Я пытаюсь не плакать. Честно.

Я останавливаюсь на полушаге посреди своей комнаты и обнимаю себя руками. Я вышагиваю уже несколько часов туда-сюда. Если нарисовать траекторию моего движения на карте, мой путь будет похож на песочные часы.

Я опускаю подбородок вниз и пытаюсь подумать о чем-нибудь. О каком-нибудь другом месте.

Я удачливее многих людей, которые находятся в других комнатах, потому что у меня почти фотографическая память. Когда я хочу, и иногда даже, когда не хочу, я могу видеть моменты из моего прошлого так четко, как будто они были настоящими фотографиями.

На мне надета коричневая футболка и тренировочные штаны, и я вышагиваю по зеленому с длинным ворсом коврику, но, закрывая глаза, я вижу солнечный свет, который поблескивает в небольшом ручейке у моего родного дома. Мы втроем плещемся в нем, держась за руки, смеемся и кружимся, а наши расшитые пайетками купальники сверкают на солнце. Наши улыбки широкие и беззаботные, светлые волосы развиваются вокруг нас, пока мы танцуем под голубым небом.

Мои плечи сотрясают рыдания, я сглатываю, и появляется другое воспоминание; почти такое же бессмысленное, как и предыдущее. Я вижу холл торгового центра, где мы зависали в седьмом классе с моими «только Леа» друзьями, Морой и Кайей. Низкий потолок, светло-коричневый палас с темно-коричневыми пятнами; киоски, продающие блестящие чехлы на телефоны, которые я всегда хотела получить; солнечный свет, льющийся через стеклянный потолок, отражается от жирного лба Моры и заставляет волосы Кайи выглядеть как пламя.

Я открываю глаза, когда поворачиваюсь направо и оказываюсь у стены, как и остальные три, она покрашена так, что изображает зимний лес, но на этой стене есть еще реалистичное изображение коттеджа на поляне. Его крыша заканчивается как раз там, где стена соединяется с потолком. Раскрашенный кистью под траву плинтус тянется прямиком до крыльца, которое покрашено так, будто действительно сделано из досок. Это дом ведьмы. Если вы внимательно посмотрите, то сможете увидеть, что он сделан из еды, а не из дерева, кирпичей или камня. Если вы пристально всмотритесь в стену, где нарисован лес, то заметите гальку и хлебные крошки.

Мать разрисовала стены. Она раскрасила все комнаты, ну или просто сказала так.

Дом ведьмы исчезает, когда я закрываю глаза, заменяя его изображением бело-розового торта ко дню рождения. Три розовые «5» криво вставлены в него, по одной для Лауры, Ланы и меня. Мы столпились вокруг полированного дубового обеденного стола, моя семья широко улыбается, когда поет поздравительную песенку. Мама с папой с гордостью смотрят на нас. У мамы в руках видеокамера, а у папы нож, и он ждет, когд придет время разрезать торт. Лаура широко открывает рот, и я знаю, что она поет громче всех. Лана подняла руку к уху, вероятно, убирает за него прядку волос. Она всегда так делает. Или делала.

Воспоминания об ее изящных пальцах, на которые она накручивает прядку шелковистых, платиновых волос, ранит сильнее, чем можно подумать. Эти маленькие детали, которые выделяли кого-то, кого они... я понимаю, что скучаю по этому больше всего.

Я мчусь по ворсистому коврику и падаю на раскладушку, которая стоит около задней стены комнаты, в которой нет даже окон. Растянувшись на грязных зеленых простынях, я прикрываю лицо руками и целиком отдаюсь рыданиям.

Но этого недостаточно.

Слезами ничего не вернешь назад.

Я вскакиваю с кровати и бегу по направлению к стене, где нарисован дом ведьмы. Я ложусь на живот и прижимаю щеку к ковру, наклоняясь так, чтобы я могла видеть сквозь маленькое отверстие плинтус, раскрашенный под траву. В соседней комнате на стене нарисованы трава и листва, и деревья, она точно такая же, как и моя. На противоположной стене нарисован домик, он в точности как на моей стене. Я вижу такой же набор одежды коричневых тонов справа от меня: его пальто висит около дальней стены.

Мое тело потряхивает, пока на мгновение я задерживаю дыхание, затем из моего горла вырывается звук рыдания. Я не вижу его. Я не слышу его. Ни рук, ни ног, ни лица, ничего не видно.

Нет Гензеля.

Я не вижу его карих глаз, смотрящих на меня, не слышу его историй-сказок, которые он сочиняет для меня последние два дня. Я больше не слышу, как он стучит по ночам, когда не может уснуть, и просит, чтобы я спела ему.

Я так волнуюсь за него. Что не могу даже дышать,

Я здесь в течение долгого времени, я в этом точно уверена. Достаточно долго, чтобы мои простыни пропитались пятнами пота, и эти места ощущаются жестко и с неприятным кислым запахом. Достаточно долго, чтобы отметина, которую я делала с помощью фломастера на стене, отмечая свой рост, стала на два дюйма меньше моего роста на данный момент. И за все это время не было такого момента, чтобы я не видела Гензеля более трех часов и шестнадцати минут. Он никогда не покидает свою комнату не то что на три часа, а даже на полчаса. Я знаю это точно, потому что не выхожу из своей комнаты вообще.

Я плачу по Гензелю так долго, что проваливаюсь в беспокойный сон прямо на ковре. Мне снится женственный голос Матери, и то, как от нее пахнет стойким сигаретным дымом, когда она протягивает мне тарелки, и запах присыпки с ароматом клубники, которую она иногда посыпает через небольшое отверстие в нижней части двери. Мне снится, что я слышу стук двери Гензеля, когда он уходит и приходит. Его пальцы нежно прикасаются к моим. Его костяшки барабанят по стене.

Я просыпаюсь в ярости на Матушку Гусыню. Я так сильно ее ненавижу. Каждый раз, после того как он возвращается оттуда, куда она его забирает, он направляется прямо к своей кровати. Он лежит там часами, пока я умираю от любопытства как он, и когда я вижу его чуть позже, он... совершенно другой. Он больше не дышит, как раньше, и больше не говорит так, как раньше. Он даже не двигается, как раньше. Он не смотрит мне в глаза. Он не протягивает свою руку через отверстие в стене, чтобы взять мою руку в свою. Он просто лежит, опустив голову себе на руки. И когда я тянусь к нему, чтобы погладить его руку, он больше не придвигается ко мне, как обычно.

Я пытаюсь говорить с ним, пытаюсь развеселить, но я никогда не знаю наверняка, правильные ли я подбираю слова, потому что он немногословен. Когда-то давно я задавала больше вопросов, но после того, как он перестал отвечать на них, я просто прекратила это делать.

Но я знаю, то, что с ним происходит, это что-то ужасное, потому что на протяжении всех тех ночей он стучит мне в стену.

В последний раз, когда он покинул комнату, его не было всего лишь час и сорок семь минут. И сейчас я думаю об этом, потому что он не выглядит таким странным как обычно, он подошел ко мне, вместо того, чтобы как всегда направиться к кровати.

Но в последнее время в те дни, когда не покидает свою комнату, он ведет себя тише. Слишком тихий. Словно он не рассказывает мне ничего.

Я пробуждаюсь от звука тяжелого дыхания и предполагаю, что я все еще сплю.

За исключением того, что оно громче. Он громче. Такой громкий, громче, чем обычно, так что я понимаю, что я не сплю.

Я приподнимаюсь на локтях, опускаю голову на пол, глазами как можно ближе к щели, так что я могу увидеть его.

Я хочу закричать, но я так нервничаю, что едва могу шептать.

— Гензель?

— Повернись.

Я замерла.

— Леа.

Я медленно поворачиваюсь и чувствую, что кровь стекает с моей головы.

— Гензель? — хриплю я.

Мой взгляд перескакивает к двери позади него, затем снова к нему.

Я не сплю.

Он такой высокий.

Он такой темный.

Его лицо такое красивое.

Он как принц! Из одной из тех историй, которые он рассказывает мне.

Его лицо морщится, когда я смотрю на него. Как будто под какими-то ужасными чарами, он опускается на колени, и я, наконец, замечаю, что его руки запачканы ярко-красным.

Это была идея Ланы приехать сюда. Ну, конечно, она была ее. Кто еще мог бы захотеть делать что-то подобное ночью перед своей свадьбой?

Не Лаура. Это точно. В ночь, перед тем как она вышла замуж за Тодда, ее возлюбленного из старшей школы, она настояла на том, чтобы мы, Лаура и я, сделали друг другу косметические процедуры для лица. Затем заставила нас надеть цельные купальники со свадебной тематикой (ее был белый с золотыми блестками, наши розовые) и забраться всем вместе в джакузи родителей, чтобы мы могли болтать о наших любимых девчачьих воспоминаниях. Да. Это Лаура.

А это Лана.

Я? Я вообще не хочу выходить замуж, так что я, конечно, не нуждаюсь в этом... Что это? Побег? Или отвлечение от приближающегося однообразия? Я не уверена. Все, что я знаю: мы в секс-клубе.

Он называется «Зачарованный лес», и прямо сейчас мы стоим в небольшом ограниченном пространстве внутри здания в стиле складского помещения, неподалеку от Стрип¹, ожидая, чтобы отдать билеты, которые Лана купила в интернете, горячему татуированному парню, одетому во все черное.

— Пошли, Леа, — Лаура толкает меня сзади, и я понимаю, что Лана уже ступила вперед и передала горячему татуированному парню свой билет.

Я делаю то же самое, затем и Лаура позади меня, и еще один парень в черном проводит нас к другой стороне битком набитого пространства, где мы ждем перед двумя массивными, выглядящими потрепанными, деревянными дверьми, с простыми металлическими ручками.

Около двух десятков людей за нами относительно быстро двигаются мимо кассы. Когда последний человек присоединяется к линии, горячий татуированный парень толкает одну из тяжелых дверей и придерживает ее, пока Лана проходит через нее с важным видом. Она одета во все черное, как и он. Черные джинсы, черные ботинки, черная майка. Это контрастирует с ее бледной кожей и короткими светлыми волосами. Она делает несколько шагов в комнату, которая, кажется, освещена факелами, что я замечаю с коротким мрачным предчувствием, и поворачивается боком, чтобы проверить Лауру и меня. Ее красные губы искривляются в озорную усмешку.

Лаура рядом со мной, но отстает, когда мы входим в фойе, действительно освещенное факелами. Она заглядывает в свой небольшой, квадратный клатч, перекинутый через плечо так, чтобы плохие парни Лас-Вегаса не украли его. Когда она смотрит вниз, каскад ее волос длиной до плеч спадает на ее лицо как завеса.

Я хватаю пальцами ремешок ее сумочки и тяну.

— Бип-бип. Ты задерживаешь очередь.

— Мне нужен мой блеск для губ, — говорит она, когда идет в огромное фойе, ворча о том, как здесь сухо. Лаура посещает семинары в англиканской церкви в красивом, необычном городке в горах в штате Теннеси, где я уверена все время дождь. Все ее фотографии выглядят туманными.

Мы с Ланой обмениваемся взглядами, когда Лаура отходит в сторону широко открытой комнаты, позволяя некоторым людям из толпы пройти мимо нас. Это не злобный взгляд, а просто тот, который говорит, что Лаура медлительная и любит делать по пути разные вещи.

