В неясный предрассветный час, сумеречный и тяжелый, казалось, от всеобщей вселенской дремы, Чухлова встряхнул телефонный звонок. Дотянувшись до трубки, он поспешно сказал в нее сердитым, хриплым со сна голосом.

— Ну что еще... слушаю!

Тут же покосился через плечо — не проснулась ли Варвара, дьявол их забери, эти сумасшедшие, посреди ночи звонки. Можно, наверно, сто лет проработать в милиции тем же начальником райотдела, и все равно не привыкнешь к ним — неурочным звонкам, бессовестно ломающим твой сон, от которых сердце пугливо, болезненно сжимается: что на этот раз, а?!

Вчера он поздно вернулся из Чуваксина, ложился спать усталый и возбужденный. Все эти дни втайне надеялся, тревожно, как бы издалека сам в себе прислушиваясь к этой надежде, а вдруг бежавший из заключения Хрякин все ж доберется до родимых мест и они с ним встретятся? Но Хрякина перехватили в Липецкой области, и это, конечно, прекрасно, что не дали ему погулять на воле, а то бы с автоматом в руках Хрякин мог натворить таких дел — сироты бы да вдовы на его пути оставались... А теперь отгулял свое. И все-таки хотелось ему, Чухлову, напоследок посмотреть в хрякинские волчьи глаза, чтобы именно он, Чухлов, никто другой, взял бы его. Самолично...

— Товарищ майор? — резко прозвучало в телефонной трубке. Голос дежурного — недавно после окончания училища присланного в отдел лейтенанта — был нетерпелив, по-юношески звонок. — Вы слушаете?

— А что я, по-твоему, делаю?

— Разрешите доложить...

— Короче! Что?

— Из кассы мебельной фабрики похищен сейф...

«Ничего себе неделя начинается, — Чухлов положил трубку на аппарат. — Давненько такого в Доможилове не было. Свои иль залетные?»

Он снова взглянул на Варвару — та лежала недвижно, как-то неловко прикрыв лицо согнутой в локте рукой, однако дыхания ее он не уловил: не спит! Тихонько выбрался из постели, и когда умылся, прошел из ванной на кухню — жена в длинной ночной сорочке сидела уже там, а перед ней — для него — стояла кружка с простоквашей и тарелочка с пирожками. Сквозь окна сочился мутный свет, слабо проявляя из чернильно-фиолетовой наволочи кухонные предметы, тускло поблескивающую посуду в шкафу. По заспанному лицу Варвары тоже скользили темные неровные блики, старя его, превращая чуть ли не в старушечье; и может, от этих бликов или на самом деле так было — на лице жены Чухлову виделись недовольство, даже вроде бы отчужденность.

Удивляться не приходилось: вчера меж ними случилась размолвка, и Варвара, отходчивая при больших семейных ссорах, из-за пустяка, бывает, дуется на него по два-три дня. Да, впрочем, дуется ли? Точнее, вид такой делает, а по его личному определению — «страху нагоняет»! Чтоб, дескать, не забывался, помнил, что кроме его милицейской службы существуют семейные обязанности, и она, Варвара, терпит-терпит, но любое терпенье лопается... Вон дочь из Москвы сообщила — приезжает, и не одна к тому ж, а в угловой комнате обои старые, залоснились, краска на полу облезла, рама на проржавевших петлях скрипит, того гляди сорвется, — есть ли хозяин в доме? Не стыдно будет перед чужим человеком? «Год, ты понимаешь, го-о-од твержу тебе про ремонт, — досадливо говорила за ужином Варвара. — Денег тебе жалко, Чухлов, мастера позвать?»

И, прислушиваясь сейчас, не едет ли за ним машина, начиная раздражаться, что долго они там, в отделе, возятся, замечание от него водителю обеспечено, он сказал Варваре:

— Найду я тебе сегодня мастера.

А из головы все эти минуты не уходило главное сейчас для него: «Свои иль залетные?» И пока вяло — не по времени — завтракал, думал о Варваре, уже успел перебрать в памяти, как картотеку полистал, кто из своих, доможиловских, мог пойти на такое: выкрасть сейф с деньгами. Есть четыре-пять лихих удальцов на примете, всегда готовых взять, где плохо лежит, — их на месте преступления за руку хватали, судили потом... Однако предполагать, подозревать — занятие зыбкое, тут легко маху дать, окажется после, что кого имел в виду, он вовсе ни при чем, своим неверием, подозрением ты, выходит, оскорбил его... Ах, если б те, кто уволок этот фабричный сейф, хорошенько б «наследили» там, в помещении кассы, чтоб сразу можно было выйти на них! Дай-то бог, как говорится.

Варвара продолжала молчать.

Послышался нарастающий гул автомобильного мотора; на крыльце, узнав приближающуюся машину, коротко, но громко тявкнула Сильва, давая знать хозяину, чтоб выходил. Фары золотисто высветлили штакетник ограды, недвижные в сонном покое кусты сирени. Чухлов, надвинув козырек фуражки пониже, на самые брови, потоптался, покашлял в кулак, постоял посреди кухни еще полминутки, раздумывая, заговорить ли опять с Варварой иль нет, и все же не поступился своим мужским самолюбием — молча пошел к двери.

Ее голос остановил его у порога:

— Сказал бы уж хоть... надолго ль?

— Да нет, — быстро отозвался он. — Воришка один объявился...

— Стали б из-за какого-то воришки тебя из постели вытаскивать!

Он вернулся к ней, шутливо пригнул ее голову к столу: на тебе! Она потерлась щекой о шершавый обшлаг его форменной тужурки, сказала, как говорила уже не раз:

— Сколько я еще буду мучиться с тобой, Чухлов?

— Не так уж много нам осталось, Варя, — ответил он и хотел, чтоб легкими его слова были, но почему-то не получилось, как-то уж всерьез, по-правдашнему вышло. Попробовал исправить — добавил с фальшивой приподнятостью: — Давно ж советую: беги от меня на спокойную жизнь к какому-нибудь бухгалтеру!

Варвара почему-то вздохнула.

— Обедать приходи.

— Слушаюсь!

— Поосторожней, если что...

— Само собой!

Только открыл дверь — Сильва на грудь прыгнула, успела в щеку лизнуть.

— Ах ты, пенсионерка, ах ты, морда ласковая, а знаешь: скоро наша Таська приедет, Тая!

Овчарка, услышав близкое, приятное ей имя, радостно поскуливала, толкалась в колени.

У калитки стоял сержант-водитель по фамилии Зайцев.

— Не дождешься тебя, будешь спать на дежурстве — в пожарную охрану переведу! — то ли пригрозил, то ли пошутил Чухлов.

Похищенный на фабрике сейф — аккуратный, полметра на полметра стальной ящик, открывавшийся двумя нехитрыми ключами, — был «гундобинский», то бишь когда-то, тому шесть десятков лет, принадлежал доможиловскому купцу Гундобину.

Кому начавшаяся империалистическая война была в разор, дышала в лицо смрадным тленом, а предприимчивый купец усмотрел в ней возможную выгоду для своего кармана. Он быстренько заложил полукустарное, однако обширное предприятие, выторговал для племянника штабс-капитанские погоны, и тот стал подле него «военпредом», заключавшим с дядей договоры на военные поставки; и через два-три месяца в действующую армию ходко пошли крашенные в защитный цвет гундобинские изделия — обозные повозки, санитарные двуколки, артиллерийские зарядные ящики на кованых колесах, походные кавалерийские коновязи и даже складывающиеся «военно-полевые» стульчики для господ офицеров...

В восемнадцатом оставшиеся без призора мастерские Гундобина в одну ветреную осеннюю ночь выгорели дотла. Возможно, спалил их сам обезумевший от ярости и горя купец или кто-то из его многочисленной родни, живые веточки от которой до сих пор прослеживаются в Доможилове. Да и сама фамилия в трех-четырех домах сохранилась, хотя владельцы ее — далекие отпрыски разворотливого российского торгаша-промышленника — по сегодняшним представлениям вполне приличные и, правильнее будет сказать, обычные люди — рабочие и служащие местных учреждений. А один из современных Гундобиных вырос до большого музыканта, лауреата международных конкурсов, чем в Доможилове, естественно, гордятся. В краеведческом музее при Доме культуры на стенде, отведенном теме «Развитие капиталистических отношений после аграрной реформы 1861 года в Доможиловском уезде», есть пожелтевшая фотография Гундобина-старшего — хищника и эксплуататора; а на стенде, раскрывающем достижения социалистической культуры в масштабах района, законно занял свое место снимок Гундобина-правнука — известного виолончелиста и доцента консерватории... Никакого противоречия, понятно, тут нет. Старое — в прошлом, кто чего заслуживал — свое получил; молодое же — со всеми трудовыми полезными делами и талантами — в настоящем. Жизнь в вечном разумном продолжении!

За окном, во дворике — слышно было Чухлову — шофер Зайцев рассказывал что-то смешное, анекдоты, наверно, травил, потому что остальные не просто смеялись — давились хохотом, а участковый инспектор Щербаков тонко, по-бабьи вскрикивал: «Ой, мамочки!..»

Чухлов отодвинул нагретую утренним июльским солнцем штору, громко и строго сказал в форточку:

— Прекратить цирк! Всем временно свободным от дел заняться уборкой территории. Щербаков за старшего!

Кто-то там с досадой присвистнул, кто-то другой обронил: «Влопались, братцы!», а еще до слуха Чухлова донесся озорной голос Аркаши Дрыганова: «Ти-хо-о, вы! Чапай думает!»

Чухлов усмехнулся, снова подошел к форточке:

— Щербаков! Младшему сержанту Дрыганову определи по его наклонностям, поделикатнее... Пусть клумбу в порядок приведет, к лютикам-цветочкам его!

Во дворе опять в смехе грохнули: намек начальника был понят. Случай, когда Аркаша Дрыганов допустил серьезную промашку — и цветы в ней играли не последнюю роль, — был хоть давно, но еще у всех на памяти.

...В Агеевой слободке устраивали засаду, чтоб арестовать объявленного в розыск некоего Протаскина — за бродяжничество, мелкое мошенничество, злостную неуплату алиментов. Стало известно: приехал откуда-то, тут он, в своих местах, прячется возле колхозной пасеки...

И все ж в этот день Протаскин ушел от них! Задержали его лишь через сутки — в двенадцати километрах от Агеевой слободки, на глухом железнодорожном разъезде, когда он пытался сесть на проходящий товарняк. Словоохотливый Протаскин, повсюду выдававший себя то за режиссера, то за художника, в «золотых» очках, с бородкой клинышком, поигрывающий тросточкой, потом, смеясь, рассказывал, как тогда, у пасеки, миновал засаду:

«Я в обход по тропиночке — и там, боже мой, красный околыш! Гляжу на него из-за кустика — молоденький парнище, задумчивый и, что растрогало мое усталое сердце, цветочки рвет! Ромашечки белые, колокольчики синие, желтые лютики вроде бы... да-да, лютики! Я сам нежно цветы обожаю — запомнил. А этот мечтательный вьюнош, несмотря что он натуральным пистолетом отягощен, то ль букет для любимой собирает, то ль венок плетет. Не всегда, сами согласитесь, такого сентиментального стража порядка увидишь. Была б другая... творческая обстановка, на холсте б его изобразил. Обязательно. Сочными мазками! Верьте как живописцу. И картина, не сомневаюсь, на выставку б пошла, на зональную, не меньше, а там на премию бы потянула, как, заметить, уже бывало у вашего покорного слуги... Однако это уже из мира искусств, замнем для ясности, вернемся к интересующему нас моменту. Там ведь как я выглядел? Какое-то недоумение, позорный факт! Я поэтому бросил прощальный взгляд на симпатичного милиционера, все равно, рассудил, не буду понят им... шмыг, пардон, и мимо!..»

Был вечерний час, отдыхали — и Протаскина, который сидел в кабинете следователя с таким видом, как будто бы делал тому одолжение, слушали, потешаясь. А совестливый Аркаша Дрыганов тогда и после сильно переживал, хотя он, Чухлов, никакого взыскания на него не наложил, отеческим внушением ограничился... И сейчас зря напомнил! Подвернулось на язык... Но это ему за «Чапая»! Нашелся... остряк-самоучка!

За окном продолжали звучать прежние голоса, смех, но теперь глуше, на отдалении, и Чухлов, устроивший для себя эту маленькую разрядку, опять ушел в думы.

Докладывая в областное управление о случившемся, он вежливо, но настойчиво отказался от предложенной помощи, заявив, что справятся собственными силами, уже к вечеру, а самое позднее утром следующего дня он надеется доложить о конкретных мерах, гарантирующих успех в обнаружении преступников. «Что ж, поверим тебе, Григорий Силыч, — не сразу и, как почудилось Чухлову, с сомнением отозвался заместитель начальника управления. Провода явственно донесли в Доможилово, как он там, в своем огромном кабинете, вздохнул, помешал ложечкой чай в стакане. — Только не забывай, Григорий Силыч, что пятнадцать тысяч — это не стираные кальсоны с веревки украли, тут спрос с нас иной...» — «Товарищ полковник, — ответил он сухо, — я приму к сведению это ваше разъяснение». На том конце провода на какое-то время наступило тягостное молчание, Чухлов даже успел мысленно ругнуть себя: не нужно было срываться по пустяку, а теперь вот дал начальству повод для обиды... Наконец полковник — и опять провода чутко донесли — недовольно хмыкнул, отпил глоток чая и, приказав, чтоб Чухлов постоянно был на связи, заметил с укором: «Надо ж понимать, Григорий Силыч... А то ведь мы тут, в управлении, тоже с самолюбием!» И положил трубку.

Оно, бесспорно, негоже дразнить вышестоящее начальство, ведь и сам, признаться, не очень-то приветствует, когда кто-либо из подчиненных перечит, гонор показывает... Служба есть служба, и он как-никак третий десяток лет в ней завершает. Ведь ни в каком еще районе области не осталось начальника райотдела, которому за пятьдесят, да чтоб на одном и том же месте долгие годы сидел. Академия МВД, училища, школы — выпуск за выпуском! Сердюк двух лет не побыл у него заместителем — берут в управление, потому что в кармане диплом высшей специальной школы. И хоть приказ о переводе еще не поступил, в интонации, во всем облике старшего лейтенанта — Чухлов подмечает — пробивается это: покровительственно-снисходительное отношение... Не отношение — отношеньице!

А полковник — что ж, они с Чухловым давно знают друг друга, он тоже из «старичков», он всегда поймет, придираться из-за ерунды не будет. Вот если Чухлов не сдержит слова, воры с мешком денег уйдут из-под его носа, тогда держись, не жди снисхождения, тогда полковник спро-о-осит и под горячую руку прежние грехи припомнит!

Однако вся машина сыска, рычаги и приводы которой под руками Чухлова, послушны и подчинены ему, в действии. Аппарат угрозыска, ОБХСС, служба автоинспекции, дружинники — все брошено на это дело, надежно перекрыты вокзал, аэропорт, дороги. И те ребята, что сейчас, возглавляемые лейтенантом Щербаковым, метут и посыпают песочком милицейский дворик, — они тоже в состоянии боевой готовности; это две оперативные группы, которые немедленно выедут по первому сигналу...

Когда Чухлов побывал на месте происшествия, затем поговорил с работниками бухгалтерии, он уверился: проделано все кем-то из местных или, во всяком случае, наводил налетчиков кто-то из доможиловцев. Ведь нужно было знать, что в былые годы существовал открытый лаз в подвал, помнить, с какой именно стороны дома, под каким окном, а засыпали его несколько лет назад. Сколоченный из жидких досок щит, на который навалили тогда землю, сгнил, трухлявым уже стал, — как еще он земляную тяжесть выдерживал? Стукнули лопатами — рухнул. По сути, копать не нужно было; лишь дерн сняли, надавили на гнилые доски — и грунтовое покрытие поплыло в подвал, образовав при этом удобный естественный спуск. По нему сползти — как с горки.

