Платон не пошёл в Пирей провожать Алкивиада, полагая, что отныне это не его дело — кричать на разного рода народных торжествах. А это был как раз такой случай. Великий стратег, Алкивиад-спаситель, Алкивиад-надежда, Алкивиад-победитель, отплывал во главе флота в сто триер, чтобы разгромить проклятых пелопоннесцев и вернуть Афинам господство на море и на земле. Алкивиаду простили все: осквернение герм и мистерий, бесславное поражение на Сицилии, бегство к пелопоннесцам, Декелею — гнездо бандитских набегов пелопоннесцев на окрестности Афин. Ему простили даже службу у персидского царя, врага всей Эллады. Он заслужил прощение тем, что поддержал восставших против тирании Четырёхсот самосцев, склонил персов на союз с Афинами против Пелопоннеса, посрамил спартанского царя Агида, не дав ему напасть на элевсинскую процессию, собрал и оснастил афинский флот на деньги, добытые у союзников. Его простили за удачливость, смелость, за то, что покаялся перед афинянами во всех прошлых преступлениях и изменах и пообещал Афинам былое могущество, славу и богатство. Платон не верил, что Алкивиад был столь ужасным преступником, как ещё недавно представляла его молва — во многих бедах виновными были сами афиняне. Но он также не верил и в искренность раскаяний Алкивиада и его обещания. Просто не лишённому прозорливости, ума и обаяния гуляке и авантюристу во многом сопутствовала удача, всякий раз подкрепляемая его отчаянной смелостью. Алкивиад принадлежал к типу людей, которые постоянно нуждаются в мудром наставнике, и у Алкивиада, кажется, он был. Слушая Сократа, Алкивиад преображался на глазах — был мудр и добр, благовоспитан и совестлив. Но стоило Сократу отвернуться, как стратег превращался в прежнего нахального, грубого, развращённого роскошью и беспорядочной жизнью человека. Между тем он, конечно, всегда был и оставался самым мужественным и воинственным вождём. С этими качествами народ, истерзанный долгой войной и тиранией Четырёхсот, связывал все свои лучшие надежды. Другого столь удачливого полководца у афинян не было.

Сократ любил Алкивиада, хотя и не одобрял многие его поступки и наклонности, особенно те, что касались личной жизни. О прочих достоинствах и недостатках стратега говорил так: «Каковы сами афиняне, таковы и их вожди».

К тому же Платон хорошо понимал, что политические игры — опасные игры, бег между властью и смертью, чему он не раз уже был свидетелем и, наверное, ещё будет. Власть развращает и неуклонно ведёт к смерти. Насильственная смерть, смерть по приговору соотечественников — позорна. Эта мельница смертей никогда не останавливается. Жернова её всё время крутятся и крутятся — и этому не будет конца, если люди не усвоят одно простое правило: путь к благу лежит через познание, а не через войны, заговоры и мятежи. Государство невежд — мельница зла.

Платон не пошёл провожать Алкивиада. Он пожелал ему успеха, повстречав накануне у дома Сократа: Алкивиад приходил проститься со своим старым учителем. Сократ был единственным человеком, кого стратег любил и ценил без притворства. Эта привязанность родилась не сегодня, а в пору юности Алкивиада, когда Перикл познакомил их, взяв с Сократа клятву оставаться наставником и другом Алкивиада всю жизнь. Сократ до сих пор был верен этой клятве, хотя уже не раз мог бы ей изменить: поводов для этого Алкивиад предоставлял предостаточно. Но Сократ полагал, что войнами правит злобный и коварный Арес, он их начинает, и он, устав, заканчивает. Войны людей — развлечение богов. Кто не знает, пусть прочтёт Гомера. А кто знает, пусть не судит воюющих сурово, потому что они — лишь игральные кости в божьих руках.

   — А, вот и ты, племянник, — увидев Платона, сказал Алкивиад. — Ты к нашему общему отцу? — спросил он и, не дожидаясь ответа, указал рукой в сторону колодца: — Он там, Ксантиппа послала его за водой. Ох, не любит она меня, — засмеялся Алкивиад. — Считает, что я совращаю её муженька, таскаю за собой по пирушкам и по гетерам. Смешная женщина — ревнует старика. Я ей говорю: «Всё, уезжаю, Ксантиппа. На войну. Может быть, не вернусь, погибну». А она всё бранится, всё ворчит, говорит, что меня, такого распутника, ни война, ни зараза не возьмут. А я, знаешь, и рад: неплохой прогноз. Как ты думаешь, Платон?

   — Желаю тебе вернуться живым и невредимым. Ведь впереди — небывалый триумф. Ждём тебя с победой!

   — Не знаю, — вздохнул Алкивиад. — Я видел сон, который Тимандра истолковала как плохой, и теперь печалится. Мне снилось, будто она наряжала меня как перед похоронами.

   — Ты возьмёшь Тимандру с собой? — спросил Платон, чтобы проверить, забьётся ли беспокойно сердце, когда он произнесёт это имя. Да, оно встрепенулось и быстро застучало в груди.

   — Конечно, — ответил Алкивиад. — Я отвезу её на Самос. В Афинах погода переменчива, и как бы кому-нибудь не пришло в голову досадить мне, обидев Тимандру.

   — А сон, что видел?

   — Он забудется, — улыбаясь, ответил Алкивиад.

Тимандра была ещё одной причиной, удержавшей Платона от похода в Пирей. Он не хотел увидеть свою любовь, свою нестихающую сердечную боль рядом с Алкивиадом.

   — Скажи Критию, — попросил на прощанье стратег, — пусть побережёт себя. Будет жаль потерять прекрасного поэта.

   — Хорошо, передам, — пообещал Платон.

Они обнялись и расстались. Платон направился к колодцу по каменистой тропинке, ведущей вниз, к оврагу, Алкивиад — по улице в сторону Пританея, сопровождаемый несколькими воинами-телохранителями.

Сократ угостил Платона свежей, холодной водой. Они вместе понесли тяжёлую амфору к дому, у ворот которого их поджидала Ксантиппа. Тропа вела в гору, и тащить амфору, наполненную водой, было не так легко, особенно для Сократа. Уже на полпути он предложил передохнуть и, прислонив амфору к большому камню, спросил:

   — Тебе не показалось, что Алкивиад печален?

   — Да, ты прав. Он видел сон, в котором Тимандра наряжала его к похоронам.

   — А мне он ничего про это не говорил, — удивился Сократ. — Только хвастался, что скоро вернётся, что разобьёт пелопоннесцев и станет новым Периклом.

   — Думаешь, что это не так?

   — Но ведь был сон, — помолчав, ответил Сократ. — Сны накануне больших перемен бывают вещими.

Ксантиппа приказала вылить принесённую воду в большой чан и снова отправиться к колодцу.

   — Хоть какая-то будет польза от твоих учеников, — ворчала она вслед Сократу и Платону, — Если уж они тебе денег не платят за обучение, так пусть хоть воду таскают.

   — Не слушай её, — сказал Платону Сократ, — Она любит поворчать. Как колесо не может катиться по булыжной мостовой без грохота, так и Ксантиппа не может и часу прожить без ругани. Но, знаешь, когда долго едешь на телеге, привыкаешь к стуку колёс и не замечаешь его. А я женат на Ксантиппе уже давно.

   — Как твои сыновья? — спросил Платон. — Здоровы ли?

   — Здоровы. Старшего Ксантиппа послала на рынок, а младший гоняет ящериц у ограды за домом.

   — Зачем?

   — Забава такая. Охотится за всем, что бегает. Он и летал бы за всем, что летает. Кстати, о крыльях, — остановился Сократ, снова предлагая передышку. — И о снах. Недавно я видел во сне лебедя с большими белыми крыльями, который взлетел с криком с моей груди.

   — Приятный сон, — сказал Платон. — Лебедь — птица Аполлона.

   — Конечно, — согласился Сократ. — Но знаешь ли ты, что этот лебедь прокричал?

   — Что?

Сократ ответил не сразу, потому что Ксантиппа, увидев, что они остановились, закричала, размахивая руками:

   — Опять отдыхают! Опять разговаривают! А я жду воду, мне стирать пора! Пошевеливайтесь, лентяи!

Сократ и Платон заспешили к оврагу, спотыкаясь на крутой каменистой тропе.

   — Что же лебедь прокричал? — напомнил Сократу про его сон Платон. — Надеюсь, человеческим голосом?

   — Разумеется. Он прокричал, взлетая с моей груди: «Платон! Платон!» Взмахнёт широкими могучими крыльями, да так, что ветром меня обдаст, и повторяет вновь: «Платон! Платон!» Не про тебя ли? — спросил Сократ.

   — Платон значит «Широкий». Так меня прозвал мой тренер Аристон. Вряд ли твой лебедь знал, что меня так теперь зовут. Он кричал, стало быть: «Широкий! Широкий!»

   — Ты сам сказал, что лебедь — птица Аполлона. Он всё знает. Думаю, что лебедь всё же произносил твоё имя. Получается, что с моей груди поднялся к небесам ты, Платон, — засмеялся Сократ, хитро поглядывая на ученика. — Есть в этом что-то пророческое, правда?

Они уже добрались до колодца. Платон опустил деревянную бадью и ответил:

   — Тебе лучше знать. Говорят, что ты беседуешь с богами.

   — Не слушай болтунов, — махнул рукой Сократ. — Это злые люди придумали, чтобы поссорить меня со жрецами. Все знают, что боги вещают только через оракулов, а тут ещё какой-то Сократ... Живёт, конечно, в моей душе некий демоний, но он не откровенничает со мной, а только останавливает, когда намереваюсь сделать людям что-то плохое. «Не поступай так, Сократ!» — говорит он мне, и я слушаюсь.

Жилище Сократа и домом-то назвать было трудно. У людей состоятельных в доме, как правило, два этажа, много комнат — для приёма гостей, для мужчин, для женщин, для прислуги, для приготовления пищи. Во внутреннем дворе вдоль всего второго этажа, опирающегося на колонны, — веранда, там же — хозяйственные постройки: конюшни, склады, погреба, сарай для повозок и прочего инвентаря, навесы для хранения топлива и сена и клетки с домашней птицей. Ничего такого у Сократа не было. Дом был маленький, из сырого кирпича, и состоял из двух половин: в одной жили Ксантиппа и дети, в другой половине, что похуже, находились кухня и комната Сократа. Двор дома был обнесён невысокой оградой, сложенной как попало из дикого камня, насухо, как на огородных участках. Целая куча из огромных глыб колотого мрамора и белого известняка громоздилась возле покосившейся деревянной кладовки, напоминая о временах, когда Сократ вместе с отцом занимался изготовлением надгробий и герм. Во времена Фидия Сократ изваял Селена, который до сих пор красуется на одной из стен Пропилей — ворот Акрополя. К этим камням давно никто не прикасался. Сократ забросил ремесло каменотёса и ваятеля с той поры, как умерли Фидий и Перикл, великие строители Афин. Но и выбрасывать эти камни было жалко — как-никак собственность, которой у Сократа и Ксантиппы было не так много, всего, как утверждал сам Сократ, на пять мин серебра. Столько стоил в Афинах годовалый телок или один захудалый раб. Семья жила тем, что зарабатывала Ксантиппа, которую покойная свекровь обучила искусству повитухи. Роженицы одаривали её кто чем мог, главным образом одеждой и едой. Зарабатывал и Сократ: со времён Перикла повелось, что участникам Народного собрания и булевтам, членам Пятисот, пока они заседали в Булевтерии[42], платили по нескольку оболов в день. Этих денег хватало на хлеб и на вино. Истинному афинянину же, как говорил Сократ, только это и нужно: кружка вина, в которое можно обмакнуть кусок хлеба. Правда, оливками и маслом семью Сократа снабжал Критон — у него была большая оливковая роща за городом. Сократ против этого не раз восставал, но Ксантиппа и Критон всегда одерживали над его щепетильностью победу. И другие друзья, приходя к нему, приносили кто кувшин вина, кто головку сыра, кто дичь, добытую на охоте. Против такого рода «складчины» ничего нельзя было возразить: это считалось если и не святым делом, то, во всяком случае, обязательным, потому что так в Афинах повелось исстари.

Ксантиппа не одобряла образ жизни, который избрал для себя Сократ, и частенько обзывала его бездельником. Сократ сносил эти её упрёки терпеливо и утешал себя тем, что проводил почти все дни на рынке, на Агоре, где всегда можно поесть и выпить вина в кругу друзей и благодарных слушателей — от угощений он никогда не отказывался — и таким образом жить, не тратя на своё пропитание ни обола, а заработанные на государственной службе деньги приносить Ксантиппе. Правда, заработать удавалось не каждый день.

Теперь ежедневно, а вернее еженощно, приходилось нести дозорную службу либо на Длинных стенах, либо в других местах, охраняя город от возможных ночных нападений пелопоннесцев, засевших в Декелее. Для несения этой службы всё мужское население Афин вооружилось копьями, а кто побогаче — и мечами и луками. У Сократа, хотя он и не принадлежал к числу состоятельных горожан, был свой меч, оставшийся со времён войны под Потидеей. У Платона тоже был меч, а ещё щит, бронзовые поножи, нагрудник и шлем — такого добра в их доме хватало с избытком, так как покойный отец не раз участвовал в войнах, избирался навархом[43] и любил оружие.

Платон пришёл к Сократу, чтобы договориться с ним о совместном ночном дежурстве на городской стене. Когда Сократ спросил его, зачем ему это нужно, Платон ответил: «Чтобы тебе было веселей».

Сократ засмеялся, и Платон знал почему. Его, Платона, никак нельзя было отнести к тем людям, которые умеют веселить других. Следовало бы ответить на вопрос Сократа иначе: «Чтобы тебе было не так скучно, не так одиноко». Впрочем, Платон остался доволен тем, что сказал: по крайней мере, его слова развеселили Сократа. Догадывался Сократ и об истинной причине, побудившей ученика дежурить вместе с ним: Платон любил беседовать с учителем наедине. Не догадывался Сократ, пожалуй, только о том, что Платон решил во время ночных бдений стать телохранителем Сократа. Конечно, старик и сам отличный воин, прославился не в одном бою, но это было всё же давно, в пору его молодости. Теперь ему за шестьдесят — не тот возраст, когда мужчины владеют мечом безупречно. Он же, Платон, хоть и не проявил ещё себя в боях, но зато отличился в состязании борцов на Истмийских играх. Намерение стать добровольным телохранителем Сократа возникло, когда Платон однажды подумал, что может случиться беда, если Сократа вдруг не станет, если его унесёт смерть. Эта мысль казалась нестерпимой. Она дала понять Платону, как велика его любовь к этому некрасивому чудаковатому старику, чья голова вмещает больше знаний, чем все головы афинян, вместе взятые. Тогда же Платон понял, что этот мудрец послан на землю если и не богами, то самим временем, чтобы изменить жизнь людей сообразно истине. Сократ — пророк нового времени. Как Прометей дал людям огонь, похитив его у богов, так Сократ пришёл с истиной, в которой больше энергии и света, чем в огне.

Платон испугался, что мысль об охране Сократа не пришла к нему раньше, что, пока он беспечно бездействовал, несчастье уже могло бы случиться. Он хотел бежать к Сократу прямо ночью, когда его посетили эти тревожные мысли. Но кабы знать, где нёс дежурство Сократ! Утром же Платон не мешкая отправился к Сократу.

   — Хорошо, — согласился учитель, — давай нести службу вместе. Я дежурю на третьей башне Длинной стены. С Фераменом, командующим охраной, тебе придётся договариваться самому.

   — Конечно! — обрадовался Платон. Почему-то ему думалось, что Сократ станет упираться. — А с Фераменом я сразу же договорюсь: он друг моего дяди Крития.

Возможно, они ещё долго обсуждали бы эту затею, но тут Ксантиппа отправила их за водой. Чан был очень вместительный, и пришлось возвращаться к колодцу несколько раз. Сократ устал и потребовал от Ксантиппы вина.

   — А ты попей воды, — ответила Ксантиппа. — Она тоже утоляет жажду.

   — Конечно, — не стал с нею спорить Сократ. — Сон тоже восстанавливает силы, как и пища, но никто не ложится спать на обеденный стол.

Ксантиппа всё же принесла кувшин разбавленного холодной водой вина. Сократ и Платон выпили его прямо во дворе, присев на камни. Ксантиппа потребовала кружку вина и себе.

   — Женщина, — с напускной суровостью сказал Сократ, — тебе не место среди пирующих мужчин.

   — Здесь только один мужчина, — ответила Ксантиппа, улыбаясь и приглаживая ладонью свои растрепавшиеся густые рыжие волосы.

   — Ты кого хочешь оскорбить? — спросил Сократ. — Меня или Платона? Кто из нас не мужчина?

   — Оба! — захохотала звонко Ксантиппа. — Мужчина — я!

Шутка была весёлая и в известном смысле справедливая: большую часть семейных забот в этом доме несла на своих плечах Ксантиппа.

Возвратившийся с рынка старший сын Сократа и Ксантиппы Лампрокл принёс корзинку овощей: большую жёлтую тыкву, зелёный лук, корни сельдерея. Отчитался перед матерью, что и сколько стоит, вернул ей оставшуюся мелочь, потом обратился к Сократу:

   — Там тебя Федон ждёт, за углом. Спрашивает, можно ли к тебе прийти. Я сказал ему, что можно, но он хочет знать, разрешаешь ли ты.

Лампроклу было лет четырнадцать, у него ломался голос, и он нарочито басил, стараясь казаться старше своих лет, как и все его ровесники. И лицом он был серьёзен, и в движениях медлителен для солидности. Лампрокл больше походил на отца, чем на мать. Заметное сходство с Сократом ему придавали приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями, крупная лобастая голова и большие навыкате глаза. Для полного портрета не хватало только лысины: тут над отцовскими генами одержала верх природа матери. У Лампрокла были густые рыжие вьющиеся волосы. Издали могло показаться, что у парня на голове высокая шапка, какие носят зимой фракийцы. «Юный смешной Сократ в рыжей фракийской шапке» — вот что подумал, глядя на Лампрокла, Платон.

   — О каком Федоне ты говоришь? — спросил у сына Сократ. — Кто-нибудь из твоих дружков?

   — Скорее, из твоих, — ответил Лампрокл и скривил губы в усмешке. — Оборванец какой-то, в одной набедренной повязке, без плаща.

   — Раб? — предположил Сократ.

   — Говорит, что свободный.

   — Позови его, — повелел Сократ.

Лампрокл выбежал за ограду на улицу, крича: «Федон! Эй, Федон!»

   — Разве Алкивиад ничего не сказал тебе о Федоне? — спросил Платон.

   — Нет, ничего.

   — Он выкупил этого мальчика в Агрее у тамошних жрецов. Федон из знатного рода, из Элиды. Алкивиад испытал его и нашёл, что он умница. А ещё узнал, что Федон хочет стать твоим учеником. Я тоже знаю этого сорванца и прошу: позволь ему побыть возле тебя. Пока идёт война со Спартой, он не сможет вернуться домой.

За оградой появился Федон со связкой хвороста на плечах. Лампрокл, поддерживая вязанку, шёл следом.

Поздоровались. Федон сбросил хворост на землю, стоял, улыбаясь.

   — А зачем хворост? — спросил Сократ.

   — Это моя плата за обучение, — ответил мальчик.

Сократ оглядел вязанку со всех сторон, попинал её ногой, затем поднял за один конец, поставил на попа.

   — Сам связал? — спросил он Федона.

   — Сам, — ответил тот.

   — Посмотри, — пригласил Платона Сократ, — мелкий и колючий хворост он положил внутрь, затем короткий и сучковатый, а сверху всё как бы закатал в циновку из гибких и длинных прутьев. И на верёвку обрати внимание: она нигде не связана узлом, а продета через хворост так, что тот никогда не рассыплется на плечах, но стоит сбросить ношу на землю, как верёвка легко вынется. Это ты тоже сам придумал? — спросил Федона Сократ.

   — Да, — ответил Федон.

   — Молодец, — похвалил его Сократ и обратился к Платону: — Если юноша из знатной элидской семьи овладел искусством связывания хвороста, то не следует ли из этого, что он овладеет и искусством рассуждения?

   — Думаю, что следует, — ответил Платон и подмигнул Федону. Тот в ответ радостно рассмеялся.

   — Это что ж, — вмешалась в разговор Ксантиппа, — за всё обучение — только одна вязанка хвороста?

   — Одна — за два дня, — ответил Федон.

   — Почему за два? Почему не за каждый день по вязанке? — спросила Ксантиппа.

   — Я могу набрать за утро только одну вязанку, к тому же её надо ещё принести в город. Если я стану собирать и приносить по две, то на это уйдёт большая часть дня и мне некогда будет учиться. А ведь придётся приносить по две вязанки — одну вам, другую — на рынок, чтобы продать и заработать деньги на хлеб. Другого способа прокормиться у меня нет, — вздохнул Федон.