Я окидываю глазами комнату, в которой мы находимся, и чувствую, что перестаю дышать. Тепло проходит по моей груди и спине, вокруг плеч, когда мой пульс учащается. Мой взгляд проходится по каменному полу и вверх по каменным стенам, замечая множество небольших, металлических балконов, висящих на разной высоте. Мой желудок скручивает узлом, когда я вижу, что все они задрапированы плющом. Я поднимаю голову вверх, надеясь спрятать свое лицо от мисс Проницательность, Ланы, и чувствую, что меня застали врасплох. Куполообразный потолок — темный, но я могу увидеть белые звезды, разбросанные по нему. И, ох, черт, это полумесяц, очевидно, окрашенный белым на более темной краске.

Дыши глубже, Леа.

Я быстро опускаю свой взгляд вниз, проверяя лицо Ланы, чтобы увидеть, заметила ли она мою реакцию на это место, но она слишком занята своим собственным беглым осмотром комнаты. Я вижу, что ее брови сходятся вместе, и мне интересно, заметила ли она то же самое, что и я, но я быстро решаю, что это маловероятно. Она видела только фотографии, и у нее нет моей странной зрительной памяти.

Я прикусываю нижнюю губу, очищая голову, чтобы освободить место для воспоминания, что может подтвердить или опровергнуть дежавю, которое я чувствую. Ничего не приходит, и я теряю сосредоточенность, когда Лаура наносит немного блеска на свои губы.

После того, как она засовывает его обратно в сумку, три сестры МакКинзи, берут друг друга под руку, как девчонки из средней школы, и идут к затемненному залу впереди нас.

Здесь, как и в фойе, выстроены в линию факелы, но кажется ярче, так как потолок ниже, а пространство более узкое.

Хорошо.

Я уверена, что когда мы спустимся, там будет что-то сексуальное и дикое, и причудливое, совершенно иное, чем то место, которое я помню.

Это не Дом Матери.

Только после минуты прослушивания лепета психоаналитика-Ланы о том, как здорово это будет для наших эго испытать «плотскую демонстрацию», и еще одной минуты прослушивания Лауры, собирающейся получить степень доктора философии в богословии, вежливо рассказывающей Лане, что ее идеи о физических потребностях полны дерьма, мы находимся в коридоре.

Здесь не так темно, как в фойе, но все еще темновато. Факелы на стенах каждые десять футов или около того. Вблизи они выглядят, как деревянные дубинки с горящими сотами на конце. От них клубится дым, но я едва чувствую его запах. Быстрый взгляд на потолок замечает то, что я ожидала — щели. Это какая-то вентиляция, полагаю, втягивающая дым вверх и наружу.

Как в Доме Матери.

За исключением того... давай же. Когда у вас есть факелы в закрытом пространстве, вероятно, не так много способов, чтобы избавиться от дыма.

Так же как, когда у вас есть куполообразный потолок, это должно быть довольно распространенно — рисовать на нем небо.

Лана с Лаурой увлечены дружеским спором о цели нашего визита сюда, когда я получаю следующий удар в живот. Справа от нас, в маленькой нише с занавешенным, круглым окном, занимающим большую часть пространства вокруг него, копия Давида. Вы знаете, известная обнаженная скульптура.

Я могу сказать, что Лана тоже заметила ее. Она замедляется, почти остановившись, и смотрит на нее, как будто она никогда не видела ее раньше. Я смотрю, как она хмурится, когда чувство тошноты распространяется по моему желудку и протягивает свои липкие, потные пальцы к остальной части меня.

Ее проницательные голубые глаза быстро переключаются на меня. Она улыбается небольшой, теплой, но не той отсутствующей улыбкой, которой она, вероятно, пользуется в течение психоанализа, чтобы приободрить пациента двигаться немного дальше к какому-то болезненному воспоминанию.

Я хорошо знаю эту улыбку, и у меня есть своя, чтобы ответить на нее. Я изгибаю губы, передавая в нашем бессловесном разговоре тройняшек, что я в порядке, и киваю в направлении остальной части коридора.

— Веди, непристойная сестра.

После осторожного полусекундного рентгеновского взгляда она ведет. Лаура волочится вслед за мной, теперь она возится со своим телефоном, вероятно отправляя сообщение Тодду, чтобы дать ему знать, что пока не было никакого греха.

Я рада, что Лаура отвлеклась, потому что с каждым шагом я немного больше начинаю выходить из себя. Я заметила ковер под ногами, который, вероятно, остался незамеченным до сих пор, потому что моя психика отказалась признавать это. Он зеленый, с крапинками золота.

Моя рука автоматически тянется в правый карман моих сексуальных, узких, красных джинсов, кончики пальцев отчаянно шарят в поисках крошечной таблетки, которую я держу при себе, просто на всякий случай.

В этот самый момент Лана, которая все еще на шаг впереди нас с Лаурой, оглядывается через плечо на нас. Ее глаза встречаются с моими, затем расширяются, когда они окидывают взглядом мое тело, где слишком нетерпеливая рука изобличает меня.

— Леа, — говорит она резко.

— Что?

Ее глаза расширяются.

— Что? — говорю я спокойно, засовывая руку глубже в карман. По линии роста волос на моей коже появляется испарина. Я чувствую зуд и покалывание: фантомные боли. Я чувствую влагу на затылке, она появляется между моими лопатками. Пот и... голод.

— Скажи мне, что ты не...

Я качаю головой.

— Ни за что. Почему ты думаешь?.. — я опускаю взгляд на свои руки, как будто я все еще смущена.

Лаура кладет руки мне на плечи.

— Леа, ты тянешься за таблеткой; ты говорила, что всегда держишь их в своем заднем кармане! — она хватает меня за локоть. — Если ты...

Я вырываюсь из ее хватки.

— Господи. Нет, хорошо? Я не делаю этого! — внутри своего кармана я кладу свой безымянный палец на средний и вонзаюсь ногтем безымянного пальца в ноготь среднего, пока я не чувствую резкую боль. Я вытаскиваю руку из кармана и поднимаю ее.

— Сломанный ноготь. Видите? Немного паранойи? — мой взгляд переходит от Ланы к Лауре.

Лана расслабляет плечи, когда она отключает повышенную бдительность. Лаура морщится:

— Он выглядит неровным.

— Да, — я медленно выпускаю вздох.

Мы снова идем, и я стараюсь изо всех сил, чтобы вдыхать через нос и выдыхать через рот.

— Ты кажешься раздраженной, — говорит Лана, когда последний из людей, которые были позади, обходит, оставляя нас в задней части группы.

— Может, потому что здесь так многолюдно, — говорит Лаура, игнорируя меня и взглянув на Лану.

— Может, потому что мы собираемся смотреть секс, — бормочу я.

Я чувствую внезапную вину. Это то, что моя сестра хочет делать в последние выходные, пока она незамужняя женщина. Я должна быть хорошей подружкой невесты и держать свой рот на замке.

Просто потому, что так случилось, что это место напоминает мне о Доме Матери, не значит, что я имею право разрушить эту ночь для Ланы.

«Будь честной, Леа, ты, на самом деле, не помнишь». Я вошла в дом, была проведена в свою комнату и оставалась там семнадцать месяцев. Без зрительной памяти, чтобы подтвердить страх, который это место разжигает во мне, это не держится ни на чем кроме эмоций, адреналина и неуловимом чувстве предвкушения.

Я помню, то, что я узнала в реабилитационном центре, где я провела три месяца почти год назад: когда сильная тревога всплывает на поверхность, она обычно побуждается чувствами. Чувствами, с которыми я не имела дела. Те, которые каким-то образом связаны с моим опытом в качестве пленника.

В этом случае я могу почти гарантировать, что я знаю, спусковой крючок — секс.

Это место вероятно даже не выглядит, как Дом Матери. Это просто мой разум дурачится, потому что я думаю о Доме и Гензеле.

Мы проходим мимо еще нескольких мерцающих факелов, и одна из маленьких деревянных дверей открывается, врезаясь в каменную стену коридора. Я немного вздрагиваю, и глаза обеих моих сестер молниеносно обращаются ко мне. К счастью, мы все отвлечены на прорвавшегося, выглядящего как вышибала парня, который выходит из двери в черной майке и черных джинсах с белыми кроссовками.

Он оташливается и сверкает на нас красивой улыбкой:

— Вам нужно ускорить темп, девушки. Шоу началось несколько минут назад. Если вы еще задержитесь, вы можете его пропустить. Мы не пускаем опоздавших, как только проходит пять минут с начала. Если, — говорит он, оглядывая нас снизу вверх, — вы здесь не для Эдгара?

— Да, — говорит Лана, кивая головой. — Одиннадцать тридцать в Доме, верно?

Мои легкие замирают на середине вдоха. Она только что сказала в Доме?

Вышибала переводит взгляд с меня на Лану.

— Дайте мне взглянуть на ваши билеты.

Лаура с Ланой одновременно тянутся в свои карманы. Они одинаково поворачивают правую руку и роются в карманах их штанов одинаковым движением.

— Вы, девушки, должно быть тройняшки, — говорит вышибала.

Одновременное да, одно от меня? Может, нет... Я сжимаю губы вместе, чувствуя себя неловко, и втягиваю воздух через нос в лихорадочном вдохе.

К счастью, их внимание все еще на мистере Мускулы с серьгой в мочке левого уха и идеальными зубами.

— Да, — говорит он, протягивая Лане билеты. — Вы здесь, чтобы увидеть Эдгара. Следуйте за мной, и я удостоверюсь, что вы попадете туда. Вы все дарители? — спрашивает он, когда мы начинаем идти. Он смотрит через плечо, и Лана с Лаурой следуют за ним на своих каблуках.

— Да, мы дарительницы, — говорит Лана. — Ну, я. Эти двое просто мои подопечные.

Лаура смотрит на меня и корчит рожицу, и мы прибавляем темп, чтобы не отставать от Ланы и клубного парня.

Факелы бросают тень на Лану и широкоплечего парня, что заставляет меня чувствовать головокружение.

«Может быть, ты слышала что-то, Леа?» Или нет. Дом? Вряд ли это единственное в своем роде название. Это может быть просто название некой зоны внутри клуба. Может той, что оформлялась как необычный маленький домик или что-то похожее. Я не знаю.

Но, тем не менее, я не могу сделать хороший, глубокий вдох.

Я начинаю дрожать, небольшие вибрации начинаются где-то рядом с моим горлом и распространяются за пределы, везде.

Лаура замечает это и замедляет темп рядом со мной, хватая мою руку, когда Лана болтает с клубным парнем, который ведет нас в другой коридор, тоже освещенный факелами.

Между движущимися тенями я различаю что-то на стене, что почти останавливает мое сердце: листья и ветки.

Стены этого коридора разрисованы как лес.

Нет. Нет, нет. Нет. НЕТ!

Я могу слышать, что клубный парень говорит о художнике, когда Лана восклицает, увидев красивые желтые осины, но они звучат так далеко. Я пытаюсь прийти в себя, снова убедить себя, но мой разум выбрал этот самый момент, чтобы активировать мою зрительную память.

Я отлично вижу картину на стене моей комнаты, может быть даже лучше, чем это выглядело на фото.

Она выглядит почти так же, как эта.

Холодный страх охватывает меня. Я была в ясном сознании более года, но может... Может, я становлюсь сумасшедшей.

Ох, боже, что не так со мной?

Рука Ланы трогает мою, и я замечаю, что я остановилась.

— Что с тобой не так? — тихо спрашивает она.

Ничего.

В двух шагах впереди нас Лана говорит о том, как несчастно все это — то, как религия клеймит «сексуальный акт».

— Ты слышишь ее? — спрашиваю я Лану хриплым голосом.

Она кивает и кажется спокойной. Я вижу, что ее взгляд покидает меня и переходит к Лане.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сфокусировать все свое внимание на пол. Он каменный, выкрашенный в темно-оранжевый и серый. Камни в Доме были оранжевые и серые?