И другое... День налета на кассу был выбран безошибочно: тоже знали, что сейф набит деньгами. На фабрике ожидалась выдача зарплаты, многие, кроме того, могли видеть, что кассир Наталья Огурцова садилась в директорский «Москвич». А такое — это всем известно — бывало два раза в месяц, когда она вместе с шофером Костей, как бы под его охраной, выезжала в банк — за крупной суммой, за зарплатой.

Работники бухгалтерии подтверждают, что кое-кто, особенно из знакомых женщин, прибегал к ним, интересовался, будет ли выдаваться зарплата. Им отвечали: «Должны выдавать, кассир в банке...» Да и мужики, самые нетерпеливые, жаждущие, слонялись под окнами — тоже в ожидании. И выдача, конечно бы, состоялась, только с запозданием: Огурцова вышла с сумкой из банка лишь в четвертом часу. Но когда она на «Москвиче» возвращалась на фабрику, случилось непредвиденное, можно считать ЧП: в лакокрасочном цехе вспыхнул пожар. А бушующий огонь там, где помимо фанеры и прочего дерева легковоспламеняющиеся да взрывоопасные красители, — это, понятно, страшно, такой фейерверк получится — не подступись.

Пламя сбили минут за десять-пятнадцать сами рабочие и свои, фабричного поста пожарные, но цех все-таки пострадал, кое-что из готовой продукции обуглилось, потеряло товарный вид, а главное, один из учеников-мебельщиков, рьяно тушивший пожар, сильно обжег руки, пришлось на «скорой» отправить в больницу... Директор был взвинчен, ругательски ругал себя, а заодно и главного инженера, начальника цеха, завхоза: ведь всего неделю назад районная инспекция государственного пожарного надзора оштрафовала администрацию фабрики за недопустимую захламленность лакокрасочного цеха порожней тарой, сурово предупреждала этим, — и теперь пиши объяснительные, оправдывайся! Когда кассир Огурцова, улучив момент, заглянула в директорский кабинет, напомнила, что привезли заработную плату, он нервически бросил ей: «В своем уме, Изотовна, лезешь с чем? Видишь, что! Опечатай до завтра...»

Улики грабители оставили — и стоящие! Чухлов не сомневался, что так будет. Как бы тщательно ни готовилось преступление, как бы хитроумно ни маскировалось оно — следы обязательно обнаружатся; хоть маленькие, слабенькие, как паутинка, но обнаружатся! И на этот раз скрупулезный осмотр принес плоды.

Во-первых, розыскная собака довела проводника до дощатых мостков Доможиловского озера, возле которых, у свай, владельцы лодок держат свои посудины на цепях. Лодок десятка три — и это не так уж много...

Во-вторых, в подвале нашлась затоптанная в землю латунная пуговица с выдавленным на ней якорьком — такая, что бывает на флотской одежде. И что важно — в петельке пуговицы сохранилась розовая ниточка со свежим следом обрыва...

В-третьих, на небьющемся настольном стекле, под которым Наталья Огурцова хранила разные деловые бумажки и милые ее сердцу фотографии своих дочек-близняшек, остался видимый невооруженным глазом отпечаток ладони — верхней части тыльной стороны. Его, разумеется, тут же зафиксировали на специальную пленку.

И в-четвертых, в подвале с отверстия лаза сняли зацепившуюся за обломанный кирпич прядку коротких рыжеватых волос. Оставалось выяснить, чьи они...

Старший инспектор угрозыска капитан Чернущенко высказал предположение, что обувь преступников была обернута рогожной мешковиной, оттого следы ног такие размазанные, не отчетливые, и удалось к тому ж подобрать несколько грязных рогожных волокон. Чухлов согласился: «Пожалуй!»

И когда он отказался от помощи, предложенной заместителем начальника управления, он знал, что делает. Чего зря гонять из областного центра, за двести с гаком километров, «чужих» оперативников: сам будешь словно приклеенный к ним, никакой тебе собственной инициативы... Дело, разумеется, для района не рядовое, ответственное, о нем еще много будут говорить, прошляпить, поскользнуться никак нельзя, но не зря ж, черт возьми, они тут, в Доможилове, милицейскую форму носят. Доверено им блюсти правопорядок! Неужели он, Чухлов, ничему толковому своих помощников не выучил?

Ах, Чухлов, Чухлов, да будет тебе! Припомни лучше, как любил повторять первый послевоенный начальник доможиловской милиции Иван Самма: «Мы — дворники хорошей жизни. А наша собственная жизнь — лишь эпизод...»

Чухлов положил перед собой чистый лист бумаги, стал набрасывать основные направления поиска, по которым уже работают его помощники. Прикидывал, все ли учтено, на чем еще нужно будет остановиться... Ползли из-под пера авторучки аккуратные строчки:

«1). Огурцова, сторож, бухгалтерия, шофер Константин Яшкин. Опрос рабочих.

2). Доможиловское озеро. Кто рыбалил ночью? (Сейф — по ту сторону озера, в лесу, или — на дне?) Все владельцы лодок! Осмотр, беседа.

3). Кто может быть «моряк»? (Одежда).

4). Приезжие. (Данные участковых и линейного поста ж/д станции).

5). Магазины, столовые. (Серия и №№ ден. знаков по уточненным сведениям банка).

6). Розыскная собака — снова озеро. Лес.

Попросил разрешения войти капитан Чернущенко — низенький, худенький, с очень живыми, излучающими жадное любопытство карими глазами — по виду подросток, хотя ему за тридцать пять. Он из брянских металлистов, несколько лет назад с завода был направлен на работу в милицию по комсомольской путевке, успел послужить в разных местах, в Доможилове не больше года, однако Чухлову кажется, что они знакомы давным-давно. Так всегда, если человек по душе тебе, понимаешь его с полуслова, если он такой же неистовый в деле, как ты сам...

Короче, Чухлов доволен старшим инспектором угрозыска. Жениться б, конечно, капитану не мешало, все сроки пропустил, в Доможилове он под ревнивым негласным надзором засидевшихся невест и молодых вдовушек: куда пошел, с кем на улице остановился, где вечером его видели... Но жениться — тут руководящим приказом не принудишь, человеку, может, без женщины рядом лучше, спокойнее... сколько нас — и все мы разные!

Чернущенко доложил, что экспертиза показала: обнаруженные на месте преступления волосы рыжего отлива — человеческие.

— Итак, имеем, выходит, рыжеватого блондина?

— Точно, Григорий Силыч.

— А с «моряками» как?

— Потихоньку отбираем... Шесть человек на примете.

— Потихоньку, говоришь?

Чернущенко засмеялся:

— Потихоньку — терпеливо, значит, вдумчиво. А так — в темпе, Григорий Силыч!

— То-то. В семнадцать ноль-ноль мне в управление звонить.

— Я пригласил на беседу шофера директора фабрики...

— Костю? Начинай, я зайду — послушаю...

Однако ни Константин Яшкин, ни Наталья Огурцова не сказали ничего такого, за что можно было бы хоть мало-мальски ухватиться. Сами они, как возможные участники кражи, не «вписывались» ни в какую схему. Костя Яшкин — вчерашний десятиклассник, вырос в районном центре у всех на глазах, он такой же тихий, работящий, как его отец — мастер сапожной мастерской комбината бытового обслуживания. Член ВЛКСМ, дружинник. Огурцова — тоже здешняя, все ее знают, и она всех, шумливая, но добрая характером, отзывчивая, и муж у нее — председатель рабочкома совхоза «Доможиловский». Огурцова клялась-божилась, что никому не говорила о полученной в банке сумме, что деньги на ночь остались в сейфе... Однако говорила не говорила — и без ее слов многие знали, чуть ли не вся фабрика, что кассир ездила в банк. Подозревать, что пожар в конце рабочего дня был устроен злоумышленником специально, дабы сорвать выдачу денег, не приходилось. Пожарная инспекция установила: загорание возникло из-за халатной небрежности. Одна из работниц забыла выключить электроплитку, на которой разогревала клей...

— Послушай, Миша, — сказал Чухлов перебиравшему на столе бумаги Чернущенко, — ведь они безошибочно вышли на лаз, знали, где копать...

— По этой линии пощупать? Не мешает!

— А кто мог помнить о лазе?

— Бывший хозяин дома, во-первых...

— Эк куда хватил! Гундобин, что ль? Купец?

— Еще тот, кто когда-то щитом закладывал, землей засыпал...

— Это уже похоже на дело.

— Может, с фабричного завхоза начать?

— Попробуй, Миша. А лучше так... придет — вместе с ним ко мне.

Стрелки часов между тем показывали всего половину девятого. Утро было по-летнему пригожее, в ярком свете, без той обволакивающей тело знойной духоты, что накапливается к полудню. И что за жара стоит весь месяц! Поля вокруг Доможилова изнывают в сухом безветрии, лес до мшистой подстилки прокален солнцем: редкий гриб не успеет проклюнуться — уже червивый. В Чуваксине, где Чухлов еще вчера ночевал, жаловались: неделя-другая без дождя — урожая не видать. Зерно в хлебном колосе останется щуплым, легким, картошка будет мелкой, огурцов и помидоров вдоволь не есть... Снарядом бы встряхнуть, что ли, небесную канцелярию!

А горячие лучи с белого безоблачного неба начинают доставать сюда, в кабинет... Чухлов стянул с себя, повесил на пластмассовые плечики тужурку, отстегнул галстук, удобнее — надолго — расположился за столом. Денек разгорается, кроме главных дел, самого наипервейшего среди них на сегодня есть текущие, тоже обязательные.

Вот стопка новеньких, пахнущих клеем и краской паспортов — на подпись ему. Их вручат вечером шестнадцатилетним — в районном Доме культуры, на украшенной кумачом сцене, под торжественную музыку духового оркестра. Напутствовать ребят добрым словом придут ветераны труда, герои минувшей войны. Начальник паспортного стола и секретарь райкома комсомола — устроители мероприятия — просили, чтоб на этой праздничной церемонии непременно присутствовал и он, Чухлов, при полном параде, с орденами и медалями, тоже с продуманной или записанной на бумажку напутственной речью, поучающей и подбадривающей юных граждан государства, выросших на славной доможиловской земле... Грешно было б отказаться, перепоручить, допустим, заместителям. Они — и Сердюк, и замполит — молодые у него, военного пороху не нюхали, о тяжелых для Родины годах знают понаслышке, из книг да родительских воспоминаний, и хоть в чем-то другом башковитые, профессионально подготовленные товарищи — все же нужно им самим еще многое прочувствовать, выстрадать, чтоб когда-нибудь после могли они сказать верное, свое слово о жизни...

Правда, тут, он, Чухлов, пожалуй, опять лишку хватил! Так рассуждать — молодым, стало быть, место только во втором эшелоне, за сутулыми стариковскими спинами... А если объективно — не молодые ли опора всему? И эти, что смотрят сейчас на него с маленьких паспортных фотокарточек, завтра, потеснив уставших и заменяя выбывших из строя по другим неумолимым причинам, надежно займут ключевые позиции в жизни. Здесь, в отчем краю, в иных районах нашей обширной страны — пути не заказаны, светлые головы и крепкие руки всюду требуются! Диалектика... Разве не так, ваше ворчливое степенство?

Так, так...

И лица на карточках — знакомые сплошь; если кого из ребятишек толком не помнит — их родителей-то, можно считать, со всех сторон знает.

Витька Сучков... Ишь, чуб начесал, глаза «со значением» прищурил! Чем не отец? В батьку своего, баяниста, форсистый, и достанется кому из девушек — ну, поди, тоже наплачется она!.. А может и так, конечно, быть: вывеской в папу, по уму — не сравнить. Дай-то бог!

А это сынок линотиписта типографии Горельцева. Всеволод, Севка... Стихи пишет, печатает их в районной газете, поэтом, возможно, станет.

С пышной косой через плечо — дочка первого секретаря райкома партии Игоря Николаевича, товарища Арбузова. Мама у нее красавица, и она такая ж — в мамку...

Длинноносый, смотрит в объектив прямо, дерзко, с усмешкой — это младший из большой семьи Урядниковых. Тоже Иван Иванович, как и отец его. А тот полный кавалер орденов Славы, лихой разведчик на фронте был, дорожным мастером работает. Восемь детей у него, парнишки ловкие, верткие, что в школьных спортивных соревнованиях, что подраться с кем иль в совхозный сад набег сделать... Отца, конечно, на вечер в Дом культуры не забыли позвать — почетный гражданин Доможилова!

А может ли он, Чухлов, в эти минуты сказать, что ждет его нынче вечером?

Ну, ладно... подписано — и с плеч долой! Так, что ли? Последний паспорт... Ого! Это что ж — у Фимки-буфетчицы такая взрослая дочь вымахала, шестнадцать ей? А глазищи-то грустные, никакой девичьей радости в них... Понять, наверно, можно. Как звать-то тебя? Ольга Максимовна. Так вот, Ольга Максимовна, мамочка, само собой, кормит тебя сладкими конфетами, в дорогие модные туфельки обувает, недавно для тебя золотой старинный перстень у пропившегося вдрызг портного Алика Воскресенского за бесценок приобрела, воспользовалась... а тебе, видишь, скучно, даже тошно. Глаза, недаром говорят, зеркало души... н-да... Помимо всего, надо думать, надоели тебе, Ольга, мамочкины... как бы поудобнее выразиться... гости-сожители, временные мужья! Один у вас в доме год живет, другой того меньше, третий вообще не больше недели, а уйдет — мамочка, смотришь, нового, прости меня, на неостывшее место за руку ведет. Сколько их было-то! И это неплохо, что грустишь, переживаешь — значит, не согласная с такой жизнью, что в родном дому наблюдается... А, Ольга Максимовна?

Набрал Чухлов номер телефона старшего инспектора Чернущенко:

— Миша! Да нет, не надо пока ко мне... Возле Китайцевой... ну, правильно — она, Фимка!.. возле нее очередной хахаль греется. Из местных родом, откуда-то из Средней Азии приехал. Хорошо, что знаешь... Такой ведь гренадер — будь-будь! Никаких сигналов на него не поступало? В райпотребсоюзе грузчиком? Но все-таки, Миша, включи его седьмым в свой списочек «моряков». Почему? Сдается мне, что я его как-то в тельняшке видел. Иду мимо — он дрова в Фимкииом дворе колет, полосатый, помню. Сейчас вдруг высветилось...

Только положил трубку — дежурный ему позвонил:

— Товарищ майор, пенсионер Куропаткин рвется к вам, спасу от него нет, кричит, что по важному вопросу.

Чухлов мысленно выругался: сто лет бы не видеть этого кляузного человека! И можно категорически отказать — пусть в установленные для посетителей часы приема приходит... Но вдруг Куропаткин что-то пронюхал, на этот раз полезным окажется? Сказал дежурному:

— Пропусти.

Здесь, в кабинете, сидя за привычным служебным столом, Чухлов всем своим существом, чуть ли даже не спиной чувствовал, ощущал, как возбужден поселок, какие повсюду разговоры об украденных на фабрике пятнадцати тысячах, сколько домыслов, шушуканья и — настороженное любопытство: а милиция что — надеется найти? Уже было несколько телефонных звонков — от приятелей да знакомых: вначале, как водится, о том о сем, а потом, конечно, обязательный, из-за чего и звонили, вопрос: ну как, что-нибудь уже вам известно? Он, сдерживаясь, отвечал каждому примерно в таком духе: «О чем волноваться, когда сам факт кражи был предусмотрен нами еще неделю назад...» — и бросал трубку.