Ксантиппа молча ушла в дом. Не успели мужчины что-либо сказать, как она вернулась, неся в руках старый, но ещё целый и чистый плащ. Его Сократ надевал на смену, когда тот, что на нём, отдавал Ксантиппе в стирку.

   — Это тебе, — вручая Федону плащ, сказала Ксантиппа. — И без хвороста твоего мы обойдёмся — у нас уже есть поставщик, недорого берёт. А ты учись. Хоть тут и учиться нечему, — взглянув на Сократа, добавила она, — одни лишь разговоры, а дела никакого. Так и будешь всю жизнь таскать хворост, если не научишься чему-нибудь путному.

   — Зарабатывать деньги трудно, воровать — преступно, а получать за добрый совет — легко и приятно, — весело выпалил Федон.

   — Это кто же тебя этому научил? — спросил Сократ.

   — Жрецы в храме Коры, — ответил Федон.

   — Не хочу сказать, что они жулики, — засмеялся Сократ, — но вот что говорил один честный человек: зарабатывать надо ровно столько, чтобы не умереть от голода и холода, никогда не воровать и добрые советы давать бесплатно.

   — Мне это больше нравится, — сказал Федон.

   — А если так — оставайся, — сказал Сократ. — Вернее, надевай плащ и следуй за нами.

Федон провёл с Сократом и Платоном весь день, а затем и всю ночь — на Третьей башне Длинной стены, где они несли боевое дежурство.

Ночь была тихая и светлая, так что со стены было видно море, Фалеронскую гавань, над которой висела склоняющаяся к западу луна. Федону совсем необязательно было бодрствовать, как Платону и Сократу, но он сам так пожелал — быть постоянно рядом с ними. Он никак не мог насытиться счастьем и правом свободного человека. Он ещё не решался о чём-либо спрашивать, но жадно ловил всё, что говорили Сократ и Платон. Иногда, конечно, удавалось отвечать на их вопросы, но приятнее было слушать, и он едва не мурлыкал от удовольствия. К тому же ему очень нравился плащ, особенно тем, что достался ему от Сократа. Оттого он был уютнее, мягче и грел по-особенному — по-отечески. Казалось, нет ничего более прекрасного и милого для души, чем вести мудрую беседу под звёздами в ночной тишине, любуясь то лунным светом, разлившимся по глади Фалеронской бухты, то венчающим Акрополь Парфеноном, словно плывущим в слабом сиянии над уснувшим великим городом. Конечно, это не родина Федона: она где-то там, за Истмийским перешейком, далеко на юге. Но как сказал сегодня друг Сократа Антисфен, с которым они вместе были на Агоре: «Для мудрого — вся земля родина, и даже весь космос, потому что мудрый объемлет своим умом весь видимый и невидимый мир».

Глядя на звёздное небо, человек невольно думает о вечном и бесконечном, потому что видит эту вечность своими глазами.

Внизу, под стеной, в сухих зарослях терновника и дрока, звенели сверчки. Их песня была беспрерывной и тонкой, как лунный свет, будто сами натянутые прозрачные нити его лучей издавали ровный и чистый звон. Созерцание вечного и бесконечного пробуждает в человеке жажду бессмертия, ибо нет ничего сладостнее желания навсегда остаться причастным божественному совершенству.

Тихая беседа Сократа и Платона прерывалась время от времени выкриками соседних часовых.

   — Всё спокойно? — раздавалось справа или слева.

И тогда Сократ и Платон отзывались:

   — У нас всё спокойно!

Потому они, по просьбе Федона, уступили ему эту обязанность, и теперь на окрики соседей отвечал он. По закону Федон не имел на это права. Он был пелопоннесцем, а афиняне оборонялись как раз от его соплеменников. Федон мог бы скрыть их появление под стенами Афин. Но Сократ и Платон об этом, кажется, не помнили, а скорее, доверяли ему, отчего сердце мальчика наполнялось ещё больше благодарностью и преданностью.

   — Мы вспоминаем по сходству и по противоположности, — продолжил беседу Сократ после того, как Федон в очередной раз прокричал: «У нас всё спокойно!» — Увидев прекрасное лицо, мы можем вспомнить другое прекрасное или, напротив, безобразное лицо. Мы можем по части вспомнить целое, мы можем вообще вспомнить нечто, что лишь самым отдалённым образом связано с увиденным. Например, увидев перстень, вспомнить о своей любимой. Но не это удивляет и является важным, поскольку почти не нуждается в доказательстве. Поразительно другое: слово, обозначающее вещь, напоминает нам не только о самой вещи, но и о том, что эта вещь есть сама по себе в этом слове, мысли, какой она должна быть в своём высшем совершенстве. Мы вспоминаем суть вещей — то, чего мы никогда ранее не видели, не слышали, но что как бы записано в нашей душе. Вещи, которые нас окружают, коими мы их обозначаем, напоминают нам о сущностях этого мира, находящихся в мире ином — в мире сущностей или в мире идей. Не правда ли? Так нам открывается справедливое само по себе, прекрасное само по себе, великое само по себе. Единое, неизменное, вечное, невидимое, божественное.

   — Некоторые говорят, — сказал Платон, — что наше знание совершенного складывается из длительного ряда сравнений менее совершенного с более совершенным. Так, сравнив тысячу цветков, мы выбираем самый лучший и по нему потом судим обо всех остальных. Словом, наше знание сущности вещи мы извлекаем не из души, а из сравнения самих вещей.

   — Тем, кто так думает, я предложил бы провести такой опыт. Взять, например, младенца, который уже научился говорить, но ещё ничему не учился у софистов. — Сократ хохотнул при этих словах и добавил: — Ведь есть ещё такие, которым софисты не замусорили голову своими мудрствованиями? Как ты думаешь? — обратился он к Федону. — Я тебя, разумеется, к этим младенцам не отношу, потому что над тобой уже потрудились жрецы в Агрее. Так есть неиспорченные младенцы, Федон?

   — Думаю, что есть.

   — Очень хорошо. Теперь представь себе, Федон, что ты положишь перед младенцем два камня — один большой, другой маленький — и спросишь, какой из этих двух камней ему кажется большим. Как ты думаешь, он правильно ответит?

   — Ведь это очевидно, Сократ.

   — А теперь, если ты положишь перед ним два куска лепёшки — один маленький, другой большой — и попросишь его взять себе большой кусок, он правильно выберет?

   — Конечно!

   — А теперь спроси его, понравилось бы ему, если бы ты взял себе больший кусок, а ему дал меньший? Думаю, нет. И если бы он узнал, что некто даёт голодным маленькие куски хлеба, а себе берёт большие, разве он не назвал бы этого человека несправедливым?

   — Назвал бы.

   — А теперь представь, что этот же человек так же поступал бы с сыром, с деньгами, с оливками. Он ведь и в этом случае был несправедлив?

   — Да.

   — То есть если он несправедлив в одном, то несправедлив и во всём прочем, верно?

   — Верно.

   — И младенец легко пришёл бы к такому мнению?

   — Да.

   — Как если бы он заранее знал, что есть большее и что есть меньшее, что есть желательное и что нежелательное, что справедливое, а что нет? Так?

   — Пожалуй, что так.

   — Он всё это извлёк бы из своих суждений, из своей души, верно? Ведь он не знал такого человека, не наблюдал его поступков, не слушал рассуждений софистов, не беседовал с ними. И вот получается, что, увидев всего лишь два камня — большой и маленький, — этот младенец обнаружил в себе знания, о которых даже некоторые наши мудрецы не догадываются. Счастливый ребёнок! Счастливый оттого, что в нём живёт чистая душа!

   — Всё спокойно? — крикнул часовой справа.

   — Всё спокойно! — откликнулся Федон. Затем он присел рядом с Сократом на край стены, свесив ноги, и, осмелев оттого, что учитель обращался к нему и задавал ему вопросы, спросил: — Но откуда всё это, Сократ? — Он развёл руками, как бы призывая взглянуть на всё, что видит сам: на небо, звёзды, землю, море, белые отсветы далёкого города. — Откуда всё это? — повторил он свой вопрос.

   — Вот и я постоянно думаю: откуда? — засмеялся Сократ. — И постоянно ищу человека, который смог бы ответить мне. Но не нашёл. А ты не скажешь мне, Федон?

   — Нет, — смутился Федон и опустил голову.

   — Правильно, — положил ему на плечо руку Сократ. — Такое знание даётся нелегко и, кажется, не открывается до конца. Разве что когда мы будем там, — он посмотрел вверх, на звёзды, — когда наша душа приобщится к своему вечному началу, мы сможем получить ответ на этот вопрос. Ведь начало души и начало мира — одно и то же начало, имя которого известно только ему самому, а мы называем его то Ум, то Сущность, то Бог, то Первопричина, то Число, то Огонь, то Атом — как кому понравится. Едва ли не каждый философ считает своим долгом написать книгу о природе и придумать название тому, что есть причина, основание и цель всего. Загляните в сочинения Пифагора, Эмпедокла, Анаксагора, Анаксимена, Демокрита, Гераклита и в этом убедитесь. А между тем только дети всерьёз думают, что у всего есть начало, даже у бессмертного, вечного и бесконечного. Но бессмертное потому и бессмертно, что у него нет ни начала, ни конца. И что есть всё-само-по-себе, то не имеет ни причины, ни начала, ни конца — никакого измерения, никакого исчисления. Всё-само-по-себе не может ни стать чем-то иным, ни терпеть рядом с собой присутствие чего-то иного, ни зависеть от чего бы то ни было, ибо оно — Всё и Само по Себе. А коли Всё, то и содержит в себе всё мыслимое и немыслимое, видимое и невидимое, бессмертное и смертное. Всякая вещь существует и разрушается благодаря причастности к Нему, а иного не было и нет. Это трудно понять, Федон? — спросил Сократ.

   — Трудно, — сознался Федон.

   — Но ещё труднее тому, кто этого не понимает. Когда я был молод, я видел Анаксагора. Он жил в доме Перикла. Тогда я ещё не интересовался учениями мудрецов. Я помогал отцу, колол и обтёсывал камни, сам пробовал ваять. Потом афиняне изгнали Анаксагора из своего города за то, что он оскорбил их богов, говоря, что и Солнце, и Луна, и звёзды — всего лишь раскалённые камни. Так вот этот Анаксагор утверждал, что всему начало Ум. Я узнал об этом от друзей, когда сам стал увлекаться искусством философии, и тотчас набросился на книги Анаксагора, терзаемый вопросом, что всему причиной. Меня ждало разочарование. Оказалось, что Ум в представлении Анаксагора — это как бы щелчок по лбу тому, кого мы хотим разбудить. Ум дал толчок вихрю материи или семян, как говорит Анаксагор, а уж потом из этого вихря всё образовалось: сферы, звёзды, планеты. А по какому плану и чьему замыслу, почему именно так, а не иначе, об этом Анаксагор ничего толком не сказал, а стал всякой вещи выдумывать причину, пытаясь найти её в сочетании и свойствах веществ. И всё запутал. И ничего не объяснил. Я же снова принялся искать ответ и пришёл к выводу, что подлинно существуют только идеи, или образы вещей, а сами вещи — лишь благодаря причастности к этим идеям, общности с ними. Великое — благодаря причастности к великому-самому-по-себе, прекрасное — через прекрасное-само-по-себе, справедливое — из-за справедливого-самого-по-себе.

   — А уродливое, низменное, ничтожное? — спросил Платон глухим голосом. — Есть уродливое-само-по-себе, низменное-само-по-себе, ничтожное-само-по-себе?

   — Твоя душа противится этому? — спросил Сократ.

   — Противится, — ответил Платон, — потому что тогда сравняются в своём праве добро и зло, прекрасное и уродливое, жизнь и смерть.

   — Твоя душа права, Платон. Я считаю, что причиной злого, уродливого, ничтожного — всего плохого — является либо становление, либо разрушение. Уродливо то, что ещё не стало прекрасным или уже утратило свою красоту. Точно так же ничтожно и то, что ещё не стало великим или уже утратило величие. А поскольку в чувственном мире и без того всё несовершенно, то вот и причина того, что в нём так много зла и уродства.

   — Поэтому плохих людей больше, чем хороших? — спросил Федон.

   — Это не так, — ответил Сократ. — И плохих и хороших — мало, много посредственных, которые не знают ни что есть зло, ни что есть добро. Истинное знание меняет всё к лучшему. Удовлетворён ли ты, Платон, моим ответом?

   — Да, Сократ, — ответил Платон. — Твой ответ содержит не только истину, но и путь к ней.

   — Такова природа истины.

Снова прокричали часовые, и опять стало тихо. До утра было ещё далеко, но уже чувствовалось, что вот-вот выпадет роса — воздух стал прохладнее, расплылись очертания Парфенона, луна поблекла, и светящаяся на море дорожка потеряла свой удивительный изумрудный оттенок.

   — Неплохо бы согреться, — сказал Сократ и протянул Платону фляжку с вином. — Тебе же, Федон, не предлагаю — тебя ещё греет молодая кровь, не правда ли?

   — Да и я ещё не стар, кажется, — сказал Платон, отводя руку Сократа. — Пей сам — тебе всего нужнее.

Сократ отпил из фляги и с удовольствием прокашлялся.

   — Здесь мало развлечений, — сказал он, заткнув горлышко фляги деревянной пробкой. — Вам скучно, друзья мои? Можете спуститься вниз и разжечь костёр. Говорят, что на огонь, как бабочки, слетаются пирейские гетеры. Не хотите проверить?

   — Даже если бы к костру сбежались все гетеры Пирея, меня это мало бы развлекло, — ответил Федон.

   — Почему? — спросил Сократ.

   — Потому что я их боюсь, — ответил Федон.

Сократ и Платон рассмеялись.

   — А вот что интересно, — сказал Федон. — Как судьи Аида, сортируя души, отличают мужскую от женской? Ведь у душ в царстве Аида нет тел. Как Орфей узнал свою Эвридику, когда Кора подвела её к нему? И как он соединился с ней там, растерзанный вакханками?

   — Душа приобретает нечто от тела, и это пребывает в ней, пока она не очистится от всего земного, — ответил Сократ. — По этим признакам, думаю, души и узнают друг друга, как мы узнаем людей по голосу, походке, запаху. Влюблённые, говорят, могут найти друг друга по одной ресничке.

   — А потом, когда души совершенно очистятся, они теряют эту способность?

   — Потом они поселяются в обиталищах столь прекрасных, что и сами преображаются в нечто, что прекраснее всего. И этим, думаю, вполне довольны. Что ещё?

   — А где эти обиталища? — Федон уже и сам чувствовал, что следовало бы остановиться и не морочить Сократа глупыми вопросами, да и Платон ему подал знак, но вопрос уже сам сорвался с языка.

   — А где мы? — посмеиваясь, вопросом на вопрос ответил Сократ. — Мы-то где, Федон?

   — Мы на земле, — ответил Федон.

   — Ты уверен?

   — Конечно. Вот же она. Мы на стене, а стена на земле.

   — Возле моря, — добавил Сократ добродушно.

   — Да, возле моря.

   — Как лягушки возле лужи. Или так нельзя сказать, Федон?

   — Можно, — ответил тот.

   — Мы сидим у моря, как лягушки возле лужи, — продолжил Сократ. — А море это находится в глубокой впадине, куда со всех сторон стекают реки, воздух, туман. И мы только это и видим: камни, воду, воздух, сквозь который тускло светят звёзды. Мы живём во впадине, а есть другая земля, светлая в чистом и прозрачном воздухе, где видны истинные звёзды, истинное небо, где живут люди, которые лучше и долговечнее нас, а среди них — боги. Там горы — из драгоценных камней, из золота и серебра, лишь их частицы мы находим в нашей впадине среди пыли и грязи. Там нет ни холода, ни жары, там люди не болеют. А ещё выше, в царстве абсолютной красоты и совершенства, находится обиталище для чистых душ.

   — Ты в это веришь? — осторожно спросил Сократа Платон. — Ведь это только миф.

   — Да, ты прав, — ответил Сократ, глубоко и с сожалением вздохнув. — Это только миф. И человеку здравомыслящему не стоит утверждать с упорством, будто всё так и есть на самом деле, как я рассказал. Возможно, что для нашей бессмертной души уготовано нечто несказанно лучшее. Бессмертие предполагает совершенство. А всякое несовершенство — смерть.

Ночь прошла спокойно, спартанцы под стенами не появлялись, хотя прежде такое случалось, и не раз. А в то недавнее время, когда в Афинах правили четыреста олигархов, у Длинных стен разыгралось настоящее сражение, в котором, не без потерь, победили афиняне. И всё же Длинные стены охранялись плохо, силами одного лишь ополчения. Спартанский царь Агид, стоящий с войском в Декелее, знал об этом, часто посылая своих лазутчиков, шпионов и целые боевые разведывательные отряды. Так что любая ночь у Длинных стен могла стать беспокойной и принести афинянам урон. Оставалась реальная опасность ввязаться в стычку со спартанцами и погибнуть.

Спартанцы — такие же эллины, как и афиняне, и не раз выступали в союзе с ними против общего врага — персов. Они сильны своею отвагою, дисциплиной, физической и военной закалкой. У них ясные и прочные законы, и государством правит не толпа, как в Афинах, а избранные цари и архонты. Спартанцы — не торгаши и не сутяги, они не знают ни роскоши, ни обжорства, ни пьянства, а выше всего ценят мужскую дружбу и воинскую доблесть. Но вместе с тем главным почитают силу, а не разум, и боевое искусство предпочитают всем прочим. Правда, они любят музыку и танцы, но только те, что поддерживают в людях воинский дух. Другие же искусства терпят лишь как забаву, но чаще изгоняют как отраву для души и тела.

Если спартанцы одержат в войне верх над афинянами, то принесут им нечто достойное похвалы: строгую, здоровую, лишённую роскоши, разврата и прочих пороков жизнь, ясные и суровые законы, простое, испытанное веками государственное устройство, могущество в новом союзе эллинских городов во главе со Спартой и, может быть, долгий мир и безопасность. И всё это в обмен на самостоятельность, свободу и многое другое, от чего афиняне вряд ли согласятся отказаться.

Перикл давно умер, но афиняне до сих пор повторяют слова его речи, которую он произнёс на похоронах воинов, погибших в первый год столь затянувшейся войны. Эту речь изучают в школах ораторского искусства; а застенчивый, заикающийся Исократ помнит её наизусть. Он называет сочинение Перикла «Похвалой Афинам», и не напрасно: перед гробницей павших в бою со спартанцами воинов великий стратег сказал, чем славен и велик этот город, почему каждому афинянину стоит за него умереть. Прежде всего Перикл воздал дань памяти предкам, не только отстоявшим свободу страны в борьбе с бесчисленными врагами, но и создавшим великую и могущественную державу. Затем он похвалил строй, государственные установления и образ жизни афинян. Перикл утверждал, что свой образ управления афиняне в пример другим городам и народам придумали сами, и этот строй следует называть демократией или народоправством. Все свободные граждане в Афинах пользуются одинаковыми правами и законами, на почётные государственные должности избираются по достоинству, а не по происхождению или богатству. Здесь все терпимы, послушны законам из уважения к ним, а не по принуждению, тем более — законам неписаным. У афинян много развлечений для отдохновения души от трудов и забот: зрелища, игры, празднества. Дома у них красивые и уютные. На рынках — изобилие заморских и отечественных товаров. Афины открыты для иностранцев, потому что не боятся соседних государств, зная свою силу и готовность в случае войны дать любому достойный отпор. Афиняне стойки и мужественны.

А вот слова Перикла, которые помнят наизусть не только риторы, но и многие простые граждане: «Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаёмся наукам не в ущерб силе духа». И ещё: «Богатство мы ценим лишь потому, что употребляем его с пользой, а не ради пустой похвальбы» или: «Признание в бедности у нас ни для кого не является позором, но большой позор мы видим в том, что человек сам не стремится избавиться от бедности трудом».

Все афиняне хорошо разбираются в политике и открыто обсуждают дела государства, а потому принимают обдуманные и правильные решения. Они знают, что такое горе и что такое радость, и не избегают опасностей. Друзей же приобретают тем, что сами оказывают всякому дружеские услуги — не по расчёту, а доверяясь свободному влечению.

И вот главные слова Перикла: «Город наш — школа всей Эллады». Стратег считал, что доказательством его правоты служит прежде всего могущество Афин, открывшее перед ними все моря и земли. Защищая свой город, афиняне защищают нечто большее, чем просто свою землю. «Гробница доблестных — вся земля», — сказал Перикл. Он думал, что Афины важно сберечь ради всего человечества, потому что в них — средоточие мудрости, славы и красоты.

Платон считал, что Перикл не во всём был честен: в своей речи он во многом польстил афинянам — и в том, что касается их частной жизни, и в оценке их общественного и государственного устройства. Но вот что правда: мудрость и красота только в Афинах чувствуют себя дома. Спартанцы не умеют ценить ни того ни другого. Бог силы беспощаден, а бог мудрости и красоты всем даёт надежды: сильным и слабым, знатным и простым, богатым и бедным, родовитым и безродным. Мудрость и красота открывают людям истину и благо, в них же спасение всякой души.

