с ними!

— Так ведь, Митя, чудак ты стоеросовый, все было чинно и благородно. Валентина Петровна могла отказаться, но она приняла условия. О чем же спорить? Пусть победит сильнейший, как говорят олимпийцы!

— Возвращаются! — крикнула Женя Кучумова.

Федор Быстров глянул на часы.

— Что-то рановато, тебе показалось Женя…

— Смотрите: Валентина Петровна… А других и не видно за поворотом, — удивленно прошептала та.

Быстров протер глаза, сдвинул кепку на затылок и ошарашенно смотрел на учительницу.

— Ну что повесил буйну голову, судья! — развеселился Дмитрий. — Он подхватил Федора под мышки, приподнял. — Теперь ты смотри, заговорщик!

Затормозив перед мостом, Валентина соскочила с велосипеда — раскрасневшаяся, довольная, в руках у нее дубовая веточка с еще зеленой листвой и обоймой желтоватых желудей.

— Арбитр, объяви во весь голос имя победительницы и вручи приз! — радостно потребовал Дмитрий.

— Пусть все подъедут, — промямлил Быстров, держа на палке самую размалеванную тыкву и не зная, что с ней делать, потому что самое главное, ради чего была затеяна гонка, сорвалось.

— Идет упорнейшая борьба за второе и третье места! — оживленно говорил Дмитрий Вершинин, подражая голосу известного спортивного комментатора. — Впереди экс-чемпионка Аня Пегова… Остались последние метры…

На этих последних метрах Люся Иващенко обогнала подругу. Не затормозив, она перемахнула по мосту на тот берег и помчалась в село. Аня Пегова тоже не остановилась, прошмыгнула мимо.

— Чемпионки, тыквы забыли! — смеясь, кричал им вслед Вершинин. Он взял лежавший на газете обвязанный красной ленточкой главный приз — плитку шоколада и подошел к учительнице. — Возьмите, Валентина Петровна, вы заслужили.

— Нет, нет, отдайте девчатам, — отказалась она.

Последней подъехала Вера Побежимова с дубовой веточкой. Она все выполнила, как надо, и тихо сказала Быстрову:

— Давай тыкву, отвезу в крольчатник…

— Зачем придумали такое страшилище, зачем смеяться над девчатами, — упрекнула Валентина, кивая на разрисованные тыквы.

— Не над девчатами, над вами хотели посмеяться, — сказал Дмитрий Вершинин и, вскочив на велосипед, поехал в село.

Смущенные и поникшие десятиклассники стали разъезжаться. Сутулясь, поплелся вдоль берега Турков.

Валентина осталась на мосту одна.

«Они хотели посмеяться надо мной? Зачем? Зачем же? А мне казалось, что все закончится по-другому — поедем за рябиной, поговорим, посмеемся, пошутим… Вот и пошутили… Не нужно было состязаться с девчатами… А может быть, съездить к Игорю и рассказать ему? Нет, уже поздно, надо идти проверять тетради», — раздумывала она, глядя на зябко блестевшую реку. Среди листьев, что плыли по воде, неуклюже барахтались выброшенные Быстровым размалеванные тыквы и уплывали все дальше и дальше…

На следующий день Валентина увидела Аню Пегову в школьной библиотеке.

— Почему не на уроке? — строго спросила она.

Захлопнув книгу, девушка встала.

— Серафима Владимировна не пустила.

— Как не пустила?

— Пока, говорит, не извинишься передо мной в присутствии всего класса, на урок не пущу. А за что извиняться? — В чуть раскосых глазах ученицы сверкнули гневные искорки. — Я не виновата и извиняться не буду. Лучше из школы уйду.

— Вы, Аня, говорите глупости.

— Глупости? Да если бы я хоть капельку чувствовала себя виноватой, миллион раз извинилась бы. Это не унижает человека… Вы извините за вчерашнее. Мы…

— Ладно, — прервала Валентина. — Идемте в класс.

«Не принимает извинения, гордая», — удрученно подумала Пегова, не двигаясь с места.

— Вы считаете себя правой? Идемте, — повторила учительница.

Аня покорно шагнула вслед.

Валентина решительно рванула дверь. В классе она увидела Подрезову. Та стояла у доски, исписанной какими-то формулами, и объясняла новый материал.

— Садитесь, Пегова, за парту, — распорядилась Валентина, а сама, даже не взглянув на учительницу физики, отправилась к начальству — к директору или завучу, чтобы доложить о возмутительном факте: Подрезова не пустила в класс ученицу. Директор и завуч были на уроках. В учительской, проверяя тетради, сидела одна Надежда Алексеевна.

— Что это у вас такой воинственный вид, Валентина Петровна? — с улыбкой спросила она.

— Прямо зла не хватает, — раздраженно ответила Валентина. — Представляете, Подрезова не пустила на урок Пегову. Учительница мстит ученице. Это же дико!

Продолжая улыбаться, тихая, не любившая шума Надежда Алексеевна упрекнула:

— Вы уж слишком остро реагируете на всякие житейские мелочи.

— Но я не могу иначе. И совсем это не мелочи!

— Привыкнете. Все мы в молодости шумим, возмущаемся, а потом буря уляжется и начинаешь смотреть на жизнь спокойными, трезвыми глазами.

— Нет, — упрямо возразила Валентина, — у человека до самой смерти должно бурлить в груди неукротимое отвращение к несправедливости.

— Ах, Валечка, Валечка, беспокойная ты девочка, — переходя на «ты», с ласковой укоризной говорила Надежда Алексеевна. — И зачем ты накликаешь на себя всякие беды.

— Какие беды? — не поняла Валентина.

— Видишь ли, милая, наедине я могу откровенно посоветовать тебе — не связывайся с Подрезовой, вздорная баба, ничего не простит.

— А мне прощать нечего, — храбрилась Валентина.

Узнав о новом инциденте в десятом классе, Николай Сергеевич досадливо хмурил темные, с сединкой брови. Опять у Майоровой неполадки! Он пригласил ее в кабинет, расстроенно говорил:

— Садитесь, Валентина Петровна. У вас что, тоже нервы? На-нервы обычно жалуются учителя, немало поработавшие в школе, а вы только начали, и уже нет выдержки, во время урока врываетесь в класс.

— Но, Николай Сергеевич, учительница не допустила на урок ученицу, я не могла пройти мимо.

— Вернули в класс Пегову — это хорошо, я сделал бы то же самое. Но по-другому. Я бы не ломился в дверь, а попросил: разрешите, мол, Серафима Владимировна, войти. А что сделали вы? На вас во все глаза смотрели ваши же ученики. Вот и подумайте, какой пример показали вы им? Пример неучтивости к такой же, как вы, учительнице.

Валентина виновато опустила голову. Еще минуту назад она чувствовала себя героем, победительницей. Но, оказывается, ее победа — не победа, а дурной пример.

— И откуда у вас такая горячность, — разводя руками, продолжал директор. — Учителю надо вести себя несколько иначе… — И вдруг Николай Сергеевич опять поймал себя на мысли, что ему тоже нужно как-то иначе относиться к Валентине Петровне, построже, например… Ведь если бы учительница каким-то чудом узнала о том, что ему сейчас хочется погладить ее по голове, как маленькую, назвать «Валечкой», что бы она подумала о нем!

Широкой знакомой улицей Валентина возвращалась домой. Под ногами шуршала, похрустывала опавшая бронзово-желтая листва. Тополя стояли голые, какие-то неприветливые, в ветвях тонко посвистывал ветер. Кое-где в палисадниках, перед домами, ярко пестрели поздние осенние цветы — астры. Астры цвели буйно и пышно, как бы гордясь тем, что они еще могут радовать и привлекать.

«Следующей весной нужно посадить у нашей хатки цветы… И как это Лиля не догадалась», — думала Валентина.

— Ой, и швыдко ж вы ходите, — раздался за спиной женский голос.

Она остановилась.

— Что там опять натворила наша непутевая? — спросила женщина. — Повстречалась мне в магазине Серафима Владимировна, так она ж нашу Аньку и так и этак ругает.

Только теперь Валентина поняла, что перед ней мать Ани Пеговой — высокая скуластая женщина с большими сильными руками потомственной крестьянки.

— Да айдате к нам, что ж это мы на улице.

Аня увидела во дворе мать и учительницу. «Зачем идет к нам Валентина Петровна? — встревожилась она. — Жаловаться, наверно, будет». — И девушка спряталась в горенке, чтобы не узнали, что она дома.

— Проходите, Валентина Петровна, — радушно пригласила мать.

Дом у Пеговых новый — с крыльцом, с застекленной верандой, с резными наличниками. В доме чисто, уютно, на стенах галерея фотографий в рамках, под стеклом. В таких же рамках — похвальные и почетные грамоты, в углу на тумбочке — приемник, у простенка — шкаф, набитый книгами.

Хозяйка суетилась вокруг учительницы:

— Раздевайтесь, садитесь. Я про дочь хотела. Что это она угомониться не может? Гляну — дома тише воды, ниже травы, уважительная, а в школе, ну как шлея ей под хвост попадает.

— У вас хорошая дочь.

Мать благодарно заулыбалась.

— Да ведь хорошая-то она хорошая, а жалуются на нее, и родителям одна неловкость.

— Было маленькое недоразумение. Аня поняла свою ошибку и, думаю, не повторит ее, — дипломатично говорила учительница. Она, конечно, не могла рассказать матери о сорванном уроке, о том, что Подрезова не пустила девушку в класс.

Вошел хозяин дома, Егор Андреевич Пегов, заведующий колхозной фермой, — широкоплечий крупный мужчина с красноватым шрамом на обветренном худощавом лице.

— Давай-ка мать, поживее обедать, в район вызывают, — с порога начал он, но, увидев гостью, умолк, вопросительно поглядывая на жену — что, мол, случилось, почему пришла учительница?

— Здравствуйте, Егор Андреевич, зашла проведать, как живете, в каких условиях работает наша ученица, — объяснила Валентина свой приход.

Егор Андреевич заулыбался.

— Это милости просим, гостям всегда рады. А условия? Условия обыкновенные, роскоши особой нет, но и жаловаться не приходится, — степенно отвечал отец, и вдруг в его серых широко расставленных глазах блеснули задорные искорки. — Бедокурит, небось, дочка-то?

— Как и все школьники, может быть, побольше и почаще других, — ответила Валентина.

Аня слышала этот разговор, и в голове у нее вихрилось: «Ага, значит, я больше и чаще всех нарушаю дисциплину, не нравлюсь вам? И вы не очень-то нравитесь мне, и классу тоже не нравитесь. Только Вершинин и Костя Зюзин считают вас хорошей, а мы все ждем, когда вы откажетесь от класса, и дождемся!»

Опять донесся голос отца:

— Она девка бедовая, ей палец в рот не клади. Теперь хоть мальчишек перестала колотить, вроде неудобно, а до седьмого колотила…

— Да хватит, хватит тебе наговаривать на дочку, — вмешалась мать. — Не слушайте, Валентина Петровна, она — смирная, нету, чтобы задирой быть, случись, обидит кто — стерпит.

— Ишь ты — стерпит… Я так думаю: надо уметь давать сдачи, — возразил отец. — На смирных да на тихеньких катаются, а любители покататься находятся…

Ане было неловко подслушивать, но она все-таки не отходила от двери и с опаской ждала: вот-вот учительница станет жаловаться, рассказывать, как Подрезова из-за нее, разозлясь, ушла с урока, а потом не пустила в класс… Но Валентина Петровна почему-то умолчала об этом. «Может, правы Костя и Вершинин, которым нравится Валентина Петровна?» — подумала Аня. Но тут же вспомнилось: утром приходит в школу, садится за парту, а в парте тыква разрисованная и с надписью: «Не обижай кроликов». Проделка Вершинина! Он смеется над ней! Вдобавок на перемене Костя спрашивал: «Правда ли, что Валентина Петровна обставила вас?» Она не ответила, разозлилась, чувствуя, как растет в душе неприязнь к вчерашней победительнице… Она сегодня хотела извиниться, а Валентина Петровна не стала слушать, в класс вернула… А ей не хотелось идти на урок…

Ах, ученики, ученики, — шумливый народ! Шалят они, бегают, забросив учебники, откровенно радуются, если учитель не пришел на урок. Ученики, должно быть, не догадываются о том, сколько огорчений приносят учителю непоставленная запятая в диктанте или не та цифра в задаче.

— Верите ли, Валентина Петровна, — признавалась как-то Надежда Алексеевна, — проверяю иногда тетради, найду ошибку в задачке, и будто не красными чернилами, а кровью своей исправляю…

Валентину поразили слова старой учительницы: при проверке тетрадей она тоже испытывала что-то подобное. Значит, есть у нее учительская жилка! Есть! Только вот беда: Надежда Алексеевна любила учеников прилежных да нешумливых, а ей, Валентине, больше нравились бедовые, похожие на Аню Пегову. Сама она тоже когда-то не была тихоней.

Как бы ни следила за ребятами востроглазая воспитательница, сколько ни трудилась бы Зоя Александровна, за каждым не уследишь, и Валентине часто приходилось защищать свои права перед ребятишками-забияками, которых в детском доме было порядочно, и девчонок они обижать любили. Особенно надоедал Валентине веснушчатый, задиристый Вадька Беленький. Он то отнимет у нее игрушку, то дернет за косичку, и не смей жаловаться, потому что к жалобщикам относились в детском доме презрительно. Очень обидно стало Валентине, когда однажды этот противный Вадька отобрал у нее кулек с конфетами — весь новогодний подарок. Она видела, как Вадька, зажав под мышкой свой кулек, аппетитно уплетал ее конфеты.

Валентина подошла к нему.

— Вкусно? — спросила она.

— Оч-чень! — ответил довольный Вадька.

Валентина выхватила у него кулек.

— Ты что? — грозно спросил озорник, сжимая кулаки.

— А вот что! — и она с размаху закатила ему пощечину.

Мальчик опешил, часто-часто заморгал глазами.

— Ты думаешь, если я девочка, значит, у меня нет силы. — Она снова замахнулась, но ошарашенный мальчуган отступил, бросился наутек. Потом он стороной обходил Валентину и больше не отнимал у нее игрушек, не дергал за косичку и не отваживался посягать на ее сласти — праздничные подарки.

Вот так же, наверное, и Аня Пегова поступала с обидчиками. Эта порывистая, энергичная девушка все больше и больше нравилась Валентине. Да и вообще все десятиклассники были симпатичны ей. Даже в привередливом и эгоистичном Туркове она старалась разглядеть что-то хорошее. А уж о Зюзине, Вершинине, Быстрове и говорить нечего: эти ребята, по ее наблюдениям, были главными заводилами в классе, хотя и не всегда согласными друг с другом. Она слышала, что Федор Быстров прилично играет в шахматы, чувствует себя негласным чемпионом школы, и желала ему самых красивых побед на шахматной доске.

И все-таки самой себе она с горечью признавалась, что с классным руководством у нее ничего не получается. Правда, ребята вели себя тише, меньше бедокурили, меньше дерзили учителям, но к ней относились с прежним недоверием и не радовались ее приходу в класс.

— А у меня, наоборот, — большая дружба с семиклассниками, — похвастал однажды Игорь.

— Как тебе удалось поладить с ними? — допытывалась Валентина.

— Довольно просто. Я открыл секрет: дети чутки к доброте. Я никогда и никому не ставлю плохих отметок, не вызываю родителей, даже если кто-то из ребят набезобразничает в классе. Вчера, например, было разбито окно, я не стал допрашивать, кто да как, пошел в магазин, купил стекло и вставил.

— Добреньким прикидываешься? А я не хочу быть добренькой. Если у меня разобьют окно, узнаю, кто сделал, и заставлю ответить.

Игорь снисходительно усмехнулся.

— Мы с тобой по-разному понимаем дружбу с учениками. Зачем идти на конфликты, если можно жить спокойно. Мир не перевернется, если я в своем классе на что-то не обращу внимания, в чем-то уступлю ребятам…

«Возможно, Игорь прав и стоит воспользоваться его секретами, — опять размышляла Валентина, укладывая в портфель тетради. — В самом деле, что стоит тогда унять азарт, притормозить и не обгонять на велосипеде лидера Аню Пегову? Нет, — упрямо возразила она себе. — Я поступила правильно, я не должна быть слабее их, ни в чем не должна быть слабее! Конечно, если бы все обстояло по-другому, если бы тыква оказалась простой веселой выдумкой, можно было бы уступить… Но десятиклассники хотели посмеяться надо мной. Как же я могла допустить! Впрочем, дело даже не в этом. Мир может перевернуться, если равнодушно взирать на все, если уступать без надобности, мой мир перевернется, их мир. Да, Игорь, их мир тоже может перевернуться… Ты часто расспрашивал меня о жизни в детском доме. Ты помнишь, я рассказывала тебе, как после девятого класса мне захотелось уехать с девчатами на целину и стать трактористкой. Зоя Александровна не отпустила, накричала, пригрозила даже офицерским ремнем дяди Гриши. «Почему же вы других отпускаете, а меня не хотите отпустить?» — с обидой и слезами спрашивала я. И Зоя Александровна ответила, что она не всех отпускает, что она знает мои привязанности и мое призвание. Я грозилась — уеду, убегу… Она тоже пригрозила: с милицией, мол, верну… И не отпустила, и не уступила. Она не была уступчивой, наша добрая, наша самая замечательная общая мама. Мне часто попадало от нее. Стоило мне только взобраться на какой-нибудь забор и — платье порвано. Бегу к Зое Александровне — дайте другое. Она и слушать не хочет, заводит в мастерскую — садись и штопай. В другой раз опять же беда стряслась: дурачились мы на речке, и уплыла моя школьная форма. Бегу домой в трусах и майке — что делать, как быть? В школу идти не в чем! Зоя Александровна и тут осталась верной себе: приказала мне садиться и шить. А когда школьное платье и белый фартук были готовы, она осмотрела, похвалила и… выдала новую форму. А ведь могла бы сделать проще — получи новое, и точка, и жизнь была бы у нее, наверно, спокойней. Не уступила, заставила потрудиться. И правильно, спасибо ей», — так думала Валентина, разговаривая и споря с Игорем. Она в мыслях рассказала ему о своем прошлом. Прошлое далеко… А сейчас у нее другие волнения, другие неприятности и больше всего из-за шумного десятого.

«Ну что ж, если у меня пока не получается с классным руководством, сама виновата, не умею, значит, нужно отказаться и хорошенько поучиться у других», — наконец-то решилась она и стала ждать директора с последнего урока.

Как только он вошел и через учительскую направился к себе в кабинет, Валентина обратилась к нему:

— Николай Сергеевич, разрешите к вам зайти.

— Пожалуйста, буду рад…

«Не очень-то вы обрадуетесь, и улыбаетесь напрасно», — взгрустнула она и в кабинете сказала:

— Прошу освободить меня от классного руководства. Сами видите — не справляюсь я.

Директор зашагал по кабинету, потом сел за стол, повертел в руках линейку, не зная, что ответить учительнице.

— Я ожидал такой просьбы, — грустно заговорил он. — И все-таки надеялся, что вы не придете с этим… А вы пришли. Ладно, освобожу. Я думал — вы сильней. Извините, ошибся.

Он думал, что она сильней? Ну что же, прежде и она так думала. Да, видно, тоже ошиблась, переоценила себя. Но почему директор легко согласился? Почему даже не попытался отговорить? Это задело, обидело ее.

Дома Валентине плохо работалось. На столе, как всегда, лежали тетради, но проверять их не хотелось. Вспомнив, что Лиля привезла много новой литературы, она отправилась в библиотеку. Лиля была занята читателями, она кивнула на угол, где штабельками лежали, еще не разложенные по полкам книги, — смотри, мол, выбирай.

Почти невидящими глазами Валентина смотрела на книжные обложки и думала, думала о директоре, о десятом классе. Иногда появлялась мысль завтра опять пойти к Николаю Сергеевичу и попросить: не освобождайте, я еще попробую, может быть, справлюсь…

«Ты уже не девчонка, — упрекнула себя Валентина. — Решила, стой на своем».

Она выбрала книгу и пошла домой. Все-таки тетради проверять нужно.

— Добрый вечер, Валентина Петровна.

Она подняла глаза и увидела Сашу Голованова.

— Ой, как вы меня напугали. Здравствуйте.

— Як вам специально заходил, а у вас в окнах темно.

— Как видите — гуляю, думаю.

— Не о своих ли десятиклассниках?

— И о них тоже.

— Какое совпадение. И ребята о вас думают! — с непонятным раздражением бросил он. — Могу выдать вам их тайну.

— Тайны положено хранить.

— Глупая тайна, — повысил голос Голованов. — Взрослые люди, а ведут себя по-детски. Знаете, чего они хотят? Ждут, когда вы сами откажетесь от них, когда классным руководителем назначат к ним Василия Васильевича.

Валентина пораженно ахнула, услышав такое.

— Все дело рук Пеговой и Быстрова. Назначить бы комсомольское собрание да всыпать им по строгачу, чтоб знали.

— Нет, нет, — возразила Валентина, — комсомольское собрание ничего не даст. Насильно мил не будешь…

— Да чепуха все это! Они учиться должны, а не устраивать всякие глупые демонстрации. — Саша Голованов помолчал немного, потом тихо сообщил: — Между собой они называют вас «ВэПэ».

— Что это значит? А, понимаю — мои инициалы, Валентина Петровна, — догадалась она.

— Нет, на их языке это означает «весьма правильная».

«Вот и меня кличкой наградили», — с горечью подумала Валентина. Ей неловко было выспрашивать, но велик был соблазн, хотелось узнать, что еще говорят о ней бунтари-десятиклассники. Будто разгадав ее желание, Саша Голованов продолжал:

— Они убеждены, будто вы можете изрекать только всем известные истины и не способны произносить живые, человеческие слова. Я им доказывал, что это не так, что вы совсем другая.

— К сожалению, так, Саша, — удрученно призналась Валентина. — Спасибо, я, кажется, начинаю понимать. До свидания.

— Погодите, Валентина Петровна…

— Что еще?

— Вечер хороший…

— Наоборот, холодно, темно, к тому же поздно и тетради ждут.

— Если тетради, другое дело. До свидания, — грустно сказал он.

Валентина вошла в избу, зажгла свет, не снимая пальто, стояла задумчивая посреди комнаты. На душе было тоскливо.

«ВП — весьма правильная… ВП — весьма правильная», — оскорбительно звучало в ушах.

Но почему ее так называют ребята? Почему? Она как бы со стороны внимательно оглянула себя, припомнив беседы свои в классе, и вдруг стыдливая горечь охватила сердце. А ведь ребята правы, да, да, правы, она говорила им прописные истины: государство заботится… государство надеется… вести себя нужно хорошо… комсомольцы должны служить примером…

И чего ты убиваешься? Ребята ждали твоего отказа, ты отказалась, вы квиты, обе стороны получили свое и довольны… В десятый класс явится Василий Васильевич, и все пойдет по-другому. Василий Васильевич найдет с ними общий язык… Он-то найдет, а почему ты не нашла?

Да не нашла потому, что они этого не хотели и все делали назло! Шумели, плохо вели себя на уроках, прикидывались незнайками, особенно троица — Аня Пегова, Люся Иващенко и Федор Быстров. Чуть что и слышится въедливый быстровский голосок: «Валентина Петровна, объясните, пожалуйста, что значит забота государства»… Она тряхнула головой, бросилась к выключателю, потушила свет и выскочила на улицу.

У Дома культуры большой, похожий на жестяное ведро, репродуктор пел высоким женским голосом:

Валентина бежала. У директорского дома остановилась, тяжело дыша. Подумала: «Удобно ли заходить к Николаю Сергеевичу? Можно подождать до завтра».

«Завтра будет поздно. Иди», — подтолкнул ее кто-то.

Постучала в дверь.

Ей отворил русоголовый мальчик, сын директора.

— Вы к кому? К папе или маме? — спросил он.

— К папе.

Директор удивленно взглянул на нежданную гостью. На его лице промелькнула тревога — не случилось ли что в школе?

— Я к вам, Николай Сергеевич, — торопливо сказала Валентина.

— Пожалуйста, пожалуйста. Миша, — обратился он к сыну-первокласснику, — иди-ка ты, друг мой, в постельку. Давно пора. Это мы, сынок, без мамы засиделись.

Мальчик покорно ушел.

— Николай Сергеевич, я пришла к вам, пришла… — смущенно начала Валентина, не зная, как и что говорить, и вдруг почти крикнула: — Не надо освобождать меня от классного руководства! Прошу…

Директор улыбнулся.

— Согласен, Валентина Петровна, — обрадованно сказал он. — Завтра я специально хотел поговорить с вами об этом. Но теперь вопрос исчерпан! Вы, наверно, удивились, что я днем не стал отговаривать вас? Знаю, знало, удивились, обиделись даже. Мне хотелось, чтобы вы сами подумали, взвесили.

— Спасибо, Николай Сергеевич, до свидания.

— Э нет, у нас так гостей не отпускают. Раздевайтесь, Валентина Петровна. Давайте-ка я за вами по-стариковски поухаживаю.

Помогая девушке снять пальто, Николай Сергеевич заглянул ей в лицо и снова увидел в ее черных глазах что-то необъяснимо знакомое.

— Садитесь, Валентина Петровна, сейчас директор будет угощать учительницу.

— Нет, нет, я сыта, честное слово, сыта.

— От чая грех отказываться.

Пока Николай Сергеевич готовил чай, Валентина осматривала большую, в три окна, комнату. Здесь стояли книжные шкафы, высокая крашеная тумбочка с радиолой «Урал», мягкий диван, два стола — маленький письменный, на котором аккуратной стопкой лежали учебники по истории, и квадратный раздвижной, окруженный стульями. На стене она увидела увеличенную фотографию Николая Сергеевича в красноармейской форме, рядом портрет его жены, Марии Михайловны, колхозного зоотехника.

— Тесновато живем? Да, Валентина Петровна, тесновато, — говорил Николай Сергеевич, ставя на стол чайник и посуду. — Стариковские сельские хаты нам уже не подходят, потому что и новую мебель хочется втиснуть сюда, и радиоприемник, и библиотеку, а там скоро телевизор понадобится. Особенно, как видите, книгам тесно.

За чаем он спросил, почему Валентина Петровна пришла к нему с другой просьбой — не освобождать ее от классного руководства. Она откровенно рассказала о «тайном заговоре» десятиклассников.

— Ишь какие конспираторы! — без удивления воскликнул директор. — Ничего, ничего, Валентина Петровна, — шутливо продолжал он, — если известен замысел противника, его легче победить. И как вам удалось выведать их тайну?

— Саша Голованов помог.

— Саша Голованов? — директор обеспокоенно посмотрел на гостью. В Михайловке уже поговаривали о том, что Голованова все чаще видят с учительницей. Это встревожило Николая Сергеевича, потому что всем известно: Марфа Степановна с дочерью имели самые серьезные виды на парня и подумывали о скорой свадьбе.

Не замечая тревоги директора, Валентина добавила:

— У него большая дружба с десятиклассниками, Голованов у них был когда-то вожатым.

— Да, да, правильно, все правильно, Валентина Петровна, — подтвердил Николай Сергеевич. — Теперь давайте подумаем, как вести себя в классе. Во-первых, не подавайте вида, что вы знаете о «заговоре», и ведите себя так, будто ничего не случилось. И не думайте, что весь класс настроен против. Присмотритесь к каждому, создайте актив. И вот еще что. Пожалуйста, не считайте Аню Пегову, Люсю Иващенко, Федора Быстрова плохими. Они отличные ребята. Вы потом убедитесь в этом. А самое главное впереди — не сердитесь на них, не мстите. Что греха таить, бывают горе-учителя, у которых вспыхивает нелюбовь к кому-нибудь из учеников. Мы должны любить всех — и хороших, и плохих. Плохих даже больше, чтобы помочь им своей любовью. Ну, а на велосипеде можно обгонять. Обгоняйте, пусть они ноготки погрызут от зависти, — смеялся он. — Уже вся Михайловка знает о вашем состязании. И хорошо!

В пятницу вечером Валентина одна возвращалась из школы и снова повстречала на улице Сашу Голованова. Она как-то не придавала значения тому, что он уж слишком часто попадался ей на глаза то в Доме культуры, то на улице, то на минутку забегал к ней на огонек, и всегда у него находилось какое-нибудь дело.

Пожимая руку, Голованов говорил:

— Скоро Октябрьский праздник. На бюро мы решили провести комсомольский рейд по колхозу. Вопрос один: «Чем встречаем годовщину Октября?». Не примете ли участия?

— С удовольствием, — согласилась она. — А то вы совсем не даете мне комсомольских поручений.

— Считайте, что первое поручение дано. Запишу вас в свою группу.

— А нельзя ли привлечь к этому и моих десятиклассников?

— Вы просто читаете мои мысли, — улыбнулся он. — Я завтра хочу поговорить с ребятами. Кстати, как они ведут себя?

— Пока по-прежнему. Но я теперь чувствую себя уверенней. Ой, Саша, если бы не вы, я, кажется, натворила бы глупостей. Спасибо вам.

Сзади их кто-то догонял.

— Саша, — послышался голос Настеньки. — Почему же ты, Саша, не пришел в кино?

— Был занят, — хмуро ответил он.

— Занят… Понимаю, понимаю, чем и кем ты занят, — с упреком процедила девушка и вдруг, разрыдавшись, бросилась прочь.

— Саша, догоните ее, — сказала Валентина.

Парень не двинулся с места.

— Идите, Настенька ждет вас, — чуть громче повторила она.

Был холодный ветреный вечер. Остро пахло снегом. Сквозь темные облака порой на какое-то мгновение проглядывала круглым желтым глазом луна, будто для того, чтобы убедиться — все ли в порядке на земле, на месте ли стоит обдуваемое со всех сторон ветрами степное село Михайловка.

Михайловка незыблемо стояла на месте, она поблескивала веселыми огоньками окон, где-то звенела девичьей песней, приглушенно гудела над головой струнами проводов. На всей земле, должно быть, тысячи или даже миллионы вот таких же деревушек, и каждая живет своей жизнью, и в каждой есть свои счастливые и несчастливые…

Огромный, немыслимо огромный мир кругом, и сейчас в этом мире есть плачущая девушка — Настенька, обиженная парнем. Если бы в эту минуту постучал к ней в окошко Саша, вошел в дом, пусть ничего не сказал бы, а только взглянул, улыбнулся, и глаза Настеньки засияли бы счастьем.

Почему же, почему не спешит к ней парень?

Валентина сердито бросила короткое — до свидания.

— Погодите, — пытался задержать ее Саша Голованов.

— Вы жестокий, бездушный. Я не думала, что вы можете быть таким, — с болью проговорила она.

— Жестокий? А если не люблю. Что делать? Обманывать? Притворяться нежным? Что же вы молчите, Валентина Петровна, посоветуйте, как быть.

Валентина молча ушла, не зная, что посоветовать парню.

Лиля уже была дома. Она сидела за столом, что-то писала.

— А, явилась, полуночница. Ужин еще горячий.

Будто оправдываясь, Валентина сообщила:

— У нас было комсомольское собрание.

— Вдвоем с Сашей?

— Школьное комсомольское собрание!

— Рассказывай сказки, — лукаво улыбнулась Лиля. — Я вас видела с Сашей. Стоите, воркуете, как голубки…

— Противный этот Саша Голованов. Если бы ты знала, как он обидел Настеньку.

Лиля вздохнула:

— Эх, Валечка, сердцу не прикажешь…

— Так говорят только жестокие, бездушные люди, чтобы оправдать себя.

Лиля серьезно посмотрела на Валентину, спросила:

— Ты разве ничего не замечаешь?

— Не понимаю вопроса?

— Тебя он любит, по тебе страдает.

— Оставь глупости, — без обиды отмахнулась Валентина, привыкшая к частым шуткам подруги.

— Да, любит, — продолжала Лиля. — Но ты, не отвечая на его чувства, тоже обижаешь парня. Значит, и ты — жестокая, бездушная…

— Подумай, Лиля, что ты говоришь!

— Почему же ты осуждаешь Сашу? Если тебе не нравится встречаться с ним, если он тебе противен, скажи ему об этом.

— И скажу! Скажу!

Лиля с сомнением покачала головой.

— Нет, Валечка, не скажешь. Я знаю, ты храбрая, ты очень храбрая, но Саша Голованов уже чуточку нравится тебе. И потому не скажешь.

Валентина рассмеялась, обхватила подругу за талию, закружила по комнате.

— Лиля, Лиля! — восклицала она. — Нравиться могут многие, а есть один, один-единственный!

— Ты говоришь об Игоре? Ну что ж, парень видный, красивый, но мне всегда почему-то кажется, что он не герой твоего романа.

Валентина остановилась, удивленно заглянула в глаза подруге, шепотом возразила:

— Но у нас почти все решено…

— Вот именно — «почти», — усмехнулась Лиля. — Ты извини, Валя, возможно, я не права. Человеку может многое казаться. Я буду рада ошибиться…

Октябрьские дни Валентина думала провести с Игорем: сначала пригласить его к себе на праздничный обед, потом съездить к нему в гости в Шафраново. Но Игорь все расстроил. Сегодня перед вечером он неожиданно пожаловал к ней и предложил уехать на праздники в город. Валентина отказалась, хотя ей хотелось, очень хотелось побывать в городе студенческих дней.

— Прежде ты говорила, что не хочешь кататься за чужой счет, теперь имеешь свои деньги, и все равно с тобой трудно дотолковаться, — с досадой ворчал ом.

— Дело совсем не в деньгах, — отвечала Валентина. — Я хочу побыть вместе с учениками на праздничном вечере. Мне это просто необходимо. Да и настроение у меня не подходит для путешествий, — откровенно призналась она.

— Я, кажется, начинаю понимать твое настроение. Тебе не дают покоя тобой же выставленные двойки. Угадал?

— Ты думаешь, это приятно — двойки. В первой четверти у меня семь неуспевающих.

— Н-да, не по-современному работаешь. У меня почти сто процентов, — не замедлил похвастать Игорь.

И опять она допытывалась, как ему удалось достичь такой высокой успеваемости.

— Нужно всегда учитывать требования времени, — наставительно пояснял Игорь. — Что сейчас требуется от учителя? Работа без второгодников, стопроцентная успеваемость. И тебя никто не упрекнет, если ты вместо большой двойки поставишь маленькую тройку.

— Но это обман. А знания, а будущее ученика?

Игорь шутливо зажал уши ладонями.

— Опять громкие слова! Да перестань ты произносить их. В жизни, Валечка, все значительно проще.

Нет, не получалось у них с Игорем душевного разговора. И пусть при встречах они почти всегда заводили речь о школе, но говорили, казалось, на разных языках.

Однажды Валентина спросила у Василия Васильевича, как бы он поступил и что сделал, если бы его назначили классным руководителем десятого.

— Я понимаю, чего вы хотите, Валентина Петровна, — задумчиво ответил Борисов. — К сожалению, вынужден огорчить вас: все, что я делал бы в классе, не послужит вам примером. Откровенно говоря, у нас все пошло бы само собой, потому что каждого знаю чуть ли не с пеленок, ребята знают меня… У вас — другое дело…

В разговор вмешался Назаров:

— Может быть, мой пример будет полезен, — сказал он Валентине. — Давным-давно, еще в пору мужских и женских школ, довелось мне такому же, как вы, начинающему работать в мужской школе. Дали мне восьмой класс, и не ребята попались, а сорвиголовы… Сердился я, кричал, одного даже втихомолку подзатыльником наградил. Ничего не помогало, и авторитет мой в глазах школьного начальства упал совершенно. Отчаявшись, я вошел в класс и сказал буквально следующее: «Вот что, други ситные, давайте-ка откровенно потолкуем, не касаясь истории. Согласны?». Вижу, их заинтересовало мое необычное предложение. И стали мы толковать, засыпали друг друга вопросами… И прояснились любопытные детальки: был я на войне, штурмовал Берлин, а ничего про то не рассказывал в классе, бубнил по учебнику. Имел награды и опять-таки не поведал, за что получил ордена и медали… Пришлось мне потом самооткрываться, по-иному готовиться к урокам… С тех пор и завязалась у нас дружба, да такая, что до сих пор многие пишут мне — семейные, солидные… Вам, Валентина Петровна, тоже не мешало бы чаще и откровенней беседовать с ребятами. Люди они взрослые — поймут и полюбят вас, — подсказал Иван Константинович.

— Да, да, — горячо ухватилась Валентина, — стоит воспользоваться умным советом Назарова и устроить что-то подобное в классе. — Но тут же нахлынули другие не очень-то веселые мысли. Ивану Константиновичу хорошо было «самооткрываться», за его плечами — фронт, штурм Берлина, а она, Валентина Майорова, ничего еще не сделала в жизни, она ведь все свои двадцать два года, грубо говоря, сидела на шее государства. Государство растило ее, учило, и нет у нее ни орденов, ни медалей… Есть только диплом с отличием, есть кое-какие знания. Но разве можно удивить своими знаниями десятиклассников, которые, вместе взятые, знают, наверное, больше ее, читали больше. А вдруг они рассмеются — не оригинальничайте, мол, Валентина Петровна…

Но ведь надо что-то делать!

Игорь, например, советовал послать ко всем чертям этих десятиклассников и беречь здоровье. «Десятиклассники, — говорил он, — почти отрезанный ломоть, они последний год в школе, получат аттестаты и разлетятся на все четыре стороны».

Может быть, и правда? На твоем веку будет еще столько десятых классов, что если с каждым вот так возиться — души не хватит…

«Ну, ну, похнычь, — с издевкой кольнула себя Валентина. — Сегодня отступишь, завтра отступишь, да так и покатишься по наклонной, это ведь легче, чем взбираться на гору».

Можно было бы уходить домой и, кажется, впервые с тощеватым легким портфелем (не надо нести тетради!), но сегодня в десятом классе нет шестого урока, и Валентина попросила старосту задержать ребят.

— Будет небольшой разговор, — предупредила она.

Исполнительная Вера Побежимова ответила — задержит.

Валентина поглядывала на часы — скоро кончится пятый урок, и в учительской наедине обдумывала, как и с чего начинать разговор с десятиклассниками…

Из директорского кабинета выглянула Марфа Степановна.

— Вы еще не ушли… Зайдите на минутку.

А в кабинете она с укором сказала:

— Валентина Петровна, мы проверили выставленные вами отметки… Вы уж слишком строги, а кое-где даже несправедливы.

— У нас давно такого не было, чтобы у учителя оказывалось в четверти столько неуспевающих, — осторожно заметила Валерия Анатольевна Каваргина, председатель месткома.

Каваргину поддержал ее супруг, Раков:

— Редкий случай… Мало работали, товарищ Майорова.

Валентина виновато опустила глаза. Что она могла возразить? Конечно же, мало работала, была, наверное, излишне строгой в оценке знаний.

— Вот у вас выставлена двойка Сене Туркову из шестого. А почему? — Марфа Степановна водила согнутым пальцем по странице классного журнала. — Он отвечал. Вот стоит тройка, вот за устный ответ четверка даже. А вы ему двойку за четверть. Как это понимать, Валентина Петровна? — пожимала плечами завуч.

— У него плохая оценка за диктант.

— Дополнительно вы с ним занимались? — поинтересовалась Каваргина.

— Нет.

— Вот видите, — подхватила Марфа Степановна. — Мы думаем, Турков достоин другой отметки. По остальным предметам у него благополучно. Или вот Вершинину тоже двойку поставили. Уж кто-кто, а Сережа Вершинин всегда успевал. Надо исправить, Валентина Петровна.

— Во второй четверти я постараюсь.

— Не во второй, Валентина Петровна, а в первой.

Валентина с недоумением смотрела на Марфу Степановну.

— Вот вам ручка. Исправьте на тройки, — посоветовала завуч.

— Я не могу этого делать, не имею права.

— Ах, боже мой, она не может! — воскликнул Раков. — Сама напортачила, наставила неудов, а теперь «не имею права». А школу позорить вы имеете право?

— Вы уж слишком, Кузьма Фокич, — остановила его завуч. И опять Валентине с обезоруживающей мягкостью: — Вашего права никто не отнимает, но правом нужно уметь пользоваться. Дело совсем не в отметках, а в том, что вы ошиблись, и мы хотим помочь вам. Турков и Вершинин способные мальчики, вы не успели изучить их. За это никто вас не винит, в будущем изучите…

Каваргина вслед за завучем вкрадчиво подсказала:

— О коллективе подумайте… И о себе тоже. Вы — способный педагог, и такой результат в четверти для всех нас большая неожиданность…

Валентина заколебалась. Она вспомнила Сеню Туркова — паренька тихого, старательного, она часто замечала, когда тот писал за партой контрольную, он всегда держал козырьком ладонь над тетрадью, боясь, чтобы сосед не заглянул. Такое поведение ученика не нравилось Валентине, она готова была простить подсказку, но порой с неприязнью поглядывала на маленького эгоиста. Возможно, и это повлияло на оценку? Сережа Вершинин вел себя по-иному. Вертлявый, непоседливый и невнимательный, он даже с доски умудрялся списывать с ошибками, но отвечал всегда бойко и правильно.

— Конечно, если вы абсолютно уверены, можете не исправлять, дело ваше, — продолжала завуч.

— Я исправлю. — Валентина взяла ручку, зачеркнула двойки и поставила ребятам по тройке.

— Вот и хорошо, — одобрительно заулыбалась Марфа Степановна. — Возьмите классные журналы и остальные отметки уточните.

Валентина вышла в учительскую.

— Ну как, Валентина Петровна, прошли индивидуальную обработку? — весело блестя глазами, спросил Василий Васильевич. — Ах, вы еще не всю нашу терминологию усвоили. Вызывало, вас начальство из-за оценок?

Она рассказала о посещении директорского кабинета.

— Исправили двойки? — Василий Васильевич снял очки, протер их носовым платком, опять водрузил на переносицу, будто хотел получше рассмотреть учительницу. — Зачем же вы пошли на такое? — с досадой говорил он. — Слов нет, оценки ваши не совсем точны, я знаю каждого вашего неуспевающего. Переборщили вы. Но если оценка выставлена, ученику объявлена, она — закон и исправлению не подлежит. Мы подчас не учитываем одного важного обстоятельства: ученики наши — народ грамотный, газеты читают, радио слушают, они хорошо осведомлены в том, что их учителя стремятся работать без второгодников, и потому иногда кое-где рассуждают примерно так: все равно учитель тройку поставит и перетащит в следующий класс. Своим исправлением оценок вы оказали медвежью услугу кое-кому из своих питомцев.

— Но если я действительно ошиблась, если Турков и Вершинин достойны другой оценки.

— Вполне возможно, — согласился Василий Васильевич. — Но исправлять двойки надо было не в директорском кабинете, а в классе, чтобы ребята знали. Ошибается каждый, но признавать свои ошибки умеет далеко не всякий.

Валентине было неловко слушать это. Она злилась на завуча, на Каваргину, на Ракова, которые уговорили ее, как маленькую, как несмышленую. А больше злилась все-таки на себя: не устояла, исправила оценки, поставила, по выражению Игоря, «маленькие тройки»… Она даже не предполагала, что из-за этого ей придется еще краснеть и злиться.

Когда Вера Побежимова сказала, что Валентина Петровна просила всех задержаться после пятого урока, Федор Быстров крикнул:

— Опять двадцать пять! Не думает ли она расписать, как нам вести себя в дни праздников!

— Нет, Федя, не беспокойся, — нарочито серьезным баском отозвался Дмитрий Вершинин. — Сна персонально спросит у тебя, почему из вашего сарая спиртным душком потягивает и соблюдаются ли противопожарные правила при самогоноварении.

— Какой тебе самогон? Ты что плетешь? — отмахнулся Быстров.

— Ребята! — воскликнула Люся Иващенко. — Я догадываюсь, что произойдет: ВэПэ в торжественной обстановке откажется от нашего класса!

— Вот почему надо избрать делегацию для подписания акта капитуляции! — опять подал голос Федор Быстров.

— Ты-то, Федя, чего надрываешься, — остановил его Дмитрий Вершинин. — У девчат есть веская причина: кому хочется получать чудесные тыквы на велосипедных состязаниях…

— Слушай, Вершинин! — вспыхнула задетая за живое Аня Пегова.

— А чего слушать? Закатилась твоя велосипедная звездочка… А потом и другое возьми, — вновь обратился Вершинин к Быстрову. — Злятся наши девушки, а почему? Валентина-то Петровна покрасивее их, вместе взятых…

Этого девушки стерпеть и вовсе не могли, особенно Люся Иващенко, считавшая себя чуть ли не первой красавицей в Михайловке. Ко всему прочему примешивалась еще и девчоночья ревность, потому что большинство юношей-одноклассников потянулись к учительнице…

Подходя к полуотворенной двери, Валентина услышала смех, шум и оробела, и сердце тревожно сжалось в груди. А надо ли затевать откровенный разговор? Не повременить ли? И что ты скажешь им после того, как сама поступилась, исправила оценки? «Надо, иди!» — приказала она себе и решительно шагнула в класс. Шум оборвался. Все встали.

— Садитесь, — разрешила Валентина.

Аня Пегова, подсевшая было к Люсе Иващенко, перебежала к своей парте. Федор Быстров демонстративно снял с руки часы, положил перед собой, как бы предупреждая — не будем засиживаться, время дорого. Яков Турков нетерпеливо выглядывал в окно.

— В среду по плану — у нас классный час, — начала Валентина и расслышала насмешливый шепоток Федора Быстрова:

— Оч-чень важное мероприятие.

— Среда совпадает с праздником, и я думаю «оч-чень важное мероприятие», как совершенно верно определил не ошибающийся товарищ Быстров, провести сегодня. Возражений нет?

— Нет, Валентина Петровна, — за всех ответила староста Вера Побежимова. — Только мы не готовы.

— Проведем без подготовки, экспромтом, — ответила Валентина, уже не чувствуя прежней робости. Вопросы обдуманы, взвешено каждое слово, даже голос и жесты отрепетированы.

На лицах десятиклассников не было заинтересованности — мероприятие есть мероприятие; одна лишь Люся Иващенко, подперев кулачком подбородок, смотрела выжидательно.

«У Люси красивые голубые глаза», — подумала Валентина и вслух негромко спросила:

— Скажите, друзья, только откровенно, чем я не нравлюсь вам?

Все подняли головы, и глаза — голубые, серые, черные, карие — смотрели изумленно и непонимающе.

Она увидела это, отметила про себя, что вопрос оказался неожиданным, озадачил каждого. Внутри шевельнулась было неприятная мысль: а вдруг они дружно и без стеснения станут перечислять недостатки? Но Валентина тут же подавила эту мысль, храбрясь — пусть говорят!

Класс молчал. Было тихо. Слышалось, как где-то за окном весело чиликает синица и шаркает метла уборщицы.

— Что же вы молчите? Или сходить за классным журналом и вызывать по фамилиям? Не бойтесь, оценок за ответы ставить не буду, — с задоринкой проговорила она и встретилась взглядом с Дмитрием Вершининым. Тот поощрительно улыбался, будто бы хотел сказать: кому как, а мне вы нравитесь.

Должно быть, по обязанности старосты молчание нарушила Вера Побежимова:

— Да кто вам сказал, Валентина Петровна, что вы не нравитесь нам? Мы к вам привыкли…

Федор Быстров теребил свой рыжий чубчик, морщил курносое веснушчатое лицо, вероятно, обдумывая, что бы такое сказать позаковыристей, но, ничего оригинального не придумав, спросил:

— Скажите, Валентина Петровна, когда учились в школе, вам лично все учителя нравились?

— Нет, не все, — ответила она.

— А вы так прямо в глаза и говорили?

— Они так прямо в глаза не спрашивали.

— Понятно, — кивнул головой Быстров. — И у нас не бывало такого, чтобы спрашивали… И получается, что вы лично выступаете в роли новатора, первооткрывателя, так сказать…

— Валентина Петровна, зачем вам наше мнение? — торопливо спросила Люся Иващенко.

— Чтобы ликвидировать свои недостатки.

— Хотите быть идеальной, — усмехнулась Аня Пегова.

— Откровенно говоря, хотелось бы, — сказала Валентина. — Улучшать себя — это должно быть неистребимым стремлением каждого человека.

— Но, Валентина Петровна, идеальных людей нет и быть не может, — с улыбочкой возразила Люся Иващенко.

— А если бы они были, то вокруг них стояла бы такая скучища, что мухи замертво падали бы наземь, — добавил Быстров.

— Вы думаете, Быстров, что идеал скучен? Значит, каждый из нас в отдельности и все человечество в целом стремятся к скуке?

— Глупости он говорит! — заявила Аня Пегова. — Я тоже верю в идеал.

— Твой идеал — киноартисты, — усмехнулся Быстров. — А ты, Митя, почему молчишь? — спросил он у Вершинина. — Ты как относишься к проблеме Валентины Петровны о наших взаимоотношениях?

— У меня в блокноте записана фраза острослова: «Если хочешь испортить с кем-нибудь отношения, начинай выяснять их». Валентина Петровна, вы как относитесь к этому изречению? — обратился Вершинин к учительнице.

«Ловко подкусил», — подумала она, а вслух ответила:

— Не ахти какой шедевр — это изречение, но что-то в нем есть…

Наступили короткие осенние каникулы. Нет на столе тетрадей, не нужно готовиться к завтрашним урокам. Значит, можно побездельничать немножко.

Валентина достала альбом с фотографиями и на первой странице снова увидела себя маленькую на руках у матери. Всякий раз, когда ей было грустно или трудно, она раскрывала альбом и долго-долго смотрела на давний снимок матери, в мыслях как бы советуясь с ней. Черноволосая мама оживала в ее воображении, ободряюще улыбалась ей. Валентина жалела, что рядом на карточке нет отца. Кто он и какой — она не могла себе представить. Но с детства почему-то верила, что папа ее был настоящим героем, как летчик Гастелло, как разведчик Кузнецов, как генерал Карбышев…

Кто-то постучался. Пряча альбом в тумбочку, Валентина откликнулась:

— Да, да, войдите.

Вошел сосед, старик Вершинин, тот самый Вершинин, который подвозил ее однажды на полевой стан и рассказывал историю степной речушки.

— Добрый вечер, Валентина Петровна, извиняйте, соседушка, что потревожил.

— Пожалуйста, пожалуйста, Никифор Герасимович, присаживайтесь, — предложила Валентина, недоумевая, что привело к ней старика.

Вершинин присел к столу, достал завернутые в газету ученические тетради.

— Что же это вы, Валентина Петровна, внука мне портите? Или за человека не считаете? Или хуже всех он? — сурово спрашивал Вершинин.

Валентина опять с недоумением глянула на гостя. Внуков у Никифора Герасимовича много, почти в каждом классе учатся; и старик часто заходил в школу, интересуясь их успехами.

Листая тетрадь, Никифор Герасимович строго говорил:

— Вот посмотрите, тут одна краснота, а вы Сереже тройку в табеле записали по русскому языку, сперва плохо было, а потом милостыню подали. За что неуважение такое?

Валентина покраснела, не зная, что сказать в ответ.

— Я так думаю, Валентина Петровна: что душа припасла, то и на свет понесла. Ребенок ведь, а вы ему поблажку всякую. Не по-таковски надобно, а чтоб понимал да за легким куском не тянулся.

— Извините, Никифор Герасимович, я понимаю — плохо сделала, — смущенно проронила Валентина.

— Мы-то всей душой к вам, детей доверяем. Вы уж, Валентина Петровна, не обижайте нас. Незаслуженная медаль ржавеет скоро. Так-то вот. Прощевайте. Валентина Петровна, не обессудьте, ежели что лишнее сказал.

Старик Вершинин встал, высокий, прямой, как жердь, и зашагал из избы, наклоняясь в дверях.

Валентина чувствовала себя так, будто на голову нежданно обрушился нестерпимо горячий душ. От стыда горели щеки, пылали уши.

«Вот тебе наука на всю жизнь, Валя-Валентина…»

Прибежала Лиля — как всегда нетерпеливая, чем-то взбудораженная.

— Ты еще не одета? Или раздумала идти на школьный вечер? — удивилась она.

— Что-то не хочется…

— Глупости говоришь! — Да брось ты переживать из-за этих двоек. В следующей четверти всем поставишь четверки, пятерки и будешь маяком!

Лиля, конечно, опять шутит. Да что ей? У нее много книг, много читателей, она увлечена работой и думает, что у всех должно быть такое же настроение.

Все-таки на вечер идти нужно: Марфа Степановна в самой категорической форме распорядилась, чтобы все классные руководители к пяти часам были в школе. Валентина сняла с вешалки новое, на днях сшитое платье.

— Ну-ка, надевай свое произведение, — торопила Лиля и, похаживая вокруг подруги, восхищенно приговаривала: — Ты молодчина! Трудно даже поверить, что сама сшила. Ты настоящая модистка!

— Без тебя я не справилась бы.

— Я тут при чем?

— А швейная машинка чья?

— Была моя, теперь наша общая! Ты все-таки молодец. Обновка получилась — прелесть!

Валентине тоже нравилось это голубое праздничное платье. Несколько вечеров подряд она колдовала над ним, и теперь ей хотелось, чтобы обновку увидел Игорь…

— Что ни говори, а ты чертовски красива, даже зависть берет, — не переставала тараторить Лиля. — Не напрасно кое-кто в Михайловке сохнет…

— Лиля! — оборвала подругу Валентина.

— Ах, извини, Валечка, — хохотала девушка. — Я совсем забыла, что имя одного михайловского жителя тревожит тебя…

— Не тревожит, совсем не тревожит! — упрямо повторяла Валентина. — И ты, Лилечка, хорошо это знаешь!

— Да, да, знаю, хорошо знаю, — лукаво прищурив глаза, кивала головой Лиля. — Ох, заболталась я, нужно спешить в библиотеку. Вот удел: все готовятся к празднику, а бедный библиотекарь не знает покоя. Мне думается, что при коммунизме у библиотекарей будет самый длинный рабочий день. У людей появится много свободного времени, а какой же отдых без книги.

— По-моему, ты не очень-то опечалена этим, — сказала Валентина, радуясь, что подруга переменила тему разговора.

— Конечно! Я согласна работать по двадцать пять часов в сутки, лишь бы читатели приходили ко мне. Ты знаешь, вот сижу я иногда в библиотеке среди книг, и мне кажется, будто все эти книги я сама написала — берите, милые, читайте, умнейте… Ну, бегу. Если успею, приду к вам в школу на вечер.

— И не ошибешься!

— Будет что-нибудь интересное?

— Непременно… Обещает прийти один твой самый усердный читатель.

— Постой, постой, ты кого имеешь в виду?

— Выходил на поля молодой агроном, — пропела Валентина.

— Ветров придет? Чудак он. Каждый вечер сидит в читальне… И не запретишь ему. Уровень повышает…

— И библиотекаря домой провожает, — срифмовала Валентина.

— До этого еще не дошло, но были намеки.

О том, что Ветров придет на школьный вечер, узнала Аня Пегова (агроном квартировал по соседству) и побежала к Люсе Иващенко.

Отец и мать уехали в соседнее село на свадьбу, и Люся хозяйничала дома одна.

— Надо, Люсек, что-нибудь придумать, — сказала Аня.

— Что придумаешь? — грустно ответила подруга. — На танцы он не ходит, торчит в этой читальне… Позавчера я тоже зашла туда, села напротив и жду, когда он заговорит со мной. Заговорил… про оценки, про школу, как с первоклашкой.

— Ты же красивая! Знаешь… надо сразить его! У тебя есть чудесное платье, у меня есть новейший журнал, где всякие моды можно найти. Подберем модель оригинальной прически!

Пользуясь отсутствием родительского глаза, девушки отчаянно стали готовиться к школьному вечеру.

В учительской Валентина увидела Люсю Иващенко — стройненькую, хорошенькую, почти неузнаваемую. Она была с опрятной высокой прической, в нарядном сиреневом платье, в туфельках на тонком каблучке. Вытянувшись, девушка стояла перед завучем. Чуть поодаль на стуле сидел директор, поглядывая на синеватое окно.

