В книге Константина Багрянородного «О фемах» и «О народах» в главе о путешествии росов (Ρως) из Росии (Ρωσιας) в Константинополь в моноксилах (μονοξυλων — лодка выдолбленная из одного бревна) дается название днепровских порогов. Вот это место.

«Прежде всего они приходят к первому порогу, нарекаемому Эссупи (Εσουπη), что означает по-роски и по-славянски (Σχλαβηνιστι) „Не спи“ (μη χοιμασαι)... Когда они пройдут этот первый порог, то снова, забрав с суши прочих, отплывают и приходят к другому порогу, называемому по-роски Улворси (Ουλβορσι), а по-славянски Островунипрах (Οστροβουνιπραχ), что означает „Остров порога“ (το νησιον του φραγμου)... Подобным же образом минуют они и третий порог, называемый Геландри (Γελανδρι), что по-славянски означает „Шум порога“ (ηχος φραγμου), а затем так же — четвертый порог, огромный, нарекаемый по-роски Аифор (Αειφορ), по-славянски же Неасит (Νδασητ), так как в камнях порога гнездятся пеликаны... Подступив же к пятому порогу, называемого по-роски Варуфорос (Βαρουφορος), а по-славянски Вулинпрах (Βουλνηπραχ)... они достигают шестого порога, называемого по-роски Леанди (Λεαντι), а по-славянски Веручи (Βερουτξη), что означает „Кипение воды“ (βρασμα νερου)... От него они отплывают к седьмому порогу, называемого по-роски Струкун (Στρουχουν), а по-славянски Напрези (Ναπρεζη), что переводится как „Малый порог“ (μιχρος φραγμος)».

Он дает описание семи крупнейших днепровских порогов, название которых, как считается, он дает в греческой транскрипции и с пояснением названий на греческий язык. В пяти случаях он предлагает по два названия, которые он называет «роским» и «славянским».

Пороги там называются по-русски не Теляндри и Варуфорос, а Волчье Горло, Ненасытец, Перун, Вольницкий, Звонецкий, Кайдацкий, Лоханский, Вольный и Будиловский.

Но пусть их прежние псевдорусские имена теперь забыты, и это нам все равно. Нам важно тут только их толкование Байером и Погодиным. Оставим пока в покое Теляндри и займемся Варуфоросом. Багрянородный говорит, что «Варуфорос» — это русское название порога, а по-славянски он называется «Вульнипраг». Последнее, славянское слово, истолковывается легко как Вольный порог (и таковой есть), ну, а что же такое значит якобы русское его название Варуфорос? И Лерберг, и Байер, и Погодин отметили, конечно, что такого слова по-русски нет. А что же вывели они из этого? Руководясь своим уже предвзятым именем об основании Русского Царства на Днепре пришельцами из далекой заморской Скандинавии, они нашли, что в норвежском языке «war» значит — тихий, a «fors» — порог, а в сумме «Тихий порог». На основании этого якобы лингвистического следа, хотя шаг из Скандинавии на Днепр и был поистине гигантским, они пришли к выводу, что Варуфорос слово скандинавское, и, следовательно, грек Багрянородный назвал руссами ни кого иного, как киевских скандинавцев. Отсюда ясно, — не правда ли? — что русское государство (даже и в Украине) скандинавского происхождения.

Но, позвольте! — восклицаете вы, — какой же речной порог мог быть назван тихим, когда он по природе своей вечно шумит? Да и зачем было отправляться так далеко от Днепра за объяснением его имени, когда оно является общенародным много поближе, в Византии? Ведь это же чисто греческое слово, с прекрасно подходящим для порога смыслом: УНОСЯЩЕМ ТЯЖЕСТИ[26].

Каким же образом историки-классики Лерберг, Байер, Погодин и другие не знали этого? Каким образом не знал греческого языка и сам греческий царь-писатель Константин Багрянородный? Ведь если книга его не апокрифический перевод с латинского, причем латинский автор действительно мог принять греческое слово Варуфорос за русское, то как объяснить такой промах? Неудивительно поэтому, что знаменитый критик середины XIX века Добролюбов высмеял это словопроизводство даже в стихах, говоря от имени Погодина в своем «Свистке»:

Да и всю норманскую теорию он справедливо приравнял к бессознательному патриотическому порыву, восклицая тоже от имени Погодина:

И, действительно, кроме «тайного голоса» ничем нельзя установить скандинавско-норманской теории. Разочаровавшись в этом направлении, другие «словоохотливые» филологи, тоже забывая, что созвучным словам в различных языках можно придавать значение лишь тогда, когда они не только созвучны, но и осмысленны, пытались найти и другие объяснения «Порфирородным порогам».

Так Болтин в своих «Критических замечаниях на первый том Истории Российской князя Щербатова» пробовал с надеждой на успех производить имена их, поближе, с венгерского. Для порога Ульворси он подыскал в венгерском «ulo» — сидящий и «warsa» — верша.

Для Геляндри оказалось у него венгерское «helo» — урочище и «graga's» — дорогое, приятное, а порог Леанти оказался созвучным с венгерским «leany» — девушка. Конечно, нет ни малейшего сомнения, что происхождение южнорусского государства от венгерского завоевания географически правдоподобнее, чем от «призыва скандинавцев». Эверс не без основания говорил, что если б русское государство произошло от норманов, то в русском языке и до сих пор остались не десятки, а сотни не вызывающих сомнения слов норманского происхождения. И кроме того, почему в скандинавских сагах ни-Я не упоминается о таких национальных героях, какими были бы у них Рюрик и его братья?

Итак, и Скандинавия, и Исландия, и как будто даже Венгрия отпадают, но отпадают ли с нею и норманы вообще? Ведь имя норманы лишь тенденциозно навязано скандинавцам, так как и до сих пор Нормандией называется не Скандинавия, а северо-западная часть Франции, да и имя их третьего предводителя — Трувор — очень близко напоминает французское слово «trouveur», т.е. трубадур[27].

Правда, что легенда о начале государства производит его даже и не от норманов, а варягов, но слово «варяги» —скорее всего искаженное имя франки, перешедшее по-гречески в варанги и по русски в варяги[28], и это название «Варанги» (франки) приводит нас во Франкскую империю Карла Великого, которая в 843 году распалась на Францию, Германию и Италию. А ведь к этому же времени, к 862 году, относят и возникновение русского княжества с Рюриком, Синеусом и Трувором. Эти-то франки (при гулком восточном произношении «варанги» и затем «варяги») и могли быть скорее всего основателями Южно-Русского Государства со столицею в Киеве. А прежде всего такое событие могло произойти через посредство русинов в Венгрии.

«Варяги, — говорит Эверс[29], — покрыты густым мраком, и надежда осветить его исчезала тем более, чем различнее были перспективы, подсказываемые ложным светом этимологии. Эти „налагатели податей“ считались попеременно за голштинцев, шведов, пруссаков, французов, и в особенности за иордановых еваргов (от греческого евагрос — счастливый охотник (см. в „Исторических Изысканиях Королевского Научного о-ва в Копенгагене“, 280))». За голштинцев их считал Герберштейн («Rerum Moscovitarum auctores», 2, 3), за шведов — Ирэ («Glossarium sucogothic», II, 1069), за пруссаков — Коцебу («Древнейшая История Пруссии», 305), за французов — Тит Дион Кассий Коккеан (см. его перевод на немецкий язык Панцеля 1, 351). «Затем их считали за скандинавов, норманов, морских разбойников или вообще купцов, производя последнее от Waarenjager (т. е. охотник за товарами, поясним мы от себя, чтоб подчеркнуть курьез такого словопроизводства)»[30].

И Эверс справедливо заканчивает свое перечисление словами: «каждое из этих мнений уменьшает достоверность остальных, не увеличивая собственной».

Здесь дело осложняется еще и поздним их появлением. «Варяги, — говорит Шлецер, — упоминаются по-гречески только после 1100 года нашей эры (т.е. со времени крестовых походов)[31]. Они называются по-славянски варяги, что сближает их с фризами, появившимися на крайнем северо-востоке Германии в подчинении франкам». А мы прибавили к этому, что слово «фризы» созвучно с «паризами», т. е. парижанами, как назывались не только жители Парижа, но и вообще французы в Библии,[32] и потому они едва ли были на востоке Германии основным народом, а не корпорацией миссионеров или духовных орденов. Мы отметим кстати, что австрийский орден Крестоносцев возник под именем Вифлеемского духовно-рыцарского ордена в Палестине еще в лето 1217 году по Богемии, Моравии, Силезии и Польше. Он был утвержден папою Григорием около 1238 года. Его гроссмейстер, командир и рядовые члены и называются «Крестоносцы красной звезды». Их гроссмейстер теперь находится в Праге.

К довершению всего слово варяги созвучно и со словом валахи, а Валахов греки смешивали с болгарами (по-византийски — волгары), и этому нельзя удивляться, так как оба имени происходят от того же самого слова Волга. Болгары значит волгари, а Валахи представляют испорченное Вологи, т. е. Волжцы. Никита Акоминат, давая очерк истории болгар до 1206 года, всегда называет их влахами.

Точно также и о готах.

Ведь и до сих пор мы имеем готический стиль в архитектуре и знаем, что это стиль германский. Отсюда проще всего выходит, что готы были германцы времен западно-римской империи Карла Великого.

Западные готы, говорит Иордан[33], т. е. Вест-Готы, приняты были по собственному желанию императором Валентином в 377 году в состав Римской империи и поселены во Фракии.

По выражению «поселены» мы ни в каком случае не должны нигде понимать в буквальном смысле, будто какой-то народ целиком привели откуда-то куда-то. Это обычная уловка старинных историков объяснить присутствие в данной местности какого-либо народа, а в действительности надо понимать, что тут и застали их первые исторические упоминания.

Все это относится и к только что упомянутым Валахам-варягам-болгарам. Несомненно, и они получили свое название не на современной нашей Волге, а на берегах Дуная. Но если так, то Дунай, т. е. Данная река, где кочующие народы платили дань[34] византийцам в своем нижнем течении первоначально и назывался Волгой или, как прежде писали, Вольгой (по-видимому, от библейского слова Фалег, т.е. пограничная река, откуда и русское: воля) стал Дон, тоже от слова dona — дары, а потом и современная нам — Волга.

Отсюда мы видим: до какой степени ненадежны наши представления о началах даже поздних государств, вроде русского, когда мы, бросив учебники, обратимся к первоисточникам. А что же сказать после этого о «древних царствах» ?

Как образчик исторических курьезов я приведу еще народец Весь, которой образовался по недоразумению от выражения «весь народ». Так, Стриттер при исчислении Олегова войска вместо «все кривичи» читает «весь и кривичи», хотя Эверс (с. 57) и не соглашается позволить ему считать эту «весь» за «весь народ».

«Подобными курьезами полны наши первоисточники о началах всех народов и государств. Так, не шутя, нам говорят, что новгородский князь Владимир Ярославич (1052) был женат на дочери графа Гаральда, сделавшегося в 1066 году английским королем (Эверс, 1, с. 47). Но разве какой-нибудь английский граф, не говоривший даже по-русски, отдал бы свою дочь за тысячи километров дикому князю, даже не говорящему по-немецки?»

Лишь с середины XV века начали вестись в России официальные летописи «приказными дьяками» — говорят нам сами наши историки. Это было почти одновременно с завоеванием Царь-Града турками (1453 году), а потому и надежные материалы для государственной истории России мы имеем только через 200 лет после окончания крестовых походов. К тому же времени относят впервые опубликований в 1802-1809 гг. перевод, выполненный Августом Шлецером, да и то по-немецки, «Несторовой Летописи» под названием: Nestor Russiche Annalen. Гёттинген, 1802-1809. Затем уже в 1809-1819 году перевел их Д. И. Языков и на русский язык, посвятив свой перевод императору Александру I. И к этому же времени, к самому концу XVIII века или к началу XIX, относится открытие «Лаврентьевской Летописи» графом Мусиным-Пушкиным, поднесшим императору Александру I, который передал ее в Публичную Библиотеку. А издана она была окончательно только в 1846 году. И тем же Мусиным-Пушкиным в 1795 году открыта была и рукопись «Слово о полку Игореве», пропавшая во время оккупации Москвы Наполеоном в 1812 году.

Первая связная «История Государства Российского» со времени его воображаемого основания была составлена только Карамзиным, который в 1816-1825 гг. выпустил при субсидии правительства первые одиннадцать ее томов (а последний двенадцатый том вышел лишь в 1826 году после его смерти).

Правда, что и ранее его пытался изложить ее Татищев под названием «История Российская с самых древних времен до царя Михаила», опубликованная Миллером лишь после смерти автора в 1769-1774 гг., и, кроме того, князь Щербатов написал «Историю российскую с древнейших времен» в семи томах, вышедших в промежуток от 1770 по 1791 год, где он доводит повествование до 1610 года, но это были лишь как бы прологи к Карамзину.

А кто же послужил фундаментом всему этому историческому зданию?

Нам говорят, что — Нестор, но не тот Нестор-герой, который принимал участие в борьбе с центаврами, в походе аргонавтов и в Троянской войне, а будто бы Нестор-монах Киево-Печерского монастыря, умерший там около 1114 года после «рождества Христова». Но и это имя давно оспаривалось, и некоторые исследователи стали считать автором ее «Сильвестра, настоятеля Выдубицкого монастыря». А в конце XIX века все историки уже согласились, что ни тот, ни другой не могли быть авторами так называемой, но нигде не упоминаемой в первоисточниках и никем не виданной до сих пор, «Начальной летописи Государства Российского», которой, конечно, должен был пользоваться Нестор, хотя и пишет везде от себя, так как иначе она чистая фантазия, тем более, что представляет собою нечто вроде хрестоматии, в которую вошли и договоры с греками, и поученья моральные и повествование о «начале Руси», положенном будто бы в Великом Новгороде Рюриком-варягом из племени Русь в 862 году, в начале царствования Михаила Пьяницы в Византии, говоря:

«В лето 6860, 15 день индикта наченшу Михаилу царствовати начася прозывати Русская земля».

Дальнейшие династические события Российского государства автор ведет год за годом вплоть до 1110 года, т. е. до времени Владимира Мономаха (1093-1125). Эту рукопись никак нельзя считать за подлог нового времени, потому что к XIX веку было найдено несколько ее вариантов, древнейшими из которых считаются «Ипатьевский» список, написанный, как думают, в начале XV века, и «Лаврентьевский», помеченный 1377 годом, которым пользуюсь здесь я.

Но как бы много ни было найдено таких копий, однако, благодаря тому, что в них говорится уже о событиях XII века, поднимается вопрос: каким образом автор, живя в киевском монастыре в XII веке, мог знать то, что было в 862 году в Великом Новгороде, при огромной трудности тогдашних путей сообщения и полной безграмотности всей страны? Ответ здесь может быть только один: не мог никак. А потому и вся «Нестерова Летопись» есть простое сочинительство.

Поскольку же Нестор является автором необоснованного тезиса о скандинавской колонизации Руси, следует более внимательно рассмотреть причины его возникновения и закрепления в истории России. Вот с чего начинается скандинавская версия.

«Пошли послы за море к варягам, к Руси, как зовут тех варягов русью, как иные зовутся свеями (шведами), иные — урманами (германцами), иные — англами, иные готами. Так и эти сказали Руси, Чудь, словяне, кривичи и все: „земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет. Придите княжить и владеть нами“[35].

Основоположник псевдо-критической (а никак не научной) истории Русского Государства Шлецер нисколько не удивляется тому противоречию, что в другом месте говорится, будто бы за три года перед этим те же варяги были, наоборот, изгнаны. Вот буквальные слова автора: „В 859 году варяги были изгнаны, в 862 призваны опять (Нестор, 11, 100, в извлечении из сп. Архива)“.

— Что же тут необыкновенного? — спрашивает Шлецер сам себя, и отвечает себе:

— Точно тоже сделали в 499 году бритты с Генстом и Горсом (Шлецеров „Нестор“, II, 187), и то же сделало в 91 году французское правительство с Горсом[36].

Но вот и продолжение Нестора:

„И избрались от немцев[37] три брата с родными своими и взяли себе всю Русь и пришли прежде к славянам и срубили город Ладогу. И сел в Ладоге старший Рюрик, второй — Синеус на Белом Озере, а третий — Трувор в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля Новгород“[38].

(Наиболее остроумным из всех этих словопроизводств я считаю созвучие имен Рюрик, Синеус и Трувор с германской фразой переводимой, как Рурское царство, его династия и верное воинство).

Если мы будем рассматривать каждое имя самостоятельно, то приходится признать, что на западно-европейских языках они не имеют смысла, значит пришли из чужой страны. Считая, что это занесено из Византии.

Название „немцы“ тут мало смутило историков, допустивших, что немцами у русских летописцев назывались все не говорившие на их языке. А для определения национальности трех пришедших княжить и владеть Русью, поступили так: Рюрик, — говорили, — скандинавское имя. Оно происходит вовсе не от имени Рурикия Помпеянина, византийского полководца, сражавшегося будто бы в 312 году с Константином Великим за Лициния, от скандинавского имени Грорекур, Рорек, Рорикръ, Рурик я допускаю происхождение имени Рюрик от византийского слова „рюорика“ — царь спаситель. Имя Трувор всего созвучнее с французским Трувер (trouveur), т.е. трубадур, как я уже говорил, и это кстати дает и осмысленное значение. А имя Синеус никак не укладывается ни в какие другие языки кроме греческого, где Синеус значит доблестный. И мне кажется, что это словопроизводство наиболее вероятно, так как не скандинавская, а византийская культура имела влияние на русскую. Припомним только, что большинство и современных наших имен — греческие. А словопроизводство Синеус вполне естественное, проявившееся, например, в словах: синтаксис (сопоставление), синтезис (сопоставление, сложение), синтетикос (сопоставляющий) и так без конца. Не раз уже показывал я, что все имена людей были первоначально лишь их прозвищами, имевшими значения на своем языке, и что созвучные слова на разных языках могут считаться имеющими общее происхождение лишь тогда, когда они не только созвучны, но и осмысленны. А при всех слово-производствах со скандинавских языков имена Рюрик, Синеус и Трувор (по-русски трубарь) бессмысленны. Лишь при моем отождествлении Трувора с французским Трувером, Рюрика с византийским Рюориком, Синеуса с греческим Син-Евсо получается подходящий смысл[39].

Догадка знаменитых языковедов Михаэлиса и Бютнера, что библейский Навуходоносор был славянин, так как имя это созвучно с русским „Небу-угодный-царь“ (Эверс, 1, 7), гораздо убедительнее, чем все умозаключения романистов.

Итак, филология не доказывает скандинавского происхождение Новгородской Руси. А если возьмем южную Киевскую Русь, интересно, что наиболее культурный народ средних веков ромеи-византийцы производили ее от франков. Так, продолжатель Феофановой хроники, живший — говорят нам — около 963 года, пишет:

„Их (руссов) зовут кочевниками и производят от рода франков“[40].

И эту же самую фразу переписывает и Симеон Метафраст, относимый к 1140 году:

„Русские, — пишет он, — которых зовут кочевниками, производятся от рода франков“[41].

Интересны отношения первоначальной Руси к хазарам (chozari, chazari, les khazars). „Они, — говорят нам, — совершенно исчезли с исторической сцены в X веке, и остатки их некоторые видят в крымских караимах“[42].

Но исчезновение целого народа, будто бы „простиравшегося до Индии“, может быть только в детском воображении. Вот почему, несмотря на уже обрисованную мною опасность руководиться случайными лингвистическими соображениями, я не могу не отметить, что венгерские конные войска вплоть до нашего времени назывались гусарами, вероятно, от греческого — кесари (кайзеры), и что в подражание венгерским гусарам и в самой России известная часть конных войск получила имя гусары, а затем появились и уланы (от еврейского ул — сильный, передовой, откуда, может быть и аланы). Таким образом и дань, которую платили южные руссы хазарам, была скорее всего дань венгерским гусарам, или просто „кесарю“. А морем хазарским в таком случае окажется, может быть, не Каспийское, куда впадает наша Волга, а Черное, в которое впадает первичная Волга-Дунай, до которого легко могла простираться в X веке и венгерская власть.

Говоря о древнейших следах имени России, Густав Эверс, между прочим, отмечает[43], что слова Библии о „Россах“ (Иезекиил, 38.2) в старину считались относящимися к Русским.

„Многие славнейшие писатели, — говорит он, — от Иона-тана бен Узеля до Мартина Лютера, хотя и почитали слово Рос именем нарицательным, однако думали, что (Иезекиил) тут разумеет русский народ, существовавший таким образом почти за 600 лет до Христа. И сие тем вероятнее, что также думали почти 300 лет спустя Александрийские переводчики его пророчеств и писали это имя, как встречается у византийцев имя русских: R с (Рос). Что побудило бы их к тому, как не сведенье о таком народе?“

Но если тогда уже были россы, то где остались они до средних веков? Не узнаешь ли их в Роксоланах? Может быть!

И вот, основываясь на неправильном мнении, что книги Страбона, Птолемея и т. д. очень древние, Эверс говорит:

„Роксолане[44] с первого столетия по Христе представляются нам как главнейший народ на севере непосредственно у Черного моря (хорош СЕВЕР!) между Азовским его разливом и Днепром“. И он ссыпается на Страбона[45], Плиния[46], Тацита[47], Птолемея[48], Диона-кассия[49], Аммиана-Марцеллина[50] и прибавляет, что также и Спартиан, и Требеллий Поллион, и Флавий Вописк, и Юлий Капитолин, говорят о Роксоланах как о всем известном народе, „не давая их имени ни малейших пояснений“, что было бы неизбежно, если б в их время о русских мало знали».

Но куда же затем делись и эти роксоланы? Вот как отвечает на это Эверс:

«Когда готы (т. е. немцы) мало по малу стали двигаться от берегов Вислы к Карпатским горам и, наконец, заняли страну на север от Черного моря, от Тейсы до Дона, тогда роксоланы, лишенные остротами независимости, должны (??) были исчезнуть (!!!) из Византии (И, 15)».

Но почему же исчезнуть? Ответа нет.

Руководствуясь Скалигеровой хронологией Эверс относит это чудо к началу III века «от Христа», а с нашей точки зрения, приняв во внимание, что у Иезекиила уже показывается их столица Москва (основанная в 1147 году[51]), все эти упоминания не ранее возвышения Московского государства.

И в этом в настоящее время не может быть даже и сомнения. Арабский писатель X века Ибн-Фадлан[52] дает даже подробнее описание Руссов у реки «Волги» по той же самой транскрипции, как и в Библии. Об этом же народе говорит и Гаммер[53], а о Москве мы читаем не только у Иезекиила[54], но и в книге Бытие (10), и в Паралипоменоне (1.11.1.5), и у Геродота (3.94; 7.48).

У всех еврейских средневековых ученых библейское имя Рош-Мосох обозначает Русь-Московию, да и сами Москвичи вплоть до Екатерины II писали в географических книгах, что Москва основана библейским патриархом Мосохом, внуком НОЯ.

Но это, конечно, доказывает не древность Руси-Московии, будто бы начавшейся вскоре после «всемирного потопа», а только новизну тех книг, в которых она упоминается.

Подразумевая под готами немцев-франков, а под роксоланами руссов, мы не можем не придти к заключению, что вышеупомянутое завладение готами Русью должно относиться не к началу III века нашей эры, а скорее к XIII веку, т. е. ко времени крестовых походов.

Роксолане у Плиния и Аммиана Марцеллина считаются соседями Алан, которых Прокопий считает тоже за готский, т.е. германский народ, а Аммиан Марцеллин называет их горными жителями[55]. Да и сами роксолане считаются Аммианом готами. Тацит же называет их Сарматами, а Страбон и Плиний — «жителями кибиток»[56]. Таким образом, все приводит нас к заключению, что государственный строй начался в нашей Восточной Европе лишь около крестовых походов.

Теперь подумаем о древности и главных наших первоисточников о древней Руси.

«Нет, — говорит Эверс, — ни одного списка Несторовой летописи сколько мне известно без продолжения до 1203 года». (Густав Эверс, 11, 249).

Но ведь в это самое время крестоносцы взяли Константинополь и создали на месте Византийской Империи федерацию крестоносных государств, а в Киевской Руси воцарился как раз Рюрик (1195-1221), считаемый, правда, вторым, хотя его современники едва ли подозревали об этом!

«„Никонова летопись“ составлена, — продолжает Эверс, — лишь в XVI столетии[57]. Свое название получила она от первого своего владетеля Патриарха Никона. Она продолжается до 1630 года и отменно сходствует в древнейшей истории с Патриаршим Списком, который оканчивается 549 годом». (Эверс, II, 245, прим. 5).

А о согласованности этих летописей с Византийскими Записями того же времени автор выражается очень не лестно.

«Об Олеговом походе 907 года на Царь-Град, — говорит он,— упорно молчат все византийцы, хотя русские летописи описывают его очень подробно». (II, 258).

Остается только решить, с какого много более позднего похода, если не «россов», то юго-западных славян, списан этот миф.

До Петра I (т. е. почти до 1700 года) на русском языке не писали, а только на церковно-славянском литературном наречии, родственном словацкому. Первою книгою на русском языке до-Ломоносовского времени был перевод сочинения Леонарда Фронспергера «О военном деле», сделанный по повелению царя Алексея Михайловича во 2 году его царствования, т. е. в 1647 году, а первый опыт русской грамматики появился за границей по латыни под названием «Н. W. Ludolfii Grammatica Rossica» (Oxonii, 796).

Значит, и все памятники русской литературы до 1647 года должны обнаруживать признаки влияния юго-западных славян, которые и являются, таким образом, нашими первыми учителями и культуртрегерами. В подтверждение этой точки зрения и русская летопись, носившая прежде название Несторовой, а теперь, после того, как И. С. Казанский в 1851 году впервые разжаловал Нестора из летописцев, называется просто «Начальной русской летописью» и носит всюду следы западнославянского влияния.

Она дошла до нас в нескольких копиях, из которых в начале XIX века были знамениты следующие:

1) «Повести временных лет Нестора черноризца Феодосиевого монастыря Печерского».

Это список из числа немногих с именем Нестора принадлежал, — говорят нам, — сначала известному собирателю рукописей Петру Кирилловичу Хлебникову в Москве, умершему в 1777 году, затем С.Д. Полторацкому (1803-1884), а откуда взял его Хлебников неизвестно. Написан этот документ на бумаге, в малый лист, полууставом и доведен до 1098 года.

2) «Русский Временник, сиречь Летописец, содержащий Российскую Историю от 6370 (=862) по 7189 (=1681) лето. 2 части. Москва, 1790».

3) «Летописец, содержащий в себе Российскую Историю от 6360 (=862) по 7106 (=1598) год. Москва, 1781». Это Архангельский список.

А теперь, когда эти списки уже признаны более поздними, самым ранним можно считать так называемую «Радзивилловскую летопись».

Это самый интересный из всех существующих списков и, можно думать, древнее его не найти. Он написан полууставом конца XV века и украшен 604 интересными рисунками, имеющими важное археографическое значение. На листе, приклеенном к переплету, находятся три записи на белорусском наречии, по-видимому, юмористического содержания в пародию к летописцу. Вот эти приписки:

1) «Две недели у Пилипово говейно (через две недели Филиппова поста) Парфен Пырчкин жито снял у року девятьдесятом».

2) «В року шестьсот третьем за 6 недель перед великоднем (пасхою) водлуг (по счету) старого календарю, кобыла сивая ожеребися».

3) «В року шестьсот шестом месяца марта 30 дня оженися пан Цыпла Крыштов перед великоднем старым,— за три недели перед великоднем старым христианским».

4) «Року шессотном Крыштоп (Крыштов) Цыпля оженился у великий поста одлуг (по счету) старого календаря за три недели перед великоднем (пасхою)».

Повторность такой надписи (не говоря уже об ее ономастике) достаточно свидетельствует об ее юмористичности, хотя отметка сделана верно: пасха в 1606 году действительно была 20 апреля, через 3 недели после 30 марта.

В конце рукописи имеется приписка, что она была подарена Станиславом Зеновичем князю Янушу Радзивиллу. А потом она в 1671 году поступила в Кенигсбергскую библиотеку от князя Богуслава Радзивилла, как видно из печатного ярлыка с гербом города Кенигсберга и подписью: «А celissime pricipe Dno (т. е. domino) Boguslo Radcivilio bibliothecae quae Regiomontani (т.е. в Кенигсберге) est electorato donata».

Уже в 1716 году Петр I приказал снять с этой рукописи копию, которая могла быть затем переснята и в России не в одном экземпляре, а во время семилетней войны в 1760 году и сам Кенигсбергский оригинал был приобретен для нашей Академии Наук.

И уже через шесть лет после этого он был напечатан «в Петербурге в 1767 году так, как есть, без всякой переправки в слоге и речениях» в издании «Библиотека Российская Историческая. Древние летописи».

Вот настоящее начало Русских летописей, и если мне скажут, что и ранее Петра I существовала «Никоновская летопись», то мне придется попросить читателя дать доказательства этого утверждения. Само собой понятно, что распространившись в сотнях экземпляров по тогдашним еще малочисленным оазисам грамотности, возникшим, главным образом, в монастырях, Радзивилловский список сильно возбудил воображение своих читателей, никогда не видавших еще ничего подобного и вызвал естественное желание пополнить эти сведения и продолжить их за 1206 год, которым он оканчивается или вернее обрывается, вслед за такими словами:

«Того же месяца (марта) 19 (числа) 1206 (года) преставилася (умерла) великая княгиня Всеволожа (т. е. жена Всеволода Юрьевича, великого князя). Пребысть бо в монастыре 18 дни постригшеся, а всея болести ея — 8 лет. Настоящему 9-му лету пойде (она) к богову сушу ту (тут) великому князю, плачущу-ся и не хотящуся утешитися, за не бе любим ею, и (бывшему) Всеславве тут же и епископу Ионе и смоленьскому епископу Михаилу и игумену отрочего монастыря, зане беста приехал и(з) Смоленьска от АЯстислава молится и извинении (прощения) его. И (бывшему тут) Симону Игумену, отцю ее духовному и иным игуменам и презвитаром, певшим обычна песни. Опрятивши тело ее, вложища ю (ее) в гроб каменн, и положиша ю в церкви святыя богородице».

Понятно, что внезапная приостановка Радзивилловой летописи на таком «интересном» месте должна была показаться прямо невыносимой для любознательного читателя, впервые ознакомившегося с нею после ее печатного издания в 1767 году (или даже ранее, начиная с 1716 года, когда Петр I впервые велел снять копию с Кенигсбергского ее списка и привезти ее в Россию). Потому и начались ее переписки с продолжениями. Важнейшими из этих продолженных копий являются:

А. Лаврентьевский список (иначе называемый Суздальским или Мусин-Пушкинским) с таким заголовком:

«Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Русская земля стала есть». А под заголовком рукописи можно разобрать:

«Книга Рождественского монастыря Володимирского».

Эта рукопись на пергаменте. Переписав с мелкими поправками весь Радзивилловский список, автор ее доводит рассказ до 683 (по нашему счету 1305) года, но вдруг заканчивает неожиданной припиской не того времени, а через 72 года после окончания летописи. Под 1377 годом (6885 по счету автора) мы читаем:

«Радуется купец, прикуп совершивший и кормчий приставший к пристане, и путник, пришедший в свое отечество. Так радуется и книжный писатель, кончая книгу. (Радуюсь) и я худой, и недостойный, и многогрешный раб божий Лаврентий монах. Начал я писать сии книги, называемые Летописец месяца Генваря 4 на память святых отцов наших аввад (аббатов), в Синае и Раифе избиенных, князю великому Дмитрию Константиновичу, по благословению священного епископа Дионисия (Суздальского) и кончил месяца Марта 20 в лето 6885 (т.е. в 1377 году по нашему счету). И ныне, господа, отцы и братья, если где описался, или переписал не кляните, занеже книги (которыми я пользовался) изветшались, а ум (мой) молод, не дошел».

А вопрос о том, почему автор свое «последнее сказание» закончил за 72 года до своей приписки, так и остается открытым.

Как и когда получили мы этот «Лаврентьев список»? Его история не уходит глубже самого конца XVIII или начала XIX века. В начале XIX столетия он был,— как я уже говорил,— преподнесен известным коллектором книг графом А. И. Мусиным-Пушкиным (ум. в 1817 году) императору Александру I, который передал его в Публичную библиотеку. Вот и все.

Б. Вторая важнейшая копия Радзивилловского списка — это «Рукопись Московской Духовной Академии», написанная полууставом на 261 листе. На первом ее листе помечено: «Живоначальные Троицы». Поэтому в I томе полного собрания Русских летописей она названа «Троицкою», да и на последнем листе ее написано: «Сергиева монастыря».

До 1206 года и она, как список, копирует Радзивилловскую летопись почти дословно лишь с ничтожными поправками. А с этого момента, на котором кончается Радзивилловский оригинал, она ведет непрерывное по внешности продолжение, но уже совсем в другом тоне, чем Лаврентьевская за те же годы. Она доводит свой рассказ до 1419 года довольно самостоятельно, не повторяя оригинальной части Лаврентьевской летописи и кончая таким «важным» сообщением:

«В лето 6927 (1419 по нашему счету) преставилася княгиня Настасья Константиновна Дмитриевичи, месяца октября».

Как ничтожны изменения в первой части Лаврентьевского и Троицко-Сергиевского списков, сравнительно с Радзивилловским, видно из взятых мною из всех трех (табл. XI) начала и конца Радзивилловского списка, прекращающегося знаменательно как раз после взятия Царь-Града крестоносцами и основания на Балканском полуострове Латинской империи в 1204 году, о чем как я уже упоминал, нет ни слова в Русских летописях.

Мы видим, что кроме малых стилистических поправок, вроде переделки «доже» на «тоже» и на «дожи», да вставок вроде «и до Нирокурия» (перепутанного к тому же из Амартолова Ринокурура[58], основной текст тот же самый. А между тем все три списка «открыты» в отдаленных друг от друга местах: Радзивилловский в Кенигсберге, Лаврентьевский, говорят нам, в Суздале, а Троицко-Сергиевский — в Московской губернии.

Если б все они были копиями, хотя бы даже в «Начальной части» какого-то более древнего оригинала, принадлежащего допечатному времени, то приходится заключить, что он был распространен от Кенигсберга до Владимирской губернии, если не далее, и потому нельзя понять, каким образом в такие отдаленные и не связанные друг с другом его остатки не вошло несравненно более значительных изменений текста.

И вот приходится заключить, что и Троицко-Сергиевский анонимный подражатель, и Суздальский монах Лаврентий пользовались уже сравнительно широко-разошедшимся изданием 1767 года и написаны в конце XVIII века, незадолго до того, как были открыты усердными искателями старинных рукописей, вроде Мусина-Пушкина, или же компиляторы пользовались Радзивилловской рукописью. И вот дальнейшее продолжение в каждом списке, как я уже отметил, не повторяется в других списках. Возьмем, например, хоть 1305 год, которым заканчивается Лаврентьевская летопись.

«В лето 6813 (т.е. 1305), индикта 2, месяца июня в 23 день, на память мученицы Агриппины в день вторник (который кстати сказать приходился на 23 июня 6813 (т. е. 1305) года лишь по латинскому счету лет с марта, а не по византийскому с сентября) в полдни быстъ туча велика с востока и удари гром велъми сильно в маковицю святого Феодора церкви (в другом списке прибавлено: на Костроме) и зажже (ее) и сгорела до вечерни».

А вот для того же года в «Суздальской» летописи Московской Духовной Академии, повторявшей буквально (вместе с Лаврентьевской) Радзивилловскую летопись от начала до самого ее конца, мы находим только такую запись:

«В лето 6813 (т. е. 1305) избишася в Ростове два колокола великие. Того же лета преставвиша (умер) баскак Кутлубуг. Того же лета приде из Орды князь Михаиле Ярославич на великое княжение. Того же лета преставися Максим митрополит».

Вот и все. Ни одного общего слова, как и следует быть в независимо составленных записях, где говорится об одном и том же событии, которое сверх того должно быть очень громким, чтобы возбудить внимание в отдаленных друг от друга местах.

Итак, независимые русские летописи начинаются только со времени Четвертого крестового похода, когда рыцари взяли в 1204 году Царь-Град и основали в греческих и славянских странах Балканского полуострова свою знаменитую Латинскую империю.

И Радзивилловский список, и все копии с него имеют характер якобы записей год за годом.

Сначала стоит год от сотворения мира, считаемый за 5508 лет до Рождества Христова. Так, например, в Лаврентьевском списке читаем:

«В лето 6360, индикта 15 день, начешпю Михаилу царство-вати, нача ся прозывати Русская земля. О семь бо уведахом, яко при сем цари приходища Русь на Царьгород, яко же пишется в летописаньи Гречьстем. Темже (годом) отселе (мы) почнем и числа положим».

Далее следует такая хронология:

(Для года 853): «В лето 6361».

(Для года 854): «В лето 6362». Эти годы поставлены,

(Для года 855): «В лето 6363». но в них ничего не

(Для года 856): «В лето 6364». отмечено

(Для года 857): «В лето 6365».

(Для года 858): «В лето 6366». «Михаил царь (византийский) изиде с вои(нами) брегом и морем (Черным) на Болгары; Болгаре же увидевши, яко не могоша стати противу (него), креститься просиша, и мир сотвори с Болгары».

(Мы видим отсюда, что автор вносил в летопись и иностранные сведения).

«В лето 6367». «Имаху (брали) дань Варязи из заморья на Чюдии и на Словенех, на Мери и на всех и на Кривичах; а Козари имаху (брали) на Полянех, и на Северех, и на Вятичех имаху по белей веверице от дыма (дома)».

(Для года 860): «В лето 6368». Годы проставлены, но

(Для года 861): «В лето 6369». ничего в них не отмечено.

(Для года 862): «В лето 6370». «Изгнаша (славяне) Варяги (варягов) за море и не даше им дани, и почаша сами в себе володети, и не бе в них правды, и восста(л) род на род, и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся. И реша (сказали) сами себе:

„Поищем себе князя, иже бо володел нами и судил нами по праву“.

И идоша за море к Варягам, к Руси, сице бо тии (те) увижу ся Варязи-Русь, яко друзии Свие (шведы), друзии же Урмане (германцы), Англяне, друзии Готе тако и си. Реша (сказали) Руси Чудь, и словени, и Кривичи и вси:

„Земля наша велика и обилна, а наряда (порядка) в ней нет: да поидети княжить володеть нами“.

И избрашася 3 братья с роды своими, и пояша (взяли) собе всю Русь. Старейший, Рюрик седе (сел в) Новгороде, а дру-гий, Синеус, на Белоозере (Белозерске), а третий (в) Изборьсте, Трувор. И от тех Варягов прозвася Русская земля. Новугородьци ти суть люди Новогородьци (Новгородские) от рода Варяжьска, преже бо беша Словени. После двух лет умре Синеус и брат его Трувор. И прия власть Рюрик, и раздал мужам своим грады, овому Полотеск (Полоцк), овому Ростов, другому Белоозеро (Белозерск). А перьвии насельници (поселенцы) в Новегороде — Словени, в Полотьске — Кривичи, в Ростове — Меря, в Белоозере — Весь, в Муроме — Мурома; и теми всеми обладайте Рюрик. И бяста (было) у него два мужа (Аскольд и Дир) не племени его, но боярина, и та испросистася ко Царюгороду с родом своим. И поидоста по Днепру, и идуче мимо, и узреста на горе градок и упроста (спросили):

„Чий это городок?“ Они же реша (сказали):

„Была суть 3 братии Кий, Щек, Хорив, иже сделаша градось (город сей), и изгибоша (погибли), и мы седим платяще дань роду их Козаром“.

Аскольд же и Дир остаста в граде сем, и многи Варяги совоку-писта, и начаста владети Польскою землею. Рюрику ж княжешу в Новгороде».

(для года 863): «В лето 6371».

(для года 864): «В лето 6372». Ничего не внесено

(для года 865): «В лето 6373».

