– Сунулся в одну фирму, в другую, везде одно и то же, облом. Как услышат, что в «горячей точке» служил, да еще и раненый к тому же, так сразу же – вежливый отказ. Такие в охрану им не нужны. Гуд бай, служивый! Пишите письма!

– Да, верно! Такие, как мы, теперь на хер кому нужны, – прищурив глаза, задымил сигаретой майор.

– Хотел было в воинскую часть контрактником податься, ведь специальности гражданской никакой, но «анкета» подкачала, – продолжал молодой парень с коротко стриженой головой. – До армии, когда еще в школе учился, было три привода в милицию. По пьяной лавочке попадал. Как говорится, прецедент есть. На войну посылать можно, жизни класть можно, никто не спрашивает о пьяных залетах; а как на службу, в ту же армию, в мирное время уже нельзя! Незя! Незя! Как у клоуна Полунина. В армию «незя», в милицию «незя», в силовые структуры «незя»! В бандиты, что ли, идти прикажешь? Мне всего двадцать лет, вся жизнь, можно сказать, впереди, а у меня уже все дороги перекрыты.

– Валера, успокойся, дорогой. Все будет спок. Неужели я, фронтовик, который видел эту костлявую стерву с косой вот так, как ты меня, неужели я не помогу своему боевому товарищу? Да распоследняя я после этого буду сволочь.

– Понимаешь, Петрович, я ведь мог остаться в Чечне. И жизнь бы сложилась совершенно по-иному. Не пришлось бы унижаться и оправдываться перед всякими чинушами, перед этой мразью. Ведь нам предлагали, упрашивали перед дембелем подписать контракт. Но так хотелось домой, вернуться живыми с этой бойни. Полтора года дома не был. Тоска замучила. А когда вернулся, через неделю потянуло обратно, в пекло, в мясорубку, к оставшимся ребятам. Представляешь?

– Считай, что ты уже на довольствии! Заместитель командира части, подполковник Устименко – мой давнишний друган. Да и я не последний человек в полку. Так что, милый мой, никаких проблем. Это я тебе железно обещаю! – Майор поднял стакан. – Ну, давай! За погибших ребят! Царствие им небесное! Пришлось в прошлую под Ярыш-Марды побывать, колонну там боевики расстреляли……

Харин вдруг замолчал, лицо его посерело, сморщилось.

– Петрович, ты чего?

– Кольнуло, бля! Мотор опять забарахлил! Погоди, сейчас отпустит! – Собеседник Валерки замер, потупив взор, словно прислушивался к чему-то.

– Уф, кажется, пронесло! – выдохнул он с облегчением. – Помню, крепко скрутило меня в Комсомольском, когда гелаевских духов мочили. Ну, думал, все, хана! Приплыл, дорогой Александр Петрович! Отвоевался! Ан нет, очухался, когда эта вся сволота вдоль реки в горы стала пробиваться из окружения. Положили их на берегу не одну сотню. Несколько недель долбили из минометов по селу и ущелью. Перепахали вдоль и поперек. Живого места не оставили, сплошные руины да обугленные кочерыжки от яблонь. Все в дыму, дышать нечем от гари. Местные жители на окраине в голом поле стоят, причитают. Дети, бабы вопят. Кошмар какой-то. Мы-то тут при чем? Руслану Гелаеву, мудаку, спасибо скажите! Со спецназом тогда был, попытались замкнуть кольцо с южной стороны, да встретили такой яростный отпор – не дай бог опять попасть в такую передрягу. Вышли из того боя с потерями, измотанные вконец. Это тебе не в Ханкале на печи прохлаждаться. Ваххабиты, бешенные волки, закрепились в подвалах и погребах, хер их оттуда выкуришь. Если б не наши саперы, не знаю, сколько бы еще там мудохались. По ночам гниды выползали из своих нор и схоронов пакостить. Много славных парней снайпера тогда постреляли. Пацана-кинолога рядом со мной шальной пулей убило…

Мрачный майор надолго замолчал, гоняя окурком по пепельнице горстку пепла. Валерка, уставившись остекленевшим взглядом в пространство, курил.

– Тошно становится, когда Ястребов про наши потери лапшу на уши всем вешает. Фантазер хренов! А послушать великого стратега, хорька Ванилова, так вообще непонятно, с кем мы там воюем. Оказывается, всего-то осталось два десятка плохо вооруженных бандитов. Какого ж хрена мы там до сих пор торчим, спрашивается, и пацанов кладем каждый день пачками? – Майор с яростью придавил в пепельнице окурок.

