Издали по направлению к административному корпусу движутся две фигурки. С высоты четвертого этажа они кажутся неправдоподобно маленькими, но не настолько, чтобы я не узнал человека, шагающего впереди. Его ведут ко мне. Это мой подследственный Красильников. За ним, щеголяя новенькой отутюженной формой, идет сопровождающий – прапорщик. Красильников оборачивается к нему: наверное, просит не спешить, и тот великодушно укорачивает шаг. «Что-что, а просить он умеет», – думаю я с неприязнью и ловлю себя на желании отойти от окна. Но что-то удерживает на месте, оставляя в поле моего зрения движущиеся по снегу фигуры. Это не любопытство, не желание понаблюдать за человеком в тот момент, когда он тебя не видит, нет. После бесчисленных попыток понять своего подследственного, разобраться в его отношениях с убитым – Игорь Красильников обвиняется в убийстве – интерес к нему поубавился. Пришел день, когда все или почти все осталось позади. Сегодня мы, наконец, располагаем доказательствами, которые позволяют полностью восстановить картину происшедшего и окончательно отбросить то, что между собой успели окрестить «легендой Красильникова»...

Чтобы унять резь от бьющих в глаза солнечных лучей, он перевел взгляд на отвесные стены каменного колодца. Окна, окна, бесконечная череда окон. Справа, слева, впереди, сзади...

Игорь замедлил шаг.

– Не останавливаться, – мгновенно отреагировал сопровождающий.

Он полуобернулся. Обращенное к прапорщику лицо выражало крайнюю степень покорности.

– Пойми, друг, воздухом подышать хочется...

– Не разговаривать, – отрезал прапорщик, но скрип снега за спиной стал раздаваться чуть реже. Пусть маленькая, а победа.

Захотелось курить. На память пришел давний случай, когда тринадцатилетним мальчишкой поддался на уговоры приятелей и выкурил свою первую и, как оказалось, последнюю в жизни сигарету. Шел домой и мучился предчувствием нагоняя, не сомневался, что мать обо всем догадается. Мать он любил... Одинокая, в те годы молодая еще женщина, она все свободные вечера проводила в клубе медицинских работников, занималась в вокальном кружке. Но то ли не все ладилось в клубе, то ли на работе не все шло гладко, – домой чаще всего возвращалась не в духе. Бралась за шитье, за уборку, однако все валилось у нее из рук. С детства запомнил он ее прямую, негнущуюся спину, то, как неожиданно она вскакивала со стула, быстро и бестолково двигалась по комнате в своем развевающемся, пахнущем нафталином халате. В такие минуты было лучше не попадаться ей под руку: могла придраться к мелочи, отхлестать по щекам, выкрутить ухо, а то и больно ударить по голове. Вряд ли кто еще, кроме сына, знал, какой жестокой иногда становилась эта маленькая медицинская сестра из районной поликлиники. И все же Игорь любил ее...

Как и предполагал, в тот вечер она с первого взгляда угадала его состояние. Строго спросила:

– Ты курил?

Он стоял посреди комнаты, виновато понурив голову. Мать стремительно пошла вдоль стен, потом, сужая круги, стала приближаться к нему. Остановилась.

– На какие деньги ты покупаешь папиросы?

– Ребята угостили, – чуть слышно проговорил он.

– Угостили? А это что?! – Порывистым движением она вытащила из кармана халата пачку трехрублевок и, размахнувшись, резко бросила их ему в лицо. – Это что, спрашиваю?! – Зеленые бумажки, как однокрылые бабочки, зависли в воздухе и в беспорядке рассыпались по ковру. – Здесь тридцать рублей! Откуда у тебя деньги?!

Она с силой нажала ему на плечи, усадила на стул и сама села напротив. Приблизила лицо. Оттого, что зрачков не было видно, – они прятались в щелках между густо подведенными тушью веками, – ему стало не по себе.

– Я... я продал фотоаппарат... Он все равно не работал.

Приготовившись к худшему, Игорь сжался в комок. Он ждал удара, но мать неожиданно мягко провела ладонью по его щеке и шее.

– Господи, – низким, вызывавшим в нем нервную дрожь голосом сказала она. – Господи, как ты похож на своего отца.

Ладонь была маленькой и очень холодной. Игорь сидел, боясь шелохнуться, и украдкой разглядывал валявшиеся под ногами трешки.

– Я больше не буду... – готовясь расплакаться, сказал он.

Она вздрогнула. Отойдя в дальний угол комнаты, презрительно скривила губы.

— Слушай и запомни, негодяй! Если я когда-нибудь увижу тебя с папиросой, – берегись! Ты понял?!

– Понял, – едва шевеля губами, ответил он.

– Все, разговор окончен.

«А как же деньги?» – хотел спросить Игорь, но мать, взмахнув полами шелкового халата, уже вышла из комнаты. Из-за двери послышались «мощные» аккорды, которые она извлекала из старенького расстроенного пианино, и он, поминутно оглядываясь, стал торопливо собирать с ковра хрустящие бумажки – законно принадлежащую ему добычу...

Смешно: прошло больше пятнадцати лет, но курить он так и не начал. Мать уже наверняка забыла тот случай, а он, надо же, помнит.

Я вытаскиваю сигарету. Красильников не переносит запаха табачного дыма, но я закуриваю и даже испытываю удовольствие при мысли, что это будет неприятно человеку, который войдет сюда через несколько минут. Сильно же изменились наши отношения за минувший месяц! Может, пока есть время, в этом стоит разобраться?

Я медленно перелистываю страницы дела. Рассматриваю протоколы, заключения экспертиз, разглядываю фотографии. Под ними моим почерком помечено: «обзорный снимок места происшествия», «узловой снимок», «снимок трупа с окружающей обстановкой»...

«А вдруг все же ошибка? – мелькает неожиданная мысль. – Не может быть, исключено, но... вдруг?!»

Федор Константинович проснулся в пять утра. Проснулся неожиданно, разом, будто кто-то толкнул его в плечо. Не разобравшись, вытянул руку. Рядом никого не было. Пустота.

Он повернулся на спину. Раскладушка отозвалась тонким, неприятным скрипом. Из темноты проступили смутные, с нарушенными пропорциями контуры мебели. Они изменили комнату, сделали ее неузнаваемой. Тихойванов сложил руки под затылком и долго вслушивался в тишину. Постепенно она наполнилась звуками: на холодильнике громко тикал будильник, в трубах урчала вода, из соседней комнаты доносились едва различимые шорохи – там спали дочь и внучка.

Федор Константинович вздохнул. Третий день продолжалась пытка, иначе он создавшуюся ситуацию не воспринимал, третий день как заведенный вставал в семь утра, кормил внучку завтраком, провожал в школу, до полудня шатался по городу, чтобы не возвращаться к погруженной в трагическую немоту Тамаре. В половине первого встречал Наташу, готовил с ней уроки, а к вечеру, доведенный до предела изматывающей атмосферой недоговоренности, садился у телевизора и, уставившись невидящим взглядом в экран, прислушивался к шагам слонявшейся из угла в угол дочери. Старался не обращать внимания на ее угрюмое лицо, на красные от недосыпания веки, по-старушечьи поджатые губы... Горе не красит, да и добрее не делает, это понятно, однако терпеть молчаливый и оттого особенно тягостный нажим становилось невмоготу. Он знал, чего добивается Тамара, чего ждет: хочет, чтобы он надел свои ордена, медали и при полном параде пошел по инстанциям выручать зятя. Ну нет, козырять заслугами он не намерен...

Никогда не питавший к зятю ни любви, ни особой симпатии, Федор Константинович все же не считал его преступником и был в полном смысле ошарашен новостью: заехал на часок в среду проведать внучку, и вдруг словно обухом по голове: Игорь арестован, обвиняется в убийстве! Подумать только: его зять убийца! Игорь, муж его дочери, убил Жорку Волонтира! В уме не укладывается!

Тихойванов, не мигая, смотрел в черный прямоугольник окна. За крестовиной рамы, сплюснутый неровностями стекла, висел холодный диск луны. Федор Константинович хотел повернуться на бок, но вспомнил про отзывающиеся на каждое движение пружины и остался лежать на спине. «Восемь лет, – подумал он. – Это началось восемь лет назад...»

Он работал на железной дороге, водил по стране тяжелогруженые составы и по неделе, а иногда и больше не бывал дома. После смерти жены долгие отлучки не тяготили его, Тамара росла самостоятельной девочкой, заканчивала школу, за нею присматривала соседка, навещала сестра. Правда, с некоторых пор он стал замечать в дочери перемены, но относил их на возраст и был уверен, что рано или поздно Тамара сама, без подсказки поговорит с ним по душам. Такой момент пришел. Однажды поздно вечером она ворвалась в дом, не сняв пальто, бросилась на кровать и зашлась в рыданиях. Из ее сбивчивых, путаных слов он понял, что произошло несчастье. Под утро Тамара притихла. Прикрыв ее одеялом, он оделся и пошел к железнодорожному вокзалу – в том районе проживал Игорь Красильников...

Нет, человек, ставший мужем его дочери, никогда не был ему близок. Не был и не мог стать. Впервые он подумал об этом еще тогда, восемь лет назад, ранним февральским утром, стоя в полутемном коридоре, куда его впустили, предварительно изучив в дверной глазок...

Он стоял и смотрел в большое овальное зеркало, висевшее на стене. Наверное, надо было отвернуться, но он как завороженный продолжал смотреть на полноватого, круглолицего парня, который неуклюже подпрыгивал на одной ноге в соседней комнате. Волнистые волосы падали ему на глаза; от волнения Игорь – Тихойванов догадался, что это был он, – никак не мог попасть в брючную штанину и, только опершись о спинку стула, наконец надел брюки. И хотя, наблюдая эту сцену, глядя на нелепо приплясывающую фигуру, Федор Константинович каким-то образом, косвенно, что ли, надеялся унизить обидчика дочери, получилось наоборот: униженным почувствовал себя. Может быть, в ту минуту родилась неприязнь к будущему зятю? Или чуть позже, когда Игорь пригласил войти в комнату, освещенную малиновым абажуром, предложил сесть на диван, а сам остался стоять, прислонившись к оклеенной темно-красными обоями стене, как посторонний, как зритель, ожидающий начала представления. Светлана Сергеевна, мать Игоря, тоже была в комнате. Тоже стояла. Сбоку, почти за спиной гостя. Скрестив руки на груди. Тихойванову недвусмысленно давали понять, что чем короче будет визит, тем лучше. Даже настенные часы с длинным раскачивающимся маятником, казалось, говорили о том же: «Чужой в доме, чужой в доме». Игорь успел что-то шепнуть матери, и теперь его принимали за просителя. «Даже позицию выбрали, – подумал Федор Константинович. – Сынок в лоб, мамаша с фланга». Ему захотелось, не медля ни секунды, встать и уйти, но дома ждала Тамара. Кто-кто, а он знал, как она будет смотреть на него, когда он вернется.

– Я пришел, – излишне громко начал он, но спазма, сдавившая горло, мешала говорить, и он глухо закончил: – Вы... вы и так знаете...

Последовала короткая пауза, заполненная размеренным ходом тяжелого маятника.

– Простите, я не совсем понимаю, – хорошо поставленным голосом сказала Светлана Сергеевна. – Собственно, чего вы от нас хотите?

От того, как неудачно он скомкал первую фразу, как холодно и спокойно задала свой вопрос Светлана Сергеевна, как подвернула «от нас», объединяя себя с сыном, Тихойванову с прежней силой захотелось уйти, ничего не объясняя, не произнося больше ни слова.

– Моя дочь ждет ребенка, – все так же глухо сказал он.

– И какое отношение к вашей дочери имеем мы?

– Она ждет ребенка от него. – Он показал глазами на стоявшего в стороне Игоря.

– Вы уверены? – надменно подняв ниточки бровей, спросила Светлана Сергеевна. – У вас, что же, есть доказательства?

Последняя фраза обожгла Тихойванова.

– Вы мне не верите? – Голос его дрогнул.

– А почему мы должны вам верить? – парировала Светлана Сергеевна.

– Спросите у своего сына, – сказал Тихойванов, и они оба посмотрели на Игоря. Он стоял с отсутствующим выражением, но, очевидно, матери его вид о чем-то все же говорил.

– Если даже так, – неуловимо изменив тон, сказала она. – Допустим, что так... Предположим, что вы говорите правду и ребенок на самом деле от него. Что меняется? Не пойму, вы, что же, насильно хотите женить моего сына на вашей дочери? Это же, простите, бред! Вы уверены, что она поблагодарит вас за такое сватовство? – Она тонко рассчитала силу своих аргументов. Федор Константинович растерялся. Он видел, как неслышно подошла к нему Светлана Сергеевна, как опустилась рядом и, подавшись к нему, заглянула в глаза.

– Я понимаю ваше состояние, сочувствую вам... Я ни в коем случае не оправдываю сына... Раз уж так получилось, давайте лучше вместе подумаем, что можно сделать практически. – Издали, словно она говорила в подушку, Федор Константинович услышал: – Я медицинский работник... У меня есть знакомые среди врачей, и, наверное, они не откажутся помочь вашей дочери... ничего страшного, обезболивающий укол...

– Замолчите, – пересилив себя, громко сказал он и заметил, как отшатнулась от него Светлана Сергеевна. – Я пришел не клянчить... Я не собираюсь заставлять вашего сына жениться... Если бы Тамара не любила... Она плачет... – Он встал с дивана и тут же испытал облегчение, словно сбросил с себя тяжелый груз. – А вы что молчите, молодой человек? Вам нечего сказать? Или вы тоже надеетесь на обезболивающий укол?.. Ты, кажется, в университете учишься?

Игорь кинул быстрый взгляд в сторону матери.

– Давайте обсудим спокойно... – Федор Константинович остановился у двери. – Я действительно учусь в университете, на втором курсе и только потому... понимаете... – Он снова коротко посмотрел на мать.

– Размазня! – зло бросила она. – Я снимаю с себя всю ответственность. – Круто повернувшись, Светлана Сергеевна вышла.

– Что ты собираешься делать? – спросил Федор Константинович. – Ты ее любишь?

– Конечно, конечно... – Игорь, оглядываясь на дверь, за которой скрылась мать, взял гостя под локоть. – Как бы вам поточнее сказать... все не так просто... – И когда Тихойванов решительно отвел руку, он неожиданно твердо пообещал: – Даю вам слово, все будет хорошо. Я поговорю с Тамарой, мы все решим, и сегодня же, нет... завтра я приду к вам...

На улице, подставляя холодному ветру свое разгоряченное лицо, Федор Константинович думал о том, что теперь сможет успокоить дочь. «Парень не так уж плох, – решил он. – Сказал, что любит. Это главное. А если что и показалось, что ж – люди, они разные». Не чувствуя подстерегавшей его опасности, он восстанавливал в памяти слова Игоря и вдруг ощутил внутренний холодок от мысли, что перелом в разговоре произошел как раз после вопроса об университете. Не раньше. Вспомнил и уже по-другому оценил и обещание Игоря, и молчание Светланы Сергеевны, и их быстрые, как ему теперь показалось, многозначительные взгляды. Вся сцена у Красильниковых предстала в ином свете, свете беспощадном, не оставлявшем места иллюзиям. «Неужто струсил? Побоялся, что пойду в университет жаловаться?» Не хотел верить в эту дикую мысль, запретил себе даже думать об этом, но неприятное ощущение, как будто прикоснулся к чему-то мокрому и скользкому, уже не покидало его... Неделю спустя на свадьбе, глядя на счастливое Тамарино лицо, на возбужденное, улыбающееся лицо Игоря, Тихойванов ненадолго забыл о своих сомнениях, вместе со всеми кричал «горько» и даже целовался со свахой. В середине вечера слово взял сокурсник Игоря, серьезный очкастый паренек в строгом сером костюме. Заметно волнуясь, он говорил о дружбе, о том, что такого товарища, как Игорь, поискать, что все ребята на курсе уважают его, а преподаватели ставят в пример. Он говорил длинно, гости слушали вполуха, зато Федор Константинович не пропустил ни слова, угадывая за банальностью слов искреннюю, неподдельную доброжелательность – то самое, в чем так нуждался сам...