(для года 866): «В лето 6374, иде Аскольд и Дир на Греки, приидоша (на них) в 14 лето Михаила цесаря. Цесарю же отшедшю на Огаряны (на агарян, исламитов) и дошедшю ему до Черные реки, весть епарх посла, яко Русь на Царьгород идет и вратися (возвратился царь. Си же (русы) внутрь Суду вшедше, много убийтв крестьяном (христианам) створиша, двою сту (двумя стами) корабль (кораблей) Царьград обступиша. Царь же едва в град вниде, и с патриархом Фотьем приде к ущей церкви святей Богородице Влахерне, всю нощь молитву створиша; также и божественную святыя Богородица ризу с песньми изнестьше (вынесли) в реку омочия, (чтобы) тишине суши и морю укротившюся. Абье (и вот) буря воста (ла) с ветром, и волнам вельями, безбожных Руи (руссов) корабли смяти, и к берегу приверже (прибило), и избия (разбила их), яко мало их от таковыя беды избегнуло, и в свояси взъвратишася».

(Для года 867): «В лето 6375». Ничего нет.

(Для года 868): «В лето 6376». «Поча царствовати Василий», (т.е. Василий Македонянин в Византии, по греческим источникам в 867 году).

(Для года 869): «В лето 6377». «Крещена бысть вся земля Болъгарская».

(Мы снова видим, что автор записывал в свою летопись и византийские события).

(Для года 870): «В лето 6378».

(Для года 871): «В лето 6379».

(Для года 872): «В лето 6380». Эти годы помечены,

(Для года 873): «В лето 6381».

(Для года 874): «В лето 6382». но ничего в них

(Для года 875): «В лето 6383».

(Для года 876): «В лето 6384». не вписано

(Для года 877): «В лето 6385».

(Для года 878): «В лето 6386».

(Для года 879): «В лето 6387». «Умершю Рюрикови (умирая Рюрик), предасть (передал) княженье свое Олгови (Олегу), от рода ему (его) суща, въдав ему сын свой на руце (на опеку) Игоря, бе бо (ибо он был) детск вельми».

(Для года 880): «В лето 6388». Ничего не вписано

(Для года 881): «В лето 6389».

(Для года 882): «В лето 6390». «Поиде Олег, поим (взявши) воя (воинов) многи, Варяги, Чюдь, Словени, Мерю, Весь, Кривичи, и приде к Смоленьску с Кривичи, и прия (взял) град и посади мужа свои; оттуда поиде вниз, и взя Любедь, и посади (л в нем) мужи свои. И придоста к горам Киевьским, и уведа (увидел) Олег, яко Оскольд и Дир (там) княжита, и похорони вой (спрятал своих воинов) в лодьях, а другая назади остави(л), а сам приде, неся игоря детьска (цитю). И приплу под Угорьское, похоронив вой (спрятав воины), и посла(л) ко Аскольду и Дирови, глаголя:

„Яко гость (купец) есмь, и идем (мы) в греки от Олга и от Игоря княжича; да придете к нам к родом (родным) своим“.

Аскольд же и Дир придота, и (тогда) выскакаша вси прочий из лодья, и рече Олег Аскольду и Дирови:

„Вы неста (не) князя, ни рода княжа, но аз емь роду княжа“.

И вынесоша Игоря:

„А се есть сын Рюриков“.

И убиша Аскольда и Дира, и несоша (унес) на гору, и погребоша (их) на горе, еже ся ныне зовет Угорьское, кде ныне Олъмин двор. На той (Аскольдовой) могиле (он) поставил церковь святого Николу, а Дирова могила за святою Ориною. И седе (сидел) Олег княжа в Киеве, и рече Олег:

„Се буди (будет) мати градам Руським“.

И беша у него Варязи и Словени и прочий, прозвашася Русью. Се же Олег нача городы ставити, и устави(л) Варягом дань даяти от Новгорода гривен[76] 300 на лето, мира для, еже до смерти Ярославле даяше Варягам».

Этой выписки достаточно, чтобы показать строение первоначального «Несторова» произведения, легшего в основу «истории государства Российского» вплоть до 1111 года нашей Эры, и чтоб читатель видел характер изложения его.

И далее идет в том же роде. Вот, например, уже близ конца «начальной летописи».

(Для года 1027): «В лето 6535». «Родился третий сын Ярославу и нарече имя ему Святослав».

(Для года 1028): «В лето 6536». «Знамение змиево явися на небеси, яко видети всей земли».

(Для года 1029): «В лето 6537». «Мирно бысть».

(Для года 1034): «В лето 6542».

(Для года 1035): «В лето 6543». Нет ничего

(Для года 1036): «В лето 6544». «Мьстилав изиде на ловы, раз-болеся и умре; и положиша (его) в церкви у святого Спаса, юже сам заложил. Бе (был) же Мьстислав дебелъ телом, чермен лицем, (с)великыма очима, храбор на рати, милостив, любяще дружину по велику, именья (жалованья) не щадяше, ни питья, ни еденья браняше. Посемь же перея (перенял) власть его всю Ярослав, и бысть самовластець Русьстей земли. Иде Яролав (к) Новугорду, и посади своего Володимира (в) Новегороде, (и в) епископа постави(л) Жидяту. И в се время родился Ярославу сын, нарекоша имя ему Вячеслав. Ярославу же сущю (в) Новегороде веть приде ему, яко печенези остоять (осаждают) Кыев. Ярослав събра(л) вои(ны) многы, Варяги и Словени, приде (к) Кыеву и вниде в город свой. И бе (было) Печенег бес числа. Ярослав выступи(л) из града, исполни) (выстроил) дружину, постави(л) Варягы по среде, а на правой сторне (был) Кыяне, а на левем криле Новгородци. (Они) сташа пред градом. Печенези приступати почаша (начали), и оступишася (остановились) на месте, идеже стоить ныне святая Софья, митрополья Руськая; бе бо тогда поле вне града. И бысть сеча зла, и одоле(л) к вечеру Ярослав. И побего-ша Печенези разно, и не ведяхуся камо (куда) бежати, и овии (одни) бегающи тоняху в Сетомли, ине (иные) же в инех реках».

(Для года 1037): «В лето 6545». «Заложи(л) Ярослав город великый Кыев[77], у него же града суть златая врата; заложи(л) же и церковь святыя Софья, митрополью, и посемь церковь на золотых воротех Благовещенье святые Богордица, посемь (заложил) святого Гергия Мнасстырь и святые Ирины. И при сем нача вера хрестьянска плодитися и расширяти(ся), и черноризьцы (мнахи) почаша множитися, и монастыре починаху быти (начались).

И бе Ярослав любя церковные уставы, попы любяше повелику, из-лиха же (еще более) черноризьце (монахов) и (к) книгам прилежа(л) и почитая (читая) в часто в нощи и в дне; и сбра письце (писателей) многы, и прекладаше (переводил) от Грек на Славеньское писмо, и списаша книги многы, и списки, ими же (которыми) поучащеся вернии людье, наслаждаются ученья божественного. Якоже бо се (вроде того, как) некто землю разорет (вспашет), другый же насеетъ, иные же пожинают и едят пищу бескудну (нескуную), так и сь (тут): отец бо его — Володимир крещеньем просветив; сь (это) же насея(л) книжными словесы сердца верных людий, а мы пожинаем, ученье приемлюще книжное. Велика бо бываеть полза от ученья книжного, книгами б (мы) учими есмы пути (к) покаянью, (и) мудрость обретаем и воздержанье от словес книжных, се бо (это) суть реки, наполняющи(е) вселеную,се (это) суть иисхдяща мудрость (в) книгах бо есть неисчетная глубина, сими бо (или мы) в печали утешаеми есмы, си (они) суть узда воздержанья. Мудрость бо велика есть, яко же и Соломон похвалял глаголаше: аз призвах страх Господень... мои совети, моя мудрость, мое утвержденье, моя крепость; мною цесари царствують, а сильними пишуть правду; мною вельможа величаются и мучители держать землю; аз любящая мя люблю, ищющи мене обрящють благодать. Аще бо поищеши в книгах мудрости прилежно, то обрящеши велику ползу души своей; иже бо (ибо кто) книгы часто чтеть, то(т) беседует с Богом, или святыми мужи; почитая пророческыя беседы, и евангельская и апостольская ученья, и житья святых отец, въсприемлеть души велику ползу. Ярослав же сей, якоже рекохом, любим бе книгам, и, многы написав, положи в святей Софьи церкви, юже (которую) созда(л) сам; украси(л) ю златом и сребром и сосуды церковными, в ней же обычны(и) песни Богу воздають в годы обычныя. И ины (иные) церкви ставляше (он) по градам и по местам, поставляя попы и дая им от именья своего урок[78], веля им учити люди, понеже тем (то) есть поручено Богом, и приходити часто к церквам; и умножившася прозвутерии (пресвитеры), людье хрестьянстии. Радовавшеся Ярослав, видя множьство церквий и люди хрестьянскими»[79].

А кончается этот Лаврентьевский и самый древний список так:

(1110). «В лето 6618». «Идоша весне (весною) на Половце(в) Святополк, и Володимер, и Давыд; дошедше (до) Воиня, и воротишася. Томже лете(м) бысть знаменья в печерьстем монастыре в 11 день февраля месяца: явися столп огнем от земли до небеси, а молнья осветиша всю землю, и в небеся прогреме в час 1 ночи; и мир (т. е. народ) виде; сей же столп первее ста(л) на трапезнице камней, яко не видети бысть креста, и постояв мало, съступи(л) на церковь и ста(л) над гробом Федосьевым, и потому вступи(л) на верх якы ко востоку лицем, и потом невидим бысть. Се же беше не огненый столп, но вид ангельск: ангел бо сице является, ово (или) столпом огненым, ово (или) же пламенем; якоже рече Давыд: „творя ангелы своя, духы и слугы своя (как) огнь палящь: и шлеми (посылаемы они) суть повелением Божьим, аможе хощетъ Владыка и творець всех. Ангел бо приходит кде благая места и молитвеннии домове, и ту показаеть мало виденья своего, яко мощно (можно) видети человеком; не мощно бо зрети человеком естьства ангельского, яко и Моиси великый не взможе видети ангельского естьства водяшеть, бо я (его) в день столб облачен, а внощи столп огнем, то се (а это) не столп водил их, но ангел идяше пред ними в нощи и в дне. Тако и се явленье некоторое показываше, ему же бе быти, еже и бысть: на 2-е бо лето не сь (сей) ли ангел вожь (вожак) бысть на иноплеменники и супостаты, якоже рече (как сказано): „ангел пред тобою предвидеть“, а пакы (еще): ангел твой буди с тобою?“

Игумен Силивестр святого Михаила написах книгы си летописецъ, надеяси от Бога милость прияти, при князи Воло-димире, ккяжащю ему Кыеве, а мне в то время ингумеящю у святага Михаила, в 6624 (т.е. 1116 года) индикта 9 лета, а иже чтеть книгы сия, то буди ми в молитвах».

Итак, сюрприз! «Несторова летопись» оказывается написанною совсем не Нестором, а каким-то Сильвестром, игуменом Михайловского монастыря в Киеве (при тамошнем великом князе Владимире Мономахе, он же Василий Всеволодович), и дошла до нас она в копии, оканчивающейся 1377 годом, т.е. более чем через 250 лет после последнего из описанных в ней событий!

Да и какое же было это последнее событие, очевидцем которого должен бы быть сам этот Сильвестр, лично расписавшийся тут же?

Чудесный огненный столб!

Несомненно, что это был взрыв метеорита. Но каким же образом говорится далее, что он «встал» сначала на каменной трапезнице, так что не видно было креста, и постояв тут немного, вступил на церковь и встал над гробом Феодосия, а потом пошел наверх, лицом к востоку и стал невидим?

Ведь если автор так описывает случившееся в самый год окончания им своей летописи, т. е. то, чему он был очевидцем, то насколько же можно полагаться на точность того, что он описывает за полтораста и более лет до его рождения?

Нам отвечают: ОЧЕВИДНО, он пользовался не дошедшими до нас записями. Но ведь это ОЧЕВИДНО обязательно только для страстно желающего очевидеть, так как много естественнее допустить, что он собирал всякие рассказы своих собственных современников, как и теперь любители собирают в глухих уголках народные сказания. И во всяком случае его летопись совсем не летопись, так как под таким названием предполагается нечто вроде дневника, когда автор по окончании года припоминает, что в нем было, и записывает на память потомству, или даже прямо записывает события по мере того, как они происходят, хронологируя их в таком случае не только годом, но и месяцем и днем.

А что же здесь мы видим?

Мы прежде всего видим ряд годов, под которыми ничего не записано, кроме того, что такие годы были, например:

«В лето 6542». и больше ничего ни для того, ни для

«В лето 6543». другого года

Но кто же сомневается, что и такие годы были? Для чего их записывать? Очевидно, это были заранее составленные заголовки, может быть на отдельных листках для того, чтобы, найдя что-нибудь подходящее, сейчас же занести сюда. Но во многих случаях подходящего ничего не оказалось, даже и такого, какое мы имеем для 1029 года.

«В лето 6537». «Мирно бысть».

Если бы автор записывал с действительных первоисточников, то это «мирно бысть» фигурировало бы у него при каждом не занятом годе, а между тем подобная запись встречается только под 6537 от сотворения мира, как нечто единственное в своем роде.

Значит вся эта «начальная летопись» государства российского является лишь подделкой под летопись, сделанной, если верить ее окончательным словам, в 1116 году нашей эры, но и это, как мы видим, сомнительно потому, что она оканчивается появлением ангела.

А закончить подделку под древнюю летопись 1111 годом «от рождества Христова» было даже эффектно, так как это был канун того времени, когда Киевляне, по словам позднейших хроникеров, обратились в 1113 году к знаменитому уже тогда Владимиру, иначе Василию Мономаху, чтобы он пришел «княжить и владеть ими». И с этого же момента устанавливается датированная русская светская литература на церковно-славянском языке, каковы «Поучения Детям», приведенные в этой самой летописи Нестора под 6607 (т.е. под 1099) годом, окончание «Русской Правды» и т. д. Я не говорю уже об относимом к тому же времени «Слову о Полке Игореве», так как этот единственный образчик древне-русской книжной поэзии был найден лишь в 1795 году в Библиотеке Мусина-Пушкина, да и сама рукопись по мнению библиофилов сделана не ранее XVI века.

Обращаясь к первоисточникам, по которым могла быть составлена (во всяком случае не ранее 1111 года) «начальная Несторово-Сильвестрова псевдо-летопись», мы прежде всего с удивлением видим, что в нее вошла одна скандинавская сага. Вот как сказано в саге о норвежском витязе Олдуре: «Воротившись в Норвегию, Оддур сказал своей дружине:

— Посмотрим на погрязший в болото курган, под которым погребли мы коня Факса.

Он пришел к кургану и сказал:

— Теперь нет уже никакой опасности от предсказания ворожеи, угрожавшей мне смертию от Факса.

И вдруг загорелось болото и никаких следов не осталось от кургана: лежала только гнилая голова коня. Увидев ее, Оддур сказал:

— Узнаете ли голову коня?

Кругом стоявшие подтвердили:

— Это Факсова голова.

Тут выскочила из конской головы змея (ящерица) и уязвила его в пяту, отчего все тело его заразилось ядом (по Буслаеву)».

А вот и русский (уже не саговый, а летописный) текст под годом 911 (6420 от сотворения мира). «Олег спросил кудесника:

— Отчего ми есть умрем?

И рече ему кудесник один:

— Княже, конь, его же любиши и ездиши на нем, от то ти умрети.

Олег же приим в уме, си рече:

— Николи же сяду на конь, ни вижу его боле того.

И повеле кормити и не водити его к нему, и пребы несколько лет не виде его, дондеже на Греки иде. И пришедшу ему к Кыеву и пребывшю 4 лета, на пятое лето помяну конь, от него же бяхуть рекл волеви умрети, призва старейшину конюхом, рече:

— Како есть конь мой, его же бех поставил кормити и блюсти его?

Он же рече:

— Умерл есть.

Олег же посмеялся и укори кудесника, реча:

— То ли неправо глаголют волеви, но все лжа есть: конь умерлъ есть, а я живъ. А то вижу кости его.

И приде на место, идеже беша лежаще кости его голы и лоб гол, и седе коня, и посмеяся рече:

— От сего ли лба смерть было взяти?

И вступи ногою на лоб; и выникнувши змия изо лба и уклюну в ногу, и с того разболеся и умре».

Откуда кто взял? Норвежцы ли из «Нестора», или «Нестор» из Норвежцев? А вот заимствования и из византийцев, по Н. М. Сухомлинову.

«Все летописцы наши, — говорит он, объединяя этим немногие старинные копии наших псевдо-летописей, — пользовались византийскими источниками. В древней летописи (т. е. Несторе) приводятся неоднократно места из хроники Георгия Амартола, по разным поводам из различных частей ее».

«На апокрифического Мефодия Патарского ссылается летописец наш при рассказе о нашествии половцев в 1096 году „Мефодий,— говорит он, — свидетельствует, что 8 колен измаильских убежало в пустыню, и из сих 8 колен, в кончине века выйдет нечистое племя, заключенное в горах Александром Македонским“.»

А о месте этих гор он выражается так:

«Новгородец отрок Гюраты узнал от Югров о неслыханном чуде: о горах, „зайдучи залив моря“, в которых вечный крик и говор, и люди секут гору, хотяще высечися. Это и есть люди, заключенные Александром Македонским».

И затем приводится еще свидетельство о них и из сочинений того же Мефодия.

«В выборе источников, — продолжает Сухомлинов, — ясно обнаруживаются позднейший век и образованность автора начальной летописи и искусство его, как писателя. В этом отношении замечательно подчинение всего вносного главной мысли повествования. В способе пользования источниками как отечественными, так и иностранными, заметны единство, одинаковость приемов: летописец обыкновенно не записывает свидетельства своего источника дословно во всем объеме, а приводит из него извлечения, связывая его с главным предметом повествования...»

И вот, — добавим мы, — этими явными фантазиями приведен сухой хронологический скелет из походов последовательных князей даже с характеристикою этих никогда не виденных автором лиц. Так, о князе Ростиславе († 1065) говорит: «Бе же Ростислав муж добль, ратен, и красен лицем и милотив убогым», а о Глебе († 1078): «бе бо Глеб милостив убогим, и страннолюбив, тщанье имея к церквам, теплъ на веру и кроток, взором красен».

Насколько правдоподобнее такие характеристики (которые автор дает почти всем князьям при упоминании о их смерти), чем описанные между ними чудеса, я представляю судить читателю, а сам отвечу только, что династическая схема совсем неправдоподобна с физиологической и даже с психологической точки зрения, и вот по какой причине. Рассматривая прилагаемую здесь хронологическую таблицу, мы видим, во-первых, что Начальная псевдо-летопись (был ли ее автор Нестор, или Сильвестр, или кто другой) доводит свой рассказ до конца первого крестового похода, причем за 12 лет до окончания летописи крестоносцы взяли Эдессу, но не нашу Одессу на Днепре, возможную столицу бывшего Хозарского царства, а столицу созвучного только с ним по имени Хозроенского царства, бывшего, — говорят нам, — около верховьев реки Евфрата. Правда, что эта малоазиатская Одесса у местных жителей никогда даже и не называлась Эдессой, т. е. Новым городом, а всегда называлась Урхоем (Urhoi) и теперь называется Урфой, но это, конечно, ничего не значит. Ведь таких случайных совпадений в древней истории без конца, и я отметил здесь такое лишь с мнемонической целью, чтоб у читателя запечатлелся тот факт, что взятая нами за основу первая половина Лаврентьевской рукописи окончена в разгар первого крестового похода.

И подумайте только! Ведь всего за 13 лет до ее окончания, в начале июня 1097 года Ахиллы и Аяксы крестоносцев взяли с бою почти соседку Царь-Града Никею, где считался первый вселенский собор и, наконец, 15 июня 1099 года, взяв с бою Иерусалим, освободили от неверных гроб самого Христа, взволновав все христианские страны. А разве это не могло не дойти и до Киева, взволновав все его духовенство, если они считали своими учителями византийских теологов, и имели с ними тесные единоверческие сношения?

И вдруг автору «Несторовой летописи», обнаруживающему везде близкое знакомство с византийскими писателями и судя по самой книге самому образованному ученому монаху своего времени, ничего этого неизвестно!

Вот, например, всего за два года автор пишет:

«В лето 6603 (т. е. по нашему 1075): Идоша половци на греки с Девгеневичем, воеваша по гречьстей земле и цесарь ял (взял) Девгенича (т. е. Диогенича) и повелел его ослепити».

Но половцы, иначе куманы, считаются за народ тюркского племени (тоже самое, что торки русских летописей), пришедший из Малой Азии в черноморские степи, и напасть на византийцев он мог только из Болгарии, с ее согласия. Однако я не буду подчеркивать этого недоуменья, а только укажу, что такая запись показывает, что летописец интересовался и чисто греческими делами, даже такими ничтожными, как стычка византийцев с каким-то Диогеничем, куманом.

А вот, через два года в самый год взятия Крестоносцами греческой Никеи всего в нескольких десятках километрах от Царь-Града, он ничего об этом не знает, а пишет о таких мелочах:

«В лето 6605 (по нашему 1097). Придоша Святополк и Володимер, и Давид Игоревичь, и Василко Ростиславович, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и няшася Любячи на устроение мира, и глаголаша к себе, ркуще:

— Почто губим Руськую землю, ами на котору деюще? а Половцы (т. е. те же самые торки-турки) рады суть, оже межю нами рати (ссоры); да имам отселе едино сердце, кождо а держит отчину свою.

И на том целоваша крест.

Да еще кто отселе на кого будеть, то на того будем вси и крест честный. Рекоша вси:

— Да будет на нас крестъ честный и вся земля Руськая. И целовавшиеся поидоша восвояси.

И приде Святополк с Давидом Кыеву, и ради быша людье вси, но токмо дьявол печален бяше о любви сей. И влезе сотона в сердце некоторым мужем, и почаша глаголати к Давыдова Игоревичу, рекуще сице:

— Яко Володимер сложился есть с Василком на Святополка и на тя.

Давыд же ем веру лживом словесом (сатаны), нача молвити (Святополку) на Василка, глаголя:

— Кто есть убил брата твоего Ярополка, а ныне мыслит на мя и на тя, и сложился есть с Володимиром? Промышляй о своей голове...

И реша (Святополковы) бояре и людье:

— Тобе, княже, достоить блюсти головы свое; аще (если) право молвил Давыд, да приметь Василко казнь, аще же неправо глагола Давыд, да приметь месть от Бога и отвечает пред Богом.

И увидеша игумени, и начаша молитися о Василке Святополку, и рече им Святополк:

— Ото Давид.

Увидев же се Давыд, нача поущати (Святополка) на ослепленье (Василка):

— Аще ли сего не сотворишь, а пустишь (его), то ни тобе княжити, ни мне. И на ту ночь ведоша (Василька) к Белогороду, иже град мал у Киева яко 10 верст вдале, окована суща, в истбоку малу. И узре Василко Торчина (турка), остряща нож, разуме, яко хотят слепити, възопи к Богу плачем великим и стенаньем.

И притупи торчин, именем Беренди, овчюх Святополчь, держа ножь ии хотя ударити в око, и грешися (не попал) ока и перереза ему лице, и есть рана та на Василке и ныне; и посем удари и в око. Изя (взял) зеицю, и посем в другое око, и изя другую зеницю».

Читатель видит, что тут аналогично ослеплению Царь-Градским кесарем торчина Диогенича, происходит ослепление торчином Василька, и что турок фигурирует тут в роли палача у русского князя, а о том, что в этот самый год весь турецкий и христианский мир был всколыхнут первым крестовым походом на турков и была взята крестоносцами Никея — ни полслова. Выходит, что автору этой записи ничего такого не было известно. Да и для следующего 1098 года, когда крестоносцы отвоевали у турок Эдессу, мы имеем лишь коротенькую запись не о турках, а о сущих пустяках.

«В лето 6606 (по нашему 1098). Приде Володимер, и Давыд, и Олег на Святополка, и сташа у Городца, и сотвориша мир, якоже и в прежнее лето».

А для года, когда крестоносцы взяли у турок Иерусалим и освободили гроб самого Несторова или Сильвестрова бога, у автора сказано только пять строк:

«В лето 6607 (по нашему 1099). Изиде Святополк на Давыда к Володимерю, и прогна Давыда в Ляхы. В се же лето побьени Угри (венгры) у Перемышля. В се же лето убьен Мстилав, сын Святополчь, в Володимери, месяца июня в 12 день».

А о том, что было всего важнее для христианина и особенно для монаха, пользовавшегося, как мы видели, византийскими источниками, — ни полслова.

Нет ничего о крестовых походах и в 1100 и 1101 гг., когда крестоносцы с Балдуином во главе завоевали Акку, а рассказываются только одни дрязги между князьями, да в 1102 году описываются знаменья на небе.

«В то же лето бысть знаменье на небеси, месяца генваря в 29 день, по 3 дни, акы пожарная заря от востока и юга и запада и севера, и бысть тако свет всю нощь, акы от луны полны светящься (очевидно северное сияние). В то лето (1102 года) бысть знаменье в луне, месяца февраля в 5 день[80].

Того же месяца в 7 день бысть знаменье в солнци, огородилося бя-ше солнце в три дуты и быша другыя дуты хребты к собе (обычные галосы). И сия видяще знаменья, благовернии человеци со вздыханьем моляхуся к Богу и со слезами, дабы Бог обратил знаменья си на добро: знаменья бо бывают ова на зло, ова ли на добро».

И само собой напрашивалось сопоставление их с поразительными успехами крестоносцев, а автор вместо того пишет: «В се же лето приставися Ярослав Ярополчичь, месяца августа в 11 день. В се же лето выдана бысть дщи Святополчи в Ляхы за Болеслава, месяца ноября в 16 день».

Ведь если бы автору известно было, что в это самое время происходят в христианском мире события мирового значения, то, конечно, приспособил бы к ним и знаменья. Нет более убедительного доказательства, что автор подделывал эту летопись уже тогда, когда крестовые походы ушли уже в область истории, перестали волновать христианские души, и автор прямо позабыл их ввести в свою хронику, так как в его нешироком мозгу византийские и русские события попали в разные мозговые извилины, и он не догадался их одновременно вытащить и сопоставить между собою, хотя и упоминает под 1104 годом даже о Царь-Граде по ничтожному поводу:

«В лето 6612 (по нашему 1104). Ведена (выдана) дщи Володарева за царевичь за Олексеничь, Цесарю-городу, месяца иулия в 20. Том же лете ведена Передслава, дщи Святополча, в Угры, за королевичь августа в 21 день. Том же лете приде митрополит Никифор[81] в Русь, месяца декабря в 6 день. Того же месяца преставися Вячеслав Ярополчичь в 6 день. Того же месяца в 17 Никифор митрополит на столе посажен. И родися у Святополка сын, и нарекоша име ему Брячеслав. В се же лето бысть знаменье: стояше солнце в крузе, а посреде круга крест, а посреде креста солнце, а вне круга обаполы два солнца, а над солнцем кроме круга дуга, рогом на север; такоже знаменье и в луне тем же образом, месяца февраля в 4 и 5 и 6 день, в дне по 3 дни, а в нощь в луне по 3 нощи (обычные галосы)».

Нет ничего о подвигах крестоносцев и в 1106, и 1107 гг., да и в 1108 году, когда уже повсюду гремели крестовые походы, находим только:

«В лето 6616 (по нашему 1108). Заложена бысть церквь святого Михаила, Золотоверхая, Святополком князем, в 11 иулия месяца; и кончаша тряпезницю Печерьского монастыря при Феоктисте игумене, иже ю и заложи повеленьем Гребовым, иже ю и стяжа.

В се же лето вода бысть велика в Днепре, и в Десню, и в Припете. В сем же лете вложи Бог в Сердце Феоктисту игумену Печерьскому, и нача взвещати князю Святополку, дабы вписал Феодосья в синодик; и рад быв (Святополк), обещася и створи, и повеле митрополиту вписати (Феодосия) в синодик: и повеле вписывати (его) по всем епи-скопьям, и вси же епископи с радостью вписаша, поминати и на всех соборех».

А в 1110 году, которым кончается Лаврентьев список, рассказывается лишь о появлении уже описанного нами выше огненного столба над Печерским монастырем, «который на самом деле был ангел того же рода, как и огненный столб, шедший перед Моисеем в пустыне».

Вот был бы прекрасный повод приспособить хоть этот столб к победному шествию крестоносцев, происходившему в то самое время в Палестине и Сирии, если б автор был современником, а не жил через столетия после и потому не догадался уже сопоставить хронологию крестовых походов, описанных в другой книге, с хронологией псевдокиевских записей.

Такого ляпсуса не мог бы сделать современник Первого Крестового Похода, киевский гречески-образованный летописец, упоминающий в этой самой хронике о мелких византийских событиях, а тем более монах христианин, сердцу которого крестовые походы были бы особенно близки.

Перейдем теперь к физиологической разведке правдоподобности хронологической части этой первой русской псевдо-хроники.

Я уже показывал в VII томе «Христа», что правдоподобность или лживость какой-либо династической хронологии можно определить таким чисто физиологическим способом.

Положим, что у нас дана непрерывная династия, где престол всегда переходил от отца к сыну-первенцу. Само собой понятно, что отец мог царствовать мало лет, сын долго, внук ни долго, ни мало и т. д., но, несмотря на все случайное разнообразие этих лет, даже и при пяти-шести поколениях, должно обнаружиться, что разделив все эти царствования на число царствовавших лиц, мы должны получить число лет, превышающее лишь года на два или три время достижения ими половой зрелости.

При этом, благодаря стремлению всех династий сохранить престол за своим родом, наследников женили вскоре после этого времени, и первый ребенок родился если не через год, то года через два-три. Отсюда и явно, что даже при пяти-шести поколениях среднее время царствований в династии, где престол переходил от отца к сыну, должно дать число лишь на год или два превышающее время тогдашней половой зрелости, а с него и тогдашнего брачного возраста. А потому и всякая историческая хронология подтверждается физиологией лишь тогда, когда дает среднее время царствований от 17 до 22 лет, считая, что в средние века женились и ранее 17 лет. И я показал уже в VI томе, что в случае перехода престола от деда к внуку в расчет нужно принять и отца последнего, дав ему время царствования равное нулю лет, а в случае перехода трона от старшего брата к младшему за неимением наследника, надо считать только младшего брата, прибавив ко времени его царствования года 2-3, так как он родился в среднем на 2-3 года позднее первого.

И я подтвердил правильность этого расчета примерами из новейшей истории. Так, в Германии от воцарения Генриха IV (1056 г.) до низложения Вильгельма II (1918 г.) прошло 862 года и было 40 смен, причем даже и при валовом подсчете на каждую смену пришлось в среднем около 21 года, т.е. половая зрелость определилась около 18 лет от роду. Так, в английской династической истории от воцарения Эдуарда III Исповедника (1042 г.) до воцарения Виктории (1837 г.) прошло 795 лет и было 37 смен, на каждую около 21 года. Опять половая зрелость получилась около 18 лет. Так и во французской истории от воцарения Анри I (1030 г.) до низложения Наполеона III прошло 840 лет и было 42 смены, на каждую в среднем 20 лет, что дает половую зрелость около 17 лет. Так и в русской династической истории от воцарения Михаила Федоровича (1613 г.) до низложения Николая II (1917 г.) прошло 304 года, и, если исключим отсюда убитых тотчас по воцарении Иоанна Антоновича и Петра III, то было 15 смен, на каждую в среднем 20 лет. Опять получается половая зрелость в 17 лет. Мы видим, как все вышло физиологически правильно в новой истории. Но вот я там же, в VII томе «Христа» (с. 28), стал проверять этим способом древние хронологии, и что же получилось?

От рождения Адама до смерти Ноя, — говорит нам Библия, — прошло 2006 лет и было только 11 смен. Считая даже, что их первенцы родились только через 50 лет после достижения отцами половой зрелости, мы видим, что они достигали ее лишь на 51 году от рождения, да и после нее в продолжении 50 лет не могли произвести ребенка. Правдоподобно ли это?

Посмотрим теперь с этой точки зрения и на нашу «Начальную псевдо-летопись».

На сопоставительной таблице мы видим, что основная династия (от отца к сыну-первенцу) перебивается тут вхождениями братьев отца, но мы их можем считать как бы опекунами, и тогда получается промежуток от 913 по 1093 непрерывный ряд:

Игорь Рюрикович (начало с 913 году)

Святослав Игоревич

Св. Владимир Святославович

Ярослав Владимирович

Изяслав Ярославович

Святополк Изяславович

От 913 по 1113 год прошло ровно 200 лет и было б смен, на каждую в среднем 33 с 1/3 года, т. е. ровно по три смены в столетие, совсем как считал схематически Бругш, восстанавливая в середине XIX века нашей эры династическую историю допотопных египетских фараонов — по три фараона в столетие. Случайно ли здесь совпадение в соображениях двух независимых остроумцев, или отголосок того, существующего и до сих пор представления, что в столетие сменяются три человеческих поколения?

Но если даже мы и обойдем этот щекотливый вопрос, то все же выходит, что наши предки в промежуток от X по XII век достигали половой зрелости только на 30 году своей жизни. Это хотя и менее библейских допотопных патриархов, но все же настолько поздновато, сравнительно с приведенными выше английскими, немецкими, французскими и русскими позднейшими династиями, что поверить такой хронологии никак нельзя.

Читая русские летописи (при их современном традиционном истолковании) невольно припоминаешь басню Крылова:

Действительно, подумайте сами. Вот я привел вам ряд цитат из русских летописей — Кенигсбергской, Радзивилловской, Лаврентьевской, Суздальской по списку б. Московской Духовной Академии и др., справедливо считаемых за менее подвергшиеся дополнениям и переделкам позднейших редакторов-копиистов. В них мы читаем, в какой день недели и месяца такой-то князь выдал замуж свою дочь, в какой день он умер и где был погребен, или находим совсем незначительные частные заметки о всяких мелочах, а о слоне того времени — о крестовых походах, взволновавших весь тогдашний культурный и некультурный мир — ни единого слова! Самое имя Царь-Град упоминается до захвата его крестоносцами в 1204 году в этих основных летописях только мельком, без всяких комментариев, как будто бы в нем ничего достопримечательного не происходило.

Вот все, что там есть об этой столице восточного мира по Лаврентьевскому, Суздальскому и Троицкому спискам:

«В лето 6630 (1122)... Приде митрополит из Царъграда в Святую Софию именем Никита... и земли трясские бысть (хотя землетрясения в Суздале, где предполагается составление этой летописи, и не бывает)».

И еще:

«В лето 6672 (1164). Иде (Леон, неправильно поставленный в Суздальские епископы) ко исправление (к) Цесарю-Городу и тамо упрен (обличен,) бысть владыкою Феодором и Андрианом Болгаръским перед царем Мануилом».

И затем рассказывается, что когда он при этом начал возражать самому царю, стоявшему над рекою, его ударили в шею царские слуги и едва не утопили в реке.

Мне скажут:

«Хотя эти две записи сделаны уже после того, как в 1099 году крестоносцы взяли палестинский Элькудс, считаемый за Иерусалим и, освободив „гроб господень“, основали там Иерусалимское Королевство, но все же они сделаны до взятия Царь-Града крестоносцами».

Пусть будет так, отвечу я. Возьмем более поздние сообщения. Прежде всего мы находим, что от 1204 года, когда водворились в Царь-граде крестоносцы, и до 1218 года мы ничего не находим о Царь-Граде.

Но вот перед нами 1218 год, всего через 14 лет после того, как крестоносцы взяли Царь-Град и основали там столицу Латинской империи. В это время греческий православный патриарх вместе с греческим царем убежали в Никею, и в Царь-Граде был уже патриарх католический. А запись гласит:

«Того же лета приде епископ Полотьский из Цесаря-града к великому князю Константину Володимировичу ведая его любовь и желание до всего божественного церковного строения, до святых икон и мощей святых и до всего душеполезного пути и принес ему некую часть от страстей Господен, яже нас ради, Владыка Иисус Христос от людей претерпев, пострадал, и мощи святого Логина Мученика сотника, связые его руци обе, и мощи святые Марьи Магдалины, Христолюбивый же князь Константин с радостью великою сотворил празднество светлое о приходе их (к нему) и поставил их у Вознесения в монастыри перед Золотыми воротами».

Далее описывается пространно и само торжество, а о том, что в это самое время в Царь-Граде господствовали «богомерзкие» с православной точки зрения латины — ни слова.

Вот 1211 год по летописи б. Московской Духовной Академии, всего через 7 лет после захвата Царь-Града крестоносцами.

«Пришел Добрыня Ядрейкович из Царъя-Града и привез с собою древо от Гроба Господня, а сам постригся на Хутине у святого Спаса».

Но тут уже прямо несообразно: ведь «гроб христов» и до сих пор показывается всем желающим в Эль-Кудсе, называемом нами Иерусалимом, и никогда не был в Царь-Граде, о взятии которого латинами всего 7 лет тому назад автор как будто даже и не знает.

Затем, в 1261 году греки снова захватывают Царь-Град, и Латинская империя на Балканах рушится. Опять в русских летописях не находим мы ни слова радости об этом или даже упоминания о таком важном для монахов событии. И только через 120 лет имя Царь-Града мы опять встречаем по такому ничтожному случаю:

«В лето 6889 (381). В праздник Воскресенья (в других списках Вознесенья) Господня пришел из Царь-Града на Русь пресвященный Киприян митрополит на свою митрополью на Москву. Князь оке великий Дмитрей Иванович принял его с великой честью...»

А между тем, в тех же самых основных летописях сообщается по разным поводам и об иностранных событиях. Так, под годом 1065, по поводу кометы Галлея (которая по нашему счету явилась не в 1065, а в марте 1066 года) рассказывается, в связи с этим «знаменьем», даже о давно прошедших иностранных событиях. Говорится, например, о том, что при Константине «сыне Леонове Иконоборце» (741-775 году) «в Сурии (Сирии) был трус велик (землетрясение) и из земли, расшедшейся на три поприща, вышла маска, глаголющая человеческим голосом и проповедующая наитие язычника, как и было: напали сарацины на Палестинскую землю».

Таких «знамений» (т.е. предзнаменований) в русских летописях описано много. Так почему же ни одно из них не связано с событиями крестовых походов, которые после 1204 года, когда была основана Латинская империя, должны были казаться православному русскому летописцу величайшим и непосредственным делом самого сатаны?

Единственным выходом из этого исторического столбняка является мысль, что отражением крестовых походов в русских летописях является современное им татарское иго. Как ни кажется неожиданным с первого взгляда такое сопоставление, но оно само собой навязалось мне при чтении основных русских летописей, после того как я убедился астрономической проверкой, что со времени 1111 года они не апокрифы, а составлены по реальным непосредственным записям разных лиц.

Сначала эта мысль мне самому казалась парадоксальной, потому что и я не подвергал ни малейшей критике внушенное всем нам представление, что наша культура не западного латинского, а восточного греческого происхождения. Но чем более я думал об этом предмете, тем более находил фактов в пользу «западничества».

Часть этих фактов я уже привел здесь. Это — латинские названия месяцев календаря у наших летописцев, которые употреблены также и в наших славянских «Четьи-Минея», где в добавок почти половина имен святых носят латинские или славянские имена (Август, Агриппина, Аквилина... Вера, Надежда, Любовь, Владимир, Всеволод, Вячеслав, Роман, Константин и т.д.), а другая половина представляет собою с незапамятных времен латинами же —еврейские и греческие прозвища (Александр, Алексей... Яков, Матвей и т.д.). Отсюда ясно, что и греческие имена могли попасть к нам из латинских же первоисточников, наравне с еврейскими. Ведь исключительно греческих имен, не употребляемых в латинских святцах, не встречается у нас почти ни одного. Скажу более: само название церковь происходит у нас от латинского слова «цирк», а не греческого ее названия «екклесия» хотя это последнее название отразилось (вероятно лишь со времени крестовых походов) даже во французском названии церкви — eglise.

А если мне скажут, что слова Библия и Евангелие у нас греческие, то я отвечу, что и они были еще задолго до нас адоптированы латинами в их ономатику, а потому от латин же могли перейти и к нам, а не непосредственно от греков, как это нам внушили.

Мне скажут также, что Библия была переведена на славянский язык с греческого, доказательством чему служит книга Эсфирь, где в славянском переводе повторены значительные вставки, сделанные греками в первоначальном латинском тексте. Но не вошли ли они сюда уже после того, как московский патриарх Никон (1652-1681) поставил соборно в 1654 году исправить все богослужебные книги по собранным им греческим рукописям? И не могли ли эти поправки войти даже и в староверские книги, так как раскол в России возник по чисто внешним признакам: из-за приказания креститься тремя пальцами вместо прежних двух, и из-за изменения первоначальной орфографии имени Исуса в Иисуса.