— Ты понимаешь свою ошибку, Иващенко? — сурово допытывалась Марфа Степановна.

Валентина всполошилась — что натворила девушка? Неужели десятиклассники опять отличились?

— Как ты посмела, Иващенко, кто тебе дозволил появляться на школьном вечере в таком коротком платье и с таким стогом на голове! — ворчливо отчитывала Марфа Степановна ученицу. — Вот что, пойди домой и переоденься да эту копну свою с головы убери! Только в школьной форме ты можешь быть допущена на вечер.

Люся Иващенко отчужденно взглянула на Валентину и молча вышла.

— Валентина Петровна, вы разве не объясняли классу, в каком виде являться, как вести себя на вечере, посвященном годовщине Октября? Не понимаю, как можно проявлять такое благодушие, — упрекала завуч.

— Я тоже не понимаю, Марфа Степановна, как можно прогонять ученицу с вечера, — сдержанно ответила Валентина.

— Это кто же вам сказал, что я прогнала ее?

— Вы не разрешили Иващенко быть среди друзей, потому что она пришла не в том наряде. Можно было бы сделать замечание после, зачем же портить человеку настроение.

— Еще чего не хватало! Порядок нужен, а не настроение.

— Вы оскорбили девушку, унизили ее человеческое достоинство! — гневно выпалила Валентина.

— Товарищ Майорова, вы хоть думайте, что говорите! — повысила голос Марфа Степановна.

— Не стоит мелочи превращать в трагедии, — вмешался директор. Когда Валентина вышла, он резко сказал завучу: — И зачем вы прицепились к Иващенко. На танцы в Дом культуры они же не в школьной форме ходят!

Марфа Степановна снисходительно усмехнулась.

— Николай Сергеевич, я думаю, мы с вами хорошо понимаем разницу между школой и Домом культуры. Школа есть школа, и мы не можем позволить…

После доклада историка Назарова о годовщине Октября выступали школьные артисты — читали стихи, пели, отплясывали под баян учителя пения Садкова. Музыкант то и дело нетерпеливо посматривал на часы. Он приглашен с баяном на свадьбу, и этот ученический вечер ему, как нож в горле. Окончив короткий концерт, учитель сунул баян в футляр.

— Сыграйте нам «Амурские волны», — упрашивали Садкова ученицы.

— У вас есть пластинки, крутите себе на здоровье, — ответила супруга учителя — дородная краснощекая женщина. — Идем, нас ждут, — сказала она мужу-музыканту.

— Вот образчик «эстетического» воспитания. Девочки просили поиграть, а Садков спешит на свадьбу деньгу зашибать, — бросил Василий Васильевич, провожая глазами музыканта.

— Но почему же не возмущается Марфа Степановна? — спросила Валентина.

— Нет нарушения. Садков не классный руководитель, значит, ему не обязательно присутствовать на вечере. Он свое сделал — кое-как выступил с ребятами — и свободен, и Марфа Степановна спокойна. Все по закону!

Танцевали под радиолу. Ребята затеяли игру в почту. Валентина тоже приколола к голубому платью номерок. В поте лица трудились «почтальоны».

— Валентина Петровна, вам письмо!

Она развернула записку и прочла: «Раньше нравилась девушка в белом, а теперь я люблю в голубом». Ни номера, ни подписи не было. «Шутники», — без обиды подумала Валентина, уверенная, что записку прислал кто-нибудь из десятиклассников. И вдруг она увидела Сашу Голованова и рядом с ним улыбающуюся Настеньку Зайкину в белом платье. «Ага, вот кто написал записку, Саша Голованов», — решила Валентина. Ей захотелось подбежать к парню, сунуть в руку записку и сказать: «Любите в белом». Но вдруг Саша Голованов знать ничего не знает? Вон в сторонке стоят Борисовы — Василий Васильевич и его жена — учительница Анна Александровна. Посмеиваясь, они смотрят в ее сторону. Борисовы тоже могли в шутку прислать ей записку.

К Валентине подошла Аня Пегова — не по-праздничному серьезная, чем-то расстроенная.

— Валентина Петровна, скажите, почему Люсю Иващенко прогнали с вечера? — спросила она.

— Танцуйте, Аня, мы потом поговорим, — ответила Валентина.

А что она скажет Ане Пеговой потом? Заявить, что Марфа Степановна была не права, превысила свою власть, она не может, не имеет права: есть какой-то учительский этикет, запрещающий подобные откровенные высказывания. Ох эти этикеты, из-за которых люди чаще всего кривят душою, говорят не то, что думают…

— Валентина Петровна, разрешите пригласить вас на танец, — сказал директор.

Она согласилась. К ее удивлению Николай Сергеевич отлично танцевал.

— Люсю Иващенко не видели? — тихо спросил он.

— Нет. Она не пришла и не придет.

— Упрямая девчонка.

— Николай Сергеевич, скажите, неужели Марфа Степановна права?

— Видите ли, и да и нет, — неопределенно ответил он.

— Мне кажется — нет. Я думала, вы вмешаетесь.

— Директор и завуч должны поддерживать друг друга, иначе работа пойдет кувырком.

— Поддерживать, даже если тот или другой не прав?

— Для пользы дела иногда бывает и так.

Праздничное веселье продолжалось своим чередом. Трудились «почтальоны». Василий Васильевич зазывал желающих приобретать пятикопеечные лотерейные билеты, искушая школьников самым заманчивым выигрышем — плиткой шоколада.

— Разрешите пригласить вас на вальс, — попросил историк Назаров.

Валентина пошла танцевать с высоким и не очень-то ловким Назаровым. Иван Константинович принарядился — на нем темно-синий костюм с широковатыми, по давней моде, брюками, белая рубашка с галстуком.

— Вы сегодня нарядились до неузнаваемости, — с улыбкой заметила Валентина.

Иван Константинович тоже улыбнулся.

— Если зайца бить палкой по голове, он, говорят, научится зажигать спички. Замечания ваши, как видите, достигли цели, я уже почти франт…

Вообще историк Назаров нравился Валентине — и учитель хороший, и человек отзывчивый, доброжелательный. Она приглашала его к себе на уроки. Он ходил, многое подсказывал ей, подбадривал.

Танцуя с Иваном Константиновичем, Валентина оглядывала зал и не видела своих десятиклассников, то были здесь — танцевали, играли в почту, покупали у Василия Васильевича лотерейные билеты — и вдруг исчезли, у окна только стояла староста Вера Побежимова, ожидая кого-то. После танца Валентина хотела подойти к ней, спросить, где ребята, но Вера сама подошла, сказала:

— Валентина Петровна, ребята ждут вас в классе.

— Они в классе? Что произошло? — забеспокоилась она.

— Не знаю, — уклончиво ответила староста.

Десятиклассники сидели за партами, как на уроке. Было заметно, что они возбуждены, чем-то взволнованы, между ними, видимо, уже состоялся какой-то разговор.

— Что это вы не танцуете, не веселитесь? — поинтересовалась Валентина, с тревогой и удивлением оглядывая всех.

— А мы вообще решили уйти с вечера, — заявил Федор Быстров.

— Уйти? Почему? Не нравится вечер?

— Порядки не нравятся, — ответил Быстров. — В прошлый раз вы откровенно спрашивали нас… Давайте продолжим откровенный разговор.

— Но, позвольте, друзья, мы назначили день… Сейчас, по-моему, время не подходящее.

— Чтобы правду сказать, время всегда подходящее, — возразила Аня Пегова. — Скажите, Валентина Петровна, только честно — права ли была Марфа Степановна, когда отправила Люсю Иващенко? — в упор спросила она.

Хотя Валентина ждала такого вопроса, но втайне еще надеялась, что десятиклассники не обратили внимание на инцидент. И вдруг спрашивают, и вдруг решили уйти с вечера… Она видела устремленные на нее глаза. В одних можно было заметить скептические ухмылочки, которые как бы говорили: знаем учителей, успели насмотреться на них за десять лет, учитель всегда защищает учителя… В других глазах, наоборот, она видела просьбу: ответьте прямо и честно…

Что же ты ответишь им, Валентина Петровна? Может быть, прямо, как думаешь? А может быть, как-то славировать, привести в оправдание завуча «Правила поведения школьника»?

«Ну, ну, лавируй, — прозвучал внутри насмешливый голос, учи их ловчить, лавировать… Но ведь надо дать оценку поступка старшего, более опытного человека, наделенного к тому же определенной властью», — спорил другой голос.

— Марфа Степановна была не права! — твердо ответила Валентина.

По классу пронесся вздох облегчения. Аня Пегова улыбнулась.

— Спасибо, Валентина Петровна.

— Что же вы сидите, идемте танцевать, — предложила учительница.

Десятиклассники высыпали в широкий коридор.

К Валентине подошел Саша Голованов.

— Разрешите, Валентина Петровна, пригласить вас на танец.

Сегодня Валентина танцевала с директором, с Назаровым, с Василием Васильевичем, с десятиклассниками, даже с Кузьмой Фокичем Раковым, а тут заколебалась.

«Отказаться, да, да, отказаться… Пусть танцует с Настенькой», — пронеслось в голове.

Саша Голованов выжидательно смотрел на нее своими чистыми голубыми глазами, которые как бы говорили: вы не можете отказать мне.

Они танцевали. Саша Голованов говорил что-то вполголоса, кажется, нахваливал нынешний школьный вечер. Валентина не слушала. Ей хотелось, чтобы побыстрее закончила свой бег пластинка с вальсом.

— Ты посмотри, посмотри, как расплясалась Майорова, а Саша Голованов крутится да крутится вокруг нее и уже не в первый раз, — говорила Марфе Степановне Подрезова.

Стоявшая рядом Каваргина вздохнула:

— А Настенька, бедняжка, одна тоскует…

Марфа Степановна подавленно молчала.

Сразу после Октябрьских праздников заненастилось. Поначалу ударили было морозы — вот-вот ляжет зима, но вдруг южный сырой ветер понагнал откуда-то отары темных туч, пошел водянистый снег, вслед за ним хлынул проливной дождь — косой, холодный. И снова развезло, захлюпала под ногами тягучая грязь.

Марфа Степановна возвращалась из школы домой. Мокрые, задубевшие полы плаща хлестали по икрам, упругий ветер вырывал из рук зонтик.

Настроение у Марфы Степановны под стать погоде — мрачное. За многие годы работы в школе она привыкла к тому, что с ней считались, ее даже побаивались. И вдруг какая-то девчонка Майорова осмелилась обсуждать ее, завуча, поведение. И с кем обсуждать? С учениками! Такого в Михайловской школе еще не было…

Воровато озираясь, Яков Турков сегодня рассказал Марфе Степановне, что десятиклассники хотели демонстративно уйти с праздничного вечера, что Валентина Петровна в присутствии всего класса прямо заявила: Марфа Степановна была не права, когда отправила Люсю Иващенко домой.

Вот тебе и учительница! Да в своем ли она уме?

— Ты молодец, Яков, — похвалила Туркова Марфа Степановна. — Если что, ты мне сообщай.

Она была возмущена поведением Майоровой, тут же хотела вызвать ее и отчитать как следует за подрыв авторитета завуча, но вмешалась догадливая Подрезова, тихо советуя:

— Тебе это делать не совсем удобно. Пусть Валерия Анатольевна займется Майоровой, председатель месткома тоже имеет власть.

Марфа Степановна вынужденно согласилась — так лучше, хотя ей самой хотелось бы расправиться с непочтительной учительницей. И подумалось: вот был бы у них другой директор, они раздули бы такое дельце вокруг этой Валентины Петровны, что пикнуть не посмела б… А с Зоричем кашу не сваришь, чего доброго опять станет защищать Майорову, уже было такое… Он, видите ли, печется о воспитании молодого специалиста. А если «молодой специалист» сует свой нос, куда не надо? Что делать с таким? По носу, чтобы не повадно было!

Ну что ж, пусть Каваргина займется Майоровой, она представитель общественности. Правда, Марфа Степановна не очень-то считалась с общественностью и часто подумывала, что все это милая детская игра, а в школе должен быть хозяин-единоначальник с твердой рукой, иначе не жди порядка.

Каваргина выслушала рассказ о неблаговидном поступке Майоровой, достала из портфеля блокнотик с привязанным к нему огрызком карандаша, что-то записала.

— А как относится к этому директор?

— Да что директор, — отмахнулась Подрезова. — Мы тебя избрали, доверили. Или ты считаешь, что Майорова права?

Каваргина поджала тонкие губы.

— Разберемся.

«Валерия Анатольевна палец о палец не ударит, пока не узнает мнение директора», — с неприязнью думала Марфа Степановна.

Холодный косой дождь залетал под зонтик и хлестал в лицо. Под ногами чмокала грязь.

Настенька была дома. Она сидела перед зеркалом, прихорашивалась. Рядом с зеркалом стояла в рамке фотография Саши Голованова. Вид у него был сердитый, недовольный, он как бы с недоумением спрашивал: зачем сюда поставили меня?

Саша Голованов… Упорный малый. Марфа Степановна помнит его еще учеником. Он уже тогда жил, учился по правилу: задумано — сделано; если умеют другие, значит, смогу и я… Скоро получит диплом инженера-механика. Вот тебе и колхозный шофер! Михайловские невесты заглядываются на него, и Настенька для него прихорашивается, а парень обижает. В прошлый раз даже не проводил домой со школьного вечера, умчался куда-то за Майоровой…

В сердце Марфы Степановны смешались в кучу и злость на Майорову, и тревога за судьбу дочери.

Как-то вечером приехал Игорь. Он изрядно-таки промерз на мотоцикле и теперь отогревался горячим крепким чаем, рассказывая Валентине городские новости. Новостей было много: в городе начал передачи телецентр, завершается строительство нового театра музыкальной комедии, к Октябрьским праздникам открыт новый Дворец спорта с бассейном для плавания, студенты переселились в новое общежитие… Валентина всему этому, конечно, радовалась, но вместе с тем ей было немножко грустно: все это делается в городе не для нее. Ей уж, наверно, не плавать в бассейне, не жить в новом общежитии.

— Встречал Генку Чернышева. Помнишь, на вечерах самодеятельности он выступал с сатирическими куплетами и здорово высмеивал тунеядцев.

— Конечно, помню. Его послали в Красноармейский район.

Игорь усмехнулся.

— Вместо района Генка устроился в интернате. Везет же людям…

Валентина согласилась: да, Геннадию повезло, потому что в интернате работать интересно. У интернатов, как пишут в газетах, говорят по радио и на совещаниях, большое будущее и большие возможности.

— Какие там возможности, — с досадой отмахнулся Игорь. — Соединили вместе две школы. В одной — учебные классы, в другой — жилье. Масса неудобств.

— Выходит, Чернышев недоволен?

— Другим он доволен. Вместо района зацепился в областном центре.

— Ну, это не такое уж большое счастье, — неуверенно возразила Валентина. — Что касается Генки, он всегда казался мне скользким типом. Куда угодно пролезет.

— В нашей жизни иначе нельзя…

— Игорь, что ты говоришь? — изумилась Валентина. — Я не узнаю тебя. Ты же стремился к подвигу, ты же говорил когда-то…

— Но я в городе не остался, — прервал он. — Я работаю там, куда направили.

— Но работать с такими мыслями…

— На то и голова, чтобы размышлять, — недовольно бросил он. — Интересно, а какие у тебя мысли?

— У меня? — Валентине захотелось притушить вспыхнувший спор, и она воскликнула: — Сейчас у меня одна думка: напоить тебя чаем!

— Чай у тебя вкусный! — Игорь подбежал, подхватил ее на руки.

Валентина хохотала. На руках у Игоря она себе самой казалась невесомо легкой, воздушной. Он носил ее, как маленькую, по комнате, что-то нашептывая. Слов она не разбирала, но ей было хорошо у него на руках.

— Я останусь у тебя до утра, слышишь, Валечка, до самого утра.

— Нет, нет, ты…

Игорь не дал ей договорить, целуя в губы, в глаза, в щеки, потом подошел к кровати, опустил ее на постель.

— Валечка, родная, милая, единственная, — приглушенным голосом говорил он и, дотянувшись рукой до выключателя, потушил свет.

— Зажги! Зажги! — крикнула она.

— Зачем же, Валечка.

— Зажги сейчас же, — требовательно повторила она.

— Глупенькая, ведь это должно когда-то случиться.

— Что должно случиться? — Она вырвалась, вскочила с кровати, зажгла свет.

Игорь стоял растерянный.

— Что должно случиться? — опять спросила Валентина.

— Не маленькая, сама знаешь, — чуть слышно пробормотал он, закуривая.

— По-моему, тебе пора домой.

Он ткнул папиросу в блюдце, раздавил крохотный золотой огонек, подбежал к ней.

— Я больше не могу без тебя. Веришь? Не могу. Наша директриса обещала — часы тебе в школе найдутся. Переезжай к нам немедленно, завтра же. Хозяйка у меня старушка добрая, она хорошо устроит нас. Поженимся, Валечка. Слышишь?

Она слышала это не в первый раз. На третьем курсе Игорь вот так же однажды говорил ей наедине в своей комнате, больно стиснув и придавив к жесткому валику дивана. Тогда она строго-настрого предупредила: не смей говорить об этом до окончания института.

А сейчас? Что ответить ему сейчас? Ей было и приятно и немножечко грустно от того, что сказал он о женитьбе каким-то бесцветным, скомканным голосом, больно стиснув плечи. Нет, все это должно говориться не так, не так…

— Что же ты молчишь? — спросил Игорь, нетерпеливо поглядывая на черный кружок выключателя. Ей даже показалось, что если она согласится, он тут же кинется к выключателю.

— Что же ты молчишь? — громче повторил Игорь.

В самом деле, почему она медлит с ответом? Что ей мешает теперь? У Игоря нет богато обставленной квартиры, они сейчас — ровня, они начнут все сначала, «с красной строки, с чистого листика», — вспомнились почему-то слева, сказанные историком Назаровым накануне занятий в школе.

— Давай подождем, Игорь, — умоляюще сказала она.

— Чего ждать? Сколько?

— Хотя бы до окончания учебного года. Я не могу бросить класс, не могу оставить кому-то неуспевающих…

— Ну, ну, продолжай — долг, обязанность, комсомольская совесть. Неуспевающие тебе дороже меня. — Он смотрел на нее сухими, жесткими глазами. — А ты не боишься потерять меня?

— Потерять? — она удивленно смотрела на Игоря. — Ты же не копейка, которую можно случайно обронить.

В десятом классе был урок машиноведения. Кузьма Фокич Раков увел ребят в мастерскую, а девушек отправил на ферму. У Валентины занятия кончились, и она решила побывать в мастерской.

Колхозные мастерские раскинулись на пригорке в полукилометре от села. Здесь была когда-то Михайловская МТС, а теперь эмтээсовские владения перешли колхозу. На большой площадке ровными рядами выстроились тракторы, комбайны, сеялки, жатки; они стояли, как солдаты на перекличке после боя; над ними, подобно неусыпному часовому, возвышалась головастая водонапорная башня.

Валентина сперва растерялась, не зная, где искать своих десятиклассников. Ей повстречался куда-то спешивший Константин Зюзин.

— Где наши? — спросила она.

— Там, — указал Зюзин на длинное кирпичное здание с широкими закопченными окнами, с широченными дверями, потемневшими от времени.

В здании было дымно и шумно. Слышался лязг металла, чумазые механизаторы колдовали у машин — что-то отвинчивали, что-то снимали, что-то ставили на свое место. Вообще учительнице трудно было понять, что здесь делается. Она знала одно — идет ремонт техники (об этом говорили на прошлом комсомольском собрании).

Увидела Дмитрия Вершинина. Сунув руки в карманы, тот со скучающим видом стоял сзади пожилого токаря. Токарь увлеченно обтачивал какую-то деталь. Из-под резца струилась синеватая стружка.

— Учимся, Вершинин, — сказала Валентина, подходя к станку.

— Мучимся, Валентина Петровна.

— То есть как?

— А вот так — стоим, смотрим. В классе на плакаты смотрим, в мастерской тоже наблюдаем: В поле хоть на прицепах сидели, иногда трактор доверяли. А здесь мы наблюдатели, «заплечники»…

Не обращая внимания на учительницу и не отрывая глаз от станка, пожилой токарь распорядился:

— Митя, сбегай к Науму, скажи — готово. Пусть приходит.

Вершинин мотнул головой, обратился к учительнице:

— Вот так и бегаем — то к Науму, то в магазин к тете Фене.

— Где Кузьма Фокич?

— Дома. С Валерией Анатольевной сарай ремонтирует.

«Бросил учеников и ремонтирует сарай». — У Валентины даже мелькнула мысль собрать всех учеников и отправить их по домам.

— У нас только Турков нашел себе полезное занятие, — кивнул Дмитрий Вершинин на товарища.

Согнувшись, Яков Турков неторопливо точил перочинный ножик.

«Он и здесь, в колхозных мастерских, работает на себя», — подумала Валентина.

Вернулся Константин. Зюзин, достал из кармана бутылку водки, протянул Тарану. Тракторист похлопал парня по плечу — спасибо, мол, за услугу.

Валентина быстро подошла к Тарану, бросила ему в лицо:

— Как вам не стыдно посылать школьников за водкой. Он пришел сюда учиться!

Тракторист усмехнулся, подмигнул Зюзину.

— Пусть и эту науку постигает. Костя — человек уважительный, старшим не откажет.

— Эх вы, «старший», — процедила Валентина. Она отвела Зюзина в сторонку, упрекнула: — Гордости у вас нет, на побегушках у Тарана… Зачем же вы согласились идти в магазин?

Константин Зюзин промолчал.

«Ничего себе — воспитательные приемы: ученики слоняются без дела, бегают в магазин. И это называется практический урок машиноведения», — возмущалась Валентина, возвращаясь из мастерской в школу. Проходя мимо двери десятого класса, она услышала громкий девичий смех. Отворила дверь.

У доски стояла Люся Иващенко. Водя указкой по красочному плакату «Колхозная молочнотоварная ферма» и подражая манере говорить и хрипловатому голосу Ракова, ученица поясняла девчатам:

— Здеся у нас будет «елочка», тута у нас будет телочка. — Увидев учительницу, девушка засмущалась.

— Что это вы задержались в классе?

— Пришли с фермы за портфелями, а Люся задержала нас, решила просветить. Повторяем урок — «у нас» и «у них». У нас на ферме и у них на плакате, — отвечала Аня Пегова.

— Я им говорила, Валентина Петровна, нельзя смеяться, — подала голос Вера Побежимова.

— А мы не смеемся, мы просто решили, что художник — очковтиратель.

— Он рисовал с других, у других лучше, — возразила Вера Побежимова, поглядывая на учительницу.

— Какое наше дело до других, — отмахнулась Аня Пегова. — Мы хотим, чтобы у нас было тоже хорошо!

— Валентина Петровна, почему так получается, — обратилась к ней Люся Иващенко, — в школе нам говорят одно, в жизни мы видим другое. Кузьма Фокич расхваливает нам «елочки» да «карусели», пичкает плакатами да рисунками комплексной механизации, а на ферме у нас ручная дойка, навоз выгребают лопатами, воду с реки подвозят на лошадке… Агитируют: иди в животноводство, поднимай вторую целину. У меня, например, нет желания садиться под корову с аттестатом зрелости.

Да, Люся Иващенко права: по старинке, по-бабушкиному садиться под корову с аттестатом не каждой захочется. Она права и в другом: на уроках Раков учит одному, на фермах ученицы видят совсем другое… Вспомнилась тетя Лена, та самая тетя Лена, которая угощала ее вкусным парным молоком на берегу Лебяжьего озера. Тогда Валентина обратила внимание на болезненно-узловатые пальцы старой доярки. «От работы руки такие», — поясняла тетя Лена. Верно. От работы. От каждодневной ручной работы… И ей, учительнице, трудно было понять, почему в таком богатом колхозе фермы почти не механизированы. И не потому ли девчата раздумывают: идти ли туда после школы, или не идти?

«Зачем же в таком случае они вообще ходят на ферму? — недоумевала Валентина. — Вот тебе и перестройка школы, вот тебе и производственное обучение по картинкам».

В учительской она увидела Ракова, тот разговаривал с кем-то по телефону.

— Да не для меня, а для школы гвоздики-то надобны! — кричал он в трубку. — Килограммчиков десять, не больше. Добро. Завтра приеду. В долгу не останусь.

«О гвоздях заботится, а учеников бросил в мастерской», — злилась Валентина. Она положила перед Раковым книжку «Производственное обучение в средней школе».

— Кузьма Фокич, вы знакомы с этой книгой?

Он краешком глаза глянул на обложку.

— Знаком. А что?

— В ней написано совсем не то, что делается в нашей мастерской.

— Книжка-то написана не про нас.

— Но для нас! Честное слово, была бы моя власть, не отпустила бы ребят в мастерскую.

Раков усмехнулся.

— Стишками баловались бы…

— Лучше стихи учить, чем слоняться без дела по мастерской, бегать в магазин за водкой. Разве для этого ребята ходят в мастерскую? Чему они там научатся?

— Занимайтесь-ка лучше своими диктантами да глаголами и не лезьте вы не в свое дело, — незлобливо отмахнулся Раков, торопясь куда-то.

Как-то утром, собираясь в школу, Валентина услышала по радио (передавали обзор областных газет):

— …на учительской странице выступают преподаватели Михайловской школы товарищи Борисов, Лопатин и Майорова…

Лиля вскочила с постели.

— Валечка, ты слышишь?

— Да, слышу.

Диктор продолжал:

— В статье учителя поднимают жизненно важный вопрос о политехническом обучении школьников. Авторы, в частности, говорят о том, что председатель колхоза Подрезов несерьезно относится к трудовому воспитанию учащихся, ошибочно считает, будто воспитание молодого поколения — это исключительно учительское дело. — Далее диктор прочел небольшой кусок из статьи.

— Вот здорово! — восхищенно крикнула Лиля. — Ты — молодчина!

— Причем здесь я, — пожала плечами Валентина. — Статью писал Михаил Корнеевич, добавления и изменения вносил Василий Васильевич, а я только при сем присутствовала.

— Каша-то заварена тобой. И правильно! Подрезов решил, будто его дело только хлеб, молоко и мясо, пусть подумает и о другом!

На следующий день в учительской было шумно.

— Это очень хорошо, что наши учителя выступают в печати, — говорила председатель месткома Каваргина. — Мы это всячески приветствуем. Но прежде чем писать в газету, нужно было бы посоветоваться с дирекцией школы.

— Куда там! — сердито подхватила Марфа Степановна, косясь на Валентину. — Каждый сам себе голова… Между прочим, Подрезов всегда помогал школе, а теперь неизвестно — поможет ли.

— Ах, ах, пропала школа! — с шутливой трагичностью воскликнул Василий Васильевич. — А вдруг князь Подрезов обидится, а вдруг граф Подрезов рассерчает, а вдруг их превосходительству Подрезову не понравится статья в газете, что нам, бедненьким, делать, пропали мы, пропали…

— Василий Васильевич, люди говорят серьезно, а вы опять со своими шутками, — попыталась урезонить его Марфа Степановна.

— Статейки стали пописывать, — усмехнулась Подрезова. — Вы думаете, председателя задели? Нет, школу свою на позор выставили перед всей областью. Читайте, смотрите, вот у нас какие дела.

— Постойте, постойте, — вмешался историк Назаров, — какой же позор, если товарищи рассказали правду…

— Какую правду, о какой правде вы говорите! — вспыхнул Раков.

Звонок оборвал этот спор. Возбужденные учителя торопливо расходились по классам.

Оставшись наедине с Валентиной, тихая, не любившая шума Надежда Алексеевна опять с укоризной говорила:

— Валечка, милая ты моя девочка, зачем ты впуталась в это дело? Сообщила завучу о мастерской, и ладно. Мастерская — это их забота, а твое дело — уроки, тетради. Лопатин подписал статью, и хорошо, он секретарь партийной организации, ему положено. Борисов подписался, ему тоже можно, он крепко сидит. А ты? Крылышки у тебя еще слабенькие, толкнут — разобьешься…

— Да не могу я подражать трусливому Ужу в сыром ущелье! — запальчиво ответила Валентина.

Надежда Алексеевна покачала головой.

— Примеры у тебя, Валечка, все литературные, а жизни-то совсем ты не знаешь. Есть люди мстительные, они, поверь, ничего не прощают, ничего не забывают.

Только потом Валентина убедилась, что учительница математики кое в чем была права.

В Михайловку примчался заведующий районо Павел Степанович Карасев.

— Очень хорошо получается. Дожили! — сердито говорил он директору и обоим завучам, потрясая газетой. — Учти, Николай Сергеевич, виноват не Подрезов, а дирекция школы, вы, руководители! Кузьма Фокич, — обратился заведующий к Ракову, — куда же вы смотрите, куда идете?

Раков тревожно моргал серыми безбровыми глазами, мял в руках какую-то тетрадь, силился что-то ответить, но слова застряли где-то в горле да так, что он, казалось, не мог вытолкнуть их. Его острый кадычок старался сделать это, чуть-чуть подпрыгивая вверх и опускаясь вниз, но тоже безуспешно.

— Марфа Степановна, а вы? — продолжал спрашивать Карасев.

— Наладим, устраним, — отвечала та.

Марфа Степановна держала себя испытанным бойцом, зная, что начальство пошумит-пошумит и уедет, а ей оставаться в Михайловке. Лучше не возражать.

— Статьей заинтересуется райком, обязательно заинтересуется, — уверял Карасев.

Хотя Николаю Сергеевичу было неприятно выслушивать резкие нотации, но он понимал: заведующий прав. Конечно, можно было бы обойтись без этой сенсационной статьи в газете, если бы Валентина Петровна тогда пришла к нему, рассказала о мастерской.

«А разве ты сам не знал, не видел? — спросил себя Николай Сергеевич. — Она говорила твоим помощникам, но те не обратили внимания, Раков даже предупредил учительницу, чтобы она не лезла не в свое дело…»

Наедине Карасев еще резче упрекал директора:

— Удивил ты меня, прямо скажу, удивил основательно. Я был спокоен за тебя, а тут вон что делается. Чем оправдаешься? Что ответишь?

— Оправдываться не привык. А что касается ответа — можно ответить. Поторопили нас перейти на производственное обучение, нужно было годик-другой подождать. База не создана.

Карасев стоял на своем:

— Не ищи лазейки — база, условия. Надо и в этих условиях не опускать руки. Твой Раков совсем не следит, он же у тебя завуч по производственному обучению!

— Не справляется? Правильно, согласен. А кем заменить его? У тебя есть лучшая кандидатура? Пожалуйста, присылай, в ножки поклонимся. Не пришлешь, некого тебе присылать. Вот и получается — нужного оборудования нет, специалистов нет, и никто их не готовит! А мы говорим о производственном обучении.

— Ну что ж, давай откажемся, прежняя система нас больше устраивала, полегче было. Трудности нас пугают, думать разучились… Вот когда с неба все свалится — оборудование, специалисты, условия, тогда и начнем учить по-новому. Так, по-твоему? Выходит, рано издан Закон о перестройке? Ошиблись там? — наступал разгоряченный Карасев. — Эх ты, директор, а еще солдатом был, разведчиком…

В сумерках Николай Сергеевич возвращался из школы. Проходя мимо дома Пеговых, он увидел на крылечке девчат-десятиклассниц. То ли для него специально, то ли случайно тонкоголосая Люся Иващенко запела частушку:

Девушки засмеялись. Видимо, эту частушку они сами только что сочинили.

«Смеются ученицы… Над тобой смеются, директор», — подумал Николай Сергеевич.

Ярко сияли огнями окна председательского кабинета. Длинные полосы света оседлали невысокий темный заборчик из штакетника, которым было обнесено здание правления колхоза.

Подрезов сидел за столом задумчивый, чем-то озабоченный, читал какие-то бумаги. Увидев директора, он широко заулыбался.

— Заходи, заходи, друг по несчастью. Ну, читал, как: отделали нас твои работнички? Здорово! — В голосе председателя не слышалось ни обиды, ни упрека, он, казалось, был даже рад, что о нем написали в газете. — Это, наверно, Майорова. Она умеет! Я до сих пор помню ее боевой листок на полевом стане. Молодец!

Николай Сергеевич в смятении посмотрел на председателя. Он шел поговорить с ним резко, в открытую, но тот сразу обезоружил его похвальным отзывом о статье. Неужели Подрезов все понял?

— Ты скажи, Николай Сергеевич, где логика? Почему я примитивно понимаю это самое производственное обучение? Чудаки! Да я хоть сегодня согласен всех твоих учеников принять в колхоз, посадить на машины — работайте, ребята, умножайте богатство.

«Нет, ничего не понял председатель», — подумал Николай Сергеевич и вслух сказал:

— Вот это, Роман Прохорович, и есть примитивное понимание.

Председатель ошеломленно глядел на гостя.

— Я что-то не понимаю тебя.

— По идее мы должны готовить не просто рабочую силу, кадры для колхоза, а прививать ребятам любовь, коммунистическое отношение к труду…

— Я это уже знаю, — перебил Подрезов. — Ты мне прямо скажи, чем недовольна школа? Чем? Мастерской?

— Мастерская туда-сюда, наладим, договоримся. Но есть вещи посерьезней. Мы с тобой дождемся, что десятиклассницы не пойдут на ферму.

— Это почему же не пойдут? Заработки там хорошие.

— Дело не в заработках, — с досадой отмахнулся Николай Сергеевич. — В школе мы говорим девчатам о механизации, учим культуре труда, а у тебя на ферме «техника» времен Ивана Грозного.

Подрезов оскорбленно тряхнул головой.

— А ты знаешь, чего я добился с этой техникой? Вот поздравления из райкома, обкома, облисполкома. — Он бросал на стол телеграммы, бумаги со штампами, с подписями.

— Сегодня ты герой, — сухо ответил Николай Сергеевич. — А что будет завтра? И вообще, какой ценой, каким потом заработаны эти поздравления?

— Хорошо попотеешь — вкусно поешь, — не сдавался Подрезов. — Ты поезжай к нашим соседям — у них «елочки», а молочка нету! Ты у жены своей спроси, у Марии Михайловны, она тебе все расскажет…

— А ты у доярок спроси, которые гнут спины под коровами, у которых пухнут пальцы от доения. Пяток-десяток лет на ферме — и на всю жизнь калека, хоть пенсию давай!

Разговор был откровенный. Директор школы и председатель колхоза относились друг к другу с той уважительностью, какая свойственна умным людям. Им, например, не мешало то, что Зорич при случае мог приструнить председательскую супругу-учительницу в школе, а Подрезов директорскую, зоотехника, на заседании правления или на ферме. Работа есть работа! И пусть жены иногда роптали, сетовали на всякие там несправедливости начальства, директор и председатель не очень-то прислушивались к их жалобам.

Подрезов слыл человеком крутым, упрямым, несговорчивым, но сейчас он как бы даже пожаловался:

— Собак вешать на человека всегда легче, нежели понять всю подноготную. Многие почему-то думают, что все зависит от председателя, будто он и есть та главная кочка, о которую спотыкаются новаторы и правдолюбцы… Вот и ты считаешь, что Подрезов не бережет своих доярок. А у меня, может, у самого кошки скребут на душе, когда прихожу на ферму. Я-то проходил науки, знаю, что с чем едят. Да вот беда: я иногда замыслю сделать одно, а мне из управления говорят: нет, голубчик, делай другое и продукцию давай, план выполняй. А план-то сверху спущен, нарушать или там подкорректировать его на месте не моги, не имеешь права… Ты ведь, голова садовая, не знаешь, сколько перенес я упреков, сколько попортили мне крови из-за Дома культуры. Ты, кололи меня, место для танцулек готовишь, а с птичником тянешь. Теперь же чуть что — делегации везут посмотреть колхозный очаг культуры. Парадокс! — засмеялся Подрезов. — Ничего, Николай Сергеевич, будет механизация на фермах и скоро, — уверенно добавил он. — Если бы я в это не верил, отказался бы от колхоза.

Они засиделись в председательском кабинете допоздна. Николай Сергеевич знал, что Подрезов слов на ветер не бросает, и про себя думал о том, что и в школе надо многое менять. К черту плакаты, картинки, любимые Раковым. Нужно подумать и о самом завуче по производственному обучению. Уговорили когда-то Марфа Степановна и Каваргина принять Ракова. А ведь не справляется, не тянет бывший колхозный бригадир. Да и с бригадиров сняли его по той же самой причине… Заменить придется Ракова и чем скорее, тем лучше… Назначить бы Лопатина, тот пограмотней, ребят любит, мечтает поступить в пединститут на заочное отделение. И поступит! И хорошим будет учителем! Есть у него учительская струнка.

Валентина порой недоумевала: почему старостой класса вот уже который год выбирается толстушка Вера Побежимова? По ее наблюдениям, это была неповоротливая, немногословная девушка, равнодушная ко всему на свете. Вера одинаково относилась к любому школьному предмету, получала неизменные тройки. Ребята в шутку говорили, будто их староста установила своеобразный рекорд — за десять лет ни разу, ни при каких обстоятельствах не получала двоек. Даже отличники-медалисты, чьи портреты висят в коридоре на стене, и те когда-то и за что-то получали двойки, а Вера Побежимова никогда! На уроках она не поднимала руку, не набивалась идти к доске, вызовут — ответит, не спросят — промолчит. Если в классе разгорался какой-нибудь спор, Вера оставалась безучастной, только порой, когда Валентина в чем-то упрекала ребят, староста тихо вставляла свое любимое: «Я им тоже говорила…»

Валентина спросила однажды у Ани Пеговой, за какие заслуги Побежимову опять избрали старостой класса? Та откровенно пояснила:

— Нам с ней удобно. Если выбрать кого-нибудь другого, начнет придумывать всякие мероприятия. А Вера ничего не придумывает…

Сегодня в классе, перед уроком, Валентина сказала:

— Вечером в Доме культуры демонстрируется фильм «Баллада о солдате». Все пойдут?

— Все, кроме Зюзина, — ответила Люся Иващенко.

— Зюзин, а вы почему не хотите идти? — поинтересовалась учительница.

— У него по субботам банный день, — подсказал Дмитрий Вершинин.

Все рассмеялись. Зюзин тряхнул головой:

— Не слушайте их, Валентина Петровна. Пойду. Говорят, интересная картина.

— Вот об этом и давайте поговорим завтра. Соберемся в читальном зале библиотеки и обсудим фильм.

— Вот еще! А это зачем? — пожала плечами Аня Пегова.

— Вы разве не знаете, зачем обсуждаются произведения искусства? У каждого может быть свое отношение к содержанию, к героям. Давайте после просмотра обменяемся мнениями, разберем игру актеров.

— С нашими ли носами разбирать, — ухмыльнулся Федор Быстров.

— Я, Валентина Петровна, думаю так: понравился фильм — значит, он хороший, не понравился — плохой, — заявила Аня Пегова.

Валентина взглянула на часы. Прошло уже пять минут урока, по плану у нее — анализ сочинений, а она тратит дорогое время на неожиданно завязавшийся спор. Мелькнула мысль прервать посторонние речи и приступить к уроку. Но, быть может, этот спор в тысячу раз важнее ошибок в сочинениях? Она подошла к парте Ани Пеговой, сказала:

— Правильно, хорошее нравится, плохое не нравится. Значит, человек оценивает, и у каждого своя оценка. Об этом и можно поговорить на обсуждении фильма.

— А я, например, ничего не потеряю, если не посмотрю «Балладу о солдате», — подал голос Яков Турков. — Для себя полезней решить пару задач по физике или по химии.

Валентина с сожалением глянула на Туркова.

— Разве хороший фильм, хорошие стихи не для себя, не для своей души? — спросила она.

За Туркова ответил Федор Быстров:

— Про кино Яков сморозил глупость, а что касается стихов, я, Валентина Петровна, не очень к ним… Особенно не люблю современных поэтов. Все они похожи друг на друга и пишут на одну колодку.

Удивленная ответом, Валентина обратилась к Быстрову:

— Вы хорошо знаете современную поэзию?

— Почитывал…

— Это хорошо. В таком случае назовите мне ну хотя бы поэтов — лауреатов Ленинской премии и объясните, чем же они похожи друг на друга?

Парень замялся, назвал одно-два имени, но чем они похожи друг на друга, так и не мог объяснить.

— Извините, Быстров, но я не понимаю, как вы можете говорить о современной поэзии, почти не зная ее, — упрекнула она.

Будто выручая товарища, Люся Иващенко скороговоркой сказала:

— Что там говорить, Валентина Петровна, современные поэты не запоминаются, пишут больше про тракторы, а для души нужно и что-то другое…

— Я не согласна с вами, Иващенко. У нас есть замечательные поэты. И запоминаются они и для души дают многое. Вот послушайте. — И Валентина стала читать стихи наизусть.

Марфа Степановна имела привычку во время уроков неторопливо пройти по школьному коридору, чтобы взглянуть, нет ли без дела слоняющихся учеников, все ли в порядке кругом. Прислушиваясь, она по голосам учителей и ребят безошибочно определяла, что творится в классах.

Вот и сегодня она тоже неторопливо шествовала по коридору, и вдруг ее внимание привлек какой-то необычный голос Майоровой — та читала стихи. Это не показалось Марфе Степановне подозрительным: по расписанию в десятом классе урок литературы. Возвращаясь назад в учительскую, она опять услышала голос Майоровой. Марфа Степановна настороженно остановилась. Прошла минута, вторая, третья, прошло целых пятнадцать минут, а Майорова все читала и читала незнакомые стихи.

— Николай Сергеевич, прошу вас подойти к двери десятого класса, — встревоженно попросила завуч, зайдя в директорский кабинет. — Там, мне кажется, творится неладное.

— Опять бедокурят десятиклассники? — забеспокоился директор.

— Нет, хуже. Сама учительница.

Через минуту они стояли у двери.

— Слышите? Скоро конец урока, а она декламирует…

— Хорошо читает, с чувством, — шепотом похвалил директор.

Марфа Степановна промолчала. На перемене, в учительской, она как бы между прочим поинтересовалась, есть ли у Валентины Петровны план урока литературы в десятом классе. Учительница ответила — есть и протянула толстую тетрадь в клеенчатой обложке. Предчувствие не обмануло Марфу Степановну. В плане урока Майоровой значилось: «Анализ сочинений, работа над ошибками».

«Понятно. Не подготовилась к уроку», — отметила про себя завуч. Она взяла классный журнал, уверенная, что Майорова для отвода глаз в журнале записала то же, что было в плане, но встретила другую запись: «Чтение стихов современных поэтов». Хорошенькое дело! Вместо разбора сочинений — стишки!

— Валентина Петровна, зайдемте к директору, — пригласила Марфа Степановна. — В кабинете она положила на стол развернутую тетрадь учительницы, продолжала, подергивая плечами: — Не понимаю, зачем учителя составляют поурочные планы? Для формы? Доложите, Валентина Петровна, чем вы занимались на уроке литературы в десятом классе?

— Читала стихи современных советских поэтов.

— Вы слышите, Николай Сергеевич, она читала стишки, — въедливо сказала завуч и повернулась к Валентине, продолжая тем же тоном: — Вы извините, Валентина Петровна, но я в присутствии директора вынуждена сказать вам прямо — вы нарушаете учебный процесс, не выполняете программу, занимаетесь на уроке посторонними делами…

— Погодите, Марфа Степановна, — перебил директор. — Давайте выясним причину.

— Причина, мне кажется, ясная — Валентина Петровна не подготовилась к уроку, не проверила сочинения, анализировать было нечего, отсюда и стишки!

— Это неправда. Сочинения мной проверены и лежат в портфеле. Если угодно, Марфа Степановна, вы можете убедиться в этом, — резковато сказала Валентина и, взяв со стола свою тетрадь с поурочными планами, вышла из кабинета.

— Видите, она осталась при своем мнении, — заметила Марфа Степановна. — Мне кажется, Николай Сергеевич, пора призвать ее к порядку. Наказать.

— Я не вижу состава преступления.

— Как не видите? — опешила завуч. — Она сорвала урок, она плюет на школьную программу.

— Думаю, Валентина Петровна допустила небольшую ошибку.

— Что же вы в таком случае считаете большой ошибкой?

— Ваше поведение. Да, да, Марфа Степановна, и не смотрите на меня такими изумленными глазами, именно ваше поведение. Вы — старший товарищ Майоровой, вы призваны помогать ей, поправлять, если она ошиблась. Но устраивать судилища, упрекать в том, чего нет, это, выражаясь вашим языком, непедагогично. Кстати, что преподает у нас Валентина Петровна? Литературу. Стихи как раз и относятся к этому интересному предмету.

Марфу Степановну бесил негромкий, спокойный голос директора. Ей хотелось кричать, швырять со стола бумаги, потрясать кулаками. Она чувствовала, как все в ней кипело от негодования. Она уже заметила, что директор все реже и реже поддерживает ее в спорах с учителями, — значит, все-таки не сработались они… Прежде Марфа Степановна еще как-то терпела. Пошумят, повздорят, разойдутся во мнениях, но все это не затрагивало ее благополучия, и раздоры вскоре забывались. Но с появлением в школе Майоровой, которую директор защищал почему-то, все изменилось. Ожили, зашевелились, как мухи, пригретые солнцем, былые обиды.

Вообще Марфа Степановна Зайкина считала себя человеком, незаслуженно обойденным. Было время — Зорич работал у нее под началом простым учителем.

Когда старого директора школы выдвинули на партийную работу, избрав секретарем соседнего райкома партии, Марфа Степановна, конечно, не сомневалась, что директорский пост займет она, и месяца полтора даже исполняла эту должность. И вдруг директором назначили Зорича! За что? За какие заслуги? Она никак не могла представить себе учителя истории в роли директора. Он был слишком уж добр и мягок характером, почти никогда не повышал голоса, и она порой диву давалась, как и почему люди подчиняются ему, работают, исполняют его распоряжения? Впрочем, все, что происходило в школе, Марфа Степановна считала исключительно своей заслугой, уверенная в том, что без нее школа была бы не школой, а каким-то хаотическим учреждением без твердого порядка, без дисциплины.

Была и другая причина, которая заставляла Марфу Степановну думать о Зориче с непримиримой ненавистью. Никто не знал ее былых тайных замыслов, а Марфе Степановне еще живо помнились те дни, когда она, молодая женщина, так нелепо потерявшая мужа, полная сил и тоски по мужской ласке, с надеждой посматривала на учителя истории Зорича. И пусть рано поседел он, пусть одет в демисезонное пальтишко, и не было у него лишней смены белья — не беда, она порой в мыслях примеряла на него новые рубашки и костюмы, не сношенные покойным мужем (муж не любил наряжаться, да и хлопотная работа в МТС требовала другой одежды — прочной, удобной, непромокаемой). Костюмы и рубашки, по наблюдениям Марфы Степановны, были бы впору Зоричу.

Однажды зимой Марфа Степановна и Зорич возвращались из райцентра на школьной лошадке. Ехали вдвоем среди белого-белого снега. Был ясный морозный день. Ослепительно, до боли в глазах сияло солнце.

Зорич продрог. Время от времени он соскакивал с саней и бежал вслед, чтобы немного согреться. Одетая в тулуп и пуховый оренбургский платок, Марфа Степановна сперва посмеивалась над ним:

— Быстро бегаете, Николай Сергеевич, вам бы спортсменом быть. — Потом дернула вожжами и крикнула: — Догоняйте!

Зорич бежал за санями. Озираясь назад и звонко хохоча, Марфа Степановна хлестала и хлестала не очень-то шустрого коня.

— Не дайте погибнуть человеку в глухой степи! — с шутливым страхом кричал на бегу Зорич.

— А вы догоните, догоните, — отвечала она. Эта игра забавляла и волновала ее. Марфа Степановна разгорячилась, кровь заиграла в ней неудержимо, как весенний ручей.

— Думаете, не догоню? Попробую! — он тоже разгорячился, прибавил шагу.

Марфа Степановна придержала коня, и Зорич вскочил на мягкое, припорошенное снежной пудрой сено. Он плечом задел Марфу Степановну, и та упала рядом. Они лежали в санях и смотрели друг на друга. Зорич на своем лице чувствовал ее теплое дыхание, и глаза ее, зовущие глаза, смотрели на него с прищуром и улыбались.

Случилось неожиданное — сани перевернулись и учителя вывалились в снег. Смеясь, они барахтались. Марфа Степановна ощутила разогретой щекой его колючий подбородок, и ей хотелось вот так без конца барахтаться, хохотать, как бы нечаянно прижиматься к его подбородку.

Зорич поднялся и стал отряхиваться.

— Дайте руку слабой женщине, — попросила она.

Конь остановился шагах в десяти от них и удивленно поглядывал назад своими большими сизоватыми глазами, как бы говоря: охота вам валяться в снегу, если нужно спешить к домашнему теплу…

В санях Марфа Степановна задорно сказала:

— Все-таки я как завуч отвечаю за ваше здоровье. Если простудитесь, захвораете, кем я заменю вас на уроках. — Она распахнула тулуп. — Забирайтесь, иначе я не довезу вас живым.

Зорич нерешительно подвинулся к ней.

В Михайловку приехали поздно. На квартире у Марфы Степановны пили чай. Настенька уже спала, а завуч угощала и угощала спутника. Она вдруг почувствовала себя по-настоящему счастливой.

— Знаете, Николай Сергеевич, в жизни все можно перенести, кроме одиночества, — пожаловалась она.

Он вздохнул.

— Вы правы. Одиночество убивает в человеке все самое лучшее.

— А главное — уходят годы, годы уходят, — с тоской и сожалением сказала Марфа Степановна. Она думала, что Зорич останется у нее до утра, потом вообще перейдет в ее дом — места хватит и в доме и в сердце. И никто не осудит их, они свободны, они вольны делать, что хотят: у Марфы Степановны муж погиб, Зорич одинок, говорят, он развелся с женой…

Но он не остался той ночью и потом не перешел к ней в дом, а после женился на какой-то девчонке-зоотехнике…

Все это припомнилось, промелькнуло в голове Марфы Степановны. Ожила, болезненно зашевелилась былая обида на мужчину, который не разглядел когда-то нехитрые женские замыслы, отверг… К этому теперь примешивалось и другое: хотелось ей быть хозяйкой небольшого директорского кабинетика с письменным столом, мягким диваном, сейфом. О! Тогда бы она разговаривала с Майоровой по-другому.

— Извините, Николай Сергеевич, но вы напрасно поощряете дурные выходки Валентины Петровны, — с осуждением заметила завуч.

— Но не надо мешать ей думать, изобретать, экспериментировать, — не соглашался директор. — Мы с вами хотели освободить ее от классного руководства, теперь сами замечаете — десятый класс выравнивается…

В окно Марфа Степановна увидела, как встретились у школьной калитки Майорова и Саша Голованов — стоят, разговаривают, смеются.

«Будь я хозяйкой здесь, не только от класса, от школы освободила бы Майорову», — с глухой злостью подумала она.

Валентине и Саше Голованову не было дела до мыслей и угроз Марфы Степановны.

— Я к вам, Валентина Петровна. Разрешите помочь нести тетради, — сказал он.

— Вы за этим и пришли? — с улыбкой спросила Валентина. — Удивляюсь, как не подъехали на грузовике, — и протянула ему тяжелую связку тетрадей. — Несите!

По дороге Саша Голованов говорил:

— Помните, вы рассказывали Мне об институтской световой газете. Мы решили создать подобную и у нас. Уже название придумали: «Соломотряс».

— Не очень-то благозвучно.

— Зато метко. Будем трясти всякие недостатки, пережитки. Предлагается редколлегия такого состава: учительница Майорова, шофер Голованов, агроном Ветров, библиотекарь Муратова. С парткомом согласовано.

— Почему бы не ввести в редколлегию Настеньку Зайкину. Я слышала, она хорошо рисует. В световой газете главное — художник. Настеньке было бы приятно.

Саша Голованов хмуро ответил:

— Художники есть — Ветров и Лиля…

— Кандидатуры вполне подходящие.

— Вечером в кино придете?

— Приду. И не одна — весь десятый будет!

Ах, как некстати приехал Игорь! Валентина думала часок-другой посидеть над тетрадями, а вечером — в кино. Она все-таки своего добилась: все ребята, кроме Туркова (ох этот Турков!), согласились завтра собраться в читальном зале и обсудить фильм.

Игорь вошел, поцеловал ее. Подбородок у него был колючий (в городе никогда не приходил к ней небритым), от него густо пахло табаком (в городе он любил дорогие сигареты с фильтром).

— Еле доехал, в оврагах полно снегу, — снимая пальто, жаловался он.

Это почему-то не встревожило Валентину. «Потому что ты противная девчонка», — упрекнула она себя.

Он рассказывал о школе, о занятиях мотокружка. Валентина старалась внимательно слушать Игоря, но вдруг поймала себя на мысли: ей неинтересно, почти чуждо все то, о чем говорит он.

Прибежала Лиля — шумливая, веселая.

— Ты что же, подружка, моими владениями распоряжаешься? Приходит ко мне Быстров и этаким командирским голосом приказывает: расставьте стулья, уберите из читального зала все лишнее, завтра обсуждение проводить будем. Вот тебе и раз! Без меня меня женили!

Валентина смутилась.

— Извини, Лиля, не успела предупредить.

— Да я шучу, — расхохоталась девушка. — Давай пригласим на обсуждение фильма всех желающих. Саша Голованов сказал — комсомольцы с удовольствием примут участие.

— Нет, нет, — запротестовала Валентина. — Это в первый раз, я не знаю, как получится. Не нужно никого приглашать.

— Трусиха, — упрекнула Лиля и заговорила о световой газете, о том, какой хохот будет стоять в зрительном зале, если они «продернут» некоторых, она даже назвала, кого в первую очередь следует продернуть. И Валентина опять поймала себя на мысли: вот это интересно, близко ей.

Уходя в библиотеку, Лиля предупредила:

— В шесть часов заседание редколлегии. Не опаздывай.

Игорь будто для того и приехал сегодня, чтобы жаловаться:

— Наша директриса просто помешалась на связи обучения с жизнью, — сердито выплескивал он. — Представляешь, пришла ко мне на урок, молча посидела, потом заявила: «Игорь Федорович, объясняя собственные имена, вы упустили много возможностей. Вы, Игорь Федорович, оторвали грамматику от жизни». Меня злость взяла. Ведь не все можно связывать, есть вещи, которые…

— Ты не прав, Игорь, — перебила Валентина.

— Не прав? — удивился он. — Я пользовался учебником.

— Но придерживаться только учебника — значит отстать. Я недавно была на уроке у Василия Васильевича. Он тоже изучал с классом собственные имена. Кроме слов, приведенных в учебнике, ребята записали название своего села, района, области, речки, леса, записали имена лучших доярок, механизаторов, припомнили, у кого из михайловцев есть ордена и медали. Кроме грамматики, ученики узнали много интересного, полезного. Разве это плохое дополнение к учебнику? Вот тебе и связь грамматики с жизнью.

Игорь пренебрежительно хмыкнул.

— Все это показуха, все это годится разве только для того, чтобы пустить пыль в глаза, вот, мол, как мы увязываем грамматику с жизнью. А зачем ее связывать? В повседневной прозе учителя…

Валентина опять упрямо перебила:

— Будничной прозы может и не быть! Разве ты не веришь в поэзию, в поиски, в творчество?

— Хоть ты избавь меня от этих громких слов, — отмахнулся он.

— Ты стал другим, Игорь. Я не узнаю тебя. Что случилось? — тревожно спрашивала она.

— Ничего особенного, просто человек с головой окунулся в жизнь.

«Прежде он и говорил не так, и думал по-другому. А может быть, ты смотришь на него иными глазами? Может быть, ты стала другой?» — билась в мозгу беспокойная мысль.

Игорь собрался уезжать.

— Почему так рано? Оставайся, в кино сходим, — предложила она и впервые побоялась, что он согласится.

Лиля, дурачась, подбежала к Валентине, оттащила ее от стола.

— Хватит! Бросай свои тетради, идем на танцы!

