Повесть.

Перевод с алтайского А. Кузнецова

Думал ли когда-нибудь Кепеш, что он, о котором люди и слов-то других не находят, кроме как «никчемный Кепеш», или «ломаного гроша за него не дашь», очутится в этой просторной, как поляна, восьмистворчатой юрте. Что нога его переступит этот священный порог, и он в своих протертых до дыр овчинных штанах усядется прямо на белую кошму, а перед ним поставят блюдо, полное мяса, и два сияющих самовара — один с хмельной аракой, другой с крепко заваренным настоящим индийским чаем. Снилось ли когда-нибудь Кепешу, что хозяин юрты, прозванный Большим человеком, будет сам потчевать его от вечерней зари до полуночи и вести с ним степенную мужскую беседу?

Эй! Уснула… — проворчал Йугуш в сторону жены, сидевшей на своей половине у очага и не обронившей до сих пор ни слова. Кепеш видит, как в полудремоте вздрогнула Яна, жена Йугуша, и стала торопливо бросать в огонь щепки — пламя взметнулось, золотые искры парчовыми нитями потянулись кверху, юрта вся осветилась, в ней сделалось еще просторней. Удивляется Кепеш, сколько здесь разных вещей — не умещается это богатство под сводами юрты: громоздятся кругом, как неприступные скалы, сверкая начищенными металлическими стенками, сундуки, дорогой ковер протянулся на две створки, на рогах сохатого висит трехлинейка, а рядом — сабля с узорчатой рукоятью. Все здесь радует глаз… Хотя если человек местный да еще любит гостить, то он сразу заметил бы, что эти вещи раньше стояли в других юртах. Да и сама юрта не так давно принадлежала баю Шыйты.

Хозяин сидит напротив Кепеша. Его белое лицо — поднос с красноватым шрамом, пересекающим левую щеку (щека отвисла слегка от этого шрама, лицо чуть перекосилось), — благодушно. Не приведи бог, чтобы шрам задвигался на щеке Йугуша! Горе тому, кто потревожит покой этого шрама!.. Но сейчас Йугуш улыбается, белым платком вытирает вспотевшую бритую макушку. Синие глаза под нависшими серыми бровями не сверлят собеседника, не сверкают гневно, смотрят приветливо. Мирное лицо, но такое красноречивое, что, если даже один раз его увидишь, — не забудешь на всю жизнь. Йугуш в шубе из легких ягнячьих шкур, шуба отделана синей парчой и мехом выдры. Из-под широкого подола сверкают носки хромовых красных сапог, с изнанки зеленых, как альпийский луг. Огромен Йугуш, как пень старой лиственницы. Но Большим человеком его зовут все-таки потому, что должность у него не маленькая — заведующий конефермой колхоза, секретарь партячейки.

Кепеш рядом с хозяином юрты — ну, вылитый Тастаракай[1]. Маленькая, как у овечки, головка то пугливо прячется в полинявшем лисьем воротнике, то высовывается оттуда, как из норы. Яйцо — не больше ладони, испещрено оспинами, будто та доска, на которую для просушки прибивают сусличьи шкуры. Только глаза Кепеша, темные, конские, то вспыхнут огнем, то погаснут. И сидит он неспокойно: подергивает худыми плечами, а руки, в мозолях от поводьев, по привычке то и дело тянутся за спину, будто поправляют винтовку. Винтовки сейчас на шубе нет — только черный след от ремней, крест-накрест, хотя табунщику нельзя без винтовки.

Наелся Кепеш до отвала. Вот уже полмесяца не вынимал он ножа из ножен, чтобы резать мясо, а тут подали свежего стригунка — чуть палец себе не откусил. Разморило его, покраснели даже кончики ушей. Но глаза сытыми не бывают — Кепеш то и дело отправляет в рот новый кусок.

Кепеш поначалу чувствовал себя неловко. Большой человек просто так к себе не пригласит. Таких, как Кепеш, он не то что в юрту к себе не пускает, мимо изгороди не даст пройти. Но когда подали мясо, Кепеш сразу же забыл о своих страхах. Помнил только одно: если так радушно пригласили тебя, надо хозяина как можно больше развлекать болтовней, шутками-прибаутками. Понравятся выдумки — пригласит еще раз, устроит такой же пир. Хозяин предупредил, чтобы Кепеш громко не говорил и не смеялся — услышат люди, подумают — гуляет Йугуш. Но сам же и нарушил это предупреждение — так хохотал от кепешевских побасенок, что выбегал два раза на улицу. Ох и смешил же Кепеш Большого человека, Йугуш ему говорит: «Ну, ты гость, тебе первому и лезть за мясом». Кепеш ему, не задумываясь: «Что вы! Если я залезу на поднос, где же вы поместитесь?»… — «Почему мало ешь?» — спрашивает хозяин. «Как же много есть, — отзывается Кепеш, — дома жена тяжелая ходит, а я наемся жирного, — куда же мне силы тогда девать?!» Хозяин так захохотал, что поперхнулся, чай брызнул из ноздрей. А Кепеш рад-радехонек, басен у него полная сума.

— Есть у меня дружок. В колхозе, что за перевалом, живет. Кержак[2] он. Привозит мне картошку, табак, а я ему за это шерсть, шкуры. Года два назад это было — приезжает. Волочет в избу что-то тяжелое — кряхтит. Обрадовался я — что это он привез? Сели чаевать. Он и говорит: «В аймак ездил. Чушку продал, голову не взяли. Оставлю я тебе эту голову — мне за перевал ехать, пусть лошади будет легче. Ребятня-то твоя, поди, и сгрызет ее». А нам-то что, мы и дерево можем сгрызть, если оно, конечно, не сухое… Хотя свинью и скотиной-то не назовешь, но, думаю, едят же ее люди. Дело к вечеру. Жена, смотрю, сама бежит за водой. Выволок я ту голову на улицу, разрубил пополам, принес, положил в казан. Часик прошел, вытащили. Во сколько еды! Окружили мы ее, окаянную, — все девять ртов. Первым я, конечно, пробую кусочек. Что такое? В нос такой вонью шибает… Все же до рта донес. Твердый кусок, как камень. Зажмурился, потом открыл глаза, а голова на меня уставилась да как хрюкнет!

Йугуш на этот раз почему-то не смеялся.

— Э, парень, свиная, говоришь, голова? Да? — спросил он, будто очнувшись.

— Да, да, свинья… Нет, нет, не подумайте… Я же сказал — дружок привез…

— Нет, я не о том. Голова, говоришь. Голова… А если того племенного быка? — Нет, нет… жеребца… Слушай, парень, завтра ночью ты отрежешь голову жеребцу Комолу, которого мы получили из госконюшни, — сказал Йугуш, не изменив голоса, все так же спокойно, будто продолжая ту же, вежливую, ни к чему не обязывающую беседу.

— Что, что!.. Что вы сказали?

— Запоминай, парень: отрежешь жеребцу голову и завтра же, еще до рассвета, отнесешь ее в юрту Байюрека и положишь в арчымак[3]. Где висит у него арчымак, знаешь?.. Все понял?

— Что? Что?.. Ничего не понял!

— Что тут еще понимать! Да и зачем тебе все понимать. Делай, что говорят!

— Э-э… господи… что вы такое сказали?

— Что слышал, то и сказал… Ты что, человеческого языка не понимаешь? Кукупаш тебе поможет. Он сейчас там — с табуном. Главное — успеть до рассвета. Утром приедет прокурор, в юрте Байюрека он найдет голову жеребца… Если ее там не будет, ты сам, связанный, будешь лежать у Прокуроровых ног… Понял?

— Кудай, кудай, помилуйте меня… Бог слышит — никому не скажу, что вы мне поведали. Рабом буду вашим, собакой, и дети мои… только…

— Ну, не хнычь. Иди. Кончен разговор. И не бойся. Пока я на своем месте, будешь как у Христа за пазухой. Ты ведь меня знаешь. А Байюрек, тот — так себе. Щенок… Чесоточный козел хочет вожаком стада стать… А я таких, как он, могу двух съесть, и то сыт не буду. Все. Ступай, парень. Спать пора… Эй, женщина, приготовь кровать! — крикнул Йугуш, уже зевая.

Кепеш не может подняться. Чувствует себя зайцем, попавшим в петлю. Ничего не соображает, в ушах шумит, в голове гудит, будто кто стукнул его. Сердце бьется высоко, у самого горла. И верно — петля крепкая, не оборвать ее. Ничего не поделаешь.

— Что сидишь? Может, решил с моей женой переспать?

Встал Кепеш. Дрожит как осиновый лист. Вышел из юрты. Ущипнул себя — не сон ли это? Нет, не сон… Что же делать?

— Э-эй, народ! Что за безобразие! Завтра на работу чуть свет, а вы расшумелись! — вдруг раздался за его спиной окрик Йугуша. Кепеш похолодел от страха. Но, оказывается, заведующий конефермой кричал на певцов, певших где-то рядом на свадьбе. Песня оборвалась, тихо переговариваясь, люди начали расходиться по домам. Деревня замерла…

Байюрек вышел из юрты подышать свежим воздухом. Ночь так хороша, что он, Байюрек, просидевший весь вечер в душной избе за чтением, сразу же взбодрился. Прошло два года с того момента, как он принял для себя решение во что бы то ни стало одолеть «Капитал». Что это были за годы! Некоторые страницы Байюрек читал по восемь — десять раз, пока доходил до него окончательный их смысл. Так и привык он читать «Капитал», преодолевая его главы, как высокие горные перевалы. И вот теперь одолевает последний — четвертый том. А читать эту книгу, оказывается, стоит, ведь «Капитал» всю человеческую жизнь по-новому освещает, и замечает Байюрек, что он сам становится совсем другим человеком.

Ночь стоит прекрасная. С круглого месяца, будто из переполненного вымени, бьет белый молочный свет, наполняет долину, льется через край. Звезды на небе редкие, но большие, с золотистыми усами, усы горят, потрескивают. Горы в синей дымке сказочно красивы: те, что под месяцем, — темно-синие, подошвы их затемнены тенями от своих же вершин; те, что на севере, посвечиваются дальним светом, и так отчетливо прочерчены их контуры, что видны на гребнях лохматые силуэты деревьев.

Что за ночь! Да еще песня. Хорошо поют на свадьбе. «Износилась синяя парча, пришлось надеть синий чекмень. Любимая ушла от меня, одинок остался в синем поле».

Запевала, чувствуется, вложил все сердце в эти слова. Подпевают несколько звонких голосов. Грустная песня плавно струится.

Певцы трезвые — свадьба без араки. Байюрек жадно слушает. Редко сейчас услышишь песню, вот и кажется она еще прекрасней. Раньше Байюрек и сам любил петь, грудь так и звенела, горы, тайга звонким эхом так и отзывались на его голос, чистый, как у кукушки. Теперь уже не поет — нельзя, должность у него высокая (председатель сельсовета), потом люди засмеют.

«Износилась белая парча, пришлось надеть белый чекмень. Милая ушла от меня, одинок остался в белом поле…»

Песня льется и льется, звенит в тишине, как голос птички в бескрайнем небе. Дрожит от радости сердце Байюрека.

Спит село. Как путник, что нашел себе случайный ночлег в поле или при дороге, так и эти избешки рассыпались где придется по долине. Дремлют избы, срубленные торопливой рукой, без крыш пока, — а пора бы поскорее печи в избах затопить. Насторожились островерхие аилы. Вокруг аилов нет ни изгороди, ни улиц, ни огородов. По принятому обычаю большинство жителей поставили избы дверями к солнцу, а теперь оказалось, что лучше было бы их ставить к свету окнами. Аилы старые, прокоптившиеся, а избы новые, смолой пахнут, стены лоснятся под лунным светом. Но аилов раза в два-три больше, чем изб. Поэтому в одной маленькой избенке зимовали три, а то и четыре семьи. Но лето только началось, и к осени многие срубят себе новые избы.

В самой середине села белеют два длинных ряда скотных дворов. На глазах народа их поставили нарочно, чтобы обезопасить скот от налетов баев и кулаков. Один скотный двор построен, в нем зимовали коровы, другой — конюшня — будет готов к осени.