И тут же мы опять впадаем в недоумение: если до реформы Никона, т. е. до 1654 года писали Исус, как это употреблено и в суздальской летописи, принадлежавшей Московской духовной академии, то как же в Лаврентьевском и Радзивилловской списках употребляется уже сокращенная после-Никоновская орфография, как будто эти списки составлены уже не ранее конца XVII века?

Припомнив, что только патриарх Никон, этот первый знаток греческого языка и собиратель греческих рукописей в России, установил авторитет греческой науки в русской церкви и ввел греческие церковные порядки, подвергнувши отлучению и ссылке своих противников Аввакума и Неронова, мы приходим к убеждению, что и цитаты Русских Летописей из Библии и Евангелий надо еще подвергнуть тщательному сравнению с до-Никоновскими славянскими текстами, а эти последние с латинскими и греческими переводами Библии и Евангелий. Я же здесь укажу лишь на один очень существенный факт. В славянской церковной Библии есть целая «Третья книга Ездры», которой нет ни по-гречески, ни по-еврейски, а только в латинской Вульгате. А, ведь, отсюда выходит, что наша славянская Библия или целиком, или отчасти переведена была первично с латинского языка, а не с греческого. Во всяком случае влияние латинизма на до-Никоновскую русскую церковь после этого красноречивого факта отвергать нельзя.

Пойдем теперь и далее.

Я уже имел случай указать, что слово «орда» совсем не татарское, а латинское слово ordo, т. е. рыцарский крестоносный орден (координация).

Я указывал также, что и татар, как территориального народа с таким именем, нигде не существует; есть только туркмены, ногайцы, кумыки, карачаевцы, трухмены, ахалтекинцы и т. д.

Производить слово татары от имени «татань», как будто бы называли в V веке китайцы одно из исчезнувших затем монгольских племен в Манчжурии, можно только с отчаяния. Из географических местностей Восточной СССР и на континенте Азии нет ни одной с именем Татань или Татария. За Азией же есть только «Татарский пролив», отделяющий Японское море от Охотского, но и он получил такое название лишь в XIX веке от наших русских моряков, а местное население никогда так его не называло. Тоже самое можно сказать и о татарах, проживающих на месте, где ранее существовало Казанское ханство, а ныне расположена Казанская губерния. И здесь название татары не национального, а русского происхождения, так же как и «немецкая» колония на Нижней Волге. Ведь немцы только в России и называют себя немцами, а настоящее их имя — германцы.

И вот, к удивлению, два единственных пункта, которые и у себя называются «татарскими», находятся только в Болгарии или около нее. И до сих пор там существует на реке Марице с 16-тысячами жителей город Татар-Базарджик, т. е. Базарчик. Да еще недалеко от устья Днестра, близ города Аккермана есть большое болгарское местечко с несколькими тысячами жителей, которое называет себя Татар-Кончак.

Таковы две единственные географические местности, носящие до сих пор и название Татарских, как бы намекая, что сами жителей тех местностей когда-то называли себя татарами, а теперь называют себя уже «Волгарями» (по западноевропейскому произношению Болгарами)[82]. Дунай, к которому они прилегают, не называется более Волгой, но очевидно он когда-то назывался так, потому что допустить, что волгари-болгары и волгари-валахи перекочевали сюда с Русской Волги, называвшейся в средние века совсем не Волгой, а Итилью, значит не считаться ни с какими культурно-географическими условиями.

Много легче допустить, что перекочевало на восток только прежнее имя Дуная — Раздельная река (Фалег по библейски, перешедшее в Валег и затем в Волгу, откуда появились и имена Олег и Ольга; отмечу, что и обе эти мифические личности жили ближе к Болгарскому Дунаю, чем к русской Волге).

И около той же придунайской местности поднимается огромный горный хребет Высокие Татры (Высокие Татары) на границе Галиции, Моравии и Венгрии, с главными вершинами Герлаховка, Ломе-ницкий Верх и Леденицкий Вер, поднимающимися выше 2600 метров над уровнем моря. А южнее их возвышаются еще Нижние Татры (Нижние Татары), называемые также Литовскими Татрами и Зволенскими Альпами, главная вершина которых Думбер поднимается на 2045 метров. Вот единственная Татария на земном шаре.

А в довершение всего из Татарских гор вытекает еще река Гран, по берегам которой и по обоим сторонам этой части Дуная находится графство Гран, где и до нашего времени в городе Гране была резиденция католического примаса (т. е. представителя папы для Венгрии и Славянских стран).

Этот город Гран по местному Остригом (Ostrihom от Istro-Granum) был во время крестовых походов важнейшим городом Венгрии. Пилигримства туда русских князей с Днепра, вследствие отсутствия проторенных дорог по суше, могли происходить легче всего по Припяти и Стыри через Львов и Татарские горы, вследствие чего и вся эта местность могла получить у русских название Татры (Татары) по самому бросающемуся для них, жителей равнин, признаку — ущельям Татрских гор, откуда и выражение: «провалиться в тартарары».

А к югу от них, на Балканском полуострове, мы имеем сверх того единственные два города на земном шаре, одноименные со столицей Золотого Ордена (по старо-русски Золотой Орды) — Сараево, по-турецки Босна-Сарай, главный город Боснии, и просто Сарай, старинный форпост Царь-Града, теперь незначительный городок.

Но я прибавлю еще и нечто большее. Ведь имя Сарай происходит от еврейского слова Сара, т. е. царица, и по-русски вместо Сарай следовало бы читать Царея, т. е. город Царя, иначе Царь-Град. Еще в первом томе я показывал, что и город Тир по-еврейски Цор (или Цур, или Цар), ошибочно относимый в Сирию, есть на самом деле тот же Царь-Град. А теперь мне приходится отметить, что и «Сарай» Золотой Орды надо бы читать в русских летописях: Царея (т. е. Царь-Град) Золотого ордена. Точно также и имя Кесарь, греческое Кай-cap, надо читать раздельно Кай-cap, т.е. святой царь, потому что Кай, иначе Гай, или просто Ай, значит святой, откуда, например, и название храма Мудрости в Царь-Граде Айя-София, и название горы Ай-Петри — Святой Камень — в Крыму и ряд других местностей[83]. Эту же приставку присоединяют и к некоторым царским именам, например Гай Юлий Цезарь, при чем и самое слово Цезарь, как я только что сказал, есть искаженное латинами Кай-Сар — Святой-царь и город Цезарея (первоначально Кай-Сарайя) значит «Святой Царь-Град».

Мы видим, что все ономатические следы приводят нас не на Волгу, а на Дунай, который, очевидно, ранее и назывался у славян Волгой.

Искать этот Сарай — столицу Золотого Ордена, основанного Ба-тю-Ханом (т. е. батюшкой-священником) или Батыем по-старорусски и просто Батюшкой (Папой) по-итальянски, в степи за нынешней Волгой можно было только тому, кто руководился предварительным убеждением, что для бога все возможно! И, все же, не найдя там ничего, пришлось решить, что этот сквозь землю провалившийся Сарай был уничтожен не иначе как в 1502 году крымским (?) ханом Менли-Гиреем, союзником Москвы[84].

И вот, отметив, что и самое татарское иго есть ничто иное, как русское произношение латинского jugum tartaricum, т. е. адское иго, и сообразив, что оно было одновременно с крестовыми походами, и с основанием латинской империи на обломках Византии, и что с греческой и русской православной точки зрения рыцарские ордена должны были действительно казаться адскими ордами (ordines tartarici), я впервые стал сомневаться в том, действительно ли русские летописцы, у которых описаны, как у Крылова в басне, все исторические:

не заметили «слона своего времени» — крестовых походов, с их духовными и светскими рыцарскими орденами, которые в это самое время наседали на ихний же Восток, основывая в славянских землях зависимые от них государства и насаждая католическую культуру?

Ведь в это самое время, в 1202 году (в момент окончания «начальной русской летописи» псевдо-Нестора и начала ее Радзивилловского продолжения) на самом кануне создания Латинской империи на Балканах был основан в Риге епископом Альбертом Буксгевденом рыцарский Орден (или Орда) меченосцев, соединившийся затем в 1237 году с тевтонским орденом, существовавшем до 1561 года.

И около этого же времени Тевтонский орден (по-старорусски «Немецкая орда»), основанный крестоносцами в 1128 году «в освобожденном Иерусалиме», покинул его и водворился в Варшаве и распространился на восток, причем его рыцари были разбиты в 1242 году Александром Невским на Чудском озере.

В «Летописи по списку Лаврентия» сказано об этом: «В лето 6750 (1242 год по нашему счету). Великий князь Ярослав сына своего Андрея в Новгород Великий в помочь Олександрови на немци и победил их в Плесковом (под Псковом) на озере и в полон многих пленил и возвратился Андрей к отцу своему с честью».

А по списку Московской духовной академии: «В лето 6750 (1242). Ходил Алексавдр Ярославич с новгородцы на немцы и бился с ними на Чудьском озере у Воронина Камени и победил Александр и гнал (немцев) по льду 7 верст, секучи (рубя) их».

Вот единственное упоминание в наших основных летописях о столкновении русских князей с рыцарскими орденами, но без употребления названия орды. Разбитый Александром Невским Тевтонский орден в это время уже принял немецкий национальный характер, вел (вместе с Ливонским орденом) в XIII —XIV веках постоянные войны с Литвою, Польшею и Северо-Западной Русью, но после поражения, нанесенного ему поляками и литовцами в Таненнбергской битве (1410 году), влачил жалкое существование, переселившись в Прирейнский край во Франконию, где и существовал вплоть до Наполеона I. Но самым интересным с нашей точки зрения является тут «орден Святого Креста». Через 13 лет после основания Латинской империи рыцари этого ордена стали проникать (с 1217 года) из Южной Франции в Богемию, Моравию, Силезию и Польшу и, вероятно, также и в Юго-Западную Русь. Их командор и благочинные носили на груди золотой мальтийский крест, а потому и сама эта корпорация легко могла получить название «Золотого Ордена», или «Золотой Орды» по старо-русски, хотя ее членов обыкновенно называли рыцарями «Красной Звезды», потому что некомандный состав ее носил на себе лишь крест из красного атласа с шестиугольной красной звездой.

Мы видим, что эта «Золотая Орда» распространилась по Балканским Славянским землям с Запада как раз в то время, когда по русским летописям вторгались в Юго-Западную же Русь татары (1237-1240 гг.) и произошло на нее Батяево (Батыево) нашествие, окончившееся потом переходом к Польше и Литве всего Киевского княжества вплоть до Черного моря.

Историческая наука, как я не раз уже говорил, должна быть прежде всего согласована с физической и географической возможностью сообщаемых в ее первоисточниках событий.

Вот, например, карта Крестовых и «Татарских» походов, составленная по моей просьбе проф. К. Р. Мрочеком. Правая часть ее представляет «татарские походы», вычерченные по «карте Руси от 1054 по 1240 год» из «Учебного Атласа по русской истории», составленного Н.Н. Торнау и изданного в 1916 году. Заподозрить ее в каком-либо «уклонизме» от ортодоксальной науки нельзя, так как она, вместе со всем атласом, была принята тогдашним Министерством Народного Просвещения для преподавания в его учебных заведениях, толстая линия направо внизу, идущая от Татров до Донца и теряющаяся тут, разделившись на две ветви, представляет путь татар под предводительством Бати-хана (Батыя) в 1240-1241 годах.

Скажите, отбросив внушенные вам представления, которые могут быть и тенденциозны, а руководясь одним только здравым смыслом: откуда должен был итти этот военный «татарский» поход? Из Татарских ли (т. е. Татрских) гор — из сильной и многолюдной Венгрии — в безлюдные тогда (как видно и по карте) степи реки Донца, чтоб окончиться тут по причине безлюдья? Или, наоборот: возникнув в пустых степях из этого безлюдья и одновременно даже в двух пунктах около Донца, слиться потом в Переяславце близ Киева, и затем победоносно, взяв могущественные города Киев, Владимир Волынский и Галич — пропасть в Венгрии в Татрах?

И здравый смысл, и география говорят нам, что такой поход, какой тут вычерчен, мог итти только с многолюдного, богатого и культурного запада, на почти безлюдный кочевой восток. А если кто-нибудь скажет, что географ Торнау только начал вычерчивать его с этого пустого пункта, а начался он еще в отдаленных монгольских степях, то я отвечу: тем невозможнее этот поход. Да и не вычерчен он здесь восточнее реки Донца только потому, что для дальнейшего продолжения этой черты на восток, хотя бы до Волги, нет никакой возможности: нигде о том не говорится в истории этого похода.

А вот и еще сюрприз. Битва на Калке, на берегу Азовского моря, говорит нам летописец, была в мае 1223 года, а в Атласе Торнау этот «татарский поход» был в 1224 году и другого не было. Но тут утвердились Генуэзцы, значит, и битва эта была у Татрских крестоносцев с Генуэзскими колонистами. А на чьей стороне были русские?

А то обстоятельство, что ортодоксальные историки XIX века считали, что Батый тут, на Донце, был летом 1240 года, а в Татрах летом 1241, то я отвечу, что лето 1240 года, считаемое по сентябрьскому восточному началу года, и будет летом 1241 года по западно-европейскому Мартовскому началу года. А кроме того, подмен мог быть сделан и тенденциозно, когда захотели заменить татрский крестоносный духовный орден — татарскою ордою[85].

Все это еще более становится ясно, когда вы сопоставите поход Орды Батыя (ордена Бати — Папы) с предшествовавшими походами крестоносцев той же самой эпохи. Взгляните на западную часть той же самой карты Европы, представляющей предшествовавшие Батыю крестоносные пути и, если школьный гипноз не ослепил окончательно ваши глаза, то вы сами скажете, что поход Батыя в 1239 году есть продолжение того же Drang nach Osten, каким вызван и 4-й крестовый поход. Припомните только: в 1238 году был утвержден в Богемии, Силезии, Моравии, Татрах и Польше Папою Григорием могущественный духовный орден «Носителей креста», гроссмейстер которого считался первым прелатом Богемии и до сих пор пребывает в Праге, нося вместе с командирами Золотой крест, так что в просторечии мог называться Зшютьш орденом или — Золотой ордой. Цель его была — распространение папского христианства в славянских странах в союзе с рыцарскими орденами, из которых тут был тевтонский. И в это же время мы видим на карте поход Бати-хана. Западный конец Золотой Орды этого похода находится как раз в области этого Золотого ордена, а правый, раздвоившись в Киеве на две ветви, теряется в последних населенных местах того времени между Доном и Донцом. Так как же можно даже подумать, что движение Батяевой орды было в обратном направлении.

Вот, на той же карте в Прибалтике вы видите, возникшие как раз за несколько лет до похода Батыя «Владения Ливонского ордена крестоносцев (1202-1237)» и владения «Тевтонского ордена (1226)». А где же духовный Орден Святого креста, самый влиятельный из всех? Ведь он же и был в Татрах, и по всей Венгрии, и по рекам Пруту, и Днестру, где на карте помечены печенеги, т. е. печники, созвучно с именем главного венгерского города Пешта, по-славянски град «Пещь» и по-немецки до сих пор Ofen... А в Заволжьи никаких «орд» еще не показано на исторических картах. Такие названия для кочующих ногайцев, а потом и монголов, появились уже позднее и, можно думать, тоже не без связи с католическими миссионерами, если не военных, то чисто духовных орденов: францисканцев, миноритов и т.д., давших начало и буддизму. Самое слово татары явно вышло из Татрских гор и распространилось на восток, охватив разноплеменное население, причем, например, в Грузии это слово стало национальным названием турок.

Но возвратимся к нашей исторической карте. Вот, на средине ее направо вы видите, как тот же орден Батыя (или бати-хана) избродил нелепым образом всю среднюю Россию между 1236 и 1238 годами. Для мухи, ходящей по нашей карте, такая прогулка вполне возможна, но насколько она географически, климатически (три зимы !!!) и физически подходит для большого войска среди испуганного редкого населения, разбегающегося во все стороны от чужеземцев-иноверцев, пришедших из неведомой Монголии через пустыни и степи.

Другое дело, если под именем Батыя подразумевался «батя» (по западному «папа»), а под именем его похода —два отдельные крестовые похода папского Ливонского ордена. Начавшись около Русы, в Новгородской области, один действительно мог идти на юг до Курска, а другой в Кострому, а затем вместе с Москвичами и в Рязань, и даже на Волгу. А для одного и того же похода, и притом от Каспийского моря (следов к которому тоже нет) всякая возможность такой прогулки совершенно исключается.

Таким образом, уже простой взгляд на географическую карту «татарского нашествия» говорит нам, что оно было в связи с рыцарскими крестовыми походами, и что слово «орда» есть ничто иное, как ordo, по-русски — орден.

Взгляните теперь и на следующую карту, на которой сопоставлены географически и хронологически татарские походы с крестовыми. Что же вы тут видите? Нечто очень странное: на берегах Балтийского моря водворились два ордена — Тевтонский и Ливонский, а у Черного моря —две орды: Едесская и Крымская. Какое удивительное совпадение, если это не разные становища одного и того же крестоносного похода латинян на восток.

А дальше мы видим еще более поразительное совпадение:

Два северные похода орды Батыя (т. е. ордена батюшки, бати) явно идут из ливонского папского ордена, через Руссу: один — в 1237 году на Торжок, где дает ответвление на Москву и Рязань, а другое ответвление на Ярославль, Владимир на Клязьме и по-видимому вдоль Волги вплоть до Казани, где и оканчивается в 1237 же году. А второй северный поход идет из Руссы на Козельск и оканчивается в 1238 году в Воронеже.

А южный поход «татаровей» явно идет из Татров, где водворился «Золотой орден» крестоносцев («Золотая Орда» батюшки-Батыя), предводители которого носили на груди золотые кресты. Начавшись в Татрах в 1239 году, он в этом же году дошел до Галича, Владимира Волынского и окончился за Киевом в Переяславле, а другое его ответвление, идя на Чернигов, окончилось в Змиеве в 1240 году.

Независимо от этого была еще битва с Ногайской Ордой (ногайским орденом генуэзцев) в 1224 году.

Вот и все «татарские нашествия». Совершенно ясно и географически и хронологически, что это были продолжения крестовых походов, вычерченных на этой же самой карте. Это был тот же Drang nach Osten (напор на Восток). Первый поход был в 1096 году из Метца; второй в 1202 году из Венеции; третий (по счету нашей карты) из Риги через Руссу в 1237 году и четвертый из Татров в 1239 году.

Из всего ясно, что дошедшие до нас тексты русских летописей проредактированы тенденциозно кем-то уже много позже крестовых походов, т. е. свержения унии (т. е. Татрского ига) в России. Отмечу здесь красноречивое хронологическое совпадение: в 1441 году Иерусалимский собор восточного духовенства отверг «унию» восточной церкви с западной, а после этого великий князь Московский Иоанн III Васильевич женился на греческой царевне Софии, свергнув татарское (т. е. татрское) иго, иначе говоря, иго западно-европейских крестоносцев.

В дополнение я привожу еще карту из официального исторического атласа, употреблявшегося при царском режиме во всех средних и высших учебных заведениях России. Уже при (очевидно, пропущена страница) своего Кондофларенда (того же compte de Flandre)[86] со своими епископами и разделили: царю (Кондофларенду) дали власть, Маркосу (Маркизу) — суд, а дужу (Венецианскому дожу) — десятину (десятую часть), «мая 30 на память святого мученика Еремия. А Василко услышав о приключыпемся на Руси, возвратился от Чернигова, сохранен богомь, и силою честного креста, и молитвою отца своего Константина и стрыя своего Георгия, и вошел в свой Ростов, славя бога и святую богородицу».

Доказательством того, что это вставка очень поздняя, сделанная человеком уже исторически знакомым с Крестовыми походами и удивившимся, что под 1204 годом в его первоисточнике ничего нет о таком мировом событии, как взятие Царь-Града франками, служит то, что 1) слово фряг считается уже разнящимся от слова варяг; 2) что оно употреблено только в Новгородских копиях и 3) лишь для данного случая только под 1204 годом и больше нигде. А ведь франки сидели властелинами в Царь-Граде по 1261 год! Да и под 1261 годом, когда Михаил III отнял у них обратно Царь-Град и восстановил в нем православие, о таком великом празднике, с точки зрения православного монаха, нет ни слова не только в более основных, но и в самой этой Хартийной Новгородской летописи.

Отсюда видно, что первоначальные русские летописи не раз тенденциозно подчищались и пополнялись вплоть до того времени, как они попали в наши государственные книгохранилища.

Современный их исследователь должен иметь все это в виду и руководствоваться прежде всего не буквою текста, а своим собственным здравым смыслом.

Интересно проследить, с этой точки зрения, за кого считались татары в основных русских летописях.

Впервые упоминаются они под 1223 (6731) годом, т.е. через 7 лет после того, как рыцари только что упомянутого Ордена Золотого Креста дошли из Южной Франции до Богемии, Моравии и Польши. Вот, что говорится в Суздальской летописи по списку Лаврентия и повторено почти во всех других, в том числе и в только что цитированном «Хартийном списке Новгородской летописи».

«Того же лета (1223) явились языци (т.е. иностранцы), их же никто добре ясно не весть, кто суть и отколе изошли, и какой язык их и которого они племени и какова вера их. И зовут их татары, а иные глаголют таумены (в другом месте таурмены), а другие называют их печенезами (печнецы? от буда-Пешта, Офена?), а иные глаголют, яко они суть, о которых Мефодий Патарский епископ свидетельствует, что изошли из пустыни Етриевской меж востоком и севером... Мы же их не вемы, кто суть, но здесь вписали о них ради памяти о беде русских князей, какая была от них[87]. И мы слышали, что они многие страны попленили: Ясы (Яссы, первоначальная столица Молдавии, теперь румынский город, который по западным первоисточникам как раз в это время и заняли рыцари святого креста), Обезы (Abbazia в Истрии на Адриатическом море), Касоги (Коссово в Сербии?) и избили множество половец безбожных, а иных загнали, так что они (половци) измерли убиваемы гневом божиим и пречистой его матери, много бо зла сотворили ти окаяннии половцы Русской земле. Того ради всемилостивый бог, хотя погубити и наказати безбожных сынов

Измайловых Куманов, послал (татар[88]) отмстить кровь хрестьянскую, что и произошло над беззаконьными. Прошли бо те Таурмены всю страну Куманскую (страну кумов) и пошли близь Руси там, где вал Половечьский. Услышавши это Русские князи Мстислав Киевьский и Мстислав Торопечскый и Черниговьский, и прочие князи, задумали итти на них, думая, что те (татары-таумены) идуть к ним. И послали они в город Володимер к великому князю Юрпо (Георгию), сыну Всеволожю, прося помочи у него. Он же послал к ним благочестивого князя Василька, сыновца своего, Константиновича, с ростовцами, но не успел Василько притти к ним в Русь. А князи Рустии пошли и билися с таурменами, и побеждены были от них, и мало их избегло смерти. Те, что остались живы убежали, а прочие избиены были. И Мстислав, старый добрый князь, тут убит был, и другой Мстислав, и другие 7 князей избиено было, а бояр и прочих воинов многое множество; глаголють бо тако, яко Киян одинях изгибло на полку том 10 тысяч. И был плач и туга в Руси и по всей земле, когда слышали эту беду. Зло же сие сключилось месяца».

Теперь половцы или куманы, а также тавмены или таурмены-татары считаются за тюркские племена, пришедшие из Азии. Но это все догадки народо-искателей XIX века, стремившихся все непонятное себе в летописях переносить в Азию. Такой прием был самый легкий, чтоб выйти из затруднений: в Азию можно было отправить что угодно в виду отсутствия тамошней собственной истории. А факт тот, что XIII век застает таурменов-татар в Венгрии, на Балканском полуострове, в западной Руси и видит их, как Крестоносцев, заходящими даже в Египет и в Закавказье. Да и название куманы, напоминающее славянскую привычку христианского периода называть друг друга кумовьями и братушками, нам незачем искать далеко: и до сих пор Восточная Венгрия между Дунаем и Татрскими (т. е. татарскими) горами называется Куманией, а ее жители куманами.

Припомним, кроме того, что в тех же заданных краях существовало созвучное с половцами Полоцкое княжество, в состав которого входили и до сих пор существующие города Полоцк, Витебск, Могилев и Минск, где и до сих пор, кроме основного земледельческого населения, имеется значительный процент городских евреев[89] и даже часть агарян. Считая их за перерождение первоначального арианства (так как мне уже довелось доказать, что Арий и Арон одно и то же лицо), мы можем придти к заключению, что господствующий класс Полоцкого княжества был в XII веке арианского вероисповедания, одинаково неприятный и крестоносцам, и русским. Отсюда является идея, что татарами или, вернее, тартарами (людьми, осужденными в тартарары) назывались евангельскими христианами все вообще ариане.

Латинское слово ordo (откуда наше слово координация) произносимое нами теперь как орден в смысле корпорации, а летописцами как орда, ни разу не встречается в «начальной летописи», как и должно быть, потому что она оканчивается в 1110 году до появления крестоносных рыцарских орденов в славянских странах. А в продолжениях этой летописи и как раз только в период господства рыцарских орденов в славянских землях, много раз встречаем это название.

Посмотрим, что выходит, если в текстах русских летописей я исправлю слово орда на орден.

Вот, например, в Суздальском списке Лаврентьевской летописи:

«В лето 6792 (1284 года). Пришел (Курский князь) Олег из Ордена с татарами и убил Святослава (Липовичского князя) по цесареву слову (за то, что тот напал на прохожий караван)».

А о местопребывании ордена ни слова. Затем в Суздальской летописи по списку Московской духовной академии мы находим: «В лето 6752 (1244 года). Пришли в Орден Володимир Констянтинович (князь Углицкий) Василий (князь Ярославский) Всеволодович, Борис (князь Ростовский), да Глеб Васильковичи (князь Белозерский) прося свою свою отчину, и пожаловал их князьями Батый (т. е. Батяй-Батюшка, гроссмейстер ордена)». А в Лаврентьевском Суздальском продолжении Радзивилловского списка мы имеем под тем же 1244 годом:

«В лето 6752. Князь Володимер Констянтинович, Василий Всеволодович, Борис Василъкович со своими мужами поехали в Татары (т. е. Татры?) к Батыеви (просить) про свою отчину. Батый оке почтил их честью, достойную и отпустил каждого в свою отчину».

Мы уже видели в предшествовавшей главе этого исследования, как под 1223 годом нашего счета, одновременно с нашествием крестоносных орденов из Австро-Венгрии на славянские земли, Лаврентьевская летопись говорит о приходе иноземцев, о которых никто ясно «не ведает, кто они суть и отколе изыдоша и которых одни зовут татарами, другие тауменами, а иные печенегами».

Часть этого сообщения, фраза в фразу, повторяет и Суздальский список бывшей Московской Духовной Академии[93], как видно из приведенных цитат. И тоже самое приведено и в Новгородской летописи во всех трех ее копиях. Но есть и интересные вариации, которые показывают, что автор последнего списка Московской Духовной Академии и «Новгородских списков», пользовался, кроме Лаврентьевской летописи, еще какими-то другими первоисточниками. Назвав Калкой вероятно речку, на которой стоит польский город Кельцы (или, может быть, Калиш), он дал возможность последующим историкам, не интересовавшимся ни стратегией, ни экономикой, ни даже просто географией, придумать такую невообразимую нелепость, как, начав сражение на Днепре около Киева, закончить его, — можете себе представить! — на восточном конце Азовского моря, недалеко от нынешнего Ростова-на-Дону, у Мариуполя, на реченке Калец, причем побитые ордынцами (или орденцами) русские князья оказались такими тренированными физкультурниками, что сумели добежать от них без оглядки обратно до своего Днепра.

Но перенесем действие с реченки Калеца на Азовском море в польский город Кельцы[94], назовем орду — ordo (орден), ее местопребывание Татары-Татры, народ татарове—татрове, т.е. татровцы, и тогда все не только экономически, географически, но даже и исторически придет в надлежащий вид. Крестоносные ордена, приходя из австро-венгерских Татр и из Силезии, не раз захватывали оба эти города, а победоносное появление здесь кочевой орды из-за Волги возможно разве только в том случае, если тамошние кочевники уже обладали аэропланами.

И вот, исправив перековерканные произношения имен, мы получаем в «Суздальской летописи по списку Московской Духовной Академии» такое описание знаменитой битвы «при реке Кальце» в 1223 году (т.е. под Кельцами или Калишем — этими, так сказать, форпостами Варшавы). Я нарочно сохраняю в этом месте язык рукописи слово в слово, не переводя его буквально на русский, как делаю для легкости чтения в большинстве других цитат.

«Того же лета побила Татарове (а не Татары, как называется их родина) князей Русских. По грехам нашим, приидоша языци незнае-ми, при Мьстиславе князе Романовиче, в десятое лето княженья его в Киеве. И прииде неслыханная (рать), безбожнии Моавитяне, рекомии Татарове, их же добре никтоже не весть ясно, кто суть и отколе приидоша, и что язык их, и которого племени суть, и что вера их; и зовут их Татары (испорчено переписчком из Татрове) а инии глаголють Таурмени, а друзии Печенези, иныи же глаголють, яко се суть, о них же Мефодий, епископ Патаромьский свидетельствует: яко сии суть вышли ис пустыня Етриевьския (созвучно с Австрийская), сущей межи между востоком и севером,— ко скончанию времени явится к им, — яже загнал Гедеон,— и попленять всю землю от Востока и до Бфрата и от Тигра до Понтийского моря (как и крестоносцы), кроме Ефиопия. Бог же один весть их; но мы здесь писахом о них памяти ради, Русских князей и беды, яже бысть им от них. Слышахом бо яко многи страны попленища: Ясы (Яссы в Румынии), Обезы (Аббазию в Австрии), Косаги (Kashau в северной Венгрии) и приидоша на землю Половетьскую» (Половецкое княжество, включавшее в себя Могилев, Минск и Вильну). Я не продолжаю далее этой выписки по-славянски, а подновляю для легкости чтения язык летописи, употребляя вместо «побегоша» — побежали, вместо «быста» — были и т.д., как в остальных моих цитатах. Вот что говорится там далее:

Князю (Половецкому) Юрию Кончаковичу было хуже всех Половцев, не мог стати противу лица их. Он бежал. Половци же не моггши противитися имь (таурменам), побежали до реки Днепра, а иных (таурмены) загнали до Дону и в луку моря, и там (они) из-мерли убиваемы гневом Божиим и пречистые его матери. Много бо те Половци зла сотворили Русской земле. Того ради всемилостивый бог хотел погубить безбожных сынов Измайловых, Куманов[95], чтоб отмстить кровь христианскую. Победили те Татары (первично Татарове) и иных языков (народов). И прошли всю страну Куманскую (Венгерскую) и прошли близь Руси. А Котян (половецкий князь) с иными князьями и с остатком Половцев прибежал гуда, где вал Половецкий. Данил Кобякович (половецкий князь) и Урий (Юрий Кончакович) убиены были, а иные и многие Половцы (поляки или полочане) разбежались в Русскую землю. Котян же был тесть Мстиславу Мьстиславичу Галицскому, и пришел с поклоном (князьями) Половецкими в Галичь (и конечно, не в современный нам Костромской Галич, а в Галицию, славянскую землю к северо-востоку от Карпат) к князю Мстиславу, к зятю, и ко всем князьям Русским и дары принес многие, коней, верблюдов и буйволов, и девок, и одарил князей Руських, говоря так:

«Нашу землю отняли сегодня, а завтра возмут (таурмены) придя. Обороните нас, а если не поможете нам, мы ныне иссечены будем, а вы завтра иссечены будете (отсюда уже видно, что нашествие было с Запада, будем ли мы считать половцев за поляков, или за жителей Полоцкого княжества[96]».

И помолился Котян (половецкий князь) зятю своему о пособии. Мьстислав же (из Галиции с Карпат) начал (тоже) молиться князьям, братии своей говоря:

«Ежели мы, братие, не поможем им, то они предадутся тем (таурменам) и у них болши будет сила».

«И так, подумавши много, русские князья взялись пособить Котяну, слушая моления князей половеческих. По бывшему совету всех князей в граде Киеве, створили решение:

„Лучше нам встретить (таурменов) на чюжой земле нежели па своей“, — и начали войска строить каждый в свою власть».

Затем идет вставка, которой нет в новгородских копиях.

«Тогда был Мстислав в Киеве, Мьстислав в Чернигове, и Мьстислав в Галиче (конечно в Галиции, а не в Костромской губернии). Они были старейшины в Русской земле. Князя же великого Юрья Суздальского не было в совете том, а были еще младые князи: князь Данило Романовичь, князь Михайло Всеволодовичь, князь Всеволод Мстиславич Киевскый, и инии многие князи. Тогда же князь великий Половецький крестился в Баете». А затем снова продолжается общий текст летописи:

«И совокупили они всю землю Русскую противу Татарове (та-тровцев) и пришли к реке Днепру на Заруб острову Варяжъскому.

„Татарове“ же (т. е. татровцы) уведавши, что идут противу них князья Русские, прислали послов к князьям Русским:

„Мы слышим, что против нас идете, послушавши Половцев, а мы вашей земли не заняли, ни городов ваших, ни сел, и не на вас идем, но пришли, богом попущены, на холопов наших и на конюхов своих, на поганых Половцев. Заключите с нами мир, у нас с вами борьбы нет. Если бежат к вам половци, вы бейте их, а товар (имущество) их, берите себе, ибо мы слышали, что и вам они много зла творят, того оке ради мы их и отселе бьем“.

Князи же Русские того не послушали, избили послов татарских (татрских), а сами пошли против них, но не дошедши Олешья (т.е. Полесья, лесистой местности по р. Припяти, притоку Днепра, выше Киева) стали на Днепре. И прислали Татарове (татрцы) второе посольство, глаголюще:

„Хотя вы послушали Половцев (поляков или полочан) и послов наших избили, и идете противу нас, но уходите. Мы вас не затрагиваем ничем, всем нам (орщ) бог“.

Но (князья) отпустили ни с чем их послов. И пришла тут вся земля Половецькая и все их князья: из Киева князь Мьстислав со всею силою, из Галича князь Мстислав со всею силою, Володимир Рюрикович с Чернеговцами, и все князья Русские и все князья Чернеговские, и из Смоленьска 400 мужей и из иных стран на Заруб (считающийся за село Зарубинцы на Днепре, километров за сто южнее Киева)».

И тут начинается географическая и стратегическая несообразность. В этом направлении вниз по Днепру — русские могли только бежать от таурменов, захвативших Куманию-Венгрию, а выходит, что они гнались сами за таурменами.

«Тогда же князь Мстислав Галицький, — говорит летописец, — перешел Днепр с 1000 мужей, напал на сторожевые отряды „татарьские“ и победил их, а остаток их побежал с воеводою их Гемя-бегом, и им не было помощи. Услышавши сие, Русские князья пошли все за Днепр во множестве людей: и Галичане, и Волыньцы, и Куряне (Курские), и Трубчане, и Путивльцы (Путивль Курской губернии), каждые с своими князьями. Они пришли на конях, а выгонцы Галичьски поехали в ладьях по Днепру, и пошли в море (??) тысяча ладей и стали у реки Хортици на роде на рукаве реки (т. е., если верить современной локализации, то на повороте Днепра от юго-восточного направления к юго-западному, где на острове была потом „Запорожская сеча“. А если разбирать дело стратегически, то где-то на р.Припяти по направлнию не к Черному, а к Балтийскому морю). Был тут с ними домамеричь Юрья Держикрай Владиславовичь. Пришли вестовые в стан, говоря, что видели рать. Юрий сказал, что это стрельцы, иные говорили, что простые люди. Юрьи Домамеричь молвил:

„Это ратники и добры воины! Мьстислав и другой Мьстислав! не стоит! Пойдем противу них!“»

«Все люди, все князья и Мьстислав Черниговский перешли реку Днепр, и пошли на конех в поле Половецьское (которого к югу от Днепра нет и следа, а только выше Киева по направлению к Польше, по Припяти). И встретили Татарове полки Русские, но стрельцы Руськие победили их и гнали в поле далече, секущи их и взяли скотов их. Оттуда они шли за ними 8 дней до реки Калкы (которая, если верить современной локализации, была речкой Калец у Мариуполя на Азовском море, а если рассуждать стратегически, то скорее у города Кельцы, южнее Варшавы. Допустив, что историческая традиция на этот раз верна, мы этим самым придем к заключению, что „сторожевыми татарами“ здесь названы Генуэзские колонии у Азовского моря (см. карту крестовых походов, стр. ), как это мы увидим сейчас)».

«Тут встретили их, — продолжает летопись, — сторожевые Татарове, и ударили на Русскых, и Половцев (поляков), бившихся с полками Русскими, и убит был тут Иоан Дмитриевичь (и еще два с ним). Татарове же отъехали прочь. На реке Кальце встретили Татарове Половецкыя и Русскыи полки. Князь Мстислав Мьстиславич повелел Данилу перейти реку Калку со своим полком и еще с иным полком, а сам после них перешел и зашел за реку Калку, и послал в сторожа Яруна с Половцами, а сам стал станом, и князь Мстислав поехал вскоре после них. Увидевши Татарьские полки он повелел быстро вооружиться. А князь Мьстислав и другой Мстислав, сидя у себя в стану, не ведали ничего. Мстислав не сказал им из зависти, так как распря между ними была великая. Данил выехал наперед и (с ним) Семьюн Олюевич и Василко был ранен и Данило ранен в грудь, но из-за молодости и буести не чюял раны, бывшей на теле его, ибо был он возрастом 18 лет и силен. Данил же крепко избивал Татары.

Увидев это Мьстиславь Немый подумал, что Данил ранен, и побежал сам в бой. Татары убежали. Данило избивал их своим полком, и Олег Курьский бился крепко. А Ярун и другие полки Половецькии побежали (от татаровей) и потоптали бегущи станы князей Русских, а князи не успели ополчитися противу их. Пришли в смятение все полки Русские и была сеча зла и люта. Из за грехов наших Русские полки побеждены были, и даже Данил увидев, что крепчает брань Татарьская, обратил назад своего коня и тоже бежал от устремления противных. Зажаждав воды, он пил, почуяв рану на теле своем. И была тогда победа врагов над всеми князьями Русскими, какой не бывало никогда от начала Русской земли. А великий князь Мьстислав Киевский, видя сие зло, не двигался с места. Он стал на горе над рекою Калкою, где место каменисто, и тут учинил город (ограду) из кольев, и бился с врагами в ограде три дня. Остальные же татарове пошли вслед Русских князей до Днепра... И убийство бесчисленное створили. Они убили: князя Святослава Яневского, Изяслава Инг-воровича, Святослава Шумского, Мстислава Черниговского с сыном, Юрья Несвижского и Александра Поповича с 70 храбрых. И тогда же князь Мстислав Мьстиславич перебежал Днепр, и придя к ладьям, повелел жечь их, а иные разрубить и отринуть от берега, боясь погони по себе от Татар. Он едва убежал в Галичь (т.е., конечно, в Галицию), а князь Владимир Рюрикович прибежал в Киев и сел на своем столе.

Сия злоба створилась от Татар в 16 день июня. Татары победивши Русских князей за прегрешения хрестьянские, дошли до Новагорода Святополчьского. Русские, не ведая лести Татарьской, выходили противу их с крестами, а они избивали их».

После этого в Лаврентьевском списке сделана позднейшая пояснительная вставка, которой нет ни в одной из Новгородских копий той же летописи:

«Но ожидал бог покаяния христианского, и обратил Татар вспять от реки Днепра на Землю восточную (Oester-reich — Австрия?) и завоевали они землю Таноготскую (т.е. Данаоготскую)[97] и иные страны и тогда оке и Чагониз кан их (Чингисхан) убит был[98]».

А затем после этой вставки следует опять текст общий для всех копий:

«Сие было нам за грехи наши, бог вложил недоумение в нас и погубил без числа много людей; и были вопль, и вздыхание, и печаль по всем городам и по волостям. Сих же злых Татар Таурмен не сведаем, откуда пришли на нас и куда делись опять. Только бог знает...»