Когда-то в институте Валентина любила танцевать на студенческих вечерах, но специальные посещения городских танцплощадок ей казались пустой тратой времени, — уж лучше сходить в кино, в театр или в крайнем случае побродить в прибрежной роще… Она и здесь редко ходила на танцы, потому что была слишком загружена тетрадями, занятиями с отстающими, подготовкой к урокам, дежурствами на агитпункте.

Но сегодня Лиля стояла на своем…

— Переодевайся, пудрись, заворачивай туфли в газету! — командовала она.

В Доме культуры, в просторном и высоком фойе, во всю мощь играла радиола. Средь зала кружились пары — больше девушки. Парни кучками стояли у колонн и окон, покуривая да посмеиваясь. Были здесь и десятиклассники. С Люсей Иващенко танцевал Дмитрий Вершинин, Аня Пегова о чем-то спорила с Федором Быстровым.

«Быстров может подойти, вежливо поклониться — разрешите, барышня, пригласить вас… И ты, «барышня», не смеешь отказать кавалеру», — невесело подумала Валентина. Однако вместо Быстрова к ней, дымя сигаретой, вразвалку подошел Таран; от него попахивало спиртным и на ногах он держался нетвердо. Пиджак у него расстегнут, коричневый, с косыми полосками, галстук сдвинут набок. Всем своим видом Таран как бы говорил: ну-ка, найдется ли такая девушка на свете, которая устоит, откажет мне в удовольствии потанцевать с ней…

— Может, станцуем, — сказал он Валентине, перегоняя сигарету из одного угла рта в другой.

Она не ответила, отвернулась.

— Мы вместе пришли и первый вальс танцуем вдвоем, — поспешила выручить подругу Лиля.

Таран встал между ними, нагловато улыбаясь.

— Извини, Лиля, но я решил открыть нынешнее топтание с Валентиной Петровной. Я думаю, отказа не последует?

— Отказ уже последовал, — резко предупредила Валентина.

— Это почему же? — игриво спросил он. — Или деревенские не по вкусу?

— Послушайте, Таран, вы притворяетесь нахалом или в самом деле такой? — Валентина еле сдерживала себя, ей хотелось повернуться и убежать прочь с этих танцев. — Вы хотя бы папиросу выбросили, а то порядочная девушка не то что танцевать, смотреть на вас не захочет.

— Это почему же не захочет? Это чем же я не нравлюсь? — куражился он.

К ним подбежала Настенька Зайкина. Злым взглядом она кольнула учительницу, взяла под руку парня.

— Идем, Сережа, потанцуем. Деревенские мы. Нам папироска не помешает.

Таран отстранил ее.

— Ты погоди, погоди, Настя, дай мне с порядочной поговорить. — Он смотрел на Валентину темными прищуренными глазами, крылья ноздрей подрагивали. — Это почему же мне отказ?..

— Сергей, прекрати безобразничать, или мы тебя сейчас выдворим отсюда!. — крикнула Лиля.

— Меня? Выдворишь?

Валентина заметила, как все, кто был в зале, настороженно притихли, повернулись к ним. В кучку сбились десятиклассники.

«Какой стыд, какой позор», — с отчаянием думала она, кляня себя за то, что согласилась прийти сюда.

Неторопливо подошел, видимо, случайно оказавшийся в зале Щукин.

— Что, Серега, аль мало перепало, аль кулаки почесать охота? — незлобиво спросил он. — Ты, брат, не дурил бы в общественных местах, отвыкать пора.

Таран как-то сразу сник, глуповато заулыбался.

— А я ничего… Я так… Потанцевать с учительницей хотел… Отказала…

— Отказала и правильно. Поклонись, попроси прощения за беспокойство, как водится у культурных людей. — Щукин легонько толкнул парня. — Иди, где тебе рады.

Таран подхватил Настеньку и ушел танцевать с ней.

Щукин кивнул десятиклассникам.

— Вы что же, кавалеры, учительницу свою не защищаете?

— Мы и сами защититься можем, — воинственно заявила Лиля.

— Ты зубастая, от пятерых отобьешься, — улыбнулся Щукин.

— Спасибо, Григорий Тимофеевич, — поблагодарила Валентина.

— Да не за что… Я говорю, допускают сюда всяких… Порядка здесь нету, степенному человеку и заходить сюда неловко.

Валентине тоже не нравились танцы — пустая трата времени: орет радиола, топчутся пары, а те, кто стоит в роли зрителей, курят, грызут семечки, хохочут. Вот появился агроном Ветров — молодой симпатичный блондин, для солидности отрастивший пышные, ковыльного цвета, усы. Дымя папироской, он удивленно глядел на танцующих, будто не понимал, что они делают. К нему подпорхнули Аня Пегова и Люся Иващенко. Аня — веселая, говорливая, а Люся вела себя как-то странно: она смущалась, краснела и не поднимала глаз на Ветрова.

Многие парни под градусом, выпили для храбрости, и потому разговаривают громко, хохочут во весь голос, никого не стесняясь.

Таран подошел к Жене Кучумовой, и та, видимо, побоялась отказать, вышла с ним на круг. Ветров снял полушубок, подхватил Люсю Иващенко и, кажется, не очень-то прислушиваясь к музыке, танцевал. Девушка прильнула к нему, и ее лицо выражало такую восторженную радость, что Валентина удивилась: не влюбилась ли хорошенькая Люся в молодого агронома?

— Давайте потанцуем, Аня, — пригласила она.

— Давайте, Валентина Петровна, — согласилась та.

— Иващенко часто танцует с Ветровым?

— Нет, только сегодня. Это я подстроила.

— Зачем?

— Аркадий Тихонович нравится Люсе, — шепотом призналась Аня.

«Это заметно, это очень заметно… А Ветрову нравится Лиля, классический треугольник», — грустно подумала Валентина и вслух сказала:

— Зачем вы, Аня, ходите сюда?

— На людей посмотреть, себя показать.

— Вам интересно?

— Нет. Но больше пойти некуда.

Да, да, больше пойти некуда. По субботам и воскресеньям старшеклассники могут ходить на танцы и кружиться до десяти вечера, только до десяти. Если кто задержится и об этом узнает Марфа Степановна (а она обязательно узнает!), будет нагоняй и ученику и классному руководителю. До десяти на танцах делай что угодно. По всей вероятности, вот на таких танцах школьники приучаются курить, поругиваться, с запретным любопытством посматривать на девушек. Словом, танцы превращаются в ту пресловутую «улицу», на которую потом так часто кивают: испортила-де человека, погубила.

А на школьных дверях по вечерам и в воскресенье висит замок…

На танцы пришел Саша Голованов — принаряженный, чисто выбритый, надушенный. К нему сразу подбежала Настенька, встала рядом — счастливая, тревожно-улыбчивая.

— Лиля, дай ключ от библиотеки, пойду одеваться, — попросила Валентина.

— Уже уходишь? — удивилась Лиля. Она хотела задержать подругу, но махнула рукой — бесполезно, не удержишь.

На лестничной площадке Валентину догнал Саша Голованов.

— Лучшие танцоры только прибыли, а вы уходите, — с сожалением сказал он.

— Пока лучшие собирались, плохим надоело.

— Оставайтесь, Валентина Петровна, потанцуем, — упрашивал парень.

— Знаете, Саша, откровенно скажу вам — такие танцы возмущают меня и бесят. Если и дальше так пойдет, здесь появятся всякие рок-н-ролы, буги-вуги и прочая дрянь.

— Мы не допустим такой пошлятины.

— Допустите. Если допускаете курение, плоские шуточки, хулиганство, почему не быть другому? Будет! А вы, добру и злу внимая равнодушно, проходите мимо. Где-то я читала, что танцы — это праздник души. А что делается у нас? Подойдет подвыпивший «кавалер», пыхнет в лицо табачным дымом и потащит, именно потащит на круг… Это грубо, дико. И никому дела нет, словно так и надо. Я проведу беседу в классе и категорически запрещу ребятам ходить сюда на танцы.

Саша Голованов переступал с ноги на ногу, подавленно молчал. Он и сам бывал редким гостем на танцах: не хотелось видеть того, что порой творилось в фойе. Но так уж издавна повелось, что танцы были чем-то вроде приманки для сельской молодежи. Если, например, должна была состояться какая-нибудь лекция или демонстрировался полезный сельскохозяйственный фильм, в извещениях об этом говорилось: «После — танцы». Ребятишки, а может быть, и взрослые, добавляли к этим словам: «До упаду». Часто рядом с «танцами» пестрело: «Работает буфет». К «буфету» никто и никаких слов не добавлял, всем ясно: там выпить можно и закусить…

— Хозяйничает на танцах Таран, свои порядки устанавливает, он — всему голова, — продолжала Валентина.

Еле переводя дыхание, к ним подбежала Настенька Зайкина.

— Вот где ты, Саша… А я тебя ищу. Идем.

— Погоди, — отмахнулся он. — Я сейчас вышвырну этого Тарана! — Саша Голованов застучал каблуками по ступенькам.

Валентина и Настенька остались вдвоем на узкой лестничной площадке.

— Отстань от него, Майорова, — грозно и в то же время умоляюще-беспомощно сказала Настенька. Ее серые влажные глаза смотрели враждебно, подкрашенные губы нервно подрагивали.

— Настенька, поверь, я не пристаю к нему.

— Врешь, врешь! — шепотом выкрикивала девушка. — Опозорю я тебя, Майорова. Слышишь? Опозорю. Отстань от него. Слышишь? Отстань.

Валентине было жалко Настеньку, и отвечала она ей правду — не пристает к парню, не нужен ей Саша Голованов. А самой было приятно вспоминать недавний разговор с Лилей, когда подруга сказала, что Саша любит, страдает… Тогда она рассердилась на Лилю, потом стала присматриваться к парню, прислушиваться к его словам. Иногда он прибегал к ней домой и просил: «Валентина Петровна, проверьте контрольные работы. Неудобно посылать в институт с грамматическими ошибками». Она с удовольствием проверяла и радовалась, не находя ошибок. Саша Голованов — парень скромный, простой, но вместе с тем он казался ей необыкновенным, не похожим на других. Валентина боялась признаться самой себе в том, что он понравился ей, боялась говорить о нем с Лилей, потому что догадливая Лиля по тону голоса, по блеску глаз может понять многое.

Порой Валентине хотелось, чтобы Игорь приехал в Михайловку и настойчиво приказал: «Собирайся!» Или сказал бы другое: «Остаюсь в Михайловке, Николай Сергеевич дает мне работу в школе…» И все было бы ясно, понятно… Саша Голованов пришел бы на свадьбу с Настенькой, и Настенька вот так не разговаривала бы с ней, и в школе Марфа Степановна относилась бы по-другому.

Был хмурый холодный вечер. На реке гулко постреливал от мороза лед.

Валентина ушла с танцев. Она шагала по кочковатой мерзлой дороге, еще не покрытой снегом, видела темные школьные окна, будто нарисованные дегтем на беловатых стенах. Вспомнилось, как обсуждали «Балладу о солдате». Ребята спорили, Федор Быстров чуть ли не разругался с Аней Пеговой, которая обвинила авторов фильма в том, что они мало показали героические подвиги. Федор Быстров горячо накинулся на девушку, убеждая, что она ничего не поняла, что фильм совсем не об этом. Валентине пришлось вмешиваться. Словом, интересное получилось обсуждение…

А разве нельзя проводить такие обсуждения чаще?

Валентине вспомнилось и другое: когда-то, еще студенткой, она бывала на практике в городской школе. Там каждый субботний вечер был заполнен чем-то интересным, волнующим. Ребята приглашали к себе в гости старых большевиков, Героев Советского Союза, писателей, артистов, художников… Да, но в Михайловке нет ни писателей, ни Героев Советского Союза, кого пригласишь? Но, черт возьми, в конце концов, в школе есть радиола, есть патефонные пластинки, можно попросить у директора денег и купить новые — Чайковского, Глинку, Прокофьева! Она как-то заходила домой к историку Назарову. Боже мой, сколько у него всяких репродукций картин, художественных альбомов, книг по искусству, и все это лежит без пользы. Правда, он приносит репродукции в класс как наглядные пособия, но можно уговорить Ивана Константиновича и устроить в школе выставку его богатства.

«Ну, размечталась, обуяла тебя маниловщина», — посмеялась над собой Валентина. Она вообще любила помечтать. Сейчас, например, она мечтала о том, чтобы уроки литературы стали праздником для школьников; она мечтала об уроках-концертах, на которых ребята учились бы слушать и понимать музыку, учились бы видеть красоту картин, красоту природы; она мечтала об уроках поэзии… Ведь как хорошо ребята в тот день слушали стихи! Даже Яков Турков, сперва скептически крививший губы, и тот под конец преобразился, стал сосредоточенным, глаза его потеплели. Она видела это и радовалась, чувствуя, что теперь Федор Быстров не скажет, будто современные поэты почти похожи друг на друга…

«Мы готовим не поэтические личности, а специалистов сельского хозяйства», — грубо прозвучал откуда-то из темноты голос Марфы Степановны.

«А не потому ли Таран куражится в Доме культуры? Не потому ли взрослые парни приходят на танцы под градусом, хохочут, хулиганят порой? — спрашивала Валентина Марфу Степановну. — Они — ваши бывшие ученики. Увидев двойку, вы кричите — педагогический брак! А мне кажется, что самый большой брак не двойка в классном журнале, а то, что бывший ученик стал таким, как Таран», — доказывала она завучу.

Можно было подумать, что учительская статья в областной газете — забыта. Прочли ее, поговорили, пошумели в учительской, на том и кончилось дело. Но сегодня в школу приехала секретарь райкома Черкашина.

— Здравствуйте, Нина Макаровна. Давненько, давненько не заглядывали вы в свою родную школу, — улыбаясь, говорила ей Марфа Степановна.

Лет восемь назад Черкашина окончила Михайловскую десятилетку, поступила в юридический институт, после института работала в зареченской прокуратуре, а не так давно избрана секретарем райкома. Всякий раз, когда она приезжала по делам в колхоз, непременно выкраивала минутку, чтобы заглянуть в школу. Ее радушно встречали здесь, старые учителя гордились своей бывшей воспитанницей. Марфа Степановна иногда посматривала на удачливую Черкашину и думала: «Повезло девке, в школе средненькой была, а поди ж ты, куда выбилась, какого мужа подцепила, ученого агронома-селекционера…»

— Давненько, давненько не заглядывала, — повторяла сейчас завуч.

— Вы правы, Марфа Степановна, долго не была я в школе. Как вы тут живете, как работаете? — спрашивала Черкашина.

— И работа наша, и жизнь наша — все на виду, Нина Макаровна.

В учительскую вошел Лопатин, бывший соученик Черкашиной.

— Кого я вижу! Здравствуй, Нина! Какими судьбами в такую рань! — восклицал он, тряся ее руку.

— Ты виноват, — с улыбкой ответила гостья. — Разразился статьей в газете. Тебе гонорар, а мне забот прибавилось.

— Пожалуй, не только я виноват, вот и еще виновница, может быть, самая главная. — Лопатин кивнул на Валентину.

— Товарищ Майорова? — Черкашина подошла к ней, протянула руку с длинными тонкими пальцами. — Здравствуйте, мы с вами еще не знакомы. — На Валентину дружелюбно и заинтересованно смотрели карие, какие-то теплые глаза. — Как работается, как чувствуете себя в Михайловке?

— Двойки заели. Вот и все самочувствие, — вздохнула Марфа Степановна.

— И много у вас двоек? — спрашивала у Валентины Черкашина.

Валентина застеснялась, опустила голову, промолчала, а вместо нее ответил Лопатин:

— Было много, теперь меньше станет. Правда, Валентина Петровна?

Марфа Степановна с тем же вздохом продолжала:

— Взяли обязательство работать по-новому, без второгодников, да, как видно, не всем это под силу…

Валентина понимала: завуч говорит о ней. Вообще за последнее время она стала замечать, что Марфа Степановна при каждом удобном случае старается уколоть ее двойками, напомнить о нарушении школьной программы. Любое даже самое маленькое происшествие в десятом классе не оставалось незамеченным. Вчера, например, Федор Быстров выпустил в классе где-то пойманную синицу. Когда пришла вторая смена, третьеклассники, конечно, сразу увидели птицу и давай гоняться за ней. Марфа Степановна тут как тут: «Кто принес птицу?» Ребятишки хором ответили: «Первая смена!» Марфа Степановна сразу вызвала в класс Валентину, с упреком говоря: «Валентина Петровна, опять ваши молодые люди мешают малышам. Птиц приносят, а там, глядишь, собак станут водить…» Пока она читала нотацию, синичка покачалась на электрической лампочке, потом перелетела на окно и выпорхнула в открытую форточку.

— И сколько же у вас двоек? — опять обратилась Черкашина к Валентине.

— Семь.

— Не семь, Валентина Петровна, а пять, пять, — недовольно уточнила Марфа Степановна.

«Уменьшилось по вашей милости», — хотела было сказать Валентина.

Пришел директор. Он был в валенках, в зимнем пальто с черным каракулевым воротником, в каракулевой шапке, из-под которой виднелись белые, как снег, волосы. Лицо у него раскраснелось от мороза.

— Ты, Нина, верна слову, — здороваясь, говорил он Черкашиной. — Я думал, приедешь к обеду, а ты утречком.

— Хорошие дела лучше начинать с утра.

— Верно. Заходи ко мне.

Они вдвоем сидели в директорском кабинете. В окно крался по-зимнему поздний серый рассвет. Под потолком чуть подмигивала неяркая электрическая лампочка. Круглая, обитая жестью печь струила тепло.

— Карасев говорил, будто статья будет обсуждаться на бюро райкома. Что-то долго собираетесь. В чем дело? — поинтересовался Николай Сергеевич.

Черкашина тихо ответила:

— Была такая мысль, но Иван Трифонович против. Он даже разгневался, когда прочел газету, к вам хотел приехать, чтобы сделать соответствующее внушение авторам.

— Понимаю, понимаю, — закивал седой головой директор. — В статье задет Подрезов, а Подрезов маяк, гордость района.

— В данном случае — маяк он или не маяк, не имеет значения, — возразила Черкашина. — Иван Трифонович прислал меня разобраться. Вместе с вами, конечно.

— Очень хорошо, как говорит Карасев. И разберешься и поможешь нам, — обрадовался директор.

Инструктор райкома партии Анатолий Викторович Борозда — свежий, подтянутый, весь как бы старательно выутюженный — появился в приемной Ковалева. Кивнув на обитую коричневым дерматином дверь, он спросил у секретарши:

— У себя?

— Иван Трифонович у Вотоловского, — ответила та. — Можете зайти, он сейчас вернется.

Борозда осторожно отворил дверь, шагнул в кабинет, прошелся по мягкой ковровой дорожке, прислушиваясь к скрипу своих новых бурок, обшитых желтым хромом.

В стекле книжного шкафа Борозда увидел свое отражение. Там, за книгами, стоял приземистый тридцатичетырехлетний мужчина в темном полувоенного покроя кителе с полоской подворотничка, что белой змейкой обвивала крепкую шею. Он кивнул своему двойнику, двойник тоже кивнул и скрылся, потому что Борозда прошел мимо книжного шкафа, оглядывая знакомый кабинет.

Этот кабинет видом своим не нравился ему — слишком он какой-то загроможденный, старомодный. Зачем, например, два книжных шкафа? Зачем столько стульев? К чему такой массивный письменный стол и эта смешная настольная лампа с неуклюжим абажуром? Можно было бы поубавить и число пшеничных да ржаных пучков из прошлого урожая…

«Секретарша сказала, что Иван Трифонович у Вотоловского. А кто такой Вотоловский? Заведующий отделом райкома… Не солидно для первого самому ходить по отделам, если можно и нужно вызывать кого надо сюда, в кабинет», — думал Борозда. Его так и подмывало сесть в кресло за секретарский стол… Впрочем, кресла как такового не было, вместо кресла стоял обыкновенный стул.

«Все надо бы поменять, обновить, осовременить».

— Вы уже здесь? — послышался голос Ковалева.

Борозда крутнулся на каблуках.

— Так точно. Доброе утро, Иван Трифонович. Разрешите доложить: вчера вечером звонили из редакции, спрашивали, почему мы до сих пор не прореагировали на учительское письмо в газете.

— Знаю, — хмуро ответил секретарь. — Мне тоже звонили. — И о чем думали михайловские учителя, когда в газету писали, и кто это у них там в застрельщики выбивается.

— Майорова, Иван Трифонович.

— Какая такая Майорова?

— Есть там новенькая учительница, шибко грамотная. Помните, я докладывал вам о боевом листке? Она разрисовала.

— Грамматические ошибочки? Помню. Видать, бойкая.

— Политически не твердо стоит на ногах.

Секретарь улыбнулся.

— Вы уж, Анатолий Викторович, и определили!

— Я подготовил проект ответа в редакцию.

— Так скоро? А я ведь послал туда Нину Макаровну.

— Вам и без того хорошо известно положение дел у Подрезова, — слащаво подсказал Борозда. — Разрешите напомнить, Иван Трифонович, — продолжал он, — Нина Макаровна сама когда-то окончила Михайловскую школу…

— Вы думаете, она не сможет быть объективной?

Борозде хотелось крикнуть: да, не сможет! И вообще, если бы можно было, он сказал бы Ковалеву: не того человека поставили на высокий секретарский пост, разве мало было других, более достойных кандидатур?

— Будет объективной, разберется, — уверенно ответил самому себе Ковалев. — Не станем торопиться отвечать редакции. Обсудим статью на бюро, тогда и ответим.

Валентине зябко. Накинув на плечи пуховый платок, она одиноко сидела за столом, проверяя тетради.

Тетради, тетради… Только учитель знает, что такое ученические тетради. Математик Надежда Алексеевна как-то в шутку подсчитала, что за время работы в Михайловке она перетаскала домой около трех тонн тетрадей. Три тонны! Большущая-пребольшущая гора — даже трудно себе представить. А ведь это тысячи страниц, исписанных детскими руками, проверенных учительскими глазами. На днях, перевязывая шпагатом внушительную стопу тетрадей, чтобы унести их домой, Василий Васильевич со вздохом заметил:

— И никак нельзя механизировать эту кропотливую работу — проверку тетрадей.

— По-моему, можно, — возразил Назаров. — Наверное, все-таки придумают машину — заложишь тетрадь, нажмешь кнопку, секунда — и готово: подчеркнуты красными чернилами ошибки, выставлена беспристрастная оценка…

— В век электроники и кибернетики это возможно, — согласился Борисов.

— В институте на одной научной конференции говорили о школьных лаборантах, которые могли бы тетради проверять вместо учителя, — вставила Валентина.

— Лаборанты? Для проверки тетрадей? — удивился Борисов. — Что-то небывалое… Но если хорошенько подумать…

— Что, Василий Васильевич, думать, — вздохнула Надежда Алексеевна. — Разве можно доверить постороннему? Тут за каждой тетрадочкой Ваня или Таня стоят.

— В институте нечего делать, вот и выдумывают, — усмехнулась Подрезова.

— А штат? — вмешалась практичная Каваргина. — Кто денежки платить будет?

— Но ведь нам за проверку тетрадей платят, — ответил ей Борисов и повернулся к Валентине, заинтересованно попросил: — Вы поподробней расскажите.

Валентина отвечала:

— В основном делался упор на то, что учитель будет иметь больше времени и возможностей анализировать ошибки…

— Легкой жизни захотели! — не выдержала завуч. — Строят всякие прожекты! Вы, товарищ Майорова, больше о делах думайте, фантазировать будете в дни летних каникул. Там никто не запретит.

— Между прочим, глубокоуважаемая Марфа Степановна, и здесь не следовало бы запрещать фантазировать, ибо лежачий камень мхом обрастает, а нам обрастать не велено, противопоказано, если угодно знать, — колко проговорил Назаров.

— Иван Константинович! — всплеснула руками завуч. — Вы-то понимаете разницу между делом и пустословием.

Историк Назаров не обратил внимания на эту реплику, он расхаживал по учительской, как бы думая вслух:

— А ведь расшевелила, а? У меня тетрадей почти нет, о других думаю, о тех, кто обременен ими… Надежда Алексеевна, вам доводилось бывать на приемах у врача? Несомненно доводилось! Приходите. Расспросит он, осмотрит, потом скажет: сдайте, пожалуйста, на анализ то-то и то-то. Сам врач анализы не делает. Этим занимаются лаборанты. И он верит им! У нас ошибочки в тетрадях, там же дело посерьезней — здоровье человека на карте… Вот и давайте, Надежда Алексеевна, прикинем: окажись ваши тетрадочки проверенными кем-то, ошибки в задачках подчеркнуты, и вам оставалось бы поразмыслить над ошибками, помозговать, как и чем помочь Ване или Тане. А то ведь вам хорошенько и подумать-то некогда!

— Иван Константинович, вы так правильно говорите, будто сами были на научной конференции, — удивленно заметила Валентина.

Назаров улыбнулся.

— Нет, Валентина Петровна, не был на конференции. Но в подобном разговоре однажды принимал участие и, вроде Надежды Алексеевны, возражал тогда — нельзя, мол, передоверять проверку… Теперь же мне кажется: перспективное дело эти школьные лаборанты, — заключил он.

— И я такого же мнения, — поддержал историка Борисов. — А пока нужны учительские руки, глаза, а главное — учительское время, которого у нас так мало.

Да, Василий Васильевич прав: времени мало, очень мало. Валентина с грустью взглянула на этажерку, где лежали недочитанные и еще неначатые интересные книги, принесенные Лилей. Не успела прочесть, и все из-за тетрадей, из-за того, что нужно каждый день готовиться к завтрашним урокам, думать о неуспевающих… Ох, эти неуспевающие! Из-за них ей сперва попало на педсовете, потом на профсоюзном собрании, потом на комсомольском… Да, да, на комсомольском тоже попало. Выступила Настенька Зайкина и с горячностью сказала, что есть комсомольцы, которые не выполняют своего долга, своих обязательств, дают брак. Валентина, конечно, думала, что Настенька говорит о механизаторах, доярках, телятницах, но та вдруг заявила: «Возьмем, к примеру, комсомолку Майорову. У нее в школе самые низкие показатели»!

Что ж, правильно — самые низкие. Значит, нужно думать, как подтянуть неуспевающих… Но вот беда: сами неуспевающие, по ее наблюдениям, не очень-то опечалены двойками. Двойки в первой четверти их, видимо, тревожили мало: впереди еще три четверти, можно догнать, наверстать… Чудаки!

Тетради, подготовка к урокам, школьная стенная газета, колхозная световая «Соломотряс», — все требовало времени. А откуда брать его?

«Я пока одна, каково же другим учительницам, у которых семьи, дети?» — думала Валентина.

— Тук-тук, терем-теремок, а кто в тереме живет? Можно зайти?

В избу ввалились Борисовы — Василий Васильевич и Анна Александровна, — шумные, веселые, пахнущие морозом.

— Валентина Петровна, пляшите! — с порога крикнул Василий Васильевич.

— Не вижу причины…

— Есть причина! Победа за нами, слышите? За нами! — воскликнул он. — Только что мы вернулись из райкома. Серьезный разговор был на бюро о нашей статье в областной газете. Подрезову чуть было не вкатили выговор. Еле-еле отстоял Иван Трифонович. Словом, решение такое: в колхозных мастерских, на фермах, а также в поле создавать оптимальные условия для обучения ребят сельским профессиям. О чем и вещали мы на всю область!

— А теперь, победители, отпразднуем победу походом в кино, — предложила Анна Александровна. — Собирайся, Валечка, мы специально пришли за тобой.

Декабрь выдался малоснежным, холодным. Непрестанно дули порывистые восточные ветры, разгоняя вороха снеговых туч. Как броней, крепким льдом сковало речку. Рыжие горы за селом стояли неприветливо-грустные, голые, и на них с обидой и тоской посматривала детвора: давно приготовлены лыжи, а горы без снега.

Кончалась вторая четверть. В эти дни директор и завуч снова теребили учителей из-за оценок. Марфа Степановна придирчиво заглядывала в классные журналы, морщилась, как от боли, если видела неприятную двойку. Двоек боялись, из-за них спорили, поругивались.

У Валентины в шестом классе контрольный диктант. Она четко произносила текст и взглядом как бы уговаривала каждого ученика: миленький, ну пиши хорошо, не делай ошибок, ставь, где положено, запятые, не подводи свою учительницу, ведь она так старается, ведь ее опять будут бранить, если ты-плохо напишешь…

Нетерпеливо собрав тетради, Валентина отправилась в учительскую. Села за стол, пододвинула поближе флакончик с красными чернилами, втайне мечтая, чтобы красные чернила не понадобились. Взяла, как неизвестность, первую тетрадь. Что в ней? Приятная учительская радость или огорчение?

Шестиклассники-умницы, будто подслушав ее уговоры, хорошо написали диктант. «Молодцы, спасибо», — в мыслях благодарила их учительница, с удовольствием ставя 5, 4 даже 3. Она не думала прежде, что будет так радостно выводить обычные цифры. И все-таки двойки были…

Валентина держала в руках тетрадь Тамары Кучумовой. Тамара — смышленая, мечтательная девочка, любительница декламировать на вечерах самодеятельности смешные басни, самая активная и аккуратная читательница у Лили. И вдруг перед «что» не поставила запятую, в слове «залежь» пропустила мягкий знак, перепутала частицы «не» и «ни», забыла правило, когда пишется в приставках «с» вместо «з» — и двойка, опять двойка.

«Ах, Тамара, Тамара, почему ты такая невнимательная», — сокрушалась Валентина. Она огляделась по сторонам — в учительской ни души, из директорского кабинета доносились голоса Лопатина и Николая Сергеевича. А что, если взять обыкновенные чернила да поставить в диктанте Тамары запятую перед «что», к слову «залежь» прибавить мягкий знак, переправить одно «не» на «ни», и вот тебе тройка, и никто не узнает… Марфа Степановна не станет говорить о педагогическом браке, директор, должно быть, похвалит за видимые успехи, не будет горестно вздыхать колхозница Софья Тихоновна Кучумова, мать шестиклассницы, В прошлый раз Софья Тихоновна, встретив на улице Валентину, жаловалась: «Вот беда-то с Тамарочкой… Две дочери у меня растут, Женя отличница, а у Тамарочки двойка…» Мать, наверное, порадовалась бы… Но вдруг Валентине припомнился Никифор Герасимович Вершинин, который приходил к ней с тетрадями внука и сурово отчитал за незаслуженную тройку…

«Нет, — решительно отшатнулась Валентина. Она даже взглянула на дверь директорского кабинета — не подслушана ли там ее мысль о нечестной тройке. — Пусть будет двойка. Нужно еще позаниматься с Тамарой, — рассудила учительница. — И нужно побранить как следует десятиклассницу Женю Кучумову — что же ты, сама отличница, а младшей сестренке не помогаешь…»

Вечером в Доме культуры перед киносеансом показывали очередной номер световой газеты «Соломотряс». На экране появлялись карикатуры с хлесткими подписями на дебоширов, лентяев, попало работникам птицефермы за разбазаривание кормов. В зале хохотали, аплодировали, слышались возгласы: «Правильно! Так и надо! Потрясти!» А как только на экране появился портрет этакого разухабистого парня с бутылкой в кармане, зрители сразу узнали — Таран!

Смеясь, михайловцы читали подпись под карикатурой, и вдруг где-то сзади сильный девичий голос пропел эти стихи как частушку. Зал задрожал от взрыва хохота. Потом частушка пошла гулять по селу.

— Смотрите, ваши стихи становятся популярными, — говорил Валентине Саша Голованов, радуясь, что световая газета нравилась людям, о ней помнили, ее ждали, ею начинали уже попугивать: смотри, мол, попадешь в «Соломотряс», там тебя протрясут…

Таран был возмущен карикатурой и стихами, он грозил:

— Попадется мне эта Майорова…

И вот сегодня, изрядно подвыпив, он решил поговорить с учительницей.

Ничего не подозревая, Валентина шла с Игорем на «школьную субботу». Директор согласился, что по субботним и воскресным вечерам вешать на двери замок не обязательно, пусть ребята веселятся в школе, это, пожалуй, лучше, чем в Доме культуры среди взрослых… Марфа Степановна отнеслась к такому новшеству с холодком, она только предупредила, что уборщицам работы прибавится, что по закону им тоже выходные дни положены.

— Ребята сами убирать будут, — успокоил завуча Николай Сергеевич.

Уже первая «школьная суббота» показала, что ученики довольны, в прошлый раз, например, даже не хотели расходиться… На сегодня у Валентины обширная программа — Лиля привезла пластинки с записями живых голосов Толстого, Горького, Маяковского, Есенина. Это же целый клад! Будут, конечно, игры, танцы, викторины, почта… Только вот противный учитель пения Садков опять уехал куда-то в соседнее село на свадьбу…

«Ничего, обойдемся без Садкова, обещал прийти историк Назаров, он тоже немного играет на баяне», — думала Валентина.

По дороге Игорь мечтательно говорил о близких зимних каникулах, о том, что в первый же день умчится в город, чтобы хоть одним глазком взглянуть на настоящую жизнь и снова почувствовать себя в лоне современной цивилизации. Валентина оскорбленно вспыхнула:

— По-твоему выходит, что мы здесь живем в условиях первобытной дикости?

— Валечка, я тебя уже давно просил — не произноси ты громких фраз, — поморщился Игорь.

— А чем они хуже пошлых, которые изрекаешь ты? Да уж лучше произносить громкие!

— По крайней мере я говорю искренне, а ты лицемеришь, потому что сама знаешь — в городе люди живут духовно богаче, полнее, там для этого созданы условия.

— Чепуха! — упрямо возразила она. — Можно жить под боком у Большого театра и оставаться беспросветным обывателем.

Они подошли к школе. У крыльца в свете висевшей на фронтоне электрической лампочки Валентина увидела Тарана.

— Ну, сочинительница, давай поговорим, побеседуем, — с угрозой сказал он.

— Отложим беседу на другой раз, когда протрезвитесь. — Валентина шагнула на крыльцо, но Таран преградил ей дорогу.

— А я сейчас желаю знать, зачем всякие оскорбительные стишки пишешь. Вот и ответь мне…

— Уйдите, я с вами разговаривать не желаю.

— А я заставлю разговаривать, не таких заставлял!

Валентина взглянула на Игоря, тот испуганно пятился, озираясь по сторонам, будто искал, куда можно убежать.

— Я и кавалера твоего не боюсь! Ты мне ответь, будешь еще писать? — Пьяные, налитые кровью глаза Тарана были страшны, и Валентину на какое-то мгновение охватил ужас. Она понимала, что дебоширу ничего не стоит ударить, а потом судись, жалуйся…

— Отвечай! — Таран столкнул ее со ступеньки, но в это время у него за спиной появился вышедший из школы Дмитрий Вершинин.

— Ты чего разоряешься? — спросил он.

— А тебе что нужно, сосунок? Проваливай, — отмахнулся Таран.

Дмитрий взял его под руку.

— Сойдем, Серега, с крылечка.

Крича и ругаясь, Таран силился вырваться.

— Сойдем, не бойся, — с нарочитой вежливостью приглашал Дмитрий.

Таран вырвался и опять к Валентине.

— Я тебя проучу, сочинительница…

Дмитрий оттолкнул дебошира, тот упал, вопя:

— Ах, ты так! Ну погоди! — Таран кинулся на Вершинина, тот рывком выбросил руку вперед, и хулиган снова шмякнулся наземь.

— Ты так… Ты так… Погоди, рассчитаемся, — бормотал Таран, отплевываясь.

— Вставай, иди своей дорогой и не вздумай сюда возвращаться, — предупредил Дмитрий Вершинин.

Таран поднялся и, ругаясь, поплелся прочь в темноту.

— Извините, Валентина Петровна, что так получилось, — смущенно сказал ученик.

— Спасибо, Дмитрий, — поблагодарила Валентина, с огорчением думая: «Нехорошо, скверно получилось».

На крыльцо выскочили Быстров и Зюзин.

— Что случилось, Митя? — спросили они.

— Все в порядке. Идемте.

К Валентине подошел Игорь.

— Вот тебе и культура села, — возмущенно говорил он. — К учительнице пристает пьяный, оскорбляет, лезет в драку… Все это достойно пера Глеба Успенского…

Валентина перебила его:

— Тебе пора домой, — сдержанно сказала она, а ей хотелось кричать в лицо обидное, злое — трус, трус.

— Но я хочу пойти с тобой на субботний школьный вечер, перенять опыт…

— Уходи, Игорь!

Он удивленно пожимал плечами.

— Меня упрекала в том, что я стал каким-то другим, но вижу — больше изменилась ты, раздражительной стала, несговорчивой.

— Ты прав: мы оба изменились, мы уже не те, какими были в институте. До свиданья.

Шел снег. Непроглядно густой и крупный, он по-хозяйски уверенно ложился на белую кочковатую землю, на белые крыши, задерживался на проводах, в цепких ветвях деревьев (провода от этого казались длинными развешанными от столба к столбу нитями жемчуга, а деревья напоминали весенние сады в час буйного цветения). Было тихо кругом, так тихо, что Валентине казалось, будто она отчетливо слышит шорох падающих снежинок.

Потом откуда-то из-за реки налетел порывистый разбойный ветер. Он как бы до поры до времени прятался где-то там, за горой, высматривая и ожидая, пока все поглубже оденется в серебристый пух, и начал хозяйничать по-своему: оголял крыши, провода, деревья, ошалело носился вдоль улицы, гнал перед собою белые зыбкие волны, трамбовал их в сугробы, как будто расставлял свои надежные ловушки для других снегопадов.

Вьюга… Надрывно стонал, посвистывал проводами одичалый ветер, швырял в окно сыпучую, как сухой песок, снежную порошу, чем-то стучал по крыше.

К утру, будто израсходовав силы, ветер угомонился, он теперь неторопливо гнал вдоль улицы поземку, заглядывал во дворы и переулки, словно хотел полюбоваться своей работой и кое-что еще подправить, чтобы воздвигнутые им белые причудливые изваяния были красивы и прочны.

Утром Валентина и Лиля долго хохотали, не в силах отворить дверь, припертую сугробом.

— Ох, Валечка, придется нам кричать «караул», пусть люди выручают, иначе нам до весны не выбраться отсюда, — балагурила Лиля.

— Выберемся! Давай еще поднажмем немножко!

Дверь приотворилась, Валентина вылезла, попросила лопату и стала отгребать снег от дверей.

Как преобразилась за ночь Михайловка! Все вокруг было белое, чистое, праздничное. Синевато-белыми стояли за речкой горы, только чернела полоска недалекого леса, будто четко нарисованная тушью.

У соседей Вершининых кудельками клубился над трубой сизоватый дымок. Со двора доносился голос Никифора Герасимовича:

— Эк насыпало, эк понавалило…

— Ну вот, и выбрались из плена, — говорила довольная Лиля, когда дверь беспрепятственно распахнулась. — Придется нам потрудиться, дорожку расчистить.

— Потрудимся. У меня — свободный день.

Сперва они работали вдвоем, потом Лиля ушла в библиотеку, оставив подругу одну.

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Несу я вам письма да телеграммы, — веселым певучим голосом сказала подошедшая тетя Лена. Отработалась она на ферме дояркой и стала теперь сельским почтальоном. — Вот получите! — Тетя Лена достала из пузатой кирзовой сумки телеграммы, письма, открытки, и ее светлые, по-молодому сияющие глаза как бы говорили: я несу вам весточку, и хочется, чтобы она была радостной…

Конечно, не всегда письма были радостными. Жизнь шла своим чередом, и где-то вдалеке от Михайловки хворали, умирали родственники, где-то вдалеке от Михайловки были счастливые и несчастливые, удачники и неудачники.

Воткнув лопату в снег, Валентина взяла письма, телеграммы, открытки, поблагодарила тетю Лену и побежала в избу читать. Писем, телеграмм, открыток было много — это друзья поздравляли ее с наступающим Новым годом. Ничего не было только из родного детского дома. Оно и понятно: там ждут ее. Она уже давно сообщила Зое Александровне, что на Новый год приедет в гости. Но все расстроила Марфа Степановна. Когда Валентина стала отпрашиваться у директора, завуч хмуро сказала:

— Дело ваше, Николай Сергеевич, можете отпускать, вы — хозяин. А по-моему, Валентине Петровне полезней побывать на районном семинаре учителей-словесников, чем зря транжирить время…

Марфа Степановна вообще умела портить настроение!.. Вот и ей испортила, отбила охоту отпрашиваться, хотя Николай Сергеевич, наверное, разрешил бы съездить… Ладно, встретим Новый год в Михайловке! Вчера Валентина отослала в детский дом большую поздравительную телеграмму, скоро придет ответная, потом Зоя Александровна пожурит ее немножко за то, что не приехала…

Сегодня пришло письмо от Зины Солнышко — четыре тетрадных страницы в клеточку, исписанных ее мелким неразборчивым почерком. Валентина, конечно, догадывалась, что все эти листки посвящены Виктору Марченко… Так оно и вышло. Зина писала, что у Виктора отличные результаты в первой четверти, что он организовал математический кружок и отыскал одного ученика с выдающимися математическими способностями (она так и написала — выдающимися) и хочет связаться с известным сибирским академиком, чтобы направить парня к ним в школу-интернат.

«Виктор сам талантлив и ищет талантливых», — подумала Валентина.

— Умница, умница, — вслух проговорила Валентина, радуясь, что подруга студенческих дней нашла свое счастье. Виктор Марченко — хороший, добрый парень, мужем он будет примерным… И сразу подумала о себе, об Игоре. Вспомнила, что в институте когда-то их называли оформившейся парой… Зина даже завидовала, что они — «оформившаяся пара» — едут на работу вместе. Их направили в разные села. Ну и что же? Виктор и Зина тоже в разных городах, разве расстояние от села до села в 10—12 километров такой большой путь? Но что-то не клеилось у них… Иногда Валентина укоряла себя, что хочет видеть в Игоре что-то необыкновенное… А если он самый обыкновенный, если он, как многие, разве это такая уж страшная беда? И разве ты стала бы уважать его больше, если бы он полез тогда в драку с Тараном? Хвалит город? Ну и что же? Ведь это правда — в городе лучше, там театры, телевидение, круглосуточный свет, с продуктами в магазинах лучше, школы не чета сельским… Все это хорошо тебе известно. Почему же ты всегда возмущалась, если он говорил правду? Значит, есть что-то другое, еще неуловимое, необъяснимое, но есть. Она вдруг перестала скучать без него, перестала ждать его приезда…

«Сама ты во всем запуталась, Валя-Валентина», — с упреком подумала она и снова уткнулась в письмо подруги.

Валентина писала ответ Зине — тоже длинный, подробный. Она так увлеклась разговором с подругой студенческих дней, что не заметила, как за окном угас короткий зимний день, последний день старого года.

Пришла Лиля. Наскоро поужинав, она стала прихорашиваться перед зеркалом. Тыча в лицо пуховкой с пудрой, удивленно спрашивала:

— А ты чего сидишь? А ты почему не штукатуришь свое цыганское личико?

— Я никуда не пойду сегодня.

— Ка-а-ак не пойдешь? — ошеломленно протянула Лиля.

— Вот так и не пойду.

Лиля разозлилась. Она ткнула пуховку в пудреницу, села на свою постель.

— Ну, знаешь, это уже хамство называется. Тебя приглашают, тебе будут рады, а ты ломаешься, как кисейная барышня, — с осуждением говорила она. — Ждешь поклонов? Реверансов?

— Ничего я не жду, — отмахнулась Валентина. Ей и в самом деле не хотелось идти в компанию Саши Голованова. Она знала, что там будет и Настенька Зайкина. Зачем ей лишние разговоры, лишние неприятности. Марфа Степановна и без того косо на нее посматривает. А разве она, Валентина, виновата?

— Ну хорошо. Давай спокойно обсудим, взвесим все «за» и «против».

— И обсуждать не будем, и взвешивать нечего, — отказалась Валентина.

Лиля вскочила с постели, подбежала к ней.

— Не дури, Валечка, — уговаривающе-ласковым голоском продолжала она. — Нехорошо обижать друзей, а мы все — я, Ветров, Голованов — твои друзья, настоящие друзья. Никто из нас не виноват, что тебя не отпустили на праздник домой. Саша Голованов очень огорчен этим. Он собирался отвезти тебя на станцию и отвез бы… В новогодний вечер нельзя быть одной, иначе весь год будешь одна. А нам не хочется, мы все любим тебя. — Лиля обняла ее, поцеловала в щеку. — Ты же знаешь, Саша Голованов…

Валентина вырвалась из объятий, перебила:

— Да причем здесь Голованов? Не пойду, и все! И давай не возвращаться к этому, и не уговаривай!

— Боже мой, ну какая ты упрямая, — покачала головой Лиля. Она подошла к ней, положила руки на плечи, спросила: — Что с тобой, подружка?

— Ничего, Лиля.

— Но я-то вижу — грустишь, печалишься о чем-то. А тебе радоваться нужно — двоек меньше, с ребятами подружилась, полюбили тебя в Михайловке, даже сам Подрезов хвалит. Чего тебе еще не хватает?

— Не знаю, Лиля, не знаю. Так хотелось быть сейчас у Зои Александровны, она мне как мать… Думала, что Игорь приедет, а он опять укатил в город.

— Если он еще появится у нас, я ему все выскажу. Да, да, все. Нельзя же быть таким эгоистом. Как только праздник — удирает. И чем он привлек тебя? Не понимаю. Ты все-таки одевайся. Идем со мной…

— Нет, нет, Лиля, не упрашивай. Зачем лишние разговоры. Не хочу, чтобы из-за меня был испорчен праздник у Настеньки.

…И все-таки скучно сидеть дома одной в праздничный вечер. Валентина даже посетовала, что нет у нее ученических тетрадей, тех тетрадей, которые всю четверть не давали ей покоя, отбирая уйму времени. Все они проверены, розданы и воротятся к ней только после зимних каникул с новыми сочинениями, диктантами и — ох, может, с новыми ошибками.

Нет тетрадей, но есть книги — вон полная этажерка. Ты жаловалась: нет времени, теперь читай в свое удовольствие хоть до рассвета, и завтра читай, и послезавтра, потом поедешь в Заречное на семинар словесников. До семинара далеко — целых четыре дня. Читай!

По радио передавали новогодний концерт. Далеко-далеко за горами и снегами, за лесами и полями, в Москве, в Кремлевском театре играли, пели знаменитые артисты, а она в занесенной снегом Михайловке сидит в избенке и слушает:

Валентина любила, приглушив репродуктор, сидеть за столом и работать под музыку. Тихо-тихо поет скрипка, вздыхает баян, звучит слаженно, как один голос, большой оркестр, затянут певуньи-девушки из народного хора полюбившуюся песню. В такие минуты ей казалось, будто и скрипки, и баяны, и девушки играли и пели для нее, склоненной над столом сельской учительницы. Вот и сейчас Москва пела для нее…

Валентина достала альбом и на первой странице увидела маму.

— С наступающим Новым годом, дорогая, милая мамочка! — вслух сказала она, и почудилось, будто откуда-то из далека-далека донесся материнский голос: «Поздравляю и тебя, доченька, с Новым годом…»

За окном заскрипели шаги, и в следующую минуту избенка наполнилась девичьими голосами и смехом. К учительнице прибежали розовые от мороза веселые десятиклассницы.

— С Новым годом, Валентина Петровна!

— С новым счастьем! — наперебой восклицали они.

— Поздравляю и вас со всем, со всем новым.

— Закройте глаза, Валентина Петровна, — попросила Аня Пегова.

— Зачем?

— Закройте, Валентина Петровна, — стали упрашивать девушки, загадочно переглядываясь.

— Хорошо, закрываю.

— И отвернитесь. И не подглядывайте, Валентина Петровна.

Валентина исполнила их просьбу. Она услышала, как на столе что-то зашуршало, потом щелкнул выключатель — девушки потушили свет.

— Можно смотреть, Валентина Петровна, — разрешили ей.

Она увидела оригинальную настольную лампу. С массивной металлической подставки косо вверх поднималась космическая ракета. В голове ракеты ярко горела электрическая лампочка.

— Какая прелесть! — восхитилась Валентина.

— Это вам новогодний подарок от невозможного десятого класса.

— Учтите, Валентина Петровна, подарок с секретом. Если нажмете эту пластинку — на космодроме открывается чернильница, а чернила в ней волшебные, ими можно писать только две цифры — 4 и 5, — серьезным тоном ученого пояснила Аня Пегова.

— Ой, выдумщицы, — рассмеялась Валентина. — Спасибо, спасибо, девчата, — растроганно благодарила она.

— Лампу делали не девчата, а ребята — наши механизаторы.

— Почему же они не пришли сами?

— Мы их не взяли, потому что идея этого подарка была наша, а главное все-таки идея, — отвечали девушки.

— И девчатам, и ребятам — всем, всем спасибо, — говорила она, любуясь подарком.

— А теперь, Валентина Петровна, идемте с нами в Дом культуры.

В самом деле, с какой стати она должна сидеть дома?

— Хорошо, приду.

— Мы вас будем ждать! — уже с порога крикнула Аня Пегова.

Валентина стала одеваться (к Новому году гардероб ее пополнился еще одним платьем. Богатеем!). Причесывалась, пудрилась, хотела даже подкрасить губы. Подержала в руках Лилину помаду и положила обратно в ящик тумбочки. Нет, никогда она губы не красила. Зина Солнышко, бывало, посмеивалась: «Знаю, почему ты отвергаешь краску! Чтобы незаметны были поцелуи! Ты — хитренькая!» — «А ты не красишь по какой причине?» — хохотала Валентина. «Я… У меня дело другое. Всех, кто красится, Виктор называет клоунами…»

И все-таки пойти в Дом культуры ей не удалось: неожиданно ввалилась шумная Анна Александровна Борисова.

— Ты уже одета? Вот умница! Ну-ка дай-ка я тебя огляну. Хороша! Все кавалеры нынче будут твои. Идем скорей!

— Куда?

— Конечно же, к нам. Тебя Василий Васильевич приглашал? Приглашал. Поторопись, Валечка.

— Нет, нет, Анна Александровна, я уже дала согласие.

— Знаю. Я уже извинилась за тебя перед девчатами. И не возражай, Валечка, я получила строжайший приказ привести тебя. Идем пораньше, поможешь мне стол накрывать.

— Нет, Анна Александровна.

— Ах так? Да я же от тебя не отстану, ты знаешь мой характер!..

Валентина беспомощно опустилась на табуретку. Ну что поделаешь с этой Анной Александровной!

К Борисовым приходили гости. Первым явился историк Назаров с женой — пожилой тихой женщиной, смущенно улыбавшейся, неловко чувствовавшей себя в гостях. Потом пришли Лопатины — Михаил Корнеевич и его молодая супруга Дуся-птичница, по-девичьи озорная, востроглазая, она увлечена колхозным хором и слывет в нем всеми признанной солисткой. А вот и Раков пожаловал в сопровождении своей половины — Валерии Анатольевны Каваргиной. Валентина всегда со смешинкой посматривала на эту пару. Рядом с высокой плоскогрудой супругой щупленький Кузьма Фокич казался еще ниже ростом и пепельным ежиком волос едва доставал до ее подбородка.

— Валентина Петровна, да неужели своими руками сшили этакую прелесть? — спрашивала Каваргина, оглядывая наряд Валентины. Сама Валерия Анатольевна была одета в пестрое платье с воланами, складками, сборками, чтобы выглядеть пополнее, скрасить огорчительный недостаток — костлявую худобу. Тонкие, как два вытянутых червяка, губы густо были накрашены и тоже с надеждой, что они будут выглядеть пополней. Вообще Каваргина следила за собой.

Появилась Марфа Степановна в бордовом платье с белой брошью. Увидев здесь Валентину, она так и засияла, засветилась вся, будто эта молоденькая учительница была и в самом деле ее единственной радостью на свете…

— С наступающим вас, Валентина Петровна, — ласково проговорила она, целуя в щеку. — Вы цветете, Валентина Петровна… Ах, где мои двадцать два года!

Марфа Степановна и в своем возрасте была дамой привлекательной, особенно сейчас, когда сбросила с лица начальственную озабоченность, учительскую строгость.

— Наверное, сердитесь на меня, что не отпустили вас? Ох, Валентина Петровна, я уж и сама потом горевала, да поздно было… Вы уж не гневайтесь, милая, во всем виноваты наши нервы…

«Отчего это она со мной так ласкова?» — недоумевала Валентина. Все объяснила Анна Александровна, шепнув ей на ушко:

— Завуч мелким бисером рассыпается. А знаешь почему? Она рада, что ты не в компании Саши Голованова… Дрожит за свою Настеньку.

За столом Валентина сидела рядом с директором. Он ухаживал за ней, подкладывал в тарелку закуски, наливал в рюмку вино. Чуть захмелев, Николай Сергеевич признался:

— Трудно поверить, Валентина Петровна, но вы мне всегда напоминаете одного человека…

Валентина взглянула на его жену, Марию Михайловну, — серьезную, задумчивую женщину с обветренным лицом работящей крестьянки — и засмеялась.

— Николай Сергеевич, вы говорите об этом второй или третий раз.

— Да? Извините, извините, Валентина Петровна. Бывает у человека идэ фикс, как говорят французы, навязчивая мысль… Так и у меня.

— Чей же образ всплывает при взгляде на меня? — игриво поинтересовалась Валентина, совершенно уверенная в том, что он шутит.

Нет, Николай Сергеевич не шутил. Эта молоденькая, похожая на цыганочку учительница напоминала ему Галю, первую жену.

В Михайловке редко кто знал историю Николая Сергеевича Зорича. Знала жена, знали Борисовы и Назаровы, знали в райкоме.

Собственно говоря, ничего особенного в той истории не было — учился в педагогическом институте, перед войной немного работал учителем истории, много воевал. После войны — опять работа и безуспешные поиски потерявшейся дочери…

На днях он получил из архива коротенькое, как декабрьский день, и такое же холодное письмо на форменном бланке. Николай Сергеевич прочел машинописный листок, горестно вздохнул и аккуратно вложил в конверт. Много таких конвертов скопилось в ящике стола. Письма были из Москвы, Киева, из редакций газет, министерств, и ни одно из них не принесло ему доброй весточки. Все инстанции в один голос твердили: им неизвестна судьба Варвары Николаевны Зорич, его Вареньки. Среди горьких ответов было и такое письмо от первой жены, Вариной мамы:

Мария Михайловна часто говорила:

— Если бы живой была, уже нашлась бы, разыскала кого-нибудь из вас — тебя или мать.

— Варенька жива, жива, — убежденно возражал жене Николай Сергеевич. — Это почти необъяснимо, но я чувствую — жива. Она иногда снится мне маленькой-маленькой…

— Вот видишь, снится маленькой, а она сейчас была бы невестой, и возможно, ты стал бы уже дедушкой…

В доме Николая Сергеевича часто говорили о Вареньке, она была как бы незримым членом семьи. Отмечали ее день рождения — 6 марта — и сыну Мише говорили, что есть у него сестричка. Миша просил показать, какая она. Показать ему сестричку не могли, не было даже фотографии Вареньки.

Иногда, если муж Опять заговаривал о дочери или был расстроен очередным неутешительным ответом на запрос, Мария Михайловна сочувственно вздыхала:

— Эх, Коля, Коля, мертвые не возвращаются. Была война, жуткая война.

— Мне ли не знать, что такое война. Я вон в каких перепалках бывал, а жив остался. Почему же Варенька не могла уцелеть?

В институте когда-то вместе с Николаем Зоричем училась Галя Кузьмина — черноглазая, чернобровая девушка. Однажды на лекции Зорич и Галя сидели рядом. Она была почему-то грустной, ничего не записывала и лектора, кажется, не слушала. Он шепотом спросил:

— Чем, Галочка, объяснить твою грусть?

Девушка написала четверостишие, протянула блокнот соседу. Он прочел:

Ответ возмутил Зорича, и он тут же написал ей строки Маяковского:

Стихотворная перепалка затянулась. Зорич и Галя уже не слышали голоса лектора. Каждый старался выудить из памяти хлесткие, подходящие именно для данного спора стихи.