Председатель райисполкома Охотников попросил информировать его обо всех этапах расследования — в подробностях причем. «Не вижу необходимости, — напрямую возразил Чухлов. — Спрашивать с нас будешь, Эдуард Венедиктыч, за конечный результат. А такое дублирование — я тебе, ты мне — при моем вздорном и твоем властном характерах только нервотрепку создаст. И, сам понимаешь, своя, милицейская кухня у нас, свои кухонные рецепты... ты уж лучше готовое блюдо жди!» Охотников на это сказал: «Чего мы тебя такого держим, а, Чухлов? Ладно, бог с тобой, своевольничай. Однако не забывай все ж, что я как-никак над тобой посажен — держи в курсе!»

Редактор районной газеты упрашивал допустить в отдел к сотрудникам угрозыска редакционного паренька — чтоб тот, значит, наблюдал за деятельностью оперативников, «идущих по следу преступников»... «Какой репортаж будет, — уламывал редактор, и так громко, что Чухлов держал трубку подальше от уха, — представляешь, Григорий Силыч?! В нескольких номерах, под крупным заголовком, с фотографиями! Это ж, Григорий Силыч, работа на вашу популярность, для славы вашей... Лучшего нашего корреспондента — на три дня в ваше распоряжение. Ценишь, Григорий Силыч?..»

«Это какой же лучший корреспондент? — улыбнувшись, спросил Чухлов. — Сливкин, что ль? Если он еще будет ездить на редакционном мотоцикле без водительских прав да в подпитии... Да-да, не спорь!.. Мы с него строго спросим. Так и передай своему лучшему корреспонденту! И не присылай, Анатолий Степанович, ни его, ни кого другого. Я Чухлов, а не комиссар Мегрэ, ты редактор «Социалистической нови», а не какой-нибудь там «Санди телеграф»... Привет!»

И если сейчас в поселке чуть ли не все были заинтересованы главным образом тем, кто же обокрал фабричную кассу, кто из живущих рядом, своих, доможиловских осмелился на такое, скорей бы милиция обнародовала их имена, — озабоченность Чухлова шла дальше... Выявить преступников, вернуть по назначению государственные деньги — это, само собой, первоочередная, прямая задача. Но, кроме того, в успехе ее исполнения Чухлову виделась еще одна немаловажная сторона дела — нравственная, что ли. Так ее, наверно, можно определить. Быстрое раскрытие преступления должно лишний раз убедить любого-всякого, что никакой кривой дорожкой от ответа перед законом злоумышленникам не уйти, что действительно сам он, Чухлов, все, кто служат под его началом, не просто штаны на стульях протирают, добродушными ушами хлопают... Честь мундира — не только красивые слова; Чухлов ревниво к этому относится, с самолюбием. На оперативном совещании, которое провел с личным составом отдела в шесть утра, свое короткое выступление он закончил так:

«Ни за себя, ни за каждого из вас в отдельности краснеть не хочу. У нас служба, известно, добровольная, не по принуждению. Но коли присягу дал — на время дежурства забудь себя, службу помни! Ведь кто мы?»

«Дворники хорошей жизни, товарищ майор!» — лихо вставил из дальнего угла младший сержант Дрыганов.

Все засмеялись, однако, деликатно, сдерживая себя, — не известно было, как начальник отнесется к легкомысленному выкрику молодого милиционера. Но Чухлов тоже засмеялся, разрешил: «Можно разойтись!»

Тот час — шесть утра — по сути был началом операции... Три прошедших уже часа пока ничего обнадеживающего не принесли.

«Лишь бы не просочились за пределы района, — подумал Чухлов. — И сумели ли вскрыть сейф? Отмычек если нет, ключей не подберут — автогеном будут резать?»

По коридору — слышал Чухлов — приближались к двери шаркающие шаги Куропаткина...

Раньше Куропаткин писал жалобы на его имя. В месяц два-три заявления — на продолговатых листах пожелтевшей бумаги, от которой сильно пахло затхлостью, керосином, куриным пометом... (В сарайчике, что ли, хранит он рулон бумаги?) Острыми, напоминающими готические, буквами, соединенными в тесные, набегающие друг на дружку строчки, Куропаткин пространно и как-то по-особенному злорадно описывал подмеченные им на улицах Доможилова, как он витиевато выражался, «вопиющие факты нарушения непреложных для каждого гражданина установленных правил». Эти «вопиющие факты» чаще всего или не подтверждались, или по своей незначительности не заслуживали той бумажной переписки, в которую въедливый пенсионер вовлекал должностных лиц. Ну, скажем, что можно было ответить на его категорическое требование «разыскать и наказать неизвестное лицо, изобразившее непристойности вульгарного свойства в старой, той, что не из кирпича, а из горбылей, уборной, что стоит на задах стадиона»?

Ради истины надо заметить, что иногда Куропаткин сообщал и о чем-то дельном, что, как выяснялось, впрямь требовало внимания и усилий работников милиции: о мелких хищениях, чьих-то пьяных выходках, махинациях в торговой сети... Нюх у него — дай боже! Но даже в том случае, когда заявления Куропаткина несли в себе полезную информацию, Чухлов угадывал, что за их строчками не тревога писавшего, не его искреннее желание помочь чему-то хорошему, а все то же, знакомое по прежним писулькам, торжествующее злорадство... Отчего?!

Однако это раньше Куропаткин посылал жалобы на имя начальника райотдела внутренних дел Чухлова. Теперь, вот уже полгода, с тех пор, как Чухлов отказался принять на работу демобилизованного из армии сына Куропаткина, пенсионер пишет заявления... на него, Чухлова. В райком партии, в комитет народного контроля, прокурору, в областные организации...

— Надеюсь, могу взойти? — одновременно со скрипом двери ржаво прозвучал голос Куропаткина.

— Прошу... садитесь.

— Сидят... хе-хе... пусть другие, кто этого заслуживает, — Куропаткин растянул в улыбке широкие бесцветные губы. — А мы с вашего позволеньица просто присядем на стульчик.

Чухлову казалось, что в солнечном свете, щедро заливавшем кабинет, как-то уж очень остро, коварно и холодно взблескивали круглые очки Куропаткина, его голый череп, белые и ровные, словно у молодого, искусственные зубы... Куропаткин (и это повторялось всякий раз) медленно вытащил большой носовой платок, так же медленно разложил его на коленях, затем долго вытирал им лицо, шею, опять же долго складывал платок, убирал в карман и — молчал.

Чухлов тоже молчал.

Куропаткин снова изобразил улыбку, потер одна об другую пухленькие, чужие при его широком костлявом теле ручки, вымолвил:

— До грабежей, интересно складывается, дожили.

— Как мне было доложено, вы требовали допустить вас к начальнику отдела по чрезвычайному делу... слушаю!

— Всяческие могут быть дела, всяческие, — пробормотал Куропаткин и вдруг, уставив стекла очков на Чухлова («Как слепящие фонари», — подумал тот), заговорил быстро, взахлеб, роняя капельки слюны на бритый подбородок: — А разве это что — нормально?.. Допущение кражи сейфа, чтоб пятнадцать тысяч из государственного кармана в чей-то личный... Почему спокойны, товарищ Чухлов, когда вся общественность на дыбках, невероятно возмущена? Спокойствие всегда похоже на потворство... не я так расценю — другие. Другие, товарищ Чухлов! А я, как известно, готовый, не жалея сил, помочь. Согласие, согласие б лишь ваше!..

— О чем вы? — Чухлов решительно вклинился в поток несущихся ему в лицо скользких, как мелкая рыбешка, слов. — Прошу конкретно по существу вопроса...

— Фамильная мечта, товарищ Чухлов, допустимое желание жизни... Про сына напоминаю, товарищ Чухлов! Демобилизованный воин, известно вам, Ярослав Семенович Куропаткин, воспитанный мною на большие дела... и нет, не хвалю, это точно-с! Образец! Со всех сторон без подозрений... Повторяю вам, товарищ Чухлов, что за мной и за сыном, как за каменной стеной были б!

— Ну вот что, гражданин Куропаткин, — сказал Чухлов. — Этот ежемесячно возобновляемый вами спектакль мне чертовски надоел. Кроме всего прочего я ни разу не видел здесь, у себя, вашего сына. Можно подумать, не он просится на работу к нам — вы под его именем! Пусть ваш сын придет ко мне, буду с ним разговаривать, а вы сейчас потрудитесь выйти за дверь.

— Выгоняете?

— Это просьба.

— Показательно... о-очень! — Куропаткин встал, снова вытащил из кармана платок, с прежней медлительностью возился с ним, дряблые, в розовых складках щеки вытирал и неожиданно — с мстительной радостью — выкрикнул, будто протявкал (это — как тявканье — после ухода Куропаткина, застряв, останется в ушах Чухлова):

— Пускай! За нами право... докажем! А сейф-то... там ищете? Отмахнулись от меня? Зря! Преступно! Недальновидно!

И он, вскинув голову, пошел к выходу.

— Минуточку, гражданин Куропаткин! — Чухлов тоже поднялся со стула, уперся ладонями в край стола. — Должен вас предупредить... Если вам действительно, — он сделал ударение на этом слове, — известно что-либо о краже сейфа на мебельной фабрике, об участниках преступления, а вы скрываете это от органов правопорядка — вас можно рассматривать как пособника преступников. Предупреждаю!

— Откровенно... подумайте только! — Куропаткин держался за дверную ручку, глядел на Чухлова через плечо. — Пошлете моего сына на курсы милиционеров — не ошибетесь... точно-с!

— Я вас предупредил, — стараясь выглядеть спокойным, а на самом деле взбешенный до ноющей боли в правом боку, до черных мушек в глазах, сказал Чухлов. — И торговаться, гражданин Куропаткин... не туда пришли, не пройдет номер!

«Какая сволочь, какая мразь, — кипело все в Чухлове уже после того, как Куропаткин исчез. — И я с ним словно жвачку жевал... сразу надо было вытурить! Но ведь что-то он определенно знает, разнюхал! Всем своим поведением демонстрировал, что знает... Откуда?»

Может, кем забыто — народ ведь мы отходчивый, простосердечный, не умеем таить зла на раскаявшихся, повинившихся, — но Чухлов помнит, что сразу после войны Куропаткина, тогда молодого, долго проверяли: каковы могли быть его взаимоотношения с немцами, приказом которых он был назначен мастером на восстановленную маслобойню? Прямых улик предательства, конкретных фактов его активного сотрудничества с оккупантами не установили тогда, но что лизал он немецкие задницы — это бессомненно. За то, что кормил германскую армию первосортным доможиловским маслом, отсидел Куропаткин не то два, не то три года...

Хоть не касался он руки Куропаткина, даже в начале их встречи рукопожатия быть не могло, пошел Чухлов к умывальнику, тщательно вымыл под тугой струей ладони, а затем пошире распахнул форточки каждого из трех кабинетных окон. Остановился подле одного, выходящего на проезжую улицу, рассеянно наблюдая, что там происходит... А там шли редкие прохожие, у ограды весело болтали две молодые женщины, маляр в заляпанном краской комбинезоне, пиная ногой, катил пустую бочку, она громыхала, и совсем маленький мальчик, одетый в красивую матроску, сын, скорее всего, одной из этих, что у ограды, женщин, усевшись посреди дороги, самозабвенно обсыпал себя серой пылью. Набирал ее в ручонки, разжимал пальчики над макушкой — и пыль, как легкий дождь, падала на него... Чумазое личико сияло таким счастьем, что Чухлов, расслабляясь, невольно засмеялся, сказал, будто утешая себя:

— Нет, чем плохо? На что жаловаться-то?

И впервые осторожно кольнуло в сердце, осело в нем неизъяснимой желанной болью: мне бы такого внука, веселого, чумазого, — вот бы любил его, домой спешил к нему!

— Завхоз мебельной фабрики явился, Суходольский... Тут он, Григорий Силыч, в коридоре ждет.

— Зови его, Миша.

Чернущенко приоткрыл дверь:

— Пожалуйста, Суходольский!

Фигурой завхоз фабрики был под стать капитану — такой же низенький, худощавый, с широким, как и у того, разворотом плеч, сильными на вид, с юности развитыми в труде руками. Только в облике Чернущенко зримо проглядывалось этакое горделивое достоинство, старший инспектор, чувствовалось, знает себе цену, уверен в своем нынешнем положении, в своей человеческой, если хотите, значительности... Суходольский же суетлив в движениях, глазки у него под выгоревшими белесыми бровями тревожные, вопрошающие, и, возможно, это не из-за подобострастия, угодничества — из-за желания как можно быстрее, безошибочнее уловить, чего от него хотят, как лучше выполнить предстоящую работу...

Он заметно нервничал и, не дождавшись, что скажет ему Чухлов, сам заговорил:

— Извиняюсь, конечно, но за что меня-то сюда? Товарищ Чухлов? Иль подозреваете? Да как можно!.. Я к этому делу... господи, что вы?!

Чухлов попросил его успокоиться, заверил, что у них нет никаких основании сомневаться в его добропорядочности, не вызывали (повестки-то не было) — пригласили для помощи.

— Это я готов, товарищи, это что могу — нарисую! Ах ты, господи... а я-то напереживался!

И понадобилось какое-то время, чтобы Суходольский освободился от своего прежнего напуганного состояния, взял в толк, чего от него тут хотят. Чухлов укоризненно взглянул на старшего инспектора: надо предупреждать людей, с какой целью зовут их в милицию. Чернущенко пожал плечами: кто же, мол, знал, что попадется такой. Глаза его смеялись.

— В каком же году, товарищ Суходольский, был заделан лаз в подвал? При вас это происходило?

— А как же! Позвольте задуматься... сейчас, сейчас... Ровно семь лет назад, об эту пору, летом. В тот год приступили к благоустройству территории, я только что из кладовщиков в завхозы был переведен. Ответственно подтверждаю!

— Хорошо. Почему же тогда было решено заделать лаз в подвал?

— Сейчас, сейчас... Ага! Туда, в подвал, весной, осенью, летом в дожди вода стекала. А это, знаете, сырость, запах, просто вонь, извиняюсь.

— Понятно. А кто были исполнители?

— Не уловил, о чем вы?

— Кто конкретно заделывал лаз? По фамилиям не назовете?

— Ага... Еще позвольте задуматься... сейчас, сейчас нарисую. Та-ак... Нет, давно было! Бессилен назвать, не ругайте. Не помню. Однако, помню, при этом случай произошел. В натуре! Рабочие, копая землю, нашли банку с царскими деньгами. Сотенными, четвертыми... Все тогда сбежались, разглядывали. Купца Гундобина, видно, денежки иль конторщика его...

— Только бумажные? А монет, золотых допустим, в банке не имелось?

— Ответственно подтверждаю: только бумажные! Сам видел, щупал, извиняюсь... Да их потом в наш музей отдали, там, вероятно, по сей день хранятся...

— А все же кто эти рабочие были — никак не припоминаете?

— Напрягаюсь, товарищ Чухлов... но нет! Вышибло! Если б это вчера — семь лет назад! Не обижайтесь...

— Скажите, а после... или вот совсем на днях... никто не интересовался месторасположением лаза, не спрашивал у вас о нем? Так, между делом, возможно...

— Нет...

— Что ж, спасибо, товарищ Суходольский, за разъяснения. Надеюсь, вы не будете...

— Что вы, что вы! Ни-ко-му! Как можно!

Он не вышел из кабинета — вылетел.

— Конечно, — говорил Чухлов капитану, — эта ниточка... как бы ее поименовать?.. условна очень! Про наличие лаза десятки людей осведомлены были, кроме тех, кто закапывал его... Однако не мешает дотянуть ниточку до конца. У нас кто краеведческим музеем владеет? Старик Шевардин? Пошли кого-нибудь к нему, пусть посмотрят те гундобинские деньги, поговорят... А что если старик не забыл, кто тогда банку выкопал?