У афинян есть Сократ — украшение человечества, новый поводырь для незрячих душ, апостол истины и блага. Вот он стоит на стене, освещённый луной, и в него так легко невидимому врагу попасть стрелой или дротиком. Не то что сказать, а и подумать об этом страшно. Конечно, вся предшествующая жизнь Платона не была бездарной и напрасной: он учился, утверждался среди людей, познавал себя. Он открывал и совершенствовал свои возможности и таланты, постигал силу своих желаний и чувств. Но силу любви к мудрости он узнал, лишь услышав Сократа. Что за счастье — найти путь к ней, что за наслаждение — овладевать ею! Кто по-настоящему любит женщину, тот не только удовлетворяет свою похоть, но и жаждет возродиться в красоте возлюбленной. Кто по-настоящему любит мудрость, тот не только приобретает навыки практической жизни, но и обретает крылья для полёта в вечность прекрасного.

Нельзя сказать, что до встречи с Сократом Платон ничего не знал. Но его знания были подобны драгоценным камням, разбросанным по полу как попало. Теперь же самоцветы нанизаны, как монисто, на одну золотую нить, которая для него, пожалуй, дороже нити Ариадны для Тесея. Та вывела героя из тёмного лабиринта Минотавра на солнечный свет, а нить Сократа вывела Платона из хаоса случайных знаний в мир вечных истин. Тесей вернулся к жизни земной. Платон увидел вехи, которыми отмечен путь к жизни вечной.

Когда бы он не покончил с поэзией, воспел бы Сократа как бога, но смирение и скромность велят лишь любить его как отца.

   — Спустись и ты, Сократ, — предложил учителю Платон, когда внизу у стены весело затрещал разложенный Федоном костёр. Дым кизячных лепёшек, собранных на дороге ещё вечером, и сухого бурьяна оживил окрестности духом домашнего очага. — А я постою. Ты мог бы даже вздремнуть у огня.

Сократ сразу же, к радости Платона, согласился.

   — Я позову тебя, когда испеку лепёшки. Там у меня есть мука и соль — припрятаны в укромной нише.

   — Пошлёшь мне на смену Федона, — подсказал Платон.

Сократ спустился со стены по приставной лестнице, крикнул снизу:

   — Я уже на земле! Теперь легко споткнуться, но зато падать невысоко, не то что со стены. А уж если споткнёшься о звёзды, живым до земли, пожалуй, не долетишь. Так же, думаю, и с истинами.

Платон, кажется, понял, что хотел сказать Сократ. Другими словами его мысль можно было бы выразить так: в мире высоких истин нужно вести себя более осмотрительно, чем на земле. Там всякая ошибка равнозначна смерти. Истинная мудрость ведёт на Острова Блаженных, а ложная — в Тартар.

Вдруг послышались невнятные отдалённые крики и стук десятков копыт.

   — Приготовиться! — раздалась команда со стороны правой башни. — Тревога! К оружию!

Платон громко повторил слова команды и глянул вниз. Сократ и Федон уже спешно поднимались по лестнице.

Это был отряд спартанских конных лучников. Всадники мчались вдоль стены с гиканьем и криками, выпуская на скаку стрелы не столько для того, чтобы поразить ими кого-либо на стене, сколько для того, чтобы заставить спрятаться за каменными выступами и не позволить обороняющимся открыть ответную стрельбу. Несколько стрел всё же настигли спартанцев в отместку за наглую вылазку, и кто-то из них был, очевидно, ранен: послышались громкие проклятия, угрозы, и в отряде конников произошло замешательство.

   — По-моему, моя стрела нашла цель, — сказал Сократ не без хвастовства. — Если только кто-то не выстрелил со мной одновременно.

Со стороны скачущих спартанцев донеслись внятные выкрики:

   — Алкивиад вас снова предал!

   — Он поплыл к Лисандру!

   — Скоро вам конец!

   — Алкивиад — снова союзник Спарты!

   — Болваны! Алкивиад обманул вас!

Сократ вздохнул, почесал в затылке и сказал:

   — Так вот для чего они здесь объявились: чтобы выпустить в нашу сторону ложный слух, а не стрелы. Хитрый навет бывает сильнее оружия.

Выкрики спартанцев слышали многие, и умелая ложь о предательстве Алкивиада распространилась по Афинам вместе с восходом солнца, как только ночная охрана на Длинных стенах сменилась на дневную. Ложь был правдоподобной, и враги Алкивиада с радостью подхватили эту весть, старательно приукрашивая её собственными подробностями. Получив хороший повод, недруги объединились в своём стремлении очернить Алкивиада в глазах как можно большего числа афинян. Тем самым они хотели убедить людей, что нынешняя власть, доверившая Алкивиаду афинский флот, также предала их.

   — Вот теперь и толкуй, что истина принадлежит большинству, — злился Сократ на доверчивость афинян. — Люди всегда склонны верить тому, что их пугает, что порочит других людей, особенно тех, кого они сами же вознесли на вершину славы и власти. Большинством правят чувства, а истина принадлежит здравомыслящим, а их меньшинство. Власть меньшинства — зло, если это не власть мудрецов. Власть большинства — всегда зло. Но где же мудрецы?

Сократ не верил в измену Алкивиада. Да, стратег переметнулся к спартанцам во время Сицилийского похода, но лишь потому, что афиняне по ложному доносу готовили для него смертный приговор. Да, он бежал позже к персам, но ведь и спартанцы собирались убить его за тайную связь с женой своего царя. Да, он ушёл от персов, но лишь после попытки склонить их к разрыву союза со Спартой, когда в нём пробудилось и окрепло чувство вины перед родиной и желание добыть Афинам победу в грозный час. Алкивиад прошёл полный круг заблуждений человека, влекомого по жизни страстями, он увидел разумную цель, услышал зов истины. Измена теперь была для него невозможна: она была бы равносильна самоубийству, смерти души.

Критий не удержался от злорадства:

   — Ну что, каков родственничек? Всех обманул!

   — Скоро придут хорошие вести, — ответил дяде Платон, повторив слова Сократа об Алкивиаде.

   — Тебе хочется в это верить?

   — А тебе нет?

   — Ведь он увёз твою красавицу Тимандру, — напомнил Платону Критий.

   — И твою надежду на захват власти, — сказал Платон.

   — Ты о чём? — гневно вскинул голову Критий.

Платон зашагал прочь, он торопился к Сократу, с которым ещё накануне условился о встрече.

   — Вернись! — крикнул ему вслед Критий.

Платон не обернулся. С некоторых пор он вынужден был сознаться самому себе в том, что давно уже недолюбливает Крития, хотя тот и был ему не просто дядей. После смерти Аристона Критий заменил Платону отца. И не только ему, но и его братьям и сестре Критий стал наставником и в делах учёбы, и в делах жизни, особенно с той поры, как мать, снова выйдя замуж, невольно отдалилась от детей. Да и неженское это дело — быть наставником подросших чад. Женщина в богатом доме — только домоуправительница.

Платон был старшим сыном в семье и потому стал соперничать с Критием, как только почувствовал себя взрослым и, стало быть, ответственным за братьев и сестру. А возмужал Платон довольно рано: он быстро вырос, став на голову выше Крития, и развился физически, закалив своё тело неустанными занятиями атлетикой. Первая серьёзная и открытая стычка Платона с дядей произошла, когда Критий как бы шутя сказал однажды в присутствии остальных племянников, что у их старшего брата постоянно серьёзное лицо, будто он размышляет о чём-то важном, хотя на самом деле конечно же думает о пустяках. Платон устремил тогда на дядю долгий и угрюмый взгляд и сказал:

«До сих пор я размышлял о том, что такое ум, но после твоих слов вынужден буду подумать о том, что такое глупость».

«Вот как?! — изумился его дерзости дядя. — Я старше тебя, и ты мог бы быть со мною сдержаннее».

«Быть старше — вовсе не значит быть умнее. Мудрости учит не старость, а знание», — резко ответил Платон и встал из-за стола, за которым они обедали всей семьёй.

«Вернись!» — как и теперь, приказал ему тогда дядя, но Платон не подчинился.

Критий развил в племянниках любовь к поэзии, отдал Платона в обучение к знаменитым софистам и риторам, но, кажется, из одного лишь желания внушить ему мысль о превосходстве над всеми, кто ниже их знатностью происхождения. Платон это не сразу понял. Было время, когда ему даже нравилось чувствовать себя лучше, значительнее и умнее других, рассуждать о своих великих предках, восходящих в своём родстве к богам. Это чувство запечатлелось на его лице несмываемой маской мраморной холодности и высокомерия, которая доставляет ему теперь немало страданий — отпугивает от него людей простых и чутких. Один лишь Сократ, кажется, сразу же разглядел за угрюмостью истинное лицо, и оно ему приглянулось. Платон искренне радовался этому, когда Критий вдруг сказал ему:

   — Сократ, к которому я тебя привёл, простолюдин. Возьми от него только то, что есть в нём ценного: знания и ум. Всё прочее в этом оборванце не заслуживает внимания. Слушай его речи, но не пей с ним из одной чаши.

Вот когда следовало бы дать настоящий отпор Критию, его аристократическому высокомерию и брезгливости, его раздутой до уродства самонадеянности и самовлюблённости. Но Платон, щадя скорее своё сердце, чем дядю, промолчал, хотя внутри у него всё возмутилось и закипело. Он уже твёрдо знал, что о человеке следует судить не по тому, как он одет, что ест и что пьёт, а по тому, как он мыслит о добре и зле, о жизни и смерти. Он ничего не сказал Критию, но почувствовал, как лопнула струна, связывавшая его с дядей, и тот стал стремительно удаляться, уменьшаясь и превращаясь в точку. Платон любил Сократа и не любил Крития.

Они условились встретиться у Помпейона, близ Дипилонских ворот, чтобы затем отправиться к могиле Перикла. Это была двадцать вторая годовщина смерти Перикла, и Сократ решил помянуть его, посетив могилу. Страшная чума, унёсшая Перикла, долгая война и связанные с нею беды, переворот Четырёхсот, постоянный страх перед внезапным вторжением спартанцев — всё это и многое другое давно выветрило из памяти афинян многие праздники и скорбные даты, в том числе и дату смерти Перикла. Сделавший для афинян больше, чем кто-либо из предшественников, Перикл негласно был обвинён в том, что не предотвратил в своё время войну со Спартой, не разгромил её, пока это ещё было возможно. Он допустил развал Афинского союза и позволил перейти на сторону Спарты многим городам и островам, тем самым ослабив мощь Афин; он усыпил бдительность и волю соплеменников своими речами о мире и верности великим предкам, завещавшим якобы никогда не начинать войну первыми. Ох, много грехов навешали на покойного афиняне, а про то забыли, что своими глупыми решениями постоянно вставляли палки в спицы его державной колесницы и даже отстранили его от должности стратега в самый решающий момент конфликта между Афинами и Спартой, после чего их непростительную ошибку довершила чума. Это в природе людей предавать забвению доброе и помнить злое, видеть в чужом глазу соринку, а в своём бревна не замечать, как сказал однажды Эзоп. Помнить промахи легче, чем хранить в сердце благодарность к великим: последнее требует душевного труда и благородства, а первое само живёт на языке, как горечь перца.

Словом, никто в Афинах, кажется, не намеревался почтить память Перикла, а Сократ постоянно помнил о нём, потому что считал себя его другом и соратником. К тому же он был убеждён, что Перикл показал афинянам образец лучшего государственного правления, когда и глава государства мудр, и сподвижники его — люди большого ума и таланта: Анаксагор, Фидий, Софокл, Аспасия, Геродот.

   — И я, — смеясь добавил Сократ, — хотя я больше получил от него и от Аспасии, — уточнил он уже серьёзно, упомянув и то, что Аспасия учила его риторике, Перикл — мужеству, Анаксагор — умению мыслить, Софокл — мудрости, Фидий — любви к прекрасному и величественному, Геродот — памяти. — Но как распорядились афиняне своей славой и гордостью? — спрашивал Сократ и сам отвечал: Перикла они лишили власти и предали забвению, Анаксагора изгнали из Афин, Фидия бросили по ложному обвинению в тюрьму, где он умер или был отравлен, Аспасию привлекли к суду и опорочили, Геродота вынудили умереть в Фурии. И только Софокл, кажется, умрёт в Афинах, но он уже так стар, что ничего не помнит.

Платон пришёл к назначенному месту встречи раньше, чем Сократ, потому что торопился, боясь опоздать. Но ждать ему пришлось недолго. Едва он отдышался после продолжительной и быстрой ходьбы, как из-за угла Помпейона вышел Сократ в сопровождении Критобула, Аполлодора, Федона, фиванцев Симмия и Кебета и конечно же Критона.

   — По пути сюда мы постучались в ворота дома богоподобного Софокла, — сказал Платону Сократ, когда они направились к Дипилону. — Привратник нас в дом не пустил, сказал, что Софокл спит, что будить его нельзя. Старик Софокл, которому недавно исполнилось девяносто, спит уже несколько месяцев, — добавил он со вздохом сочувствия. — Интересно, какие сны видит он, о чём оповещают его боги перед тем, как позвать к себе. Перикл плакал, слушая его «Электру».

   — А ты? — тихо спросил Сократа Платон.

   — Я — нет, — ответил Сократ. — Смерть вообще не стоит слёз.

Дипилонские ворота были заперты, как, впрочем, и другие врата города: в окрестностях Афин постоянно рыскали отряды спартанского царя Агида, засевшего в Декелее. Афиняне и сами редко теперь покидали город, так что надобности держать ворота открытыми не было. Тех же, кому требовалось зачем-либо выйти за пределы городских стен, пропускали через калитку в правой башне, выдав в качестве обратного пропуска красный черепок с именем начальника стражи.

В тот день на пропусках значилось имя «Ферон».

   — Этого Ферона я не знаю, — глядя на черепок, сказал Сократ, — но помню другого, который умер в год и день моего рождения. Тот Ферон был тираном Акраганта, что в Сицилии, и прославился тем, что, захватив Гимеру, сделал свой город столицей. Теперь столица Сицилии — Сиракузы, и правит там тиран Дионисий Первый, сочиняющий стихи. — Сократ хихикнул и покачал головой.

   — В этом есть что-то смешное? — спросил Платон. — В том, что тиран пишет стихи?

   — Смешное в другом: Дионисий, как я узнал, намерен участвовать в состязании поэтов в Афинах. Славы в своей столице мало для него, хотя Сиракузы превзошли Афины в блеске и могуществе. Он ищет признания в Афинах, откуда сбежал во Фракию поэт Агафон, где спит великий Софокл и где ты, — добавил Сократ после паузы, — сжёг свои стихи. Зачем ты это сделал, Платон?

   — Чтобы мыслить, а не рифмовать, — ответил Платон. — Слова надо собирать не по созвучию, а по другому родству. Ты сам это сказал.

   — Да, я это сказал, — согласился Сократ. — Так должны поступать философы. Да и поэты соединяют слова не только по созвучию, но и по мысли. Хорошие поэты. И философы, ты знаешь, записывали свои мысли стихами, за что их никто не осуждает.

   — Но ты этого не делаешь, Сократ. Ты вообще не записываешь свои мысли. Почему?

   — Сначала я пользовался чужими мыслями и потому не считал нужным их записывать. Теперь же я понял, что все необходимые знания давно записаны в душах людей. Душа, как известно, самый надёжный папирус, вечный. Я лишь помогаю собеседнику найти эти знания в себе, помогаю им вылупиться из скорлупы глупости и неведения. Моя мать Финарета была повитухой, и я ходил с нею по домам принимать роды. Теперь я принимаю роды души... Что же тут записывать, Платон?

   — Ты не сможешь помочь каждому.

   — А вы на что? — засмеялся Сократ. — Вас много, у вас будут ученики, у ваших учеников — тоже. Так всё и случится: каждая душа родит малыша. Или плохая рифма? — захохотал Сократ, но тут же осёкся — они уже достигли цели.

Могила Перикла находилась слева от дороги, ведущей в рощу Академа, среди других знаменитых погостов. Рядом разместилось братское захоронение афинян, погибших во времена правления Перикла на Самосе. Над их гробами Перикл произнёс знаменитую речь о славе, о прошлом и будущем Афин.

   — Он видел далеко вперёд, — сказал Сократ, когда все остановились у могилы Перикла, — но своего будущего не знал. Кто верит в науку, как верил Перикл, следуя своему учителю Анаксагору, тот может предвидеть многое: естественное течение событий определяет будущее так же хорошо, как предсказания оракулов. Но оно не способно предсказать судьбу отдельного человека. Она в руках богов. Как человек науки, Перикл не доверял прорицателям. Учёные мужи читают в книге природы, а прорицатели — в душе и ещё в тех знаках, что подают нам боги. Можно, пожалуй, согласиться с Анаксагором: славы и могущества человек добивается сам. Но к падению и смерти его ведут боги, потому что не может быть ни вечной славы, ни вечного могущества: всё земное проходит. Мы говорили: Перикла погубила глупость народа и чума. Но на самом деле — предопределение судьбы.

Молчавший всё это время Критон воспользовался наступившей паузой и сказал:

   — Теперь мы, пожалуй, можем разделить его жизнь на ту, которой он управлял сам, и на ту, что определили боги. Если потрудиться и припомнить всё как было.

   — Давай потрудимся, — согласился Сократ. — Только ты да я знали Перикла при жизни, были очевидцами его дел. Все остальные присутствующие здесь родились уже после его смерти: Платон, Аполлодор, Критобул, Симмий, Кебет и, конечно, Федон.

Платон отметил про себя, что Сократ назвал его имя первым. Он не был честолюбив, да и факт этот мало что значил сам по себе. Но в данном случае речь шла о том, что все перечисленные — молоды и родились после смерти Перикла. Платон среди них — не самый молодой и не самый старший: моложе всех Федон, а старше — Кебет, и всё же Сократ первым назвал его, Платона. Это случалось и прежде и, возможно, означает, что Сократ думает о нём чаще, чем о других, вспоминает о нём быстрее, раньше, чем на других, останавливает свой взгляд на нём. Впрочем, ведь он уже рассказывал Платону сон о лебеде, белой птице Аполлона.

Сократ и Критон принялись вспоминать из жизни Перикла то, чем он был обязан своему таланту, усердию, мужеству, любознательности, трудолюбию, терпению, справедливости, чувству меры, красоты и правдолюбию, а также то, чему научили его мудрые наставления Анаксагора, Аспасии, Геродота, Софокла и Фидия. Благодаря этим слагаемым Перикл достиг славы и власти. А затем перечислили всё, что привнесли в его жизнь боги и судьба — непредвиденное, тайное, роковое, чудесное. Вспомнили, как прорицатель Лампол принёс Периклу голову однорогого барана и истолковал этот знак богов как скорую победу над политическими соперниками. Вспомнили, что, по замыслу богов, Периклу выпала удача заняться общественными делами в то время, когда Аристид умер, Фемистокл был изгнан из Афин, а Кимон отправился в поход за пределы Эллады. Парфенон, храм в Элевсине, Одеон, Пропилеи Акрополя были построены так быстро, что это не могло произойти без участия богов: прежде столь великие сооружения возводились на протяжении жизни нескольких поколений.

   — Да вот случай! — вспомнил Критон. — Один из лучших мастеров на строительстве Парфенона упал со скалы и, казалось, обречён был умереть. Но тут Периклу во сне явилась сама богиня Афина и рассказала, как излечить несчастного. Все сделали тогда по её совету — и травы нужные собрали, и масла, и чудодейственную воду. Мастер сказочно быстро поправился, и строительство Парфенона не застопорилось.

   — Перикл смеялся, когда женщины надели ему, уже больному, на шею ладанку. «Такой пустяк, — говорил он, — не может избавить от смерти». И смерть пришла. Ему нужно было поверить в могущество ладанки, — сказал Сократ и добавил: — А может, это был знак смерти, посланный богами.

   — Где теперь душа Перикла? — глядя в небо, проговорил со вздохом Аполлодор.

   — Не там ищешь, — заметил ему Сократ. — Царство Аида не на небе, а под землёй.

   — Разве его душа там?

   — В одном я уверен, — сказал Критон, — когда говорят об умершем, его душа с теми, кто его вспоминает. Он здесь. — Критон сказал это с такой непоколебимой уверенностью, с такой значительностью произнёс слово «здесь», что все невольно, затаив дыхание, стали настороженно искать глазами душу Перикла. Увы, никто её не увидел.

Постояв ещё какое-то время у могилы и поглазев на другие надгробия, спутники решили идти дальше, в рощу Академа, к речке, чтобы там пообедать. Слуги Критона тащили на себе корзину со съестным и два кувшина вина.