А через полгода Игорь заявил, что бросает университет. Отговаривать было бесполезно. Он сказал, что скоро станет отцом и должен содержать семью. Внутренним чутьем Федор Константинович угадал, что дело не в ребенке, которого ждет Тамара, однако истинную причину понять не мог. Это была вторая загадка, правда, ответ на нее вскоре нашелся. Как-то, вернувшись из очередного рейса, он зашел к Светлане Сергеевне и застал у нее Игоря.

– Знаете, что надумал ваш сынок? – поздоровавшись, спросил он. – Хочет уйти из университета.

Игорь утопал в диване, закинув ноги на стул. Светлана Сергеевна кроила себе платье.

– Игорь – взрослый человек, – сказала она, возясь с выкройкой.

– Позвольте, но зачем в таком случае было поступать? Ведь второй курс заканчивает, и успеваемость хорошая...

Светлана Сергеевна втянула носом воздух.

– Вы не обижайтесь, Федор Константинович, – сказала она, – но почему от вас вечно пахнет керосином?

К его щекам прилила кровь.

– Я, между прочим, на железной дороге работаю...

– Ах, да! – Она взяла в руки большие портняжные ножницы.

– И это не керосин...

– Ну, все равно... – Светлана Сергеевна начала резать по отмеченной линии. – Так чем вы недовольны? Игорь не собирается тунеядствовать. Я через знакомых подберу ему работу.

– Так это ваша затея?

– Во-первых, не моя, – возразила Светлана Сергеевна. – Игорь сам принимает решения, и вам об этом хорошо известно. – Это был скрытый намек на брак с Тамарой. – Во-вторых, не вижу причин для беспокойства. – Переменив тон, она резко обратилась к сыну: – А ты чего молчишь? Язык отнялся? Почему я должна из-за тебя нервы трепать? – Она не уточнила, но было ясно, с кем ей не хочется их трепать. Игорь опустил ноги со стула.

– Да поймите вы, университет мне ничего не дает.

– Как не дает? – растерялся Тихойванов.

– А так. Кем я оттуда выйду? Рядовым биологом! И буду куковать в какой-нибудь задрипанной лаборатории на сто двадцать рублей. Эти деньги я и сейчас заработаю, хоть завтра. И вообще, как говорили классики: лучшим каждому кажется то, к чему он имеет охоту.

– Но ведь ты шел на биологический, потому что выбрал эту профессию! Разве не так?

– Конкурс там был небольшой, вот и пошел. – Игорь переглянулся с матерью. Она состроила гримасу, мол, я-то тут при чем, и склонилась над выкройкой. – Скоро у нас будет ребенок, мне надо...

– Вы с Тамарой не нуждаетесь, – перебил его Федор Константинович. – Если вам не хватает моей зарплаты, скажите, я с книжки сниму.

– Что вы все на деньги переводите, – огрызнулся Игорь. – Не в них дело.

– Тогда в чем? Объясни по-человечески!

– Не хочу выбрасывать четыре года коту под хвост – вот в чем. Не нужно мне высшее образование, не нужно – и все!

– А что нужно? – Тихойванов встал, натягивая на голову фуражку. – Ты даже толком не знаешь, какую работу уготовила тебе мамочка через своих знакомых, а уже... Эх, ты! – Он посмотрел на стоящую спиной к нему Светлану Сергеевну. – Ладно, пошел я...

Его не удерживали.

Через месяц Игорь уже работал в клубе медработников осветителем сцены. Возвращался поздно, по полдня отсыпался, отчего в квартире стараниями Тамары постоянно царили полумрак и тишина. Вечерами к Игорю приходил новый его приятель, они о чем-то подолгу шептались, нередко распивали бутылку вина и уходили. А вскоре Игорь попался в краже. Вместе с дружком, подобрав ключи к двери радиокружка, похитил оттуда магнитофон «Темп».

Дом погрузился в траур. Зять несколько дней пропадал неизвестно где, а Тамара стала искать оправдания поступку мужа. Была тут и маленькая зарплата, и доверчивость Игоря, и вероломство друзей, а потом она робко намекнула, что часть вины падает и на отца: почему не общался с Игорем, почему замкнулся, не помог советом...

Уголовного дела не возбудили: Федор Константинович возместил стоимость магнитофона. На работе ограничились профсоюзным собранием. Игорь уволился и три месяца нигде не работал. Сидел дома. Встречая тестя в промежутках между рейсами, делал непроницаемое лицо, говорить о своих планах избегал. Молчала и Тамара. Однажды Федор Константинович не выдержал и высказал вслух все, что накопилось. При упоминании о брошенном университете, о краже, о том, что нельзя без конца сидеть дома, Игорь покраснел, а Тамара встала и пошла к двери.

– Если тебе жалко денег, не давай! – сдерживая слезы, крикнула она и, перед тем как захлопнуть дверь, добавила: – Сами проживем!

– Да разве я об этом? – оторопел Тихойванов. Он опустился на стул, потянул за ворот рубашки. Оторванная пуговица покатилась по полу, стукнулась о плинтус и, перевернувшись в воздухе, упала у его ног. Игорь осторожно, словно обходя опасную зону, прошел мимо и тоже вышел.

Тамарино «сами проживем» ранило больнее всего. «Сами» означало она и Игорь, – ОНИ. ОНИ и ОН – два враждебных лагеря. ИМ Федор Константинович не был нужен. Ни Игорю, ни Светлане Сергеевне, а теперь и дочери, Тамаре, тоже. Кому же тогда?

Он ушел к сестре. Ушел, в глубине души надеясь, что дочь придет за ним, позовет обратно, извинится. Но минул день, за ним другой, потом еще и еще. Через две недели Федор Константинович сам пошел на Первомайскую. Там ничего не изменилось. Его постель и вещи стояли нетронутыми. Тамара у себя в комнате кормила ребенка.

– Если хочешь, борщ на плите, – сказала она через плечо.

Он побыл минут пятнадцать и ушел, так и не дождавшись разговора по душам. Это был окончательный разрыв, хотя отношения с тех пор внешне не стали ни хуже, ни лучше...

Начальник отдела кадров овощной базы Воскобойников смотрел в синюю карточку и скучно, без выражения читал:

– Волонтир Георгий Васильевич, русский, беспартийный, образование неполное среднее, не женат, детей не имеет, инвалид второй группы, проживает по улице Первомайской, дом сто пять.

Продолжая держать карточку перед собой, он поверх очков посмотрел на Сотниченко, не то закончив, не то сделав паузу.

– Это все? – спросил инспектор.

– Почти, – отозвался кадровик. – Взысканий не имел, благодарностей тоже.

– Вы лично его хорошо знали?

– Вроде неплохо. – Воскобойников отложил карточку с анкетными данными. – Восемнадцать лет здесь работаю, а Волонтир пришел на базу в пятьдесят шестом, так что сами считайте.

– Вот вы сказали, что он инвалид...

– Георгий Васильевич хромал на левую ногу. Врожденное это у него.

Сотниченко сделал пометку в блокноте.

– Как он зарекомендовал себя по работе?

– На его-то должности? – Воскобойников скупо улыбнулся. – «Пост сдал, пост принял» – вот и вся премудрость. – Он посмотрел на инспектора, точно проверяя, удовлетворяет его ответ или нет.

– А подробней? – спросил тот.

– Подробней? Можно и подробней. Было два случая. Первый раз, лет шесть назад, попался он на мелком хищении, пытался вынести с базы мешок с тепличными огурцами. Дружинники задержали. Судили его товарищеским судом. Больше в кражах не замечался. А в прошлом году снова судили, за употребление спиртных напитков в рабочее время.

– Ну, вот, а говорите, не зарекомендовал, – упрекнул Сотниченко.

– Пить он, конечно, не перестал, – продолжал кадровик. – А вот систему изменил. День стоит трезвый, но перед окончанием смены одну-две бутылки вина, как правило, оприходует. И не придерешься: отработал человек, имеет право, тем более держал себя в рамках.

– Он что, каждый день пил?

– Ну, каждый день я его не видел. Георгий Васильевич выходил через двое суток на третьи. А что прикладывался часто, это точно. Что было, то было. Позавчера, к примеру, тоже.

– Восемнадцатого?

– Дайте сообразить... Да, восемнадцатого. Вечером.

– Скажите, а с чего он пил? Повод, может, какой? С горя или, может, радость у него была? Не интересовались?

– Минуточку. – Воскобойников развернулся вместе со своим вращающимся креслом, запустил руку в сейф и вытащил оттуда папку. Перелистав бумаги, он протянул инспектору пожелтевший с краев лист. – Обратите внимание на дату.

Это была автобиография, написанная Волонтиром в пятьдесят шестом году. Неровными, далеко стоящими друг от друга буквами он указал год и место своего рождения, сведения о родителях, другие данные. Среди прочих была строчка: «В 1949 году привлекался по 58-й статье, но дело прекратили».

– Любопытный документ, – сказал Сотниченко, закончив читать.

– Знаете, в чем его обвиняли? – Воскобойников снова надел очки. – В пособничестве оккупантам. Но до суда дело не дошло. Установили, что немцам он не помогал. В сорок третьем ему было всего пятнадцать лет.

– И вы полагаете, что эта история...

– Не совсем, – перебил Воскобойников и откинулся на спинку кресла. – У Волонтира был старший брат, Дмитрий. Четыре года назад его судил военный трибунал, и наш Георгий Васильевич выступал на процессе свидетелем. Дмитрия приговорили к высшей мере наказания.

– В чем он обвинялся?

– В измене Родине. Во время войны Дмитрий Волонтир служил в зондеркоманде, участвовал в массовых расстрелах мирного населения.

– Понятно, – не совсем уверенно проговорил Сотниченко. – Простите, а откуда у вас столь обширная информация?

– Я участвовал в процессе. Общественным обвинителем.

– Значит, вы считаете, что суд над старшим братом так сильно подействовал на Георгия Васильевича, что он запил?

– Утверждать не могу, но хотите верьте, хотите нет, пить он начал после процесса над братом. Это точно.

Некоторое время сидели молча. Воскобойников спрятал папку в сейф.

– Еще вопрос, – нарушил молчание Сотниченко. – Почему вы посоветовали обратить внимание на дату автобиографии?

– В пятьдесят шестом Георгий Васильевич скрыл, что у него есть брат, – сказал Воскобойников. – После процесса это было бы невозможно. О суде над Дмитрием знали все, весь город...

Стараясь производить как можно меньше шума, он встал, скатал матрац, сложил раскладушку и поставил ее за дверь. В прихожей подогрел воду, тщательно выбрился, надел свежую рубашку. С галстуком пришлось повозиться, обычно его завязывала сестра, а здесь, в гостях, Тамара, но дочь он будить не хочет, а сестра была далеко, в другом конце города, скорее всего тоже еще спала.

Тихойванов подошел к зеркальцу над умывальником. На мутной поверхности отразилось серое, перечеркнутое глубоким шрамом лицо, седые, зачесанные назад волосы. Федор Константинович поправил галстук. К левому лацкану пиджака были приколоты три орденские планки, соединенные в одну колодку. Он было потянулся, чтобы снять их, но, подумав, оставил. Обмотался теплым шарфом и, взвалив на плечи тяжелое драповое пальто, вышел.

Было еще очень рано, не больше половины седьмого. К нему ненадолго вернулось ощущение бессмысленности того, что собирался предпринять. «Ну что мне скажут в милиции? — подумал он. — Что идет расследование? Я и так это знаю. Зачем же идти, отрывать людей от работы? Чтобы выполнить долг, ублажить дочь?» Часом раньше квартира, а теперь и подъезд, пустой и гулкий, показался ему чужим Он успел отвыкнуть от холодной в любое время года глубины лестничных пролетов, от запаха сырости, который не исчезал ни зимой, ни летом, и даже сейчас, при температуре ниже нуля, им было пропитано все от подвала до чердака. «Когда же мы вселились сюда, в этот дом? — подумалось ему. — В тридцать девятом? Ну да, летом тридцать девятого!» В памяти совершенно отчетливо всплыл тот бесконечно далекий солнечный июльский день. Листва. Пронзительно синее небо. Отец, молодой, с пушистыми буденновскими усами, с пустым рукавом, заправленным под узкий кожаный ремень Он ловко орудовал одной рукой, легко подхватывал с телеги узлы, перебрасывал их на спину и нес в квартиру, где одуряюще пахло свежей побелкой и столярным клеем...

Федор Константинович вышел из подъезда. Постоял, задумчиво глядя на легкую, стлавшуюся по земле поземку. Небо заметно посветлело. Черными кляксами висели на деревьях вороньи гнезда. С веток срывались комки снега. Они беззвучно падали вниз, рассыпаясь на лету искрящейся серебряной пылью

Тихойванов прошел через темный тоннель подворотни и не спеша двинулся вдоль улицы Ему вспомнилось, как однажды, кажется, это было на Первое мая, в сорок первом, они с отцом вышли во двор, и обомлевшие от неожиданности мальчишки, разинув рты, уставились на орден Боевого Красного Знамени, привинченный к отцовской гимнастерке... Как он тогда завидовал отцу! В свои восемнадцать, как и все сверстники, мечтал о подвигах, о большом, полезном для Родины деле, с нетерпением ждал возможности проявить себя так же геройски, как отец в годы гражданской... Кто мог предполагать, что с того последнего предвоенного Первомая пройдет несколько месяцев и его вместе с другими ребятами с их двора будут провожать на призывной пункт...

Отец храбрился, до последней минуты глядел орлом, а когда наступило время прощаться, крепко обнял одной рукой и прошептал на ухо тихо, почти просительно: «Береги себя, сынок. Ты у меня один». Играла гармонь, ей вторили гитара и мандолина — странное сочетание, но никогда, ни до, ни после, Тихойванов не слышал музыки выразительней и прекрасней...

С их двора уходило шестеро. Провожающих было раз в десять больше. Среди пацанвы между прочими крутился и Жорка Волонтир. Он провожал старшего брата, Дмитрия. Ненадолго свела их война, Волонтира и Тихойванова, на неделю, пока везли на формирование; война и развела. Через много лет Федор Константинович узнал, что воевали они не по разным воинским частям, а по разные стороны фронта...

В сорок шестом Тихойванов вернулся в город. Отца к тому времени уже три года как не было в живых. Осталось только неотправленное письмо, датированное сорок третьим. Письмо это по доброте душевной, а может, в силу какой-то особой инвалидской солидарности сберег безногий сапожник из мастерской в двух кварталах от дома. Он появился в жизни Федора Константиновича так же внезапно, как и исчез: прикатил на своей гремучей тележке, пристально, с любопытством и завистью рассматривал ордена и медали, пока читалось письмо, а потом скупо рассказал, что зимой сорок третьего оккупационные власти выселили жильцов их дома и отец перебрался в сапожную мастерскую, откуда через неделю и взяли по доносу как участника и героя гражданской войны. Через час он уехал, отталкиваясь от пола деревянными валиками, и больше Тихойванов его не встречал: дверь в мастерскую оказалась заколоченной, никто не мог сказать, куда делся хозяин. До сей поры Федор Константинович так и не избавился от мысли, что сапожник был единственным человеком, который знал, что скрывалось за обычными в общем-то отцовскими приветами и пожеланиями бить врага до победного конца, — кроме этого, в его последней весточке ничего не было...