— Будет сделано, Григорий Силыч. Хотя...

— Сам вижу это «хотя»! А проверить обязаны.

— Десятый час, Григорий Силыч.

— Не напоминай, Миша, вижу! Как твои «моряки»?

— Из семи четверо осталось. Трое с надежными алиби.

— Действуй дальше.

— Есть, Григорий Силыч!

Не успела за Чернущенко дверь закрыться — младший сержант Дрыганов возник в ней:

— Разрешите, товарищ майор?

— Входи!

— Разрешите обратиться по личному вопросу, товарищ майор!

— По личному... выбрал времечко! Ладно, садись, выкладывай.

— А мне, собственно, нечего... Вот мое заявление, товарищ майор.

— Сейчас прочитаем... Садись, садись!

Аркаша Дрыганов примостился на краешке стула, и чем дольше начальник смотрел на поданный им листок бумаги, тем гуще краска заливала прыщеватое лицо младшего сержанта. Беззащитность, отчаянная решимость, надежда, что будет понят, — все было в этот миг в его глазах.

— Значит, прошу... или как тут?.. убедительно прошу направить на учебу в Московскую специальную среднюю школу милиции?

— Так точно, товарищ майор.

— Мы ж говорили с тобой на эту тему...

— Я помню, товарищ майор.

— Говорили, что направление заслужить надо. Примерной службой... и так далее.

— Стараюсь.

— А не всегда у тебя нормально получается, так?

Аркаша пожал плечами.

— Не всегда, товарищ младший сержант... правильно?

Аркаша молчал.

— Конечно, я вижу — стараешься. Но срывы! А как это ты однажды сказанул... вот оттого, что я напоминаю вам, требую, поучаю... нудный я! Говорил такое, что я нудный?

— Так точно, говорил. Но не совсем так. Не «нудный» говорил, а что нудно объясняете. Можно короче.

И теперь, кажется, в сузившихся глазах Аркаши блеснул вызов.

— И на том спасибо, — усмехнувшись, сказал Чухлов. — За откровенность. А теперь напомню, товарищ младший сержант, что речь у нас когда-то шла о направлении на учебу в Ленинград. Не в Москву. Есть разнарядка на Ленинград.

— В Ленинград не хочу, товарищ майор. В Москву.

Оба молчали.

Где-то неподалеку — доносилось сюда — пилили тяжелое дерево, дубовое бревно, возможно. Пила ходила в нем с натугой, рождая визгливые и сердитые вибрирующие звуки.

«Ах, как ему наша Таська, — думал Чухлов. — Только в Москву, где она учится, — и никаких. А в Москву не могу: предупредили ж, что в этом году от нас лишь в Питер. Да и Таська... у нее, куда уж тут, свое, другое, иная жизнь, она совсем теперь отдалилась от нашего доможиловского житья-бытья, от своего детства. Полтора года еще — инженер-электроник, кибернетик, где-нибудь там, возле циклотронов, синхрофазотронов будет. Жалко Аркадия, спору нет, парень он честный, душевный, с ясной головой и приработается — не из последних будет. Не только в районном отделе — и повыше... Это факт. А насчет Таськи... давал же я ему понять насчет Таськи! Однако, поди ж ты, уверенный. Какой день уже ждет, все глаза проглядел... А сегодня-завтра привезет она кого-то... как тогда?»

Младший сержант нетерпеливо скрипнул стулом. Чухлов, очнувшись от дум, проговорил со вздохом:

— Заявление твое принял. Однако сейчас, сам знаешь, не до этого.

— Разрешите идти?

— Ты вот что, Дрыганов... Ступай домой, переоденься в штатское — и на Доможиловское озеро! Потолкайся там среди отпускников и прочих загорающих-купающихся, послушай, поговори, посмотри... Ясно?

— Слушаюсь.

— В четырнадцать ноль-ноль снова быть в отделе одетым по форме.

— Есть!

— Поклон от меня Софье Брониславовне...

— Спасибо, передам матери...

Аркаша Дрыганов четко, даже с тщанием повернулся «кру-у-гом», пошел к двери. Чухлов уже в спину сказал ему:

— Послушай, Аркадий...

— Да? — младший сержант настороженно застыл на месте.

— Послушай... моя Таисия тебе писала что-нибудь? Письма... ну как меж товарищами бывает?

— А зачем вам? — И снова щеки Аркаши багрово вспыхнули.

— Я просто, Аркадий... не подумай что-то там!.. Ну ладно — иди, иди! Это я так... извини, если я вроде б как превысил...

— Раньше писала, — тихо сказал Аркаша и поспешно вышел.

«То-то и оно — раньше!»

По-прежнему долетал в кабинет противный скрежет пилы, вгрызающейся в неподатливое дерево. «Обещал я мастера Варваре, — вспомнил Чухлов. — Да пусть сама оформит заявку в комбинате бытового обслуживания. Должны ж быть там умельцы...»

Его не очень-то зацепило, что Варвара, упрекая за бездействие — когда ж, мол, ремонт начнем, — бросила с досадой: «Денег тебе жалко...» Это она, чтобы поддеть побольнее, подзадорить, с места сдвинуть! Ей ли не известно, что в чем-чем, а в скупости, скаредности его не уличишь... Лишних рублей в доме у них не бывало, но на те деньги, что имеют они в руках, он всегда смотрит легко и просто: сегодня есть — и завтра будут! Не лежебоки же, работаем. Лишь рассчитывай, Варвара, чтоб до следующей получки хватило, чтоб по соседям не ходить, в долг не брать. В долг, известно, взять не трудно, отдавать тяжело. И по-всякому может быть... Он, помнится, в пехотном училище, соблазнившись увиденным на базарной барахолке фотоаппаратом, набрал у ребят, таких же безденежных курсантов, как сам, полтинников да целковых, купил эту дурацкую камеру на треноге — и по сей день памятны ему те монеты! Не успев сделать ни одного снимка, беспризорно оставив громоздкий аппарат в училищной казарме, он, выпущенный досрочно, неожиданно, с маршевой ротой отбыл на фронт, а в записной книжке у него значилось: «Тихонов — 2 р., Клыч — 2 р. 25 коп., Витька — 1 р., старшина — 50 коп.» — и т. д. Военным вихрем разметало младших лейтенантов, как странички той самой его новенькой записной книжки, — и рад был бы отдать юношеский должок, только не докличешься никого... И не тот должок уже... Долг. Он вернулся оттуда, а они — нет.

Он — в майорах, а они — в героях.

Тех, что смертью храбрых.

И чем дальше время уводит, тем ближе все они ему. Это уже возрастная потребность — назад оглядываться. А они — за спиной. В лихо сбитых набекрень пилотках, локоть к локтю в тугом строю, в котором он, курсант Чухлов, ходил запевалой.

И разношенные сапоги по булыжной мостовой — бух, бух, бух! В такт ухающим ударам большого оркестрового барабана...

Так было?

Кто же спорит...

Ну, а это — ремонт угловой комнаты, — это, Варвара, мелочь! Что нам стоит дом построить!

А почему тянул-дотянул — тоже причина есть. Обклеить стены обоями, побелить потолок, полы покрасить — все хотел он сделать своими руками. Надеялся, выкроит время на это, в субботу, воскресенье... Так хочется самому, собственными руками! Чтоб гвозди забивать молотком, кистью по доскам водить, шпаклевать, тесать, землю, наконец, рыхлить! Еще что-нибудь такое... Прямо ладони зудят, требуют. Желание, равносильно другому его душевному позыву: чтобы отрешиться на время от будничных забот, пойти — свободному, не обремененному ничем — цветущими лугами, оврагами, краем курчавых дубрав, по рыжим, выжженным солнцем взгоркам... Куда? А все равно куда!

Разумеется, блажь.

Но призадуматься если: это, наверно, в нем крестьянская, вековой закваски кровь бушует, зовет к тому, что было у предков его...

А, майор?

...Снова скрип двери, она распахивается резко, по-хозяйски: это старший лейтенант Сердюк входит. Он только с улицы, с жары — шумно отдувается, красное лицо потно, форменная рубашка под мышками в мокрых разводах. А к толстой губе — без этого он не может — прилипла дымящаяся сигарета.

— Пивка б из холодильника! — говорит он.

— Нам, Павел, пиво еще заслужить нужно.

Сердюк сидит, отдыхает; сняв фуражку, обмахивает ею лицо... Сменил размокшую сигарету на новую, щелкнул зажигалкой и, сладко затягиваясь дымом, произнес с улыбкой:

— А что — наш Чапай все думает? И что дельного надумал Чапай?

— Это ты, Павел, про меня? Заглазно зовут так, Чапаем-то?

— Н-нет, пожалуй. Сегодня кто-то обронил...

— Ясно. Однако я просил бы своего заместителя не следовать дурным примерам подчиненных и называть меня, как положено. Если не по имени — по званию, должности...

— Григорий Силыч, да что ты в самом деле?!

— Только так, Павел. Ты еще не в областном управлении, чтоб меня по плечу похлопывать... здесь пока ты.

— Ну не знал!..

Сердюк развел руками, отошел к окну, стоял там, посапывая, обволакиваясь сизым дымком, смотрел на улицу. Его опущенные плечи, ссутуленная спина выражали обиду. Не оборачиваясь, он глухо, нехотя — только, дескать, необходимость заставляет! — заговорил:

— Лодочников проверили. Три посудины всего ночью, после двенадцати, на плаву были. Старик Крысин удил рыбу, еще Федор Сыромятников с Озерной улицы... они видели друг дружку, сближались на лодках: перекурить, улов посмотреть. Потом еще мальчишка Умновых, тех самых, что на молокозаводе работают, свою девчонку до вторых петухов катал по озеру. Он, я разговаривал с ним, ничего не приметил. Тоже одних этих удильщиков, Крысина и Сыромятникова, видал.

— Бледно.

— Федор Сыромятников лишь сказал, что, когда свою лодку брал и когда на место ставил, не было лодки Петра Мятлова. У них лодочные цепи на одном столбе... И вот посудины Мятлова не было. А сейчас на приколе.

— Осмотрели?

— Мокрая, чистая... ничего существенного.

— Угу... Да ты что, Павел, спиной ко мне? Давай ближе, итог подведем... Твое мнение?

Сердюк с прежним обиженным видом переместился от окна к столу, сказал:

— С Мятловым — зацепка слабая. Шалопай он, однако, из безобидных, по-моему. Голубей гоняет, заядлый голубятник, рыбу тоже ловит...

— В эту субботу свадьба у него, — продолжил Чухлов. — Зину, разносчицу телеграмм на почте, в жены берет. Вернее, кто кого берет — это еще вопрос. Зинаида — девка аховая. А он, Петька, где работает сейчас?

— В леспромхоз устроился. Кем придется. Бери больше — тащи дальше. Может, побеседовать с ним — где на своей лодке был, что видел?

— Он, Павел, скорее всего, за камышами где-нибудь сидел, подальше от других глаз. Разве к свадебному столу удочками наловишь? Промышлял Петька, факт! Браконьерил... Однако расспросить не мешает. И не густо у нас, Павел! Можно считать, совсем пока ничего не имеем...

Сердюк, кивнув, пошел к себе в кабинет.

До часу дня дважды вскидывались по сигналам, оперативники выезжали на место... Увы! В первом случае позвонили из Едрова: трое неизвестных, не остановившись ни у магазинчика, ни у колодца, торопливо, вроде б даже озираясь, углубились в лес, в сторону Горелой пади. Когда их настигли — оказалось, обыкновенные туристы, псковские ребята, один причем офицер-отпускник... В другом случае — это уже на железнодорожной станции — проверили документы у человека в обтрепанной одежде, с опухшим от пьянки, в свежих ссадинах лицом: он, расплачиваясь в буфете, бросил на стойку зеленую пятидесятирублевую бумажку. Выяснилось, что это подзагулявший техник геологической партии: из Мурманска едет в отпуск на родину, в Тамбовскую область, да отстал от поезда.

Был звонок от помощника секретаря райкома: можете ли уже доложить о чем-нибудь конкретном? Чухлов ответил, что еще рано. Арбузов, выходило, тоже — в тревоге и нетерпении — поторапливал... Хорошо, что не теребили из областного управления — выдерживая, ждали. Все равно ему, Чухлову, вечером придется сообщать туда, как да что... А как? Никак!

Пока шла утомительная черновая работа: отбор, отсев, анализ, проверка разных версий...

И вдруг — после всяких тревожных для Чухлова телефонных звонков — еще один: от Варвары, из ее сберкассы.

— Гриша, Таенька приехала!

— Ну вот, — ответил он, — а ты боялась!

И засмеялся, ощущая в себе возникновение легкого радостного озноба: наконец-то! Ждал он дочь, очень ждал...

Хотелось, конечно, узнать — одна дочь или с кем-то и кто же с ней; и не хотелось почему-то задавать такой вопрос Варваре. Даже секундная надежда — где-то далеко-далеко, в самой глубине сердца — проблеснула: а если одна, разве хуже?!

— Да я тоже ее не видела! — объясняла Варвара. — Позвонила мне из дома. Вот, говорит, мамка, чемоданы бросаем и — на озеро,

«Бросаем... значит, не одна!»

— Ты придешь обедать?

— Постараюсь.

— Ух, какой ты, Чухлов! Сухарь. По-ста-ра-юсь... Не совестно? Дочь же, да еще с молодым человеком!

— Что еще за молодой человек?

— Папина ж дочка — пусть сам отец и спросит у нее!

Варвара, смеясь, положила трубку.

Чуть позже Чухлов вышел из дверей райотдела. Его нагнал капитан Чернущенко.

Разговор крутился вокруг того же — самого главного сейчас.

— Был у меня Куропаткин. Что-то он знает, Миша. Чую!

— Не расколоть?

— Как угорь, выскользнет.

— Это да.

— Снова своего сынка подсовывал...

— А сын, между прочим, на мебельной фабрике работает.

— Давно, Миша?

— С месяц будет. Я как раз в конторе накладные проверял... И Куропаткин-младший в тот день оформлялся. По виду так себе малый, нерасторопный какой-то, без живинки...

— Но на мебельной фабрике! — Чухлов покачал головой. — Тогда Куропаткин впрямь что-то разнюхал!

За живым частоколом корявых тополей с обвисшими от затянувшейся жары листьями синело дощатое строение райпотребсоюзовской «забегаловки», известной на все Доможилово под кличкой «Голубой Дунай». Даже сюда, к дороге, несло оттуда кисловато-прогорклыми запахами — разлитого пива, подгоревших котлет, разваренной капусты.

— Ты, Миша, узнал что-нибудь про Фиминого сожителя?

— Сильно зашибает. Сегодня тоже в загуле, на работу не вышел...

— Ла-адно... Давай зайдем к Фиме, полюбуемся!

В «Голубом Дунае» стоял бестолковый гомон многих голосов, звенела посуда; Фимка — в высоком кокошнике, вымазанном в ржавчине переднике — крутилась как заведенная: наливала пенистое пиво, швыряла в протянутые ладони сдачу, с грохотом кидала на железный поднос пластмассовые тарелки с расползшимся холодцом, килькой, красным от свеклы винегретом... Да еще успевала браниться, шутить, смеяться...

Но вот буфетчица заметила их, засуетилась, голос ее стал ненатурально певучим, ласковым до приторности:

— Гости редкие к нам... самые дорогие, любезные!

И на посетителей:

— Да прекратите, дьяволы, базарить. Что за непутевый народ!

В «Голубом Дунае» вправду тише стало — при виде милицейских фуражек, наверно.

— Сигареты с фильтром есть? — спросил Чернущенко.