Я думаю, да.

Черт.

«Просто перестань думать, Леа!»

С этого момента я отказываюсь смотреть на стены или пол, а вместо этого задерживаю взгляд на плечах Ланы. Когда я замечаю, что мой взгляд блуждает по мускулистой спине клубного парня, я принимаю это за хороший знак, что моя паника возбужденная ПТСР² проходит, и я немного расслабляюсь.

Вероятно, это все внутри моей головы.

Хорошо, может быть не все, есть определенные сходства, как статуя Давида, но вероятно большинство.

Когда я вернусь домой, мне нужно немедленно назначить экстренную встречу с Синтией.

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы скрыть остаточное дрожание, когда я слышу, что Лаура говорит о муке «двухнедельного ожидания». Она пытается забеременеть в течение семи месяцев подряд и начинает чувствовать себя пессимистично.

Она обсуждает достоинства некоего вида смазки, которая должна помочь сперме.

Я киваю, когда она говорит мне о специальной добавке, которую она подсунула в бутылочку поливитаминов Тодда.

«Супер сперма плюс».

— Это идея, — соглашаюсь я.

Она не хочет, чтобы он думал, что его сперма не на должном уровне, но может это так и есть.

Может быть, соглашаюсь я.

Или это может быть ее яйцеклетка.

Нет, говорю я ей. Не ее яйцеклетка.

Предложение за предложением, шаг за шагом, разговор успокаивает меня.

Я замечаю, что коридор впереди расширяется, но мне все равно. Независимо от того, как это место выглядит, как бы оно не было похоже или не похоже на мои воспоминания о Доме — это не он, и я здесь, чтобы посмотреть на секс.

После этого мы вернемся в отель «Эм-Джи-Эм Гранд», где завтра в нелепом, тематическом зале в Карибском стиле Лана выйдет замуж. А после этого я уеду. Назад в Пичтри Сити, где продолжу продавать удобные переработанные приложения и давать консультации дизайна интерьера для богатых жителей Атланты.

Лана с клубным парнем первыми достигают конца коридора. Я все еще разговариваю с Лаурой, сейчас о «днях, когда лучше родиться», когда мои ноги перестают идти, а мои глаза перемещаются со спины Ланы к стене напротив нас.

За исключением того, что это не стена.

В двухэтажном пространстве в конце коридора находится... дом.

Чертов дом.

Одноэтажный дом, прямо здесь в конце коридора.

Дом ведьмы!

Я поворачиваюсь вокруг и пытаюсь дышать.

Ох, боже. Это дом из моей комнаты.

«Она умерла!» — хочу я закричать.

«Гензель убил Мать. Она давным-давно умерла, а ты в порядке».

Я быстро поворачиваюсь назад и начинаю свои размышления. «Я — Леа, и я здесь. Я — Леа, и я в порядке. Я — Леа, и я здесь».

— Это, очень интересно, — говорит Лана клубному парню. — Также отчасти странно. Идея целого дома?

Он пожимает плечами, двигаясь в медленном темпе.

— Знаешь, Зачарованный лес и все такое. Маленький домик в лесу. Вроде как Гензель и Гретель.

Рука Лауры проскальзывает в мою, а Лана полностью поворачивается, чтобы взглянуть на меня. Она ничего не говорит, но ее глаза устремляются на меня: широко распахнутые и оживленные.

Ты хочешь уйти?

Я качаю головой и выдавливаю слабую улыбку.

— Это великолепный проект.

Лаура сжимает мою руку, я и чувствую вспышку ярости из-за того, что она делала со мной.

Мать.

Сука, которая вообще не была матерью. У нее не было ни одного биологического ребенка, и я, черт возьми, уверена, она не была матерью любого из нас.

— Заходите. Это то место, где вы увидите шоу, — говорит клубный парень. Через двери. В амфитеатр. Несколько уровней, каждый из которых достаточно глубокий для диванов и кресел.

Мои ноги двигаются механически. Моя рука в руке Лауры чувствуется такой холодной.

Я даже не замечаю диван, пока задняя часть моих коленей не касается края его подушек.

— Наслаждайтесь шоу, — говорит парень, подмигивая.

Все вокруг нас, другие люди, находят свои места, но я, правда, не могу смотреть вокруг, потому что как только парень уходит, Лана и Лаура смотрят на меня как пара... ну, обеспокоенных сестер, я полагаю.

— Ты уверена, что с этим все в порядке? — спрашивает Лаура, в то же время Лана говорит:

— Я думаю, может, нам следует уйти.

Я качаю головой.

— Это сумасшествие, — говорю я голосом на октаву выше, чем мой обычный. Я тяжело сглатываю и стараюсь говорить менее расстроенно.

— Просто потому, что это тема леса?

— Он называется Дом, — бормочет Лана. — Мы в коттедже ведьмы, — она бросает взгляд на Лану, как будто она говорит ей, что она упустила этот факт.

Красные губы Ланы сжимаются вместе, а ее глаза становятся мягче.

— Я так сожалею, Леа. Я слышала от друга, что Эдгар устраивает такое раз или дважды в год. Сексуальный парень, сумасшедшее сексуальное шоу. Я не знаю... Это звучало весело, — она трет лоб, выглядя печально. — Я не много читала об этом.

— Никто не сделал ничего неправильного. Просто давайте перестанем говорить об этом, — бормочу я пониженным голосом, — прежде чем все здесь заметят.

Дом ужасов Матушки Гусыни стал новостью на первых страницах после того, как Гензель убил ее, и все так называемые дети из сказки были освобождены. Скорее всего, все вокруг слишком заняты, глядя на пустую сцену ниже, чтобы обращать на нас внимание, но никогда не помешает быть осторожным.

Я сажусь на левом конце нашего маленького черного дивана, но Лана встает и садится между мной и подлокотником, и толкает меня бедром в середину. Когда нам всем удобно, я сажусь прямее и стараюсь изо всех сил казаться непринужденной.

Лана показывает программку, похоже, появившуюся из воздуха, и начинает рассказывать нам об «актерах» сегодняшнего вечера: Эдгар — владелец клуба, который, по-видимому, больше почти никогда не выступает, но который сделал себе имя, выступая с сексуальными шоу как доминант.

— У него две партнерши сегодня, — говорит она, шевеля бровями.

— Порно-звезда и какая-то богатая наследница из Голливуда.

— Я удивлена, что «наследница» будет делать что-то вроде этого, — говорю я без всякого выражения

— Ну, это Эдгар.

— И?

— Он известный доминант, Леа. Вспомни, что я только что говорила по этому поводу?

Я не помню, я рассеянна с тех пор, как мы здесь.

— Чего нам ожидать? — спрашивает Лаура. — Я имею в виду, с точки зрения... действий.

Лана пожимает плечами.

— Все, что я знаю, я не могу дождаться, чтобы увидеть. Я хочу испытать опыт плотского акта, как посторонний человек, что-то за пределами того, что у меня с Роберто, просто один последний раз. Я могу сказать, что это будет идеально.

Я опускаю взгляд на сцену, только чтобы заметить, что она разделена от аудитории очень чистой пластиной из стекла.

— Для уединенности, — говорит Лана мне, в то время как занавес, медленно двигаясь, закрывается перед нами.

— Я думала, что занавес должен быть открыт сейчас, а не закрыт, — размышляет Лана.

Я облизываю губы и пытаюсь дышать, не замечая ударов в моей голове. Что скажет Синтия, когда я расскажу ей о том, каким странным был этот опыт? Она захочет сделать тест на наркотики?

В следующую секунду свет на потолке и на полу тускнеет, занавес открывается, и мой желудок сжимается так сильно, что поначалу я думаю, что меня стошнит.

Я моргаю, потому что я не могу поверить своим глазам.

Это шутка.

Жуткая, жуткая шутка.

Сцена поделена стеной на две «комнаты». В комнате на правой стороне небольшой зеленый матрац. С лежащей на нем девушкой.

У нее светлые волосы.

Потому что она — я.

Это моя комната.

ЭТО МОЯ КОМНАТА.

Другая комната в тени, пока не выходит огромная фигура. Свет проливается над ним, и это он.

Это он — Гензель — стоит там с обнаженным торсом.

Я поднимаюсь и бегу.

Я вырываюсь из дверей амфитеатра как пуля, крепко обнимая свое тело руками, впиваясь ногтями в трицепсы. Я шагаю ватными ногами по каменному полу и устремляюсь вниз по коридору.

Я бегу в направлении, которое я думаю, приведет меня к выходу, когда мое лицо врезается во что-то твердое.

Грудь.

Я поднимаю голову и смотрю в темное, красивое лицо, которое обрамляют длинные волосы. Он хмурит брови, когда осматривает меня.

— Что-то не так, мэм?

Я пытаюсь обойти его, но он хватает меня за руки и удерживает крепко, но осторожно, и внимательно смотрит на меня.

Я тяжело дышу, так тяжело, что думаю не смогу вымолвить ни слова.

— Сделайте пару вдохов.

Я стараюсь отстраниться, но он качает головой, огонек вспыхивает на Bluetooth-гарнитуре в его ухе.

— Мне нужно, чтобы вы сказали мне, в чем проблема, — вновь говорит он.

— Клаустрофобия, — всхлипываю я.

Было время, но не в этот раз. Из меня вырывается тихий всхлип, и я качаю головой:

— У вас есть здесь уборная? Мне просто нужно туда.

Он кладет руку мне на плечо, поворачивает меня обратно к дверям амфитеатра и заставляет сделать пару шагов.

— Здесь одна из наших раздевалок, — говорит он, открывая дверь в паре футов от амфитеатра. — Сейчас ей никто не пользуется. Я введу пароль, так что к вам никто не зайдет. Тут вы сможете уединиться и придти в себя. Хорошо?

Я делаю неуверенный вдох и киваю:

— Спасибо.

— Не за что, — он улыбается, и подмигивает мне. — Для этого я здесь и нахожусь.

Когда дверь за мной закрывается, я направляюсь к первому углу, который вижу, опускаюсь на пол и притягиваю колени к груди. Потом я резко выпрямляю их, вскакиваю, подбегаю к одной из гранитных раковин, и меня выворачивает.

Как только мой желудок пустеет, я засовываю дрожащую руку в карман, вытаскиваю таблетки и кладу одну в рот.

Я с трудом проглатываю, затем дрожа, выпрямляюсь.

Внезапно я начинаю потеть.

Я отрываюсь от раковины и смотрю в свои дикие глаза в отражении зеркала.

— Что же мне делать?

Всхлип срывается с моих губ.

Я спотыкаюсь около раковины, разворачиваюсь к унитазу, засовываю два пальца в рот, и из меня выходят желчь и латук из чизбургера. Когда я замечаю, что таблетка плавает в унитазе, я нажимаю на слив, смываю и опускаюсь на мраморный пол.

— Я не делала этого, — плачу я. — Не делала... о, боже мой. Я не делала...

Мой пульс бьется в висках. Слезы потоком стекают по лицу. Я вытираю губы, затем приподнимаю одно колено и дышу тяжело и часто.

Наконец я встаю, направляюсь к открытому пространству между раковинами и унитазами, мою руки в длинной жемчужного цвета раковине и ополаскиваю лицо.

Я, не торопясь, умываюсь высококлассным мылом с ароматом ванили, и освобождаю разум, медитируя.

Когда я уверена, что чистая, я сажусь на один из двух диванов персикового цвета, кладу руки на колени и пытаюсь думать, несмотря на туман в голове.