Едва выбрались на дорогу, как навстречу из-за придорожных кустов вышел странного вида человек: горбатый, худой, обросший жёсткими, всклокоченными волосами, плохо одетый, босой. Он стал на дороге, развёл в стороны костлявые длинные руки, преграждая идущим путь, и сказал, скрежеща крупными жёлтыми зубами и брызжа слюной:

   — Ничтожные! Остановитесь и убейте друг друга! Впереди — смертельный страх и страшная смерть! Страшнее и смертельнее всех страхов и смертей — гибель всего! Ничтожные!

   — Не трогайте его, — сказал молодым людям Сократ, когда те вознамерились убрать горбуна с дороги. — Это Тимон — человеконенавистник, — объяснил Сократ, — или, как он говорит о себе сам, Апостол конца. — Сократ подошёл к Тимону и коснулся рукой его плеча. — Ты голоден? — спросил он Тимона.

   — Я смеюсь над мёртвыми и печалюсь над живыми, — плаксивым голосом проговорил Тимон, — Я — веселье кладбищ и плач пиров.

   — Конечно, конечно, Тимон, — Сократ поманил рукой одного из слуг, несущего корзину со снедью, и приказал ему: — Дай Тимону лепёшку и кусок сыра. Весёлый дух кладбищ и печальный дух пиров, как и все мы, нуждается в пище.

Тимон бережно принял из рук слуги тряпицу с едой и сказал, ни к кому не обращаясь:

   — Ныне живущих больше, чем умерших за все времена. Так сказал мне во сне Зевс. У него не хватает душ на всех рождающихся, и поэтому являются на свет бездушные мерзкие твари, пустые оболочки. Их не отличить от тех, кто с душой, и потому Зевс уничтожит всех, как раньше. Все погибнут.

   — Всегда можно отличить того, кто с душой, от бездушного, — ответил Тимону Сократ. — Последние рождаются мёртвыми, потому что душа — это жизнь. Все ныне живущие — с душой. И душ у Зевса хватит на всех, сколько бы людей ни рождалось. Как хватает на всех света солнца.

   — Так сказал тебе Зевс? — Тимон поднял голову и остановил слезящиеся глаза на Сократе.

   — Нет, Тимон.

   — А кто?

   — Так сказал мне сын Прометея Девкалион, который посеял новых людей после того, как Зевс уничтожил прежних.

   — Ты встречаешься с Девкалионом?

   — Да, как и ты с Зевсом, — во сне.

   — Зевс выше Девкалиона.

   — Но Девкалион знает о людях больше, чем Зевс. Он их посеял. Кто чем занимается, тот знает о своём ремесле больше любого другого. Если Зевс уничтожил людей, то он больше знает о смерти, а Девкалион — о жизни. Ты говоришь о смерти, а я — о жизни. Так что мы не договоримся, Тимон.

   — Ты прав.

   — Вот и будем говорить каждый о своём: ты — пугать людей, а я — успокаивать. А что лучше, легко заключить: ты отнимаешь силы у жизни, а я их прибавляю. Поскольку с жизнью душа, то и добро с ней. Значит, кто умножает силы жизни, тот умножает добро. А кто умножает силы смерти, тот умножает зло.

   — Жизнь есть зло, — упрямо заявил Тимон.

   — Оставайся со своими мыслями, — вмешался в разговор Критон, — но не пугай людей, Тимон. С той поры как началась война, у людей мало радости.

   — Война — вот радость...

   — Помолчи! — не дал договорить Тимону Критон. — Мы торопимся. А ты съешь, что добрые люди сделали, — хлеб и сыр. Живи, Тимон.

Тимон сошёл на обочину, сел и развернул тряпицу со съестным на коленях.

   — Зря ты остановил его, — упрекнул Критона Сократ. — С Тимоном стоит поговорить: точильный камень полезен для серпа.

Роща Академа славилась своими высокими и раскидистыми белоствольными платанами и жертвенником Прометея, на котором в дни великих празднеств зажигался огонь для факелоносцев. Таких зелёных прелестных уголков, как в роще Академа, особенно по берегам чистоструйного Кефиса, не было нигде в окрестностях Афин. В роще располагался гимнасий для высокородных афинян, который, однако, с некоторых пор пустовал и разрушался: богатые и знатные афиняне построили себе другой в черте города, чтобы не ходить далеко и не подвергаться опасности нападения спартанцев и прочих разбойных банд. Впрочем, сюда они, кажется, никогда и не забредали — тут нечем было поживиться, разве что мелкой рыбёшкой в Кефисе, достававшейся иногда голодным и бездомным бродягам, находившим приют в пустующем гимнасии. Безлюдное, заброшенное, чарующее место — вот что представляла собой нынче роща Академа, древнего героя, указавшего Диоскурам, где Тесей спрятал их сестру Елену.

   — Бывать здесь приятно и небесполезно, — заметил Сократ. — Академ знает, где спрятана Елена, герой знает, где спрятана сама красота.

Друзья устроились на зелёном берегу речки, расстелили плащи, разложили на них еду, легли. И шатёр был великолепен — платан распростёр над ними свои огромные опахала, и ложе — свежая и густая трава — было мягким и прохладным. Ополоснув чаши холодной речной водой, наполнили их вином, сделали возлияние Дионису и приступили к неторопливой трапезе, блаженствуя. Иные уже подрёмывали, насытившись, когда из-за ствола ближнего платана появился странник с посохом. За плечами у него висела котомка, а голову покрывал золотой венец. Высокий незнакомец выступал медленно и важно, будто иерофант на Элевсинских мистериях. Он поприветствовал лежащих изящным поднятием руки и остановился, милостиво позволив себя созерцать.

   — Кто же мы такие? — спросил Сократ.

   — Мы — Ион из Эфеса, победитель состязаний рапсодов в Эпидавре на Асклепиях, — торжественно произнёс странник. — А ты кто, любопытный старик? — спросил он в свою очередь Сократа.

   — А я Сократ, афинянин. Отдыхаю после прогулки с друзьями. Не желаете ли разделить вместе с нами трапезу? — Сократ обращался к рапсоду во множественном числе, будто их было несколько. Тот же, видимо, считал, что с ним именно так и следует поступать, и тоже говорил о себе во множественном числе.

   — Мы охотно принимаем твоё предложение, Сократ, и рады сообщить, что мы наслышаны о твоей мудрости и желаем с тобой побеседовать.

   — Велика честь и велико удовольствие, — ответил Сократ и указал новому знакомому место рядом с собой. — Как же вы прошли через позиции спартанцев? — поинтересовался он, когда рапсод прилёг. — Ведь Истм, кажется, непроходим, а на море ещё опаснее.

   — А вот. — Рапсод осторожно потрогал свой золотой венок. — Лучший пропуск — слава, добытая в Эпидавре. Они нас не тронули.

   — И на венок не покусились?

   — Не посмели. Золотой, конечно, можно отнять, но славу — никогда, — сказал рапсод. — Слава поэта — пропуск по всей земле.

   — Поскольку это высшая слава?

   — Именно. Ибо поэт знает всё, о чём поёт, а поёт он обо всём. Тем более — Гомер, чьи великие поэмы я знаю наизусть. Я — исполнитель, толкователь поэм Гомера и всего, о чём в них говорится.

   — Стало быть, Ион, ты так же сведущ, как Гомер? — спросил Сократ, перейдя на «ты».

   — Как сам поэт, — ответил, всё ещё важничая, рапсод.

   — Можно ли поспрашивать тебя об этом?

   — Конечно. Мне всегда приятно беседовать с мудрецами.

   — Тогда будь внимателен и отвечай. Поэт говорил о многих людях, занятых в жизни разными делами: о царях, воинах, возничих, врачах; он слагал поэмы о женщинах, любви, богах. Так ли это, Ион?

   — Так, — согласился рапсод.

   — Тогда скажи: знал ли поэт о делах этих людей больше и лучше, чем сами эти люди: чем возничий — о ремесле извоза, чем врач — о медицине, чем гетера — об искусстве любви, чем военачальник — о тактике ведения войны. Да или нет?

   — Думаю, что нет, — ответил Ион.

   — Ты прав. Иначе тебе пришлось бы утверждать, что поэт знает о делах богов столько же, сколько они сами, и, значит, сам есть бог, — засмеялся Сократ.

   — Пришлось бы, — согласился рапсод. — Но я сказал, что поэт знает меньше.

   — И это, очевидно, касается всех, о ком он говорил.

   — Видимо, да, Сократ.

   — О чём же поэт знает больше, чем люди, о которых он говорит?

   — Может быть, о характерах людей, — предположил рапсод.

   — Но, согласись, имеющий что-то знает о том, что имеет, больше, чем тот, кто этого не имеет.

   — Пожалуй, ты прав.

   — Что же тогда поэт знает в совершенстве?

   — Как слагать стихи, думаю.

   — Но многие, знавшие, как слагать стихи, ныне совсем забыты или сохранились в памяти потомков несколькими строками или одним пеаном[44], например Тинних из Халкиды. Как же случилось, что, написав много произведений, он создал лишь одно, достойное нашей памяти? Не боги ли внушили ему знаменитый пеан? Ведь и над остальными он трудился с тем же прилежанием и знанием дела, а получился лишь один.

   — Думаю, что ему внушили этот пеан боги, — ответил рапсод.

   — Боги пропели устами слабого поэта прекраснейшую песнь. Не доказывает ли это, что всё дело — во вдохновении?

   — Думаю, доказывает.

   — А не свидетельствует ли всё сказанное выше, что поэты творят и говорят много прекрасного о различных вещах по божественному определению, а не с помощью искусства?

   — Свидетельствует, Сократ.

   — Стало быть, поэты подобны прорицателям и вещателям: говорят то, что велит им божество, сами ничего не зная.

   — Смилуйся, Сократ: ведь что-то я знаю.

   — Только то, что знаю и я, — засмеялся Сократ, наполняя кружку рапсода вином. — Теперь ты твёрдо знаешь, что ничего не знаешь. А это — начало всякого знания, начало мудрости.

Во время всей этой беседы Сократ то и дело поглядывал на Платона, будто хотел сказать ему: «Недавно мы говорили о поэзии. Теперь я продолжаю этот разговор с Ионом. Ради тебя».

«Итак, поэт-прорицатель, вещающий лишь по воле бога, или философ, читающий в своей бессмертной душе? Одержимый пророк или мудрый толкователь истины? Пророчество — туманно. Истина — чиста и светла для всех. Я правильно поступил, бросив стихи в огонь», — сказал себе Платон. Но тревога в сердце осталась: пророков, как и мудрецов, выбирают боги... А ещё он решил, что, возвратившись домой, запишет разговор Сократа с Ионом.

Критий вернулся из Фессалии, где его как зачинщика беспорядков едва не приговорили к смертной казни. Он появился ночью, но Платон узнал об этом только утром — Критий приказал прислуге никого не будить и вообще никому не рассказывать о его возвращении домой. Эта предосторожность была вполне оправданной. В Афинах он давно числился в списках заговорщиков, намеревавшихся свергнуть демократическое правление и установить власть олигархов. Именно по этой причине он в своё время бежал из родного города в соседнюю Фессалию, опасаясь ареста и суда. Словом, он приехал тайно. Вопрос заключался, однако, в том, зачем он вообще вернулся, ведь отношение афинян к нему со времени его бегства в Фессалию не изменилось. Именно об этом спросил Крития Платон, когда увидел его утром.

   — Близится моё время, — ответил Критий. — Время правды, естественной справедливости, — произнёс он с пафосом. — Скоро ты в этом убедишься, когда во главе государства станут лучшие.

   — Не хочу спорить с тобой о том, кто должен возглавлять государство и по каким законам возникнет это право, — сказал Платон, не скрывая своей досады. Политические амбиции Крития уже привели однажды к тому, что дядя едва не поплатился свободой и самой жизнью за участие в правлении Четырёхсот, а теперь, судя по всему, толкали к новой и более опасной игре. — Не хочу с тобой спорить, дядя, — повторил Платон. — Но почему ты так уверен, будто твоё время пришло? Впрочем, можешь не отвечать: об этом толкуют сегодня все — флот Лисандра уже огибает Эвбею и не сегодня завтра войдёт в бухты Пирея и Фалерон.

   — Да, дорогой племянник, это так, — без смущения ответил Критий. — Я приду к власти на мечах и копьях Лисандра. Конечно, он спартанец, он враг, но он тоже эллин, Платон. Не варвар и, стало быть, не уничтожит Афины, не изведёт афинян бессмысленными казнями, не разрушит и не осквернит наши храмы, потому что у нас и у спартанцев одни и те же боги. Мы говорим на одном языке, у нас одна история и один общий враг — Персия. То, что не смог сделать Перикл и его бездарные последователи — объединить Элладу перед лицом общего врага, создать могучий военный союз эллинских городов, возможно, сделает Спарта. Пора поступиться мнимыми афинскими ценностями, так называемыми достижениями демократии — пустыми игрушками изнеженных бездельников, — ради общей высокой цели. Надо стереть с лица земли восточных варваров, ибо они для эллинов — смерть. Это надо понять и сделать.

   — Но Лисандра против нас поддерживают персы, об этом все знают.

   — Лисандр водит их за нос: как только он справится с Афинами, то есть с нашими болванами и демагогами, он покажет варварам своё истинное лицо.

   — Значит, цель оправдывает средства? Об этом, кажется, твердил ещё Агамемнон, а раньше его — кто-то из древних богов. Но добро не может брать в союзники зло, потому что тотчас теряет своё лицо. Об этом уже более тысячи лет твердят мудрецы, Критий, а боги этот принцип более не повторяют.

   — Но земля осталась прежней: то она камень, то песок, то пыль, то грязь, и сквозь эти тернии пробивается к жизни человек, комок противоречий, добра и зла. А коль скоро всё это существует в одном человеке, то может уживаться и в его делах.

   — Тебе следовало бы поговорить об этом с Сократом, — сказал Платон. — Думаю, что после разговора с ним от твоих утверждений ничего не осталось бы.

   — Пора забыть о Сократе! — зло ответил Критий. — Философы, подобные ему, заболтали нас. А надо не чесать впустую языком, а действовать. Вот войдёт в Афины Лисандр, его матросы и солдаты кинутся грабить город, насильничать, бесчинствовать, потому что таковы они вообще. И ты думаешь, что их остановит Сократ и иже с ним? Нет, Платон. Их остановит сильная и хорошо организованная власть. Это будет наша власть, ради спасения Афин, ради союза со Спартой, ради победы над варварами.

   — Стало быть, дядя, ты спасёшь Афины? А не достойнее ли было бы отстоять город, разбить Лисандра, победить Спарту и её союзников и самим возглавить объединение Эллады перед лицом нашествия варваров?

   — Для этого в Афинах не хватит сил, — ответил Критий. — Флот разгромлен, армии рассеяны, казна пуста. Ведь эта проклятая война длится уже более пятнадцати лет. Мы потерпели поражение, Платон. Надо принять его достойно, подчиниться судьбе и увидеть в поражении афинян победу Эллады. Вот что главное! Я уверен в этом.

   — И Ферамен? — спросил Платон.

   — Ферамен-Котурнос? Он здесь?

   — Здесь. Недавно объявились и другие твои друзья из числа бывших Четырёхсот.

   — Отлично! — обрадовался Критий. — Значит, дело будет сделано. Следовало бы, Платон, и тебе присоединиться к нам. Правда, ты ещё молод, но как умён! Знаешь, ум — это оружие власти. Для прочих дел он не так уж нужен.

   — Нет, дядя, — ответил твёрдо Платон.

   — Сократ не велит? — усмехнулся Критий.

Платон нахмурился и не ответил.

   — Никому не говори о моём возвращении, — уходя, ещё раз то ли потребовал, то ли попросил Критий.

О возвращении Крития афиняне узнали не от Платона и не от его братьев, Главкона и Адиманта. Дядя сам не выдержал и объявился в тайных гетериях среди своих единомышленников, которые с приближением флота Лисандра к Афинам начали заявлять о своих намерениях почти открыто. С приходом спартанцев они собирались образовать новое правление, составленное из аристократов, способных, как утверждали Критий и его сообщники, противостоять беспорядкам и бесчинствам завоевателей.

Предполагалось, что это будет власть тридцати стратегов, которые тем не менее станут прислушиваться к избранному ранее народом Совету Пятисот. Об Экклесии или о Народном собрании при этом не упоминалось.

   — Это будет власть тиранов, — сказал о распространяющихся по городу слухах Сократ, — Они будут прислушиваться к Лисандру и Агиду, а с мнением афинян считаться не станут. Это тем более очевидно, что во главе тиранов станет Критий, который во времена правления Четырёхсот проявил себя алчным, жестоким и даже кровожадным человеком. Ах, где наш Алкивиад? — вздохнул Сократ. — Изгнав его, афиняне лишили себя последней защиты.

Жители города ещё несли боевое дежурство на городских стенах, вступая в стычки с отрядами Агида, вылетавшими как совы на ночную охоту, совершали вылазки в ближайшие имения, чтобы раздобыть сохранившиеся там продукты — зерно, солёную рыбу, мясо и оливковое масло, охраняли редкие купеческие корабли, заходившие в Пирей и Фалерон для разгрузки, но все жили ожиданием атаки спартанцев. Кое-кто покидал город, чтобы скрыться у родственников в соседних городах или на островах, но дело это было рискованное и дорогое, потому что все выходы из Афин так или иначе контролировались Агидом. Если спартанцы и не убивали беженцев, то требовали большие деньги на откуп за право продолжить путь. В Фалероне и Пирее остались десятка два триер и торговых судов, и народ требовал снарядить их для отпора Лисандру. Но дело это почти не двигалось с места, потому что тридцать плохо оснащённых судов не смогли бы противостоять могучему флоту спартанцев. Несколько кораблей всё же удалось оснастить и вооружить, они вышли в море, но сразу вернулись, завидев на горизонте бесчисленную армаду Лисандра. В ту же ночь с попутным весенним ветром и при полной ясной луне корабли Лисандра вошли без боя в Фалерон и Пирей, заблокировав Афины с моря. С суши город днём раньше был прочно «заперт» войсками царя Агида, покинувшими своё бандитское гнездо — Декелею. Со стороны Истма к Афинам двинулись войска союзников Спарты.

Весна и прежде была для афинян голодным временем года — на море штормы, в закромах не густо, на полях пусто. Но в этот раз она выдалась особенно голодной. Не удалось толком собрать урожай с полей и садов из-за постоянных разбойничьих налётов отрядов спартанского царя Агида, а купеческие суда из других стран и с островов уже с осени перестали заходить в Фалерон и Пирей — на подходах к Аттике их поджидали грабители. Поэтому когда спустя несколько дней после появления в Пирее Лисандр прислал афинскому Народному собранию предложение сдать город без боя, оно было принято. Собранию пришлось согласиться и с прочими унизительными требованиями Лисандра, среди которых четыре особенно ранили свободолюбивые сердца афинян. Во-первых, разрушение Длинных стен, сооружённых ещё Фемистоклом вдоль дороги, соединяющей Афины и Пирей, морские двери города; во-вторых, уничтожение всех оставшихся боевых кораблей афинского флота; в-третьих, размещение на Акрополе многочисленного военного гарнизона спартанцев, кормить и поить который вменялось в обязанность Афинам. Четвёртое требование Лисандра было просто бессовестным. Он настаивал, чтобы голодающие Афины встретили его войска на Агоре щедрым угощением и ликованием, собрав при этом всех молодых и красивых флейтисток, которые стали бы танцевать с его солдатами и увенчивать их головы венками из цветов.

Пятое требование Лисандра сообщил Народному собранию Критий. Он сам поднялся на трибуну и закричал, пытаясь заглушить возмущённых афинян:

   — Я знаю, что никто из нынешних стратегов и архонтов не решится выйти навстречу Лисандру, потому что все они будут казнены! — Не все поняли, что сказал Критий, но, услышав слово «казнены», разом примолкли. — Чтобы сообщить Лисандру о решении Народного собрания, — продолжил Критий, — я и мои друзья создали власть порядка — Совет Тридцати, который примет на себя весь гнев спартанцев и сделает всё, что требует противник от вас, афиняне, пообещав сохранить вам жизнь, имущество и свободу. Этот Совет Тридцати создан также по требованию Лисандра во время нашей встречи с ним. Мы, афиняне, отныне побеждённый народ. Совет Тридцати будет властью побеждённого народа, защитником его оставшихся прав и достоинства перед лицом победителя.

После этой речи Крития поднялся такой шум, будто в гущу толпы свалился с горы камень или упала с неба горящая звезда. Это был крик возмущения.

Критий, оставаясь на трибуне, поднял руки, прося тишины, и, как только шум начал стихать, закричал во все лёгкие:

   — Вам обещано право советовать, афиняне, но, клянусь, мы превратим его в право приказывать! Голос афинян никогда не был последним в эллинском мире, не станет он последним и теперь. Вы знаете, что соль растворяется быстро в кипящей воде. Мы примем в свой котёл соль спартанцев и растворим её!