— «Столичные», Михаил Поликарпыч! Сколько вам?

— Пачку.

— Пивка не желаете? Только откупорила бочку-то...

— Сильно не доливаешь, — сказал Чернущенко. — А мы такие клиенты — потребуем долить.

— Уж вы скажете, Михаил Поликарпыч, в краску вгоните!

— Другие-то, кто пьет, молчат, хоть я скажу.

— Уж чем я вам не угодила, люблю вас... да не опишешь, как люблю!

А за медовостью ее голоса — пугливая настороженность глаз: сам Чухлов заглянул — зачем? Смотрит он, молчит...

Чернущенко балагурил с Фимкой, с посетителями, незаметно, однако, цепко — по привычке — присматриваясь, кто сейчас здесь. А Чухлов увидел, что впритык к пивной бочке лежит рогожный мешок — с углем, кажется, в поблескивающей антрацитной пыли поверху. «Ну и что? — мысленно возразил сам себе. — Такая тара в каждом магазине, на любом складе...» И все же сказал Фимке:

— Вот зачем, Китайцева, завернули к тебе... Груз нам надо перевезти. Не найдется ль у тебя на время, напрокат можно считать, вот такого чувала? — и он ткнул носком ботинка в мешок с углем, добавил, улыбаясь: — Вернем, не сомневайся... Кому доверять, если не нам!

— Ой, Гри-и-горий Силы-ы-ыч, — и на жирном Фимкином лице, густо обсыпанном капельками пота, отразилось неподдельное сожаление, смешанное с досадой: так, видно, хотелось угодить начальнику милиций, а не могла! — Ой, вчера б вам зайти за этим...

— Чего так?

— Был у меня, вчера был чистый рогожный куль, я, признаться, для картошки себе его припрятала. А мой охламон пришел и унес! Чтоб вчера-то вам зайти...

— Ну и выражаешься, замечу тебе, Китайцева! Это кого ж ты охламоном кличешь?

— Да Гошку своего, Георгия... ну как вам объяснить? Муж мой, Григорий Силыч. Не знаете, что ли?

— Не обижайся, конечно, Китайцева, но чтоб твоих мужей знать — надо по списку их смотреть, какой, в общем, сегодняшний, какой вчерашний! — Чухлов засмеялся, не обидно, по-свойски, как имеющий право на такое, и Фимка, махнув рукой — чего, мол, там, согласна, Григорий Силыч, — тоже засмеялась; а Чухлов, обращаясь к Чернущенко, тем же веселым тоном предложил: — Махнем по кружечке! Мешка нам не видать, хоть пива испробуем...

— Ой, шелопутный, не дай — вырвет! — то ль восхищаясь своим новым мужем, то ль жалуясь — понять было невозможно, — сказала Фимка. — С Петькой Мятловым на рыбалку собрались, в ночь, вот и взял мешок... Подстелить, что ль!

— Мятлов — тот рыбак, — уважительно заметил Чернущенко, с удовольствием потягивая пиво, не поднимая глаз от кружки. — С таким напарником наловишь. Твой Гоша с рыбалки, наверно, не только щурят да окуньков — лещей с лопату величиной приволок!

— Приволочет, жди! Из дому, но не в дом! — уже явно с досадой вымолвила Фимка и, понизив голос до шепота, пооткровенничала: — С утра, когда только успел, нализался... Приняла на свою шею, называется! Не везет мне, Григорий Силыч, на мужей. И этого выгонять буду. Выгоню! Какую-нибудь тридцатку-полсотню получит — и ту в один роздых пропивает. Зачем мне такой?

— У твоей Ольги сегодня праздник — паспорт ей вручать будут, — строго сказал Чухлов. — А у тебя в доме пьяный мужик... Как это?

— Не говори, Григорий Силыч, сама извелась... Немытой харей бы да об поганый забор его! Не я буду — завтра ж выгоню...

— Ну пока, Китайцева, спасибо за пиво. Сколько с нас?

Вышли Чухлов и Чернущенко наружу, шумно, будто сговорившись, вздохнули полной грудью — и старший инспектор возбужденно обронил:

— Эт да!

Неторопливо и, если со стороны взглянуть, даже как бы ленивой походкой не обремененных большими заботами и срочными делами людей вышагивали они к дороге, удаляясь от «Голубого Дуная». Держа Чернущенко под локоть, Чухлов тихо говорил ему:

— Допускаю, что это как раз та удачная ситуация, когда, по поговорке, на ловца и зверь бежит. Что имеем, Миша, смотри! Следы оборвались на берегу озера, собака носом в воду уткнулась. На том месте могла стоять лодка... Замечено теперь, что где-то на плаву находилась лодка Петьки Мятлова. А сейчас узнали, что с ним был Георгий... Возможно, Миша, они просто браконьерили. Тем более, что Петька Мятлов и кража — не хочется, признаюсь тебе, верить в это. Однако эмоции в сторону — что дальше знаем?

— А дальше, Григорий Силыч, только что установлено: Устюжин для чего-то запасался рогожным мешком...

— Правильно. А волокна от рогожного мешка обнаружены на месте преступления. Значит, Миша?

— Значит, необходима самая-самая и быстрая проверка!

— Дуй, Миша, в отдел. Разрабатывай. Я через четверть часа, только дочку повидаю, тоже буду у себя. Скажи, чтоб машину за мной прислали.

Когда Чухлов, пересекая Озерную, сворачивал на свою улицу, имени Ивана Самма, он не мог, разумеется, видеть, каким ненавидяще-злорадным взглядом проводил его пенсионер Куропаткин. Тот стоял в палисаднике, в тени вишневых кустов, и скорее всего, при виде торопливо прошагавшего мимо начальника райотдела окончательно решился на задуманное...

Куропаткин лихорадочно перебирал в уме самые разные варианты тех своих возможных действий и разговоров, что могли бы принести ему удачу. Такую удачу, после которой даже слепым будет видно, что сотрудники доможиловской милиции спят на ходу, к настоящей работе непригодны, майор Чухлов — о чем он, Куропаткин, не раз сигнализировал в разные инстанции — примиренчески относится к фактам нарушения общественного порядка, более того — замазывает их, желая жить спокойно, не ломая устоявшихся отношений с земляками, поскольку здесь, в Доможилове, чуть не каждый третий если не сват ему, кум иль свояк, то, во всяком случае, застольный компаньон... Способен ли заевшийся на вольготных сельских харчах, близорукий и добродушный от сытости начальник райотдела внутренних дел решительно, безбоязненно обезвреживать преступников?!

И Куропаткин, довольный вот таким ходом своих размышлений, снова взглянул туда, где только что прошел Чухлов, плюнул в ту сторону, потер ладони, даже похлопал в них — как бы сам себе поаплодировал. «Выкусишь, — вслух сказал, — будет тебе!» Подумал, что в том, убийственном для Чухлова заявлении, которое он пошлет в областное управление МВД в одном конверте с другим, проливающим свет на подробности хищения сейфа с фабрики, обязательно надо будет указать, что Чухлов сознательно не принимал на работу энергичных, во всем безупречных людей, окружал себя личностями по тому же принципу — кумовства. Взял на службу ухажера собственной дочери, будущего зятя, одним словом, Аркашку Дрыганова, а его, Куропаткина, сына к милицейскому порогу не подпускает!.. Эх, был бы Ярослав, конечно, побоевей, порасторопнее, не в мать-дурочку, в их, Куропаткиных, породу... Но ничего — лишь бы устроить его, воткнуть туда, форму на него получить, а там бы он, отец, натренировал! Форма — она власть дает, и при таком, в форме, сыне и он, отец, при власти будет!..

Утром, пробившись в кабинет к Чухлову, он куда как прозрачно намекал: зачислишь в отдел сына — вложу тебе в руки кончик от поводка, который приведет, куда нужно... И вообще б поладили! Но нет — взвился Чухлов, угрожать стал. «Предупреждаю!..» А ведь можно, товарищ Чухлов, и так повернуть: к тебе зашел пенсионер-общественник, предлагал помощь, хотел изложить подмеченные тревожные факты — и был выгнан из кабинета! Точно-с! Так и надо... вот-вот. Как Чухлов будет оправдываться? Не выгонял? A-а, голубчик, выгонял, выгонял, не опротестуешь... «Потрудитесь выйти за дверь!» Было?

...Тот, кто в эти минуты мог бы тихонечко, со стороны, взглянуть на Куропаткина, подивился бы, какая страсть пылала сейчас на его всегда строгом, даже аскетическом лице! Оно было одухотворено величием идей, вскипавших, как горячие, клокочущие пузыри, в его неустанном, вечно бодрствующем мозгу. Он жаждал удовлетворения, он был уверен, что скоро получит его... Здесь, в густой тени вишневых кустов, куда солнце пробивалось робко, ложилось на землю желтыми бесформенными кляксами, отдавшими силу и жар где-то там, вверху, Куропаткин в ярком озарении видел будущее. Словно в волшебное зеркало смотрел. Он снимал с головы сына тяжелую фуражку, примерял ее на себя — и эта фуражка установленного образца, с высокой тульей, кантом, новенькой кокардой как-то очень уж ловко и непререкаемо садилась на его гладкую, безволосую голову; голове тут же — он чувствовал — делалось тепло, приятно; круглые стекла очков, прижатые сверху лакированным козырьком, смотрели вдаль по-ястребиному зорко и властно... Ах, хорошо-то как!

В юности он мечтал работать в ГПУ — чтобы носить на широком ремне кобуру с болтающимся витым шнуром, чтобы, когда улицей шел, на скрип его хромовых сапог тревожно оглядывались и он имел бы право подойти к любому — в рабочей ли кепке тот или в шляпе, по виду интеллигент — и потребовать документы... Но в ГПУ не взяли, про социальное происхождение вспомнили, что папаша, Матвей Семенович, имел собственную торговлю, да еще указали на то, что сам он, Семен Матвеевич, характеризуется на работе, в коллективе молочного завода, не как передовой строитель социализма, а как обыватель махровый...

Он тогда здорово струхнул. К счастью, тот разговор никаких последствий для него не имел... И он, тоскуя, что в жизни не все так устраивается, как мечтаешь, оправившись от испуга, сшил себе полувоенный френч с накладными карманами, купил у бывшего буденновца его польский трофей — кожаные краги и очень стал похож обличьем на ответственного работника. Мужики из деревень, приезжавшие на базар, издали кланялись, шапки стягивали...

Да чего душу воспоминаньями травить!

— Дуська, — громко крикнул жене, — вынеси мне сюда выходной китель! Да поскорей... курица!

Проворно нагнувшись, поднял обломок кирпича и ловко припечатал им крадущегося меж грядок соседского дымчатого кота — тот, коротко вякнув, свечой вверх взмыл... Не шастай по чужой территории!

Теперь уж совсем ублаготворенный, Куропаткин внутренне был готов к осуществлению продуманного плана. Он сам проведет кое-какое следствие, выявит, дознается, затем сообщит в областное управление, как твердо решил, и будут все основания указать на бездеятельность местной милиции, на служебную отсталость ее начальника. А главное — не без того, чтоб после не было благодарности ему, Куропаткину... Отметят обязательно! Пятнадцать тысяч государственных денежек — это вам не фукнуть-пукнуть, это сумма, он, Куропаткин, поможет вернуть ее в казначейское хранилище, — неужели сколько-то не отвалят за это ему самому? Клад в земле находят — и то двадцать пять процентов, четверть стоимости, дай сюда, счастливчику в руки! А тут как-никак сопряжено с опасностью, дело об ограблении, с его стороны — геройский поступок, достойный описания в газетах.

— Дуська, где китель? Тетеря!

Сейчас больше всего мучил такой вопрос: кто же там был второй?

И хоть задумано, решился — поджилки тряслись, накапливался в нем страх, он физически чувствовал его: возникновением холодной дрожи во всем теле, тем, что внезапно замирало в груди, что-то обрывалось там, будто он в этот тягучий миг в яму летел... Однако он упорно гнал страх прочь, думал, что это временное, пока он не в деле, готовится, а как начнет — его не остановишь, закаменеет изнутри, ничто уже не испугает, не заставит своротить. Так казалось ему. Да и человек, к кому он пойдет сейчас домой, Петька Мятлов, не из каких-то там уркачей, даже, скорее, мягонький малый! И он, Куропаткин, не безмозглый дурак, чтоб о чем-то там в лоб спрашивать, с первого слова Петьку к стене припирать... Не-е-ет, легонечко, хитренько нужно, как паучок к застрявшей в паутине мухе: быть близко, рядышком, накалывать и терпеливо ждать, когда жертва сама устанет трепыхаться, готовенькой будет...

Но кто же минувшей ночью был рядом с Петькой, кто этот другой — вот бы выведать!

Ведь как все случилось-то... Воистину не знаешь, где найдешь.

Вчера перед вечером, когда всюду работа заканчивалась, он, гуляючи, прошел на территорию мебельной фабрики, чтобы разыскать на пилораме своего Ярослава, вместе с ним домой, к ужину, пойти. А пока ждал, когда освободится сын, ходил вокруг да около; увидел, что в бетонном заборе дыра, словно снарядом тут прошибло, в размах рук шириной, — и вылез через дыру наружу, прицелился в ближних кустиках нужду справить. Не особенно глубоко забрался в чащу, так, шага на два, на три — вот те раз, находка! В траве, прикрытые поверху сорванными лопухами, успевшими побуреть, лежали разного формата брусочки, доски, натуральные и те, что прессуют из опилок. Мебельные заготовки. Иные даже полированные, с аккуратными дырочками для шурупов. Кто-то из цеха натаскал, приготовил...

Ночью, уже в постели он лежал, эти заготовки не давали покоя, заснуть никак не мог. Оделся, снова направился к фабрике, крадучись, сам как вор. Рассчитывал, конечно, что, если никто не забрал товар, он тогда возьмет, сколько дотащит, все равно ведь уже не фабричное, за оградой, какие могут быть претензии.

Был у него за пазухой мешок с веревкой.

И оказалось, тут они, дощечки-планочки, не наведывался к ним еще никто, его дожидались... Ночь выпала темная, как на заказ, луна за облаками сидела. Он, торопясь, наполнял мешок — скорее, скорее, а там пустырем, овражками, задами огородов на свое подворье... И вдруг зашумело-зашуршало рядом, малость в сторонке; затаившись, распознал он, что краем кустов идут люди, двое, тяжело дышат, несут что-то... Не сюда ли, где он?! Нет, мимо! Слава те, господи... Но что, кто? Выглянул, навострил слух. Ага, одного узнал, Петька Мятлов это... Волокут вдвоем какой-то груз, невеликий по размерам, однако не совсем легонький, видать. Пыжатся. И в бег норовят, словно погоня сзади. Тот, другой, было слышно, хрипло сказал: «Ну, Петух, тут на все пять лет...» Петька, задыхаясь, отозвался: «Погоди, по десять припаяют!» Неизвестный злобно выругался, одернул: «Заткнись, не каркай! На пять лет веселой жизни, понял...»

Все остатние часы ночи, ворочаясь на кровати, Куропаткин не спал, жгло и корежило нетерпение узнать, что же такое сотворил Петька Мятлов, если он сам себе определил срок в десять лет. Уже тогда знал, что пойдет к Петьке, хоть посмотрит на него, постоит возле... А утром, только за калитку вышел, нате вам — на мебельной сейф с деньгами уперли! Ай да Петька-голубятник, новоявленный жених!

На пути к дому повстречал Чухлов Зинаиду, разносчицу телеграмм. Как всегда, она проворно крутила педалями велосипеда и была прямо-таки ослепительной: в белоснежной блузке, белых носочках, с тремя нитками хрустальных бус на шее, вспыхивающих удивительными огоньками, да еще ко всему этому от никелированного руля и велосипедных спиц отскакивали веселые солнечные зайчики — поневоле зажмуришься!