После лекции вместе вышли на улицу. Стоял хмурый осенний день. Над городом угрюмо ползли грязные тучи. Накрапывал дождь. Тонко и тоскливо посвистывали от ветра голые ветки каштанов. К ногам прилипала мокрая опавшая листва. Но студенты не обращали внимания на погоду, они спорили о смысле жизни, назначении человека.

Спор закончился походом в кино на «Веселых ребят».

В тот раз Николай Зорич поздно вернулся в общежитие.

На следующий день Галя в институт не пришла. Зорич всполошился и сразу после лекций помчался к ней домой. Оказалось, Галя прихворнула немножко.

Месяца через полтора он принес в кладовую свою студенческую постель. Она ему теперь не нужна: он переходит жить в дом к молодой жене…

Свадьба была многолюдная, шумная. Родители Гали — люди с достатком, отец служил в какой-то снабженческой конторе, мать хозяйничала дома. На свадебное пиршество они средств не пожалели!

Приезжал на свадьбу и отец Николая Зорича — Сергей Захарович, потомственный каменщик.

— Все хорошо, сынок, и жена у тебя что надо, а вот семейную жизнь начинаешь на чужих харчах, это плохо, это не по-нашему, не по-рабочему, — говорил сыну Сергей Захарович.

Зорич понимал: отец прав, но уходить из просторного дома тестя на другую квартиру было глупо, да и Галя, по всей вероятности, не согласилась бы… Впрочем, эти «чужие харчи» продолжались недолго. После окончания института молодые педагоги с дочуркой Варенькой уехали на работу в небольшой украинский городок. Николай Сергеевич и Галина Григорьевна преподавали в средней школе историю, жили дружно, получили квартиру.

Ранней весной 1941 года Зорича неожиданно призвали в армию на трехмесячный сбор.

— Пора и мне, Галочка, послужить трудовому народу, — весело говорил он. — Три месяца пролетят незаметно, а потом махнем с тобой на Кавказ на все летние каникулы. — Зорич взял на руки черноглазую дочурку, подбрасывая ее, смеющуюся, продолжал: — Поедем, Варвара Николаевна, на море!

Той предгрозовой весной у каждого, конечно, были свои мечты, свои житейские планы, но им не суждено было осуществиться: грянула война.

В раннее воскресное утро, когда первые залпы фашистских орудий разорвали тишину, полк был поднят по тревоге. Все думали, что это обычная учебная тревога, каких уже бывало много. Но вдруг, где-то совсем рядом, сотрясая казарму, грохнул взрыв.

В полдень полк уже вел бой. Зорич верил, что к вечеру они вышвырнут за границу незваных гостей. Он еще не знал, что гитлеровцы двинули на нашу землю несметные орды войск, богато вооруженных техникой; он еще даже не догадывался, что придется, понурив голову, отступать, идти через горящие города и села, без жалости топтать созревшие хлеба, рубить увешанные несозревшими плодами яблони — для маскировки.

Он, сержант полковой разведки, многого не знал. Но в тот первый день бойцы полка на своем участке действительно вышвырнули врага за границу.

Зорич видел первых пленных, первые трофеи, первых убитых. На пленных он смотрел еще без злобы, с любопытством, на трофеи — с удивлением, а на убитых — с острой болью, человеческой жалостью.

Вечером в полку был митинг. Выступал комиссар. Он говорил, что так будет всегда, Красная Армия разгромит любого врага. Настроение у всех было радостное, приподнятое, воинственное. Бойцы были взбудоражены, веселы, уверены в своей несокрушимой силе, а на следующее утро пришла ошеломляющая, фантастически неправдоподобная весть — они окружены. «Кем окружены? — как бы с удивлением спрашивали друг у друга воины. — Мы разбили врага, мы выгнали его вон, и вдруг окружены? Не может быть! Это провокация, вражеская вылазка. Долой паникеров!»

Приказ: с боем прорывать кольцо окружения. Еще вчера бойцы стремились вперед, на запад, а теперь наоборот — нужно прорываться назад, в тыл, на восток.

Перед прорывом сержант Зорич ходил с отделением в разведку. Надо было выяснить, где, в каком месте удобней всего наступать.

— Ты, Зорич, молодец, есть у тебя хватка, — нахваливал командир взвода лейтенант Черкасов. — Думаю представить к награде… Ты что хмуришься? Или не рад?

— Награждать не за что… Пока мы обсуждали вчерашний бой, фашисты в нашем тылу успели оборудовать огневые точки и отрыть окопы.

— Да-а, — задумчиво протянул Черкасов, — есть чему поучиться…

Кольцо окружения прорывали в лоб — мчались на окопы, на мины, на ливень свинца. А когда захватили окопы, бойцами снова овладело радостное чувство победы: фашисты не выдержали натиска и бросились наутек. Увлеченные, полные ярости бойцы устремились за ними. Зорич догнал удиравшего немца и пырнул штыком в спину, чувствуя, как под острием стали хрустнули кости. Солдат споткнулся и рухнул на землю, загребая скрюченными пальцами пожухлую придорожную траву. Зорич догнал второго, и тот — белобрысый молодой солдат с мутно-голубыми глазами — обернулся. Зорич занес винтовку для удара в живот, но на какое-то мгновение застыл, будто загипнотизированный широко раскрытыми, полными страха глазами молодого солдата, его ровесника. В ту минуту чей-то приклад обрушился на голову врага. Зорич оглянулся, хотел посмотреть, чей приклад оборвал жизнь голубоглазого солдата, но увидел бегущих с раскрытыми ртами бойцов и сам побежал.

И вот, когда казалось, что враги смяты, кольцо окружения прорвано, из-за горизонта выползли немецкие танки. Они плевали дымом, и над головами с металлическим звоном и свистом проносились снаряды, ухали где-то за спиной, спереди, сбоку.

Бойцы заметались, но чей-то властный голос остановил их:

— Гранаты к бою! Ложись!

Танк — машина грозная, но люди, то ли объятые страхом, то ли презревшие этот страх, сражались. Кто-то из бойцов (кто именно, так и не удалось выяснить) неожиданно вынырнул из воронки. Танк сшиб его. Из-под гусениц взметнулось пламя. Танк застыл на месте, надсадно урча мотором, будто проклиная безумного человека, бросившегося с гранатами под его чрево.

Откуда-то появилась маленькая, будто игрушечная пушчонка-сорокапятка с двумя артиллеристами. После каждого выстрела пушчонка подпрыгивала, точно собиралась убежать от греха подальше.

Зорич видел, как на эту пушчонку очертя голову мчался немецкий танк. Артиллеристы замерли, ожидая удобного момента… Танк и пушка, видимо, выстрелили одновременно. Маленькие колеса орудия разлетелись в разные стороны, артиллеристы разорваны в куски, но и танк не избежал своей участи, превратившись в огромный чадящий костер.

Было почти невероятным, что люди победили. Из десятка немецких танков только два трусливо уползли за пригорок, остальные горели, дымились или стояли, беспомощно опустив длинные хоботки орудий, средь изрытого, щедро орошенного людской кровью поля.

Кольцо окружения прорвано, опять как будто победа, но сколько друзей и товарищей пало в этом бою…

Теплым летним вечером сидели у полевой кухни. Пахло гречневой кашей, а есть не хотелось. Тело сковала свинцово-тяжелая усталость. В ушах что-то надоедливо звенело, бренчало, гудело. Хотелось лечь на обогретую солнцем землю и лежать, блаженно раскинув руки.

Но опять приказ: отходить на северо-восток, чтобы избежать нового окружения.

— Ничего, сержант, вот дойдем до нашей старой границы, твердо встанем — ни шагу назад! — бодро говорил лейтенант Черкасов, шагая рядом. — Ты хоть не кадровый, а здорово штыком работаешь, — поощрительно продолжал он. — Только вот что я скажу тебе — не жалей и не мешкай. Вчера мне тоже было жалко убитых немцев, люди все-таки… А нынче понял — враги лютые, и бои с ними будут посерьезней, чем нам кажется. Видел, сколько мы их танков подбили?

Зорич угрюмо ответил на это:

— Если мы каждый раз такой ценой будем подбивать их танки, у нас не останется армии. Это Пиррова победа.

— Какая? Какая? — спросил шагавший рядом боец.

— Пиррова. Жил, в третьем веке до нашего летосчисления эпирский царь Пирр. Однажды он одержал победу над римлянами, но эта победа стоила ему таких жертв, что, по преданию, Пирр воскликнул: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска…» Стреляли из винтовок по танкам, бросались под них с гранатами. Я видел все это и думал: а где же наши? Почему на поле боя нет наших танков? Где наша артиллерия? Почему в небе только немецкие самолеты?

Обычно лейтенант Черкасов говорил в подобных случаях: «Отставить гнилые настроения». Но тогда тихо ответил:

— Ты спрашиваешь, где наши? На других фронтах. Ты смотришь на все с полковой колокольни и потому настроен так мрачно, — доказывал Черкасов, хотя в голосе не было присущей ему уверенности.

Недели через две раненого лейтенанта Черкасова отправили в госпиталь. А Зорич продолжал воевать. Было удивительным и почти непостижимым то, что он выходил всегда живым и здоровым из любого боя. Как-то он развернул скатку шинели и увидел — шинель вся в дырах, пробитой оказалась коробка противогаза, даже деревянная ручка саперной лопаты и та была расщеплена осколком. А самого ни разу не задела пуля. Казалось, будто чужой металл щадил сержанта-разведчика, молодого учителя истории, для более жестоких испытаний…

Зоричу не забыть тот день, когда горстка бойцов (все, что осталось от полка) отбивалась на высотке от наседавших немцев. Фашисты били по высотке из орудий, из минометов, густо поливали ее свинцом. Но бойцы упорно дрались час, другой… У Зорича кончились винтовочные патроны. Он полез в карман за револьвером, подарком лейтенанта. «На войне всяко бывает, — говорил ему Черкасов, протягивая оружие. — Бери, пригодится».

— Пригодилось, — вслух проговорил Зорич, и в это же мгновение перед глазами взметнулось черное пламя…

…Когда он очнулся, в первую минуту не мог сообразить, что с ним и где находится. Голова была тяжелой, в ушах стоял несмолкаемо-докучливый звон, а на глаза, казалось, кто-то набросил сетку, сквозь которую все виделось ему, как в тумане.

Зорич попробовал подняться, но сразу почувствовал острую боль в спине.

«Ранен, — испуганно подумал он. — Вот и тебя задело»…

Превозмогая боль, он чуть приподнялся на локтях и увидел жуткую картину разрушения. Было похоже, что над высоткой пронесся сокрушительный ураган. Земля вдоль и поперек была изрыта, перепахана. Черными рваными язвами зияли свежие воронки. То там, то здесь торчали из-под земли чьи-то скрюченные грязные пальцы, стоптанные сапоги, стволы винтовок, автоматов, и всюду гильзы, пустые гильзы… Он перевел взгляд на дорогу, и сердце сжалось в груди: по дороге мчались немецкие мотоциклы, спешили автомашины, ползли танки — и все на восток, на восток…

Зорич стал тихонько окликать знакомых бойцов. Быть может, есть такие же раненые, как он? Ему никто не ответил.

Сержант остался один. Все погибли или отступили… Нет, по всей вероятности, никому отступить не удалось, некуда было отступать. Он пополз к недалекому лесу, потом долго шел средь густых зарослей, борясь с усталостью, болью и сном. У него была одна цель — подальше уйти от дороги, по которой черной рекой текла фашистская орда. Он шел до тех пор, пока свинцовая усталость не сломила его. Упал и тут же уснул. Спал, видимо, долго. Когда проснулся, почувствовал себя бодрым, сильным, стихла боль, только по-прежнему докучливо звенело в ушах после контузии. Очень хотелось есть. Пошарил по карманам — ни крошки.

Он шел весь день, всю ночь и утром встретил группу красноармейцев, сидевших у костра. Молча подошел к ним. Они тоже молча посмотрели на него, и один кивнул головой — дескать, присаживайся, грейся.

В ведре варилась картошка. Зорич завороженно смотрел на это ведро, чувствуя непоборимое желание сунуть руку в закипавшую грязноватую воду и выхватить картофелину.

Бойцов было пятеро и шестой старшина-артиллерист. Все — угрюмые, с небритыми лицами. Не таясь и не обращая внимания на подсевшего к огню сержанта, они продолжали, наверное, только что прерванный спор о том, что делать, как быть дальше. Мнения были разные. Один доказывал, что нужно пробиваться к своим, второй говорил, что наши вот-вот вернутся и можно пообождать их в лесу, третий же чушь городил: местные, мол, могут расходиться по домам.

Старшина молча лежал на боку, дымил самокруткой, думал о чем-то.

Когда вареная картошка была съедена без хлеба и соли, старшина поднялся, забросил винтовку за плечо и коротко сказал:

— Пошли.

Никто из бойцов не спросил, куда идти. Зорич тоже не спрашивал, пошел с ними.

Кто знает, быть может, жизнь сержанта Зорича сложилась бы по-иному, повстречай он другую группу. Быть может, удалось бы пробиться к своим… Но на следующей неделе, пробираясь к фронту, они встретили в лесу небольшой партизанский отряд из местных жителей. В партизанском шалаше старшина увидел знакомого раненого капитана и решил — здесь его место.

Сержант Зорич понимал: одному трудно идти по земле, захваченной врагом, и тоже согласился остаться.

У партизан — всюду фронт, ни передовой, ни тыла. Бои вспыхивали на дорогах, в селах, в городках, в поселках, на лесных просеках. Зорич ходил на задания, заглядывал в деревни, чтобы рассказать людям, чем и как живет Большая земля. Часто его посылали в разведку, и порой доводилось то переодеваться в немецкую форму, то напяливать полицейскую повязку — хитрить, прикидываться, но добывать нужные сведения.

Ему не забыть последнее партизанское задание.

— Хочешь не хочешь, а придется тебе, Николай Сергеевич, идти в полицаи, — сказал однажды Калугин, командир отряда.

— Шутить изволите, Антон Порфирьевич.

— Нет, друг мой, не шучу. Нам очень важно иметь своего человека в Новопокровке. Наши люди, которые работали там, погибли, подпольная организация разгромлена. Новую создавать — дело сложное, да и времени у нас нет. Чуешь, чем попахивает? Наступлением. Мы должны знать, что делается у врага. Все-таки железнодорожный узел, штаб. Работать придется не долго, месяца полтора-два, не больше. Понимаешь?

Зорич понимал — это приказ.

— Смелостью и смекалкой тебя бог не обидел, по-немецки немного кумекаешь, в Новопокровке тебя никто не знает, а главное — верю я тебе. О твоем задании будут осведомлены здесь двое — я и комиссар. Ну и, само собой разумеется, в штабе фронта будут знать, кому положено. Связь — почтовый ящик. Давай побольше сведений. Любая мелочь и та сгодится… Кто будет забирать донесения, не твое дело. Ясно?

— Ясно. Но как я стану полицаем?

— Все обдумано. Мы снабдим тебя вескими документами: сидел в тюрьме за убийство партийного работника, сын кулака, служил в полиции на Киевщине, имеешь благодарности от немецкого командования. Хотели тебя железным крестом наградить, но подозрительно. Обойдешься без награды, и так сволочь порядочная.

— Н-да, характеристика…

— Фашисты падки на таких людей. Слушай дальше. Ты мечтаешь только о деньгах, говоришь только о деньгах, думаешь купить землю, быть помещиком. Ты и сейчас не беден, водятся деньжата. Денег мы тебе дадим сколько угодно. На днях ребята притащили целый мешок и оккупационных, и настоящих марок. Начнешь с местной газеты. Выступишь в ней со статьей, похвалишь новый порядок. Редактором там Печерица, несусветный пьяница, любит деньги. Печерица — друг начальника новопокровской полиции Будяка. Нужно втереться в доверие к этому Будяку. Фашисты его ценят, многое доверяют.

…И вот Зорич в небольшом районном городке Новопокровке в кабинете редактора. Лицо у Печерицы опухшее, землисто-серое, глаза мутные.

— Рад приветствовать вас, господин Печерица, — поздоровался Зорич.

Редактор устало взглянул на пришельца, и казалось, будто он вот-вот завопит не своим голосом: «Да пошли вы ко всем чертям!» Но вместо этого Печерица хмуро пробурчал:

— Что угодно?

— Статью принес для вашей газеты, — и Зорич положил на стол написанные еще в партизанской землянке листки.

— Посмотрим, что ты тут нацарапал. — Печерица прочел статью, постучал кулаком в стену, буркнул вошедшей длинноволосой женщине: — Отнеси в набор. — Потом ехидно спросил у посетителя: — Что? Гонорар ждешь? Не дождешься…

Зорич усмехнулся.

— Зачем мне ваш гонорар. Хватит своих. Если статью напечатаете, с меня магарыч. До свидания, господин Печерица…

— Постой. Куда направляешься?

Зорич развязно щелкнул себя по горлу.

— Что-то подзакусить захотелось.

— Какого черта с собой не приглашаешь?

— Если статья…

— Будет напечатана. Слово — закон.

— В таком случае рад разделить компанию.

Они сидели в отдельной комнатке ресторана. Подвыпивший Печерица оживился, повеселел.

— Землю думаешь купить? Дурак, какой же ты дурак, — искренне возмущался редактор. — Да на кой хрен тебе земля. Ты скажи мне — много награбил?

— Порядочно… Хватит на первое столетие, — с ухмылкой ответил Зорич.

Печерица ухватил собеседника за борт пиджака.

— Слушай, дурило, поступай ко мне. Будешь ругать Советы, хвалить новый порядок — и вся работа.

Зорич сделал вид, будто кровно оскорблен этим предложением.

— Разве это должность для нормального человека? Я люблю так: одна ночка — и обеспечен, живи припеваючи…

Печерица с испугом и восхищением смотрел на нового знакомого.

В другой или третий раз, когда они вдвоем сидели в пустой редакции, пьяный Печерица, ропща на свою судьбу, откровенно признавался:

— Нравишься ты мне… Если думаешь землю купить, без Федота Будяка не обойдешься… А знаешь что, давай-ка завалимся к начальнику полиции. Мы с ним дружим. Он любит, чтобы о нем в газете писали, а мне что — пишу, прославляю, а может, петлю себе готовлю… Пойдем?

— А без него не обойдемся?

— Ага, дурило, трусишь! — торжествующе рассмеялся Печерица.

Зорич и в самом деле на какое-то мгновение заколебался. Он не думал, что дело сразу примет такой оборот. Мало ли что может ляпнуть этот пьяный редактор, когда придут они к начальнику полиции. Но когда-то нужно знакомиться с Будяком.

— Трусишь, трусишь, — повторял Печерица. — Поджилки дрожат!

Зорич опять сделал вид, будто кровно оскорблен словами собеседника.

— Согласен, — тряхнул он головой. — Посмотрим, кто задрожит!

— Ух ты! Хорошо, бери пару бутылок!

Начальником новопокровской полиции оказался невысокий широкоплечий мужчина с короткой бычьей шеей, угрюмым красным лицом, низким, разрезанным продольной морщиной лбом. Руки у Будяка длинные, толстые, кулаки огромные. При одном только взгляде на изменника Зорич почувствовал неприятную дрожь внутри.

— Ну-ка, Федот, проверь его, проверь! — пьяно кричал Печерица.

Притворяясь пьяным, Зорич полез в карман.

— Документы? Пожалуйста. — Он вытаскивал скомканные купюры марок, небрежно совал их назад, краешком глаза следя за Будяком и Печерицей. Глаза у тех жадно заблестели при виде денег. — Документы? Пожалуйста. — Зорич протянул Будяку небрежно свернутые бумажки. По его мнению, это могло означать, что он и к деньгам и к документам относится наплевательски.

Будяк, беззвучно шевеля толстыми губами, читал справки. Лицо начальника полиции было отчужденно-равнодушным, но где-то в глубине его маленьких злых глаз можно было заметить заинтересованность.

— Сюда зачем приехал?

— Дурило! Грабить приехал. Одна ночка — и месяц вольной жизни. Землю думает купить, помещиком стать, — говорил Печерица, того не понимая, что именно этими словами рассеивал облачко сомнения у начальника полиции.

Будяк оценивающим взором окинул Зорича.

— Так, так. За землей приехал?

— Да. Отцу не удалось. Отобрали. Сын теперь наверстает, — ответил Зорич.

Будяк поощрительно мотнул головой. Дня через два они снова встретились.

— Хочешь служить у меня? — в упор спросил Будяк.

Зорич знал, что обманутые или насильно мобилизованные парни разбегались из новопокровской полиции, уходили с повинной в леса. Много терял Будяк и в боях с партизанами. Люди ему нужны, значит, можно поторговаться.

— У меня другие планы…

— Знаю твои планы, — перебил начальник полиции. — Будешь хорошо служить — получишь землю, станешь помещиком.

Зорич надел черную шинель полицейского.

…Ему никогда не забыть той ночи, когда восток был оглушен ревом орудий. Наши наступали. Фашисты метались по улице. Сам Будяк грузил скарб на машину.

К нему подбежал Зорич.

— Разрешите помочь, господин Будяк.

— Сволочи! Разбежались! А ты почему не убежал?

— Я привык подчиняться приказу.

— Молодец, — похвалил Будяк. — Помоги, вместе поедем. Я не забываю тех, кто верно служит.

Они зашли в дом. Будяк схватил какой-то ящик.

— Не надорвитесь, господин Будяк. Это награбленное добро вам ни к чему. — Зорич выхватил из кармана пистолет.

— Ты… Ты что это?

— Именем советского народа ты, петлюровское отродье, приговариваешься к смерти за измену Родине, за все, что сделали твои грязные руки. — И Зорич выстрелил.

Глухо стукнул ящик, выпавший из рук начальника полиции.

Вот уже недели две, как прервалась связь с Калугиным. Значит, партизаны подались в другие леса. Пора и ему уходить, он свое сделал, задание выполнил. Нужно пробраться к реке и заросшим берегом продвигаться к лесу, а лес для него — дом родной…

На лесной дороге Зорич встретил советских бойцов. Обрадовался, кинулся к ним, чтобы по-солдатски обнять долгожданных товарищей, но кто-то залепил такую оплеуху, что он не устоял на ногах.

— Вставай, продажная шкура, — грозно сказал боец, направив на него дуло автомата.

— Да что ты с ним цацкаешься. Шлепни предателя, и дело с концом, — послышался чей-то голос.

На счастье подоспел офицер.

— Отставить самосуд, — вмешался он.

Зорич попытался объяснить, кто он. Его слушать не стали, ткнули дулом в спину и повели куда-то, зло поругиваясь.

Утро. Сквозь зеленую густую листву пробивалось солнце, его лучи были похожи на голубоватые ленты, туго натянутые меж землей и высью. Зоричу вдруг почудилось, будто этот уголок леса неожиданно сошел с картины Шишкина и, казалось, вот-вот для полноты пейзажа появится старая медведица с медвежатами… Над головой мудро шумели высокие деревья. О чем они шумят? Неизвестно. Видимо, есть у них свои дела, свои заботы и свой лесной разговор. Деревья живут долго — пятьдесят, сто, двести лет, потом приходит лесоруб. Но все-таки деревья продолжают жить и после пилы — живут они в домах, в самолетах, в пароходах, живут в книжных шкафах, в буфетах. Есть, конечно, и такие, что сразу идут на дрова. Эти потрещат в топках, в печках — и останется только дым и пепел. Вот так и люди. Одни продолжают жить своими делами и после себя, другие сгорают, не оставив следа…

«Неужели и ты сгоришь, ничего не оставив людям? — спросил у себя Зорич, шагая под дулом. — Тебя приняли за врага, за продажную шкуру, и даже то, что ты успел сделать, люди постараются забыть, вырвать, как сорняк, из памяти, потому что предателей не помнят, память о них затаптывают… Но я не предатель, и легко докажу это! И зачем так тревожиться? Радоваться надо: свои пришли!» — подумал он.

Конвоиры подвели его к палатке. Палатка стояла в зеленоватом лесном полусумраке — нарядная, какая-то веселая. Казалось, будто кто-то приехал сюда отдохнуть, подышать свежим воздухом, полакомиться ягодами, побездельничать, словом… Это впечатление еще более усилилось от того, что из палатки доносился беззаботный девичий смех. Потом вышла и сама девушка — красивая, в гимнастерке с ярко поблескивающей медалью «За отвагу», вслед за девушкой показался майор — подтянутый, спортивный, улыбающийся — и сказал:

— Есть вкусные трофеи, приходи обедать, Варенька.

Зорич вздрогнул. Острая боль сдавила сердце. «Варенька, дочурка черноглазая, где ты и что с тобой?» — тревожно думал он, за все время войны не имевший никаких вестей о семье.

— Товарищ майор, поймали предателя! — бойко доложил старший конвоир и протянул ему документы, отобранные у Зорича.

— Васильченко, примите арестованного! — распорядился майор.

Зорича «приняли», приставили к нему двух солдат с автоматами.

«Все это скоро кончится», — решил он, без обиды разглядывая молодцеватых, понимающих службу караульных.

Уже после обеда, после угощения Вареньки «вкусными трофеями», послышался голос майора:

— Давайте арестованного!

Майор сидел в палатке за походным столом на складном стуле. Вид у него был какой-то скучающе-недовольный, по всей вероятности, ему уже приходилось иметь дело с пойманными полицаями, и он знал, что ничего интересного не будет, каждый предатель старается выкрутиться, умалить свою вину. А разве есть более позорная вина, чем служить врагу?

— Что, Кожухарь, не успели удрать с битыми хозяевами? — едко заметил майор.

— Моя настоящая фамилия звучит по-другому, — ответил Зорич и назвал себя.

— Интересно, — несколько оживился майор. — Значит, вы служили в полиции…

— По заданию партизанского отряда Калугина.

— Где сейчас отряд?

— Не знаю.

— Хорошо. Выясним. Увести! — приказал майор стоявшим у палатки караульным.

На следующее утро он сразу деловито начал:

— Дела обстоят следующим образом: партизанский отряд разгромлен, есть подозрение на то, что имело место предательство. Далее. Командир отряда погиб, комиссар был тяжело ранен, его дальнейшая судьба неизвестна. Вам, надеюсь, понятно, что это значит… Итак, Зорич, или Кожухарь, не знаю, как правильно, давайте-ка начистоту, давайте-ка не терять времени. Видите — некогда, мы наступаем, мы гоним врага, дивизия наша на марше. Чистосердечное признание — это шанс на спасение жизни, всякие там легенды, фантазии приближают расстрел.

— Я выполнял задание командования, — повторил Зорич.

— Ладно, пофантазируйте, если есть охота, — милостиво разрешил майор и с явной насмешкой спросил: — Какое же задание выполняли?

— Я не могу вам сказать этого, да и ни к чему. Отправьте меня в штаб фронта.

— Прямо так сразу и в штаб фронта, минуя корпус, армию… В Генеральный штаб на хотите ли?

— Понимаю вашу иронию, товарищ майор.

— Я вам не «товарищ!» — взвинтился собеседник. — Мы сами разберемся, у нас в дивизии есть свой трибунал!

— Вы можете испортить свою служебную характеристику из-за меня.

— Послушайте вы, господин бывший полицай, я на вашем месте говорил бы иначе.

— Это же самое я сделал бы на вашем месте! — повысил голос Зорич. — Позвоните в штаб фронта двадцать четвертому, назовите мое имя — «Туманов».

— Ах, у вас есть и третье имя, — усмехнулся майор. — Не знаю, под каким же именем вы попадете к апостолу Петру на постоянное жительство…

Разведчик Зорич скрипнул зубами, понимая всю нелепость своего положения. Этот красавчик майор может сделать с ним что угодно, потому что не верит ни единому слову, а быстротечный военно-полевой суд докончит начатое майором — и все пропало… И он решился на этот отчаянный, не очень-то обдуманный шаг — быстро достал из-под штанины полицейских парадных брюк пистолет и положил на стол.

— Возьмите, майор, оружие. Можете поверить, нервы у меня крепкие, но злости много. Как бы она не подвела.

— Конвой! — крикнул вскочивший майор.

Когда солдаты появились в палатке, он, несколько успокоенный, спросил удивленно:

— Откуда у вас оружие? Вас же обыскивали…

— Обыскивали. Я к этому привык в тылу врага.

— Позовите лейтенанта Васильченко, — распорядился майор и с опаской поглядывал на странного задержанного: «Черт его знает, кто он такой. Лучше, пожалуй, не связываться, отправить подальше», — рассудил он.

Под усиленной охраной Зорича повезли к следователям рангом повыше. Конвоиры имели пакет с документами полицая Кожухаря, с материалами допроса и запиской майора: «При допросе задержанный пытался напасть на следователя, но был мной обезоружен». (Добровольно отданный Зоричем пистолет приобщили к документам.) Но и следователи рангом выше Зоричу не верили. Один из них — тоже в звании майора — вежливо предложил, указав на табуретку:

— Прошу садиться.

Зорич сел. На столе у майора стояло небольшое зеркальце, он случайно заглянул в него и увидел себя седым…

— Так вот, Зорич, — начал майор. — Я ознакомился с вашим делом. То, что вы говорили следователю, — красивая сказка, и не больше. Я интересовался партизанским отрядом. Командир убит. Комиссар, видимо, тоже убит. Лица, на которых вы ссылаетесь, как видите, не могут подтвердить. Я разговаривал с партизанами. Многие помнят вас. Одни говорят, что вы здорово воевали, что вы смелый парень, другие, наоборот, считают, что вы сбежали в полицию, выдали карателям место расположения отряда. Отряд понес большие потери и вынужден был отступить. Вы понимаете, что это значит?

— Иногда обстоятельства бывают сильнее человека, сильнее даже, казалось бы, самой неопровержимой логики. Кроме того, что я уже сказал, ничем не могу доказать свою невиновность, — ответил Зорич.

— За содеянное надо отвечать. Вашу судьбу решит суд, — холодно сказал майор.

Короткий военно-полевой суд, и короткий, как выстрел, приговор: за пособничество немецко-фашистским оккупантам — семь лет тюрьмы…

…И какой же ты бываешь порой немилосердной, жизнь, как неожиданно ты иногда сталкиваешь друг с другом вчерашних врагов, по каким-то странным обстоятельствам ставших друзьями по несчастью. В лагере Зорич встретил бывшего редактора новопокровской «брехучки» Печерицу. Печерица удивленно смотрел на бывшего «богатенького полицая» и, мотая головой, неуверенно спросил:

— Неужели ты? Вот так встреча! Да, перекрасило тебя, совсем побелела шевелюра. Вот тебе и земля, вот тебе и помещик… За Будяком потянулся, а Будяка-то ухлопали прямо в квартире. Туда ему и дорога.

Печерица был хорошо настроен. Он знал, что сидит за дело, и потому, видимо, не очень-то печалился. Его могли бы расстрелять за журналистскую деятельность, но, вероятно, нашлись смягчающие обстоятельства, и он получил «десятку».

— Посмотрел я, понаслушался, за что сидят люди, и подумал, что сам хорошо отделался, — продолжал Печерица. — Есть тут в лагере два Ивана — Иван Луков и Иван Цибуля. Один сидит за то, что хвалил Гитлера, другой за то, что ругал Гитлера. Чудеса! Когда наши с Германией договор заключили о ненападении, Иван Луков сказал где-то, что Гитлер фашист и подлец, что наши напрасно якшаются с ним. Ивана Лукова за шкирку да за решетку. И будь здоров. Когда война началась, второй Иван, Иван Цибуля, где-то похвалил Гитлера — хорошо, мол, к войне подготовился, даст нам перцу. Этого Ивана тоже за шкирку — и будь здоров. Сидят теперь два Ивана и никак не могут решить, кто из них прав и за что отбывают срок… Да, а ты сколько получил за свои глупые помещичьи мечты? Тоже десятку или больше?

Зорич не ответил. У него вообще не было желания разговаривать с этим болтливым Печерицей.

Работая под дулом винтовки на расчистке города, он извлек однажды из-под груды камней полусгоревший учебник истории для восьмого класса, и сердце заныло. Он — учитель, он давно уже не входил в класс… И войдет ли теперь?

Зорича снова стали допрашивать. Видно, подействовали его апелляции, он писал их много — десятки. Писать его надоумил старшина-сапер Афанасий Коржиков. Когда Зорич как-то рассказал ему свою историю, старшина посоветовал:

— Борись, пиши, пиши, пока рука способна держать карандаш. Я бы и сам за себя написал, да не могу, не имею на это права, потому как за плен сижу, потому как все-таки вину свою чувствую. Была у меня возможность пустить себе пулю в лоб. Не смог. Рука дрогнула. Не имела она права дрожать, не на прогулке был… А ты пиши, у тебя дело другое, ты прав, тебя не судить бы, а орденом наградить или даже к Герою представить.

Военные следователи недоверчиво посматривали на осужденного, пытались сбить его с толку всякими каверзными вопросами, но Зорич отвечал четко, говорил только то, что было. Следователи записывали его показания и, ничего вразумительного не сказав, уходили.

— Ничего, ничего, — подбадривал его Коржиков. — Правду не остановишь, правда, она и за решетку пробьется.

Он был удивительным человеком, этот Афанасий Коржиков, — невысокий, кряжистый, чуть курносый, с живыми серыми глазами, он будто специально для того и родился, чтобы помогать другим: подбадривать, поддерживать где словом, где советом, где шуткой, а то и собственной порцией хлеба.

По совету Коржикова Зорич в конце концов решился сообщить о себе отцу и жене с дочуркой. На первое письмо ему ответили соседи — отец и мать умерли в войну, старшие братья погибли на фронте. Месяца через полтора пришел ответ от Гали: «Не считаю себя женой изменника. Забудь. Прощай. Г. Кузьмина». О дочурке ни слова, и подписалась она своей девичьей фамилией.

— Не торопись обвинять жену. Вернешься домой, расскажешь все, узнает она правду и поймет свою ошибку, — опять подбадривал Афанасий Коржиков.

Шли дни, месяцы, годы. Долго, очень долго бродили по инстанциям апелляции Зорича, видимо, долго сидели над его «делом» образованные юристы. Однажды ему сообщили, что приговор оставлен в силе.

— Снова пиши, пиши, — подсказывал Афанасий Коржиков.

Зорич отмахнулся: дескать, в камень стрелять — только стрелы терять.

Так и не удалось им с Коржиковым отвоевать ни одного дня. Зорич просидел семь лет. На прощанье Коржиков подарил ему солдатскую гимнастерку с шароварами, чиненые-перечиненые кирзовые сапоги с широкими голенищами, брезентовый ремень.

— Будь здоров, учитель. Кланяйся воле!

Зорич получил документы, полторы тысячи рублей денег, заработанных за все годы, и вышел за ворота лагеря. Боже мой! Кругом неудержимо бушевала весна, а небо и солнце были до того яркими, что у Николая Сергеевича заболели глаза. И странным показалось ему то, что вчера, позавчера, неделю назад не замечал он этой яркости. Работал он каменщиком на стройке, окруженной внушительной загорожей с наблюдательными вышками, и бывало, что приказывали ему сходить по делам в другую такую же зону, где работали заключенные, он ходил без конвоя по улицам да переулкам, однако же не замечал, как говорится, ни зимы, ни лета… И вот сейчас остановился посреди улицы, дивясь и любуясь молоденькой зеленью старого, не тронутого войной тополя, и в душе зазвенела веселая, похожая на детскую считалочку, песенка: «Я свободен, ты свободен…» Но в следующую минуту песенка эта стала грустнеть, затихать, а вместо нее потекли беспокойные мысли: что делать? куда податься?

— Да поспеши к жене и дочери, — приказал себе Николай Сергеевич. — Галя узнает правду, и все у нас наладится…

В пассажирском вагоне Николай Сергеевич наметанным глазом заметил подозрительное поведение двух солдат и молодой чернявой женщины. Они перешептывались, поглядывали в его сторону, потом один из солдат подсел к нему, поинтересовался:

— Далеко ли, мужик, едем?

Он ответил.

— Во, и мне туда! — нарочито обрадовался солдат.

Когда поезд остановился, Николай Сергеевич взял чемодан, сошел на перрон, и тут солдаты схватили его за руки.

— В чем дело, товарищи? — спокойно спросил он.

— Он еще спрашивает, «в чем дело»! — закричала чернявая женщина. — Я ж тебя, Кожухарь, запомнила, я ж тебя, полицейская шкура, узнала!

Вокруг уже толпились возмущенные и любопытствующие зрители, сквозь толпу продрался плотный мужчина на костыле, гневно цедил:

— Мы ноги теряли, а ты, гадина, кому служил? — За кого-то держась, он размахивал костылем и готов был огреть им «гадину».

— Тихо, граждане, тихо, — послышался чистый, басовитый голос милиционера. — Что тут происходит?

Толпа возбужденно загомонила: пойман, мол, предатель, который жег, убивал, насиловал, вешал своих…

Солдат рванул из рук Николая Сергеевича чемодан. Чемодан раскрылся, и на перрон высыпалось его содержимое: свертки с подарками Гале и Вареньке.

В гомоне, в хаосе голосов Николаи Сергеевич расслышал:

— Ишь как спокойно держится…

— Похож на нашего учителя истории…

Он понимал, что объясняться бесполезно: не поверят, что ему за милую душу тумаков могут надавать, и надеялся только на милиционера, который по закону не должен был допустить до применения костыля…

Расстегнув кобуру, милиционер басил:

— Собрать вещи задержанного. Так. Теперь дорогу. Пошли! Чья машина? Кто шофер? Ну-ка заводи, поехали! — солидно распорядился милиционер на привокзальной площади.

Николай Сергеевич ехал в кузове грузовой машины, заинтересованно смотрел по сторонам.

Городок, где они с Галей начинали когда-то учительствовать, был разрушен войной: рухнуло здание керамического техникума, обгоревшим стоял Дворец пионеров, на месте кинотеатра «Искра» — скверик с фонтаном. Но город уже залечивал раны. Пройдет не так уж много времени, и вновь зашумит детвора в своем дворце…

А вот и его школа — похожая и непохожая. Она стала больше, на этаж выше и выглядела нарядно. Размахивая вместо портфелей и ранцев отцовскими фронтовыми сумками, спешили ребята — вторая смена! И ему захотелось забарабанить кулаками по кабине или даже соскочить на ходу и кинуться туда, в школу… Но в кузове с ним едет милиционер с расстегнутой кобурой.

Машина остановилась у незнакомого дома.

— Слезай, приехали! Пошли к начальнику! — милиционер грубовато подталкивал Николая Сергеевича, а в кабинете начальника милиции преданно гаркнул: — Товарищ майор, разрешите доложить: задержан бывший полицай!

«Везет мне на майоров», — усмехнулся про себя Николай Сергеевич. Не ожидая приказа, он достал из кармана гимнастерки документы, положил их на стол.

Искоса глянув на бумажки задержанного, хозяин кабинета распорядился:

— Ну-ка, Шубин, сооруди нам чаю.

— Есть! — козырнул милиционер.

«Прием по первому разряду», — опять усмехнулся про себя Николай Сергеевич.

— Присаживайтесь. Возьмите свои документы, — сказал майор. — Мне сдается, вы до войны работали у нас учителем. Не так ли?

— Гражданин… извините, товарищ майор, к чему допрос?

— Какой допрос? — удивленно развел руками хозяин кабинета. — Мне достаточно документа об отбытии, об освобождении… Мой служебный долг помочь вам, Николай Сергеевич.

Он торопливо ответил:

— Благодарю вас, но сами понимаете — распивать чаи, когда душа рвется к семье…

— Понимаю, понимаю и не смею задерживать. Если что не так, заходите, буду рад помочь, — сказал майор.

Николай Сергеевич подошел к уцелевшему дому, где жил когда-то. На лестничной площадке он долго стоял с колотившимся в груди сердцем, не решаясь постучать в дверь.

Постучал. Ему отворила Галя… Она не ахнула, как это делают все жены на свете, не бросилась к нему на шею, не заплакала. Она стояла на пороге, и Николаю Сергеевичу показалось, будто Галя решает сложную, в данном случае почти неразрешимую задачу: то ли захлопнуть дверь перед носом нежданного гостя, то ли пригласить в квартиру.

— Заходи, — глухо сказала она.

Николай Сергеевич думал, что вот-вот в коридор выскочит его дочурка Варенька. Но вместо дочурки вышел краснощекий мужчина в домашних мягких туфлях, отороченных мехом. Казалось, что все беды, которые обрушились на нашу страну, прошли мимо этого кругленького человека.

— Варенька дома? — тихо спросил Николай Сергеевич.

Губы Гали дрогнули.

— Ты разве не знаешь? Она погибла с бабушкой в сорок первом…

— Погибла? — Николай Сергеевич почувствовал, как горький комок сдавил горло, под ногами закачался пол.

Варенька, маленькая, маленькая девочка, еще не успевшая научиться как следует говорить, и вдруг погибла… Нет, это дико, не может быть, чтобы его дочурка…

— Проходи в комнату, — пригласила Галя.

Кругленький, сытенький человек хмыкнул и ушел на кухню, шлепая мягкими домашними туфлями, отороченными мехом.

Николай Сергеевич сидел в знакомой комнате и торопливо рассказывал Гале о том, что случилось с ним за эти грозные годы. Он поглядывал на нее, надеясь увидеть сочувствие и доверие.

— Нет, Николай, разбитого не склеишь… Может быть, ты рассказал правду, но поверить трудно, а доказать еще трудней. Я уже давно написала в газету, отказалась от тебя…

— Отказалась?

— Я не могла поступить иначе, — торопливо говорила она. — Я сдала кандидатский минимум, пишу диссертацию о партизанском движении в нашей области. Без отказа от тебя меня не допустили бы к документам… Без отказа от тебя меня не приняли бы в партию… Леонид уговорил… Леонид знает…

— Леонид?

— Мой муж… Извини, я не познакомила вас. Может быть, останешься обедать? — спросила Галя.

Обедать он отказался, хотя очень хотелось есть.

Николай Сергеевич вышел на улицу. Накрапывал дождь. Где-то далеко-далеко ворчал гром.

«А теперь куда? А теперь что делать?» — спрашивал себя Николай Сергеевич. Работать, да, да, работать, пойти в гороно, получить место учителя и начать новую жизнь. Руки целы, ноги целы, голова цела…

Заведующим гороно оказался знакомый учитель.

— Зорич! — заведующий ковылял к нему на протезе (ногу потерял на фронте). — Здорово, друг ситный! Садись, рассказывай. Вернулся! Отлично! Бойцы возвращаются к мирному созидательному труду! — восклицал он. — Определю тебя в лучшую школу!

Но когда заведующий познакомился с документами Зорича, он сразу скис и, будто извиняясь, говорил:

— Трудновато с тобой… Учителя нужны, много учителей нужно, а принять тебя не могу. Понимаешь, анкета. Облоно не утвердит и по шеям надает за притупление бдительности. Судимость… Статья нехорошая.

— Но я напишу в анкете правду — семь лет просидел в заключении ни за что, по ошибке осудили.

Заведующий нахмурился.

— Не забывайте, Зорич, советский суд по ошибке не судит да еще в годы войны, когда каждый человек был нужен на фронте. У нас по семь лет люди ни за что не сидят.

И Николай Сергеевич понял, что значит анкета. И вспомнился ему армейский друг лейтенант Черкасов. Вот кто поймет, поверит, поможет. Когда-то на фронте они обменялись на всякий случай адресами. Улицу и номер дома Николай Сергеевич забыл, а район помнил — Зареченский, и село Заречное.

В Заречное поезд пришел утром. Николай Сергеевич рисовал в воображении радостную встречу с фронтовым другом, он даже не допускал мысли, что Бориса может не оказаться в Заречном, потому что знал: тот хранил сокровенную мечту вернуться после войны в родной край, поступить заочно в сельскохозяйственный институт и работать агрономом. Встретятся они, по-солдатски крепко обнимут друг друга, выпьют по доброй чарке да вспомнят первые дни войны — тяжелые, но все-таки славные дни!

У Николая Сергеевича не было сомнения в том, что он сразу отыщет в Заречном армейского друга: зайдет в районный адресный стол и в считанные минуты ему выдадут адрес Бориса Васильевича Черкасова, 1916 года рождения, русского, теперь, конечно, женатого… Время было еще раннее, а значит, можно час-полтора побродить по незнакомому райцентру. От небольшого деревянного вокзала он бодро зашагал в сторону видневшегося невдалеке трехэтажного, должно быть, какого-нибудь административного здания. Метрах в двухстах от того здания зеленел кудрявыми деревцами молодой сквер. Посреди сквера стояла на постаменте скульптурная фигура воина, склонившегося над гранитными плитами, на которых были высечены имена зареченцев, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. Сняв кепку, Николай Сергеевич хотел было прочесть имена павших, и вдруг сердце в груди огнем обожгло. Он прочел: Герой Советского Союза, подполковник Черкасов Б. В. 1916—1944». Глотая слезы, Николай Сергеевич говорил про себя: «Борис, Борис, да как же так? Героя получил, до подполковника дослужился и не взводом, а полком, наверное, командовал и вот стоишь в списке первым… Как же так, Борис? А я ведь к тебе ехал… Так что же мне, уезжать? Нет, хватит колесить, надо попробовать устроиться здесь».

Он пошел в районо. Его настороженно встретила заведующая — красивая женщина лет тридцати, его ровесница.

— Учитель? Хорошо, учителя нам нужны, — приятным грудным голосом заговорила она, но и тут повторилась уже знакомая история. Когда заведующая взглянула на документы Зорича, она вяло продолжила: — Учителя действительно нужны, а что касается историков — школы района укомплектованы ими полностью.

Николай Сергеевич горько усмехнулся — анкета мешает. Он вернулся к памятнику погибшим зареченцам и в мыслях стал беседовать с другом своим фронтовым. «Тебе лучше, Борис, — говорил он, — если живой завидует покойнику, то можешь себе представить, каково живется на этом свете живому…»

Николай Сергеевич не заметил, как подошел к памятнику высокий мужчина в гимнастерке, подпоясанный широким офицерским ремнем без портупеи.

— Наверное, встретили знакомое имя? — поинтересовался он.

Николай Сергеевич молча кивнул головой.

— Я так и думал. Сегодня уже второй раз вижу вас возле памятника.

Николай Сергеевич взглянул на мужчину. У того было продолговатое, исхлестанное ветрами лицо, выгоревшие брови, горбатый нос, зеленоватые с прищуром глаза.

— Я считал Бориса живым… Вместе воевали когда-то.

— Выходит, в гости приехали.

— В гости, — вздохнул Николай Сергеевич.

— Издалека?

— Оттуда, куда никому не желаю попадать.

— Загадочно.

— Из тюрьмы.

— Н-да, место действительно не очень приятное, — чуть улыбнулся мужчина. — За что сидели?

— Это длинная история.

— Работаете?

— Нет, анкета мешает.

— Если приехали в гости, прошу ко мне, — пригласил мужчина.

— Незваный гость…

— Но я вас приглашаю, значит, уже званый… К вашим услугам — Рудаков, Григорий Софронович, секретарь здешнего райкома, — представился мужчина. — Прошу ко мне, — повторил он, а у себя в кабинете, потчуя гостя чаем, говорил: — Анкетой вашей не интересуюсь, а длинную историю с удовольствием выслушаю.

Николай Сергеевич заглянул в его зеленоватые приветливые глаза и, чувствуя доверие к этому внимательному человеку, рассказал ему все, решительно все.

Рудаков некоторое время молча расхаживал по кабинету, будто раздумывая над историей учителя, потом остановился, улыбаясь, сказал:

— Есть пословица: лес рубят, щепки летят… К сожалению, у нас иногда и бревна летели да еще с корнями. — Он снял телефонную трубку. Попросил районо. — Эльвира Владимировна? Да, да, я, Рудаков. Зайдите ко мне.

Вошла заведующая районо. Увидев учителя, нахмурилась, как бы упрекая: вот не успел приехать, а уже с жалобой в райком побежал…

— Эльвира Владимировна, помнится, вы жаловались, что учителей не хватает, особенно историков. Разрешите представить вам учителя истории, — сказал Рудаков.

— Гражданин заходил ко мне. Мы уже знакомы. Но, Григорий Софронович…

Рудаков прервал ее:

— Что «но»? Анкета мешает? Да плюньте вы на эту анкету. Нужно не в анкету смотреть, а в душу человека. Извините, Эльвира Владимировна, что говорю вам такие банальные истины. Кстати, вы поинтересовались, откуда у Николая Сергеевича это так называемое пятнышко в биографии и в анкете?

— Нет, Григорий Софронович, я проверила документы…

— И решили, что документы сила? Мудро. А давайте-ка назначим товарища Зорича учителем истории. Нельзя же выпускать человека с дипломом из района. Мы не настолько богаты кадрами.

— А как посмотрят на это в облоно? Нет, Григорий Софронович, я лично не могу взять на себя смелость. Нас в облоно специально предупреждали.

— Да-а-а, видимо, нужно иметь немало смелости, чтобы брать на себя смелость, — усмехнулся Рудаков. — Ну, а если райком попросит вас устроить человека по специальности. Как вы посмотрите?

— Если райком рекомендует… Я так и напишу в приказе — по рекомендации райкома.

Рудаков махнул рукой.

— Пишите, пишите, Эльвира Владимировна, а то как же вам без страховки.

…Все это было давно. Теперь у Николая Сергеевича другая жизнь, другая семья. Многое забыто, но дочурка Варенька не забывалась, и он упорно продолжал искать ее. Следующим летом решил съездить на Украину, побывать в детских домах. Может быть, ему удастся напасть на след Вареньки.

Прошли, пролетели зимние каникулы. Валентина съездила с Василием Васильевичем на районный семинар словесников. Хороший семинар! Покаталась на лыжах с ребятами, удивив даже Якова Туркова, вихрем промчавшись по самому крутому спуску горы. В дни каникул вдоволь почитала, устроила в школе интересный вечер «Поэзия и музыка в жизни Владимира Ильича Ленина» и, конечно же, принимала участие в создании очередного номера «Соломотряса». Ох, и разгорелась баталия из-за одного материальца в нем. Кажется, давно было заведено так, что бойкая продавщица сельмага Александра Долгорукова, которую старые и малые называли почему-то «тетей Шурой», по вечерам была в Доме культуры буфетчицей. Занимала она просторную комнату, предназначаемую для кружковой работы, бедово торговала в розлив пивом, вином, водкой, подавая соответствующую закуску — селедочку, сырок, огурчики домашнего засола… Валентину возмущало это питейное заведение, но даже Саша Голованов с терпеливостью пояснял, что кой-кто в сельсовете и в колхозной конторе обеими руками голосуют за буфет, потому что он рентабелен, потому что за аренду комнаты райпотребсоюз платит хорошие деньги. Была и другая выгода: если, например, надо угостить нужного человека, то без буфета не обойтись, как не обойтись без угодливой тети Шуры, умевшей обслуживать кого нужно по высшему классу.

Всегда, если в афише о демонстрации фильма говорилось, что перед началом сеанса будет показан «Соломотряс», народу в зрительный зал набивалось, как говорится, под завязку. Так было и на этот раз.

Когда на экране появилось изображение этакой живописной красотки с кудряшками и большущими серьгами, в зале захихикали: «Тетя Шура», «Наша Долгорукова»…

Потом на экране появлялись другие карикатуры, и Саша Голованов комментировал их. Вот красотка с большими серьгами оседлала на рисунке Дом культуры, и следовал комментарий — «Тетя Шура восседает»; на следующем рисунке она наполняет стаканы — «Тетя Шура угощает»; а вот она прячет в сумку деньги — «Тетя Шура загребает». А в финале на рисунке она улыбчиво машет рукой отползающим от винной бочки посетителям буфета. Этот рисунок прокомментировали девушки частушкой за экраном:

В зале аплодировали, хохотали, и Валентине казалось: больше аплодируют и хохочут женщины, а мужчины — одни, как бы из-под палки, нехотя похлопывают в ладоши, а другие тихо сидят с опущенными головами.

Саша Голованов зажег на сцене свет и на фоне белого экрана с шутливой артистичностью стал раскланиваться зрителям. И вдруг на сцену взбежала секретарь сельского Совета Ефросинья Кучумова, подружка тети Шуры.

— На Советскую власть замахиваешься! — крикнула она Голованову. — Торговая точка была открыта по решению исполкома районного Совета депутатов трудящихся! Да знаешь ли ты, — продолжала она, — что товарищ Долгорукова — ударница прилавка, награждена Почетной грамотой облпотребсоюза! Оскорбляя своими карикатурами ударницу прилавка, ты оскорбляешь передовую советскую торговлю!

— Эко хватила ты, соседка. Эвон какую околесицу понесла, — послышался из зала голос Никифора Герасимовича Вершинина.

И вот опять занятия…

Догорал короткий зимний день. Большое красное солнце опустилось на белую степь и погасло в снегах.

Накинув на плечи пуховый платок, Валентина сидела за столом и при свете лампы — подарка готовилась к завтрашним урокам. В дверь постучали.

— Да, да, входите, там не заперто.

Вошла Мария Захаровна, шафрановская учительница биологии, та самая учительница, с которой Валентина познакомилась прошлым летом в зареченской гостинице.

— Мария Захаровна! Здравствуйте!

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Видите, в гости я к вам.

— Пожалуйста, пожалуйста, раздевайтесь, — предложила Валентина и сразу почему-то подумала, что учительница зашла к ней по дороге, видимо, принесла записку от Игоря, а может быть, и он с ней приехал, сейчас войдет. — Садитесь, — продолжала она. — Я сейчас книги уберу, чай приготовлю.

— Не беспокойтесь, Валентина Петровна, я к вам на минутку. Меня Арина Игнатьевна послала. Вы извините, я начну без предисловий. Игорь Федорович не вернулся с каникул. Мы уж телеграмму ему посылали — ни ответа, ни привета. Может быть, вам что-нибудь известно? — с надеждой спросила гостья.

— Ничего не известно, — торопливо ответила Валентина, и сразу тревожные мысли захлестнули ее — заболел… несчастный случай… Да мало ли что может произойти с человеком.

— Вот ведь беда какая, — огорченно продолжала учительница, — четверть началась, а учителя нет и нет, заменить-то его некем.

— Нужно позвонить. В городе у них есть домашний телефон. Идемте на почту. Мы все выясним.

Мария Захаровна безнадежно покачала головой.

— Арина Игнатьевна звонила, с отцом его, Федором Терентьевичем, разговаривала. Отец пробормотал что-то о плохом самочувствии сыночка… А мы так думаем, что Игорь Федорович, грубо говоря, сбежал…

— Нет, нет! — протестующе воскликнула Валентина. — Игорь не такой, не покинет учеников среди года, не верю я в это. Понимаете? Не верю. Я его давно знаю, не может он быть подлецом.

Учительница вздохнула.

— Мы, Валентина Петровна, и сами верить хотели бы. Бог с ним, доработал бы как-нибудь учебный год, потом Арина Игнатьевна отпустила бы его. По правде сказать, она уже и не особенно требовала с него, замечали мы, что из-под палки работал он, без интереса.

— Мария Захаровна, да как вы можете так говорить? Он хороший учитель, пусть неопытный, но он честен, понимаете вы — честен.

— Может быть, — соглашалась учительница, — вы его больше знаете, не буду с вами спорить.

— Я сегодня же позвоню в город, и вот увидите — у него уважительная причина. Я к вам завтра приеду и расскажу.

— Спасибо, спасибо, Валентина Петровна…

Проводив гостью, Валентина побежала на почту. Знакомая девушка, работница Михайловского отделения связи, пообещала тут же вызвать областной центр и попросила Валентину Петровну подождать немного.

За окном густели синие сумерки. Крепкий январский мороз вышивал на стеклах свои замысловатые узоры.

Валентина нетерпеливо расхаживала по большой комнате.

— Скоро там? — то и дело спрашивала она.

— Сейчас, сейчас, Валентина Петровна. Заречное обещает, там аккуратная телефонистка работает, — успокаивала девушка.