Гензель здесь.

Я вполне уверена, что это он.

Я не буду уверена, пока не увижу его руку, но просто... это должен быть он.

И в этом есть смысл. Облик этого места теперь понятен.

Почему бы еще это место казалось таким знакомым?

Эти декорации...

Охренеть!

Я кусаю свою губу так сильно, что чувствую привкус собственной крови.

Я будто по-прежнему вижу женщину, которая лежит, разведя ноги в стороны на зеленом матрасе. Моем матрасе.

Он помнит меня.

О, боже. Это был Гензель.

Я начинаю учащенно дышать.

«Успокой свое дыхание, Леа!»

Я подпрыгиваю и осматриваюсь в поисках чего-нибудь, что можно засунуть в рот. Не вижу ничего подходящего, хватаю полотенце и заталкиваю его в рот, а слезы в это время начинают литься, как из крана.

После случившего...

После того, как все закончилось...

Я хотела тебя. Я скучала по тебе.

Сколько раз я — да и сейчас тоже — мечтала о нем? Когда началась моя первая зависимость, я поехала в Колорадо и попыталась найти его.

Того, кто бы понял...

Но никого не нашла. Никаких признаков мальчика, который был моим компаньоном в аду много месяцев.

Гензель!

Что он здесь делал? Гензель — владелец секс-клуба? И как, черт побери, я справлюсь с этим?

Я вновь начинаю плакать — тихо, утомленно, потому что я хочу увидеть его и боюсь.

Я шагаю к двери, поскольку хочу вернуться на шоу. Я хочу увидеть его, но… Я не могу.

Я стою непосредственно перед дверью уборной, когда дверь распахивается, врезаясь в мой лоб с такой силой, что я отлетаю обратно к раковинам.

— Ни фига себе, — высокая, кареглазая, рыжая девушка, одетая в красный наряд балерины хватает меня за плечо.

Я освобождаюсь от нее, поднимаю руку и украдкой поглядываю на нее сквозь опухшие веки.

— Скажи, что ты не выступаешь сегодня, — говорит она, когда осматривает меня. — Твои глаза ужасно красные.

Она берет полотенце из моей руки, хмурится, затем спрашивает:

— Ты в порядке? — я чувствую, что она внимательно смотрит на мои красные джинсы и футболку со «Звездными Войнами». — Ты вообще работаешь тут?

— Нет, — я тру лоб, затем иду к дивану, сажусь и обнимаю себя руками. — Я ушла с шоу, — говорю ей устало. — Кто-то из обслуживающего персонала впустил меня сюда.

Она смотрит в зеркало. Потом на меня. Она гримасничает, как бы обдумывая мои слова, затем поворачивается к кабинкам и открывает маленькую дверцу позади них, которую я до сего момента даже не заметила.

Она выдвигает элегантный черный стул и подставляет его к раковине. Она плюхается на него, расстегивает молнию на небольшой спортивной сумке и вытаскивает бирюзовую косметичку.

Я пробежалась взглядом по ее волосам, растрепанным и влажным, и дальше вниз по ее лебединой шее, дерзкой груди, которая вываливалась из красного эластичного боди по красным колготкам и к ее красным шлепкам.

— Ты выступаешь вместе с Ге… Эдгаром? — хрипло произношу я.

Она смеется и поворачивается ко мне.

— Хотела бы, — она качает головой, задумавшись. — Знаешь, он почти никогда не делает этого больше? — она вновь изучает меня взглядом, будто пытается выяснить, кто я и что здесь делаю. — Ты видела его на сцене? Он по-настоящему хорош.

Я киваю:

— Это… шоу? Они это делают не по-настоящему?

— О, нет, — она смотрит в свою косметичку и вытаскивает карандаш. Она начинает подводить свои брови, едва глядя в зеркало. Она быстро работает рукой и вновь бросает на меня взгляд. — Его личная жизнь покрыта мраком. Говорят, там все странно, но он заставляет всех своих саб подписывать договор о неразглашении. Знаешь, — она понижает голос, — но я подумываю сходить на пробы.

— Пробы? — в желудке леденеет, будто я проглотила жидкий азот. — Там проходят... пробы?

— Конечно, — она кивает и перемещает руку с карандашом к другой брови. Какое—то время она смотрит в зеркало. — Я никогда не ходила туда прежде, за последние пару лет проводились пробы несколько раз, и одна из моих подруг пыталась. Ты подписываешь соглашение о конфиденциальности и проходишь через весь процесс выбора. Если тебя выберут, ты встретишься с ним. Позволишь ему доминировать над тобой, — она широко улыбается. — Я на самом деле буду делать все ради этого. Я хочу испытать его. Эдгар — легенда в Вегасе.

Я сжимаю губы. Это так странно, что его называют Эдгар.

С минуту я паникую и задаюсь вопросом, а правда ли это он. Как это возможно? Он не стал бы делать что-то в этом роде. А еще — это место.

Эта фигура.

Тело, которое я видела на сцене.

Я знала его. Это был Гензель.

Я пытаюсь усмирить свой бушующий разум. Я медленно делаю вдох.

— А что случилось с его последней сабой? Он отказался от нее?

Девушка вновь копается в косметичке.

— Я не знаю. Этот мужчина настоящая загадка. Сложно столкнуться с ним лицом к лицу, — она вытаскивает губную помаду и смотрит на меня. — Одна из моих подруг ходила по пятам за ним на работе, хотела поговорить с ним. Она пыталась встретиться с ним четыре месяца, прежде чем отправилась к кому-то другому, ниже по служебной лестнице. Он все выяснил и быстро разобрался во всей ситуации. Это было... ну, вся эта фигня с преследованием. Он был очень доброжелательный. И даже был удивлен, для мужчины с таким количеством денег.

В груди все сжалось. Сжалось так сильно, боль стала такой острой, я встаю, чтобы попытаться убраться отсюда.

Девушка смотрит на меня.

— Ты уходишь? — спрашивает она.

— Да, — мой голос резкий, как и остальная часть меня. — Надеюсь, твое шоу пройдет хорошо, — говорю я, направляясь к двери.

Кладу руку на дверную ручку, оглядываюсь и бормочу «да пошло все», и полностью поворачиваюсь к ней лицом.

— Где проходят пробы? — спрашиваю я. Мое сердце обливается кровью. — Это только для девочек из клуба?

Скромная улыбка появляется в уголках ее губ.

— Я не должна говорить, но пробы в понедельник. Заявление надо подать до завтрашнего дня до пяти. Так они успеют, видимо, все проверить. Все данные. О, и если ты собираешься спросить, заявление можешь взять на столе при входе. Ну, знаешь, двери, через которые ты вошла в клуб? В том квадратном маленьком «фойе-не-фойе»?

Я киваю:

— Спасибо большое.

Она улыбается:

— Без проблем, и удачи. Говорят, он любит блондинок.

Я медленно иду к дверям амфитеатра. Я пытаюсь думать, но не могу. Я только двигаюсь — к нему.

Я не могу дышать, когда открываю дверь. Охранник останавливает меня, когда я дергаю дверную ручку, я поворачиваюсь и говорю ему, что покидала шоу, чтобы сходить в уборную, а мои сестры там, и мне нужно вернуться.

— В театре есть уборные, — говорит он, подозрительно глядя на меня. — Мы избегаем перерывов.

Он отходит от меня, и я слышу, как он переговаривается по гарнитуре. Спустя секунду, он поворачивается обратно ко мне.

— Все нормально, — кратко говорит он. — Поторопись и займи свое место.

Я киваю и намереваюсь сделать это, но не делаю.

Я вхожу в темную комнату и вижу, что прожектор перемещается к мягкому кругу в правой стороне сцены.

Когда я спускаюсь вниз по лестнице, я могу чувствовать его руки на своих руках. На моей щеке. В моих волосах. Я могу чувствовать его пальцы, которые мягко поглаживают мою кожу.

На сцене ниже, на зеленой кровати находятся две женщины. Я слышу шлепки его ладони по заднице одной из них.

«Почему две, — задаюсь я вопросом. — Одной недостаточно?»

Осталось восемь ступенек.

Теперь пять.

Четыре

Три.

Я останавливаюсь в проходе, разглядываю его расцарапанную спину, которая блестит от пота под светом прожектора. Я наблюдаю за его движениями и убеждаюсь, что это он. Мне даже не нужно видеть его руку. Я все еще знаток ритма его движений.

В оцепенении я наблюдаю за ним пару минут, ошеломленная тем, насколько он развращен. Я пытаюсь соотнести этого агрессивного мужчину с мальчиком, который гладил мою руку. С удивлением я понимаю, что мое желание отвернуться вызвано не отвращением. Я просто не могу видеть, как он прикасается к другим женщинам.

Мне следовало прекратить заниматься этим дерьмом еще чертовски давно.

Когда я впервые приехал в Вегас девять лет назад, я не знал ничего, кроме того, кем я был. И это я знал лучше, чем то, что я делал. Я испытывал потребность в том, в чем не нуждался уже долгое время. Доминировать над женщинами… это было как воздух для моих легких.

Сейчас это чертовски скучно.

У меня нет пути обратно; может два или три раза в год, как сегодня, когда появляются новые инвесторы в городе, и мои сабмиссивы Луна Труа и Френчи Киттен, известная порно-звезда и светская львица, которые в паре со мной собирали приличное количество зрителей.

Но вся эта херня только для шоу. Мы не занимаемся сценами доминирования в режиме реального времени в Лесу. Ни тогда, когда большинство из моих сабмиссивов известны в той или иной степени, и тут всегда набивается толпа народу за сценой, которую отделяет лишь тонкая стенка из плексигласа.

Луна и Френчи должны были сразу же замолчать, когда видят, что я держу в руках плетку. Большие анальные пробки, вставленные в их задницы. Плотные манжеты, приготовленные для того, чтобы стянуть их запястья, и распорки, которые я буду использовать, когда две их попки будут хорошо подготовлены и разогреты плеткой для меня.

Они обе без возражений согласились использовать зажимы для сосков, которые мне нравятся: металлические, которые могут причинить настоящую боль, если их оставить немного дольше, чем полагается — хотя, конечно, этого не произойдет.

Ни одна из девушек не возражали против того, чтобы отсосать мне, они делали это с огромным удовольствием, после того как я раздвигаю их красивые ножки и ритмично трахаю их пальцами. Луна бы глубоко взяла меня, заглатывая до самого горла, а Френчи бы посасывала, облизывала мои яйца. Луна будет возбуждена до предела, после того как мой член заполнит ее горло и она раздвинет ножки для жадного язычка Френчи, пока та позволяла бы мне жестко трахать ее задницу. У меня был девятидюймовый член, и она говорила мне, что ей трудно принимать меня, но Френчи любила боль. Все они любили.

Я не буду лгать: мне нравится дарить им боль.

Я сделал свое имя на ненормальных и жадных до славы актрисках и певичках. Многому из этого я обязан своему мускулистому телу и привлекательному лицу, члену размером XL, которым я могу трахать на протяжении бесконечного количества времени. Но и нужно отдать должное искусству организаторов постановок.

Грубые, пошлые слова всегда могли подсказать в микрофон.

Жесткая порка — тоже приветствовалась моими партнершами, несмотря на то, что это смотрелось и воспринималось на слух как спонтанное действие.

То, как я это делал с ними, заполняя их рот, трахая киску и задницу, всегда имело оглушительный успех.

Люди думали обо мне, какой я чертовски всемогущий покоритель всего и вся.

Нерушимый.

Несгибаемый.

