Сон — это то, в чем мы нуждаемся постоянно. Без еды человек может прожить месяц, без воды неделю, если полностью лишить его сна, он сходит с ума на пятые сутки и умирает.

В мире сновидений не действуют законы морали, человеческого общества и государства. Сон не ограничен в пространстве и времени, минута здесь с легкостью растягивается на год, а месяц сжимается до секунды. Он беспределен и вечен, захватывает целые материки, вселенные и тысячелетия. Способен рассыпаться от прикосновения крыла бабочки, и его не в силах разрушить самый громкий крик.

Во сне мы беспомощны и всесильны. В нем таятся чудовища и прекраснейшие существа. Это время отдыха, гениальных открытий, исполнения мечты, невообразимых кошмаров, наслаждения, иллюзий, исцеления, покоя, смерти.

Его власти не в силах сопротивляться ни люди, ни животные, ни боги…

Единственными, кто узнал меня, были деревья. Березы, растущие вдоль дороги, едва слышно перешептывались, и я чувствовал на себе их невидимые, но доброжелательные взгляды. Их память всегда была надежнее, чем человеческая. Впрочем, я слишком давно не появлялся в этом городе.

Скоростной экспресс «Нот» привез меня на крошечную станцию, отделенную от мегаполиса парой сотен километров. Белый поезд, похожий на щуку, такой же стремительный и хищный, названный именем южного ветра, обжигающего и быстрого, унесся прочь. Платформа задрожала, воздушная волна ударила в лицо, вереница обтекаемых вагонов исчезла.

Это была ничем не примечательная крытая остановка. Мягко светящееся табло с расписанием поездов, закрытый киоск с напитками и газетами, автомат, круглосуточно подающий шоколад и фруктовые батончики.

Из пассажиров на платформе стояли только старуха с корзинкой, накрытой тканью, и два подростка. Они уставились на меня с одинаковым любопытством и провожали взглядами до тех пор, пока я не ушел со станции, чтобы спуститься к дороге, ведущей в прохладную тень аллеи.

Зеленый купол над головой мягко шелестел. Сквозь длинные переплетения ветвей, колышущихся от легкого ветра, я видел склон, плавно изгибающийся к реке, крутой обрыв на противоположном берегу и одноэтажные деревянные дома, стоящие на нем. Один из них почему-то особенно бросался в глаза, хотя практически ничем не отличался от остальных. Те же пять окон по фасаду, над ними шатровая крыша, металлическая фигурка на трубе. Когда-то давно я полагал, что в нем живут привидения. А потом, уже повзрослев, стал считать одним из ориентиров своих не совсем обычных путешествий.

По плотно утоптанной дорожке передо мной резво бежала трясогузка, покачивая тонким хвостиком и оглядываясь на меня. Больше никого из жителей городка мне не встретилось. На этой стороне реки и прежде было немноголюдно, а сейчас, похоже, стало вообще тихо.

Аллея, на первый взгляд кажущаяся бесконечной, закончилась, как всегда, неожиданно. По узкому мостику я перешел через ручей, пересыхающий летом, и направился вдоль берега. Здесь пахло теплой, нагретой землей, дикой гвоздикой и подсыхающей травой. Вполне летние запахи, но в порывах ветра, долетающего от ровной глади воды, уже чувствовалось дыхание осени.

В зеленой кроне одинокой березы, растущей у края тропы, виднелись редкие желтые плети. Они всегда напоминали мне пряди ранней седины в волосах статной белокожей красавицы.

Я шел не торопясь, глядя по сторонам и замечая изменения в городе. Возле каждого дома установили генераторы, отсвечивающие металлическими полированными боками. Провода от них блестящими длинными нитями тянулись к зданиям. Дорога с новейшим покрытием из термоэластопластов стелилась справа от меня гладкой серой лентой, повторяющей изгибы пути, прежде пыльного и неровного…

Дом, который теперь стал моим, стоял в глубине двора, заросшего красной снытью. И в этом году она разрослась особенно пышно. Узорчатые листья на длинных черенках чуть покачивались от легкого ветерка. Зонтики, собранные из мелких цветов, по яркости красок могли соперничать с оранжерейными розами. Казалось, что над темной зеленью висит густое алое облако. Но эти прекрасные душистые цветы не привлекали ни пчел, ни бабочек. Для насекомых их не существовало, ведь они принадлежали другому миру.

Тропинка, прежде ведущая к крыльцу, заросла травой. Я прошел по ней, перешагнул две ступени, вытащил ключ из кармана, открыл дверь и ступил внутрь. Меня встретила оглушительная тишина, запах старого дерева, давно не топленных печей, слежавшейся пыли и совсем чуть-чуть — сырости. Здесь, в отличие от остального мира, ничего не менялось десятилетиями.

Узкий темный коридорчик вывел меня в жилую часть дома. Такую же сумрачную и тихую.

Я бросил сумку под вешалку, мельком заглянул на кухню, дверь в которую находилась слева от входа. Тут было пусто и холодно.

Прямо по коридору виднелась темная лестница с потрескавшимися балясинами и гладкими перилами. Когда-то их дерево было блестящим, отполированным многими прикосновениями, теперь оно выглядело потускневшим. На крошечную площадку выходила крепкая черная дверь с круглой тусклой ручкой.

Я поднялся, открыл ее и сразу же, как всегда, первым увидел зеркало. Оно стояло в самой большой пустой и пыльной комнате напротив входа. Резная рама из красного дерева, от пола до потолка, чуть замутненное от времени стекло. Иногда оно отражало все что угодно, кроме того, кто в него смотрелся, но чаще всего честно играло роль обычной амальгамы. Как сейчас.

Я пошел навстречу своему отражению. Не остановился, когда оно оказалось совсем рядом, уверенно шагнул вперед, через тонкую стеклянную преграду. Ощущение осталось прежним — прохладная волна, мягко омывшая собой все тело, мгновение темноты и тут же теплый свет в лицо.

Я очутился по ту сторону зеркала.

Здесь тоже была комната. Просторная, светлая, заполненная шорохом старой бумаги, едва уловимым поскрипыванием половиц, тихими вздохами, солнечными бликами, отражающимися от стеклянных приборов и бокалов.

Вдоль стен стояли старые деревянные сундуки с плотно закрытыми крышками. И я уже не помнил, что в них хранится. На длинных полках поблескивали странные с точки зрения нормального мира предметы. Песочные часы, чьи стеклянные колбы оказались завязаны узлом. Секстант с постоянно крутящимся барабаном микрометрического винта сверкал золотыми искрами. Стопки карт — когда-то я честно пытался изобразить схемы своих путешествий, но потом понял, что это бессмысленное занятие. Изогнутые вазы с такими же изогнутыми стеблями засушенных роз. И несколько десятков стеклянных банок с пуговицами. Самыми разными. Маленькими, большими, от мужских костюмов, пальто, женских кофточек и детских платьиц. Из пластика, металла, дерева, обтянутого тканью, дорогие и самые дешевые.

Некоторые из этих банок были заполнены лично мной.

Зеркало за моей спиной выглядело точно так же, как и в реальном мире. Это был единственный якорь, соединяющий две действительности. Сейчас дверь была открыта, и в ней отражалась пыльная комната.

Я еще раз взглянул туда и вдруг заметил краем глаза быстрое движение. Нечто темное и размытое бросилось на меня, попыталось прыгнуть на спину, занеся руку для удара… Я стремительно развернулся, перехватил тонкое запястье, вывернул его, заставляя выронить зажатый в ладони нож. И только после этого разглядел напавшего… напавшую на меня. Ею оказалась девчонка лет семнадцати — бледная, растрепанная, измученная, похожая на голодную, одичавшую кошку. Она рванулась было из моих рук, но, видно, это отчаянное нападение забрало ее последние силы.

С беспомощным всхлипом девушка повисла на моих руках, уже не в состоянии сопротивляться.

— Как ты попала сюда?

Это был риторический вопрос, судя по плывущему взгляду и подкашивающимся ногам, вряд ли моя неожиданная гостья могла сейчас говорить.

Я взял ее на руки и понес прочь из зеркальной комнаты. Девушка была очень легкой и очень горячей. Даже сквозь толстый свитер и куртку, надетые на нее, я чувствовал лихорадочный жар ее худого тела.

Я уже приготовился долго приводить незнакомку в чувство, но, оказавшись за пределами зазеркального помещения, она почти сразу же пришла в себя.

— Пусти, — пробормотала моя незваная гостья, пытаясь освободиться, — я сама.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, только… есть хочу, — призналась она, отводя взгляд в сторону, — просто умираю.

За прозрачными окнами стремительно проносились пейзажи пригородов Полиса. «Нот» мчался на скорости триста километров в час, мимо лугов, начавших терять летнюю свежесть, белых мраморных вилл и небольших рощ, сливающихся в темно-зеленые кудрявые полосы. Время от времени экспресс влетал в тоннели, проложенные под жилыми районами, и затем вырывался на поверхность. Шел он мягко и очень тихо, лишь иногда кренясь на поворотах.

Почти все места в вагоне были заняты молодыми людьми и девушками. Судя по обилию шарфов, значков, фибул и маек одного цвета — синего, — а также воинственным выкрикам, я попал в толпу болельщиков, спешащих на состязание борцов. Вокруг звучал смех и разговоры на пределе громкости:

— Да они все время в верхней стойке провели!

— Я говорил, у него захват шеи был больше пяти секунд.

— Не был!

— Нет, был, я с секундомером сидел!

— А когда Линос перевод нырком с захватом сделал, я думал, у его противника голова отвалится.

По их крепким, мускулистым фигурам, лицам, пышущим здоровьем, и уверенным, энергичным движениям легко было понять, что все они не просто проводят время в залах, наблюдая за состязаниями, но и сами занимаются спортом.

Рассеянно слушая разноголосый хор, я пытался читать газету, оставленную в сетке переднего кресла.

В Полисе открывали новую линию сверхскоростной магистрали Гиперпетли, которая должна была связать наш город и Колоннос — еще один огромный мегаполис на западе материка. Раньше до него ходил только экспресс «Киркий» и ехать приходилось сутки. Еще можно было добраться на аэробусе. Но теперь расстояние «сокращалось», что радовало…

Рядом со мной на сиденье плюхнулся парень с банкой «Крови Минотавра». У него были растрепанные каштановые вихры, расстегнутая на груди синяя рубашка и штук десять амулетов и медальонов, свисающих с шеи на цепочках разной длины. На художественно порванных джинсах также нашито несколько металлических символов. Он отхлебнул энергетика, поморщился, искоса с любопытством глянул на меня, вернее, на мои седые волосы, странновато сочетающиеся с молодым лицом.

— Долгая ночь? — спросил я доброжелательно.

— Абсолютно, — выдохнул он с ноткой гордости. — Ты тоже едешь на бой полуфинала?

В прежние времена я бы непременно оказался на подобном состязании. Феликс редко пропускал бои. Кроме того что он азартно делал ставки, бывало, находил прямо в зале, а то и в раздевалке, среди спортсменов, неплохих клиентов.

— Нет, я не еду на полуфинал, к сожалению.

— Нет подходящей компании? — В темных глазах парня засветилось искреннее сочувствие.

— Хочешь пойти с нами? — Из-за переднего кресла вынырнула симпатичная девушка с длинными светлыми распущенными волосами, в синей обтягивающей кофточке с множеством блестящих пуговиц. Мой взгляд невольно остановился на этих ярких, поблескивающих кружочках.

— Спасибо. Но меня ждут в другом месте.

— Не повезло, — философски изрек сосед с энергетиком. — Ну, может, успеешь попасть хотя бы на заключительный поединок.

Из-за кресла, стоящего напротив моего, появилась вторая девушка — шатенка с высоким «хвостом» каштановых волос. Ее лицо с удлиненными зеленоватыми глазами напомнило мне изображения на старинных мозаиках острова Крит. Танцующие нимфы. Моя соседка казалась одной из них.

— А вы слышали, что произошло на отборочных? — спросила она, мельком улыбнувшись мне. — Я сегодня узнала от Кратоса.

— Нет, а в чем дело? — тут же оживился мой сосед.

— У Креона были все шансы на победу. Ему пророчили титул чемпиона Полиса. А он не смог сражаться.

Теперь заинтересовался я.

— И что конкретно случилось?

— Он вдруг начал спотыкаться, падать, не смог нормально провести ни одного захвата. Его просто валяли по ковру, как щенка.

— Наверное, плохо себя почувствовал, — предположила ее белокурая соседка, вставая коленями на сиденье и положив локти на спинку.

— Видели бы вы его лицо. — К нам подошел высокий широкоплечий парень в синей куртке — похоже, тот самый Кратос, бывший на отборочных соревнованиях. Кивнул мне дружески. Небрежно взялся за поручни двух кресел, чтобы не терять равновесие во время покачиваний вагона, несущегося на огромной скорости, и продолжил многозначительно: — Он сам не понимал, что с ним происходит. Пытался вести бой, но ни руки, ни ноги его не слушались.

— Что сказали медики? — спросил я, глядя на серьезного собеседника.

— Сейчас. — Девушка в кофточке с блестящими пуговицами исчезла за спинкой своего кресла и тут же появилась снова с планшетом в руках. Набрала в поиске вопрос и начала пролистывать открывающиеся новостные «окна», скользя взглядом по экрану.

— Пишут, что он абсолютно здоров. Провели полное обследование, но не нашли никаких причин для его странного состояния.

— Похоже на работу дэймоса, — произнес сидящий рядом со мной зловещим шепотом.

Рассмеялись все, кроме меня и Кратоса.

— Знаете, я бы не удивился, — произнес тот задумчиво, глядя в окно. — О них, конечно, уже никто ничего не слышал давным-давно. И считается, что они исчезли, остались в далеком прошлом, как, например, и многие болезни, от которых раньше люди погибали. Но все же… Это было очень похоже.

— Это сказка, миф, — весело улыбнулась «нимфа». — Просто очеловечивание ночных страхов.

Да. Для обычных людей дэймосы теперь стали чем-то вроде сказки. Все знали, что когда-то они существовали, но затем пропали, растворились в мире снов и больше никогда не появятся. В современности о них остались лишь смутные слухи и легенды. Не слишком умные родители пугали ими непослушных детей, а подростки иногда, прячась в темной комнате, вызывали Черного Дэймоса, замирая от восторженного ужаса, но в принципе не веря, что оживший кошмар появится…

Зато о создателях кошмаров были прекрасно осведомлены в особых кругах, к которым я мог считать себя имеющим отношение.

— Ну да, ты права. — Кратос отбросил сомнения. — Похоже, главному сопернику Креона повезло. Титул чемпиона теперь ему гарантирован.

— Где будут проходить соревнования? — спросил я у зеленоглазой девушки.

— Решился все-таки? — Она сунула руку в карман и вытащила листок программки. — Новый стадион. Начало в девять.

— Мы в пятом секторе, — подхватил мой сосед. — Ну, ты нас увидишь. — И потянул себя за воротник кобальтовой рубашки.

«Нот» начал сбрасывать скорость. Из динамиков полился мелодичный женский голос, предупреждающий о приближении конечной остановки.

Молодые люди стали стягиваться к выходу, разбирая вещи, обмениваясь шутками и перебрасывая друг другу синие флажки.

За окном выросли многоуровневые здания центрального Полиса. Устремленные ввысь, они напоминали туго закрученные спирали белых морских раковин. Их основания утопали в зеленом прибое парков. Но долго рассматривать это великолепие не пришлось. «Нот» нырнул под грот вокзала, и высокая серебристая крыша заслонила окружающие пейзажи.

Следом за своими недолгими попутчиками я вышел на платформу, мы тепло попрощались и разошлись — они в одну сторону, я в другую.

Шум прибывающих поездов заглушал щебет птиц из динамиков, установленных на станции. К запахам вокзала, которые было невозможно спутать ни с чем — холодная сталь рельс, синтетическое машинное масло, острая свежесть озона — примешивались ароматы жареных каштанов. Разноцветные передвижные палатки, где они продавшись, стояли на каждом углу, а девушки и молодые люди в форменных кепках и фартуках весело предлагали всем желающим отведать древесные орехи нового урожая.

Пестрая толпа, единым потоком движущаяся по платформе, начала разбиваться на отдельные ручьи — часть устремились во входы подземки, расположенные уровнем ниже, другие — вверх по лестницам в здание вокзала. И мне снова было приятно ощущать себя одним из жителей Полиса, спешащих по своим делам. Чем больше я проводил времени в мире снов, тем с большей жадностью вглядывался в каждый штрих реальности, запоминая, анализируя, оценивая. Наслаждаясь звуками, запахами, яркими мгновениями. Все это было моим рабочим материалом, из которого впоследствии я создавал свои нематериальные живые картины. Надо будет рассказать Хэл об этой неисчерпаемой кладовой, откуда можно брать готовые сюжеты…

Я любил этот вокзал. За несуетливую стремительность, огромные залы, наполненные воздухом и светом, широкие лестницы, уютные уголки с клумбами и мраморными статуями, воздушный сад на четвертом этаже и небольшой открытый концертный зал на пятом, откуда сейчас по всему безграничному пространству холлов разносилась мощная дробь барабанов, слегка приглушенная расстоянием. И, кроме того, в кофейне на первом этаже варили лучший кофе из всех, что мне приходилось пробовать. Обычно я всегда останавливался там, но сегодня с сожалением нарушил приятный ритуал.

Мимо промаршировала колонна весело щебечущих младших школьников в желтых шапочках и с совершенно одинаковыми канареечными рюкзачками за плечами, которые делали их похожими на цыплят. Юных воспитанников сопровождали две наставницы. Одна помоложе, другая старше. За девушками тянулся свежий аромат духов. Малышня благоухала теплым плюшем и мятной жевательной резинкой.

Я не стал обгонять их, неторопливо следуя за этой компанией. Судя по разговорам, они шли в музей античного искусства. Место, где я тоже любил бывать в детстве.

Под ноги попался короткий желтый шарф. Он сиротливо лежал на полированном черном граните. Я наклонился, поднимая его, и тут же столкнулся с присматривавшей за детьми девушкой.

— Опять потеряли! — воскликнула она, забирая у меня добычу. Достала из кармана бледно-розового пальто полосатый красный леденец на палочке и оставила у меня в руке вместо шарфа. Развернулась и поспешила догонять воспитанников.

Сколько вокруг было мелочей, неважных для окружающих и чрезвычайно ценных для такого, как я, — потерянные перчатки, носовые платки, забытые заколки, очки, футляры от телефонов, мелочь, выпавшая из карманов, книги… «Поле для невидимой охоты», — любил говорить Феликс.

Я поднялся на два этажа и вышел на платформу городского беспилотного поезда. Он уже стоял у перрона, и я поспешил занять место в первом вагоне. Здесь не было машиниста и соответственно не было кабины, закрывающей обзор. Сиденья изгибались перед полукруглым окном.

Двери мягко закрылись, нежный голос из динамика объявил следующую остановку, «Центр сновидений», и состав тронулся. Вырвался из сумрака вокзала и понесся, наращивая скорость, по рельсам, проложенным на втором уровне улицы.

Теперь можно было рассматривать Полис без помех.

Высокий мост, по которому ехал мой поезд, изгибался на уровне пятых этажей высотных домов. Зеркальные стекла отражали солнечный свет, и казалось, будто меня преследуют сразу десятки солнечных дисков.

Величественно проплыло шестидесятиуровневое здание корпорации «Зевс», похожее на гигантский мраморный конус или гору, возвышающуюся над городом. Его было видно издалека. Днем оно сияло полированным мрамором колонн и тремя золотыми молниями на крыше. В темное время суток фасад озаряла яркая подсветка.

На всех уровнях города зеленели деревья, растущие на террасах парков. Они казались висящими в воздухе, как изумрудные облака.

На переднее сиденье рядом со мной опустилась пожилая дама в компании упитанного белого лохматого пса неизвестной породы. Он скромно устроился на полу и многозначительно поглядывал на меня из-за тяжелого занавеса ее юбки. Казалось, еще немного, и он заговорит, впрочем, это меня бы не удивило.

— Простите, молодой человек, вы на остров? — с достоинством осведомилась дама, величаво поворачивая в мою сторону голову с замысловатым узлом прически.

В реальном мире давно никто не боялся заговаривать с незнакомцами на улицах, в любое время дня и ночи приглашать в свои компании или идти в чужие — можно было не страшиться остаться одному, ни в праздники, ни в будни.

— Да, на остров.

— Хочу предупредить, — произнесла она многозначительно, — сегодня там будет очень много народу. День, когда многие процедуры со скидками. Можете не попасть.

— Благодарю за предупреждение, но я рискну.

Тот самый остров, место, куда меня вызвали столь поспешно и строго, находилось в паре километров от города. Мост, соединяющий его с берегом, длинной серебряной стрелой летел над заливом. Мощные тросы его арок натягивались стальными струнами. Штормило, как всегда осенью, и редкие проблески солнца играли на волнах, бьющихся о мраморную набережную.

— Вы тоже в центр? — спросил я попутчицу.

— Не сегодня, — улыбнулась она царственно. — Но я бываю там. Процедура омоложения однократна, мне ее уже не повторить, так что приходится ездить на косметологические сеансы. Впрочем, вы еще слишком молоды, чтобы думать об этом.

Я улыбнулся в ответ. Мой возраст был не меньше, чем у нее. Феликс настоял, чтобы я оплатил из наших с ним немалых доходов генную модификацию. Три курса за один раз. Трижды по сорок. У меня в запасе было сто двадцать лет молодости. У моего учителя двести. Только они ему не пригодились.

Поезд остановился на первой станции острова. Я поднялся, дама попрощалась со мной элегантным наклоном головы и вновь устремила взгляд на пейзаж за панорамным стеклом. Ее пес проводил меня выразительной ухмылкой во всю морду.

Двери, реагирующие на движение, закрылись, и автоматический поезд умчался дальше. На платформе кроме меня остались еще несколько человек. Похоже, они были здесь в первый раз — ежась от порывов ветра, проносящегося над морем, все поспешили к стеклянным щитам, ограждающим станцию, чтобы полюбоваться на залив, широким кольцом взрезающий землю, и сделать несколько снимков на его фоне.

Проигнорировав лифт, я пошел к лестнице, ведущей на нижний уровень.

Все пространство острова занимал огромный оздоровительный центр. Белые здания, окруженные рощами и озерами, полоса пляжей с желтым песком, два небольших стадиона. За то время, что меня здесь не было, ничего особо не переменилось. Мостик в вечность, каким всегда представлялось мне это место, не мог изменить какой-то жалкий десяток лет.

Огромный общий холл центрального корпуса, с массивными колоннами и зеркальным полом, в первое мгновение ошеломлял неподготовленного посетителя. Статуи Акесо — исцелительницы, Амина — отвратителя болезней, врачевателя Ятра, прекрасной воительницы Панакеи, Эпионы — облегчающей боль, и Гигеи — богини здоровья, кормящей змею из чаши, стояли в арках второго яруса, и лучи осеннего солнца окружали их золотыми ореолами.

Оздоровительный центр был построен на месте древнейших терм Полиса, возведенных еще Веспасианом. Вернее, древнейшие термы бережно отреставрировали, сохранив монументальную величественность и усовершенствовав систему подачи, сброса и очистки воды.

Очередь, несмотря на предупреждение дамы с собакой, оказалась совсем небольшой. Несколько мужчин в возрасте солидно обсуждали у стойки понижение цен на автомобили марки «титан», три молодые женщины пролистывали каталог в роскошном золотом переплете с услугами центра, с веселым визгом носились дети, как по льду катаясь по мраморным полам. Один из мальчишек, самый маленький, врезался в меня с разгона, словно в дерево. Удержал равновесие, поднял голову с недоумением, посмотрел на препятствие, возникшее на дороге, уставился в мое лицо и нахмурился, будто пытаясь вспомнить что-то давно забытое. А затем его светлые брови начали приподниматься, бледно-голубые глаза распахнулись испуганно, рот округлился, и, завопив от ужаса, мальчишка бросился прочь.

— Опять детей пугаешь? — прозвучал у меня за спиной знакомый насмешливый голос, искрящийся радостью.

Я стремительно обернулся и увидел мужчину в одежде сновидящего центра. Выше меня на полголовы, с русыми, кое-как приглаженными космами, широченными плечами и открытым веселым лицом, он напоминал доброжелательного тигра, сыто следящего за беззаботно играющими вокруг ланями. Его золотистый хитон до колен и короткий белый плащ — хламис — своим цветом и продольными тенями от глубоких складок еще больше усиливал сходство с этим хищником.

— Здравствуй, Гелен. Давно не виделись.

Эпиос сжал мою ладонь так, что хрустнули кости, и встряхнул как следует, не заботясь о сохранности суставов.

— Тебя где носило столько лет?

— Неужели здесь по мне скучали?

Он рассмеялся так, что все стоящие в очереди с интересом оглянулись, рассматривая целителя, запанибратски беседующего с посетителем.

— Не так чтобы очень, но закончились примеры «как-нельзя-делать-еще» на материале твоих подвигов.

Кто бы мог предположить, что мое недолгое пребывание здесь — один раз в неделю, с восьми до пяти — оставит такой след в истории центра.

— У тебя появились воспитанники?

— Двое. — Он гордо выпятил грудь, на которой сверкала фибула с двумя белыми камешками. — Зайдешь ко мне в класс? Покажу тебя народу. Ты, кстати, здесь зачем? Мимо проходил или решил вернуться? — В его голосе звучала явная надежда.

— Наши боги вызвали. Засекли мой выход в сон.

— Так ты опять начал работать?! — Восторг в его взгляде сменился некой легкой задумчивостью.

Все же мое пребывание среди сновидящих приносило им больше хлопот, чем пользы, хотя работал я хорошо. Нареканий не было. Но служил для большинства чем-то вроде учебного пособия. Одно время в мой мир сновидений водили как на экскурсию, пока мне это не надоело.

— Похоже на то.

— И с кем ты взаимодействовал? — осторожно спросил Гелен, не сумев скрыть настороженности.

— Парень, прибывший из вашего центра. Эйсон. Расщепление рассудка, кома.

— Помню такого. — Эпиос сложил руки на широкой груди, насупился. — Тяжелый случай. С ним работала Хлоя. Ну, и как успехи?

— Пришел в себя.

Он снова рассмеялся, на этот раз с заметным облегчением.