Село начало отстраиваться три года назад, сюда народ съехался в тридцатом году, чтобы организовать совместное житье. Стоит село в поле, гладком как стол. Поле ровное и чистое, не избито скотинкой, не завалено навозом. Прежде на этой пустоши устраивались скачки. Байюрек хорошо знал эти места, проезжая их, всегда торопился — если застанет тебя здесь вечер, да еще ветер начнет лизать долину, сразу окоченеешь, даже летом. Не дай бог застрять здесь на ночь — не то что дров, колышка не найдешь лошадь привязать. А теперь ничего — живет народ, даже свадьбы справляют, сегодня поженились Кырлу — плотник и Кылгыр — чабанка. Работящие молодые люди, оба комсомольцы, оба передовики. Жизнь такая, что многие не стали справлять свадьбы, а эти захотели так — вытребовали в колхозе барана и мешок ячменя, чтобы столочь коче[4].

Не затихает песня на свадебной гулянке, вот она стала еще печальней.

«Когда вырастает дерево из земли, затоптанной копытами? Когда же станет большим народ, скошенный, как трава?»

Печальная песня, это уже не голос птицы, кажется, горы и долина поют.

— Э-эй, народ! Что за безобразие! Завтра на работу чуть свет, а вы расшумелись! — раздался окрик Йугуша.

Байюрек стиснул зубы. Не дает никому покоя Йугуш. Сколько можно терпеть?.. Два человека заарканили село за тонкую шею, куда хотят, туда и тянут. Эти двое — Йугуш и председатель колхоза Сарбан. Что делать? Жизнь и так нелегка: люди устали от войны, от голода, от переездов с места на место, у многих ожесточились сердца, пора бы направить жизнь в колею. Надо терпеливо помогать людям. Три года, как создан колхоз, — впереди много лет борьбы и работы… «Хватит ли сил?..»

Байюрек молод и здоров, ему двадцать три года. В 1926 году вступил в комсомол, еще через три года стал коммунистом. «Грамотный, владею русским языком», — когда-то впервые он писал в анкете и, нисколько не похваляясь, стал гордиться этим. Многое испытал Байюрек, пока получил право вывести дорогие для него слова на бумаге.

Когда открыли первую в аймаке[5] школу, годы у Байюрека были уже не ученические. А люди считали, что если он «секретарь», то, естественно, должен быть грамотным. Мучился Байюрек целый год. Служебные бумаги различал по цвету и размеру. Ордер на арест Керексибеса — синий; налоговое обложение кулака Сары — желтое; а вот та, что с круглой печатью, поступила из аймака, и написано на ней о том, что школьный учитель обязан быть обеспечен дровами; речь Ленина о комсомоле — вон в той маленькой книжке.

Так и различал Байюрек свои бумаги, как лошадей табунщик Орой, — тот умел считать только до десяти, но пас двести лошадей и ни одной никогда не потерял — знал каждую по масти. Но со временем бумаг стало приходить все больше и больше, а сами они стали длиннее и длиннее, и хотя Байюрек не перепутал ни одной из них, запоминать их по «мастям» и размерам становилось все труднее, к тому же его стал посещать страх, что он пустит в ход не ту бумагу и опозорит себя перед народом. Сколько можно мучиться — и Байюрек стал по ночам ходить к учителю учиться грамоте. Через месяц научился писать и читать. Днем скажет: еду выслеживать шайку, а сам спускается в лог Кара-Арка: там у него была свалена лиственница, сдирает с нее Байюрек кору — вот вам и бумага, а карандашей сколько угодно — пули свинцовые. Серкенек, один из шайки, после того как его задержали, рассказывал, что несколько раз собирался застрелить в том логу Байюрека, но рука так и не поднялась — человек пишет, мудрствует а, кто знает, может быть, беседует с самим всевышним.

Если сказать одним словам, то мысли у Байюрека сейчас заодно с мужиком по имени Сыйт. В прошлом году тот был на совещании передовиков, далеко, в самом Барнауле. Кончилось совещание, пришел Сыйт на вокзал и сел в первый проходивший мимо поезд. Решил, видно, что все поезда ездят только в одну сторону — домой, в родной Бийск. Тронулся поезд, долго ехал, потом остановился. Оказывается — Омск. Плюнул Сыйт с досады, пересел на другой поезд. Загромыхали вагоны. Опять остановка. Что за город? Кемерово! Пересел еще раз и приехал в Иркутск. Что ж, пришлось снова сделать пересадку. Застучал по рельсам вагон. Слез Сыйт на последней станции и сразу понял, что это не Бийск, — лежал перед ним океан, а город назывался Владивосток. Занесло на край света. Пришлось там и зимовать, не было сил возвращаться — совсем отощал. Наступила весна, и один татарин, ехавший в Казань, довез его до Новосибирска. На станции татарин подвел его к одной паре рельсов и говорит: «Вот по этим попадешь домой». Сыйт не стал раздумывать, зашагал по шпалам. Шел долго, не помнит, сколько дней шел. Догонит его поезд, — он в сторону. «На поезда лучше не садиться — решил Сыйт, — не возят куда следует». Однажды чуть беда не приключилась. Ночевал под березой, во сне вдруг кто-то стал его душить. Огромной силы человек навалился ему на грудь. Сыйт почти задохнулся, но все-таки, сумел оттолкнуть того, вскочил на ноги и побежал что есть сил. Бежал, бежал, а когда выбился из сил, понял, что натворил: беда! Потерял дорогу. Где она, в какой стороне?.. Туда-сюда, нет дороги… Упал в траву. Взмолился богу Кудаю, стал звать на помощь духов предков… На второй день вышел к тем рельсам. Опять задача: куда идти — направо или налево?.. Долго иль коротко, но все-таки добрался Сыйт до Бийска, вошел в здание вокзала и увидел там чернобородого румяного кержака Мефодия из соседнего села. Заплакал Сыйт от радости. Плакал как дитя. Мефодий посадил его в свою телегу и привез к себе. Но Сыйт даже не заглянул в дом друга — бегом через перевал, домой. На следующий день всех своих детей погнал в школу. «Не знающий грамоты и языка — слеп и глух» — такая у него теперь любимая присказка.

Русскому языку Байюрек учился в другом аймаке, в Уймони — селе, где вперемежку жили алтайцы и русские. Байюрека райком партии направил туда секретарем комячейки. Если подумать хорошо, послали, видно, не столько из-за того, что энергии и смелости ему не занимать, а потому, что хотели уберечь его. После зверского убийства кулаками Тектира Калыпова, его друга, Байюрек решил мстить, а зная его горячий характер, в райкоме решили — напорется парень зря на вражескую пулю… В таежном селе работать было тоже нелегко. Кержаки-кулаки ненавидели его, смеялись над рваной шубой, в глаза звали «инородцем». Но Байюрека им не удалось запугать, за дело он взялся хорошо. Так учился Байюрек, что через месяц понимал все, что ему говорили по-русски, и твердо произносил все революционные слова. Окрепла и там Советская власть, организовался колхоз, и Байюрек в его создании сыграл не последнюю роль. Теперь тот колхоз возглавляет Кежик, учивший Байюрека русскому языку.

Смотрит Байюрек — идет кто-то в темноте прямо на него. В селе нет ни улиц, ни оград, каждый может ходить под чужими окнами и дверьми. Байюрек легонько кашлянул, чтобы прохожий не испугался от неожиданности. Спросил:

— Кто здесь?

Все-таки испугался тот.

— А… уй… уй… уй…

— Это я сижу, — успокоил Байюрек человека, узнавая Кепеша. — Откуда вы так поздно?

— Оттуда… со свадьбы.

— А-а, — протянул Байюрек.

И Кепеш ушел. По походке видно было, что очень испугался.

Ушел, оставив за собой запах араки и свежесваренной конины.

«Неужели со свадьбы идет? — подумал Байюрек. — Нет, только не со свадьбы. Не было там араки днем, нет и сейчас, на гулянке. Там зарезали барана, а от него кониной несет. С Йугушем, что ли, пил?.. Едва ли. Йугуш его и близко к себе не подпустит… Но если пил, значит, идет от Йугуша или Сарбана… Зачем им угощать его? Зачем им Кепеш? Что они затеяли? Грязное что-нибудь?.. Что ни говори, сложная она штука — жизнь. Пойди разберись… Вот Кепеш… Какой он человек? Что держит в мыслях? Кажется, уж до последней косточки знаешь своих односельчан… А ведь нет… До конца и не узнать их… Кепеш, кажется, простой мужик, все балагурит, говорит со мной запросто… А потом возьмет и… Эх, хочешь с волками схватиться, а такую овцу, как Кепеш, и то раскусить не можешь…»

В прошлую весну из аймака пришло письмо: «В селе Як-Ялан — от тебя один перевал — потерялась белая лошадь. Есть подозрение, что дело рук парней из твоего колхоза…» Байюрек заподозрил Кепеша. Не откладывая дела, направился к нему. Похоже, не ошибся: с улицы было видно, как ярко пылает в юрте очаг, пахнет вареной кониной. Вошел: на очаге клокочет большой черный казан, а вокруг вся семья Кепеша — девятеро.

— Откуда у вас мясо? — спросил Байюрек, сглотнув слюну.

— Да… вот оттуда… пахарям отдали старую лошадь… Паек…

— И так много мяса?

— Если б мало было, я и не взял бы, есть — так всем.

— А ну дайте кусочек попробовать.

— Совесть имей, гость ночной, — заворчала жена Кепеша. — Заявляется ночью, да еще в казан нос сует.

Байюрек ничего ей не ответил, схватил поварешку, помешал в казане, смотрит — одни мослы, а мяса крохи. Вытащил ломтик, откусил — твердый, от старой лошади. Пахари же закололи стригунка. Байюреку сообщили — закололи, освежевали, досталось каждому по килограмму мяса. Ребра взял себе Йугуш, сложил в мешок и приторочил к седлу, а мослы и потроха пахари сварили и съели там же, на месте.

— Ну, Кепеш, признавайтесь — это мясо от белой лошади, что вы украли за перевалом.

— Что? Что ты говоришь?

— Где остальное мясо? Куда девали?

— Да вот там спрятал, — вдруг признался Кепеш. — Вот там, — и направился к выходу.

Шли через поле, глубоко увязая в земле. Вышли на противоположный край поля. Постояли.

— Что за напасть. Забыл… Не здесь… Вот там все-таки…

Опять пошли молча, с трудом передвигая от налипших комьев ноги. Вдруг Кепеш сел на корточки, захныкал:

— Э-э, председатель, зачем ты ночью гоняешь меня по полю? Что я тебе такого сделал? Подумай о детях моих.

— Кто вас гоняет? Вы сами решили показать мне место, где спрятали мясо.

— Какое мясо?

— Мясо белой лошади.

— Какой лошади?

— Вы бросьте со мной шутки шутить!

— Нет, это ты, парень, брось меня разыгрывать! — Какое тебе нужно мясо от меня? Какая еще белая лошадь? Зачем честного человека гоняешь ночью по полю?

— Ну, ну, поосторожнее! Сам же варил мясо дома.

— Где-где? Да там целый год не было мяса… ни мяса, ни молока. Как бы ты, парень, не того… Ведь на твоей работе запросто можно свихнуться! Может, тебе приснилась белая лошадь?

— Ах, так! Возвращайтесь в юрту. Я покажу вам это мясо.

— Ну что же, пойдем. Откуда там быть мясу? Я бы не прочь, конечно… эх, попробовать бы кусочек… Но где взять мясо-то? Слушай, парень, твой дядя, Экпин, кажется, выкидывал всякие штучки. Как бы и ты не начал этим заниматься…

Вернулись… В юрте огня нет, зола холодная, а мясом, и не пахнет. Семь ребятишек крепко спят, только храп стоит. Казан валяется у двери, выглядит он так, будто в нем не только сегодня ничего не варили, но и вообще год на очаге не стоял.

— Где это ты шатается до рассвета? — зевнула Кепешова жена. — Где тебя черти носят?

— Да вот этот начальник все гонял…

— Что ему надо?

— Откуда мне знать. Говорит, лошадь заколол. Интересуется, куда я мясо девал.

— Мясо? Где оно?! Так что же ты его ребятишкам не принес?!.

— Да что я им принесу-то?! Разве я резал лошадь?

— Что ему надо тогда? Зачем он тебя гоняет?..

Так и ушел Байюрек ни с чем. Днем еще раз осмотрел юрту Кепеша, сухой кости не нашел. Но все же послал Кепеша в аймак к прокурору. Вскоре вернулся Кепеш. Пришел в сельсовет, вынул из-за пазухи бумагу, сунул прямо под нос Байюреку:

— Вот что здесь написано; не черни честного человека… Понял?

И ушел.