Год спустя, когда я покинул Колорадо и добрался на попутках до Вегаса, где и началась моя жалкая жизнь, я выбрал себе имя Эдгар, мои шоу, которые показывади на канале Vixxx, бывало, собирали большее количество зрителей, чем субботние ночные бои по Mirage.

Со всей этой шумихой не составило труда выудить у инвесторов деньги на стройку и отделку клуба. С деньгами у меня было все отлично — я удачлив в заключении сделок. Я так полагаю, поэтому инвесторы были счастливы вкладывать деньги снова и снова, понижая мой уровень заинтересованности в работе, но увеличивая количество наличности у себя в карманах. Сейчас Лес — это то, что он представляет из себя, даже самые скромные из них были бы несказанно счастливы оказаться в числе тех, кому я помогу финансовой помощью с моего главного места работы.

За последние пять лет я открыл четыре фирмы. Вложился на одну шестую в финансирование казино. Построил пять жилых зданий, инвестировал средства в одну планируемую к созданию общественную организацию и купил три шикарных автомобиля. И это только мои инвестиции в материальные активы.

У меня регулярно берет интервью “Nevada Business Times”, иногда со мной консультируются в Голливуде, все так же поступает огромное количество предложений от порно-студий, поступают сдержанные звонки от извращенцев с Уолл-Стрит, которые заинтересованы в «лайф-стайл».

Они все знают меня как Эдгара.

Но они не знают моего имени, данного мне при рождении, Лукас Ленор, так же, как и других имен они не знают тоже.

У меня новая жизнь. Я стал популярным, благодаря моим волевым чертам характера и стойкости, благодаря острому взгляду на подбор сабмиссивов и моему достоинству — работоспособности.

Я остаюсь невероятно твердым на протяжении всего шоу, вне зависимости от длительности представления. Это не виагра. Это просто похоть и переполняющее меня страстное желание.

Никто не разгадает мой секрет.

Поскольку мои личные контракты о неразглашении для сабмиссивов держатся в тайне.

После каждого шоу здесь должна быть кровь.

Моя кровь.

Потому что я не садист — не только.

Внутри я все еще Гензель. А Гензель — мазохист.

Свадьба проходит плохо.

Ладно, ну это не совсем так.

Мне плохо на свадьбе.

На первый взгляд, думаю, я разыграла это хорошо... поначалу. Я провела утро со своими сестрами, которые обе относятся ко мне, как к фарфоровой, после моей странности на шоу прошлой ночью.

После того, как я выяснила наверняка, что это был он, я вновь присоединилась к ним на нашем диване и ничего не делала оставшуюся часть ночи, когда я позволила чувствам всколыхнуться во мне. Я спала в комнате с Лаурой, потому что Тодд прилетел только за несколько часов перед свадьбой. Я знала, что не могла спрятать свое истощение, сверхэмоциональность, так что я рассказала Лауре, что нахождение на шоу, где декорации напомнили мне Дом, вызвало тревогу. На это она обняла меня в ответ.

Я ложилась спать, надеясь, что увижу его во сне, но этого не случилось. Я проснулась, чувствуя боль и разочарование, и так много всего, чего я не могла описать.

Маникюр, педикюр, украшенные фруктами вафли в кровати в комнате Ланы в отеле. Затем ее другие подружки невесты присоединились к нам в люксе для новобрачных на нижнем этаже, и мне удалось держать себя в норме, пока все остальные носились вокруг, готовясь.

За два часа до свадьбы Лана рассказала мне, что Лаура поделилась с ней о моем беспокойстве. Она обняла меня, мы поболтали о том, какая странная эта жизнь, иногда у вас есть выбор, а в другое время — нет.

— Это время, когда у тебя не было выбора, Леа. Ты не могла ничего поделать с тем, что она забрала тебя. Ты не можешь ничего поделать с тем, что ты переживаешь тревогу. Я думаю, что ты и так хорошо с этим справляешься. Ты должна гордиться, как далеко ты продвинулась.

Я кивнула и почти заплакала, но, сдержавшись, сказала Лане, что я тоже горжусь ею.

После этого все стало безумием. Мама и папа, тети и дяди, все охают и ахают над Ланой в ее великолепном наряде. Меня продолжало разрывать от эмоций, но я не могла сказать, была ли это радость за мою сестру или переживание из-за него.

Может быть радость из-за него.

Зачем я даже называю это?

Этому нет имени.

Я держала себя в руках, пока свадьба не началась, мы с Лаурой стояли рядом с Ланой в передней части комнаты. Вот когда картинки воспоминаний начали проноситься в моей голове.

Его рука надо мной.

Его ладонь, поглаживающая мои щеки.

Наши пальцы так крепко сжатые вместе, что все десять наших костяшек побелели.

Гензель сверху меня, его глаза закрыты, мои руки на его груди, когда он вколачивается в меня.

Я хочу держать воспоминание ближе, но я переживаю, что если это будет, я разрыдаюсь прямо перед гостями Ланы.

Они с Роберто произносят клятвы, а мой друг, Ксандер поднимается, чтобы прочитать цитату.

Вот что: мне не нравится Ксандер. Он чванливый, старомодный, коллекционирующий все с символикой «Звездных войн», продавец, использующий слово «понтификат» в своем ежедневном словаре, так что обычно, когда он открывает свой рот, я выключаю свой мозг.

Но у меня есть Гензель, прямо здесь, в задней части моего горла, в подложечной ямке, в моих дрожащих пальцах, таким образом, все что угодно, кем-либо сказанное о любви, не может не сказаться на мне.

Ксандер говорит что-то нелепо простое — цитата из книги. Что-то настолько очевидное, эффектно-показное в этой ситуации, что не должно производить впечатление на меня совсем. Только это производит. Настолько, что когда церемония заканчивается, и мы передвигаемся колонной по небольшому импровизированному проходу прямо к выходу в общую комнату, я проношусь мимо выхода, сталкиваясь с официантом, и бегу весь путь из отеля к дороге, где я отговариваю себя, чтобы спросить направление к «Зачарованного леса».

Цитата Ксандера была Пабло Неруды³. Он сказал: «Я люблю тебя, не зная, каким образом, или когда, или откуда. Я люблю тебя просто, без проблем или гордости». И некоторые другие вещи, которые вы в состоянии представить, что кто-то как Ксандер читает на свадьбе.

Я даже не помню точно, что он сказал, но он упомянул руки. И засыпание. И любить кого-то без расчета и цели.

Это сделало меня горячей. Как будто... болезненно-потной горячей. Как если бы глубоко внизу моего живота было пламя.

Стоя на дороге, я вспоминала, что девушка с шоу рассказывала мне о субботе. Что заявку надо подать до пяти часов. Я проверяю свой телефон и обнаруживаю, что почти девять вечера. Я пропустила сдачу заявки, чтобы быть сабой Гензеля.

У Гензеля есть саба.

Я рыдаю весь путь назад в свою комнату.

Когда я сваливаюсь на кровать, истощенная и уже наполовину спящая, я вижу изображение сиреневых, кожаных роликовых коньков.

Весь этот процесс поиска новой сабы всегда утомителен. Проверка их личных данных, которую делает Рэймонд, чертовски бесполезна. Я не хочу знать, какое у них образование или их интересы. Только вес, рост, телосложение, цвет волос и глаз.

Рэймонд проводит большую часть проверки по своему усмотрению, это одна из его задач, которую может выполнить только он один. Он работает со мной с тех пор, как я вернулся в Вегас, и к настоящему моменту он точно знает, что мне нравится.

Как много саб он нашел мне, задаюсь я вопросом и откланяюсь на спинку своего огромного, кожаного, офисного кресла. Я стучу пальцами по ноутбуку, но сложно посчитать, сколько их было, потому что я не знал их имен.

Если бы существовали роботы, способные удовлетворить мои потребности, я бы с радостью вложил в одного из таких деньги. Я не ищу эмоциональную связь. Я не нуждаюсь и в физической связи, только в той, которая требуется моему члену.

Телефон на моем столе звонит — это мой секретарь, Леда, связывает меня по телефону с главой совета директоров казино. Я соглашаюсь, назначаю дату и время встречи и направляю его обратно к Леде, чтобы она внесла его в график.

Затем я беру стопку карт с угла стола и просматриваю их. Рэймонд знает, какой рост мне нравится, так что все эти девушки будут ростом между пять и одной десятой и пятью с половиной футами. С широкими бедрами и задницей, которая поместилась бы мне в ладони. Светлые — пепельные, медовые и темно-русые волосы. Обычно я придерживаюсь пепельных блондинок, но иногда выбираю другой цвет. Если девушка низкого роста, с подходящей попой, бедрами и средне-западным акцентом будет с темно-русыми волосами, я соглашусь на нее.

Я быстро просматриваю пятнадцать карт, выбираю четыре и вызываю Рэймонда. Сегодня на нем красные подтяжки под сшитым на заказ черным костюмом. Его афро-прическа сегодня выглядит особенно высокой и широкой, и я замечаю, что на нем нен его обычные очки. Они выглядят... слишком толстыми. Я предполагаю, что в пятьдесят три, Рэй решил податься в хипстеры.

Я протягиваю руку через стол и вручаю ему четыре отобранные карточки.

— Вот этих пригласи.

Он смотрит на карточки и задумчиво кивает:

— Надо устроить все сегодня.

— Да?

Он вновь кивает:

— Завтра вы улетаете в Бостон. Собирается совет директоров «Дома для героев»?

— Тогда посмотри, кто сможет появиться здесь через час или два. Можешь позвонить еще кому-то из них, если хочешь. В этот раз придерживайся цвета волос светлый блонд. Все они нужного телосложения. Я встречу вас в люксе через два часа ровно. Разведи их по разным местам, переодень, и, естественно, надень на них маски. Расскажи мне про шоу в девять тридцать с Джонсон и Фриман?

Я слушаю, как Рэймонд объясняет, что Лаура Фриман, одна из наших актрис, на девятой недели беременности, и не чувствует себя комфортно с той частью шоу, которая включает порку. Что-то о том, что можно получить инфекцию.

— Дай ей отпуск.

— Отпуск? — он моргает.

Я барабаню пальцами по коленке и вздыхаю:

— Декретный отпуск, Рэймонд?

— Но, сэр... у нее еще нет ребенка.

— И что? Я не хочу, чтобы в моем «Доме» трахались беременные женщины, — от гнева моя шея горит. — Как часто подобное происходит, Рэймонд?

— Возможно... где-то раз год.

— Что ты обычно делаешь с ними? — спрашиваю я.

Я впиваюсь взглядом в него, не желая отвечать, потому что мой член слишком твердый, мой номер люкс пустой, а спина болит.

— Ну... сэр, мы увольняем их. Беременность и такая карьера несовместимы. Помните? Вы сами прописали это в стандартный контракт несколько лет назад.

Я машу рукой:

— Измени это.

— Вы сказали беременная женщина...

— Измени, — рычу я.

— Да, сэр.

Я медленно выдыхаю, встаю, и машу рукой по направлению к двери.

— Уладь все. У меня телефонный разговор в пять с парнем по поводу водки. А после, что-то там еще есть. Увидимся в люксе. Подготовь их для меня.

Рэймонд кивает и покидает мой кабинет. Я провожу следующие полчаса часа, разговаривая с нашим крупнейшим поставщиком водки.

После этого я открываю новый браузер, включаю шифровщик IP-адреса и нарушаю одно из моих личных правил.

Я вбиваю в гугл Леа МакКензи, Пичтри Сити, Дизайн интерьера.

В комнате есть кровать небольших размеров, маленький шкаф, набитый однотипной одеждой коричневого цвета, на столе лежат бумага, фломастеры и краски, и даже есть парочка книг. Я так думаю, все это часть ее игры.