Критий был искусным оратором, он и прежде не раз произносил речи перед Народным собранием, добиваясь нужных ему решений. Теперь же ему этого не требовалось. Он лишь сообщал афинянам то, что уже было решено им и его сообщниками. Власть в Афинах уже принадлежала ему, и требовалось только усыпить бдительность Народного собрания и заставить афинян разойтись по домам. И он добился этого без труда, пустив в ход всё своё красноречие и ложь. Не секрет, что и то и другое усыпляют быстрее вина.

   — Никто не задался вопросом, — посетовал Сократ, спускаясь с Пникса на Агору вместе с друзьями, — никто не решился поразмыслить над тем, чего будет стоить афинянам уступка Лисандру. В Афинах отныне будет править не закон, а произвол, прихоть победителя и его лакеев. Лучше было бы принять смерть в неравном бою! Аппетит Лисандра будет расти, требования, которые он предъявил афинянам сегодня, не последние. Критий же станет палачом народа и демократии, потому что только так он сможет угодить спартанцам.

Любопытство выше гордости — афиняне вышли встречать Лисандра за городские ворота. Вышел за Дипилон и Критий вместе со своими друзьями, среди которых ближайшим был, кажется, Ферамен. Критий и Ферамен были в пурпурных плащах, последний нёс золочёное блюдо с ключом от Дипилонских ворот.

И вот вдали показались отряды спартанцев во главе с Лисандром. Полководец шагал впереди всех, сверкая медными, начищенными до блеска доспехами — кирасой, гладким шлемом, увенчанным высоким белым гребнем из конских волос, и поножами. За ним следовали два оруженосца — каждый со щитом и двумя мечами на поясе.

Всё произошло так, как и предполагалось: Критий вручил Лисандру, скалившему в улыбке молодые крупные зубы, ключ от Дипилона, ворота города широко распахнулись, и Лисандр во главе доброй тысячи воинов вошёл в Афины. Впервые после персов чужая армия с триумфом вошла в самый красивый город Эллады. Как входили восточные варвары, афиняне не видели. Тогда почти все они, охваченные ужасом и по приказу архонта Фемистокла, покинули Афины и переселились на острова Саламин и Трезен, оставив лишь флот в бухтах Пирея под командованием Фемистокла. Персы разрушили и разграбили в Афинах всё, что было можно: храмы, общественные здания, дома горожан, изуродовали статуи и гермы, осквернили священные места — рощи, источники, могилы. И если бы не Фемистокл, разгромивший вражеский флот в Сароническом заливе, быть бы месту, на котором стоят Афины, пустыней. Фемистокл избавил город от варваров, поднял из руин своей неукротимой волей, соорудил для будущей безопасности Длинные стены, но... через десять лет вынужден был бежать к Артаксерксу в Сузы, потому что верные демократии сограждане заподозрили его в тайном желании стать тираном, приобрести неограниченную власть вопреки традициям и законам Афин, а также обвинили его в измене и приговорили к смертной казни. Фемистокл умер пятьдесят пять лет назад, а новый Фемистокл с той поры так и не родился. Спартанцы, конечно, не варвары, но жестокий и грубый народ.

На Агоре, как и пожелал Лисандр, были поставлены столы с угощениями и собраны десятки флейтисток. Появление спартанцев на площади было встречено барабанным боем и свистом флейт, девушки увенчали Лисандра и его военачальников венками из первых весенних цветов. Не мешкая, завоеватели накинулись на угощение и вино, начались танцы — оргия опьянённых победой завоевателей. Лисандр, сбросив с себя доспехи и оставшись в красной короткой тунике и подоткнутом за ремни хитоне, танцевал в центре своего ликующего воинства. Его длинные волосы, как грива скачущего коня, развевались на ветру.

Пьяные солдаты тискали гетер и пили вино прямо из кратеров, как лошади и быки пьют воду из колодезных желобов.

К вечеру спартанский гарнизон поднялся в казармы на Акрополе, афиняне разошлись по домам дожидаться следующего дня, который, все были уверены, станет чёрным днём арестов и грабежей.

Только в Пританее было весело — там продолжался пир олигархов и спартанских военачальников. Возглавляли пиршество Критий и Лисандр.

   — Это смерть для многих, — сказал Сократ Платону. — Тебя Критий не тронет — и это счастье. Но ты держись от него подальше, не поддавайся никаким его уговорам, иначе он повяжет тебя кровью. А времена быстро меняются — придёт час расплаты. Критий многих сделает своими союзниками, а многих убьёт. Мы скоро это увидим.

   — И я хотел попросить тебя о том же, — сказал Сократу Платон. — Не помогай ни в чём Критию и не зли его. Я с тревогой думаю, не настало ли то время, что предрекал Калликл.

   — Всякое время годится и для жизни, и для смерти, — ответил Сократ. — Жизнь проходит, а смерть приходит. Никогда не знаешь, кто из них обнимает тебя.

Покинув Агору, они остановились у ворот храма Зевса, колонны которых пестрели всякими надписями. Одна из них бросалась в глаза, так как была сделана, казалось, прямо сейчас: «Алкивиад собирает во Фригии войска против Спарты. Алкивиад спасёт нас».

   — Хоть какая-то надежда, — сказал Сократ.

Человек, стоявший у них за спиной, возразил Сократу:

   — Алкивиад вряд ли поможет — он далеко, за морем. Ближе к нам Фрасибул. Он собирает войска в Беотии. На него надежда.

Сократ и Платон обернулись, но говоривший закрыл лицо плащом и быстро удалился.

   — Кажется, я узнал его, — сказал Сократ, который знал едва ли не всех афинян в лицо. — Это Автолик, наш знаменитый борец.

   — Да и я узнал его, — подтвердил догадку Платон. — Мне приходилось с ним состязаться в силе. Я узнал бы его по одной руке — они у него словно отлиты из бронзы. Автолик не бросает слов на ветер.

   — Стало быть, теперь у нас две надежды, — проговорил Сократ, облегчённо вздохнув. — Алкивиад и Фрасибул. Но есть ещё третья: афиняне никогда не были рабами.

Платон проводил Сократа до дома.

   — Помни о моей просьбе, — сказал на прощанье Платону Сократ.

   — И ты помни о моей, — ответил Платон.

Как и ожидалось, на следующий день в Афинах начались аресты. Казнили без суда, по приговорам Тридцати. Смертные приговоры выносились не только явным противникам Крития, но и людям, относившимся к тирании без открытой вражды, но, к их несчастью, обладающим большим достатком. Тираны убивали богатых, чтобы присвоить их деньги и имущество, и вскоре все переселились в лучшие афинские дома. Они обставили их с царской роскошью, обзавелись десятками рабов, вооружённой охраной, устраивали пиры в обществе самых дорогих гетер, завладели десятками богатых имений за городом, щеголяли в дорогих одеждах, унизав пальцы и запястья золотыми перстнями и браслетами. К народу же своему относились с презрением, называя его то быдлом, то стадом, то толпой, хотя иногда, прикрывая свои корыстные интересы, заискивали перед ним, но только на словах. На деле же тираны пеклись только о преступном приращении своего богатства и укреплении своей антинародной власти. Критий находил врагов даже среди своих сообщников и казнил их. Так был убит Ферамен, в недавнем прошлом ближайший друг Крития, начавший было ратовать за смягчение правления Тридцати и ограничение требований Лисандра.

Среди граждан зрело возмущение, а из Фив, где обосновался Фрасибул, приходили обнадёживающие вести: отряд мятежного наварха растёт и скоро выступит против Спарты, освободив прежде всего Афины.

   — Мы поторопились разрушить Длинные стены, — сказал Критий Платону, явившись в его дом в окружении дюжины телохранителей. — Они могли бы нам пригодиться. Впрочем, об этом поговорим позже. Теперь же смотри. — Он указал рукой во двор, где стояли две повозки, груженные мешками и амфорами. Вокруг них суетились рабы. — Я знаю, как тяжело нынче живётся, и вот привёз вам пшеницу и масло. Твоя сестра, кажется, беременна, ей надо хорошо питаться. Да и ты похудел. Не откажешься от моей помощи?

Следовало бы, конечно, отказаться — зерно и масло достались Критию не иначе как в результате очередного разграбления чужого имения, — но сестра Потона уже бросилась обнимать дядю и благодарить его за помощь, а брат Главкон, хохоча от радости, помогал слугам разгружать повозки. Все в этом доме изголодались и давно не видели свежих пшеничных лепёшек, поджаренных на масле. Питались прогорклыми оливками, сушёной тыквой и фруктами, да ещё кислым щавелём и другой травой, с приходом весны появившейся в продаже на городских рынках.

   — Не откажусь, — скрепя сердце ответил Платон.

   — Вот и ладно! — всплеснул руками Критий. — Вот и прекрасно! Родные люди должны помогать друг другу. Кстати, не можешь ли и ты оказать мне услугу?

   — Теперь, кажется, даже обязан. — Платон кивнул головой в сторону повозок.

   — Ладно, ладно, не дуйся, — успокаивающе заговорил Критий. — Конечно, добро, что я привёз, не так уж чтоб и моё. Разумеется, отнято у богатеньких. И не мною! Обрати на это внимание: не мною! Солдаты Лисандра должны что-то есть, — заговорил он зло. — А жрут они каждый за четверых! Ненасытные утробы! И требуют денег. Денег, денег и денег! Это ведь одно из условий — Афины содержат гарнизон за свой счёт. Но что делать? Что делать? — Критий нервно заходил по комнате. — Наша хвалёная демократия профукала всё, что можно было профукать — армию, флот, казну, союзников, — всё! Теперь мы за это расплачиваемся. Охо-хо! — вздохнул он и остановился. — Но ничего, скоро станет легче. Часть гарнизона покинет город с Лисандром, останется только отряд Каллибия — это уже облегчит наше положение. Второе: скоро лето, соберём первый урожай, появятся хлеб и фрукты. А там, глядишь, договоримся о полном выводе спартанцев из города, создадим собственную армию... Пока же приходится разорять богатых афинян. То, что я привёз тебе, просто не достанется солдатам Лисандра.

   — Стало быть, съев всё это, мы накажем спартанцев? — усмехнулся Платон.

   — Понимай как хочешь, — ответил Критий.

   — Ладно, — махнул рукой Платон. — Какую услугу ты от меня ждёшь?

   — Да, хорошо, что ты напомнил. А то я совсем было отвлёкся. Я посылаю в Фивы посольство. Ты, вероятно, догадываешься для чего. Ладно, не мучайся, — сказал Критий, увидев, что Платон наморщил лоб. — Дело простое: в Фивах этот крикун и демагог Фрасибул собирает отряд из беглых афинян против Лисандра и Агида.

   — И против тебя?

   — Да, и против меня! Словом, хочет воевать с нами. Фивы Фрасибулу в этом потворствуют. Моё посольство должно уговорить фиванцев отказать Фрасибулу в помощи и выставить его за городские ворота. Я хочу, чтобы ты отправился в Фивы вместе с этим посольством: среди влиятельных фиванцев есть твои знакомцы, к примеру Кебет и Симмий. Вы вместе слушали Сократа. Кстати, о нём, — не дал ответить Платону Критий. — Передай старику, если увидишь его, чтоб не мутил народ своей болтовнёй. Мы уже приняли решение запретить ему произносить речи и вступать в беседы на площадях, в гимнасиях и у храмов. Если он не подчинится, — жёстко произнёс Критий, — мы его заставим замолчать! Ты передай ему это. Старик совсем выжил из ума — несёт всякую чушь, а главное, науськивает на нас собак, образно говоря. В тюрьме ещё сохранилось несколько мешков семян цикуты. — Критий вздохнул и замолчал, глядя на Платона.

   — Да, я скажу ему об этом, — пообещал Платон. — А в Фивы не поеду.

   — Не поедешь в Фивы? Разве я предлагал тебе ехать в Фивы?

   — Только что, Критий.

   — Ах да! Ведь простое дело: поговоришь с Кебетом, Симмием, с их друзьями и родственниками — только и всего. Скажешь доброе слово обо мне, расскажешь, кто такой Фрасибул, этот горластый демагог, дружок Алкивиада, уступивший ему свою юную любовницу Тимандру. Он жаждет славы и кутежей, а на афинский народ ему наплевать.

   — Я ухожу! — сказал Платон, сжав кулаки. — И хотел бы, чтобы ты в этом доме больше не появлялся!

   — И это вместо благодарности за помощь?

   — Плевал я на твою помощь! Лучше питаться жуками, чем есть твой хлеб!

Платон углубился в сад и сел под старым платаном, где никак не зарастало травой место костра, поглотившего свитки со стихами. Лужайка уже покрылась густой муравой, а кострище оставалось чёрным, как запёкшаяся кровью рана. Это напомнило Платону о долго не заживавшей боли в его душе. Но теперь её уже нет, теперь он здоров. И то, что прежде мучило, стало радовать: как и хотел, Платон полностью отдал себя философии и лишь в ней одной видит достойное ума и сердца дело. Боги раскрывают свои сокровенные тайны не в мистериях и не устами жрецов. Откровения даются человеку через самопознание своей божественной, причастной Высшему Разуму души, и наставниками в этом являются философы. И нет у человека более высокой цели, и никто не поможет её достигнуть, кроме философов, — ни жрецы, ни ораторы, ни поэты, ни музыканты, ни скульпторы и живописцы, ни политики-законодатели, ни военачальники. А самый истинный среди философов — Сократ.

О боги, почему учитель ничего не пишет, не сохраняет для потомков?! Когда он умрёт, его гений исчезнет вместе с ним. Правда, однажды он ответил на этот вопрос: нет более прочного и надёжного хранилища мыслей, чем бессмертная душа, с которой не могут сравниться ни папирус, ни пергамент, ни дерево, ни мрамор, ни гранит. Всё разрушается, и только душа есть сама мысль о творящих мир сущностях. Но вот что Сократ не учёл: живой человек может подступиться к чужой душе, пока она тоже живёт в человеческом теле. А когда душа покинет тело, как её найти?

Философов на земле должно становиться всё больше и больше, ведь только они и есть настоящие, подлинные люди. Но для этого необходимо мысли нынешних мудрецов распространять не только с помощью живого слова, но и с помощью книг. Они умножают звучание мысли точнее и надёжнее уха. Философ не может войти в каждый дом, а книга может.

Вот почему Платону хотелось, чтобы Сократ записывал свои мысли. И вот почему он сам взялся за это вместо учителя. Теперь на досуге Платон записывал не стихи, как прежде, а беседы, в которых участвовал Сократ: о храбрости, об осмотрительности, о благочестии, о хороших и дурных поступках, о любовных и дружеских отношениях, о необходимости знаний, разговоры Сократа с Алкивиадом на пиру, с Ионом в роще Академа, с Федоном во дворе дома, с Горгием и Калликлом у Ликейского гимнасия... Правда, всё это пока лишь торопливые наброски, с тем чтобы ничего не забыть. Но придёт время, и он перепишет их, даст им названия и определит главный смысл, так чтобы каждый, кому доведётся прочесть их, мог услышать и увидеть живого Сократа. Работа не по нынешним временам, когда на несчастных афинян обрушиваются всё новые и новые беды: насилия, казни, грабежи.

Потона нашла брата в саду и позвала обедать.

Идя рядом с сестрой и поддерживая её под локоть, Платон искоса поглядывал на её большой живот. Потона вскоре должна была родить. Спросил участливо:

   — Не тяжело? Не боишься?

   — Не тяжело и не боюсь, — ответила Потона, улыбаясь. — Ты рассуждаешь как мой муж. Я ему как-то сказала: «Ты выпиваешь больше вина, чем я ношу жизни в животе. И тебе, кажется, не бывает тяжело. А уж страшно не бывает и подавно: ты становишься таким смелым, что можешь один пойти в бой против целой армии. А ведь носишь в животе всего лишь виноградный сок, а я — человеческую жизнь».

   — И что он тебе ответил? — спросил Платон.

   — Он ответил, что мне не следует болтать о таких вещах, — обиженно надула губы Потона.

Мужчины рассуждают, женщины болтают — этому принципу следуют многие, а философ из Абдеры Демокрит в книге «Вечных советов» даже сказал, что к мнению женщин следует прислушиваться лишь затем, чтобы потом поступать наоборот. Так и истину легко отыскать: утверждай лишь то, что противоречит мнению женщин. Но были женщины, к которым мужчины прислушивались как к мудрецам или дельфийской Пифии. Например, жена Перикла Аспасия. Хорошо, что она умерла до того, как был казнён её сын Перикл-младший. Эта ужасная несправедливость, допущенная Народным собранием, свела бы её, мудрейшую из женщин, с ума. Платон мечтает о такой женщине, как Аспасия. Он мечтает о Тимандре. Она прекрасна и умна. Это ничего, что она теперь с Алкивиадом: Аспасия тоже досталась Периклу не первому. И не последнему: скотовода Лисикла, человека заурядного, за которого вышла замуж после смерти Перикла, она за два года сделала знаменитым оратором. Общение с умной женщиной окрыляет душу. Вот подлинная любовь — к красоте телесной и духовной. Преобразующая любовь.

   — Нет ли вестей от Демея? — спросил Платон сестру о её муже.

   — Нет. Как в воду канул. А мне скоро рожать.

В доме все знали, что Евримедонт, тайно покинув Афины, отправился в Фивы к Фрасибулу, чтобы примкнуть к его войску, но об этом не принято было говорить. Предполагалось, что Платон, его братья, а уж тем более тёткин муж Хармид без вражды относятся к новой власти. Критию сразу же удалось вовлечь в свои дела Хармида, теперь он начал ловить в силки Платона, но Главкона и Адиманта пока не трогал. Братья год назад отличились в бою при Декелее против спартанского царя Агида. Их наградили после сражения венками, все помнили об этом, в том числе и Критий, и потому не рисковал пока обратиться с просьбами, которые Платон про себя назвал «предложениями всех замарать». Все преступники стремятся поступать подобно Критию — вовлечь в свою грязную игру как можно больше людей, утащить их за собою в пропасть, чтобы веселее было падать.

Адимант от обеда отказался, заявив, что не хочет принимать пищу из рук убийцы. Платон по долгу старшего отправился к брату, чтобы уговорить его отказаться от своих слов.

   — Не надо увещеваний, — встретил Платона Адимант. — Я не могу преодолеть отвращения к Критию, тем более сегодня. — Адимант отложил в сторону камышинки и сел. Платон застал его за работой — любимым занятием брата было сочинение стихов, и этому Адимант посвящал большую часть досуга.

   — А что случилось? — спросил Платон, садясь на ложе рядом с братом.

   — Сегодня в тюрьме казнили Автолика. Разве ты не знаешь?

   — Автолика? Знаменитого борца, победителя Истмийских игр?!

   — Да.

   — За что?! — всё ещё не верил Адиманту Платон. — Автолик и преступление — это никак не вяжется! Он ведь и мухи не мог обидеть...

   — Ты прав. Но случилось так, что командующий спартанским гарнизоном на Акрополе замахнулся на Автолика мечом, потому что тот вовремя не уступил ему дорогу. Должно быть, ты видел этого Каллибия, ближайшего друга Лисандра: гора мяса, а голова с голубиное яйцо.

   — Видел. Мне тоже он показался отвратительным, — ответил Платон. — А что случилось дальше?

Оскорблённый Автолик схватил эту тушу за ноги и отшвырнул в сторону, как какое-нибудь бревно. Каллибий не решился драться с атлетом, но пожаловался на него Критию и Лисандру, и дядя приказал казнить Автолика. Сегодня этот приговор Крития приведён в исполнение. Сначала несчастному дали яду, но он не подействовал, и Автолика удавили.

- Проклятие! — сказал Платон. — Наш дядя уже перещеголял всех тиранов: на его счету не одна сотня казнённых.

- Число жертв уже давно перевалило за тысячу. И вот что я думаю, Платон: когда афиняне расправятся с нашим дядей — а это, надеюсь, скоро случится, — то не поздоровится и нам, его родственникам. Гнев народа будет ужасен.

- Фрасибул — друг Алкивиада, он не позволит народу расправиться с нами. Впрочем, не знаю, — вздохнул Платон. — Следует, конечно, подумать, как нам быть. Но мы, кажется, ничем себя не запятнали.

   — А то, что дядюшка привёз нам две телеги продуктов, отнятых у афинян? Разве это не позор?

   — Ты прав, конечно.

   — Надо раздать продукты соседям и нищим, — предложил Адимант.

   — Да, — согласился Платон. — Оставим что-то для Потоны, ей просто необходимо хорошее питание, а остальное раздадим. Прикажи Керамону, пусть займётся этим.

Старый раб-фракиец Керамон, водивший некогда Платона, Адиманта, а затем и Главкона в школу и в гимнасий, теперь исполнял в доме роль ключника.

   — Ты мог бы сказать ему об этом сам, — сказал Адимант.