«Нет, не мог он сбежать, — опять раздумывала Валентина. — Не способен Игорь на предательство. Можно поругивать школьные порядки, можно быть сердитым, недовольным, можно даже оробеть перед пьяным дебоширом, но удрать, бросив на произвол судьбы ребятишек? Не верю, чтобы учитель сделал такое…»

— Валентина Петровна, город! Она схватила телефонную трубку.

— Квартира Коротковых?

— Да, квартира, — послышался сочный голос Евы Станиславовны, Игоревой матери. — Кто звонит?

— Мне Игоря. Это я, Майорова!

— Нету! — И там, в далеком городе, бросили на рычаг трубку.

Валентина растерянно смотрела на телефонную трубку, несколько раз крикнула «алло», ей никто не отвечал.

«Неужели Мария Захаровна права? Неужели? Неужели? — докучливо жужжало в ушах. — Подлец, какой же он подлец».

Дома, свернувшись калачиком и позабыв о завтрашних уроках, Валентина лежала на кровати. Перед глазами, точно кадры знакомого фильма, мелькали картины ее недавнего прошлого.

Вот она стоит в светлом институтском вестибюле и слышит — кто-то смеется, кто-то плачет. Она боится подойти к доске, на которой вывешены списки принятых в институт. Она уверенно отвечала на экзаменах, ее похваливали экзаменаторы, но конкурс есть конкурс… Непослушные ноги будто прилипли к паркету. «А вдруг не приняли», — со страхом думает она.

— Если что, Валечка, возвращайся назад, будешь работать в детском доме, — говорила ей Зоя Александровна.

Но с какими глазами она вернется? «Нет, уеду на целину», — решила Валентина. К ней подходит паренек с загорелым лицом, в белой безрукавке, светлых брюках, в сиреневых босоножках.

— Ну что, черноглазая, приняли? — развязно спрашивает парень.

Она беспомощно смотрит на него.

— Как фамилия?

Странно, Валентина забыла свою фамилию. Она силится вспомнить и не может.

— Ты уже смотрела списки?

Валентина отрицательно качает головой.

— Трусиха. Идем. — Он берет ее, как маленькую, за руку и ведет к доске. — Читай от А до Я.

Валентина так громко смеется, что на нее обращают внимание.

— Приняли! Приняли! — кричит она, готовая расцеловать этого парня, точно от него зависел прием в институт.

— Значит, будем учиться вместе. Меня тоже приняли, — не без гордости сообщил парень. — Вот читай, я подчеркнул себя красным карандашом.

— Коротков Игорь Федорович, — читает Валентина.

— Так точно, сын собственных родителей. На одно место в институт было семь претендентов. Мы с тобой оказались первыми из семи. Здорово?. — Он достает из кармана красный карандаш. — На, подчеркивай себя, чтобы все знали.

— Нет, нет, не нужно, — отказывается она.

— Ты радуешься?

— Очень.

— А что положено, если на душе радость? — спрашивает Игорь и улыбается. У него красивые глаза — серые, стального блеска, с длинными ресницами, жестковатая темная шевелюра, чистое, еще по-юношески круглое лицо.

— Чего бы ты сейчас хотела? — интересуется он.

— Мороженого!

Игорь разочарованно кривится, но тут же, придав своему лицу выражение готовности исполнить все ее желания, говорит:

— Лады. Нас ждет ближайшее «Кафе-мороженое».

Как завидовала Валентина в детстве ребятам, которых папы и мамы угощали мороженым — ешь сколько угодно… Ее никто не угощал. Правда, иногда в детском доме тоже готовили мороженое в обед на третье, но порции на блюдцах были до обидного крохотные, добавку просить не смей: все ребята хотели мороженого, и всем оно нравилось.

Они сидят с Игорем за маленьким столиком, и едят мороженое из высоких металлических чашек. Можно заказывать еще и еще…

Потом они катаются на лодке, попеременно прыгают в воду.

— Ух, как ты здорово ныряешь, — восхищается Игорь.

В девять вечера уходит автобус Валентины. Игорь отговаривает ее — можно уехать завтра, а сегодня они пойдут в цирк или в летний театр послушать оперу. Валентине уезжать не хочется, ей хорошо с Игорем — он красноречив, начитан, хорошо знает город, умеет рассказывать о древней его старине. Она все-таки в тот вечер уезжает и всю дорогу думает об Игоре. Ей даже кажется, что два очень важных события в глубине души соперничают друг с другом: первое — она поступила в институт, второе — она познакомилась с хорошим парнем Игорем Коротковым.

Вот всплыла просторная студенческая аудитория, а в ней шумное комсомольское собрание. Обсуждается позорный поступок Виктора Марченко — тот уличен в спекуляции, его задержала милиция на «толчке», где торгуют всякой всячиной. Марченко жил на частной квартире, и предприимчивая хозяйка порой принуждала его торговать пуховыми оренбургскими платками. Игорь обвиняет. Он говорит горячо и взволнованно, громя спекулянтов вообще и Виктора Марченко в частности. Он считает, что таким, как Марченко, не место в комсомоле и даже в институте. Кем собирается стать Марченко? Учителем.

— Я повторяю, товарищи, у-чи-те-лем! — скандирует Игорь. — Учитель и спекуляция в любых ее проявлениях понятия несовместимые!

Валентина утвердительно кивает головой — правильно, правильно.

С места вскакивает Зина Солнышко.

— Коротков, а ты скажи нам, сколько получает твой папаша? — громко спрашивает она.

— Это не имеет значения, — отмахнулся Игорь.

— Нет, имеет значение! — кричит Зина. — Я не оправдываю Марченко, поступок его достоин самого сурового наказания. Но если выступают крикуны и фразеры, вроде Короткова, которым тепло и уютно живется за широкими многооплачиваемыми спинами папаш, мне противно их разглагольствование! Мне попутно хотелось бы спросить, почему Виктору Марченко до сих пор не могут предоставить место в общежитии, почему он вынужден платить втридорога за частную квартиру? Я предлагаю, во-первых, сделать Виктору серьезное предупреждение и, во-вторых, просить дирекцию института предоставить ему место в общежитии!

Игорь брезгливо морщится, а после собрания говорит Валентине:

— Вот тебе и комсомольцы. Оправдали спекулянта.

— Но у Марченко действительно трудные материальные условия, — возражает она.

— В таком случае пусть бросает институт и идет работать. Я, например, сомневаюсь, чтобы из него вышел хороший учитель.

Валентина подняла голову, кадры-воспоминания исчезли, потухли, будто оборвалась лента. В комнате было темно, жутко. За окном тоскливо посвистывал ветер.

— А каким учителем стал ты? — вслух спросила она.

Кто-то стучал в дверь. Валентина нехотя встала, зажгла свет, отворила, дверь, перед ней стоял Саша Голованов.

— Валентина Петровна, все в сборе, только вас нет. Или забыли, что у нас нынче заседание редколлегии?

— Нет, не забыла.

— Что случилось, Валентина Петровна? — забеспокоился он, подходя к ней.

— Ничего, ничего, Саша…

— Но вы, кажется, плакали?

— Саша, посоветуйте, как лучше добраться теперь до города.

— Поездом. А вам зачем в город?

— Понимаете, Саша, Игорь не вернулся с каникул.

— Сбежал-таки…

— Нет, Саша, видимо, нет, — неуверенно возразила Валентина. — Мне думается, его просто не отпустили родители, уговорили не ехать. Да, да, Саша, они виноваты, — как за соломинку, ухватилась она за эту догадку. — Я должна поехать, помочь ему. Понимаете, Саша, должна!

— Понимаю, — хмуро ответил он.

— Но это нужно сделать быстро, чтобы не пропустить много уроков. Я верну Игоря, вот увидите, Саша, верну!

Саша Голованов молчал. Он рассматривал корешки знакомых книг на этажерке и думал, думал… Ему хотелось подбежать к девушке, положить руки на ее плечи, заглянуть в черные глаза и сказать: да плюньте вы на этого Игоря. Удрал — и черт с ним, нам же с вами лучше… мне лучше…

— Как же все-таки сделать, чтобы поскорей обернуться? — спрашивала она.

— Подрезов посылает машину в город. Я попрошусь в рейс, отвезу вас туда и назад. Это быстрей и надежней всего.

— Спасибо, Саша… Идемте на заседание редколлегии. Постойте, а почему сегодня? Мы собираемся по субботам, — удивилась она.

— Борозда приглашает нас в кабинет Подрезова.

Анатолий Викторович Борозда молча расхаживал по председательскому кабинету, нежно поскрипывая белыми своими бурками. Его квадратное, хорошо ухоженное лицо было непроницаемо-задумчивым, как у полководца перед решающим сражением. Когда пришел последний приглашенный агроном Ветров, Борозда начал:

— Я пригласил вас, товарищи, с тем, чтобы сообщить вам…

Не удержавшись, Валентина прыснула от смеха, вспомнив, что именно с такой реплики городничего начинается гоголевский «Ревизор». Подавив смех, она виновато опустила голову и боялась взглянуть на Анатолия Викторовича, продолжавшего речь.

— Сообщаю вам, — повторил он, исподлобья кинув сердитый взор на Майорову, — о жалобах и письмах, которые поступили в районные и областные организации. Они, эти жалобы и письма, говорят о нездоровой обстановке, которая сложилась в небольшом вашем коллективе, а также свидетельствуют, что ваш коллектив не понимает задач и целей наглядной пропаганды и агитации. Общеизвестно, что в первую очередь, как того и требует наша героическая действительность, следует воспитывать массы на примерах положительных, образно и ярко показывать ростки нового, передового. Самой жизнью отвергнуто стремление иных неразборчивых работников пера и кисти акцентировать внимание на явлениях отрицательных, не типичных.

— Анатолий Викторович, разговор-то идет беспредметный, — басовито прервал оратора секретарь партбюро, колхозный инженер Агапов — человек прямой и несколько даже бесцеремонный. — Вы нам прямо скажите: кто писал и о чем? Кто жаловался и на что?

— Ты, Геннадий Иванович, последний выпуск вашей световой газеты видел? — едко спросил Борозда.

— Нет, не видел, к сожалению. Был в отъезде.

— А материалы, которые вошли в этот возмутительный «Соломотряс», ты проверял? Нет, не проверял! И выходит, Геннадий Иванович, за твоей спиной, а значит, и за спиной партийной организации вольготно живется любителям принародно зубоскалить и такие кренделя выбрыкивать, что оторопь берет!

Валентина хотела крикнуть в лицо Борозде: «Да как вы смеете говорить такое», но ее опередил Ветров:

— Давайте начистоту, Анатолий Викторович, зачем играть в тайны мадридского двора. Я, да и все мы поддерживаем требование Геннадия Ивановича — раскрыть содержание писем, чтобы редколлегия знала, кто и в чем ее обвиняет, — твердо сказал он.

Отправляясь в Михайловку, Борозда рассчитывал на не такой уж сложный разговор с редколлегией «Соломотряса». Он думал приструнить ее членов, указать на то, что световая газета пошла не тем руслом, каким надо, поправить, дать верное направление, а наедине сказать Агапову: «Следи, не допускай своеволия со стороны Голованова и его подручных». Он знал, что название световой газеты «Соломотряс» кой-кому не нравится в районе своей неблагозвучностью и что кое у кого зреет мнение растрясти этот «Соломотряс» по соломинке, чтоб духу не было. А то ведь в других селах начинают поговаривать: «Не завести ли и нам такую кусачую да смешную штуковину…» «Нет, не заводите, не заводите!» — кричал про себя Анатолий Викторович и не столько по своей личной убежденности, сколько по той причине, что кое у кого «зреет мнение».

— Извольте, отвечу. — Борозда прошелся по кабинету будто бы для того, чтобы лишний раз послушать приятный скрип своих белых бурок, потом продолжил: — Письма анонимные. Это во-первых. Во-вторых, ваша световая газета, как жалуются местные жители, делается чересчур грубо, иначе говоря, с малой эстетичностью. А в-третьих… в третьих, редколлегия допускает непозволительные выпады против отдельных заслуженных личностей, что и вызвало естественное возмущение зрителей, когда в прошлый раз вы показывали очередной и самый неудачный номер световой газеты.

— Это неправда! — воскликнула Валентина. — Никакого возмущения зрителей не было, скорей наоборот!

— Прошу прощения, Валентина Петровна, но то, что сказал Анатолий Викторович, сущая правда, — с усмешкой возразил ей Ветров.

— Нашего агронома повело не в ту степь, — отмахнулась Лиля. — Он забыл, как реагировали зрители.

— Я помню, любимая, помню, — есенинской строкой ответил Ветров и, повернувшись к Борозде, с наигранной серьезностью продолжил: — Вы правы, Анатолий Викторович, зрители очень возмущались, когда Кучумова стала защищать буфетчицу Долгорукову. Под огонь-то нашей критики попал, как вам известно, буфет, махрово процветающий под крышей Дома культуры. Авторы анонимок — Долгорукова и Кучумова — наверняка умолчали о выгодной для их кармана питейной точке. Или упомянули о ней?

У Борозды пропал всякий интерес к разговору, и он попрекнул себя за опрометчиво сказанное, будто райкомом получены анонимные письма-жалобы. Не было их, Долгорукова лишь устно пожаловалась в райпотребсоюзе на оскорбительные насмешки, и ему, инструктору, поручили разобраться. Ох, зря он потребовал созыва редколлегии, развел дискуссию… Надо было вызвать Агапова и Голованова, отчихвостить их как следует — и точка, и задание выполнено.

— Что же нам делать, Анатолий Викторович? Неужто стыдливо зажмурить глаза и не глядеть на безобразия, которые творятся в забегаловке Долгоруковой? — спросил Ветров.

— Надо закрыть кабак! — пробасил Агапов.

— Я не уполномочен решать этот вопрос, — уныло ответил Борозда. Он подошел к вешалке и снял свой полушубок.

Когда Валентина стала отпрашиваться у директора на два-три дня в город, объяснив, зачем туда едет, неожиданно вмешалась Марфа Степановна.

— Надо отпустить, Николай Сергеевич, сами видите — дело серьезное. Уроки мы заменим, это нетрудно. Поезжайте, Валентина Петровна, поезжайте, милая, и не отступайте. Он поймет вас, — ласково напутствовала завуч.

Валентину опять удивила эта доброта. «А может быть, она действительно добрая, и я напрасно порой злюсь на нее», — думала учительница. Ей было невдомек, что Марфу Степановну тоже встревожил побег шафрановского учителя. Коротков удрал, оставив Майорову одну. Оскорбленная девушка со зла может переметнуться к Голованову, который рад-радешенек такому обороту…

«А может быть, и сама Майорова останется в городе? — промелькнула спасительная мысль в голове Марфы Степановны. — Это было бы совсем хорошо, лучше и не придумаешь… Пусть остается, здесь без нее обойдемся…»

Город, город… И почему он тянет людей, и почему Валентине приятно снова шагать по знакомой и незнакомой улице, залитой холодным зимним солнцем? Под ногами ни снежинки. Снег убран, лежит на кромках тротуаров белыми пирамидами, укутав толстые стволы деревьев. Она оглядывается вокруг — что изменилось на улице за эти полгода? Пожалуй, ничего, все здесь по-прежнему.

Валентине казалось, что в городе она забудет о своих сельских невзгодах, но думала и думала о Михайловке, о школе, о том, что Василию Васильевичу трудно придется в эти дни. Думала о своих десятиклассниках, которые скоро будут обкатывать отремонтированный ими трактор. Как они там? Думала о новом тексте для «Соломотряса» — нужно хорошенько пробрать Евдокима Туркова, который старается жить в колхозе кулачком, единоличником — своя рубашка ближе к телу… Валентине вспомнился позавчерашний разговор с Бороздой в председательском кабинете. Сам Анатолий Викторович созвал редколлегию «Соломотряса» и самому же попало, особенно от Ветрова. Молодец агроном! В тот же день она так и сказала Лиле: «Твой Аркадий настоящий боец». Лиля не хотела оставаться в долгу, но она успела только сказать: «А твой Саша…» — как Валентина ладонью закрыла ей рот, шепча: «Молчи, молчи…»

Сейчас она ругнула себя: «Ты какая-то ненормальная, приехала в город студенческих дней, а думаешь и думаешь о Михайловке…»

Валентина шла к широкоэкранному кинотеатру, открытому к Новому году. Там они договорились встретиться с Игорем. Она уже звонила ему по телефону.

— Валечка? Это ты? — кричал в трубку Игорь. — Ты в городе? Вот молодчина. Приходи ко мне, я один дома!

Она отказалась идти к нему домой.

Подняв меховой воротник бежевого реглана, Игорь расхаживал меж белых колонн кинотеатра. Курил. Ждал. Черным лаком поблескивали его модные туфли, из-под узких коротковатых штанин выглядывали полосатые носки. Он был подтянут, щеголеват, как в прежние студенческие дни.

— Валечка! — Игорь побежал к ней, без стеснения поцеловал. — Вот умница! — восклицал он, оглядывая ее с ног до головы. Она была в пуховом платке, в белых валенках, в недорогом и не очень модном пальто с воротником из искусственного меха (какое нашлось в Заречном и какое ей было по карману). На всякий случай Валентина прихватила с собой и туфельки, но надеть их не решалась: было морозно.

«Выглядит она по-деревенски, — недовольно подумал Игорь. — Ну да ничего, мы ее переоборудуем».

— Игорь, скажи, только прямо и честно — это правда, что ты сбежал? — тихо спросила она, и ей хотелось, очень хотелось, чтобы он ответил — нет.

Игорь улыбнулся.

— Твой вопрос, Валечка, неточен. Я не сбежал, меня просто перевели на другую работу. Это, как ты знаешь, часто случается. Для пользы дела, конечно.

— И ты не вернешься? Не приедешь?

— Хотел ехать, завтра же хотел ехать за тобой. Да, да, Валечка, за тобой, — оживленно говорил он. — В новом интернате есть для тебя отличное местечко. Ты будешь довольна — приличная зарплата, в тепле, уюте. Директор интерната мой старый знакомый, и он…

Валентина прервала его:

— Ты должен вернуться, Игорь. Тебя ждут. Ждет школа, ребята. Там некому вести уроки языка и литературы.

— Милая Валечка, неужели ты для того и приехала, чтобы уговаривать меня? — с усмешкой спросил он.

— Да, Игорь, да. Я верю в тебя. Мне хочется верить, что ты поймешь, ты не обманешь. Ты нужен там…

— Слышишь, звонок. Идем в кино, — сказал он, не желая слушать.

— Нет, — отказалась она. — Ты сперва должен дать мне слово, что мы завтра уедем назад.

Игорь с досадой ответил:

— Оставь свои шутки. Скажи ты мне на милость, зачем уезжать в глушь, в снега, если можно ходить в туфельках, если можно каждый день любоваться этаким красавцем. Тебе нравится кинотеатр?

Валентине стало холодно. Зябли руки, холод пробирался внутрь, и она никак не могла побороть противную мелкую дрожь. Мороз щипал щеки. От колючего ветра слезились глаза.

— Второй звонок. Идем же, — нетерпеливо напомнил Игорь.

— Пойми: тебя считают беглецом, осуждают в селе, ты забыл свой долг…

Он поморщился.

— Ну вот, опять громкие слова… На жизнь, Валечка, нужно смотреть проще, она одна у человека, другой не будет, и надо прожить ее так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потерянные дни под соломой.

— Циник! Для тебя нет ничего святого! — сама того не замечая, она кричала. Спешившие в кинотеатр зрители удивленно оглядывались, осуждающе качали головами: чего это, мол, не поделили молодые люди…

— Ты захребетник! Предатель! Я презираю тебя! — гневно, одним дыханием выпалила Валентина и пошла прочь.

Прислонясь к белой колонне, Игорь покуривал, насмешливо глядел вслед удалявшейся девушке, потом выплюнул папиросу и беззаботно крикнул:

— Кому нужен лишний билетик!

Сашу Голованова Валентина встретила, как и договаривались, в кафе. Он сидел за столом и с завидным аппетитом уплетал шницель. Она молча села рядом.

Ни о чем не расспрашивая, Саша тихо сказал:

— Я так и знал, Валентина Петровна, не уговорите вы его. Люди, подобные Короткову, на все способны, кроме порядочного. Я вам сейчас ужин принесу.

— Не нужно, Саша, — отказалась Валентина. — Мы смогли бы сейчас, немедленно уехать? — спросила она.

— Вам заказано место в гостинице…

— Противно здесь, тошно.

Он поднялся.

— Хорошо. Я все свои дела сделал. Машина заправлена. К утру мы будем дома.

Это было глупо с ее стороны — просить его ехать ночью по обманчивой зимней дороге. При свете фар Валентина видела, как через шоссе переползали серебристо-белые языки поземки, пропадая в непроглядной темени. Кое-где попадались небольшие замети, и когда машина с ходу разрезала их колесами, снежная пыль застилала стекла кабины.

Саша Голованов то напевал тихонько, то пытался рассказывать ей всякие смешные, веселые истории. Но Валентине было невесело. Перед глазами стоял Игорь в модном реглане, в лаковых туфлях, в узких брючках, из-под которых выглядывали полосатые носки, вид у него насмешливо-неуязвимый, довольный. Есть, наверное, приказ облоно о переводе на другую работу; и беглец прав, и никакой суд ему не страшен… Но ведь есть еще суд совести. «Суд совести, — горько усмехнулась про себя Валентина, — разве Игорь поймет, испугается? Он даже слова Островского о том, что жизнь человеку дается один раз… опошлил, оплевал…» Но почему же, почему она раньше не разглядела в нем эгоиста, циника, отдав ему свою первую девичью любовь?

Саша Голованов затормозил.

— Стоп, машина. Приехали.

Будто очнувшись, Валентина забеспокоилась:

— В чем дело, Саша?

— Вам пора ужинать. В кафе отказались, а здесь, средь степи глухой, отказываться не положено. — Он зажег свет в кабине, достал из-под сиденья термос, какой-то сверток. — Вот вам кофе, сыр, хлеб, шоколад. Угощайтесь, Валентина Петровна, да поторапливайтесь. Путь у нас еще далекий.

Ах, Саша, Саша, какой же он заботливый, предусмотрительный. За стеклами кабины — степь, ночь, холод, а здесь и тепло, и уютно. Дымилось кофе в голубой кружке, аккуратными ломтиками нарезан голландский сыр с красными каемками корочек.

— Саша, вы тоже ешьте, — предложила она.

— За компанию можно. — Чуть сдвинув ушанку на затылок, он смотрел улыбчивыми ясными глазами.

И опять, раздвигая лучами фар густую чернильную темень, машина бежала и бежала по степной дороге через поземку, через гребнистые замети…

Морозным воскресным утром Валентина и Лиля решили напилить дров. Еще с осени им привезли грузовик неуклюжих, сучковатых бревен. Бревна были свалены во дворе, и теперь их занесло снегом.

Лиля стояла с лопатой в руках и сокрушенно говорила:

— Боже мой, и кто придумал эту зиму. Родиться бы нам с тобой, Валечка, где-нибудь на экваторе, там никакого топлива не нужно, там вечно горячее солнце, вечно зеленые леса.

— Да, да, — иронически подтверждала Валентина, — родиться бы нам с тобой… практичными, еще в сентябре по теплу дров напилили бы…

— Напилить можем и сейчас. А ну-ка давай еще попробуем. Не может того быть, чтобы мы не вытащили это проклятое бревно.

«Проклятое бревно» не поддавалось. Осенние дожди, мокрый снег и морозы точно бетоном сковали бревна. Прижавшись друг к другу, они лежали нерушимо, как плиты древних египетских пирамид.

— Здравствуйте, соседушки.

Валентина подняла голову и увидела Никифора Герасимовича Вершинина.

— Аль сами думаете дрова пилить? — спросил он.

— Как видите, сами, — ответила Лиля.

— Повремените малость, я вам ребят пришлю на подмогу, — предложил старик.

— Нет, нет, не беспокойтесь, — стала отказываться Валентина, но Лиля дернула ее за рукав — молчи мол.

Никифор Герасимович ушел.

— Кто тебя просил отказываться, — упрекнула Лиля подругу. — Пусть идут и помогают слабым женщинам, а то у нас почти совсем забыто хорошее тимуровское движение.

— Но это неудобно, когда ребята дрова пилят учительнице.

— Учительнице? Кто тебе сказал, что они будут пилить дрова учительнице? Нет, они помогут библиотекарю. А библиотекарю удобно, — смеялась Лиля, ковыряя лопатой снег.

— Вон и еще один помощник движется, — кивнула она на подходившего Сашу Голованова.

— Так, так, производим, значит, археологические раскопки, — с улыбкой сказал он, здороваясь. — Ну и что же, будут открытия?

— Ты угадал. Предвидится исторической важности находка. Можешь принять участие, мы не честолюбивые. Вот тебе лопата. Действуй, — балагурила Лиля.

Втроем они все-таки вытащили из-под снега сучковатое бревно.

— Теперь давайте пилу, — попросил Голованов у девушек.

Саша — парень сильный, ловкий, пилить дрова ему не в диковинку, а Валентина отвыкла. Когда-то в детском доме ей приходилось заниматься этим нехитрым делом, но сейчас никак не могла справиться с непослушной пилой, чувствуя, что напарнику работать с ней тяжело и неудобно.

— Вы не торопитесь, Валентина Петровна, пилу тяните к себе спокойно, без рывков.

Она постепенно освоилась. Пила теперь шла ровно и легко. На белый притоптанный снег золотинками сыпались опилки.

Вскоре появились присланные Никифором Герасимовичем десятиклассники — Быстров, Зюзин, Вершинин с пилой и топорами.

— Бригада пильщиков прибыла, — блестя глазами, доложил Федор Быстров.

— Ну, теперь держитесь, бревнышки, — обрадовался Саша Голованов.

За какие-нибудь пять-десять минут бревна были разворочены. В умелых руках затянули свои песни послушные пилы.

— Вот это я понимаю — ударная работка! — хвалила помощников Лиля.

— Нам с тобой и делать нечего, — сказала Валентина.

— Как так нечего? А кто пельмени будет готовить? Пильщики, хотите пельменей?

— Конечно, хотим, — за всех ответил Саша Голованов.

— Решено и подписано — пельмени будут. Распределим обязанности. Я бегу в библиотеку, потому что у меня все-таки рабочий день, Валентина Петровна готовит пельмени, — распорядилась Лиля и шепнула Валентине: — Я пришлю тебе девчат на помощь.

Часа через три, пока Валентина с Аней Пеговой, Люсей Иващенко и Женей Кучумовой были заняты пельменями, бравые пильщики успели перепилить все бревна, расколоть их и уложить пахнувшие смолой и летом дрова в сарае.

Разогретые, розовые от работы и мороза ребята зашли в избу.

— Мы свое сделали, — доложил Саша Голованов.

— Мы свое тоже, — сообщила Валентина. — Просим помощников к столу.

Смущенные ребята попытались отказываться от угощения, но Голованов убежденно заявил, что они честно заработали пельмени.

После вкусных пельменей играли «в города», сражались в домино, пели «В жизни раз бывает восемнадцать лет», «Подмосковные вечера». Все были довольны, веселы, только один Зюзин почему-то хмурился. Валентина подумала, что парню портил настроение говорливый и насмешливый Федор Быстров, который нет-нет да и уколет одноклассника какой-нибудь шуткой. А может быть, виновницей его плохого настроения была Аня Пегова? Скорей всего так! Девушка вела себя с Зюзиным не очень-то ласково, она раньше всех убежала домой, заявив, что ее ждет мама.

Вечером все вместе пошли в кино.

Улучив момент, Саша Голованов сказал:

— Вы заметили, Валентина Петровна, ребята подружились с вами. И знаете, что они теперь говорят? Лучше вас никого в школе нет.

Она улыбнулась, ответила со вздохом:

— Ох, Саша, сочиняете вы…

В селе известен каждый шаг человека. Уже в тот же день Марфа Степановна знала, что ребята кололи дрова у Майоровой, потом распевали песни в ее доме. Она, быть может, не обратила бы на это внимания, но там был и Саша Голованов!

Сперва Марфа Степановна хотела вызвать Майорову и строго спросить: кто вам дал право заставлять ребят дрова колоть? Но это глупо, никто не заставлял, ребята сами пришли… Что-то часто стали ходить к ней. Интересно, а чем они занимаются там по вечерам?

Марфа Степановна рассчитывала, что после их разговора Майорова бросит все и уедет в город вслед за Коротковым. Нет, не послушала доброго совета, у нее, видите ли, — долг, учительская честь, комсомольская совесть… Она даже намекала заведующему районо Карасеву, что Михайловская школа, дескать, живет богато, имеет три словесника, в то время как Шафрановская испытывает острую нужду.

— Можно было бы и поделиться, помочь соседям, — подсказывала завуч. — Я лично побольше нагрузку взяла бы…

Карасев сказал, что об этом надо спросить у Зорича. А что спрашивать? Тот и слушать не захочет, не отпустит Майорову.

Но что же делать? Что? Лучше и надежней всего — убрать бы Майорову из школы. А как ее уберешь? К чему придраться? К двойкам? Но их стало меньше, в третьей четверти будет, видимо, еще меньше. Майорова настойчива, упорна, работает, не жалея сил и времени, кое-кто на педсоветах начинает похваливать ее — способная… И опять Марфа Степановна горестно вздыхала: был бы другой директор или была бы она сама директором. А что может сделать завуч? Какая у нее власть?

«Надо собирать факты, собирать по капелькам, по крупицам, собирать и не медлить, потом их все огулом обрушить — нате, смотрите, какая Майорова, можно ли держать такую?» — думала Марфа Степановна.

И вот сегодня, вызвав Быстрова, она одобрительно говорила ему:

— Это хорошо, Федя, что ты такой отзывчивый. Отзывчивость украшает человека. Учителям всегда нужно помогать. Если Валентина Петровна попросила наколоть дров, нельзя отказывать.

— Валентина Петровна не просила, мы сами.

— Это еще лучше. Надеюсь, вы не потребовали платы за свой труд?

Парень смутился, покраснел так, что стало не видно веснушек на лице.

— Что вы, Марфа Степановна, разве можно…

— Правильно, Федя, нельзя. Добрая, бескорыстная услуга… Потом посидели у Валентины Петровны, погрелись. Было весело. Правда?

— Очень весело, — простодушно признался Быстров.

— Это хорошо, Федя. Потом Валентина Петровна угостила вас. Правда?

— Ага. Пельменями угостила. Марфа Степановна улыбнулась.

— Пельмени — любимое блюдо в нашей Михайловке. — Погасив улыбку, она серьезно добавила: — Понимаю, Федя, вы люди взрослые, и ничего плохого в том нет, если Валентина Петровна угостила вас к пельменям и какой-нибудь наливочкой… У нас в Михайловке это принято. Все-таки физически потрудились…

Федор Быстров опять смутился.

— Нет, Марфа Степановна, никакой наливки не было, — тихо сказал он.

— А мне сообщили другое — была. Да ты не стесняйся, говори прямо, ведь сам знаешь — честность украшает человека. Зачем же ты учительнице своей говоришь неправду. Нехорошо, Быстров, не ожидала я от тебя, — огорченно качала головой Марфа Степановна.

— Правду я вам говорю.

— Иди, Быстров, у меня о тебе было другое мнение. Значит, ошиблась. Что же ты стоишь? Иди.

— Я вам правду сказал, — повторил он и вышел.

Марфа Степановна считала себя тонким психологом и серьезно думала, что есть у нее жилка приличного следователя. Она любила дотошно разбирать всякие школьные происшествия, устраивать допросы и очные ставки. Может быть, поэтому разговор с Аней Пеговой она повела по-другому и своего добилась…

День был веселый, солнечный и даже какой-то звонкий. В чистом почти неподвижном воздухе поблескивали чуть видимые иголочки инея. Ярко, до боли в глазах, искрился девственно-белый снег.

По утоптанной скрипучей тропинке Валентина спешила в мастерскую. Она знала, что нынче у десятиклассников большое событие — ребята обкатывают и сдают комиссии отремонтированный ими трактор. Она волновалась: а вдруг ребята сделали что-то не так, в чем-то ошиблись, и трактор этот подымит-подымит, но с места не тронется. Вот позору будет…

В мастерской Валентина увидела директора, председателя колхоза, Ракова, Лопатина, Сашу Голованова. Покуривая, они стояли кружком, о чем-то разговаривали. Стоявшие поодаль десятиклассники были неузнаваемо сосредоточенны, серьезны. Даже известный балагур Федор Быстров и тот молчалив, озабочен.

Прибежали десятиклассницы. Им тоже интересно взглянуть на работу своих товарищей.

Оставив станки, сгрудились у трактора все бывшие в мастерской механизаторы, кивками и улыбками подбадривали учеников.

Подрезов подошел к Зюзину, тронул его за плечо.

— Ну, Костя, давай заводи!

Неуверенно чихнул мотор, стрельнув из трубы сизыми колечками дыма.

«Неужели не заведется?» — встревожилась Валентина, но мотор затрещал, загудел, наполнив высокое здание мастерской мощным рокотом. Дребезжаще загомонили в ответ закопченные стекла.

Валентина радовалась. Она видела, как метнулись в кабину Зюзин с Вершининым. Подрезов сам распахнул широкие ворота, махнул рукой.

— Поехали!

Гусеницы вздрогнули, залязгали…

Широко улыбался Николай Сергеевич, говоря что-то Лопатину. Вслед за трактором побежали возбужденные десятиклассники.

— Молодцы ребята, отлично отремонтировали машину! — сказал Подрезов директору и Лопатину.

Валентина улыбнулась, хотелось подойти к председателю и напомнить ему, как совсем недавно он и слушать не хотел о том, чтобы доверить ребятам трактор. Ей сперва казалось, что Подрезов зол на учителей за ту статью, из-за которой ему чуть было не записали выговор. Но он и с директором, и с Лопатиным, и с ней вел себя так, будто ничего не было.

Комиссия приняла трактор, отремонтированный десятиклассниками, с оценкой «отлично», и ребята радовались, даже Яков Турков и тот улыбался довольный.

— Знаете, Валентина Петровна, я не буду получать аттестат зрелости до тех пор, пока не научу вас управлять трактором, — сказал ей Дмитрий Вершинин.

А что? Это мысль! В самом деле, почему бы ей тоже не научиться водить трактор? Весной, в посевную, выедет вместе с классом в поле и сама будет управлять машиной. Хорошо!

Валентина снова увидела: к Зюзину подошел Подрезов, взял под руку парня и, улыбаясь, что-то говорил ему. Ей нравилась дружба председателя с учеником.

Но вскоре из-за этой дружбы произошло ошеломляющее событие — Зюзин бросил школу. Она узнала об этом в классе, на уроке.

Дежурный Дмитрий Вершинин доложил: класс к занятиям готов, отсутствует один Зюзин. Валентина забеспокоилась:

— Что случилось? Быть может, заболел.

— Болезнь его известна, — откликнулся Федор Быстров. — Костя в школу больше не придет.

— Как не придет?

— Выучился, — ухмыльнулся Яков Турков.

— Ученье — свет, а неученье — хороший заработок в колхозе. Доска почета, портреты в газетах. Костя всего этого добьется, — продолжал Федор Быстров.

— Валентина Петровна, я вам собиралась объяснить, что Зюзин ушел работать в колхоз, да не успела, — сказала староста класса Вера Побежимова.

— Даже завидно! Зюзина сразу перестанут считать ребенком, не будут прогонять с танцев, разрешат ходить в кино на последний вечерний сеанс, — вставила Люся Иващенко.

— Мне стыдно слушать вас, друзья мои, — сердито сказала Валентина. — Ваш товарищ бросил школу, ошибся, а вы оправдываете его, даже завидуете. Так настоящие друзья не поступают.

Десятиклассники заговорили хором:

— Но Зюзин пошел не в тунеядцы. Как же мы можем осуждать его!

— Какая разница — работать на тракторе с аттестатам или без оного.

— В соседнем колхозе есть пастух. Без аттестата, а мастер, Герой Социалистического Труда.

— И депутат Верховного Совета!

— Тише, товарищи, — вмешалась Валентина. — Я вижу, есть необходимость поговорить об этом серьезно и откровенно. Давайте поговорим, только в другое время. На комсомольском собрании!

В этот же день Валентина зашла к директору.

— Зюзин бросил школу? — удивился Николай Сергеевич. — Не может быть! Такой прилежный ученик… Выяснили причину?

— Выяснила — ушел работать в колхоз. Вслед за ним могут пойти и другие.

— Не преувеличивайте, Валентина Петровна, — возразил директор. — Он отворил дверь, позвал в кабинет завуча. — Марфа Степановна, слышали, Зюзин бросил школу.

Та холодно ответила:

— Слышала. За него нас ругать не будут, Зюзин под всеобуч не подходит. Выдадим ему документ об окончании девяти классов.

— Да как вы можете так говорить, Марфа Степановна! — возмущенно воскликнула Валентина. Неужели завуч и в самом деле беспокоится только о том, чтобы не отругали за всеобуч? А человек? Разве ей не дорог человек, его будущее? — Я верну Зюзина в школу! — решительно заявила она.

Уходя из кабинета, Марфа Степановна равнодушно молвила:

— Дело ваше, возвращайте.

— Николай Сергеевич, разве это не наше общее дело? — с изумлением и обидой спрашивала Валентина.

— Погодите горячиться, — неторопливо ответил директор. — Сходите к Зюзиным, узнайте, в чем дело, а потом уж думать будем.

Валентина знала, что Константин Зюзин жил в Михайловке у брата Родиона. По дороге из школы она завернула к ним, но дом был заперт на замок. Досадно. Вечером опять явилась к Зюзиным и облегченно вздохнула, увидев свет в окнах, — дома! Валентина почему-то была уверена, что ей легко удастся уговорить Константина вернуться в школу.

На стук вышел хозяин дома Родион Зюзин в валенках, в полушубке, наброшенном на плечи, без шапки.

— Валентина Петровна? Вы к нам? — удивился он.

— Если разрешите, к вам.

Родион помолчал, нерешительно переступил с ноги на ногу. Было заметно, что гостья пришла не вовремя.

— Ладно, — махнул он рукой, — заходите.

В избе было накурено, пахло гарью и керосином. У печки, на табуретке, с надрывом шипел примус. На примусе что-то жарилось и уже успело подгореть. За столом сидел с растрепанной шевелюрой изрядно хлебнувший Таран. На столе — недопитая бутылка водки, пустые стаканы, тарелка с огурцами и капустой, куски хлеба, доверху переполненная окурками пепельница. Таран покосился на хозяина, взглядом упрекая — зачем пригласил сюда эту занозу.

Родион беспомощно пожал плечами, как бы оправдываясь: а что я мог сделать, если пришла.

— Валентина Петровна, пожалте, за стол, — развязно пригласил Таран, с грохотом ставя табуретку. — Не побрезгуйте нашим хлебом-солью.

— Потушите примус, — посоветовала Валентина Родиону. — Картошка горит.

Родион кинулся к примусу, задел сковородку, и сковородка с подгоревшим картофелем шлепнулась на пол. Откуда-то появился черный пушистый кот, нюхнул картошину, фыркнул, с осуждением посмотрел на хозяина своими узкими глазами.

Высокий, скуластый, большелобый, с сильными руками, Родион Зюзин растерянно смотрел себе под ноги. Он был похож на провинившегося школьника, которого вызвали в учительскую.

— Ладно, плюнь на эту картошку, огурчиком закусим, солененьким. — Таран ловко разлил по стаканам водку, свою долю выплеснул в кружку. — Давай, Родион, за здоровье женского пола… Берите, Валентина Петровна. Понимаю, не та жидкость, вам бы шампанское при вашем положении, при вашем понятии, а тут красноголовка, по-нашенски — сучок… Оно, Валентина Петровна, сами виноваты… Пригласил бы вас в буфет, а там все было: беленькое, красненькое с медалями да звездочками. А вы прихлопнули заведение тети Шуры… Почему? Кому оно мешало?

— Хватит, Серега, — оборвал хозяин речь Тарана. — Человек, должно, по делу, а ты…

Таран залпом осушил кружку, крякнул, бросил в рот ломтик огурца.

— Все, крышка, освобождаю поле деятельности. — Он хамовато подмигнул Родиону, дескать, действуй, сгреб с лавки свою промасленную стеганку и ушел.

Валентина взглянула на подвыпившего Родиона и подумала, что сейчас, пожалуй, бесполезно говорить с ним о брате, но Родион сам начал:

— Вы, наверно, из-за Кости пришли. Нету его, к батьке ушел.

— Скажите, он действительно бросил школу? Почему?

— Не понимает, дурень, что ученье — свет, что человек только потом, когда у него появляется здравый смысл, начинает жалеть. Я тоже семь классов с грехом пополам кончил и думал, что этого достаточно, что с этими классами можно весь мир перевернуть. Зачем, думал, мне всякие сочинения, дер тиши, дас фенстеры, а теперь понимаю — круглым дураком был. — Лицо Родиона стало сразу трезвым и серьезным.

— Сами понимаете, а брату не могли внушить этого, — упрекнул а Валентина.

Родион молчал.

— Я вижу, условия для учебы у Константина были не совсем нормальные.

— Да, условия никудышные, — вздохнул Родион. — Тут вот какое дело, Валентина Петровна, все у нас вышло не по-человечески, ну, словом, плохие семейные дела сложились. Костя, он у нас хороший парень, смирный, да жена моя Нюрка взъелась на него, и что тут поделаешь… — Родион закурил. — Вот скажите, что нужно было моей Нюрке, чего ей не хватало — хлеб есть, деньжата водятся, брат не объест, да и батя помогал, не хотел, чтобы Костя на дармовщинку жил у нас. И сам-то Костя разве мало заработал за лето? А Нюрка свое: ты мало уделяешь мне внимания, ты брата больше ценишь. Узел в зубы — и к матери. Жить, говорит, с тобой дальше нет возможности. Ушла. Дитя с собой унесла. Васю… А скажите, почему со мной жить невозможно? Что я — зверь? Да я, если хотите знать, сам от доброты своей иногда страдаю, сам добротой своей недоволен.

— А вы, товарищ Зюзин, никогда не задумывались, как порой бывает тяжко женам, когда мужья приходят пьяными.

— Не было такого, — упрямо тряхнул головой Родион. Немного подумав, он добавил: — Очень редко было, и то по праздникам. По праздникам, я так думаю, можно выпить, на то и праздник человеку дается. А чтобы регулярно — не было, не увлекаюсь. Дело тут, Валентина Петровна, в другом — доверия нет… Задержишься в мастерской или на ферме — и тут тебе прокурорский допрос: где был, почему задержался, что делал — и пошел крик, баталия… Костя смотрит, смотрит, слушает, слушает и уходит, а ему уроки делать надобно. Я говорю Нюрке: «Пожалей парня, в десятый перешел». А она мне: «Он всю нашу кровь высосал». Тут уж и я разгорячусь — жалко брата…

— Нужно вернуть Константина в школу, — твердо сказала учительница.

— Нужно, — согласился Родион. — Только я так думаю, что мать с батей рады возвращению Костика. В Голубовке они живут, одним скучно…

Распахнулась дверь, и в избу ворвалась жена Родиона — Нюра, невысокая, чернобровая, глаза у нее пылали от ревнивого гнева. А за ней Таран вошел.

— Ага! Ты тут с полюбовницами! Жену вытурил, а теперь других водишь!

— Ты, Нюрка, не его, ее, ее колошмать, — указывал на учительницу пьяно и мстительно ухмылявшийся Таран.

Родион подскочил к нему, дернул за воротник.

— Послушай ты, гнида, раздавлю, мокрое место останется!

— Ты что, Родя, ты что? — испуганно залепетал Таран.

— Уходи от греха, вон! — крикнул Родион. Потом подошел к жене. — Ты присядь, Нюр, присядь… Вишь вот учительница пришла, за Костика беспокоится, чужая, а беспокоится, а мы с тобой свои, а парня обидели, жизнь ему поломали… Ты присядь, Нюр, присядь, — ласково уговаривал он супругу.

Валентина ушла, понимая, что Родиону не до нее и не до Константина, да и вообще он едва ли может чем-либо помочь. Главный виновник тут — председатель Подрезов, к нему и надо идти, ему и надо бросить прямо в глаза: да как вы смеете сманивать ребят к себе на производство!

С улицы она увидела: в знакомом председательском кабинете горит свет, а значит, Подрезов на месте. Попросив разрешения, она вошла в кабинет — непримиримо-воинственная, готовая во весь голос произнести свое «да как вы смеете». Но за председательским столом увидела инженера Агапова.

— Здравствуйте, Валентина Петровна, проходите, садитесь, — басовито заговорил он. — Вы ко мне или к председателю?

Несколько обескураженная отсутствием «главного виновника», она негромко ответила:

— К председателю. Хочу поговорить с ним о Зюзине. Мне кажется, не без участия Подрезова Костя перестал ходить в школу.

— Кажется или точно? Вы с Костей беседовали?

— Нет, пока нет.

— С него надо начинать, с Константина: поговорить, выяснить, — а уж потом к председателю с претензиями, — посоветовал Агапов.

Трусливый и мстительный Таран сболтнул, конечно, о том, что Нюрка застала учительницу Майорову с мужем. И вот сегодня в учительской Подрезова сенсационно воскликнула:

— Кто бы мог подумать, что Майорова и вдруг у Зюзина!

Не веря в эту «сенсацию», Марфа Степановна все-таки обрадованно ухмыльнулась: «Хороший материалец для характеристики Майоровой».

В этот же день Николай Сергеевич пригласил Подрезову к себе в кабинет и сказал:

— Садитесь и пишите заявление.

— Какое заявление?

— Просите директора уволить вас с работы по собственному желанию…

Подрезова усмехнулась, кокетливо качнула головой.

— У меня нет такого собственного желания…

— У меня тоже нет желания держать вас в школе. Да, да, Серафима Владимировна, не удивляйтесь, нет! Сплетникам у нас не место! Могу заверить — районо издаст приказ о вашем увольнении!

Подрезова не на шутку струхнула. Она хорошо знала характер Николая Сергеевича — он слов на ветер бросать не любит, кроме того, в районо сам Карасев считается с ним, поддержит, издаст приказ об увольнении, а потом доказывай… И никто не поможет, муж-председатель и тот не станет вмешиваться, защищать, потому что он за директора школы руку тянет, справедливым его считает. Зорич ему дороже собственной жены…

— Извините, Николай Сергеевич, — пролепетала учительница. — Я не виновата, люди болтают…

— А вы эту болтовню повторяете! Несете в школу всякую грязь. Мы же с вами уже говорили о Майоровой. Или забыли? Я могу напомнить.

— Я признаю свою ошибку, Николай Сергеевич.

Директор прошелся по кабинету, подумал.

— Хорошо. Еще раз поверю. Но учтите, Серафима Владимировна, в последний раз. Объявляю вам выговор с занесением в личное дело. Можете идти, Серафима Владимировна.

Все кругом белое — и земля, и солнце, и даже небо… Степь, и всюду снег, снег, и всюду пусто — ни зверя, ни птицы. Расчищенная бульдозерами дорога тоже пуста, она тянулась между навороченными снежными глыбами и, казалось, где-то недалеко за горизонтом уходила в небо, и если ехать побыстрей, можно попасть туда, где мчатся вокруг земли спутники.

Подумав об этом, Валентина рассмеялась — фантазерка!

Саша Голованов повернулся к ней и улыбнулся. Он не знал, почему она засмеялась, но если смеется, значит, ей хорошо. Ему тоже было хорошо сидеть рядом с ней в машине. Вообще Саша Голованов чувствовал себя сейчас в роли человека, совершившего по-мужски благородный поступок. Благородство он проявил, конечно, случайно. Полчаса назад Саша Голованов увидел Валентину Петровну на лыжах.

— На прогулку? — спросил он.

— Нет, по делам в Голубовку.

— В Голубовку? На лыжах? — удивился Голованов. — А вы знаете, сколько туда километров?

Валентина остановилась.

— Предположим, знаю…

— Вы извините, я не могу отпустить вас в такую даль.

— Почему? Думаете, я боюсь волков? — засмеялась она.

— Волки у нас редкость, но… — Саше Голованову хотелось броситься домой, взять свои лыжи и пойти с ней, и он сделал бы это, если бы не мелькнула мысль, что у нее не просто прогулка, а деловой визит в Голубовку, видимо по школьным делам, и, конечно, к Зюзину. — Вот что, Валентина Петровна, — рассудительно продолжал он, — оставьте лыжи, отвезу вас туда на председательском «газике». Это быстрей и удобней. — К его удивлению, она сразу же согласилась.

И вот едут они вдвоем по заснеженной степи. Саше хочется петь, у него отличное настроение — ведь рядом она, Валя, Валечка, Валюша. Он только в мыслях, в мечтах позволял себе называть ее так… Ах, если бы сейчас разыгрался непроглядный буран, и Валюша узнала бы, что он не оставит ее в беде, что он — сильный, смелый, что он, как бывало, пробьется сквозь метель… А если случится и заночевать в степи — беда небольшая: на заднем сиденье лежит огромный теплый тулуп, хватит на двоих! Не пропадут! Саше не привыкать к здешнему коварному климату… Но день был яркий, солнечный, от степной белизны побаливали глаза.

Валентина в полуоборот смотрит на Сашу Голованова. Она видит его чуть вздернутый нос, чисто выбритую розоватую (конечно, от мороза) щеку, его прищуренный смеющийся глаз… Ей хочется дотронуться пальцами до его щеки, убрать со лба выбившуюся из-под шапки русую прядку волос… Вот удивился бы скромный и застенчивый парень… Представив это, Валентина засмеялась.

«Не надо мной ли смеется?» — думает Саша Голованов. Он молчит, вздыхает, сидя рядом с ней. Он хочет сказать ей что-то ласковое, нежное, но слова затерялись где-то…

Валентине припоминается та ночь, когда они ехали с Сашей из города — поземка, замети, ужин в кабине… Тогда она больше думала об Игоре, возмущалась им… И пусть упрекают, говорят, что сердце ее изменчиво, но она теперь не думает об Игоре, она не верит, что есть на свете слепая любовь. Чепуха! Нет такой любви, любовь все видит, все примечает. Даже мать, чья любовь беспредельна и не вызывает сомнений, даже мать способна проклясть беглеца…

Валентине хочется положить свою ладонь на руку Саши, которая крепко держит баранку. Ей кажется, будто от этого прикосновения произойдет что-то еще незнакомое, волнующе-незабываемое…

— Вот и Голубовка, — с какой-то грустью говорит Саша Голованов.

Валентина отдергивает руку и краснеет.

Издали казалось, будто сельские строения — избы, амбары, сараи — сбились в кучу, прячась от стужи, заслоняя друг друга от острого ветра — так на выпасах скучивается в непогоду овечья отара.

Саша Голованов подъехал к зюзинскому дому. Навстречу вышел невысокий старичок в латаном полушубке, треухе и валенках. Он с любопытством взглянул на машину и, должно быть, подумал: «Чего это начальство к нам пожаловало?».

— Здравствуйте, Макар Петрович, — поздоровался вышедший из машины шофер.

— И-и-и, Саш, ты? Кого ж это ты привез к нам?

— Учительницу привез, Макар Петрович!

Валентина подошла к старику.

— Здравствуйте.

— Ну, ну, здравствуйте. — Старик посмотрел на Сашу Голованова, точно обращаясь к нему за советом: а дальше, мол, что говорить, что делать.

— Промерзли мы в дороге, Макар Петрович, — сказал Саша.

Старик понятливо закивал головою.

— Так это погреться можно, в хату заходите.

В избе гостей встретила старая, еще сильная и прямая женщина в белом платке. Платок, видимо, был накинут второпях, пока старик разговаривал у ворот с гостями.

— Вот, мать, гостей привечай, — сказал Макар Петрович.

Заулыбалась хозяйка, суетливо проговорила:

— Милости просим, гостечкам всегда рады.

Старик таинственно взглянул на хозяйку, та протестующе нахмурилась, но он отверг этот протестующий взгляд и, сказав «я сейчас», ушел куда-то.

Валентина думала, что встретит Константина, откровенно поговорит с ним и увезет его назад в Михайловку. Парня дома не оказалось.

— Где Костя? — поинтересовался Саша Голованов.

— На работе, где ж ему быть, — ответила мать, не придав значения вопросу.

— Мы приехали за ним, — призналась Валентина.

Старая женщина насторожилась, недружелюбно сказала:

— А чего за ним ездить-то.

— В школу он должен вернуться. Напрасно бросил. Все его друзья учатся, и ему надо учиться. — Валентине казалось, что она говорит с неотразимой убедительностью, что всякий, кто послушает ее, непременно согласится.

— Научился, хватит с него, — сухо ответила мать. — Пускай теперь дома отцу да матери помогает. Руки у нас у самих до всего не доходят…

— Но поймите, нельзя останавливаться на полдороге, — убеждала учительница. — Теперь всюду люди нужны грамотные.

— А у него что, грамоты мало? — оскорбленно спросила мать. — Любую книжку или газету прочитает. Вон швейную машинку починил. Громкоговоритель захрипел, Костик и его направил.

И Валентина вдруг поняла, что эту женщину ей не переубедить.

Вернулся Макар Петрович. У него теперь были помолодевшие веселые глаза, сквозь прокуренные с кристалликами льда усы и всклоченную бороденку проглядывала, как солнышко сквозь ветви, довольная улыбка. Он подал какой-то знак старухе, та с неохотой, но понятливо кивнула и направилась к печке.

— Что ж вы, раздевайтесь, в хате, чай, тепло. — Макар Петрович радостно потер ладонями. — Гости в хату — пироги на лопату. — Он застелил свежей скатертью стол, вытер лавку рукавом солдатской гимнастерки. — Садитесь, как вас…

Саша Голованов назвал учительницу.

— Садись, Валентина Петровна… Вишь, и вы Петровна и я Петрович, так что вроде родственники…

Саша помог Валентине снять пальто. Она села на лавку подальше от стола.

— Макар Петрович, я хотела поговорить с вами о Константине, — опять начала учительница, думая, что с отцом дотолковаться легче.

— А что о нем теперь говорить? Он по своей дорожке пошел…

— В школу ему нужно вернуться, учиться нужно.

— Э, Валентина Петровна, я думаю так: ежели, скажем, есть царь в голове, можно и без школы до больших людей дойти. Вон Горький, возьмите, какие он школы кончал? — старик торжествующе посмотрел своими хитроватыми глазами на учительницу и сам ответил: — Никакие. А книги его у меня имеются. Хорошо написано про Фому Гордеева. Складно… Ежели возьмем Костика нашего, он человек рабочий, механизатор! — Макар Петрович произнес это слово с каким-то благоговением, как раньше верующие люди, должно быть, произносили «господь-бог» или «Николай-угодник». — Костику трактор знаком? Знаком. Комбайн знаком? Опять же знаком. — Старик загибал свои крючковатые с темными ногтями пальцы, перечисляя, с какими машинами знаком его сын. — Костик с малолетства к этой самой индустрии тянулся, — добавил отец, употребив слово «индустрия» для большей убедительности — мы, дескать, тоже не лыком шиты, можем поговорить с грамотными.

Валентина ухватилась за последние слова — «Костик с малолетства к этой самой индустрии тянулся».

— Вот, вот, тянулся, тянулся, а его по рукам, хватит, дальше — запрет.

Макар Петрович сощурил глаза, собрал мелкой гармошкой морщины на лбу.

— Я что-то в разум не возьму, это кто же его по рукам?

Хозяйка поставила на стол огромную сковородищу с яичницей, нарезала крупными ломтями хлеб. Хлеб был белый, ноздреватый, высокий, с подрумяненной коркой, и запах у него вкусный, пшеничный. Валентина с Лилей сколько ни старались, никак не могли научиться печь такой хлеб.

Макар Петрович поставил на стол бутылку. Хозяйка зазвенела стаканами.

— Дядя Макар, а это зачем? — недовольно проговорил Саша Голованов.

— Для порядку, Саш, для обычаю. Кто ж без этой встречает гостей? Приеду, к примеру, я к тебе, а ты не поставишь бутылочку, я ж потом твой дом десятой дорогой обходить буду. Обычай… Не нами придумано.