На этом история белой лошади не кончается. Болтун Кепеш стал хвастаться перед односельчанами, что на самом деле зарезал белую лошадь, что Байюрек произвел у него обыск, а он водил Байюрека всю ночь вокруг пня и так закрутил ему мозги, что тот имени своей жены не мог вспомнить. Молва эта быстро нашла себе простор и, конечно же, дошла до хозяина белой лошади. Тот прискакал из-за перевала к юрте Кепеша и угнал, стегая что есть силы, его единственную мышастую корову — кормилицу девяти ртов, да еще пригрозил — пусть благодарит бога, что не завел дело в суде. Старая Мондур, которую встретил хозяин белой лошади, передала те угрозы Кепешу. Тот пришел к Байюреку и повинился, что хотя белую лошадь он не крал, но получил мослы ее от Йугуша и Сарбана, получил за то, что привез им дрова. Байюреку и теперь становится жалко Кепеша, как вспомнит его виноватый вид. Не зря на Алтае говорят: длинный язык по своей голове бьет…

Да и Байюрек уже совсем не тот, каким был прежде. Жизнь его закалила. И недаром он носит имя, которое означает «богатое сердце». Не один он, к тому же есть помощники, чего стоит хотя бы Чынчы — его правая рука, секретарь комсомольской организации, парень смелый, отчаянный…

Байюрек встает и потягивается. Хрустнули суставы, напружинились мышцы — ладно скроено его тело, веками, во многих поколениях сформированное природой для добрых земных дел. Среднего роста Байюрек, но очень широк в плечах, ноги крепко стоят на земле. Половину торса занимает грудь, могучая, как колокол. Такие мужчины, наверное, всегда рождались и вырастали у кочевников. С детских лет они не покидали седла, потому и ноги у них были такими — изогнутыми по форме боков лошади. Природа, войны, лишения закалили натуру кочевников — выносливы и живучи они, как дикие животные. Если нет пищи, могут впроголодь жить месяцами, а если выдадутся сытые праздничные дни, то животы их могут вместить по полбарану. И голову на своих могучих плечах Байюрек тоже носил красивую, под стать торсу, шея короткая, незаметно, где голова переходит в плечи, — круглая, как шар, крупная голова.

Байюрек возвратился в юрту. Не стал разводить огонь, прилег на телячью шкуру. Летом все живут в аилах, а Байюрек нарочно решил переселиться с семьей в избу — дать наглядный пример колхозникам. Жена пробовала возражать, но Байюрек провел с ней агитационно-массовую работу, в результате которой она быстро согласилась и больше не возражала. Сейчас в избу не хотелось идти — там думать трудно, да и ребенка боялся разбудить. А думать есть о чем. Надо решить, что предпринять против тех двоих… Йугуш, Сарбан, далеко вы зашли. Написать в обком об их проделках? С чего начать? Написать сначала об Эрикчеле… Эрикчел — мальчишка, возил исправно сено на колхозный двор. Захромала лошадь, и вот по приказу Йугуша мальчика держали в амбаре до выздоровления лошади… Об этом случае знают все… Но разве только об этом знают?.. Старый Кадыр работал на заготовке мха для строительства скотных дворов. Вовремя не получил свой паек ячменя и пошел напомнить о нем не в контору, а прямо в аил Йугуша. Тот, не вникая в суть дела, только рявкнул: «Зачем дома меня тревожишь?», да еще ударил старика так, что тот вылетел из юрты. У старика открылось кровохарканье, вскоре он умер. За старика мог мстить только один человек — его внук Самай (больше никого не осталось в роду), перепуганные Йугуш и Сарбая состряпали на того донос, мол, Самай родственник раскулаченного Кезера, и пришлось парню покинуть село и пойти, считая столбы, в направлении Ойрот-Туры.

Йугуш на все замечания Байюрека твердит одно; «Наш колхоз выращивает лошадей для Красной Армии. Я — заведующий конефермой, значит, — тот же командир. Для тех, кто не подчиняется, рука моя тверда, а слово — закон». Расхаживает Йугуш частенько с саблей на боку, с наганом в кобуре, а то и с трехлинейкой за спиной. Грозит встречному и поперечному указательным пальцем, и не дай бог, если передернется шрам на его левой щеке…

А аймачное начальство, как приедет, так останавливается у Йугуша или Сарбана — в их юртах и арака, и мясо. Особенно прокурор Овчинников, кержак из села Ак-Ялан, что за перевалом, так тот днюет и ночует в юрте Йугуша, а когда отправляется домой, а ходке у него баранья тушка. Какие они братья, какие родственники — причина тут в чем-то другом.

В эти трудные голодные годы резать лошадей для своего пропитания Йугуш и Сарбан стали среди бела дня, не стесняясь народа. Бараны колхозные тоже стали частенько попадать на стол Йугуша.

В селе сейчас три коммуниста: Йугуш, Сарбан и Байюрек. Было пятнадцать, потом, после чистки, осталось пять. Еще недавно коммунистами были Кышут, молодой парень, вступивший в партию в армии, и русский кузнец Митрофан, бывший красный партизан. Йугуш на одном собрании выступил с такой речью: «Чтобы быть коммунистом, надо иметь особый талант. Нельзя принимать в партию человека, который живет как все и дышит воздухом только потому, что у него есть нос. Не вижу я в селе таких, кто достоин был бы стать коммунистом». Перестали принимать в партию. Но в ячейке большинство было все-таки на стороне Байюрека. Он, Кышту и Митрофан стали подыскивать достойных кандидатов. Йугуш решился выгнать из партии сначала кузнеца. В отсутствие Байюрека созвал общее собрание, на котором из-за пустяка раздул против Митрофана дело. Лопнул обод колеса на одной из телег, и вот что провозгласил на этом экстренном собрании Йугуш: «Митрофан делает непрочные колеса для наших колхозных телег, это все равно что вставлять палки в колеса социализма. Такие колеса он делает нарочно… Саботажник, вредитель… Кроме того, видели вы, где он носит партийный билет? Разве возле сердца? Нет — он использует его как козырек для своего головного убора. Ясно! Закрывает лицо, потому что ему стыдно ваших глаз».

Аргументы эти показались неопровержимыми. Митрофана исключили из партии.

В селе осталось четыре коммуниста.

Кышту непросто взять голыми руками. Парень работящий, он ежедневно выполнял полуторную норму на вывозе строевого леса для колхозной стройки. Долго к нему не могли прицепиться, но однажды это все-таки случилось. Долго шло очередное собрание четырех партийцев. За полночь вышли на двор проветрить головы. Шел дождь вперемешку со снегом — была ранняя весна. Кышту посмотрел на небо, вздохнул: «Если не прояснится, овцы долго не выдержат. Первыми замерзнут у Барынкая. Его кошара в урочище Ортогой стоит без крыши». Байюрек тогда не обратил особого внимания на слова Кышту, все прекрасно знали, какую угрозу овцам таит ненастье… Йугуш, войдя в избу последним, дождался, пока трое сядут за стол, и грохнул рукоятью нагана по столу: «Товарищи коммунисты, слышали ли вы, какие разговоры ведет среди нас коммунист товарищ Алгыев Кышту?! Он сказал, что овцы наши погибнут. Он не доверяет нашему передовому чабану Егилбесову Барынкаю. Можно ли так клеветать на заслуженного человека?! Я вас спрашиваю, можно ли сеять панику в трудный для колхоза период? Сейчас коммунист товарищ Алгыев Кышту говорит, что наши овцы дохнут. А что скажет он завтра? Что рухнет новый скотный двор? А может быть, и еще что-нибудь пострашнее, например, боюсь произнести, что трудовой народ зря проливал свою кровь во время революции?.. Последний вопрос на повестке дня, товарищи: о поведении коммуниста Алгыева Кышту». Целый час ярился Йугуш. Решили голосовать. За Кышту — один голос (Байюрек), против — два голоса. И Кышту положил на стол партийный билет.

Теперь в селе три коммуниста.

Некоторые пробовали подавать заявления Йугушу, но все зря. Кириш, комсомолец, пастух-передовик, тоже пробовал. Встречает его на улице Йугуш:

— Значит, в партию вступать захотелось?

— Да.

— А позорить партию не захотелось?

— ……

— Так-то, и не думай, парень, больше шутить над партией…

Вот и весь разговор.

…Сидит Байюрек, мысли его бегут и бегут.

Вдруг «крак!» Скрипнула дверь, не решается кто-то войти.

— Это ты, Сорпо?

— Ага.

— Ну-ну, проходи… Откуда ты, Сорпо?

— Просто так хожу, — отвечает Сорпо баском, степенно, как взрослый мужчина.

— В чайнике чай. Согрей себе.

— Не хочется. Сыт и пить не хочу — на свадьбе чаю напился. Не засну теперь.

— Почему не заснешь, Сорпо?

— Да говорю же — сыт. Когда сыт, никогда не сплю. А если хочется есть, лягу — и сразу засыпаю, могу спать долго-долго. Уснуть бы до самого начала сенокоса.

— Сенокос скоро. А ты все-таки согрей чай, хоть и сыт. Почаевничаем. Да и талкан у меня есть…

Сорпо одиннадцать, а может быть, даже десять лет — никто точно не знает. Он круглый сирота. Родителей не помнит. Никто не знает — откуда ваялся Сорпо, чей он. Таких, как он, бездомных сирот в селе насчитывалось человек десять. Гражданская прошла, то красные, то белые, то бандиты появлялись, людей то в коммуну сгоняли, то в ТОЖ[6], то в колхоз, то опять разгоняли — народ перемешался как тесто. От этих перекочевок люди теряли не только друг друга, но и детей. Возможно, что сироты, жившие в селе, имели недалеко родителей, а те знали, где находятся их дети. Знали, но молчали. Время трудное, многодетную семью не прокормить, не одеть. Знали, что село сообща подкармливает сирот зимой, а летом кормят их горы и леса. Потом в городе открылся детдом. Увезли сирот туда, чтобы Советская власть накормила, обула, выучила их, сделала настоящими людьми. Некоторые ребята помнили свои фамилии, остальным, кто забыл, дали новую, общую — Алтайский. Сорпо перезимовал в том детдоме, а весной по первым проталинам убежал из него в село. «Сорпо, зачем ты убежал от бесплатной пищи и одежды?» — спрашивали люди. «Не нравится мне там жизнь, — отвечал Сорпо. — Бывало, как вспомню поле за селом, где ставил капканы на сусликов, так и хочется убежать… Вот и решился. Ох, и вырос я на дармовых харчах за зиму! Теперь могу работать, прокормлю себя сам».

Байюрек и Сорпо большие друзья. Придет к нему домой Сорпо, и Байюрек уже не знает покоя — обогреть, накормить надо парня. Делает он это всегда с радостью, кажется ему, что Сорпо — брат его родной Кебелек. Очень подходило брату это имя — бабочка, был он тоненький, легкий, глаза большие и кроткие, такие же, как у Сорпо… В тот жуткий, незабываемый 1919-й братишке было столько же лет, сколько сейчас Сорпо. На их летнее кочевье (три юрты) наткнулись незнакомые всадники. Кто они были, Байюрек не знает до сих пор. Не узнал этого тогда и отец Байюрека — старый Чокондой. Прискакали. Был среди них один алтаец, тот приказал заколоть барана, достать араки, сам же пошел привязывать в лощине лошадей. Все было исполнено тотчас. Приезжие наелись, напились, легли спать в тень. Только двое — тот алтаец и один русский — не спали. Кебелек, тоже наевшись, сидел возле них, от нечего делать ковыряя палочкой землю. Русский указал на лошадей и что-то сказал мальчику.

— Смотри, гнедой запутался в аркане. Иди развяжи, — перевел, улыбаясь, алтаец.

— Беги, беги, сынок, освободи, — сказал отец, вешая на юрту баранью шкуру повыше, чтобы не разодрали собаки.

Кебелек вскочил и пустился вниз, только пятки засверкали. Бегал он очень хорошо, а тут ведь гости попросили — полетел как птица. Видит Байюрек — прыгает его брат по кочкам, будто бабочка порхает. И тут… раздался выстрел, Кебелек, как подкошенный, упал в траву. Байюрек бросился на стрелявшего… что было дальше, не помнит. Когда очнулся, отец в луже крови лежал рядом, баранов не было, лошадей ни своих, ни чужих не было, гостей тоже…

— Ну, Сорпо, что нового слышал, что хорошего видел? Садись, рассказывай.