— Кто бы сомневался. Это же по твоей части. Чем безумнее, тем лучше. А как ты… — Он запнулся и усилием воли остановил вопросы, хотя видно было, ему очень хотелось еще поговорить со мной на профессиональные темы. — Ладно, тебе надо идти. — Он поспешно освободил мне дорогу. — Не буду тебя задерживать, но потом зайди ко мне обязательно. Забудешь, явлюсь через сон, и вот тогда тебе мало не покажется.

Я бы тоже с большим удовольствием побеседовал с коллегой-целителем, но задерживаться не стоило.

— Ладно, Гелен. Увидимся.

Улыбающаяся девушка у широкой полированной стойки выдала мне электронный браслет с магнитным ключом и пожелала приятно провести время.

Я пересек просторный холл и оказался в следующем помещении. Еще одна ротонда, стены которой были покрыты мозаикой. Здесь стояли длинные полукруглые столы с разложенными на них льняными хитонами для посетителей. Любых размеров и цветов, с широкими поясами разных расцветок. Я выбрал синий, невольно вспомнив компанию молодых людей из экспресса, и пошел направо, в сторону раздевалок.

Здесь уже начало веять теплом от горячих источников и легким ароматом успокаивающего сандала. Я нашел свой шкаф под номером три тысячи пятьдесят первый. В прежние времена термы могли обслужить примерно три тысячи человек, сейчас количество отдыхающих на острове увеличилось до семи тысяч.

Я наклонился, снимая ботинки, и в тот же миг дверца соседней секции, разрисованная ветвями лавра, внезапно распахнулась. От удара по голове меня спасла только хорошая реакция.

— О, прошу прощения, — из-за деревянной створки вынырнула полуодетая девушка, — я тебя не ушибла?

Лазоревый хитон сползал с ее плеча, покрытого ровным загаром, и распахивался на длинном, гладком бедре. В ее широко расставленных серых с золотистыми крапинками глазах дрожал смех.

— Нет, — улыбнулся я в ответ, убирая обувь на нижнюю полку шкафа. — Но даже если бы задела, затылок у меня крепкий.

Она рассмеялась и принялась туже затягивать свои легкие одежды.

Мимо к соседней стойке прошла компания молодых мужчин и женщин, покидающих центр. Он излучали свежий запах мяты, разгоряченных тел и розового масла.

— И сегодня я получаю от него сообщение, — громко рассказывал темноволосый юноша с фигурой легкоатлета, стягивая влажный хитон. — «Я не умею петь, не играю ни на одном инструменте, ничего не знаю о теории гармонии, в ближайшее время не планирую начать учиться музыке и стихосложению, но все равно считаю себя служителем музы — Эвтерпы».

Его слушатели дружно рассмеялись. А женщина, открывающая соседний с ним шкафчик, откинула со лба влажные кудрявые пряди красивого золотистого оттенка и произнесла с невозмутимой серьезностью:

— Во мне шестьдесят килограмм, полное отсутствие пластики, музыкального слуха, и на шпагат опущусь, только если мне на плечи сядут два атлета. Можно я буду считать себя танцовщицей?

Новый взрыв смеха прозвучал в ответ. Она подала проходящему мимо мужчине из их же компании свой хитон, поблагодарила его кивком и заметила мой оценивающий взгляд, скользящий по ее фигуре с длинными сильными ногами и высокой грудью. Мимолетно улыбнулась и вновь повернулась к своим собеседникам.

А я опять подумал, как же люблю реальный мир. Он не мог надоесть в своем бесконечном разнообразии встреч, разговоров, взглядов, запахов и звуков.

Я переоделся, закрыл шкафчик и вышел в общий зал. Тот представлял собой реконструкцию форума прошлого тысячелетия, с высокими потолками, колоннами и портиками. Мраморные полы подогревались, чтобы по ним легко можно было ходить босиком в любое время года.

Разноцветные хитоны довольных горожан мелькали в кафе, выстроенных в виде открытых беседок, увитых живыми цветами. Девушки в коротких розовых туниках, открывающих бедра до середины, сами похожие на нимф, фотографировались на фоне танцующих над источником наяд. Поймав мой заинтересованный взгляд, они тут же попросили меня сделать пару снимков, вручив крошечную камеру, что я и выполнил с большим удовольствием, получив в качестве благодарности веселый смех.

Еще несколько молодых людей в облегающих экзомисах — хитонах, заложенных складкой на одном плече, участвовали в любимом состязании древности — стрельбе из лука. Я бы с удовольствием присоединился к ним. Каменная стела с именами победителей, набравшими больше всего очков, возвышалась на зеленой лужайке — и мое имя все еще стояло среди них.

Несколько женщин сидели на скамьях у фонтана и обсуждали недавний массаж.

Слышались звуки флейты сиринги — символа идиллии и безмятежной радости. Глухие удары стрел о мишень и радостные или огорченные восклицания стрелков. Негромкое журчание разговоров, к которым я всегда с удовольствием прислушивался.

— …Пропускная способность визуального канала человека около шестидесяти террабит в секунду, при этом обрабатывать видеопоток он может со скоростью меньше десяти мегабит, — зазвучал рядом довольный, звучный голос, полный самоиронии. — То есть мы можем обработать всего одну шестнадцатимиллионную часть того, что видим. Это 0,000000016 процента от того, что мы могли бы видеть. Теперь представьте себе состояние человека, который всю свою сознательную жизнь обрабатывает и воспринимает целых десять процентов от общего потока? Вы можете себе это вообразить?!

Я невольно заинтересовался, что действительно мог бы ощущать подобный человек, когда на него обрушится такой огромный поток разнообразной информации — в тысячи раз больше цветов, света, форм и связанных с ними тактильных ощущений, — и оглянулся.

В сторону бассейнов с горячими источниками, пройдя мимо меня, направлялась компания из трех человек. Впереди шел молодой мужчина с решительным, волевым лицом, в полушаге позади, легко положив руку ему на плечо, следовал другой — его широко открытые, неподвижные глаза были слепы, по загорелому лицу блуждала беззаботная улыбка, мокрые волосы липли ко лбу. Это он рассуждал о скорости восприятия информации.

— И что, такие разработки действительно ведутся? — спросил у него шагающий рядом светловолосый юноша.

— Да. И уже есть результаты первых экспериментов.

Слепец улыбнулся, поворачивая лицо в сторону собеседника, и тот кивнул одобрительно, словно забыв, что беседует с незрячим. Они прошли мимо, и я с сожалением подумал, что стоять и наблюдать за людьми больше у меня не осталось времени.

Быстро миновав форум, я вышел в один из просторных внутренних двориков. Здесь среди деревьев тек, причудливо изгибаясь, ручей с горячей водой. Вдоль его рукотворного русла были уложены камни разной формы — под разными углами и с разным расстоянием между ними. Идеальный тренажер для массажа ступней и тренировки равновесия. Десяток подростков в коротких туниках брели сейчас по нему, хохоча, размахивая руками, чтобы не упасть на неровностях, и цепляясь друг за друга. Облака ароматного пара витали в прохладном воздухе.

В стороне, под навесом, закапывали в целебный теплый песок всех желающих.

Я пересек двор по переброшенным над водным потоком мостикам, приблизился к белому зданию, спрятанному за деревьями, открыл неприметную дверку и оказался в длинном коридоре. Он вывел меня к широкой арке, за которой виднелась «арена» небольшого амфитеатра. Ощущая себя древним воином, выходящим на арену битвы, я направился туда, где изгибались зрительские ряды. Это место чем-то напоминало одеон в мире сновидений, где я побывал недавно, и было создано для той же цели — сбора Пятиглава.

Двадцать пять каменных ступеней из серого песчаника поднимались широкими кругами надо мной.

На ступенях виднелись фигуры, сидящие в непринужденно-расслабленных позах. Две женщины, трое мужчин. Пятиглав в полном составе. Есть от чего насторожиться. Хотя я прекрасно знал, зачем меня вызвали.

Я остановился в центре полукруглой сцены, готовый выслушивать наставления мастеров сна.

Девушка, сидящая на самом первом ряду в центре, поднялась и легкой летящей походкой направилась ко мне. Ее белоснежный хитон мягко сверкал на солнце не хуже самого дорогого мрамора, длинные волосы шелковисто блестели.

Она подошла, сияя нежной улыбкой, положила ладони мне на плечи, поцеловала в щеку.

— Здравствуй, Аметил. Как давно тебя не было среди нас.

— Рад тебя видеть, Клио.

— Как твои дела? — Ее светло-зеленые глаза были наполнены участием, искренним вниманием. Конечно, она знала, как обстоят мои дела, но не могла не поинтересоваться.

— Прекрасно.

Теплые ладони соскользнули с моих плеч. Аонида с именем божественной покровительницы истории еще раз улыбнулась, пожала мою руку и вернулась на свое место.

Больше никто не спешил столь тепло приветствовать меня. Несколько сдержанных кивков, настороженные взгляды. Это все, чего я удостоился.

— Ты вновь вошел в мир снов. — Сидящая на втором ряду, выше Клио, смотрела на меня с неодобрением и даже, пожалуй, легкой неприязнью.

Я ей не нравился. Никогда. С самого первого дня знакомства. Но это было неприятие с одной стороны. Мне всегда доставляло огромное удовольствие любоваться ею и говорить с ней, даже если в мой адрес звучали сухие, как осенняя трава, колючие фразы и взгляды обдавали холодом, словно дуновения пронизывающего Киркия — северо-западного ветра.

Харита. Олицетворение изящества, привлекательности, радости жизни. Ее имя Талия, означающее «цветущая», говорило само за себя. Невысокая, тонкая, изысканная девушка. Безупречная. Лицо изумительной красоты, озаренное янтарными глазами. К ней, как ни к кому из других женщин-сновидящих, подходило прозвище прекрасных богинь — Эосфор — зареносная. Нежно-рыжая, с мраморно-розовой кожей и короткой стрижкой, подчеркивающей красоту беззащитной шеи.

Хотел бы я, чтобы именно она как-нибудь создала мне пару утешительных или развлекающих видений. Но это было так же реально для меня, как силену поймать океаниду.

В первые дни знакомства меня одолевало недоумение — что делает создательница снов наслаждения в Пятиглаве? Сначала я решил, она всего лишь представляет орден харит и числится в совете номинально. Но затем очень быстро понял — эта прекрасная хрупкая девушка обладает поистине безграничным воображением, словно дарованным ей самим гением, Мойрагетом. И оно помогает ей находить ответы на самые парадоксальные вопросы, а также выдвигать огромное количество вероятностных версий, что сильно облегчало работу Пятиглава по предупреждению и нейтрализации преступлений. Большей незашоренности сознания я в жизни не видел. Она могла дать фору любому дэймосу. Кроме того, она прекрасно разбиралась в психологии людей и сновидящих.

— Счастлив, что ты меня все еще помнишь, Талия.

Она лишь легко повела плечом и не ответила.

— Мы удивлены, — сказал мужчина, расположившийся на том же ряду, что и Клио. — Десять лет добровольного изгнания, и вдруг столь внезапное и активное появление. Нам уже стоит насторожиться?

Это сказал Геспер. Немолодой, сухощавый человек с коротко стриженными темными волосами, в которых поблескивала седина. Лицо очень запоминающееся — увидишь один раз, не забудешь. Черты его словно отполированы временем, как прибрежные камни прибоем или ствол дерева, подсушенный ветром. Заостренный нос, впалые щеки, резко выступающие скулы и подбородок. Глаза цвета разбитого бутылочного стекла — зеленоватые, прозрачные, ярко блестящие. И взгляд такой же, как острейший осколок, наткнешься на него и тут же порежешься.

В отличие от хариты, с этим у нас было абсолютное, полное, единодушное, взаимное отвращение.

— Протащил с собой необученную сновидящую, — начал перечислять мои прегрешения Геспер, — устраивал шоковую терапию пациенту… Accidit in puncto, quod non contigit in anno, — произнес он задумчиво и тут же перевел для общественности: — В один миг случается то, на что не надеешься и годами.

Он не изменился за те десять лет, что меня не было. Застыв на кромке прибоя и не замечая, что время продолжает подтачивать его.

Великий целитель и выдающийся корректировщик снов.

Лучше него я не знал никого. Эйсона, на которого мы с Хэленой потратили столько сил, он вылечил бы одним взглядом или движением пальцев.

Но и способности эпиоса являлись не самым главным достоинством этого мастера. В Пятиглаве он исполнял роль наблюдателя за всеми создателями кошмаров. Давно перевоспитанными, только становящимися на путь исправления и уже почти забывшими о своей истинной сути. А его помощник, по-моему, обладал способностью раздваиваться и троиться, перемещаясь сразу в несколько снов, контролируя и докладывая Гесперу обо всем, что происходит с его подопечными.

— Аметил, — мягко произнесла Клио. — Девушка, с которой ты был в нашем мире, кто она?

Все сидящие на одеоне заметно напряглись. Особенно те двое, что смотрели на меня из тени колонны в пятом ряду. В желто-зеленых глазах одного светилось гневное негодование и упрек. Вторая пара, бледно-серая, излучала сожаление. Аякс и Герард. Мои друзья… во всяком случае, десять лет назад они были ими. Сейчас у меня начали возникать сомнения. Непривычно оказалось видеть их здесь. Прежде это место занимал Андонис. Интересно, что с ним стало?

— Она дэймос? Это правда? — продолжала настаивать аонида.

Я посмотрел на последнего члена Пятиглава. Тайгер — самый старший из всех виденных мной сновидящих. Он постарел настолько, что процедура генной модификации уже не действовала на его физическую оболочку. Сначала части его тела, выходящие из строя, заменяли механическими протезами, искусственными органами, но в итоге и это перестало помогать, ткани одряхлели и стали разрушаться. Решено было дать ему полностью искусственную плоть. Мозг пришлось перенести в механический прототип, а личность скопировать на мощный флеш-носитель. Его организм был целиком биомеханическим — скелет, внутренние органы, мышцы, кожа, волосы… И он был совершенным, не нуждающимся в отдыхе, способным переносить колоссальные нагрузки. Мощные мускулы перекатывались под кожей, на которой не было ни одного дефекта. Гибкие суставы не травмировались и не стирались, какие бы тяжести ему ни приходилось поднимать. Мгновенная реакция, идеальное зрение, стойкость к холоду и жаре.

Всегда хотел получить такое же тело, после того как мое перестанет функционировать. Но это было абсолютно нереально. Даже ни один из глав нашего правительства не удостоился подобной награды. Стоимость полной замены физической оболочки была запредельной. И лишь общенародное голосование решало, кто из современников достоин жить в веках. Искусственные тела были лишь у двух известнейших ученых, уже не один век занимающихся генной инженерией, созданием биологических организмов и искусственного интеллекта; одного величайшего скульптора-архитектора, посвятившего все время своей жизни созданию прототипа современного Полиса, а потом воплотившего этот прототип. И у Тайгера.

Его лицу придали черты героя древности — Тесея, победителя Минотавра. И в этом сходстве наблюдалась некая преемственность. Как воин прошлого убил человекобыка — олицетворение жестокости и дикого хаоса, так этот сновидящий убивал дэймосов. Таких, как он, в прошлом называли воинами сновидений. А сейчас проще — перековщиками. Их задача заключалась в том, чтобы искать, находить, преследовать и уничтожать дэймосов. Тех, кто не желал обуздывать свой темный дар. В современности, правда, это задание усложнилось. Он перестал убивать сразу, а стал ломать, переделывать — «перековывать» — оступившихся сновидящих. Менял их сознание, отрезал от мира снов. И мне тоже пришлось пережить его воздействие. По счастью, минимальное. Но вспоминать об этом не хотелось.

Еще подобных Тайгеру величали оптимизаторами. Ведь они давали шанс дэймосам жить нормальной жизнью. Но, на мой взгляд, в этом названии было легкое издевательство.

Я невозмутимо встретил оценивающий взор его густо-синих глаз, который сейчас сканировал мое лицо, подмечая любую мелочь — подрагивание век, движение зрачка, задержку дыхания, все, что могло выдать мою ложь, и ответил:

— Да. Эта девушка — черная гурия.

— Твой антагонист, Талия, — не преминул уточнить Геспер.

Харита нахмурилась, и ее прекрасное лицо на миг стало замкнутым, холодным. Цель подобных ей вдохновителей не только в развлечении и даре наслаждения — они помогали человеку понять себя самого, раскрепощали, делали свободным, вызывали чистые, яркие чувства и давали силы. В отличие от черных гурий, которые запутывали, ввергали в отчаяние, причиняли болезненное, мутное, выматывающее удовольствие, лишающее энергии. Доводящее до безумия и нередко самоубийств. Фактически те уничтожали все, что создавали хариты.

— Кошмары имеют удивительное свойство удваиваться и преумножаться, — саркастически продолжил Геспер. — Только развеешь один, как на его месте тут же возникает следующий.

Его слова звучали откровенной насмешкой. В мой адрес.

— Ты не можешь учить ее, — сурово произнесла Талия, и ее бархатный, глубокий голос неожиданно прозвучал гулким отзвуком звонкой меди, из которой было построено жилище богини молвы — всевидящей Фамы.

— Почему же нет? — спросил я пока еще мягко, хотя уже предчувствовал жестокое противостояние.

— Она должна контролировать свой дар. Очень строго. — По худому лицу Геспера пробежала легкая тень, словно от крыла пролетевшей мимо птицы. — Ты должен был представить ее Пятиглаву… мне. А не начинать заниматься обучением самостоятельно. Это безответственно и опасно. Aditum nocendi perfido praestat fides.[1]

Я посмотрел на Герарда, не спешившего покидать уютную защиту тени. Пока я болтался где попало десять лет, он упорно работал. И вот уже занимает место своего учителя на совете. Неплохо. Я был искренне рад его возвышению. Вот только, похоже, вряд ли новый глас оракулов готов с радостью принимать мои поздравления.

— Понимаю. Вы боитесь, что, общаясь с создателем кошмаров, я возьмусь за старое? Вспомню прежние навыки?

Всеобщее молчание было мне ответом, а я вдруг почувствовал недопустимую злость.

— Я не спал десятилетие только для того, чтобы не навредить никому. Я перекроил себя и свой мир…

— Мы знаем, какую работу тебе пришлось провести над собой. — Клио подалась вперед, глядя на меня с неподдельным сочувствием. — Тебе и Герарду. — Она бросила взгляд на моего упорно молчащего друга. — Вы оба очень старались. Но… ты же понимаешь, рецидив может возникнуть в любой момент. А эта девочка потенциальный дэймос. Она может сорваться и…

— Я научу ее контролировать свою силу. Сдерживаться. Лечить и утешать, а не убивать и не тянуть силу.

— А кто будет сдерживать и контролировать тебя? — возразил Геспер.

— Мне это уже не нужно.

— Ты дэймос, Аметил, — проникновенно произнес наш мудрый, всевидящий, неусыпный аргус над создателями кошмаров. — Такой же, как и твой учитель. И навсегда им останешься. Мне бы не хотелось напоминать тебе об этом…

— Меня до скончания снов будут попрекать моим прошлым? — спросил я холодно.

Герард скрестил руки на груди, усмехнувшись едва заметно. Аякс прищурил яркие глаза. Первая человеческая реакция с их стороны.

— Не надо подменять понятия, — укорил меня Геспер. — Не упрекать, а напоминать. Чтобы ты не поддался искушению забыть.

— Я давно избавился от всех искушений.

Мои планы по-быстрому разобраться с наставниками и попасть на бои высшей лиги начинали рушиться. Но не успел я это подумать, как Тайгер пошевелился, легко меняя позу. Неуловимое для глаз движение. Лицо с чеканными чертами неподвижно, словно у статуи, но в глубине его широко расставленных глаз я видел неугасимое, жаркое пламя. А голос перековщика, впервые прозвучавший на одеоне, был наполнен силой и властностью.

— Друзья мои, призываю вас к объективности.

И как только были произнесены эти слова, все присутствующие забыли о своих симпатиях и антипатиях ко мне. Главной сейчас стала истина.

— Он явился к нам без принуждения, по первому требованию, — произнес Геспер, глядя на меня как на безликую шахматную фигуру на доске, следующий ход для которой надо серьезно обдумать. — Все десять лет добровольно изгнания он не был замечен в преступной деятельности и последнее посещение сна посвятил исцелению больного. Однако… — Целитель замолчал и посмотрел на Клио.

— Он нарушил правила, — произнесла аонида бесстрастно. — Прежде чем начать обучение, его воспитанница должна была предстать перед Пятиглавом. Или одним из его членов. Получить разрешение. Аметил обязан был заявить о своем желании вновь начать заниматься сновидением.

— И не вправе сам оценивать силу дара черной гурии, — добавила Талия.

— А еще я пил зелье ониров, — буркнул я не слишком вежливо.

— Это нам тоже известно, — бросил Геспер. — Есть что сказать в свое оправдание?

— Я признаю, что должен был показать Хэлену Пятиглаву. Но я уверен, она не нуждается в перековке. Она не знала о своих способностях. Никогда раньше не пользовалась ими. Она хочет стать целителем. И она просила у меня убежища. К тому же… я уже начал обучение. Вы не можете забрать ее.

Они знали это. Оторвать юного сновидящего от учителя в самом начале пути и передать другому было невозможно. С резким обрывом тонкой ментальной связи ученик мог погибнуть. Пятиглав не имел права допустить этого.

Клио сказала что-то Талии, и харита прикрыла на миг глаза, молча соглашаясь с коллегой. Герард наверху наклонил голову, рассматривая меня как редкую диковину, и произнес звучно, на весь одеон:

— Предлагаю наказание. Три года общественных работ в центре. Два раза в неделю, две полные смены.

«Ну спасибо!» — произнес я мысленно, глядя на него.

«Всегда пожалуйста», — ответил его безмятежный взгляд.

— А его ученицу, если проявит способности, также можно привлечь к исцелению больных, — добавил мой друг невозмутимо. — Заодно будет под присмотром.

— Разумно, — строго произнесла Клио, — но срок недостаточен. Пять лет. Половина того времени, что он был в изгнании. Кто согласен с подобным решением?

В воздух поднялись две руки. Самой Клио и Герарда.

— Не будем мелочиться, — с величайшим великодушием произнес Геспер. — Десять лет. За все то время, что он предавался безделью.

На этот раз были подняты три руки. Талии, которая считала укрывательство черной гурии серьезным проступком, Тайгера, в свое время как следует покопавшегося в моем подсознании, лучше всех знавшего меня, чего я стою и что движет мной, и Геспера. Подозреваю, он упек бы меня на вечные штрафные работы, но пока считал это излишним.

Таким образом, решение было принято. Специфика работы Пятиглава. Нечетное число сновидящих и никто из них не мог воздержаться. Так что одного голосования хватало, чтобы понять общее настроение.

— Ты согласен, Аметил? — спросила Клио, и в уголках ее глаз я заметил тень легкой улыбки.

Конечно я был не согласен. Мотаться десятилетие в центр — не то, о чем я мечтал в последнее время. Но высказывать свои соображения было не слишком уместно.

— А мне будет предоставлен проездной на «Нот»? — поинтересовался я мягко.

Геспер пробурчал нечто не слишком лестное в адрес наглых дэймосов. Остальные проигнорировали мой вопрос.

— Если у тебя больше нет ни вопросов, ни заявлений, можешь быть свободен, — сухо произнесла Талия.

— Есть, — ответил я, вновь приковывая к себе их внимание. — Наблюдение. Сегодня я присутствовал при интересном разговоре.

Я пересказал все услышанное в поезде от ребят-болельщиков и сделал вывод:

— Полагаю, это работа дэймоса.

Мои старшие коллеги переглянулись.

— Все дэймосы давно под присмотром, — уверенно сказал Геспер. — Либо это нелепое совпадение…

— Либо незарегистрированный создатель кошмаров.

— Думаю, тебе не нужно беспокоиться об этом, — уверенно произнесла Клио. — Мы примем все меры, чтобы нейтрализовать этого нарушителя, если он действительно был.

Я не стал возражать, но остался при своем мнении.

— Могу я идти?

— Да, конечно, — отозвался Геспер. — Но помни, мы будем следить за вашими успехами.

— Храни тебя Эргия, Аметил, — мягко напутствовала Клио.

Я развернулся и пошел прочь.

Никто не вычислит дэймоса, кроме такого же, как он сам. Древний, всегда работающий закон. И я ни разу не видел, чтобы он давал осечку. Иначе для чего Тайгер столько веков блуждает по миру снов, таща за собой в реальности сначала дряхлеющее, а затем и вовсе механическое тело.

Я не знал, за кем из них ведется наблюдение, кто крепко посажен на поводок и сколько вообще существует дэймосов, кроме меня и потенциальной гурии Хэл. Все ли они обезврежены, или кто-то продолжает темнить на стороне. Эта информация всегда была закрыта.

Я быстро пересек центр, больше не отвлекаясь на интересные типажи и разговоры. Переоделся, бросил хитон в контейнер для стирки, сдал девушке браслет, на который не успел ничего купить, и вышел на улицу.

Начали сгущаться осенние сумерки. Похолодало. Белые здания центра автоматически осветились теплым, золотистым светом. А центральный корпус, возвышающийся над ними, приобрел величественность древнего храма.

В море поблескивали огоньки далеких кораблей, стоящих на рейде. На арки моста как будто опустились стаи светляков, и весь деловой центр полыхал ворохами разноцветных камней.

Я занял свое обычное место в вагоне и не удивился, когда рядом опустился некто знакомый.

— Гелен просил передать, что в следующий раз, когда появишься, приклеит тебе на лоб свой значок. Чтобы ты, хотя бы глядя в зеркало, вспоминал о своих обещаниях.

— О, Гелен… Забыл к нему зайти.

— Ну, это не впервые для тебя. Забывать друзей.

Как и у всех оракулов, у него был нереальный голос. Глубокий, богато окрашенный, четыре октавы, впору позавидовать любому певцу. И Герард умел им пользоваться. На меня обрушилась вся палитра негодующего осуждения.

— Гер, слушай… я… я сожалею, что уехал, не предупредив тебя.

Я оторвался от созерцания мелькания огней за панорамным окном и повернулся к нему. Физиономия оракула выражала величайшее скептическое недоверие.

— Я не должен был бросать все, пропадать так надолго…

— Наплевав на все, что мы с Аяксом для тебя сделали, неблагодарный ты хюбрис!..

Его звучный баритон наполнился громогласным негодованием.

— Об этом я тоже сожалею, — добавил я быстро, пока на нас не начали оглядываться. — Только не заводись, ладно? Я… приношу свои извинения тебе и Аяксу персонально.

— Потом принесешь их лично, — буркнул Герард, снижая накал эмоций в голосе. — Ладно, ты ведь не на вокзал едешь?