В нижней части двери небольшое квадратное отверстие размером со школьный учебник, через которое она подает мне еду в пластиковой тарелке раз в день. Еда, наверное, сносная, а может и вкусная. Я не знаю. Я толком ее не ем. Когда я заканчиваю, я швыряю тарелку через это окошко за дверь. Иногда я могу слышать, как тарелки других пленников гремят, ударяясь о пол в деревянном коридоре. Время от времени я слышу истеричные крики, иногда слабые приглушенные рыдания, а из комнаты слева от меня — периодически пилящие звуки.

Сейчас уже тринадцать дней с тех пор, как я тут нахожусь. Тринадцать дней я не разговаривала ни с кем. Шесть дней спустя мать заглянула в маленькое окошечко внизу двери и спросила меня, насколько мне нравится в «лесу». Три дня спустя после ее вопросов, она просунула через это отверстие наклейки с диснеевскими героями. Я думала, что я закончила плакать, что я выплакала все слезы, но сегодня я прорыдала весь день.

Я лежу на кровати, уставившись на гладкий, безупречно белый потолок, вздрагивая, пока успокаиваюсь от недавних рыданий, когда тихий щелчок заставляет меня повернуться меня на живот и посмотреть на стену позади меня.

Я в полном недоумении смотрю на маленькое отверстие в нижней части стены. Оно округлое, с маленькими выступами по окружности, по размеру не больше, чем компакт-диск. На полу чуть поодаль лежат маленькие кусочки гипсокартона.

Я лежу в течение некоторого времени, просто гипнотизируя стену и пытаясь понять, что, черт возьми, это за игра.

Затем я медленно приближаюсь к стене.

Я становлюсь на четвереньки на зеленый ковер и мысленно подбадриваю себя, чтобы найти достаточно мужества и посмотреть туда.

Я вижу карий глаз и темную бровь. Внезапно он исчезает, я не вижу его, но через мгновение он появляется, располагаясь немного дальше от отверстия в стене.

— Гретель?

Когда его голос звучит, я чувствую его отголоски глубоко в моем животе. Его тембр голоса низкий и… приятный.

Мы смотрим друг на друга, наши глаза впиваются друг в друга, и я чувствую себя теплее. Несмотря на то, что я могу видеть лишь небольшую часть его лица, я могу заметить, что я ему симпатична.

— Гретель, — его голос звучит мягко. — Так она называет тебя?

Я слабо киваю. Слезы начинают литься из глаз; горячие слезинки скатываются по моему носу и беззвучно падают на ковер.

— Ты плачешь, — говорит он, больше утверждая, чем спрашивая. — Что произошло?

Я громко всхлипываю:

— Ты Гензель?

— Да.

Я растерянно киваю и начинаю плакать с новой силой от разочарования. Я надеялась, он здесь, чтобы спасти меня.

— Что не так, ответь? — продолжать он настаивать на своем вопросе. Его голос полон нежности, его звук подталкивает меня к тому, чтобы я закрыла лицо руками и начала рыдать.

— Я скучаю по своим сестрам… и моим маме и папе!

Он слабо кивает, я смотрю на его лицо немного со стороны, он, как будто полулежит на полу, так же, как и я.

— Мне очень жаль.

Я замолкаю на мгновение и пытаюсь понять, насколько искренне звучит его голос.

— Гензель и Гретель, — бормочу я себе под нос, какая ирония. Я вытираю заплаканные глаза. — Как давно ты тут находишься?

Я смотрю пристально в его карие глаза, замечая в них крапинки песочного цвета, он медленно отодвигается от стены, поэтому я могу лучше разглядеть его лицо. Он привлекательный, и его волосы цвета темной ночи обрамляют лицо. Симпатичнее, чем любой парень в моей школе. Я вижу, как его пухлые губы вытягиваются в прямую линию, он становится серьезен.

— Давно, — говорит он, отводя свои глаза на мгновение в сторону.

— Давно — годы, или ты имеешь в виду давно — месяцы? — я еле слышно проговариваю слова.

— Годы. Похоже на то.

Мое сердце глухо пропускает несколько ударов, и я смотрю в его лицо в попытке понять, говорит ли он это серьезно.

— Ты серьезно?

Он крепко сжимает губы, и на левой щеке около его красивых губ проступает ямочка.

— К сожалению, да.

Я начинаю опять плакать, уронив голову в отчаянии к себе на руки. Минутой позже, я почти отпрыгиваю, когда чувствую что-то теплое на моем плече.

Это его рука.

Просунув свою руку сквозь отверстие в стене, он легонько поглаживает мою руку. Я смотрю на его пальцы, когда он произносит успокаивающим голосом.

— Прости. Я не хотел тебя расстраивать. Тишина окружает нас, пока я рассматриваю его мускулистую сильную руку; его большую, нежную руку.

— Я могу слышать тебя, — говорит он мягко, — через стены. Я продалбливал в стене это отверстие с того момента, как ты оказалась здесь.

— Уже тринадцать дней, — отвечаю я.

— Правда?

Я шумно вздыхаю и киваю, затем вспоминаю, что он меня не может видеть.

— Да.

Он частично сжимает свою руку в кулак, костяшками пальцев упираясь мне в руку.

— Как ты тут держишься? Ты напугана? Чувствуешь себя хорошо?

— Я скучаю по своим сестренкам, — говорю я, задыхаясь на каждом слове. — Мы тройняшки.

Его пальцы опять начинают поглаживать ласково мою руку, и я забываю, как дышать, настолько это прекрасно.

— Это должно быть потрясающе!

— Было, — мой голос срывается, — но сейчас их больше нет со мной! Я пропала! Они, скорее всего, думают, что я мертва.

На какое-то мгновение он прекращает свои ласковые поглаживания, затем продолжает, но более нежно, чем до этого.

— Мне действительно жаль. Это звучит… ужасно.

— Что насчет твоей семьи? — бормочу я.

— У меня нет семьи.

— О! Прости.

— Не извиняйся, в этом нет твоей вины, — отрывисто произносит он.

Его пальцы все еще поглаживают мою руку, поэтому я понимаю, что наш диалог на этом неловком моменте не заканчивается. Мое горло жжет от боли, и из-за тех разговоров, что я веду, меня это раздражает. Я расстроена тем, насколько я была одинока, поэтому я продолжаю разговор. Я решаю попытаться задать ему вопрос, хотя я немного нервничаю: если я спрошу что-то не то, то он может прекратить прикасаться ко мне.

— Как ты сюда попал? — наконец мне удается выдавить из себя вопрос.

На короткий момент он прекращает свои поглаживания; затем продолжает снова неторопливо касаться моей руки, говоря своим глубоким голосом:

— Мать забрала меня из семьи, которой я стал больше не нужен.

Я задумываюсь, почему он стал им больше не нужен. Это печально.

— Сколько тебе лет? — интересуюсь я.

— Мне сейчас шестнадцать или семнадцать, я так полагаю, — говорит он с грустью в голосе.

Он даже не знает, сколько ему лет? Я глубоко вдыхаю и пытаюсь представить, какой сценарий был разработан для похищения этого парня. Я опускаю глаза, посмотреть на его нежные пальцы. Может, я смогу спросить это.

— Как она это сделала? Как мать... похитила тебя?

Он проводит легко большим пальцем по внутренней стороне руки, его движения нежные, неспешные, осторожные. Я понимаю, что он размышляет. Наконец, он отвечает:

— Помогла другая семья.

— Что они сделали?! — я убираю руку из-под его ласкающих мою кожу пальцев, пытаюсь обхватить его пальцы и прижать к себе, сдержать рыдания, рвущиеся из моего горла. — Это просто... так трудно поверить, что такие вещи происходят, понимаешь, что я хочу сказать? Как они… как они помогли ей? — осмеливаюсь я спросить.

Он поворачивает свою руку вверх запястьем, и я могу видеть толстый шрам, который проходит по всей длине его запястья. О, нет! Мой живот скручивает от резкой боли, и я не могу произнести ни слова.

— Когда это произошло? — тишина возводит стены вокруг нас, и я спешу разрушить их. — Мне очень жаль. Это должно быть… ужасно.

— Это не твоя вина, — говорит он спустя некоторое время. Его рука опять сжимается в кулак, опираясь на ковер, чуть поодаль от моих рук. Он начинает поднимать ее и пытается вытащить, но я пальцами касаюсь костяшек на его руке. Я не хочу, чтобы он уходил. Это впервые за все время, что я нахожусь тут, когда я чувствую себя... лучше.

— Что произошло? — шепчу я. — С… твоей рукой? — я обычно не задаю такого рода вопросы, но при этих обстоятельствах этот вопрос просто срывается с моего языка.

Его ответ прост, и он добавляет тихим голосом:

— Я устал.

Мои пальцы держат его руку открытой. Они дрожат, пока я удерживаю его руку.

— Это выглядит болезненно, — шепчу на выдохе я.

— Я не чувствую этого.

— Как ты проделал это отверстие в стене? — спрашиваю я. Я продолжаю держать его руку в своей руке, так что он не может двигать ею. Я так хочу нежно погладить подушечками пальцев его шрам, показать ему, что он не одинок, но, думаю, он точно отдернет свою руку, если я так сделаю, поэтому мне приходится сдерживать себя.

— Ты переживаешь о моих порезах? — спрашивает он, грубо смеясь.

— Я думаю, да, — я слабо улыбаюсь. — Умно, да? Если я собираюсь быть твоей сестрой, то мне нужно заботиться о тебе.

— Я в порядке, Гретель.

— Меня зовут Леа, не Гретель.

— Леа, — говорит он медленно, будто пробует мое имя на вкус. — Очень красивое имя.

— Спасибо.

— Ну что ж, Леа. У меня в комнате много вещей. Если тебе что-то понадобится, просто дай мне знать. Может и найдется то, что тебе надо.

Мои пальцы крепче сжимают его руку, потому что я так боюсь, что он сейчас уйдет. Я не вынесу больше одиночества.

— Пожалуйста, не уходи! Я... мне так одиноко здесь! На протяжении каждого следующего дня я все время одна. Я больше так не смогу! — из меня вырываются сдавленные рыдания.

Его гладкие, сильные пальцы переплетаются с моими. Он большим пальцем поглаживает верхнюю сторону руки, равномерно и нежно.

— С тобой все будет хорошо, — четко произносит он. Он переворачивает мою руку ладонью вверх и проходится пальцем по ней, обводя мои линии. — Ты сильная. Ты знаешь, я могу читать по ладони. Ты проживешь долгую жизнь, и она будет по большому счету счастливой. Ты не задержишься здесь надолго.

— Не задержусь? — и мой шепот полон надежды.

— Нет, — его рука накрывает мою и крепко сжимает. — Леа, хочешь послушать одну занимательную историю?

— Да.

— Позволь рассказать тебе о принцессе, которая была известна своей справедливостью.

Я знаю, что это большой риск, но в понедельник утром, когда моя семья уезжает из Вегаса, я беру такси до «Леса» и говорю мужчине за стойкой регистрации, что я здесь для того, чтобы пробоваться на роль сабы.

Я не уверена, что я буду делать, если я делаю это слишком поздно.

Больше, чем что-либо, я хочу увидеть Гензеля и поговорить с ним, но я не уверена, что в этом есть смысл. Если он в БДСМ-отношениях с кем-то другим...

Я закусываю губу, когда мужчина за стойкой делает звонок.

Я просто не уверена, что я хотела бы сказать ему. Если бы я могла поговорить с ним, не теряя контроль.