— Два дня назад рассказывал вам все новости. С тех пор ничего не случилось… Ходил в соседний колхоз.

— Ну, а там что?

— Не было времени новостями заниматься. Залез на скотный двор и целый день просидел на крыше, рисовал на кусках лиственничной коры, они прочные, гладкие, хорошо на них рисовать, и лошади у них сытые, красивые — ох и лошади! Много лошадей нарисовал…

Сорпо очень любил рисовать. Особенно лошадей. Попадется клочок бумаги, сразу же принимается его разрисовывать. Но достать бумагу и карандаши почти невозможно, взрослые и то днем с огнем их ищут. Однажды Сорпо вошел в контору и видит — на столе бумага, забрал ее и начал рисовать. Сарбан тогда под давлением Йугуша чуть в тюрьму не засадил бухгалтера за то, что тот не сдал годовой отчет. Хорошо, что Сорпо любил показывать свои рисунки, — отчет нашелся, а художника Сарбан двое суток продержал в сарае.

Байюрек встает, берет с полки две пиалы. Насыпает в них талкан, заливает кипятком.

— Знаете, — понизив вдруг голос, обращается Сорпо к Байюреку. — Был я сейчас у юрты Йугуша. Он там с Кепешем говорил… Вас ругал…

— Как ругал?

— Щенком назвал… И еще… чесоточный козел, говорит, отару хочет вести… Кепешу грозил. Свяжу, говорит, и в аймак отвезу.

— А как ты там оказался, Сорпо?

— Шел мимо. Вижу, жена Йугуша целое ведро костей несет, вывалила возле изгороди. Позвала собаку, та не пришла… Я спрятался, дождался темноты. Камень кинул — проверить, где собака… Не было… В собачьей свадьбе гуляет, наверное. Просунул руку между жердями — кости жирные. Много набрал, вам завтра принесу самую большую, мозг в середине целехонек, да и мясо на ней есть, суп можно сварить. Пока таскал кости, разговор этот слышал. Только плохо было слышно. Через забор боялся лезть — поймает Йугуш, в амбар посадит, да и собака…

— Да… это все интересно, что ты рассказал. Только, знаешь, подслушивать нехорошо и ябедничать тоже. Мужчине это не к лицу.

Сорпо молчит. Пристыдил его Байюрек. Быстро доедает талкан, вылизывает пиалу, встает.

— Пей чай, Сорпо. Куда спешишь?

— Не хочу.

— Ну ты на меня не сердись, Сорпо. Захаживай, побеседуем.

«М-да, значит, паршивым козлом стал председатель сельсовета, Йугуш неспроста так сказал. Знал, что Кепеш зол на меня. На что он толкает его… Что может сделать со мной Кепеш? Зарезать? Застрелить? Все может быть… Но посмотрим… Ну, Йугуш! Решил весь колхоз к рукам прибрать. А дальше что?.. Не те теперь времена. Власть Советская тверда, она его обломает…»

С того самого времени, как Байюрек вступил в комсомол (одним из первых в аймаке), он чувствует себя натянутым луком. Особенно тяжело было первые годы. По горам и долинам разнеслась весть о том, что пришли новые времена — не будет ни богатых, ни бедных, все люди будут равны и будут жить вместе в одной деревне, будут жить в избах, в которых зимой тепло, в дождь сухо, в колхозе будет пищи вдосталь, как травы на лугах, а имущества будет столько же, сколько навоза в хлеву. Пришел призыв: молодежь — в комсомол! Комсомолец — опора, посох партии большевиков!

Кто ж откажется от такой жизни? Кто не станет к ней стремиться? За такую жизнь надо бороться до последней капли крови! Байюрек тогда не слезал с седла по целым месяцам. Вместе с Тектиром Калыповым носился по горам и долинам, помогая устанавливать власть народа. Вечерами, на отдыхе у костра мечтали о том, как байюреки и тектиры всего мира станут хозяевами жизни. О Тектире можно одно сказать: из материнского чрева на свет божий он вышел уже комсомольцем. Именно. Тектир оказывал самое большое влияние на бедняцких детей, его слова пробуждали в них классовое сознание, поднимали их на борьбу за новую, жизнь. Тектир понятия не имел, что значит уставать, что такое страх или препятствие на его пути. Высокий был парень Тектир, плечи широкие, как орлиные крылья. Говорил резко, будто аркан вздергивал, ходил так стремительно, что ветер поднимался за его спиной и клонил траву.

Много заданий было у комсомольцев, не пересчитать всех, самым же главным и повседневным — агитировать за Советскую власть. Чаще все-таки приходилось заниматься практическим делом: собирать твердый налог с богатых скотовладельцев. Надо было следить за их табунами и отарами, чтобы не уменьшилось без ведома власти поголовье, чтобы не резали и не продавали скот на сторону. Надо было знать точно, сколько у кого скота, где в этот час он пасется, кто его пасет. Потому-то Байюрек и Тектир почти не знали сна, день и ночь носились по долинам. Проспишь — значит, не усмотришь, как мимо тебя табун перегонят вниз, в степи, там его продадут, потом ищи свищи. Бай должен платить твердый налог, не продавая скот. Иначе ни за что не выжмешь из него припрятанное золото. Если проморгал табун, тут же выясняй, куда его могли угнать, и лети быстрее птицы в АИК[7] с донесением, а уж там дальше разберутся — прижмут бая, заставят и скот «потерявшийся» найти, и налог повысят. Понятно, что баи ненавидели комсомольцев, грозили им. А иногда, смотришь, готовы лизать башмаки у комсомольцев — так сладки их речи, так приветливы их лица, приглашают отведать угощения, предлагают в дар лошадь скаковую, да притом с седлом, с уздою. Это они бросают под ноги склизкий послед. Как наступишь, так поскользнешься, и ты больше не комсомолец, не борец, тебя уже нет.

Байюрек и Тектир в те времена редко ночевали в своих юртах — там их могли подкараулить кулаки. Много раз счастливо выскакивали они из байских ловушек, увертывались от их арканов.

Так и шла жизнь: днем — работа в емелюке[8], ночью — игра в прятки с баями. Но самое трудное было, когда началось раскулачивание. Не то что спать или есть — нормально дышать некогда было. Каждый день до рассвета вместе с комитетом бедноты надо заседать в сельсовете, решать, кого следует раскулачивать, а кого — нет, утро настанет, винтовку и сумку через плечо и — на коня. В сумке — бумага о раскулачивании, утвержденная комбедом, впереди санного обоза скачешь в какой-нибудь далекий лог, где живет раскулачиваемый.

— Именем народной власти приговариваетесь к раскулачиванию…

Эх, как только баи не честили Байюрека! Плевали в его сторону, сыпались проклятья: «Пусть этот скот и пожитки не станут никому радостью. Если умрем, души наши вернутся сюда, станут летать над вами днем и ночью, как рок, не дадут вам покоя, пока не увидят ваше горе и вашу смерть». Если бы хула эта дошла до Байюрека, он действительно умер бы уж девяносто девять раз.

А как создавались первые коммуны… Скот — общий, имущество — общее, казан — общий. С верховий рек, подножий гор, из ущелий и долин собрались люди в одном месте. Вот здесь, на этом поле. Кто раньше был пеший, теперь сидел на аргамаке, кто в рванье ходил — одевался в шелка. Всем нравилось обсуждать свою новую жизнь. Столько речей было произнесено. По старому обычаю оратор забирался на курган из лошадиных, коровьих и бараньих туш. Огромный бронзовый казан не снимался с очага, кипел непрерывно. Ораторы сменялись на том кургане непрерывно, и речи их эхом отдавались на горе Яан-Туу. Вот как начиналась коллективная жизнь!.. Через два месяца не стало кургана — куча белых гладких костей. Острый нож уже прикоснулся было к общественному скоту, но тут пришла бумага о роспуске коммун. Разъехался народ по домам… Прошло время, и снова вернулись, снова собрались вместе, теперь уже навсегда, — создавать колхоз…

Лунный свет разгорается все ярче. Третьи петухи пропели — скоро начнет светать, а Байюрек так и не сомкнул глаз. Вставать надо пораньше и закончить опись скота у жителей села. Ноокай, старуха из урочища Кургак-Сала, утаивает корову, да и имя свое отказывается назвать учетчику, хотя все его знают. Видно, Байюреку самому придется туда ехать проводить с ней агитационную работу. Сейчас количество скота у каждой семьи одинаковое: при организации колхоза каждой семье оставили по корове. Есть семьи, которые не сдают налог по молоку: объясняют тем, что корова не отелилась, а из аймака требуют, чтобы молоко сдавали все, и сейчас же. Если подумать, вот эта орава кепешовская, что она будет сдавать вместо молока, если у ней корова не доится? Хоть и доилась бы та, единственная, если орава сделает и по глотку — не хватит молока. «Нет, нет, все же надо сказать тому Кепешу, чтобы он хоть одолжил у кого-нибудь молоко, но сдавал. Долг есть долг… А теперь надо постараться уснуть… уснуть… спать…»

Он старается заснуть быстрее, чтобы завтра сохранить бодрость. Один только способ есть у Байюрека для этого: мечтать. Размечтается с закрытыми глазами, спокойно станет на душе, и незаметно заснет. Так и сейчас: закрытыми глазами видит чудную картину. Перед ним большое село, раскинувшееся чуть не по всей долине. Прямые улицы, просторные дома. Посреди села колхозная контора — высокая, с красным флагом на крыше, рядом с ней клуб, школа, почта, магазин. По дороге вверх-вниз снуют машины и так называемые трактора… Рассказывали ему о них… Но эту картину он уже видел вчера… На чем же он остановился вчера вечером?.. Ах, да… на том, как будут жить чабаны на дальних стойбищах! Так как же? Первое — это просторные загоны, вместительные кошары и обязательно тепляки. Построить их можно легко — лесу много. А если будут машины и тракторы, можно будет быстро привезти нужный для построек лес. На каждом стойбище у животноводов — изба пятистенная. Сено и дрова им будут подвозить, а они только скот пасут, да и то не всю неделю — у каждого по одному выходному дню… Скот дохнуть не будет — ветеринары его будут лечить. Один укол и — на ноги встала корова. Это скоро произойдет — ветеринары уже появились в аймаке.

Байюрек не замечает, как погружается в сон, И снится ему, что в той конюшне, которая строится, выросли сказочные крылатые аргамаки. Через три-четыре года их стало уже пять тысяч. И вот на эти пять тысяч крылатых аргамаков сели пять тысяч бесстрашных батыров-коммунистов и комсомольцев. Помчались они быстрее пули — впереди Байюрек с красным знаменем, нет для них преград на земле — ни горы, ни тайга, ни реки, ни моря или океаны не остановят их…

Э-эй, народ, что за безобразие! Завтра на работу чуть свет, а вы расшумелись! — крикнул Йугуш, выйдя из юрты. Закурил, закашлялся, тревожные мысли полезли в голову: «Ну, Кепеш, не подведешь? Началось дело… С богом! Только надо было раньше. Не мешал бы уже Байюрек. Прозевал я весну. Пахота, сев, овечки котятся. Все заняты, все устали, падают от усталости, им не до других. Никто бы не заметил, куда исчез Байюрек… Что за человек? Осенью привязал к его избе стригунка — не взял. Видно, мало показалось. Дурак. Взял бы — был бы сыт. Теперь конец. Два дня от силы, и я его вверх тормашками брошу — будет лежать на лопатках… В капкан попадется — начнет чернить меня… Да разве люди поверят вору, если он племенного жеребца зарезал. Не поверят. Да что это я волнуюсь?.. Прокурор не даст ему и рта открыть. И жалобу зря напишет, хода ей не дадут в аймаке… До области дойдет? Ничего — не страшно. У прокурора и там есть друзья, один даже в газете. Если спросят: „Как это председатель сельсовета мог дойти до такого?“, один ответ: „Контра, вор, а не председатель“. Э, волков бояться — в лес не ходить… Конечно, можно было бы с ним и по-другому расправиться… р-раз — и все… Только тут палка о двух концах. Чего доброго — героем прослывет. Станут говорить: настоящий коммунист, отдал жизнь за народное дело!..»