— Нет, — быстро ответил я, радуясь, что буря меня, похоже, миновала. — На стадион.

— Как все и предполагали — потащишься по следам мифического дэймоса. И каким образом ты собираешься его искать? Оборвешь пуговицы у всего стадиона?

Его льдисто-серые глаза смеялись, хотя лицо все еще было суровым.

— Меня не интересует дэймос. Оставлю удовольствие ловить его Гесперу. Я хочу встретиться с Креоном.

Он недоверчиво приподнял темную бровь.

— Решил убедиться, что с борцом все в порядке? Похвальное рвение, как сказала бы Клио. Но чем-то мне не особо нравится эта затея, — заявил Герард с сердечными интонациями прорицателя, только что узнавшего, что над жизнью его пациента уже занесены ножницы судьбы.

К предчувствиям оракула следовало прислушиваться, но меня уже захватил неуемный азарт.

— Ты можешь в этом не участвовать.

— Я и не собираюсь. Понаблюдаю со стороны.

Состав пронесся через деловую часть города, блистающую высотными зданиями, миновал несколько отелей. Один из них — пятидесятиэтажный конус — вызывал у меня смутные чувства. Я машинально попытался отыскать окно на тридцать седьмом этаже, которое так сильно изменило мою жизнь. Но светящаяся гора уже проплыла мимо. Еще несколько минут поезд скользил над темными пятнами парков, затем через влажно блестящую полосу реки, где во времена моего далекого детства располагались районы низшей общественной группы: социальные общежития, центры занятости, муниципальные школы.

Герард проницательно посмотрел на меня, пытающегося разглядеть что-нибудь через стекло на такой скорости.

— Ностальгия не мучает?

— Нет.

Я хотел сказать, что у меня ни разу не возникло желание посетить родные места. Но промолчал, эта фраза могла вернуть оракула на рельсы прежних воспоминаний о моем бегстве.

Еще одна полоса деревьев — и перед нами предстал стадион «Спирос» в новом блеске. Огромная чаша, до краев наполненная огнем. Мне казалось, я уже из вагона слышу восторженный крик толпы, комментарии диктора, музыку.

Поезд наконец затормозил, и мы вместе с большинством остальных пассажиров вышли на станцию. Спустились на первый уровень и по широкой, ярко освещенной аллее направились к зданию стадиона.

— Эта девчонка, твоя ученица, в курсе, кто ты такой? — Герард с высоты своего роста обозревал окрестности. Палатки с горячей выпечкой, сувенирные лотки, прогуливающуюся публику.

— Нет.

— Интересно, — произнес он с настораживающей вкрадчивостью. — А кто она сама?

— Нет.

— Еще интереснее.

— Я учу ее на эпиоса. Ей ни к чему знать подробности.

— А если бы ты не знал их о себе, тебе было бы легче? — Его голос начал наполняться вибрирующими нотами, довольно чувствительно бьющими по ушам.

— У меня была другая ситуация.

— Не увиливай!

Я поморщился.

— Гер, сделай одолжение, не ори.

— Извини. — Он «убавил громкость» до приемлемой. — Проблема с вами, дэймосами, в том, что вы все время врете, виляете, подменяете понятия…

— Тесно общался с Геспером? — усмехнулся я. — Изучил тему создателей кошмаров лучше? Кстати, я так и не поздравил тебя с вступлением в Пятиглав. Очень впечатляюще. Рад твоим успехам.

— Опять увиливаешь, — ухмыльнулся он, притормозил у ближайшего ларька с горячими рогаликами и оглянулся на меня. — Будешь?

— Нет, спасибо.

Герард расплатился с улыбающейся девушкой, забрал впечатляющих размеров скрученное в рог печеное тесто, тут же впился в него зубами, отхватив порядочный кусок. Теперь, пока рот у него был занят, я мог вернуться к прежней теме.

— Я не вру, обычно… просто не говорю всей правды.

— Угм, — бормотнул он, обвиняюще мотнув головой.

— Скажу ей обо всем, рано или поздно, но не сейчас. Пусть сначала убедится, что помогать людям не менее захватывающе, познавательно и опасно, чем… наоборот. И она уже делает успехи.

— Мэтт, мне все равно, кто ты такой, — произнес Герард душевно, расправившись с булкой. — Для будущего, как ты понимаешь, нет разницы — судьбу дэймоса оно выстраивает, целителя или обычного человека.

— Знаю. У оракулов всегда была смещена система ценностей, только поэтому ты можешь общаться со мной.

— Но в последнее время я ощущаю нечто тревожащее, — не обращая внимания на мои слова, продолжил он безучастно.

— Что именно?

— Пока не знаю. Нити сновидения оборваны, все перепутано… — Оракул замолчал, глядя на нечто в темноте аллеи, доступное только ему, потом тряхнул головой, отключаясь от воспоминаний о своих видениях. — Ладно. Не важно.

Мы вошли в здание касс. Билеты еще были. Средний ярус, в центре.

— Ставки делать будешь? — вкрадчиво поинтересовался Герард.

— Нет, — ответил я с сожалением, отворачиваясь от огромных экранов с именами борцов и набранными ими очками.

— А я рискну.

— Не слишком профессионально для оракула, использовать свой дар в корыстных целях, не находишь?

— Я пользуюсь не даром, а интуицией и логикой, — наставительно произнес он и наклонился, заглядывая в окно букмекера: — Триста на Линоса, пожалуйста.

Дар провидца состоит не в том, чтобы рассказать человеку все, что только можно, о его будущей жизни, а в том — чтобы не раскрыть то, что помешает ему двигаться вперед: остановит, испугает, приведет в смятение.

Поэтому свое обычное состояние Герард называл «дозированным откровением». В первые годы работы было трудно сдерживаться, чтобы не вывалить перед клиентом все предполагаемые вероятности будущего, расписав в красках, какие проблемы ждут его из-за лени, излишней самоуверенности или нерешительности. Но после жестокой муштры и гневных рыков учителя, обрывающих на взлете всяческое желание поделиться сногсшибательной информацией, держать язык за зубами стало легче.

Однако вспоминать время обучения оракул не любил.

Герард посмотрел в зеркало заднего обзора. Старый дом и Мэтт, стоящий у калитки, скрылись за поворотом, словно их обоих проглотила темнота.

— Древний сарай, — произнес сновидящий, переводя взгляд на дорогу впереди. — Каждый раз вижу, как он разваливается.

Аякс сзади муркнул нечто неопределенное и впился когтями в обивку сиденья. Ему было все равно где находиться, лишь бы в компании, а вот оракулу никогда не нравился этот дом — в нем он постоянно испытывал такое чувство, будто дышал в половину легких. Концентрированный ментальный хлам спрессовался здесь до уровня геологических базальтовых отложений.

Предлагать Мэтту выкинуть все антикварное барахло, содрать раритетные обои и сделать ремонт не имело смысла, он цеплялся за каждую ободранную табуретку, словно та была важной реперной точкой в его сновидении. Впрочем, все дэймосы, которых знал Герард, обладали таким же стремлением не выпускать из рук ни одной мелочи. Видимо, срабатывало подсознательное желание сохранить в поле зрения предметы, через которые на них можно повлиять, лишить силы, пленить.

В памяти вспыхнул яркий образ восьмилетней девочки — беззащитной, милой, с облачком пушистых светлых волос, в голубом легком платьице, прижимающей к себе грязного, изодранного плюшевого кролика, больше похожего на персонаж кошмара, чем на детскую игрушку…

Машина плавно катила по дороге, фонари, реагирующие на движение и дальний свет фар, зажигались впереди один за другим и так же гасли, когда оставались позади, в темноте, чтобы дожидаться следующего автомобиля или пешехода. Дома тоже стояли с погасшими окнами. В такое время по улицам носились только безумные сновидящие, которым не терпится разгадывать секреты, помогать друзьям или… самому себе.

Впереди уже вырисовался из ночной осенней черноты космический силуэт сверхскоростной магистрали Гиперпетли. Белые пилоны, а на них — две серебряных трубы, прижимающиеся друг к другу гладкими боками. Широкие полосы солнечных батарей на крыше казались издали черными зеркалами. Вся эта конструкция возвышалась над окраиной сонного городка, словно вырезанная из другого пространства.

Тишину в машине нарушил негромкий сигнал вызова.

— Да, — отозвался оракул, и в салоне зазвучал мелодичный звонкий голос Клио, на который Аякс, подняв голову, ответил мягким доброжелательным «рр-р».

— Как ваши дела? — спросила девушка.

— Пока не могу сказать тебе ничего определенного.

— С Мэттом все в порядке?

— Да. Сейчас во всяком случае.

Машина легко въехала на широкий пандус и подкатила к открытому грузовому челноку.

— Ты видел девочку?

— Видел. Очень милая.

Герард завел «Икария» внутрь, остановил, выключил мотор и тут же услышал глухой металлический звук, с которым защелкнулись замки, надежно фиксируя автомобиль.

— А кроме того, что она милая? — в голосе Клио звучала легкая тревога, которую любой другой не услышал бы, но оракул знал аониду слишком хорошо.

— До сих пор я не встречал ни одного дэймоса, который выглядел бы злобной, опасной и коварной тварью. Они все обычные. Или милые.

Дверь челнока задвинулась, по полу пробежала едва заметная вибрация. Аякс недовольно рыкнул, удобнее устраиваясь на своей подушке. Давление в капсуле Гиперпетли всегда выравнивалось, но он все равно не любил этот вид транспорта.

— Проверь ее, хорошо? — попросила Клио. — И будь осторожен.

— Конечно, — ответил Герард. И связь оборвалась.

Последовал довольно ощутимый толчок, какой бывает при разгоне самолета — электромагнитная пушка «выстрелила» вагоном, и тот понесся вперед со скоростью тысяча двести двадцать километров в час. Внутри воцарилась тишина и спокойствие.

Оракула ждало чуть больше получаса пути до Полиса, его можно было провести во сне, за просмотром фильма, слушать музыку или размышлять. Он предпочел последнее. Герард припомнил одно летнее утро, когда был занят тем, что старательно разжевывал двум молоденьким пифиям тонкости толкования ближайшей из вероятных веток будущего. Аякс, развалившись в солнечном пятне на подоконнике, отвлекал студенток, своим видом провоцируя их подойти, потискать и поумиляться. Небольшая круглая комната центра сновидений, в которой оракул принимал посетителей, была залита ярким светом, кондиционеры успешно боролись с жарой, но все прекрасно знали, какое пекло на улице, и это вызывало подсознательное желание ничегонеделания и ленивого созерцания.

От занятия его отвлек вызов Клио.

— Извини, что помешала, Герард, — произнесла она каким-то не своим голосом. — Ты не мог бы пройти ко мне?..

На кушетке в ее кабинете полулежал парень лет двадцати трех. Он явно только что пришел в себя после недолгого терапевтического сна и болезненно щурился на свет открывшейся двери.

— Герард — это Аметил, — произнесла Клио, сжимая зеленый кулон, висящий в ложбинке между ключиц. Она всегда прикасалась к нему, если попадала в затруднительную ситуацию. И верила, что изумруд — камень познания — поможет.

— Мэтт, — перебил ее парень, садясь. — Предпочитаю, чтобы меня называли просто Мэтт.

— Чрезвычайно рад, — сказал оракул, обозревая его с высоты своего роста. — И какие же проблемы у просто Мэтта?

— Это ученик Феликса, — очень тихо ответила аонида.

Герард не успел удивиться. Потому что Аякс легко запрыгнул на кушетку к пациенту, несколько мгновений рассматривал его, а затем улегся рядом и посмотрел на оракула с выражением величайшего превосходства на черной усатой морде.

— Не знал, что у него есть ученик… — Прорицатель был озадачен поведением кота не меньше, чем внезапной новостью.

— Никто не знал. Он пришел сам. Сегодня. Просит помощи.

Герард взял девушку за локоть и отвел в сторону, подальше от неожиданного гостя. Тот сделал вид, будто не заметил этого маневра, гладя довольно щурящегося кота.

— Он дэймос?

— Да. И я видела мир его сновидений. Это ужасно.

— Чего он хочет?

— Стать нормальным, как он говорит.

— Впервые вижу дэймоса, самостоятельно решившего изменить свою природу.

— Я тоже. — Клио повела плечами, глубоко вздохнула, словно ее все еще мутило после посещения мира снов создателя кошмаров. — Никто из них, никогда, не приходил к нам по доброй воле. Не раскрывал свое местоположение, имя, и уж тем более — себя самого с выходом в мир снов… Но насколько я поняла, смерть Феликса произвела на него большое впечатление и теперь он хочет искупить его вину… и свою собственную.

Провидец взял стул, перевернул вперед спинкой, поставил напротив кушетки и оседлал, пристально глядя на пациента. В игре света и тени, падающей на создателя кошмаров, казалось, что у него глаза цвета гематита. Бледное лицо человека редко бывающего на свежем воздухе резко контрастировало с пышущей здоровьем физиономией оракула.

— Ну… и что ты умеешь, Мэтт?

Тот помедлил с ответом, посмотрел на Клио, и она ободряюще улыбнулась ему, прося быть откровенным, ничего не скрывать и не беспокоиться о том, какое впечатление может произвести на двух сновидящих. Но Герард, в отличие от аониды, видел, что ученик Феликса не смущается, а просто не знает, с какого из своих многочисленных талантов начать.

Аякс, вытянувшийся рядом с дэймосом, поднял голову и посмотрел на него с интересом, тоже надеясь услышать подробности.

— Ложные воспоминания, — начал перечислять Мэтт, положив руку на бок кота. — Ложные симпатии и антипатии, болезни… лучше всего получаются сердечные приступы. Навязчивые кошмары. Вытягивание энергии через эротические сновидения. — Он подумал и добавил: — Смерть вследствие несчастного случая.

— Полный набор, — сказала Клио после короткой выразительной паузы.

Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на парня, склонив к плечу голову и нахмурив брови. Герарду был очень хорошо знаком этот пронзительный, оценивающий взгляд. Так аонида смотрела на бездарных ученых, в которых можно было вложить бесконечное количество идей, но все высыплются из них, не зацепившись, как сквозь прорванное сито.

— Я, пожалуй, поработаю с ним, — отозвался оракул на это глубочайшее сомнение.

— Ты уверен? — недоверчиво спросила она. — Я всегда ценила чистосердечные порывы… но подобный случай… может быть сложно…

— Если вам нужно обсудить меня, мои преступные наклонности и методы работы со мной, не стесняйтесь, — сказал Мэтт, улыбаясь, — говорите прямо, я не обижусь.

Герард усмехнулся в ответ. Несмотря на свой послужной список, этот парень невольно вызывал симпатию. К тому же оракул ни в чем никому не верил на слово. Надо было проверить — действительно ли дэймос так силен, как расписывал.

— Видал я прорицателей, которые хвастались, что могут обозреть жизнь клиента до последнего часа, а сами не умели удержать во внимании даже одной минуты, — сказал он насмешливо. — А также аонид, воображающих, будто обладают всеми знаниями института физики, и не способных доказать банальную теорему без шпаргалки.

— То есть ты хочешь сказать, что сначала мне нужно доказать, насколько я плох? — Мэтт убрал руку с косматого бока Аякса, и тот муркнул тихо.

— Мне нужно понять, насколько ты плох или хорош, — добродушно ответил Герард.

— Ладно, — азартно отозвался дэймос и удобнее уселся на кушетке. — Давай. Кого мне надо убить?

— Только не в моем кабинете, — иронично, хотя и холодновато произнесла Клио.

— Почему ты пришел к нам? — спросил оракул, оставив насмешливый тон, и в его голосе послышался низкий раскат, предшественник грядущего грома.

Мэтт задумчиво запустил пальцы в густую шерсть кота и мягко потрепал. Тот запрокинул голову, чтобы посмотреть на дэймоса, и доброжелательно муркнул, поддерживая визитера.

— Не справляюсь сам, — признался тот. — Пытаюсь все изменить, но не вполне уверен, что двигаюсь в верном направлении. Мне нужны правильные ориентиры. А вы, я уверен, можете их дать.

— Хочешь измениться? — уточнила аонида, вновь касаясь кулона на груди.

— Хочу перестать быть дэймосом, — ответил парень жестко. — Вы можете мне помочь?

— Я поработаю с тобой, — окончательно решил Герард и, взглянув на сомневающуюся Клио, сказал до того, как она успела задать неизбежный вопрос: — Я уверен в своем решении. Он понравился Аяксу.

— Значит, это тебя надо благодарить? — Мэтт взял кота за морду и потеребил за ухо. Тот не возражал против подобного обращения. Только жмурился довольно.

— Что ж, — Клио улыбнулась, и холод в ее светлых глазах отступил. — Если весь Пятиглав даст согласие…

— Не сообщай пока ничего Пятиглаву, — попросил Герард к удивлению аониды, поднялся и переставил стул на прежнее место. — Сначала я разберусь с ним. Если он безнадежен — пойдем к Гесперу и будем думать. Но если есть шанс — сразу начнем работать.

Во взгляде девушки блеснул упрямый огонек, но оракул сжал ее узкое запястье своей широченной ладонью и произнес внушительно и тихо:

— Ты знаешь политику Пятиглава по отношению к дэймосам. И сама не одобряешь.

«Дай парню шанс», — прочитала Клио в глазах оракула цвета старого льда и сдалась. По ее вечно юному лицу пробежала тень усталости.

— Ну хорошо. Не будем спешить.

— Отлично, — громко сказал Герард и велел Мэтту, который делал вид, что не слышит их переговоров: — Вставай. Идем со мной.

Тот легко поднялся, подошел к аониде и произнес, проникновенно глядя на нее:

— Спасибо. Даже если ничего не получится, благодарю за то, что попытались.

— Надеюсь на успешный результат. — Она тепло, даже нежно улыбнулась в ответ, к полному удовольствию дэймоса, который не мог не посчитать, что девушка в достаточной мере очарована им.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного. На неподготовленного тонкая, хрупкая Клио производила впечатление юной, нежной, романтичной и ранимой.

Но когда Мэтт отвернулся от нее, оракул увидел, как взгляд девушки стал пронзительным, пронизывающим и обеспокоенным. Аякс спрыгнул с кушетки и первым направился к выходу, уверенно толкнул дверь лапой и проскользнул в открывшуюся щель.

Меня разбудил аромат кофе, жареного хлеба и яичницы. Когда я выбрался на кухню, Хэл сидела, скрестив ноги, на стуле, в одной руке держа чашку, другой листала виртуальные страницы планшета, просматривая новости. Сумрачный денек за окном пригасил ее каштановые волосы, а темно-серый свитер грубой вязки казался срисованным с неба, затянутого фигурными тучами.

— Ну, что нового творится в мире? — спросил я, опускаясь на стул и подтягивая к себе блюдо с гренками.

— Крушение экспресса «Либ» произошло на юго-западном отрезке скоростной трассы, на участке между Доридой и Эпиром, — отчеканила Хэл голосом профессионального диктора. — Причины аварии выясняются.

— Когда? — Я налил себе кофе.

— Сегодня в шесть утра. — Она пристально взглянула на меня из-под пышной челки.

— Сколько жертв?

— Пятьдесят человек с ожогами и травмами разной степени тяжести доставлены в больницы центрального Полиса, двадцать — мертвы… — Девушка захлопнула крышку планшета, гася экран. — У тебя подозрительно настороженный вид.

— Напоминает времена моей юности. Тогда все тоже начиналось с аварий, неожиданных сбоев в системе банков, ограблений, внезапных появлений на рынке некачественных медицинских препаратов.

— Я ничего такого не помню, — нахмурилась она.

— Это было шестьдесят лет назад.

— Сколько?! — Хэл едва не выронила кусок поджаренного хлеба.

— Шестьдесят четыре, если быть точным.

— Ясно. Генная модификация, — с легким вздохом произнесла она. — Как бы мне тоже хотелось… — Девушка осеклась и принялась сосредоточенно намазывать масло на гренок.

А я подумал, что до сих пор не удосужился узнать, как она жила прежде. Из какой семьи. Самое время побеседовать об этом сейчас. Но я не успел задать даже самого первого наводящего вопроса, как в соседней комнате прозвучала знакомая переливчатая мелодия.

— Твой телефон, — сказала Хэл и добавила, заметив, как я только что потянулся к блюду с хлебом: — Сиди, я принесу. — Быстро сбегала в нашу комнату для занятий и сунула мне под нос коммуникатор.

Я увидел имя Герард на экране, провел по сенсорной панели, принимая вызов, и ответил, прижимая плоский корпус плечом к уху:

— Да, Гер?

— Плохие новости, Мэтт, — прозвучал гулкий голос моего друга. — Парень-борец умер вчера.

— Что произошло? — спросил я глухо.

— Твой дэймос постарался.

— Это из-за моего вмешательства?

— Нет. Твоей вины тут нет. Он был жив и здоров, когда Геспер начал воздействие. Креон добровольно согласился на сеанс, и сначала все шло нормально. А на пятой минуте у него остановилось сердце. Но повторю, твоей вины нет.

— Что ты увидел?

— Излечение от болезни, успех, достижения в спорте.

— Значит, кроме того, что этот дэймос очень силен, он умеет подсовывать картины ложного будущего.

— Его ищут, Мэтт. И найдут.

— Хорошо бы…

Я разорвал соединение. Положил коммуникатор на стол.

— Что случилось? — спросила Хэл с настойчивой тревогой.

— Человек, которого я пытался лечить, погиб вчера.

— Как это произошло?

— Дэймос оставил в его подсознании детонатор, и когда к нему в сон полезли, тот сработал, мозг получил приказ на самоуничтожение.

Девушка отодвинула чашку, уставилась на свой дневник, лежащий поодаль.

— А мы тут сидим, картинки рисуем. Вместо того чтобы этих тварей ловить.

— Хочешь этим заняться?

— Почему бы нет! — Она посмотрела на меня упрямым, смелым, ясным взглядом.

— Продолжай работу. — Я поднялся из-за стола.

— А ты куда?

— Пойду пройдусь.

Я вышел во двор, забрел в самую середину зарослей сныти и сел там. Потом лег, глядя на кусочек неба, виднеющийся между кронами деревьев. За те годы, что меня здесь не было, они подросли еще, и серо-голубой клочок стал меньше.

Интересно, что видел там Феликс? Что представлял или искал? Вспоминал подробности последнего сна, в котором установил ментальный детонатор?

Зеленые стебли и красные соцветия стояли нерушимой стеной вокруг. Ветер легонько трогал их невидимой лапой.

Неподалеку зашуршала трава под решительными шагами. За ними зазвучал хруст стеблей и шелест куртки. Рядом со мной улеглась Хэл, прижалась горячим боком и взяла за руку теплыми пальцами. Ничего не говорила, ни о чем не спрашивала.

Красивая должна быть картина сверху. Две фигуры в алых цветах. Девушка с растрепанными волосами, в короткой юбке и куртке на два размера больше и седой парень в потертых, полинявших джинсах и белой футболке.

— Какого цвета у тебя были волосы раньше? — неожиданно спросила Хэл, словно вместе со мной представляла ту же зарисовку.

— Уже не помню точно. Но, кажется, чуть светлее, чем твои.

Она помолчала, потом пошевелилась, устраиваясь удобнее на жесткой земле.

— А что будет, если использовать вещь, принадлежащую умершему? Через нее можно попасть в мир снов?

— Нет.

Она села и посмотрела на меня, лежащего, сверху.

— Ну а вдруг…

— Мы умираем навсегда, Хэл. Но с людьми остаются наши добрые мысли, слова и хорошие дела.

— Да, я знаю. Но, может быть, этот предмет остается проводником, через который реально попасть в то пространство и что-то исправить, узнать. Как в пустой дом, из которого уехал хозяин.

Я тоже сел и внимательно посмотрел на нее.

— Что такое мир снов, по-твоему?

— Совокупность снов всех живущих? — предположила она.

— Лет триста назад был такой термин — коллективное бессознательное. Нечто нематериальное, невидимое, неощутимое. Оно сформировано мыслями всех людей, всего общества. Состоит из разных потоков и частот. Такое своеобразное облако, окружающее нас всегда. Так вот, мы можем ощущать его более реальным, когда засыпаем. Мастера снов умеют воздействовать на него, гармонизировать. А когда человек умирает, его мозг перестает передавать сигнал… импульс… энергию. И больше не может вместе с остальными живущими формировать это «облако».

— То есть пока люди живы, — задумчиво произнесла Хэл, пригибая к земле стебель ближайшей сныти, — мир снов… облако… коллективное бессознательное существует, но если все умрут — его тоже не станет?

— Именно так. Более того, от наших мыслей зависит то, каким оно будет. Агрессия, злоба и безумие расшатывают его. И оно, в свою очередь, начинает негативно влиять на все человечество.

— Как было во времена твоей юности, — проницательно заметила девушка.

— Да.

— И это все из-за дэймосов?

— Они оказывают очень сильное разрушительное воздействие на мир снов. Приносят туда хаос, который выплескивается в реальность. Также облако раскачивают страдающие расщеплением рассудка, испытывающие боль и уныние — их мысли разрушительны.

— Вот, значит, почему ты бросаешься лечить больных. Чтобы мир снов пребывал в гармонии, а реальность оставалась стабильна?

— Это основная цель всех сновидящих. И людей. Мы все стремимся к гармонии.

— Ну ладно, пойду привнесу немного позитива в облако коллективного бессознательного. — Хэл поднялась, отряхивая юбку.

— Сейчас к тебе присоединюсь.

Она направилась к дому. Маленькая, тонкая фигурка на фоне массивного здания из потемневшего дерева. Я задумчиво смотрел ей вслед до тех пор, пока за ученицей не захлопнулась дверь.

Я десять лет не выходил в мир снов, ни единого раза не прикасался к этому пространству, никогда не беспокоил его. И в мире все было спокойно.

А затем меня с непреодолимой силой потянуло обратно. Вполне возможно, что я почувствовал — с надежным убежищем что-то происходит. И не ошибся — Хэл забралась в мой дом. Случайность? А совпадение ли то, что лишь стоило мне пару раз заглянуть в сон, как тут же начали происходить все эти происшествия. Гибель борца, которому я честно пытался помочь. Крушение сверхнадежного экспресса. Череда странных событий настораживала.

Я поднялся, отряхнул джинсы и вернулся в дом. Хэлена уже убрала на кухне и теперь корпела над своим дневником, время от времени отвлекаясь на карандашные рисунки, добавляя то к одному, то к другому пару штрихов или тени.