– Тут еще с женой опять нелады. На развод подала. Достал, похоже, своими приключениями. Чуть что – хватает детей и к матери. Впору снова в командировку собираться. А я сыт этим дерьмом. Вот оно у меня где! Ночами не сплю, вскакиваю во сне как ошпаренный, за кобуру хватаюсь. Кровь! Кровь кругом! Мозги, руки, кишки чьи-то! Хоть в петлю лезь. Только горючка и помогает как-то забыться. Выкинут скоро, нутром чувствую, из части к чертовой матери!

Харин вновь наполнил стаканы водкой и, щелкнув зажигалкой, закурил.

– Что меня всегда поражало, так это коварство «чехов», их хитрость, их сволочная изощренность в пытках и издевательствах. Вот, скажи, откуда в них такое? В крови у них, что ли? Подлые подрывы, выстрелы в спину, заминированные трупы, изуродованные тела, отрезанные головы. Мы прямо зверели, когда такое видели. Кровь закипает в жилах, когда видишь перед собой порезанных, изувеченных пацанов! – Он покосился на шум в глубине бара. За стойкой во всю веселился молодняк. Подвыпившие сопляки галдели, курили, пуская беззаботно кольцами дым.

– Вот таких мальцов резали, суки, как только рука не отсохла. Куда ихний аллах смотрел? Ладно, контрактников или офицеров. Ну, а этих сосунков за что? Им еще сиська мамкина нужна! А их на бойню посылают! Дыры в империи латать! Он еще толком сопли-то утереть не может, защитничек отечества, бля…

– Да, Петрович, ты прав! Был у нас в роте один пацан. Высокий верзила, а толку от него никакого. Нескладный какой-то. Ничего не умеет. Тюфяк, одним словом. Помню, отделение было на задании, а его оставили костровым, поручили за огнем присмотреть да картошки испечь. Возвращаемся, и что ты думаешь? Ничего не готово, этот болван, блин, костер толком не смог развести. Оказалось, никогда в жизни костра-то не разжигал. Мужик называется! В горах вообще скис. Колотун страшный там был, да еще промозглый ветер, грязь, жратвы толком нет. Офицеры злые как шавки. А он вечно голодный. Стал у товарищей пайки тырить. Раз начистили репу, два… Не помогло! Потом замечаем, странный он какой-то. Оказывается, «крыша» у него поехала. Снаряжение свое: каску, «броник», подсумок с магазинами потерял. Если б в горах еще месяц с нами пробыл, кранты ему! Повезло мудаку – ноги отморозил, отправили его в тыл в госпиталь. Сейчас, блин, герой. А рассказать, как с полными вонючими штанами в окопе скулил и дристал от страха, не поверят. Вот такие слабаки и становятся предателями.

– Ну, не скажи, – возразил Харин. – Приходилось мне встречаться с наемниками и допрашивать некоторых из этих шакалов. Среди них попадаются довольно крепкие орешки, уж поверь мне на слово, есть даже служившие в спецназе. Отморозки, правда, распоследние, бля! За «бабки» не то, что нас, они и мать родную пришьют! Ничего святого для них нет!

Майор, опрокинув стакан, поежился. Подперев кулаками седые виски, уставился в стол.

– Ну и дрянь! Паленая, бля! Уроды!

Затянувшись сигаретой, продолжил прерванный рассказ:

– Допрашивали как-то одного гаденыша из отряда Хамзатханова. Конечно, пи…дюлей надавали, чтобы посговорчивей был. Бывший десантник, красивый здоровый парень, снайпером воевал в «первую». А вернулся домой, его обратно потянуло. Решил «зелененьких» срубить на «мерседес», балдежной жизни ему, видите ли, захотелось. Мозгов-то нет, одна деревяшка! На кирпичах, наверное, много тренировался! Подался урод к боевикам. У них расценки другие. Под Сержень-Юртом у боевиков, в «Якуб-лагере», успешно подготовочку соответствующую прошел. А потом, гнида, ребят наших стрелял, словно самолетики в тире. Это для него что два пальца обоссать!

– Иуды! – вырвалось у Валерки.