   — Хорошо, — не стал возражать Платон. Адимант нежно любил сестру Потону и, зная, что она воспротивится такому решению, боялся ссоры с ней. — Я скажу Керамону. А ты проследи, чтобы он сделал всё как надо. Мне же некогда: надо найти Сократа и передать ему слова Крития.

   — Что именно?

   — Олигархи запретили старику вести беседы с афинянами на площадях, у храмов и в гимнасиях. Ведь Сократ не хвалит олигархов. Приказ, кажется, серьёзен: за ослушание могут и казнить, теперь это в порядке вещей.

Платон нашёл Сократа у храма Зевса-спасителя. Греясь на весеннем солнышке, учитель сидел на ступенях у портика в окружении своих обычных спутников: тут были Антисфен из Пирея, Критон, Аристипп, Критобул, Аполлодор, Федон и десятка два любопытных афинян, коим беседы Сократа служили развлечением и доставляли явное удовольствие.

Когда Платон подошёл к сидящим у храма, разговор шёл о сикофантах, добровольных доносчиках, пользовавшихся издревле дурной славой. Теперь же, с воцарением Тридцати, их роль в Афинах стала зловещей: людей хватали по каждому доносу, особенно богатых, приговаривали к смерти, а имущество забирали в казну, делясь, конечно, с сикофантами. Некоторые доносчики просто шантажировали афинян, беря отступные за то, чтобы не дать ход очередному навету. Но большинство состояло на службе у могущественных покровителей и занималось составлением доносов на их политических врагов. О сикофантах говорили, что это собаки олигархов, пожирающие всех, ползающие по городу подобно скорпионам, высматривая, кого бы ужалить, кому принести беду.

   — Меня таскают по судам не за какую-то вину, — жаловался Сократу Критон, — а только в расчёте на то, что я захочу откупиться. И я отдаю им деньги. Только никаких денег не хватит, если так и дальше будет продолжаться. И я был вынужден нанять человека, который теперь отгоняет сикофантов от моего дома.

   — Кто же этот стражник? — спросил Сократ, посмеиваясь. Он наверняка знал, о ком идёт речь, но хотел, чтобы узнали и остальные слушатели. — Не обходится ли он тебе дороже, чем сикофанты, требующие денег?

   — Конечно, его услуги обходятся мне недёшево. Я отдаю ему часть хлеба, масла, вина и шерсти, приглашаю на обеды по случаю жертвоприношений и, вообще, подношу всякие подарки.

   — А не лучше ли было бы завести собак, скажем волкодавов?

   — С волкодавами не договоришься: они могут напасть и на невинного человека.

   — А сикофанты, стало быть, все заведомо виновны?

   — Разумеется, — ответил Критон.

   — Значит, их-то и следует привлекать к суду?

   — Конечно.

   — Почему же не привлекают?

   — Да ведь некому.

   — Есть власть, — напомнил другу Сократ.

   — Так ведь они ей и служат!

   — Ты хочешь сказать: каковы сикофанты, такова и власть? — спросил Сократ.

   — Разумеется. Власть делится с ними доходами осуждённых, они, в свою очередь, приносят доход власти. Это одно и то же.

   — Значит, к суду надо привлекать и властителей, и их сикофантов, — заключил Сократ. — Тогда и волкодавов держать не придётся. А кому же это под силу? — обратился к слушателям Сократ.

   — Власти народа, — робко ответил кто-то из слушателей.

   — Фрасибулу, — сказал другой.

   — Вот и я говорю, что Фрасибул — главный волкодав! Его нужно звать для охраны наших овечьих стад! — весело сказал Сократ и повернулся к Платону, хотя заметил его раньше. — Ты хочешь мне что-то сказать? — спросил учитель.

   — Да, Сократ. Но для этого тебе следует встать и пройтись со мной. Это известие не для всех.

   — Хорошо, — сразу же согласился Сократ. — Хотя я уверен, что нет таких известий, которые не предназначались бы для всех. То, что происходит в этом мире — и большое, и малое, и великое, и ничтожное, — касается любого.

Они спустились со ступенек и остановились.

   — Я видел Крития. Он велел передать, что недоволен твоими разговорами с афинянами и что принято решение запретить тебе вести какие-либо беседы у храмов, на площадях и в гимнасиях. Думаю, под страхом смерти, — добавил Платон.

   — Критий опасается, что мои разговоры принесут ему смерть?

   — Не ему, а тебе, Сократ.

   — Если он угрожает за мои беседы смертью, то не означает ли это, что они смертельно опасны для него?

   — Ну, он от этого не умрёт.

   — Отчего же тогда он грозит смертью мне? Ладно. — Сократ положил Платону на плечо руку. — Я всё понял, разумеется. И наверное, сам поговорю с Критием о том, для кого смертельно опасны мои разговоры.

   — Не делай этого, Сократ. Критий мстителен и коварен.

   — Об этом я и поговорю с ним. Ведь эти качества неизбежно ведут человека к гибели. Я поговорю с ним о том, что смерть приближают не столько болезни, сколько поступки. А поступок составляют три вещи: чувство, мысль и действие.

   — Ты знаешь об Автолике? — спросил Платон.

   — Да. Ещё недавно мы встретили его здесь, у храма, когда читали надписи на колоннах, а где теперь можно увидеть его? Говорят, ты состязался с Автоликом. Кто из вас был сильнее?

   — Он был сильнее.

   — Видишь, сила не спасла его, а погубила. Так и ум может погубить человека. Трусы убивают сильных, глупцы — умных, уроды — красоту, потому что сильных, умных и красивых так мало.

Платон заглянул в глаза Сократу и увидел в них печаль.

Они вернулись в храмовый портик. Платон присел на ступеньку рядом с Федоном и спросил, не собирается ли тот домой, на Пелопоннес.

   — Ведь теперь туда путь свободен, твои соотечественники покорили Аттику, — сказал Федону Платон.

   — Нет, не собираюсь, — ответил Федон. — На Пелопоннесе у меня есть дом и земля, а здесь — Сократ. Сократ стоит всего Пелопоннеса.

Провести ночь в кошмарных снах и проснуться холодным и мрачным утром — так, пожалуй, можно было описать душевное состояние Платона все эти дни после казни Сократа. Пустота, тоска, бессмысленность — этими словами определялись теперь его самоощущение, настроение, его представление о будущем. Сократа нет, нет учителя и поводыря. Платон осиротел в мире лжи и несправедливости, он ослеп, убита его любовь к истине. Сократ зарыт в каменистую землю среди колючих кустарников и унылых надгробий — угас, залитый ядом, священный огонь его души. Убита Тимандра. Густая кровь пропитала её прозрачные косские шелка, и этой зловещей ширмой отныне отгорожена от глаз Платона нежная, пробуждающая жажду вечности красота. Друзья отвернулись и отвергли его, усомнившись в искренности любви к учителю, в преданности его идеалам. Аполлодор сказал, что предпочитает выпить смертельный яд, чем кружку доброго вина за дружбу с ним. Антисфен сказал, что Платон любит только самого себя и ставит выше мудрости благородство происхождения, что истина Сократа — для бедных и отверженных, а не для опекаемых богами аристократов. Критону не удалось склонить учителя к побегу, и отныне он обречён умереть с этой страшной виной, хотя всё могло быть иначе, когда б ему помогли друзья. Критон считает, что любимец Сократа мог уговорить старика согласиться на побег, но не сделал этого, как, впрочем, и все остальные. Аристипп заявил, что у постоянно мрачного Платона лишь дурные мысли на уме, а Сократ был весёлым и светлым человеком. Кебет и Симмий, не простившись с Платоном, поторопились вернуться домой в Фивы. Федон прислал со старшим сыном Сократа короткое послание, в котором уведомил Платона, что тоже отправляется на родину, в Элиду, где намерен в память о Сократе продолжить занятия философией и, возможно, создать кружок почитателей афинского философа. Критон уехал в своё загородное имение и начал, говорят, писать воспоминания о Сократе, никого не принимая, ни с кем не встречаясь. Антисфен собрал вокруг себя несколько странствующих нищих в полуразрушенном гимнасии «Киносарг»[57] за Диомейскими воротами и принялся читать им свои сочинения, в которых мысли Сократа представлены не только грубо, но и нелепо. Об этом Платону рассказал брат Адимант, побывавший на чтениях Антисфена. Критобул заменил отца на хозяйственном поприще и, кажется, собрался жениться. Аристипп с Эсхином из Сфейта уплыли на Сицилию, в Сиракузы, ко двору тирана Дионисия — за развлечениями, наслаждениями и богатыми подачками. Ксенофонт, недавно вернувшийся из Персии после участия в походе Кира-младшего против Артаксеркса, ещё до смерти Сократа отправился к спартанскому царю Агесилаю, полководческим даром которого восхищался. По существу, как сказал Исократ, Ксенофонт, аристократ и приверженец Спарты, бежал из Афин, презирая демократию, власть бездарной толпы.

Исократ навестил Платона в тихий предвечерний час, когда тот сидел в саду под старым платаном, перебирая свитки с записями и сочинениями. Кое-что из написанного он хотел взять с собой в Мегары, куда вскоре намеревался отправиться по приглашению Эвклида.

Исократа к Платону привёл Главкон.

   — К тебе, — сказал гость, улыбаясь. — Слышал, что ты болеешь.

   — Уже здоров, — ответил Платон. — Но я рад тебе.

   — Так уж и рад?

   — Правду говорю: рад. Садись. — Он снял со скамьи корзину со свитками, подвинулся сам, уступая место другу.

Исократ был в новом голубом гиматии с золотистой подбивкой, в кожаных сандалиях с бронзовыми пряжками, с дорогими перстнями на пальцах. Его длинные вьющиеся волосы от лба к затылку стягивала синяя лента. От гостя исходил дух дорогих благовоний, и весь он, казалось, источал благородство, изысканность и спокойное величие мудреца. Исократ всегда нравился Платону, но скорее не своей величавой изысканностью, а тем, что он вопреки яркой внешности на самом деле был робким, застенчивым, постоянно страдающим из-за своего весьма заметного заикания человеком. А потому неохотно общался с незнакомцами и никогда не пытался произносить написанные им речи, отдавая читать их другим. Впрочем, это не помешало Исократу приобрести в Афинах известность оратора. Именно оратора, а не логографа, как Лисий или Афиней. Чтецы лишь озвучивали его речи, но всегда от имени автора. Исократа называли «молчащим оратором».

Он сел на скамью рядом с Платоном и, кивнув в сторону корзины со свитками, спросил:

   — Опять стихи?

   — Нет, — ответил Платон. — Стихи сгорели, ты видел. Это — мысли.

   — Тоже собираешься сжечь? — усмехнулся Исократ.

   — Нет. Они принадлежат не мне.

   — А кому же? Сократу?

   — Да.

   — Но Сократа убили с помощью чёрных бобов и семян цикуты. Выходит, эти невзрачные плоды оказались сильнее, чем все истины философа. Бобы и цикута никогда не переведутся, а истины можно сжечь. Они опасны, Платон. Для тебя — так же, как и для Сократа. Опасайся ядовитых семян!

   — Источник всякого зла — невежество, — вздохнул Платон, — которое побеждается только знанием, с помощью истин. И если отступить перед невежеством, чёрные бобы и цикута будут властвовать вечно.

   — Собираешься бороться? — спросил Исократ. — Пойдёшь на площадь, на Камень? Тогда тебе следует овладеть ораторским искусством. Сократ хоть и отвергал значение риторики как средства постижения истины, но никогда не отказывался от красноречия, внушая истину людям.

   — Перед смертью он сказал другое: правда никогда не приживётся в этом лживом и изначально несправедливом мире. Всё, что не есть истина само по себе, — только уродливая маска, подделка, кривлянье.

   — Это интересно, — сказал Исократ, начав вдруг заикаться едва ли не на каждом слоге. — Это на самом деле его слова?

   — Во всяком случае, мне так кажется. Мы много об этом говорили.

   — И что же? Не будет правды в мире?

   — Не будет.

   — А порядок? А вера?

   — Порядок устанавливается силой, вера — воспитанием и внушением. А нужна истина. Но она невозможна. Истина, облачённая в плоть, — только видимость.

   — Общество без плоти? Люди без плоти? Как это возможно? Власть жреца от имени бога? Или власть сильного царя, опирающегося на разум?

   — Не знаю. Пойду искать.

   — Пойдёшь? Куда?

   — Сначала в Мегары. Эвклид зовёт. Ты ведь знаешь Эвклида? Он был дружен с моим отцом, говорит, что присутствовал при моём наречении. Он чтит Сократа.

Исократ кивнул головой.

   — Поживу у него в Мегарах. Он — умница, много знает. А дальше в Египет. Там был мой предок Солон и вернулся с сундуком мудрости. Он единственный, кажется, кто сделал Афины лучше других полисов Эллады. Там, в Египте, источник наших верований.

   — Значит, бежишь из Афин, — сказал Исократ с грустью. — И ты...

   — Я дал клятву Сократу.

   — Элеаты любили говорить: ни именем бога, ни именем человека не клянись, потому что всё совершается по необходимости.

   — Пусть так. Пусть не клятва, а обещание, слово. Я его не нарушу.

   — Получается, что я пришёл к тебе проститься.

   — Да, Исократ. Может быть, ещё увидимся.

   — Увидимся, — нараспев произнёс Исократ: ему не хотелось, чтобы его последнее слово было сказано с заиканием. Он улыбнулся и обнял Платона.

   — Уйду завтра. На рассвете, — уже вслед Исократу громко сказал Платон. — Пойду пешком. И возьму с собой только записи речей Сократа. Прощай.

Исократ, не останавливаясь, обернулся и помахал рукой.

Ровно половина луны сверкала на небе, как хорошо начищенное серебро, затмевая своим светом ближние звёзды. А те, что подальше, ярко горели, рассыпавшись по всему тёмному бездонному небосводу, мерцая в потоках упругого ночного эфира. Судно покачивалось на широких покатых волнах, вода шипела и плескалась за бортом. Ветер с севера наполнял парус ровно настолько, чтобы тот не обвисал и не хлопал, а, выгнувшись в сторону носовой части судна, толкал его, неся к югу, к берегам древнего и таинственного Египта.

Платон и Эвдокс лежали рядом на широком, набитом шерстью матрасе, укрывшись лёгкими овчинами — в открытом море даже летом ночи прохладны. Их слуги, Фрике и Гипполох, спали у них в ногах, у бухты якорных канатов, на мешковине, не раздеваясь, не снимая с пояса мечей, — предосторожность далеко не лишняя, если вспомнить дурные наклонности владельца судна, на котором Платон и Эвдокс добирались до Книда.

   — Нет ничего более прекрасного и возвышенного, чем звёздное небо, — вздохнув, проговорил Платон. — Оно меня завораживает. — Вздох его был мечтательным, тихим выражением негромкой радости и лёгкой печали.

Эвдокс открыл глаза. На мгновение ему показалось, что он различает, какие звёзды выше и дальше, а какие ниже и ближе, потом понял, что это не так, что он видит их на поверхности тёмной полусферы, словно отверстия в ней, через которые пробивался мерцающий свет.

   — Что там, выше звёзд? И что означает их свет? Что светит, что сгорает? Не есть ли космос огонь, проникающий в нашу малую обитель? Геометрия космических расстояний, площадей и объёмов подвластна исчислениям, но что есть исчисляемое?

   — Я рад, что тебя беспокоит этот вопрос, — ответил Платон. — Прежде чем заниматься астрономией и медициной, к чему ты стремишься, следует, я убеждён, начать с науки о возникновении космоса и о природе человека.

   — Есть такая наука?

   — Да, это философия, Эвдокс, наука о сущностях, о главном, о началах и причинах, это знание, которое уравнивает нас с богами.

   — Не слишком ли дерзкое желание — сравняться с богами? — Эвдокс придвинулся поближе к Платону, чувствуя, что со сном придётся надолго распрощаться, что впереди разговор, который заманчивее и приятнее самых лучших сновидений. — Поговори со мной об этом, — попросил он Платона.

   — Желание сравняться в познании с богами не является чем-то дерзким или необыкновенным, — не заставил упрашивать себя Платон. — Скажу больше: это долг, который возникает вместе с нашим рождением, долг совершенствования, коль скоро нам дано созерцать совершенное. Цель — блаженное бессмертие во славу тех, кто нас сотворил. И это небо, — добавил он, помолчав. — Во славу того, кто сотворил его и нас, на него взирающих.

   — Значит, это небо было не всегда? Оно возникло?

   — Да, оно возникло. Ведь оно зримо, осязаемо, телесно, а все вещи такого рода возникают и рождаются. Конечно, Творца и родителя Вселенной нелегко отыскать, а если мы его и найдём, о нём нельзя будет всем рассказывать. — Платон заговорил тише и в свою очередь также поближе придвинулся к Эвдоксу.

   — Почему нельзя рассказывать? — шёпотом спросил Эвдокс.

   — Потому что это не вяжется с мифами о Творце, бытующими в народе, за точным изложением которых следят жрецы. За такую истину могут казнить. Как Сократа, — добавил Платон после паузы. — Народные представления, которыми так увлекались Гомер и Гесиод, грубы и наивны. Но об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз. А теперь — о небе и его Творце?

   — Да, Платон. О самом сокровенном.

   — Конечно. — Платон приподнялся на локтях, пытаясь разглядеть, не подслушивает ли их кто-нибудь из соседей — они были не единственными пассажирами на судне, коротающими ночь на палубе. Не увидев ничего подозрительного — ночь и качка убаюкали всех, — снова лёг, укрылся поудобнее овчиной, сказал, повернувшись к Эвдоксу: — Я буду называть Творца не по имени, так как не знаю его, да и никто не знает. Думаю даже, что ему не нужно имя. Ведь оно даётся, чтобы отличить одного от другого, а Творец един, он создатель, родитель всего, великий мастер. Я стану называть его демиургом. Итак, демиург, взирая на вечный первообраз, создал этот прекрасный космос. Ты спросишь: «Зачем? Почему?» Я отвечу: потому что он благ, потому что ни к чему не испытывает зависти, хочет всё уподобить себе, привести к порядку и совершенству, а видимый мир не обладал ни тем ни другим. Демиург творит прекрасное, а прекрасное не может быть лишено ума, ум не может обитать ни в чём ином, как только в душе, а душа — только в теле. Так возникла Вселенная, прекраснейшая и наилучшая, живое существо, наделённое душой и умом. Возникла по образцу первообраза, который объединяет в себе все мыслимые совершенства. И поскольку первообраз один, то и Вселенная одна, за её пределами нет ничего. Видимая Вселенная из огня и земли, между которыми Творец поместил воду и воздух. Воздух относится к воде, как огонь к воздуху, а вода относится к земле, как воздух к воде. Они составляют тело Вселенной.

   — Каковы же очертания Вселенной? — спросил Эвдокс.

   — Сфера, поскольку это самая совершенная форма тела. В центре её — душа, она госпожа и повелительница тела во все времена. Вместе со Вселенной возникло время, за которое отвечает Солнце, Луна и другие пять светил, размещённые на семи кругах. Луна находится на ближайшем к Земле круге, Солнце — на втором от Земли, утренняя звезда и та, что посвящена Гермесу, — на круге, что бежит равномерно Солнцу, но в обратном направлении, на других кругах — звезда Зевса, звезда Кроноса, звезда Ареса. Солнце освещает всё, Земля отмеряет ночь и день, Луна — месяц, Солнце совершает полный круг за год. Неподвижные высокие звёзды — это боги, блистательные и прекрасные, вечносущие существа. Сотворив их, родитель Вселенной сказал им: «Поручаю вам сотворить три смертных рода для полного завершения Вселенной: род пернатых, род водный и род сухопутный». И они выполнили его приказ.

   — Боюсь, что ты торопишься и упускаешь частности, — остановил Платона Эвдокс. — Не торопись, ночь длинна.

   — Ночь-то длинна, да жизнь коротка. Но ты прав: надо обо всём рассказать со всеми подробностями, какие мне только известны. А потому я не стану говорить о создании смертных существ, животных и людей — об этом в другой раз. Сегодня — только о космосе. Не хочешь ли ты сам что-либо спросить об этом?

   — Хочу. Ты упомянул о вечном и невидимом, мыслимом как единое и совершенное, как первообраз, на который взирал Творец, создавая Вселенную. Ты сказал, что он сначала привёл в порядок стихии, а затем сотворил из них видимое и вещественное. Теперь я хочу спросить: то, из чего создано видимое и вещественное, тоже сотворено или же оно, подобно невидимому и вечному, существовало всегда? До создания Вселенной не было времени. Стало быть, существующее до времени могло быть только вечным?

   — Ты хочешь знать о началах, Эвдокс, рождение которых ещё никто не объяснил. Нет и у меня последнего слова на этот счёт. Да, я сказал: есть первообраз и то, что создано по его образцу. А теперь надо сказать о том, что восприняло в себя этот первообраз. Трудность заключается вот в чём: то, чему предстояло вобрать в себя все роды вещей, само должно было быть бесформенным. А что можно сказать о том, что не имеет формы? Ни фигуры, ни цвета, ни объёма, ни веса, ни каких-либо других признаков, по каким его можно описать и отличить. Это ни земля, ни вода, ни огонь, ни воздух. Если мы назовём это неуловимым, не ошибёмся: незримое, бесформенное, всеприемлющее и неуловимое.