— Сам-то рад-радешенек этой отраве, — пробурчала хозяйка.

Гости для Макара Петровича были, видимо, только зацепкой. Он налил небольшие граненые стаканчики, поставил их перед каждым.

— Ну, как это говорится, за здоровьице, — и сам первый выпил. Он так морщился, так мотал седой головой, что можно было подумать, будто в магазине вместо водки ему подсунули бутылку уксуса.

Хозяйка тоже взяла стаканчик. Она, как и все сельские женщины, пила медленно, как бы продлевая удовольствие, потом бережно поставила пустой стаканчик и, не закусывая, отошла к печке.

— Саш, а ты что на нее смотришь? Выпей, — подсказал Макар Петрович.

— Нельзя, впереди — дорога, — отказался тот.

— Эк, выдумал — нельзя! Да махонький стаканчик разве повредит?

— Повредит.

— Ишь гость какой несговорчивый. А вы, Валентина Петровна? Вам-то машиной не управлять, вам можно с морозцу.

Валентина взглянула на Сашу Голованова — а что если выпить? Водка хоть и отрава, выпить придется, по ее мнению, это расположит к ней старика и с ним легче будет договориться.

И действительно, стоило ей, зажмурясь, неумело выцедить содержимое стаканчика, Макар Петрович удовлетворенно закивал головой.

— Это по-нашенскому, — поощрительно сказал он.

Словоохотливый старик стал еще более разговорчивым, теперь он без смущения нахваливал свой зюзинский род — мы, Зюзины, и такие, мы, Зюзины, и этакие. Словом, хорошие люди, известные хлеборобы, каких мало.

Валентина закусывала. Яичница была какая-то особенная. Они с Лилей такую тоже готовить не умели. Слушая старика и ловя удобный момент, чтобы заговорить о Константине, она в мыслях упрекала Зюзиных в том, что они не понимают, как важно, чтобы сын окончил школу.

Хозяйка подозрительно, с осуждением поглядывала на неумолкавшего старика, который продолжал нахваливать свой зюзинский род.

— Ты бы потише, — попробовала она унять представителя славного рода.

— А чего «потише», — щетинился Макар Петрович. — Дедушка мой, Ферапонт Иванович, от кого Георгиевский крест получил? От самого Нахимова Павла Степановича в Крымскую войну, в Севастополе!

Хозяйка не стерпела. По всей вероятности, меж стариками часто разгорался подобный спор о достоинствах далеких и близких родичей.

— Ты-то сам на себя посмотри, ты-то вспомни свои дела, — наступала старуха. Она повернулась лицом к учительнице, надеясь на женское сочувствие, продолжала: — Он-то, горе мое, разоритель, он-то по миру нас чуть было не пустил. Пять годков собирали, копили по копеечке, домишко хотели новый построить, а как война началась, он-то, разоритель, все наши тридцать тысяч рубликов сгреб, поехал в город и все до копеечки, милая вы моя, на танку отдал. Танку купил, денежки угрохал. А что получил за это? Ничего!

— Это как же так «ничего»? — Макар Петрович встал, усы и бороденка его задергались, глаза потемнели. Он был похож на воинственного петушка, который жизнь готов отдать, но не посрамить своей чести. — Это как же ты смеешь говорить «ничего не получил»? — звенящим от гнева голосом продолжал он. — А то, что наша Советская власть победила — этого мало? А то, что германца турнули — мало? А то, что мы в своем доме, в своем колхозе — этого тебе мало? Да, может, без нашего танка и победить нельзя было, да, может, не будь нашего танка, германец пришел бы сюда и плеткой тебя, плеткой — работай на него, спину гни… А ты говоришь, что получил. Я все получил, все, что, надобно. А письмо от танкистов, а благодарность от командира, от самого товарища лейтенанта Ивана Федоровича Иванова — этого тебе мало? Не пропали наши деньги, в дело пошли, в государственное дело! — с гордостью заключил Макар Петрович.

Валентина с восхищением смотрела на разгоряченного старика, и ей даже стало как-то неловко от того, что пять минут назад она в мыслях назвала Макара Петровича несознательным…

Вошел Константин Зюзин. Он был в замасленной фуфайке, в такой же замасленной шапке-ушанке, с закопченным лицом. Валентина взглянула на него — совсем взрослый рабочий парень. В школе он казался ей подростком, даже ребенком, а здесь — настоящий мужчина!

Увидев дома учительницу, Зюзин смутился, вопросительно посмотрел на отца, на мать.

— Садись, Костик, — пригласил Макар Петрович. — На твою долю тоже осталось.

Зюзин разделся, умылся, присел к столу. Отец налил ему водки.

— Давай-ка, сынок, с устатку, — подмигнул он сыну.

Зюзин опять взглянул на учительницу и покраснел, отодвинул стаканчик и снова стал похож на подростка, на школьника.

— Макар Петрович, вот вы говорили о купленном танке, — начала Валентина, — это хорошо, это настоящий патриотический поступок советского человека. В войну именно так и нужно было делать. Теперь, Макар Петрович, другое время, и оно требует других патриотических поступков. Если бы вы дали возможность Константину окончить среднюю школу…

Вмешалась хозяйка.

— Извиняйте, Валентина Петровна, а нету у нас такой возможности, — заявила она. — Сами видите, старые мы, а тут какое-никакое хозяйство…

— Тетя Поля, — перебил ее Саша Голованов, — вы же знаете, что Костю могут призвать в армию, все равно одним придется некоторое время…

— Э, милый мой, так ведь в армию когда еще, а потом, может, и женим его к тому времени, сноха молодая останется доглядать за нами да за хозяйством.

— Верно, верно, — поддержал супругу Макар Петрович.

— Костя, а ты что же молчишь? — обратился Саша Голованов к парню.

— А что ему говорить? Родители сказали, он и слушает, он у нас послушный, супротив родителей словечка не скажет, — продолжала мать, любовно поглаживая сына по русой голове.

Была та же белая степь, то же яркое, склоненное к закату солнце, так же уверенно бежала дорога меж навороченных чуть ноздреватых снежных глыб. Но все это казалось теперь Валентине потускневшим, неинтересным, потерявшим свое очарование. Как ни горько, как ни больно было признаваться, она возвращалась от Зюзиных с поражением — не сумела, не смогла убедить их, не вернула парня в школу.

— Все-таки сманил Подрезов Константина, — хмуро сказал Саша Голованов.

— Как сманил? — не поняла Валентина.

— А вы разве не знаете? Ведь это Подрезов уговорил Зюзина бросить школу, наобещал ему златые горы…

Валентина вспомнила, что прежде ей нравилась дружба председателя с десятиклассником. Вот к чему привела эта дружба. И лестные слова, и подарки, и премии были только приманкой, Подрезову нужны рабочие руки…

— Вот шкура, уже рыщет, — ругнул кого-то Саша.

Будто сквозь сон расслышав это, Валентина спросила:

— Кто рыщет? Кого ругаете?

— Видите, по Лебяжьему озеру Евдоким Турков ходит. Опять, наверное, сыплет в проруби куриный навоз, чтобы озеро скорей «загорелось», — ответил он.

— Разве озеро может гореть? — удивилась Валентина.

— Может.

Она с недоумением посматривала на Сашу и улыбалась про себя: он шутит, озеро гореть не может… Вспомнилось, как они приезжали сюда к дояркам. Саша Голованов, конечно, по делу, а она просто так. И тетя Лена угощала парным молоком… Теперь-то она, сельская учительница, знает вкус парного молока… Потом снился ей Саша с майорскими погонами, снилась молочная река… Валентина описала этот сон, и Зина Солнышко в ответном послании все предсказала… Глупости предсказала! «Есть опасение, Валечка, что тот Саша Голованов, о котором ты пишешь, может стать твоей судьбой…» Ах, Зина, Зина, ты забыла, наверно, что точно так же говорила об Игоре. А он сбежал. А он тогда не бросился от кинотеатра, не стал догонять. Он пошел в кино… И еще вспомнилось: старик Вершинин рассказывал легенду о Лебяжьем озере, и ей было жалко, что однажды лебеди не прилетели сюда, на озеро… Возможно, прилетят будущей весной? Вот здорово было бы!

— Может гореть, — повторил Саша Голованов и пояснил: — В конце зимы подо льдом рыба начинает задыхаться от недостатка в воде кислорода — это и называется «горит». Вот увидите, что будет здесь в ту пору. Понаедут, поналетят, как воронье, браконьеры. Полуживую рыбу руками ловить можно… Возами повезут. А сколько молоди погибнет, никто и никогда не учитывал.

— Но это же варварство, — возмутилась Валентина. — Неужели ничего нельзя сделать, чтобы озеро не «горело»?

— Можно, да кто будет делать. У нас многие ждут не дождутся того часа. Турков, небось, уже бочки приготовил для засолки, баньку подправил для копчения улова. Всей семьей сюда нагрянет…

— А что все-таки нужно делать, чтобы не «горело»? — интересовалась она.

— Побольше сделать прорубей да завалить их соломой, камышом, хворостом, чтобы вода с воздухом сообщалась.

— Это разве трудно сделать?

Остановив машину, Саша Голованов ответил:

— Да нет, проще простого. Раньше голубовцы не допускали, чтоб оно «горело». Здесь была их колхозная земля, и Лебяжье тоже им принадлежало. А потом колхозы наши объединились, и озеро потеряло рачительного хозяина.

Валентина видела: на снежной целине, посреди озера, темным пятном, будто клякса в тетради, чернеет одинокая фигура Евдокима Туркова.

Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. В жизни Валентина старалась придерживаться этого мудрого правила. Она попросила Сашу Голованова подвезти ее к правлению колхоза и направилась к Подрезову, рассуждая: «Он уговорил Зюзина бросить школу, теперь пусть помогает вернуть его назад».

В председательском кабинете было тепло и как-то по-особому уютно. Под потолком ярко сияла блестящими стекляшками большая люстра, выметая темень из самых, казалось, потаенных уголков.

За столом сидели чем-то озабоченные Подрезов, заведующий МТФ Егор Андреевич Пегов, зоотехник Мария Михайловна Зорич. Они продолжали, видимо, уже давно начатый спор, и когда Валентина решительно перешагнула порог, на нее посмотрели с удивлением и досадой. Подрезов небрежно махнул рукой на диван: дескать, садитесь, ждите, не до вас…

Говорил Пегов, отец десятиклассницы Ани Пеговой:

— Да пойми ты, Роман Прохорович, какой срам: на каждой ферме заведующий — раз; учетчик — два; молоковоз — три; а там еще электрик, механик, зоотехник, ветфельдшер, всех и пересчитать трудно. И вот я подумал: ну что мне там делать, заведующему? Руки в брюки — ходи, поплевывай, покуривай в свое удовольствие. Нет, Роман Прохорович, негоже такое, расточительством это называется.

— Ты погоди, погоди, — остановил его Подрезов. — А как же без руководства, без персональной ответственности? Каждый отвечает за свое!

— Вот это и плохо! А я так думаю, лучше, когда каждый отвечает за все, — возразил Пегов. — Пора уж приучать к этому.

— Ты мне обезличку брось, — погрозил пальцем председатель.

— Какая же обезличка? Я за выгоду, я за то, чтобы молочка было побольше и стоило оно нам подешевле. А какой толк держать коров, если себестоимость молока чуть ли не до базарной цены доходит. А почему так? Кроме всего прочего, у нас — один с сошкой, а семеро с ложкой. Чуть ли не над каждой дояркой начальник с портфелем. Ты меня, Роман Прохорович, освободи от портфеля, в кузницу пойду, в мастерскую, или скотником стану. Пора уж мужикам давать мужицкую работу. Ну их к лешему, эти портфели. В бумажки больше глядим, от земли отвыкать стали… Я так думаю, что Мария Михайловна без батальона руководящих единиц справится, нечего путаться у ней под ногами, она специалист, ей и карты в руки… Жалованье заведующего фермой, сам знаешь, приличное, а меня порой совесть мучает — за что получаю? Заработал ли эти деньги? А я хочу, чтоб душа была спокойной, чтоб каждой копейкой гордился — честно, мол, заработана, за дело выплачена…

Валентина заинтересованно слушала Егора Андреевича. Вот он какой — отец Ани Пеговой! «Нужно рассказать об этом ребятам, пусть послушает Яков Турков, на что способны хорошие люди», — думала она. Ей вспомнилось, как на недавней «школьной субботе» классный комсорг Женя Кучумова прочла отрывок из поэмы о Валентине Гагановой, потом заговорили о подвиге знатной ткачихи. Яков Турков пренебрежительно хмыкнул: «Все это Гаганова сделала для того, чтобы потом зарабатывать больше…» Даже присутствовавшие на вечере семиклассники и те возмутились. «Вы приведите мне пример из нашего села, из нашего колхоза», — ухмылялся Турков. Аня Пегова, конечно, неубедительно возразила ему, крикнув в лицо: «А возьми нашу Валентину Петровну, кто ей платит за субботы, которые она проводит с нами в школе?»

Яков Турков и тут нашел, что ответить: «Это не работа, это развлечение».

«Ну, погоди, погоди, Фома неверующий, — грозила сейчас Валентина десятикласснику, — я тебе приведу пример из жизни нашего колхоза!» — Она опять заинтересованно прислушивалась, чем решится разговор за председательским столом.

— Как вы думаете, Мария Михайловна? — обратился Подрезов к зоотехнику.

— Мне лично труднее будет, но Егор Андреевич прав: много руководящих и ничего не делающих людей на фермах.

— Хорошо. Давайте обсудим это на правлении, — согласился Подрезов.

Когда Пегов и Мария Михайловна ушли, председатель обратился к Валентине:

— Чем могу служить благородному делу народного образования?

— Роман Прохорович, вы знаете, что Зюзин бросил учиться? — спросила она, думая, что Подрезов сейчас воскликнет с наигранным удивлением: «Как? Не может быть!» Но он спокойно возразил:

— Зюзин учиться не бросил и не бросит.

— Но он в школу не ходит!

— Это другой вопрос, — улыбнулся председатель. — Мне думается, что в наше время учиться можно не только в школе. Если хотите знать, ваш слуга покорный с горем пополам когда-то окончил семилетку, а потом строительный техникум, сельхозинститут, и все заочно! Трудновато, конечно, было…

— Зачем же искусственно создавать человеку эти трудности? Зюзин мог бы, как и все, окончить среднюю школу, получить аттестат зрелости.

— В свое время все это у него будет. Он парень деловой и с головой. Годика этак через два-три я сам отвезу его в институт на факультет механизации, колхоз будет платить стипендию. Учись, парень, набирайся ума-разума.

— Я уже слышала — вы сулите ему златые горы.

— Нет, Валентина Петровна, такие посулы не в моем характере, — возразил председатель. — Но удовлетворить любовь, тягу парня к технике — моя святая обязанность. Вы же сами когда-то писали в статье, что Подрезов примитивно понимает политехническое обучение, Подрезов самоустранился от воспитания будущих механизаторов. Как видите — исправляю ошибки, начинаю понимать, что техника решает все и хороший механизатор в колхозе сила, которая ведет нас в гору. Костя Зюзин как раз из тех, ведущих… Больше того, вы жаловались, что девушкам неинтересно ходить на фермы и по-бабушкиному доить коров. Видели? Механизируем ферму. Девчата сами монтируют «елочку» и, насколько мне известно, довольны. — Подрезов говорил все это чуть ироническим тоном, понимая, что учительнице возразить нечего.

— Вы оказали Зюзину медвежью услугу, сманив его на работу в колхоз, — не сдавалась Валентина.

Председатель не обиделся.

— Вы необоснованно строги, Валентина Петровна, — дружески упрекнул он.

— Я, Роман Прохорович, этого так не оставлю. В партком пойду, в райком, а Зюзина в школу верну, — упрямо заявила она.

Подрезов снисходительно улыбнулся.

— Ну, ну, посмотрим чья возьмет, — сказал он, а про себя подумал: «Зубастая девка, не напрасно моя Серафима жалуется на нее…»

Председателю важно, чтобы Зюзин работал в колхозе. Это понятно, это объяснимо: не хватает механизаторов. Но почему же в школе чуть ли не все равнодушны к судьбе парня? Ушел, и ладно… Этого Валентина понять не могла. Правда, Надежда Алексеевна успокаивала ее, откровенно поясняя:

— Что поделаешь, закон всеобуча соблюден, Зюзина в школу на аркане не притащишь. Все правы.

Валентина к директору. Тот вздохнул:

— Жаль, что вам не удалось уговорить Зюзина. При случае сам побеседую с ним.

При случае! А когда представится случай? Дни то идут!

Василий Васильевич советовал:

— Только сами ребята могут помочь вам. Их настропалите.

Может быть, Василий Васильевич прав. Валентина знала, что Аня Пегова и Константин Зюзин симпатизируют друг другу. Парень часто бывал у нее дома, вместе готовили уроки, вместе иногда ходили в кино. Бедовая и шумливая девушка за последнее время стала вдруг неузнаваемо тихой, немногословной. Когда Валентина заговорила с ней о Зюзине, она смутилась, покраснела, ни разу не взглянула на учительницу.

«Почему Аня прячет глаза? — недоумевала она. — Можно подумать, что Пегова в чем-то провинилась передо мной… Да нет же, ее, видимо, подавила разлука с парнем… Первая разлука…»

Валентина разговаривала с Женей Кучумовой.

— И это называется комсомольская дружба, — распекала она девушку. — Костя бросил школу, ошибся, а ты спокойна. Получаешь пятерки, довольна собой и думаешь: мне хорошо — все хорошо.

— Я так не думаю, Валентина Петровна, — возразила Женя.

— А чем ты это докажешь и чем ты отличаешься от Якова Туркова? Ты попыталась помочь Зюзину? Нет.

— Но он возвращаться не хочет. Вы сами к нему ездили…

— Да, ездила. Потерпела поражение. Не сумела убедить. Попробуй ты.

Девушка с сомнением покачала головой.

— Если уж вы не сумели:..

— А ты сумеешь. Да, да, Женя, сумеешь, если возьмешься, если включишь в это дело всех комсомольцев, весь класс. Это дело чести класса!

Вечером Женя Кучумова забежала домой к Ане Пеговой.

— Знаешь, Аня, давайте съездим в Голубовку.

— Зачем?

— И ты спрашиваешь зачем? Костю вернем в школу!

— Так он и вернулся…

— Это дело чести нашего класса. Понимаешь? Ты посмотри — Валентина Петровна и к нему ездила, и к председателю ходила, и в партком. Она борется за Костю, а мы равнодушно взираем на это. Стыдно!

— Валентина Петровна — настоящий наш друг, — тихо сказала Аня Пегова. — Только совестно мне смотреть ей в глаза. Понимаешь, совестно. Я предательница. Да, да, Женя, предательница, — с ожесточением призналась она. — Ты ничего не знаешь, вы все ничего не знаете… Только Марфа Степановна да Костя знают, какая я гадкая…

— Выдумываешь, — отмахнулась подруга, не придавая значения ее словам. — Собирайся в кино.

— Я в кино не пойду…

Аня Пегова была страстной поклонницей кино. Она собирала открытки с портретами артистов и актрис, выписывала журнал «Экран», была влюблена сразу в Стриженова, Тихонова и Кадочникова, сама частенько поглядывала на себя в зеркало и злилась, что лицо у нее скуластое, нефотогеничное: глаза раскосые, невыразительные, губы чуть вывернуты, полные, нос большой. Будь она хоть чуточку похожа лицом на Люсю Иващенко или на Женю Кучумову, не задумываясь, отправилась бы учиться на киноактрису. Об этом она никому не говорила, даже Люсе Иващенко, от которой у нее секретов не было. Аня Пегова не пропускала ни одного фильма — новый ли фильм, старый ли шел в Доме культуры, ей безразлично. А вот сегодня впервые отказалась, даже отец удивился:

— Что это с тобой, дочка? — спросил он. — Почему в кино не идешь?

— Я уже видела, — тихо ответила она и густо покраснела, потому что сказала неправду. Эх, никто не знает, никто даже не догадывается, что у нее на душе. Может быть, и она чуточку виновата в том, что Костя ушел из школы. Они поссорились, Костя назвал ее сплетницей… Это случилось в тот день, когда Марфа Степановна уговорила ее написать, будто ребята пили у Валентины Петровны вино. Аня Пегова сказала Косте:

— Нехорошо, когда ученики подводят свою классную руководительницу.

Видимо, не поняв, о чем идет речь, парень согласился:

— Конечно, это плохо…

— А зачем же вы подвели Валентину Петровну, — наступала она. — Валентина, как хлебосольная хозяйка, могла поставить на стол вино. Пить все-таки необязательно!

— Вино для того и ставят на стол, чтобы пить…

— Значит, правда? Значит, выпивали у Валентины Петровны?

— По усам текло, а в рот не попало, — отшутился Зюзин.

— Ты не паясничай, Костя! — гневно крикнула она. — Уже всем известно, что вы там выпивали. Придется поговорить с вами на комсомольском собрании.

Зюзин в недоумении посмотрел на нее.

— Тебе что, приснилось? Единственное, что мы пили у Валентины Петровны — это чай и то по одному стакану. Ты ведь сама пила чай…

— Костя, это правда?

Он пожал плечами.

— Мы же с тобой договорились никогда не лгать друг другу.

— Костя, Костя, — чуть ли не плача говорила она, — а ведь я… я написала на вас докладную… Я написала Марфе Степановне, что вы пьянствовали у Валентины Петровны…

Костя процедил сквозь зубы:

— Сплетница… Я не думал, что ты способна на такое!

«Да, да, он прав — насплетничала, оклеветала», — горько раздумывала Аня Пегова. Несколько раз она пыталась зайти в учительскую к Марфе Степановне, чтобы забрать докладную, но там всегда был кто-нибудь из учителей, говорить же с Марфой Степановной в присутствии других она не осмеливалась. Порой она поджидала завуча на улице неподалеку от школы, и опять же Марфа Степановна возвращалась не одна…

И вот сегодня Аня Пегова решилась, наконец, пойти к Марфе Степановне домой и сказать… Впрочем, быть может, ничего не нужно говорить, а только попросить назад тот листок, исписанный под диктовку, и уничтожить, разорвать, сжечь, чтобы следов не осталось.

Было холодно. Под ногами звучно скрипел притоптанный снег. Ярко, неестественно ярко светила полная веселая луна, и от этого дома, казалось, вместо крыш, укутаны пушистыми серебристо-белыми одеялами. На улице пустынно, тихо.

В окнах дома Марфы Степановны горел свет. Аня Пегова остановилась. Она никогда не бывала в доме завуча, к Марфе Степановне, кажется, вообще никто из ребят не ходил. Девушка робко взошла на крыльцо, нерешительно постучала.

На веранде послышались шаги и голос:

— Кто там?

— Марфа Степановна, это я, Пегова.

Загремел засов. Отворилась дверь.

— Аня? Ты? Заходи, — пригласила завуч.

В комнате было душно. На столе лежало недоглаженное белье.

— Извините, Марфа Степановна, я на минутку, — смущенно пролепетала ученица.

— Хоть на две, хоть на три, хоть на целый час. — Хозяйка настороженно смотрела на нежданную гостью, силясь разгадать, что привело ее сюда.

— Марфа Степановна, отдайте мне тот листок, — тихо попросила девушка, не поднимая глаз.

— Какой листок?

— На котором я про выпивку писала. Ребята не пили, я солгала…

— Раздевайся, Аня, посидим, поговорим, чайку попьем. — Марфа Степановна услужливо помогла девушке снять пальто. — Проходи в ту комнату. Я утюг выключу. Белье потом доглажу. Ночь впереди длинная.

Аня Пегова с неохотой вошла в соседнюю комнату. Там было тесно от мебели. У одной стены стоял буфет, сквозь стекла которого виднелись тарелки, сахарницы, вазы, рюмки, бокалы. У другой стены громоздился старомодный мягкий диван с высокой спинкой. Спинка занимала чуть ли не полстены, она была с зеркалом, с полочками, шкафчиками, на одной из полок гуськом стояло стадо белых слоников. Над спинкой дивана висели портреты — увеличенные фотографии Марфы Степановны и ее мужа. Макарыч смотрел с портрета на Аню Пегову ободряюще и весело, как бы говоря: ты права, девушка, требуй, не отступай. Под этими портретами — две фотографии в рамках — Настенькина и Саши Голованова. У Настеньки чуть вскинута голова, плечи оголены. Саша Голованов стыдливо отвернулся, точно ему было неловко смотреть на оголенные девичьи плечи.

Вошла Марфа Степановна с чайником.

— Сейчас мы с тобой, Анечка, вдоволь почаевничаем. Присаживайся к столу.

— Извините, Марфа Степановна, я не хочу чаю, — тихо отказалась девушка. — Отдайте мне листок… Я солгала, оклеветала товарищей… Мне стыдно смотреть им в глаза.

Звеня посудой, Марфа Степановна отвечала:

— Ты слишком строга к себе. Успокойся, Анечка, для волнений нет причины. Если твой сигнал был ошибочным — это ничего, не ради себя старалась, а чтобы оградить от плохих поступков своих товарищей. Ты поступила честно, по-комсомольски. А что касается твоей докладной, я уже давно порвала ее. Да, да, давно, как только узнала, что ребята, кроме чая, ничего не пили у Валентины Петровны, сразу порвала тот листок. Да ты садись, садись. Чай остывает.

Аня Пегова покорно села за стол. Она поверила учительнице, она даже не могла предположить, что Марфа Степановна обманывает.

Короток зимний день. А Валентине казалось, будто солнце остановилось, примерзнув к голубоватому студеному небу. Она уже успела проверить все тетради, приготовила обед, дочитала новую повесть в журнале «Знамя», а солнце все глядело и глядело в крохотное оттаявшее окно избенки. Накинув на плечи пальто, Валентина выбегала на улицу, всматривалась в степь — не идут ли из Голубовки десятиклассники на лыжах. Они ушли туда ранним воскресным утром, в полдень обещали вернуться с победой и до сих пор не возвратились.

Ей хотелось верить, что ребята приведут с собой Зюзина, и завтра в учительской она горделиво объявит: вернулся! Она даже не скажет, кто именно вернулся, но все поймут: Константин Зюзин снова за партой. Потом встретит Подрезова и, торжествуя, спросит: «Чья взяла, Роман Прохорович?» Подрезов, конечно, промолчит, он гордый, любит ходить в победителях… «Ничего, ничего, у нас тоже сила», — думала Валентина. Она размечталась, в мечтах все у нее было хорошо, складно. В мечтах ею уже не раз был посрамлен беглец Игорь, в мечтах она видела свой класс лучшим, а учеников — людьми необыкновенными, она даже Якову Туркову отводила место и его видела другим, неузнаваемым…

Ранние зимние сумерки осторожно, будто крадучись, подступали к избенке, брызнули синькой на оконные стекла, незаметно просочились в комнату.

Валентина отложила книгу. Читать без света уже было невозможно.

«Да что они, в самом деле, не идут, почему задержались в Голубовке? — тревожилась она. — А может быть, пришли и забыли зайти ко мне? Нет, нет, Дмитрий Вершинин обещал прийти сразу же…»

За окном послышались голоса. Валентина зажгла свет.

— Наконец-то! — обрадовалась она, когда в избу вошли Женя Кучумова, Дмитрий Вершинин и Федор Быстров. — Рассказывайте!

— Нечего рассказывать, Валентина Петровна, — грустно обронила Женя Кучумова. — Не хочет он возвращаться в школу, и точка.

— Разругались мы с ним, — хмуро вставил Дмитрий Вершинин.

— А все потому, что родители у него несознательные, — пояснил Федор Быстров.

Вот тебе и мечты… Лопнули они, как мыльный пузырь. Покружились над головой красивые да радужные и ничего не осталось, кроме щемящей горечи на сердце. Ну что она теперь скажет в учительской? Ей представилась хитроватая усмешка председателя колхоза. «Чья взяла, Валентина Петровна?» — спросит он. Что она ответит ему? Ведь так надеялась, что ребята придут к ней с победой…

— А знаете, Валентина Петровна, не будем переживать из-за этого Зюзина, — сказала Женя Кучумова, заметив, что учительница расстроена их неудачным походом в Голубовку.

— Когда-нибудь он поймет, что поступил глупо, — заявил Дмитрий Вершинин.

— Верно, поймет. И тогда, быть может, подумает: плохие у меня были друзья, не сумели помочь вовремя, — ответила Валентина.

— Я так думаю: насильно мил не будешь, — возразил Федор Быстров и тут же восхищенно добавил: — Подрезов дал Косте Зюзину новенький трактор. Ух, машина! Зверь!

— Мы все сделали, Валентина Петровна, — убеждал Дмитрий Вершинин.

Ребята ушли. Валентина включила настольную лампу — подарок десятиклассников, гладила рукой медленно нагревающуюся ракету с яркой электрической лампочкой и думала, думала над словами Вершинина, в мыслях возражая ему: «Нет, мы не все сделали». Но что еще сделать, придумать не могла.

Следующим утром по морозцу она шла в школу.

Из калитки вышел историк Назаров.

— Доброе утро, Иван Константинович.

— Здравствуйте, здравствуйте, Валентина Петровна. Как морозец? Хорош! Аж звенит все. Но чувствуете? Все-таки уже весной попахивает.

Они шли рядом. Назаров шагал крупно, размахивая портфелем, дымя на ходу папироской. Валентина еле успевала за ним.

— Чем закончилось вчерашнее паломничество ребят в Голубовку? — поинтересовался он.

— Полнейшим поражением, — вздохнула Валентина.

— Худо, — посочувствовал учитель. — А знаете, нет худа без добра! Хорошо, что за одного деретесь, укрепляете себя, мужаете в драке. Мы ведь иногда любим, так сказать, масштабы, сбрасываем со счетов единицы, они, мол, погоды не делают. А я так понимаю — делают!

— Я с вами согласна, Иван Константинович. Все как будто рассчитала, обдумала, а вот не получилось, ни под какие расчеты не подходят Зюзины.

— Ишь они какие, — засмеялся Назаров. — Я слышал, вы хотите провести в классе диспут «Моя хата не с краю». Отличная темка.

— Ребята заинтересовались, готовятся.

— Вот и хочу я вам подбросить один материалец. Прислали мне на днях из областного музея интереснейшие сведения. Оказывается, Макар Петрович Зюзин, отец Константина, в годы войны пожертвовал тридцать тысяч на танковую колонну. Любопытно?

— Я слышала об этом от самого Макара Петровича.

— Вы слышали, а многие понятия не имеют, забыли… Вот я и думаю: непростительно забываем хорошие поступки хороших людей, а ведь это история, наша история, и недалекая. И вот о чем я еще подумал, а не пригласить ли вам Макара Петровича в класс на диспут. Пусть расскажет. — Назаров прищурился, озорно улыбнулся. — Хотя за двумя зайцами не гоняются, но попробуйте. Может быть, это поможет вам вернуть в школу Константина Зюзина.

Валентина сияющими глазами смотрела на учителя.

— Спасибо, Иван Константинович, — благодарила она. — Обязательно приглашу Макара Петровича.

Когда-то Валентина сетовала: в селе нет знатных людей, нет артистов, художников, писателей, приглашать их из города — дело хлопотное, она попробовала однажды черкнуть письмецо немного знакомому поэту, который приходил когда-то в институт на занятия литературного кружка. Поэт вежливо ответил — занят подготовкой к печати нового сборника, не имеет возможности приехать, попросил напомнить ему где-то в мае, возможно, выкроит денек-другой… Эх, поэт, поэт, побоялся, наверно, занесенных снегом дорог… Да, но сел много, а поэтов не очень, об этом тоже забывать не следует. Однако же если хорошенько подумать, полистать, например, в библиотеке у Лили подшивку районной газеты, в ней можно найти удивительные рассказы об удивительных людях, живших или живущих в соседних селах. Есть в Михайловке и в Голубовке свои знатные люди, свои герои. Тот же Макар Петрович, тот же Егор Андреевич Пегов, который отказался от выгодной должности заведующего фермой и ушел в рядовые скотники. В будущем и Пегова можно пригласить в класс.

После занятий Валентина увидела в коридоре Кучумову и Туркова.

— Нет, идем к Валентине Петровне, идем! — требовала девушка.

— Сказал, не буду, и не буду, — упрямился Яков.

Валентина подошла к ним, спросила:

— В чем дело?

— Валентина Петровна, мы готовимся к диспуту «Моя хата не с краю», вы советовали мне поручить подготовить доклад Туркову. Я поручаю ему, а он отказывается! — сердилась Женя Кучумова.

— Почему отказываетесь, Яков? — поинтересовалась Валентина.

Турков топтался на месте, перекладывая из руки в руку портфель, хмуро смотрел на пол.

— Почему все-таки отказываетесь? Нет времени для подготовки? — спрашивала учительница.

— Не буду я готовить такой доклад, — чуть слышно пробурчал парень.

— Вот видите, он для класса ничего не хочет делать, — горячилась ученица.

— Хорошо. Идите, Яков, — распорядилась Валентина. — Назначим другого докладчика.

Женя Кучумова недоуменно смотрела на учительницу.

— Валентина Петровна, да как же это? Вы сами сказали, чтобы Турков…

— Не шуми, Женя, — улыбаясь, перебила Валентина. — Было бы скверно, если бы Турков согласился сделать доклад. Понимаешь?

Женя Кучумова опять недоуменно взглянула на учительницу и ушла, сказав, что доклад подготовит сама.

«Валя-Валентина, что с тобой теперь?» — писала в Михайловку директор детского дома, Зоя Александровна. Действительно, что с ней? Перебирая в памяти события последних дней, Валентина, чуть-чуть лукавя, бодро отвечала детдомовской маме — все в порядке! А в действительности были и двойки, и неприятности… Вчера, например, Марфа Степановна прикрикнула на нее.

Случилось это так. Валентина прочла в «Известиях» статью известного композитора — «Хорошо, когда в школе звучит музыка». Да, хорошо! Она подложила газету учителю пения Садкову. Тот пробежал статью с пятого на десятое, хмуро буркнул:

— Хорошо им в Москве.

— И у нас можно, — возразила Валентина. — Давайте устроим большой-пребольшой вечер ну хотя бы с такой программой: «Музыка на тексты Пушкина». — Она опять загорелась, размечталась, представив себе, что такой вечер может получиться интересным: есть ученики с хорошими голосами — они исполнят романсы и арии, есть пластинки, можно съездить в Заречное, в районный Дом культуры и привезти оттуда магнитофонную пленку.

— Этого в школьной программе нет, — отмахнулся Садков.

— Но это нужно!

— Вы опять, Валентина Петровна, с фокусами! — прикрикнула Марфа Степановна. — У нас школа, а не цирк, — повторила она свое любимое выражение. — Лучше подумайте, как двойки ликвидировать, нечего носиться с выдумками.

— Позвольте, позвольте, Марфа Степановна, — вмешался историк Назаров, — учитель не может, не имеет права жить без выдумок.

— Много выдумываете, только учеников от уроков отрываете своими штучками, — упрекнула завуч.

Ну что с ней поделаешь! Конечно, успеваемость — это главное, но разве музыка мешает?

Вечером Валентина трудилась над подробным письмом детдомовской маме. Она уже писала ей о Константине Зюзине, который бросил школу, и вот сегодня сообщала о другом: Зюзин вернулся в класс!

Дня через три после разговора с Макаром Петровичем об отрезанном ломте Подрезов сам привез Константина Зюзина в школу на «газике». Она видела, как председатель, опять похлопывая парня по плечу, говорил ему что-то. А встретив ее в библиотеке, шутливо поднял руки, сказал:

— Сдаюсь, Валентина Петровна, ваша взяла…

«Никак я не могу понять Подрезова, — призналась Валентина. — С одной стороны, он хороший, умный, заботливый, а с другой — упрямый, способный пренебречь здравым смыслом…»

— Можно зайти в этот милый дом? — послышался голос агронома Ветрова.

Валентина с сожалением закрыла тетрадь с неоконченным письмом.

— Ладно уж, заходите, Аркадий Тихонович.

Вообще в избенку, где жили Валентина и Лиля, частенько наведывались гости: запросто приходили десятиклассники, заглядывал Саша Голованов, у которого всегда находилось какое-нибудь комсомольское дело, бывал Василий Васильевич.

— Ваша изба, Валентина Петровна, второй Дом культуры, здесь и поспорить можно, и узнать все михайловские новости, — говорил учитель.

— Вы бы спросили, каково хозяйкам. Разорились на чае да на сахаре, — шутила она.

Василий Васильевич смеялся:

— Денежную компенсацию требуйте с посетителей…

В последнее время зачастил Аркадий Тихонович Ветров. Прежде он пропадал в читальном зале, а теперь сюда стал приходить. Чтобы не мешать Валентине Петровне, занятой то проверкой тетрадей, то подготовкой к урокам, он читал газеты на кухне или там же сражался в шахматы с Сашей Головановым. В девять вечера возвращалась Лиля с работы, все вместе ужинали. Иногда мужчины приносили бутылочку винца, в такие вечера ужин считался торжественным и был посвящен какой-нибудь знаменательной дате (Лиля тут же придумывала эту дату). За столом у них всегда было весело и шумно.

По виду Ветров больше похож на музыканта или на артиста, у него бледное, никогда не загоравшее лицо, мечтательные голубоватые глаза. Аркадий Тихонович любил петь чувствительные арии из забытых опер, и вообще его как-то странно было видеть в роли колхозного агронома, Доведись узреть такого на экране в фильме или на сцене, зритель сказал бы — нетипичен. А между тем его ценил даже сам Подрезов! Известно, что Роман Прохорович уважал только тех, кто умел работать и осмеливался возразить ему, председателю. Рассказывали, будто Подрезов прогнал из колхоза молоденького инженера, который во всем с ним соглашался и поддакивал.

— Мне соглашатели не нужны! — гремел председатель. — Ты из меня культа не делай, ты мне свою точку зрения доказывай, а если нет у тебя своей точки зрения, если ты подхватываешь только чужие, какой же ты к лешему работник!

Валентине в Ветрове не нравилось другое: всю зиму тот носил замызганный полушубок, серые валенки, старую шапчонку. В таком одеянии он появлялся в Доме культуры, в таком одеянии забредал к ним на огонек.

Глядя на гостя, Валентина насмешливо заметила:

— А ведь когда-то Ветров был, видимо, элегантным юношей — подтянутым, с галстучком.

— Эх, Валентина Петровна, не возражаю — был да сплыл, теперь засосала работа… — ответил он.

— Дело не в работе. Просто Ветров опустился, видом своим не хочет он отличаться от некоторых неряшливых колхозников. А по-моему, агроном должен отличаться, улучшать не только культуру земледелия, но и культуру вообще.

— С агронома Ветрова спрашивают не культуру вообще, а именно культуру земледелия.

— И плохо! Я как-то слышала ваш доклад о новых сортах пшеницы. Хороший доклад! Но вспомните — комсомольцы попросили вас прочесть лекцию: «В человеке все должно быть прекрасно». Вы отказались, вы заявили — на это есть учителя.

— Я и сейчас повторю: да, это учительская область. Учителей не просят читать лекции о пропашных, о строении почвы. Это компетенция агронома, это его наука.

— Но есть наука, к которой все мы причастны — наука воспитания человека. И если агроном выращивает хороший хлеб, но ничем не помог духовному росту человека, он работает не в полную меру! — спорила Валентина. Иногда наедине ей хотелось поговорить с ним о другом, о Люсе Иващенко, о той хорошенькой и стройненькой девушке, которая открыто симпатизирует ему. Но она боялась этого разговора и порой, заведя речь вообще о десятом классе, напряженно присматривалась к Ветрову и ничего не замечала такого, что настораживало бы… А может быть, он и не знает о Люсиных чувствах?

Нынешним вечером Лиля опять придумала причину для торжественного чаепития. Приглашенным Ветрову и Голованову она громогласно объявила:

— Отметим крупную победу сельской учительницы Майоровой: возвращение Константина Зюзина в класс!

— Ты считаешь это победой? — спросил Ветров.

— А как же! В моем присутствии сам председатель признал свое поражение, — ответила она.

— Немалые усилия Валентины Петровны увенчались успехом, — прибавил Саша Голованов.

— Немалые усилия… — с непонятной Валентине скорбью повторил Ветров и тем же тоном продолжил: — Этих усилий, к сожалению, было много и чуть ли не все они вели к отлучению голубовцев от родных ворот.

— Вы о чем это, Аркадий Тихонович? Какое отлучение? — удивилась Валентина. — Извините, но вы сегодня какой-то непонятный.

— Ну-ка, агроном, немедленно проясняйся, будь понятным! — топнув ногой, шутливо прикрикнула Лиля.

Нынче Ветров почему-то не был расположен к шуткам, хотя в другие вечера вел себя здесь по-иному.

— Я знаю, Валентина Петровна, — отвечал он, — из-за Кости вы ходили к Подрезову, ездили в Голубовку, посылали туда ребят на лыжах, приглашали в школу отца. С учительской точки зрения ваши поступки логичны и хороши. Но в связи с этим вот что подумалось мне: обезлюживается Голубовка… В недалеком прошлом там был свой колхоз «Красногвардеец», названный так в честь первого в здешних местах красногвардейского отряда, который был создан голубовцами. «Красногвардеец» числился в районе хозяйством крепким, да и село было не из последних, оно, как говорится, жило, процветало. А потом пошли молоть жернова: то объединяли колхозы, то объединенные укрупняли… И в этой волевой чехарде очень проиграла Голубовка.

— Но выиграло колхозное производство, — сказал Голованов.

— Если говорить о нашем колхозе, то выигрыш здесь призрачный, а точнее говоря, его нет. Вот пример: у земель бывшего «Красногвардейца» отдача когда-то была выше нынешней. Пойдем дальше. Ты знаешь, как берегли голубовцы свои луга и сколько накашивали преотличнейшего сена. Ныне эти луга оскудели, хотя мы и наладили их полив.

— Неубедительные примеры, Аркадий Тихонович. Завтра мы твоими стараниями улучшим обработку земли, и отдача вырастет, перешагнет рубеж прошлых достижений.

«Очень хорошо ответил Саша, молодец», — похвалила Валентина.

Гости и за столом продолжали спорить. Прислушиваясь, Валентина многое узнала из того, что было в Голубовке и чего теперь нет. При недавней поездке туда ей не встречались, например, заколоченные дома, опустевшие дворы, а они там, оказывается, есть. Особенно поразило то, что в классах тамошней школы-восьмилетки — недобор учеников, что в первый класс ходят всего-навсего четыре девочки и три мальчика… «Почему же у нас в школе не говорят об этом, а ведь Голубовка и Михайловка — один колхоз», — недоуменно подумала она.

— Я за колхозные усадьбы городского типа, — стоял на своем Голованов.

Ветров усмехнулся:

— Даешь агрогорода и не меньше!

— Но это же хорошо! — вмешалась в спор Валентина.

— Допустим. Но при этом хорошем, как мне кажется, будет плохо работаться Косте Зюзину, — опять-таки с непонятной Валентине скорбью ответил Ветров.

— Побойтесь бога, Аркадий Тихонович, — воскликнула она. — Уж кто-кто, а Костя уж сейчас готов ринуться в поле и работать наравне с опытными механизаторами, а вам «кажется»… Откуда сомнение такое?

— От вас, Валентина Петровна. Да, да, не округляйте свои черные глазки. Недавно вы преподали мне урок о том, что такое работа не в полную меру. Такая работа бывает тогда, когда человек забывает о духовной стороне.

— Я помню тот разговор, но он, поверьте, не имеет отношения к спору о центральных колхозных усадьбах городского типа, — возразила она.

— Именно здесь-то и зарыта собака, — сказал Ветров. — Еще побывайте в Голубовке, — продолжал он, — остановитесь у памятника погибшим на гражданской войне сельским красногвардейцам. Вы увидите, что к ним прибавились имена советских воинов-голубовцев, павших на фронтах Великой Отечественной. Среди красногвардейцев значится имя родного дяди Константина Зюзина, а среди советских воинов — четыре брата: два родных и два двоюродных. Не знаю, по чьей воле, только не голубовцев, разумеется, Голубовка объявлена селом неперспективным со всеми вытекающими отсюда последствиями. Где-то, в каком-то кабинете принято решение: переселить жителей Голубовки в Михайловку, а места, где не один век стояли их дома, распахать… Нетрудно догадаться и о судьбе памятника погибшим на двух войнах солдатам-голубовцам… Вот и скажите, Валентина Петровна, хорошо ли будет работаться Константину Зюзину в родных полях после такого чудовищного удара по его душе?

— Ты за Костю не расписывайся, — опять вместо Валентины ответил Саша Голованов.

— Костя — только пример, причина, так сказать, для серьезного разговора о духовных ценностях, которые кое-кем не берутся в расчет. Я решительно против разорения прекрасной Голубовки, против обезлюживания тамошней колхозной бригады. Наоборот, надо делать все, чтобы голубовцы имели общедоступные блага современной цивилизации, — убежденно сказал Ветров и тут же добавил: — К слову будь сказано, в Заречном я виделся на днях с корреспондентом центральной газеты. Разговорились мы примерно так же, как сейчас, и он предложил мне выступить в печати, даже название статьи придумал: «Кому помешала Голубовка».

— Это здорово, это оригинально! — воскликнула Валентина, целиком перешедшая на сторону Ветрова. Прежде он казался ей одним из тех, не лишенных находчивости и обаяния говорунов-технарей, знающих, конечно, свое дело, умеющих экспромтом эпиграммку выдать, анекдотец подбросить или уместной шуткой позабавить компанию. И вот приятная неожиданность: она увидела его другим, способным не только увлекаться посевами да всходами зерновых, но и увлеченно говорить о духовных ценностях.

— Статья в газете — это хорошо. Будешь защищать Голубовку — тоже хорошо. Но в чем будет главная идея статьи, ради которой можно идти на костер? — с легкой издевкой спросил Голованов.

Ветров будто ожидал, что ему зададут именно такой вопрос, потому-то, не задумываясь, ответил:

— Я выражу свою личную точку зрения: необходимо восстановить колхоз «Красногвардеец» в Голубовке. По моим скромным подсчетам выходит, что наше укрупненное хозяйство не дает ожидаемых результатов.

— Да кто же напечатает подобное? Официально ведь признано: укрупненные хозяйства дают продукции больше, чем бывшие мелкие, — заметил Голованов.

— Я повторяю, буду рассказывать только о нашем хозяйстве, только о наших местных проблемах. Вот и весь мой сказ.

По просьбе Саши Голованова (ему нужна была для контрольной какая-то книга) они втроем ушли в библиотеку.

Проводив Лилю с гостями, Валентина разделась и юркнула под одеяло с книгой.

Вернувшаяся в полночь Лиля неожиданно заявила:

— Ты знаешь, Ветров просит меня выйти за него замуж.

Валентина выронила книгу.

— То есть как это просит? — изумленно воскликнула она.

— Очень просто. Давай, говорит, поженимся.

— И что ты ему ответила?

— Почти согласилась.

Вот тебе и Лиля! Валентина вскочила с постели, торопливо набросила на плечи халат. По ее твердому убеждению, подруга поступает опрометчиво, поспешно. Для замужества нужна большая, настоящая любовь, а Лиля и Ветров не похожи на влюбленных. По ее наблюдениям, они были просто хорошими товарищами. И вдруг…

— Ты извини, меня, Лиля, но это очень странно.

— Я сама понимаю, — вздохнула подруга.

— Ты любишь Ветрова?

— Не знаю… Он мне нравится. Он хороший.

— Мало ли хороших, мало ли кто может нравиться, но выходить замуж…

— Но чем плох Аркадий? Чем?

— Я не говорю, что он плох, но этого мало для создания семьи.

— Что же нужно еще? — спросила Лиля. — А, понимаю, испепеляющая любовь. Так? А по-моему, такой любви нет, ее выдумали сочинители книг.

— Неправда, есть, есть! — крикнула Валентина.

— Ты сама испытывала? Любила Игоря, вздыхала, ждала его, а он плюнул на все и удрал. Почему же ты здесь? Почему не мчишься к нему в городскую квартиру со всеми удобствами? Он же звал тебя? Где же твоя любовь, способная простить все?

— Есть вещи, которым нет прощения.

— Значит, есть что-то сильнее, выше любви! Любовь — это прежде всего человек. Я знаю, верю — Аркадий не из тех, кто на всех перекрестках трезвонит о своих чувствах и лезет с поцелуями и признаниями. Он мне просто сказал: «Лиля, я долго думал, долго смотрел на тебя и решил, что лучшей искать не буду, хотя лучшие есть». И он впервые поцеловал меня. Я, как ты знаешь, терпеть не могу целоваться, когда была студенткой, даже поссорилась из-за этого с одним ухажером. Стыдно говорить, но мне с Аркадием очень понравилось целоваться… Холод на улице, а мне было тепло, тепло.

Валентина не знала, что ответить на это. А может быть, Лиля и Ветров давно любят друг друга, и если этого не замечали посторонние, не их вина.

Только сегодня Валентина поняла, почему так привязана к Лиле Муратовой, сельскому библиотекарю. Лиля чем-то очень похожа на подругу студенческих дней Зину Солнышко. В общежитии на сон грядущий они, бывало, заведут интересный, волнующий обеих разговор. Валентина, конечно, горячится, доказывает, а Зина вдруг уснет на полуслове… Удивительно! Невеста Лиля тоже уснула на полуслове… Вот беззаботные головушки!

А Валентине не спалось, и мысли роились, роились в голове. Она думала о Лиле, о Ветрове, о себе, о Люсе Иващенко… Как отнесется Люся к этой уже состоявшейся помолвке? Все-таки надо осторожненько поговорить с ней… А умеешь ли ты, Валя-Валентина, говорить на эту вечную тему? Нет, кажется, не умеешь, и придется тебе опять обращаться к Василию Васильевичу или к Ивану Константиновичу… Ох, и когда ты станешь такой же, как они?

Воскресным утром Евдоким Турков сердито растолкал спящих сыновей.

— Вставайте, лежни, загорелось!

— Что загорелось? — испуганно спросил спросонок Яков.

— Озеро, должно быть, загорелось. Да скорей вы, лодыри! — торопил отец. — Давай, мать, мешки и сама собирайся, нынешний день год кормит.

Прихватив тару, двое санок, Турковы потащились к озеру, где спозаранок уже кто-то трудился. Евдоким Турков зло сплевывал, поругивал домочадцев, которые шли медленно. Алчно поблескивал глазами, бранил тех, кто опередил его, раньше прибыл на озеро. Одно удивляло, почему озеро так рано «загорелось», ведь следил он, и не уследил, опередили…

— Самую крупную выловят, сволочи, — шипел он.

Потянулся к озеру и еще кое-кто из михайловцев.

Еле дыша, Евдоким примчался на озеро, и то, что увидел там, взбесило его. Человек двадцать школьников долбили с Сашей Головановым большие проруби, учительница Майорова с девчатами носили охапки соломы. Турков, конечно, понимал, что это означало — озеро теперь не «загорится», рыбку не поймаешь, не засолишь, не покоптишь.

— Что вы делаете, сукины сыны! — завопил он.

Ближе всех стоявший к нему Федор Быстров ответил насмешливо:

— Производим аэрацию воды. Вам знаком этот термин? Становитесь, Евдоким Феофанович, помогайте доброе дело делать.

— А ну кишь отседова и чтобы ноги вашей не было! — приказал он.

— Ты, дяденька, не очень-то покрикивай, не твой лед рубим, — огрызнулась Аня Пегова, бросая в прорубь большую охапку соломы.

Подошло с десяток мужчин, любителей поживиться дармовой рыбкой, и среди них Таран, Щукин, завуч по производственному обучению Кузьма Фокич Раков. Все они были с ломами, мешками, санками, подсачниками.

— Что ж вы, мужики, стоите, — петушился Турков. — прогнать их нужно, пока все дело не испортили!

— Искупать бы в проруби, чтоб знали, — сказал Таран. Он подошел к Федору Быстрову, потребовал: — Ну-ка, парень, дай сюда лом.

— У тебя свой имеется. Действуй. Долби…

— Вот я тебя сейчас как долбану, искупаешься в проруби..

— Но, но, Серега, ты потише, прорубей много, и для тебя найдется, — смело ответил Быстров.

Таран ухватился за быстровский лом.

Увидев это, Валентина перепугалась. Федор Быстров стоял на краю большой проруби, в которой зло поблескивала холодная маслянисто-темная вода.

— Не хулиганьте, Таран! — предупредила она.

Подбежали Саша Голованов, Дмитрий Вершинин, неторопливо подошел Константин Зюзин. Таран попятился.

— На спички, поджигай солому, — приказал Евдоким Турков Якову. Тот нерешительно взял спички, держал их в руках, не зная, что делать.

— Только попробуй, Яков, — пригрозил Дмитрий Вершинин.

— Жги, тебе говорят! — повторил отец.

— Смотри не обожгись! — Аня Пегова ловко выхватила из рук Якова спички, отскочила прочь.

— Мужики, неужто позволим? Да неужто не дадим по шеям этим соплякам, чтоб знали свое место! — науськивал Евдоким Турков.

У Валентины пробежал по спине колючий холодок. Она понимала — может вспыхнуть драка. Вон Таран, задиристо поблескивая красноватыми глазами, что-то шепчет соседу, угрюмому дюжему трактористу. Да и ребята сгрудились, готовые постоять за себя. Дмитрий Вершинин натянул кожаные перчатки, Федор Быстров смотрел исподлобья, опершись на лом. Широко расставив ноги, невозмутимо стоял Константин Зюзин, всем своим видом как бы говоря: пусть кто попробует тронуть.

Вмешался Кузьма Фокич Раков.

— Ко мне, ребята, — по-командирски распорядился он.

Ученики неохотно окружили Ракова.

— Вот что, идите все по домам, а мы тут сами ваше дело докончим, — сказал Кузьма Фокич, уверенный, что его послушают.

— Нет, мы не уйдем, — за всех ответила Валентина.

Евдоким Турков сплюнул.

— Ваше-то какое дело до всего этого? Вам-то какая корысть? — с удивлением и злобой спрашивал он.

— У нас до всего есть дело! Не одним днем живем! — ответила Аня Пегова.

— Ох и не знаю, как довезти рыбку домой, — улыбаясь, говорил пожилой колхозник. — Придется уходить несолоно хлебавши. Не станешь же драться с ними. — Колхозник поплелся домой, волоча пустые санки.

— А вообще-то правильно ребята задумали, зачем зря губить рыбу, наша она вся, в Америку не уплывет, — сказал Щукин и сам стал долбить прорубь. Во все стороны летела сверкающая на солнце ледяная крошка.

Таран постоял немного, ругнулся, махнул рукой и тоже потащил назад пустые санки. Только самый жадный Евдоким Турков, еще не веря в поражение, ругался, грозил. На эти угрозы никто уже не обращал внимания.

— Пошли, нечего глазеть! — приказал он своим домочадцам.

Яков не тронулся с места.

— Ты чего торчишь? Аль примерз! — крикнул на него отец.

— Я с ними останусь, — тихо сказал Яков.

— Что-о-о? Да я тебя за это… — наступал разъяренный родитель.

Между отцом и сыном встала мать.

— Не позорь, отец, и так от стыда глаза болят, — сказала она мужу.

Бросив пешню, мешки, санки, Евдоким Турков подался в Михайловку. Он шел, проваливаясь в снег, и не оглядывался.

«Яков остался, остался, — удовлетворенно повторяла Валентина. — Только ради этого стоило приходить на озеро и долбить толстый крепкий лед». — Она видела, как подошел к Якову Туркову Быстров, подхватил его под руку, отвел в сторонку, начертил валенком квадрат на снегу.

— Здесь долби, Яков.

— Нехорошо, Валентина Петровна, скверно получилось, — упрекал Раков. — Ученики проявили неуважение к старшим, и вы подбили их на это.

Валентина промолчала.

Перед вечером ребята возвращались домой. Они были возбужденно-веселы: пели, валялись в снегу, дурачились.