Таково летописное описание поражения русских князей таурменами в 1223 году. Поразмыслим немного теперь над этим сообщением.

Из последних слов «не ведаем куда (татарове) делись опять, только бог один знает» — ясно, что эта сторона написана никак не в 1223 году, когда так называемое «татарское иго» (jugum tartaricum) едва началось, а уже значительно после того, как великий князь московский Иоанн III в 1480 году отказался платить дань этим самым «татарам», «таурменам» или «печенезам», которые, по только что приведенным словам летописца, неизвестно куда делись еще 257 лет назад до отказа Иоанна платить им дань. Ведь даже сам суздальский список Московской Духовной Академии доводит свое повествование только до 1419 года, когда «татарам еще платили дань». А основной Новгородский, где о Тано-готской земле и ее владетеле Чингис-Кагане ничего нет, оканчивается в 1333 году. Как же можно было сказать тогда: «не знаем откуда приходили татарове и куда ушли опять один бог знает?»

Отсюда ясно, что если русские летописи и написаны вообще по каким-то заслуживающим доверия первоисточникам (как это видно из наших астрономических и месяцесловных проверок многих их дат), то они подвергались пояснительным вставкам и искажениям даже и в XVII веке, когда «татарского (или вернее татрского, т.е. Карпатского) ига», а с ним и «крестовых походов» уже не помнили старожилы. Первоначально же это иго называлось «татерским» и прямо «татрским». Среди средневековых хроник, упоминающих татар, имеется любопытная рифмованная хроника чеха Далемила, которая написана несколько десятилетий после этого нашествия. В ней татары называются Tateri (Татеры):

Na leto Tateri wznidu      Летом Татеры пришли

A trmi prameny pojidu      И тремя путями пошли,

jako ро swejzemi jduchu...      Идя как по своей земле...[99]

А немецкий рифмованный текст этой хроники, исполненный через год или два в 1342-1346 гг., называет их прямо Tatrer (Татрцы):

Вот вольный перевод этих немецких отрывков:

Старонемецкая легенда о св. Георгии, написанная не позднее вышеприведенной хроники, говоря об одной татарской принцессе, называет ее tatterische Keuszerin (т.е. Таттерская царица)[101].

В труде Фесслера (Dr. J. A. Fesler: Die Geschichte der Ungarn und ihrer Landsassen (teil 1, c. 193), напечатанном в Лейпциге в 1815 году говорится: «название „татары“ впервые встречается в русских летописях под 1154 годом. Под этим названием там понимаются половцы (т. е. генуэзские плавцы), которые вскоре составили один народ вместе с татарами».

А по Энгелю, (Geschichte des Ungarischen Reich, Teil 1, с. 345) «название „татары“ происходит из Венгрии от Куманского князя Татари, который пришел туда во времена Стефана II, незадолго до ИЗО года».

А современные нам западно-европейские сообщения, написанные по латыни, признают лишь одну форму начертания имени татар, а именно: tartari (т. е. адские). Немецкие хроники, например Люнебургская хроника, дают форму Tateren (Ср. Палацкий, там же, с. 383). По-французски татарин — tatar, по-английски — tatar и tartar, по-итальянски — tartaro. Из одного этого уже можно видеть, что Крестовые походы Батыя (иначе «батяя», т.е. «римского папаши») получили на Востоке Европы прозвище Татрского ига. Они были переименованы в адские (тартарские) походы, шедшие будто бы навстречу Крестовым походам из Монголии, хотя ни по географическим расстояниям, ни по малочисленности и разрозненности тамошнего населения ничего подобного не могло быть.

Вот почему, ранее, чем обратиться к разбору дальнейшего содержания летописей, сделаем ономатический[102] разбор употребляющихся у них прозвищ для этих «безбожных моавитян», которых одни называют «татарове», другие — «печенезы», а третьи — «таурмены», и которые «неизвестно откуда пришли и куда потом ушли».

Название печенеги по своей фонематике явно славянское. Печенези по-русски значит — печнецы, печники, т. е. жители какой-то специальной страны печей. И такая специальная страна действительно была в то время. Вспомним графство Пешт (Pest-Pilis) в Венгрии между Дунаем и Тиссой с главным городом Буда-Пештом. Его имя — Пешт — есть слегка искаженное по немецкой фонетике славянское слово пещь, как о том свидетельствует немецкое имя Пешта — Ofen, которое тоже значит печь.

По-славянски слова пещь и пещера явно от одного и того же лингвистического корня, так как русские печи и до сих пор имеют пещер, но название области Пешта произошло не от таких печей, а от специальных—башнеобразных сооружений для выплавки из руд железа, называемых домнами, не потому, что они похожи на дома, а потому, что вечно дымят. Их первоначальное имя «дымны», естественно, могло перейти в домны, в тех местах, где их не видали, а знали только жилые дома. Да и самое слово дом, хотя оно и отразилось в латинском domus, не происходит ли от того же: от славянского дым?[103] Ведь и у нас в старину смешивали оба слова, говоря, что в том или ином селе столько-то «дымков». А в первом томе я уже показывал на основании культурно-исторических соображений, что название Иоанн Дамаскин, едва ли происходит от имени за-палестинского Дамаска, а скорее от первичного названия венгерского Пещного города, тем более, что и библейская транскрипция Дамаска Д М Ш К напоминает славянское слово Дымишко.

Во всяком случае, здесь мы видим, что имя этой области Печная, было вполне естественно, так как в ней и началась впервые в истории человечества массовая выплавка железа, благодаря тому, что по притокам Дуная сюда могли легко доставляться железные руды с Карпатских гор. Получив здесь обработку, благодаря обилию топлива, железные продукты должны были развозиться по Дунаю в виде оружия и орудий производства в Балканские славянские земли и в Царь-град, а оттуда во все побережья Средиземного моря, создавая этим политическое могущество Византии, пока в Саксонских Рудных горах (Erzgebirge) не открылись новые огромные залежи этого носителя культуры, который стал распространяться из Дрездена по Эльбе в Германию, сделав ее конкурентом Византии, и приведя, наконец, к образованию Ново-Римской империи Карла Великого, которая одна не смогла долго существовать, благодаря быстрому открытию таких же руд на Рейне.

Мы видим здесь, как вся Европейская культура в общем шла по пути открытия удобных для обработки железных руд, а не от простых случайностей. Так и «татарское иго» в старинной Руси могло придти только из закованной в железо Западной Европы, а не из Азиатских степей, где ничего еще не было, кроме зарослей ковыля, да неспособного по причине своей рассыпчатости и родового быта ни к какому общему действию редкого кочевого населения. Все следы культуры в Средней Азии должны быть не ранее Тимура (умер в 1405 году), а сам Тимур, т. е. Окованный в железо, больше всего похож на потомка крестоносцев, а не на монгола. Ведь об Уральских железных рудах тогда никто еще не подозревал...

Итак, венгерское графство Пещь (Pest) с его дымными пещами (домнами) и дала своим жителям прозвание печенегов (т.е. печников), а на севере от Карпат славянская Галиция[104] получила свое имя не иначе, как со времени крестовых походов, когда господствовали здесь галлы-французы, точно так же как и имя Франкония установилось в Прирейнской области от господства франков.

Такова ономатическая разведка в этой области. Посмотрим теперь, что говорят нам о пещниках-печенегах и летописные сказания.

Византийский автор, Георгий Кедрон, написавший хронику (Синопсис), доведенную до 1057 года, т.е. оконченную лишь за 43 года до окончания Киевской начальной летописи псевдо-Нестора, говорит, что в его время «между Балканскими горами, Дунаем и Черным морем, в местности, богатой лесом и пастбищами жили пихцинаки» (т. е. печенеги русских летописей, отождествляемые, как мы только что видели, с татарами). Но это местоположение точка в точку соответствует современной Болгарии, а если считать Балканскими горами Татры-Карпаты, то Венгрии.

Сам П. Голубовский[105] считает возможным, что русские заимствовали имя печенегов от венгерцев (т.е. тоже не с востока, а с запада), и что венгерцы передали это название, «если, — прибавляет он, — верно объяснение Европеуса, что название это угорское и значит сосновец»[106]. Но затем он сам же говорит, что в венгерских хрониках существует, как у греков, и имя пиценаты[107].

Что же касается до соединяемого с ними имени Воссерариев (Wosserarii), то (по моему мнению) не трудно узнать тут бессарабцев, а в имени Внесены — босняков.

У греческих писателей обычное их имя — патцинакиты, как, например, у Кедрена.

В арабских сочинениях их видят под названием баджинаков. Например, у Эль-Балхи[108] мы находим такое место:

«Турки выселились из своей страны и заняли пространство между Хазаром и Румом (т.е. Византией), их зовут баджинаки. В древние времена они не занимали настоящих своих жилищ и лишь впоследствии разделили, завоевав эти владения». Однако, не следует забывать, что почти все арабские сочинения до 1492 года, когда Фердинанд католический уничтожил последнее культурное Мавританское государство в Испании (да может быть и позднее), были написаны не жителями Багдада, а в Андалузии, и описываемые в них события дают нам лишь историческую перспективу Европейского Запада. Так и в данном случае под Румом у Эль-Балхи (андалузец он или нет!) подразумевается Ромея-Византия. А что его турки — современные турки, сомнения быть не может. Тут остается только решить, где искать его Хазарию, иначе называемую Тьмутаракань? Не трудно видеть, что последнее слово греческое от имени Тэма-Туроканэ, т. е. Турецкая область Византии, а где именно, едва ли знает и сам Эль-Балхи.

П. Голубовский приводит еще слова Константина Багрянородного (912-959, с. 36) о том, что «соседями печенегов были мазары и узы», и говорит, что узами назывались торки. Но торков нам незачем отличать от турок, да и мазары существуют до сих пор почти под тем же названием. Это польские крестьяне, от которых распространился повсюду в XIX веке и танец полька-мазурка. И кроме того, мазылами назывался класс мелких землевладельцев в Бессарабии. Значит, и по первоисточникам выходит, что печенеги жили совсем не кочевниками в южно-русских степях между Дунаем и Доном, а были оседлым населением где-то около Балканских гор.

Лишь только при допущении такого толкования и приходит в порядок вся географическая неурядица, и осмысляется и целый ряд иначе совершенно неуместных сообщений вроде того, что в 1078 году эти печенеги вместе с куманами (т. е. кумовьями, как называли друг друга принявшие христианство славяне и как до сих пор называются восточные венгерцы) осаждают Адрианополь[109], что они могли предпринять лишь из глубины Балканского полуострова.

Становится понятным и выражение Константина Порфирородного (912-959 году), что в его время к западу от печенегов жили венгерцы, к югу хазары, а к востоку какие-то «Хузы» или «Узы», имя которых скорее всего происходит от немецкого слова Haus (дом) в связи с доменными печами Венгрии, или же это просто название оседлых жителей.

Их всех возможно будет отнести к Балканским же оседлым народам. Самое название Северовосточной Венгрии между р. Тиссой и Карпатами Угорской Русью показывает, что она была «у гор», откуда и народ угры, современные русняки, отсюда же и немецкое Hungaren, по-русски Венгры. А лингвистическое родство с ними пермских вогулов и тобольских остяков требует, мне кажется, еще проверки.

Лишь в качестве давнишних местных жителей прочно установленного государства могли эти печники-печенеги в 968 году послать достаточно вооруженное и организованное войско, чтобы — как рассказывает «Ипатьевская летопись» — в 997 году осадить Белгород. Кочующие же народы по самому характеру своей жизни должны быть широко раскинуты по большой некультивированной местности отдельными патриархальными группами, неспособными к общему дисциплинированному действию, требующему экономической централизации, т. е. налога, на который было бы можно содержать войско взрослых холостых людей. У всяких кочевых народов, как у скоплений молекул, каждая их патриархальная группа отталкивается от другой, благодаря поискам все новой и новой травы для питания их стад.

Соединившись вместе в количестве хотя бы нескольких тысяч человек, они должны также соединить друг с другом и несколько тысяч коров и лошадей, и еще более овец и баранов, принадлежащих разным патриархам. В результате этого вся ближайшая трава была бы быстро съедена, и всей компании пришлось бы вновь рассеяться прежними патриархальными мелкими группами в разные стороны, чтобы иметь возможность подолее пожить, не перенося своих палаток каждый день на другое место. И кроме того, при большом скоплении кочевников представило бы огромное затруднение (и вызвало бы ряд ссор) непрестанное выделение своих прежних стад из их огромного общего смешения.

Вот почему априорно должна быть отброшена, как чистейшая фантазия, и самая идея о возможности организованного коллективного действия и победного нашествия на оседлые народы какого-либо широко раскинутого кочующего народа, питающегося от стад, вроде монголов, самоедов, бедуинов и т.д., за исключением такого случая, когда какая-нибудь гигантская, стихийная катастрофа, грозящая общей гибелью погонит такой народ из гибнущей степи целиком на оседлую страну, как ураган гонит пыль из пустыни на прилегающий к ней оазис. Но ведь даже и в самой Сахаре ни один большой оазис не был навсегда засыпан окружающим песком, и по окончании урагана снова возрождался к прежней жизни. Аналогично этому, и на всем протяжении нашего достоверного исторического горизонта мы не видим ни одного победоносного нашествия диких кочующих народов на оседлые культурные страны, а лишь как раз наоборот. Значит, не могло быть этого и в до-историческом прошлом. Все эти переселения народов взад и вперед накануне их выступления в поле зрения истории должны быть сведены лишь на переселение их имен или в лучшем случае — правителей, да и то из более культурных стран в менее культурные, а не наоборот.

Рассмотрим теперь и самое имя татары.

Прежде всего отмечу, что обыкновенно название народов происходит от места их жительства. Так не Париж стал называться своим именем от поселившихся тут Парижан, а наоборот; не Москва от москвичей, а москвичи от Москвы. В словопроизводстве отдельных лиц мы встречаем это и теперь на каждом шагу. Иоанн Дамаскин — значит житель Дамаска, Самарин — житель Самары и т. д.

Отсюда ясно, что и слово татарин происходит от того, что его предки жили в какой-то местности, называемой Татары, или сокращенно Татры. К этому же заключению приводит и летописное название татар — татарове, т.е. татаровцы, или, сокращенно, татровцы. И я уже говорил, что единственная местность с этим именем на земном шаре есть только на границе Венгрии и Галиции, где самая высокая и срединная часть Карпатских гор называется и до сих пор Татрами, включая в себя даже две замечательные в физическом и историческом отношении области: Высокие Татры (или в вульгарном русском произношении Высокие Татары) и Низкие Татры. И кроме того, около Балканского полуострова сохранились и другие местечки от этого же лингвистического корня, например городок Татар-Кончак (Малый Татр) и поселок Татар-Базарджик, свидетельствуя, что страну летописных татаровей надо искать именно в этих местах.

А всего интереснее то, что и в русских летописях «Татарами» называется не народ, а страна, обитатели которой называются обыкновенно татарове, т. е. татаровцы.

Если же мне скажут, что в сказаниях, приводимых от имени арабских и других авторов времени Крестовых походов говорится даже о двух Татариях, Великой и Малой, и что срединная часть их называется еще Высокой Татарией, то я отвечу, что первоисточником последнего имени — Высокая Татария — и являются Высокие Татры, и что совершенно аналогично легенде о Великой и Малой Татарии существуют легенды о Великой и Малой Венгрии, относимым тоже в Азию, да и Куманий в Венгрии было две: Великая и Малая Кумания, аналогично Великой и Малой Татарии.

Такие ошибки локализации в то время, когда не существовало географических карт Восточной Европы и внутренней Азии, были прямо неизбежны, тем более, что венгерская государственность и даже религия были переменны. В самой истории Венгрии говорится, что ее население было очень смешано, и господство переходило то к славянам, то к мадьярам, а религия и до сих пор лишь на 50% католическая. Остальные 50% населения там православные, униаты, лютеране и до 5% раввинистов, которые раньше, вероятно, даже преобладали.

Мы не должны забывать, что лишь накануне Крестовых Походов римский Pontifex Maximus короновал Венгерским Королем Стефана Святого (997-1038 гг.), с которого, собственно говоря, и начинается заслуживающая доверия история этой страны, причем Стефан, в виду многоречия своей страны, объявил язык католического богослужения — латынь — общегосударственным языком своей страны, разделив ее на 72 самоуправляющихся графства — жупанства. А вслед затем, после разделения церквей на западную и восточную в 1054 году, в разноплеменной Венгрии началась упорная борьба католицизма с православием, особенно разгоревшаяся при другом Венгерском «святом же» короле Владиславе (1077-1095 году), когда Венгрия стала, как говорят, «славянским государством». И что же мы видим? Как раз вначале «татарского нашествия» западно-европейские сказания говорят нам о «Крестовом походе» венгерского (следовательно, и татарского) короля Андрея И. Значит, и он был крестоносец... Затем с 1222 года, когда произошла битва при Калке, в которой «погибли печенеги, гонимые гневом божием и пречистый его матери», в венгерской истории описывается восстание против этого короля Андрея II (1205-1235), вынудившее его дать «Золотую буллу», узаконившую в Венгрии феодализм по образцу только что укрепившейся орденской «Латинской Империи» крестоносцев. Затем упоминается в царствование Андрея Белого (1235-1240) вторжение в Венгрию «татаровей», т. е., вероятно, галичан с Татров с севера в союзе с русскими, что, как и следовало ожидать, вызвало сначала отступление короля к юго-западу в современный Загреб в Кроации, а потом Татровцы и русские были оттеснены обратно. Наступил довольно тревожный период, тянувшийся вплоть до того времени, когда (уже после окончания крестовых походов) Карл Роберт из Анжуйской династии получил от папы в 1308 году Венгерскую корону, а его сын — Людовик Великий — подчинил себе Молдавию и Валахию и получил даже польскую корону, так что до 1382 года Венгерское государство, оставаясь преимущественно католическим и славянским, простиралось от Балканского полуострова до Балтийского моря и от Адриатического до Черного моря. Но скоро Польша, Хорватия и Далмация отделились, и в XV веке началась борьба с Турками, занявшими в 1453 году Царь-Град и весь Балканский полуостров. И вот, наконец, образовалась Австро-Венгерская монархия, существовавшая вплоть до недавней общеевропейской войны в XX веке.

Таким образом, мы видим в общем, что и Венгерская история не противоречит отождествлению русского и татарского ига в России с игом крестоносцев. Но и ее еще придется пересмотреть по первоначальным источникам для смутного периода крестовых походов, возбудивших так много разнообразных страстей и противоречивых апперцепции.

Итак, даже и летописное название татар приводит нас, как и самое слово «татарин», не в заволжские степи, где колышется один ковыль, а в могучие Татрские горы и, с ними вместе, в Венгрию, в страну башнеобразных дыменных печей, откуда происходит и другое название их главного города: по-славянски Пещь, а по-немецки Ofen (тоже печь), после чего находит объяснение и третье летописное название этого народа — Таурмены, т.е. люди башен: Тауер-мены (Towermen) по-англо-саксонски и турмены (Thurmenschen) по-немецки[110]. Уже отсюда выходит, что татарской Золотой Ордой в русских летописях времен крестовых походов назывался какой-то Татарский Золотой Орден крестоносцев.

Все только что приведенные ономатические объяснения являются у нас не руководящей нитью исследования, а только подтверждением выводов, сделанных на основании общекультурных, экономических и географических фактов, доступных для проверки в любое время.

Возьмем хоть эту самую битву на речке Кальце, 16 июня 1223 года, через 19 лет после взятия крестоносцами Царь-Града, от которой началось на Руси «татарское иго», и описание которой я привел буквально из летописей несколько страниц назад.

Посмотрите сами на карту. Началось сражение на реке Днепре на «Заруби у острова Варяжского», где была потом «Запорожская сеча», так хорошо описанная Гоголем в его «Тарасе Бульбе». Побил там Мстислав Галицкий татарский отряд. Услышав это, все русские князья идут на «татар».

И вот сразу же начинается этнографическая и экономическая нелепость, если считать татар не за венгерских крестоносцев, наседающих с запада, от татрских гор, а за кочевников, пришедших из-за Волги. Известно, что в то время в южных степях к востоку от Днепра и к северу от Азовского моря не было ни одного оседлого поселка, за исключением Генуэзских береговых колоний на устьях рек, а следовательно, нельзя было добыть и провианта для отряда всадников. Кругом была одна бесконечная степь. Как же скакали по ней русские князья и их отряды, преследуя бегущих татар до Мариуполя на протяжении почти 600 километров, т. е. не меньше, чем от Ленинграда до Москвы?

Но вот они перебрались, вслед за бегущими остатками ограбленных ими еще в самом начале татар по необозримым безлюдным степям, за реку Калец, на северном берегу Азовского моря, а бежавшие разбитые татары повернулись за рекой и разбили их самих! Где взяли они там свежие резервы, убегая без дорог и без компаса, если это не были Генуэзские колонисты, естественные союзники крестоносцев? Мстислав Киевский делает себе от них ограду из кольев, а где он достал достаточно деревьев в безлесной степи? Однако, несмотря на эту фантастическую защиту, все уцелевшие русские князья с остатками своих конных войск бегут обратно, на протяжении 600 километров до Киева и (что всего чудеснее) начинают платить диким, разрозненным по природе кочевникам ежегодную дань, признав их своими сюзеренами на 250 лет!

Читатель видит сам, что начало татарского ига в его обычной версии так же неправдоподобно, как и продолжение его, и конец его. И, лишь повернув сцену действия с востока на запад, как показывают нам многочисленные лингвистические следы и признав, что русское летописное слово «орда» и латинское слово «ordo» — орден одно и тоже слово, и согласившись затем, что местность Калка была Калецкий край в Польше, мы осмыслим это сказание. Ведь на всем протяжении между Кельцами и Киевом была уже культивированная в то время местность с повсюду разбросанными поселками, где всегда можно было награбить достаточно провианта, оставляемого разбегающимся испуганным населением при приближении чужих войск. Так и продовольствовались в те времена все армии, не имевшие даже представления об интенданствах.

А что же было на восток от Днепра? Посмотрите сами на карте. На ней изображены все оседло обитаемые пункты, упоминаемые в русских летописях не только до 1223 года, когда произошла эта битва, но и после — до 1420 года, когда Адское иго (Jugum tartaricum) уже приходило к концу. Где тут можно было кого-нибудь ограбить, чтобы хоть позавтракать? А припомнив, что для разведения огня тогда не было еще спичек, и накаленные угли хранились в печах до следующего дня, чтоб раздуть на них высушенную заранее лучинку для зажигания новых дров,— скажите сами: на каких кострах эти князья и их войска жарили себе шашлык или варили что-нибудь на своем огромном степном пути? Мне скажут: у них были кремни и огнива, т. е. пропитанные селитрою толстые шнурки, которые начинали тлеть, когда падала на них искра... Но без серных спичек они были годны только для зажигания папирос, а для добывания огня употреблялось тогда утомительное вращение сухой палочки в дырке сухой дощечки, да и то целыми часами... Значит, большие степи, где не было сухого дерева были тогда также непроходимы для быстро идущих военных отрядов, как и океан.

«Татары» могли придти тогда в Русь только с более культурного и уже оседлозаселенного запада. Посмотрим с этой точки зрения на все упоминания о них или в связи с ними в русских летописях.

Вот под 1229 годом (лето 6737) в Лаврентьевской рукописи: «Того же лета (была) страсть (т.е. мучительная смерть) нового мученика христова, убитого Болгарами в Великом граде их (т. е. дело было в Болгарии на Балканском полуострове). Он был иного языка не русского, христианин богатый, путешествовал по городам и пришел в их город. Они же нудили его и прельщали много дней отречься от Христа и христианской веры, но он не покорился и усечен был 1 апреля, а русские христиане, взявши его тело, положили в гроб[111], идеже вси хрестьяне лежат».

«И за кровь его погорел город их Великий, и того же лета Саксины (саксонцы) и половцы (очевидно из Полоцка) избегоша (поднялись) из низу (из равнины) к Болгарам перед Татары (не иначе как перед Татрскими горами)». А затем идет уже тенденциозная путаница: «И сторожевые болгарские побежали, „биени“, от Татар (т. е. от Татрских гор), близ реки ей же имя Яик (тенденциозная путаница: с Татров течет река Дунаец, приток Вислы, а Яик — старинное название реки Урала, где никогда не было болгар)». И здесь простой здравый смысл говорит за то, что «Татарами» названы тут Карпатские Татры, имя которых старинный русский летописец и не мог произнести (в силу присущей русскому языку полногласности) иначе как Татары.

Очевидно также, что названные тут саксины были саксонцы, а, следовательно, и союзники их половцы были поляки или полочане (из Полоцкого княжества), а великим городом болгар названо никак не пустое место за Волгой. Удивляться же тому, что какие-то католические или арианские фанатики того времени хотели принудить богатого православного путешественника принять их веру, тоже нет никаких причин.

Пойдем и далее.

Через три года после этого, под 1232 годом (в лето 6740) находим: «Того же лета придоша Татарове и зимоваша не дошедше великого града Болгарского». Опять татары в Болгарии, и как раз в то время, когда ходили по ней крестоносные ордена, по летописному — орды.

А после этого, через четыре года, те же самые болгары из безбожных мучителей «богатого путешественника», как во сне, сами гибнут от безбожников.

«В 1236 году (лето 6744). В той же осени пришли с восточной стороны в Болгарскую землю безбожнии татары (очевидно из Венгрии по р. Пруту) и взяли славный Великий город Болгарский» (очевидно Преслав на Дунае, а никак не село Успенское за городом Казанью в 6 километрах от Волги по дороге в Тетюши, которое «рассудку вопреки, наперекор стихиям» было провозглашено русскими историками XVIII века столицею Великого Болгарского царства, будто бы разрушенного Батюшкой-Ханом — Батыем) — при таких обстоятельствах:

«И взяли татары, — заканчивает летописец, — это место славный Великий город Болгарский (Преслав) и избили оружием от старца до юного и до суего младенца и взяли (далее две строчки закрыты)». Так, — говорят нам историки XVIII века, — в 25 верстах от бывшего уездного городка Спасска, не доезжая до другого уездного городка Тетюши, в 6 километрах от берега Волги, исчезло великое царство Болгарское, ведшее, говорят нам, — обширную торговлю даже с Багдадом в Месопотамии, с Новгородом и Москвою, и еще раньше колонизировавшей до Дуная современную Болгарию.

Но только не было ли это на самом Дунае во время крестовых походов.

Посмотрим на историю Болгарии. В ней насчитывают нам два царства. Первое, — говорят нам, — было основано царем Асперухом в 679 году. Оно было языческим и боролось с Великой Ромеей (Византией) до того времени, когда потомок Асперуха царь Борис (воцарившийся как раз в 862 году, когда русские призвали Рюрика с варягами из-за моря) принял христианство. Появились Кирилл и Мефодий, началась национальная литература, а затем «Славный город болгарский — Преслав» был разрушен византийцами, присоединившими Болгарию. Но вот восстал болгарский народ в 1186 году под предводительством братьев Асеней и основал Второе Болгарское царство со столицей в Тырново, существовавшее до 1396 года, когда турецкий султан Баязет покорил страну.

Нам остается здесь только решить, каким образом Первое Болгарское царство послужило поводом к мифу о Заволжской Великой Болгарии, а падение его столичного города Преслава во время Второго Крестового похода послужило предлогом к мифу о взятии его Батыем? И не был ли сам этот Батя-Хан крестоносцем? Как это ни кажется странным, но есть много оснований так думать.

Имя Батый есть слегка искаженное Батяй, так как у восточных авторов он называется Бата-Хан, т. е. Батюшка-коган, батюшка-священник, как и полагалось бы гроссмейстеру ордена храмовников, наседавших в это время на славян из Австро-Венгрии.

Мы только что видели его сейчас в Болгарии, а в следующем 1237 году его орден (ordo) является уже в Венгрии и Польше, а в 1238 (а не в 1237, как неправильно перечисляют[112] в России под Москвой, а затем и под Владимиром и вплоть до Костромы).

Вот как говорит об этом Лаврентьевский список с моей поправкой в годе, которую я делаю в скобках при указанных датах.

«Того же лета (т. е. 1238, см. далее), на зиму пришли от восточьные страны на Рязаньскую землю, лесом, безбожнии Татари (вместо Татарове), и почали воевати Рязаньскую землю и пленили ее до Проньска. Попленили всю Рязань и пожгли, и князя ее убили, много святых церквей огню предали, монастыри и села пожгли и ограбили, потом пошли в Коломну. Той же зимой пошел Всеволод, сын Юрьев, противу Татар, и встретились у Коломны. И была сеча велика и убили у Всеволода воеводу Еремея Глебовича, и иных мужей много убили. И прибежал Всеволод в город Володимер с малой дружиной, а Татарове пошли к Москве, и взяли Москву и воеводу Нянка Филина убили за правоверную християнскую веру, а князя Володимира, сына Юрьева, взяли руками, и людей избили от старыда и до сущего младенца; град и церкви святые огневи предали и монастыри все и села пожгли и взявши много именья отошли. Той же зимой придоша Татарове к (городу) Володимеру, месяца февраля в 3 (день), на память святого Семеона, во вторник преже мясопуста за неделю (3 февраля 1237 года был действительно вторник и память св.Симеона, но только не за неделю до мясопуста, который был тогда 22 февраля на память Феодора Сиксота). Володимерцы затворились в граде. Приехали Татари (татарове-татровцы) к Золотым воротам, ведя с собою Володимера Юрьевича, брата Всеволожа и Мстиславля. Володимирцы пустили по стреле на Татары, и Татарове такоже пустили по стреле на Золотые ворота; и посем рекоша Татарове Володимирцам: „не стреляйте“. Приехали близко к воротам и начали Татарови молвить: „Знаете ли княжича вашего Володимира?“

Всеволод же и Мстислав стояли на Золотых воротах и познали брата своего. О, виденье умиленья и слез достойное. Всеволод и Мстислав с дружиною своею, и все граждане плакали, зряще Володимера. А Татарове отошедши от Золотых ворот, и объехавши весь град, стали станом пред Золотыми вратами, множество войска около града. Всеволод же и Мстислав пожалели брата своего Володимера, и сказали дружине своей и Петру воеводе:

— Братья! Луче нам умрети перед Золотыми враты за святую Богородицю и за правоверную веру хрестьянскую!

Но не исполнил воли их воевода Петр Ослядюкович. И сказали оба князя:

— Сие навел на нас бог ради грехов наших.

В субботу мясопустную (1237 год) начали (татарове) снаряжать леса и ставили (их) до вечера, а на ночь огородили тыном весь город Володимер. А в неделю мясопустную (т.е. в воскресенье[113]) по заутрени приступили к городу месяца февраля 7 на память святого мученика Феодора Стратилата».

Но Стратилат празднуется 8 февраля, и кроме того в 6745 т. е. в нашем 1237 году, мясопуст был не 7, а 22 февраля, а 7 февраля он был в следующем 6746, т.е. 1238 году и, действительно, в воскресенье. И таким образом, и выходит, что Батя-Коган пришел к нам уже после Польши и Венгрии, а не до них, и не был отброшен чешским королем и герцогом австрийским во время пути из России, а напротив отправлен ими на Россию. Интересно: кто и зачем уменьшил здесь год нападения Бати-Когана на Россию, не сообразив, что его можно восстановить по мясопусту? Ведь совершенно ясно, что русская хронология здесь уменьшена на 1 год не случайно (как видно и из главы этого отдела), а для того, чтоб завоевание России Батыем было раньше его появления в Австрии и в Польше. Иначе было бы ясно, что его Орден шел с запада.

«И был плачь велик в городе, а не радость, грехов ради наших и неправды, — продолжает летописец. — За умноженье беззаконий наших попустил бог поганых, не милуя их, но нас наказывая. Казнит нас бог нашествиями поганных, они батог его, чтоб мы отошли от пути своего злаго. Сего ради в праздники наводит нам бог сетованье, как пророк сказал: „преложа праздники ваши в плачь, и песни ваши в рыданья“. И взяли (татарове) град до обеда; от Золотых ворот у святого Спаса вошли; и тако вскоре взяли Новый град...

Пленивши Володимер, татарове пошли на великого князя Георгия, окаянии ти кровопийци, а другие к Ростову, а другие к Ярославлю, а другие на Волгу на Городець (на реке Саре Ростовского края) и пленили все по Волзе, даже и до Голича Мерьского (в Костромском крае); а иные пошли на Переяславль, тоже к Костроме и взяли его, а отоле пленили всю ту страну и грады многие, доже и до Торжка, и несть места, какого не завоевали (они) на Суздальской земле. И пошли безбожники татарове на Сить противу великого князя Юрия. Услышав это князь Юрий с братом своим Святославом и с сыновцами, Василком, Всеволодом и Володимиром, и с мужами своми пошел противу поганых. И бысть сеча зла, и побежали наши пред иноплеменниками; и тут убьен был князь Юрий, а Василка взяли руками безбожными и повели в станы свои. Сие же зло соделалось месяца марта в 4 день, на память святого мученика Павла и Ульяны. И тут убьен был князь великий Юрий на Сити на реке, и из дружины его много убили. Блаженый же епископ Кирил взя мертвого князя, идя с Белоозера, и принес в Ростов, и пел над ним обычные песни со игумены и с клирошаны и с попы, со многими слезами, и вложил его в гроб у святой богородици. А Василка Константиновича вели (татарове) со многою нужею до Шерньского леса, и как стали станом, нудили его много проклятии безбожнии Татарове (подчиниться) обычаю поганьскому, быти в их воли и воевати с ними. Но он никак не покорялся их безаконыо, и много обличал их глаголя:

— О глухое цесарство, оскверненное! Никак меня не отведете от христианской веры, если и в велицей вельми беде буду. А богу как ответ дадите за то, что много душ погубили без правды? За них мучить будет вас бог в бесконечные веки, и примет господь души тех, которых вы погубили.

Они заскрежетали зубами на него, желая насытиться его кровью. А блаженный князь Василко помолился, глаголил:

— Господи Иисусе Христе помагавший мне многажды! Избави меня от сих плотоядець!

И еще помолившись сказал:

— Господи вседержитель нерукотворный цесарь! Спаси любящих тебя и исполни просьбу мою, помоги христианам и спаси рабов твоих, чад моих Бориса и Глеба, и отца моего, епископа Кирила.

И еще третий раз помолился:

— Благодарю тя, господи боже мой! Какую вижу похвалную память обо мне за то, что младая моя плоть от железа погибает, и тонкое мое тело увядает! — и еще помолился:

— Господи Иисусе Христе вседержитель! Прими дух мой, чтоб и я почил в славе твоей. — И когда сказал это без милости убит был. Увидела его поверженого в лесе одна женщина верная и поведала мужу богобоязненному поповичу Андрияну, и взял он тело Василка и положил его в сокровенном месте. Узнав об этом боголюбивый епископ Кирил и княгыня Василькова послали за князем, принесли его в Ростов, и когда принесли его в город, множество народа вышло навстречу ему, жалостные слезы испуская, лишившись такого утешенья. Рыдало множество народа правоверного, видя отходящим отца и кормилица сирых, печальных утешенье великое, омрачных звезду светоносную зашедшую. На весь церковный чин отверзл ему бог очи сердечные, всем церковникам и нищим и печальным был он как взлюбленный отець и более всего милостыню (творил), поминая слово господне, глаголюшее: блажении милостивии, ибо они помилованы будут... и этого блаженаго князя Василка сподобил бог смерти подобно Андрею мученичьскою кровью омывшегося от прегрешений своих, с братом и с отцем Георгием с великим князем. И чюдно было то, что и по смерти соединил бог тела их. Принесли Василка и положили его в церкви святыя богородицы в Ростове, де и мать его лежить, и тогда же принесли голову великого князя Георгия, и положили в гроб к ее телу».

Так описана роковая для русских битва на реке Сити, притоке Мологи на ее повороте к Рыбинску. А Батя-Коган, натворивший все это, появляется затем уже не как враг и полководец, а как покровитель. Через 5 лет после только что приведенного описания, мы имеем о нем такую отметку:

«В лето 6751 (т.е. в 1242), — говорит Лаврентьевская копия, — поехал великий князь Ярослав (Всеволодович, князь Владимирский) в Татары (т. е.в Татры) в Батыеву (Батяеву), а сына своего Констянтина послал к Канов(ик)у (т. е. к католическому канонику для проверки правильности вероисповедания[114]. Нам говорят, что Кановичи и хановичи, так назывались преемники Чингисхана, т. е. Чингис-Кагана, но с западнической точки зрения и само имя Чингис-хан, как увидим далее, скорее всего есть искаженное немецкое Kenigs-chan, первоначально Konig-Kahan, т.е. царь-священник). Батый же (т.е. Батяй, Pater) почтил Ярослава и мужей его великою честью и отпустил его сказав ему:

— Ярослав! Будь ты старейшим над всеми князьями в Руском народе!

И Ярослав взвратился в свою землю с великою честью».

А Новгородский вариант повторяет эту заметку в таком виде:

«В то же лето Ярослав Всеволодович позван был царем (т. е. цезарем) татарским (Татрским) и шел к нему в Орду (т. е. в орден крестоносцев)».

Мы видим здесь сразу, что и страна Татары, и Орден были одно и то же, и что властелин их назывался и цезарем, в русском сокращении царем, и Батюшкой (Батяй или Батый), иначе Бата-ханом, т.е. Батюшкой Каганом, а Каган по-библейски значит: первосвященник.

То же самое мы видим и далее. Я буду сначала приводить Лаврентьевский список, а затем буду к каждому году прибавлять и из Новгородских копий-вариантов.

«В лето 6752 (1244 год), — говорит Лаврентьевский список, — князь Володимер Констянтинович (Углицкий), Борис Василькович (Ростовский), Василий Всеволодовичь (Ярославский) со своими мужами, поехали в Татары (Татры) к Батыеву просить себе отчину (княжество). Батый же (Батя-Коган), почтив их достойною честью, отпустил, расудив между ними, каждого в свою отчину, и приехали все с честью на свою землю».

«В лето 6753 (1245 год). Князь Констянтин Ярославич (Владимирский) возвратился из Татар (Татров) от каноничев (каноников) к отцу своему с честью. Того же лета великый князь Ярослав и со своею братьею и с сыновцами поехал (снова) в Татары к Батыеву».

В Новгородских списках об этом нет.

«В лето 6754 (1246 год). Святослав, Иван князь, с сыновьями своими, приехал из Татар в свою отчину (наследственное княжество). Того же лета Михайло, князь Черниговьский, со внуком своим Борисом, поехали в Татары (Татры) и когда они были в станах (городах) послал Батый (Батя) к Михаилу князю, веля ему поклониться огневи и болванам их (т.е. католическим статуям с лампадами перед ними); Михайло же князь не повиновался веленью их, но укорил глухих его кумиров (т.е. статуй), и за то без милости заколот был от нечестивых, и принял конец житью своему 20 сентября на память святаго мученика Евстафья. А князя Бориса отпустил Батый к сыну своему Сартаку. Сартак же, почтив князя Бориса, отпустил его восвояси. Той же осенью князь Ярослав, сын Всеволодович, преставился во иноплеменницех, идя от Кановичев (Каноников) после их увещаний месяца сентября 30, на память святого Григорья».

Об отказе Михаила поклониться статуям есть большой вариантный рассказ и в Новгородских списках, но не под 1245 годом, и притом в связи с общим предложением Бати-Когана всем принять его веру.

Начинается так: «пришли послы от царя (т. е. цезаря) Батыя (Бати-Когана) к Михаилу, держащему тогда Киев. Он же видя словеса их прельщения, повелел избить их, а сам убежал в „Угры“ со своими домашними. А из киевлян одни бежали в дальную страну, другие скрылись в пещерах и лесах, а с немногих оставшихся начали брать дань».

Затем идет целый фантастический роман, с разговорами и с приказанием пройти через огонь и поклониться кусту огненному, и что многие совратились, а Михаил, посоветавшись с отцом духовным, пошел обличать Бата-хана и его веру. И умер «восхваляя господа...» В это время действительно и было нашествие католических духовных орденов «братьев-миноритов» и «братьев-проповедников» на славянские земли из Австрии.