Успокоил немного себя Йугуш, бросил папиросу, вернулся в юрту. Разделся, лег, но тревожные мысли не давали уснуть. «С ружьем и с ножом теперь не время — Советы сильны, надо их подтачивать, грызть помаленьку. Пускай народу как можно хуже будет, пусть голодает, терпит лишения, тогда и угаснут его надежды на Советы, на колхозы. А если подумать, что мне сделала плохого Советская власть? Наоборот, — хорошо. Поставила у власти. Разве был я раньше так богат? В лучшие времена имел всего три-четыре косяка. А сейчас весь колхоз мой. Что же тогда в Советах плохого? Нет, нет, те Советы дали мне все это, потому что слепы, ошиблись. А как узнают, тут же расправятся. Советы хороши, когда для них ты хорош, а чуть не по ним, сомнут тут же. А что тебе надо, Йугуш? Мне Алтай нужен. „Алтай — для алтайцев!“ — вот мой лозунг. Нужна власть законного зайсана… А Советы — русская власть, пока живы Советы, будут русские. А за что же тогда хочешь свернуть черноволосую, такую же, как и у тебя, башку Байюрека? А что делать? Если не я его, то он меня… Но плохо он знает Йугуша! Меня голыми руками не взять. Если что, то уйду, съев половину его Советов. Половину села за собой уведу в яму. Эх, как бы еще разделаться с Суреном! С Байюреком заодно, собака. Его стоит порешить просто — застрелить, и все. А то настоящим коммунистом стал. Как бы его скоро не поставили председателем АИКа. Тогда будет трудно. А он знает одно дело…»

Случилось это в девятнадцатом году. Йугуш служил в красных конных частях. Расположились в селе Алтайском. Вдруг приказ: «Двигаться вверх по Катуни». Йугуш от отряда решил отколоться и при первой возможности бежал. С ним — еще один парень по имени Чаканчак, тот тоже, не захотел в расцвете молодости лишиться своей черной головы. В том отряде среди бойцов была и молодая алтайка. Решительная, смелая, стреляла не хуже мужчин-охотников. Она-то и видела, как удрали Йугуш с Чаканчаком. Несколько раз поднимала винтовку, целясь то в одного, то в другого, но так я не выстрелила. Причина? Причина одна — тот парень Чаканчак был очень собой пригож. Прежде часто видел их Йугуш вместе. Надеялась, очевидно, встретиться когда-нибудь с ним. Но зря надеялась. Чаканчак стал телохранителем Тежулея, бандита, однажды подрался с пьяным есаулом из-за уздечки, и тот застрелял его… А девица та возьми и поведай все Сурену, хотя и взяла с него слово не рассказывать другим. Девушки тоже нет уже в живых, а Сурен нет-нет и намекнет Йугушу, что знает о том прискорбном случае, о недостойном его поведении, и как будто бы в шутку, а на самом деле, видимо, шутить не собирается. Другие, правда, не понимают этих намеков, для них Йугуш — заслуженный красный командир. Еще бы! В областном музее революции хранится наган Йугуша — сдал его он туда по просьбе товарищей, для наглядного воспитания подрастающего поколения.

А к красным Йугуш примкнул в конце гражданской войны. Сам отроду сильный человек и отличный стрелок, чтобы сохранить себе жизнь, искусно хитрил, из кожи лез вон, чтобы понравиться красным. А ведь держал он поначалу путь вместе с убегающими белобандитами в Монголию. Но тут из-за чего-то приякшалея к нему кержак Парамон. Всем, что у него есть, делится, зачем-то все вдалбливал в голову Йугуша, что если алтаец, значит, он хороший человек, друг, выручала. Всегда ходил за Йугушем, спал рядом, даже в караул просился вместе. Мужичок он был забитый, молчаливый, ходил в невыделанной бараньей шапке, никогда не расставался с нею, а когда спал, хоть и холодно было, засовывал шапку за пазуху, Йугуш все удивлялся, что же Парамон нашел в нем хорошего. Но вот однажды проснулся ночью — Парамон лежал рядом и хрустел чем-то в шапке.

Вот Йугуш и понял — все, — деньги! Тут же трудно было удержаться, чтоб не сунуть нож Парамону под мышку. Схватил Йугуш шапку — и в тайгу. В шапке оказалось и денег много, и горсть мелкого золота, часы, серьги, кольца. За два месяца промотал все это Йугуш за картами в той же долине Уймони. Стали приближаться красные, все пути оказались отрезаны, вот и решился Йугуш примкнуть к ним…

Рубец на щеке производил нужное впечатление… И никто не знал, что в действительности тот знаменитый шрам он заработал тогда, в долине Уймони, когда весело гулял на деньги убитого кержака. Между картежной игрой украли они с парнем по имени Камчы гнедого меринка. Стали свежевать гнедка. Дело было ночью, торопились — близился рассвет. Йугуш отвернул кожу на задней ноге лошади и говорит Камчы:

— Держи за копыто — сдеру кожу.

Камчы держит копыто.

— Крепко держи!.. Лады!

— Держу, держу!

— Не отпускай, — прохрипел Йугуш и что было сил дернул кожу к себе… Очнулся на земле. Камчы или не смог удержать копыта — руки-то у него были мокрые, скользкие, — или выпустил нарочно, но подкованное величиною с чугунок, копыто рассекло щеку Йугуша надвое и выбило три зуба. Затаил злобу Йугуш, а через несколько дней кто-то в тайге стрелял в Камчы, семь пуль потратил, пока добил… Теперь никто уже не мог знать, где заработал Йугуш свой шрам.

Он вернулся в родное село, а в период организации коммун быстро продвинулся «вверх». Речи легко произносил. Говорил зажигательно, никто не мог с ним тягаться. Все время был занят тогда Йугуш (как и сейчас — очень любил он быть занятым и всегда находиться при деле): скок на коня — и галопом в аймак на заседание.

И когда выбирали главу коммуны, Йугуш оказался лучшим кандидатом. И прошел единогласно в башлыки…

«Не так плохи мои дела, — думает Йугуш, забыв о сне. — Должников много, теперь пусть расплачиваются; и Кепеш, и Кукпаш… Калбак, Балыкчи…»

В прошлом году Йугуш ездил смотреть пастбища, смотреть табуны. Хотя, правду сказать, поехал просто так — отдохнуть, развеяться, подышать горным воздухом, настоянным на можжевельнике и кедре, полюбоваться альпийскими лугами и дальними видами с высоты горных круч. Приехал к шалашу, где расположились табунщики, велел заколоть стригунка. А перед отъездом (охотился четыре дня) приказал заколоть еще одного. Отделил мясо стригунка от костей, подвесил к ветвям кедра, развел под деревом огонь — решил мясо закоптить. Вечером вернулся к стоянке. Табунщики беседовали у костра и не видели, как подошел Йугуш. Йугуш не выдал своего присутствия, разговор показался ему интересным.

— Вот, говорят, если человек убьет человека, ему плохо станет, бог покарает… Враки все это, — заговорил один из пастухов.

— А может, не враки? — спросил другой.

— Враки. Вот подумайте сами, Калбак и Балыкчи возле Каменного притора застрелили русского ямщика, а Кепеш и Кукпаш мальчонку Табынара порешили. Сколько уже лет прошло, а ничего с ними не случилось. Живы и здоровы… Говорю враки…

Йугуш весь превратился в слух. Любил он, кстати сказать, извлекать пользу из человеческих слов, ни один Чужой разговор для него не пропадал зря.

Про дело Калбак и Балыкчи он знал хорошо. Калбак и Балыкчи тогда были табунщиками. Йугуш приехал к ним, и они зажаловались, что нет мяса. «Что, мяса, говорите, нету, — рассердился на них Йугуш. — Мясо вон у Каменного притора ходит. Можно сказать, даже сваренное. Может, скажете, я должен его вам в рот положить». — И уехал.

Назавтра же в село приехал русский ямщик я привез тело застреленного друга. Это они ночевали у Каменного притора. Йугуш тут же понял, в чем дело. Приехал доктор из аймака и разрезал тело застреленного. Длинный был парень, как жердь, лет восемнадцати и комсомолец. Из груди его вытащили две картечки. Осмотрели ружье его друга. И как-то случайно его ружье оказалось заряжено такою же картечью, какую вытащили из груди погибшего. Что тут долго думать и ломать голову — записали, что это он застрелил своего друга, и посадили. А что, Йугуш будет раскрывать рот, когда сами находятся для него руки, которыми можно вытаскивать горячие казаны.

Вскоре после подслушанного разговора Йугуш вызвал Кепеша и Кукпаша и, не говоря ни слова, приставил наган к их лбам. Те сначала разинули рты, потом во всем повинились.

Табынару было лет семнадцать. Из бедняков был. Маленький, кругленький, так и крутился повсюду, попрыгивал, как поплавок. Любил карты и мухлевать был мастак. Да еще драчун, язык имел длиннее, чем свой рост, ничего не боялся, дразнил даже баев и кулаков. Одним словом, живой был человек. Еще бы немного, и он бы стал одним из отчаянных комсомольцев. Но однажды в раннюю весну он потерялся. Раньше он говорил, что поедет в гости к дяде, который жил в степи, и поэтому родители не стали искать его тут же, по горячим следам. После искали долго, но все же угасла у них надежда — перестали. Вот так и пропал парень, позабыли о нем. К тому же родители его перекочевали и от родных никого не осталось.

Пять лет прошло с тех пор, и тут у старушки Яжынар, что жила в верховье долины, потерялась пестрая корова. Старик Шыйкынуш решил помочь Яжынар. Целый день куролесил, но корову так и не нашел. «Э-э, — подумал он. — Как бы ту Пеструшку не зарезал Серкенек, что живет в ложбине Куйлу. А если зарезал, как же он в это жаркое лето будет хранить мясо целой коровы — он должен прятать. И прятать во-он в той пещере — там прохладно, и никто туда не зайдет. А что, если осмотреть?» — решил старик и повернул к пещере. Долго карабкался и вошел в пещеру. Смотрит, лежит старая шуба, вся истлевшая, изгрызанная мышами, в белых пометах диких голубей. Старик рукоятью камчи просто так перевернул шубу. «Э-э, да ведь это же шуба Табынара! Подол из козьей шкуры, — екнуло сердце старика. — Да, да, она. Мать Табынара все жаловалась, что не может собрать шкур ему на шубу. Тогда брат ее Тонкур дал ей козью шкуру. Вот она, да, да, голубая коза». В углу пещеры возвышалась груда камней. Значит, это и есть могила Табынара. «А кто хоронил его? — думает старик дальше. — Хоронил тот, кто убил. А кто убил?» И тут старик вспомнил, как в те же дни, когда потерялся Табынар, ездил по вызову заболевшей сестры в Кара-Суу. Возвращался оттуда затемно и вот тут, возле лога Куйлу, встретился с санями, едущими наперерез долины. Так сошлись их пути — ни пересечь их впереди, ни повернуть в сторону. На санях ехали двое и везли что-то длинное, черное. Как проехать молча — старик спросил: «Что везете, люди?» — «Да вот померла старшая дочь Кабыкту. Ее везём хоронить», — ответил голос. Зачем интересоваться людьми, которые едут на тяжкое — хоронить, старик и не захотел узнавать, чей был голос. Приехал он домой. В юрте его сидела жена и две-три старушки. «Как возвращался, возле лога Куйлу встретились сани, — сказал старик. — Оказывается, померла старшая дочь Кабыкту». — «Что вы, ведь говорили, что шаман Йепийим возвратил ей душу, поставил на ноги», — заговорила одна из старушек. Но зачем много говорить о смерти, зачем интересоваться ею, знать о ней, и старик Шыйкынуш не принял во внимание слова той старушки и после не принял во внимание даже то, что увидел старшую дочь Кабыкту живою-здоровою. И вскоре позабыл все это.

А теперь, когда могила нашлась, старик поневоле стал вспоминать, чей же был тот голос, сказавший: «Да вот померла старшая дочь Кабыкту. Ее везем хоронить».

«Везли наперерез долины, значит, выехали из лога Талду, — думает старик и перебирает в памяти всех мужчин, что жили там. — Э-э, да это же голос Кукпаша, — старик аж ударил себя по коленке. — Да, да, Кукпаш. Значит — Кукпаш».

Старик так и не сказал об этом никому. В крайнем случае, не помнит; А если сказал, то, возможно, только жене. Но вот прошло несколько лет, и все это все же дошло до Йугуша. Выходит — сказал кому-то.

А дело, оказывается, было так. В ложбине Эрлу жил середняк по имени Мыйыксу. Он, чтобы уплатить налог сельсовету, продал своего соловка-скакуна кержакам, что жили за перевалом, выручил сорок рублей. Приехал домой — жены нет. Мыйыксу не стал даже чаевать, положил сорок рублей в маленький ящичек, что стоял на почетном месте, и поехал к своим косякам, которые паслись в Йыланду. Вернулся он оттуда дня через два. Открыл крышку ящичка — денег не оказалось.