— Я думаю, что сейчас в озере самый почтенный и самый влиятельный Лещ проводит рыбий митинг и нас благодарит за благородный поступок, — балагурил Федор Быстров. — Я думаю, что весной Лещ подбросит нам на удочки отличных рыбешек на уху. Валентина Петровна, вы любите уху?

— Конечно, люблю.

— Предлагаю свои услуги. В конце мая придем сюда рано-рано и окуней натаскаем!

Саша Голованов шел рядом. Он был тоже весел, хорошо настроен, и Валентине показалось, будто и он ее десятиклассник, такой же шумливый и дурашливый.

— Хорошо было бы продернуть в «Соломотрясе» нынешних неудачливых рыбаков, — говорил он. — У нас готов новый номер. Можно добавить о рыбаках.

Валентина согласилась. Лиля и Ветров тоже охотно откликнулись на предложение Саши Голованова.

Конечно, может быть, не следовало трогать завуча по производственному обучению. Но что поделаешь, если в редколлегии все решалось простым большинством голосов. А это большинство решило «потрясти» и Кузьму Фокича. Лиля и Ветров изобразили его в виде рака, опустившего свою клешню в прорубь. Рыбешки заарканили разбойную клешню и тянут рака на дно для расправы. «Извините, больше не буду!!!» — гласила надпись, снабженная тремя восклицательными знаками.

В зрительном зале Дома культуры посмеялись над рыбаками, одобрительно поаплодировали авторам «Соломотряса», а на следующий день в учительской обиженная карикатурой на мужа Каваргина жаловалась директору:

— Это, Николай Сергеевич, возмутительно, учителей выставляют на посмешище всего села.

— Разве учитель застрахован от критики? — спросил Лопатин.

— Какая же это критика, Михаил Корнеевич? Это издевательство. И все дело рук Майоровой, — ответила Каваргина.

— Не понимаю, почему же Майоровой, — пожал плечами Василий Васильевич. — В редколлегии — Ветров, Голованов, Муратова…

— Бьемся за авторитет учителя, а тут на тебе — льют грязь на голову, — подала голос Марфа Степановна.

— Авторитет не наклейка, которую можно прикрепить каждому, — заметил историк Назаров.

— Марфа Степановна, вы сами видели вчерашний «Соломотряс»? — обратился к завучу Василий Васильевич.

— Еще чего не хватало — смотреть всякую дрянь, — брезгливо отмахнулась та.

— Не видели… Откуда же вам известно о грязи, которую якобы льют на учительскую голову? Я лично видел, и разрешите засвидетельствовать: имя Кузьмы Фокича в световой газете не названо, его авторитет световой газетой не подрывается. А если на экране кто-то кого-то узнал, — Василий Васильевич бросил красноречивый взгляд на Каваргину, — это уж надо отнести за счет воздействующей силы искусства, которое в данном случае идет от правды жизни.

— В самом деле, товарищи, кто сказал, что в «Соломотрясе» критикуют Кузьму Фокича? Мне, например, и в голову не пришло такое, — лукавя, произнес Лопатин.

— Товарищи, товарищи, тише вы, я теперь не могу проверять в учительской тетради, — разволновалась Надежда Алексеевна. Вздохнув, она добавила: — Раньше-то спокойней у нас было.

«Да, да, раньше спокойней было», — раздумывал Николай Сергеевич. Люди работали, давали уроки, ставили оценки, равнодушно отсиживались на совещаниях и педсоветах, иногда поругивались и были, кажется, довольны всем. Учителя почти не вмешивались в жизнь колхоза: попросят — прочтут лекцию; еще попросят — пойдут агитаторами перед праздником или перед выборами; не отказывались, конечно, выйти с учениками в поле убирать свеклу и картофель. Теперь шумновато стало, то и дело вспыхивали в учительской споры, и виновницей чаще всего бывала Валентина Петровна. «Она, как искорка, сияет, светится, от нее как-то и на душе светлей», — улыбался про себя директор.

Каваргина достала свой блокнотик с привязанным огрызком карандаша и снова что-то записала туда.

Наедине Марфа Степановна с усмешечкой говорила ей:

— Вот видишь, ты защищала Майорову, а она отблагодарила тебя… Эта Майорова треплет всюду языком — разве Кузьма Фокич учитель, разве он завуч по производственному обучению… А кое-кто прислушивается.

Каваргина поджала губы. В ее зеленоватых навыкате глазах запрыгали злые чертики.

Вот и пришла весна, первая Валентинина сельская весна!

Отбушевали непроглядные степные бураны, оттрещали крепкие морозы. В лучах веселого солнца дружно плавились глубокие снега. На почерневших дорогах да на проталинах неподалеку от села собирались прилетевшие с юга крикливые грачиные стаи. На ночь они слетались на ветлы, что росли на берегу речки, и утром поднимали такой галдеж, что даже горластые Михайловские петухи удивленно смолкали, не в силах перекричать их.

Кончалась третья четверть учебного года. И снова повторялось прежнее — контрольные, оценки, подсчет процента успеваемости. И снова директор и завуч теребили учителей. И снова у Валентины отстающие… Правда, их теперь не семь, как было в первой четверти, а два. Две неприятных двойки! Могло быть и три, но Валентина, подобрев, поставила Тамаре Кучумовой тройку. Тамара похожа на сестру-десятиклассницу Женю — такая же беленькая, хорошенькая. Только Женя была отличницей, гордостью школы, а сестренка успевала средне, и по русскому языку у нее опять плохи дела. Она аккуратно посещала дополнительные занятия, но как только диктант или сочинение — опять досадные ошибки… Однажды Тамара со слезами на глазах пожаловалась:

— Ничего у меня не получается, Валентина Петровна.

— Получится, Тамара. Нужно стараться и верить.

— Я неспособная к грамматике.

— Глупости говоришь.

Последний контрольный диктант Тамара написала прилично. Наверное, все-таки пошли на пользу дополнительные занятия, да и Женя помогла сестренке!

— Вот видишь, а ты твердила — не получается. Получилось! Ты молодец, Тамара, — хвалила ее на уроке Валентина и, чтобы еще больше подбодрить ученицу, поставила ей за четверть положительную оценку.

Поглядывая недобрыми глазами и тыча пальцем в раскрытый классный журнал, Марфа Степановна цедила:

— Вот как вы, оказывается, ведете борьбу за успеваемость.

— Она приболела немного, — пояснила Валентина.

Будто не расслышав этих слов, завуч продолжала:

— А вы что поставили Кучумовой за четверть?

— Вы же видите — тройку.

— По какому праву завышаете отметки!

— Я поставила тройку ради пользы ученицы и отвечаю за оценку, — сдержанно сказала Валентина.

— Позвольте, позвольте, это же чистейшей воды очковтирательство, — вмешалась Каваргина, доставая свой блокнотик. — Мы, Валентина Петровна, не ожидали от вас такого. За успеваемость надо бороться честно, а завышение оценок… это не укладывается ни в какие рамки. Мы вынуждены разобрать на заседании месткома…

— Ну и разбирайтесь, — отмахнулась Валентина.

В учительскую вошел директор.

— Вот, полюбуйтесь, Николай Сергеевич! — завуч покачивала на ладонях раскрытый классный журнал. — Майорова завышает отметки, это похлеще приписок, за которые ныне по головке не гладят, за которые судят.

— Марфа Степановна, вы же не знаете, почему я поставила Кучумовой тройку. Девочка…

— Не трудно догадаться, — перебила Каваргина. — Извините, Валентина Петровна, вас, кажется, на легкие хлеба потянуло.

— Не хотите работать по-настоящему! — наступала завуч.

Валентину душили слезы обиды. Эти Марфа Степановна и Каваргина когда-то сами заставляли ее переправлять двойки на тройки, а теперь придираются, тройка им не нравится.

Директор пригласил завуча и Каваргину в кабинет.

— Марфа Степановна, я вынужден вмешаться: вы несправедливы к Валентине Петровне.

— Я не могу спокойно смотреть на лодырей, которые детей калечат!

— Обвинения серьезные, но, простите, совершенно беспочвенны. Радоваться нужно успехам Валентины Петровны.

Червячки-губы Каваргиной тронула ироническая усмешка.

— Чему радоваться, Николай Сергеевич? Успех-то у Валентины Петровны липовый. Мне кажется, полезно обсудить ее поведение на месткоме.

У Николая Сергеевича вгорячах вырвалось:

— Я вам запрещаю!

— То есть как это вы можете запретить председателю месткома, — ухватилась Марфа Степановна. — Нужно обсудить Майорову и наказать, строго наказать за такие штучки!

Хитрая и предприимчивая Каваргина обычно не рисковала возражать начальству. Она давно заметила, что отношения между завучем и директором испортились, к напряженно присматривалась, кто из них сильней, на чьей стороне в конце концов окажется победа. Конечно, если помочь Марфе Степановне, если собрать воедино все ошибки и промахи директора (а у нее в блокнотике есть немало полезных записей), если расшевелить его военное прошлое… Было там кое-что… Завуч как-то проговорилась, а может быть, с умыслом поведала… Но Марфа Степановна никому не рассказывала о другом.

Когда Зорич еще только собирался жениться на молоденькой Маше, колхозном зоотехнике, она ревниво вскипела, и попало ей в руки письмо Зоричу от какой-то Г. Г. Кузьминой. Оно пришло на школу и лежало в учительской на столе. У нее вспыхнуло неукротимое желание прочесть, потом подсунуть Маше — смотри, мол, кто сватается… Но письмо разочаровало Марфу Степановну. Кузьмина оказалась первой женой Зорича, она оправдывалась, писала, будто ее заставили поверить, что он изменил Родине, служил при немцах полицаем, умоляя простить ее, и желала ему счастья с другой…

О том, что Николай Сергеевич служил полицаем, тоже было записано в блокнотике Валерии Анатольевны. Если и это пустить в ход, пусть потом разбираются, пока будут разбираться, глядишь, и не удержится Зорич в директорском кресле… Вообще за последнее время он, по ее наблюдениям, стал вести себя ненормально — девчонку Майорову защищает. Да кто она ему? Но это пустяк, пусть защищает. Но Зорич мало-помалу начинает подкапываться под Кузьму Фокича Ракова — не соответствует, мол, занимаемой должности. Это уже серьезно, это задевало Каваргину за живое. Она потратила немало сил, чтобы пристроить мужа в школе, и хорошо пристроила, живут они, горя не зная — и оклад приличный, и работка такая, что нет никакого сравнения с суматошной прежней мужниной должностью… Новый директор, Марфа Степановна, конечно, не даст их в обиду. Это уж точно. Значит, полезней поддерживать завуча… Нет, нет, рано говорить об этом, нужно еще посмотреть… А может быть, поддержать Николая Сергеевича и он изменит свое отношение к Кузьме Фокичу? В блокнотике есть записи и против Марфы Степановны… И какие записи!

— Созывайте, Валерия Анатольевна, местком и обсудите Майорову, — распорядилась завуч.

Каваргина глянула на директора, перевела взор на Марфу Степановну.

— Мне, кажется, лучше обсудить Валентину Петровну в административном порядке, на педсовете, если дирекция сочтет это нужным, — уклончиво ответила она. — Местком выскажет свою точку зрения, — пообещала Каваргина и вышла из кабинета.

Завуч тоже хотела уйти, но директор задержал ее. Стараясь быть внешне спокойным и тщательно взвешивая слова, он говорил:

— Марфа Степановна, мы с вами не первый год работаем вместе, бывали у нас и раньше расхождения, но мы все-таки находили общий язык, стремились к тому, чтобы лить воду на одну мельницу. Теперь же не только я, но и другие замечают неприятный, чуждый нашему назначению признак: мы с вами работаем вразнобой…

— А кто виноват? Кто? — вспылила Марфа Степановна.

— Давайте спокойно, без лишних эмоций разберемся, иначе произойдет самое нежелательное — начнет лихорадить коллектив…

— По вашей милости его уже лихорадит.

— Преувеличиваете, Марфа Степановна.

— Увы, я далека от этого. Не понимаю, почему вы стали меньше прислушиваться к мнению опытных педагогов и чаще поддерживаете Майорову?

— Хотя Майорова тут ни при чем, но как раз она-то больше всех и нуждается в поддержке.

— Зайдите вечером к ней в дом. Вы знаете, что там делается?

— В замочные скважины подглядывать не приучен и вам не советую, потому что подобное подглядывание в конечном счете выливается в дикую сплетню.

— Спасибо, Николай Сергеевич, спасибо! — зло вытолкнула завуч. — Я уж и сплетницей стала.

— Зачем же так утрировать, — с досадой отмахнулся директор. — Я ведь хочу поговорить о вещах серьезных, а вы в сторону тянете.

— Потому что смотреть противно! — еще пуще озлилась завуч. — Майорова выдумывает всякие штучки-дрючки, и все ей сходит с рук!

Видимо, только былая закалка военной поры помогала Николаю Сергеевичу удерживать себя, ничем не выдавая своих истинных чувств.

— Извините, Марфа Степановна, — ровно продолжал он, — было бы очень хорошо, если бы и я, и вы что-либо выдумывали… А мы ведь мало выдумываем. Вы даже не приглашаете к себе на уроки языка и литературы учительницу-первогодка. Почему, позвольте спросить? Не потому ли, что уроки ваши без той выдумки, без того огонька, которые так приятны и нужны молодости…

— О своих уроках думайте, мои не трожьте! — крикнула завуч и хлопнула дверью.

«Вот и побеседовали», — с болью подумал Николай Сергеевич, и на душе у него стало муторно от того, что разговора — пусть даже бурного, шумного, но откровенного и очистительного — не получилось. Нет, не получилось…

Дня через три после этой стычки Николай Сергеевич уехал на областное совещание директоров школ. Перед самым отъездом из города к нему в гостиничный номер пришла незнакомая пожилая женщина и сразу представилась:

— Я директор детского дома, Викторова.

— Зоя Александровна? Здравствуйте, здравствуйте. Рад познакомиться. Мне Валентина Петровна много рассказывала о вас.

— Как она там? Я часто получаю от нее письма. Письма, конечно, бодрые. Но где-то между строк проскальзывает порой тревога. Чувствуется — она что-то скрывает, наверное, не хочет меня расстраивать.

— Нет причины для беспокойства, Зоя Александровна. У Валентины Петровны все идет нормально. Хорошая учительница… Вернее сказать, будет хорошей. Мы довольны Валентиной Петровной. Все у нас любят ее, уважают. — Говоря это, Николай Сергеевич вдруг поймал себя на мысли, что он тоже не хочет расстраивать Викторову подробностями работы и жизни Валентины Петровны в Михайловке. Уловив недоверчивый взгляд собеседницы, Николай Сергеевич добавил твердо: — Смею заверить, Зоя Александровна, Валентина Петровна пришлась ко двору. Маленькие неприятности не в счет, они есть у каждого.

— Это верно, — согласилась Викторова. Немного помолчав, она осторожно продолжала: — Извините, Николай Сергеевича, я по-матерински хочу спросить, что у нее с Коротковым вышло?

— Ошиблась она в нем. Хлюпиком оказался. Удрал в город, школу бросил… Но вы не беспокойтесь. Валентина Петровна стойко перенесла это.

— Спасибо, — облегченно вздохнула гостья. — Душевный след заживет, зарубцуется, она еще молода, встретит, полюбит… Знаете, Николай Сергеевич, всем я желаю счастья, а Валечке в особенности. Так хочется, чтобы она никогда не чувствовала себя сиротой.

Николай Сергеевич улыбнулся.

— На сироту она не похожа — боевая, бедовая. Это будто о ней говорил Горький: хорошо родиться с каплей солнца в крови! Да что я вам рассказываю, приезжайте, сами увидите.

— Летом приеду, непременно приеду. Валечка для меня дороже дочери.

— Она вас тоже считает матерью, часто говорит о вас… Извините, Зоя Александровна, за любопытство, а где ее родители?

— Неизвестно. Она попала к нам в детский дом случайно. Нашли ее на военной дороге где-то, дай бог память, где-то между Киевом и Миргородом.

— Значит, она украинка?

— Вероятно.

— И никаких сведений о родителях?

Зоя Александровна вздохнула.

— К сожалению, Николай Сергеевич, никаких. Погибли. Есть у Валечки довоенная фотография матери. Они сняты вдвоем — крошечная дочурка и мать. Валечка теперь очень похожа на маму.

«Похожа на маму», — взволновался, растревожился он, и вспомнилось, как впервые встретил в школьном коридоре молоденькую черноглазую учительницу и чуть было не вскрикнул: «Галя?!» И после он часто поглядывал на Валентину Петровну, дивясь ее поразительному сходству с Кузьминой.

— Вы говорите, у нее есть довоенная фотография? — шепотом спросил Николай Сергеевич.

— Есть. И у меня дома тоже есть. Ребята из фотокружка пересняли старую фотографию. Хорошо получилось… Оставила себе на память.

— Сколько до вашего детского дома отсюда?

— Да рядом почти, сорок два километра.

— Сорок два… сорок два…

— Что с вами, Николай Сергеевич? — удивилась Зоя Александровна.

— Можно мне взглянуть на фотографию?

— Она ведь дома у меня… Можно, конечно, только я не понимаю…

— Я тоже пока не понимаю… Давайте съездим.

— За мной вечером обещали заехать из райпотребсоюза…

— Сейчас! На такси!

Таксист, молодой, излишне говорливый парень, сразу понял — пассажиры спешат, не поскупятся, дорога хорошая, можно поднажать.

А через какой-нибудь час Николай Сергеевич уже сидел в домике Викторовых и потрясенно смотрел на снимок.

— Они! Они! — крикнул он и кинулся к стоявшей у ворот машине. — Друг, давай в Заречное! Шофер присвистнул.

— Да вы что! Да вы знаете, уважаемый товарищ, сколько туда и во сколько это влетит вам?

Николай Сергеевич ухватил парня за плечи, потряс, крича:

— Такое бывает только один раз в жизни! Ты понимаешь это? Один-единственный раз! — Он понизил голос, умоляюще попросил: — Сделай, друг, одолжение, отвези меня в Зареченский район. Радость у меня, дочь нашлась, Варенька, двадцать лет искал…

К машине подошла Зоя Александровна с каким-то свертком.

— Николай Сергеевич, вот подарок Валечке. — Она положила на сиденье сверток.

— Спасибо, спасибо, Зоя Александровна, чудо у меня…

— Э, Николай Сергеевич, у нас такие чудеса после войны часто бывали — то родители детей находили, то дети родителей… Вот и Валечка моя нашла…

И надо же было случиться, что именно в Михайловку приехал с лекцией отец Игоря, Федор Терентьевич Коротков. Он взошел на трибуну, окинул оценивающим взглядом слушателей и начал свою лекцию о молодом герое нашего времени. Сперва речь Федора Терентьевича была вяловатой. Потом, чувствуя заинтересованность слушателей, он увлекся. Он говорил о молодых целинниках, о покорителях бурных сибирских рек, вспомнил строителей новых уральских городов, подкрепляя свои слова стихами, строчками из песен, выдержками из дневников молодых людей. Умел подать материал!..

— Хорошо говорит, — шепотом сказал сидевший рядом с Валентиной Саша Голованов.

— Наловчились, — резко бросила она.

Лекция окончена. Аплодисменты.

Поднялся Подрезов.

— Внимание, товарищи. Может быть, есть вопросы к уважаемому товарищу лектору?

Валентина подняла руку, но ее опередил старик Вершинин, который не пропускал ни одной лекции и всегда задавал вопросы.

— Я, конечно, извиняюсь, может, не по существу спрошу. Тут у нас в соседском селе учитель работал, тоже по фамилии Коротков. Часом, не родственник ли вам будет?

Валентина увидела, как Федор Терентьевич стал нервно листать какую-то брошюрку, словно не расслышав коварного вопроса.

— Потом подойдешь к товарищу лектору и поинтересуешься, — ответил Подрезов.

— А чего мне еще подходить, если он сам, как есть, перед нами, — возразил старик Вершинин. — Я так просто спрашиваю. Ежели, думаю, родственник — хорошо, а нет и суда нет.

— Ответьте ему. Старик вцепится, как репей, не оторвешь, — попросил Подрезов Короткова.

Валентина готова была аплодировать умному старику Вершинину — браво, молодец! Она посмотрела насмешливо на Федора Терентьевича — тот вытирал платком вспотевший лоб.

— Родственник… Сын, — еле выдавил сквозь зубы лектор.

— И хорошо, и спасибо, — закивал головой Никифор Герасимович, садясь на место.

— Есть еще вопросы? — поинтересовался Подрезов.

— И опять разрешите, — поднялся Вершинин. — Слыхивал я, сынок-то ваш как будто уехал, сбежал то есть от соседей. Как это понимать?

— Никифор Герасимович, вопрос не по существу, — рассердился Подрезов.

— Это как то есть не по существу? — строго спросил старик. — У меня у самого — сыны, внуки. Я за каждого в ответе. Вчера Петька на тракторе поехал, да поломка у него случилась. Кто виноват? Я. Не научил, значит, обращению с машиной. А как же? Или внук в школе набедокурил, опять же я виноват, потому что моя кровь, моя фамилия. А ты говоришь, не по существу. По существу! Я вот желаю знать, почему детишек бросил? Мы тут слушали, вон какие дела молодежь делает. Вы уж будьте добры, товарищ лектор, ответьте нам про своего сынка. Разъясните все как есть, чтобы всем было понятно, чтобы ясность была.

Федор Терентьевич подавленно молчал. В зале зашумели, Подрезов потряс звонком, призывая всех к порядку, погрозил пальцем старику.

— Ты, Никифор Герасимович, порядка не нарушай.

Вместо того чтобы угомониться, Вершинин, что-то бормоча, вышел и встал перед сценой лицом к зрителям — высокий, прямой, колючий.

— Это как же, товарищи, надо понимать, это какой же я порядок нарушаю? — спрашивал он, обращаясь к залу. — Я порядок люблю, уважаю, можно сказать. Я за советский порядок в гражданскую в окопах мерз, а сыны мои — в эту Отечественную. Кто плохо скажет про моих сынов? Никто! А ежели товарищ из области про молодежь нам рассказывал, а ежели у самого товарища из области свой сынок шапку в охапку — и Митькой звали, то почему же мне по-отцовски не поинтересоваться? Ежели бы я знал такое дело, не пришел бы на лекцию. На кой ляд мне слушать человека, у которого свой сын сукин сын! Товарищ из области с народом приехал говорить. Так ты говори с народом по-чистому, ты ему всю правду. Зачем же про других говорить, а про своего молчать? Нет, не балуй! Ты говори так: извините, товарищи, сам я не доглядел, есть у меня свой, не дай бог, чтобы ваши такими были. Товарищ из области дальше поедет, другие его будут слушать. А как же его слушать, если у самого рыльце в пушку.

В зале смеялись, аплодировали старику Вершинину. Валентина видела, как Федор Терентьевич собрал свои бумажки и, сутулясь, удалился за кулисы.

— Ну и старик! Подсыпал перцу лектору, — смеялся Саша Голованов.

— Так им и надо, лицемерам, — одобрительно откликнулась Валентина.

Кругом бушевала весна.

Тот, кому доводилось видеть, как начинает она хозяйничать в степи, вероятно, наблюдал такую картину: еще уверенно лежит подернутый стеклянной коркой снег, а на пригорке вдруг проклюнется первый тоненький ручеек, извилисто побежит вниз и вмиг пропал, заглох в сугробе. Но нет, присмотрись, прислушайся — он жив, этот первый ручеек, он журчит под снегом, и ему вторят его собратья, они находят друг друга, как птицы, что собираются в стаи, и через день, через два, через неделю уже мчится бурливый поток…

Так же бурлила в груди Николая Сергеевича долгожданная радость. И молодой таксист тоже радовался. Проезжая мимо города, он связался по радио с диспетчером, сказал, что выполняет ответственнейшее задание чуть ли не государственной важности, и выключил счетчик. Потом он слушал рассказ пассажира, удивленный тем, что еще не написана книга о военных подвигах нынешнего директора школы.

Николай Сергеевич смеялся, подзуживал, что машина, мол, ползет, как черепаха, смотрел по сторонам, любуясь голубым весенним небом, опускал стекло, вдыхая полной грудью упругий пряный ветер.

А вот и Михайловка… Солнце только-только скрылось, и над селом повисли дымчатые влажные сумерки, какие бывают только ранней весной, когда воздух до отказа напоен пахучим паром оттаивающей земли.

— Давай, Дима, прямо по улице. Только, чур, не дави гусей.

— Слушаюсь, товарищ начальник! — дурашливо отозвался таксист.

— А теперь — стоп! Вот что, Дима, видишь, дом с крыльцом и голубыми ставнями? Поезжай туда, скажи хозяйке, Марии Михайловне, пусть праздничный ужин готовит и ждет гостей. Сам тоже оставайся.

В избенке горел свет. Николай Сергеевич хотел было ворваться, но перед дверью оробел, остановился, прислушиваясь к гулко бьющемуся сердцу и раздумывая, как вести себя, как сказать, что она — его дочь?

«К черту все! Скажу — и крышка», — отмахнулся он.

Дома была Лиля.

— Где Варя? — торопливо спросил он.

— Какая Варя?

— Валя! Валя!

— В Доме культуры на лекции, а я вот не пошла — некогда…

Какая досада! Надо бежать в Дом культуры… Нет, погоди, взгляни еще.

— У Вали есть фотография…

— У нее много, вон альбом лежит на этажерке.

Николай Сергеевич взял альбом, раскрыл его и на первой странице увидел знакомую, потемневшую от времени фотографию.

— Ну, еще здравствуй, дочурка…

— Николай Сергеевич, что вы там шепчете?

— Не шептать, кричать надо от радости! Дочь нашлась. Дочь! Вот она!

— Валя! — ошеломленно вскрикнула Лиля и в чем была одета, в том и кинулась на улицу, побежала в Дом культуры. А он листал альбом и на каждой странице видел Вареньку; теперь он находил ее среди малышей, среди взрослых… Вот она, совсем еще маленькая, вот она школьница, пионерка, комсомолка, студентка, вот и учительница у них в Михайловке… Она росла без него, без отца, она росла без матери… Чужие люди рассказывали ей, маленькой, сказки, чужие люди укладывали ее в постельку, чужие люди тревожились, когда она болела корью или ветрянкой, чужие люди собирали ее в первый раз в школу, радовались ее успехам. К чужим людям она бежала с первыми своими детскими печалями. А он, родной отец, ничего не знал, она выросла без него…

— Я не виноват, доченька, — чуть слышно говорил Николай Сергеевич и впервые за многие годы плакал…

На следующий день вся Михайловка узнала о событии, в которое трудно было поверить: Николай Сергеевич нашел дочь, а Валентина Петровна — отца. Их поздравляли, их радости откровенно радовались. Василий Васильевич потребовал «обмыть» такое счастливое происшествие. Обнимая подругу, Лиля восклицала:

— Прямо как в романе, как в кино! Ты счастливая, Валечка.

Валентина пришла на урок в десятый класс. Ребята встретили ее стоя. Все они улыбались. На учительском столе она увидела розовый стаканчик с пучком голубых подснежников. Утреннее свежее солнце врывалось в окна.

— Здравствуйте! Садитесь, — как всегда сказала Валентина.

Вместо того, чтобы сесть за парты, ребята, будто по команде, подбежали к ней, окружили тесным кольцом. Конечно же, это было не педагогично, это совсем не походило на начало урока русской литературы. Девушки без стеснения обнимали и целовали свою молоденькую учительницу, юноши пожимали ей руку и поздравляли.

— Спасибо, спасибо, друзья, — благодарила смущенная Валентина.

— А теперь по местам. Начали урок, — скомандовал Дмитрий Вершинин.

Все сели за парты, посерьезнели.

— Валентина Петровна, сегодня вы будете ставить нам только пятерки, — сказала Аня Пегова.

Учительница улыбнулась.

— Вы думаете, я от счастья подобрела?

— Нет, ради вашего праздника мы просто все хорошо подготовились к уроку, — ответила Женя Кучумова. — Любого спрашивайте!

— Хорошо. Кто первый? Встал Яков Турков.

— Я, Валентина Петровна.

Встретив на улице Николая Сергеевича, Подрезов крепко стиснул его руку, шумно заговорил:

— Ну, поздравляю! Хороша дочь. Настоящая!

— Заслуга не моя, — грустно ответил Николай Сергеевич. — Другие вырастили, другие воспитали.

— Но, но, директор, это ты брось, — погрозил с улыбкой председатель. — Ты вырастил и ты воспитал, а вместе с тобой и мы все — я, пятый, десятый. Понял? Народ! Твоя радость — наша радость.

Так говорил Роман Прохорович Подрезов. Но есть люди, для которых чужая радость, что порошинка в глазу — режет, не дает покоя, слезу выжимает.

Побыв на уроке арифметики в четвертом классе у Борисовой, Марфа Степановна восклицала:

— Очень хороший урок, Анна Александровна! Вы знаете, я человек придирчивый, но сейчас у меня даже нет замечаний. И дисциплина и работа класса — все на высоком уровне.

— Благодарю, Марфа Степановна, но я сама заметила свой промах: мало уделяла внимания Володе Иващенко, он у меня из-за болезни поотстал немножко.

— Это постороннему незаметно. Вы домой? Погодите минутку, вместе пойдем.

Анна Александровна озадаченно посмотрела на завуча — что это с ней? И урок похвалила, и домой проводить вызвалась.

Они вместе вышли на улицу. Марфа Степановна жаловалась на недомогание, простыла вчера, вынося навоз из коровьего хлева.

— Вот что значит одна, — сетовала она. — Был бы муж, глядишь, помог бы, это ведь мужское дело. Смотришь иногда на замужних и зависть берет, и обидно порой за них становится.

— Зависть, это понятно. Но почему обидно? — спросила Анна Александровна.

— А потому обидно, что некоторые мужья на других посматривают.

— Значит, другие лучше, — рассмеялась Борисова.

— Вы смеетесь? А вам бы не следовало смеяться, — таинственно предупредила Марфа Степановна.

— Почему?

— И вы еще спрашиваете? Вам нужно построже смотреть за Василием Васильевичем. Вы думаете, он напрасно с Майоровой в школе задерживается?

— У них одна работа, общие интересы.

— Ох, смотрите, как бы еще что-нибудь не было общее. Да вы разве не знаете, что он и на квартиру к ней похаживает. Вы думаете, о грамматике они говорят наедине?

— Да нет, что вы, Марфа Степановна, больше о литературе. А чаще всего просто сидят и целуются. Я им это разрешаю.

Марфа Степановна остановилась.

— Паясничаете, уважаемая Анна Александровна? Ну, ну, продолжайте, как бы ваши смешки да не превратились в слезки.

— Сплетничаете, уважаемая Марфа Степановна? Ну, ну, продолжайте, как бы ваша грязь да не вылилась на собственную голову.

Марфа Степановна кольнула собеседницу злым взглядом и умолкла. Вечером, не зажигая огня, она сидела дома одна. В комнате было темно и жутковато. Где-то в углу монотонно и надоедливо жужжала муха; за дверью тоскливо, с отчаянием мяукала кошка, просясь в дом. От прилипшей к стеклам комнатной темноты окна казались выпачканными сажей, и сквозь них еле-еле просвечивались голые ветки сирени.

Все у Марфы Степановны складывалось не так, как нужно. Вот и Анна Александровна Борисова не поверила, посмеялась в глаза, и Саша Голованов совсем забыл Настеньку, и Майорова процветает… Да, да, везет этой удачливой Майоровой — отца нашла. Не подступись теперь к ней, отец — директор! И все, что было задумано Марфой Степановной, кропотливо распланировано, — все лопнуло. К концу учебного года она потихоньку да помаленьку насобирала бы фактов, и — прощай Майорова, скатертью дорожка, катись в другую школу, новаторствуй, выдумывай свои штучки… Марфа Степановна исподволь всюду готовила почву — в районе, в райкоме союза учителей, в райкоме партии, в райкоме комсомола. Колесо уже крутилось в нужную сторону, и вдруг произошло самое страшное, непредвиденное — Майорова оказалась дочерью Зорича, из своей неказистой избенки теперь перебралась под отцовскую крышу. Зорич костьми ляжет, а дочь никуда не отпустит, он и прежде защищал Майорову, а сейчас и подавно…

Марфа Степановна вскочила, зажгла свет, выбежала на улицу, с грохотом захлопнула ставни. Вернулась в дом, взяла портфель, достала оттуда тетрадь и авторучку. У нее осталась единственная надежда, соломинка, за которую хватается утопающий… Соломинка? Наоборот, надежный спасательный круг! Она будет наступать, она должна наступать. Нечего сидеть сложа руки и смотреть, как радуются другие. Надо рубить под корень! Вместе с Майоровой полетит из школы и сам директор! Да, да, пусть он попробует оправдаться! И Марфа Степановна размашисто стала строчить: «Секретарю Зареченского райкома КПСС. Копия — секретарю обкома КПСС»…

Теплыми весенними утрами они ходили в школу вдвоем — отец и дочь. По дороге смеялись, шутили, рассказывали друг другу о своей жизни, и все им было незнакомо, интересно. Николай Сергеевич еще чаще стал бывать на уроках дочери и нередко похваливал:

— Молодец, сегодня ты уверенно владела и материалом и классом. Ты уже многому научилась…

Валентина и сама понимала, что этот первый учебный год дал многое. Вот и сейчас она стояла у доски, четко объясняя новый материал. Шестиклассники слушали внимательно, на ее вопросы отвечали быстро, бойко. Она взглянула на часы, до конца урока оставалось двадцать минут.

— Ребята, а теперь по опорным словам напишем самостоятельно рассказ «Весна на пришкольном участке». Вспомните, что видели там. Начали, — сказала Валентина, и вдруг в коридоре неожиданно послышался звонок. Она удивилась, поднесла к уху часы — неужели стоят? Неужели она так увлеклась уроком, что потеряла счет времени? Иногда с ней подобное случалось… Но нет, часы идут. В чем же дело? Почему звонок, и почему в коридоре такой шум?

Распахнулась дверь, в класс вбежала взбудораженная Аня Пегова.

— Слышали? Человек в космосе! — крикнула она.

Кто-то включил радио, и на всю школу гремел торжественный голос московского диктора:

— 12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту.

Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника «Восток» является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич…

Что тут было! Все школьники высыпали в коридор, кричали, аплодировали, поздравляли друг друга с величайшим событием.

— Свершилось! И знаменательно, что «Восток», а не запад, — говорил Василий Васильевич.

Эта шумная неурочная перемена затянулась. Марфа Степановна сама ходила по коридору, тряся над головой звонком. Когда все кое-как утихомирились, она вызвала в учительскую уборщицу и стала допытываться, кто подал звонок раньше положенного времени.

— Да кто ж, кроме Пеговой, она взбаламутила всех, — сообщила уборщица. — Иван Константинович послал ее за книжкой в библиотеку, а она вон что наделала…

— Всегда отличается этот невозможный десятый, — пробурчала Марфа Степановна, а потом въедливо упрекала Валентину: — Опять ваш класс набезобразничал. Ваши ученики делают, что хотят, никакого указу.

— Но, Марфа Степановна, произошло такое событие, — попыталась объяснить Валентина.

— Не пеняйте на событие и не защищайте нарушителей, — оборвала завуч.

В другое время Валентина, быть может, достойно ответила бы ей, но сейчас не возразила. Сердце было переполнено радостью, по сравнению с которой упреки Марфы Степановны казались мелочью.

После занятий Валентина побежала в Дом культуры к Лиле. В читальном зале она увидела Сашу Голованова, Лилю, Ветрова. Те уже трудились над большим стендом «Дорога в космос». Лиля вырезала из старых журналов фотографии первых искусственных спутников, Ветров аккуратно приклеивал их к красному полотнищу, а Голованов крупно писал белилами знаменитые слова Циолковского:

— А, Валентина Петровна, с праздником вас! — крикнул Саша. — Не собираются ли ваши ребята в космос?

— Все, как один, хотят стать космонавтами!

— И станут! — подхватил Ветров. — Кто знает, быть может, в недалеком будущем кто-то из ребят поведет космический корабль на борту… с агрономом.

Лиля расхохоталась:

— Почему с агрономом? Уж не думаешь ли ты…

— Думаю, Лиля, — прервал Ветров. — Первым должен лететь агроном, чтобы определить, как насчет плодородия на других планетах.

— Но сперва там нужно разведать дороги, — вмешался Саша Голованов. — Значит, без шоферов не обойтись!

— Ты слышишь, Валечка, они уже собрались в космос. А нам с тобой, как видно, оставаться на Земле, библиотеки и школы не скоро будут на других планетах, — шутила Лиля.

— Саша, давайте поторопим их свадьбу, а то агроном улетит незарегистрированным.

— Согласен, Валентина Петровна.

Валентина подошла к Лиле.

— Приходи вечером примерять свадебное платье, — сказала она.

— Уже готово?

— Мы потрудились с мамой… с Марией Михайловной.

— Ты называешь ее мамой?

— Так постановил мой братишка Миша…

В читальный зал вошла почтальон тетя Лена с большой своей сумкой через плечо. Всех, кто был здесь, она поздравила с праздничком — полетом товарища Гагарина, сказала, что завтра газеты будут нарасхват, и протянула Ветрову пачку писем.

— Бери-ка, Тихоныч, ноне аж целая дюжина.

— Ты гляди-ка, Лиля, какой у тебя жених — на всю Россию прогремел, вон сколько пишут, — посмеивалась Валентина.

— Да, почта у него, как у знаменитого певца или футболиста, — весело отвечала Лиля.

После того, как была опубликована статья Ветрова «Кому помешала Голубовка», стали приходить автору письма. Одни из них были сердитые:

Или:

Но в большинстве писем их авторы одобряли статью, соглашались, что не было и нет нужды, не было и не будет пользы от разорения деревень, похожих на Голубовку, и что бездумные укрупнения хозяйств (гигантомания) к добру не приведут.

Говорили о статье и в школе. Историк Назаров нахваливал Ветрова: «Молодец, что защищает Голубовку, давно пора кой-кого стегануть за нее по глазам».

— А ведь голубовцы когда-то были очень дружны, — продолжал Назаров. — Они чуть ли не первыми в наших краях создали свой колхоз «Красногвардеец», никого у себя не дали раскулачить. Приедет, бывало, уполномоченный выявлять кулаков, а голубовцы ему: не имеем таковских — и крышка… В гору шла Голубовка, и на тебе — подкосили.

— Вам-то какое дело до этого? — удивилась Марфа Степановна. — Статейка как статейка: нынче прочли, завтра забыли… Нашли о чем толковать.

В Заречном тоже проявили внимание к статье агронома Ветрова. Районная газета замыслила перепечатать ее, однако начеку было недремлющее око Анатолия Викторовича Борозды. Узнав о замысле редакции, он ринулся к Ивану Трифоновичу Ковалеву с докладом.

— Перепечатать? Он что, в своем уме, — возмутился тот. — Надеюсь, ты запретил?

— Редактор привык выполнять ваши личные указания, — вполголоса ответил Борозда. — Разрешите вызвать его к вам.

— Хватит и телефонного указания. Вызывай к телефону. — Потом, услышав знакомый редакторский голос, Ковалев проговорил: — Берегу твое творческое время и по телефону советую: материал Ветрова из газеты не перепечатывать. Что, что? Был помещен в центральной прессе… Ишь ты, аргумент нашел, а я тебе другой аргумент подброшу: что дозволено Юпитеру, то не дозволено… Вот именно. Перепечатку отставить. — Он положил трубку, распорядился: — Зондируй в обкоме — надо нам отвечать на статью или не надо. Подбрасывай мыслишку обкомовцам: Голубовка — внутреннее дело колхоза, колхоз и пусть отвечает.

В Михайловке не знали о таких разговорах. Ветров получал письма, на каждое старался ответить.

— Пока твой Аркадий будет разбирать почту, займемся примеркой платья, а по дороге завернем в магазин. Я обещала угостить братика Мишу конфетами, — предложила Валентина.

Подойдя к магазину, они увидели на стекле приклеенную с внутренней стороны бумажку: «Учет».

— Я так и знала — будет закрыт. Эта хабалка-продавщица каким-то нюхом чует, что я иду за покупкой, — пробурчала Лиля.

— И со мной такое бывает — «учет», «обед», «уборка», — рассмеялась Валентина. — Тетю Шуру можно понять: вон какой навар был у нее в буфете, а теперь нету.

В фойе Дома культуры понабилось так много любопытных, что молодежи негде было танцевать. Пришли даже древние старики и старухи взглянуть на невиданное в Михайловке диво — комсомольскую свадьбу.

Марфу Степановну чужая свадьба не интересовала, и в Дом культуры, даже имея приглашение, она не пошла — зачем ей смотреть на счастье других. Вечером, зазвав к себе Тарана, Марфа Степановна жаловалась на неустроенность дочери.

— Ты сам знаешь, Сережа, какая у меня Настенька — тихенькая, скромненькая, за себя постоять не может. — Она достала из буфета графинчик с настойкой, налила стакан. — Попробуй, Сережа, сама готовила.

У Тарана заблестели глаза.

— Вы, Марфа Степановна, учили меня, вы были моей самой любимой учительницей, — льстиво говорил захмелевший гость. — Да не дадим Настеньку в обиду.

— Ты, Сережа, молодец, отзывчивый… Припугнуть бы Майорову, чтоб на дороге не стояла, — осторожно советовала хозяйка, подливая в стакан.

— Я, Марфа Степановна, за вас да за Настеньку на все готовый…

…В разгар свадебного веселья подвыпивший Таран появился в Доме культуры. Люди танцевали. Он бесцеремонно подошел к Ане Пеговой, стоявшей у колонны с Женей Кучумовой, куражливо расшаркался.

— Станцуем, Анька, тряхнем стариной!

Девушка пренебрежительно посмотрела на него.

— С пьяным не танцую.

— Ух ты, фифа какая! Женя, ты посмотри на эту цацу, — обратился он к Кучумовой. — Не хочет со мной танцевать. И плевать! Идем с тобой.

— Отстань! — резко отмахнулась Кучумова.

— И ты тоже? Ха! Культурными стали! Воспитание так и прет!

К Тарану подошел старик Вершинин.

— Ишь, Серег, какие молодцы девчата, не идут с тобой, от ворот поворот, — насмешливо сказал он.

— А ну тебя, — махнул рукой Таран и хотел отойти, но костистая, с узловатыми пальцами ладонь старика впилась в плечо парня.

— Ты, Серег, не отмахивайся, — предупредил Вершинин. — Тут, вишь, праздник, не порть его своей харей, отошло твое время, так что смирно веди себя, а то ненароком вышвырнут и жаловаться некому. Так-то вот.

Вообще в Дом культуры теперь хоть не заходи — никакой свободы, чуть что, сразу дежурные подбегают, выйди — и крышка. Таран злобно поругивался, но что с ними поделаешь, если все заодно…

На душе у Тарана скверно, тошно, смотреть на все это противно. Он стоял в сторонке, жевал во рту не-прикуренную папиросу. Закури попробуй, опять подбегут… Исподлобья поглядывая на танцующих, он увидел Майорову, она с Сашей Головановым — веселая, улыбчивая. Саша что-то говорит ей, и сам улыбается, тает… Таран сплюнул. А вот и Настенька. Одна стоит, тоскует… Но почему ей быть одной? Чем ей не пара на сегодня он, Таран? Если девке скучно, с ней и разговаривать проще… Таран воровато оглянулся по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушает его мысли. Покачиваясь, он подошел к Настеньке.

— Что не танцуешь? Или нет подходящего кавалера?

— Интереса нет, — ответила она.

— Это правильно. Какой тут интерес, одна тоска зеленая. На улице погодка — закачаешься. Выйдем погулять?

Настенька промолчала, поглядывая на Майорову, которая стояла с Подрезовым и что-то ему доказывала. Подрезов улыбаясь, кивал головой, соглашался. Вот она увидела Сашу Голованова, окруженного десятиклассницами. Пегова, Кучумова наперебой приглашали танцевать. Он отказывался:

— Извините, жду, когда пригласит другая.

«Майорову ждет, — ревниво подумала Настенька. — А может быть, мне подойти к нему и пригласить… Ведь объявлен дамский вальс… Нет!» — отмахнулась она и обратилась к Тарану:

— Ты, кажется, приглашал на улицу? Идем, Сережа. — Настенька демонстративно взяла парня под руку. Пусть Саша Голованов знает, что в нем не очень-то нуждаются. Проходя через зал, она оглянулась и снова увидела Сашу. Тот с тревогой смотрел ей вслед.

На улице чуть морозило. Под ногами сердито похрустывал непрочный весенний ледок. Пахло горьковатой степной полынью.

Таран шел рядом, болтая о каких-то пустяках. Время от времени он клал руку на плечо Настеньки. Она стряхивала ее.

Подойдя к своему дому, Таран остановился.

— Ты что? Идем дальше, — сказала Настенька.

— Зачем дальше. Видишь, у нас никого нет дома. Зайдем?

— Нет, нет.

Таран обхватил Настеньку за талию.

— Пусти, Сережа, ты с ума сошел.

Было темно и жутко. Она силилась вырваться из его рук, но Таран поднял ее, толкнул ногой скрипучую калитку и понес Настеньку во двор.

— Пусти! Слышишь? Пусти! — закричала она, колотя его по лицу…

Марфа Степановна взглянула на часы. Был поздний вечер, а Настенька еще не возвращалась из Дома культуры. Чужая свадьба там… А она порой грезила о другой свадьбе и не в Доме культуры, а здесь, в этих просторных комнатах. Марфа Степановна уже деньжат поднакопила, прошлым летом дом отремонтировала, сундук дочери приготовила. Не бесприданница ее Настенька! Приданое-то есть, а вот удача пока обходит их, и все из-за Майоровой…

«Ничего, ничего, будет и на нашей улице праздник», — бодрилась Марфа Степановна, веря, что ее письмо в райком и обком все дела поправит.

В дверь кто-то тихо стучался. Марфа Степановна вышла на веранду, спросила, кто там, отворила.

Вбежала Настенька — бледная, испуганная, с горящими глазами, в распахнутом пальто. Не сказав ни слова матери, она сбросила пальто, пошла, как слепая, в спаленку, не раздеваясь, повалилась на кровать и разрыдалась.

Марфа Степановна поспешила за дочерью.

— Настенька, милая ты моя, да что с тобой? — всполошилась мать.

— Ой, мама, ой, мама, — сквозь слезы отвечала дочь, — какие подлые люди, какие подлые.

Марфа Степановна села на кровать, положила руку на голову Настеньки.

— Успокойся, успокойся, родная, — уговаривала она, а у самой внутри бурлил неукротимый гнев. Она знала, кто обидел дочь — Саша Голованов и Майорова. Ох, эта Майорова.

— Уеду я, мама, уеду, — сквозь рыдания сказала Настенька.

— Не дури. Куда ты уедешь. От счастья разве бегут.

Настенька подняла голову.

— От счастья… Какое тут счастье, мама…

— Все уладится. Вот увидишь, милая, все уладится. Майорову прогоним. Да, да, Настенька, не долго ей осталось тут, вытурим. Да я за тебя, за радость твою все переверну вверх дном, никого не пощажу, ненаглядная ты моя.

Настенька утихла, убаюканная словами матери.

Проходя мимо почты, Николай Сергеевич вытащил из кармана потертый конверт. Это было письмо, адресованное Гале, Варенькиной матери. Он до сих пор не отправил его.

В первый же день, когда Валентина перешла в отцовский дом, Мария Михайловна сказала мужу:

— Ты не имеешь права скрывать от матери. Ты должен сообщить Галине Григорьевне о дочери.

— Маша, а вдруг она приедет… Наверняка приедет…

— Пусть приезжает, встретим как дорогую гостью, — отвечала Мария Михайловна, а на душе у самой было тревожно-претревожно. Приедет первая жена, мать… Он любил ее когда-то. И кто знает, что будет, если они встретятся вновь… А вдруг он вернется к первой жене, простив ей все обиды? Что будет делать она, Мария Михайловна? Ведь у нее тоже сын…

Точно разгадав эти мысли, Николай Сергеевич осторожно сказал:

— Маша, может быть, все-таки повременим сообщать. Летом отправим к ней в гости Валю. Мне кажется, так лучше.

«Он тоже боится встречи», — подумала Мария Михайловна, а вслух твердо повторила:

— Нет, садись и пиши ей.

Валентина не знала о таких разговорах и тревогах. Однажды она спросила у отца, известно ли ему, где, на какой дороге погибла при бомбежке мама?

— Твоя мама жива, — с непонятной ей грустью ответил он.

— Жива? Моя мама жива? Почему же, почему же вы молчали! — с недоумением воскликнула она.

— Успокойся, доченька. Я запросил адрес, — лукавя, продолжал Николай Сергеевич. — Адрес придет, и мы тогда…

— Поедем к ней, к маме! — обрадовалась она.

После этого разговора он заметил: дочь стала менее стеснительной в его доме. Иногда они поднимали такой шум с братишкой Мишей, что приходилось вмешиваться отцу или матери: «Дети, не шалите!». А дети шалили, хохотали, возились. Валентина полюбила черноглазого, шустрого Мишу и смеялась, когда он говорил:

— А я думал, что ты будешь маленькая.

— Как видишь, не угадал — большая.

— А почему папа всегда называл тебя Варенькой, а ты Валя?

— Потому что раньше я не знала своего имени.

— А я всегда знал, как меня зовут. — И они снова хохотали.

Николай Сергеевич с улыбкой смотрел на детей и порой сам принимал участие в их шалостях, тогда в доме было совсем шумно.

Глядя на них, Мария Михайловна с тревогой думала: «Неужели в один какой-то день все это разрушится…»

Николая Сергеевича радовала деловая обстановка в школе — ни ссор, ни споров по пустякам, все были озабочены: идет к концу последняя четвертая четверть, нужно доделывать недоделанное, наверстать упущенное.

Марфу Степановну будто подменили, она стала совсем другой, не придиралась к Валентине, на днях даже, побывав у нее на уроке, похвалила — хороший урок. Тише было в учительской, и у Надежды Алексеевны снова появилась возможность проверять здесь тетради.

«Наконец-то все пошло на лад», — радовался Николай Сергеевич, и не знал он, что эта тишина перед бурей.

Сегодня приехал заведующий районо, забежал в кабинет и, забыв поздороваться, начал сразу:

— Послушай, Николай Сергеевич, что у тебя произошло?

— Ничего, все нормально, — ответил директор, не понимая тревоги Карасева.

— Очень хорошо! Да ты знаешь ли, какой донос поступил из школы? Меня сегодня вызвал Иван Трифонович и этаким прокурорским голосом спрашивает: «Как же вы дожили до жизни такой?» Я думал, что он имеет в виду ЧП в Березовской школе. Парня там на посевной покалечили. А Иван Трифонович, оказывается, о твоей школе говорил.

— Не святые, имеем недостатки…

— Недостатки? — Карасев отшвырнул подвернувшийся под ноги стул. — Иван Трифонович своими силами решил разобраться, даже мне не доверил. Был ему звонок из области. Понимаешь, что это значит? Слушай, ты посмотри здесь, что да как, приедут ведь…

— Ты же знаешь — мы всегда на виду, чем богаты тем и рады.

— Наивный ты человек. Право слово, наивный. Я кое-что окольными путями успел разузнать. Тебе придется оправдываться.

— Доводилось. Не привыкать.

— Эх, Николай Сергеевич, терла тебя жизнь, терла, да, видно, кое-что осталось недотертым. Ты-то знаешь, как трудно оправдываться!

— Не пугай. Времена теперь другие.

— Времена-то другие, а люди остались прежними. Ты думаешь, они вот так — прочли статьи в газетах и переделались? Нет, они еще в своих упряжках, и вытряхнуть их оттуда нелегко. Словом, придется нам с тобой в драку лезть. А уж кто победит, сам бог знает да высокое начальство.

— Нагнал ты на меня страху, а я не боюсь, — улыбнулся Николай Сергеевич. Взглянув на часы, он сказал: — Э, да время-то позднее. Идем ко мне, угостит нас дочь обедом. Ты ведь еще не видел Валентину Петровну в роли моей дочери.

— Не видел! Везет же тебе — сразу вон какую дочь отхватил! Между прочим, и она фигурирует в доносе…

— Я кажется, начинаю догадываться, кто вытащил из-за пазухи камень. Марфа Степановна?

Карасев кивнул головой:

— Угадал. По всем статьям расписала, да так, что даже у меня мороз по коже пошел. Целит в самые больные места. — По дороге к директору он горестно продолжал: — Я иногда думаю: и что нужно людям? Работали бы спокойно. Так нет же, письма, жалобы, доносы, и не ради улучшения, а скорей наоборот. И вот что удивительно — доносчиков этих и жалобщиков не бьют, к ним порой прислушиваются: как же, сигналы. А сквозь эти «сигналы» чаще всего проглядывают такие нечистые рожи, что смотреть тошно.

На следующий день в школу приехал инструктор райкома партии Анатолий Викторович Борозда. Одет он в темный китель, брюки-галифе заправлены в начищенные сапоги.

Квадратное чисто выбритое лицо инструктора было официально строгим. Маленькие узко расставленные глазки смотрели недоверчиво, как бы говоря: сколько ни старайтесь, сколько ни выкручивайтесь, я вас вижу насквозь.

В кабинете директора Борозда сказал:

— Райком поручил мне разобраться в серьезных сигналах…

— Вы познакомьте нас. Мы с Николаем Сергеевичем понятия не имеем об этих сигналах, — попросил Лопатин.

— Всему свое время. Первое, о чем я прошу, это создать мне условия для нормальной работы, — сказал Борозда.

— Пожалуйста, мой кабинет в вашем распоряжении, вам никто не будет мешать, — пообещал Николай Сергеевич.

Они с Лопатиным ушли, оставив Анатолия Викторовича наедине с желтой кожаной папкой, привезенной из района.

Лопатин волновался:

— Борозда обставляет проверку какой-то таинственностью.

— Тебе это в новинку, а я уж десятки комиссий, инспекторов, проверяющих видел. Каждый делает по-своему, — сказал директор. — Тут мы не указ.

Анатолий Викторович и в самом деле начал действовать по-своему. Первым делом он вызвал в директорский кабинет Марфу Степановну. Ее письмо с подчеркнутыми красным карандашом строчками лежало на столе.

— У меня, Анатолий Викторович, душа болит за школу, — говорила Марфа Степановна, изучающе поглядывая на собеседника. — Я сперва не хотела писать, думала, что уладим своими силами, но, как видите, наших сил недостаточно, требуется помощь. И мы надеемся, что ваш приезд в корне изменит положение в школе, — льстиво добавила завуч.

Анатолий Викторович откинулся на спинку стула. У него был вид человека, в руках которого непоборимая сила. Да, он постарается изменить положение в лучшую сторону, вскроет ошибки, наметит пути… Не так уж трудно было разобраться в делах Михайловской школы. Решали задачки и потруднее! Если коснуться директора, тут яснее ясного: во-первых, директор не считается с мнением общественности. Во-вторых, директор окружил себя группкой угодников — значит, любит подхалимаж! В третьих, директор всячески притесняет хороших, любящих правду учителей — это зажим критики. Обвинения серьезные, с помощью такой триады можно снять любую голову. И крышка! И не пикни! Все понятно и с этой учительницей Майоровой. Директор взял под защиту свою дочь — семейственность! Анатолию Викторовичу вспомнилась первая встреча с Майоровой на полевом стане. Из-за каких-то запятых она сорвала боевой листок… Он уже тогда понял: политически ненадежный человек эта Майорова; и вполне логично, что работала она плохо, завышала оценки, грубила, допускала аморальные поступки в быту, порой дурно влияла на учащихся. Чего стоит, например, недавний фокус с Майоровой! По всему району, по всем средним школам проводится кампания: выпускники должны всем классом оставаться в родном селе, в родном колхозе или совхозе. Мероприятие огромнейшей государственной важности! А что делает Майорова? Она говорит, что не обязательно всем оставаться в селе… Да за подобные слова из комсомола гнать надо!