При виде Чухлова притормозила и, поравнявшись, спрыгнула со своего звонкого самоката.

— Григорий Силыч, не забыли, что приглашала? Свадьба у меня, так что прошу... В субботу!

— Благодарю за приглашение, Зинаида. Красавица ты. Не вру, не льщу. Верь слову, так сказать, незаинтересованного лица... Где жить-то с Петром будете?

— Так у него ж домина — хоть отряд солдат на постой определяй. Вдвоем с матерью всего. А у нас, иль не знаете, орава какая... К нему!

— А спрошу тебя, Зинаида, по-соседски... Замуж выйти — это, понимаешь, потом жизнь вдвоем мыкать. Как он, Петр, сейчас? Кроме голубей да рыбы... повзрослел? За воротник шибко не закладывает, в картишки на монету не поигрывает? Как тебе будет с ним, думала?

— Один ли день, Григорий Силыч, думала! — Скуластое личико Зинаиды стало очень серьезным, с грустинкой. — Он ведь душевный, Григорий Силыч, теплый характером. Послушный должен быть. Но мамка избаловала его, на всем готовеньком, сладком рос у нее, нужды-печали не ведал, сколько лет одни голуби да рыбалка с охотой... Все давно мужики, а он вроде б как парень, мальчик при мамке своей...

— Так, — поддакнул Чухлов и свое вставил: — Однако мальчик-то мальчик, а винцо прихлебывал, по канавам спал. Тебе, Зинаида, тут строже надо быть.

— Дай срок, Григорий Силыч, справлюсь! — Зинаида задорно передернула худенькими плечиками.

— Желаю тебе, Зинаида...

— Справлюсь, — вновь пообещала она и пожаловалась: — Этот еще прилип сейчас, Фимкин новый деятель... чтоб его разорвало! Гошка Устюжин! С картами своими...

— Все-таки, значит, поигрывает Петр? На деньги?

— Кто их разберет! На интерес вроде, на кружку пива...

— Плохо, Зинаида!

— Чего ж хорошего! Сейчас вот заезжала, Петр под шубой лежит, озноб его колотит, мать горячим молоком с медом отпаивает. На рыбалке с этим проклятым Гошкой были — лодка у них перевернулась, чуть, говорит, не утонул...

— Простыть сейчас мудрено, Зинаида, особенно рыбаку, дружному с природой. Это он от испуга.

— Я, Григорий Силыч, и говорю ему: погоди, дурачок, твой Гошка совсем тебя утопит, голову тебе отвинтит.

Она поехала своей дорогой, и он пошел дальше. Под ногами взбивалась пересохшая пыль, в ближнем дворе крякали утки, из открытого окна вылетал на улицу заливистый девичий смех, чьи-то невнятные слова доносились оттуда же, а из другого дома рвался наружу четкий голос диктора: «...Соревнование механизаторов за высокопроизводительное использование техники с каждым днем приобретает все более массовый характер...» Небо напоминало необъятный выцветший шатер с остатками позолоты на нем, и под этим шатром застарело копилась духота, густела, неоткуда было взяться ветру.

Чухлов оглянулся, но Зинаиды уже не было видно, свернула в переулок. Размышлял о непутевом Петьке Мятлове, а в мыслях обращался к ней, Зинаиде: «Вот уже, Зинаида, я вполне допускаю, что свадьбе вашей в назначенный день не бывать. Рано, разумеется, на все сто утверждать такое, но Петька твой, сдается мне, хоть сбоку, однако причастен к делу».

Дома Сильва встретила его громким лаем, ухватила за брючину, силясь увлечь за собой на веранду; всем своим видом выражала восторг и радость, и он, конечно, понимал, отчего старая собака с ума сходит: Таська, ее любимица, хозяйка ее последних лет, приехала. А на веранде знакомый Таськин чемодан, мягкий, в крупную клетку, с замком-«молнией», — и Сильва тянет Чухлова к нему, облаивает этот чемодан, в ошалелых глазах овчарки вопрос к нему: видишь?!

— Сколько еще в тебе прыти, старая! — смеется Чухлов, треплет Сильву за уши. — Что приехала — вижу!.. Отстань, руки помою...

Рядом с чемоданом дочери — другой, покрупнее, из стандартно-ходовых: жесткий, обклеенный коричневым дерматином, с металлическими угольничками. А возле него лежит обшарпанная гитара, изрисованная поверху чем попало: головки девушек с распущенными волосами, купола церкви с повисшей над крестами грачиной стаей, вислоухий заяц в порванных штанишках, а над ним примелькавшаяся фигура ухмыляющегося Волка из мультфильма «Ну, погоди!..».

«Гитарист, — неприязненно подумал Чухлов. — Из длинноволосых, что ль! — И тут же возразил себе: — Что, у Таськи глаз нет, чего это я в самом деле...»

Варвара, хоть сама звала обедать домой, почему-то припаздывала.

— Денек такой — о-хо-хо! — разговаривал Чухлов с Сильвой, неотступно бродившей за ним из комнаты в комнату. — Не каждый день в Доможилове ограбление, правда? Лет пять, считай, такого не было, с того года, как ночью пол-универмага вывезли. Но тогда залетные гастролеры действовали, мы их машины со всей добычей в Староглинском районе настигли, красиво взяли... Помнишь, старая, такой случай? Иль ты ничего уже не помнишь, кроме того, что стрелял в тебя Хрякин...

Услышав это — «Хрякин», — овчарка вздыбила шерсть на загривке, глухо и злобно заворчала.

— Не психуй, морда ласковая, нету больше Хрякина. Был — привет вам! Да... Так о чем мы? О том, что у нас с тобой сегодня. Если, предположим, все же этот самый... как его!.. Фимкин Гошка брал сейф, с Петькой Мятловым на пару, то куда они его спрятали? Могли — через озеро и в лес! Я послал ребят пошарить по ближним лесам, но ведь это что иголку в стогу сена искать, согласна?..

Раздался телефонный звонок — длинный, требовательный.

— Это, Григорий Силыч, я, Чернущенко...

— Слушаю, Миша.

— Появилось еще кое-что...

— Понятно. Сейчас буду. Где машина?

— Выехала за вами.

Он взял с письменного стола лист бумаги и крупно вывел на нем красным карандашом:

«ТАСЬКА, ТЫ БЕССОВЕСТНАЯ, ПРО ОТЦА ЗАБЫЛА. УСТЫДИСЬ И ПОЗВОНИ 1-13!»

Подумал, дописал:

«И ТЫ, ВАРВАРА, ХОРОША! ТАК ГОЛОДНОГО МУЖА ОБЕДОМ КОРМИШЬ?»

Вот когда закрутилось все!

Чухлов вслух — в присутствии других — сказал Чернущенко:

— Силен ты у нас, Миша, и не в обиду остальным замечу — всем бы такими быть!

Лишний раз убеждался он в способностях и находчивости старшего инспектора угрозыска, его умении быстро, профессионально грамотно принимать самостоятельные решения, верно действовать в сложившихся обстоятельствах.

Оказывается, вот что произошло, когда он, Чухлов, расстался с капитаном неподалеку от «Голубого Дуная»...

Чернущенко возвращался в отдел. И вдруг увидел, что вдоль улицы, впереди него, идет Георгий Устюжин. Хоть Фимка говорила, что он с утра наклюкался, Гошка, будто нарочно опровергая своим видом ее слова, вышагивал ровно, прямо, одет был чисто — брюки с аккуратными стрелками, свежая тенниска, начищенные до зеркального блеска полуботинки. Загорелый, мускулистый, молодой — Фимке-то все сорок пять, а ему не больше тридцати.

Остановился Гошка у киоска, купил районную «Социалистическую новь» и «Советский спорт», быстренько, на ходу, просмотрел их и свернул к парикмахерской — маленькому подслеповатому домику, окруженному зарослями акации и бузины.

Чернущенко, потрогав на затылке отросшие волосы, чуть выждав, прошел туда же.

Парикмахер, которого все в Доможилове зовут Вадиком, хотя у него уже дети — школьники, как, впрочем, и его брата, портного, величают в поселке на такой же манер, Аликом, заканчивал брить старика. Гошка, дожидаясь, стоял у окна, опершись ладонями о подоконник, смотрел во дворик парикмахерской, где девушка развешивала на просушку выстиранные простыни и салфетки. Чернущенко, входя, заметил, что при виде его в Гошкиных глазах мелькнул испуг, однако он тут же совладал с собой, стал по-прежнему, равнодушно и скучающе, наблюдать за Вадиковой помощницей...

Затем побрившийся старик расплатился с мастером и освободил кресло; Гошка галантным жестом предложил капитану занять его:

— Моя милиция меня стережет... битте!

— Спасибо, — Чернущенко как можно приветливее улыбнулся, — не спешу. Зачем очередность нарушать!

И когда Вадик принялся обрабатывать буйную Гошкину шевелюру, роняя с ножниц на пол клочья рыжих волос, Чернущенко снял фуражку и осторожно положил на подоконник. Он прикрыл ею отпечаток ладони, оставленный Гошкой на пыльной крашеной поверхности. А сам, небрежно привалившись к дверному косяку, стоял и слушал разговор Гошки и Вадика.

— Что пил? — спросил мастер. — По запаху — «Стрелецкую».

— На той неделе, Вадик.

— Утром, Гоша!

— Ну, Вадик, профессор ты. А вроде сам не поддаешь, сознательно непьющий?

— Зачем брата моего спаиваете?

— Я? Алика? Проснись, Вадик! Хоть бы когда, гад буду, сто грамм вместе...

— Не дергайся, Гоша, прическу испортим... Не ты — супруга твоя. Он к ней в буфет — она наливает. Ему ж нельзя!

— У нее свое, а я по-своему, — зло обрезал Гошка. — Уловил, Вадик?

— Я уловил, Гоша. — Маленькое и желтое личико Вадика, такое, будто его когда-то вымазали йодом и после не отмыли как следует, тоже приобрело злое выражение. — Я лишь не уловил, Гоша, как это можно за бутылку... пусть за две, три... взять у Алика золотой перстень. Старинной работы, с камнем. Пользуясь, что человек себя не помнит...

— Прекрати, Вадик, — уже спокойно, даже устало сказал Гошка. — Не уловил ты, вижу, ни хрена. Это свое — не ко мне адресуй. Мне до лампочки. Вон милиция за спиной, при милиции не могу культурненько послать тебя, куда нужно... но ты догадайся, Вадик.

— Поодеколонить?

— Перебьемся, не разбогател я, Вадик.

Выходя из парикмахерской, насмешливо бросил капитану:

— Пока, охрана!

— Пока, гражданин Устюжин!

На счастье, проезжал мимо на машине, возвращаясь с обеда, сержант Зайцев, и Чернущенко махнул ему рукой: давай ко мне! Распорядился, чтоб немедленно сюда, в парикмахерскую, прибыл эксперт-криминалист — зафиксировать след ладони... Кроме того, Чернущенко поднял с пола и завернул в бумажку прядь Гошкиных волос.

Вадик лишь глазками оторопело хлопал...

В общем, когда Чухлов прибыл из дома, ему уже могли доложить: отпечатки ладоней правой мужской руки, взятые на сравнительный анализ с места преступления и в парикмахерской, идентичны. Совпадение полное.

Занимались изучением волос — тех, обнаруженных в подвале фабрики, и этих, из Гошкиной шевелюры. Процесс затяжной, не одного часа...

А тут явился участковый инспектор Щербаков — и еще одно косвенное подтверждение!

Щербаков побывал у методиста Дома культуры Шевардина, увлеченного изучением истории родного доможиловского края, возглавляющего на общественных началах местный краеведческий музей. Шевардин сказал участковому, что он не помнит, кто именно семь лет назад нашел банку с дореволюционными деньгами на территории мебельной фабрики, возле бывшей конторы купца Гундобина. Однако есть книга учета поступающих в музей экспонатов — там, вероятнее всего, фамилии указаны. Нашли эту «книгу» — толстую прошнурованную тетрадь, и в ней действительно указывалось, что такой-то клад такого-то числа в таком-то месте был обнаружен рабочими фабрики X. А. Севрюжкиным и П. М. Мятловым.

Щербаков вскочил на мотоцикл и помчался на фабрику, где поднял по счастию не отправленные в архив приказы семилетней давности. В одном из них упоминалось, что П. М. Мятлов зачисляется в штат фабрики разнорабочим...

Следовательно, Петька Мятлов, тогда еще восемнадцатилетний, мог по поручению завхоза закапывать лаз в подвал, хорошо знал о нем. А Харитон Севрюжкин, человек в больших годах, помер, как выяснилось, минувшей зимой.

— Что ж, Григорий Силыч, пора брать у прокурора санкцию на арест Устюжина и Мятлова, — торопил Чухлова Сердюк. — Операцию по задержанию разрешите возглавить мне.

— Давай, Павел. А что, ответ на наш запрос об Устюжине не поступил еще?

— С часу на час должен быть.

— Однако запрос запросом, а что медлить-то?

— Объявляю готовность, Григорий Силыч!

— Пора.

Едва закрылась дверь за Сердюком — звонок от Варвары:

— Гриша, ты не ругай его!

— Кого?

— Аркашу Дрыганова.

— Не понимаю. И с каких это пор работникам сберкассы позволено вмешиваться в дела райотдела внутренних дел? Очнись, Варвара-а!

— Ладно тебе, Чухлов... но не ругай его, прошу...

— Да за что ругать — не ругать, черт побери!

— Ты на кого кричишь, Чухлов? На правонарушителя?.. Не я — ты очнись. Остынь. Таенька не звонила тебе еще?

— Дождешься, как же... И обедом вашим сыт.

— Не ворчи, Гриша. А дочь позвонит.

— Выкладывай, что там, да покороче: занят очень.

— Тут такое дело... он вообще-то не виноват...

— Только факты, Варвара! Выводы сам сделаю.

Слушал Чухлов жену... Смеяться?.. Сердиться?

Но, во-первых, еще до рассказа об Аркаше Дрыганове он наконец-то со слов Варвары узнал, кого это Таська за собой на буксире приволокла. Парень из ближнего, Староглинского района, тоже в Москве учится, в физкультурном.

— Прыгун, метатель молота, футболист! — едко заметил Чухлов. — Ай да Таська!

— Брось, Чухлов, он стройный, высокий, приглядный... увидишь! Кириллом зовут...

— Там как? — помедлив, спросил Чухлов. — Проездом? В гости? На смотрины? Иль по-родственному уже?

— Ох, и подозрительный ты, Чухлов, ничего легко и просто не воспринимаешь, — Варвара возмущалась. — Это ж надо сказать так: «по-родственному уже»... «прыгун»... Тебе, наверно, кажется, что все вокруг не просто живут, ходят, ездят, дружат, любят друг друга, пусть даже так, а обязательно какие-то дела замышляют, ничего без определенного далекого умысла не делают!..

— Мне кажется другое: мы заболтались, — Чухлов был недоволен и собой, и тем, что именно Варвара вздумала по проводам ему высказывать. — Про Аркадия — слушаю!

И это уже, об Аркаше Дрыганове, было во-вторых...

Из телефонного повествования Варвары, обильно сдобренного восклицаниями и всякими там «ахами» и «охами», вырисовывалась следующая картина...

Младший сержант Дрыганов, отправленный на дежурство на озеро, к своей великой радости, повстречал там долгожданную Таисию Чухлову. И в первые минуты встречи не было, наверно, более счастливого на свете человека, чем он, Аркаша Дрыганов. Таська уже здесь, в Доможилове!

Но кто это с ней? Подожди, подожди...

— Знакомьтесь, ребятки!

— Да мы знакомы...