Трудно ему пришлось в те первые месяцы. Из крепких сосновых досок он сколотил себе нары, раздобыл чайник и набитый морской травой матрац, выменял на барахолке примус. Успевая за день отработать полную смену в депо и отсидеть несколько часов за книжками в библиотеке института инженеров железнодорожного транспорта, куда поступил учиться заочно, он приходил домой только ночью, чтобы, укрывшись потрепанной шинелью, ненадолго забыться перед новой сменой. Так продолжалось до сорок седьмого. Весной он познакомился с Машей — худенькой стеснительной девушкой из соседнего цеха. Самым приметным в ее лице были огромные карие глаза... Весной она пришла к нему и осталась с ним навсегда... Спустя год родилась маленькая черноглазая Тамара. Ей не исполнилось и пяти, когда случилось непоправимое: после короткой, с непонятным латинским названием болезни Маша умерла. Позже он узнал, как переводится на русский слово «канцер», но разве это имело хоть какое-то значение? Он помнил себя сидящим у белой больничной койки, помнил незнакомое восковое лицо на казенной подушке, шепот нянечек за спиной и неотвязную, прилипчивую мысль, что жизнь на этом кончилась.

Аннушка, сестра, взяла ребенка к себе. Сказала мягко, но решительно, что так будет лучше и для него и для девочки. Федор Константинович не возражал: с дочерью или без нее, все равно он оставался один. Совсем один, если не считать Машиной фотографии в скромной картонной рамке. Застенчиво улыбаясь, она смотрела на него со снимка, и он, живой, завидовал ей, потому что там, куда она ушла, не испытывают ни отчаяния, ни безысходности, ни одиночества — всего, что, оставшись один, испытывал он. Он глох от звонкой тишины пустой квартиры. Ночами уходил во двор, но и там мир замыкался плоскими, неровно обрезанными крышами, куском неба и темными, без единого огонька окнами. В одну из таких ночей пришло решение взять дочь к себе. Несмотря на уговоры сестры, он настоял на своем и забрал девочку. Зная его характер, Аннушка скрепя сердце примирилась, поставив единственным условием, чтобы на время своих рейсов он оставлял племянницу у нее... Так и зажили вдвоем. Тамара росла, с каждым годом становилась все больше похожей на мать, разве чуть пошире в кости, покрепче. Глядя на ее розовое личико, на прыгающие за спиной тугие косички, слушая ее смех, он с удивлением обнаружил, что в отцовской своей любви обрел новый источник душевных сил, и корил себя за легкость, с которой однажды согласился расстаться с девочкой. Время побежало незаметно: школа, родительские собрания с восторженными похвалами и «последними предупреждениями», были проводы в пионерские лагеря со слезами под духовой оркестр, прием в комсомол, окончание школы, и вдруг, в один день, бег времени оборвался. Это был день, когда он познакомился с Игорем...

Игорь... Федор Константинович до сих пор не мог сказать о зяте ничего определенного; так за восемь лет и не постиг его характера. «В войну, пожалуй, проще было, — подумал он. — Не то что за восемь лет, за считанные дни, а то и часы успевал и познакомиться с человеком, и привыкнуть к нему, и сродниться, и доверять, как брату, и, случалось, как брата, потерять. Одно слово — война: жизнь и смерть, солдатская спайка, зависимость от товарища, чей локоть вплотную к твоему... А что, собственно, изменилось с тех пор? Разве перестали люди зависеть друг от друга? Да нет, так же связаны, и друзья есть, и враги, как прежде, только что название у врага другое: хамство, подлость, равнодушие, и ранят они иначе — не тело, а душу»...

Тихойванов стоял у входа в парк. Слева на фоне снега густым частоколом стояли голые, темные от влаги деревья, справа, разбрызгивая из-под колес желтоватую кашицу, сновали машины. Времени в запасе было много. Он свернул в аллею. Приостановился у скамейки, вытащил из кармана папиросы. С верхушки акации тяжело слетела сорока. Она спланировала на снежный наст, вытоптанный птичьими лапками, повела бусинками глаз в его сторону и, молниеносно клюнув, лениво взлетела.

Федор Константинович прикурил, спрятал спичку в коробок и присел на скамейку...

Поставив себе целью скрупулезный анализ этого, как мне думается, не совсем обычного дела, размышляя о причинах, толкнувших Красильникова на преступление, я задаюсь вопросом: а стоит ли сейчас, когда расследование практически закончено, копаться в интимных переживаниях Тихойванова, его отношениях с зятем и дочерью, тем более что подробности этих отношений стали известны не сразу, а по мере того, как росло ко мне доверие Федора Константиновича, то есть сравнительно недавно. Решающей роли его показания не сыграли, обстоятельств убийства непосредственно не касались, и все же без них общая картина была бы неполной, а отдельные аспекты дела вообще остались бы неизвестными... Впрочем, не буду забегать вперед, попробую восстановить сумятицу первых дней, когда знакомство с тестем Красильникова еще не состоялось и перед нами одна за другой возникали проблемы, требующие скорейшего разрешения.

Утром девятнадцатого января после допроса Тамары Красильниковой я стоял у флигеля Волонтира и ломал голову над своей находкой. Мысли мои текли приблизительно по такому руслу: кто-то, чье имя мы пока не знаем, был заинтересован, чтобы в прихожей погас свет, и на один-два оборота выкрутил лампу из патрона. Как способ обеспечить темноту в помещении оригинально: стоило выкрутить ее совсем, и жильцы заинтересовались бы, кто выкрутил да зачем, а так и без слов ясно — перегорела. Но кто был этим любителем потемок? Красильников? Тамара? А может, их покойная соседка Щетинникова? И, главное, зачем? Ну, темно в прихожей, ну и что? По-моему, довольно глупо, но кому-то это показалось не только разумным, но и необходимым! Тем январским утром я пришел к выводу, что в деле образовался загадочный узел с местом действия «прихожая Красильниковых — Щетинниковой». Чтобы внести хоть какую-то ясность, инспектору Сотниченко было поручено собрать сведения о причине смерти Нины Ивановны Щетинниковой.

Около пятнадцати часов Логвинов доложил результаты своей встречи с Харагезовым, заведующим ателье «Оптика», в котором работал Красильников. Тот подтвердил, что восемнадцатого Игорь с его разрешения не вышел на работу. Характеризовал он Красильникова с самой лучшей стороны.

К шестнадцати часам стали известны результаты вскрытия трупа.

А чуть позже я получил заключение дактилоскопистов. Оно занимало пятнадцать страниц машинописного текста, зато выводы уместились в несколько строк, что, несомненно, подчеркивало их категоричность: отпечатки пальцев, обнаруженные на поясном ремне убитого, на спинке стула в его комнате, на клеенке, полностью совпадали с отпечатками пальцев Красильникова. Кроме того, криминалисты дали заключение об идентичности волос Красильникова с волоском, найденным на трупе убитого. На лампочке — пальцы того же Красильникова. На осколках бутылки, найденной в куче мусора во дворе, четкие отпечатки Красильникова и Волонтира.

Показания Ямпольской, Харагезова, Тамары Красильниковой были запротоколированы и приобщены к делу.

Чудеса оперативности продолжались еще некоторое время. В шестнадцать сорок я вынес постановление об избрании меры пресечения, а немного погодя получил санкцию прокурора на арест Красильникова Игоря Михайловича...

Спустя восемнадцать часов после совершения преступления в этот самый кабинет вошел молодой человек с мягкими, выразительными чертами лица и поморщился, вдохнув пропитанный табачным дымом воздух...

Я тушу сигарету о донышко пепельницы. Подхожу к окну и смотрю вниз. Треть двора уже убрана от снега. На месте, по которому прошлись скребками, влажно блестит асфальт. Сегодня тепло. Пожалуй, около нуля. Солнце светит щедро, в полный накал, и здесь, в кабинете, становится даже жарко.

Знакомые фигуры скрылись из поля зрения. Их заслоняет железный сток с внешней стороны окна. Стало быть, скоро они войдут в пропускник, и минут через пятнадцать-двадцать Красильников будет здесь войдет, поздоровается, сядет на привинченный к полу табурет, и начнется то, что я с полным основанием могу считать поединком, борьбой, схваткой. Я не оговорился, схваткой, поскольку речь идет об одном из самых опасных преступлений — убийстве, и человек, чей поступок вот уже четыре недели я стараюсь познать объективно, всеми доступными ему средствами мешает этому, уходит от ответственности, подсовывает мне урезанную на свой вкус правду, то есть полуправду, а полуправда еще хуже лжи, так как ложь — это отрицание и от нее можно отталкиваться в поисках истины, а полуправда сбивает с толку, до неузнаваемости искажает действительное положение вещей. Да, наши отношения действительно были похожи на поединок: я нападал, он защищался, я ловил на противоречиях, он их избегал, а если попадался, то в качестве трофея мне доставался обрывок, клочок общей картины. Сравнение событий, имевших место в квартире Волонтира в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое, с картиной вряд ли удачно, тем не менее сегодня мне известна и общая композиция этого полотна и почти все детали. А вот тогда...

На первом допросе Красильников отрицал все подряд: ничего не видел, ничего не знаю, у Волонтира не был. Я понял, что стремительное начало осталось позади и в ближайшем будущем нас ожидает не триумфальное завершение дела, а кропотливая, многотрудная и малопродуктивная работа.

Для начала я ознакомил его с показаниями Ямпольской. Пожалуй, с этого и началось то, что потом длилось целый месяц.

— Она лицо заинтересованное, — сказал Игорь невозмутимо и вроде даже со вздохом облегчения.

Что-то в его интонации заставило меня если не поверить, то прислушаться к сказанному.

— Почему вы так считаете? — спросил я. — У вас есть основания?

Он замялся, но, как и следовало ожидать, уговаривать его не пришлось, хотя Красильников и делал вид, что говорит с неохотой:

— О таком вообще-то вслух не говорят... Ну, да в моем положении стесняться не приходится... в общем, встречались мы с ней, в близких отношениях были... Не так давно поссорились. Она, естественно, злится, вот и наговаривает. Так я думаю.

— Со зла, значит?

— Со зла... — Подумав, он добавил: — А возможно, ошиблась. Сами посудите, ночью видела, в два часа. Тут не такое причудится, тем более, она женщина с фантазией... — Красильников помолчал, проверяя, достаточно ли мне этих сведений, и решил, что сказал мало. — Длинная это история, гражданин следователь. С прошлого года тянется. Все получилось стихийно: встретились как-то утром, я предложил прогуляться, с этого и пошло. Она женщина одинокая, эффектная, хотя и не первой молодости, вот я и не устоял... Только вы уж того... у меня семья, ребенок...

Вызывать Елену Борисовну для очной ставки с Красильниковым, честно говоря, не хотелось, но другой возможности проверить его показания не было. Я выписал повестку.

Она долго крепилась. Отвечала на вопросы коротко, односложно, не переставая бросать на Игоря тревожные, полные недоумения взгляды. Он отвечал ей снисходительной улыбкой, но не щадил, рассказывал об их отношениях открыто, почти грубо, и, наконец, Ямпольская, старавшаяся держать себя в руках, не выдержала:

— Как же тебе не стыдно! — И, отвернувшись от него, твердо сказала, обращаясь ко мне: — Я настаиваю на своих показаниях! Не знаю, какое это имеет для вас значение, но девятнадцатого, около двух ночи, он вышел из дома Георгия Васильевича. Ошибка исключена! Я видела его собственными глазами.

Красильников демонстративно повернулся к ней боком.

— Что скажете? — спросил я.

— Пока эта девушка... — Он умышленно подчеркнул слово «девушка», произнес его желчно, с издевкой, и я заметил, как Ямпольская вздрогнула, словно ее ударили по лицу. — ...пока эта девушка здесь, — повторил он, — я не скажу ни слова! Не был я у Волонтира, ничего не знаю! — И прибавил, переходя на крик: — Пусть она убирается!

Я не стал задерживать Ямпольскую. Она наспех расписалась в протоколе и выбежала из кабинета.

Очная ставка закончилась, а у меня еще долго оставался осадок, так бывает, когда сталкиваешься с чем-то не до конца понятным и оттого кажущимся значительным, важным. Меня удивила позиция Красильникова, ибо двумя днями раньше, еще в ходе первого допроса, после того, как я ознакомил его с некоторыми соображениями экспертов, между нами было заключено нечто вроде временного перемирия: он перестал спорить с очевидным и, признавшись, что встречался с Волонтиром в ночь на девятнадцатое, выдвинул свою версию происшедшего. Да, он приходил к Георгию Васильевичу, да, они распили с ним бутылку водки. Ничего особенного в их встрече нет, соседи и жена могут подтвердить, что время от времени они выпивали вместе — это не преступление. Сидели до двух ночи, а потом он ушел домой. Почему поздно? Так вышло, и тоже не в первый раз, бывало, засиживались и дольше. Никаких особых дел между ними не водилось, просто болтали о том о сем, время и пробежало незаметно. Ни ссоры, ни драки не было, разошлись вполне мирно.

Я счел, что для первого раза этого достаточно, и прервал допрос. Для меня было важно, что он отказался от тактики тотального отрицания и признался: у Волонтира был, пил с ним, ушел в два ночи.

И вот два дня спустя, на очной ставке с Ямпольской, он взялся за старое. Что это: непоследовательность? Расчет? Наивность? А может, он все еще питал надежду, что все обойдется, что Ямпольская, потрясенная встречей с бывшим возлюбленным, не найдет в себе сил повторить в его присутствии свои показания? Или испугался, что она проговорится о чем-то более важном? Последнее соображение встревожило меня не на шутку. Между тем не прошло и часа, как Красильников взялся устранить противоречие.

— Понимаете, хотелось досадить этой старой деве, — сказал он, когда я вызвал его на повторный допрос. — Я ведь не собираюсь отказываться от своих слов...

Оставалось поверить ему на слово, тем более что голова и без того пухла от вопросительных знаков. Была, например, еще загвоздка: крючок, на который дверь волонтировского флигеля запиралась изнутри. Аварийщики, первыми прибывшие на место, утверждали, что дверь была заперта и что бригадир открыл ее, поддев крючок проволокой.

Красильников наверняка догадывался, почему при встречах с ним я не затрагиваю эту немаловажную деталь.

— Волонтир закрыл за мной дверь, — твердил он. — Сами подумайте, не мог же я накинуть крючок и выйти из запертого дома!

В чем, в чем, а в логике ему отказать было трудно. Раз дверь заперли изнутри, значит, после ухода Красильникова Георгий Васильевич был жив и здоров.

На следующий день мы провели следственный эксперимент. Он состоял из десяти попыток запереть дверь, находясь снаружи. Девять попыток не принесли результатов. Лишь в одном случае с помощью тонкой стальной проволоки, просунутой сквозь щель в двери, удалось накинуть крючок на скобу. Чтобы проделать этот трюк ночью, при плохом освещении, надо было обладать ловкостью фокусника или навыками профессионала-медвежатника. Красильников, насколько нам известно, ни фокусником, ни потрошителем сейфов не был и у двери, по словам Ямпольской, не задерживался. Мы стояли на морозе у флигеля и чувствовали себя, как герои известной сказки, забывшие волшебные слова «сим-сим», и простояли бы еще долго, если бы один из понятых не предложил принципиально другой способ. Все следующие десять попыток увенчались успехом. Все десять! Оказалось, надобности в дверном зазоре вообще не было. Стоило закрепить крюк перпендикулярно плоскости пола и посильнее стукнуть дверью, как он от сотрясения падал и попадал прямо на скобу. Слова Елены Борисовны о том, что Красильников захлопнул дверь, оказались пророческими. Ни у кого из присутствующих не осталось ни малейших сомнений: тот, кто был знаком с особенностью дверного запора, мог справиться с задачей в любое время дня и ночи, причем с завязанными глазами.

За экспериментом последовал допрос. Самый длительный и самый результативный за предшествующие три дня. Правда, сначала мне показалось, что Красильников твердо решил воспользоваться своим правом на отказ от дачи показаний

— Дверь заперли вы, — говорил я. — Это подтверждается свидетельскими показаниями и результатами следственного эксперимента

Он молчал.

— Между вами и Волонтиром произошла ссора?

Молчание.

— Вы подрались?

Игорь не проронил ни слова.