   — И оно не сотворено?

   — Нет, — коротко ответил Платон и продолжал: — И всё же я постараюсь сказать о предмете нашего исследования яснее. Вот пример, Эвдокс. Положим, что некто отлил из золота всевозможные фигуры, но без конца бросает их в переплавку, чтобы отлить новые. Все они появляются из золота, но видел ли кто-нибудь этот драгоценный металл, пока тот не являет собой никакую фигуру? Скажу сразу: никто этого не видел, поскольку золото всегда, подчёркиваю, всегда имеет форму: камешка, шарика, кольца, браслета, булавки, человечка, зверя и так далее. Но никто вследствие этого не может сказать также, что нет золота вообще. Оно есть, из него многое делают, но золото само по себе не может предстать перед нами. Так обстоят дела и с той природой, из которой сотворены все тела Вселенной. Они все измеримы с помощью треугольников, коих, как известно, всего два вида: равнобедренный прямоугольный треугольник и неравнобедренный прямоугольный треугольник. Здесь-то и есть мыслимое начало всех тел. Равнобедренный имеет одну природу, а неравнобедренный — бесчисленное множество.

Дальше они стали говорить о том, что вряд ли кто из пассажиров судна мог бы понять, даже если бы захотел: о фигурах и телах, которые можно составить из различных треугольников. При этом оба поднялись и разговаривали уже сидя, что-то вычерчивая в воздухе руками. Но вывод, к которому они пришли, был хоть и странен, но понятен: природа земли имеет форму куба, природа огня — форму пирамиды, своё геометрическое выражение имеют также вода и воздух.

   — Всё измеримо с помощью треугольников, — закончил этот разговор Платон. — Кто знает природу треугольников, тот знает природу начал.

   — Это чудесно! — воскликнул Эвдокс, забыв о том, что вокруг все спят. — Для настоящего геометра Вселенная открывает все тайны!

   — Все, да не все, Эвдокс: не забывай, что у неё есть душа.

   — Кстати о душе, — заговорил Эвдокс, когда они снова легли. — С владельцем судна, на котором мы плыли раньше, ты говорил о богах, о судьях в загробном мире, о Тартаре, об Островах Блаженных... Ты внушал ему, что всё так и есть на самом деле, как определено в народных верованиях. Сам-то ты в этом убеждён?

   — Я, разумеется, могу ответить, Эвдокс, но не пора ли спать? Ночь коротка, не отдохнём.

   — Ночь-то коротка, но жизнь длинна, — тихо засмеялся Эвдокс, переделав на свой лад фразу, недавно произнесённую Платоном. — Успеем отдохнуть.

   — Ладно, — согласился Платон. — Послушай, что рассказывают другие люди и во что верю я. Жил некогда отважный человек по имени Эр из Памфилии. Он был убит на войне, десять дней пролежал мёртвым на поле битвы, потом его нашли, положили на костёр, чтобы сжечь, но он вдруг ожил и заговорил. Он стал рассказывать о том, что видел там...

Платон слышал эту историю от Сократа в Пирее, куда однажды пришёл вместе с учителем и братьями Главконом и Адимантом, чтобы участвовать в приношении жертв Артемиде. Это празднование проводилось тогда впервые, и многие афиняне пришли в Пирей, чтобы посмотреть на торжественное шествие в честь богини, особенно на фракийцев, поскольку те считают Артемиду своей покровительницей и называют её Бендидой.

Сократ, Платон и его братья провели тогда в Пирее почти весь день и уже возвращались в Афины, когда их догнал слуга Полемарха, сына Кефала. Сицилиец Кефал давно жил в Пирее, был известным оратором во времена Перикла. Теперь уже нет в живых ни Кефала, ни Перикла, как нет в живых и сына Кефала Полемарха, который был казнён во время правления Тридцати.

Догнавший их слуга сказал, что господин просит подождать его. Они тут же увидели спешащего к ним Полемарха. Он сказал, что праздник ещё не закончен, что ожидаются ещё и ночные торжества. Непременно стоит посмотреть конный пробег с факелами. Такого ещё никогда не бывало: всадники будут передавать друг другу факелы на полном скаку. Сократ сразу же сказал, что согласен остаться, но хотел бы до вечера немного отдохнуть. Полемарх пригласил всю компанию в свой дом, где их уже поджидали старый Кефал и двое его сыновей, братьев Полемарха, — Лисий и Евтидем, с которым Платон был знаком. Кроме хозяев в доме находились и другие люди. Платон запомнил халкедонца Фрасимаха, софиста, человека самоуверенного и упрямого, которого теперь тоже нет в живых, — говорят, что он покончил самоубийством.

Кефал очень обрадовался приходу Сократа — они были старинными приятелями, обоих в молодости опекали Перикл и Аспасия. «Сверстник радует сверстника, старик — старика» — как справедливо говорится в народной пословице.

Они не увидели в ту ночь ни конных ристаний, ни иных торжеств, потому что всю ночь посвятили беседам. Ах, какие это были беседы! Когда-нибудь Платон напишет о них.

   — И что же поведал этот Эр? — напомнил Платону Эвдокс, видя, что тот замолчал, задумавшись.

   — Ах да! — спохватился Платон. — Прости, но мысль увела меня в сторону от обещанного рассказа. Эр поведал о том, что видел судей подземного царства, отправлявших прибывшие к ним души по разным расселинам, которых было четыре: две на небе и две в земле. Души справедливых людей они отправляли на небо, а души провинившихся — вниз. Он видел также души, спускающиеся с неба, и души, поднимающиеся по одной из двух расселин из земли. Эти, приходящие, приветствовали друг друга и рассказывали кто со скорбью, кто с радостью, что они видели и чего натерпелись за тысячу лет странствия. Те, что сошли с неба, рассказывали о блаженстве и красоте, данных им в награду, а те, что поднялись в грязи и пыли из земли — о своих бесчисленных страданиях. Но тогда всё это было уже позади, а впереди их ждала новая жизнь, выбранная ими по жребию. Из всех разговоров прибывающих душ Эру особенно запомнился разговор об Ардиее. Этот Ардией был при жизни тираном в каком-то городе, название которого никто и вспомнить не может, поскольку он существовал более тысячи лет назад. Эр слышал, что Ардией будто бы убил своего старика отца и старшею брата, чтобы захватить власть в городе, а потом, став тираном, совершил ещё много других бесчестных дел и преступлений. Так вот, за все свои грехи Ардией был отправлен в Тартар, как и другие души, что по истечении тысячи лет поднялись тогда обратно. Тот, кто видел тирана в Тартаре последним, сказал: «Ардией не вернулся с нами, да и не вернётся. Когда мы уже поднимались на землю, многие из нас видели, как его и ещё многих других тиранов схватили какие-то дикие, ужасные люди огненного обличья, связали по рукам и ногам, накинули им петлю на шею, повалили наземь, содрали с них кожу и поволокли по бездорожью, по колючкам, крича, что снова сбросят этих преступников в Тартар, теперь уже навечно. Ардией не придёт».

   — Какие ужасы ты рассказываешь, — сказал Эвдокс. — Боюсь, как бы мне теперь не приснилось всё это. Ну да ладно. Ардией, кажется, заслужил такую участь. А что же с другими душами, которых боги после тысячи лет вернули из своих таинственных владений?

   — Отдохнув семь дней, они отправились к богине судьбы Ананке и трём её дочерям мойрам, одну из которых мы называем Лахесис, то есть дающей жребий, другую Клото — прядущей нить человеческого жребия, третью — Антропос, непоколебимой. Лахесис воспевает прошлое, Клото — настоящее, Антропос — будущее. Лахесис определила всем душам номера при жеребьёвке, выборе новой жизни. Жребии были разбросаны в беспорядке, и их было так много, что каждая душа могла выбрать. И вот, получив номера, души стали подходить к жребиям и выбирать себе подходящий. Эр рассказал, что первая душа избрала себе жизнь тирана, поскольку пришла с неба, не испытала никаких мучений и осталась легкомысленной. Но те, что вышли из земли, из царства страданий, были осмотрительны. Эр своими глазами видел, как Орфей избрал жизнь лебедя, а не человека, так как не желал вновь родиться от женщины, потому что ненавидел их, растерзавших его на части. Душа фракийского певца Фамиры, состязавшегося в пении с музами и ослеплённого ими, выбрала себе жизнь соловья. Душа самого отважного грека — Аякса, сына Теламона, также отказалась от жизни человека и выбрала жизнь льва. Эр видел и душу Терсита, самого уродливого из греков, — она выбрала жизнь обезьяны. Последней снискала свой жребий душа Одиссея, предпочтя всем остальным жизнь простого человека, обыкновенного, далёкого от всяких дел. Клото утвердила выбор каждого, а Антропос сделала эту часть неизменной.

   — Затем все души отправились на равнину у реки Леты, а уже оттуда ночью, когда разразилось страшное землетрясение и загрохотал оглушительный гром, их разметало по всей земле, к тем местам, где им суждено было вновь родиться — кому птицей, кому зверем, кому человеком. А Эр, проникший в великое таинство, вернулся в своё тело — ожил на костре.

   — Что-то подобное, Платон, я читал у Гомера, а также у Пиндара, в его «Олимпийских одах», — сказал Эвдокс. — А ещё у Эмпедокла и его учителя Парменида. Что нового после них рассказал Эр?

   — После них? — засмеялся Платон. — Это они после Эра. До него это видел только Орфей, вернувшийся из царства мёртвых, где побывал в поисках прекрасной Эвридики.

Сказав об Эвридике, Платон вспомнил о Тимандре. Да он и не забывал о ней. Но прежде её образ маячил где-то далеко в его сознании, был едва различим, теперь же она предстала прямо перед ним — нежная, тёплая, прекрасная, почти живая. Это наваждение нельзя было испытывать долго, и Платон открыл глаза. Прямо перед ним светилось, мерцая мириадами огоньков, звёздное небо. За бортом тихо шелестела морская вода.

   — Ты много знаешь, потому что многое прочёл, — сказал Эвдоксу Платон. — Это выше всяких похвал. Но знание тогда прочно, когда обнаружено также и в собственной душе. Тогда оно — путеводитель для бессмертной души и здесь, на земле, и там, куда нас призовут. Я читаю в себе. Научись этому и ты.

Они помолчали. Платон подумал было, что Эвдокс уснул, но тот вдруг зашевелился и спросил:

   — А какой жребий изберёшь ты, Платон, когда после тысячелетнего пребывания придёшь к мойрам?

   — Я поднял бы жребий бога, если это возможно, чтобы больше не умирать и не рождаться. Признаюсь тебе, Эвдокс, что порой мне кажется, будто моя душа однажды уже избрала этот жребий.

   — Бога? — почему-то шёпотом спросил Эвдокс.

   — Да, — ответил Платон. — Я хочу это проверить.

   — Как?

   — Взирая на всё прекрасное и любя его, вспомнить о предшествующем этой жизни выборе моей души. Ведь выбор жизни бога — это выбор самого прекрасного. Увидеть его — значит всё узнать.

   — Но ведь ты человек, — возразил Эвдокс. — Ты ведь видишь, да и все видят, конечно, что ты не бог!

   — Человека от бога отличает лишь то, что у последнего бессмертны и душа и тело — по решению Творца Вселенной. Не по природе, а по воле демиурга — я, кажется, тебе уже говорил об этом. Такое решение может быть принято Творцом и по отношению к любому другому телу — почему бы и нет? Если он ещё не избрал меня, то, возможно, мне удастся это чем-то заслужить.

   — Чем?

   — Любовью к прекрасному. Больше, думаю, нечем.

   — Тогда открой мне, что есть прекрасное, — попросил Эвдокс.

   — Оно над тобой и в тебе, — ответил Платон. — Небо и душа.

   — И что есть любовь к ним, Платон?

   — Познание. Познание вширь, вглубь и до конца, — ответил Платон. — Смотри на звёздное небо и слушай свою душу.

Платон не был дома восемь лет. Многое за это время в Афинах изменилось. Постарели родные и знакомые, обветшали старые дома, появились новые, поросли травой и дроком могилы Сократа, Тимандры, Софокла. Рядом со старыми погостами появились новые. Умер Критон, друг покойного Сократа и отец красавца Критобула, который, унаследовав земли и имущество отца, забросил философию и занялся хозяйственными делами. Другой соученик Платона, Аполлодор, ходивший по пятам за Сократом, стал известным учителем мудрости и очень разбогател, беря за обучение юношей большие деньги. Исократ почти поборол своё заикание и по-прежнему тревожил афинян своими мрачными пророчествами о скором нашествии персов и грядущем поражении растерзанных и обессиленных прежними войнами и раздорами Афин. Образ жизни афинян стал за минувшие годы ещё более беспокойным: суды заседают каждый день, разбирая дела об имущественных и финансовых преступлениях, поскольку горожанами ещё в большей мере, чем прежде, овладела жажда наживы, приобретательства и скрытого грабежа. Афины оставили многие прежние союзники, казна на Акрополе опустела, обветшал флот, армия стал скопищем бездельников, партийные распри выливаются во взаимную клевету и грязные оскорбления, поэты читают стихи на рынках у винных лавок, в театрах пляшут голые гетеры, храмовые праздники превратились в многолюдные и шумные попойки.

Афинская демократия катится к своему концу, к неизбежной тирании, и она уже наступила бы, пожалуй, но среди бездарных и мелких политиков и стратегов не находится ни одного, кто сумел бы захватить власть в загнившем государстве. Никому из них не хватает для этого ни ума, ни воли, ни хитрости, ни коварства. Афины стали городом пошлости и посредственности. А ведь ещё совсем недавно, во времена Перикла, афиняне считали — и об этом не раз говорил в своих речах Перикл, — что демократия прекрасна, что это наилучшее государственное устройство, потому что даёт человеку наивысшее благо — свободу. Свобода прекрасна, уверял Перикл, и только в демократическом государстве стоит жить человеку. Но поступал он иначе, понимая, что свобода должна быть ограничена разумом, что главой демократического государства непременно должен стать человек большого ума, чести и долга, каким был он сам. Когда же во главе страны, как нынче, становится виночерпий, государство окончательно опьяняется свободой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной воли. Граждан, послушных властям, смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правители восхваляются и уважаются. Учителя боятся школьников и заискивают перед ними, а те ни во что не ставят своих наставников. Купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их хозяева. Никто не считается с законами — все вольны и не терпят власти над собой. Но из подобной анархии — это закон — возникает рабство. Появились праздные и расточительные люди, предводительствуемые смельчаками. Они пробиваются к власти. Они грабят деловых людей и облагают данью всех имущих. Народ, видя такое, жаждет справедливости и порядка, мечтает о твёрдой руке и способствует приходу к власти тирана. Толпа возносит деспота на трон на своих плечах, окружает его телохранителями, армией, тьмою помощников, наделяет его чрезвычайными полномочиями, предоставляет ему исключительные привилегии, чтобы он мог свободно и безопасно управлять государством в пользу этой толпы. Но, увы, он скоро становится недоступным и для неё самой, превращается в полного и законченного тирана.

   — Надо пригласить на царство мудрого правителя, — сказал Платону Исократ, — иначе власть в Афинах захватят кровожадные волки.

   — Мудрого могут пригласить только мудрые, — ответил ему Платон. — Но разве мудрость присуща Народному собранию?

Исократ открыл свою школу риторики с четырёхлетним курсом обучения.

   — Ты думаешь, что риторика — источник универсального знания? — спросил его Платон. — Сократ, если ты помнишь, говорил, что источником такого знания может быть только философия. Я тоже так считаю.

   — Открой школу философии, — усмехнулся в ответ Исократ. — Пусть будут в Афинах два великих института: школа Исократа и школа Платона.

   — Да, — сказал Платон, не желая спорить с Исократом, своим давним другом. Да и мысль открыть свою школу философии была ему не чужда. Два плана вынашивал Платон с той поры, как вернулся из Египта: организовать философскую школу, чтоб воспитывать в ней будущих правителей, и стать наставником кого-либо из нынешних власть предержащих и с его помощью создать образец совершенного государства. Второй путь был короче, быстрее вёл к цели, первый — значительно длиннее, но мог решить задачу более масштабную. Воспитанные философом правители стали бы способны преобразовать если и не весь эллинский мир, то большую его часть.

Был и третий путь: воспитать наставников, воспитателей будущих правителей. Но он был ещё длиннее первого и предполагал, что будущие правители не придут учиться в школу Платона. Такую дорогу, кажется, избрал Пифагор и ничего не достиг. Впрочем, говорят, что главный стратег Тарента Архит — истинный пифагореец. Эвдокс живёт в его доме. Платон отправил другу письмо с просьбой тоже поселиться у Архита, дабы с его помощью изучить наследие Пифагора, познавшего все тайные числа пирамид.

Самая удивительная перемена из всех, что Платон обнаружил в Афинах, произошла с его племянником, сыном сестры Потоны и её мужа Евримедонта. Из младенца-крикуна Спевсипп превратился в славного мальчугана, любознательного и общительного, который с первого же дня так привязался к Платону, что дядя забеспокоился, как бы родители не приревновали сына к нему. Мальчишка вертелся вокруг Платона весь день, если тот оставался дома, а однажды среди ночи пробрался к нему в спальню и заявил, что хочет спать только с ним. Платон выпроводил племянника из спальни, а родителям велел уделять сыну больше внимания, поскольку Спевсипп от скуки может выбрать в друзья случайного человека, способного научить дурному.

   — Если бы ты открыл свою школу, — сказал Платону Евримедонт в ответ на его предупреждение, — мы отдали бы Спевсиппа тебе в ученики. Другого достойного учителя для него мы не видим.

В тот день Платон получил долгожданное письмо от Эвдокса из Тарента, а потому ответил родственнику:

   — Со школой придётся подождать. В скором времени я уеду в Великую Грецию. Поговорим об этом, когда я вернусь.

   — Когда же ты вернёшься? — спросил Евримедонт.

Платон лишь пожал плечами.

Сиракузский тиран Дионисий, едва не погубивший Платона, умер на пиру — слишком много вина выпил на радостях. Причиной шумного пира стала весть из Афин: тетрадрама Дионисия на соревновании поэтов Эллады получила приз и, стало быть, Дионисий считался отныне признанным поэтом.

   — Я уверен, что большую часть работы при написании драмы за Дионисия сделали его придворные поэты, — сказал Платон, когда узнал эту новость. — Обжора, распутник и пьяница не может быть поэтом.

Когда же из Сицилии пришла весть о смерти тирана, Платон написал Диону в Сиракузы письмо, в котором были такие слова: «Дионисий умер не как поэт и даже не как тиран, а как обжора и пьяница».

Вскоре он получил ответ из Сиракуз. Дион сообщал, что со смертью Дионисия появилась надежда снова заняться государственными преобразованиями, и на этот раз, кажется, успешными. Наследник Дионисия молод и, по мнению Диона, легко поддастся обучению и увещеваниям.

«Наследника, как и его покойного отца, зовут Дионисий, он сын моей сестры Аристомахи и мой племянник, — написал Дион. — Молодость Дионисия Второго, его кровное родство со мной, несомненно, помогут нам, тебе и мне, воздействовать на него тем успешнее, чем быстрее мы за это возьмёмся. Приезжай!»

«Дионисий-то молод, да я уже стар, — отвечал Диону Платон. — Тащиться в Силицию — дело не по моим годам».

Впрочем, старым и уставшим Платон себя не чувствовал. Боги наградили его крепким телом, к тому же размеренный и здоровый образ жизни, которого придерживался он в Академии, способствовал не угасанию, а прибавлению жизненных сил. Он сам установил для себя наилучший рацион: отказался от мяса, от частого употребления вина, предпочитал питаться сыром, смоквами, молоком, сухими хлебными лепёшками и овощами. Вставал он рано, прогуливался до завтрака по аллеям сада, а когда включались трубы клепсидры, направлялся в трапезную, где его уже ждали друзья. Инжир и маслины Платон выращивал сам, в своём саду. И остальные продукты производились там же. У него было стадо дойных коров, огород, пасека, сыроварня, пекарня, вино в погребе изготовлялось из ягод, выращенных на собственном винограднике.

Он был воздержан не только в еде, но и во многом другом. Ещё с египетских времён отказался от дорогой одежды, неизменно носил белый льняной хитон, простые сандалии, не выносил каких-либо излишеств и украшений. У него не было жены, семьи. Он не видел дурного в любви к женщинам, но при условии, что эта любовь не отнимала слишком много времени, духовных и физических сил. Любовные утехи с мальчиком Платон осуждал. Единственное, в чём не следовало придерживаться никакой меры, считал он, — это работа над совершенствованием души и ума.