Я успел заметить довольно забавный набросок голого растрепанного человека, в панике выскакивающего из ванны, в которой сидели, лежали и плавали толстые, довольные лягушки. Можно было не сомневаться, кому посвящен этот эскиз. Хэл, увидев мою усмешку, быстро сгребла свои художества, спрятала в папку и положила на дно деревянного чемоданчика.

Комментировать увиденное я не стал — за окном раздались шаги, в дверь постучали.

— Я открою! — Хэл вскочила и бросилась к выходу.

Я услышал в коридоре юношеские голоса, несколько бодрых, жизнерадостных возгласов. Ну, можно предположить, что у этих все здоровы и лечить никого не придется.

Или нет?

Хлопнула дверь, и в гостиную вошли двое юношей лет семнадцати. Они старались держаться уверенно, вежливо поздоровались, но их взгляды горели любопытством и нетерпением, как у щенков. А еще была в них настороженность и, пожалуй, тревога. Хэл, с насмешливым интересом разглядывающая эту компанию, устроилась на диване.

Я указал ребятам место за столом и сам сел напротив.

— Слушаю вас.

Они переглянулись, затем тот, кто казался чуть старше, — темноволосый, с широко расставленными ярко-голубыми глазами, начал:

— У нашего друга, Никоса, был день рождения. Мы все скинулись, чтобы сделать ему хороший подарок.

Он замолчал, но я не торопил его, хотя Хэл пошевелилась, придвигаясь ближе к краю дивана, ей явно хотелось подстегнуть рассказ.

— Решили подарить сон-приключение, — продолжил юноша. — Когда ему было шесть, для него уже делали нечто подобное, он отзывался с восторгом. Но это была детская сказка. А мы хотели настоящее событие.

— Что конкретно? — внесла уточнение Хэл. — Сражения? Тайные опасные артефакты? Поиски сокровищ? Разоблачение коварных врагов? Красивые девушки в доспехах… или без доспехов, а также можно и вообще без одежды?

— Ну да, — парень с одобрением посмотрел на нее, — вот вы уже ухватили суть… И чтобы все максимально приближено к реальности.

— В общем, мы с Астером посмотрели расценки в Полисе, — перебил его второй гость, светловолосый, напоминающий внешне древнего бога покровителя торговли, как его изображали на фресках, с острым носом, заметно выдающимся вперед подбородком и лукавыми, умными глазами. — За сеанс полнометражного сновидения вдохновитель или харита берут двадцать тысяч. Но это в центре. И делают сновидение довольно долго. От трех недель до месяца.

Он глубокомысленно помолчал, однако не дождался от нас никаких комментариев. Хэл, ошеломленная ценой и временем, необходимым для создания иллюзии, с непроницаемым лицом пересела с дивана за стол. Я ждал продолжения.

— Месяца у нас не было, — светловолосый юноша невесело улыбнулся. — Но на праздник принято дарить не обещание подарка когда-нибудь в будущем, а сам подарок… поэтому мы решили найти сон в другом месте.

— В каком это другом?! — изумилась Хэл. — Их что, разве можно отыскать вот так просто?

— Просто нельзя. Но если постараться… — ответил я, все больше убеждаясь, что предчувствия меня не обманули, и спросил прямо: — Где взяли нелицензионный сон?

— Это был один сайт, — ответил юноша, названный Астером, и в его ярко-голубых глазах мелькнуло нечто очень напоминающее запоздалое сожаление. — Мы случайно вышли на парня, который рассказал, что сделал приключение для себя. Но у него нет времени воспользоваться им. И согласился уступить его нам, недорого.

— Отлично, — отозвался я с невеселой иронией. — Что теперь с вашим другом?

— Вечером он заснул. Вошел в сон, — глухо сказал юноша с лицом древнего бога, — а сегодня…

— Не просыпается?

— Нет, проснулся. Но ведет себя странно.

— Что значит странно? — снова вмешалась Хэл.

— Он как будто не понимает, где находится. Повторяет одно действие по несколько раз, говорит одни и те же фразы. А час назад начал терять сознание.

— Давайте адрес сайта, ник парня, всучившего вам подделку, всю переписку с ним, — потребовал я. — Хэл, вбей в поиск. И принеси мой телефон. На что был записан сон?

— Флеш-накопитель. Подключается к игровому шлему.

— Вы принесли его?

— Да. Вот. — Астер вытащил из кармана тонкий прямоугольник с микроскопическим разъемом и кивнул на товарища. — Мы с Грегом получили его через анонимный пункт выдачи посылок.

Обычно подобные использовались для записи упражнений в спортивных тренажерах последнего поколения. Моему будущему клиенту не повезло, ему достался смертоносный сон-развлечение.

— Упаковка сохранилась?

— Нет.

Хэлена положила передо мной планшет с открытой страницей сайта.

Я кивнул, благодаря. Это был обычный форум для желающих найти редкие, ценные или, наоборот, недорогие подержанные вещи, а также избавиться от них. Сотни предложений в день. Книги, раритетные диски, спортинвентарь, ненужная мебель, антикварная керамика… и, как оказалось, опасные сны тоже. Подобное место могло быть идеальной кормушкой для дэймоса, и стало наконец. Я снова обратился к клиентам:

— Надеюсь, вы понимаете, что мне придется обратиться в Пятиглав?

— Вы не можете его вылечить сами? — Грег подался вперед, переплел пальцы так, что их суставы побелели.

— Вы себе даже не представляете, что такое нелицензионный сон, — ответил я мрачно и подвинул к ним планшет.

Я мог бы много чего рассказать им про эту разновидность сновидений, но сейчас заниматься этим не было времени. Астер, просматривающий сайт, сказал:

— Вот этот парень. Ник — Морфей. И он только что был онлайн.

— Твой телефон, — тихо сказала Хэл, кладя на стол рядом со мной коммуникатор.

— Угу, — откликнулся я, глядя на картинку с изображением древнего бога сновидений и поражаясь наглости и самомнению неизвестного Морфея. — Напишите ему сейчас, что вы в восторге от сна и хотите знать, не завалялась ли у него еще парочка таких же.

Я не думал, что создатель сна будет продолжать сидеть на этом сайте. Я бы на его месте уже давно исчез, постаравшись замести все следы. Но вдруг его знакомый, или ученик, или кто-то еще, имеющий доступ к его почте, появится. Не хотелось упускать такую возможность. К тому же загадочный Морфей пока не удалил свои сообщения. Пусть с этим разбираются друзья-эринеры Герарда.

— Вы что, собираетесь ловить продавца, а не лечить Никоса? — с долей негодования спросил Астер.

— Его надо не лечить, а спасать. Но если этот тип исчезнет, что может произойти в любую минуту, его сон погубит еще не одного человека.

Я посмотрел на лицо Морфея, безмятежно глядящего на меня с экрана планшета, и взял коммуникатор.

Ответили мне почти сразу.

— Слушаю, Мэтт, — произнес оракул чуть смазанным от усталости голосом.

Похоже, ему пришлось нелегко, пока он пытался разобраться в запутанных следах дэймоса, убившего борца.

— Это не все наши проблемы, Гер.

— Что еще? — спросил он сухо.

— У меня сидят два мальчишки, прикупившие пару дней назад в подарок другу нелицензионный сон. Тот проснулся, но находится в невменяемом состоянии. Похоже, из него тянут жизненную силу.

— Мэтт, даже не вздумай лезь туда один, — приказал оракул. — Я пришлю команду.

— Я иду прямо сейчас. Он уже начал терять сознание и просто не доживет до приезда людей Тайгера. Пусть они подходят. А я постараюсь спасти парня.

— Мэтт, послушай, это безумный риск… — голос Герарда налился вибрирующей силой убеждения, которая, похоже, коснулась даже моих притихших гостей и ученицы.

Все трое сидели и смотрели на меня широко распахнутыми глазами, в которых наконец начало отражаться понимание всего происходящего.

— Если он погибнет, — ответил я невозмутимо, — у вас не будет никаких зацепок. Дэймос исчезнет без следа. Как с этим борцом, Креоном. Только мертвое тело и чувство вины.

Мгновение в трубке была глубокая тишина. Затем оракул обронил:

— Будь разумен.

— Как всегда, — ответил я и отсоединился.

Мои гости хотели спросить о чем-то, но я подал Грегу свой телефон и велел:

— Отправь адрес Никоса поэтому номеру. И если Морфей ответит — продолжаете с ним переписку. Ваш друг сейчас под присмотром?

— Да, — кивнул Астер, — с ним родители и… еще один наш товарищ. Послушайте, мы действительно не думали…

— Готово. — Грег отправил сообщение и вернул мне коммуникатор.

— Отлично. — Я поднялся. — Теперь идите к Никосу. Когда там появятся сновидящие из Пятиглава, повторите им все, что рассказали мне.

— Может быть, мы можем как-то помочь? — спросил Астер.

— Нет. Идите домой. Хэл, проводи их.

Все трое молча поднялись и удалились. И только за дверью я услышал негромкие, тревожные голоса, пока готовил свое «рабочее» место. Задвигая шторы, старался выбросить из головы все лишние мысли, но не мог не признаться, что перспектива рискованного поиска жертвы дэймоса наполняет меня вдохновением и азартом.

Я опустился на свою кровать, сжал в кулаке флешку, так что ее неровные края врезались в ладонь, затем расслабился, но не успел даже закрыть глаза. В комнату влетела Хэл.

— Постой! — воскликнула она полуобиженно-полувозмущенно. — Ты разве без меня пойдешь?!

— Хэл, это нелицензионный сон. Повторю тебе то же самое, что сказал этим ребятам: ты себе даже не представляешь, что это такое.

— Я была с тобой, когда мы спасали Эйсона. — Девушка забралась на свою кровать, чтобы оказаться рядом со мной. — Я помогала тебе. Признайся, ты бы не справился без меня. — Она мотнула непокорными прядями, понимая, что подобное заявление не слишком объективно. — Нет, справился бы, конечно, но тебе было бы сложнее. Ведь так?

— Так, — произнес я мягко. — Но то сновидение отличается от этого. — Я показал ей флешку. — Здесь искусственно созданная реальность. Враждебная, ущербная, построенная исключительно для того, чтобы тянуть эмоциональные силы и убивать. Погрузившись в нее, мы окажемся в плену. Из которого надо выбраться самим и спасти Никоса.

— Мэтт, я понимаю. — Она прижала обе ладони к груди, глядя на меня со страстной мольбой. — Пожалуйста, я хочу помочь.

— Хэл, у меня нет времени на споры.

— Так и не спорь. Просто возьми меня с собой. Я тоже хочу помогать людям. И ловить дэймосов!

Последняя фраза была произнесена с яростной уверенностью. Можно было не сомневаться. Да, хочет. И я ей верил. Все, что ученица говорила мне сегодня утром, подтверждалось этим порывом. Дэймос, который осуждает других дэймосов и готов бороться с ними, заслуживает шанс проявить себя.

Я сунул руку под подушку, вытащил пластиковый браслет и сказал жестко до того, как Хэл начала выражать свой восторг и благодарность:

— Ты слушаешься меня беспрекословно и не отходишь ни на шаг.

— Да. Конечно, — она шустро вытянулась на кровати и протянула мне руку.

— Я действую в интересах клиента — если будешь меня тормозить, мне придется причинить тебе боль.

— В смысле? — теплая ладонь в моей руке чуть дрогнула.

— Выкинуть из сна я тебя не могу. Мы не проснемся, пока не пройдем его до конца. Бросить и пойти дальше — тоже. Ты можешь погибнуть одна. А боль подстегивает и приводит в чувство. Но поверь, я не в восторге от подобных перспектив.

— Поняла, — ответила она тихо. — Я не буду тебе мешать.

— Отлично. — Я затянул браслет и откинулся на подушку. — У тебя еще есть время передумать.

— Нет. Я уже все решила.

— Ну тогда…

Она произнесла заветное «вокруг» мягким, плавным голосом. И спустя мгновение мы погрузились в мир сновидений. Почти одновременно. Маленькая вещица в моей ладони тянула нас за собой мощным магнитом, все глубже и глубже увлекая в опасную, вымышленную реальность.

Серое полотно дороги забиралось все выше, мы ехали уже на уровне шестых этажей, и вместе с нами набирали высоту легкие конструкции висячих садов. Они были похожи на террасы, вырубленные в склонах гор: среди кудрявой зелени мелькали яркие, разноцветные пятна — плодовые деревья и высокие кусты роз. И вокруг нас, словно новые и новые декорации, вырастали белые дома, мрамор которых напоминал цветом сахар на разломе. Расположенные на достаточном расстоянии друг от друга, они, казалось, парили на фоне синего неба, поднимаясь из густых зарослей «наземных» парков.

Въезд в парковку также был скрыт за рядом живой изгороди. Прямоугольники ровно подстриженной туи отодвинулись, открывая прохладную арку, за которой виднелись движущиеся полосы тротуаров, связывающих разные уровни здания.

Я оставил машину, и дальше мы отправились пешком.

Хэл, глазеющая по сторонам, издавала лишь невнятные возгласы восторга, рассматривая элементы суперсовременного здания. Но когда разошлись двери лифта, доставившего нас на верхний этаж, — она просто потеряла дар речи.

Перед нами предстала настоящая каменная дорога, ведущая через оливковую рощу к золотым воротам. За ними возвышалась трехэтажная мраморная вилла, напоминающая небольшой дворец. Она широко раскинула две легкие колоннады, не имеющие никакой практической ценности, кроме декоративной. Двенадцать кариатид и атлантов поддерживали крышу портика переднего фасада. В полусферическом куполе, венчающем здание, было искусно проделано круглое отверстие, через которое внутрь лился дневной свет. Поместье было встроено в высотное здание.

— Ничего себе… — выдохнула потрясенная Хэл, когда мы остановились перед воротами, за которыми простиралась обширная территория. — Дом в доме.

Она подняла голову, глядя на небо, казавшееся здесь очень близким.

Я набрал код на сенсорной панели, и решетка беззвучно уехала в сторону.

Широкая дорога неспешно вела к центральному входу. Мимо проплывали статуи прекрасных нимф, танцующих на лужайке, небольшая рощица с резными каменными скамьями, круглая чаша фонтана и, что особенно впечатляло, — мраморная девушка, перепрыгивающая через спину разъяренного каменного быка. Воплощение смелости, женственности, стремительности — и свирепой, животной силы.

Красная сныть росла здесь на клумбах, в вазонах и художественно оформляла подножия деревьев, а не заполоняла все с настойчивостью сорняка, как в моем дворе.

Ароматы осени, влажных цветов и сырой коры витали над нами. Птицы молчали, и глубокая тишина наполнила чашу сада до краев. Хэл жадно вдыхала запахи, неуловимо скользящие вокруг, и ее ноздри трепетали не хуже, чем у кота. А глаза стали совсем светлыми.

Мы поднялись по гладким ступеням. Створки высокой деревянной двери, покрытой барельефами, сами разошлись в стороны перед нами и беззвучно закрылись за спиной.

— Здесь все на датчиках? — с полуутвердительной интонацией произнесла Хэл, оглядываясь.

— Для Аякса, чтобы он мог идти куда хочет в любое время.

В руках у мраморных мальчишек, стоящих справа и слева от входа, загорелись желтые раковины, хотя в этом не было нужды — ротонду, где мы оказались, наполнял свет, льющийся из круглого отверстия купола. Точно под ним находился бассейн, в котором цвели поздние водяные лилии и белые ирисы.

— Ну почему я не залезла в его дом! — простонала Хэл, глядя на стены, выложенные разноцветным камнем.

— Не повезло, — отозвался я философски.

— Давай исправим эту ошибку и заберемся сюда вместе, — полунасмешливо-полусерьезно предложила она. — Пусть возьмет в ученики нас обоих. Или усыновит.

«Только пары приблудных дэймосов ему не хватало», — хотелось хмыкнуть мне.

— Даже не надейтесь, — прозвучал в ответ вибрирующий баритон, отразившийся эхом от стен.

Следом появился и сам хозяин дома. Он вышел из бокового коридора, одетый в светлые брюки и свободную рубашку навыпуск. Не хватало только лаврового венка на голове и кубка с вином в руках.

— В прошлый раз, когда этот деятель оставался у меня, — произнес он сурово, одновременно целуя довольную Хэл в обе щеки, — по полу в левой колоннаде пошла трещина.

— Ты сам уронил там статую, вместе с пьедесталом, — заметил я, пожимая его ладонь.

— А кто внушил мне во сне, что у меня хватит сил пройти с ней на вытянутых руках по всей галерее? — Голос Герарда продолжал громыхать гневно, а льдистые глаза откровенно смеялись.

— А кто хотел узнать мощность моего влияния на реальность через видения?

Хэл негромко кашлянула, уцепила нас обоих за рукава и потянула от входа, где мы могли бы еще долго и с удовольствием вспоминать дела прошедших дней.

— А кто сейчас покажет новому другу-сновидящей этот красивый дом и выделит ей уютную гостевую комнату?

— Да, ты ведь у меня еще не была, — вспомнил Герард.

Я же отцепился от ее уверенной руки и сказал:

— Вы идите. А я поехал. У меня дела.

— Кстати о делах. — Оракул с видимой неохотой освободился от Хэл, улыбнулся ей и жестом попросил подождать еще немного. — Ты ведь в курсе, что должен приехать в центр на этой неделе?

Девушка выразительно покачала головой и отвернулась от нас.

— Ладно, осмотрюсь тут сама. А где Аякс? Хочу с ним поздороваться.

— В ванной. У него новая душевая система.

— Пойду посмотрю.

— Прямо по коридору. Вторая дверь, — откликнулся оракул.

Хэл убежала, набойки ее ботинок звонко простучали по мрамору.

— Что ты видел? — спросил я негромко, и Герард прекрасно понял, кто именно меня интересует.

Лицо оракула стало замкнутым, холодным, мрачным. В глазах полыхнул огонь древних провидцев.

— Очень высокий потенциал. Очень сильная воля. Богатое воображение. Высокие амбиции. Азартна.

— Это я и так знаю. Какое у нее будущее?

— В самом ближайшем… — Герард сделал паузу и произнес глухо: — Убийство.

— Это невозможно. Ты ошибся. Как с тем борцом.

— Та ошибка была единственной в моей практике. Она убьет человека, Мэтт. Во сне. Легко, быстро, с удовольствием.

— Это невозможно, — повторил я, прислоняясь спиной к холодной стене. — Иногда ее заносит, но она добрая, самоотверженная, ненавидит дэймосов.

— Мэтт! — прозвучал неподалеку приглушенный голос Хэл, полный восторга. — У него тут вода сама наливается до нужного уровня. И он в ней сидит. Потом вылезает и идет сушиться. Теплый воздух из стены бьет. Представляешь? Эй, Мэтт! Слышишь?

— Да, — отозвался я без всякого выражения. — Слышу.

— Я говорю, что видел. — Герард сложил руки на груди, и на его плечах вздулись мышцы, словно он взялся держать новую тяжесть, гораздо более внушительную, чем статуя из цельного куска мрамора.

— Кто жертва?

— Пока не определено.

Значит, может быть кто угодно. И у меня нет никаких зацепок.

— Я слежу за ней. Она спит только в связке со мной. Я контролирую все ее сны. Но даже если она по ошибке или незнанию… Все можно изменить. Я уверен. Когда я переделывал себя, ты предупреждал меня о каждом неверном шаге, и я останавливался. Менял решения.

— Ты останавливался, Мэтт. Сам, — внушительно произнес Герард, глядя на меня с высоты своего роста, и в его взгляде проступало нечто весьма напоминающее участие и сожаление. — Она не знает, кто такая, чего ей надо избегать. А ты не забывай, когда… если она убьет — наказание понесешь ты.

— Помню.

Непреложный закон нашего мира. Учитель несет полную ответственность и наказание за проступки ученика. Не важно, кто он, обычный человек или сновидящий.

— Ты сообщил в Пятиглав?

— Нет, — ответил он холодновато и уточнил: — Пока нет. Но рано или поздно мне придется это сделать.

— Послушай, Гер, я хочу, чтобы ты подумал над тем, как это можно исправить. Наверняка есть пути, нити судьбы, которые ты не заметил или не придал им значения.

— Хорошо. Я взгляну еще раз. — Он казался не слишком довольным, но готовым принять мое предложение.

— Спасибо. Мне надо ехать. Присмотри за ней, хорошо?

— Конечно.

Он отступил в сторону, освобождая дорогу. Дверь беззвучно открылась, пропуская меня, и снова закрылась. На улице накрапывал дождь, погасив все краски утра, и только сныть вызывающе алела на фоне серой сырости.

Я спустился вниз, забрал машину со стоянки, сел за руль, увидел в зеркале заднего обзора свои настороженные глаза, вылинявшие до тускло-серого цвета, глубокую морщину между сведенных бровей. У дэймоса простая судьба: если он не может контролировать себя — его убивают, если может — оказывается под жестким контролем, если может и очень хочет — надзор чуть менее суровый. А если у него есть друг оракул — все принимают его за эпиоса, присматривают издали и готовы верить в полнейшее исправление.

Я забил адрес ближайшей станции городской Гиперпетли в навигатор, выпустил руль и откинулся на спинку кресла, рассеянно глядя на проносящиеся за окном картины верхних уровней Полиса. Раньше водителю приходилось постоянно внимательно следить за дорогой, переключать скорости и включать габаритные огни. Сейчас это делал компьютер, освобождая достаточно времени для размышлений. Порой совсем не веселых.

Слабых, неопытных дэймосов тянет к могущественным, как металлические стружки к магниту. Это стремление заложено в нашей природе, оно сильнее логики и здравого смысла. Тот, кто старше, будет искать неопытного, чтобы увеличить свою мощь, передать знания.

Герард говорил в шутку, что мы как бактерии. Бурно развиваемся в подходящей среде, питая друг друга. Становимся сильнее и, если нас не контролировать, можем легко заразить облако снов целиком.

И передохнем сами, вместе с «организмом» всего человечества, охваченным смертельной агонией.

Центр суперсовременных небоскребов из стекла с мрамором сменился районом Полиса, где стояли высотные дома, построенные лет тридцать назад. Тогда был в моде неогеометрический стиль. И здания здесь походили на кристаллы с острыми гранями. Ночью, когда включалась подсветка, все сияло, сверкало, переливалось и мерцало. Феерическое зрелище!

На втором уровне дороги, возвышающейся над первым на двадцать метров, были разбиты полосы скверов. Весной тут цвели вишни и сливы. Со стороны казалось, будто из белоснежной морской пены вырастают прозрачные айсберги. Сейчас кроны садов были зелеными, и ледяные глыбы плыли по малахитовому морю.

Серебряная спираль Гиперпетли смотрелась среди геометричных строений весьма органично. Я завел машину на пандус и занял последнее свободное место в челноке.

Всего двадцать минут — и вот он, нужный мне район Полиса.

Первое, что я увидел, выехав на станцию, было море. Темное, отсвечивающее тусклым опалом, мерно дышащее. Неспешно вздымающее покатые волны. Лигурийское побережье раскинулось передо мной во всем своем осеннем великолепии. Я двигался по дороге, тянущейся вдоль него к высотным домам, вплавленным в отвесные скалы. Здания поднимались над каменными уступами, почти сливаясь с ними цветом стен, а окна, ловящие отблески солнца, казались вкраплениями золотоносных жил, выступающих на поверхность песчаника.

Красивое место.

Я подъехал к жилому комплексу, оставил машину на крытой парковке — выстроенной в виде еще одной скалы, увитой диким виноградом. Захватил с заднего сиденья бутылку красного агрейского, коробку конфет и поднялся на двадцать третий этаж.

Широкий, плавно изгибающийся коридор был освещен ярким солнечным светом. Возле двери каждой квартиры стояли оливы в кадках, по деревянным решеткам на стенах карабкались плети вьюна. Но нигде не виднелось даже намека на сныть. Значит, настоящий дом сновидящей расположен не здесь. А это — временное пристанище.

Я подошел к входу в центральные апартаменты и нажал на медную кнопку звонка. В глубине квартиры прозвучал приглушенный перелив флейты-сиринги. А спустя несколько долгих минут — я уже подумывал, не позвонить ли еще раз, — дверь наконец открыли.

На пороге стояла немолодая, крепкая женщина с тенью усталости на суровом лице. Было видно, что еще совсем недавно она была красива, но теперь эта красота смялась, выцвела. Темные волосы с легкими проблесками седины разделены прямым пробором и собраны на затылке тяжелым узлом, бледно-зеленые глаза, окруженные лучиками морщин, бесцветные губы. Домашнее платье серо-гранитного цвета, облегающее тяжеловатое тело, придавало ей еще больше внушительности, создавая отдаленное сходство со скалой, способной выдержать множество ударов волн.

— Добрый день, — улыбнулся я одной из самых своих теплых улыбок. — Меня зовут Мэтт. Я друг Эйнем.

— Проходите, — обронила она коротко и посторонилась.

Я вошел в прихожую, стены которой до половины были облицованы мрамором с серыми прожилками. Несколько светильников в виде чаш освещали просторное помещение. Четыре коридора вели в разные части дома. Из одного, самого левого, тянуло аппетитным запахом только что испеченного хлеба. Женщина, встретившая меня, закрыла дверь, и я увидел тяжелый кованый засов, внушительно лязгнувший о петли. Он больше подходил для музея, чем для современного жилья, даже у меня в доме не было такого.

— Мэтт! — прозвучал одновременно с быстрыми легкими шагами знакомый голос.

И в коридор вышла девушка лет двадцати пяти. Изящная, стремительная, тонкая, в облаке золотистых волос и белом платье.

— Здравствуй, Эйни, — сказал я.

— Как же я рада тебя видеть. — Она едва прикоснулась к моей щеке теплыми губами и отпрянула.

На самом деле целительница не выглядела ни радостной, ни довольной, в глубине ее голубых глаз мелькал огонек беспокойства. Хотя она старалась казаться естественной и веселой.

— Я тоже рад тебя видеть, — ответил я, глядя поверх ее плеча.

В центральном коридоре стояла девушка лет на восемь младше сновидящей. Очень на нее похожая. Только волосы потемнее и покороче, а лицо покруглее. Она смотрела на меня с жарким любопытством и дружеской симпатией.

— Мэтт, познакомься, — Эйни посмотрела на женщину в сером платье. — Барбара — моя старшая дочь.

Я быстро взглянул на них обеих по очереди. Одна — юна и прекрасна, вторая — сурова и немолода. Забавное смешение ролей. Чего только не увидишь в семьях мастеров снов.