— Слушай, жена, тут деньги были, не брала?

— Какие деньги? Откуда?

— Да сюда я ложил. Сорок рублей. Выручил от продажи соловка-скакуна. Тебя не было дома, уехал.

— Может, ты их не туда положил?

— Нет, говорю же, нет. Я ещё не выжил из ума.

Но все же они переворошили всю избу. Деньги не нашлись.

Кто-нибудь приезжал?

— Приезжал Мыкаш с женой. Говорил, что едут в гости к сестре в Бешпельтир. Остатки мяса им согрела. Чаю налила. Из избы не выходила.

Ну, разве на них можно подумать. Наши внуки могут выпросить.

— Э-э, да Табынар приезжал. Говорил, что едет ставить капканы на барсука. Мясо мыкаши все съели. Как же наливать пустой бульон, да еще холодный. Выбежала на улицу, принесла три полешка… Накормила его. Талкану с маслом положила ему в пиалу.

— Ну, тогда он, браток наш, взял. Придется ехать за ним. А то ведь в карты проиграет. — И Мыйыксу отправился в урочище Талду, где жил Табынар.

— Табынара не видели, детки?

— Да вон в юрте матери Талтара в карты играет. Кепеш с ним да Кукпаш.

Подъехал к юрте матери Талтара.

— Табынар тут?

— Немножко в карты поиграл. Только что уехал домой.

Дотрусил до дома Табынара.

— Деньги брал, браток?

— О, господи, брал, брал. Я и не думал, что в вашем кошельке столько много денег. Думал — всего рубль, два. Кала-кала-калак, не истратил я, все целы. Спрятал я их в юрте матери Талтара. Извиняйте, не думал, что столько.

— Ну, ничего, браток. Деньги привезешь ко мне. Рубля три можешь и проиграть. Не то потеряно, не то истлело — от сорока косяков лошадей осталось всего четыре. Вот так-то, браток. — И Мыйыксу зарысил домой. А тем временем Кепеш и Кукпаш продолжали играть в карты в юрте матери Талтара.

— Где у меня нож? Только что в ножнах был, — вскрикнул Кукпаш, беря из тепши плечевую кость бычка.

— Как бы его у тебя не стянул этот чертенок Табынар. Хороший у тебя нож. Видимо, захотелось ему вместо денег на банк его оставить.

— Постой, да я же, кажется, видел, он что-то совал сюда.

Приподняли они кору, которой накрыта юрта, а там кошелек. Открыли — деньги! Сорок рублей! Столько денег никто из них не то что держать в руках — и не видел.

Тут как раз подошел Табынар. Приподнял кору.

— Где деньги?! — крикнул он. Волосы на голове поднялись дыбом.

— Какие деньги?

— Что он мелет-то?

— Отдайте деньги! И-их, зарежу! — и Табынар вытащил нож.

— И-и, еще стращать. На тебе!

Началась драка.

Под руки Кукпаша попался пест, которым толкут талкан, и он им разбил голову Табынара. Аж мозги брызнули.

Вот тебе на. Теперь что делать? Как быть? Подождали, пока не стемнело, запрягли лошадь в сани и повезли в пещеру — схоронить, спрятать.

Схоронили Табынара, вернулись, и тут в темноте на руки Кукпаша подвернулась шуба, брошенная на прясло. Принес он ее в юрту на свет — шуба Табынара. Подол шубы из козьей шкуры. Как же ее не увидели до этого!

Кепеш положил шубу в сани, опять пересек долину, притащил шубу в пещеру. Навстречу с шумом вылетела стая голубей. Испугался Кепеш, отскочил в сторону и; упал, запутавшись о конец своего же развязавшегося кушака. Ему показалось, что кто-то поставил подножку. Стало еще страшнее. Перед глазами увидел разбитую голову Табынара.

— Ма-ма-а! — закричал Кепеш.

— Ма-ма-а! — гулко и многократно ответила темная пещера.

Кепеш чуть не сошел с ума. Бросил он шубу вперед и выбежал из пещеры.

— Спрятал шубу? Хорошо спрятал? — спросил у него Кукпаш, когда он приехал чуть живой.

— Да… Кажется…

Вот из-за этой шубы вышло все это. Теперь они оба в руках Йугуша. Захочет, сейчас он их съест, а если сыт — завтра.

«Да, не так-то уж плохи дела», — все еще думает, лежит Йугуш. — Настало время использовать их преступления. Недолго расхаживать Байюреку по селу с поднятой головой. И Чынчы — дружку Байюрека, щенку, тоже недолго лаять. Поякшался с Байюреком, а давно ли без штанов бегал. Скоро и в коммунисты полезет.

А вообще-то такого парня преданного иметь хорошо… Бескорыстный. А то много ли сделаешь с таким, как Сарбан. Еле-еле душа в теле… Тоже как собака, только слишком добрая — покажешь кусочек мяса, побежит куда захочешь, пока не прикрикнешь: «Цыть!»

Еще один человек, который не мог уснуть в ту ночь, будто в глаз ему попала колючка: Яна — жена Йугуша. «Йугуш ни за что хочет съесть Байюрека. Что сейчас делать? Как быть?» — сколько раз перевертывалась она с боку на бок. Иногда ее подмывало схватить нож и зарезать Йугуша. Странный человек он: когда спит, глаза у него открытые. Сколько раз пугалась она тех белых, сверкающих в темноте глаз. «Нет, нет, все же надо сказать. Сказать надо об этом Байюреку, — сколько раз шептала она. — Сколько еще можно выносить все это?..» Теперь, когда Яна стала грамотной, наслышалась разговоров «больших людей», которые приходили сюда, и стала понимать что к чему. Оказывается, она подобна собачке, которая караулит юрту Йугуша. «Я колода для тебя, полная дармового меду. Бесплатно ешь, бесплатно пьешь. Без меня никуда не денешься. Это я тебя одеваю, я тебя кормлю», — каждый день утро-вечер твердит ей Йугуш. Разве легко так жить? Да хотя бы легко вот это — сидеть и молчать, слушая разговор о Байюреке?

Яна выдали замуж очень рано.

Прожила она с мужем всего три года. Был он из рода сеока иркит, звали его Йурашкыном, и однажды он пошел на охоту в шапке из лисьих лапок, а друг его принял среди кустов за козла-элика и застрелил. Свекрови так не хотелось выпускать Яна из своей семьи, только не с кем ей было посадить Яна вместе. Старший сын ее и так имел двух жен и двенадцать детей, а младшему было всего восемь лет. Но все же свекровка попробовала — посадила Яна с восьмилетним. Яна одно лето поиграла с ним, починяла ему одежду, обувь, вытирала ему сопли. Мальчик, как и раньше, Называл ее Йене — женой старшего брата. Но потом все же узнал, что она приходится ему женою. Тут он стал убегать от нее и кричать: «Я не женат, не женат. Я не муж тебе!» И в конце концов свекровка, не найдя другого выхода, посадила Яна на белую лошадь, на другую навьючила имущество, которое Яна привезла с собой — приданое ее, — и привела ее к родительской юрте. «Что поделаешь, родственники дорогие, — обратилась она к родителям Яна. — Огонь, разведенный нами, погас, семья, созданная нами, распалась, и нет у нас другого очага, чтобы посадить ваше дитя. Видимо, придется вам взять её обратно. Пусть живет она у вас, пока наш восьмилетний сын не станет мужчиной». — «Ну что ж, — что еще больше ей скажет отец Яна, — колени ваши уставали, сидя предо мной, когда сватали, и лошади ваши утомлялись, проделав этот путь», — и вернул ей шаалта-калым: две плитки кирпичного чаю, синий шелк на верх шубы, корову и пять баранов. Свекровь оставила у коновязи белую лошадь. «Это за пот вашей дочери у нашего очага», — сказала она и отправилась домой.

После этого она выходила за парня Керима, который жил в другой долине. Прожила она с ним десять лет. Так хорошо они жили: никогда не ссорились, даже громкое слово не сказали друг другу. И добро у них стало множиться, и скот дорос до четырех коров, трех лошадей, до двадцати — тридцати овец. Только не хватало им одного — ребенка. Как ни желала она ребенка, как ни ждала, у кого ни просила совета! Даже ездила за Катунь к знаменитому каму — шаману. Но всевышний так и не дал радости — дитя. Жили они вот так, и в последние годы скот у них уменьшился до одной коровы и лошади. Все это потому, что Керим вступил в комсомол и знал только одно, что скакал между юртами агитировать за новую жизнь. «Ничего, Яна, — говорил он, — скоро совсем другая жизнь начнется. Тогда все будет. Ты знаешь, Яна, какая начнется жизнь!» А перед началом раскулачивания его отправили в город учиться на год. Ждала его Яна, и перед самым концом учебы дошел до нее слушок: «Керим в городе нашел другую, и у той, говорят, руки-ноги тяжелы, что ли…» Как услышала это Яна, тут же собрала все свое, навьючила на лошадь и вернулась домой. Не рассердилась она и не загоревала нисколько, только подумала: «Что поделаешь, это даже хорошо, что единственный сын человека наконец-то нашел другую, которая может рожать. Видимо, воля всевышнего такова — не дать прерваться роду Керима». Керим с учебы привез ту, и она вскоре родила сына. По этому случаю Керим зарезал барана, сделал койу-коче. Яна ездила туда, отвезла пеленки из ягнячьих шкур.

Керим там сейчас председатель. Заболела как-то раз Яна, приходил проведать. А по матери Керима она скучает до сих пор: хорошая старушка, открытая, веселая, а чай у ней всегда и горяч, и для всякого.

Теперь Яна живет с Йугушем, который лет на двадцать пять старше ее. Первая жена Йугуша умерла, от нее он имел троих детей, теперь они взрослые, — сами отцы, сами матери.

Многие завидуют Яна. «Вышла за Большого человека. Хорошо ей — как почкам среди сала». Это правда, об одежде и пище Яна думать не приходится. Но разве только в еде счастье? Как люди не могут понять, что сытая жизнь бывает и в тягость? Живет Яна взаперти — Йугуш запретил выходить за ограду. А разве хорошо одной? Люди строят новую жизнь, а она не видит, как ее строят. И подружек у нее нет, те, с которыми росла, да и работала вместе, теперь боятся близко подойти к аилу Йугуша. Встречаться Яна может только с женой Сарбана, председателя колхоза (как-то отнесла своей старой тетке баранью ногу — Йугуш наставил за это синяков на лбу и под глазами), да радости мало от этого. Не дай бог, стать такой же!

Жена Сарбана привела вчера в юрту трех молодых келин[9]. Указала им на мешки с ячменем, велела истолочь в ступах талкан. Целый день келины стучали пестами, а жена Сарбана даже чаю не налила им. Яна тайком принесла женщинам три круглых сыра. Те поблагодарили, чуть-чуть надкусили, а затем спрятали сыры на головах под шапками — угостить ребятишек: «Сами-то глазами наедимся. Во-он сколько еды вокруг».

Хозяйка тоже не сидела без дела: поставила на очаг большой казан, в нем топилось конское, коровье и баранье сало. Потом сняла казан, чтобы слить вершки жира в ведро, налила доверху. Льет, а сама приговаривает, глядя на молодых келин: «Чтоб у меня колесо холесо толькли, холесо! Чтобы талькан был белий, белий, без тлюхи!» Да еще пальцем погрозила. Резко повернулась и задела подолом своей красной шелковой шубы полное ведро жира. Опрокинулось ведро на пол и на шубу. (Можно сказать, шикарно всегда одевалась жена Сарбана. Вот идет она по деревне: шапка из собольих лапок надвинута на самые глаза, красная шелковая шуба так и переливается на солнце, сапожки хромовые, тоже красные, так и поскрипывают, — вся нарядная и «новенькая», но всяк человек, хоть он и не здешний, с первого взгляда сразу определит, что не такая она, и шепнет ей вслед: «грязнуха».) Вот и сейчас: забрызгала свою шелковую шубу, а не думает снимать, мечется по юрте, схватила шампур, стала протыкать глинобитный пол, чтобы жир поскорее впитался в землю, бормочет: «Ой, глех какой, пищу оплякинуля наземь, плёклянет меня тепель бог! И-и, все это из-за вас, голёдлянки! — завизжала она, — из-за ваших жадных гляз, голёдные побилюськи! Насквозь плёглядели ведлё!» Опять хватает развешанные под крышей куски сала, бросает их в казан… «Разрешила бы нам выпить этот жир, — переглядываются между собой келины, — легли бы на пол и выпили б его без остатка».