«Вот и Дионисий Первый умер от пьянства, распутства и обжорства», — повторял теперь он, когда кто-либо начинал сомневаться в пользе воздержанности. Жизнь подарила ему хороший пример для подтверждения своей правоты, а вернее — смерть...

Дион не принял отказ философа и снова прислал письмо с настоятельной просьбой как можно скорее приехать в Сиракузы.

Написал и Архит: «По-моему, сама судьба посылает нам возможность без риска установить в Сиракузах порядок, что был на земле, когда ею правили боги».

Но из письма Диона следовало, что риск всё же есть. Дионисий Второй, по его словам, воспитывался вдали от дворца, в военном лагере, по настоянию отца был лишён всяких развлечений и удовольствий. Тиран считал, что его сын должен вырасти воином, вне роскоши и всяких растлевающих наслаждений. Так это, наверное, и стало бы, но суровое воспитание было прервано слишком рано. Со смертью отца Дионисий-младший немедленно прибыл во дворец и неизбежно окунулся во все прелести жизни: неограниченная власть, роскошь, пиры, женщины. Свалившиеся на юную голову соблазны увлекли его с такой силой, что Дион стал опасаться, как бы всё это не вошло в привычку, в постоянную страсть, как бы Дионисий Второй не превратился в Дионисия Первого, не унаследовал не только отцовский трон, но и его образ жизни.

«Но он ещё молод, мягок, послушен, его ещё можно увлечь славой мудрых правителей, пользой справедливости, умеренности и красоты», — торопил Платона Дион.

В своём ответе на первое письмо Диону Платон отказался от приглашения, хотя в душе сознавал, что со временем всё же поедет в Сиракузы. Дело, так неудачно начатое там при Дионисии-старшем, оставалось главным в его жизни, он никогда не переставал думать о нём, никогда не забывал сделать хотя бы шаг к заветной цели. Он послал Эвфрея к молодому македонскому царю Пердикке в надежде на то, что посланцу удастся внушить юному правителю хотя бы несколько благих мыслей, способных вывести того на путь благих преобразований в своём царстве.

Пердикка, едва взойдя на македонский престол, сам обратился к Платону за советом, как лучше устроить дела в государстве — молва о мудрости афинского философа дошла к тому времени и до далёкой северной страны.

Платон послал к македонскому царю с Эвфреем письмо, в котором написал:

«Я посоветовал Эвфрею, как ты попросил меня, чтобы он постоянно уделял время заботе о твоих делах. Я считаю себя вправе дать тебе дружественный и, как говорят, священный совет и относительно других дел, о которых ты мог бы мне сказать, а также о том, как ты должен использовать Эвфрея. Человек этот полезен во многих отношениях, особенно же в том, в чём ты теперь нуждаешься вследствие своего возраста, а также потому, что мало у молодых людей находится в этом деле советчиков. Ведь, право, у каждого политического строя, как и у разных живых существ, свой особый язык: один — у демократии, другой — у олигархии, третий — у монархии.

Многие могли бы сказать, что они узнают эти наречия, но, за исключением малого числа людей, никто не может их понять. Тот государственный строй, который обращается к богам и к людям на своём собственном языке и совершает соответствующие поступки, всегда процветает и сохраняется невредимым, тот же, что подражает чужому языку, погибает. И в этом отношении Эвфрей был бы для тебя очень полезен, хотя и в других отношениях он человек мужественный: надеюсь, он найдёт оправдания для монархии не хуже тех, кто составляет твоё окружение. Если ты употребишь его на это, ты и сам извлечёшь пользу, и ему во многом поможешь.

Если же кто, услышав это, скажет: «Платон делает вид, будто знает, что полезно для демократии; но, хотя ему можно говорить в Народном собрании и советовать самое лучшее, он ни разу не поднялся с места и ни слова не произнёс», — на это надо ответить: «Платон слишком поздно родился для своей страны и застал народ постаревшим и вдобавок приученным предшественниками делать многое, не соответствующее его мнениям. Он охотно, как родному отцу, помогал бы своему народу, если б не считал, что напрасно подвергает себя опасности, без всякой надежды на успех». Такая же участь, думаю, постигла бы и совет, данный мне. Ведь если бы советчику показалось, что я неизлечимо болен, он распростился бы со мной, оставив в покое рекомендации по поводу меня и моих дел. Поздно что-либо советовать умирающему. А ты юн, и народ твой молод. Увлечённая прекрасным молодость становится ещё более прекрасной к старости. Это же можно сказать и о стремлении к справедливости. Будь счастлив».

Платон не лукавил, написав Пердикке, что никогда не выступал с речами в Народном собрании и не давал афинянам советы, как лучше устроить своё государство. И назвал истинную причину такого поведения: он считал нынешнее афинское общество неспособным к переменам, к обновлению, полагая, что оно устарело и закоснело в своих пороках. Но он не исключал, что в будущем положение дел может измениться, что война или общественный катаклизм перевернут устоявшийся порядок, породят новые идеи, новые страсти, другое, непохожее на нынешнее поколение людей. И тогда славу завоюют вожди-преобразователи. Предвидя возможность таких перемен, он наставлял в Академии своих молодых и талантливых соотечественников Ликурга, Гиперида, Демосфена и других, пророча им великое будущее. Ликурга он называл Ликургом Третьим — после двух его известных тёзок. Ликург Первый был царём эдонов во Фракии и прославился тем, что загнал бога Диониса в море. Второй — спартанским законодателем, по установлениям которого Спарта прожила уже пятьсот лет. Чем прославится Ликург Третий, Платон не знал, хотя был уверен в том, что в любом деле он станет склоняться к лучшему для Афин. Исократ пророчил юноше роль вождя аристократии и судьбу знаменитого оратора. Такую же долю предвещал и Гипериду. Сын оружейного мастера Демосфен представлялся Платону в будущем неподкупным и страстным патриотом. Исократ, у которого Демосфен не хотел брать уроки красноречия из-за монархических пристрастий первого, называл Демосфена Заикой и пророчил ему роль заурядного демагога. Платон с Исократом не соглашался, видя в Демосфене своего соратника для будущих времён.

Приехал Гермий, соправитель тирана Атарнея Эвбула, и несколько дней провёл в Академии, живя с Эрастом и Кориском, своими молодыми друзьями и учениками Платона.

После вечерней трапезы Платон, Гермий, Эраст и Кориск прогуливались по тихим аллеям рощи и вели беседы о предстоящих переменах в жизни Гермия, его молодых друзей. Гермий готовился унаследовать власть тирана Эвбула — такова была воля состарившегося соправителя — и поделиться ею со своими друзьями Эрастом и Кориском, отдав им во владение соседние с Атарнеем фригийские города.

   — Мне кажется, что боги посылают вам счастливую судьбу, — сказал всем троим Платон. — Надо только хорошо воспользоваться ею. Вы будете соседями и, надеюсь, станете оказывать друг другу помощь в самых важных делах. Запомните: ни золото, ни военная мощь, ни бесчисленные табуны лошадей не могут иметь большего значения в жизни, чем поддержка верных и мыслящих здраво друзей. Особенно это касается Эраста и Кориска — ведь они так молоды. Конечно, они усвоили учение об идеях и государстве — и это прекрасно. Но им ещё недостаёт уменья сохранять себя от дурных и несправедливых людей и сил для самозащиты. Ведь они неопытны в этом, так как большую часть своей жизни провели здесь, с нами, людьми умеренными и непорочными. Я говорю об этом затем, чтобы они не поддались искусу забросить истинную мудрость и заняться обыденными делами больше, чем следует. С другой стороны, необходимым опытом, мне кажется, обладаешь ты, Гермий, как от природы, так и в силу своего возраста. Обещаешь ли ты Эрасту и Кориску помощь и защиту?

   — Обещаю, — ответил Гермий и отечески потрепал курчавые волосы юного красавца Кориска. Эраст прижался к его плечу щекой. Оба они любили мудрого соотечественника и считали его своим отцом. Он уделял им в детстве много внимания, привёз их из Скепсиса в Атарней, ко двору Эвбула, где юноши получили воспитание и богатое содержание. Гермий сам выбрал их среди десятков других мальчиков, намереваясь со временем сделать воспитанников верными помощниками в государственных делах. Когда ребята подросли, он отправил их учиться в Афины, отдав под покровительство своего друга стратега Тимофея. Тимофей же поступил лучшим образом — отдал подопечных на воспитание в Академию Платона.

Мальчики были прилежными учениками, любимцами Платона. Они повзрослели и набрались ума у него на глазах. Сама природа сделала их неразлучными: красивый и болезненный Кориск словно прирос к сильному телом и отважному Эрасту. Знания же их были равны и глубоки.

   — Но к чему я веду свою речь? — продолжал Платон, довольный обещанием Гермия. — Поскольку я знаю Эраста и Кориска лучше, чем ты, то говорю тебе, Гермий, настойчиво указываю и свидетельствую, что вряд ли ты найдёшь других людей с характером, заслуживающим большего доверия, чем у твоих молодых друзей. Поэтому я советую тебе любым справедливым способом держаться этих людей и не считать это для себя лишним делом. В свою очередь вам, Кориск и Эраст, я советую держаться Гермия и стараться при помощи столь тесных отношений добиться полного дружеского слияния. Но если покажется, что кто-нибудь из вас разрушает союз — ведь ничто человеческое не бывает прочным, — пришлите мне или моим близким письмо или ходатая по вашим жалобам. Думаю, наши советы, основанные на совести и справедливости, если только ваши разногласия не окажутся слишком сильными, лучше любого заклинания соединят вас и свяжут вновь, восстановив прежнюю дружбу и общность. Если мы все вместе будем стремиться к подобной мудрости, насколько это каждому дано, то наши нынешние ожидания и надежды осуществятся. Что случится, если мы этого делать не станем, о том я молчу. Я даю лишь добрые советы и говорю: всё это будет сделано нами к добру, если захочет Бог. А теперь вернёмся к повторению того, что уже обсуждали по поводу государственного устройства и законодательства. Не станешь ли ты, Гермий, человек опытный и много знающий, возражать против этого?

   — Я буду лишь признателен за науку. Я готов был бы слушать тебя, Платон, и год, и два, и дольше — так мне хочется постичь всё, что знаешь ты. Но мой долг велит мне возвратиться в Атарней. Вместе с моими друзьями, — добавил он. — Нас ждут дела.

   — Я буду краток, — пообещал Платон. — Да и солнце скоро сядет.

Вечерние аллеи рощи были так тихи, словно всё вокруг: деревья, птицы, цветы, сам ласковый предзакатный свет — внимало откровению, исходящему от небес. И может быть, словам Платона.

   — Законодательство должно основываться на добродетели, не так ли?

   — Так, учитель, — в один голос ответили Эраст и Кориск, чем развеселили Гермия.

   — Каким основным человеческим благам должно соответствовать законодательство? — спросил Платон.

   — Здоровью, красоте, силе, богатству, разумению, здравому состоянию души, справедливости и мужеству.

   — Что есть добродетель?

   — Выносливость, борьба с необузданными удовольствиями и страстями, повиновение начальству.

   — Отлично, друзья мои, — похвалил Эраста и Кориска Платон и вдруг обратился к Гермию: — Скажи мне, Гермий, какое и в каком состоянии государство ты ожидаешь получить от Эвбула, чтобы быть способным в остальном устроить его сам?

   — Дайте мне государство с тираническим строем, — не задумываясь ответил Гермий. — И пусть тиран будет молод, памятлив, способен к учению, мужествен и от природы великодушен. Пусть, кроме того, душа правителя обладает теми свойствами, что сопровождают каждую из частей добродетели. Только тогда от остальных его качеств будет польза.

   — Ты говоришь о рассудительности?

-Да.

   — Прекрасно. Итак, тиран. Он молод, рассудителен, способен к учению, памятлив, мужествен, великодушен. И ещё, полагаю, удачлив, не так ли?

   — В чём он должен быть удачлив? — спросил Гермий.

   — В том, что во время его правления появится славный законодатель и судьба сведёт их воедино. А ещё лучше, если он сам окажется мудрым законотворцем. Думаю, что Эраст и Кориск будут такими, какими ты хочешь их видеть, и такими, какими их вижу я, — мудрыми законодателями. Тогда такими будут и города, которыми они станут управлять, — добродетельными и справедливыми для своих граждан.

   — Надеюсь, — сказал Гермий.

   — А теперь скажите мне. — Платон снова обратился к Эрасту и Кориску, — за что и как должно наказывать тех, кто нарушает закон государства, опирающийся на добродетель и справедливость? Ты отвечай, — указал он на Эраста, — тебя послушаем.

   — В прекрасном государстве все люди в силу воспитания и почитания законов будут прекрасны, — начал Эраст.

   — Так, дальше.

   — Но вдруг случится в стране человек порочный, испорченный. Чтобы предотвратить возможность появления таких людей и их проступки, мы вводим наказания: за святотатство — после длительного увещевания — смерть, за оскорбление родителей — смерть, за оскорбление государства — смерть, а труп выбросить за пределы страны; за участие в заговоре против государства — смерть.

   — После увещевания, — подсказал Эрасту Платон.

   — Да, после увещевания, учитель. Нечестивцев и преступников против государства надо всячески убеждать. Но если они окажутся неисправимыми, то подлежат смертной казни. Продолжаю: за сооружение частных святилищ и за участие в магических действиях — смерть; тех, кто расхваливает на рынке свой поддельный товар и при этом клянётся богами, подвергать нещадному избиению; за злословие, крик и ругань — тоже избиение...

   — Наконец-то, — облегчённо вздохнул Гермий. — А я-то уже думал, что за любой проступок — смерть.

Платон взглянул на Гермия, но ничего не сказал, велел Эрасту продолжать.

   — За препятствие приводить в исполнение решение суда — смерть. — Эраст с улыбкой посмотрел на Гермия и с удовольствием продолжил: — За намерение убить другого человека, даже если обойдётся только ранением, — смерть; за бесчестное выступление адвоката на суде — смерть...

   — Теперь ты, — сказал Платон Кориску.

   — За нежелание жениться до тридцати пяти лет — штраф и бесчестие...

   — Солнце село, — сказал Гермий, прервав Кориска.

   — Да, — остановился Платон, — солнце село... — Он помолчал. — Стало быть, и нам пора. В заключение беседы скажу лишь следующее: жителей в государстве должно быть пять тысяч сорок, поскольку это число делится на все числа в пределах десяти. Таким образом всех граждан можно разделить на любые группы и разделить между ними все блага. Впрочем, не об этом речь, — вздохнул он, — речь о другом: жестокие законы должны предотвратить разложение государства, коль скоро оно создано на принципах справедливости и добродетели. В таком обществе могут быть введены жестокие законы в надежде на то, что не найдутся люди, к которым их можно будет применить или таковых будет очень мало. Кто погасит солнце, тому смерть, но кто его погасит? — усмехнулся философ. — Совершенное государство — сон, прекрасное сновидение. Но если ничего не делать, то ничего и не будет. Сохранить бы то, что есть, а лучше вернуть то, что было, потому что будущее нас не обрадует. — Он повернулся и пошёл к дому.

Гермий, Эраст и Кориск остались там, где он их оставил.

   — Платон видит и знает то, чего не видим и никогда не узнаем мы, — сказал Гермий. — Счастье быть рядом с ним, но надо возвращаться в Атарней.

Платон пожалел о своих последних словах, сказанных им Гермию и его юным друзьям. Вряд ли им стоило знать о ране разочарования, которую нанёс ему в Сиракузах Дионисий-старший, да и не только он сам, но и всё его окружение — развращённое, раболепствующее перед тираном, жаждущее лишь одного — наслаждений. Там лишь один Дион верен высокой идее, лишь один, потому что даже его так называемые сторонники видят в нём лишь средство достижения власти. Не нужды государства заботят их, а своё собственное благополучие.

Впрочем, не только Платон, но и многие другие люди убеждены, что человеческий род никогда не будет счастлив. Вот и мудрый Софокл говорил:

Платон умер в первый год сто восьмой олимпиады седьмого Фаргелиона, в день своего рождения, на пиру. Он чувствовал, что умирает, не мог подняться с ложа, позвал друзей и сказал, что видит себя, свою душу, превращающуюся в лебедя, птицу Аполлона. Она взмахивает белыми крыльями и поднимается в поднебесье, всё выше и выше... Платон верил, что там, среди звёзд, его ждёт бессмертие. Но не ведал, что бессмертие его ждёт и здесь, на Земле. Созданная им Академия просуществовала девятьсот пятнадцать лет и была закрыта византийским императором Юстинианом как рассадник язычества, но труды Платона дошли до нас, философия жива и имя его школы носят сотни сообществ учёных по всей земле. Как и имя другой школы — Лицея, что основал его ученик Аристотель.

Аристотеля не было рядом с Платоном в час его смерти — в это время он находился с афинским посольством в Пелле, столице Македонии, и впервые увидел Александра, своего будущего ученика. Платон на шесть лет пережил своего друга Диона. После смерти философа Академию возглавил Спевсипп, а после него — Ксенократ. Аристотель женится на племяннице атарнейского тирана Гермия, станет учителем Александра Македонского и, когда тот отправится в поход на Персию, вернётся в Афины. После смерти Александра Македонского афиняне обвинят Аристотеля в безбожии и вынудят его бежать в Халкиду на Эвбею, где он вскоре умрёт, сказав: «Я не дал афинянам ещё раз согрешить против философии». Грех афинян — смерть Сократа. Говорят, что Филипп Опунтский, переписывая после смерти Платона «Законы», сказал: «По этим законам, будь они приняты в Афинах, можно было бы казнить не только Сократа, но и самого Платона». Это был грех Платона.

Его похоронили в Академии. Все его ученики и сотни афинян присутствовали на похоронах.

Спевсипп вскрыл после смерти Платона его завещание.

«Платон оставляет и завещает следующее имущество, — прочёл он. — Имение в Ифистиадах, к северу от дороги в Кефиссийский храм, к югу до храма Геракла в Ифистиадах, к востоку до земли Архестрата Фреаррийского, к западу до земли Филиппа Холлидского, никому не продавать и не отчуждать, а владеть им брату Адиманту по мере его сил. Имение в Иресидах, что куплено у Каллимаха, к северу до земли Евримедонта Мирринунтского, к югу до Демострата Ксинеттийского, к востоку до Евримедонта Мирринунтского, к западу до реки Кефиса. Денег — три мины. Чашу серебряную весом 165 драхм, чашу малую в 45 драхм, перстень золотой и серьгу золотую весом вместе 4 драхмы 3 обола[74]. Три мины мне должен Евклид-каменотёс. На волю отпускаю рабыню Артемиду. Рабов оставляю Тихона, Бикта, Аполлониада и Дионисия. Утварь оставляю перечисленную, а второй её список — у Дионисия. Душеприказчики мои — Леосфен, Спевсипп, Деметрий, Гегий, Евримедонт, Каллимах и Фрасип. Долга никому не имею».

428/427 г. до н. э. — родился один из выдающихся греческих мыслителей — Платон.

408 г. до н. э. — Платон познакомился с Сократом и занялся философией.

399 г. до н. э. — после смерти Сократа Платон вместе с некоторыми учениками Сократа переселяется в Мегару. Из Мегары Платон предпринимает свои первые путешествия в Кирену и Египет.

394 г. до н. э. — Платон возвращается в Афины.

395—386 гг. до н. э. — Платон предпринимает путешествия в Нижнюю Италию и Сицилию.

386 г. до н. э. — Платон возвращается в Афины.

388—387 гг. до н. э. — Платон основывает в Афинах собственную школу — Академию.

368/367 г. до н. э. — после смерти Дионисия I (тирана Сиракуз) его сын и преемник Дионисий-младший под влиянием своего дяди Диона призывает философа к своему двору.

361 г. до н. э. — через посредство пифагорейца Архита Дионисий снова призывает Платона, но жестоко обманывает его; 70-летний философ вынужден с опасностью для жизни бежать из Сиракуз.

348/347 г. до н. э. — великий философ умирает в своём загородном доме, рядом с Академией.

ДОМБРОВСКИЙ АНАТОЛИЙ ИВАНОВИЧ родился в 1934 г. в Крыму. Окончил философский факультет Ленинградского государственного университета.

Первая книга — повесть «Птицы ничего не расскажут» — вышла в 1968 г. в издательстве «Молодая гвардия». В том же издательстве вышла и следующая книга — рассказы о философах. Затем автором были изданы книги о Демокрите, Эпикуре, Сократе.

А. Домбровский — автор более десяти романов и повестей, нескольких сборников рассказов. За роман «Падение к подножию пирамид» писатель был удостоен в 1995 г. Государственной премии Республики Крым.

А. Домбровский в течение многих лет является главным редактором литературного журнала «Брега Тавриды», выходящего в Крыму. Он почётный академик Крымской академии наук. Более 20 лет возглавляет писательскую организацию Крыма. Живёт в Симферополе.

Роман «Платон, сын Аполлона» печатается впервые.