— На трупе Волонтира найден волос, — продолжал я. — Экспертиза установила, что волос принадлежит вам. Понимаете, что это значит? — Я сделал паузу. — Это значит, что вы наклонились над Волонтиром уже после того, как он лег на диван. Это значит, что после вашего ухода он уже не вставал. Я не хочу пугать, но пора понять, Красильников, что против вас имеется достаточное количество улик, и молчание в данном случае работает против вас. Подумайте об этом...

Со дня последней встречи со следователем прошло двое суток. Двое суток тягостного ожидания. Игорь ненавидел эти заполненные неизвестностью паузы. Периоды относительного покоя, как ни странно, наступали сразу после допросов. Пока перебирал подробности, обдумывал отдельные реплики следователя, смаковал свои удачные ответы, было терпимо. «Что, взяли?! — отводил он душу, оставаясь один. — Черта с два! Я так просто не дамся!» Утешая себя мыслью, что положение следователя немногим лучше его собственного — тоже привязан к делу, тоже мучается, — Игорь радовался мелким своим победам, но проходил час-другой, и он чувствовал, как надвигается то страшное, чего больше всего боялся, с чем не мог и не умел бороться. Им овладевал безотчетный, нестерпимый страх, и не было от него спасения. Да, он боялся, и, как бывало всегда, когда он кого-то или чего-то боялся, испытывал неодолимое желание смягчить вину, признаться, коль нет другого выхода, покаяться, попросить прощения. Это и было всего опасней. В таких случаях, и то лишь ненадолго, отвлекали мысли о постороннем, не имеющем связи со следствием, с его делом...

Вот по стене пробежала тень облака. На четвертом этаже открылась форточка. С крыши сорвалась сосулька и разбилась на множество осколков. Это отвлекает, об этом и надо думать. Его обострившийся за последние недели слух уловил слабые, чуть слышные трамвайные звонки. Каким ветром занесло их сюда, за толстые тюремные стены?! Может, галлюцинация? Он прислушался, нет, в самом деле звонки. Они будто специально вторглись сюда, чтобы поддразнить, напомнить о существовании другого мира, откуда он пришел месяц назад и куда так стремился попасть снова. Там было все, к чему его тянуло всегда, а сейчас особенно сильно: сытная, вкусная еда, музыка, женщины; там было место случайностям, риску, возможности выбора. Он с тоской представил себе улицу, пешеходов, шум транспорта. Пришли мысли о деньгах. Нет, он любил не их, он любил чувствовать себя платежеспособным. Всегда, везде, в любое время дня и ночи при тебе должны быть деньги, и чем больше, тем лучше, спокойней и безопасней. Однако сейчас он испытывал совсем иное, сейчас хотелось подержать в руках хотя бы пятерку. Помять ее, услышать хруст бумаги, увидеть ее цвет.

«Рассказать бы Алику, ни за что не поверил бы», — усмехнулся он про себя, вспомнив заведующего ателье «Оптика» Харагезова, — молодого, лет тридцати, парня, успевшего в свои годы обзавестись небольшим брюшком, солидными залысинами и строгим начальственным взглядом. Он всегда нравился Красильникову: серьезный, немногословный, внушительный. Хотелось бы со временем походить на него, занять такое же положение...

Следователя интересовали ее отношения с Красильниковым. А что она могла сказать, если сама до сих пор не знала, какое место в ее жизни занимает Игорь? Одно дело — думать, что между ними с самого начала все было зыбким, неопределенным, и совсем другое — вслух говорить об этом посторонним людям. Кто, например, поверит, что целых полтора года, живя бок о бок в одном доме, они почти не замечали друг друга?

Большую часть дня она проводила на работе, в научно-исследовательском институте, где работали ее друзья, подруги, а в келью — так она называла свою комнату в общей квартире — возвращаться не торопилась. Изредка приглашала к себе сослуживцев, но только изредка, потому что быстро уставала от шума и музыки. Происходило это скорее всего оттого, что музыку и шумные вечеринки любил Славик, ее бывший муж, с которым она развелась несколько лет назад. Когда в результате размена въехала в свою «келью», ей еще долго не верилось, что в квартире может быть так тихо. Она ценила обретенный покой, оберегала его и, хотя не уклонялась от новых знакомств, шла на них не слишком охотно. И все же... все же она кривила душой, утверждая, что вовсе не замечала Игоря. Пожалуй, чуть-чуть выделяла его среди соседей, он ей немного нравился, только это скорее настораживало, чем привлекало ее...

Познакомились они в августе. Лена спешила на работу. Вышла из квартиры, полезла в сумку, чтобы спрятать ключи, неосторожно зацепилась за дужку очков, и они, мелькнув в воздухе, ударились о ступеньку и упали в лестничный пролет. Она бросилась вниз. Игорь стоял с очками в руках и рассматривал клеймо на дужке.

— Итальянские, — сказал он и сделал шаг навстречу. — Моменты свиданий, уважаемая соседка, между прочим, самые великие моменты в жизни.

Она спросила:

— Это, кажется, Козьма Прутков?

Он ответил:

— Какое это имеет значение? Важно, что сказано про нас с вами.

— Вы в этом уверены? — осведомилась она и протянула руку, чтобы взять очки, но он спрятал их в карман.

— Пойдемте. Я звезд с неба не хватаю, но стекло вставлю. — И снова идиотская присказка: — Не нам, господа, подражать Плинию, наше дело выравнивать линию. — Это был опять Прутков, которого Игорь знал почти наизусть.

Отважившись на что-то, в чем еще не отдавала себе ясного отчета, она решила: «Задержусь ненадолго». А спустя полчаса, узнав, что у Игоря выходной, подумала: «У меня три отгула, надо же когда-нибудь их использовать».

— Сколько я вам должна? — спросила она, когда он вышел из ателье с отремонтированными очками

— Нисколько, — отмахнулся Игорь. — Пройдемся, если не возражаете.

— А если возражаю? — И хотя что-то в ней протестовало против столь стремительного сближения, она все же пошла, обманывая себя тем, что поступает так из невинного желания поболтать и Игорь, конечно, понимает это и подыгрывает ей. В общем, есть возможность развлечься, почему же не воспользоваться? Что она, монашенка-отшельница? И так, кроме института и своей «кельи», ничего не видит...

На набережной было очень жарко. Игорь предложил сходить в кино. Она не возражала, но сеанс только начался, впереди была уйма времени. Не сговариваясь, они направились к стоянке катера, переехали на другой берег, прошли сквозь забитый до отказа пляж и спрятались от палящего зноя на затененной террасе кафе.

«Он специально привел меня сюда», — догадалась она и ощутила, как смутным предчувствием перемен шевельнулась в ней безотчетная радость. Настроение слегка омрачалось подозрением, что участвует в игре, правила и весь ход которой заранее продуманы ее спутником, но лишь слегка, и постепенно ей удалось отвлечься.

— Хорошо здесь, правда? — спросил он.

«Да, очень», — хотелось ответить ей, но вместо этого она спросила:

— Скажите, только откровенно, вы еще там, в подъезде, решили привести меня сюда?

Игорь подвинул к ней бокал с шампанским

— За умных женщин, — сказал он. — Не хочу форсировать событий, но вы давно мне нравитесь...

— Итак, за умных женщин, — закончил он и залпом выпил шампанское.

Она сделала несколько мелких глотков, опустила бокал, потом передумала и выпила до дна. Шампанское было неправдоподобно холодным.

На обратном пути они завернули в тенистую рощу у обочины шоссе. Едва оказались под деревьями, Игорь, шедший сзади, обнял ее и рывком повернул к себе. Его лоб был покрыт мелкими бусинками пота, уголки рта чуть заметно вздрагивали. Захотелось расслабиться, подчиниться его воле, но внезапно вернулось ощущение, что все происходящее заранее продумано Игорем: кафе, шампанское, роща в стороне от дороги... Лена уперлась руками ему в грудь. Он отошел, прислонился к стволу дерева и, глядя поверх ее головы, не делал попытки приблизиться.

От душного, насыщенного запахами трав воздуха кружилась голова. Деревья отбрасывали пятнистую, пронизанную солнцем тень.

Она вплотную подошла к нему и провела ладонью по щеке.

— Не надо, прошу тебя, — сказала она. — Ничего хорошего не выйдет, поверь... Я старше, я знаю...

— Не надо меня успокаивать. — Он по-прежнему глядел мимо нее.

— Вот и хорошо. — Она пошла к причалу, обрывая на ходу высокие стебли пожухшей за лето травы.

На катере к ней вернулось хорошее настроение. Шутила, смеялась. Особенно ее смешил «морской волк» — средних лет мужчина, стоявший у штурвала в тельняшке, коротких «тропических» шортах и лихо заломленной фуражке с выщербленным лаковым козырьком. На набережной она вытащила из сумки билеты и сказала, подстраиваясь под прежний тон их разговора:

— Ты, конечно, оскорблен, но не пропадать же билетам...

— Пойдем? — обрадовался он

Лена кивнула.

Они вошли в темноту зала — сеанс уже начался, — вслепую, натыкаясь на подлокотники, пошли по проходу, нашли свободные места. Как только опустились в кресла, Игорь крепко и уверенно обнял ее.

Потом был полупустой зал, залитый желтым электрическим светом, красное, клонящееся к закату солнце, снова билетная касса, еще один сеанс, неожиданная луна при выходе из кинотеатра, озноб — она почему-то мерзла, — поездка на такси в новый микрорайон, где она на цыпочках вошла в незнакомую квартиру...

Поздно вечером она сидела на тахте у открытой балконной двери и наблюдала за Игорем. Вот он встал, подошел к серванту, вытащил оттуда бутылку вина, разлил его в тонкостенные стаканы. «Сейчас он подойдет ко мне», — загадала Лена. Улыбнувшись, она протянула руку, и он оказался рядом, прижал голову к ее плечу. Она гладила его мягкие волнистые волосы, изредка отпивала кисло-сладкое вино и думала, что разница в четыре года не так уж существенна, если им так хорошо и спокойно вдвоем.

Снизу доносился приглушенный расстоянием мальчишеский голос. Он заметно фальшивил, никак не мог попасть в лад аккордам гитары. Игорь говорил что-то тихо, еле слышно. Его голос, сливающийся с шорохом листьев, лунное, усыпанное звездами небо, тополя, обесцвеченные светом уличного фонаря, и даже монотонный голос, доносящийся снизу, — все находилось в необъяснимой связи, казалось необходимым, единственно нужным сейчас, и если бы кто-то взялся исполнить ее желания, она попросила бы только одного — чтобы минуты эти длились бесконечно, всегда-всегда...

Не было ни раскаяния, ни угрызений совести. И то и другое пришло на следующий день. Была суббота. Выйдя из дома, она увидела всю их семью. Они возвращались откуда-то, нагруженные покупками: впереди шла долговязая девочка лет семи, за ней под руку с мужем шла Тамара — полная, ярко одетая женщина, выглядевшая из-за неумело наложенной косметики старше своих лет.

Вечером, сидя над разложенным на столе текстом, Лена вспоминала утреннюю встречу, безжалостно восстанавливала подробности: Игорь чему-то смеялся, его ладонь плотно сжимала локоть жены. Увидев ее, отвел глаза, но руку не убрал, сделал вид, что не заметил, даже не поздоровался. «Уж это-то он мог сделать! — думала она, бессмысленно водя глазами по строчкам. — Это он мог, должен был сделать». На следующий день, в воскресенье, возвращаясь из магазина, она увидела Игоря во дворе. Рядом с ним на лавочке у своего флигеля сидел Волонтир — угрюмый, неприветливый мужчина, которого она втайне побаивалась. Холодно поздоровавшись, Лена прошла в подъезд. На лестнице между первым и вторым этажами Игорь догнал ее.

— В девять отопри. Я приду.

— Нет, — твердо сказала она. — Не приходи. Я не хочу.

— Ты серьезно? — Он удивленно посмотрел на нее.

— Абсолютно.

— Почему? — Оглянувшись на дверь своей квартиры, он взял ее за плечи. — Что-нибудь случилось?

— Не знаю. Игорь. Не надо... Не надо — и все.

— Зато я знаю. — Он приблизил лицо. — Это из-за вчерашнего?

— Может быть.

Он отпустил ее.

— Выброси из головы. — И, уже спускаясь, обернувшись, сказал: — Отопри. Иначе подниму на ноги всех твоих соседей...

Это была не угроза, и она, ровно в девять отпирая дверь, меньше всего беспокоилась, что Игоря увидят соседки по квартире. Долго говорили они в тот вечер, но так ни к чему и не пришли. Со временем она поняла, что Игорь совсем не такой, каким показался ей в день знакомства. В нем было что-то детское, тщательно скрываемая неуверенность в себе, но эти качества сочетались со способностью быть настойчивым, а иногда и идти напролом. Странная смесь: мальчик-мужчина, воск, который, застывая, мог превращаться в сталь. Он мог быть нежным, но и жестоким, мог поразить своей незащищенностью, ранимостью, а мог язвить, лгать без всякой необходимости. Это не мешало ей любить его, она все сильнее привязывалась к нему, но что-то все же изменилось, ушло из их отношений: как о несбыточном счастье вспоминала она о темном, почти черном небе, о серебристых тополях за перилами балкона, о приглушенном голосе невидимого певца.

Изменился и Игорь. Он больше не утруждал себя пылкими признаниями, перестал даже туманно намекать на возможные перемены в своем семейном положении, все реже и реже звонил ей на работу. Встречаясь во дворе, он или сухо здоровался, если рядом был кто-то третий, или, шутовски подмигивая, бросал очередной прутковский афоризм: «Не шути с женщинами, эти шутки глупы и неприличны».

В середине декабря ее пригласили на день рождения в кафе. Лена была простужена, выглядела ужасно, но подружки буквально силком вытащили ее из постели. Одеваясь, она посмотрела на себя в зеркало: белое, цвета алебастра лицо, пятна нездорового румянца на щеках, лихорадочный блеск в глазах. «Зачем я иду? — подумала она. — Надо остаться». Но внезапно возникшее неясное предчувствие беды словно подстегнуло ее...

В кафе было шумно, накурено. Танцевальная площадка до отказа забита парами. У нее мгновенно разболелась голова, но, чтобы не портить настроение подругам, осталась. Около одиннадцати, незадолго до закрытия, она увидела Игоря. С ним была молоденькая, лет девятнадцати, девушка в джинсах и вызывающе открытой блузке. Официантка подвела их к столику у самой эстрады.

«Уйду», — решила она, но удержала появившаяся за последнее время привычка во всем сомневаться: а вдруг случайность, вдруг девушка не имеет к нему никакого отношения, мест нет, вот и усадили за один столик. Сомневалась и одновременно знала, что не ошиблась: именно такой тип женщин, на ее взгляд, вульгарных, недалеких, нравился Игорю. Чувствуя, как пылают щеки, Лена поднялась и, пройдя через весь зал, подошла к его столику.

— Разрешите вас пригласить?

Игорь посмотрел снизу вверх, пожал плечами — это движение предназначалось девушке с глубоким вырезом: мол, извини, не моя вина, что кому-то взбрело в голову пригласить меня на танец.

— Как ты здесь оказалась? — спросил он, когда девушка уже не могла их слышать. — Что с тобой? Ты плохо выглядишь.

— Кто она?

— Эта девица? — Он явно обдумывал ответ. — Так, знакомая моего знакомого. Он должен скоро прийти, задерживается...

— Ты хочешь, чтобы я поверила?

— И мудрый Вольтер сомневался в ядовитости кофе, — сострил он.

— Ты не против, если я дождусь твоего знакомого? — спросила она и подумала: «Еще немного, и я расплачусь».

— Послушай, а тебе не приходило в голову, что для того, чтобы упрекать, надо иметь на это право? — Он говорил без злости, и оттого слова прозвучали особенно жестоко.

— Я, значит, не имею?

— Нет. И знаешь почему? — Он остановился посреди танцплощадки и опустил руки. — Потому что я не могу заставить себя любить. В этом никто не виноват, ни я, ни ты. Только не обижайся, ладно?