– Нет, мой дорогой, это подонки! А иуды это те, кто из-за бабских юбок стреляет и стариками с детьми прикрывается, – уточнил Петрович, пощелкивая по сигарете, стряхивая пепел.

– Помнится, во время движения колонны через Хасавюрт пропал молоденький прапорщик. Заглох движок у последнего «зилка». И сгинул парень вместе с автоматом, больше мы его так и не видели…

– Немудрено, Валер, – хмыкнул Петрович. – Там полгорода – чеченцев. Пятая колонна, твою мать. И оружия, там говорят, немерено.

– Удивляюсь, как они нам тогда еще в спину не долбанули.

– Погоди, браток, еще долбанут. Если уже средь бела дня на улицах стали заваливать «федералов», чего ждать дальше.

– Мне кажется, зачищать надо тщательнее и чаще! Не церемониться, арестовывать пособников, гадов всех подозрительных. Высылать подальше, чтоб духу их здесь не было, чтоб воду не мутили! Иначе ничего не добьемся, так и будут нас месить.

– Валерка, дорогой, не смеши меня, козла старого. Уже высылали! Дедушка Сталин постарался! На нашу бедную головушку! Они теперь русский язык лучше нашего знают, где их только сейчас в России нет, как тараканы расползлись по стране, – язвительно усмехнулся Петрович. – Их полмиллиона к нам переселилось из-за дудаевского режима. Так вот скажи, какого рожна мы должны за них воевать? Иди, Ахмед, воюй, освобождай свою землю от Басаевых и прочей сволочи. Не идет! Некогда! Бизнесом, видете ли, занимается! Пусть Иван отдувается, сопли кровавые пускает за него!

– И все же, Петрович, я за «жесткие зачистки». Окружай «десантурой» и спецназом населенные пункты и тряси «чехов» до тех пор, пока не посинеют. Иначе хрен ты тут что сделаешь!

Бар закрывался. Валерка и Харин одни из последних покинули уютный столик в углу у окна. На улице было тепло, падал редкий пушистый снег. За разговором не заметили, как прошли пару кварталов и остановились у небольшого магазинчика.

– Открывай! – майор настойчиво забарабанил в стеклянную дверь.

– Закрыто! – проорал выглянувший торгаш, показывая на часы на руке. – Закрываем!

К магазинчику подлетел милицейский «уазик» с «мигалкой», из него выскочили трое милиционеров. Один с автоматом. Ввалились шумной гурьбой в помещение.

– Наряд вызывали? – гаркнул усатый старшина в шапке, сдвинутой на затылок.

– Да вот хулиганят, стекло разбили, – объяснял хозяин магазина, молодой откормленный парень в кожаном пальто, лет двадцати восьми.

– Мы уже закрыли, а они вломились, буянят! – завопила из-за прилавка одна из продавщиц, сильно накрашенная блондинка. – Чертовы пьянчуги! Покоя от них нет!

– Кто буянит, красуля, ненаглядная моя? Какое стекло? Само треснуло, оно на ладан дышало. Я только за ручку тронул. Девочки, милые, бутылку «старки», пачку сигарет и мы покинем ваш райский уголок, – покачиваясь, откликнулся добродушно майор, сосредоточенно копаясь в раскрытом бумажнике. – Вот вам за стекло, а это…

– Всем шампанского! Угощаю всех! Братки, я ведь тоже «мент поганый»! Полгода назад служил в милицейском батальоне! – заорал, увидев вошедший наряд, обрадованный Валерка, размахивая зажатыми в кулаке смятыми купюрами.

– Ладно, хватит бузить! Поехали, мужики! – предложил сержант. – Проветримся!

– Заодно отдохнете, протокольчик составим! – добавил другой.

– Куда? – спросил Валерка, осоловело тараща глаза на милиционеров. – Не понял!

– В гости, дорогой! К Санта Клаусу! – сержант засмеялся своей шутке (у дежурившего сегодня старшего лейтенанта Каменского было прозвище – Санта Клаус).

– Нам и здесь неплохо!

– Сейчас будет плохо! Кому говорю! Выходи, пока холку не начистили! – отозвался дюжий сержант, бесцеремонно толкая майора к выходу.

– Что за тон, ментура? – возмутился Харин. – Ты как со мной разговариваешь, щенок? Ну-ка, руки в сторону!

– Да чего с ними церемониться! Давай ребята!