Рассудив так, Борозда говорил:

— Да, Марфа Степановна, беда некоторых руководителей заключается в том, что живут они старым запасом, применяют в руководстве старые, давно отжившие методы. Именно об этом говорилось на историческом съезде. — Анатолий Викторович прислушался к своему голосу, негромкому и неопровержимому.

Поддакивая, Марфа Степановна сияла. Давно зная Анатолия Викторовича, она сейчас верила, что победа будет за ней, что ежели осторожненько направить инструктора по уготовленной дорожке, можно всего добиться, можно полностью выполнить программу-максимум. На меньшее она теперь не согласна. Жребий брошен, и скоро, очень скоро она станет хозяйкой вот этого кабинетика, хозяйкой всей школы. И дела пойдут, хорошо пойдут дела…

Вечером в просторном председательском доме Анатолий Викторович позволил себе выпить с Подрезовым по рюмке водки. Хлебосольная хозяйка, Серафима Владимировна, щебетала, райской птичкой порхала, угощая дорогого гостя хрустящими солеными огурчиками, сочными беляшами.

Когда речь зашла о школе, Подрезов сказал:

— Учителя теперь больше стали интересоваться колхозной жизнью. Особенно Валентина Петровна, незаменимый она у нас человек: такие дела развернула… Вчера прибегает ко мне один и чуть ли не со слезами просит: «Роман Прохорович, оштрафуй, побей, но чтобы не трясли меня в «Соломотрясе», засмеют люди».

Упоминание о «Соломотрясе» покоробило Анатолия Викторовича, ему даже хотелось прикрикнуть на хозяина дома: «Замолчи!..» А тот, ничего не замечая, простодушно продолжал:

— «Соломотряса» у нас, как огня, боятся. Валентина Петровна острым словцом, как гвоздем, пришивает. Бедовая, вся в отца, в Николая Сергеевича.

— Странно, что только сейчас отец нашел дочь, — заметил Борозда.

Хозяйка усмехнулась.

— А что тут странного, алименты теперь на нее не платить, сама зарабатывает.

— Не мели глупости! — строго предупредил Подрезов. Супруга порой жаловалась ему на директора — и такой, и сякой, выговор объявил… Председатель не обращал на это внимания. Больше того, он даже был уверен, что если на работе люди не спорят, все у них идет гладко, без сучка и задоринки, значит, они просто не уважают друг друга, не умеют работать.

Оставшись наедине с Анатолием Викторовичем, Подрезова говорила:

— Вы не слушайте председателя, он далек от школьной жизни и ничего не смыслит в нашем деле. Непорядков много в школе. — И она талдычила и талдычила о непорядках, о плохом руководстве директора. — Зорич хитрый, — продолжала словоохотливая хозяйка, — он и раньше знал, что Майорова его дочь, потому и защищал всегда, а ведь учительница она, прямо сказать, никудышная. Это дружок директорский Карасев прислал сюда Майорову… Теперь Зорич кричит на всю деревню — доченька, любимая. Хорошо кричать, когда выучило государство и в дом привело готовенькую. А раньше Зорич дочери даже копейкой не помог, в детском доме росла… Первую жену бросил, а здесь на другой женился. Вот он какой человек… А Майорова? И драки из-за нее были, и гулянки у себя дома с учениками устраивала. Да вы поговорите с Каваргиной, председателем местного комитета, — советовала хозяйка. — Валерия Анатольевна человек честный, правду любит. Я приглашу ее. — Не дожидаясь его согласия, Подрезова побежала за Каваргиной.

Провожая Борозду в Михайловку, Иван Трифонович напутствовал:

— Тряхните-ка там как следует!

И Анатолий Викторович старался — «тряс». Он был рад, что зашел ночевать к председателю. Сведения учительницы Подрезовой многое прояснили…

Минут через десять пришла Каваргина. Догадливая хозяйка скрылась в другой комнате — пусть наедине поговорят.

— Извините, Валерия Анатольевна, что беседуем с вами не в официальной обстановке, но это, по-моему, даже лучше. Расскажите мне просто, как человек человеку, о школьных делах, — попросил Борозда. — Мне кажется, в школе не все ладно, — добавил он.

— Школа как школа, звезд не хватаем с неба, — уклончиво отвечала Каваргина. Хотя Подрезова уже успела проинформировать, что Борозда настроен против директора и Майоровой, но она относилась к Серафиме Владимировне с недоверием, не то, чтобы считала ее легкомысленной, а просто чересчур спешившей с выводами и заключениями. Сама она говорила о том, что не ошибается только тот, кто ничего не делает, что Майорова слишком молода и ей можно простить всякие дерзости, что директор не ангел, как и все прочие… Каваргина была хитрее Борозды, и ей без особого труда удалось выяснить, с каким настроением приехал инструктор. «Его настроение — это настроение райкома», — подумала она и теперь без колебаний бросила на чашу весов свой заветный блокнотик с привязанным огрызком карандаша. Пусть знает директор, что у Ракова нет желания уходить из школы, что должность завуча по производственному обучению их вполне устраивает.

В руках Борозды неожиданно оказались неопровержимые факты, о которых никто даже не подозревал. И все протокольно-точно: тогда-то Зорич говорил то-то, тогда-то Зорич отверг решение месткома, тогда-то прикрикнул на педагога, который попытался критиковать его, и т. д. и т. п. Борозда сиял: он выполнит наказ Ивана Трифоновича!

— Как же местный комитет мог допустить такое? — для порядка упрекнул Каваргину Анатолий Викторович.

— Не сумела, моя вина, — самокритично ответила та.

В комнате появилась Подрезова с чайником.

— Чайку прошу, дорогие гостечки, — напевно предложила хозяйка, подмигивая Каваргиной — молодец, мол, я все слышала. — Директором назначить бы Марфу Степановну, — осторожно посоветовала она за столом.

— Как смотрит на это местный комитет? — обратился Борозда к Каваргиной.

— Местком не решает… Но Марфа Степановна могла бы повести дело по-другому…

В школу нередко приезжали комиссии, инспекторы, но вели они себя по-иному: ходили на уроки, потом разбирали их, просматривали учительские планы, ученические тетради, классные журналы. Словом, делали то, что нужно, что приносило несомненную пользу. А действия Борозды, окруженные таинственностью, вызвали недоумение и разноречивые толки. Борозда приглашал в директорский кабинет не всех, а по какому-то непонятному выбору: то долго беседовал с Кузьмой Фокичем Раковым, то пригласил учителя пения Садкова. Наконец, очередь дошла и до Лопатина. Листая тетрадь с протоколами школьных партийных собраний, он осуждающе качал головой: секретарь Лопатин шел на поводу у директора, всегда поддерживал его предложения, не выступал с критикой.

— Как объяснить это, Михаил Корнеевич? — допрашивал Борозда.

— Мы делали одно дело и одинаково мыслили.

— Но позволь, позволь, в чем же заключалась руководящая роль партийной организации? Ты притупил партийную бдительность, Лопатин, позволил директору творить, что ему захочется. За это по головке не гладят. Партия за это строго взыщет! — пригрозил он.

— Прошу, товарищ Борозда, не разговаривать со мной от имени партии, вы всего-навсего инструктор райкома! — разгоряченно бросил Лопатин.

Это было слишком! Лопатин разбередил самую больную, никогда не заживающую рану Анатолия Викторовича: он всего-навсего инструктор… Но погоди, погоди, этот инструктор еще покажет себя и ты пожалеешь о своих словах. Борозда с упреком говорил директору:

— Партийная организация школы допустила непростительную ошибку, избрав секретарем молодого и неопытного коммуниста Лопатина. Да и предмет он ведет второстепенный.

Директор возразил:

— Мы считаем, что одной из ведущих дисциплин является труд, потому и избрали преподавателя труда Лопатина секретарем парторганизации. Насколько мне известно, коммунисты довольны его работой.

Пропустив эти слова мимо ушей, Борозда поинтересовался:

— Говорят, в годы войны вы служили в полиции на оккупированной врагом территории. Это соответствует действительности?

Николай Сергеевич помрачнел. Никогда и никто не напоминал ему о прошлом. Здесь, в Зареченском районе, еще при Рудакове он был восстановлен в партии, сюда же по запросу военкомата пришло документальное уведомление о награждении его, Зорича, орденом Отечественной войны второй степени. Вскоре Николай Сергеевич получил и этот орден вместе с медалями «Партизану Великой Отечественной войны» и «За победу над Германией». Он бережно хранит эти с запозданием врученные награды. Стерлись, выветрились из памяти те дни, когда его незаслуженно осудили, когда на него смотрели, как на врага. Забыто все, и вдруг этот Борозда напомнил…

— Да, по заданию партизан я служил в полиции, — жестко ответил он. — Разве это имеет отношение к нашим делам?

— Нет, я к слову поинтересовался вашим военным прошлым.

— Позвольте и мне к слову поинтересоваться вашим военным прошлым.

— Я выполнял ответственную хозяйственную работу в районе, — вынужденно и зло ответил Борозда, и опять за свое: — Говорят, вы второй раз женаты.

— И это соответствует действительности, — сдержанно ответил Николай Сергеевич. — Мне кажется, товарищ Борозда, что кто-то из нас чего-то недопонимает. Я, например, никак не возьму в толк — вы приехали школу проверять или меня допрашивать?

— В школе работают люди, и райкому не безразличен их моральный облик, райкому не безразлично лицо руководителя! — жестко бросил инструктор.

И директор с горечью увидел, что дело принимает серьезный оборот, понял, что заведующий районо Карасев не зря говорил: трудно защищаться, оправдываться, даже если ты прав. У проверяющего на руках — примеры, факты… Особенно возмутило Николая Сергеевича то, что, кроме всего прочего, доносчики использовали даже самую большую радость его — встречу с дочерью.

— Вы, товарищ, Борозда, мою дочь не трожьте, не она в ответе за школу, — предупредил он.

Инструктор взъершился:

— Не советую, товарищ Зорич, путать общественное с личным!

Может быть, после подтверждения всех фактов, указанных в заявлении Марфы Степановны, Борозда спокойно отбыл бы из Михайловки, если бы не произошло событие, которое взорвало многих. Он решил допросить некоторых учеников и вызвал Аню Пегову.

— Садись, Пегова, ты молодчина, ты настоящая комсомолка, — поощрительно говорил инструктор. — Ну-ка расскажи, когда и как выпивали десятиклассники на квартире у Майоровой. Не стесняйся.

— Не было выпивки, никогда не было, — тихо, не поднимая глаз, ответила Аня.

— То есть, как не было? Нелогично, Пегова. Марфе Степановне ты писала одно, здесь говоришь другое. Где же правда?

— Правду говорю — не было выпивки, никогда не было.

— Эту докладную ты писала? — Борозда достал из папки тетрадный листок. — Посмотри.

Аня Пегова отшатнулась. Марфа Степановна говорила, что докладная уничтожена, и вдруг…

— Это подло, подло, — со слезами в голосе проговорила девушка.

— Правду открыть ты считаешь подлостью? Однако же странные у тебя понятия о подлости, — назидательно продолжал Борозда. — Ты должна знать, Пегова, что каждый честный человек…

Не дослушав, ученица выскочила из кабинета в учительскую. За столом она увидела завуча.

— Марфа Степановна, какая же вы… Какая же вы, — сквозь слезы говорила Аня Пегова. — Я не думала, что вы такая… Зачем вы обманули меня? Вы сказали, что уничтожили докладную, а она у комиссии. Я вам верила… — Закрыв лицо руками, девушка поплелась, как слепая, к двери. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

— Что с ней, Марфа Степановна? — озабоченно спросила сидевшая за столом Надежда Алексеевна.

— Не знаю, — отмахнулась завуч.

В учительскую вбежала Валентина.

— Как вам не стыдно, Марфа Степановна, впутывать в грязные истории ребят! Вы заставили ученицу писать донос на учительницу. Это дико, это ничего общего не имеет с педагогикой, за которую вы все время ратуете! — Валентина хотела ринуться к Борозде и швырнуть ему в лицо те же слова, что сказала завучу. Но, вспомнив предупреждение отца — не лезть на рожон, не идти к райкомовскому инструктору без вызова, она взяла свой портфель и ушла домой.

— Вы слышали, что говорит эта Майорова, — обратилась Марфа Степановна к Надежде Алексеевне. — Совсем распустилась…

Перевязывая стопу тетрадей шпагатом, Надежда Алексеевна ответила:

— Мы с вами одни, Марфа Степановна, и позвольте мне сказать откровенно. Гаденький вы человек, ничего нет у вас учительского, ничего нет святого, одни интрижки на уме. Людей вы не любите.

Марфа Степановна опешила. Широко раскрытыми глазами она смотрела на тихую, никогда ни во что не вмешивавшуюся учительницу, для которой, кроме учеников да математики, ничего на свете, казалось, не существовало. «Ага, заговорила… Ничего, ничего. Придется и ее убирать из школы», — решила завуч.

Почти все михайловские педагоги — Николай Сергеевич, Марфа Степановна, Василий Васильевич, Надежда Алексеевна, историк Назаров — были когда-то учителями Лопатина, и он сохранил к ним чувство ученического уважения. Ему, нынешнему секретарю парторганизации, порой было даже как-то неловко выступать на собраниях с критикой… В школу он перешел по совету Марфы Степановны, новая работа нравилась ему, и Лопатин от всей души был благодарен завучу; отношения у них сложились добрые, даже дружеские. И вот теперь, когда Михаил Корнеевич познакомился с письмом Марфы Степановны в райком, когда узнал, что она заставила ученицу писать докладную на Майорову и десятиклассников, он отбросил прочь былое ученическое уважение и прямо сказал:

— Марфа Степановна, вам придется держать ответ перед коммунистами.

— Какой ответ? За что? — не поняла она.

— Ответ за кляузу.

— Кляузу? — Марфа Степановна сердито нахмурилась и с наигранной обидой сказала: — Вот как ты отблагодарил свою учительницу за все, что она для тебя сделала.

— За хорошее — спасибо. Но извините, Марфа Степановна, все хорошее меркнет перед тем, что вы натворили…

— Ты молод учить меня! — повысила голос Марфа Степановна и подумала: «Пригрела на свою шею, придется и от него избавляться, чересчур осмелел бывший ученичок…» Она вообще делила весь учительский коллектив на две категории — своих врагов и своих друзей. Правда, была третья — «нейтральные». К этим «нейтральным» она прежде относила и Лопатина.

— За Зоричем потянулся? Смотри не ошибись, Михаил Корнеевич.

— Не за Зоричем, за правдой тянусь. А правда не на вашей стороне, — отрезал Лопатин.

— Мы еще поглядим, на чьей она стороне, — огрызалась завуч, уверенная в том, что все идет как надо, как задумано…

Валентина все-таки не утерпела, сама пошла к Анатолию Викторовичу Борозде и, глядя в его маленькие, злые глаза, с возмущением сказала:

— Если вас интересует, зачем ко мне домой ходили, ходят и будут ходить мои ученики, у меня спрашивайте, я вам отвечу. Но вызывать на допросы ребят никто не дал вам права!

Борозда приподнялся, уперся растопыренными пальцами в стол, как будто хотел двинуть его на дерзкую учительницу.

— Вы что это? Натворили всяких дел, а теперь указывать мне? Я вас не вызывал. Вы свободны, Майорова! — фальцетом крикнул он.

— Вы не кричите, товарищ Борозда, кричать и я умею, для этого большого ума не нужно, — резко ответила Валентина и вышла из кабинета.

На перемене в учительской она подошла к директору и заявила:

— Как хотите, а я не отпущу ребят к Борозде. Он не имеет права вызывать их на допросы!

Словно подхваченный ветром, встал порывисто историк Назаров — прямой, высокий. Он швырнул на стол свой старый портфель. Позванивая, заплясал на тарелке графин.

— Да в конце концов, Николай Сергеевич, вы директор или не директор! До каких пор эта так называемая комиссия будет издеваться, доводить до слез учителей и учеников. Да прогоните вы этого Борозду к лешему!

— Иван Константинович, вы в своем уме? Как это «прогоните»? — грозно проговорила Марфа Степановна.

— А вот так — за шиворот, коленкой пониже спины — и будьте здоровы. — Назаров сопроводил эти слова жестом, как будто действительно взял кого-то невидимого за шиворот. — Между прочим, другой коленкой я вас бы, Марфа Степановна. Да, да, вас, чтоб не мешали, не строили всякие козни!

Она часто-часто заморгала глазами, силилась что-то сказать и не могла, только беззвучно шамкала ртом, ошарашенно глядя на учителя.

— Давайте пригласим сюда Борозду, — предложил Василий Васильевич. — Пусть сядет с нами, поговорит, спросит. Зачем же играть в прятки!

У Каваргиной вытянулись в ниточку красноватые губы-червячки, изобразив что-то похожее на улыбку.

— Василий Васильевич, вы же знаете, представитель райкома работает, как удобно…

— Кому удобно? Нет, вы мне ответьте, Валерия Анатольевна, кому удобно? — спрашивал Борисов.

— Тише, товарищи, — вмешался директор. — Михаил Корнеевич предлагал созвать нынче открытое партийное собрание. Попросим товарища Борозду прийти на наше собрание и все выясним.

— Правильно, — подтвердил Назаров.

— Я возражаю против собрания, — заявила Марфа Степановна.

— Вот еще выдумывают — мало им собраний, совещаний, заседаний, и так дохнуть некогда, — вспыхнула Подрезова.

— Зачем нам собрание, — отозвался Раков. — Вопрос, мне кажется, не такой уж серьезный, чтобы обсуждать…

— Кузьма Фокич, да как же несерьезный вопрос? — удивленно спросила Надежда Алексеевна. — Ведь честь наша задета, нельзя молчать. Я первая приду на собрание.

Валентина знала: в письме завуча она фигурирует чуть ли не главной виновницей всех школьных бед. Она вспомнила слова Надежды Алексеевны о мстительных людях и готова была с гневом крикнуть в глаза Марфе Степановне, Подрезовой, Каваргиной: «Да какие же вы учителя, если способны на такое!» Обидней всего, что завучем ошельмован директор. Пусть она, Валентина, в чем-то виновата, но причем же тут Николай Сергеевич, который жил только школой?

Она смотрела на тихую, не любившую шума Надежду Алексеевну и радовалась: даже учительница математики и та возмущена… Перевела взгляд на отца. Он храбрился, говорил, что все это досадные мелочи, которые мешают, и нет особых причин для волнений, а Валентина знала: он остро переживает, потому что нарушено нормальное течение школьной жизни.

Когда Лопатин сказал Борозде о собрании и пригласил его присутствовать, тот стал торопливо собирать бумажки в желтую кожаную папку.

— Не уполномочен быть на собрании, — отказался Анатолий Викторович. — Я свое сделал. — И он ушел в правление колхоза, чтобы поскорее уехать домой. Поведение учителей ему не понравилось и не предвещало ничего хорошего. А кроме того, Иван Трифонович ничего не говорил о собрании…

В кабинете было накурено. Николай Сергеевич распахнул окно.

— Ну, секретарь, что будем делать? — спросил он у Лопатина.

— Давайте пригласим на собрание Черкашину.

— Добро. Звони в райком.

Сидя в кабине рядом с Бороздой, Саша Голованов видел, как тот бережно поглаживал желтую кожаную папку, лежавшую на коленях.

— Анатолий Викторович, почему же и меня на допрос не вызвали? Я тоже мог бы сообщить кое-что о школе, о Майоровой, — сказал он.

Борозда повернулся к нему, заинтересованно спросил:

— Что именно?

— Многое. Майорова член колхозной комсомольской организации, мы знаем, как она работает.

— Двоек много. Сплошной педагогический брак.

— Были двойки, а теперь их меньше, значительно меньше.

— А почему меньше? Ты, комсомольский вожак, поинтересовался?

— Работает лучше, старается…

— Нет, не поэтому, — отрицательно тряхнул головой Борозда. — Приписками занимается, оценки завышает. Понял, Голованов? Приписки…

— Да чепуха все это. Валентина Петровна человек честный, чистый…

Борозда едко усмехнулся:

— Послушай, Голованов, неужели думаешь, что я не знаю, почему ты защищаешь Майорову. Сам к ней похаживаешь. А?

— Похаживаю и ухаживаю. Вы что же специально приезжали запретить ребятам ухаживать за девушками? Незавидная у вас роль.

— Ты, Голованов, поосторожней, а то я могу намекнуть в райкоме комсомола, чтобы поинтересовались твоим моральным обликом…

С тонким визгом заскрипели тормоза. Машина остановилась.

— В чем дело? — забеспокоился пассажир.

— Приехали. Даю вам возможность бежать в райком комсомола.

— Шутишь, Голованов, — неловко улыбнулся Борозда.

— Нет, не шучу. Выходите из кабины.

— Ты не хулигань, не хулигань, Голованов.

— Не хотите выходить? Поедем назад, в Михайловну. — Саша Голованов крутнул баранку.

— Ты не имеешь права! — повысил голос Анатолий Викторович. — Ты комсомолец…

— Выходите! Я еду в Михайловку. Нам не по пути.

— Я тебе это припомню, Голованов, припомню, — грозил Борозда, вылезая из кабины.

— Вы это любите… Я вас помню еще с пятьдесят девятого. — Саша Голованов резко хлопнул дверцей. Конечно, это мальчишество — высаживать ответственного работника среди дороги, и Борозда ему действительно когда-нибудь припомнит. Но пусть постоит, «поголосует» в степи…

Анатолий Викторович Борозда был человеком исполнительным и щепетильно аккуратным. Любое райкомовское задание он считал делом первоочередной важности и трудился так, словно от выполнения именно этого задания зависело благополучие всего района. Сейчас, например, он спешил с оформлением дела Михайловской школы, чтобы обстоятельно доложить первому секретарю райкома, который завтра уходит в отпуск и уезжает на Дунай туристом.

Борозда постучал в дверь, одернул темный шерстяной китель, глянул на сапоги, пригладил рукой жестковатые волосы и бодро шагнул в кабинет.

— Разрешите, Иван Трифонович, доложить о Михайловской школе.

— Да, да, пожалуйста. Что там у них?

Борозда неторопливо и обстоятельно докладывал. Он был уверен, что ему удалось распутать клубок довольно-таки неприглядных, даже преступных дел — там и принижение роли партийной организации, и использование служебного положения в корыстных целях, и зажим критики, и неблаговидное поведение учительницы, которая (и надо же дойти до такого!) устраивала дома выпивки с десятиклассниками… Анатолий Викторович, конечно, умолчал о том, что некоторые михайловские учителя вели себя с ним непочтительно, а мальчишка, колхозный шофер, высадил его среди степи на дороге. Ладно, он умолчал, но все это подогрело его неприязнь к директору, к директорской дочери, и Борозда не пожалел красок, рисуя положение в Михайловской школе. Надолго запомнят его!

Иван Трифонович слушал инструктора с горькой заинтересованностью. Да ведь это та школа, учителя которой писали когда-то в областную газету… Из-за их статьи пришлось вызывать на бюро «гордость района» Подрезова и указывать на недопустимость… Как-то секретарь обкома то ли в шутку, то ли всерьез говорил Ивану Трифоновичу: «Бить начинают твои козыри…» Неприятно было слушать подобное. И вот в этой самой Михайловской школе заваруха обнаружилась, письмо серьезное поступило оттуда…

— Выходит, плохи дела в Михайловке, — сказал он. — А мы считали Зорича дельным руководителем. Ошиблись?

— Вы были правы, Иван Трифонович, Зорич зазнался, — вставил Анатолий Викторович.

— В этом и наша беда, — вздохнул секретарь. — Мало, очень мало интересуемся школами. Посевная, уборочная, зимовка, за этими китами не видим порой другие не менее важные дела… Не видим, товарищ Борозда.

Анатолий Викторович покорно кивнул. Все, что говорило начальство, он принимал без возражений.

— Разрешите доложить, Иван Трифонович. Поступил тревожнейший сигнал: в годы войны директор школы Зорич служил в полиции!

— Вам даже это стало известно… — секретарь прошелся по кабинету, с досадой протянул: — Да-а, Анатолий Викторович, «копнули» вы, до самых корней добрались…

— Факт службы в полиции соответствует действительности!

Секретарь усмехнулся:

— У вас, наверное, и проект решения готов?

— Так точно, готов. Разрешите огласить?

— Прочтите.

Выслушав этот проект, Иван Трифонович взял в руки листок, исписанный разборчивым крупным почерком инструктора, ровно, точно солдаты, выстроились буквы на бумаге — прямо загляденье…

— Все по полочкам разложено, расписано… По-вашему выходит, что Зорича с работы снимать надо?

— Так точно, Иван Трифонович, для пользы дела, чтобы другим неповадно было, — радостно подтвердил Борозда.

— Для пользы дела оно и в душу плюнуть можно… Ну, а директором кого вы там назначили? — с легкой насмешкой спросил секретарь.

— Я не внес еще один пункт. Требуется ваше принципиальное согласие. Учительский коллектив изъявил желание, чтобы директором школы была назначена Марфа Степановна Зайкина. Человек стойкий, душой болеет за школу.

— Допустим… Но зачем же мое согласие? Это кадры Карасева.

— Разрешите доложить, Иван Трифонович. Заведующий районо Карасев оказался не на должной принципиальной высоте. Он против. Тут сыграли свою роль приятельские отношения. Есть сигналы, что директор и заведующий часто бывали вместе на рыбалке, на охоте… Привлекали других, угодных им учителей, выпивки устраивали…

— Вот ведь как! Полнейший развал! Выпивают и кто — член райкома Карасев, кандидат в члены райкома Зорич… В пору «караул» кричать! Да-а, Анатолий Викторович, посылал я вас разобраться, а вы короб сплетен привезли… Крепенько тряхнули, программу перевыполнили…

Борозда с недоумением глядел на секретаря, не зная, как отнестись к этим словам. По его мнению, Иван Трифонович вообще был чудаковат, подбрасывал иногда загадочки, не поймешь — шутит он или говорит всерьез. Но сейчас было ясно — секретарь чем-то недоволен.

— Вы, Иван Трифонович, приказали потрясти, — удрученно проговорил инструктор.

— Каюсь, грешный, не то слово употребил. Я ведь думал как? Думал, что у вас, Анатолий Викторович, нет злости на людей, что честность и объективность превыше всего… Извините, ошибся. Мне вот попала любопытная книжица. — Секретарь достал из шкафа голубоватый томик, раскрыл его, протянул инструктору. — Прочтите, пожалуйста, вслух, здесь карандашом отчеркнуто.

Борозда рад был услужить. Он только не понимал, к чему все это, и отнес просьбу Ивана Трифоновича за счет его чудаковатости.

— «Будучи поставлен во власти, — громко, даже с некоторой торжественностью читал Борозда, — не употребляй на должности при себе лукавых людей; ибо в чем они погрешат, за то обвинят тебя как начальника».

— Мудро! — подхватил секретарь. — И сказано это две с половиной тысячи лет назад. Удивительно! Следовало бы, по-моему, в каждом большом или малом учреждении повесить слова древнего мудреца как девиз… Вы тоже не возражали бы, Анатолий Викторович? — с иронией спросил он.

Борозда стушевался, не зная, что ответить.

Их разговору помешала вошедшая Черкашина. Как бы забыв об инструкторе, Иван Трифонович озабоченно обратился к ней:

— Как в Михайловке? Что там в школе?

— В школе — беда, — ответила Черкашина.

— Читал я материалы товарища Борозды, — угрюмо проговорил секретарь.

— Наш инструктор как раз и подлил масла в огонь, — гневно сказала Черкашина. — Наворочал он там, за что и был изгнан.

— Иван Трифонович, я выполнял ваше приказание, — поспешил Борозда, но секретарь с холодной вежливостью прервал его:

— Вы свободны, Анатолий Викторович.

Борозда ушел из кабинета с видом человека, до конца исполнившего свой долг и готового по первому зову прискакать к начальству.

— Нина Макаровна, вам знаком этот материал? — спросил Иван Трифонович, указав на раскрытую папку.

Черкашина взглянула на бумаги, прочла проект решения.

— Материал знаком и так называемое дело Михайловской школы тоже знакомо. Я возражаю, решительно возражаю, — заявила она.

— Против чего? — удивился Иван Трифонович. — Против всех этих материалов.

— Но постойте, постойте, мы посылали работника райкома.

— Давайте уточним, Иван Трифонович, не мы посылали, а вы — единолично. Я, как вы знаете, была против.

Иван Трифонович улыбнулся.

— Я понимаю вас, Нина Макаровна, все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Я понимаю, хорошо понимаю — речь идет о вашей родной школе, давшей когда-то аттестат зрелости, путевку в жизнь. И все-таки ради общего нам иногда приходится подавлять в себе личное. Это неприятно, тяжело даже, но что поделаешь, если нужно, если того требуют обстоятельства.

— Я действительно люблю свою школу, на всю жизнь благодарна ей, но сейчас это не имеет значения, сейчас важно другое — в школе большая неприятность, и мы должны помочь.

— Ну вот, ну вот! — воскликнул Иван Трифонович. — И я говорю о том же — нужно помочь, оздоровить обстановку. Соберите бюро, обсудите, укажите. Материал есть, проект решения есть. Я лично согласен с проектом.

— Нет, Иван Трифонович, бюро созывать не будем.

— То есть как это не будете? — удивился он. — Бюро должно состояться. Понятно, Нина Макаровна? Должно! Или вы хотите, чтобы школой занялось бюро обкома, чтобы нас вызвали и всыпали как следует?

— Извините, но мне кажется, вы хотите расправиться с михайловским директором. А за что? Поступили сигналы… Мы порой слишком доверчивы к этим сигналам, мы иногда даже не интересуемся, от кого они исходят.

— В данном случае серьезный сигнал поступил от завуча школы, от коммуниста Зайкиной. Вас это устраивает?

— Нет, не устраивает. Марфа Степановна моя бывшая учительница, у меня к ней тоже сохранилось доброе чувство благодарности. Но сейчас я не верю ей и у меня есть на это основания. Я была в школе на открытом партийном собрании. Коллектив осудил Марфу Степановну.

— Вы что же, исключаете из членов педколлектива учителей Ракова, Каваргину, Подрезову? Они-то не Марфу Степановну, а директора Зорича осуждают. Потому-то не будем спорить, бюро разберется.

— Бюро может не разобраться!

Иван Трифонович ошеломленно посмотрел на собеседницу.

— Вы что же, не верите нашему бюро?

— Члены бюро будут опираться на факты, собранные инструктором Бороздой, а факты далеки от действительности.

— Хватит! — властно прервал Иван Трифонович. — Я никуда не еду завтра. Мы, как всегда, в назначенный день соберем бюро. Я сам буду присутствовать, и мы доведем михайловское дело до конца!

— Извините, Иван Трифонович, на бюро я выступлю против проекта решения, против тех материалов, которые представлены в райком.

— Ну докатились, дальше, как говорится, ехать некуда… Нет, я не могу допустить, чтобы секретари райкома выступали на заседании бюро вразнобой. Нет у нас такого права. Я вас не задерживаю, Нина Макаровна! Идите и подумайте хорошенько.

Черкашина не уходила. Низко опустив голову, она сидела за столом. Еще вчера утром Иван Трифонович — веселый, приподнято-радостный — спрашивал, какой подарок привезти ей с Дуная. Вчера он был полон самых радужных надежд, уже дал телеграмму брату в Москву — еду, вагон такой-то, встречай, готовь для старшого культурную программку на неделю… И вдруг все это расстраивается. Конечно, Иван Трифонович может отказаться от «культурной программки» и успеть к отлету группы туристов, но настроение уже испорчено, отпуск омрачен. А может быть, зря она затеяла все это? Может быть, бюро действительно во всем разберется и отвергнет все наветы, проект решения? Может быть, пуститься на волю случая? Нет, — решительно протестовала Черкашина. Даже сам факт вызова михайловцев на бюро ей казался вопиющей несправедливостью.

— Иван Трифонович, вы напрасно откладываете свой отдых.

— Отдохнешь с вами. Наломаете дров, — пробурчал секретарь. — И вообще, Нина Макаровна, я не понимаю, представьте себе, совсем не понимаю, чего вы хотите? — разводя руками, спрашивал он. — Есть поучительные факты, надо использовать их. Я хорошо знаю Зорича, если хотите знать, мне лично симпатичен он, без работы мы его не оставим. Помнится, был у нас разговор о выдвижении его директором педучилища. Будем настоятельно рекомендовать. Но сейчас мы должны, понимаете, должны принять самые срочные и крутые меры, чтобы на примере Михайловской школы заострить внимание, резко улучшить положение школьных дел в районе. Да неужели вы не можете понять эти элементарные вещи?

— Приносить в жертву кого-то ради «заострения внимания» — не партийный путь, жертвы нам не нужны.

— Хотите без жертв? По гладенькой дорожке идти? Нет этой гладенькой дорожки, она кочковата, с выбоинами, с рытвинами, а мы идем вперед, преодолеваем, боремся. Мы за все в ответе.

— Я с вами согласна, — подтвердила Черкашина. — Мы за все в ответе. Но большая ответственность всегда требует большой осторожности. Время рубки с плеча прошло, возврата к нему не будет. Оно сурово осуждено партией.

— Никто не ратует за возврат к прошлому, однако ослаблять руководство тоже никто нас не призывает и, думаю, никто призывать не будет. Правильно! Ко мне приходили ребята из райкома комсомола и возмущались поведением иных михайловских комсомольцев. Кстати, в гневных словах райкомовцев фигурировала учительница Майорова. Захотелось мне взглянуть на оригиналку, побеседовать с ней. Я говорю ей:

— Не в ногу со временем шагаете, товарищ Майорова. По всем школам идет агитация за то, чтобы выпускники всем классом в колхозе оставались, а вы, говорят, не согласны?

Она мне дерзко отвечает:

— Не согласна! Стране нужны не только хлеборобы, нужны еще и Гагарины, Лобачевские, Патоны, Галины Улановы, откуда же им взяться, если всех ребят в колхозах оставлять?

Как бы подстегнутый воспоминанием о недавнем разговоре с дерзкой учительницей, Иван Трифонович сердито продолжал:

— Вот и посудите: велик ли воспитательный коэффициент педагога, который проповедует не то, что нам нужно в данное время.

— А в самом деле, Иван Трифонович, откуда они берутся — Гагарины да Лобачевские? — с напускным простодушием спросила Черкашина.

— Это не наша с вами забота, — отмахнулся он. — Я все думаю: вон сколько шуму понаделали Михайловские учителя вкупе с агрономом… Далась этому Ветрову Голубовка! Его не спросили, когда укрупняли.

— А помните, Иван Трифонович, как вы да и все мы гордились: первыми укрупнили все хозяйства, первыми доложили. На областных совещаниях нас в пример ставили.

Иван Трифонович скромно заметил:

— Мы-то не самозванно укрупняли, имелось указание. Колхозники знали о том и с пониманием отнеслись к мероприятию.

— Но были и возражения. Помнится, возражал Подрезов, противились голубовцы.

— Были возражения. Пришлось кой-кого поагитировать, а кое-кому и мозги вправить. Оно само собой понятно, что все новое, передовое без борьбы не внедришь.

— Наши коллеги из соседнего района что-то не спешат с поголовным укрупнением.

— Соседи нам не указ! Наши-то укрупненные живут не хуже!

— Но и не лучше. Вот в чем беда.

— Беда, Нина Макаровна, в другом: мало работаем и мы с вами, и те же Михайловские учителя с агрономом.

«Иван Трифонович опять в своем репертуаре», — неодобрительно подумала Черкашина, знавшая, что с некоторых пор первый секретарь невзлюбил Михайловку и некоторых михайловцев. А виной были газетные статьи учителей и агронома Ветрова, даже не сами опубликованные статьи, а то беспокойство, которое принесли они райкому: давай ответы редакциям и начальству о принятых мерах, отвечай на письма настырных читателей. А еще было похоже, что Иван Трифонович никак не может забыть одно из районных совещаний механизаторов, когда по привычке он бросил в зал свое любимое выраженьице: «Колхозная нива — это настоящее поле битвы за хлеб!» Никто не обратил внимания на это не очень-то мудрое изречение, кроме Ветрова. Тот, взойдя на трибуну, начал свое выступление так: «Уже в который раз я слышу из уст первого секретаря райкома о поле битвы за хлеб. Не знаю, как вам, товарищи, а для меня те слова звучат дико!»

— На амбразуру бросился, Аркадий Тихонович, — послышался шепоток.

Тогда побледневший Иван Трифонович промолчал. Вообще-то он был человеком отходчивым, но почему-то затаил злость на агронома.

— Не понимаю, чего не хватает агроному Ветрову работать всласть, — неприязненно продолжал Иван Трифонович. — Трудись, повышай культуру земледелия, выращивай хорошие урожаи, как тебя учили в институте. Так нет же, в печать полез, на трибуну, а теперь, поди, носится с газеткой, в которой какая-то певичка похвалила его за защиту Голубовки.

Черкашина возразила:

— Допустим, не «какая-то певичка», а заслуженная актриса, наша землячка. Голубовская. Ей, оказывается, не безразлична судьба родного села, не то, что нам с вами: Нам сказали: укрупнить — укрупнили. Нам скажут: объявить Голубовку неперспективной — объявим, а то и сотрем с лица земли старинное селенье.

Иван Трифонович замахал обеими руками, раздосадованно воскликнул:

— Нина Макаровна, откуда такие слова? При всем моем уважении к критике и самокритике, я с вами не могу согласиться и не могу принять на свой счет эвон какие обвинения!

— Нет, нет, Иван Трифонович, я вас не обвиняю и не думаю, что вы радуетесь, когда на пути встречаете полупустую деревеньку, доживающую, быть может, свои последние дни. Я, грешница, готова на колени встать перед такой деревенькой и со слезами на глазах вымаливать прощение за содеянное нами.

Секретарь усмехнулся.

— Ну, Нина Макаровна, разжалобили вы меня, мужика… Если хотите знать, то и мне жалко стареньких деревушек. Но я смотрю на такие отживающие населенные пункты, как на остатки патриархальщины, которые не имеют реальной цены. Время требует от нас идти вровень с веком научно-технической революции, создавать в колхозах благоустроенные центральные усадьбы с животноводческими и прочими комплексами при них. Сами знаете, сельскохозяйственное производство переводится на индустриальную основу. Вот наша с вами политика. Вот наша с вами забота!

— Индустриальная основа, — повторила Черкашина. — Откровенно говоря, для меня, крестьянки, эта «основа» звучит грубовато, — призналась она и подумала: «Ветров, наверное, сказал бы — «звучит дико».

— Эмоции, Нина Макаровна, эмоции, они делу не подмога!

Пропустив мимо ушей секретарское восклицание, она продолжила:

— Каждому ясно, что без трактора, без комбайна колхознику теперь не обойтись. Но я слышу по радио, читаю в печати выступления ученых аграрников, которые беспокоятся о том, что могучие, излишне тяжелые сельхозмашины очень чувствительно ранят почву и даже отталкивают от земли прирожденного пахаря.

Иван Трифонович ни с того ни с сего буркнул:

— Поменьше слушайте пустозвона Ветрова.

— Ветров тут ни при чем, — возразила она.

— Не хитрите, я-то знаю, как вы относитесь к этому… аграрнику.

— Не скрою, он симпатичен мне и прежде всего своим уважительным отношением к земле-кормилице.

— Эк удивили! Наши механизаторы не менее Ветрова любят землю, берегут ее, однако же не кричат об этом на всех перекрестках!

Заглянувшая в кабинет секретарша сказала, что на проводе Москва, и Иван Трифонович тут же взял трубку, заговорил:

— Здорово, братец! Телеграмму получил? Добро! Тут, понимаешь ли, вот какая петрушка — дела понавалились… Так что извини, задержусь…

— И слушать не хочу! — донесся до Черкашиной отчетливый голос москвича из телефонной трубки. — Твоя любимая племянница программу составила для милого дяди, а ты… Разговаривать не буду!

Иван Трифонович держал в руках трубку, в которой слышались короткие гудки, потом бережно положил ее и как-то виновато взглянул на Черкашину.

— Вот оно как… Я заказываю Москву, вызываю родного брата, а он, такой-сякой, разговаривать не стал… И что же мне делать? Подскажите, Нина Макаровна.

— Ехать к любимой племяннице, — сказала она.

— Придется, — согласился он. — А вернусь из отпуска, тогда на бюро мы хорошенько обсудим школьные и другие михайловские дела.

«Зина, Солнышко ясное, здравствуй!

Я тебе уже писала, что живу теперь в отцовском доме, вместе с отцом хожу по утрам в школу, вместе с отцом радуюсь нашей большой победе. Да, да, Зиночка, мы победили! Правда, папу как следует пропесочили на нашем открытом партийном собрании. Попало ему и от наших учителей, особенно от историка Назарова…

Однажды я осмелилась спросить у папы:

— Почему с нами нет мамы?

— Это печальная история, — ответил он. — Когда-нибудь мама сама тебе расскажет. Во всем, видимо, виновата война…

Да, Зиночка, если бы война так жестоко не ворвалась в нашу семью, все, наверное, было бы по-другому, я была бы не Валентиной Петровной Майоровой, а Варварой Николаевной Зорич. Когда-то Зоя Александровна вместо «Варя», услышала «Валя», потому что я, как и все маленькие, вместо «р» выговаривала «л». Так и стала я «Валей», «Валентиной». Конечно, теперь имею основания сменить фамилию, вернее, не сменить, а восстановить законную — Зорич! Но понимаешь, подружка, жалко мне расставаться с Майоровой… Славным был человеком тот майор, который спас меня маленькую. Послушай, Зиночка, а что если избрать двойную фамилию: «Зорич-Майорова?» Я знаю, ты сейчас улыбнешься и скажешь: «Ох, непостоянная эта штука — девичья фамилия…» Что бы ни случилось, а я на всю жизнь остаюсь Зорич-Майоровой! Папа тоже согласен. Так что адресуй теперь мне письма Валентине Николаевне Зорич-Майоровой.

Если бы ты знала, Зиночка, какое большое и какое грустное событие произошло в моей жизни — приезжала мама, моя родная мама…

Это было так: пришла от мамы телеграмма. Подрезов дал свою машину, и мы поехали с Сашей Головановым на станцию.

Поезд должен был прийти в девять двадцать утра. Он опоздал на целых четыре минуты! Эти четыре минуты мы стояли с Сашей Головановым на перроне и спорили. Он говорил, что мы сразу узнаем маму, мы даже захватили с собой фотографию, ту, где я с мамой вместе и по которой папа отыскал меня. Но вот подошел поезд. Остановился! Как на грех, из вагонов выходило много пассажиров. Я во все глаза смотрела на женщин, чувствуя, что моему сердцу тесно в груди, не хватало воздуха, точно поднялась я на многокилометровую высоту. Саша Голованов тоже смотрел. Он подбежал к одной черненькой женщине, что-то спросил. Та отрицательно покачала головой. Саша конфузливо извинился — ошибся! И вдруг, ты понимаешь, Зиночка, вдруг останавливается возле меня пожилая женщина в светлом габардиновом пальто, с двумя чемоданами. И смотрит, смотрит на меня. Я на эту пожилую даже не обратила внимания, потому что мама представлялась мне молодой, как на фотографии. Женщина смотрела на меня темными боязливыми глазами и тихо говорила:

— Скажите… скажите…

— Вы Кузьмина? — спросил Саша Голованов.

— Варя! Варенька! — крикнула женщина. Этот крик матери, крик боли и страдания, крик радости и счастья до сих пор стоит в моих ушах, и я никогда не забуду его. Так могут кричать только один раз в жизни и только матери. Папа, тот не кричал. Я вздрогнула от этого крика, не понимая, что «Варя, Варенька» — это я. Я поняла все только в объятиях мамы. Она целовала меня и плакала. Ее теплые слезы катились по моим щекам. А может быть, то были мои слезы, может быть, наши слезы смешались, потому что я тоже разревелась. Вокруг нас толпа собралась. Я расслышала голос Саши Голованова:

— Да ничего особенного. Встретились мать и дочь. Двадцать лет не виделись, считали друг дружку погибшими, — пояснял он, а уж после рассказывал мне, что тогда женщины вокруг нас улыбались, плакали. Саша Голованов уже успел отнести чемоданы в машину. А мы все стояли и стояли с мамой на перроне, не в силах произнести слова, и люди тоже не расходились. Саша Голованов взял нас обеих под руки и повел к машине. И люди шли за нами, они как будто боялись, что мы не сумеем уберечь себя в радости, они будто помогали нам радоваться…

В машине мы сидели вместе с мамой, прижавшись друг к дружке. Мама держала мою руку в своей и смотрела на меня своими темными влажными глазами, повторяя одни и те же слова:

— Варенька, Варенька, как же ты, девочка, без меня была…

Приехали в Михайловку. Саша подкатил к нашему крыльцу, и тут мама спросила:

— Варенька, ты куда думаешь определить меня?

— У нас дома. Папа и мама будут рады. — Я, наверное, не те слова сказала, напрасно назвала Марию Михайловну мамой.

— А в другом месте нельзя? — спросила мама.

— Почему? — удивилась я.

— Так лучше, так нужно, Варенька.

Мы с Сашей отвезли маму к нему домой. Я сказала маме — умывайтесь, отдохните с дороги, а сама побежала домой, чтобы сообщить папе. Он был в школе.

— Не встретили? Не приехала? — всполошилась Мария Михайловна.

— Приехала! Приехала! — ответила я. — Мама у Головановых.

— Зачем же ты отвезла ее к ним, — с упреком сказала Мария Михайловна. — Разве у нас мало места.

— Мама сказала, что так лучше.

— Нет, нет, Валечка, — возразила Мария Михайловна. — Ты накрывай на стол, а я пойду за ней. Мы не можем так…

Пришел папа. Я заметила, что в дом он входил как-то робко, неуверенно, будто это был не его дом. Я, конечно, к нему с радостью — мама приехала! Он не спросил — где она, видимо, догадался. В его глазах я не увидела той радости, какая была у меня. Он был почему-то печален и молчалив. Даже когда Миша спросил, правда ли, что на других планетах есть такие же люди, как мы, папа сердито ответил ему — не знаю.

Марии Михайловны долго не было. Я забеспокоилась и хотела бежать к Саше, чтобы выяснить, что там и почему они не идут. Они пришли вместе…

Мы с тобой, Зиночка, взрослые люди, мы все понимаем, и я понимала состояние папы и мамы. Они были смущены этой встречей, они чувствовали себя неловко, эта неловкость передавалась и мне, их дочери. Только Мария Михайловна была по-хозяйски хлопотливой. Она интересовалась, все ли в порядке было в дороге, какая у них там погода. Но я-то видела, что говорит Мария Михайловна не то, что у нее самой на душе неспокойно. Она сама мать, жена… Ее тревога понятна — муж встретился с первой, и кто знает, что будет. Мне лично хотелось, понимаешь, хотелось, чтобы папа с мамой снова были вместе, и я — рядом. Через столько лет — настоящая семья: отец, мать, ребенок (ребенок — это я). И если бы в ту минуту меня спросили, как быть и что делать, я бы ответила прямо — давайте жить вместе, втроем, одной семьей… А как же Мария Михайловна с Мишей? — подумалось мне.

Ох, Зиночка, ох, Солнышко, как порой бывает трудно решить и как часто мы думаем только о себе.

Обедали вчетвером. Говорили только обо мне, как вела себя, когда была маленькой. Но отец и мать почти ничего не знали обо мне, им не о чем было говорить, потому что росла я без них, нос разбивала без них, платьица рвала и пачкала без них, кукол пеленала без них, первую записку получила от мальчишки тоже без них. Папа мог рассказать о моем настоящем, о работе в школе. Он знал больше мамы, да и я успела рассказать ему многое. Но он молчал, будто все у меня шло нормально, будто не было стычек с Марфой Степановной, не удирал Игорь…

Мама ночевать у нас не осталась. Мы с папой отвели ее к Головановым. По дороге папа с мамой молчали. Может быть, меня стеснялись? Я выдумала предлог, ушла к Ане Пеговой за книгой, оставив их наедине. Я не знаю, о чем говорили они, но через полчаса встретила их на улице у дома Саши Голованова.

— Спокойной ночи, Галина Григорьевна, — сказал папа маме и ушел.

Мы остались с мамой вдвоем. Вечер был тихий, по-летнему теплый. Парни и девушки спешили на киноэстраду (уломали мы Подрезова, и он раскошелился, построил!). В дом заходить не хотелось. Я взяла маму под руку и повела ее на речку. Мы ушли берегом далеко-далеко за колхозную ферму.

Я осмелилась спросить:

— Мама, вы останетесь с папой?

Она заплакала.

— Нет, доченька, нет, крошка моя. Не хочет он, — сквозь слезы отвечала мама. — Не может простить мне обиды, не может забыть того, что я когда-то отказалась от него.

Меня это удивило. Отказалась? Когда? Как? Будто отвечая на мои вопросы, мама тихо говорила:

— Я не виновата, Варенька, я действительно думала, что он враг, изменник…

Папа как-то рассказывал мне свою историю, и я, наверное, чуть-чуть резко ответила маме:

— Как же вы могли поверить, что он стал предателем. Как же вы могли отказаться от него?

— Время было такое, Варенька, — грустно отвечала мама. — Мне жить хотелось, работать. Я была молодой, полной сил, впереди ждал меня успех… По крайней мере, я так думала… Но ничего я не добилась — и диссертацию не защитила, и второй раз вышла замуж неудачно. Попался эгоист, для которого ничего в жизни нет святого…

«Как Игорь», — подумала я.

— Одна теперь живу, совсем одна.

Мне стало жалко маму, мне вообще жалко людей, которые остаются одни. Мне, быть может, не следовало бы говорить, но я сказала обидные слова:

— Так бывает с каждым, кто не верит…

— Ты осуждаешь меня? — спросила мама. В ее голосе была надежда услышать отрицательный ответ, но я, видимо, противная, злая, плохо воспитана, я ответила ей откровенно: «Извините, мама, осуждаю…»

Я думала, что мама рассердится, заплачет, но она ответила:

— Ты права, доченька.

Мама привезла мне много запоздалых подарков — платья, туфли, кофточки, белье. Не знаю, по каким признакам, но она угадала мои размеры и даже мой вкус.

На следующий день мама сказала:

— Варенька, милая, поедем со мной. Тебе будет хорошо. У меня есть квартира, будешь работать, у нас хорошие школы… Если не хочешь ехать, я могу остаться здесь. Уйдем в другое село, в другую школу. Я согласна куда угодно, лишь бы ты была рядом…

Смутила меня мама, расстроила этой просьбой. Я не знала, что делать, не знала, что отвечать ей, а она упрашивала и упрашивала меня… Вот, Зиночка, в какое сложнейшее положение попала я в нашей грешной жизни, как говаривал твой Виктор Марченко. Я уже успела полюбить папу, по-сестрински привязаться к шустрому братишке Мише, не мыслю жизни без нашей хорошей школы. Но мама, ни в чем не виноватая родная мама, на которую я очень похожа, смотрела на меня с такой нерастраченной материнской любовью, что я колебалась.

Я советовалась с папой. Я видела, как испуганно расширились его зрачки и задрожали губы.

— Ты взрослая, решай теперь сама, — ответил он.

А как мне решить? Думаю написать Зое Александровне. Только она мне может посоветовать.

Через три дня мама уехала. Мы провожали ее до станции все вместе — я, папа, Мария Михайловна. Вез нас, конечно, Саша Голованов. Я видела, как мама стояла у вагонного окна и плакала. Она уехала одна…

Вот и кончается четвертая четверть. На исходе наш первый учебный год. Опять лето… Вот так от лета до лета будет идти наша беспокойная учительская жизнь. Недавно попались мне на глаза стихи. Уж не помню, кто автор, но там были такие строчки об учителе:

Ах, Зиночка, Зиночка, Солнышко ясное! Помнишь, я писала тебе — второгодников не будет… Кажется, будут, к сожалению, будут. Двоих оставляют на осень. Но знаю, чувствую — за лето они ничего не сделают, придется оставлять их на второй год. Мне стыдно смотреть им в глаза, стыдно потому, что не сумела научить их. В следующем учебном году буду работать по-другому. Как? Я еще и сама не знаю, но по-другому!

Ты знаешь, Зиночка, на днях у нас из-за этих второгодников такой шум вышел, такой сыр-бор разгорелся, что стекла дрожали в учительской. Представляешь, наш историк, Иван Константинович сказал Подрезовой:

— Серафима Владимировна, зачем вы оставляете семиклассника на второй год? Он же по всем остальным дисциплинам успевает. Переведите в восьмой.

Подрезова делает широкие глаза и говорит нараспев:

— Ива-ан Константи-инович, не порите чепуху.

Подрезова вообще грубовата и за лексиконом не следит, все что угодно сказать может.

И пошел спор — можно или нельзя переводить в следующий класс с противными «двойками». Одни говорят — можно, другие кричат — нет, это размагнитит и учителей, и учеников…

Я молчала, потому что у меня окончательного мнения еще нет, но я думаю — можно!

Вмешался папа.

— О чем спорить, — сказал он. — Этот вопрос решается Министерством просвещения.

— Вот-вот, пусть министерство и прислушивается к учительскому голосу! — заявил Иван Константинович.

Только что забегали ко мне мои десятиклассники. У них грандиозный план. Они решили совершить десятидневный заплыв на лодках вверх по реке. Сами строят две большущие лодки. Подрезов выделил даже плотника. Больше всех трудится Яков Турков, из дому он принес плотницкий инструмент. Неужели отец позволил? Если так — хорошо. Вообще я рада за Туркова. Ребята пригласили и меня. Даже должность подобрали — помощник капитана. Капитанскую власть, сорванцы, не доверили. Капитаном у них Дмитрий Вершинин — отличный капитан. Только сегодня узнала, что едет с нами и Саша Голованов. Он сейчас трудится в колхозе в две смены, чтобы заработать десятидневный отпуск. Я, кажется, уже писала тебе о том, что Саша Голованов подарил мне к дню рождения фотоаппарат «Зоркий» и научил обращению с этой хитрой машиной. И вот беру подарок в плаванье. Буду снимать и снимать нашу дружную команду за работой и на отдыхе, не оставлю без внимания речные плесы и перекаты, пойменные луга и уютные рощи. А потом пришлю тебе миллион фотографий, чтобы ты увидела и моих десятиклассников, и Сашу Голованова, но главное, чтобы ты по снимкам убедилась — до чего же красива наша река!

Ты знаешь, Солнышко, что мне сказала Аня Пегова? Ты только не подумай, что я хвастаю, нет!

— Как жаль, Валентина Петровна, что вы не пришли к нам раньше.

Ты даже представить себе не можешь, чего мне захотелось после этих слов?.. Поплакать… А сегодня я действительно чуть было не всплакнула, когда узнала, что папу вызывают в район, чтобы вновь предложить ему должность директора Зареченского педучилища.

Историк Назаров этот вызов прокомментировал так:

— Ох, турнут Николая Сергеевича на повышение!

Я знаю: папе не хочется покидать Михайловну, которая, как он любит говорить, приютила его в не очень-то ласковое время.

Папа уже купил мне туристскую путевку. Маршрут: Москва — Ленинград. Из Ленинграда я махну на Украину к маме. Надо же мне побывать в городе, где родилась. И выходит, вон сколько интересных дорог ожидает меня!

А знаешь что, Зиночка, уговори-ка ты своего Виктора и давайте встретимся в Москве в конце июля. Это было бы здорово! Я знаю, Виктор согласится. О тебе и говорить не хочу: ты любишь всякие путешествия.

Вот и все, Зиночка. Да, забыла сообщить тебе еще одну новость: завучем у нас теперь Василий Васильевич Борисов. Марфа Степановна уехала куда-то с дочерью. Они продали свой дом колхозу. В их доме живут Ветровы — Лиля и Аркадий Тихонович. Хорошая семья!

Ты спросишь, а как же мы с Сашей Головановым? Он тоже спрашивал:

— Как же мы, Валентина Петровна?

Я ему ответила, по-моему, очень правильно: «Время покажет…» Да, да, Зиночка, Солнышко ясное, время покажет!

Обнимаю. Целую. Будь здорова, моя милая учительница!»