Танцующие толкали их, и ее начало относить в сторону. Он еще что-то говорил, но она видела только его раскрывающийся рот. Слезы текли из ее глаз. Как в полусне, она подошла к столику, взяла сумку и. сказав, что скоро вернется, пошла к гардеробу.

Здесь на нее обрушился еще один удар. В двух шагах, у зеркала, не замечая ее, стоял Игорь со своей спутницей.

— Ты можешь толком сказать, кто она такая? — спрашивала девушка, никак не попадая в рукав своего пальто.

— Откуда я знаю, Таня? Откуда я могу знать? — оправдывался он.

— Тогда почему мы уходим?

— Сумасшедшая какая-то, — понизив голос, сказал Игорь. — Сказала, что будет приглашать меня на все танцы подряд. Так что, если хочешь просидеть весь вечер одна, давай вернемся, я не против...

— Терпеть не могу твоих шуточек. — Девушка наконец надела пальто, отвернулась от зеркала и, увидев устремленный на нее взгляд, схватила Игоря за рукав. Он тоже обернулся.

— Ну вот, я же говорил...

И он поспешно повел ее к выходу.

Лена слышала, как за ними захлопнулась дверь, но еще долго не могла двинуться с места, не отрываясь смотрела на свое заплаканное, отраженное зеркалом лицо...

КРАСИЛЬНИКОВА

Логвинову открыла дверь уже стареющая, но упорно, как ему показалось, хранящая следы былой привлекательности женщина. Только лицо какое-то отчужденное от всего...

Первый вопрос – и ее ответ.

– Я, собственно, понятия не имею, что у них там произошло, – сказала она, и это прозвучало как предупреждение о том, что она снимает с себя ответственность за действия сына.

– Но вы знаете, что Игорь арестован? – спросил Логвинов. – Знаете, в чем он обвиняется?

Светлана Сергеевна утвердительно кивнула головой.

– И вас это не удивляет?

– Как вам сказать? – Она без всякой надобности поправила шапочку, из-под которой выглядывали завитки оранжевых волос.

– И да и нет. – Красильникова твердо смотрела в глаза собеседнику. – Когда Игорю исполнилось пять лет, муж бросил меня. Я воспитывала сына одна, без чьей-либо помощи.

– Вы хотите сказать, что если бы отец...

– Я хочу сказать, – перебила она его, – что делала для Игоря все, что было в моих силах. Он ни в чем не нуждался. Поэтому и удивляет, как могло случиться, что из него вышел... – Она запнулась, потом энергично продолжила: – Вышел неполноценный член общества. Безусловно, мне, как матери, обидно сознавать это.

Инспектор ждал продолжения, но Светлана Сергеевна, в очередной раз подтвердив свою непричастность к случившемуся, замолчала.

– Я вижу, отношения с сыном у вас не сложились, – констатировал Логвинов. – Почему, если не секрет?

– У меня нет секретов, – сухо заметила Красильникова. – А отношения у нас были не хуже, чем у других. Нормальные отношения.

– Он не доставлял вам хлопот? Я имею в виду не последние годы, а, скажем, детство, переходный возраст?

– Не больше, чем другие.

– Значит, рос нормальным мальчиком?

– Совершенно нормальным.

– Ну, хорошо, – сдался Логвинов. – Вы сказали, что случившееся не очень удивило вас. Как это понимать?

– Сейчас скажу. – Светлана Сергеевна перевела взгляд на стеклянный шкаф, стоявший в углу кабинета, и снова твердо и отчужденно посмотрела на инспектора. – Перед окончанием школы Игорю выдали характеристику. В целом о нем отзывались неплохо, но в конце было написано: «легко поддается чужому влиянию». Я побоялась, что это может повредить ему в будущем, пошла к классной руководительнице и упросила переписать характеристику. Понимаете, зачем я вам это рассказываю?

– Не совсем.

– Новую характеристику ему написали, а характер остался. Он в самом деле легко поддавался чужому влиянию. Судите сами: поступил в университет, потом бросил. Я устроила его на работу, он обзавелся дружками, проштрафился и уволился. Дальше – эта женитьба. Я была категорически против, но отец Тамары, его жены, нажал на него, и он согласился.

– А почему вы были против их брака, Светлана Сергеевна?

– Я до сих пор считаю, что эта девушка ему не пара. Какая-то подозрительная семья: отец вечно в разъездах, дома почти не бывал, девушка оставалась одна... Не знаю... Не лежало сердце, да и рано было ему жениться...

– Вы думаете, Тамара тоже плохо влияла на вашего сына?

– Он ведь арестован, так что выводы делайте сами, – не без сарказма ответила Красильникова. – Может, она, может, ее отец. Он ведь тяжелый человек. Кичился своей порядочностью, а сам, не прошло и года, оставил их, бросил на произвол судьбы, ушел жить к сестре...

– Надо полагать, у него были серьезные причины?

– Не берусь судить, – отрезала Светлана Сергеевна.

– Почему Игорь не перешел жить к вам? – Вопрос застал ее врасплох. – Жилплощадь не позволяла?

– Мы не обсуждали такой вариант...

– Но если он, как вы говорите, нуждался в постоянном контроле...

– Ну, знаете! – Голос ее осекся, и Логвинов неожиданно увидел, как повлажнели глаза Красильниковой. – Не надо меня провоцировать! Свой материнский долг я выполнила. Моя совесть чиста. Лучшие годы я отдала ему, отказывала себе во всем, забыла, что такое личная жизнь. У меня голос, я могла бы петь на профессиональной сцене, могла тысячу раз выйти замуж. Всем этим пожертвовала ради него. И что же?! У этого негодяя было все, чтобы вести честную жизнь, так нет, это его не устраивало, нашкодит, как приблудный кот, – и в кусты, а ты за него отдувайся. Вылитый отец! – Она перевела дыхание. – Да, он обманул мои ожидания! Я не могу спокойно видеть его жену, всю их семейку! Они чужие для меня люди, и я не вижу причин скрывать это! Я сознательно устранилась и не жалею об этом. Сам заварил кашу, сам пусть и расхлебывает. А у меня, простите, своих проблем по горло. – Последние слова она сказала почти спокойно. Вспышка была сильной, но короткой.

– Скажите, а как у Игоря было с деньгами? – спросил Логвинов.

– Не знаю. Думаю, хватало. Если бы нуждался, давно бы обратился ко мне. Он не из стеснительных.

– Он работал в «Оптике». Это вы его туда устроили?

– Да, я.

– Работа ему нравилась?

– Наверно. Иначе давно бы ушел. – Она окончательно успокоилась и отвечала прежним, чуть жестковатым тоном. – Недавно хвастал, что скоро дадут отдельную мастерскую, что будет работать самостоятельно.

– Как Игорь относился к жене?

– Вряд ли он был с ней счастлив. – Красильникова помялась. – Не знаю, надо ли говорить об этом, но однажды я застала его у себя дома с посторонней девушкой. Смазливая такая, молоденькая... Значит, изменял своей Тамаре, так я понимаю...

– Вы знаете эту девушку? Как ее зовут?

– Не помню, кажется, Таня.

– Давно это было?

– За несколько дней до Нового года. Я отпросилась из поликлиники, пораньше пришла домой, стала открывать дверь, а ключ не проходит в скважину. Начала стучать. Он открыл. С ним была эта девица... Ну, я отобрала у него ключ, чтоб неповадно было водить в дом всяких... – осекшись, она не смогла подобрать подходящего слова. – Он еще пытался представить ее мне, но я немедленно прогнала обоих. – Светлана Сергеевна сдвинула брови, и на ее лбу обозначилась глубокая поперечная складка. – Да, точно, ее звали Таней. А вот учится она или работает – не знаю... Игорь просил, чтобы я не проговорилась Тамаре, что у него с этой девушкой серьезно...

– Если серьезно, почему он боялся, что вы проговоритесь Тамаре?

– Я не вникала в его интимные отношения с женой.

– Они часто ссорились?

– Кажется, да.

– Восемнадцатого января была восьмая годовщина свадьбы. Игорь не приглашал вас к себе?

– Нет. Он знал, что я не приду.

– Вы что же, находились в состоянии открытой ссоры?

Светлана Сергеевна подумала, прежде чем ответить:

– Нет, но отношения были прохладные. Мы редко встречались.

– А когда вы видели сына последний раз?

– Девятнадцатого января.

– Девятнадцатого? – Логинов мгновенно прикинул в уме: по словам жены, Игорь в тот день в половине девятого ушел на работу. Заведующий ателье подтвердил, что он пришел без опозданий, к девяти и никуда до перерыва не отлучался, а во время перерыва Красильников уже был арестован. – Вы не ошиблись, Светлана Сергеевна? Девятнадцатого или раньше?

– Да нет, я хорошо помню. Он пришел ко мне домой утром.

– Вы говорили, что отобрали у него ключ. Он что, пришел наугад, ведь вас могло не оказаться дома?

– Он прекрасно знает график моих дежурств, тем более что был у меня в гостях то ли шестнадцатого, то ли пятнадцатого.

– В котором часу он пришел?

– Еще девяти не было. Сказал, что на улице его ждет такси. В руках у него был пакет.

– Большой?

– Размером со среднюю хозяйственную сумку. Он сказал, что оставит его у меня. Был возбужден, взволнован чем-то. Я заподозрила неладное: всегда жду от него подвоха – и спросила, что в пакете. Он замялся, ответил, что мне это знать не обязательно, пусть, мол, полежит, а вечером он его заберет. Тогда я схватилась за обертку, но Игорь успел вырвать сверток и, не попрощавшись, ушел.

– Вы не разобрались, что в нем? Может быть, на ощупь?

– Что-то твердое, с прямыми гранями, похожее на коробку...

ТИХОЙВАНОВ

Два часа, как он сидит у следователя, а тот не исписал и половины страницы, все слушает. «Скаргин, кажется, – припомнил Федор Константинович. – Серьезный, обстоятельный человек. Может, и разберется...»

– А теперь, – обратился к нему следователь, – вспомните, пожалуйста, что произошло между вами и зятем восемнадцатого, когда вы праздновали годовщину свадьбы дочери?

Тихойванов удрученно взглянул на полную окурков пепельницу и решил, что курить еще одну папиросу неприлично. Вопрос, который ему задали, заставил вернуться к тому, что уже много дней тяжким грузом лежало на сердце. Он вспомнил вечер, такую же, как здесь, пепельницу на столе, Игоря, вернувшегося с мороза с бутылками под мышкой, возившуюся у плиты Тамару.

Ничто не предвещало чудовищной ссоры, разразившейся получасом позже. Игорь ходил по комнате в приподнятом настроении, насвистывал какую-то мелодию, потом открыл бутылку «Пшеничной» и налил в рюмки.

– Сыграем? – Федор Константинович достал шахматы, раскрыл доску и начал раскладывать по клеткам фигуры.

От батареи парового отопления несло жаром, под потолком горела старая пыльная люстра с оторванными стеклянными подвесками, за разрисованным морозными узорами окном завывал ветер.

– Ну, за упокой рабы божьей Нины свет Ивановны, – провозгласил зять. Он чокнулся рюмкой о рюмку тестя, зажмурился, одним махом выпил и, морщась, двинул вперед фигуру. Выпила и Тамара.

– А ты что ж? – спросила она, обращаясь к отцу.

– Куда спешить, – буркнул Федор Константинович и сделал первый ход. Ему не понравился тон, которым Игорь произнес тост: «За упокой рабы божьей... свет Ивановны», – это что, насмешка? Хотел было сделать замечание, но промолчал.

– Мы что, поминки справляем? – вмешалась Тамара. Она была похожа на пожарника, почуявшего запах дыма. – А ну убирайте свои шахматы, я накрывать буду. Несите тарелки.

Не успев начаться, скандал затих, но атмосфера сделалась взрывоопасной, это стало ясно всем, за исключением, может быть, Тамары. Она наполнила свою рюмку и рюмку мужа, выпила.

Ели молча. Зять – уставившись в тарелку, Федор Константинович – упершись взглядом в скатерть.

– Да, Игорь, я тебе говорила? Пока ты ездил на кладбище, домоуправление опечатало ее комнату, – сказала Тамара. – Предупредили, чтобы ничего не трогали и никого не впускали.

– Знаю, – хмуро бросил Игорь.

Помолчали.

– Лампа в коридоре перегорела, – посетовала Тамара, переводя тревожный взгляд с мужа на отца. – Надо бы вкрутить...

Игорь не ответил. В окно ударил комок снега, и он вздрогнул.

– Может, телевизор включить? – спросила Тамара.

– Включи, но без звука. – Он повернулся к тестю. – Вот так и живем, Федор Константинович, хлеб жуем. – Вызова в его словах не было, но и сказаны они были вряд ли случайно.

– Вижу.

– Не нравится? Мне, представьте, тоже.

– Ты чего, Игорь? – насторожилась Тамара.

– Да так. Хочу внести ясность в один вопрос... Ты пей, пей... – Он опрокинул рюмку и постучал вилкой о край тарелки. – Минуточку внимания, господа. Есть несколько слов. В эту славную годовщину мне хочется поговорить о супружестве вообще и о нас с Тамарой в частности. Вы, дорогой тесть, стояли, так сказать, у истоков наших отношений, вы в свое время настояли на нашем браке, и вам я задаю волнующий меня вопрос: вы довольны? Заметьте, я не обвиняю, не упрекаю, я просто спрашиваю: вы довольны?

Федор Константинович сжал кулаки. Игорь действовал безошибочно, бил в самое больное место. Тысячу раз Тихойванов казнил себя за тот восьмилетней давности визит к Красильниковым, но никогда еще ему не было так горько и обидно за себя, за дочь, за отравленное семейными неурядицами детство внучки.

– Вы человек положительный, – продолжал Игорь, – заслуженный, медалист, так сказать, и персональный пенсионер, но, простите, мне иногда кажется, что вы так и прожили всю жизнь, не сходя со своего любимого локомотива, просидели все годы в тендере или как он там у вас называется...

Тамара истерично хохотнула и прикрыла рот рукой.

– Ладно, каждый сам находит место, где ему лучше, это понятно. Но зачем вы подцепили к своему составу меня?

– Хватит, я ухожу. – Тихойванов хотел подняться.

– Нет, постойте. Еще не все. – С лица Игоря сползла напряженная улыбка. – Чем, скажите на милость, я заслужил жену-грязнулю, квартиру хуже нужника? Чем? Это же общий вагон, дорогой товарищ, общий! У меня были возможности, планы, я жил полнокровной жизнью, под ясным небом, для меня светило солнце, понимаете – солнце!

– В плевке солнце тоже отражается.

– Вот-вот. Вы всегда презирали меня, – почти радостно воскликнул Игорь. – А чем, спрашивается, я хуже вас, хуже вашей дочери? В чем я перед вами провинился? Ну, скажите, в чем?

– В чем? Да хотя бы в том, что до замужества моя дочь не знала вкуса спиртного!

Тамара фыркнула, выпила сначала из своей, а потом и из рюмки мужа. Лицо ее покрылось красными пятнами.

– Ладно тебе, папа... – Глаза ее пьяно блестели. – И вообще чего вы завелись?

Но Федор Константинович уже не мог остановиться.

– Чтобы ублажить тебя, она так и не поступила на работу, не смогла учиться, как мечтала до замужества. Восемь лет сидит сиднем в четырех стенах, готовит, обстирывает и опускается, да, опускается все ниже! Посмотри на нее... – Он перевел дыхание, и Игорь воспользовался паузой.

– Восемь лет назад, – выпалил он, – ваша дочь не очень-то была разборчива в отношениях со мной.

– Мерзавец! – задохнулся в приступе гнева Тихойванов. – Ты всегда был и остался мерзавцем!

– Отлично! – нервно улыбнулся Игорь. – Вот мы и разобрались.

Федор Константинович поднялся.

– Наталью можете привозить по-прежнему, – сказал он. – А моей ноги больше здесь не будет.