— А это Ирис. — Сновидящая улыбнулась второй девушке. — Моя младшая дочь.

Вот, значит, кто вытащил Эйнем из ее кошмара. Я с большим вниманием стал разглядывать потенциальную целительницу.

— Значит, это ты помогла Эйни выбраться? Похоже, у тебя выдающиеся способности эпиоса. Настоящий талант. Уже начала обучение?

В ответ на мои слова Ирис слегка покраснела, метнула растерянный взгляд на сестру, а затем сказала:

— Давайте я помогу. — Порывисто подошла, забрала у меня из рук бутылку с вином и конфеты, а ее взгляд нетерпеливо-любознательно скользнул по моему лицу. — Спасибо.

Это была благодарность не за мой небольшой презент к столу, а за мою столь высокую оценку ее дарований.

— Отнеси на кухню, — сухо велела Барбара и удалилась по коридору, наполненному ароматами горячей сдобы. Ее прямая спина выражала суровое неодобрение.

Младшая сестра пошла следом.

— Хорошо, что ты приехал, — сказала Эйнем, глядя куда-то мимо моего плеча.

— Ты уверена, что это была разумная идея? — спросил я тихо.

— Проходи, пожалуйста.

Она указала в сторону правого коридора. Я прошел следом за ней и оказался в просторной столовой. За большим панорамным окном виднелся кусочек балкона, мощенного терракотовой плиткой, а еще дальше — море. Бескрайнее и безграничное, с серо-зелеными бусинами островов, разбросанных по синему бархату, смятому легкими складками. Я с трудом отвел от него взгляд, чтобы продолжить наблюдения.

В центре комнаты с белыми стенами, расписанными растительным орнаментом, стоял массивный дубовый стол, на нем блюда, тарелки и кувшины. Вокруг — пять кресел. Одно немного сдвинуто в сторону. В нем сидел мужчина и смотрел новости на планшете, небрежно прислоненном к кувшину.

— Мэтт, — произнесла Эйнем с чуть натянутой улыбкой, — познакомься, это Леонид, мой муж. Леон, а вот и Аметил.

Он посмотрел на меня тяжелым, давящим взглядом. Неторопливо выключил ролик, медленно поднялся. Он был похож на постаревшего Геракла. Погрузневшего, уставшего, так и не попавшего на Олимп. Некогда мощные плечи опустились, живот заметно выступал над ремнем брюк. Но пожатие его широкой ладони было таким крепким, словно он намеревался сломать все кости в моей руке. Впрочем, я не уступил ему в силе, и несколько мгновений между нами шла безмолвная борьба, кто — кого. Он сдался первым. Снова опустился в кресло, буркнув:

— Рад знакомству.

В столовую вошла Ирис с большим блюдом, наполненным запеченными зелеными мидиями. Улыбнулась мне. Эта девушка напоминала мне Хэл своим ярким интересом, не ко мне персонально, конечно, ей было нужно пообщаться с коллегой матери. Похоже, в этом доме темы, связанные со снами и сновидящими, старательно обходятся или вообще под запретом…

Праздничный обед шел совсем не празднично. Эйнем пыталась развеять мрачное молчание, рассказывая что-то о погоде в это время года, о поездке к морю. Я бодро отвечал ей, в свою очередь расспрашивая о жизни на Лигурийском побережье. Так что за столом звучали только наши два преувеличенно жизнерадостных голоса.

Ирис, сидящая напротив, почти не притрагиваясь к еде, нетерпеливо перебирала край салфетки, катая хлебные шарики и бесцельно передвигая свой бокал. И не нужно было быть провидцем, чтобы понять: ей до смерти хотелось поговорить со мной.

Барбара молча ела, время от времени поднимаясь, чтобы забрать пустые блюда и принести новые с кухни.

Леонид мрачно подливал в свой бокал вино из пузатого кувшина и старался не смотреть на меня.

— Не любите сновидящих? — наконец спросил я прямо, устав играть роль доброжелательного, вежливого, скромного гостя.

— Ваши услуги излишне дорого обходятся.

— Конечно. Поэтому мы не лечим насморк. — Я повернул голову к Эйнем, но она не ответила на мою улыбку, продолжая глядеть в тарелку. Зато ее младшая дочь замерла, жадно ловя каждое мое слово, и я произнес, обращаясь уже к ней: — Мы лечим гораздо более серьезные заболевания и помогаем людям решать сложные проблемы.

— Вы их не решаете, а создаете, — заявил Леонид упрямо, и я понял, что человеку нужно дать высказаться. Слишком долго он копил обиду, раздражение, ярость.

— Неужели?

— Посмотрите на нее. — Он указал на Эйни, сидящую рядом.

Я взглянул на юную, цветущую, хотя и немного напряженную девушку.

— По-моему, она прекрасно выглядит.

— Да, как ее младшая дочь!

— Вы считаете это ненормальным? Генную модификацию пока еще никто не отменял…

Судя по его еще сильнее насупленному лицу, эта тема тоже была из ряда нежелательных.

— Подобная процедура непомерно дорогостояща.

— Но доступна для людей с выдающимися способностями, действительно ценных для общества, таких как ученые, люди искусства или целители, как ваша жена, — ответил я примирительно, но Леонид меня не слышал, погружаясь в воспоминания о перенесенных тяготах.

— Я говорил, что ей пора остановиться, — произнес он глухо, глядя на меня исподлобья и словно не видя. — Я предупреждал, что все ее сновидческие фокусы плохо закончатся. Я показывал ей статистику о количестве эпиосов, погибших во сне, но кого интересовало мое мнение?! Только и слышал — «этот последний», «еще один, и все», «ну самый-самый последний». Все денег пыталась заработать на вечную молодость.

— Вы знали, с кем живете, — ответил я, глядя на Эйнем, в глазах которой заплясали гневные огоньки. — Никто из нас не может остановиться. И дело не в деньгах и не в молодости.

Вряд ли я смогу объяснить ему, что такое сон для нас, если уж самой Эйни это не удалось за столько лет. Чистая энергия свободного разума, не ограниченного никакими законами, безграничная власть творца и железная, несгибаемая потребность помогать людям.

— Она пропадала где-то больше пятнадцати лет. Мы жили без нее. Ее дочери выросли, не зная ее.

Его голос звучал все громче и громче, наполняясь давней обидой, которую он никак не мог пережить. Я тоже заговорил резче:

— Она лежала с разбитой головой, периодически сознание возвращалось к ней, вместе с невыносимой болью. Запертая в своем мире как в гробу. И никто не слышал ее, кроме дочери. — Я посмотрел на Ирис, с тревогой наблюдающей за разгорающимся спором. — Я не знаю, как тебе удалось вытащить ее, но это достойно звания сновидящей. Тебе надо учиться.

Они обе взглянули на меня с одинаковой жаркой благодарностью, Леонид стукнул бокалом об стол.

— Она не будет сновидящей!

— У нее уникальный дар, который необходимо развивать.

— Повторяю еще раз. — Лицо мужчины побагровело. — Она не будет сновидящей. Хватит!

Он поднялся из-за стола, показывая, что разговор окончен, и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Барбара, мрачно промолчавшая весь обед, начала собирать посуду со стола и ушла, нагруженная стопкой тарелок.

— Тебе нужна постоянная практика, — продолжил я, слыша в своем голосе все тот же резкий, непререкаемый тон.

— Я хочу учиться, — страстно прошептала Ирис, подаваясь вперед, ближе ко мне, и оглянулась на выход из столовой, откуда в любой момент могли появиться строгая сестра или отец.

— Эйнем великолепная целительница. Она могла бы помочь тебе.

— Это одна из причин, по которым я позвала тебя. — Моя коллега поднялась и сделала приглашающий жест в сторону балкона. — Пойдем, подышим воздухом.

Мы вышли, задвинув за собой стеклянную дверь. Свежий и теплый ветер с моря тут же начал трепать наши волосы и края платьев девушек. Солнечные лучи широкой дорогой пролегли от горизонта до самого берега.

— Мэтт, я хотела просить тебя стать учителем Ирис.

Нечто подобное я подозревал.

— Не могу, к сожалению, — ответил я, тут же заметив огорчение на лице девушки. — У меня уже есть воспитанница. И я едва справляюсь с ней.

— Правда? — Эйнем удивленно приподняла золотистые брови. — И кто она?

— Всего понемногу, — сказал я уклончиво, опираясь о перила балкона. — Основной дар пока не выявлен полностью. Но не аонида точно.

— Жаль, — обронила целительница, и я увидел, что она действительно расстроена.

— Учи ее сама.

Эйни с легким сомнением посмотрела на дочь, словно решая, стоит ли той присутствовать при дальнейшем разговоре.

— Ирис, помоги Барбе. Мне нужно побеседовать с Мэттом.

Та попыталась было протестовать, но целительница произнесла с легким нажимом:

— Пожалуйста.

И девушка неохотно подчинилась. Нарочито медленно открыла дверь, вышла и не спеша, задвинула, словно в надежде, что мать передумает.

Но Эйнем молчала до тех пор, пока она не ушла из комнаты, и только тогда повернулась ко мне.

— Что-то происходит, Мэтт. Со мной. Вокруг меня.

— Ты провела почти двадцать лет в мире сна. Конечно, тебе трудно адаптироваться. К тому же твоим близким тяжело. Тебя не было в их жизни, они привыкли считать тебя мертвой. Твой муж винит себя в том, что не остановил тебя вовремя. И тебя в том, что ты не остановилась сама…

— Да, конечно. — Она снова смотрела мимо меня, как будто слушая и не слыша. Я уже видел в ее глазах это отсутствующее выражение, а в голосе слышал равнодушие. — Сколько времени ты проводил в мире снов, не выходя в реальность? Самый долгий срок?

— Месяц.

Эйни удивленно моргнула, возвращаясь из своей отрешенной задумчивости.

— Но ты контролировал его?

— Да.

— А я сама была частью сна… фрагментом этого прекрасного, безумного мира. — Сновидящая понизила голос, точно опасаясь, что ее может услышать кто-то кроме меня и ветра. — Он был частью меня. Мне все время кажется, что я продолжаю нести его в себе.

— Мы все несем часть этого мира. И я, и ты, и Клио, и Геспер, и десятки других подобных нам.

Она покачала головой.

— Я распространяю его вокруг. Он вырывается в реальность.

— Обратись в Пятиглав. Они с радостью помогут тебе адаптироваться.

— Я… боюсь. — Она посмотрела на меня с реальным испугом, в один миг растеряв весь свой опыт и превратившись в маленькую девочку. — Я не хочу, чтобы меня заперли.

— Эйни, — я опустил руки ей на плечи и наклонился, заглядывая в растерянные глаза, — ты же не дэймос.

— Мэтт, я видела… — Она ухватила меня за рукав и теперь машинально перебирала ткань рубашки. — Мое тело сновидения… оно не слушается меня, как будто… как будто оно уже не мое, или его занял кто-то другой, или оно подчиняется чужим приказам.

— Это невозможно, ты же знаешь. — Я старался говорить как можно более уверенно и спокойно. — Не так давно я прочитал лекцию своей ученице о том, что такое мир снов. Могу повторить для тебя.

— Я понимаю, почему Леонид шарахается от меня и Барба тоже, — произнесла она быстро и глухо, продолжая теребить материал, нащупала пуговицу и стала дергать ее. — Сначала, когда я очнулась, все были безумно счастливы, но потом… они чувствуют, я не такая, как прежде. Я изменилась. Я сама не знаю, кто я такая.

— Но Ирис, как я вижу, рада по-прежнему. — Я деликатно высвободил из ее холодных пальцев пластиковый кругляшок, и Эйни отстранилась, поставила локти на парапет, глядя в море, ветер откинул волосы с ее лица.

— Ирис такая же, как я. Ей близок тот мир. Интуитивно близок. А для остальных я могу быть опасна.

— Почему ты так думаешь? — Я встал рядом с ней бок о бок, тоже глядя на далекие волны.

— Я видела свое тело сновидения здесь, в реальности, — прошептала она. — Ночью вышла на кухню выпить воды. А она… я — там. Сидит на стуле и смотрит на меня… с такой злобой.

— Тебе не показалось? — спросил я осторожно.

— Нет, — усмехнулась она. — Я прекрасно умею отличать сны от яви. Кажется, я вскрикнула, уронила стакан. Он разбился. Прибежал Леонид, и она… я исчезла. На следующий день я видела ее в душе. А вчера она перебирала одежду Леонида… Мэтт, — целительница посмотрела на меня с безумной надеждой: — Ты знаешь, что происходит? Ты сталкивался с таким?

— Даже не слышал. Ее видел кто-нибудь, кроме тебя?

— Н-нет, — произнесла она с запинкой. — Это появляется, когда я одна.

— Эйни, повторю еще раз, тебе нужно обратиться в Пятиглав.

— Я обратилась к тебе! — воскликнула она с ожесточением. — Я прошу твоей помощи! Мы были не очень близки, но я знаю, ты всегда относился ко мне с симпатией.

— Мы не столько нуждаемся в помощи друзей, сколько в уверенности, что мы ее получим,[5] — пробормотал я в глубокой задумчивости. — Но все же, почему я? Не Геспер? Он гораздо более сильный целитель.

— Просто я знаю — только ты в силах справиться с этим, — с непоколебимой уверенностью заявила Эйнем. — Ты всегда брался за самые безумные, трудные, практически невыполнимые случаи болезни. И всегда побеждал. А если со мной что-то такое же жуткое… Я не хочу, чтобы меня заперли, — повторила она с вернувшейся горечью. — После почти двух десятков лет погребения в мире снов я не вынесу еще и заточения здесь. Знал бы ты, что я видела… — Целительница осеклась, вновь готовая погрузиться в себя.

— Что ты видела?

— Не важно. — Она мотнула головой, словно отбрасывая в сторону воспоминания, торопливо сняла с пальца обручальное кольцо и протянула мне. — Пожалуйста. Как только ты убедишься, что я не опасна и вменяема, я обращусь в Пятиглав. Обещаю.

— Есть еще один момент, Эйни. Каждый мой выход в сон контролируется. Я под наблюдением.

— Ты?! — Она рассмеялась, на мгновение отвлекаясь от своих проблем, и недоверчиво покачала головой. — Что же ты мог натворить?

— Уехал. Бросил все, никому ничего не сказав. Перестал работать. Теперь вернулся, завел ученицу и начал прием пациентов также без разрешения Пятиглава. Так что сейчас у них есть некоторые сомнения в моей… компетентности.

И я не сказал ни слова неправды. Все так и было, за исключением одного нюанса.

— Это не важно. — Легкая улыбка, с которой она слушала меня, исчезла, стертая новым приступом беспокойства. — Я верю тебе. И знаю, ты успеешь что-нибудь сделать или понять, что со мной и как это исправить, до того, как твой выход в сон обнаружат и попытаются остановить.

Я видел, спорить с ней бесполезно. Доказывать и убеждать довериться Гесперу также нереально. Не знаю, что или кто именно ей встретился в той, другой реальности. Но сейчас она была не опытной целительницей мира сновидений, а просительницей, явившейся ко мне за помощью. И отказать я не мог.

Кольцо было теплым и гладким, тяжелым, отлитым из полновесного золота, с россыпью маленьких бриллиантов по краю.

— Хорошо. Я помогу.

— Спасибо, — произнесла она с глубоким вздохом и добавила уже совсем другим тоном, безмятежным и заинтересованным: — Я помню, ты не одобрял политику Пятиглава.

— Я не одобрял их только в одном. В нежелании рассказывать людям о той опасности, что несут дэймосы. Они считают, это может привести к панике, массовой истерии. Кто решится ложиться спать, зная, что его может подстерегать во сне живой кошмар? А я думаю, лучше знать правду и уметь защищаться, чем пребывать в расслабленном неведении.

Эйнем пристально посмотрела на меня.

— Может быть, они и правы. Теперь уже не знаю. Я сама боюсь ложиться спать. И знаешь, что пугает меня больше всего? Что я… — она приложила ладонь к своей груди, — всего лишь тело сновидения, а она — настоящая.

Я взглянул в сторону, где за стеклом Барбара с помощью Ирис ставила на скатерть тарелки с пирогами и пирожными.

— Пожалуй, откажусь от десерта и займусь этой проблемой. Дашь мне ключ от твоего дома? Настоящего дома.

Эйнем улыбнулась своей прежней ясной улыбкой и сняла с шеи цепочку, на которой висел тонкий изящный ключик.

— Поедешь туда прямо сейчас?

— Да.

Она быстро сказала мне адрес и отодвинула балконную дверь, чтобы вернуться в столовую. Сновидящая выглядела абсолютно успокоенной, хотя я не давал никаких гарантий. Удивительно, но она доверяла мне.

Я быстро попрощался с Барбарой и Ирис. Первая молча кивнула в ответ. Вторая улыбнулась и тихо попросила приходить еще. Леонид проводить гостя не вышел.

До настоящего дома Эйнем я доехал минут за двадцать. На узком мысе, выдающемся далеко в море, у самого обрыва стояло одинокое здание. Маленький белый домик с крепким фундаментом, в окружении сосен. Дорога, ведущая к нему, была засыпана гравием, и тот громко хрустел под колесами моей машины. Небольшой фонтан справа от входа давно не работал, в его потрескавшейся чаше росло несколько рябин. Сад одичал, а красная сныть разрослась не хуже, чем у меня, заполонив собой все доступное пространство. Она уже начала пускать корни в крыльцо, и я сбил несколько особо наглых цветков, лезущих под ноги.

Ключ свободно повернулся в замочной скважине, дверь открылась легко и беззвучно. За годы отсутствия хозяйки домик должен был слегка обветшать, но, к своему удивлению, я увидел, что здесь регулярно убирали. Высокие окна с частым переплетом чисто вымыты, на них покачиваются от сквозняка белые занавески, полы из светлого дерева подметены, на белых оштукатуренных стенах ни обрывка паутины, ни следа потека зимней сырости. В маленькой кухне на светло-бежевых шкафчиках недавно подновлен орнамент из плодов и листьев. Запах краски еще не выветрился. В одной-единственной комнате на круглом столе — букет колокольчиков в вазе, а широкая кушетка у панорамного окна застелена пледом.

Идеальное место для работы. Интересно, кто так бережно заботился о жилище сновидящей? Неужели Ирис приходила сюда?

Узкая винтовая лестница вела на второй этаж, но упиралась в закрытый люк на потолке. Я поднялся по ступеням, толкнул тяжелый деревянный щит, но тот не подался — создавалось впечатление, что сверху на нем стояло что-то тяжелое. Видно, секрет такой же, как и с моим зеркалом — внутрь пускали не всех.

Я спустился обратно в гостиную, открыл окно и, глядя сквозь ветви сосен на море, достал коммуникатор.

Герард ответил почти сразу.

— Да, Мэтт?

Фоном к его голосу с той стороны звучали еще два — принадлежащие Хэл и коту.

— Ну как там у вас дела?

— Все отлично, — довольно пророкотал оракул. — Твоя ученица вместе с Аяксом разносят дом.

— Слушай, у меня вопрос. Пациент считает, будто его тело сновидения начало жить своей жизнью, появляется в реальности и делает, что ему вздумается. Такое вообще может быть, или это психическое расстройство?

— Погоди.

Через чуткий динамик я слышал, как он вышел из комнаты, задвинул за собой дверь. Теперь в трубке зазвучало отдаленное пение птиц, размеренное дыхание моего друга, и наконец:

— Куда ты опять успел ввязаться?

— Просто интересуюсь.

— С чего бы это?

— Ты можешь ответить на вопрос?

— Ладно. В древности появление двойника считалось одним из предзнаменований смерти. Человек, к которому являлось его отражение, умирал очень скоро. Хотя, — Герард хмыкнул, — иногда бывали исключения.

— Но тело сновидения — не двойник.

— Наши предки полагали, что оно — душа человека. И если она является к нему, то уже практически отделилась от тела и готова уйти.

— Еще какие есть версии?

— Некоторые считали, будто люди живут в двух мирах одновременно. Один мир — наш, второй — тот, с которым мы можем соприкоснуться во сне. И двойник приходит из этого второго мира, чтобы предупредить об опасности.

— Что говорит современная наука?

— Двойник — проекция сознания, каким-то образом принимающая визуально воспринимаемую форму.

— Эта проекция опасна?

— Нет, насколько я знаю. Напугать, конечно, может. Мало приятного вдруг увидеть рядом себя самого.

— А если предположить, чисто теоретически, что это происходит со сновидящим?

— Мэтт, — произнес оракул внушительно. — Я в курсе твоего кодекса целителя, который запрещает тебе выдавать секреты и личность пациентов. Но в этом случае ты должен сказать, с кем собрался действовать.

— Все так серьезно?

— Да.

— И в чем причина беспокойства?

— В том, что я ни разу не слышал, чтобы собственное тело сновидения являлось к мастеру сна…

— Ясно. Спасибо.

— Твой… учитель не упоминал ни о чем подобном?

— Нет.

— Надеюсь, ты не увидел сам себя?

— Нет, — усмехнулся я. — Повторяю, это просто чисто теоретическое рассуждение. Так что нет причин для беспокойства.

— Ну ладно, — в голосе Герарда звучало не слишком много доверия. — Смотри, опять не вляпайся в неприятности.

— Непременно, — отозвался я на эту заботу обо мне, высказанную столь своеобразно, и отсоединился.

Затем развернул кушетку так, чтобы солнечные лучи не падали на изголовье. Улегся, чувствуя под спиной удобный, в меру упругий и жесткий матрас, свернул плед, сунул его под голову и вытащил из кармана кольцо. Полюбовался игрой камней, подбросил на ладони и положил рядом с собой, а вместо него достал ключ.

Для работы оракула необходима вещь, которую пациент держал в руках во время эмоционального всплеска. Целителю эффективнее всего работать с предметом, который ему отдали по доброй воле. Дэймос может действовать с любым трофеем, подаренным, украденным, потерянным и тем, которому не придают совершенно никакого значения.

— Ну, посмотрим, Эйнем, что происходит в твоем подсознании… — Я сжал ключ в руке, закрыл глаза и тихо произнес заветное слово: — «Вокруг…»

Сон приближался медленно, мягко, пугливо, готовый отпрянуть от любого резкого звука или моего неосторожного движения. Я ощущал его и лежал не шевелясь, едва дыша. А тот подкрадывался все ближе и ближе, еще немного, и он коснется меня… как вдруг рядом послышался взволнованный голос:

— Мэтт! Ты уже начал?

Я открыл глаза, приподнялся и незаметно накрыл ладонью кольцо.

— Эйнем, ты?

Целительница торопливо входила в комнату. Одетая все в то же легкое белое платье с высокой талией, с распущенными золотистыми волосами, она выглядела немного обеспокоенной и как будто виноватой.

— Слушай, я передумала. Давай все отменим. Ты прав, я поняла окончательно, мне все показалось. Извини, что побеспокоила тебя. Очень спешила, чтобы ты не начал погружение, и, кажется, успела вовремя.

— Уверена?

Мой вопрос можно было истолковать двояко. Она ухватилась за самый простой смысл, лежащий на поверхности.

— Да. Не хочу, чтобы ты напрасно тратил силы. Это просто нервы, усталость, трудности с адаптацией. — Целительница подошла и присела на край кушетки. Ее движения были уверенными, грациозными и наполненными силой. — Нет смысла втягивать тебя в мои надуманные проблемы.

— Ты же знаешь, мне это не сложно. — Я пристально всматривался в ее лицо. Розовые щеки, нежные губы, глаза блестят ярко и задорно.

— Знаю. И очень тебе благодарна. Но больше ничего не нужно. Ты… вернешь мне кольцо?

— Конечно. Держи. — Я протянул руку и уронил украшение в ее раскрытую ладонь.

Целительница вздохнула удовлетворенно и надела его на палец.

— Хорошо. Спасибо.

— Значит, я могу ехать домой. — Я поднялся и посмотрел на нее, по-прежнему сидящую на кушетке. — Кстати, я не слышал шума твоей машины.

— Я оставила ее у поворота к дому, — ответила она беспечно. — Люблю пройтись по этой дороге пешком. Мимо сосен.

Я не стал уточнять, откуда у нее взялось время на прогулки, если она очень спешила остановить меня.

— И как ты вошла, я тоже не слышал.

— Был слишком сосредоточен, наверное, — улыбнулась Эйнем, но в ее взгляде промелькнула легкая досада.

— Да, вполне возможно. — Я сделал шаг вперед, словно собираясь уходить, но затем остановился и вновь повернулся к ней. — А может быть, дело в том, что ты отсюда и не уходила?

— Что?

— Дверь, Эйни. Ты забыла ее закрыть.

Она невольно посмотрела в ту сторону, куда я указывал. Люк в потолке, надежно запертый совсем недавно, был немного сдвинут в сторону, длинную щель наполняла темнота.

Девушка вскочила.

— Этого не может быть! — Она вцепилась в кольцо на своем пальце. — Ты же отдал… Мы должны быть в реальности!

— Заблудилась немного? — спросил я как можно доброжелательнее. — Перепутала миры.

— Как ты это сделал?! — Эйнем смотрела на меня, и ее красивые голубые глаза сверкали от ярости.

— Она дала мне ключ от входной двери.

Я показал пустую ладонь, в которой в реальности оставался зажат маленький кусочек металла.

Девушка шумно выдохнула, а затем с нечеловеческой ловкостью прыгнула в сторону и помчалась к винтовой лестнице. Я бросился следом за ней. Металлические ступени гремели под нашими ногами, узкие женские ступни в сандалиях и тонкие голени, оплетенные коричневыми ремешками, мелькали у меня перед глазами.

— Стой! Ты не можешь жить ее жизнью! Твое место — сон!

Я успел схватить подол белого платья, когда девушка задержалась на миг, чтобы распахнуть люк, но ткань выскользнула у меня из пальцев, словно живая. Крышка открылась, и двойник Эйнем нырнула в темноту, растворилась в ней. Я выбрался следом и оказался в полнейшей черноте. Единственное светлое пятно — квадрат пустоты у ног.

— Не заставляй разыскивать тебя по всему миру снов!

В ответ звучала лишь глубокая тишина.

Я до последней минуты был уверен в том, что тело сновидения не может быть отделено от его владельца, и даже сейчас продолжал недоумевать, как такое возможно. Хотя предаваться теоретическим размышлениям было некогда. Сначала следовало найти беглянку.