«В лето 6755 (1247 год), услышав про смерть отца своего, Олександр (Невский) приехал из Новгорода в Володимер и плакался по отце своемь. Того же лета поехал князь Андрей Ярославичь в Татары (Татры) к Батыеву (Бате-Когану), да и Олександр князь поехал вслед за братом к Батыеву; Батый же почтил их, послал их к Каневичам (каноникам для проверки их веры)».

Об этом в Новгородских списках сказано под 1246 годом.

«В лето 6756 (1248 год)... Той же зимой убит был Михайло Ярославичь от поганыя Литвы (т.е. Ливонскими рыцарями). Блаженный епископ Кирил послал взять тело его, и привез его в Володимер. Плакали братья его и бояре над ним, пели песни погребальные, и положили его в стене у святой богородицы. Той же зимой у Зупцева Суздальский князь победил Литву (т. е. Ливонский рыцарский орден)».

«В лето 6757 (1249 год). Поехал князь Глеб Василькович в Татары (Татры), к Сартаку (я не мог пока осмыслить этого имени). Сартак почтил его и отпустил в свою отчину. Той же зимой приехал Олександр и Андрей от Кановичев (Каноников, а в Новгородских списках сказано: „приехал князь Олександр из Орды“, т. е. из Ордена, и дело отнесено к следующему 6758 году). Отдали они Олександру — Киев и всю Русскую землю, а Андрей сел в Володимере на (пре)столе. Той же зимой Володимер князь Констянтиновичь преставился (умер) в Володимере на память святого первомученика Стефана. Плакался над ним князь Олександр с братьею много, и проводил его честно из Золотых ворот, и отвез его в Унлече поле, а блаженый епископ Кирил с игуменами пели песни погребальные и положили его у святого Спаса, и много плакали».

«В лето 6758 (1250 год). Поехал князь Борис к Сартаку (преемнику Батыя). Сартак, почтив, отпустил его в свою отчину. Той же осенью поехал Святослав Всеволодович с сыном в Татары (Татры)».

«В лето 6760 (1252 год). Ходил князь Новгородский, Олександр Ярославичь в Татары (Татры). Отпустили его с честью великою, давши ему старейшинство над всей братьей его. В то же лето задумал князь Андрей Ярославичь (Суздальский) с своими боярами лучше убежать, нежели цесарям (т. е. латинам) служить, и побежал в неведомую землю с княгинею своею и с боярами своими. Погнались за ними Татарове (т. е. татровцы) постигли у города Переяславля, но бог и молитва его отца сохранили его. Татарове рассеялись по земле, и взяли княгиню Ярославлю и детей поймали, и воеводу Жидосла-ва убили, и княгиню убили, а детей Ярославля в полон послали. Они увели бес числа людей, и коней, и скота, и много зла створили отходя. В то же лето отпустили Татарове Олга (Олега), князя Рязаньского, в свою землю. В то же лето пришел Олександр князь великый из Татар (Татров) в град Воло димер. Его встретил с крестами у Золотых ворот митрополит и вси игумены и горожане, и посадили его на (пре)столе отца его Ярослава... Была радость великая в городе Володимире и во всей земле Суздальской».

«В лето 6764 (1256 год). Князь Борис поехал в Татары (Татры), а Олександр князь послал туда дары, Борис же быв у Улавчия (князя Татарского, что-то вроде Уловителя, ловчего; этого имени совсем не воспроизведено в Новгородских вариантах). Дал дары ему и приехал в свою отчину с честью».

«В лето 6765 (1257 год). Поехали в Татары (Татры) князи Александр, Андрей, Борис и, почтив Улавчия, возвратились в свою отчину. Той же зимой приехал Глеб Василкович из Кану (хановой) земли от цесаря, и женися в Орде (ордене, т.е. по католическому обряду). Той же зимой приехаша (из ордена) численицы, сосчитали всю землю Суздальскую, и Рязаньскую, и Мюромскую, и поставили десятников, и сотников, и тысячников, и темников (десятитысячников) и ушли в Орду (орден), не сосчитав только игуменов, чернецов, попов, крило-шан, и кто служит святой богородице и владыке».

«В лето 6766 (1258 год). Пришли в Татары князи Олександр, Авдрей, Борис и Ярослав Тферьской, почтили Улавчия и всех его воевод, и отпущены были в свою отчину».

«В лето 6770 (1262 год). Избавил бог Ростовскую землю от лютого томления бесерменьского (т. е. от насилья собирателей налогов. Это немецкое слово Besteuermann; от besteuern — облагать налогом и Mann — человек. Уже отсюда видно, что „бусурманы“ были орденские сборщики податей немецкого происхождения). Вложил бог ярость в сердца крестьян, не терпя насилья поганых. Они сделали вече и выгнали (бессерменов) из городов Ростова, и Суждаля, и Ярославля. Брали бо те оканьнии бесурмене дани, и от того велику пагубу людей творили... Видевший это человеколюбець бог послушал моленья своей матери и избавил людей своих от великой беды».

А в Новгородских списках взамен этого сказано:

«В то же лето пошел князь Олександр (Невский) в Татары (Татры) и удержал его там Берка (Берг?), но пустил в Русь. Он зимовал и разболелся в Татарах (Татрах) и пришел (в следующее лето) из Татар (Татр) очень нездоров, постригся 14 ноября и в ту же ночь представился».

Очень интересно, что с этого места в Лаврентьевской летописи тенденциозно то там, то сям вырваны целые листы, иногда без всяких следов, а иногда со вставками другим почерком. Мне кажется, что это сделано специально последующими читателями, старавшимися устранить те места первоначального текста, из которых было видно, что татарские орды были католические рыцарские ордена.

Затем Лаврентьевская летопись прерывается на 20 лет и после нескольких вырванных листов начинается уходом из Руси какого-то Капитана — Баскака[115] Ахмата в 1283 году:

«Ахмат оставил двух своих братьев блюсти и крепить свои свободы (права), а сам не смел остаться в Руси, ибо не мог взять ни единого князя, и пошел в Татары (Татры), держаться полку Татарского (Татрского)». А затем:

«В лето 6792 (1284 год). Два бесурменина (сборщика податей, Bestauermann'a) шли из одной свободы в другую свободу, а руси (русской охраны) с ними было более 30 человек. Услышав это, Липовичьский князь Святослав, задумал со своею дружиною без Олегова согласия сотворить розбой над ними. Два братеника-бесерменина утекли, а русских избил он 25 человек и двух бесерменинов. Олег князь пришел из Орды (ордена) и послал к Святославу, говоря: „зачем возложил ты имя розбойничье на меня и на себя? Знаешь норов татарский: пойди в Орду (в орден) и отвечай“. А Святослав сказал: „Я сам ведаюсь в своем деле“. Тогда пришел Олег из Орды (ордена) с Татары (татровцами) и убил Святослава по цесареву слову, а потом Святославов брат Олександр убил Олега и двух сыновей его малых. И створилась радость дьяволу и его поспешнику Ахмату».

Можно ли из этого заключить, что крестоносцы нанимали сборщиков податей из магометан, или из евреев, которых русские смешивали с магометанами? Оставляю этот вопрос нерешенным и возвращаюсь к фактам. Затем опять вырван из летописи лист, и после него начинается так:

«И была ему весть, что на Москве полки тотарьские и Андрей князь. Но нашелся (человек, который) проводил его на путь. Так защитил бог князя молитвою деда и отца его и не презрел бог слез и молитвы его матери. Татарове же и Аньдрей князь, слыша приход князя Михаила (Тверского), не пошли на Тферь, а наступили на Волок (Вышний Волочек) и сделали то же зло: из лесов людей вывели и пошли назад к Переяславлю. Татарове же пошли восвояси. Той же зимой — цесарь Татарский (Татрский) пришел в Тверь, имя ему Токтомерь (Титмар?), и много тягости людем учинил».

А затем еще:

«В лето 6805 (1297 год). Пришел Андрей князь из Тотар (Татров) и собрал войско. Хотел ити на Переяславль ратью, да от Переялавля к Москве и к Твери. Услашав это князь Михайло Тверьской и Данило Московьский. соединили свои войска и стали близь Юрьева и не дали итти Андрею на Переяславль».

А для 1300 года находим:

«Того же лета митрополит Максим, не терпя Татарьского (татрского) насилья, остави митрополью и убежал из Киева, и весь Киев разбежался. Митрополит пошел к Брянску, и оттеле в Суздальскую землю со всем своим житьем».

Очень возможно, что он и вывез с собою Лаврентьеву летопись, так как до ее конца остается только две страницы, наполненные мелкими заметками.

Вскоре после того, на 1337 году кончается основной текст и Новгородского ее варианта. А в ее «Продолжении по списку Археографической комиссии», начинающемся 1333 и кончающемся 1446 годом, мы имеем еще такие указания о «татровцах»:

«В лето 6847 (т. е. в 1339 году) ходил великий князь Иван (т. е. Московско-Владимирский Иоанн Калита „собиратель земли русской“) в Орду (т. е. в Орден). По его доносам позвали туда татарове (татровцы) и всех князей, но когда они пришли, князь Иван (Калита) уже вышел оттуда».

Это был последний визит русских князей на суд в орден. Затем начинается ссора.

«В лето 6890 (т.е. в 1382 году) пришел царь (т.е. цесарь) татарский (Татрский) Тектомыш (испорченное иностранное слово) в великой силе на землю русскую. Он взял себе город Москву и Переяславль (Владимирский, Залесский), и Коломну, и Серпухов, и Дмитров, и Владимир, и Юрьев (Юрьев Польский между Владимиром и Переяславлем-Залесским). Князь (Серпуховской) Владимир (по прозванию Храбрый) уехал на Волок (Вышний Волочек), княгиня в Торжок, а митрополит в Тверь (т. е. все к северо-востоку по нынешней линии железной дороги). А коломенский владыка Герасим бежал в Новгород. И кто из нас, братие, не устрашится, видя такое смущение Русской земли, по слову господа пророкам „если послушаете меня, будете есть земные блага и наложу страх на ваших врагов, а если не послушаете меня, то побежите никем не гонимые: пошлю на вас страх и ужас и побежите вы сто от пяти и тьма от сотни“.»

Мы видим, что и здесь нашествие «татаровей» было с запада или скорее с юго-запада, с Карпат, а не с востока, потому что от них бежали из Москвы на восток, в Кострому, чего не могло быть, если бы нашествие происходило из приволжских стран. Но нападение татровцев, по-видимому, сопровождалось теперь быстрым их уходом обратно, так как после своего патетического рассуждения о послушании богу, автор даже и не упоминает о том, как и куда ушли «татарове», и как возвратился в Москву «собиратель земли русской». Да это и понятно. Здесь мы вплотную подходим уже к тому времени, когда на обширном пустыре между Боснией и Македонией, омываемом речками Ситницей и Неродимкой и называемом Косовым Полем, произошла 15 июля 1389 года знаменитая битва между турками и сербами, сопровождавшаяся падением Сербского царства и, вместе с тем, и ослаблением католических орденов.

Последний раз слово «Орда» (т. е. Орден) употреблено в Новгородских копиях в 1445 году, когда Московский Великий князь Василий (т. е. Василий Васильевич Темный, 1425-1462) сначала «послал двух татарских царевичей (очевидно союзников) на Литовские города, на Вязьму и на Брянск (т. е. на запад и на юго-запад от Москвы) чуть не до Смоленска, и за это Литовский князь Казимир послал своих панов и войско на Можайск (к Москве) и взял пять городов (Московского княжества), пленил и завоевал много земли, и была велика христиенская погибель».

Но к концу того года картина вдруг меняется.

«Того же лета (т.е. 1445 года) великий князь (Василий Московский) пошел в Орду (Орден), где находился уже царь Магомет». Затем под 1446 годом читаем:

«Отпустил царь Махмет князя великого Васлия в Русскую Землю и взял с него выкупа две тысячи рублей, а что еще мное знает только бог да они (двое)».

И в это же самое время был действительно царь Магомет, но только не в Казани, куда его теперь помещают, а опять на Балканском полуострове. Это Магомет II Великий (1430-1481), преемник Мура-да II, который 29 мая 1453 года отнял у крестоносцев Царьград, а с 1473 года отобрал у них Крым и Греческие острова и основал взамен Византийской — Турецкую империю. К нему-то, очевидно, и ходил по привычке с поклоном Василий Темный, но был нелюбезно принят магометанином. И тут вместе с Татрским (иначе с татарским) игом исчезают со страниц русских летописей и могущественные до сих пор ордена, получившие названия Орд (ordo), и самое название это с начала XVIII века переходит на политически бессильных по самому своему образу жизни Киргиз-Кайсаков (а не татар!) внутренней Азии. Большая их «Орда», несмотря на доставшееся ей в наследство рыцарское прозвище, мирно кочует и до сих пор в скромных кибитках разрозненными патриархальными группами в степях между рекою Сыр-Дарья и озером Балхаш к северу от предгорий Тянь-Шаня. «Средняя Орда» также мирно рассеялась к северо-востоку от нее вплоть до Семиреченска, Семипалатинска и Акмолинска, а «Букеевская орда» блуждает по песчанисто-глинистой низменной степи за прикаспийской Волгой, где рассеяны только соленые озера да сыпучие пески, и где за неимением рек приходится рыть колодцы для воды. Их ханская ставка называется не «Сарай», а Рынь-Пески, и привел их сюда (по-видимому из-за реки Урала) не Батый, а Букей и не в XIII веке, а в 1801 году, и вдобавок к этому, никогда не называли они себя татарами и не называют теперь.

Нам говорят, что Великою Татариею называлась когда-то современная Бухара. Но никто в Бухаре об этом и не слыхал иначе как от приезжих туда европейских историков, заимствовавших это из псевдо-арабских сочинений, появившихся впервые в XVIII веке на французском языке, да у греко-латинских классиков Бухара называлась только Согдой и Трансоксанией, а не Великой Татарией. Нам говорят, что ханство Крымское, Астраханское и Казанское назывались Малой Татарией, но это только лишь со слов «арабских путешественников», писавших свои сочинения большею частью сначала на французском языке в XVIII веке, а в Казани и в Астрахани вы тоже ничего о Малой Татарии не услышите.

Я не буду, конечно, отрицать, что мы называем татарами инородцев мусульманского вероисповедания, живущих и теперь в Крыму и кое-где на южной Волге, но мы не должны забывать, что и Крым никогда не назывался Татарией (хотя бы и Малой), а только Тавридой. Мы не должны забывать, что и он был колонизирован Византийскими Ромейцами, главную часть которых составляли болгары, румыны и македонцы, и существует даже миф о бывшем здесь в начале нашей эры Босфорском царстве с царем Митридатом во главе. «Татары, — говорят нам сами ортодоксальные историки, — появились в Крыму только одновременно с генуэзцами в 1170 году, во время крестового похода и утвердились здесь только в XIII веке, т.е. как раз после взятия крестоносцами Царь-града и основания ими Латинской Империи на Востоке». И в это же время генуэзцы, сопровождавшие крестоносцев, образовали по берегам Таврического полуострова свои фактории, развалины которых существуют и теперь около Керчи, Феодосии, Севастополя, Бахчисарая и других городов. А потом, после изгнания крестоносцев, Крымский полуостров в 1475 году захватили Турки из того же омусульманившегося Царь-Града. Прибавлю кстати, что и самое слово мусульманин — Муслимнец — заключает в своем корне имя Мусы, как по Корану называется Моисей, и что религия эта, как я уже не раз доказывал в прежних томах, есть ни что иное, как первоначальное арианство, которое ничем не отличалось от юдаизма (т. е. богославия), да и характеристикой его, как у крестоносцев, являлось обязательство «распространять веру мечем».

Отсюда видно, что появление в Крыму татаровцев (татаровей или татровцев) было одновременно с его колонизацией генуэзцами, как очень деятельными участниками крестовых походов. Значит, если название татарове (или татровцы) стало общим на славянском востоке для крестоносцев (а греки, со своей точки зрения, превратили это название даже в тартаров, т.е. адских людей), то и современные крымские татары должны быть смесью первоначального населения этой страны, называвшегося у греков скифами, с пришедшими к ним сначала греко-славянскими ромейцами, а потом генуэзцами и другими крестоносными искателями приключений. А после этого понятна и миграция этого имени вместе с купцами-мореплавателями из Крыма в Мариуполь на северном берегу Азовского моря и, затем, на Дону до его сближения с Волгой и, как следующие ступени, вниз по Волге. К югу по этой реке у ее впадения в Каспийское море, возник рыболовный город Астрахань, а с ним и Астраханское царство, существовавшее до 1554 года. Часто страдало оно от приазовских кочевников ногайцев или ногаев, которые, с этой точки зрения, являются не потомками «татар Золотой Орды» (т.е. крестоносного ордена с Татрских гор, пришедших через Крым и Дон в эти страны), а первичным населением южного Поволжья.

К северу от места наибольшего сближения Дона с Волгой береговая колонизация ромейских греков, болгар и различных франков и латинян времен крестовых походов дошла по Волге, как естественному первичному пути (особенно в тогдашний период расцвета судоходства), сначала до Саратова, потом до Самары и Казани и, основав эти города, как опорные пункты на пути по Мологе и Сити и до Рязани, Ярославля, Твери и даже Москвы, но уже лишь в качестве летних береговых грабителей, убегавших обратно до зимнего замерзания на ладьях в свои опорные оседлые пункты вместе с награбленным и захваченным добром. Но эти речные грабежи могли быть лишь в таких местах, где притоки Волги были достаточно широки, чтобы нельзя было загромоздить русла бревнами или плотами спереди или сзади с целью не пустить речных разбойников далее или не выпустить назад приплывших.

Наглядным примером этому служат побережные набеги Донского казацкого атамана Стеньки Разина. Сначала, с 1667 года он грабит, выйдя через Донской Лиман в Азовское море, тамошние турецкие города, а затем переходит в Волгу с флотилией парусных и гребных судов, в которых можно было везти и съестные припасы и быстро выйти из области берегового обстрела, благодаря ширине реки. Он захватывает внезапными налетами сначала Астрахань и прибрежную полосу Каспийского моря до реки Урала, и самую эту реку называвшуюся тогда Яиком. Весной 1670 года он поплыл вверх по Волге под флагом защиты старой веры и освобождения жителей от налогов. Он захватил даже Нижний Новгород, говоря, что везет с собой патриарха. Но с начала зимы 1670 года Волга стала замерзать, и ему пришлось быстро уплывать на юг. А зимой Московское государство успело подготовиться: к январю 1671 года значительная часть Восточной Украины была подчинена Москве, а в апреле 1671 года сами донские казаки выдали Разина московским стрельцам. Он был увезен в Москву и там казнен, вызвав в приволжском народе массу былин и сказаний, а в XIX веке даже и поэмы в идеалистическом духе.

Через сто лет после него пробовал повторить его поволжские походы и другой донской казак Емельян Пугачев, объявивший себя в 1773 году императором Петром III (в действительности низвергнутым и убитым своей гвардией в пользу Екатерины II одиннадцать лет перед тем в 1762 году). Дело в том, что Петр III считался в то время староверами почему-то своим, хотя уроженец Германии, он был в действительности лютеранином и сторонником германской культуры. Но и для Пугачева поволжское торжество было непродолжительно. Сначала он тоже двинулся на восток вдоль берега Каспийского моря на реку Урал и в октябре 1773 года при Екатерине II осадил Оренбург, но не мог его взять и в марте 1774 отступил от него и пошел на Запад, так как местное староверческое крестьянство Казанского и Пензенского края поднялось за него, избивая московских чиновников и помещиков. Но, несмотря на это, он не пошел далее на Запад на Москву, а повернув к югу, прошел через сдавшийся ему Петровск и Саратов обратно к Каспийскому морю, причем его отряд был разбит преследовавшими его войсками Екатерины II на повороте Волги к Каспийскому морю у нынешнего Черноярска. Пугачев переправился поспешно на восточную сторону Волги вместе с частью своих сторонников, но был там схвачен ими самими и выдан преследовавшим их русским войскам, отвезшим его в Москву, где он был казнен в январе 1775 года.

Мы видим здесь уже сухопутный поход предводителя донских казаков, но лишь потому, что в конце XVIII века указанные места были покрыты хотя еще редким, но уже оседлым земледельческим населением, а потому тут были уже и сухопутные дороги между ними. Но и в этом случае попытка нападения на Московское государство с юго-востока не имела успеха, несмотря на поддержку самого русского местного населения, несмотря на то, что поход был начат не со стороны диких кочевников, а под флагом «законного русского и правоверного государя», преследуемого узурпаторами за защиту верований самой многочисленной части населения.

Я снова здесь напомню то, что говорил уже не раз. Напрасно нам внушают, что народная память сохраняет в былинах и сказаниях давно минувшие факты. На деле она их не сохраняет, а извращает, и это относится даже и к записям по мере того, как они копируются, чему примером служат многочисленные варианты тех же самых сказаний в различных манускриптах. Мы прочно запоминаем в области исторических знаний только то, что мы заучили, т. е. повторили несколько раз по учебнику, в том же самом виде. Но тут же является и недочет: мы перестаем относиться к заученному критически и машинально повторяем его подобно тому, как вскрикиваем: «ах!» когда нас неожиданно толкнут в спину сзади.

Нам внушили в школе, что татары пришли в начале крестовых походов в Русь из Азиатских степей как дикое кочевое племя и заставили более культурные, а потому и сильные Киевское, Новгородское и Московское государства ездить к себе за тридевять земель в Заволжские степи, чтоб получить отсюда утверждение на свое княжение, или уплатить тамошним кочевникам дань. И вот мы невольно стараемся не подвергать сомнению и рациональной обработке весь этот заученный рассказ, повторяющийся в нашем воображении в качестве условного рефлекса, а оправдать его какими-нибудь сомнениями или просто закрыть глаза на все происходящие обстоятельства, лишающие его реального смысла. Мне самому лишь с великим трудом пришлось освободиться от внушенных мне в юности и в детстве рефлективных исторических представлений, да и то потому, что я возвратился к их разборке уже после того, как прошел через продолжительное горнило естествознания и заинтересовался политической историей государств, лишь после того, как прочно ознакомился с политической экономией и с историей науки и техники.

Лишь тогда и стало для меня совершенно ясно, что никакое иго НЕ МОГЛО придти ни в Киев, ни в Новгород, ни в Москву из-за волжских степей от среднеазиатских кочевников, а только с запада. Лишь тогда одновременность татарского ига с крестовыми походами и отсутствие упоминаний о них в основных текстах русских летописей, да и сама ономастика (иго от латинского jugum, орда от латинского ordo, местность Татары от Карпатской местности Татры и т.д.) привели меня к отождествлению обоих иг.

Потом открылась для меня причина, по которой сцена действия перекинулась в нашем представлении с запада на восток. Крестоносцы-татровцы (они же татарове, таурмены и печенеги), пришедшие, как говорит Лаврентьевская летопись, «неизвестно откуда и один бог знает куда ушедшие», сменились на Балканском полуострове турками и перестали вспоминаться. Название это сохранилось за ними лишь в наиболее глухих местах того времени, главным образом, в Крымских и Азовско-Морских колониях генуэзцев и распространилось оттуда затем по Дону до его сближения с Волгой и по Волге и ее притокам, где образовались береговые поселения торгового и рыболовного характера, давшие начало современным городам Астрахани, Царицыну (нынешнему Сталинграду), Саратову, Самаре и Казани. Воспоминанием о болгарских миссионерах и колонистах того времени осталось близ села Успенского местечко Булгары, к югу от Казани, недалеко от Тетюши, в 6 километрах от Волги, и вот, благодаря этому, в разгоряченных головах старинных историков возникла волшебная сказка о будто бы бывшем тут когда-то Волжско-Болгарском царстве, исчезнувшем, будто бы, в XV веке нашей эры и ведшем до того времени обширную торговлю не только с Новгородом и Москвою, но даже и с Багдадом в Месопотамии...

Подумайте ж только, каково было это наше Село Успенское! Оно вело обширную торговлю даже со знаменитым Багдадом в Месопотамии! Так что же сказать о самих Тетюшах? Наверно, они торговали лет шестьсот тому назад даже с Нью-Йорком в Америке!

Но, к сожалению, я уже показывал выше, что вся эта Тетюшская Великая Болгария списана с Первого Болгарского царства Асперуха на Дунае, а ее «ПРЕСЛАВНЫЙ Великий город» был не село Успенское близ Тетюш, а город ПРЕСЛАВ на том же Дунае.

Мы видим, что с новой точки зрения путь культуры и государственности в старом свете был от запада к востоку, а не с востока на запад.

И это находится в полном соответствии с динамической геологией.

Не будем говорить о большой и еще загадочной Тихоокеанской впадине земного шара, возникшей, по-видимому, еще до образования современных нам водных наслоений земной коры, так как силлурские морские отложения покрывают и срединный островок этой впадины — Новую Зеландию, которая, значит, поднялась со дна моря уже после силлурийской эпохи, а обратим внимание на уже отмеченное всеми геологами обстоятельство: почему все главные массивы земной суши имеют вид клиньев, обращенных остриями к южному полюсу? Таковы особенно Северная и Южная Америки, такова Африка, особенно если мы присоединим к ней и Аравию, признав трещину Красного моря за последующее образование; такова и Азия, как одно естественное целое с Европой, особенно когда мы отделим от нее Аравию и присоединим ее к близкой к ней по природе Африке. Такова и Австралия, особенно, если мы присоединим к ней остров Тасманию. А если мы признаем Зондский архипелаг между Ост-Индией и Австралией аналогичным Вест-индскому архипелагу между Северной и Южной Америкой, и схематически соединим посредством этого Зондского Архипелага Европо-Азию с Австралией, то получим и в Старом Свете подобие Нового Света, причем в последнем не будет только доставать аналога Африки в Тихом Океане. Но я уже сказал, что Тихоокеанская впадина есть результат какого-то исключительного по своей мощности влияния, вдавившего эту часть земной поверхности. Не трудно видеть также, что разнообразные впадины и выпуклости современной земной поверхности должны зависеть не от одних химических процессов, происходивших под водными отложениями древнее Силлурийских, Лаврентийских и Гуронских слоев и вызвавших вулканические сдвиги и сбросы лежащих над ними слоев водного слоя и их горообразовательные складки, но также и от внешних воздействий луны и солнца, вызывающих приливы волны, и от прецессионных и мутационных колебаний земной оси. Нельзя игнорировать также и воздействие на Землю того могучего невидимого центра в центре Галактики, вокруг которого она обращается вместе с нашим солнцем и всеми видимыми звездами, и, наконец, воздействия метеоритных катастроф, которые теперь стали серьезно изучаться в связи с их действиями на лунную поверхность, где их следы не залечиваются, как на мягких слоях нашей земли действием дождевой, подпочвенной и проточной воды, превращающей их в озера и заполняющей их оползнями и наносами песку и ила.

Но оставив в стороне все частные влияния, вызвавшие причудливое разнообразие, как вида, так и береговых очертаний современной нам земной поверхности, мы не можем упустить из внимания основной особенности — клинообразного расположения всех главных ее массивов и того, что водою залито южное полушарие земли много более, чем северное. Такая общая особенность конфигураций земной суши совершенно не объяснима процессами, происходящими исключительно в самом земном шаре. Несмотря на конусообразные колебания земной оси и приливы и отливы ее жидких масс, последовательные твердые отложения земного эллипсоида должны были происходить абсолютно правильными концентрическими слоями, а потому и последнее из этих отложений — океаническая вода — должна была, в общем, равномерно расположиться как на севере земного шара, так и на юге. А мы видим, что водою залита целиком вся южная приполярная область земли до глубины в среднем от 6 до 12 километров, а далее к южному полюсу идут нагромождения, по-видимому, уже донных льдов, которые за исключением нескольких подъемов вроде горных хребтов и вулканических островков, доходят до такой же толщины. Одним словом, южное полушарие земли переживает теперь потопный и ледниковый период, а северное полушарие наоборот. Но это равноценно перемещению центра земного тяготения от 6 до 12 километров к югу от геометрического центра земного шара, чем объясняется и клинообразный вид поднимающихся над водою валообразных по отношению к геометрическому центру земли массивов суш с остриями к югу.

Ведь приливные воздействия на всякий пластический эллипсоид вращения должны вызывать в нем волны, идущие параллельно меридианам, делая из них подобие дыни с валообразными возвышениями от одного полюса вращения к другому. Но засыпьте любой вал с обеих сторон сыпучим песком так, чтобы с севера он остался весь наружу, а с юга закрыт до вершины, и тогда выступающая из песка часть его примет вид клина. Тоже самое и с дынеобразными возвышениями всякой планеты, когда ее водная оболочка будет значительно перетянута к одному из двух ее полюсов вращения; все ее меридиональные валообразные образования примут вид клиньев, обращенных остриями к тому полюсу, к которому перетянулась вода. Но уже сам этот клинообразный вид покажет нам, что вода перетянулась к данному полюсу уже после образования валообразных континентов, а потому и явление это должно быть временным. Оно должно смениться затоплением противоположного полюса, причем острия континентов будут обращены к северу, и северное полушарие останется морским и ледниковым, а южное — континентальным. А потом должно опять залиться южное полушарие и т. д. без конца, подобно качаниям маятника. И это явление, как я только что сказал, будет равноценно периодическому перемещению центра тяжести планеты от 6 до 12 километров, то к северу, то к югу от геометрического центра.

Но как же может перемещаться центр тяжести земли сам по себе?

Ясно, что тут должно быть какое-то внешнее влияние из небесных пространств. И вот мы видим, что центр земли теперь сдвинут как раз к тому месту, где сияет созвездие Южного креста, заслоняющего собою какое-то неизмеримо громадное скопление темного вещества, называемого «угольным мешком». А кроме того, и на ближайшей к нам планете Марсе произошло то же самое! И у нее центр тяжести сдвинут к югу с геометрического центра, так как покрыто морями тоже южное полушарие, и притом обращенное в ту же сторону неба, как и наше. А на северном полушарии сосредоточены и там, как у нас, континенты.

У остальных же планет мы не можем различить ни континентов, ни морей вследствие вечной облачности их атмосферы. Значит, если бы мы могли допустить, что «Угольный мешок» Южного Креста служит центром обращения нашего звездного облака, то вышло бы, что после полуоборота около него, к нему оказались бы обращенными уже северные полушария Земли, Солнца и Луны и всех остальных наших планет, и тогда их северные части оказались бы затопленными. Но, к сожалению, в настоящее время у нас нет возможности установить другие центры вращения небесных светил кроме спутников вокруг своих планет и планет вокруг солнца. А центр обращения самого солнца не может быть определен его индивидуальным движением к созвездию Геркулеса, а лишь исследованием целых звездных потоков, так как звезды, более близкие к центру общего обращения, должны отставать. И перпендикулярно к тому направлению, в котором звезды нас наиболее перегоняют, и перпендикулярно к тому, в котором они наиболее от нас отстают, должен быть центр обращения нашего звездного облака. Это даст, конечно, целую окружность на небе, но детальное изучение ее особенностей укажет и самую точку.

Таковы общие географические причины, заставляющие весь коллектив земных обитателей незаметно для их кратковременных отдельных поколений вечно перекочевывать то к северу, то к югу. В данном случае нам нужно знать только одно. После последнего затопления наших северных полярных стран нашего и ледникового периода, когда океан стал незаметно переливаться на южное полушарие, на северном оставались не погруженными лишь возвышенные местности, т. е. Альпы, Карпаты, Пиренеи, Аппенины, и тут сосредоточилось сначала население пещерного периода и каменного века, а затем в Татрских горах или где-то в этих странах было сделано открытие обработки железа для изготовления орудий производства, что вызвало новую эру в человеческой жизни и положило начало тому, что мы называем культурой. Открытие это было быстро перехвачено также и в Рудных горах (Erzgebirge), в Богемии, в Эльзасе на Рейне. А в других более южных странах еще господствовала менее удобная медь — cuprum. К этому времени уже давно обнажились от вод обширного тогда ледовитого океана (постепенно отливавшего на южное полушарие земли и залившего тамошние равнины) Германская и Восточно-Европейская низменность, но они были, конечно, или необитаемы, или заняты блуждающими стадами кочевников, откуда имя скифы, т.е. скитальцы (Укхибн), сохраненное нам в греческой литературе. И они, конечно, может быть, еще долго оставались бы скитальцами, если бы не культивировала их славянская «железная» колонизация с Татров и других рудных гор Балканского полуострова, уже культивировавшегося к тому времени, благодаря открытию железа и его обработки. Колонизация эта за неимением никаких сухопутно проложенных дорог, естественно, шла по руслам рек: сначала к северу по Висле, Одеру, Эльбе в Германскую низменность, где встретилась с тевтонской колонизацией, шедшей из Ломбардии и из Швейцарских гор по Рейну, и слилась с нею. А к Востоку, из Татр и Балкан, она пошла по Днестру, где скоро уперлась в Черное море. По нему она пошла из Царьграда вместе с греческими мореходами, по-видимому, еще пользовавшимися медным оружием и медными орудиями производства с Кипра, по берегу Черного моря, а затем по Днепру, результатом чего появился «город» Киев и Киевское княжество. Труднее объясняется начальная история Новгородского и Владимирского княжеств, если она не заимствована из сказаний о Новгороде Волынском и о Владимире Волынском. А о дальнейшем образовании оседлых поселков по Волге в Эпоху Крестовых походов я уже говорил ранее. Мы не должны недооценивать знания рек, как первичных путей колонизации и призывов человека к оседлой жизни. Река не только доставляет так необходимую для жизни пресную воду, но дает и пищу, так что рыболовство, вероятно, возникло даже ранее скотоводства. Мы и представить себе не можем, не подумавши об этом всесторонне, какое огромное количество рыбы содержит великая река, текущая по илистому дну среди полей или лесов. Можно сказать, что чуть не каждый кубический метр воды содержит всегда не только по одной, но и по несколько рыб, но мы не замечаем этого, потому что когда купаемся или едем в лодке, они, благодаря приспособленности своего глаза к воде, видят нас еще издали и разбегаются от нас во все стороны. Доказательством их многочисленности в реках служит само рыболовство. Попробуйте, например, проволочь невод ночью в воздухе даже на много метров, и вы в него, наверное, не поймаете ни птицы, ни зверя, а протянув его на незначительном протяжении по реке, почти наверняка поймаете несколько рыб.

Таким образом, река давала первобытному, блуждающему человеку сразу и питье, и пищу, а потому понятно, что и первые постоянные его поселки были на речных берегах. Там он строил и жилище для своей семьи, а потом эта семья разрасталась в целый поселок и в городок, укрепленный валами и частоколом. Таким образом, рыболовство было первой стадией оседлой жизни. Затем начиналось садоводство, когда человек, устроив себе постоянное место жительства, сначала пересаживал около него дикие плодоносные растения, а затем и земледелие, когда садовод, увидев, как вырастают злаки из семян, брошенных в разрыхленную береговую землю, устроил себе и поле.

Все это элементарные рассуждения, но их надо всегда помнить при культурно-исторических соображениях, как таблицу умножения при математических вычислениях, и тогда мы не будем переставлять первобытных народов по географической карте, как фигурки по шахматной доске. Не будем переселять и татар из Азии в Европу, и болгар с Волги на Дунай, когда по общим географическим причинам колонизация должна была идти с запада на восток.

Мы рассмотрели сейчас первоисточники наших сведений о татарском иге (jugum tartaricum). Имеются ли у нас какие-либо причины отделять эти «татарские (или татрские) орды» от «рыцарских орденов»? Действительно ли русские летописцы, снабдившие своими записями Лаврентьевскую летописную компиляцию и все другие до XIV века нашей эры, рассматривали по басне Крылова только

а не приметили слона своего времени — крестовых походов и наседавших на них самих с запада рыцарских и духовных католических орденов?

Из всего изложенного читатель видит, что, наоборот, они посвятили им очень много внимания, но только первые наши историографы не узнали слона в их описании и приняли его за привиденье, появившееся из глубины монгольских степей, не приняв во внимание, что кочевники вообще не способны к крупным массовым передвижениям. Подумайте сами, где хотя бы пяти-шести тысячное кочевое войско нашло бы пропитание для своих десятков тысяч баранов, составляющих их пищу, если они идут сплошной массой, а не рассеиваются мелкими группами на протяжении сотен квадратных километров?

Кочевая жизнь есть по самой своей природе жизнь разрозненная, не способная к самостоятельной государственности. Посмотрите на современную Аравию и Монголию. Выработалась ли у них какая-нибудь своя внутренняя вооруженная светская власть?

Ищите ветра в поле! Некоторую тень национального объединения придает им только власть духовная: Далай Лама в Лхасе для кочевых монголов и Мекка для кочевых аравитян. Да и власть Римского папы распространилась от Калифорнии до Огненной земли и от Гвадалквивира до Филиппинских островов не силою меча, сколько дымом кадила.

Но мне скажут:

— А Чингисхан между 1155-1227 годами? — Посмотрите в любом энциклопедическом словаре и вы, в кратких словах, прочтете следующее:

«Сын мелкого кочевого князька-патриарха, кочевавшего на окраине пустыни Гоби, он объединил под своей властью монгольские племена и в 51-летнем возрасте в 3206 году (через четыре года после взятия Царь-града Крестоносными войсками папы Иннокентия III!) принял титул Хагана, т.е. великого хана — Первосвященника (еврейское коган). Он завоевал лично сначала Туркестан до самого Аральского озера-моря, покорил уйгуров, считаемых теперь за бухарских узбеков, разгромил тангутов в Тибете, вломился в Китай, овладел Пекином, завоевал обширное царство Могамета Хорезм-шаха, простиравшееся от Индии до Каспийского моря. Он лично разгромил при этом сильные и цветущие мусульманские города Бухару, Самарканд, Мерв, Герат и ряд других, а через своих полководцев покорил еще и Персию, вторгся в русские южные степи, по которым его ордена-орды дошли до Киева, затем отступили до Азовского моря, получив тут подкрепление, разбили на реке Калке русских союзных князей и, тем самым, положили начало татарскому игу».

— Так написано в самих Энциклопедических словарях, — скажут мне. — Неужели вы считаете этого богатыря за простой призрак из пустыни Гоби?

— Да! — отвечу я. — Не считать его за простой призрак из пустыни Гоби может только тот, кто не следит за только что приведенным сообщением из Энциклопедического словаря по географической карте. Все это царство

воздвигнутое силою оружия под руководством одного человека, хотя бы он и был самим Ильей Муромцем, возможно только в былинах. И нам тут надо не руководствоваться наставлением Кузьмы Пруткова: «если на клетке, где сидит лев, написано: собака, то не верь своим глазам», а как и всегда, попытаться найти по указаниям энциклопедических словарей только первоисточники таких «былин». Откуда идут сказанья о Чингисхане? Из Центральной Азии, где до сих пор нет никаких открытых для наших ученых библиотек или из Западной Европы?

Конечно, я не отвечаю, что в народном эпосе монголов есть, — как говорят, — мифы и о Чингисхане, как и у нас есть мифы об Илье-Муромце, хотя имя Илья и греческое, от слова Элиос-солнце. Но ведь в азиатских странах есть отголоски мифа и об Александре Македонском, называемом там Искандером... А можно ли вывести отсюда, что он пришел в свою Македонию из Азии?

Вот почему и самый миф о Чингисхане мог появиться там с запада. И как это ни неожиданно и даже ни смешно с первого взгляда, повод к такому мифу могли дать даже не граф Балдуин и не Ричард Львиное Сердце, воевавшие в то время в Азии, а сам римский папа Иннокентий III, верховный руководитель IV крестового похода, как раз в то время, к которому относят только что приведенные фантастические подвиги Чингис-Когана. Сравним только основные даты их биографий.

1) Папа Иннокентий III родился в 1161 году, а Чингис-Коган в 1155 (только на шесть лет ранее).

2) Папа Иннокентий III умер в 1216 году, а Чингис-Коган в 1227 (только на 11 лет позднее).

3) Папа Иннокентий сделался Великим Римским первосвященником в 1198 году, а Чингис стал великим каганом в 1206 (лишь на 8 лет позднее).

Пойдем теперь и далее. Нет дыма без огня. А потому и миф о папе Иннокентии, как о Чингис-когане, мог появиться среди монголов не без причины. Мы знаем в общих чертах историю крестовых походов, знаем, как рыцари, завоевав западные побережья Азии, создали там королевство Иерусалимское, княжество Антиохийское, Триполитанское, Эдесское и т.д. Все это не могло, конечно, не поразить воображение внутренних азиатских народов и не создать легенд о завоевательных подвигах крестоносцев среди немагометанского населения внутренней Азии, которое не могло не видеть в крестоносцах своих союзников против магометан. Отсутствие мифов об этой международной эпопее было бы почти также непонятно в Азии, как было бы непонятно оно и в русских летописях, пока мы не признали, что их рассказы о «татарских ордах» относятся к рыцарским орденам.