Тамара уткнулась лбом в скрещенные руки и заплакала. Игорь похлопал ее по спине:

– Не плачь, девчонка, пройдут дожди... Есть у меня одна идейка: что, если тебе отдохнуть от меня? Поживешь одна, устроишься на работу, в институт поступишь и начнешь подниматься все выше и выше. Слышала, что говорил твой папаша? Я с ним полностью согласен. А вы, Федор Константинович, переезжайте сюда, ведь вы этого добивались? Переезжайте, переезжайте, и Наташу возить не придется. А мне, злодею...

В дверь позвонили. Игорь осекся, нерешительно привстал и тут же опустился на стул, но раздались более требовательные звонки, и он кинулся открывать. Тихойванов снял с вешалки пальто.

– Не обращай внимания, он пошутил. – Тамара подняла опухшее от слез лицо. – Он всегда так: наговорит, а потом отходит...

Тихойванов не нашелся что ответить, оделся и вышел. Дверь в подъезд была открыта. Двое, стоявшие у лестницы, услышав его шаги, отпрянули друг от друга. Похоже, что они ругались. Игорь отвернулся, а Волонтир – вторым был он – поздоровался с Федором Константиновичем и, покачнувшись, сделал несколько шагов в сторону. Тихойванов прошел мимо и громко хлопнул дверью подъезда...

– Такой была последняя наша встреча, – сказал он следователю.

– Вы не задерживались в подъезде? – спросил Скаргин.

– Нет. У меня сложилось впечатление, что они выясняли отношения или счеты сводили, хотя, если вдуматься, какие у них могли быть счеты?

– А вы попробуйте представить, что счеты были, – ухватился за эту мысль следователь. – Игорь никогда при вас не заводил разговора о Волонтире?

Федор Константинович задумался: разговор такой был, но не с Игорем, а с самим Волонтиром, но стоит ли выносить сор из избы? Он решил промолчать.

– Так что? – переспросил следователь. – Как все-таки ваш зять относился к Георгию Васильевичу? Приятелями они были? Друзьями?

– Не представляю, что у них могло быть общего. Игорь парень молодой, современный, а Георгий... Я знаю его много лет...

– Старшего брата тоже знали?

– Знал.

– Расскажите о нем, – неожиданно попросил Скаргин.

– О Дмитрии? – удивился Тихойванов. Ему было что рассказать, но смущала та же мысль: нужно ли? Неужто это и впрямь интересует следователя? Ну, раз надо, так надо. Ему видней...

За год до начала войны в их дворе появился коренастый светловолосый парень с ярко-синими глубоко посаженными глазами. Вместе со своим младшим братом Жоркой он поселился во флигеле, который раньше занимал дворник дядя Миша, и на следующий день уже мел улицу, нацепив на себя широкий дворницкий фартук.

Ходили слухи, будто их родители до революции имели мельницу, будто раскулачены Советской властью и высланы куда-то в Сибирь, но слухи смутные, неопределенные, и многие в них не верили.

Должности своей Дмитрий не стеснялся. Замкнутый, почти бессловесный, он быстро делал свое дело и исчезал на весь день. Изредка по вечерам у него собирались какие-то люди, мужчины и женщины, он выгонял младшего брата и запирался во флигеле.

Четырнадцатилетний Жорка дневал и ночевал во дворе, но из-за вздорного и диковатого характера своим среди сверстников так и не стал. О брате отзывался по-разному: то хвастал его силой, превозносил его ум и хитрость, а то начинал жаловаться, что Дмитрий обзывает его хромым, срывался на крик, говорил, что ненавидит и его и всю их компанию картежников. Непонятно было, ревнует ли он брата к ночным посетителям или завидует, вымещает злобу за свою увечную ногу...

Старшего Волонтира видели редко: утром за работой, а иногда вечером, когда, принарядившись, он присаживался к ребятам и рассеянно слушал песни и их разговоры. Несмотря на разницу в возрасте – ему уже исполнилось двадцать шесть, – Дмитрий предпочитал общество ребят моложе себя, кое-кого даже приглашал к себе во флигель, где угощал вином.

Бывало, братья дрались: из-за закрытой двери флигеля доносились истошные крики Жорки, но на вопрос, за что его бил старший брат, он с вызовом отвечал, что еще неизвестно, кому больше досталось, ему или Митьке. И он не хвастал: старшего частенько видели с царапинами и синяками. Однажды, это было зимой, Жорка прямо посреди двора напал на брата. Припадая на левую ногу, он подкрался сзади и неожиданно кинулся на него, вцепившись в шею мертвой хваткой. Дмитрий, матерясь, отбивался от его зубов и ногтей, кое-как отбросил в сторону, и Жорка отлетел в сугроб...

На следующий день стало известно, что драка произошла из-за Нины Щетинниковой – тридцатидвухлетней вдовы погибшего в финскую кампанию Егора Щетинникова, весельчака и балагура, всеобщего дворового любимца.

– Из-за Щетинниковой? – переспросил следователь.

– Ну да, Дмитрий встречался с ней, собирался жениться.

– А при чем здесь младший брат?

– Наверное, не хотел, чтобы Дмитрий привел ее к ним в дом, а может, ревновал: она, Щетинникова, красавица была... – Федор Константинович собрал на лбу морщины. – Мы, ребята, все были в нее немного влюблены...

– Скажите, а какие отношения с братьями были у вас лично?

– В общем-то никаких. Дмитрий приглашал меня к себе, но я не ходил. Тогда, знаете, вином не увлекались, в карты тоже...

– А с младшим?

Тихойванов вздохнул.

– Несчастный он человек. Так всю жизнь и прожил в тени брата, опозоренный... Года четыре назад Дмитрия судил военный трибунал. К расстрелу приговорили. Так Георгий после этого окончательно себя потерял, скатился. Злым стал и... каким-то необъяснимо замкнутым.

Следователь долго обдумывал следующий вопрос.

– Ваш отец погиб здесь, в городе, верно?

– Да, зимой сорок третьего.

– А вам известно, при каких обстоятельствах?

– Я уже рассказывал: схватили его в январе... расстреляли за городом, у рва...

– Да-да... Его взяли как героя гражданской войны. Об этом знали многие, не правда ли? – Следователь встал, прошелся вдоль стены и остановился рядом со стулом, на котором сидел Федор Константинович. – А ведь в сорок третьем, в январе, Дмитрий был здесь... – Он постоял еще немного и вернулся на место.

Тихойванов провел рукой по лицу. Перед его глазами встал незначительный, полузабытый эпизод, стычка, которая произошла с Дмитрием летом сорок первого, сразу после начала войны. Сам он в то время обивал пороги райкома комсомола, военкомата и даже профкома завода, на котором работал, с просьбой призвать в армию на два месяца раньше, чем ему было положено.

Как-то, возвращаясь домой, встретил в подворотне Дмитрия. Тот был навеселе, пьяно покачиваясь, преградил дорогу и с напускным добродушием, как бы между прочим, попросил: «Слышь, Федька, ты скажи своему пахану, чтоб не задевал меня, ладно?» Тихойванов хотел обойти его стороной, но Дмитрий ухватил за лацканы куртки: «Я не шучу, слышь, кореш. Это не его ума дело, как и с кем я живу да почему добровольцем не прошусь. Пусть вон тобой командует, а будет нос совать куда не следует, не посмотрю, что герой...» Тихойванов оттолкнул его, а Дмитрий вроде того и ждал: размахнулся и, целясь в подбородок, двинул кулаком в лицо. Они схватились, упали на землю, но борьба была короткой. Тихойванов положил его на обе лопатки, прижал к булыжной мостовой. «Ну, подожди, – процедил, задыхаясь, Волонтир. – Сквитаемся еще...»

– Не знаю, не знаю... – пробормотал Федор Константинович, гоня от себя мысль о том, что в сорок третьем, в занятом немцами городе, среди огромного количества человеческих трагедий разыгралась еще одна и участниками ее были его отец, прятавшийся в сапожной мастерской, и Дмитрий Волонтир, бывший дворник, получивший при «новом порядке» почти безграничную власть над людьми.

Следователь молчал. Наверное, думал о том же. Потом сказал:

– Это – предположение, Федор Константинович. Фактов у меня нет. У вас, вижу, тоже. Так что оставим пока эту тему. – Он покрутил в руках карандаш и отбросил его в сторону. – Вернемся к дню сегодняшнему. Скажите, вы оказывали дочери материальную помощь?

– Какая там помощь, – подавленно отозвался Тихойванов. – Давал сколько мог...

– Когда и сколько в последний раз?

Тихойванов помялся, но, увидев, что следователь ждет, ответил:

– В январе. Семьдесят рублей. Внучке на фрукты...

– Вы же пенсионер, неужели у вас лишние деньги?

– Пенсия-то немаленькая, а на кого мне тратить... Да и дочери вечно не хватает. Что ж тут плохого?

– Ну, хорошо... А скажите, Федор Константинович, с Щетинниковой ваш зять ладил? Мирно они жили, не скандалили?

– С Щетинниковой? – удивился Тихойванов. – Да он ее просто не замечал.

– Ваша дочь сообщила нам, что последнее время Игорь хлопотал о санаторной путевке для Нины Ивановны. Правда это?

– Вы серьезно? – не поверил Федор Константинович. – Это какая-то ошибка.

– Почему вы так думаете?

– Да не приспособлен он для таких чувств. Путевку. Да он пальцем бесплатно не пошевельнет, а вы говорите – путевку! Был я у него как-то в ателье, чуть со стыда не сгорел. Приходит к нему знакомый, поздоровались за руку, по имени друг друга назвали, может, друзья даже. Так Игорь и меня не постеснялся, пятерку с него за обыкновенную вставку стекол взял. А по прейскуранту меньше рубля стоит!

– Вы хотите сказать, что у него не было настоящих друзей? – Следователь истолковал его слова по-своему.

Тихойванов задумался. Он вспомнил свадьбу, худенького однокурсника Игоря в строгом не по возрасту костюме, добрые его слова о товарище, вспомнил и то, как ждал этих слов он, отец невесты, чтобы укрепить свою веру в чистоту помыслов жениха...

– Вроде был один. Скуластенький такой... Манжула его фамилия. Учились они на одном факультете...

ЩЕБЕНКИН

Заведующий был в командировке, и потому Сотниченко допрашивал работников «Оптики» в его кабинете. Первым вошел Щебенкин. Он поправил рыжие вьющиеся вихры, одернул халат и присел на краешек стула. Сообщая анкетные данные, он беспричинно улыбался, а когда Сотниченко начал задавать вопросы, рассмеялся:

– Да вы не обращайте внимания на журнал. Там расписываются все, кому не лень. Вы его видели, журнал этот? Час проставлен, а под ним подписи: опоздал на десять минут, а расписываешься под той же девяткой, что и все.

– Выходит, журнал – пустая формальность?

– Это как посмотреть, – жизнерадостно улыбнулся Щебенкин. – Можно очковтирательством назвать, а можно и борьбой за дисциплину. У нас борьбой называют. С другой стороны, все вроде правильно: опоздавших-то обычно не бывает, народ сознательный да и заинтересованный – работа стоит, кто ж ее за тебя сделает?

– Значит, пришел, расписался под девяткой, и все?

– Точно.

– И если кто-то опоздал, узнать об этом можно только по очередности подписей в журнале?

– Как по очередности? – не понял Щебенкин.

– Подпись опоздавшего стоит последней, правильно?

– Ну да, конечно. Я не сообразил.

– В графе за девятнадцатое подпись Красильникова в конце.

– Да зачем вам подпись? Я и так могу сказать: он пришел в одиннадцать. Я хорошо помню, его в тот день еще милиция забрала.

– Почему же ваш заведующий сказал, что Красильников пришел на работу без опоздания, ровно к девяти?

– Честь мундира бережет. – У Щебенкина на все был готов ответ. – И потом его самого на работе не было. Девятнадцатого у нас что? Среда! А по средам у Харагезова планерка в управлении. До одиннадцати.

– Вы это точно знаете или только предполагаете?

– Чего тут предполагать, если Игорь, когда опоздал, у меня лично спросил: «Начальство на месте?» Я сказал, что еще нет.

– Он пришел ровно в одиннадцать?

– Нет, в половине или без двадцати, где-то так. Подъехал на такси. Я еще сказал ребятам: «Глядите, наш министр задержался».

– Почему министр?

– Ну, он у нас точку отдельную должен был получить...

– А что, не заслужил?

– Кто его знает. Работать индивидуально – это выдержку иметь надо, а у Игоря на деньги слабость была. Наши клиенты народ особый, им поскорей очки нужны, ну и стараются войти в контакт с мастером, а Игорь, он постоянно в зале крутится...

– Что ж вы на него не воздействовали?

– Почему не воздействовали? Предупреждали, и не раз, да ведь...

– Ясно. Скажите, а восемнадцатого он на работе был?

– Нет. Харагезов его отпустил. На похороны: соседка у него умерла...

МАНЖУЛА

Антон познакомился с Игорем сразу после вступительных экзаменов. Оба, продравшись через толпу, с замиранием впились глазами в список принятых в университет, и оба нашли свои фамилии почти рядом: «Красильников... Манжула». Из кипящей толчеи выбирались вместе. Жали друг другу руки, поздравляли. Немного стесняясь своей радости, юркнули в ближайшее кафе-мороженое и взяли сразу по двести граммов пломбира в шоколаде.

– Понимаешь, старик, – возбужденно говорил Игорь, – все зависело от русского устного. Если бы трояк, я бы пролетел. Положение – хуже некуда. Приплелся на экзамен, захожу, сажусь и смотрю на экзаменаторшу. Вижу – мучает одного дополнительными вопросами. Тот понимает, что горит, возьми и состри что-то, и такое, чему и смеяться лень. А она, экзаменаторша, аж закатилась от смеха. Я, конечно, мотаю на ус. Вышел отвечать. Первый вопрос слабо, второй еще хуже. Пара светит! Но третий знал хорошо: вводные слова и предложения. Отбарабанил ей, она и спрашивает: «Есть пример?» Я делаю вид, что думаю, а у самого этот пример давно готов, у меня на него вся ставка была. Ты слушай... – Игорь отправил в рот огромную порцию пломбира. – Она уже нервничать начинает, а я ей: «Минуточку. Такой пример: КОНЕЧНО, ВЫ МОЖЕТЕ ПОСТАВИТЬ МНЕ ЛЮБУЮ ОТМЕТКУ...» «Конечно», – говорю, вводное слово, отделяется запятой. Она улыбается: «Правильно, но предложение не закончено, оно у вас, кажется, сложносочиненное?» Тут я опускаю глаза и скромненько так, негромко говорю: «Вы правы». Она даже руки от удовольствия потерла, так ей интересно. Хорошо, говорю, раз вы требуете, я закончу. И выдаю полностью. – Игорь расплылся в улыбке: – «КОНЕЧНО, ВЫ МОЖЕТЕ ПОСТАВИТЬ МНЕ ЛЮБУЮ ОТМЕТКУ, НО МНЕ НЕОБХОДИМА ЧЕТВЕРКА, ИНАЧЕ Я НЕ ПРОЙДУ ПО КОНКУРСУ». Риск, знаешь ли, дело благородное...

– И поставила? – удивляясь находчивости своего нового приятеля, спросил Антон.

– Как видишь. Посмеялась, поругала, что готовился слабо, но «хор» поставила. Она ведь тоже на этом выиграла: сто лет будет рассказывать этот анекдот своим студентам. Так что я – ей, она – мне...

В августе ездили на уборочную в колхоз. Игорь не поехал, принес освобождение. А в сентябре начались занятия. В университет ходили вместе, по дороге было, обратно – порознь: Антон сворачивал в библиотеку и часами просиживал в читальном зале. Игоря это раздражало, но вскоре он тоже нашел занятие: купил по случаю «Сочинения Козьмы Пруткова» и с тех пор штудировал их наизусть...