Не раз в школьные годы на доможиловском футбольном поле и на староглинском стадионе выходили они с мячом друг против друга — неизменный центральный нападающий команды «Красный луч» Доможиловского района Аркаша Дрыганов и капитан «Звезды» из Староглинки Кирилл Слободин. Какой уже год ревниво и упрямо, подогреваемые земляками-болельщиками, борются за победу, за первенство эти две районные команды, постоянно обновляющие свои составы!

— Ну что вы, мальчики, странно даже... как чужие!

— Ты где сейчас?

— В институте физкультуры... А ты?

— Недавно из армии.

— Он, Киря, ты не шути, — в милиции!

— Ух ты, растут люди! Постовой иль, может, как там у вас... сыщик!

— Аркашка, давай купаться с нами!

— Что ты! О чем ты! Ему, Тая, нельзя, он при исполнении!

— Ки-ря! Помолчи!

— Замолк!..

Как там дальше было — темный лес; и после, разговаривая с дочерью, Чухлов так и не прояснит для себя главного момента: почему же парни, в конце концов, сцепились, кто начал? Короткая схватка самбистов, по существу замаскированная драка: не кулаки — силовые приемы... Таисия увидела это с воды, когда уже далеко от берега отплыла. Кирилл бросил Аркашу через себя, тот ударился о землю грудью, раскровянив нос, содрав кожу на лбу...

У Кирилла Чухлов ничего не захочет спрашивать.

А пока, в этот момент, Варвара говорила в трубку:

— Они ж еще мальчики, Гриша, два задорных петуха. Тебе б совсем лучше не знать, да люди на озере видели, скажут, а ты не разберешься, сразу крутые меры...

— Я разберусь, — сердито пообещал он и оборвал разговор, дежурному приказал: — Дрыганова — быстро!

«Утром заявление на стол положил, а! В Москву его! Как передового, дисциплинированного... А тут хоть лычки с погон снимай. Молокосос! В часы несения специального дежурства... привлекая внимание... на виду у публики... из-за девчонки, стервецы! Вот потеха, представляю, была, сплошной цирк. Ну, Таська, ты тоже тут не сбоку, не в стороночке! Отца позоришь. Что народ скажет?..»

Разволновался — и потяжелело в правом боку. Подумал, что сейчас на виду у младшего сержанта порвет его заявление и обрывки в корзину бросит. Получай! И два-три слова, за недостатком времени не больше, однако потяжелее какие, скажет. Чтоб понял... Подробная беседа — завтра. В присутствии двух заместителей.

Дрыганов, войдя, тихо доложил, что прибыл.

Распухшее лицо, под козырьком фуражки пластырь чуть не во весь лоб...

И глаза... Такая тоска, даже мука в них, что Чухлов, проникаясь внезапным сочувствием, отвел свой взгляд в сторону, понимая, какой первородной и сокрушительной силы боль в сердце парня: он любит — и он отвергнут!

Что перед этой болью гнев начальника?! Все слова как издалека будут.

Таська, Таська!..

Прокашлялся Чухлов, сказал:

— Мне, разумеется, приятно было узнать, что моих сотрудников запросто кладут на лопатки... Можете быть свободным, товарищ младший сержант.

Дрыганов вышел.

Вбежал Чернущенко:

— Григорий Силыч, хоть экспертиза формально еще не завершена, но уже без сомнения: волосы из подвала — Гошки Устюжина!

Следом — Сердюк. Возбужденный, потрясая листком бумаги.

— Ну, мужики, поступил ответ на наш запрос. Интересный ответ! В шестьдесят шестом Устюжина судили за грабеж в Чарджоу, три года провел в заключении.

— С опытом, смотри-ка! — заметил Чернущенко.

— Который час?

— Половина пятого, Григорий Силыч.

— Во сколько в Доме культуры начало вечера по вручению паспортов шестнадцатилетним?

— В семнадцать.

«В шестнадцать тридцать Ольги Китайцевой наверняка дома уже нет, — решил Чухлов. — Пусть она спокойно получает свой паспорт. И что будет в их доме — ей лучше не видеть...»

Позже, спустя долгие недели, уже на суде, Петр Мятлов заявит, что все происшедшее с ним представляется ему затянувшимся кошмарным сном, и пусть поверят ему граждане судьи — это впрямь было какое-то дикое наваждение: «Я выполнял волю Устюжина, как загипнотизированный...» На это судья бросит реплику: «А не во хмелю»? Петька согласится: «И это, конечно. А еще страх. Я очутился во власти чужой силы...» И судья снова перебьет: «А страха перед наказанием не чувствовали?»

На остриженной Петькиной голове как-то уж очень нелепо и беззащитно торчали в стороны большие вислые уши, и весь он казался тоже нелепым, нескладным — длиннорукий, с узкой грудью, но раздавшийся в бедрах, с толстенькими короткими ножками, и при мясистых губах слабый, словно сдавленный, подбородок... Раньше, когда Петька ходил по улицам Доможилова в кожаной куртке и модных брюках, из-под берета кудрявился каштановый чуб, он беззаботно насвистывал или, если бывал в подпитии, пел свое коронное: «Я ль виноват, что тебя, черноокую, больше, чем душу, люблю!..» — не замечалось, как беззаботно и безответственно слепила его природа. А вот сняли с головы кудри, перерядили в простенькую одежонку, поставили перед сотней глаз, чтоб на него смотрели, а он ответ держал, — и тем, кто хорошо знал его, удивительно стало: Петька ли Мятлов?!

Он все жадно выискивал глазами кого-то в зале... Не мать. Знал, что та слегла, в больнице находится. Зинаиду, скорее всего... И не видел. Ни в первый день суда, ни во второй, ни в третий. Не было в зале Зинаиды, не пришла. И Петька вдруг забился в истерике, так что конвойные вынуждены были подхватить его под локти, крепко держали. А он неистово рвался к Гошке Устюжину, кричал сквозь рыдания:

— Ты жизнь мою погубил же, злодей! Ты погубил!..

Пенилась кровь на покусанных губах, зубами скрежетал, выбил ногой несколько точеных столбиков решетчатого барьера, отделявшего скамьи подсудимых от зала... Председательствующий вынужден был объявить, что заседание суда переносится на другой день.

А потом Петька был тих, на Устюжина не обращал никакого внимания, смущенно и заискивающе ловил вопросы судей, охотно отвечал на них, говорил много, припоминал подробности, иногда даже снова возвращался к какому-нибудь уже рассказанному им и запротоколированному эпизоду: «Извиняюсь, однако вот что мы упустили...»

Он старался — и никаких темных мест в разбираемом деле для суда уже не оставалось.

— ...Пятый или шестой вечер, — показывал Петька, — мы играли в карты, в «китайского дурака», или еще такую игру называют «хлюст». Я уже к тому времени, после того, как мне вначале очень везло, проиграл и те сто восемьдесят рублей, что Зина дала на подготовку к нашей свадьбе, и те девяносто, что у матери взял. А тут азарт, стеснение в груди, как в тумане... Вот, думаешь, придет тридцать очков, даже тридцать одно, случается такое, и если не в выигрыше будешь, хоть свое назад возьмешь! Ведь держал же в руках до этого четыреста рублей! А Гошка, то есть Устюжин, подзадоривает: тут, Петух, обманчиво — сейчас мне фартит, через минуту тебе будет... Хорошо, я опять!.. Покороче об этом? А если покороче — наступает невыносимый момент, когда Устюжин говорит мне: или цвет в натуре, что означает «покажи наличие», или прекращаем игру! А у него уже двести семьдесят моих, два обручальных золотых кольца, что матерью к свадьбе куплены — мне и Зине, да еще кое-что по мелочи. В процессе игры пили — голова у меня по этой причине была легкая, а вообще-то дурная. Вскочил — и домой к себе. У матери на дне сундука, знал, пятьсот рублей лежало. Глянул: тут! Она с парниковыми огурцами в Архангельск ездила, на северном рынке полтыщу выручила... И с этих пятисот рублей мне опять стало везти, я дрожал, помню, да деньги по карманам рассовывал!

...Мы сидели у Китайцевых в задней комнате, в чулане, можно считать. Дверь Устюжин на крючке держал, чтоб Фима нос не совала. Они к тому ж в ссоре были... Мне по-прежнему фартило. Было часов семь-восемь, еще не смеркалось. Слышим — за стеной, за перегородкой вернее, разговор. К Фиме кто-то пришел. Это Наталья Огурцова была, кассир с фабрики. И опять же слышим, как Фима рассказывает ей, что ее ждут в универмаге, надо выкупить какую-то там дорогую шубу, а у нее ста рублей не хватает. Я еще в своем тогдашнем картежном дурмане, помню, подумал: «Какие деньги — сто рублей!» А Наталья Огурцова ответила, что у нее дома ста рублей нет, должна была она сегодня выдавать зарплату, но помешал пожар в цеху, и ее кровные заработанные тоже остались в сейфе, в кассе... «Вот где цвет[1], — шепнул мне Устюжин, — вот бы нам его, чтоб совсем красиво развернуться!..» Я же, повторяю, выигрывал, все во мне пело, клубилось, я добрый и болтливый тогда был. И принялись мы вроде бы шутейно обсуждать, сколько может быть денег в сейфе, не мешало б сейчас этот железный ящик поставить меж нами, ставки б тогда космические были... Так глупо шутили, развлекались, я уже золотые кольца себе на палец надел, настроение радостное продолжалось, и, не отрицаю, сказал Устюжину: «Была б охота, а сейф оттуда вытащить — плюнуть! Лаз в подвал есть, пол там, видать, до сих пор не перебирали, ломиком поддеть — и готово!

СУДЬЯ. Получается, что мысль подали вы?

— Шутейно говорил, однако, чего ж, говорил... Устюжин, посмеиваясь, стал расспрашивать, что да как, откуда знаешь. Я, помнится, расхвастался окончательно. Как же, хвастаюсь, не знать, сам лаз закапывал, а, если хочешь, тот дом мне не совсем чужой, купец Гундобин — он мне по матери прадед...

СУДЬЯ. Это правда?

— Да к делу отношения, по-моему, не имеет, хоть правда, так оно и есть. А Устюжин, он уж тогда, понимаю, прицелился, намерение затаил, говорит мне: «Сейф возьмешь — как наследство получишь!» Я даже засмеялся, очень смешно стало. А он так и сказал: «Наследство...» А я меж тем вовсю катился вниз — опять Устюжин в удаче торжествовал. На этот раз особенно ловко у него скроилось: полчаса не прошло, как я уже вдругорядь кольца с пальца снял... «Хватит, — сказал Устюжин, — поиграли!»

...Хоть в петлю лезь, душа на части разрывалась, гиблое было мое состояние. Уже ничего не могло нравиться, стакан водки выпил, будто воду. Я раньше играл как? Десятка, от силы четвертной — весь солидный выигрыш-проигрыш. А тут, кольца посчитать, тыща рублей! В кино такое можно увидеть — а тут сам, я, своим желанием!.. Понятно, гражданин судья, буду короче, по существу... А короче — Устюжин вроде как сжалился и отдал мне одно кольцо, однако заявил: играть с тобой на него не буду, потому что кольцо тебе для свадьбы потребуется. Сказал он мне так, я про свадьбу вспомнил — и заплакал. Стыдно признаваться, но плакал, как малый ребенок. Устюжина просил другое кольцо отдать, а он, Гошка, говорит: «Не отдам. Что выиграно — свято. Тебя ж никто не неволил...» И предложил он: надо, мол, успокоиться, проветрить головы, поедем на озеро, рыбу половим, а там, глядишь, придумаем, безвыходных положений не бывает. Я за веслами к себе во двор пошел, ничего кругом не видел... И встретились на озере. У Гошки... то есть Устюжина... был под мышкой сверток, а в нем, я после увидел, рогожный мешок и четыре бутылки «Стрелецкой». «Зачем мешок?» — спросил я. «Ноги им оберну, они у меня от сырости на воде мерзнут», — ответил он.

...Весь я уже безответственный был, соображал плохо, считал, что человек я гадкий, дерьмо, ломаной копейки не стою, у матери и Зины прощенья мне не заслужить, а потому, выпив из горлышка «Стрелецкую» до дна, пока одну бутылку, я фактически дал согласие Устюжину. «Пропадать — так с музыкой!» — сказал я. «А мы не пропадем, — сказал он, — мы на белых конях гарцевать будем!» Про белых коней точно помню, хоть, возможно, подумаете, что много выпил я тогда, преувеличиваю. Я вроде бы удивился в тот миг: зачем нам на белых конях, что мы, цыгане какие? Полководцы?

...Когда мы переправили сейф на тот берег, схоронили его на торфяном болоте и снова возвращались, я уже без разговоров понимал, что измарал себя так — ничем не очиститься, сидел в жидком, как говорится, по грудку, а теперь со всей макушкой. «Дурак», — сказал я сам про себя Устюжину. Он ударил меня кулаком в лицо, а другим ударом вышиб из лодки. Я плавал, он бил меня веслом, куда попадя, я чуть на дно не ушел. Потом Устюжин поймал меня за волосы, втащил, избитого и нахлебавшегося воды, в лодку, сказал: «Сделал — молчи. Я ведь и убить могу. Уловил, козел?» Достал из-под куртки обрез от охотничьего ружья и больно ткнул им мне в губы. Я попросил у него прощенья. За что, спрашиваете... Не знаю. Я был подавлен морально и физически.

...Когда из нехороших намеков пришедшего ко мне Куропаткина я понял, что он знает про нас, я, больной весь, с температурой, встал с постели и сказал ему: «Пойдем!» Куропаткин предупредил меня, что оставил записку, в которой написал, что пошел ко мне и я с сообщником могу даже убить его. «Так что, Петр, смотри, — предостерегал он, — не делай глупостей...» Я привел его к Устюжину. У Гошки глаза сделались как у волка, ведь он предупреждал, чтоб мы на людях не встречались, но я вслух быстро сказал: «Этот старик, Гоша, выследил нас!» Устюжин прыгнул к Куропаткину, схватил его за горло, крича при этом: «Его тогда кончать надо!» Куропаткин захрипел, стал синеть, мне было боязно и безразлично одновременно, вроде как это не рядом происходило, не в моей жизни, и я отвернулся к окну. Потом вспомнил про записку и сказал: «Он, Гоша, записку оставил...» Повторяю, что я температурил в тот период и сильно это на себе чувствовал. Устюжин стал выводить старика из обморока, чего-то спрашивал у него, интересовался, старик отвечал, умолял пощадить его, я догадался, что убийства не случилось, очень был доволен этим. И тут увидел в окно: милиция! «Гоша, — сказал я, — за нами идут!» Он тоже выглянул в окно, заметался по комнате и со словами: «Заложил, паскуда!» — ударил старика Куропаткина табуреткой по голове. «Чего стоишь, — крикнул мне, — заложи дверь на засов!»

...Куропаткин лежал убитый, а я ждал, чего Устюжин сделает дальше. От температуры и ужаса я был весь огненный. Устюжин выскочил из чулана, вооруженный уже знакомым мне ружейным обрезом шестнадцатого калибра и финкой. Приказал: «На чердак!» Я вот так — видите? — отрицательно покачал головой, это означало: я никуда не пойду. Тогда Устюжин крикнул: «Ты чего — покажешь им, где сейф? А ведь покажешь, козел!» И он споднизу воткнул мне финку в живот. Но я отдернулся и рухнул на пол, как смертельно пораженный. На самом деле финка вошла неглубоко, не причинив мне большой беды. Устюжин наступил на меня и помчался на чердак, потому что в дверь уже стучали: «Открывайте!»