Скажу более: мы все знакомы с крестовыми походами только по воинственным деяниям их светских орденов, но забываем ордена духовные, которые рассылали своих миссионеров во все делавшиеся доступными для них страны света, ниспровергая тамошние мелкие местные алтари вольных шаманов во имя единого для всех народов грозного бога, его милостивого сына и его доброй матери.

Ведь вместе с рыцарским орденом работали и в самом «освобожденном Иерусалиме» духовные ордена: иоаннитов и др.

— Как далеко их миссионеры проникали вглубь Азии? — спросим себя прежде всего. — Откуда пришло, как не от них, обязательное безбрачие буддийского духовенства, по самой природе своей противоестественное? Неужели и в Монголии с Тибетом, и в Западной Европе оно произошло независимо друг от друга, каким-то телепатическим путем? Ведь это же невероятно. Кроме того, и без меня уже указывали на сходство внешней обрядности у тибетских церковников и у римских католиков, и если идеология теперь у обоих церквей в значительной мере разошлась, то это было неизбежно при долгом разъединении обоих ветвей той же самой религии, ни там, ни тут не остававшихся в окоченелом состоянии, а независимо развивавшихся от внешних воздействий (буддизму у меня посвящено особое исследование, а теперь я хотел только показать, что идейное влияние крестовых походов в Азии могло быть много глубже, чем это представляем мы теперь). Да и сама ономастика подвигов Чингис-Хана является как бы отражением ономастики подвигов крестоносцев.

Они боролись с Турками, а он — с туркестанцами, они завоевали венгров-угров, а он — уйгуров, они покорили Данаоготов, а он — тан-гутов, они воевали с магометанами и он с ними в те же самые годы, да и самое имя его — Чингис-Хан — напоминает немецкое Konigschan или Kenigchan — царь-священник.

И вот, если мы все это примем во внимание, то увидим, что появление на «Востоке» мифов о папе Иннокентии III, как о великом завоевателе, не так уже смешно, как кажется с первого взгляда.

Ведь папа был тогда царь-царей (Kenig-chan). Он обладал не только духовной, но и светской властью, считая ее всемирной, и потому назначал и низлагал по-своему произвол всех христианских царей, пока, наконец, они не почувствовали сомнения в его «наместничестве Христа», а с ним и смелости сопротивляться его произволу. Крестоносцы были его войска, и они были посланы им на Восток подчинить ему непокорные иноверческие народы. А потому и их завоевания считались его завоеваниями, как светского властелина.

И было бы даже удивительно, если бы в азиатских иноверческих преданиях папы крестовых походов не фигурировали в виде завоевателей. В воображении византийцев и западно-азиатских ромеев, с национальными властелинами которых крестоносные ордена боролись физической силой и в случае неповиновения расправлялись свирепо, эти ордена должны были представляться жестокими и свирепыми, откуда и их восточное прозвище «тартары». А в воображении далее лежащих народов, каковы, прежде всего, буддисты и индуисты, культура которых была христианского средневекового происхождения или, во всяком случае, родственна христианской, и настолько же чужда магометанству и израэлитству, как и христианская, они в легендах и мифах, не считающихся с географией, могли превратиться в их собственных героев и руководителей.

Но пусть идея о тождестве гигантского призрака, вышедшего из пустыни Гоби — Чингис-Кагана — с папой Иннокентием III, организовавшим четвертый и самый громкий крестовый поход, будет простая шутка с моей стороны... Не буду пока пугать читателя призраками из азиатских пустынь! Но на остальном я и теперь имею полное и научное право настаивать.

Мое основное открытие при исследовании русских летописей состоит в следующем. Русские летописцы (у которых значительная часть сообщений, начиная с конца «Основной летописи» в 1110 году, подтверждается астрономическими вычислениями А. М. Вильева, моего бывшего сотрудника по Астрономическому отделению Государственного Научного Института им. Лесгафта и моими собственными вычислениями) не только не проспали крестовых походов и наседавших в то время и на Русь рыцарских и монашеских католических орденов Иннокентия III и Григория IX, но, наоборот, полны отголосками их деяний и бросают новый свет на историю самих крестовых походов.

До сих пор наши историки этого не замечали, потому что отголоски деяний крестоносцев дошли до них, как эхо, отразившееся, если и не буквально, от китайской стены, то от непроницаемой завесы, закрывающей для нас и до сих пор реальную историю не только древнего, но и средневекового Азиатского Востока. Все непонятное, да и вообще все, что угодно, можно было перебрасывать за эту стену, не боясь разоблачений.

Кроме того, были и другие причины. Я показывал уже, что и в Лаврентьевском списке, и в других, то тут, то там, оказываются на самых интересных, с нашей точки зрения, местах вырванные листы.

Кто их вырвал и зачем? Не потому ли, что в них оказывались слишком бросающиеся в глаза противоречия восточному происхождению «татарского ига»?

Но даже и ранее этих вырванных листов кто-то уже проредактировал первичные летописи, составленные по разным монастырским записям, исключив из них все неподходящее к его односторонним ошибочным представлениям. Так, вместо действительных годов, часто поставлены предшествовавший или последующий за ним, что хорошо видно из моей проверки по солнечным и лунным затмениям, по пасхалиям и дням недели. И эти искажения были сделаны, несомненно, уже в то время, когда после взятия Царьграда турками в 1453 году, крестоносцы ушли уже в области истории и вражда к ним заменилась враждою к туркам. Как бы вы ни старались, но вы ничем не объясните полного отсутствия в основной Лаврентьевской летописи упоминания взятия крестоносцами Царь-града в 1204 году. А в Новгородской летописи по Синодальному списку рассказ об этом признан позднейшей вставкою и до меня. Так, в «Полном собрании Русских летописей» мы читаем «повесть о взятии крестоносцами (фрягами) Царьграда взята сокращенно из византийцев или из болгарских хронографов»[116].

Да и по языку это видно: только в этом месте крестоносцы называются фрягами, а более это слово нигде не встречается.

А еще более странно полное отсутствие известий об обратном отбитии Царь-града Михаилом Палеологом в 1261 году, что должно бы было, конечно, разнестись радостною вестью по всему православному миру. А что же читаем под этим последним годом?

Вот, в Суздальской летописи по списку бывшей Московской Духовной Академии:

Для 1261 года: «В лето 6769. Родился Александру (Невскому) сын Данилей». И больше ничего. А для 1262 года: «В лето 6770. Изгнаша поганых из всех градов, не терпя насилия их».

Это можно было бы отождествить с изгнанием крестоносцев из Царьграда, так как мы уже видели, что в летописях часто приходится переводить их счет «от сотворения мира» на наш, прибавляя лишний год к общепринятому переложению, и тогда подтвердился бы мой вывод, что «погаными» и «татарами» назывались крестоносцы. Но дело портит такое пояснение Лаврентьевского списка для того же 1262 года:

«В лето 6770 (1262). Избавил бог от лютого томления бесурменского (Besteuermann'ского) Ростовскую землю. Вложил ярость в сердца крестьян (вместо христиан). Не терпя насилия поганых сделали вече и выгнали из городов Ростова, Суздаля и Ярославля. Брали бо те окаянии бесурмене дани и от того великую пагубу людям творили» и т.д., как я уже цитировал ранее.

И если этот бунт был не отражение бывшего в то же самое время отбития русским единоверцем греческим царем Михаилом у крестоносцев Царьграда, так почему летописец не упомянул при этом удобном случае и об этом, и о возвращении «в то же лето» главы восточной (а в том числе и русской) церкви — византийского патриарха Арсения — обратно в свою столицу, изгнав «поганых латинян»? Ведь даже в самой «Новгородской летописи», в которую вставлен под 1204 годом рассказ о «фрягах», для этого года мы находим лишь мелочное сообщение:

«В лето 6769 (т. е. 1261 год) обил владыка Новгородский Далмат святую Софию всю свинцом...»

Да и латины, так надоедавшие православным в это время, упоминаются в русских летописях только один раз:

1) Для года 1175. «В лето 6683, когда князь Ярослав Святославович сидел в Киеве, напал на него проездом черниговский князь Святослав, въехал в Киев, захватил дружину Ярослава с его княгиней и меньшим сыном, а сам Ярослав утек. Просидев в Киеве 12 дней, Святослав возвратился обратно в Чернигов, захватил имущества Ярославова без числа. Ярослав же, узнав об этом, приехал опять в Киев и в гневе замыслил наказать киевлян, говоря: „Это вы навели на меня Святослава, решайте чем выкупить мог княгиню и дитя“.

И когда они не знали что ответить, он распродал весь Киев, и игуменов, и попов, и монахов, и монахинь латину (крестоносцам?), так же как и склады, и купцов, и всех киевлян, и много зла сотворил. Потом он пошел в Чернигов, помирился с Святославом и напал с ним на Олега (Северского князя)».

Вот и все. Да и о «римлянах» есть только в цитатах из иностранных хроник, вроде того, как под 1067 годом, в подтверждение того, что Комета Галлея предвещала бедствия, сказано: «так и при Нероне цезаре воссияла над Иерусалимом звезда во образе копья (комета), предвещая нашествие рати от Римлян (для разрушения Иерусалима)».

Но ведь латины же и римляне гремели на весь мир не только в древности, но и на всем протяжении того времени, которое охватывают наши основные летописи, и при том они гремели не только в Иерусалиме, но и в Киеве, и в Новгороде, и во всей тогдашней Руси!

Как объяснить все это, если не только что высказанной мною идеей, что первичные русские летописи были проредактированы и искажены кем-то, желавшим перенести действие с запада на восток и потому исключившим или исказившим все места, из которых было ясно, что дело идет о «латинском иге» (которое на самом деле и послужило образованию сначала Киевской, а затем и Московской Руси). Это он и заменил их татровцами-татарами.

А кто же мог бы так сделать? Припомнив, что Московский патриарх Никон (1652-1666) первый установил авторитет греческой науки, собрал много рукописей из Византии и из Славянских стран, в том числе и летописей, и что одна из древнейших даже носит название «Никоновской», и что он первый занялся чисткой Библии и Евангелий, вызвав раскол в русской церкви, невольно является мысль: не под его ли редакцией была обработана или создана та часть наших летописей, которая носит название «Продолжение Нестора»? И не он ли затушевал все те места, из которых ясно было видно, что татарские орды были крестоносные ордена, а сами тартары были римские католики?

Интересно, что в Новгородском хартийном списке болгары считаются магометанами.

Так под 985 годом записано: «В лето 6493 пошел Владимир (из Киева) с Добрынею своим воеводою на Болгар в ладьях (по Днепру и морем), а Торков повел берегом на конях и так победил болгар, сотворил с ними мир и пошел обратно в Киев».

Отсюда ясно, что это были те же болгары, как и теперь. Но вот в следующем же году в рассказе о крещении Владимира (который я передаю на современном русском языке) мы читаем:

«Пришли (к Владимиру в Киев) болгары магометанской (в подлиннике Бохмицкой[117]) веры, говоря:

— Ты, князь, мудр и смышлен, а не знаешь закона. Веруй в наш закон и поклонись Бохмиту (Магомету).

— Какова ваша вера? — спросил Владимир.

— Веруем в бога, — ответили они. — А Бохмит (Магомет) нас учит обрезать стыдливый член, не есть свинины, не пить вина. А после смерти, говорит, с женщинами будете блудную похоть творить. Даст Бохмит каждому по 70 жен прекрасных... Да и здесь надо творить всякий блуд на свете...

И много иных прельщений сделали они, каких и сказать нельзя.

Владимир же сам много любил женщин и блужение. Такое (предложение) было ему сладко, но не любо ему было обрезание члена и неядение мяс свиных, а особенно питья (вина), и он сказал: „Ни за что! Веселье Руси — пить, и без него она не может быть“.

Потом пришли немцы из Рима, говоря:

— Мы присланы от папежа (папы). Он говорит тебе: Земля твоя, как наша, а вера не как наша: мы кланяемся богу, который сотворил небо и землю, и звезды, и месяц, и всякое дыхание, а ваши боги — деревянные.

— А какова заповедь ваша? — спросил Владимир.

— Пощение по силе, потому что кто пьет и ест, тот творит это во славу божию. Так сказал учитель наш Павел.

— Идите вы к себе! — сказал Владимир. — Отцы наши не творили так (не постились).

Услышав это, евреи казанские пришли к Владимиру, говоря:

— Мы слышали, что приходили к тебе болгары (магометане) и христиане, уча тебя каждый своей вере. Христиане же верят тому, кого мы распяли, а мы веруем единому богу.

— Какой ваш закон? — спросил Владимир.

— Обрезаться, не есть ни свинины, ни зайчатины, и хранить субботу.

— А где ваша земля? — спросил Владимир.

— В Иерусалиме.

— Там ли? — спросил он.

— Разгневался бог на отцов наших и разогнал нас по чужим странам за грехи наши и предал нашу землю христианам[118].

— Как же вы учите других, когда сами отвержены богом и разогнаны? Если бы бог вас любил, то не разогнал по чужим странам. Хотите, чтоб и мы приняли такое зло?

После этого прислали к Владимиру философа, говоря:

— Слышали, что приходили к тебе болгары, уча тебя принять их веру, которая оскверняет небо и землю; это люди проклятые пуще всех людей, уподобленные Содому и Гоморре, на которых напустил бог мщение горящее и потопил и погрузил их (воспоминание о метеоритной катастрофе в Аравии в 622 году). Они обмывают водою свои задние проходы, а потом в рот ее вливают и по бороде мажут, призывая Бохмита (Магомета). И женщины их творят ту же скверну и еще хуже: вкушают от совокупления мужского и женского. Услышав это, Владимир плюнул на землю и сказал:

— Не чисто дело.

— Слышали мы, — продолжал греческий философ, — что приходили из Рима учить вас своей вере, которая лишь в малом отличается от нашей: они служат (обедни) на опресноках, называя их оплатьками, чего бог не завещал, а повелел апостолам на хлебе служить, говоря: сие есть тело мое, ломимое за вас. Также и чашу (с вином) принял, говоря: сие есть кровь моя нового завета, а они этого не творят.

— Евреи говорили мне, — сказал Владимир, — что и греки, и немцы веруют тому, кого евреи распяли.

— Он принял распятие добровольно, — ответил философ. — Он воскрес, взошел на небеса и ждал там их покаяния 46 лет, а они не покаялись, и он послал на них римлян, и города их разграбил, и самих разогнал по чужим странам.

— Чего ради, — сказал Владимир, — сошел бог на землю и страсть такую принял?

— Если хочешь слушать, то скажу изначала.

— Рад послушать, — сказал Владимир. И начал философ говорить:

— В начале сотворил бог небо и землю...» и т. д.

Затем тут переписываются почти буквально вся первая и вторая главы библейской книги «Бытие» о сотворении мира и человека, о их жизни в земном раю, о грехопадении и изгнании из рая. Потом на 16 страницах убористой печати резюмируются библейские сказания о жизни потомков Адама и Евы на земле до «всемирного потопа», а потом о Ное, об Аврааме, о царях рода божия, о пленении Вавилонском, о пророчествах, об Искупителе-Мессии и о приходе его на землю, распятии, вознесении на небо и о предстоящем возвращении на землю судить живых и мертвых.

Затем рассказывается, что философ показал Владимиру образок, на котором был изображен страшный суд, где поставленные направо идут в рай, а поставленные налево ведутся в ад «на муки вечные».

«Хорошо стоящим направо, — сказал, вздохнув, Владимир, — и худо стоящим налево.

— Если хочешь стоять направо, — ответил философ, — то окрестись.

Владимир же, желая узнать о всех верах, ответил:

— Подожду еще немного! — И отпустил его с великою честью».

Читатель знает сам, что стенографов тогда не было, а следовательно, и весь этот разговор не был записан никем, а сочинен-вставлен в этот 986 год уже поздним компилятором, вероятно, не многим ранее 1333 года, которым окончен основной список «Хартийной Новгородской летописи», если не много позже.

Однако нам здесь важно не это, а то, что летописец, во-первых, еще помнил, что возникновение агарянства и его дальнейшего развития — магометанства было связано с крупной метеоритной катастрофой, огромные следы которой найдены в прошлом году[119] в Южной Аравии, а остатки ее в Меккской Каабе служат и до сих пор предметом поклонения магометан, а во-вторых, нам важно знать, что болгары считались русскими хроникерами еще за агарян-измаэлитов, а казары (или иначе хазары, откуда очевидно и конные войска — гусары, по-немецки — Hussaren) считались за евреев, т.е. за мессианское перерождение первичных ариан.

И вот здесь лингвистические следы снова приводят на запад вместо востока.

Историки-востоковеды предполагают в хазарах бесследно провалившийся в тартарары около XIV века мессианский «народ тюркского племени», первоначально живший будто бы между реками Доном и Уралом, а йотом, как будто перелетев на аэропланах, покоривший Киевское княжество и Болгарию. Их главный город Балангяр восточники считают за современную Астрахань (откуда выходит, что они были рыболовами), а потом, говорят, у них был еще и другой большой город Саркел, будто бы на реке Дону, но тоже бесследно провалившийся сквозь землю еще в XIV веке[120].

Но вот простое ономатическое сопоставление хазаров с гусарами переносит сцену их действия тоже в прибалканские страны и не ранее как в XVI век. Слово «гусары» в смысле конского войска застаем мы в XV веке в Венгрии, и происходит оно от мадьярского слова Hus-саг — двадцатый, вследствие того, что король Матвей I в 1458 году, — говорят нам, — сделал набор по одному рекруту из каждых двадцати дворян и создал из них легковооруженную кавалерию. В подражание им в XVI веке появились и польские гусары, а с XVII века их завели и в других европейских странах[121].

Но вот, мы в той же «Хартийной Новгородской летописи» находим первое упоминание о них еще под 858 годом, т. е. за 600 лет до возникновения гусаров, по такому поводу:

«Был в греческой земле царь именем Михаил и мать его Ирина, что провозгласила поклонение иконам в первую неделю поста. Пошла тогда (языческая) Русь на Царь-Град на бесчисленных кораблях и много зла учинила грекам, а христианам великое убийство. Но царь с патриархом Фотием сотворил молитву всенощную в церкви святые богородицы во Влахерне. Они вынесли из храма ризу святой богородицы и обмочили ее в море. И вот поднялась буря, потопила русские корабли или выбросила на берег. Возвратились (руссы) восвояси... И нашли их козары, сидящие на горах, в лесах и сказали им:

— Платите нам дань.

Подумали поляне и дали им по мечу от дыма (цома). Казары принесли это своему князю, а он созвал старейшин и сказал:

— Нашли новую дань.

— Откуда? — спросили они.

— Из леса на горах над Днепровской рекой.

— Какую?

Он показал им меч.

— Не добрая дань, князь, — сказали старейшины. — Мы доискались ее саблями, оружием, отточенным с одной стороны, а у них оружие обоюдоострое — мечи. Они сами будут брать дань с нас и с других стран.

И это сбылось. Не от своей воли они сказали так, а по божьему повелению... Владеют казарами князья русские и до нынешнего дня».

Из последней фразы («владеют и до сего дня») — видно, что вставка эта сделана уже много позднее того года, к которому она относит событие. И, кроме того, интересно, что оружием хазаров названа здесь сабля, как потом и у гусаров. Это, конечно, миф, как видно по самому содержанию.

Второе упоминание о них относится уже к 965 году, но то же указывает местоположение их в Прибалканских краях.

«Пошел Святослав (из Киева) на козар. Козары вышли против него со своим князем Коганом (т.е., по-еврейски, священником) и вступили в бой. И одолел их Святослав и взял их город Белую Вежю, победил Яссы и подчинил Киеву Касоги».

Здесь, кажется, все ясно. Город Яссы (Jasi) существует и теперь и был первоначальной столицей Молдавии. А Белых Веж в этих же краях насчитывали даже две: 1) одна полуреальная Новая Белая Вежа, в XIX веке превратившаяся в немецкую колонию Беле-меш, около города Борзны на юге бывшей Черниговской губернии; и 2) Старая Белая Вежа, недалеко от города Прилук, бывшей полтавской губернии, исчезнувшая без следа. А вероятнее всего, что Белой Вежей здесь назван Белград на Дунае, на границе между Венгрией и Сербией.

Что же касается до города Касоги, то это, по-видимому, Кашика или Кашица, главный город Венгерского Комитата Абауй-Торна, по-венгерски Kassa, по-чехословацки Kosice, по-немецки Кашау (Kaschau).

По этой ономатике действительно выходит, что казары или хазары русских летописей являются просто названием венгерцев — гусарами, потому что сталкиваться приходилось в первую очередь с их конным войском. Здесь чувствуются уже исторические следы и даже слова, что князь их назывался «коганом» соответствует прежнему арианству той страны. Остатком его и служат тамошние мессианцы-евреи, которых в 1900 году оставалось еще более 4%, тогда как число католиков дошло до 50% и униатов до 9,5%, протестантов до 13% и православных до 15%. А до появления крестоносных орденов в этой стране, там, вероятно, и все эти 50% католиков были еще арианами мессианской трансформации, т. е. с обрядом обрезания вместо крещения.

Таким образом, мы приходим к гипотезе, что и венгерцы были обращены (да и то лишь частью) в католичество тоже во время крестовых походов, едва ли ранее взятия в 1204 году крестоносцами Царь-Града.

Но только как же это согласовать со сказанием, что гусары появились в Венгрии только при Матвее Корвине в 1458 году? Нам говорят, что в Венгрии Андрей I (1046-1058) еще «преследовал христиан», но что Андрей II (1205-1236) в 1217 году уже предпринял собственный крестовый поход, совпадающий по времени с началом Татрского нашествия русских летописей. Значит, тут могут быть два решения. Первое, что все записи в которых венгерцы называются хазарами сделаны уже после 1458 года, или что Матвей Корвин был не первый Венгерский король, призывавший в конные войска одного дворянина из двадцати.

Посмотрим теперь, как описывается в Хартийной Новгородской летописи начало татрского (т. е. по старорусскому произношению татарского) ига (Jugum), если мы будем придерживаться нашей западнической гипотезы и изводить татар из-за Татрских гор, т. е. из Венгерской Кумании.

Вот, что написано в ней под 1237 годом:

«Пришли в яеликой силе немцы (т. е. Ливонский крестоносный орден) в Ригу и тут соединились (против них) и Рижане, и вся Чюдьская земля (между Чудским озером и Рижским заливом), и Псковичи послали (рижанам) помощь в 200 человек пошли на безбожную Литву (Ливонский орден), но были побеждены безбожными погаными из-за грехов наших и лишь один из десяти возвратился в дом свой».

А в следующем 1238 году записано:

«Пришли иноплеменники, называемые татарове (т.е. юго-западный Орден святого креста из-за Татрских гор, где жил в городе Гране папский примат) на рязанскую землю, множество без числа, как саранча. Они послали послов своих, жену чародейку и двух мущин с нею, к рязанским князьям, прося у них десятую часть во всем, и в людях, и в князьях, и в конях. Князья же Рязанский, Муромский и Пронский, не впустили их в города, а поехали против них на Воронеж, говоря:

— Когда нас всех не будет, то все будет ваше.

И послали они за помощью к Юрию Владимирскому. Но Юрий не послушал мольбы князей Рязанских и не пошел к ним, а захотел сразиться особо. Но уже нельзя было противиться божью гневу, как речено богом в древности Иисусу Навину (слово Иисус написано уже в Никонианской орфографии, т. е. список этот сделан после 1654 года) когда бог вел его на землю обетованную и сказал ему: „пошлю на нее прежде вас недоуменье, и грозу, и страх, и трепет“. Так и прежде (прихода татаровей) отнял у нас господь силу и вложил в нас грозу, страх и трепет за грехи наши. Иноплеменники поганые обступили Рязань и огородили ее частоколом. Князь Рязанский Игорь затворился в городе с людьми, Роман Игоревич стал биться против них со своими людьми, а князь Владимирский Юрий послал Еремея воеводою. А татарове (Татрове) обступили их у Коломны и бились крепко. Они убили князя Романа и Еремея, и много пало тут с ними. Москвичи же ничего не видели. Татарове (татрове) взяли город (Рязань) 21 декабря, а приступили к нему 16 числа того же месяца. Они убили князя и княгиню, и мужчин, и женщин, и монахов и монахинь и иереев, одних огнем, других мечом, и учинили поруганье монахиням и добрым женам, и девицам, перед матерями их и сестрами. А епископа сохранил бог: он выехал в тот год, когда рать обступила (город). И кто, братия, о том не поплачется из нас, оставшихся в живых, какую они горькую смерть приняли! Мы, видевшие это, устрашились и плакали о грехах своих день и ночь с воздыханием...»

Но возвратимся на предшествовавшее повествование.

«Безбожные и поганые татарове (татровцы), взявши Рязань, пошли к Владимиру, множество кровопроливцев христианской крови. Князь Юрий убежал из Владимира в Ярославль (чем и доказывается, что наступление было с запада, а не из-за Волги, иначе Ярославль был бы взят ранее Рязани и Владимира, и бежать оттуда при наступлении татаровей от них же, с юга-востока было смешно). Во Владимире заперся сын его Всеволод с матерью и владыкою, и со всею своею областью. А беззаконные измаилиты (этот эпитет такая же прибавка после-Никоновского редактора, как и отмеченное нами начертание слова Иисус вместо до-Никоновского Исуса) приблизились к городу, обступили и отынили его частоколом. Увидев утром, что предстоит городу быть взятым, князь Всеволод и владыка Митрофан вошли в церковь святой богородицы и там постриглись в схиму, и князь, и княгиня, и дочери, и снохи, и добрые мужчины и женщины. А беззаконные, приблизившись, взяли город Владимир и запалили его огнем в пятницу перед мясопустной неделей. Князь, и владыка, и княгиня, увидев, что город зажжен, а из людей одни кончаются огнем, а другие мечем, вбежали в святую богородицу и затворились в алтаре. Поганые же выбили двери и зажгли церковь, натащили лесу, и раздувши (огонь). Так скончались одни, предав свою душу господу, а другие побежали к Ярославлю вслед за Юрием. Князь Юрий послал (в помощь бежавшим) Дорожа с тремя тысячами (воинов). Но прибежал (обратно) Дорож, говоря:

— Князь! Нас уже обошли!

Князь начал строить полк около себя, но приспели татарове (татрове), князь ничего не успел сделать и побежал. И (попал) он на реку Сить, его настигли тут и он окончил свою жизнь. Один бог знает, как он скончался, много говорят разного о нем. А окаянные, придя оттуда взяли Москву, Переяславль, Юрьев, Дмитров, Волок (Вышний Волочек) и Тверь. Тут убили они сына Ярославова.

Оттуда беззаконные пошли и обступили Торжок, окруживши его частоколом, как и другие города и бились окаянные две недели.

Изнемогли люди, а из Новгорода им не было помощи, каждый стоял в недоумении и страхе. Так поганые взяли город, изрубили всех от мужского пола до женского, зарубили весь иерейский монашенский чин. Все были обнажены и поруганы, и предали свои души господу горькою и бедственною смертью в месяце марте, в пятый день, на память святого мученика Никона, в средокрестную среду».

Последние строки показывают, что все это описание взятия Торжка было сделано уже много позднее описываемых для 1238 года событий, и рассказ о знаменитой битве при реке Сити — притоке Мологи — подвергался уже значительным искажениям.

Прежде всего, в день 5 марта вспоминается церковью мученик Конон, а указанный здесь мученик Никон вспоминается 23 марта, на 18 дней позднее. Затем выходят и такие календарные несообразности:

Неделя средокрестная — это неделя крестопоклонная, четвертая неделя Великого поста. От среды ее до пасхального воскресенья должно пройти ровно 25 дней. Значит, если мы будем руководиться мыслью, что «мученик Конон», по ошибке переписчика, заменен здесь Тихоном, то Пасха в 1238 году должна прийтись на (5 + 25) = 30 марта. А на деле (при вычислении по пасхалии) она тогда была 2 апреля 1238 года. А на указанное в летописи 30-е марта пасха приходилась (если будем накладывать летописные годы на наши январские по мартовскому их началу и наложению А) лишь в 1152, 1214, 1225, 1236, и 1309 гг. А если будем считать по сентябрьскому началу (наложение А) — за два года до того — в 1236 году.

Если же мы будем руководиться мучеником Никоном и допустим, что вместо 5 надо читать здесь 23 марта, то найдем, что пасха в 1238 году приходилась на (23 + 25) = 48 марта, т.е. 17 апреля. Но в действительности на 17 апреля пасха приходилась около указанного времени лишь в 1183, 1188 и 1267 гг. вместо 1238 года. Такое отступление ничем не объяснимо. Такой пасхи, какая тут указана, не было задолго до битвы на Сити и долго после нее. А между тем, автор старается изобразить себя современником:

«И кто, братия, и отцы, и дети, — говорит он, видевшие сие божие попущение на всей русской земле не поплачется? Из-за грехов наших напустил на нас бог в своем гневе иноплеменников на землю, чтобы мы с сокрушением вспомнили о боге. Междусобная же война бывает от наваждения дьявола. Бог не хочет зла людям, а блага, а дьявол радуется злому убийству и кровопролитию» и т. д. с цитатами из Библии.

Но мы не поддадимся, однако, этой ламентации автора и вместо того, чтобы плакать вместе с ним, посмотрим, каким образом малоопытный в календарных вычислениях автор XVI или даже XVII века мог бы, вычисляя ретроспективно, получить для пасхи 1238 года дату 30 марта вместо 4 апреля? И мы сейчас же видим, в чем дело. Еврейская пасха празднуется в равноденственное полнолуние независимо от названия дня недели, а христианская в первое Воскресенье после этого полнолуния. Для ретроспективного вычисления еврейской пасхи нужно вычислить только день полнолуния, для христианской же надо, кроме того, вычислить и день недели. А здесь автор вычислил довольно правильно только среднее полнолуние на 30 марта 1238 года[122].

Но он не умел еще вычислить дней недели (так как таблицы для этого выработаны были только в XIX веке), и потому (или просто по привычке к математическим операциям) и остановился на дне полнолуния, думая, что все готово. Он не сообразил, что 30 марта был вторник, и пасха тогда была только еврейская, а христианскую пришлось тогда отложить до ближайшего воскресенья, бывшего 4 апреля 1238 года.

Таково новое подтверждение искажательной обработки и тенденциозных пополнений наших летописей позднейшими редакторами, а потому и в других отношениях мы должны подходить осмотрительно к их сообщениям. Во всяком случае, битва на Сити астрономически не подтвердилась.

С такой же предосторожностью посмотрим и на позднейшие упоминания Новгородской летописи о татрском иге, так как и среди них есть детали, отличающиеся от тех, какие я привел уже по Лаврентьевскому списку. И мы увидим, что все эти детали при оценке их с точки зрения реального соотношения сил и географической локализации, выдерживают критику лишь при отождествлении «татарских орд» с «татрскими» (т. е. венгерским) орденами крестоносцев. Вот, например, для 1315 года:

«Пошел великий князь Юрий в орду (орден) вызванный ее царем (а не ханом) марта 15 в Лазареву субботу, оставив в Новгороде брата своего Афанасия. В то же лето пришел князь Михайло из орды (ордена) в Русь, ведя с собою татаров (татровцев) окаянного Тайтемеря (Дитмара?). Услышав это, новгородцы вышли к Торжку и пробыли там шесть недель, перехватывая вести. И к Торжку же пошел и князь Михайло с татарами (татровцами) и со всею Низовскою землею (может быть с Подонья, а не Поволжья?). Новгородцы с князем Афанасием и Новоторжцы вышли в поле против них и когда сошлись оба войска, была злая сеча, и от попущения божья свершилось немало зла. Перебито было много мужей и бояр новгородских (следует перечисление ничего не говорящих имен)..., а остаток убежал в город (Торжок) и все заперлись с князем Афанасием. А Михайло князь прислал к новгородцам в Торжке, говоря:

— Выдайте мне князя Афанасия и Федора Жревского, и я заключу с вами мир.

— Не выдадим Афанасия, — отвечали новгородцы, — честно умрем все за святую Софию.

— Тогда выдайте мне только Федора Жревского, — прислал сказать снова князь.

И, не желая выдать, выдали его по неволе, уплатили 50 000 гривн серебра и, заключив мир, целовали крест...

Михайло призвал к себе князя Афанасия и новгородских бояр и послал их заложниками в Тверь, а остаток людей их начал продавать, сколько за кого дадут и оружие отнял у всех.

Это было 10 февраля на день святого мученика Харлампия. Потом послал князь Михайло в Новгород своих наместников, а посадничество дал Семену Климовичу».

Один из главнейших недостатков современных курсов государственной истории до-печатного периода — это недостаточность критического отношения к локализации мест действия. Возьмем хотя бы в наших летописях упоминания о Переяславском княжестве.

Из городов этого имени существует и теперь Переяславль Залесский, между Москвою и Нижним Новгородом, в бывшей Владимирской губернии, терпевший, — говорят нам, — много от литовцев и татар, неизвестно какими путями приходивших туда. А не так далеко от него есть другой Переяславль, переименованный будто бы в современную Рязань в XII веке. Затем мы имеем город Переяслав при Днепре, центр православной гетманщины XVII века, боровшейся под предводительством Богдана Хмельницкого (1648-1657) в Союзе с Крымским ханом Ислам-Гиреем (т.е. героем ислама[133]) против католической Польши. Затем мы находим еще и Преславу (или Пряславу) на Дунае в Болгарии, обратившуюся теперь в небольшой городок, но бывшую, — говорят нам (и не без основания) — столицею первого Болгарского царства до перенесения ее в Тырново около 1186 года. И, наконец, мы узнаем это же первоначальное славянское название и в городе Бреслау (Бреславле) в Силезии, бывшем в XII-XIV веке резиденцией самостоятельных герцогов из рода Пястов, а затем перешедшем к Богемии и в XVIII веке — к Германии.

И вот, когда мы в существующих летописных сводках из разнородных и разрозненных первоисточников (какими в сущности и являются все летописи, охватывающие промежуток времени более ста лет) встречаем, например, название Переяславское княжество, то действительно ли имеем мы право локализировать его не только на арене деятельности Богдана Хмельницкого или на Дунае в Болгарии, но также переносить это имя (как прежнее, но забытое потом) и на Рязань?

И перенеся его, допустим, ошибочно туда, не перенесем ли мы вместе с тем ошибочно туда же и события, которые в действительности совершались в другом месте?

Вот, например, нам говорят, что это княжество при Олеге Ивановиче (1351-1403) пробовало укрепиться против Москвы «с помощью Литвы». А как могли попасть туда Литовцы? Другое дело, если б это говорилось о Силезском Бреславе. Затем говорится, например, что в 1520 году Рязанский князь Иван I был заключен Московским Великим князем под стражу за попытку заключить союз против той же Москвы с Крымским ханом, но бежал в Литву, после чего Рязанское княжество было присоединено к Московскому...

Бежать он мог, конечно, очень далеко, но заключать союз с Крымским ханом из Рязани (даже и при сочувствии магометанам собственного духовенства, боровшегося с католическими орденами) было при путях сообщения в XVI веке то же самое, как в настоящее время Польше заключить союз с Чилийской республикой.

Аналогично этому приходится пересмотреть, как мы увидим далее, и топографию остальных географических названий, доставшихся нам в наследство почти исключительно от старинных монастерионцев, географический кругозор которых был не шире наших школьников первой ступени, так как тогда не было даже и географических карт.

О каком, например, городе Владимире говорится в отдельно стоящих упоминаниях в русских летописях, когда их было два: Владимир Волынский и Владимир Залесский на Московско-Нижегородской железной дороге? И если все упоминания о Владимире Волынском, как центре Волынского княжества, правильны, то не заимствованы ли из его истории некоторые детали и в историю Владимира Залесского, как центра Ростовско-Суздальского княжества, тоже называемого Владимирским?

Когда нам говорят о «татарах» под Ярославлем или Новгородом, то действительно ли они были в этих приволжских городах, а не в Галицийском Ярославле (Jarosiaw)?

Локализацию таких мест, как доставшуюся нам в наследство из неизвестных нам первоисточников, еще необходимо проверить с точки зрения современных географических и этнографических точных знаний.

Все рассказы о народах, соприкасавшихся с Русью до крестовых походов или даже в продолжении их, конечно, отчасти вполне мифичны и отчасти стоят на границе между мифом и реальностью. Но ведь и миф не есть продукт абсолютного воображения, вроде чисто фантастической волшебной сказки, а обыкновенно вырастает, как дерево, из какого-нибудь реального события, ушедшего в далекое прошлое. Его место действия часто переносится в очень отдаленную местность, а содержание по мере устных передач трансформируется, но есть один признак, по которому можно восстановить его первоначальное место, а нередко и повод к его возникновению — это сохранившиеся в нем лингвистические следы, т. е. его ономатика.

Лишь имена действующих в мифе лиц обыкновенно остаются надолго неизвестными, если они общеупотребительны на данном языке. А иначе они претерпевают только единичную порчу в момент своего перехода на тот язык, на котором до нас дошли с чужого ему наречия. Так еврейское Иешуа по-русски перешло в Иисуса, по-французски в Жезю, и т.д., и т.д., но здесь фонетические законы, обусловливающие изменения чуждых данному языку звуковых сочетаний, при их проникновении в него и с иного языка, позволяют восстановить весь путь этого имени по земной поверхности и самое место его возникновения в том лингвистическом бассейне, где оно получает — вместо бессмысленного набора звуков — осмысленное значение.

Вот почему ономастическое исследование всякого исторического сказания должно лежать в основе его научного изучения, и лишь затем должно рассматриваться содержание данного сказания в соответствии с тем, что уже дала нам для него ономастика и притом в соответствии с географическими и экономическими возможностями. А пока ономастика не выяснена, исследование мифа или предания не может считаться законченным, если даже с географической и экономической стороны нет против него возражений.

Возьмем хотя бы скифов. Геродот в своей «Истории», которая, как я уже показывал, принадлежит не ранее как к эпохе гуманизма в Западной Европе, помещал их страну на место нынешней Украины между Доном и Дунаем и столицу их великого князя помещал в местности Эр Рас, на реке Ворисфене, т. е. текущей с севера, что и подходит вполне к Днепру, на берегу которого стоит Киев. Их профессией, — говорит он, — была война, т. е. совсем, как у крестоносцев XIII века, самое имя их скифы, или правильнее скиты (σχιθ) имеет осмысленное значение только по-русски и значит «скитающиеся люди», и притом не без религиозного оттенка, так как скитами же называли и пристанища ходячих проповедников христианства. Бога отца скифы называли по-латыни папеем и поклонялись, — говорят нам, — еще и огню, хотя и можно догадаться, что с огнем тут смешали по созвучию, как и у индусов, агнца, символа созвездия овна и апокалиптического Христа, которого проповедывали и крестоносцы. Они, — говорят нам, — (как и крестоносцы) десятка на два лет завоевали и Месопотамию, и Сирию, и Палестину вплоть до Египта и были изгнаны оттуда Киак-Саром, т. е. Панцырь-царем[134]. Вся разница тут только во времени. С обычной точки зрения скифы исчезли без следа еще в первые века нашей Эры, а крестоносцы появились через полторы тысячи лет после них. Но вот, — представьте себе! — в «Истории Ромаев» Никифора Грегораса[135]сообщается о договоре, который заключил «начальник скифов» «с генуэзцами»! Значит, скифы воскресли после полуторатысячилетнего небытия во время крестовых походов. Вот так странный ренессанс (!), и не проще ли считать Геродотовых доисторических скифов за чистый миф, навеянный скитавшимися рыцарями XIII века? И об этом удивительном ренессансе скифов говорит не один Никифор Грегорас. Вот, например, и Гейд в своей «Истории Левантийской торговли в средние века»[136] говорит о «северных скифах Чингис-хана» и что под татарами надо понимать скифов южной России того же времени...