Первая крупная размолвка произошла из-за девушки. Вечером, возвращаясь с лекций, познакомились с двумя подружками. Одна была низкорослой и вызывающе некрасивой. Отсутствие поклонников, видимо, сказалось на ее характере – она клокотала от злости и изливала свое презрение на всех мужчин подряд. Зато вторая, Тамара, стройная, с нежным овалом лица, густыми, взбитыми по моде тех лет волосами, сразу понравилась Антону. Игорю тоже. Но классический треугольник не сложился: Антон, заметив, что девушка не спускает с Игоря глаз, упоенно слушает его украшенную чужими афоризмами болтовню, без борьбы уступил место и весь вечер плелся рядом с невзрачной подружкой, выслушивая ее ядовитые замечания.

Игорь начал встречаться с Тамарой. Почти ежедневно, как сводки с места боевых действий, сообщал другу о своих маленьких победах, а Антон, испытывая легкие уколы ревности, делал вид, что страшно занят, и под любым предлогом сбегал в читальню, где обкладывался горой учебников, а сам запоем читал бунинские «Темные аллеи». Пришел день, когда Игорь сказал ему то, о чем Антон предпочел бы не знать.

– Она моя, старик! Понимаешь, моя! – Он почти силой увлек Антона в укромный уголок у запасной лестницы и начал излагать подробности. Говорил скороговоркой, торопясь, отпуская остроты, смачно описывая детали. От того, как охотно и бесстыдно Игорь раздевал перед ним свою девушку, Антону стало не по себе.

– Как ты можешь? – не выдержал он. – Говорить о таких вещах вслух нехорошо, пошло, наконец...

Игорь ошарашенно уставился на него:

– Ты это серьезно? Не шутишь? – И брезгливо выпятил губы. – Я-то думал, ты мужчина, а ты просто завистливый девственник! Ладно, вегетарианец, катись на лекцию, там тебе расскажут о размножении инфузорий туфелек, – это в самый раз для тебя...

С неделю они не разговаривали, но постепенно острота стычки сгладилась. Еще через неделю по-прежнему сидели на занятиях рядом, вместе готовились к сессии. Оба избегали говорить о Тамаре, пока однажды после обеда в университетской столовой Красильников не сообщил, что Тамара, кажется, беременна.

Пришел Новый год. Манжула видел, что Игорь мучается, ходит сам не свой, но не хотел новой ссоры и не вмешивался. В начале февраля Игорь отозвал его в сторонку:

– Знаешь, старик, меня окольцевали. Придется тебе раскошелиться на подарок. Приходи вечерком, дам новый адрес. – И в заключение изрек: – Женатый повеса воробью подобен.

Вскоре Игорь ушел из университета.

Последний раз Антон видел его год спустя на первомайской демонстрации. Красильников проходил мимо университетской колонны. Заметив Антона, подошел.

– Привет будущему члену-корреспонденту! Как жизнь, старичок?

– Спасибо, ничего, – ответил Антон. – А ты с нами?

Наверное, в его голосе прозвучал отголосок старой обиды, потому что Игорь насторожился:

– Да нет, шел вот мимо, увидел знакомых... – И надменно, из желания самоутвердиться, добавил: – У меня, старик, есть дела поважней.

– Ну-ну...

Оставаться в колонне Игорь уже не мог и решил сорвать зло:

– Эх, с каким удовольствием я смазал бы тебя по морде, старик!

– А ты попробуй. – Антон сделал шаг вперед. Игорь посмотрел на ребят, начинавших прислушиваться к их разговору.

– Да катись ты к чертовой матери, очкарик! Вместе со своими ублюдками-друзьями. – Он коротко сплюнул под ноги и, круто повернувшись, стал пробираться сквозь толпу.

Это был уже совсем другой Красильников, незнакомый и совсем чужой. Красильников, которого Антон Манжула не знал.

С тех пор, как он признался в неосторожном убийстве, не меньше чем на неделю мы прочно застряли в своем благоустроенном тупике, делая непрерывные, но тщетные попытки выбраться из него на оперативный простор. Тянулись дни, заполненные беготней, сбором сведений, запросами, допросами, и все это к вечеру оборачивалось впустую или почти впустую затраченным временем. Должно быть, я несколько сгустил краски, говоря об отсутствии результатов, к концу второй недели у нас сложилось довольно полное представление о личности обвиняемого, однако обстоятельства дела от этого не становились яснее. Красильников попросту водил нас за нос, и то, что со временем суд даст соответствующую оценку его поведению в ходе следствия, меня лично утешало весьма слабо – это было все равно что ставить горчичники при открытом переломе ноги. Между тем за неимением лучшего приходилось терпеливо выслушивать его фантасмагории.

– Я проснулся среди ночи, – говорил он на одном из допросов, – и вроде даже вспомнил, что оставил газ открытым. Но тут же снова заснул. А ведь стоило тогда встать, и я мог бы спасти его. Обидно! Ведь даже утром, когда увидел во дворе милицейскую машину, и мысли не допустил, что с Жорой что-то случилось. Прошел мимо. Как вы считаете, гражданин следователь, если бы я сам заявил о случившемся, зачли бы мне явку с повинной или нет?

– Удивляюсь, – разглагольствовал он на другой день, – как я мог не заметить спичек. Просто поразительное невезение... А следы! – восклицал он с хорошо разыгранным удивлением. – Куда могли подеваться следы? Ума не приложу, я же брался за ручки, значит, должны были остаться отпечатки пальцев...

В следующий раз он высказался о Волонтире:

– Не думаю, что Георгий Васильевич большая потеря для общества. Суд должен учесть, что он был одинок, а у меня семья, ребенок... Нет, я знаю, что виноват, раскаиваюсь, но справедливость все же требует, чтобы была учтена и личность потерпевшего. – Убитого им Волонтира Красильников иной раз тактично называл потерпевшим. – Он был еще тот тип! Вы знаете, что у него случались запои? Напивался прямо-таки в стельку. Другой на его месте тысячу бы раз проснулся, почувствовал запах газа, а он... Согласитесь, при таких обстоятельствах часть вины падает и на потерпевшего...

Звонок в дверь обрадовал Якова Александровича. В его утреннем ничегонеделании наступило время, когда поливка домашней оранжереи – так он называл угол, отведенный под комнатную настурцию, плющ и традесканции, – была позади, хождение вдоль стеллажей надоело, и он, раскачиваясь с пяток на носки, стоял у окна, смотрел на припорошенные снегом крыши и решал, чем заняться до обеда.

Услышав звонок, Петряев бегло осмотрел себя в зеркало, поправил галстук, с которым не расставался, дабы чувствовать себя в форме, одернул гусарского покроя домашнюю куртку и поспешил к двери. Осмотрев посетителя с головы до ног, а заодно и его служебное удостоверение, Яков Александрович обрадовался, поскольку пришедший был следователем и разговор обещал быть профессиональным, а стало быть, и интересным. Он так и сказал полному, представительному мужчине, приглашая его войти, однако несколько приуныл, узнав о цели посещения: интересовавший следователя процесс над Дмитрием Волонтиром был давно – значит, предстояло вспоминать о прошлом, а не участвовать в настоящем...

– Знаете что, – задумчиво сказал он, сняв с гостя пальто и усадив его в кресло у особо пышного куста розалии. – Я пороюсь в бумагах, что-нибудь должно сохраниться. Только вы меня не торопите, хорошо?

Петряев имел привычку оставлять у себя различные заметки, записки, лишние экземпляры справок, копии документов – все, что месяцами собиралось в карманах, в портфеле, в ящиках письменного стола, и сейчас в специально отведенном отделении секретера у него скопился целый домашний архив.

– Минуточку, – говорил он, – минуточку терпения...

Дело Волонтира Яков Александрович вспомнил сравнительно легко, потому что в ходе того судебного заседания впервые и единственный раз за свою многолетнюю адвокатскую практику всерьез усомнился в гуманной миссии защитника, хотел оказаться на месте прокурора, общественного обвинителя, судебного секретаря – только не адвоката, ибо его собственная роль была во всех отношениях незавидной. Но он сделал все возможное, чтобы выполнить свой профессиональный долг. Добросовестно следил за ходом заседания, активно задавал вопросы, ходатайствовал о приобщении к делу справок о состоянии здоровья подзащитного...

Здесь же к обвинительному заключению канцелярской скрепкой приколоты тезисы его речи на суде, куцый перечень смягчающих вину обстоятельств: «слепой исполнитель», «обработка в спецшколе СД», «трудовая деятельность после войны», «преклонный возраст». В глубине души желая максимальной меры наказания убийце, всем существом понимая справедливость такой меры, внешне он оставался бесстрастным, держал себя в руках и даже добился исключения, как недоказанного, одного из эпизодов обвинения. Скромная адвокатская победа. Сохранилась заметка, сделанная его рукой на полях обвинительного заключения. Ну да, вот она: «Присвоением и спекуляцией имущества казненных В. не занимался». Выступая в прениях, прокурор спорил с ним, доказывал обратное, но трибунал посчитал доводы защиты более убедительными, и пусть это не отразилось на резолютивной части приговора, зато его совесть была чиста: присвоение имущества расстрелянных его подзащитным из обвинения исключили...

Уловив, что этот эпизод особенно интересует гостя, Петряев рассказал подробности: подзащитный, признавая вину по целому ряду пунктов, почему-то настойчиво отрицал присвоение имущества казненных за городом людей. Думаете, он преувеличивал значение этого факта, питал надежду на смягчение приговора? Ничего подобного. Волонтир прекрасно сознавал, что ему грозит смертная казнь, и в беседах с Яковом Александровичем, своим адвокатом, часто и с каким-то мазохистским спокойствием говорил, что ждет расстрела как избавления, как заслуженной кары. Нет, причина скорее в другом: атмосфера зала, в котором шел суд, как он признавался Петряеву, действовала на него убийственней даже, чем предстоящий приговор. Клуб машиностроительного завода был переполнен до отказа, и реакция присутствующих на свидетельские показания, на просмотр кинохроники тех лет привела к тому, что Волонтир стал буквально прятаться за барьером, отгораживающим скамью подсудимых, чтобы не видеть лиц сидящих в зале людей. Он нехотя, с большими оговорками признавался в том, что забрасывал гранатами заключенных в следственной тюрьме, что участвовал в облавах, что стрелял из карабина в безоружных женщин и детей у рва, но упорно продолжал отрицать присвоение имущества убитых – факт пусть и не из самых ужасных и отвратительных по этому делу, но в моральном аспекте значительный.

– Вы спросите, как это совместить с чувством обреченности, которым бравировал мой подзащитный? Отвечу. Одно дело – приватно говорить со своим адвокатом, и совсем другое – в присутствии тысячи людей признаться в грабеже убитых. К тому же из вполне понятных соображений Волонтир сознавался лишь в тех эпизодах, которые были полностью доказаны в ходе предварительного следствия. Обвинение же в спекуляции награбленным имуществом держалось, по существу, на показаниях одного свидетеля.

– Им был младший брат Волонтира, – уточнил следователь.

– Совершенно верно. Он значится в списке свидетелей – Волонтир Георгий Васильевич.

– Он-то нас и интересует больше всего. Вы не помните, как вел себя на суде брат подсудимого?

– Как же, как же, ведь эпизод с грабежом я просил исключить как недоказанный, поэтому особенно внимательно слушал этого свидетеля. И, представьте, он изменил показания. Возможно, сознательно, возможно, и нет – не берусь утверждать. В сорок втором он был совсем мальчишкой, мог что-то напутать, забыть. Нужно отметить, что мой подзащитный был настроен по отношению к нему агрессивно, обмолвился как-то: «Братишку бы сюда, на скамейку, для компании». Но его можно понять: на предварительном следствии младший брат говорил о спекуляции золотыми вещами, о немецких офицерах, которые посещали брата, то есть, фигурально выражаясь, «подвел» брата...

Яков Александрович припоминает, как во время одного из перерывов он перекинулся парой слов с Волонтиром-младшим, но вот о чем – выпало вчистую. Обидно, конечно, да что поделаешь...

Может быть, следователя интересует послевоенная судьба Дмитрия Волонтира? Или как его нашли через столько лет после войны? Он долго скрывался под чужим именем, жил где-то за Уралом, работал в леспромхозе на валке леса...

– Вы случайно не знаете, – вернулся следователь к интересовавшей его теме, – где проживали братья Волонтиры во время оккупации города?

Яков Александрович развел руками:

– Мой подзащитный имел квартиру в доме, где находилась казарма для солдат из зондеркоманды, а вот где помещалась казарма, сказать затрудняюсь. Вроде бы рядом со зданием следственной тюрьмы, потому что, по рассказам очевидцев, в декабре сорок второго целый взвод полицаев в считанные минуты прибыл на усмирение поднявшегося в тюрьме восстания. Но, как ни обидно, где находилась следственная тюрьма, я тоже не знаю... Есть памятник жертвам, есть мемориал, есть Вечный огонь – туда мы все знаем дорогу, потому что это действительно вечно, а вот спросите, где находилось гестапо, где комендатура, – мало кто скажет...

– Пока жив хоть один из подобных вашему подзащитному, боюсь, придется вспоминать и казармы, – заметил следователь. – Скажите, Яков Александрович, во время процесса или после него Георгий Волонтир не проявлял интереса к судьбе брата?

– Никакого... Он, как родственник, имел право ходатайствовать о свидании, но я не... припомню, чтобы кто-то обращался в трибунал с подобной просьбой...

Петряев с сожалением смотрел, как его гость поднимается с кресла, но делать было нечего, и он пошел открывать дверь.

Тамара сидела в центре комнаты на перетянутом ремнями чемодане. «Вот и все, – подумала она. – Уезжаем». Опершись локтями о колени, она опустила подбородок в ладони и обвела взглядом комнату. «Странно. Здесь родилась, здесь жила с Игорем, сюда привезли из роддома Наташку. И вот переезжаем. И совсем не грустно. И жалеть как будто не о чем. Странно...»

Через дверь в спальню была видна гора сумок и тюков с посудой, свернутый и перевязанный бельевой веревкой матрац. На обтянутом серой мешковиной холодильнике стоял забытый в предотъездной суете будильник. Тамара хотела встать, чтобы сунуть его в какой-нибудь узел, но передумала, махнула рукой – успеется, да и за временем следить легче. Отец просил выйти через полчаса, встретить грузчиков с машиной. А зачем они? Сами бы справились: грузить-то, считай, нечего...

Мебель решили не брать, только самое необходимое. Собственно, решил отец – Тамара не вмешивалась, только молча помогала складывать вещи и безучастно кивала, глядя, как он ходит по комнате и нарочито бодрым тоном, вроде бы обращаясь к внучке, говорит о мебельном гарнитуре, выставленном в витрине магазина неподалеку от их новой квартиры: там и кресла, и полированный шифоньер, и и диван-кровать с тумбочкой для белья, и письменный стол для Наташки.

– Сделаю вам подарок на новоселье, – говорил он, остановившись перед сидевшей за столом внучкой, а сам украдкой бросал взгляды на дочь. – Чего рухлядь тащить с собой? Она свое отслужила. Правильно я говорю, Наталья? Будешь ты свой кабинет со столом иметь. Все новое будет: мебель, квартира, жизнь новая! Разве плохо?!

– Хорошо, деда, – в тон ему отвечала внучка.

Тамара отлично понимала, ради кого он старается, к кому обращены его слова, в глубине души была ему благодарна. И все же неуклюжая попытка утешить, смягчить ее горе вызывала еще и жалость к отцу, досаду и даже злость на него. Как уживались в ней эти, казалось бы, взаимоисключающие чувства, неизвестно, но, сколько она себя помнила, уживались... Вот он ходит из угла в угол, рассуждает о мебели, об отдельной комнате для Наташи, а подумал, как ей больно, ей, Тамаре, слышать это?! Кабинет для Наташи в переводе на нормальный язык означает, что дочь займет комнату, предназначавшуюся для их с Игорем спальни, одна комната оставалась за отцом – так планировали раньше, при муже. Когда это было? И месяца не прошло, с ума сойти... А отец продолжал описывать трехкомнатную квартиру, лоджию, ванную с голубым кафелем. Господи, ну о какой новой жизни он говорит! Кому нужен его показной оптимизм? Зачем делать вид, будто ничего не случилось? Ведь случилось же, случилось! Она осталась без мужа, Наташка – без отца...