Мужчина за стойкой вешает трубку, и, прежде чем он успевает открыть рот, чтобы сказать мне, что он выяснил, распахиваются двойные двери, через которые мы с сестрами входили той ночью, и появляется мужчина с красными подтяжками и именным бейджем, на котором написано Рэймонд. Он сжимает в руках планшет с зажимом для бумаги, как та девушка, что наблюдала за пробами чирлидинга в моей школе.

Его глаза пробегают по мне с ног до головы, очевидно оценивая, и я начинаю потеть в своих черных джинсах и простой белой футболке.

— Как тебя зовут, дорогая?

— Лорен, — лгу я. Я не уверена почему, я просто не могу быть Леа, не в эту секунду.

Он дергает головой в сторону фойе позади него и говорит:

— Пойдем со мной, Лорен.

Чувство радости охватывает меня. Я почти не могу заставить свои ноги двигаться достаточно быстро, чтобы следовать за ним.

Он придерживает дверь для меня, и, когда я вхожу в огромную комнату, я стараюсь не смотреть вокруг. Он указывает на кожаное кресло.

— Присядь здесь.

Он смотрит вниз на его планшет, затем вверх в мои глаза.

— Голубые или серые глаза? — смотрит, прищуриваясь, он.

— Голубые, — полушепотом говорю я.

Он кивает один раз и что-то быстро пишет.

— Сколько тебе лет, Лорен?

— Двадцать пять, — это правда, мне двадцать пять.

Он снова качает головой, затем смотрит вниз на свои часы.

— Пойдем со мной. Посмотрим, сможем ли мы с тобой сотрудничать.

Я следую за ним через фойе, все еще стараясь игнорировать каменные стены и маленькие балкончики, что так сильно напоминают мне о той ночи, когда Мать вела меня в мою комнату. Он проводит меня по освещенному факелами холлу мимо копии статуи Давида, и мимо двери, в которую мы вошли в пятницу, чтобы попасть на шоу. Через еще примерно двадцать шагов он останавливается у неприметной маленькой двери с надписью «посторонним вход воспрещен».

Здесь темно-серый пол, что-то похожее на бетон или камень, и серо-коричневые стены, на которых каждые пять или шесть шагов расположены маленькие светильники. В середине коридора лежит настоящий ворсистый бежевый ковер.

Со мной следующей за ним по пятам, мужчина делает три больших шага и толкает, чтобы открыть деревянную дверь в небольшой кабинет с красивым деревянным столом и встроенными полками.

— Если ты хочешь пройти пробы на роль сабы, ты должна подписать соглашение о неразглашении. Ты знаешь что это? — спрашивает он.

— Да, — сглатываю я, когда он протягивает стопку бумаги и ручку.

Мои глаза просматривают их, но я не могу прочесть любое из этих слов. Я облизываю губы и оглядываюсь на него.

— Это для... Эдгара? Потому что я думала...

— Это ни для кого. Нет, пока ты не подпишешь их, детка.

Я жую свою губу и медленно киваю.

— Тщательно изучи их, подпиши их, если тебя устроит. Тогда мы поговорим о большем.

Моя рука так сильно трясется, что я едва могу написать свое имя. Я благодарна, что Рэймонд отходит к одной из полок и начинает листать книгу. Я беспокоюсь, что, если он увидит мои руки, он может вообще не позволить мне пробоваться.

Я сумасшедшая.

Может, у него есть глаза на затылке, потому что в момент, когда я подписываю последний бланк, он разворачивается и улыбается мне. Улыбка выглядит на удивление искренне.

— Закончила? Есть какие-нибудь вопросы?

Я вздыхаю.

— Вопросы? — весело говорит он.

Еще один глубокий вдох.

— Эдгар? — слабо спрашиваю я.

Он обходит стол, кладет руки на затылок и начинает говорить почти так же быстро, как и аукционист:

— Да, мэм, этот абсолютно конфиденциальный кастинг, в самом деле, для Эдгара. Вы подвергнетесь испытанию, чтобы обслужить его, как его личный сексуальный сабмиссив, действующий в любой обстановке, какую он выберет для вас. Отдавая ему все права, весь контроль каждого аспекта вашей личности, чтобы быть вовлеченной в традиционные и нетрадиционные доминантские отношения. Они продолжаются, пока мистер Эдгар не скажет, что они закончены, когда он скажет, то все кончено. Никаких дискуссий или сомнений. Это прописано в контракте дорогая, но это нужно обязательно пояснить вам. Помогает людям запомнить, понимаешь, что я имею в виду?

Я медленно киваю.

— Очень хорошо. Ты все время будешь в маске, ты будешь говорить шепотом или почти шепотом. Ты будешь держать свое тело в форме с сегодняшнего момента: никаких прибавлений или потерь веса, никаких грудных имплантатов, лицевых или других косметических операций. Ты сможешь сделать это?

Я снова киваю. Моя рука тянется к моему горлу. Что-то стягивает внутри, я удивлена, что вообще могу дышать.

— Если ты решишь нарушить соглашение о неразглашении, ты столкнешься с адвокатами. С множеством адвокатов. Они не будут деликатными. Ты понимаешь?

Еще один кивок.

Я бы никогда не сказала ни слова о Гензеле. Или Эдгаре, как он сейчас себя называет.

Я чувствую тошноту, когда он подает мне знак рукой по направлению к двери, и я следую за ним по коридору, коротким путем, к двери с кнопочной панелью и устройством для скольжения карты. Он скользит картой, и цвет индикатора рядом с устройством сменяется с красного на зеленый.

Когда он толкает дверь, чтобы открыть, я думаю о побеге.

Я так сильно нервничаю.

Я так сильно напугана.

Этот мужчина не мой Гензель.

Мой Гензель ушел.

В моей груди поселяется чувство тяжести, я едва могу заставить свою диафрагму подниматься.

Мои глаза болят от сдерживаемых слез.

— Ты идешь?

— Да, — хриплю я.

Мы входим в кухню, и мои глаза впитывают детали. Гранитная столешница; нержавеющая сталь; выглядящий как из настоящей древесины пол. Кухня переходит в роскошную гостиную, покрытую восточным ковром высшего класса и мебелью из дерева, кожи и шерсти, снабженную огромным телевизором с плоским экраном, несколькими полотнами с изображением разноцветных квадратов и некоторыми скульптурами. Я замечаю статую птицы в углу и вспоминаю что-то, что Гензель говорил давно о картинах леса на стенах в наших комнатах, на которых не было никаких птиц.

Это ошибка.

Я расстрою его.

Он расстроит меня.

Почему я думала, что это хорошая идея?

Прежде чем я отказываюсь, Рэймонд протягивает мне черную бархатную сумку и указывает на дверь с другой стороны дивана.

— Это ванная комната. Иди и переоденься. Маска имеет важное значение, как мы и говорили об этом.

Я медленно киваю. Не уверенная, могу ли я сделать это. Но я беру сумку и иду в ванную.

Я открываю ее медленно, потому что мои руки все еще дрожат. Потому что я боюсь того, что внутри.

Я вытягиваю руку в сумку и ощущаю... это должно быть шелк.

Я раздвигаю пальцы, собираю всю ткань и вытаскиваю ее, как будто она гадюка. Я кладу ее на серую и золотистую столешницу, тоже гранитную, как я думаю. Когда я вижу это, каждая клеточка внутри меня замирает.

Тедди королевского синего цвета… оно превосходно. Его качество очевидно в крое корсажа и расклешенной юбочки. Она украшена кружевом и несколькими крошечными хрустальными бисеринками, что сверкают в свете от лампы, расположенной над огромным обрамленным ониксом зеркалом передо мной.

Там же пара высоких чулок, плотно облегающих ноги, плюс подвязки. Или это называется как-то по-другому? Они крепятся к... этой вещице. Основная часть теди из ткани и от этого оно похоже на купальник. Но низ подобен двойным стрингам...

Нет — трусики с прорезью.

Ох.

Вау.

Мое лицо покрывается румянцем.

Я держу часть наряда, где трусики, когда картинка из нашего совместного прошлого резко возникает в моей голове. Мои руки: пальцы широко распростерты, обхватывая его бедра. Кончики пальцев прижимаются к мышцам его твердого как скала брюшного пресса. Моя голова немного наклонена набок, так что я могу видеть его лицо. Его пухлые губы слегка приоткрыты. Его подбородок приподнят, как будто он на грани того, чтобы запрокинуть голову. А его глаза. Вместо того чтобы быть закрытыми, от ощущений, пока он лишает меня девственности, его глаза на моем лице. Осторожно, нежно, ласково на моем лице.

Я точно знаю, в какой момент это было, когда я вижу картинку в своей голове.

Это был Гензель, когда он толкался внутри меня.

Потому что в момент после этого он закрыл глаза. Он запрокинул голову и застонал, когда глубже погружался в меня.

Я слегка стискиваю зубы из-за этого воспоминания и думаю о нем теперешнем. Мужчине, которого я видела на сцене. За стеклом.

Он был больше. Гораздо больше. НЕ мужчина — мальчик. В ночь, когда я, наконец, увидела его лицом к лицу, он был хорошо сложен, крупный и ширококостный. Но он был моложе. На десять лет. Тогда ему было семнадцать. Сейчас ему двадцать семь.

Я подбираю наряд и прижимаю его к груди.

Мне интересно, чего бы он хотел. Что ему нравится. Нынешнему Гензелю.

Когда я переодеваюсь в ярко-синий наряд, я задаюсь вопросом. Если бы я должна была закончить эту хитрость прямо сейчас и сказать Рэймонду, кто я на самом деле, и, если бы Эдгар увидел меня. Я не могу представить, что он скажет «нет».

Если только он не был бы смущен.

Я думаю, что он, скорее всего, будет.

Парень, которого я знала, был добрый. Он был неугомонным, всегда пытался использовать обстановку своей комнаты, чтобы заниматься спортом, всегда спрашивал о моих любимых книгах, чтобы читать и перечитывать их... Постоянно в движении. Да, он был таким тоже. Но также он был добрым.

Я знаю, что жизнь до того, как я встретила его, оставила на нем отпечаток, но я никогда не догадывалась, насколько сильно. Тогда он еще не был таким.

Как бы он себя чувствовал, если бы знал, что я здесь, близко к нему, даже если он не в курсе, что я была в Вегасе?

Может он не захочет увидеть меня.

Я предполагаю, что, по крайней мере, он может не захотеть, чтобы я знала о его жизни как доминанта.

Возможно, это неправда. Может быть, я буду осуждать.

Мысль еще хуже осеняет меня: что если я приближусь к нему, как я, но по какой-то причине он будет отрицать Гензеля совсем.

Это не так, если бы я знала его настоящее имя. Я не могу доказать, что он Гензель. И девушка, которую я встретила в дамской комнате, сказала, что с ним трудно встретиться лицом к лицу, так что теоретически он может просто сказать Рэймонду, чтобы тот прогнал меня.

От мысль потерять его — единственный шанс, который, я знаю, у меня есть, чтобы увидеть его – меня начинает мутить.

Я натягиваю тедди. Когда я бросаю быстрый взгляд на себя в зеркале, мой рот немного приоткрывается.

Оно обтягивает меня как надо, из-за чего моя грудь размера С выглядит большой, как размера D. Наряд немного сужается в высокой талии, так что зад кажется даже больше, но это сексуально. Как будто было сделано для меня. По рукам проносится дрожь, потому что цвет моих голубых глаз выглядит насыщеннее, а мои светлые волосы — ярче. Мой любимый цвет синий. Мой Гензель знал это.