Вечером, когда келины кончили работу и надо было им отправляться по домам, жена Сарбана задрала им подолы — проверила, не уносят ли чего из аила, но шапки снять не догадалась.

Ушли келины, а из юрты вскоре послышалась пьяная песня жены Сарбана: «Выпью, погуляю, жива я, не мертва еще…»

«Не дай бог стать такой же, как эта женщина, — думала той ночью Яна. — Люди ее проклинают. Проклянут и меня — жену Йугуша, скажут: вместе с ним ела и пила, чернила нас с ним вместе… Злой он, мой муж, а голова его зашла в тупик, не знает она правильного пути… Лучше уйти от него… Не клялась я ему, и ребенка у нас нет, чтобы растить его вместе…»

Кепеш в ту ночь так и не пошел домой. Сна ни в одном глазу, хотелось побыть одному, подумать обо всем, крепко подумать. Не заметил, как вышел за пределы села. Добрел до древнего кургана, присел на камень, схватился за голову: «Вот и попался в капкан… Что делать? Как быть?»

Мечтал Кепеш весело прожить свою жизнь, с шутками, прибаутками, беззаботно смеясь. Когда был молод, здоров, как горный архар, был уверен, что промчится по жизни, как этот самый архар, без усталости и забот. А выходит, что жизнь — не простая штука, много не посмеешься, не поиграешь с ней, скорее она с тобой поиграет. «Вот нацарапает Йугуш бумажку, и загремишь туда, откуда никто не возвращается… Что же мне делать с этим Байюреком?.. Послушаться Йугуша? А как потом посмотрю в глаза жене и сыну Байюрека?.. Что же делать?.. Эх, поиграл я с жизнью… Поиграл… Табынара проиграл…»

Проголодался тогда Кепеш за целый день на охоте и по пути заехал в юрту Тарынчак — к старшему брату Табынара. Тарынчак собирал у здешних шерсть, кожу, пушнину и за все это получал немалые барыши. Люди говорили, что он богат, но скряга непревзойденный: ходил в лохмотьях, не ел, не пил. Имел единственные штаны из козлиных шкур и надевал их только при людях. Как выедет куда в безлюдное место, так снимает штаны и приторачивает к седлу, чтобы они зря не протирались. Даже жену себе выбрал самую маленькую из людей: маленькая много не съест и на шубу ей хватит трех овчин.

Над долиной поднимался свет нового дня. Восток пылал, будто за горами вознеслось огромное красное знамя. Горы как бы пробудились от сна, стоят такие легкие, свежие, красные блики играют на ледниках. Трава и листья деревьев умыты росой. Небо над горами высокое-высокое и синее, без единого облачка. Жаворонки не умолкают ни на миг, поют веселую песню утра. Над озером еще плавает большое облако, и верхушки гор из него высовываются, как копья воинов.

Радостно на душе у Байюрека, а в теле силы и бодрости на десять человек. Эх, пробежаться бы сейчас вместе с этими лошадками, не отстал бы от них. Эдак раза три вокруг села. Но нельзя… Что скажут люди…

Еще очень рано. Коровы спят, а доярки, позвякивая ведрами, торопятся к новому скотному двору. «Э-эй, подождите меня!» — кричит Яйачы, молодая доярка, вприпрыжку догоняет подруг. Это она, Яйачы, в прошлом году была признана лучшей работницей и ездила в Москву на совещание ударниц… Вернулась, окружили ее односельчане, спрашивают: «Ну, что видела, Яйачы, в той Маскубе?» — «Ы-ы, — в ответ только заплакала Яйачы, — что я там только не видела, на что только не насмотрелась…» А что она там видела, так никто и не узнал. Что можно узнать от человека, который, как произнесет слово «Москва», так заливается слезами, не то от радости, не то от печали.

В конце деревни, возле конюшни, на пряслах сидят, как грачи, люди с уздечками и недоуздками, ждут, когда конюх приведет лошадей из ночного. Вдалеке поднимается пыль на холме — возвращается табун.

В центре села к недостроенному скотному двору идет, держа руки за спиной, старый Былбак — бригадир плотников. Вот он влез на невысокую стену, вскрикнул коротко «Э-эй» — сиял шапку, два раза взмахнул ею и снова спрыгнул на землю. Тут же настежь стали распахиваться двери аилов, а оттуда выскакивать люди с топорами. Бегом бегут к скотному двору. Былбак — строгий бригадир, опоздаешь — не жди от него добра. Потому-то плотники встают пораньше и дремлют у своих дверей, поглядывая на скотный двор, или ребятишек матери пораньше будят, выпроваживают на улицу, велят дежурить, чтобы не пропустить тот момент, когда Былбак махнет рукой. Вот какой этот старик Былбак, с виду неказистый, а бригада его срубила два скотных двора за два года, вместо трех лет по плану.

Человек пятнадцать собрались вокруг Былбака, отдает он распоряжения, а плотники слушают, не глядя на бригадира, точат топоры — не теряют времени даром. Кончил Былбак говорить, скинули плотники шубы, Побросали на бревна, и затюкали топоры: «Тунг-танг, танг-тунг», — тюканье теперь не прекратится до самого полдня, оборвется ровно на час, а затем снова до самой темноты вся долина будет слышать звон и стук топоров.

Из конюшни выезжают восемь парных телег — загремели колеса, защелкали кнуты, помчались лошади что было духу к горе Кыргысту. Работают споро транспортники. Лететь как птицы — закон для них. Выбьются кони из сил — заменят.

Кырлу, тоже старый человек и мастер готовить лошадей к скачкам, выводит из той же конюшни двух жеребцов. Одного, белоногого, по кличке Стрела, — для Йугуша, второго — Серко — для Сарбана. Старый Кырлу смотрит за восемью лучшими колхозными скакунами. Каждое утро он приводит двух из них к аилам Йугуша и Сарбана, двух скакунов — накормленных, оседланных.

Байюрек вернулся в юрту. Согрел вчерашний чай и выпил две пиалы. После угощения Сорпо осталось немного талкану, но Байюрек не дотронулся до него — пусть его съест сынишка. А жену Байюрек не будил. Жена Байюрека целый месяц сеяла вручную зерно в поле. Люди в этом году вот как стали говорить о ней: «Разве не заметили, в тех местах, где сеяла она, ячмень вырос отменный, крупный, как град. Видимо, сердце у ней щедрое, ласковое к людям». Услышала об этом жена Байюрека и в эту посевную, можно сказать, всю себя отдала. Как небо чуть-чуть замутнеет от рассвета, она уже уходит на поле. И вот до самой ночи, пока не свалится, с мешком на спине, увязая в пахоте, ходит она по полю и разбрасывает семена. «Если рука у меня вправду такая счастливая, благодарная, — видимо, думает она, — то мне надо засеять как можно больше. Пусть люди будут с хлебом, пусть будут сыты». И в конце сева от нее остались только кости да кожа и шаталась она даже от ветерка. Сейчас спит третий день. Утро-вечер подоит корову и спит.

— Что же замышляет Йугуш? Явно недоброе, — все сидит и думает Байюрек. Теперь свободное время, думы у него все об этом. — Мешаю я ему… Вот и пришел решающий час. Кончилась разведка. Начинается бой. Кто меня поддержит? Комсомольцы. Славный этот парень Чынчы. С ним не страшно выступить против противников. Передовики тоже станут на мою сторону. Они знают, чему обязан колхоз своим ростом, видят, кто погреться хочет за счет других, кто пользуется народным добром…

Байюрек взял узду и пошел за лошадью. Солнце уже ударило по макушкам гор. Мимо села бежал косяк кобылиц с жеребятами, а за ним еще. Эти табуны будут проходить сегодня чуть ли не весь день — лошадей в колхозе больше двух тысяч. А за ними потянутся отара за отарой, гурты за гуртами. Скот сейчас наелся новой зелени и спускается в устье долины, чтобы полизать солонца.

Якшя ба[12]! — промчался мимо Байюрека табунщик Йолдубай, догоняя табун. Крепкий мужчина Йолдубай, один из лучших табунщиков. Это он первым берет мясо из тепеши во время праздников. Йугуш сам рассаживает народ за столами во время праздников: передовики первыми допускаются к трапезе, им достается лучшее мясо, иногда им даже дают араки, а те, кто работает похуже, да старики и дети, едят после всех.

Из-за нового скотного двора вдруг выезжают Йугуш и Кепеш, оба верхом. Скрестились пути, теперь не разойтись. Байюрек все же пересек им дорогу, но обернулся на зов.

— Что это ты, Юрекбай[13] мой, так долго спал? Поздно идёшь за лошадью.

— Да вот иду.

— Молодой — вот и спишь. А время-то не для спанья сейчас: надо помнить. Ты же «шишка»! Не забывай, на кого народ равняется. На нас. Вот так-то… — Йугуш громко расхохотался, припадая к голове лошади, и продолжал, глядя в глаза Байюреку: — Ох, спокойный, тихий ты… «В рот не влезло тебе пшеничное зерно — влезла бычья голова, не влезло ржаное — влезла голова жеребца». Слыхал про такое?

— Нет, а что?

— Да так, к слову пришлось… Знаешь Йинйи, старую деву из сёка[14] тодош? Когда она была юна и прекрасна, как это восходящее солнце, сёк байлагазов решил ее сосватать этому Кепешу. Смотрины растянулись на два дня, а Йинйи еще и крошки в рот не взяла. Подумать только — ложку воды всего и выпила. «Ох, хороша, ах, прекрасна», — радовались сваты и легли спать. Засыпая, шептались: «Повезло нам. Откуда только взялась такая, скромная и пригожая? Такая никаких расходов в дом не принесет. Какое счастье!» Посреди ночи просыпаются они от шума и видят: невеста встала и на огонь казан поставила. Вытаскивает из ларя бычью голову и ее — в казан. Варит. Сварила, вытащила и обглодала. Пока ела, в казане варилась голова жеребца, видно, знала девушка, что мало ей бычьей… У сватов свет померк в глазах. Не стали ждать, пока сварится голова жеребца, решили отправиться восвояси. Сели на коней и такую песню, парень, запели: «В рот твой не влезло пшеничное зерно — влезла бычья голова, не влезло ржаное — влезла голова жеребца». Понял? — Лицо Йугуша вдруг побагровело, дернулся шрам на щеке. — Вот так знай! — резко крикнул Байюреку он прямо в лицо, потом опустил поводья и пригнулся к голове лошади. Белоногая Стрела, едва не сбив Байюрека, рванулась вперед. Гнедой, на котором сидел Кепеш, от неожиданности прянул в сторону, потом галопом поскакал за Стрелой.

Байюрек долго глядел им вслед: «Что же они замышляют? И вчера ночью вместе были». — Тут Байюрек посмотрел в сторону и увидел молодого парня, по пояс голого. Он обтесывал бревно длиною метров девять. Парень мускулист, широкоплеч, и спина его, обугленная, вся сверкала от пота. Движения его ловки, он сейчас похож на скакуна, который только что втянулся в бег, вошел в силу — ему надо бежать и бежать. Это вожак комсомольцев — Чынчы. Байюрек невольно залюбовался им со стороны. Хорошо жить на свете, когда есть такие парни.

— Якши ба, Чынчы?

— Якши, — приостановился Чынчы.

— Ты, Чынчы, вечером зайди ко мне. Надо поговорить об одном деле.

«Тунг-танг, танг-тунг», — гудит, содрогается от ударов топора бревно, которое обтесывает Чынчы.

«Тунг-танг, танг-тунг», — соревнуясь, перекликается десяток топоров.

Чынчы свои взмахи приноровил к стукам топора бригадира Былбака. Ему не хочется отставать в ударах от него. И он не чувствует ни тяжести топора, ни упругости ударов о бревно, ни того, что у него есть руки, ноги, спина и вообще, что он есть сам.

А лес свежий, тешется легко, о том, что он тешет прямо, знает сам: ему не надо целиться бревном, чтобы обнаружить в нем где-нибудь неровность или изъян, руки привычные, топор ведут сами.