Утром, помогая укладывать вещи, Тамара впервые за эти три бесконечно длящиеся недели смогла отвлечься от непрерывно гнетущих мыслей о муже, о свалившемся на ее плечи несчастье. Словно вернувшись после долгой разлуки, она смотрела на отца и едва узнавала его. Как он постарел! Мужественное скуластое лицо покрылось сетью морщин. Седина перекинулась с висков на всю голову, даже в бровях серебрились белые волоски. Он наклонился над чемоданом, и Тамара рассмотрела светло-коричневые пятна на его руках, худую, старчески незащищенную шею, склеротические жилки на щеках, прядь пепельного цвета волос. Она смотрела на него со смешанным чувством удивления и стыда и ощутила, как к горлу подкатывается мягкий, парализующий дыхание ком. Совершенно отчетливо и неожиданно для себя подумала: «Сколько же часов, дней, а может быть, и лет отняла я у него? Насколько усложнила его и без того нелегкую жизнь?» Захотелось прижаться к отцу, выплакаться, как в детстве, на его груди, но что-то мешало это сделать, что-то не пускало, сковывало по рукам и ногам... Не в силах сдержать рыдания, она успела выскочить в прихожую, оттуда в подъезд и там заплакала громко, навзрыд, прислонившись к холодной батарее парового отопления. По лицу катились слезы – не облегчающие, очищающие душу, а горькие слезы раскаяния.

Тамара почувствовала, как кто-то коснулся ее плеча.

– Не стой на сквозняке, простынешь. – Отец отвел глаза от ее заплаканного лица.

Похоже, что все это время он стоял в подъезде рядом с ней. Она отвернулась, вытирая щеки подолом фартука.

– Не надо, доченька, – пробормотал он, – успокойся. Пойдем в комнату.

Она послушно направилась к двери, у порога остановилась, намереваясь сказать ему что-то важное, нужное, но слов не было.

– Ничего, ничего, – смешался он и тут же, изменив интонацию, командирским голосом, громко, чтобы его услышала внучка, распорядился: – Наталья, я беру тебя с собой... А ты через полчасика выгляни во двор. Приедут грузчики с машиной. Без нас не приступайте.

Она проводила их на прогулку и, подойдя к окну, прижалась к холодному стеклу, чтобы ненадолго увидеть удалявшиеся к воротам фигуры – одну высокую, в тяжелом драповом пальто, другую пониже, в коротенькой цигейковой шубке...

Изучение пяти томов архивного дела, как и следовало ожидать, не прошло бесследно. Снова и снова я возвращался к нему, и всякий раз внимание мое привлекали три фигуры, три, как мне кажется, основных участника событий: изменник Родины Дмитрий Волонтир, его брат Георгий и двадцативосьмилетний Красильников – люди не только разного возраста, но и разных, по сути, поколений. Разных – да, но было в них и что-то общее. Что-то объединяло, притягивало их друг к другу; по неуловимым признакам они узнавали «своего» и отличали его от «чужого».

На прошлой неделе был предпринят выезд на место происшествия. С первых минут в доме Георгия Волонтира Красильников повел себя по классической схеме «убийца на месте преступления». Сначала впал в заторможенное состояние, потом стал озираться по сторонам, нервничать, а во время эксперимента с газовой плитой даже порывался бежать! За этим не последовало признания (втайне я немного надеялся на него), но пищи для размышлений эксперимент дал предостаточно. Во всяком случае, все мы пришли к твердому убеждению: случайно оставить газ открытым было просто невозможно – в тесноватой кухоньке мгновенно начинал ощущаться сильный запах, а ведь Красильников, по его собственным словам, искал спички довольно долго. Кроме того, в полной тишине – Красильников подтвердил, что в доме было исключительно тихо, – становился слышен звук, с которым газ вытекал из конфорок. Так удалось отмести еще один пункт «легенды» Красильникова. Факт преднамеренного убийства оказался доказуемым, но мотив... Мотив продолжал оставаться загадкой.

Все вместе, включая последние показания Тихойванова, Петряева, Харагезова и других, наталкивало на мысль о наличии сложной и глубокой связи между прошлым покойного, путевкой для Нины Ивановны, вывернутой из прихожей лампочкой, утренним опозданием Красильникова на работу. Я не сомневался в том, что мы стоим на самом пороге тайны, хотя шли не самым коротким путем: через выяснение обстоятельств смерти Волонтира к мотиву его убийства.

Перелом в ходе следствия произошел на следующий день после выезда на место происшествия, то есть четыре дня назад.

Я сидел у себя в кабинете. Время близилось к шести. Дневная работа была закончена, и в ожидании звонка из уголовного розыска я не спеша собирал со стола бумаги. Не знаю почему, возможно, в связи с ожидаемым звонком, а скорее всего без всякой связи мне вспомнился фильм, который мы с женой смотрели с неделю назад, вспомнился неправдоподобно закрученный сюжет, благообразный седовласый сыщик, лазавший по чужим чердакам в поисках всемирно известных шедевров живописи. Наверное, по аналогии с забитым хламом чердаком в сознании всплыла прихожая в квартире Красильниковых, а от нее мысли перекинулись на Нину Ивановну – безобидную старушку, которой так и не довелось съездить в санаторий за счет необъяснимой щедрости соседа. Необъяснимой... Мне бы способности киношного героя – вот для кого не существовало тайн!

Все же зачем Красильникому понадобилось доставать путевку для Щетинниковой? В бескорыстие его не то чтобы не верилось, я его просто исключал. Не тот он человек. Но для чего же тогда? Какую выгоду могло принести ему здоровье Нины Ивановны? Да никакой. А что, если поставить вопрос иначе: какую выгоду мог принести ему отъезд соседки?

И вот тут меня осенило. Удивительно, как это я раньше не догадался?! Еще тогда, в день убийства, когда выкручивал в прихожей лампу! И ему и Волонтиру нужна была квартира Щетинниковой! Пустая квартира! И лампочка, она тоже... Ну, конечно!

Не медля ни секунды, я вызвал машину, соединился с отделом внутренних дел и спустя пять минут, прихватив двух понятых, вместе со своими ребятами выехал на Первомайскую. Уже в машине вспомнил: за месяц, что мы возились с делом, жильцов дома успели выселить, предоставив им новые квартиры. Строители оказались оперативнее нас, и сейчас в доме наверняка никого нет, двери могут оказаться запертыми...

На Первомайскую приехали вечером. Вышли из крытого «газика» на злой, колючий от мороза воздух, через подворотню прошли во двор. Гулко забилось сердце. Он оглянулся по сторонам и почувствовал, что не может переступить через порог комнаты Волонтира.

Мимо двигались люди, следователь отдавал какие-то распоряжения, а он застыл у проема, соединяющего коридор с комнатой, не в силах оторвать глаз от этажерки со старомодными слониками, от круглого, покрытого пестрой клеенкой стола, рядом с которым стоял обтянутый коричневой кожей диван. Оставаясь невидимым для присутствующих, Волонтир сидел на потертом диванном валике и скалился, обнажая в улыбке свои желтые от табака зубы. Это до такой степени было похоже и на сон и на явь одновременно, что на миг он поверил в живого Волонтира и даже услышал его знакомый испитой голос:

«Мальчишка, щенок... Я тебя насквозь вижу, все твои куриные потроха. Вздумаешь обмануть – тут же подохнешь. С того света достану»...

Следователь тронул его за рукав телогрейки:

– Красильников, вы меня слышите?

– Да, да. – Он перевел дух.

– Мы приступаем, – сказал Скаргин. – Покажите, пожалуйста, где располагались вы и где находился Волонтир.

– Я? – Он неуверенно подошел к столу. – Я весь вечер просидел тут, на стуле. Волонтир напротив, на диване. – Разрываясь между желанием не вспоминать подробности и необходимостью отвечать на вопросы, он указал на центр стола. – Здесь стояла закуска, бутылки, стаканы.

– Присядьте на свое место. – Следователь подвинул ему тот самый стул.

Подчиняясь чужой воле, он, как сомнамбула, присел, и сразу же произошло то, чего больше всего боялся. Снова «увидел» Волонтира. Продолжением кошмарного сна промелькнул зеленый цвет его байковой рубашки, его лицо с насупленными, черными как смоль бровями. Разом всплыло все, что исподволь наслаивалось в течение нескольких последних лет, всплыли полузабытые детали, некогда составлявшие нечто целое, значимое, но со временем выпавшие из памяти, как мелкие и ненужные, потому что все разговоры, встречи были только прелюдией к главному – общей цели, а она появилась не сразу, лишь на второй год знакомства.

С чего же все-таки началось?

А началось со странной просьбы.

Волонтир подстерег после работы, зазвал к себе, угостил вином и сказал, что давно присматривается к нему.

– Ну и что? – Привыкший у себя в ателье к конкретным просьбам со стороны заказчиков, Игорь не склонен был затягивать разговор без необходимости. – Надо что?

В том, что у соседа просьба, не сомневался – иначе зачем дармовое вино? Волонтир усмехнулся:

– Торопишься, парень. – Но сразу перешел к сути: он хочет поменяться квартирами с их соседкой, Ниной Ивановной, но она будто бы против, хотя условия выгодные: он предлагает сделать у себя капитальный ремонт и даже доплатить ей небольшую сумму – так, в виде компенсации.

– Какая же компенсация? – удивился Игорь. – У нее и площадь поменьше и сторона несолнечная.

– Неважно. Мне больше нравится ее квартира, и все тут, – отрубил Георгий Васильевич.

Игорь почуял, дело нечистое, но вникать не стал. И чтобы отвязаться, «отработать» дармовое угощение, пообещал при случае перемолвиться с соседкой, походатайствовать. На том и порешили.

Случай вскоре представился, однако Щетинникова – болезненная, еле передвигавшаяся старушка – наотрез отказалась: «Переезд все равно, что пожар, да еще в моем возрасте, нет, нет, умру здесь, тут привычней».

Так повелось, что раз, а то и два в неделю они посиживали у Волонтира, ни о чем особенно не говоря, но и не скучая. Игоря устраивало новое, вскоре перешедшее в привязанность знакомство, тем более – и это немаловажно, – что в большинстве случаев спиртным угощал сосед.

Однажды – это было уже совсем недавно, в октябре, – разомлев от выпитого, Волонтир описал, как мальчишкой, оставшись в оккупированном городе, трусил, спасаясь от бомбежек в подвале дома, как в июле сорок второго после жестоких боев и вселяющих ужас артналетов в разрушенный город на мотоциклах и пятнистых танках ворвались немцы, а вместе с ними его брат Дмитрий, служивший в зондеркоманде.

– Так он предатель, изменник Родины?! – поразился Игорь, впервые услышав эту историю.

– Но-но, ты не очень... – рассердился Волонтир. – Дмитрий свое получил. Думаешь, хотел он этого? Не по своей воле – заставили: не ты убьешь, так тебя прихлопнут. Разговор у немцев короткий был...

Помолчал и перевел разговор на другие темы. Посидели немного и разошлись.

Позже они не раз и уже безболезненно возвращались к этой скользкой теме. Встречались часто, почти каждый день. Вышло так, что не развела, а, наоборот, вмертвую соединила их история, рассказанная Волонтиром. И Игорь будто чувствовал, что за сказанным стоит еще что-то очень важное – важное для него лично. Жора упорно проповедовал свои взгляды, сводившиеся к примитивной формуле: пятерка всегда была и есть лучше трояка.

– Жизнь одна, – философствовал он, – и если повезет, выжимай из нее, проклятой, все, что можешь.

– Не много же ты из нее выжал, – поддевал его Игорь.

– Мой день еще не пришел, – многозначительно отвечал Волонтир.

Намеки на какие-то неосуществленные возможности, на имевшийся в запасе шанс разжигали Игорево любопытство, будили фантазию, придавали смысл и значение их отношениям. Он и не заметил, как постепенно Жора занял в его жизни чуть ли не первое после Таньки место. Чего бы он сейчас ни отдал, чтобы вернуть те дни: ушел бы, забыл, вычеркнул, как кошмарный сон.

– Красильников, очнитесь!

Игорь вздрогнул. Появившееся на миг видение рассеялось так же внезапно, как и появилось.

– Вы хотите что-то сказать? – громко спросил следователь.

– Простите, я задумался и не расслышал вопроса.

– Вы сразу пошли ставить чайник? – повторил Скаргин.

– Да, я пошел к плите.

– В чайнике была вода?

«Господи, ну откуда мне знать, была она там или нет?! Что ответить? Вдруг не угадаю?»

– Вроде была, – сказал он.

– Постарайтесь вспомнить: в доме не было слышно никакого шума? Музыки, например?

– Нет, было тихо.

– А репродуктор?

– Программа давно закончилась. Шел второй час ночи.

Следователь подождал, пока его ответ занесут в протокол, и кивнул на плиту.

– Включайте.

– Но ведь газ... – растерялся Игорь.

– Включайте смело, он перекрыт.

Черная с никелированной полоской ручка легко повернулась на девяносто градусов. Послышалось шипение.

– Газ не отключен! – воскликнул Игорь. Взгляды всех присутствующих были направлены на него, он это ощущал кожей, каждым нервом и оттого испытал неодолимое желание раствориться, исчезнуть, оказаться где угодно, только не здесь, в ставшей безразмерно огромной кухне, рядом с газовой печкой, из которой с мышиным свистом непрерывно вытекал газ.

– Слышите? – нарушил молчание следователь.

– Да.

– А тогда не слышали?

– Нет, не слышал! – поспешно выкрикнул он и взорвался: – Считайте, что у меня заложило уши, что я оглох, считайте, что хотите, только оставьте в покое!

– Слух у вас, прямо скажем, неважный, – холодно заметил Скаргин. – Ну, а со зрением как? Взгляните прямо перед собой – на кухонной полке перед вашими глазами лежат спички. Больше десятка коробок. – Не дождавшись его реакции, попросил: – Покажите, где нашли коробок с одной спичкой.

– На столе. Я же вам говорил. – Взгляд его был прикован к конфорке.

– Вы много чего говорили. – В тоне следователя впервые прозвучала неприязнь, но он справился с собой и по-прежнему сухо и подчеркнуто официально предложил: – Пройдите к столу, как если бы шли за спичками, и вернитесь сюда.

Игорь выполнил просьбу. Когда он снова подошел к плите, в нос ударил вызывающий тошноту запах. С ужасом прислушиваясь к шипению газа, теряя над собой контроль, Игорь инстинктивно сделал шаг назад.

– Чувствуете запах? – Следователь в упор смотрел на него.

– Нет, – едва выговорил он.

– Открывайте вторую конфюрку.

– Нет!

– Открывайте! – потребовал Скаргин.

– Нет! Не могу, – сорвался он на крик и в панике рванулся к двери.

Кто-то удержал его за руки, преодолевая сопротивление, вернул в комнату, усадил на диван.

Он с облегчением заметил, как перекрыли газ, и лишь после этого спрятал лицо в ладони. Провал! Полный провал! Волонтир мстил ему, выполняя давнюю свою угрозу расквитаться за предательство. И словно в подтверждение этой дикой мысли он вновь «увидел» сидящего почти рядом приятеля...

– Деньги я дам, парень. – Жора хлопнул заранее извлеченным из шифоньера бумажником. – Я всегда держу наличными. Сколько, ты сказал, надо? Четыреста?

Он послюнявил пальцы и отсчитал четыре сотенных.

– На, держи. И вот тебе еще двести на путевку.

Игорь потянулся за деньгами, но Жора отвел руку.

– Погоди. Даю с условием, что отправишь эту каргу в санаторий не позже января, лады?