Первый шаг отозвался легким скрипом половиц под ногой. Воображение тут же нарисовало картину большого чердака, заставленного старыми, пыльными вещами. Но я прекрасно знал, что все вокруг могло быть совсем иным. Не безопасная рухлядь у стен, а капканы, не стропила и балки, а пасть чудовища, готового проглотить меня, не теплый пол, а узкая доска над пропастью.

Я медленно сунул руку в карман и вытащил зажигалку. Древняя модель, но действующая всегда безотказно. Я крутанул большим пальцем зазубренное колесико, и маленький огонек расцвел на фитиле, давая вполне достаточно света, чтобы разглядеть.

Не чердак, не ловушка, не тропа над бездной. Я стоял перед каменной стеной, источенной десятками ходов, прорубленных на разной высоте. И все они были перекрыты деревянными дверьми. Часть из них выглядели новыми, из светлого дерева с заметными потеками смолы и блестящими ручками, другие потемнели от времени, но казались достаточно крепкими, третьи, изъеденные жуками, разваливались и косо болтались на проржавевших петлях. Несколько штук провисели, видимо, так долго, что теперь рухнули и, перегораживая вход, догнивали на порогах, за которыми виднелась все та же непроглядная темень, что окружала и меня.

Весьма живописная картина. За одной из этих створок скрылась девушка, которую мне обязательно надо найти. Тело сновидения Эйнем оказалось очень резвым. Так куда идти? Какую дверь выбрать в этой скале, больше похожей на кусок сыра с дырами?

Я поднял зажигалку повыше и начал медленно двигаться вдоль каменной стены, приглядываясь.

— Ты как буриданов осел между двух лужаек, — прозвучал сверху ехидный, писклявый голосок, который в прежнее время я предпочел бы демонстративно проигнорировать, а сейчас просто сделал вид, что не слышу. — Asinus Buridani inter duo prata, — процитировал невидимый собеседник, вероятно для того, чтобы доходчивее донести до меня свое оскорбление.

Проходя мимо очередной двери, закрывающей ход над моей головой, я заметил острую морду крысы, смотрящей на меня из дыры. Черные глаза поблескивали в свете зажигалки.

— Ну, какую выберешь? Ты должен выбрать.

Я посмотрел на три широких выщербленных доски прямо перед собой, они были сбиты как попало, из них торчали кривые зазубренные гвозди, кое-где виднелись бурые потеки, очень напоминающие кровь.

— Доверь выбор дэймосу, — проскрипела крыса, вытягиваясь, как сосиска, и принюхиваясь. — Калитка из кошмара.

Я снял с ржавого острия несколько тонких белых ниток. Похоже, выдраны из одежды Эйнем.

— Стой! — рявкнул грызун голосом, явно не подходящим ему по размеру. — Это не та дорога.

— С чего бы это тебе помогать мне, Леонард? — Я наконец соизволил «заметить» его присутствие. — Разве тебе не приказано следить за каждым моим шагом и докладывать, а не направлять?

Крыса спрыгнула на пол со звучным шлепком и устремилась ко мне, я почувствовал, как цепкие лапы ухватили меня за штанину, и едва сдержался, чтобы не отбросить жирное тельце ударом ноги.

— Это слишком важно, чтобы пустить на самотек, — буркнул Леонард, задрал морду, стараясь посмотреть мне в глаза. — Я помню Эйнем. Она была славной. И раз уж ей пришлось довериться дэймосу… — Он помолчал, а затем добавил серьезно, без обычного ехидства: — Я помогу ей, а не тебе.

— Тогда я могу смириться с твоим присутствием.

В отличие от Аякса — спутника Герарда, личности цельной и самостоятельной, Леонард был частью сознания Геспера. Неусыпным аргусом сна, который следил за всем происходящим на его территории. Не знаю, как у нашего наблюдателя за дэймосами хватало сил контролировать столько реальностей одновременно. Но он весьма успешно справлялся с задачей.

— Значит, все действительно очень серьезно, если ты решился помогать Эйнем, — сказал я. — Что ты знаешь о причинах, по которым тело сновидения начинает жить своей жизнью?

— Я не нанимался просвещать тебя, — хмыкнул он.

Определенно у него есть ответы на мои вопросы, но крыса не спешила давать их. Поэтому я ответил сам:

— Разделение произошло потому, что она слишком много времени провела в коме?

— Да, — нехотя ответил соглядатай.

— Физическая оболочка оставалась беспомощной, сознание пребывало в мире снов, наполняя энергией тело сновидения, — продолжил я размышлять. — Оно стало жить своей жизнью. Если бы Эйнем умерла — ее двойник рассеялся бы вместе с ней. Но она выжила и очнулась. А ее вторая половина, наделенная мощной силой, вернулась тоже.

— Да, — вновь отозвался Леонард, завозившись в пятне света у моих ног.

— Чем это грозит сновидящей?

— Всевозможными бедами, мелкими и крупными. Некоторые двойники уничтожали свои оригиналы из ложного стремления к свободе и, естественно, погибали сами без поддержки физического тела в реальности.

— Что ты предлагаешь сделать?

Крыса громко вздохнула, с сопением выдохнув воздух.

— Два пути. И они мне совсем не нравятся. Первый — пленить тело сновидения. Запереть. Держать под жестким контролем.

— Не подходит, — ответил я резко.

— Тебе это знакомо.

Да, это мне было знакомо. Серая камера. Два шага в длину, два в ширину. Надежная тюрьма. Можно сидеть, лежать, тупо смотреть в стену. Каждый сон я попадал туда и ждал появления Тайгера, который тщательно, по извилине, разбирал мои мысли, желания, поступки, а затем складывал обратно. Иногда меня выпускали из клетки, позволяли немного поработать под присмотром Геспера, чтобы дать возможность не утратить полезные навыки. Впрочем, тогда и в реальности у меня не было особой свободы передвижения.

— Она не дэймос, чтобы подвергать ее подобному наказанию.

Леонард, внимательно наблюдающий за мной и явно понимающий, что именно я вспоминаю, продолжил:

— Я и сам считаю так же. Если девушка потеряет возможность выходить в сон, я не уверен, что разум сновидящей справится с подобным потрясением. Второй путь — снова погрузить физическое тело в искусственную кому, тогда двойник успокоится и будет продолжать существовать как прежде в пространстве снов. И она сможет жить жизнью своего тела сновидения.

— А нельзя убедить отражение действовать в интересах Эйнем?

— Оно неуправляемо. Но в любом случае нам надо поймать Эхо.

— Эхо? Имя Эйни в мире снов?

— Да. И если у тебя закончились вопросы, может быть, мы сдвинемся, наконец, с места?

— Куда идти?

Цепляясь за одежду, крыса мгновенно забралась на мое плечо. Мне потребовалось довольно большое волевое усилие, чтобы смириться со столь близким соседством. Голый хвост щекотал шею, когтистые лапки царапали плечо, и, несмотря на небольшой размер, он оказался порядком тяжелым.

— Туда, — усатая морда указала на ближайшую, ничем не примечательную дверь из серого дерева с ручкой в виде шара.

— Уверен?

Леонард сел столбиком, прижался горячим пузом к моей голове, а передние лапы опустил на макушку, принюхался.

— Уверен.

Я повернул ручку, толкнул дверь, и она беззвучно подалась. Сквозняк с той стороны колыхнул язычок пламени в моей руке. Я стоял на пороге длинного полутемного хода. Тоннели, коридоры, лазы, узкие и широкие, всегда были самыми распространенными переходами из одной области сна в другую.

Света здесь оказалось достаточно, чтобы я погасил зажигалку.

— Ты знаешь, где ее искать? — Мой вопрос прозвучал приглушенно и невнятно, словно слежавшийся воздух плохо передавал звуки.

— Пока она в этом мире, знаю, — так же тускло произнес в ответ мой спутник.

— А если выйдет в реальность?

— Тогда я тебя укушу, ты проснешься и будешь ловить Эхо там, — любезно пообещал Леонард, показав кривые желтые зубы. — Но пока сбежать отсюда она не сможет. Все еще достаточно слаба. Хватает сил лишь на кратковременные визиты к оригиналу. Так что мы легко пленим ее.

Мое молчание можно было принять за мрачное согласие. О плане, который начал постепенно складываться в моей голове, я предпочитал не распространяться.

Коридор тянулся и тянулся. Прямой, как луч, наполненный мглистым светом.

— Ты был в Баннгоке? — внезапно спросил Леонард, выделив интонацией последнее слово.

— Буквально вчера, — усмехнулся я.

— Ты знаешь, о чем я, — прошипел он, щекоча усами мое ухо. — Ты ведь был там все эти десять лет. Дэймосы, ускользающие от нас, бегут туда. Словно голодные крысы на помойку.

Смешно было слышать от него подобное сравнение.

— Неловко тебя огорчать, но ты сам крыса, Леонард.

Я ожидал злости, но он внезапно хмыкнул насмешливо:

— Да, но лишь по форме, а ты — по сути.

У меня вновь возникло сильное желание схватить его за мерзкий хвост и сдернуть с плеча. Но в этот миг откуда-то издали прилетел звук, напоминающий хлопок двери, и я услышал взволнованный голос Эйнем, вернее, Эхо. Слов разобрать было невозможно. Казалось, она оправдывается перед кем-то или извиняется. Я невольно пошел быстрее, затем побежал. Крыса на моем плече привстала, жадно принюхиваясь.

Коридор оборвался внезапно. Краткое мгновение перехода, и мы оказались в просторной светлой комнате. Я уже был здесь недавно. Этим утром. Просторная столовая с видом на море и белыми стенами, красиво расписанными орнаментом из цветов и переплетенных ветвей. Но теперь это помещение выглядело немного иначе. Стол отодвинут к стене, окно распахнуто, и ветер надувает парусом бесконечно длинную белую занавеску. Она взлетает до середины комнаты и опадает, приникая к продолговатому, неровному предмету, лежащему на полу. Край ткани, касающийся его, был алым… и влажным…

Я бросился к нему. Леонард с невнятным, придушенным звуком спрыгнул на пол и серой тенью помчался в ту же сторону. Но я все равно был быстрее, упал на колени, раздирая тонкую паутину и отбрасывая клочья в сторону… Эйнем… Эхо лежала на спине, глядя на меня испуганными, широко распахнутыми глазами, а белые руки зажимали рваный порез на горле, из которого толчками выплескивалась красная кровь.

— Не бойся. Я помогу. — Я прижал вену на ее шеей глянул на крысу. Если бы мой взгляд сейчас мог испепелять, от нее осталась бы горстка пепла. — Твоя работа?!

— Спятил?! — рявкнул Леонард, ощетинясь. — Я целитель, а не убийца!

Девушка под моей рукой забилась, лицо ее стремительно теряло краски. Как будто выцветало.

— Что, все проблемы решены теперь?!

Спутник поднырнул под мою руку, поставил передние лапы на лоб умирающей, и его маленькое тело засветилось.

— Убей меня! — крикнул он. — Сейчас! Тебе легко это сделать.

— Спятил?! — с яростью повторил я его собственный возмущенный вопрос, чувствуя, как жизнь Эхо продолжает утекать у меня из-под пальцев.

— Мое тело — чистая энергия свободного сознания, — произнес Леонард, и его крысиный голос зазвучал чисто и мощно. — Она исцелит ее. Давай! Я ведь всего лишь крыса! — И, увидев, что я все еще медлю, приказал: — Спаси человека, дэймос!

Стиснув зубы, я на миг отпустил девушку. Мое движение было очень быстрым. Рука метнулась вперед и сжалась на горле серого зверька, только хрустнули позвонки и послышался приглушенный хрип. Затем маленькое тело в моей ладони потеряло форму, превращаясь в поток светящейся воды, и я едва успел поймать ее в ладони, чтобы плеснуть на глубокую рану. Еще несколько секунд, и кровь остановилась, края пореза медленно сошлись. Эхо глубоко вздохнула, посмотрела на меня осмысленным взглядом и, ухватившись за мое плечо, попыталась сесть. Со второй попытки ей это удалось.

— Прости, — прошептал двойник Эйнем едва слышно. — Я не должна была убегать.

— Кто это сделал с тобой?

— Не видела. — Она отвела взгляд, и я понял, что девушка лжет.

Эхо посмотрела на свои окровавленные руки, сняла с безымянного пальца кольцо и отдала мне.

— Обещай, что больше не станешь вредить самой себе.

— Обещаю, — прошептала она пылко.

— Нарушишь слово, и я больше не буду спасать тебя.

— Я понимаю.

— Ради того, чтобы ты жила, мне пришлось убить.

Эхо склонила голову, я услышал ее судорожный вздох.

— Я искуплю твою вину.

— Постарайся. Можешь начинать прямо сейчас.

Я поднялся и пошел прочь из комнаты, чувствуя спиной ее горячий взгляд. Закрыл за собой дверь и вновь оказался в сумрачном коридоре. Там меня уже ждал именно тот, кого я ожидал увидеть.

— Приветствую, Тайгер.

Светловолосый гигант стоял, прислонясь плечом к стене, и с легкой улыбкой смотрел на меня сверху вниз.

— Она не нарушит данное слово, — произнес он голосом низким и звучным.

— Давно ты наблюдал за ней?

— Я всегда рядом с теми, кто начинает терять себя.

Мастер сновидений смотрел на меня с доброжелательностью и даже теплотой, но меня по-прежнему пробирала дрожь от одного его совершенного вида.

— Вы придумали этот план вместе с Геспером?

— Не было никакого плана, Мэтт. — Его тяжелая рука опустилась на мое плечо, и меня вновь пронзило током. — Геспер добровольно пожертвовал частью себя ради целительницы. Я дал запутавшемуся двойнику почувствовать, как мучительно и больно бывает тем, кому он пытается навредить. А дэймос пожалел крысу.

— Я убил крысу.

— Но сначала пожалел. — Он наконец выпустил мое плечо и слегка подтолкнул к выходу, словно строптивого ребенка. — Иди, Мэтт. Я подумаю о том, чтобы сократить контроль над тобой.

— Благодарю, Тайгер.

Я сделал шаг вперед, оглянулся, но он уже исчез. А затем начал разваливаться сон.

Осыпался крупными кусками, разлетелся в труху и был сметен морским ветром с запахом соли и хвои. Я резко сел на кушетке, приходя в себя, ключ со звоном выпал на пол из ослабевшей ладони. Мое лицо было мокрым, также как и волосы, за воротник стекали холодные струйки. За секунду до моего пробуждения в реальности кто-то плеснул на меня водой.

Рукавом я смахнул с бровей и ресниц капли, затекающие в глаза, проморгался и увидел стоящую напротив суровую, встревоженную Барбару с полным стаканом в руках. Похоже, она собиралась от души полить меня еще раз.

— Спасибо, больше не требуется, — сказал я с коротким смешком и увидел, как расслабились ее строго сжатые губы. — Что вы здесь делаете?

— Вы стонали, — ответила она в своей уже знакомой мне суховатой манере, — и метались. И так сжимали это, — женщина кивнула на ключ, валяющийся на полу, — что я побоялась за ваши кости. Когда с… Эйнем происходило такое прежде, она просила не будить ее. Но я все равно будила…

Она не договорила, незаконченная фраза повисла в воздухе. Я подвинулся на кушетке и кивком пригласил ее присаживаться. Она села рядом, по-прежнему сжимая стакан.

— Это вы прибирали здесь все эти годы?

— Да. Она всегда любила… любит этот дом.

— Почему вы поехали за мной?

— С ее пальца исчезло кольцо. Я знаю, вы всегда передаете друг другу мелкие вещи. Чтобы воздействовать через них. Значит, ей была нужна помощь.

Я пристально взглянул в ее холодные, серые глаза:

— Боялись за нее, Барба?

— Всегда, — ответила она, переводя взгляд на воду, надежно заключенную в стекле. — И сейчас боюсь. Постоянная тревога. Каждый день, каждый год.

— Больше ей ничего не угрожает. — Я поднял ключ, вытащил из-под пледа кольцо и отдал женщине. — И никому из вас. Живите спокойно.

Теперь она пристально смотрела на меня, ощупывая взглядом каждую линию лица. Геспер мог бы позавидовать проницательности, с которой Барбара пыталась понять — говорю ли я правду. Убедилась. Расслабилась. Тень улыбки скользнула по губам, в глазах мелькнули теплые лучики.

— Спасибо, Мэтт. Как мы могли бы отблагодарить вас?

— Пригласите на обед. На нормальный обед, Барба. Без глыб ледяной подозрительности.

Женщина рассмеялась в ответ, кивнула и пошла к выходу. Ее походка стала легкой и стремительной, словно она наконец смогла сбросить груз многолетней усталости.

— Страх — это боль, возникающая в ожидании зла,[6] — произнес я тихо, глядя ей вслед.

И мне ли не знать этого.

— Мэтт, у меня вопрос. — Хэлена подсела ко мне, забирая из моих рук планшет, на котором я перелистывал утренние новости.

Хотелось еще немного поизучать события, произошедшие в мире, под аккомпанемент шелкового потрескивания камина в гостиной, но я вспомнил, что долг учителя обязывает уделять внимание ученице в любое время.

— Слушаю тебя.

Она забралась с ногами на диван, опираясь локтем о спинку. Сосредоточенная и заинтересованная.

— Меня интересует мир снов. Как понять, сколько времени прошло в нем — час, минута? Я знаю, там все очень нестабильно, но хотя бы примерно можно определить?

— Можно.

— Как?

— Надо петь.

Ее реакция на мой «абсурдный» ответ была вполне предсказуемой.

— Что делать?!

— Петь, Хэл. Это старый сновидческий трюк, которому научил меня Феликс. Кстати, надо будет обновить плей-лист.

На бледных щеках девушки появилась тень румянца, серые глаза такого же цвета, как прохладный осенний денек за окном, заблестели сердито.

— Ты можешь объяснить нормально?

— Легко. В мире снов, как ты уже видела, нет временных ориентиров. Поэтому мы создаем их сами для себя. Каждая песня длится определенное количество минут. Вот, например… — Я потянулся к столу, взял свой коммуникатор и, открыв список музыкальных треков, которые слушал постоянно, показал ей. — «Лабиринт» — четыре минуты четырнадцать секунд. «В первый раз всегда больно» — четыре ноль две, «Шестью футами ниже» — три минуты тридцать три секунды. Когда мне нужно отсчитать точное время, я просто выбираю нужную песню.

— Вот так ходишь по миру снов и распеваешь во все горло? — рассмеялась девушка.

— Можно делать это про себя. Но можно и вслух, если сон особенно скучный.

— А ты умеешь петь? — невинным голосом поинтересовалась она. — И что, действительно попадаешь во все ноты? Хотелось бы убедиться.

Я поднялся, принес колонки, к которым она всегда подключала свой телефон, установил коммуникатор и запустил первый трек.

Знакомая до последней ноты музыка полилась в комнату, заполнила ее от стены до стены. Первые секунды я просто стоял, пропуская сквозь себя пульсацию ударников и резкие аккорды электронных гитар.

Подхваченная мощной, свободной мелодией Хэл замерла, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Ее тоже зацепил этот шквал эмоций, когда нет дела до всего остального мира и можно наслаждаться минутами свободы, легкости, вседозволенности…

Мой голос зазвучал, заполняя комнату вместе с музыкой.

Три минуты полной независимости от всего — долга, забот, предсказаний, нападений дэймосов и ответственности за свои желания…

Ногой я подтолкнул стул спинкой к столу и шагнул на него, как по ступени поднимаясь на «сцену». Люстра над головой освещала меня не хуже прожекторов ночного клуба, красные блики от камина добавляли патетичной мистичности.

Сначала Хэл смотрела на меня, не двигаясь, открыв рот от изумления, затем с восторженным вскриком схватила свой телефон, нашла функцию записи и навела на меня объектив. Но выдержала не больше минуты. Бросила снимать, запрыгнула на стол ко мне и подхватила припев. У нее оказался высокий, чистый, звонкий голос. И такое же умение мгновенно раскрепощаться, как и у меня.

Два дэймоса, которые никогда не получат полной свободы, дар которых никогда не будет раскрыт, редчайшие способности которых умрут в них. Да, они опасны, приводят к гибели людей, но так уникальны. Мы оба заперты в клетки, из которых никогда не выберемся, даже мысленно. Мы будем натыкаться на стены и биться о них изо всех сил, не находя выхода. У нас никогда не будет вседозволенности, полного отрыва, радости абсолютных открытий и наслаждения свой мощью.

Наверное, я пел об этом. Только об этом:

Последнюю строфу мы вопили в полный голос, стараясь перекричать друг друга, наслаждаясь острым чувством свободы и раскованности. Обманчивой свободы.

Музыка оборвалась, мы застыли, тяжело дыша и глядя друг на друга с восторгом, на секунду почувствовав единство своей внутренней сути. Но краткое мгновение близости и полного взаимопонимания оборвалось.

Мы увидели ее одновременно. Невысокую женщину в траурной одежде густого фиолетового цвета. Она замерла в дверях и смотрела на нас, все еще стоящих на столе, с легким смущением.

— Добрый вечер… Извините, если помешала…

Хэл пригладила растрепавшиеся волосы, я застегнул пуговицы на рубашке. И мы одновременно спустились на пол.

— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста.

Незнакомка была немолода, элегантна, сдержанна. Золотистые волосы с ручейками седины уложены в строгую прическу тугим узлом на затылке.

— Мой муж очень болен… Врачи говорят, что нет никакой надежды, ему осталось не больше двух месяцев жизни.

Она замолчала, достала из сумочки фиолетовый платок такого же оттенка, только на тон светлее.

— Вы хотите, чтобы я попытался спасти его?

— Да, — ответила женщина, — но не в том смысле… Я была у нескольких целителей, они подтвердили заключение врачей. Ему уже ничего не поможет. Он устал от беспомощности, лекарств, ложных обещаний. Я хочу, чтобы вы прекратили его мучения.

— То есть вы хотите, чтобы я убил его?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Во сне. Подарите ему прекрасный, сказочный сон, после которого он уже не проснется. Уйдет счастливым, сильным, спокойным…

Как долго я сдерживался от этого. И вот теперь ко мне приходят и просят совершить убийство под видом милосердного поступка. Нереальное искушение.

— Ну, — задумчиво произнесла Хэл, — наверное, мы могли бы…

— Нет, — ответил я твердо. — Мы не можем вам помочь.

Веки ее красивых глаз покраснели.

— Если дело в деньгах…

— Нет, — повторил я. — Дело не в деньгах. Мы не убиваем людей.

Женщина хотела возразить, была готова начать спорить и настаивать на благородстве подобного поступка.

— Обратитесь в центр сновидений Полиса, — произнес я, не давая ей заговорить. — Вам помогут. А теперь извините нас…

Она поняла, что мое решение окончательное и ничто не сможет меня переубедить.

Молча развернулась и вышла, растворилась в темноте коридора траурным фиолетовым пятном.

Нахохлившаяся Хэл подождала, пока за ней захлопнется дверь, и повернулась ко мне. В ее глазах, словно две лампочки, зажглись огоньки осуждения.

— Мэтт, послушай. Мы ведь можем сделать это для нее.

— Я уже сказал и повторю еще раз. Мы не убиваем людей во сне. — Я подошел к столу, выдернул коммуникатор из гнезда колонок.

— Это не убийство. Это милосердие. — Ученица приблизилась и встала у меня за спиной. Я чувствовал ее частое дыхание. — Человек страдает. Мы могли бы помочь ему уйти достойно.

— Вот пусть этим займется кто-то другой. Не ты и не я.

— Ну почему ты такой упрямый?! — воскликнула она, раздосадованная моим холодным, равнодушным тоном.

— Убийство — путь дэймоса. Герард уже рассказывал тебе.

— Но послушай. — Она взяла меня за плечо, разворачивая к себе, заглянула в глаза с отчаянной надеждой переубедить. — Бывают разные убийства. Ради денег или из ненависти, по неосторожности. А это — совсем другое дело.

— Никакой разницы.

Я понимал ее. Искушение столь велико. Подсознательное желание дэймоса могло осуществиться так легко. А я отнимал у нее законную добычу.

— Ладно. — Хэл подняла обе руки, словно защищаясь от моих аргументов. — Как скажешь. Пойду хотя бы провожу ее.

Не дожидаясь моего ответа, ученица выбежала из комнаты.

Как я хотел принять этот заказ. Снова почувствовать силу и власть над человеческим сном.

Девушка вернулась через полчаса. Я сидел за кухонным столом, спиной ощущая ее спокойствие, собранность и нацеленность на предстоящую работу, и осторожность, желание пройти по опасной грани так, чтобы я этого не заметил. «Ты в лабиринте, и никто не скажет, какие двери правильные», — как насмешка мелькнула в голове строчка любимой песни.

— Проводила?

— Да.

— Хорошо. — Я поднялся, подошел к ней, крепко до боли взял за руку, заломил за спину, не обращая внимания на сопротивление и гневные вопли, толкнул девчонку к стене и принялся обшаривать ее карманы.

— Ты что, рехнулся?! Что ты делаешь?!

— Где она?

— Кто?!

— Пуговица, которую ты взяла у этой женщины.

— Пусти!

— Давай сюда!

— Мэтт! Прекрати!

Карманы куртки были пусты, на юбке их вообще не было, маленький металлический кругляшок обнаружился засунутым за плотную ткань рукава ее обтягивающей кофты.

Я вытащил его, отпустил девчонку и сунул ей под нос найденную улику.

— Это что такое?

— Не твое дело! — Расстроенная, разозленная моей грубостью, она свирепо натянула на плечо сбившуюся на сторону куртку.

Хотела уйти, но я снова толкнул ее к стене.

— Хочешь стать убийцей?! Хочешь, чтобы тебя засадили в камеру без окон и не давали спать?! Хочешь всю жизнь просидеть на цепи, а потом сдохнуть, скуля от ужаса?!

— Да пошел ты! — закричала она. — Что ты можешь вообще об этом знать! Слабак! Размазня!

Я не ударил ее, хотя очень хотел, и Хэл прочитала это бешеное желание в моих глазах. Невольно вжалась в стену.

— Не смей повышать на меня голос, — произнес я, с опозданием услышал в своей фразе интонации Феликса и отступил на шаг.

Она шмыгнула носом, развернулась и убежала в комнату. Громко хлопнула дверь…

Сегодня мы не работали. И вчера тоже. Можно было просто спать, не выискивая в закоулках подсознания чудовищ и не придумывая образы поэффектнее для желающих виртуальных путешествий. Вот так и начинаешь ценить обычный, заурядный сон, не приносящий никому пользы.