Милиционер, грубо заломив руку майору за спину, потащил его к выходу. Валерка бросился на помощь другу и схватил сержанта за рукав, но, получив резкий удар локтем в лицо, отлетел к прилавку и шлепнулся на пол.

– Суки!! – взревел Харин, вывернувшись из захвата и сбив сержанта с ног. Сдернул у него с плеча «акаэс» и, передернув затвор, заорал на опешивших ментов:

– Стой! Падлы!

– Ты чего, майор? Не дури!

– Всех положу! Не подходи!

– Охренел совсем? Что за шутки? Не будь мудаком, отдай оружие!

– Назад! – Майор побагровел, его глаза потемнели и сузились.

– Слышь, приятель, давай по-хорошему поговорим! Только автомат верни!

– Ты, что?! Неприятностей на свою жопу ищешь?! – рявкнул побледневший старшина. – Будут! Под статью захотел? На нары?

– Заткнись, сучонок! Я тебе такие нары покажу! Это тебе не старых бабок с семечками да носками у магазинов гонять!

– Паша, передай Терехину…

– Меня боевого офицера какая-то шушера будет лапать! – перебил старшину майор. – Да я вас сейчас стреножу! Или яйца отстрелю! Мудачье поганое! Извинения еще будете просить!

– Майор, ты не зарывайся!

– Ну-ка, живо! Поднять парня! – Харин повел дулом «акаэса».

Двое милиционеров попытались поднять отключившегося Валерку с пола. Левый глаз у него основательно заплыл, из распухшего носа на подбородок и шарф текли кровавые сопли.

– Малец, ну давай! Давай! Хватит спать, здесь тебе не гостиница, – похлопывая по щеке, младший сержант делал все, чтобы привести Валерку в чувство.

– Вы чего с парнем сделали, козлы ментовские? – майор, опутив автомат, наклонился над лежащим.

Этого движения было достаточно, чтобы милиционеры воспользовались ситуацией. Один из них крепко обхватил сильными руками майора сзади, тем временем двое других вцепились в оружие. После непродолжительной возни поверженный майор лежал на полу лицом вниз с наручниками на руках. Грязно матерясь и извиваясь, он пытался пнуть кого-нибудь из врагов.

Спустя тридцать минут он уже метался по «обезьяннику», как раненый зверь, крича через решетку проклятия в адрес «ментов». Валерка, без ремня и шнурков, молча сидел на привинченной к стене скамье, прижавшись разбитым лицом к холодной цементной стене. Тошнило. Гудела голова.

Всю эту неделю подполковник Марголин уходил домой поздно: в понедельник должна была приехать комиссия из министерства. Требовалось привести все дела и документы в должный порядок.

– Что за шум? Кто там у вас буйствует? – спросил он, спустившись в дежурку.

– Да только что привезли двоих. Майора и парня с ним. Устроили пьяный дебош в магазине.

– Кто такие? Документы есть?

– Вот удостоверение майора, а это военный билет пацана.

Марголин, листая документы, отдал указание:

– Немедленно освободить! Это же Харин, «фээсбэшник», ветеран чеченской войны. Парня тоже! Ну, молодцы! Ничего не скажешь! Вы что, не видели, что это не какие-нибудь алкаши, забулдыги?! Это же комбатанты!

– Кто, товарищ подполковник?

– Комбатанты, я говорю. Комбатанты – это те, кто прошел через военные конфликты. У них психика, как правило, нарушена. Мозги набекрень. Они привыкли находиться в экстремальных условиях, в боевой обстановке, ходить по лезвию ножа. И многие, вернувшись с войны, не могут приспособиться к мирной жизни. Отсюда срывы, депрессия, пьянки, самоубийства. Вечный конфликт со всеми. К ним подход нужен особый. Лечить их надо всех до одного в реабилитационных центрах! А их у нас, сам понимаешь, нет! Понятно?

Марголин вновь пролистнул военный билет.

– Смотри, орден Мужества у пацана.

– Герой, – отозвался дежурный.

– А вы их, героев, в «кутузку»! Освободите, извинитесь да помягче с ними, – сказал подполковник, поднимаясь из-за стола. – А лучше по домам развезите, чтобы еще чего-нибудь не натворили вояки. Нам и без них проблем хватает.

Спустя неделю в городской газете Валерке попался некролог с портретом бравого военного – с фотографии на него смотрело знакомое лицо Харина Александра Петровича. Майор умер. Сердце.