А вот, кроме того, и о «Богодарованном городе» (Феодосии) в Крыму. Она, — говорят нам, — была основана классическими греками еще при скифах около 500 лет до Рождества Христова, под именем Кафы, но была разрушена при «переселениях народов» и лишь в 1281 году в разгар крестовых походов вновь основана генуэзцами, и римский папа учредил в ней даже епископию. Она стала вести «обширную торговлю» с Русью, Молдавией, Валахией и Средней Азией. В 1473 году турки овладели ею, низвергли католиков и украсили ее минаретами и дворцами, переименовав в Кучук-Стамбул, т. е. Малый Царь-Град. И так было до 1774 года, когда она была уступлена русским... Опять такой же удивительный ренессанс! Вместе со скифами воскресла в новом блеске и Феодосия, через полторы тысячи лет!

Разбирая с этой точки зрения «Сказания начальной русской летописи» о западных народах, с которыми иногда ссорились, иногда мирились русские мелкие князья (или даже брали себе в помощники и заключали брачные союзы) до начала крестовых походов, мы видим, что тут получается целый ряд исторических и логических противоречий.

Наиболее простому ономатическому и географическому определению поддаются, — мне кажется,— «Торки», последнее упоминание о которых находим под 1060 годом.

«Того же лета, — говорит „Начальная летопись“, — Изяслав, Святослав, Всеволод, Всеслав, соединив бесчисленные (русские) войска, пошли на конях и в ладьях (т. е. не иначе как по Днепру), — бесчисленное множество — на торков. Услышав это торки (торцы в подлиннике) убоялись, пропали и до сего дня; померли, бегая, гонимые гневом божием. Одни умерли от зимнего холода, другие от голода. Так бог избавил христиан от поганых».

Конечно, это событие невероятно, если речь идет о целом народе, а не об отряде выделившихся из него разбойников. Но географически тут нет ничего нелепого, если дело идет о Крыме. Ведь путь в ладьях по Днепру вел только к Крымскому полуострову, который по-гречески назывался Таврическим, т. е. бычачьим, откуда и русское название его Таврида. Греческое слово Таврикос произносилось так же, как турикос, и от него могло произойти и название таврического народа (т. е. таврики). Мы знаем, кроме того, что в Тавриде есть несколько развалин средневековых ромейских поселений, которые около 1170 года сменились генуэзскими, особенно развивавшимися во время крестовых походов (так как мы находим их остатки во многих местах по берегам Черного моря). Значит, там была сначала ромейская (на библейских основах), а затем латино-христианская культура, продолжавшаяся до 1475 года, когда при Магомете II католическое господство сменилось в тех местах магометанством и потомки генуэзцев по окончании крестовых походов постепенно омусульманились.

Отсюда можно думать, что под торками (или тороками) X и XI веков в наших летописях подразумеваются иногда и таурики, т. е. крымцы, и этому вполне соответствует первое упоминание о них под 985 годом:

«Пошел Владимир (из Киева) на Болгар с Добрынею своим дядей в ладьях (т. е. не иначе, как по Днепру и вдоль Черного моря до Дуная), а торков (из Тавриды) привел на конях и так победил болгар. Добрыня же сказал Владимиру: „я видел их узников, все в сапогах. Такие же будут давать нам дани, пойдем искать лапотников“. И Владимир заключил мир с Болгарами, и поклялись друг другу: „тогда не будет мира между нами, сказали болгары, — когда камень начнет плавать, а хлеб тонуть“.

И возвратился Владимир в Киев».

Рассказ о сапогах опять, конечно, миф, но маршрут и здесь указывает, что не только надо тут подразумевать под болгарами задунайских болгар, но и то, что торками здесь называют опять ромейских тавридцев, придерживающихся до прихода к ним крестоносцев мессианско-библейского культа, еще не отделившегося от восточного христианства, а даже может быть и латинян.

Но это еще не значит, что в разных местах «Первичной русской летописи», доводящей свой рассказ от 852 до 1111 года, эти же торки не встречаются и под другими именами, или что слово «горки» не распространяется и на другие местности.

Хотя в конце ее основного Лаврентьевского списка и говорится под 1110 годом:

«Игумен Селивестр (а не Нестор, как до сих пор ходит в публике) написал книги сии „Летописец“, надеясь принять милость от бога при князе Володимире (Мономахе), княжащем в Киеве и (при) мне игумнящем, в то время у святого Михаила, в (лето) 6624 (от сотворения мира), индикта 9, и кто читает сии книги, вспомяни меня в молитвах», — но все же автор написал эту летопись, конечно, не «от духа святого».

Как и все уже признают теперь, эта «Начальная летопись», представляющая с малыми вариантами и описками первую часть и всех других русских полных летописей, является не действительным соединением друг с другом подробных записей, передаваемых преемственно от монаха к монаху от 852 до 1111 года, а компиляцией, сделанной в Киеве не ранее XII века по многим разноместным и не систематичным, как славянским, так и греческим отрывочным записям и по воспоминаниям старожилов.

Таким образом, один и тот же народ в разных ее местах может оказываться под разными названиями.

Так, П. Голубовский, книга которого «Печенеги, торки и половцы» сейчас находится передо мною, считает, например, что половцы, Planci (т.е. плавцы, плаватели), Blanwen, Walmen, Куманы, Куны и Кинчаки — одно и то же «новое кочевое племя» (хотя куманами и до сих пор называются славянские национальности восточной Венгрии, где даже и теперь находятся Великая и Малая Кумания между Дунаем, Татрами и Карпатами).

А другие авторы доказывают, что Угры, Венгры, Венерцы (Венгерцы), Угличи (от Угричи) и Уличи русских летописей — одно и то же (т.е. другая национальность той же Венгрии, сохранившаяся до сих пор).

П. Голубовский (с. 64), например, старается отождествлять торков с гузами (иначе Узами и Огузами багадурхана Абулгаза (1762 год), производя от них и династию сельжуков, правившую Иконийским царством Малой Азии во время крестовых походов.

Арцибашев, Тунман и академик Эрнст Куник на основании того, что мадьяры называются у средневековых латинских писателей и у латинского автора Лиутпранда Турками, считают их за венгерцев. Гаммер-Пуршталь в своей «Истории Золотой Орды»[137] признает, что Патцинакиты византийцев (печенеги русских летописцев) и кипчаки восточных писателей (то же едва ли не от славянского слова купцы) — одно и то же, да кроме того, он считает и узов, и гузов, и огузов, и туркоманов, и куманов, и кунов, и половцев, и торков — за один и тот же народ. Читатель сам видит, что разобраться тут на основании одних старинных сообщений совершенно невозможно, и я привел все это только для того, чтоб показать, что извод как турков, так и всех этих племен из азиатских степей никак не может считаться за установленный исторический факт и что предлагаемая мною западническая гипотеза имеет полное право на научную разработку.

Посмотрим с этой новой точки зрения и на другие загадочные народы русских летописей и соответственных им сказаний иностранцев, руководясь нашим общим правилом, что лингвистические следы и географическая, а с ней и экономическая осмысленность имеют перевес над буквальным смыслом старинных сказаний, легко варьирующихся при переходе из уст в уста и искажающихся соответственно предвзятой тенденции переписчиков, которые всегда являлись и редакторами переписываемого документа.

Прежде всего, если мы не желаем переставлять пред-исторические народы русских летописей по географической карте, как фигурки по шахматной доске, то должны признать, что Дунай в той части, где он течет по славянским землям, назывался по-славянски Волгой, так как и самое имя болгары (в греческом произношении волгары, значит волгари). Точно так же, читая у византийцев о Херсоне, мы не должны забывать, что под этим именем не следует еще непременно подразумевать Херсонес Таврический, так как слово Херсонес по-гречески значит просто — полуостров. Кроме того, мы должны помнить, что таким именем, без особого определительного прилагательного, назывался по-гречески только Фракийский полуостров между Дарданеллами и Черным морем. Да и город Корсунь русских летописей, который будто бы захватил Киевский князь Владимир Святой в 988 году, но вернул обратно грекам, женившись на греческой царевне, действительно ли надо отсылать в Крым, в какие-то генуэзские развалины? Ведь очень недалеко от самого Киева, на реке Роси, есть и теперь город Корсунь со старинным замком внутри и с развалинами многих укреплений, как говорят, XII века.

Точно также и «Херсонская земля» Константина Багрянородного, на каком-то основании отождествляемая с Крымом, т. е. таврическим Херсонесом, когда тут нет определения Таврический, да и стоит не Херсонес, а Херсон?[138]

Я не сделал бы, конечно, ни одного из этих заключений, если б существующие теперь толкования этих и подобных им имен не привели к тому, что передвижения якобы исчезнувших затем народов стали настолько невероятны, что даже и оротодоксальные историки удивляются им, а еще хуже то, что многие летописные народы постоянно воскресали из мертвых и снова умирали ранее «всеобщего Воскресения из мертвых» и «страшного суда».

«Первое нападение Печенегов на Русь, — говорит Ипатьевская летопись[139], — было в 965 году». А последняя отчаянная битва с ними у Золотых ворот произошла в 1034 году. Они были разбиты на голову «тако погибоша, а ярок (остаток) их пробегоша (т. е. пропал) и до сего дня»[140]. Но вот после 32 лет они неожиданно являются снова, на Дону, в 1116 году.

«В се же лето (1116 году), — говорит летопись, — бишася Половцы с Торкы и с Печенеги у Дона, и секошася два дня и две нощи, и придоша в Русь к Володимиру Торци и Печенези»[141]. В дальнейших событиях Печенеги являются неразрывно связанными с Торками. «Прогна Володимер (в 1121 году) береньдичи из Руси, а Торци и Печенези сами бежаша»[142]. «Печенеги и Торги вместе поселились по реке Роси (западному притоку Днепра)». Но вот, наконец, и Торки в 1060 году померли «бегающе овии от зимы, друзии же голодом, иннии же мором и судом божьим, а тако бог избавил крестьян от поганых»[143].

«Откуда же опять взялись эти кочевники, — спрашивает Голубовский, — когда по словам того же летописца они погибли в 1061 году?»[144] Но он не дает ответа; так его слова, что узы и торки один и тот же народ, не объясняют их Воскресения в 1121 году после «погибели» в 1060. Он отмечает, что арабский писатель Абул-Феда (относимый к 1272-1331 году), латинские (!!) сочинения которого изданы впервые только в период от 1789 по 1842 год, объявляет печенегов, узов и куман существующими в его время[145] и говорит, что узы (гузы) находятся между хазарами, страной карлоков и булгарами. Но если мы примем во внимание, что народы не исчезают с земной поверхности, как облачные тени, и допустим, что автор, писавший по-латыни под именем Абул-Феда, пользуясь византийскими первоисточниками, ошибочно перенес сцену действия в Азию, то, руководствуясь лингвистическими следами, установили, что его Булгария должна быть современною Болгарией, что страна Карлоков — империя Карла Великого, а хазарами названы Венгерцы. Тогда гузами (les gouzes) окажутся румыны.

«Руссы, — говорит Абул-Феда в другом месте[146], — народ турецкой национальности, который с востока граничит с гузами, народом такого же происхождения», — и прибавляет, что в XI столетии гузы завоевали Персию и основали Сельджукскую монархию.

Но ясно, что русские в средние века или во времена крестовых походов не могли граничить не только с заволжскими, но даже и с задонскими народами, так как сосредоточивались лишь в Киевской, Новгородской и Владимирской областях. Единственный подходящий народ тут румыны, и это тем более правдоподобно, что и Турецкая империя после своего основания носила название «Рум».

И я уже упоминал, что венгерцы у византийцев называются турками, и также зовет их латинский средневековый историк Лиутпранд, относимый к 922-969 годам[147].

«Во время борьбы греков с сельжуками, — говорит Голубовский, — в войске императора были Узы-Торки, и Атталейота указывает, что последние и первые одно и то же племя. Во время войны Алексея Комнина с Иконийским султаном два Печенега передали планы императора его врагам. Западные писатели признают также и наших половцев родственниками Турок. Плано Карпини рассказывает, например, что жители Биссерменской земли[148] говорили языком команским[149]. Да и Рубруквис указывает, что „у Уйгуров находится корень языка турецкого и команского“. А боле ранние авторы держались самых разнообразных мнений. Так польские писатели производили торков, половцев, куман, печенегов то от Литвы, то от Познани. Более поздние авторы также делали иногда интересные заключения. Страленберг, например, утверждал, что Печенеги и Древляне один народ, Тунман считал Куман Славянами».

«Перечислять все эти теории, — говорит Голубовский (с. 61), — мы считаем вполне лишним, ни для чего непригодным». Желающих убить время при ознакомлении с ними отсылает к следующим сочинениям, в которых они собраны: Сумма: «Об Узах или Половцах»[150], его же: «Историческое рассуждение о Пацинаках или Печенегах»[151]; Накко: «История Бессарабии с древнейших времен» (Одесса. 1873 году, Ч. 1, в 3-х выпусках). Кроме того, выводы польских писателей собраны: Kronica polska stryjkowskiego. Warszava 1846, том 1.

Таков, по истине, печальный вывод одного из специалистов по данному вопросу. Но давая такой суровый приговор инакомыслящим, не кладет ли автор тень на правильность и собственных выводов относительно прежнего местопребывания этих народов, которых история застает хозяйничающими не только в Киевском княжестве, но даже и на Балканском Полуострове? Ведь Кумания существует же в Венгрии и до сих пор! И сам собой возникает вопрос: действительно ли они пришли туда из Азии, а не народились в тех самых местах, где застают их наши надежные исторические сообщения? И действительно ли они в XII-XIII веках «вымерли, гонимые гневом божием», как разделывается с ними летописец.

«Через Херсон[152], — говорит автор сочинений Константина Порфирородного, — ходили в Печенегию императорские послы...» Но я уже показывал, что Херсоном у византийцев называли не Херсонес Таврический[153], а Фракийский полуостров, через который и неизбежно было идти в задунайские славянские земли. Но если Плано Карпини сообщает, что бессермены, т. е. сборщики податей, говорят куман-ским языком, то из этого можно вывести лишь то, что и ку-маны были тоже западного происхождения, так как слово бессермен, современное басурман, есть, как я уже упоминал, старо-немецкое Besteuermann, испорченное в русском произношении в бессермена и ни в каком другом языке, кроме немецкого, оно не имеет такого профессионального смысла. Нам говорят, что несколько «братьев миноритов», т. е. членов францисканского духовного ордена, основанного Франциском Ассизским в 1208 году, отправившись на восток отыскивать там мифическую «Великую Венгрию», изучили прежде всего куманский язык.

«В собрании церковных законов Венгрии, — пишет П. Голубовский[154], — есть правило — принуждать монахов ордена св. Доминика и св. Франциска де Ассизи, чтобы они изучали прежде всего куманский язык. В летописях ордена Миноритов какой-то миссионер говорит:

— Предпринявши намерение (идти на проповедь), я прежде решил изучить язык той страны и с помощью Божией изучил язык Куманский и литературу Уйгурскую, которыми пользуются во всех тех странах».

Но доминиканцы или братья проповедники (fratres prore dicatores), утвержденные папой Григорием в 1216 году, процветали в Австро-Венгрии даже и в начале нашего века. Значит, дело идет о Венгрии, которая тут называется Уйгурией, и искать ее, как это сделали наши предшественники, в Азиатской Бухаре у узбеков (одно из племен которых называют уйгурами) совершенно излишне и даже неуместно, потому что дело идет здесь не о бухарских, а о Венгерских законах. Да, кроме того, и «литература уйгурская» могла существовать тогда только в культурной Венгрии, а не в безграмотной Бухаре. Не Будапештских венгерцев надо производить от бухарских узбеков, а скорее, наоборот, придти к заключению, что венгерские миссионеры доходили во время крестовых походов и до Бухары, где и дали начало мифу о Великой Венгрии, оставив там, как наследство, и название культурной части населения уйгурами, т. е. «венгерствующими», может быть из помеси их с местным населением. И, кроме того, я уже не раз имел случай говорить, что Куманией называется и теперь восточная Венгрия.

В согласии с моим мнением является и содержание персидско-куманско-латинского словаря, завещанного Петраркой, умершим в 1374 году, Венецианской республике и открытого там Клапротом в 1828 году.

Из него выходит, что куманы существовали и в XIV веке нашей эры, хотя это имя и исчезло в русских летописях уже 200 лет назад, а кроме того, в куманском языке присутствует ряд чисто греческо-латинских слов, еврейских и славянских слов. Так, например, из греческо-латинских находят: фанор-фонарь, калам-тростник, тава-павлин, лимен-лиман (гавань), килисия-экклезия (церковь). Из еврейских слов там есть: Тера-закон, сабатку-суббота; из славянских — иксба-изба, пець-печь, кшнес, по-славянски куна (т. е. куничья шкурка как монета). А в общем тут оказывается много турецких слов.

«Трудно допустить, — говорит по этому поводу Н. Голубовский, — чтобы в короткое время до 1303 года куманы (если считать их кочевыми народами юго-восточной России) могли внести в свой язык столько иностранных слов, а мы, наверное, знаем еще не все. Придется, как нам кажется, скорее вывести заключение, что эти заимствования сделаны народом, давно жившим в наших степях (степях ли) и имевших весьма продолжительные сношения с Русскими, Византийцами и Херсонитами».

«Однако, — продолжает автор, — несмотря на такую позднюю дату, к какой приходится отнести персидско-куманский словарь Петрарки (умершего в 1374 году), куманы исчезают со страниц русских летописей в середине XI века, а около 1000 года и торки перестают тревожить Русь, а взамен их появляются новые враги — половцы».

Все это было бы, — отвечу я,— хорошо и правильно, если б автор говорил лишь о «страницах русских летописей», а не о земной арене, где, повторяю, и теперь мы находим и Великую и Малую Куманию в Венгрии. Да и Куманы там живут преспокойно до сих пор. Зачем же их искать с такими великими хлопотами? Закрывать глаза на них при изучении Кумании XI века — непростительное упрямство новых историков и этнографическое неведение старинных (смотри карту Венгрии).

Но пойдем далее. Приглядимся и к половцам. Вот как описывает их П. Голубовский[155].

«Они одни, — говорит он, — могли совершенно свободно (в конце XI века и в XII) располагать всеми своими силами на пагубу Русской земли, раздираемой усобицами. Пользуясь своею многочисленостью и раскинутостью границ Руси, они в одно и то же время появляются в разных пунктах и не дают возможности собрать сил для защиты угрожаемого поселения. В 1092 году, например, они разными отрядами являются в одно время и на Удзе, где берут Прилуки, и у Днепра, где той же участи подвергаются Переволочна и Песочень. В 1096 году в мае месяце их князь Боняк разорил окрестности Киева: Куря разоряет окрестности Переяславля, а Тугерхан вслед затем осадил и самый Переяславль. В 1172 году Половцы явились у Песочного и Корсуня. Пока Глеб Юрьевич договорился о мире со стоявшими на левой стороне Днепра, Половцы от Корсуня двинулись быстро к Киеву и ограбили все кругом него. В 1184 году в одно и то же время Кончак напал на Переяславль, а Кеа на Посемье. В 1187 году часть Половцев грабила Поросье, а другая навещала Черниговскую область. Не было, таким образом, никакой возможности ни предугадать набегов, ни принять каких бы то ни было мер для защиты населения. Быстрота, с какой делались эти набеги, прекрасно характеризована византийским оратором XII века, Евстафием Солунским:

„В один миг Половец близко, и вот уже нет его. Сделал наезд и стремглав, с полными руками, хватается за поводья, понукает коня и бичем, и вихрем несется далее, как бы желая перегнать быструю птицу. Его еще не успели увидеть, а он уже скрылся из глаз“».

«Русские князья, — говорит по этому поводу Голубовский, — сознавая свое бессилие предупредить вторжения, стараются только отбивать пленных и награбленное имущество. Редко удавалось князьям настичь Половцев в прямом преследовании, а потому они употребляли другой маневр. Если Половцы грабили на Суле, то ближайшие русские отряды, не показываясь врагам, переходят реку где-нибудь в другом месте или идут к реке Пслу и стараются незаметно перерезать обратную дорогу. Этот способ защиты населения и спасения жителей от тяжкого плена был самый действительный. Так, когда Половцы разграбили окрестности Киева в 1172 году, то Михалко, с Берендеями, двинулся им навстречу с Поросья. Вскоре они встретили врагов и разбили их, отняв весь полон. В 1174 году Игорь Святославич, узнав, что Половцы грабили у Переяславля, преправился чрез Ворсклу у Лтавы, встретил их и заставил бросить пленных. В 1179 году Кончак опустошал окрестности того же несчастного Переяславля. Узнав об этом, Святослав Всеволодович, стоявший у Триполи, двинулся отсюда быстро за Суду и стал напротив лукомского городища. Половцы бежали».

По счету П. Голубовского всех набегов, совершенных Половцами самостоятельно без княжеских приглашений, произошло, в период за полтораста лет (от 1061 года по 1210), не менее 46. Из них на долю Переяславского княжества приходится 19, на Поросье — 12, на Киевскую область — 4, на Северную область — 7, на Рязань — 4. Но не должно забывать, что рядом с такими независимыми предприятиями Половцев другого князя, сопровождавшиеся не менее тяжкими опустошениями. Но вот, несмотря на эти ссоры и набеги, половцы даже не только дружили, но даже роднились с русскими князьями. Как пример взаимных равноправных отношений между половецкими коганами и русскими князьями я приведу их взаимные семейные связи.

«Первый пример, — говорит П. Голубовский (с. 172), — брачного союза между русскими князьями и половецкими ханами мы видим в 1094 году Тогда Святополк Изяславич киевский женился на дочери Тугорхана[156]. Юрий Владимирович женился на дочери Аэпы, внучке Гиргеня[157]. В 1117 году Владимир Мономах женил своего сына, Андрея, на дочери Туркхана[158]. Рюрик Ростиславич получил от отца в жены дочь половецкого хана Беглюка[159]. В 1205 году Всеволод Суздальсякий сосватал для своего сына, Ярослава, дочь половецкого хана, Юрия Кончаковича[160]. Даниил Галицкий хотел сделать своим сватом половецкого хана, Тегака[161]. В 1187 году Владимир Игоревич возвратился из половецкого плена с новою женою, дочерью знаменитого Кончака. Были браки между русскими и половцами и романтического характера. Так, мать Святослава Владимировича, после смерти своего первого мужа, Владимира Давидовича, увлеклась половецким красавцем и бежала к хану Башкерду. И вероятно это не единичный факт.»

Половцы особенно склонялись на сторону князей северских, и мы видим их большою частью на стороне Ольговичей. Они всегда были готовы оказать им помощь и дружественно заявляли об этом:

— Спрашиваем о твоем здоровъи, — говорили они Святославу Олеговичу чрез своего посланца, — а когда велишь нам с силою к тебе придти (на помощь)?

И при нужде они явились к нему со своими отрядами.

Посмотрим теперь, как в свою очередь обращались и русские князья к половецким «ханам».

— Отче, — говорил Даниил Котяну, — отмени войну сю, прими мя в любовь себе.

На примере Игоря Святославича видно, как радушно держали половецкие ханы русских князей, даже в плену. Они только для безопасности окружили Игоря почетной стражей из 20 человек, в числе которых было пять из высшего сословия, но эта стража беспрекословно исполняла все его приказания. Ему позволялось иметь при себе пять или шесть русских слуг. С ними и всей стражей он ездил свободно, куда хотел, тешился охотой. Ему разрешено было иметь при себе священника со всем необходимым для совершения службы. Тем больше радушия и гостеприимства оказывали половцы князьям, являвшимся к ним добровольно. Были князья, которые всю свою жизнь провели среди своих половецким родственников, такие как, например, Изяслав Владимирович, внук Кончака по матери, племянник Юрия Кончаковича.

И кроме того, половцы носили, как и поляки, славянские имена. Мы встречаем среди них и Ярополков, и Юриев, и Глебов.

«Уже из того обстоятельства, что половцы были в родственных связях со всеми почти княжескими родами Руси, можно видеть, что в истории Русской земли они сыграли роль силы уравновешивающей, которая не давала возможность вполне восторжествовать какому-нибудь одному князю над остальными, — говорит П. Голубовский. — Чтобы выполнить идею самовластия, — продолжает он, — надо было: 1) уничтожить или сделать полными подручными удельных князей, 2) лишить отдельные области возможности иметь каждой своего князя, подавить вече, 3) осилить боярское начало, не дав ему способов развиться в политическую силу, а затем уже 4) обратить всех в „холопей государственных“. А этому и мешали половцы». Насколько верны эти последние соображения Голубовского, сказать трудно. Централизации русского государства в XIII-XIV веках могла мешать обширность самой территории. Ведь с разрабатываемой здесь мною западнической точки зрения на ход культуры, эти Киевские, Московские, Новгородские и Суздальские княжества были только форпостами движения европейских народов на восток, что продолжалось и после объединения Руси вплоть до того времени, как она достигла в XIX веке Тихого океана, а англичане захватили Индию и колонизировали Австралию. При этом движении вглубь свободных или малокультурных азиатских пространств, даже прямо было невозможно обратить этих «украинцев» (т.е. вообще «Краевых людей») в «холопей государевых». Но для нас здесь важно не это, а родственные отношения русских XII-XIII веков с половцами, как с народом культурным. Ничего подобного ведь не могло быть, если б эти половцы были полудикие степные кочевники, убегавшие от русской колонизации, все далее и далее на восток.

Я не знаю, обращал ли кто-нибудь из русских историков внимание на то, что как раз в то время, когда по русским летописям на северном берегу Черного моря кочевали эти «половцы», на нем по западноевропейским записям водворились под защитой крестононых орденов Генуэзские торговые колонисты. Генуэзские мореплаватели, устроив укрепления при устьях Днепра, Дона и Кубани, сплавляли по этим рекам как раз в то время и в тех местах в Южную Россию свои товары в обмен на местные украшения и могли тут получить название плавцов, что легко могло перерейти в половцев, подобно тому, как слово глас перешло в голос, град в город, градец в городец, и плавец в половец.

Только в этом случае русские летописные сказания пришли бы в согласие с западно-европейскими, так как нельзя же, читая историю генуэзской колонизации северного Черноморского побережья, забывать о том, что русские летописцы, не упоминая ни разу о генуэзцах, населяют эти места половцами, а западно-европейские, не упоминая ни разу о половцах, населяют их генуэзскими мореплавателями. А при сопоставлении выходит, что это два разноязычные сказания о том же народе.

И это также подтверждает мою теорию о том, что и поляне наших летописей были поляки (polonais). Ведь даже самого слова «поляк» в наших летописях нигде не встречается, а что касается до украинского их названия ляхами, то в Лаврентьевской летописи также сказано: «от тех ляхов прозвашася поляне» (polonais), да и в Новгородской синодальной летописи, где не должно бы быть совсем этого украинского названия для поляков, мы неожиданно находим его в нескольких местах, последний раз под 1410 годом: «и было той осенью три побоища ляхов и литвы с немцами, и во всех этих побоищах много христиан, и литовцев, и ляхов избито было, и взяли (немцы) Мариин город (Мариенбург?)». А пред этим лишь за 200 лет назад, под 1219 годом, когда Мстислав пошел из Киева на королевича в Галицию, «вышли против него и галичане, и чехи, и ляхи, и моравцы, и угры, но пособил бог Мстиславу, въехал он в город Галич, а королевича (тамошнего) с женою руками взял».

Что же касается до еще более раннего упоминания о ляхах под 1073 годом, то апокрифичность его признана и до меня. Да и в приведенных двух случаях слово лях является лишь присоединенным при перечислении соседних с Польшею народов, как бы для компании, и ни об одном столкновении русских с самими ляхами вы не найдете в русских летописях за все время их записей, доходящих до половины XV века... Но ведь это же невозможно, если поляки, являющиеся самыми близкими соседями Руси, не фигурируют там под именем половцев!

И снова для нас не остается другого выхода, как признать, что в этих брачных связях и столкновениях поляки фигурируют под именем половцев. Сцена действия и тут была перенесена с запада на восток «в степи».

К этому же приводят и чисто географические соображения. Бросив взгляд на географическую карту мы видим, что для объяснения этих половецких набегов от Рязани до Киева, если они происходили от кочевого народа с востока, мы должны допустить его невероятную многочисленность, так как в ничтожных количествах они ничего не могли бы сделать с укрепленными и огороженными городами при наблюдательных и сторожевых пограничных пунктах, какими являются так называемые городища, окруженные иногда даже и двойными валами.

«До сих пор,— говорит П. Голубовский, — не установлено ничего прочного о происхождении этих городищ и, как кажется, едва ли возможно какое-нибудь положительное решение. Придется отказаться от объяснения этих монументальных памятников старины при каких-либо исследованиях историко-географического характера».

«Если возможно здесь решение, — отвечает он, — то только общее, что касается того или другого известного городища, взятого в отдельности, или группы городищ, то при помощи археологии и истории мы имеем право придти к тому или иному заключению и приурочить его к какой-либо эпохе».

Последнее замечание, конечно, вполне правильно, но надо ли отчаиваться получить и общее решение? Особенно интересно здесь то, что некоторые из этих городищ приписываются народу франков[162], т. е. с нашей точки зрения — крестоносцам, что очень правдоподобно, если мы припомним историю возникновения замков в Западной Европе, развившихся точно из таких же зародышей. Вот такими они рисуются в общих чертах по Любке.

В VIII-X веках при Каролингах, когда Европа стала распадаться на мелкие феоды, деревянные и глиняные укрепления обносились тыном, окруженным рвами, по середине их строили четырехугольную башню. В глубине холма, на котором строилась башня, рыли колодец на случай продолжительной осады. Первоначальные замки были предназначенны для военных целей.

Жилищами замки сделались с X века с развитием феодализма. Постоянные набеги заставили землевладельцев, для безопасности, строить свои жилища на недоступных скалах, среди болот или обносить построенную среди равнины усадьбу стеною и рвом, иногда наполненным водою. В XIII веке четырехугольная деревянная башня заменилась каменной, тын остался, но позади него выдвинулась новая каменная стена с крепкими башнями, а за ними возник целый ряд новых построек хозяйственного назначения для удовлетворения жизненных потребностей. За воротами был расположен первый замковый двор, вмещавший хозяйственные постройки, помещения для ремесленников, кузнецов, плотников, сельских рабочих и место для рыцарских упражнений. При проникновении сюда врага, все население спасалось во второй двор, который также был отделен рвом, стеной и воротами от первого. Во втором дворе среди конюшен, погребов, амбаров бросалась в глаза прежде всего четырехугольная, восьмиугольная или круглая массивная каменная башня. Она ставилась на скале или на искусственной насыпи. Часто и ее окружали ров и стена. Когда все было потеряно, барон искал убежища здесь. Вход в башню был высоко поднят над землей. В нее можно было проникнуть или по мосту, переброшенному от соседней постройки, или по лестнице, которую убирали при первой опасности. В башне было три этажа. На самом верху под крышею жил сторож, во втором и третьем — спали барон и его семья, в нижнем помещалась сводчатая, слабо освещенная зала с небольшими окнами, пробитыми среди толстых стен. Сюда собирались вассалы, здесь принимали гостей. Еще ниже в подвальном этаже находилась тюрьма за железной дверью и иногда спуск в подземелье с тайными ходами за пределы стены, чтобы поддерживать сношения с внешним миром во время осады. Наряду с башней в замках особенно крупных владетелей строился и дворец.

Позднейший вид замков, княжеские и королевские дворцы, которые должны были вмещать многочисленных рыцарей, были большею частью двухэтажные. Сводчатый нижний этаж занимали кухня, кладовая, погреба; верхний — парадная зала. Вход в залу был со двора. В нее вела открытая лестница с крыльцом. Зала, тянувшаяся во всю длину здания, была с каменным сводом, опиравшимся на колонны или на пересекавшиеся крест-накрест балки. Каменный пол был застлан коврами или шкурами. Богатые ковры закрывали также и стены. В глубоких нишах были пробиты небольшие окна, а у одной из стен был устроен камин. Из залы вели двери в маленькие помещения, тоже отапливающиеся каминами и потому называвшиеся каминатами, откуда и русское слово комната. Они предназначались для хозяйки и ее близких, для служанок и для женских работ. Там же была и капелла для удовлетворения религиозных потребностей жителей замка. Со времени Крестовых походов появились на замковом дворе и бани, заимствованные у народов востока.

Более древние замки, в грубом романском и готическом стиле, были лишены комфорта и не отличались изяществом и красотой. Таковы Императорский дворец в Госларе XI-XIII века в Германии, замок Ари, близ Дена, во Франции, замок Тауэр в Лондоне. Начало улучшению художественного вкуса в замковой архитектуре положили королевские французские замки XIV века (Лувр в Париже, Мариенбург в Пруссии).

Чем ближе к XV веку, тем более замковые здания стали приближаться к красивым и удобным для жизни дворцам. Это изменение вызывалось главным образом тем, что в XIV и XV веках с изобретением пороха и введением артиллерии, замки потеряли свое значение. В новых замках-дворцах эпохи Возрождения увеличилось число комнат, расширились лестницы, и план получил законченную правильность. С XIV века они приобрели характер мест отдохновения и увеселения, куда на летнее время уезжала знать.

Рассматривая на этом фоне наши степные городища, мы не можем не видеть, что в точности соответствуют начальной стадии развития укрепленных замков Западной Европы во время Крестовых походов, когда и там еще строились не каменные, а саморазрушающиеся через несколько десятков лет деревянные башни. Но это еще не значит, что время возникновения наших городищ не было и позднее тех. Ведь «каменный век» в архитектуре должен был сменить «деревянный век» не одновременно в разных странах, да кроме того, способ постройки должен был зависеть и от «почвенных условий». В местах, где выступали на земную поверхность удобные для обтесывания известняки, «каменный век» в архитектуре должен был начаться много ранее, чем в таких, где приходилось делать кирпичи. Вот почему и в южнорусских степях должны были еще долго производить вместо западноевропейских каменных стен земляные валы, а вместо каменных башен исчезающие потом без следа деревянные, даже и в то время, когда в Западной Европе замки стали уже дворцами.

Остатки таких валов и сохранились до настоящего времени под названием городищ. У Кременчуга, например, известно их целых пять. Среди них Липецкое городище существовало еще в XVI веке, как это видно из росписи 1571 года: «А реку Псел (надо) перелезти у Липецкого городища, да на верх Боровни»[163]. «Городецкое городище» существовало еще до 1642 года[164]. «Каменное городище» значится в акте разграничения земель между Россией и Польшей 1547 года, где постановляется «возвратить России Каменное городище на Пеле, от Путивля едучи до Пела, на Путивльской стороне, да к тому городищу слободу Каменную»[165]. О Михайловском и Зяацком городищах нет известий в документах, но положение их на линии древних городищ может служить, кажется, некоторым аргументом в пользу того, что они все возникли одновременно и служили одной и той же цели — быть оборонительной линией.

Переходя на реку Ворсклу, мы снова находим целый ряд городищ, о которых говорят документальные источники. В 1642 году польские послы предлагали: «рубеж между Россией и Польшей идет до реки Ворскла, а Ворсклом вниз до Скельского городища, которое в царскую сторону останется, а рубеж от него меж Вельским городищем и оттуль чрез реку Ворсклу, Вельское городище разделить пополам»[166]. В одном акте 1689 года мы видим Немерское городище, а в росписи 1572 года оно называется просто Немер. В «Историко-статистическом описании Харьковской епархии»[167] говорится, что оно огромных размеров, окружено дремучим лесом, само заросло огромными дубами, а ров его, начинаясь от реки Ворсклы, окаймляет значительное пространство с востока на запад, и называют его Журавенским городищем. Вверх же по Ворскле существуют еще два городища между деревнями Литовкой и Боголюбовкой, из которых одно носит название Кукуева, а другое, по преданию, представляет остаток некогда бывшего здесь города. Еще выше на левом берегу речки Ворсклицы также находится большое городище. И замечательно, что везде, в данной местности, эти городища распределяются правильными линиями по течению рек, и ясно выступает в их размещении цель воспользоваться для пограничной защиты естественными преградами. И уже из самих этих документов видно, что часть указанных городищ была построена еще до определения русско-польской границы в XVI-XVII веках, и потому приходится искать на этой же самой линии какой-то прежней, забытой потом, но никак не доисторической границы между полумифической до-христианской Русью и совсем мифическими половцами, а не ранее Крестовых походов.

Другие же городища, действительно, могли служить передовыми пунктами при движении русской колонизации вглубь степей к юго-востоку. Так, при впадении реки Можа в Донец, в Харьковской области еще в начале XVII века, существовало Зикевское городище[168]. За ним следует Кукулевское между рекой Ординкой и вершиной реки Мерефы[169]. Огромные дубы более 2 аршин в поперечнике росли на вершине вала. Это городище огромного размера. Оно состоит из двух плоскостей, возвышенных одна над другой и над соседней окрестностью.

На водоразделе между реками Можем и Коломаком лежит Хазарское городище в урочище Козаровском, среди огромного леса, который называется Ринцевым рогом. Оно до того поросло лесом, что трудно осмотреть его[170]. Эта линия укреплений на реке Коломаке начинается Высокопольским городищем и продолжается до городища Коломацкого. О последнем мы имеем документальное известие в разъездной росписи 1571 года, где говорится: «Коломак (надо) перелезти под Коломацким городищем через Ровень, да полем через Муравский шлях, да на верх Адалага». В противоположную сторону эта оборонительная линия ясно доходит до впадения реки Уды в Донец. Тут мы находим два городища — Мохнач и Кабанова, их остатки существовали в конце XVI века. Первое защищено Донцом, его заливами и озером Круглым, а Кабаново находится при самом устье реки Уды[171]. Все другие историки признают существующее еще и сейчас Донецкое городище остатком древнего города Донца. Свидетельство разъездной росписи 1571 года приводилось и Филаретом: «да вниз по Удам (ехать) через Павлово селище к Донецкому городищу да к Хорошевскому городищу через Хорошев колодезь, да чрез Удские ровни...»[172].

«Рождается вопрос, — говорит П. Голубовский (с. 99), — каким образом это укрепленное поселение могло существовать так далеко от границ Северского княжества? Если рассматривать существование здесь укрепленного пункта как результат военной (ибо другой в степи быть не могло) колонизации, то необходимо вспомнить, что всякое колонизационное движение идет постепенно, причем выдвигаются один за другим укрепленные пункты и за ними следует население. Они идут вперед, заслоняя собой переселенцев. Такой порядок колонизации был везде и всегда. Остатками этих укрепленных линий и могут быть указанные нами городища»[173]. Параллельно этому ряду укреплений на Уде существует целая линия остатков оборонительных пунктов и на Донцу. Таковы гордища Салтовское, Катковское, Гумнинья и Чугуевское, указанные в Книге Большого Чертежа. Салтовское в 1639 году было отдано с угодьями товарищам Остренина, а в описании города Салтова, через 35 лет — в 1674 году говорится: «город Салтов построен на Салтовском городище, обставлен дубовым лесом». О Гумниньском городище Белгородского воеводы в 1668 году читаем: «(Чугуевцы) стоят в Чугуеве в сотнях по 50 человек и на отхожих сторожах на татарских перелазах, на реке Донце на Салтовском городище; да на гумниньском по 37 человек». А о Чугуевском городище мы находим в царской грамоте 1641 года: «В прошлом (1638) году пришел в наше Московское государство из Литовские стороны Гетман Яцко Остренин, а с ним сотники и рядовые Черкасы», которые (просили) «во имя крестьянской веры от погубленъя избавить и устроить их на вечное житье на Чугуево городище..., а город и острог поставят сами».

Читатель видит, что все эти городища строились уже в период Московской России, а, следовательно, их присутствие показывает ничто иное, как победоносное движение какой-то культурной колонизации на юго-восток в середине XVII века. Но что же выводят из этого сторонники до-монгольской Руси?

Вот собственные слова П. Голубовского, говорящего об тех же самых фактах (с. 101).

«Если читатель припомнит теперь связь всех изложенных нами данных и обратит внимание, что в Московский период нашей истории делались разъезды, строились городки, были крепости лесные и болотные, то едва ли возможно, просто даже невозможно, отрицать, что и в до-монгольский период делалось тоже (!!), ибо одинаковые обстоятельства жизни производят на свет и те же самые следствия: население стояло в обоих периодах в одних и тех же условиях — были Половцы, явились Татары. Возражение, что летопись не говорит нам о каких-либо других городах в данной местности, кроме Донца, не имеет силы: мы говорили раньше и снова повторяем, что она не интересуется весьма многим, или, говоря иначе, интересуется весьма немногим».