Я улыбаюсь в зеркало, но улыбка неуверенная. После этого я зажимаю зубами губу и надеваю остальную часть наряда.

Затем маска.

Ярко-синяя маска выглядит почти волшебной. Она не пластиковая, тканевая или из другого материала, который я могу назвать. Текстура почти как у шелка. Она обхватывает мое лицо двумя тонкими ремешками, что не стягивают мои волосы совсем, а впереди она выглядит как немного большая версия традиционной маски для маскарада. Она покрывает мой лоб и щеки, с двумя дырочками для глаз, но вместо того, чтобы заканчиваться на моих щеках, как маскарадная маска, она опускается ниже, так что она почти достигает моего подбородка у каждой стороны моего рта.

Я улыбаюсь, и, тем не менее, она существенно не сдвигается.

Я тру руками заднюю часть моей головы, но она держится крепко.

Я прикасаюсь к нескольким крошечным бусинкам на висках и лбу. Я чувствую себя нелепо, надевая ее, но и своего рода красивой и эффектной.

«Ты можешь сделать это, Леа? Да или нет?»

Несколько секунд спустя, раздается стук в дверь.

— Подождите минуту!

Я мажу губы блеском — арбузным, все еще моим любимым — и выхожу со своей одеждой в маленькой сумке, ощущения примерно такие же неловкие, как когда я совершала свой последний гинекологический осмотр.

— Видишь эту дверь?— спрашивает Рэймонд, указывая на блестящую деревянную дверь рядом с территорией кухни. — Постучи три раза и подожди, пока он позволит тебе войти. Я уйду на некоторое время, но не беспокойся. Мистер Эдгар — джентльмен, за исключением, если ты не хочешь, чтобы он им не был, — подмигивает он, а я стою в гостиной, когда он выходит за дверь.

Когда она закрывается за ним, мгновение я стою дрожа.

Я могу постучаться в дверь и снять маску. Я могу посмотреть в лицо Гензелю, как Леа. Но по правде... мне страшно. Я полагаю это то, что мотивирует меня больше всего. Страх того, что он скажет, если я подкрадусь к нему так. Что, если он не захочет видеть меня? Я не смогу справиться с отказом. Не от Гензеля. Я безрезультатно искала его годами, а сейчас он прямо здесь. Я подхожу к двери. Он прямо по другу сторону двери, и все, что я должна сделать, чтобы встретиться с ним лицом к лицу — постучаться и войти, одетой в этот наряд и с маской. Все, что я должна делать, чтобы видеть его регулярно — заставить его балдеть в постели.

По правде, я ограничена в опыте, но могу сделать это. Я читала кое-какие любовные романы, и, кроме того, моим партнером будет Гензель. Если кто-нибудь может заставить меня чувствовать — это он.

Я стучу, прежде чем у меня появляется возможность сказать себе уйти, и начать дрожать, когда я стою у его двери. На секунду затаив дыхание, я слышу, как его низкий голос говорит:

— Входите.

Я едва могу идти, не упав, когда вхожу в комнату с огромной двуспальной кроватью, покрытой темно-красным шелком. Он опирается на гору подушек, на нем нет ничего из одежды.

От его вида мое тело слабеет, как это было однажды в течение панической атаки, когда я задыхалась.

Абсолютное потрясение.

Он... такой прекрасный.

Несмотря на великолепие его изумительного тела, мои глаза устремляются к его лицу: часть его, которую я знаю лучше. Около небольшой дыры в стене, которая разделяла нас, я проводила часы, черт, дни, недели подряд, глядя на его щеки, глаза, рот, нос, волосы. Я почти удивлена, обнаружив, что они почти такие же. Его волосы все еще темные, кофейно-коричневые, густые и слегка волнистые. Его кожа не потеряла постоянный загар, который у него всегда был, даже после многих месяцев взаперти. Его скулы — высокие и хорошо высеченные, его губы идеально привлекательные. Я не могу увидеть цвет его глаз в тускло освещенной лампой комнате, но их форма точно такая же. Его нос тоже. Он прямой и благородного вида. Вместе, все черты лица образуют красивого мужчину. Но в отличие от молодого парня, которого я знала, чьи губы были обычно немного изогнуты в улыбку, и в чьих уголках глаз были маленькие морщинки, лицо этого мужчины было суровым... и почти жестким.

Один взгляд на него и я начинаю задыхаться, я говорю серьезно, теряя контроль.

Я инстинктивно обнимаю себя руками, когда комната вокруг меня начинает кружиться.

— У тебя есть проблемы с тревожностью? — равнодушно спрашивает он.

В моих глазах появляются слезы. О, Гензель! Так или иначе, я качаю головой.

— Ты уверена? — спрашивает он.

Я киваю.

— Почему ты пришла сюда? — он немного раздвигает свои длинные, сильные ноги и обхватывает большой, хорошо знакомой рукой свой твердый ствол.

Мой голос дрожит, когда я начинаю говорить, и затем я помню, я думаю, я сказала шепотом:

— Я хотела... получить шанс стать... — глубокий вдох, — вашим сабмиссивом.

Его глаза немного сужаются, и мне поначалу интересно, узнает ли он мой голос. Он знает его лучше большинства, так долго находясь во взаимодействии со мной и не имея возможности видеть мое лицо.

— Ты обученная сабмиссив? — спрашивает он, немного приподнимаясь.

Черт, эта грудь...

Я облизываю губы.

— Я-я не уверена. Я полагаю... хорошо, нет. У меня нет сертификата или чего-либо подобного.

Я замираю, мое сердце колотится, ожидая, что он узнает меня. Закричит на меня. Встанет с кровати и побежит ко мне.

Как он мог не узнать меня, даже в этой маске?

Он немного откидывается на подушки, и я замечаю, что он на самом деле не голый. На нем надет синий шелковый халат, соответствующий моей одежде.

— Подойди сюда, — говорит он мне, когда перемещается и садится так, что его мускулистые ноги свисают с кровати.

Мои ноги ощущаются онемевшими и глупыми, как будто я слишком много выпила, но каким-то образом мне удается подойти к нему. Я становлюсь перед ним с немного приподнятым подбородком, еще сильнее дрожа, потому что я знаю, просто знаю, что сейчас, когда мы так близко, он узнает мой запах. Импульсы моего мозга. Мое дыхание.

Мои руки зависают в воздухе, изнывая, чтобы прикоснуться к его колену. Оно безупречно мускулистое. Толстое и мощное. Но больше всего, это он.

Он смотрит на меня сверху вниз, бесстрастно оценивая, и слезы начинают наполнять мои глаза. Мои легкие забывают дышать.

Вспышка памяти: темная волна, ниспадающая на карий глаз, что обрамлен гипсокартоном. Это кажется нереальным, когда его рука поднимается к моему подбородку, поглаживая, пока мелкая дрожь не проносится через все мое тело. Я начинаю задыхаться и облизываю губы. Мои губы! Ты знаешь меня, Гензель!

— Посмотри на меня, — спокойно приказывает он.

Его палец прижимается к нижней части моего подбородка, наклоняя мое лицо, так что наши глаза встречаются.

Я начинаю дрожать сильнее.

Я сжимаю губы вместе, потому что не уверена, что могу сдержаться и не прошептать его имя.

Как много раз я смотрела в эти глаза? Я так хорошо знаю желтые крапинки в его карих ирисах, что смотреть в них — это как возвращаться домой.

Как долго я ждала, чтобы снова его увидеть?

Как сильно я этого хотела?

Мой рот открывается сам собой. На языке крутятся слова. Они отчаянно хотят вырваться, так же, как мои слабые руки отчаянно хотят подняться и коснуться твердости его груди. Темноты его волос.

Он опускает мой подбородок и слегка хмурится.

С моих губ срывается одно слово:

— Пожалуйста...

Прекратив сглатывать, она освобождает меня из своего рта и прижимает свою ладонь к моей груди. Я так удивлен, что позволяю ей уложить себя на спину. Возможно, это не только от удивления. Это еще больше мне напоминает Леа.

Прежде чем я успеваю открыть рот и отругать ее, она ложится рядом со мной и переплетает свои пальцы с моими.

О, черт.

Я втягиваю в себя воздух, но он не заполняет мои легкие так, как должен.

Мой взгляд скользит от ее светлых волос до ее шикарной, округлой попки. Я приоткрываю рот и практически спрашиваю ее имя.

Леа. Пожалуйста, будь Леа.

Я стискиваю челюсть и задаюсь вопросом, а не потерял ли я окончательно свой разум.

Ее рука нежно держит мою, и у меня появляется смехотворное желание снять свою перчатку. Я не сделаю этого, конечно, потому что она скрывает мой шрам, но я понимаю, что хочу этого. Я хочу почувствовать голые пальцы этой девушки на своих.

— Тебе обязательно нужна боль, — шепчет она, поглаживая мое запястье чуть повыше перчатки. Ее глаза находят мои, и они такие же голубые как у Леа. — Если я хочу почувствовать тебя внутри себя... — произносит она на выдохе, — я должна буду причинять тебе боль, чтобы ты получил удовольствие? И если так, — добавляет она, поворачиваясь, чтобы встретиться со мной взглядом, — то, что мне нужно делать?

Я пододвигаюсь на свою сторону, по-прежнему удерживая ее руку в своей по какой-то идиотской причине, и приподнимаю голову на второй руке, чтобы видеть ее. Я пытаюсь прочесть ее. Какое-то мгновенье я рассматриваю ее, пытаясь определить, какую игру она ведет. Действительно ли она настолько невежественна, что приходя ко мне, она не повинуется? Я не уверен, почему до сих пор не отправил ее обратно. Она, определенно, не сможет быть сабмиссивом.

— Есть много способов, которыми ты можешь причинить мне боль, — наконец, отвечаю я. Я сошел с ума. Разговариваю с сабой! Во что я превращаюсь?

— Поцарапать твою спину ногтями? — шепчет она.

Я стараюсь повернуться так, чтобы она не видела мою спину, так что она еще не понимает, что, в действительности, предлагает.

Используя руку в перчатке, я беру ее руку и кладу на свое предплечье, проверяя остроту ее ноготков.

— Похоже, они не достаточно острые.

Она приоткрывает ротик.

— Насколько ты большой? — она сжимает вместе губки, и даже через маску я вижу, что она немного смущается. — Насколько... мм, длинный?

Я слегка ухмыляюсь:

— Двадцать четыре сантиметра.

Ее губы складываются в маленькое «о», а ее взгляд скользит к моему члену, который уже стоит по стойке смирно для нее.

— У тебя когда-нибудь был секс с... миниатюрными девушками? — шепчет она.

Она не должна задавать мне вопросов вообще, особенно вот таких, но по каким-то гребаным причинам я решаю все-таки ответить ей:

— Иногда я не могу проникнуть внутрь. Зависит от того, насколько миниатюрная девушка.

Ее губы изгибаются в улыбке, и она резко садится:

— У меня есть идея. Думаю, мы должны попробовать это.

Она хватает меня за руку и направляет ее между своими ногами.

Я хочу ее трахнуть.

Прямо сейчас.

Мне нужно трахать ее — я очень сильно в этом нуждаюсь. Потому что, я знаю, боль с ней будет чувствоваться острее.

Потому что она выглядит, двигается, говорит и даже дышит, как Леа. Потому что если я ее трахну, я пойму — она не моя девочка, и это ужасная жажда по отношению к ней рассеется.

— Подумай об этом. Подумай хорошо, — говорю я, проводя членом вверх вниз по ее киске. — Ты должна быть уверена в том, что хочешь этого по-моему. Начав, я не думаю, что смогу остановиться.