Как хорошо — Чынчы и молод и силен. Во рту у него свежая смоляная щепа. Как хорошо, размахнувшись со всего плеча, изо всей силы ударять по бревну. А вокруг него лето, только начинающее густеть вверху небо, а навстречу выкатывается огромное солнце. Утренняя свежесть окружила его, наполнила грудь… Ничего, что Чынчы сегодня выпил всего две пиалы пустого чаю, ничего, что он всю ночь водил за руку девушку-избачку, до рассвета вместе с ней осматривал звезды. У него хватит силы на то, чтобы до самой темноты махать топором и снова до рассвета водить за руку девушку-избачку, и хватит на то, чтобы возглавить комсомольцев, поднимать их на строительство новой жизни. Уставать, хныкать, бояться — что это за понятия, что это за слова.

«Ты, парень, береги силы, — говорит ему иногда бригадир Былбак. — Лес — штука такая, тяжелая, можно надорваться. Перед тем как его поднимать, надо покумекать: может, слегой его поддеть, а может, и чурочку подложить…»

А зачем — сила-то есть у Чынчы. Лес лишь бы руками хорошо охватывался, а потом он поднимется. Работать надо так, чтоб все горело! Если не будешь работать, откуда ей быть, новой жизни, и кому ее делать, как не молодым, как не Чынчы…

Стояла ночь, такая же лунная, светлая, как и вчера.

Йугуш, Кепеш и Кукпаш шли к юрте Байюрека. Кукпаш нес на спине мешок, в котором лежала отрезанная голова лучшего в колхозе жеребца по кличке «Комол». Шли осторожно, едва дыша, так, что каждый слышал биение сердца своего. Все должно сойти гладко: Байюрек спит, уткнувшись в «Капитал», жену его выстрелом из ружья не разбудить, а Чынчы, заходивший к Байюреку по каким-то делам, ушел от него в полночь. Все высмотрел Кукпаш, обо всем донес Йугушу.

Вдруг впереди в высоком бурьяне что-то мелькнуло, потом раздался свист, и навстречу им, прямо под ноги, выкатился мальчишка. Кто это? Да Сорпо! Рассмотрел он их троих хорошо, ахнул, отскочил и бросился бежать, тоненько крича, поднимая тревогу. Но Йугуш в два прыжка догнал его и схватил за горло.

Мальчик и не вскрикнул. Кепеш только тут понял, что Йугуш душит мальчика. «Сорпо… сирота… Зачем он так… — волосы встали дыбом у Кепеша. — Ведь мальчик… дитя… А-аа!» — вскрикнул Кепеш, бросился на Йугуша, схватил его сзади за горло. Теперь-то уж не оторвешь Кепеша от этого горла. Вырвет он его! Сколько он перетерпел! Сколько вынес! Сорпо вырвался из рук Йугуша. «Беги, убегай!» — закричал вслед ему Кепеш. И тут — его ударили его в затылок. «Это Кукпаш, — мелькнуло в сознании Кепеша. — Видно, прикладом…»

На рассвете в село приехал на легком ходоке аймачный прокурор Овчинников в сопровождении двух конных милиционеров. Йугуш и Сарбан уже ждали его у, въезда в село. Не поздоровавшись и не сказав друг другу ни слова, все вместе направились к юрте Байюрека. Милиционер оторвал того от «Капитала», а прокурор снял с козлиного рога, прибитого к стене, кожаную суму и вытащил из нее голову жеребца.

Байюрек не удивился, только повернулся к Йугушу и резко произнес:

— Ах, вот что вы придумали! Лучшего племенного жеребца погубили…

— Что, что? Что ты городишь? Контра! Вредитель! — закричал Йугуш, но сразу же умолк, испугавшись, что на крик прибегут люди.

Не теряя времени, Байюрека усадили в ходок. Не дали проститься с женой и сыном. Бросили в повозку рядом с ним суму с головой жеребца. Коня рванулись.

Те, кто были случайными свидетелями происходящего, ничего не поняли, решив, что Байюрека увозят на совещание. Но когда тронулся ходок, раздался пронзительный крик жены Байюрека:

— Не губили мы лошадь! Поверьте, не мы! Разрежьте, мой живот — месяц не ела мяса!

За околицей прокурор остановил лошадь, попрощался за руку с Йугушем.

Байюрек снова строго посмотрел на того:

— Не радуйтесь. Вы же знаете, что я честен. Правду вам не скрыть.

— Посмотрим, какой ты честный. Поживем — увидим, — ответил Йугуш, отводя глаза. Медленным шагом двинулся обратно. Сидел он на лошади сгорбившись, не так уверенно, как обычно.

Золотой листопад в долине. Целый месяц было сухо и недвижимо. Тот, у кого слабое зрение, в ту осень так и не видел улетающих журавлей, только слышал их клекот — так высоко они летели. А людям и на небо некогда было взглянуть: урожай выдался отменный, и особенно на тех делянках, где сеяла жена Байюрека.

Пшеница выросла густая, как таежные заросли.

В это драгоценное для работы время утром из аймака приехали уполномоченный АИКа Сурен и с ним несколько человек. У конторы их встретил Чынчы, и они без стука вошли в кабинет председателя. Там в это время находились Йугуш, Сарбан и Кукпаш, сменивший Байюрека на посту председателя сельсовета. Перед Йугушем на столе лежал, как обычно, наган — для «устрашения и безопасности». Сурен протянул руку Йугушу, но тот не успел ее пожать, рука уполномоченного опустилась на оружие, и Сурен негромко произнес: «Именем Советской власти вы — Йугуш, Сарбан и Кукпаш — арестованы». Всех троих вывели и заперли в амбаре.

Узнав о случившемся, село загудело словно пчелиный рой: «Возможно ли это?», «В амбар Большого человека», «Страшно подумать»… А вечером клуб до отказа заполнил народ. На сцене в окружении работников АИКа, комсомольцев и передовиков сидели, опустив головы, Йугуш, Сарбан, Кукпаш.

Сурен встал и произнес небольшую речь, в которой раскрыл злоупотребления Йугуша: Затем стал задавать вопросы сидящим в зале.

Сурен. Йугуш делал это?

Люди. Да. Делал.

Сурен. А это тоже делал?

Люди. Да. Делал.

Сурен. А вот это правда, подтверждаете?

Люди. Да, правда.

Сурен. А вот этого не было, подтверждаете?

Люди. Да, не было.

После этого на сцену вышел Сорпо в красном галстуке. Люди, как увидели Сорпо, заахали, зашевелились. Откуда он? Что с ним было? Где пропадал?.. Видимо, мало кто заметил его отсутствие, разве только спросил кто у кого-то: «Слушайте, ведь тут ходил мальчишка Сорпо. Что-то не видно его. Куда он мог деться?» Покачали, наверное, головами и позабыли об этом. А о том, что исчез Кепеш, через двадцать дней заметила его жена. Она думала, что он, как обычно, в табунах. Бросилась искать, но никаких следов не нашла. Как говорится, на шута всегда найдется шут, дело дошло до того, что кто-то сказанул: «Э-э, что еще можно думать об этом Кепеше. От ребятишек убег — вот и вся причина. Наверное, подумал, чем кормить их, выбиваться из сил, лучше найти вдовушку с огородом. Что-то он говорил, кажется, когда партизанил, мол, имел такую одну в низовьях Катуни». И жене Кепеша пришлось съездить в низовья Катуни. Но откуда найдешь-то: огромная земля — низовья Катуни, а вдовушек с огородом — через двор.

Сейчас, когда Сорпо произнес «Кепеш»… все разом вскочили. Три волка попятились, прилипли к стене. Если бы не вооруженный караул, люди растерзали бы их.

После Сорпо слова попросил Чынчы. Сорпо в ту ночь, оказывается, пришел к Чынчы, и назавтра же они вдвоем тайно пошагали в аймак, встречались там с Суреном. И оттуда же втроем пошагали в область. Через полмесяца Чынчы возвратился домой, Йугуш о нем поставил вопрос как о саботажнике и вредителе, и Чынчы исключили из комсомола. Хотели отдать его под суд, но Чынчы оправдался тем, что ходил в город выявлять возможности поступления на учебу.

Дальше выступающих было много. Жена Байюрека… Она, привязав сынишку к спине кушаком, все выполняла колхозные работы, делала что бы ни велели, шла туда, куда бы ни посылали…

Выступила и Яна… Она после той ночи ушла от Йугуша. «Кажется, все есть у Йугуша, всего у него хватает, — порассуждали люди, — но раз от него уходит жена, значит, все же чего-то не хватает у него». Яна стала первой подругой жены Байюрека, всегда выкроит что-нибудь из своего пайка для ее сынишки…

Выступали другие, список преступлений Йугуша, казалось, не имеет конца. Потом дали слово Йугушу. Нельзя было узнать его: прежде мог говорить по два часа без передышки, и слушали его; раскрыв рот, теперь же ничего не мог из себя выдавить. Сначала, как сумасшедший, смеялся, гримасничал, шрам змеился на его щеке, но все-таки выдавил из себя несколько желчных слов:

— Сажайте в тюрьму, сажайте… Но я-то хоть пожил, поел, попил вволю, а вы что? Как подыхали, так и подохнете. А кое-кто со мной еще встретится… Эх, скольких вас я за собой потяну! Еще поплачут ваши жены! Сколько сирот здесь останется! Эй ты, Алгый, не ухмыляйся… Жди своего часа, скоро, скоро он настанет! И ты, Иритпек, придумай, что будешь отвечать, если спросят, сколько коров и телок может задрать волк в колхозном стаде, которое ты стерег, если и волков-то поблизости давно нет? А ты, Ноокы, старая лиса, выступаешь против меня, а сколько раз ты налог Советской власти не платил, сосчитай! И ты, Йорыш, не прячься за спины. Расписка твоя в целости и сохранности у меня… Мешок колхозного зерна за тобой, пощадил я тебя в тот раз…

Но тут люди зашумели, не захотели больше слушать Йугуша.

Представитель из области закончил собрание кратким словом:

— Товарищи! Советская власть — это не Йугуш, не Сарбан, не Кукпаш! Советская власть — это вы сами. Вы — труженики, строители новой жизни. Виновные получат по заслугам. Да здравствует Советская власть! Да здравствует мировая революция!

Фридрихом звали этого горячего алтайца. Он был из соседнего села и недавно избран секретарем обкома комсомола. Батраком был раньше, за его заслуги перед народом, за честное и горячее сердце решили люди: «Отныне имя нашего вожака — Фридрих. Пусть честно и достойно носит имя вождя пролетариев всего мира товарища Энгельса».

Преступников под конвоем отправили в аймак.

Вместе с рассветом встал Чынчы. Выпил пиалу пустого чаю и пришел на место стройки.

Ответственный был сегодня день у Чынчы. Колхоз оказал ему доверие, назначил бригадиром молодых строителей. Чынчы, как старик Былбак, залез на помост и, крикнув коротко «Э-эй!», махнул два раза рукой.

Испугался Чынчы — никто не вышел из юрты. Тогда он еще раз крикнул «Э-эй!» и еще раза два махнул рукою. Вот тут и захлопали двери. Никогда не был так рад Чынчы!

Первым вперевалку, по-медвежьи, подошел молодой парень по имени Тобе. Огромной силы человек: заарканит дикого стригунка и держит его так, что тот не шелохнется. А ему не надо и столба, а дай только ухватиться за уши — и больше ему не стоит никакого труда, пригнув голову того стригунка к земле, заседлать его. Вот Тобе снял рубашку, ударил себя в грудь, которая загудела, как пустотелый валежник толщиною в два обхвата, подмигнул Чынчы, мол, выдержишь ли.

Поплевал Тобе на ладони, взялся за ручку пилы и — пошло: ух-ах, ах-ух, ух-ах, ах-ух… — а пила: тырт-тирт, тирт-тырт… То земля, то небо, то земля, то небо…

Солнце, огромное, раскаленное, медленно всплывало над горами. Животворное тепло как всегда призывало людей жить, трудиться, быть счастливыми. Жители возвращались к своим обычным занятиям. Ждали они и возвращения Байюрека.

Тастаракай — сказочный персонаж, — шут, бедняк.

Кержак — переселенец из России, старовер.

Арчымак — кожаная сумка, вьюк.

Коче — национальное блюдо.

Аймак — район.

ТОЖ — товарищество по совместному ведению животноводства.

АИК — аймачный исполнительный комитет.

Емелюк — коммуна.

Келин — замужняя женщина.

Май на Алтае зовется месяцем кукушки.

Кудай — бог (алт.).

Здравствуйте!

Нарочитая перестановка слогов в слове «байюрек».

Род, племя.