Хэл неторопливо, с наслаждением готовилась к походу в кровать. Долго сидела в ванной, и сквозь плеск воды я слышал, как она напевает «Лабиринт» и барабанит зубной щеткой по флаконам и полочкам. Затем она тщательно выбирала «пижаму» из моих старых рубашек и наконец улеглась. Вытянулась на своей кровати, блаженно вздохнула и попросила абсолютно умиротворенным голосом:

— Можно меня сегодня не пристегивать? Я хочу просто отключиться, ничего не видеть, не слышать, не делать.

— Ладно, — отозвался я после короткой паузы. — Тогда сегодня никаких снов.

— Отлично, — пробормотала она, утыкаясь носом в подушку, и ровно засопела.

Я закрыл глаза, погружаясь в приятную темноту. Она мягко покачивала меня, убаюкивая. Уже почти совсем унесла в черные глубины сна, как вдруг тишину, колышущуюся вокруг, разорвал сдавленный вопль. Я резко сел на кровати, словно подброшенный пружиной. Хэлена металась по постели, дыша часто, со всхлипами, и не могла вырваться из кошмара, захватившего ее.

— Хэл! — Я наклонился над ней, схватил за плечи. — Просыпайся! Слышишь? Проснись!

Она вздрогнула и открыла глаза. Абсолютно черные, безумные. Ресницы намокли от слез, а лицо лоснилось мелкими бисеринами пота.

— Мэтт! — воскликнула ученица и вцепилась в меня обеими руками. — Как страшно… боги, как же мне страшно…

Я перебрался к ней на кровать, крепко обнял, прижал к себе, чувствуя, что она вся мокрая от испарины.

— Тихо… тихо… все хорошо. Это сон. Просто сон. Успокойся.

Она дрожала с ног до головы, и я мягко укачивал ее, как испуганного ребенка.

— Это ужасно, — шептала Хэл, прижимаясь лбом к моей шее и стискивая ткань рубашки на моем плече. — Я еще никогда не видела ничего страшнее…

— Что тебе приснилось?

— Здание. Четыре этажа. Подвал, чердак. Три крыла. Все окна и двери закрыты. Ни одного выхода. Все люди заперты. И он ловит их.

— Кто? — как можно мягче спросил я.

Девушка напряглась и вырвалась из моих объятий.

— Мне надо позвонить.

— Хэл. Четыре утра.

— Не важно.

Она перебралась через меня, зашарила на столе, схватила свой коммуникатор, полистала адресную книгу и нашла нужный номер. Ей не отвечали довольно долго, а когда наконец отозвались, Хэл стремительно выпрямилась на кровати и выпалила, не удосужившись извиниться за поздний, вернее, ранний звонок:

— У вас там все в порядке?

Динамик ее телефона был очень чутким, и до меня долетел сонный женский голос, повторивший ту же фразу, которую я сказал ей только что:

— Хэл, сейчас четыре утра…

— Но у вас все в порядке? — продолжала нервно настаивать девушка.

Видимо, на той стороне поняли — она не отстанет, и предпочли отвечать честно.

— Да, конечно…

— А у бабушки?

— И у бабушки тоже, — вздохнула или зевнула женщина.

— Точно? Ничего не случилось?

— Хэл, ничего не произошло, не происходит и не будет происходить. Абсолютно точно.

— Ну ладно, — немного успокоилась ученица. — Я перезвоню утром.

— Сделай одолжение, — улыбнулась ее собеседница и отсоединилась.

Хэлена погасила экран телефона и посмотрела на меня с растерянностью заблудившегося ребенка.

— Хочешь чаю? — спросил я, понимая, что она не сможет уснуть.

Она кивнула.

Через несколько минут мы сидели на кухне. Девушка, завернувшись в плед, грела ладони о горячую чашку. Поднимающийся над ней пар источал запах мяты.

— Теперь рассказывай.

— Там был человек, — произнесла она с неохотой, — похож на человека… высокий, бледный, как земляной червяк.

Я хотел уточнить, что черви обычно красные, но не стал перебивать.

— Его лицо обычное… но глаза. Как тухлая рыба. — Хэл передернуло от омерзения. — Гнилые, гноящиеся… а в радужке несколько зрачков. Один в середине, остальные по кругу. Словно осклизлая, протухшая икра.

Она торопливо отпила чаю, обожглась, порывисто вздохнула.

— Это… существо двигалось по коридорам здания, ловило людей и… ело. Никто не мог убежать. Я была там, и мои друзья, и родители. Я все пыталась спасти их. Но эта тварь была очень быстрой. Никогда невозможно понять, где она окажется. Он шел по коридору, и его руки вытягивались от стены до стены, царапая когтями по камню. Этот звук до сих пор у меня в голове. А еще крики людей…

Ученица посмотрела на меня с отчаянной надеждой.

— Мэтт, это ведь просто сон? Он ничего не значит?

— Все сны что-то значат, Хэл. — Я протянул руку и сжал ее ладонь, успокаивая, заставляя сосредоточиться. — Как говорил Феликс — у каждого сновидящего свой Фобетор.

— Кто?

— Переводится как «пугающий». Это нечто вроде предупреждения, сигнала о грозящей опасности. Совокупность признаков, расшифровав которые можно избежать беды.

— Значит, мне приснился провидческий сон? — Она нахмурилась, плотнее заворачиваясь в плед. — Но я же не оракул.

— Все сновидящие обладают слабым даром предвидения.

Сейчас мне вновь пришлось исказить действительность. Кроме предсказателей подобным даром обладали только некоторые дэймосы. Очень нестабильным. Он мог проявиться, а затем исчезнуть на долгие годы, мог тлеть едва заметно. Но иногда вспыхивал вот так, ярко и пугающе.

— А теперь сосредоточься и ответь на мои вопросы.

Хэл кивнула, выпрямляясь на стуле, готовая вспоминать и анализировать недавний сон.

— Ты была участницей происходящих событий или наблюдала со стороны?

— Участницей. И знала, что меня тоже могут убить.

— Это существо выделяло тебя среди других?

— Нет… не знаю… оно охотилось на всех. Но один раз посмотрело на меня так… с усмешкой. Словно специально устраивало все для меня.

— Твои друзья остались живы?

— Из пятерых один ранен. Второй пропал… мы потеряли его, когда бежали. Слушай, Мэтт, может мне позвонить им тоже? Спросить, все ли у них хорошо?

Она начала приподниматься, но я жестом велел ей сесть обратно.

— Ты видела не настоящее, а будущее. В данный момент ничего не происходит. Твой Фобетор, пожирающий людей, — классический символ Хроноса, всепоглощающего времени. Тебе показали, что это время у тебя еще есть. Но беда случится со всеми.

— Что же мне делать?

— Ты можешь отправить им сообщения, предупредив. Но скорее всего тебя не послушают.

— Они знают, что я сновидящая, — возразила Хэл. — Я уже им все рассказала. Поэтому поверят.

Кто бы мог подумать, что у моей ученицы такая активная социальная жизнь. Я даже не замечал этого.

— Но ты не знаешь, от чего конкретно их оберегать. От какой беды. Опасность может подстерегать дома, в гимназии или на улице.

— Так что мне делать?! — воскликнула она.

— Когда первый рейс «Нота»?

— В пять тридцать, — ответила Хэл не задумываясь и тут же изумилась: — Ты хочешь поехать ко мне домой?

— Хочу разобраться, что происходит.

— А мы можем попросить Герарда о помощи? Он же настоящий оракул.

— Для работы ему нужна вещь, которую пациент держал в момент мощного эмоционального всплеска. У тебя есть пять таких?

— Нет, — вздохнула она.

— Тогда собирайся, надо успеть на экспресс.

Болела голова.

В затылке стреляло, стоило лишь перевести взгляд в сторону. Поэтому Геспер предпочитал не шевелиться, сидя так, словно его позвоночник превратился в каменный столб, и смотрел прямо перед собой, стараясь пореже моргать — от движения век над глазами вспыхивали красные пятна. Вероятно, вследствие этого представитель Ареопага — в строгом костюме, с гладко зачесанными назад волосами молодой человек взирал на сновидящего с легким благоговением. Уж очень величественным, холодным и отстраненным выглядел целитель в золотой тоге.

А Геспер, стараясь лишний раз не наклонять голову, да и вообще не двигаться, гадал — будет ли ему легче, если попросить опустить жалюзи на панорамном окне, из которого открывался великолепный вид на Полис, залитый полуденным солнцем? Его лучи проникали и в приемную Ареопага, мерцая на полировке резной мебели, чертя яркие полосы на мраморном полу.

Потеря Леонарда давалась весьма мучительно. Но пока даже нечего было думать о восстановлении полного контроля над миром снов, надо было хотя бы прийти в себя, залечить собственные раны.

«Паршивец Аметил! — рассеянно размышлял эпиос, одновременно слушая младшего пресс-секретаря правительства. — Любой контакт с ним, даже добровольный, заканчивается либо дурным настроением, либо болью».

— Нас беспокоят происшествия последних недель, — продолжал между тем деликатно жужжать голос атташе. — Крушение поезда стало окончательным аргументом. И он вынуждает нас просить вашего содействия.

— Вы считаете, мы можем каким-то образом исправить положение? — спросил Геспер, слыша, как его собственные слова перекатываются в раскалывающейся голове, словно в пустой бочке.

Чтобы избежать этого побочного эффекта, он старался говорить тише, и собеседнику приходилось изо всех сил вслушиваться в его приглушенную речь, ловить каждое слово. Что также делало эпиоса более значимой фигурой в беседе, держащей оппонента в постоянном напряжении. Дешевый прием, которым целитель никогда не пользовался.

— Мы советуем вам обратить внимание на возникающие проблемы.

— Легко списывать любую трудность на проделки дэймосов. Существуют еще такие факторы, как коррозия металла, некомпетентность персонала, выход из строя спутников и систем наведения. Если вы считаете, что весь негатив в мире зависит исключительно от темных сновидящих, вы ошибаетесь.

— И все же вы можете утверждать, что все существующие дэймосы под жестким контролем?

Он замолчал, потому что в приемную вошла помощница с подносом, на котором стояли две чашки. Поставила его на низкий столик и так же беззвучно вышла.

— Появление дэймосов — естественный процесс, — произнес Геспер. — Как приливы и отливы. Мы не можем ликвидировать их полностью. Только наблюдать, корректировать, устранять с их пути людей и самим вставать буфером.

— Но чем вызвано их появление? — Секретарь взял свою чашку, и ее легкий стук о блюдце отозвался звоном в голове эпиоса.

— Хаос порождает чудовищ, а чудовища порождают хаос, — озвучил он поговорку, которой всегда отделывался от подобных вопросов.

— Да, конечно. Но конкретных причин вы не знаете.

— Вы пригласили меня для того, чтобы обсудить со мной, какие факторы влияют на появление подобных сновидящих? — Геспер пошевелился, стараясь отодвинуться от солнечного луча, норовящего воткнуться прямо в глаз.

— Нет, конечно. — Мужчина, видимо, посчитал, что важный гость проявляет нетерпение, устав обсуждать темы, не относящиеся к его визиту. — Ареопаг хотел бы более активных действий с вашей стороны. Он предлагает использовать дэймосов по их прямому назначению.

— И какое, по вашему мнению, назначение у дэймосов? — неожиданно для себя развеселился Геспер.

— Вам лучше знать, — улыбнулся атташе и тут же стал серьезным. — Быть может, если использовать их способности по прямому назначению, в мире было бы меньше хаоса?

— Поясните. — Эпиос взглянул прямо в глаза собеседника, и чашка у того в руке звякнула.

— Если предположить, что дэймосы нуждаются в реализации своих способностей, желаний, потребностей, а вы… мы ограничиваем их, переделываем… не вызывает ли это их мощный внутренний протест? Позволив им заниматься тем, для чего они более склонны, вполне вероятно, что они будут более гармоничны в своем взаимодействии с окружающим. И негативная энергетика перестанет выплескиваться в наш мир.

— Это ваш проект? — спросил Геспер ласково. — Лично ваш, господин Маркос?

— Не совсем, — ответил тот с осторожностью.

— И как вы собираетесь использовать дэймосов?

— Для воспитания асоциальных элементов, — ответил секретарь с понятным Гесперу увлечением. — Это позволило бы нам…

— Вы опоздали лет на триста, — сказал эпиос мрачно. — Их уже использовали для наказания преступников. Вы себе даже представить не можете, какую эффективную камеру пыток способен создать дэймос для своего «подопечного». Маленький личный тартар. Днем и ночью. Бесконечные муки.

— Мы вовсе не хотим…

— Не требуется ни тюрем, ни охраны, ни заборов, ни стен. Осужденный будет сидеть в своей комнате, тупо глядя в стену, и терзаться страхом или муками совести.

— Но признайте, в этом есть… — снова рискнул возразить атташе, натолкнулся на взгляд Геспера и замолчал.

— Если мы дадим дэймосам подобную власть, вот тогда мир погрузится в настоящий хаос. Чем больше они будут питаться чужой болью, тем сильнее станут распространять яд вокруг себя.

— Множество растений ядовито, — все еще пытался воззвать к логике сновидящего пресс-секретарь, — но мы используем их в качестве лекарств. Надо лишь рассчитать правильную дозу. С вашей помощью и под полным вашим контролем мы могли бы…

— Нет. — Геспер поднялся с кресла. — Вот мой ответ на предложение вашего руководства. Абсолютное и безоговорочное «нет».

— Но обещайте хотя бы, что Пятиглав в полном составе рассмотрит это предложение! — Мужчина быстро вскочил на ноги.

— Хорошо. Я передам коллегам ваше пожелание. — Эпиос развернулся и направился к выходу, но перед тем, как уйти, обронил: — Кстати, если бы вы спросили самих дэймосов, хотят ли они быть палачами, ответ бы вас весьма удивил. Благодарю, провожать меня не нужно.

Он вышел из приемной, прошел через кабинет, помощница атташе привстала при виде мастера снов. Тот, забывшись, кивнул ей на прощанье и поморщился от игл, впившихся в затылок.

— Целер Геспер, — произнесла она тихо, выходя из-за стола. — Возьмите, пожалуйста.

Эпиос увидел, что она протягивает ему стеклянный футлярчик с таблетками.

— Я вижу, у вас болит голова. А это отличное средство. Очень хорошо помогает.

Сновидящий с теплом посмотрел на девушку. Человеческое внимание порой оказывало на него более целительное воздействие, чем все прочие влияния.

— Благодарю, — улыбнулся он в ответ, стараясь смягчить жесткий взгляд. — От головной боли в данном случае мне поможет только одно средство.

Она вопросительно подняла золотистые брови, и Геспер разглядел, что у нее прозрачно-голубые глаза с ореховыми крапинками.

— Цикута, — усмехнулся сновидящий. — Но за предложение спасибо.

Он обогнул сотрудницу, думая, что если она работает в правительстве, то Пятиглав наверняка хранит какую-то из ее личных вещей. Значит, можно сделать для нее что-то приятное. Маленький подарок за доброту и наблюдательность. Только сначала восстановить силы. Оставив помощницу атташе в легком замешательстве, визитер вышел.

Он спустился на уровень подземной парковки на лифте, в компании нескольких служащих Ареопага, которые спешили на обед. Постарался отвечать как можно более дружелюбной улыбкой на их вежливые приветствия и не реагировать на любопытные взгляды. Впрочем, все вышли гораздо раньше, рассредоточившись по этажам с кафетериями и ресторанами. До самого нижнего уровня с эпиосом доехал только юноша в серой форме курьера, с золотым значком в виде крылышек Гермеса на куртке.

Когда дверцы кабины разошлись, он замешкался, пропуская целителя, явно хотел что-то спросить, но не стал и торопливо отступил.

Геспер сделал шаг вперед, оглянулся, но лифт уже закрылся за ним, а на табло замигали номера этажей, быстро сменяющие друг друга. Похоже, курьер поспешил отправить кабину наверх.

Эпиос не стал размышлять над поведением чересчур стеснительного попутчика и пошел к своей машине. Втиснулся за руль, щурясь, набрал адрес на экране навигатора, откинулся на спинку кресла и наконец закрыл глаза. Открыл он их только через полчаса, перед въездом в Центральный департамент эринеров.

Здание из стекла и бетона, отражающее свет десятками окон, стояло на оживленной улице. К нему подъезжали машины с сотрудниками и служебные автомобили. В широкий подъезд постоянно входили и выходили люди. Жизнь кипела.

В отличие от центра сновидений — воплощения гармонии, здесь было его царство Гадеса. Фундамент, без которого не мог существовать мир радости и света. Как в древних мифах. Подземелья, ушедшие в глубины Геи, затем земля живых и более высокие сферы высших сущностей.

— Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt,[15] — произнес Геспер по давней привычке.

Он спустился на самый нижний уровень и оказался перед сложной системой коридоров и закрытых дверей. Практически лабиринт.

За стойкой охраны стоял незнакомый сотрудник. Не сновидяший, судя по отсутствию знака отличия в виде бронзового цветка мака. Кто-то новый из отряда эринер, обеспечивающих правопорядок в этом отделе департамента. Он держался уверенно, но Геспер заметил нервный блеск в его глазах и расстегнутую кобуру с парализатором.

— Первый день на дежурстве? — спросил эпиос, скользя электронным пропуском по считывающему устройству.

— Да… — ответил тот, взглянул на экран, скрытый от глаз посетителей, сверил электронную копию с оригиналом, стоящим перед ним, и почтительно закончил фразу: — Целер Геспер.

— Не беспокойтесь. Они заперты надежно.

— Сегодня я делал обход. Мне показывали территорию.

— И как, все благополучно?

— Да. Они тихие, но их глаза…

— Они ничего вам не сделают, — повторил эпиос, и в ту же секунду его коммуникатор издал судорожный писк.

— Геспер, у нас проблемы, — зазвучало в трубке, едва он ответил на вызов. — Практикант попал на «крючок».

Выругавшись вполголоса, Геспер устремился к отсеку камер. Магнитный замок на двери мигнул красным светом, мгновенно сменившимся на зеленый, тяжелая дверь отъехала в сторону. Еще несколько коридоров, перекрытых решетками, короткая поездка в лифте, и он оказался в длинной галерее, освещенной ровным желтоватым светом. Из противоположного ее конца спешил один из эринер, явно также получивший тревожный вызов.

Тут было прохладно, в воздухе витал какой-то яркий эфирный запах (Геспер не слишком разбирался в тонкостях ароматерапии), а звуки борьбы, вскрики и невнятные возгласы разбивали обычно царящую здесь тишину.

Семь камер. Три из них пустовали. А возле первой же занятой корчился на полу человек в зеленой униформе со значком сновидящего. Его пытались удержать молодой мужчина и женщина, одетые, как и он, в изумрудные брюки и рубашки. Но все их старания остались безрезультатны — плененный дэймосом вырвался из их рук и начал биться головой о стену.

— Целер Геспер… — К эпиосу подскочил еще один практикант, невысокий, растрепанный, с глубокими кровоточащими царапинами на руках. Судя по голосу, именно его вызов получил представитель Пятиглава.

— Что он дал ему? — спросил целитель, внимательно глядя на мужчину в камере и не обращая внимания на обезумевшего человека.

— Ничего, — уверенно ответил тот. — Никаких личных вещей!

— Что он ему дал?! — повторил Геспер уже громче.

— Не…

— Ручной массажер! — крикнула женщина, пытавшаяся удержать коллегу, внезапно сошедшего с ума, и принялась объяснять торопливо: — Тот уронил массажер, и стажер просто подтолкнул его обратно к заключенному. Носком ботинка. Даже не дотронулся руками. И через несколько минут упал. Целер, помогите же!!

Дежурный эринер вытащил парализатор и, похоже, был настроен действовать решительно, но Геспер остановил его движением руки, прося не вмешиваться.

Дверь была надежно защищена от проникновения изнутри — силовое поле, стальная решетка, магнитный замок. Но против самонадеянности и непрофессионализма защита оказалась слаба.

— Открыть? — спросил охранник, однако Геспер отрицательно покачал головой. Все его внимание оставалось устремлено на заключенного.

Полураздетый пленник лет тридцати пяти был очень занят. Он сосредоточенно подтягивался, держась одной рукой за перекладину турника, укрепленного в камере. Под смуглой кожей, покрытой испариной, перекатывались бугры мышц, словно у сильного, молодого, сытого зверя. Лицо с тонковатыми губами и чуть искривленным носом спокойно, глаза с тяжелыми веками полуприкрыты. Его не тревожили ни крики в коридоре, ни попытки человека покалечить себя. Лишь взгляд эпиоса заставил метнуться из стороны в сторону черные точки зрачков. Поняв, что он замечен и узнан, Геспер сказал негромко:

— Отпусти его.

Заключенный помедлил, затем ухмыльнулся, посмотрел прямо на главного смотрителя.

— Сейчас же, — произнес тот жестко.

Атлет разжал пальцы, мягко спрыгнув на пол, сел на корточки, прислонился к стене затылком и закрыл глаза. Через несколько секунд практикант, попавший в ловушку дэймоса, осел на каменные плиты, со стоном откинулся на спину, прекратив попытки вырваться из рук коллег.

— Я вижу, условия твоего содержания стали слишком мягкими. — Геспер смотрел на заключенного, все еще сидящего на полу. — Значит, придется ужесточить их, если у тебя находятся силы на шутки.

Из-под полуприкрытых век блеснул желтый ядовитый взгляд, но дэймос по-прежнему не произнес ни слова.

— Не можешь сдержать инстинкт убийцы? Надо помучить хоть кого-нибудь?

— Всегда приятно доставить неудобство своим тюремщикам, — отозвался тот глухим голосом, прекрасно слышным из-за надежной преграды. — Тем более я знаю, что вы с ним сделаете в итоге.

Эпиос повернулся к освобожденному сотруднику. Тот уже пришел в себя и поднялся на ноги с помощью коллег.

— Вам напомнить правила? — спросил Геспер точно таким же тоном, как разговаривал с запертым дэймосом. — Сколько лет вы учились?

— Шесть, — ответил стажер, и на его бледных щеках проступили два красных пятна.

— Время потрачено впустую. Вы что, забыли? Никакого контакта.

— Простите. Я не думал…

— Это я вижу. Что вы не думали, — сухо резюмировал целитель. — Все четверо ко мне в кабинет. Как только сдадите смену.

Геспер повернулся к эринеру:

— Ты собирался применить оружие к заключенному?

— Нет, — хмуро отозвался тот. — К захваченному. Меня поставили в известность, что такие, под воздействием приказа дэймоса, могут начать убивать окружающих. А создатели кошмаров опасны даже без сознания.

— Разумно, — одобрил действия стража порядка Геспер.

Эринер кивнул и ушел, воодушевленный оценкой сновидящего. А эпиос неторопливо направился вдоль камер, присматриваясь к запертым дэймосам.

Атлет снова подтягивался на турнике, как будто ничего не произошло.

По мнению целителя, в нем уже давно не было ничего человеческого. Впрочем, как и во всех остальных, содержащихся здесь. Только злоба и ненависть. Они не могли сдержать порывы ярости и презрения к людям и мастерам снов, даже зная, что за это ждет наказание.

Нужно было обладать огромными запасами человеколюбия, чтобы терпеть их всех и пытаться понять. Геспер такими ресурсами не обладал, в отличие от Тайгера. Перековщик находил время и силы упорно возиться даже с этими. Быть может, все еще надеялся вернуть дэймосов к нормальной жизни.

Спиро спала, прижимая к себе куклу, и вздрагивала во сне. Некрасивое лицо девочки с низким покатым лбом и широким носом было хмурым.

Тирей ходил из угла в угол, бормоча что-то себе под нос. Стены его обиталища были заняты полками, на которых стояли древние книги. И старик время от времени останавливался, чтобы ощупывать их корешки тонкими пальцами.

Мелисса расчесывала волосы. Длинные, светлые и мягкие, они доходили ей до середины икр, а когда она сидела, как сейчас, на низкой скамейке перед зеркальным столиком, лежали по полу сверкающим мехом. Ее имя очень подходило ей. Мелисса — медовая пчела. Эти волосы действительно напоминали цветом мед.

Геспер остановился напротив, глядя на нее. Девушка повернулась вполоборота. Зеленое платье плотно облегало ее бедро и приподнималось над лодыжкой. Тонкой, изящной…

— Я не хочу разговаривать, — произнесла пленница ледяным тоном.

— Я тоже, — ответил он и почувствовал, что головная боль вернулась в удесятеренном размере. Будто присутствие дэймоса, сидящей в клетке, усиливало ее.

Мелисса так и не простила его и вряд ли простит.

— Ты плохо выглядишь, — она улыбнулась ему через зеркало, словно забыв о своем нежелании общаться.

— В отличие от тебя, — криво улыбнулся в ответ Геспер.

Черная гурия. Восхитительная, опасная, безжалостная.

— Ты жалок, — продолжила она равнодушно. — Твоя крыса сдохла, не так ли?

— Пусть тебя это не беспокоит.

— Меня уже давно ничего не беспокоит. С тех пор как ты засадил меня сюда.

— Тебя поймал не я, а Тайгер.

— Ты помог.

— У тебя был шанс выйти.

— И жить примерной, скучной жизнью. Спасибо. Лучше повеситься.

Мелисса повернулась. Одну половину ее лица прикрывал шелк волос. Геспер знал, что скрывается за этой золотой завесой, но его никогда не смущало это знание. Зато вторая была идеальна — точеная, белая, прекрасная. Агатовый глаз сиял любопытством, как у ребенка.

— Появилась еще одна, не так ли? Такая же, как я? Умная, милая, смелая, маленькая девочка. Я чувствую. Еще одна Цирцея. Я могла бы учить ее, как превращать озабоченных людей в послушный скот.

— Ты напрасно подозреваешь людей в низменных желаниях, Мелисса. Мир давно изменился.

Уголок ее розовых губ приподнялся в насмешливой, понимающей улыбке.

— В каждом есть тьма. Только в одном она крошечная, как крыса. А в другом свирепая и ненасытная подобно Минотавру.

Геспер молча смотрел на нее. Мелисса могла бы стать выдающейся харитой. Но предпочитала вытягивать жизнь из людей с помощью своих виртуозных сексуальных видений. Эпиос не понимал ее… их всех. Вернее, понимал умом, разбирая причины поступков дэймосов, но прочувствовать и принять не мог. А Тайгер — специалист по морально-этическим вопросам создателей кошмаров — лишь загадочно улыбался, предпочитая не вдаваться в подробности.

— А где этот мальчик, Мэтт? — неожиданно спросила девушка. — Он ушел недавно.