...Мы считали, что в сейфе должно быть не меньше пятидесяти тысяч. Устюжин сказал, что мне причитается одна четвертая часть, и то я должен быть доволен, а остальное — ему одному. Я, опасаясь, что он опять меня изобьет, молчал.

СУДЬЯ. А что — обидным представлялось, что Устюжин обделяет вас?

— Не отрицаю. Было обидно. Очень!

Под тяжелыми старинными сводами голос Петьки Мятлова звучал тонко, с надрывом; Петька, как умел, каялся, винился, то с истовой правдивостью, будто безоглядно исповедуясь, то с внезапной хитрецой, выставляя себя беззащитной жертвой Устюжина, — и тогда громко кричал, какой он трусливый, безвольный, никудышный человек, как Гошке Устюжину было просто завладеть им!

Гошка Устюжин редкие слова пропускал через неразмыкающиеся губы, едва шевеля ими, и чтобы получить от него простые «да» или «нет», членам суда требовалось терпение и выдержка. На Петьку он изредка взглядывал не с презрением, а, пожалуй, с брезгливостью; весь был как затвердевший, после обжога, слиток, который никак невозможно расколоть. И лишь когда был зачитан приговор: «...Устюжина... к исключительной мере наказания...» — он издал короткий стон, жесткое лицо расслабилось и сделалось потным.

Когда же Устюжина вели к спецмашине с зарешеченными окошками, ноги плохо повиновались ему, не гнулись в коленях, а старшему конвоя, рослому прапорщику с напряженным взглядом холодных, не подпускающих к себе глаз, казалось, что осужденный нарочно идет медленно, упирается, — и он торопил: «Живее, ну!»

Так все будет.

Но прежде чем это будет, Чухлову и его помощникам предстояло пройти через непредугаданные события, которые навсегда останутся в памяти, как то, что было.

Те, последние оставшиеся до выезда минуты, как всегда, тянулись долго, подстегивали нетерпением, и все поглядывали на часы и на Чухлова. Офицеры, назначенные Сердюком в оперативную группу, сидели в кабинете начальника; рядовые и сержанты находились во дворике у машин. Чухлов объявил, что поедет тоже, и хоть операция по задержанию никому не представлялась особенной, сопряженной с непременной опасностью, — Чухлов, после того, как его заместитель весьма подробно расписал обязанности каждого, счел нужным предупредить сотрудников о повышенной бдительности и осторожности. Характер, замашки Георгия Устюжина неведомы, и кто знает — а вдруг он вооружен, вздумает оказать сопротивление! Да и у Петра Мятлова — пусть он, само собой, размазня, маменькин сынок — двустволка в доме имеется...

— Сколько времени Устюжин живет в Доможилове?

— Около трех месяцев, товарищ майор.

— Почти три месяца! — Чухлов с укором посмотрел на участкового Щербакова и на капитана Чернущенко. — Тут такой минус нам — с оглоблю. Новый человек, а кто — иди к Фимке спрашивай! Так?

— Паспорт-то у него чистый был, — попробовал оправдаться Щербаков. — А что пьет — это знали, товарищ майор.

— Честь по чести, — передразнил Чухлов. — Ты, Щербаков, участковый инспектор, у-част-ко-вый... вдумайся! Не паспорт, холодную бумагу, а живую душу видеть и знать обязан. Ясно?

— Из улик лишь флотская пуговица пока не подтверждена ничем, — напомнил Чернущенко.

— Как одежду посмотрим, в которой они за сейфом лазили, так и подтвердим, — сказал Сердюк.

— Что ж, с богом, Павел! — встал из-за стола Чухлов.

Все поднялись.

— Еще раз проверьте оружие, — посоветовал Сердюк.

У него самого и Щербакова пистолеты были в кобурах, на поясе; Чернущенко положил свой в карман брюк; Чухлов, как обычно делал в таких случаях, достал из сейфа старый любимый наган с именной пластинкой на облезлой, круто изогнутой рукоятке: «Герою беспримерного партизанского рейда...». Облачился в тужурку, и наган занял привычное ему место — у сердца, ближе к подмышке, стволом вниз. Сердюк уважительно произнес:

— Это пушка! Всякий раз смотрю — приятно. Были б только патроны!

— На мою службу, Павел, хватит. А лучше на пенсию уйти, совсем ни разу не выстрелив!

Все к двери потянулись — и телефонный звонок. Весь день трезвонят непрестанно.

«Таська», — подумал он, снимая трубку.

— Папка, я тебя целую в твои колючие щеки! К тебе можно? Какая я соскученная... ужас! Человек ты мой!..

— Так я и поверил всяким коварным речам, — сдерживая радость в груди, ответил он. — Слух докатился, что ты теперь вообще своих игнорируешь.

— Врут, папка! Но с Кириллом хочу тебя познакомить...

— Игнорируешь, а старый друг, не забывай, лучше новых двух.

— Это ты у меня старый и лучше всех! Зайдем мы к тебе?

— Напрасно подлизывалась. Нельзя, занят. До встречи за ужином!

Шел к машине, а голос дочери звончато жил в нем, и сержант Зайцев, предупредительно распахнув дверцу, сказал:

— Так улыбаетесь, словно дело уже сделано, товарищ майор. Извините, конечно.

— Не сделано, Зайцев, сделаем.

Выехали на двух машинах.

Езды до нужной улицы, Тракторной, пять минут.

Не доезжая, остановились в старом бесхозном саду. Младший лейтенант Щербаков и младший сержант Дрыганов быстро побежали в обход домов, чтобы в случае необходимости отрезать Устюжину путь для отступления по огородам. Другая группа под началом капитана Чернущенко направилась к дому Петра Мятлова. Чухлов, Сердюк и Зайцев, помедлив, давая возможность Щербакову и Дрыганову занять позицию, пошли к кирпичному особняку Китайцевой.

Зайцев острыми молодыми глазами с расстояния разглядел, что в окне маячит чей-то силуэт.

Петька Мятлов!

— И этот здесь, — тяжело дыша, бросил Сердюк, с трудом поспевая за Чухловым и Зайцевым.

Когда открывали калитку палисадника, явственно услышали, как лязгнул засов входной двери. Не хотят впускать!

— Тут с сюрпризом будет, — опять подал голос Сердюк и расстегнул кобуру.

— Зайцев, — сказал Чухлов, — останься у калитки, за деревом укройся, с окон глаз не спускай.

— Есть!

— А мы, Павел, прямо... Такую дверь плечом не вышибешь!

Цеплялись за брюки колючие веточки крыжовника, угасающее солнце второй половины дня стелилось по оконным стеклам и белой цинковой кровле.

«Отгрохала Фимка коттеджик, — подумал Чухлов, — пока наш ОБХСС спит!..»

— Стучи, Павел, не жалей кулаков.

— Открывайте!.. Мятлов, и тебя касается!

«Через заднюю дверь будут уходить, — не сомневался Чухлов. — Заперлись, чтоб минуты выиграть, хоть на сколько-то нас задержать. Но Петька куда удирает, обалдел совсем, щенок!.. Не растерялись бы Щербаков с Дрыгановым...»

— Павел, продолжай тут с Зайцевым... А я — за дом, со двора!

Только за угол метнулся — сверху, над головой, по цинковой крыше рассыпалась дробь шагов. «Из чердачного окна вылезли...» Отбежал в сторону, запрокинул голову, чтобы увидеть, кто там: оба, один? На фоне небесной синевы ухватил взглядом вороненую сталь в вытянутой руке Гошки Устюжина, упал на землю, и тут же, секундой позже, грохнул выстрел. Не пистолетный — тот, как хлопок, а этот густой, ухающий, и сыпануло вокруг, словно горохом. «Обрез, картечью... сволочь! Как бы со второго раза не достал меня!»

Но Устюжина на крыше уже не было.

«Спрыгнул!»

Услышал Чухлов звон разбиваемого стекла, голос Сердюка:

— Зайцев, в окно! Я прикрываю!

И опять раздался прежний, из обреза выстрел, уже в саду, и одновременно с ним — голос Щербакова:

— Сто-ой, бросай оружие!

«Теперь Гошке не перезарядить, — отметил Чухлов, — не успеет. Не задел ли кого из моих?»

Он бежал по грядкам, с хрустом ломалась ботва под ногами, струился, обжигая глаза, пот из-под фуражки; силился понять он, отчего это ребят не слышно, никакого шума, только в висках у него невыносимо стучит, какой-то резкий металлический перестук, больно отдающийся в сердце, и сверлящая мозг мысль: «Неужели уйдет?» Черт те какие заросли крыжовника, всюду этот крыжовник! А Петьку Мятлова Сердюк, надо думать, уже взял. В доме. Возможно, во дворе иль на чердаке. На крыше Устюжин один был... А Петька стрелять не будет, нет.

У яблони, привалившись к ней спиной, сидел Щербаков, лицо его страдальчески кривилось.

— Ранен?!

— Ногу, по-моему, сломал...

— Выбрал время! В кого выстрел был?

— В Дрыганова.

— И что?

— Не знаю.

— А!..

— В той стороне, товарищ майор...

— Потерпи, Щербаков!

Опять бегом. Выскочил за садовую ограду, обрывающуюся на краю узкого, размытого вешними водами оврага. Слева кусты, справа тоже, еще гуще, на километр будут, а за их зеленой грядой желтое совхозное поле, пшеница, и хоть низкая — ползком по ней можно. Он по войне отлично знает, как бывало спасительным такое вот поле... Группе Чернущенко подоспеть бы, где они, маму их спросить бы, возятся!

И что Аркадий?

— Дрыгано-ов!..

Пересохший рот и какой-то клокочущий, чужой, лишенный необходимой звучности голос...

И вдруг...

Увидел!

Почти перед собой, малость наискось, метрах в двухстах, на срезе крутого овражного склона. Они только что выкарабкались со дна оврага, нет у них сил бежать, или Гошка Устюжин видит, что так не убежит, — напрягшись для прыжка, поджидает он медленно приближающегося к нему Аркадия. Шаг, другой... Где твой пистолет, Аркадий, у него ж, гляди, нож в руке! Нож, Аркадий!

Сколько потребуется минут, чтобы осилить овраг? Пять-семь, так?

Чухлов поднял руку с наганом, выстрелил в воздух. И еще... А сам тут же скатился в овраг, успев заметить, что его выстрелы сыграли свою роль: Гошка Устюжин испуганно оглянулся, на какой-то миг был сбит с толку — и Аркадий рванулся к нему... Лишь бы успеть, лишь бы продержался Аркадий эти пять минут. А может, три?

Ну и склон, чтоб его!.. Хватался руками за траву, она выдиралась с корнем, обсыпая лицо рыжей землей, и кожаные подошвы скользили по травяной поверхности, словно по укатанному снежному насту. Упирался локтями и коленями — до радужных, сумасшедше крутящихся кругов в глазах, таких, как в детском калейдоскопе, который немыслимо быстро вращался...

Выбрался, замер для рывка — и в колеблющемся перед ним мареве сразу же увидел светлые вихры Аркадия, его коричневое тело, проглядывающее сквозь спущенную лоскутами форменную рубашку. Сидел Аркадий на Гошкиной спине, круто заломив ему руки, отчего носом и губами Гошка утыкался в землю... Оба были перемазаны кровью.

— Вставай, Аркадий, — глухо сказал Чухлов. — Отпусти его. А будет баловаться — подстрелю. Ты слышишь, Устюжин!

Аркаша поднялся, покачиваясь, улыбался белыми губами.

Ревели моторы несущихся сюда машин...

Гошка сидел, опустив голову, ощупывая и потирая плечи, шею... Узкая, длиной в ладонь финка с плексигласовой наборной ручкой валялась в траве, притягивая к себе веселый солнечный свет.

Чухлов хотел поднять ее, но передумал: пусть ребята, когда подъедут, посмотрят...

Аркаша Дрыганов по-прежнему улыбался белыми губами, щурился, следил взглядом за крошечным сизым облаком, плывущим, будто дирижабль, над разномастными крышами Доможилова.

Из подошедших машин выскакивали милиционеры.

— Мятлов уже в КПЗ, — сообщил Чухлову Сердюк и, наклонившись к Гошке Устюжину, скомандовал: — Руки, ты, быстро!

Гошка вытянул перед собой руки. Щелкнул замок наручников.

— Встать!

Гошка неловко, боком, с колен, вставал на ноги.

Чернущенко сказал:

— Он, Григорий Силыч, пенсионера Куропаткина убил.

— Да ты что, Миша?!

Чухлов подошел вплотную к Гошке — тот отвернулся.

— Смотри на меня, — приказал Чухлов.

Встретились взглядами. Гошкин — исподлобья, затравленный.

— В нас стрелял — понять можно. За что ж, гад, старого человека? Молчишь? А глаза бегают! Жалкие. У всех у вас, подонков, они бегают. Сколько ищу — ни одного с твердыми глазами не встречал. Уведите его в машину!

— Где фуражка ваша, Григорий Силыч? — спросил Чернущенко.

— В овраг, что ли, укатилась...

— Сержант, спуститесь в овраг, отыщите фуражку начальника!

— Слушаюсь, товарищ капитан.

— Павел, раскололся Петька, деньги где?

— С первого слова, Григорий Силыч. Деньги в сейфе. А сейф на торфяных выработках.

— Что ж, заедем за Петькой, в машину его — и за тем ящиком, будь он неладен!

— Двинулись...

— С Щербаковым, Павел, что?

— Железная балка в траве — не видел. Об нее. То ли закрытый перелом, то ли сильный ушиб, вывих... Отправили в больницу.

— Ваша фуражка, товарищ майор.

— Спасибо, Зайцев. А где Дрыганов, не вижу?

— Ему кисть руки перевязывают, товарищ майор, там, за «газиком»...

— Порезался?

— Нож выбивал — зацепило.

«Кто именинник сегодня — это он, Аркадий! — радостно и с благожелательной завистью старшего вспыхнуло в Чухлове; почувствовал, как жарко, до испарины на лбу, прошлась по телу некая неведомая волна, снимая с мускулов напряжение, а с души — тревогу. — Именинник, факт! И разве плохо... превосходно это: молод и, нужно если — принимаю бой! Из обреза чуть не в упор, ножом пощупали — а он все ж наверху, не сробел, не поддался. Один раз такое выдержишь — дальше, случись снова, вообще легче будет... По себе знаю».

Аркаша Дрыганов, уже с перебинтованной рукой, действительно стоял за машиной, перебрасывался словами с товарищами; он стащил с себя изодранную в клочья рубаху, был в одной майке, всегдашний юношеский румянец снова прилил к его щекам. Увидев приближающегося начальника, он подобрался, сказал смущенно:

— Товарищ майор, до дома переодеться не во что... поэтому так я.

— Геройски действовал, — опережая Чухлова, проговорил Сердюк, похлопывая младшего сержанта по плечу. — Если б не замечания по службе, к медали б можно было!

— Почему не стрелял? — спросил Чухлов. — Он — в тебя, а ты — предупредительный бы, вверх! Почему? Впрочем, ладно, все равно разбор проводить будем, на разборе объяснишь. Как рука? Немедленно к врачу надо... Укольчики — а как же! Опасность заражения и прочее... — И, помолчав, Чухлов закончил: — Доволен я тобой, Аркадий.

— Да?! — вырвалось у младшего сержанта, и с таким неподдельным восторгом и удивлением это прозвучало, будто он, Аркадий, не мог даже надеяться на подобное, не мог мечтать об этом, — все, кто подле стоял, за животы схватились. Га-га-га!..

А Чухлов серьезно добавил:

— И какие грехи, Аркадий, были за тобой — будем считать: их не было.

Сердюк зычно крикнул:

— Кончаем тары-бары... по машинам!

— Павел, не спеши, — вполголоса, чтоб не слышали другие, сказал Чухлов заместителю. — Командую пока я. Но ты прав — вперед!