— Двадцать лет прошло.

— Он предал нас. Сломал себя, — с неожиданной жестокостью произнесла она. — И это будет дорого ему стоить.

— О чем ты?

— Не важно, — Мелисса снова повернулась к зеркалу, начиная терять интерес к разговору, и обронила напоследок: — Мы все служим Фобетору. Он не прощает предателей.

— Фобетора не существует. Ты же знаешь.

— Тебе виднее, — равнодушно произнесла гурия и снова занялась волосами.

Ее камера напоминала кабинет в спа-салоне, где имелось все для ухода за телом и волосами. Комната атлета была превращена в мини-тренажерный зал. Узилище девочки было забито игрушками, старика ученого — книгами. Но все эти удобства существовали только в реальности. В мире сновидений их место заключения выглядело совсем по-иному. Перед глазами Геспера мелькнула картина — мрачный утес над черным, бушующим морем, четыре фигуры, прикованные к скалам. Порывы ветра обрушивались на них, закрывая рты хлесткими ладонями и не давая вырваться ни крику о помощи, ни проклятию. Над головами кругами летали гарпии, нацелив стальные когти, готовые броситься на пленников при любой попытке к бегству — единственная возможность держать под контролем этих существ.

Все они могли выбраться из тюрьмы, жить нормально, даже использовать свой дар, но не захотели. Выжидали? Надеялись на помощь мифического Фобетора — создателя кошмарных снов?

Геспер развернулся и направился прочь. В конце коридора открыл дверь магнитным ключом, поднялся на два этажа и прошел в свой кабинет. Два сотрудника и стажеры уже дожидались его и явно не теряли даром времени — эпиос появился в самый разгар спора.

Все они должны были работать с дэймосами. Обнаружение, обезвреживание, устранение приказов, установленных в подсознании жертв, и расстановка ловушек для создателей кошмаров. Тайгер руководствовался какими-то своими критериями, выбирая именно этих сновидящих для помощи в работе.

— Я не понимаю, зачем ты вообще сунулся к нему, — жестко говорила женщина.

В своей зеленой униформе она походила на ветку ивы — такая же гибкая и тонкая. Характер под стать этому образу — вряд ли ее возможно сломать. Наверняка Тайгер пытался. Непокорная темная прядь все время падала ей на лоб, глаза светло-ореховые, с темным ободком по радужке. Лицо скорее заурядное, но взгляд и выразительная мимика делали его очень запоминающимся. Брюки целиком скрывали ее ноги, рубашка застегнута до горла. Строго, официально, сдержанно…

— Мы это уже обсуждали, Неф, — устало отвечал проштрафившийся стажер.

Он напоминал Гесперу очень молодую версию Тайгера. Но только внешне. Классически правильное лицо с чеканными чертами статуи. Хорошо развитые мускулы, широкие плечи… Правда, перековщику идеальное тело досталось после того, как полностью износилось его собственное. Домиан получил отличную физическую оболочку от природы.

— Ты не понимаешь, что теперь опасен?! — Женщина сидела, отодвинувшись от него, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Классическая поза полной закрытости, отчужденности и недоверия.

— Я не опасен! — Бывший пленник дэймоса побагровел. Его светлые глаза сверкнули тщательно сдерживаемым бешенством.

— Откуда ты знаешь, что он успел записать в твое подсознание?! Какие спусковые крючки он там поставил, и когда они сработают…

Ее напарник хранил хмурое молчание.

Второй стажер прислушивался к беседе, одновременно накладывая пластырь на поцарапанную руку. Его густые темные брови были сурово сдвинуты, и глубокая складка пересекала высокий лоб мыслителя.

Этот сновидящий был более других симпатичен Гесперу, и тот прекрасно отдавал себе отчет — почему. У молодого мастера снов оказались неплохие задатки целителя, но он предпочел учиться охоте на дэймосов.

Он первым заметил представителя Пятиглава, бесшумно появившегося в комнате, и выпрямился на стуле. Трое других оглянулись, увидели вошедшего и замолчали. Нефела опустила руки, крепко сложенные на груди, и поставила обе ноги на пол, разрушая свою закрытую позу. Домиан глянул исподлобья, ожидая справедливого порицания.

— Теперь вы наглядно убедились, — произнес эпиос ровно. — Никакого контакта. Ни с кем. Никогда. Даже если вас будут умолять. Подумайте еще раз, быть может, эта работа не для вас.

Все четверо напряженно безмолвствовали.

— Я знаю, зачем ты полез к дэймосу. — Геспер прошел к своему столу и сел за него. — Ослепление собственной силой — вот главная причина. Мнимой силой. И заключенный наглядно продемонстрировал, что рядом с ним ты — ребенок.

Домиан хотел что-то сказать, возразить, но вовремя сдержал это неуместное желание.

— Нефела права. Никто не знает, что сейчас происходит в твоей голове.

— Целер Геспер. Я не чувствую никаких признаков…

— Ты и не должен ничего чувствовать. — Эпиос протянул руку, опустив ее ладонью вверх на стол.

Домиан нахмурился, но поднялся, рывком снял знак сновидящего, подошел и без особой охоты отдал его представителю Пятиглава.

— Дориус, — обратился тот к несостоявшемуся целителю, — проводите коллегу в свободную камеру и проследите за тем, чтобы он занял ее.

— Сколько мне там быть? — сухо спросил жертва создателя кошмаров.

— Пока я не смогу убедиться в твоей полной безопасности для общества.

Стажеры в сопровождении коллеги вышли. Нефела, оставшаяся наедине со старшим сновидящим, отбросила со лба непослушную прядь и спросила:

— Вы действительно думаете, что у дэймоса было время навредить?

— Я ничего не думаю. Я проверяю любые возможности воздействия и отсекаю их.

— Не понимаю, как это могло произойти, — произнесла женщина, глядя на стул, где только что сидел Домиан. — Создатели кошмаров могут воздействовать только на личную вещь жертвы. Массажер не был личной вещью, его даже не держали в руках.

— Говорят, в древности некоторые дэймосы обладали такой силой, что влияли на человека, просто оказавшись в той комнате, где он был несколько минут назад, — ответил Геспер.

Нефела сдержанно улыбнулась. Она тоже слышала подобные истории, но никогда не относилась к ним всерьез. Однако теперь, после недавнего инцидента, начала сомневаться.

— Зачем они это делают? Зачем продолжают нападать? Они же в плену, побеждены…

— Victoria nulla Quam quae confessos animo quoque subju gat hostes…[16] Настоящая победа только та, когда сами враги признают себя побежденными, — ответил Геспер, чувствуя, как затылок вновь начинает сжимать обруч боли.

Видимо, ее отголосок отразился у него во взгляде, потому что женщина быстро поднялась и со словами: «Не буду вас отвлекать, целер» — ушла. Едва за ней закрылась дверь, целитель сжал в кулаке бронзовый мак. Если бы не происшествие с Аметилом, Леонард — часть сознания, постоянно обитающая в нескольких снах, — уже «оповестила» бы хозяина об опасности или ее отсутствии, и Гесперу не пришлось бы сейчас самому разбираться с жертвой дэймоса.

За тонкой перегородкой, разделяющей кабинет, стояли две узкие кушетки. В их изголовьях на металлических полках, под бронированным стеклом лежали, каждый в своей нише, несколько десятков предметов. Расколотая чаша, порванная нитка бус, фрагмент металлического браслета, камея, часы с разбитым стеклом… Личные трофеи, осколки дэймосов, которых он пытался лечить, но не справился с этой задачей. Напоминания. Постоянный укор.

Эти на первый взгляд безобидные мелочи можно было назвать оружием против создателей кошмаров. И в то же время — средством управления ими. Опытный мастер снов, обладающий подобной вещью, мог обрести огромное могущество. Поэтому хранилище можно было открыть только с помощью сложного кода, а также отпечатков пальцев Тайгера и самого Геспера.

Среди трофеев — перламутровая запонка Феликса. Криво улыбаясь, ложный целитель сам снял ее со своего манжета, чтобы бросить небрежно на стол. Самый сильный удар за все время работы Геспера. Его обманывали, не раз пытались подкупить и убить, но не предавали…

По правилам, установленным самим эпиосом, давно полагалось убрать эту вещь, ее владелец был мертв, но рука не поднималась. Что-то останавливало. Желание помнить о том, что ему нельзя расслабляться и нельзя никому доверять безоговорочно.

Геспер еще раз осмотрел бронзовый мак, который ему дал Домиан, провел пальцами по всем выпуклостям, впадинам и неровностям, запоминая. Он отдавал себе отчет, что плохо различает запахи, в отличие от Талии, которая для своих снов создавала целые симфонии ароматов, но тактильная память у эпиоса была высочайшей. Отложив значок сновидящего, он опустился на кушетку и прикрыл глаза.

Сначала ушла головная боль, затем тесная комната раздвинулась, с шорохом осыпались стены, стенд с вещами дэймосов покрылся изморозью, превращаясь в глыбу льда, и рухнул в пустоту, потолок развеялся клубами дыма. Вместо привычной комнаты вокруг эпиоса вырос другой мир. Тоже давно знакомый.

Геспер стоял на краю обрыва. Прямо перед ним, через широкое ущелье, по которому с грохотом несся поток воды, возвышался склон горы. Черный и гладкий, как будто срезанный чудовищным лезвием. На нем белыми пятнами выделялись фигуры людей, прикованных к камню. Вот она — настоящая тюрьма дэймосов.

Усилием воли Геспер заставил приблизиться один из фрагментов скалы. Тот дрогнул и ринулся вперед, заслоняя собой все окружающее пространство. Теперь эпиос стоял напротив полуголого, атлетически сложенного пленника. Настоящего титана. Его глаза горели яростью, могучие мускулы вздувались, пытаясь разорвать оковы, и металл врезался в плоть. Из оскаленного рта вырывалось рычание бешенства. Воплощение первобытного Хаоса, машина бездумного разрушения. Он ненавидел стоящего перед ним эпиоса и разорвал бы в клочья, если бы мог добраться.

Глядя на это существо, Геспер чувствовал печаль и досаду. Жаль было усилий и времени, потраченного на попытки цивилизовать его, и еще более жаль, что эта прекрасная форма может лишь убивать и наслаждаться убийством.

— С тобой будет говорить Тайгер, Стикс, — сказал целитель и успел заметить отблеск смятения в темно-серых, как виток смерча, глазах.

Пленник боялся перековщика. Единственное чувство, которое могло сдерживать его, — страх. И это тоже не радовало.

Скала отодвинулась, растворяясь в тумане, Геспер отступил и шагнул прочь, по следу, который давал ему знак Домиана, — нить тонкая, как паутина, и прочная, словно канат, мгновенно перенесла в подсознание ученика Тайгера.

Эпиос оказался стоящим посреди пустого древнего города. Одно- и двухэтажные здания из песчаника с бурыми черепичными крышами выстроились вдоль широкой улицы. Вдали на холме возвышалось белое, устремленное ввысь здание храма. Сияющая на солнце колоннада поддерживала массивный портик, на центральном фронтоне среди сложного барельефа — мужчина с лицом и фигурой Домиана.

Геспер скептически усмехнулся. Юности свойственна склонность к чрезмерному анализу себя, своих поступков, ошибок и достижений. Несомненно, его пациент достаточно времени проводит за самокопанием, что и отражается в его подсознании.

Эпиос не спеша направился вперед. Солнце пекло вовсю. Тишина давила на голову. Хруст песка и мелких камешков под ногами звучал оглушительно громко.

Между двух домов, в тени неработающего фонтана белела статуя. Все тот же Домиан, сражающийся с гидрой. И пока мифическое существо побеждало. Геспер покачал головой, сделал еще один шаг вперед и почувствовал легкое сопротивление воздуха. Наконец сработала система защиты, установленная на случай вторжения в подсознание.

В целителя не ударила молния, не разверзлась земля под ногами, из соседнего здания не выбежал отряд воинов, готовых пронзить непрошеного гостя древними гладиусами.[17] Все было гораздо эффектнее. До слуха эпиоса долетел отдаленный рокот, становящийся все более грозным. Повернувшись, тот увидел гору с глубокой седловиной на месте вершины. Она довлела над городом, зловещая и величественная.

Земля затряслась, по зданиям и мостовой побежали трещины, а из кратера вылетела черная туча пепла. Геспер улыбнулся, сложил руки на груди и стал наслаждаться незабываемой картиной извержения вулкана, происходящего в ускоренном времени.

Клубы пепла заволокли небо и осыпались на землю черным снегом. Над жерлом, наливающимся огнем, беспрерывно сверкали молнии. Казалось, гора отрастила длинные кривые, ослепительно-белые зубы и с ревом огрызалась, плюясь раскаленными камнями.

Дома шатались… разваливались, оседая грудами кирпича, земля раскалывалась трещинами. Лавовые бомбы рвались из кратера, чертя по небу завораживающие кроваво-красные полосы…

На «случайного прохожего», рискнувшего сунуться в сон ученика Тайгера, это зрелище определенно произвело бы убийственное впечатление. Геспер не сомневался, что любой поспешил бы убраться поскорее.

Жерло вулкана вспучилось пылающей лавой, и кипящая волна с огромной скоростью хлынула вниз по склону, сметая ошметки сна, посторонних, решивших вломиться в подсознание хозяина, а также любые «крючья» дэймосов. Должна была смести.

Эффектно. Хотя и чрезмерно театрально, на взгляд целителя. Однако, помнится, он так же смеялся над лавинами, срывающимися с гор в мире сновидений Феликса. Пока не был сметен одной из них и выброшен из подсознания ученика вместе со своими попытками вмешательства.

Геспер нахмурился, отметая неуместные воспоминания, и больше не тратил время попусту. Каким бы впечатляющим ни было извержение, оно не смогло сдержать дэймоса, навредившего Домиану. Эпиос шагнул вперед, прямо навстречу кипящей лаве, жадно глотающей город, и разбил свое тело на сотню фрагментов, встраивая их в канву сна. Он стал зданиями, землей, магмой, вулканом, пеплом, облаками. Пронесся огненным потоком, осыпался пеплом, закрыл небо облаками, в то же время оставаясь самим собой.

Еще несколько мгновений пространство сновидения волновалось, а затем извержение закончилось. Геспер вновь стоял посреди города. На этот раз тот был сумрачным, темным, зловещим, засыпанным пеплом, как будто действительно переживший катаклизм. Серые хлопья взлетали при каждом шаге и с шорохом кружились вокруг.

Впереди послышались приглушенные голоса, топот, смех… Эпиос быстро пошел, ориентируясь на звук, и увидел два силуэта, мелькнувших в переулке. Поспешил за ними и разглядел наконец. Двое детей, держащихся за руки. Девочка оглянулась — на некрасивом лице насмешливая улыбка, растрепанные косички мышиного цвета, прыгающие по худым плечам, обтянутым платьем, больше похожим на мешок. Она усмехнулась, не по-детски злобно, и что-то сказала мальчику. Тот тоже оглянулся. Светловолосый, голубоглазый, красивый ребенок. Копия Домиана, только на пятнадцать лет моложе — он рассмеялся, глядя на Геспера, и потянул за собой подругу. Через мгновение две зыбкие тени скрылись в подворотне.

Эпиос почувствовал неприятный холодок, пробежавший по спине. И вновь пожалел об отсутствии Леонарда. Сейчас юркий, быстрый зверь оказался бы как никогда кстати.

Самое лучшее, что можно было сделать, — вызвать Тайгера. Но на это не оставалось времени. Более того, Геспер чувствовал — тот уже ничего не сможет сделать.

Город оказался похож на лабиринт. Излюбленное построение дэймосов. Острые углы зданий, глухие стены без окон. Эпиос стремительно двигался вперед, одновременно напряженно размышляя. Каждая мысль как вспышка, ослепительная и болезненная.

Девочка, спутница Домиана, — та самая Спиро, пленница тюрьмы дэймосов. Как она оказалась здесь? В реальности, когда Геспер проходил мимо ее камеры, она спала. Но, значит, это был не просто сон, во время него юная создательница кошмаров воздействовала на ученика Тайгера. Уводила все глубже, запутывала, лишала сил.

Значит, вызывающе наглая, грубая атака Стикса была всего лишь отвлекающим маневром. На юношу напали, спровоцировали приступ, а пока все бегали и суетились вокруг, девчонка заползла в его подсознание.

Как она смогла это сделать? Домиан прикоснулся к вещи пленного титана Стикса, он не держал в руках ее игрушки.

Как два дэймоса, содержащиеся отдельно и не имеющие возможности общаться во сне, могли обменяться информацией о жертве? Им кто-то помог? Или однажды ученик Тайгера уже совершил глупость, подобную сегодняшней, позволил Спиро подсунуть себе какую-то из ее вещей и прикоснулся? Самая спокойная из пленников, самая неконфликтная…

— Ab aqua silente cave, — прошептал Геспер и перевел сам себе: — Остерегайся тихой воды.

Что движет ими всеми? Бездумная агрессия? Желание навредить сильнее здравого смысла?

Эпиос перемещался по городу, который становился все более запутанным. Статуи, время от времени появляющиеся в центре перекрестков, были серыми, излучающими страдание. Люди, кричащие от боли, корчащиеся на земле или сжавшиеся в комок и закрывающие головы руками. Животные — лошади, собаки, козы, бьющиеся в агонии. Казалось, над ними пролетела Медуза и обратила всех в камень смертоносным взглядом.

Лица всех мужчин напоминали лицо Домиана.

Девчонка напрасно пыталась сбежать. Они должна была знать, что Геспер все равно догонит ее.

Храм, прежде видимый только издали, приблизился. Мрачное здание, казалось, было выстроено циклопами, которые прикатили сюда неподъемные валуны, вывернув их из горы. Массивные колонны вряд ли смогли бы обхватить и десяток человек, взявшихся за руки. Крыша подпирала небо. Ступени, каждая высотой с небольшой дом.

Геспер не стал карабкаться по ним. Он уже давно не нуждался в привязке к реальности, в виде лестниц или веревок. Эпиос просто перемещал сон в нужном направлении. Пара мгновений — и вот он стоит на верхней площадке.

Мельком взглянув через плечо, целитель увидел бесконечный лабиринт города, который Домиан считал надежной защитой для себя и который вполне мог стать его могилой. Серый пепел продолжал кружить в воздухе.

Сновидящий вошел в храм. Гигантское помещение было наполнено громким, ритмичным звуком. Короткие, частые удары отражались от стен и метались под безграничным потолком. И Геспер знал, что это. Биение сердца. Испуганное, болезненное, на грани паники. И также было ясно, кому оно принадлежит.

С каждым шагом стук становился все более напряженным. А затем к нему стало примешиваться громкое неровное дыхание, словно порывистый шум ветра. Пустое помещение с черными стенами и гладким, лоснящимся полом было наполнено болью, страхом и агонией, которую эпиос чувствовал лучше всего.

Впереди пол раскалывала широкая трещина. Целое ущелье, из глубин которого доносился приглушенный рокот. Геспер подошел к краю, наклонился. В сером свете стали видны отполированные стены, из них, на разной высоте, свисали обрывки цепей. Ржавые, чуть слышно позванивающие. На одной, цепляясь изо всех сил за бурые звенья, висел над пропастью мальчик. Готовый сорваться в любую секунду, испуганный, но не растерянный. И хотя его сердце продолжало заходиться в частом стуке, а дыхание почти срывалось на хрипы, в запрокинутом, застывшем лице не было видно отчаяния и паники.

Нелепая пародия на тюрьму дэймосов. За те секунды, что Геспер смотрел вниз, две цепи, словно змеи, обвили ноги Домиана и натянулись.

Геспер шагнул к нему и услышал голос:

— Еще одно движение, и он упадет.

Эпиос медленно выпрямился. Девочка стояла на той стороне трещины. Неощутимый ветер развевал ее платье, и оно пузырем надувалось над тощими лодыжками. Руки скрещены на груди, губы надменно поджаты.

— Ты же понимаешь, Спиро, — мягко произнес целитель, — не тебе тягаться со мной.

— Я не хочу сражаться с вами, целер, — ответила она голосом послушного ребенка, — я знаю, что вы сильнее. Но не станете рисковать. Из-за него.

Девочка посмотрела вниз.

— Я могу испугаться — и он упадет.

Геспер знал, что не нападет на пленницу. В другое время, в другом месте, в других обстоятельствах он постарался бы обезвредить девчонку даже без помощи Тайгера. Но сейчас, она права, рисковать нельзя.

Для Домиана там, в реальности, пребывание в ловушке дэймоса могло закончиться параличом или кровоизлиянием в мозг.

— Что ты хочешь?

— Меняться, — улыбнулась она веселой улыбкой ребенка. — Отдам этого, если приведешь другого.

— Кого?

Спиро помолчала, словно собираясь придать больше значимости своему ответу. Пауза затягивалась. И наконец, когда учащенное сердцебиение Домиана наполнило ее невыносимым рокотом, произнесла негромко:

— Вы называете его Аметилом.

Каждый человек, засыпая, погружается в пространство, которое называют мир сновидений, или царство Гипноса.

О мире сновидений сложено множество легенд и сказаний. Мало кто в современном мире верит в них, большинство считают выдумкой, хотя и допускают возможность существования как персонифицированных понятий, но за время существования сновидящих возникла целая система преданий о божествах и сущностях, населяющих это пространство. Самый главный и почитаемый из них:

Гипнос — Повелитель сна, верховный бог сновидений. Сын Ночи, брат Танатоса — смерти, Немезиды — богини возмездия, мойр — хранительниц судьбы, Эриды — раздора. Отец Икела, Фантаса, Морфея и других созданий сновидений. Он благосклонен к людям. Обитает в пещере, где под покровом вечных сумерек бьет родник забвения.

Сыновья Гипноса, три бога сновидений: Икел, чья отличительная особенность — умение превращаться в животных; Фантас принимает облик неодушевленных предметов, а также явлений природы; Морфей, который больше всех из остальных богов симпатизирует людям — и любит принимать облик человека.

Дэймосы считают, что у Гипноса есть еще один сын, Фобетор, которого также называют «пугающим». Создатели кошмаров верят, что он постоянно сопровождает их, предупреждает об опасности, следит затем, чтобы они не прекращали наводнять сновидения страхом, может давать и отнимать силы…

С древних времен служители религиозных культов, философы и ученые пытались объяснить природу сна. Одни представляли его как мистическое состояние, погружаясь в которое можно узнать прошлое, будущее, слышать голоса богов и умерших людей. Другие видели в нем пограничное состояние между жизнью и смертью. Третьи считали результатом дневной усталости, уменьшением тепла в крови, а также воздействием некоего «сонного яда», который вырабатывает организм человека, когда переутомляется.

В современном Полисе официальная точка зрения специалистов, общества и науки заключается в представлении, что мир снов — это пространство, сформированное мыслями, желаниями, эмоциями всех живущих людей — неким коллективным бессознательным, которое является общим для всего человечества и основывается на мыслях, опыте, здоровье всего общества в целом.

Пространство сновидений нематериально, невидимо, неощутимо в обычном, бодрствующем состоянии — но становится реальностью в тот момент, когда человек засыпает, и остается таковым все то время, что он пребывает во сне. Несмотря на свою нематериальность, это пространство напрямую связано с существующей действительностью. Чем более гармонично общество — тем более люди в нем склонны к сознательным, гуманным и ответственным действия, а также более гармоничным становится и коллективное бессознательное, и, как следствие, тем более гармоничен мир сновидений. Агрессия, болезни, уныние оказывают сильное разрушительное воздействие на мир снов, и тот в свою очередь начинает выплескивать накапливающийся хаос в реальность — что приводит к увеличению числа катастроф, всплеску преступности, немотивированной агрессии в обществе и войнам.

Сновидящие на основе своего опыта заключают, что мир снов, или коллективное бессознательное, состоит из определенных образов, зачастую фантастических и нереальных, в том числе имеющих свои корни в глубоком прошлом человечества — но каждый из которых несет определенный четкий смысл. Доступный для расшифровки и дающий возможность использовать его, чтобы изменять реальность мира сновидения и, через него, реальный мир.

Сновидящими с древних времен именовали наделенных даром воздействовать на человека через сон. Их редкие умения изучали еще при древних храмах Гипноса и Морфея, богов сновидений, чтобы успешно применять как на благо людям, так и укрощать этот столь же сильный, сколь и опасный, талант.

Среди сновидящих есть мастера снов, созидающие гармонию и восстанавливающие равновесие в мире и природе человека, и дэймосы, несущие разрушение и смерть.

Еще жрецы и философы древности знали, что, влияя на подсознание, можно менять человеческое поведение, поскольку оно напрямую зависит от подсознательных реакций и убеждений. Также они считали, что подсознание — некое хранилище всех знаний, умений и навыков, полученных человеком в течение жизни, и в некоторых случаях даже в нескольких поколениях. При должном уровне мастерства эти знания можно извлекать и использовать. Сны, с которыми работают сновидящие, не что иное, как система образов, знаков и символов, в которых зашифрованы воспоминания человека, а также симптомы его болезни, фобии или нереализованные возможности.

Погружаясь в сон, мастер снов с помощью знаков и символов, которые показывает подсознание пациента, должен привести поток бессвязных, а зачастую фантасмагоричных образов в определенную систему. Входя в сновидение, он выстраивает эти символы, добиваясь наибольшей гармонии, таким образом давая человеку определенный приказ на стремление к выздоровлению, избавлению от страхов, изменению жизни, судьбы.

Доверие, оказанное вероломному, дает ему возможность вредить (лат.). (Сенека).

Мэтт имеет в виду Сократа.

Прямой удар (сиам.).

Длиннохвостая лодка (сиам.).

Демокрит.

Аристотель.

Аристотель.

Группа «Oomph!». «Labyrinth».

Группа «Oomph!», «Labyrinth». (Перевод Елены Бычковой).

Разновидность нимф деревьев. Те, нимфы (дриады), которые умирали вместе с деревом.

Кизил (др.-греч.).

Эндимион — олицетворение красоты. От имени знаменитого своей красотой юноши.

Шелковица (др.-греч.).

Тополь (др.-греч.).

Чужие пороки у нас на глазах, а свои за спиной (лат.).

Клавдиан. «О шестом консульстве Гонория», 248–249.

Гладиус — короткий римский меч.

Классификация сновидящих и посвященных их специализации социотипических моделей (ранее — богов). Из свитков библиотеки Ареопага Полиса.

Воин (лат.).

Предсказатель (лат.).

Любовь (лат.).

Блеск (др.-греч.).