Таким образом, и здесь, как у классиков, выходит своеобразный ренессанс. Оказывается, что Московская Русь в борьбе с крымцами (государственность которых, конечно, началась тоже не ранее времени Крестовых походов и генуэзской колонизации) только использовала все упомянутые нами городища, основанные будто бы задолго до московского «собирания Руси». А если сами летописи ничего не говорят нам об этом, то это ничего не значит: ведь «они интересуются весьма немногим».

Но так ли это? — спросим мы.

Ведь если мы допустим, как уже сделал я, что слово «орда» есть только написанное русскими буквами латинское слово ordo — орден, что местность «Татары», откуда утверждались русские князья за все время Латинской империи на Балканах, есть только написанное русскими буквами в русском произношении название Северной Венгрии и Галиции — Татрами, что столицу Золотой Орды (т.е. Золотого Ордена) — Сарай не следует искать в безлюдных степях за нынешней Волгой, около бывшего города Царева, а прямо указать на карте пальцем за Болгарией-Болгарией[174], где и теперь, кроме Сараева в Боснии отмечается кружком и город Сарай, бывший форпост на пути в Царь-Град из варварских стран, что слово иго — есть латинское jugum — налог; что басурман, иначе бесермен, есть старонемецкое слово Besteuermann, т. е. сборщик податей; что ордынские Кановичи, испытывающие приезжавших туда русских князей — папские каноники; что «татарское иго (jugum tartaricum sive tatricum)» и началось, и окончилось одновременно с периодом господства католических орденов в восточной Европе со времен Латинской империи на Балканах, и что русские князья от XIII до XV веков могли бы ездить за утверждением на своих престолах к иноверным ханам только в припадке помешательства, а в период господства латинян на греко-славянском востоке обратились к униатству, которое потом отвергли после ослабления католицизма на востоке Европы, в связи с натиском магометанства, — то мы, наоборот, придем к заключению, что за весь период Крестовых походов и последовавшего латинского господства на Европейском востоке русские летописи полны их отголосками, да и самое возникновение государственности в России, и в Крыму, и даже в самой внутренней Азии идет от крестоносцев.

Надо только допустить, что падение Латинской империи на Балканах, как и должно быть, отразилось возникновением взамен ее ряда сравнительно меньших национальных государств, а переход славян после изгнания латинян от католичества к греческому православию привел к тому, что прежнее вероисповедание стало называться у них бессерменством, т.е. собиранием налогов, а затем, благодаря уходу латинян и появлению взамен их с юга магометан, название крестоносцев «татарове» перешло в название этим территориальным словом татары — иноверцев магометан. Затем это слово ассимилировалось с греческим словом тартары, т. е. адские люди, и местопребывание их перенесли на нынешнюю Волгу и заставили их там, обратив в работников, кочевать по солончаковым степям и, что всего хуже, покорить оттуда и Киев, и Новгород, и Москву и дойти до своей родины Татров. Но ведь это же нелепо!

Ведь совершенно наоборот: сами русские князья рисуются начальной нашей летописью разбойниками. Не будем обманывать самих себя, как дети, сенсибильно выбранными словами, называя одно и то же дело то злодейским набегом врага, то «героическим походом на врага».

Вот, например, под 964 годом «Начальной части» всех наших полных летописей написано:

«Когда взрос и возмужал князь Святослав (Киевский), он начал собирать много храбрых воинов и, ходя легко, как леопард, совершал много войн. В походах не возил с собой обозов и котлов, не варил мяса, но, тонко изрезав конину, зверину или говядину, ел ее испеча на углях» (или вернее сырую, так как добывать угли в степях ему было не так легко в 964 году, как теперь, после изобретенья спичек химиком Камерером ровно сто лет до наших дней[175], а около 1000 лет тому назад при Святославе добыванье огня в походе было почти невозможное дело). «Он не имел шатра, но подстилал под себя потник из под седла, а седло клал себе под голову. Такие же у него и все воины были. Он посылал к странам, говоря им так: „Хочу на вас идти“. И так ходил на реку Оку и на Волгу и наткнулся на вяти-ков (вятичей) и сказал вятикам: „кому даете дань?“ Они же ответили: казарам дань даем по шълягу от орала (сохи)».

Но ведь все это рисует русских князей до начала крестовых походов не как культурных властелинов, а именно как атаманов шаек холостой мужской молодежи, называемой теперь хулиганами, которые, выйдя из своих оседлых крупных поселков, могли совершенно неожиданно в летнее время появляться то тут, то там, питаясь на пути мясом своих собственных лошадей и грабя оседлые поселки других, не особенно далеких народов. Такие же отряды буйной молодежи могли, конечно, высылаться и против собственных городов, но это ни в каком случае не могли быть целые племена со всеми их женами, сестрами, малолетними и грудными детьми, отцами, матерями, престарелыми и дряхлыми дедами и бабушками и со всеми стадами, палатками и переносным хозяйственным скарбом.

А в данном месте мы находим и другую интересную подробность. Оказывается, что «вятики», на которых наткнулся в своих разбойничьих набегах киевский князь Святослав, около тысячи лет до нашего времени платили дань хазарам по «шьлягу с сохи». А «шьляг» уже давно и не без основания отождествлялся историками с существующей и до сих пор английской монетой шиллингом[176]. Как попал (в достаточном для ежегодной дани с каждой сохи количестве) из Лондона шиллинг за тысячу лет до нашего времени к вятикам, в 964 году? Мне говорят, эти вятики не жили по современной реке Вятке, притоке Камы на противоположном, северо-восточном конце европейской России, где помещался современный Вятский край, а уже давно считаются языческим ответвлением поляков, исчезнувших с лица земли в XIII веке нашей эры. Но даже и тут употребление шиллинга является совершенно невозможным, как впрочем, географически невозможен и поход Киевского князя Святослава на Волгу, если, повторяю, этим именем не названо нижнее течение Дуная по славянским землям. Как бы в подтверждение этого уже через два года, в 967 году, тот же Святослав (очевидно, тоже питаясь собственными лошадьми) пошел действительно на Дунай на Болгар (волгарей) и, одолевши их, взял 80 городов по Дунаю и сел там княжить «в Переяславци», взимая с греков дань.

Но какой же это Переяславец в Болгарии? Историки ее говорят нам, что первой столицей Болгарского царства был действительно Преслав (или Прислав, по старой орфографии Пръслав), основанный первым ее царем — Асперухом в 979 году, и лишь в 1186 году столица была установлена в Тырнове. Но в русской «Начальной летописи» под именем Переяславец подразумевается, по-видимому, современный украинский Переяслав, на восточной стороне Днепра, около 80 километров ниже Киева, лежащего на западной стороне этой реки, хотя основание этого Переяслава относят к 993 году, на 25 лет позднее. И тут мы вновь находим подтверждение того, что печенеги были западным, а не восточным народом.

Так, под 868 годом (в лето 6467) мы читаем:

«В первый раз пришли печенеги на русскую землю. Святослав затворился (в Перяславле) (т. е. в бывшей столице Болгарии Преславе на Днепре), а Ольга с внуками своими Ярополком, Олегом и Владимиром в Киеве... Печенеги в тяжкой (?) силе обступили город, бесчисленное множество, нельзя было ни вылезать из города, ни послать вести. Изнемогали люди от голода и жажды. И на другой (т. е. восточной) стороне собрались люди в ладьях, но оставались по ту сторону, и нельзя были войти в Киев ни одному из них, ни из города к ним. Загоревали люди в городе:

— Нет ли кого, кто мог бы достигнуть той стороны и сказать (тамошнему отряду русских): если не выручите до утра, нам придется сдаться печенегам?

— Я перейду! — сказал один отрок, и ответили ему:

— Иди!

Он вышел из города с уздою и бегал среди печенегов, говоря:

— Не видел ли кто-нибудь коня?

Он умел говорить по-печенежски, и они приняли его за своего.

Прибилизившись к Днепру, он сбросил одежду, бросился в реку и пошел. Увидев это, печенеги кинулись, стреляя в него, но не могли ему ничего сделать. А люди с другой (т. е. восточной) стороны, видя это, поехали к нему в ладьях, взяли и привели к своей дружине, и он сказал им:

— Если завтра не подступите к городу, то люди хотят сдаться печенегам.

Воевода по имени Претич ответил:

— Подступим завтра в ладьях и, попав туда, умчим на эту сторону княгиню и княжичей, потому что, если не сделаем этого, то погубит нас Святослав.

Утром сели они в ладьи против света (светившего в лицо печенегам, т. е. ехали с востока), сильно затрубили, а бывшие в городе закричали. Печенеги, думая, что привели князя (Святослава), побежали в разброд от города (т.е. к западу). Ольга с внуками и людьми вышла на берег к ладьям. Увидев это, князь печенегский один возвратился и, подойдя к воеводе Претичу, сказал:

— Кто это пришел?

— Люди с той (восточной)стороны.

— А ты не князь ли сам?

— Я его воин и пришел в сторожевом отряде, но за мной идет полк с самим князем, множество без числа.

Это ответил Претич, пугая...

И умерла Ольга через три дня. И плакали и дети ее и внуки ее, и все люди ее. И заповедала она не совершать по ней тризны, ибо имела в тайне просвитера (презвутера), и тот схоронил ее, блаженную Ольгу. Она была предтеча христианской земли, как рассвет перед солнцем, как заря перед светом. Она была среди неверующих людей, светящаяся как бисер в кале, ибо калены неомовенные от грехов святым крещеньем».

И автор сопровождает эти слова целым потоком красноречия в пользу святого крещения и самой святой Ольги, приводя цитаты из Давида и Соломона. А заканчивает он так:

«Защитил господь сию блаженную Ольгу от противника, супостата-дьявола». А о желании Святослава княжить в болгарском «Переяславце» вспоминает лишь через год в 971 году.

«В лето 6479 (год 971) пришел Святослав к Переяславцу (т.е. к Болгарской Преславе), и болгары затворились в городе. Они вылезли из города на сечу, и была сеча великая. Стали одолевать болгары.

И придется нам здесь пасть, — сказал Святослав. — Напряжем мужественно силы, о братья, о дружина!

К вечеру одолел Святослав, взял город приступом и сказал:

— Вот мой город!

Он послал к грекам, говоря:

— Хочу на вас идти и взять ваш город, как этот.

Но греки стали ему льстить во время его похода на них, стараясь провести его любовными преговорами и предложением дани.

Он взял многие дары, возвратился к Переяславцу с великою похвалою и сказал:

— Пойду в Русь, приведу побольше войска, и пошел в ладьях. Свекельд воевода отчий сказал ему:

— Иди, князь, на конях, ибо стоят печенеги в порогах (днепровских).

Но он не послушал его и пошел в ладьях... Пришел к порогам и, так как нельзя было пройти через них, стал зимовать в Белобережьи. И был великий голод: по полугривне конская голова.

Весной (972 года) он пошел в пороги. Там напал на него печенежский князь Куря, убил Святослава, сделал чашу из его лба и пил из нее».

Таково единственное место, где старая болгарская столица Пре-слава фигурирует в Русских летописях в своем собственном виде и притом в союзе с Печенегами.

И вслед за тем Преслава исчезает со страниц летописей, и взамен «Переяславца» появляется Переяславль Киевский и Переяславль Залесский, около Владимира. Ни о каких боях с печенегами около них уже не говорится. Последний раз упоминает о них Новгородская летопись под 1016 годом, говоря:

«И побежал Святополк (сын Владимира Святого, принявший католичество) в Печенези (т. е. в печную страну) между Чехами и Ляхами (чехами и поляками), никем не гоним, и пропал окаянный, худо окончил свою жизнь, как дым до сего дня».

Но и это последнее указание относит печенегов не на восток, а на запад в область Татрских гор.

Посмотрим теперь и на другие загадочные, якобы «неизвестно откуда пришедшие и неизвестно куда ушедшие народности» на Руси до крестовых походов. Поступая по общему правилу, раньше, чем начать сличение и разбор летописных сообщений, поищем их лингвистических следов в нашей современности.

Вот, например, хазары и аланы. Таких названий теперь нет ни для одного существующего народа, но напоминанием о них служат конные войска: гусары и уланы, существовавшие и у нас вплоть до революции.

Гусары, — как я уже упоминал, — прежде всего появились в Венгрии и упоминаются там в 1458 году при короле Матвее Корвине как конное ополочение, набранное по одному из каждых двадцати дворян, а потом их заЕели Польша и многие другие страны. Это было чисто дворянское войско, отразившееся в карточной игре в названии козыри (созвучно с гусары и хазары), т.е. привилегированные карты[177].

Все это приводит нас к выводу, что хазары были не народ, а венгерские (или польские) конные войска.

То же самое можно сказать и об аланах. Уланы тоже конные войска, вооруженные кроме сабли и пикой, которые появились в Польше, и оттуда были заимствованы Австрией, Пруссией и Россией. А что же нам говорят о них?

— Уланы (т. е. аланы), — отвечают нам, — было кочевое плямя сарматского (т. е. совершенно правильно — польского) происхождения.

Затем начинается уже хронологическая и географическая путаница:

«Скитались они (т. е. уланы) к северу от Кавказа (вместо Карпат) до реки Дона. В 375 году они были покорены гуннами (т. е. ханами-коганами-священниками), вторглись в 410 году в Испанию и слились с Португальцами, так что теперь от них не осталось и следа».

Но мы видим, что этот след остался до сих пор.

Точно так же и о венгерских гусарах нам внушают под именем хазар или казар (откуда может быть и слово «казак»).

«Блуждали гусары-хазары, — говорят нам, — сначала (как и уланы-аланы) с VI века между Каспийским и Черным морями, потом завоевали провалившуюся после того сквозь землю Заволжскую Болгарию около Казани, и Киевское княжество на Днепре, и Крым. Поляне (т.е. polonais — поляки), северяне (правее их, около Смоленска по реке Десне), вятичи (т.е. не жители современной Вятской земли по реке Вятке, а какие-то исчезнувшие с лица земли в XIII веке без следа) и радимичи (т. е. современные белорусы, восточнее поляков) платили им дань».

Каким могучим войском были эти гусары, если смогли завладеть такой огромной областью — от Варшавы до Крыма и от Киева до Казани, не говоря уж о сомнительной Вятке! Но во всяком случае гусары или хазары были войско, а не народ, и его имя могло действительно распространиться на всю эту местность как общее название своеобразно вооруженных наездников всякой нации.

Возьмем теперь и летописную сторону Порусию (Поруссье). Лингвистические следы приводят нас прямо в Пруссию, первоначальное имя которой было Preussen, изменившееся потом в Боруссию. Отсюда, вероятно, происходит и имя Борис, т. е. Борусс или Порусс.

Но нам говорят, что это была местность на западном берегу Днепра между речонками Стугной и Росью, хотя Рось настолько нижтожный приток Днепра, что скорее сама могла получить свое имя прямо от утренней росы. С несравненно большим правом можно сказать, что город Старая Русса, на южном берегу озера Ильменя к югу от Новгорода, является воспоминанием о бывшей в этом крае Старой Руси, сменившейся потом Новою, откуда и имя ее второго центра — Новый город.

Тогда большинство географических местностей, имена которых происходят от корня русый или русский, начинают соединяться в одну географическую область и, притом, действительно населенную русым народом, между тем, как на Украине обитает уже черноволосое население.

Я, конечно, не игнорирую того, что толкователи сообщений наших летописей о походах князей в том виде, в каком они дошли до нас, указывают для Пороссии другое место, где и до сих пор течет река Рось, западный приток Днепра, впадающий у Канева, южнее Киева, считаемая за пережиток этого имени, распространявшегося на большую область.

Так, например, в апокрифическом поучении Мономаха, помещенном в Лаврентьевской летописи без указания года[178], мы читаем о городах Юрьеве, Торческе и Белом городе в связи с какими-то черными клобуками (иначе берендеями).

«Гнались (русские) за половцами сначала на Святославлъ, потом на Торческий город, потом на Гюргев (Юрьев) и еще раз на той оке стороне, у Красна, победили их и потом с Ростиславом палатки взяли у Варана (барона?)...»

А в Ипатьевской летописи, под 1159 годом:

«Половцы бежали от Бела-города на Гюргев (Юрьев), и много их изловили берендеи (союзники русских, иначе черные клобуки), и гюргевцы, а иных потониди во Реи». И там же под 1162 годом:

«В то же лето много половцев пришло к Гюргеву и взяли много палаток по Роту (немецкое Красный). Черные же клобуки, все соединившись, ехали за ними и настигли на Роси, их много побили и отняли всех пленных».

Где бы мог быть город Юрьев? Барсов в своей «Географии первоначальной летописи» и в «Материалах для историко-географическо-го словаря Древней Руси» оставляет его без определения, Карамзин первый возвестил его утерянное местопребывание не иначе, как на течении Роси, притоке Днепра. Но Голубовский опровергает это (с. 142) и указывает на следы укрепления больше полукилометра в поперечнике, окруженное с трех сторон извилиною реки Ярута и болотом, а с четвертой земляным валом, где по народному преданью был город Соколов, а теперь деревня Соколовка. Но зачем бы Юрьеву переименоваться в Соколов или Соколовку?

Единственные города с именем, похожим на Гюргев, — это Лифляндский Юрьев, иначе Дорпат или Дерпт, затем Юрьев к юго-востоку от Переяславля, на полпути от Москвы до Ярославля, и, наконец, Юрьев Поволжский, на Волге ниже Костромы, да еще, пожалуй, Гурьев на реке Урале, близ Каспийского моря.

Но о трех последних не может быть и речи. Единственный Юрьев, в который могли бы часто ходить половцы из Половецкого княжества, вероятно, еще не отделившегося от Польши, мог быть Лифляндский Юрьев, и тогда Торческий город мог быть современный Торопец. Обычно же его считают за город Таращу в Киевском округе или за село Торчицу около него, и на это есть основания.

Вот, например, в Ипатьевской летописи под 1169 годом сказано: «Присоединить Володимеру (Мстиславовичу, Дорогобужскому, Волынскому князю) к своей волости (город) Торцъский со всем Поросъем». А еще ранее, под 1163 годом, мы находим: «Ростислав (Киевский) сотворил мир с Мстиславом (Волынским), возвратил ему города: Торъский и Бель-город (считаемый за село Белгородку Киевской области), а за Тръполь (считаемый за село Триполье) дал ему Канев (существующий и теперь на западном берегу Днепра ниже Киева)».

Из первого места видно, что Поросьем называлась также и область, где находится город Торьцкий, а из второго, что это было недалеко от Волыни. Однако, можно ли согласиться с мнением Голубовского, думавшего на основании статьи Ревякина[179], что город Торьцский был у села Старых Безродич, у реки Стугны, притока Днепра, где на холме существуют остатки земляного вала и колодца? Не слишком ли это мелочно для летописных сообщений?

А что касается до реки Рота, то нельзя оставить без внимания, что это явно немецкое имя со значением «Красный». Это подтверждается и первой из трех приведенных нами цитат, где говорится, что русские «гнались за половцами на Юрьев и еще на той же стороне победили их у Красна». Не трудно видеть, что эта Мономахова «Красна» и есть ничто иное, как Рот (Roth) из третьей нашей летописной выписки. Значит, дело происходило в такой стране, где было смешанное русское и немецкое население, так что одна и та же речонка называлась жителями и Красная, и Roth.

Загадочен здесь и город Святославль в апокрифе, вставленном от имени Мономаха-Единоборца каким-то поздним копиистом в Лаврентьевский список. Не существует и город Карин, а город Халет считается за искажение имени Холои, так как в тех краях есть село Холонье.

Я считаю чрезвычайно опасным пользоваться этой явно много позднейшей апокрифической вставкой от имени князя Единоборца (Мономаха), где, по-видимому, собраны для смущения историков и архивистов воедино очень отдаленные города, к числу которых я причисляю и Иван-город.

«К над-днепровским городам Киевского княжества надо бы, кажется, прибавить, — говорит Максимович, — Иван-город, у которого в 1151 году стоял князь Изяслав со своими союзниками против Юрия... Отсюда пошли они на ночлег в Треполь, а из него в Киев. Очевидно, что Иван-город был ниже Треполя: по-моему, возле Рожищева, где и ныне находится гора Иван с старинным городищем»[180].

Но как бы это ни было очевидно, а все же единственный, и притом из древнейших поселений юго-западной России, это — местечко недалеко от Каменец-Подольска, т. е. уже в Галиции.

В общем же, не рискуя впасть в крупную ошибку, можно лишь сказать, что По-Росьем назывались у разных авторов разные области той длинной полосы, которая отделила первые русские княжества от западно-европейских государств, включая сюда и Пруссию и Волынь, Да и Украина стала называться Украиной не потому, что она была на южном краю Восточной Европы (ведь там на берегу Черного моря были еще Византийские и генуэзские колонии), а потому что она находилась на краю Русской колонизации в южные степи, т. е. была сначала тоже По-Россией (в том смысле, как мы говорим «Поволжье», т.е. вдоль Волги (и лишь потом стала называться Мало-Россией).

А что касается до Черных Клобуков — они же Берендеи, — о которых как союзниках русских князей говорит Ипатьевская летопись в период взятия крестоносцами Палестинского Эль-Кудса (Иерусалима христиан), накануне взятия крестоносцами Царь-града, то вот что пишет о них Голубовский[181].

«Вся масса разных тюркских кочевых родов носила на Руси общее имя Черных Клобуков, т. е. Черных Шапок. Это название было общим для всех мелких племен, осевших на Руси»[182]. Так, в 1162 году у Рюрика были в войсках: Берендеи, Ковуи, Торки и Печенеги, а через несколько строк читаем:

«И начата просити Черные Клобуки у Мъстислава напередатъ соглядаев, чтоб узнать, велика ли рать».

В 1172 году у Мстислава были Торки и Берендеи, и сказано: «Тории и Берендичи льстяху иму». Об этом братья предупреждают его и говорят: «а Черный Клобук нам лестит».[183]

«Черные Клобуки» — это не более, как перевод тюркского выражения: «Кара-калпаки» или Кара-гулы[184] — черные шапки. Где же, в каких местностях можно указать поселения этих Черных Клобуков? Мы встречаем их на По-Росьи и в Переяславском княжестве. Есть несколько фактов, указывающих на пребывание их в городах. В конце XII столетия мы знаем даже трех черноклобуцких князей, владевших городами в По-Росьи. Кунтувдей сначала сидел в Торческе, затем ему дан был город Торн на Роси (Торн в Пруссии?). Неизвестно, какие города принадлежали Чюрнаю и Кульдеюру, летопись их не называет. Это были, по-видимому, люди выдающиеся. Про Кунтувдея летописец говорит, что он «бе мужъ дерз и надобен в Руси». Его вместе с Кульдеюрем мы видим в походе Игоря Святославича на Половцев к Хоролу в 1188 году.

Роль черноклобуцкого населения в истории Руси, особенно южной, весьма значительна. Оно принесло новый тюркский элемент на русскую землю, который с веками расплавился в славянстве и не мог не оказать влияния на славянское население в культурном отношении. Как на севере чистый славянский тип изменился под влиянием финским, так и на юге не могло пройти бесследно влияние тюрков, не могло не отразиться на последующих поколениях южно-руссов. Не менее важное значение должно признать за черноклобуками в ходе событий на Руси и в борьбе ее с Половцами (с генуэзцами по нашей локализации). Мы видели характер половецких набегов, видели, как быстры и неожиданны были их нападения, как неумолимы были их отряды во время вторжений и отступлений. Надо было выставить силу, равную им по качеству, и такая сила явилась служить Руси, не знавшей, куда спасаться от своих сильных врагов половцев. Русь приобрела в Черных Клобуках легкое подвижное войско. Они были незаменимы, когда нужно было преследовать врага, уходившего с награбленной добычей. Так, когда Половцы ограбили По-Росье в 1155 году «Василько с Берендеичами (которых Голубовский отождествляет с Черными Клобуками) настиг и избил их». В 1162 году Черные Клобуки нагнали Половцев на реке Роси и отняли пленных. В 1172 году Половцы ограбили города Полоный и Семычь. Наскоро была собрана погоня из ста человек Переяславцев и полутора тысяч Берендеев, настигла Половцев и отняла полон. Когда нужно было поразить врагов неожиданностью, застать их врасплох, тогда Черные Клобуки были незаменимы. Так в 1187 году они двинулись с князьями к Татинскому броду на Днепре. Спустя несколько времени Святослав и Рюрик послали Черных Клобуков на половецкие вежи за Днепр под начальством Романа Нездиловича, и экспедиция удалась, так как Черные Клобуки заранее проведали, что Половцы ушли на Дунай. Никто лучше их не мог разведывать о положении врага, никто ловчее не умел пробраться в неприятельский стан.

В отмщение за набеги половцев Черные Клобуки решили сами сделать наезд на Половецкие области. Лучшие из них собрались, поехали к Ростиславу в Торческ (?) и сказали ему:

«Этой зимой Половцы часто вас разоряют. Мы не знаем, подунайские они, что ли? Отец твой далеко, а к Святославу и не шлем: толку не будет, потому что сердит на нас за Кунтувдея.

Ростиславу понравилась мысль их. Он послал сказать Ростиславу Владимировичу:

— Брат, я хотел бы поехать на вежи половецкие, а отцы наши далеко, и других старших нет. Будем же мы с тобой за старших! Приезжай ко мне поскорей!

Соединившись с Черными Клобуками, они неожиданно явились у Протолчи, где захватили много стад и веж, которым некуда было спастись. Но Половцы быстро узнали о своем несчастии. Они не побоялись ледохода и вплавь переправились через Днепр (Дунай). Черные Клобуки врезались среди них, много взяли живых и много перебили. Попался тут в руки Черным Клобукам и половецкий князь, Кабан. Но они не повели его к Ростиславу, уладились с ним за выкуп и выпустили его. Осенью 1192 года Черные Клобуки снова стали подбивать Ростислава идти на половцев, но Рюрик не пустил. Тогда Святослав решил сам наказать половцев за их набеги, со времени которых прошло уже года полтора. Он с Черными Клобуками двинулся к Днепру».

Такова официальная русская версия о «Черных Клобуках», якобы явившихся с востока в приднепровский край за несколько десятков лет до основания крестоносцами в 1204 году Латинской империи и исчезнувших в момент ее образования в 1204 году.

Но вот и западническая версия, которую, к сожалению, никто еще не сопоставлял с нашей восточною. Как раз в то самое время, в XI веке, когда только что описанные «Черные Клобуки» боролись при помощи русских православных князей с половцами, в Византии происходило такое же черно-клобукское движение, но только не с востока, а изнутри. Вот как характеризуют его Лависс и Рамбо в своей книге «Эпоха крестовых походов»[185].

«Монахи (в Византии, в XII веке) составили вооруженные шайки и бродили по Македонии, Пелопоннесу и островам Ионического моря. Они вели религиозную пропаганду на свой лад, поддерживали „священную войну“ против туземцев, язычников или манихеев и проповедовали священную войну против латинян. Тщетно монах Христодул писал от имени папы (1100-1188 году), тщетно в последней своей новелле о церковных выборах напоминали им каноны, относящиеся к монахам, которые бродят по селам и городам. Напрасно Евстафий Фессалоникийский в царствование Алексея II приказывал им вернуться в их кельи и приводил им в пример святых монахов Византии и островов Пропонтиды. Одна только Евстафия показывает, что эти бродячие шайки сделались для областей настоящей „египетской казнью“. Эти люди в черной одежде (меланхлены), вооруженные луками и железными палицами, сидя на арабских скакунах, с соколами в руке и лютыми псами впереди, охотились на людей и неслись по стране как „настоящие демоны“. Они убивали всякого, кого подозревали в приверженности к язычеству или (католической) ереси, особенно же тех, чьи земли прилегали к их владениям. Они грабили и порабощали крестьян. Они выставляли напоказ свое презрение к (католическим) священникам и особенно епископам, называли последних „папцами“, поносили их в глазах народа как бесполезных людей, грабили или присваивали себе их поместья. Они надували простаков, чтобы овлаих ложными чудесами и видениями. Вскоре они начали принимать в свои шайки бродяг, ткачей, матросов, портных, медников, нищих, воров, даже святотатцев и отлученных, и распространялись по областям, как „черные тучи“. Мы не знаем, когда прекратились грабежи этих шаек, руководимых аббатами. Таким образом в церкви, как и в империи, наряду с крайней утонченностью господствует крайнее варварство».

Так пишут Лавис и Рамбо.

Но не являются ли эти византийские монахи, носящие на своих головах и до сих пор «Черные клобуки», зеркальным отражением наших летописных Черных клобуков и нужно ли нам ходить к Каспийскому морю, чтоб приглашать их в Киевскую Русь XII века из Азии, чтоб затем отправить их в тартарары при основании Латинской империи, когда и русские князья, очевидно, перешли к католицизму и ездили в «Татры» для утверждения в своих правах на княжение?

Читатель видит сам, как важно сопоставлять показания русских летописей с историей Крестовых походов!

Вот передо мной книжка Н. Головина «Родословная роспись потомков великого князя Рюрика». Издана она в Москве в 1851 году, а составлена по различным генеологическим записям русской знати и по старинным летописям. В ней насчитано 22 поколения от Рюрика (862-879 году) до «князя-кесаря» Федора Георгиевича Ромодановского, умершего в 1717 году.

Разделив промежуток (855 лет) на эти 22 поколения, мы и получаем для каждого из них, в среднем, 39 лет, что хотя и много, но не представляется особенно невероятным, так как тут взяты не одни первенцы, а смесь всех детей, рожденных в семье. Смена первенцев получится лишь в том случае, если начав с Рюрика, мы возьмем в двадцать втором поколении самого раннего представителя, каким в данной «росписи» является Иоанн Иоанович Рязанский[186], отмеченный 1521 годом.

Однако, разделив протекшие за это время 659 лет на 22 поколения, мы все же получаем на каждую смену перворожденцев целых 30 лет, что дает достижение ими половой зрелости не ранее как в 25 лет, что слишком поздно.

Отсюда ясно, что родословия русской знати (по которым Головин составил свою книгу) — фантастичны, если считать происхождение его князей действительно «от Рюрика-Нормана».

Почти то же выходит, если мы попробуем считать их и от современника четвертого крестового похода Рюрика Ростиславовича[187], взявшего Киев в 1205 году, через год после захвата Царь-Града крестоносцами. Считая его, как делает Голицын (и его первоисточники), в 10-м поколении от «Рюрика-Нормана» и разделив 316 лет, протекших от него до того же князя Иоанна Иоанновича Рязанского, мы получим для остающихся 12 перворожденных поколений среднюю продолжительность 26 лет, что дает для достижения половой зрелости тоже слишком поздний возраст (после 20 лет). Фантастичность родословной русских князей в этих пределах подтверждается и отдельными «родами». Так, от Андрея Федоровича Стародубского (№ 403), помеченного 1380 годом, до его прямого потомка Федора Георгиевича Ромодановского, «князя-кесаря», умершего в 1717 году, прошло 387 лет и десять поколений, на каждого почти 39 лет, что дает половую зрелость 30 лет от роду.

Однако, несмотря на эту фантастичность русских аристократических родословных, наиболее видные «предки» нахватаны для них или из летописей, или из отдельных исторических сказаний и потому дают нам действительно записи старинных историков и летописцев. С такой точки зрения они интересны и для нас при ответе на вопрос: какими были (или считались) в летописный период русской истории семейные связи русских князей? Ведь если бы эти князья были христиане византийской церкви, окончательно отделившейся от римской еще в 1054 году (после чего в 1095 году на Пичченском и Клермонском соборах паписты уже проповедывали крестовый поход на восток против неверных, к которым, как показала сама история, относились и все византисты), то брачные связи русских князей были часты с единоверными гречанками, а не с еретичками-католичками. Ведь не женились же на польках, шведках, француженках, англичанках и немках московские цари до Петра I, который за любовь к иностранцам и был объявлен чуть не антирхистом.

А что же мы видим в действительности? В родословиях Головина, вообще говоря, не показано княжеских жен и дочерей, а из показанных огромная часть жен оказывается католичками, а дочерей — в замужестве за католиками.

Вот некоторые из его сообщений, выписываю их по нумерам книги Головина:

Мы видим, что родство русских властелинов XI века было не менее международно, чем у потомков Екатерины II, и почти все иностранные браки были с католичками или католиками. Но при тогдашних путях сообщения это представляется немыслимым, а потому и браки такого рода могли происходить лишь позднее во время крестовых походов и при условии, что пришедшие из разных стран рыцари считались основателями русских княжеств или единоверцами уже существовавших русских князей.

Такое разностороннее иностранное родство было бы немыслимо, если бы мы не приняли во внимание, что оно как раз произошло во время первого крестового похода. Но в таком случае пришлось бы допустить, что этот поход простирался и на Киевское княжество, и что в Киеве тогда не признавали отделения восточной церкви от римской, хотя греки и прокляли ее еще за тридцать или сорок лет до того времени, в 1054 году

Но пойдем далее:

Опять такое широкое родство возможно было только во время крестовых походов при условии, что русские князья не признавали разделения церквей, провозглашенного еще в 1054 году, и были в унии с римской церковью.

Это был первый брак русских на принцессе гречанке, после разделения церквей в 1054 году, вместе с отказом Ивана III от унии с папой (в 1453 году Царь-град был взят турками). А вслед за тем и произошел второй брак с гречанкою:

XVI век.

Я не перечисляю здесь позднейших браков русских князей с иностранками (причем их стали сначала перекрещивать в православную веру), а приведу только один случай, интересный с нашей точки зрения:

Но ведь из этого выходит, что казанские татары в XV веке, и даже в начале XVI века, были еще единоверцами русских князей и лишь потом приняли магометанство под влиянием наступавших турок. Припомним, что турки взяли Царь-Град в 1453 году, открыли этим себе путь на генуэзские колонии северного побережья Черного моря вплоть до Волги и по ней от Астрахани до Казани, распространяя повсюду магометанство. А о прежнем униатстве русских князей говорят нам, кроме всего прочего, их собственные имена, совершенно отсутствующие в греческих святцах и признаваемые латинскою церковью только для славян.

Вот, например, киевские князья в хронологическом порядке:

Изяслав Ярославович      1054-1078 (19 лет)

Святослав Ярославович      1073-1076 (3 года)

Изяслав Ярославович (вторично)      1076-1078 (2 года)

Всеволод Ярославович      1078-1093 (15 лет)

Святополк Изяславович      1093-1113 (20 лет)

(Первый крестовый поход германцев и лотарингцев 1096-1100)

Владимир Всеволодович (Мономах)      1113-1125 (12 лет)

Мстислав Владимирович      1125-1132 (7 лет)

Ярослав Владимирович      1132-1139 (7 лет)

Всеволод Олегович      1139-1146 (7 лет)

(Второй крестовый поход (1144-1147) через Венгрию и Царь-Град (германцы и французы). Возведение в Руси нескольких феодальных княжеств. Основание Московского княжества в 1147 году).

Игорь Олегович (второй)      1146 (менее года)

Изяслав Мстиславович      1146-1154 (8 лет)

Юрий Владимирович (от латинского слова jus, juris)      1153-1157 (4 года)

(Возникновение Владимирского великого княжества).

Изяслав Давидович      1157-1159 (2 года)

(Основание Киево-Печерской Лавры 1159 год)

Ростислав Мстиславович      1159-1167 (8 лет)

Киевское Удельное княжество:

В 1169 году Андрей Боголюбский (1110-1174), сын суздальского князя Юрия Долгорукого и половецкой княжны, вместе с одиннадцатью князьями взял приступом Киев, разграбил его и перенес великокняжеский престол в Суздаль, а Киевское княжество сделал Удельным, и в нем княжили:

Владимир Мстиславович      1169-1172 (3 года).

Роман Мстиславович      1169-1172 (3 года).

Роман Ростиславович      1173-1177 (4 года).

В это время только и произошло отлучение магометан от Византийской церкви (в 1180 году) и, как ответ, занятие магометанами Иерусалима в 1187 году.

Святослав Всеволодович      1177-1195 (18 лет).

Наступает третий крестовый поход (1189-1193). Англичане, французы и германцы дошли при нем до Акры. Наступает четвертый крестовый поход (1202-1204), направленный на греческую церковь. Взятие крестоносцами Константинополя в 1202 году и разграбление ими в нем православных храмов. Взятие Рюриком Ростиславовичем (несомненно крестоносцем) Киева в 1203 году и такое же разграбление православных храмов через год после взятия крестоносцами Константинополя. Возникновение Латинской империи на Балканском полуострове и на греческом Архипеллаге от 1204 до 1261 года. В это время в Киеве княжили:

Рюрик Ростиславович      1194-1212 (18 лет).

Всеволод Святославович-Киевский      1212-1214 (2 года).

Мстислав Рюрикович      214-1224 (10 лет).

Владимир Рюрикович      1224-1240(16 лет).

В Венгерских Татрах в 1238 году водворяется для пропаганды католицизма среди славян «Орден Золотого Креста». В 1239 году Батый (т.е. по-русски Ватий, папист) берет Галич, Владимир-Волынский, Киев, Переяславль, при помощи татрского (Тевтонского) ордена татрской орды. Киевские князья исчезают со страниц истории. С 1320 года Киев принадлежит Литве; с 1569 года — Польше; с 1685 года — России.

Рассмотрим ономатику этих князей. Здесь 3 Святополка, 1 Ярослав, 5 Мстиславов, 1 Ростислав, 4 Изяслава, 2 Святополка, 3 Ярополка, 4 Владимира и 3 Всеволода: 26 славянских имен, тех же самых, какие теперь в употреблении у славянских униатов. А из остальных 2 Рюрика (Родерика?), 2 Игоря (Jager'а — охотника), 1 Роман (Римлянин), 1 Юрий (от jus, juris — Эрик), 1 Аскольд (Скальд), 1 Олег и одна Ольга. Тут нет ни одного греческого имени, в то время как в Византии в это самое время царствовали две династии: Македонская и Комненов, и в них были 6 Алексеев, 4 Михаила, 4 Константина, 4 Иоанна и т. д., которым неизбежно подражали бы и Киевские князья, если б в то время на Руси было господство греческой, а не римской церкви и культуры.

Правда, что хронология здесь сомнительна. На промежутках от 913 по 1240 год здесь приходится 29 патриархальных царствований, на каждые 11-12 лет. Выбрав среди них понятную родовую связь от сына к отцу, имеем: Владимир Рюрикович, Рюрик Ростиславович, Ростислав Мстиславович, Мстислав Владимирович, Владимир Всеволодович, Всеволод Ярославович, Ярослав Владимирович, Владимир Святославович, Святослав Игоревич и Игорь Рюрикович. На промежутке от 913 по 1240 год мы здесь находим 10 поколений, на каждое по 33 года. Но даже считая, что при них (Рюрик Ростислававич, Ярослав Владимирович и Владимир.Святославович) были не первенцами, а вторыми сыновьями, и, вычтя из суммы на каждого из них по этому поводу по целых 10 лет, мы получаем около 30 лет, что дает слишком позднее достижение половой зрелости, не менее 25 лет от роду.

Но пусть даже этот последовательный список Киевских великих князей и растянут во времени (или даже совсем дистемпорирован), он все же рисует нам представления наших первоисточников о Киевском княжестве, как о возникшем первоначально под влиянием генуэзской и венецианской колонизации северных побережий Черного моря, с речными путями оттуда вверх по Днепру и Дону. А окончательно оформилось оно в «Великое Киевское Княжество» только во время четвертого крестового похода при Рюрике — не первом мифическом, а при втором (1195-1211 год), по-видимому реальном, и, судя по его имени, времени и делам униатом-крестоносцем, изгнавшим из Киева греческую партию духовенства. Но его княжество существовало недолго, и суверенитет перешел не север благодаря тому, что одновременно с крестовыми походами из Татров произошли такие же походы из Прибалтики. Они дали, прежде всего, начало Новгородской республике (устроенной по аналогии с уже существовавшими Венецианскою, Генуэзскою и другими республиками того времени), католический характер которой легко определяется не только ее принадлежностью в XII веке к Ганзейскому союзу прибалтийских городов во главе с Любеком, но и тем, что даже в конце XV века Иоанн III, свергнув в Москве Татрское иго, приписывал своим походам на Новгород характер борьбы за православие.

Крестовые походы XIII века Ливонского и Тевтонского орденов с севера-запада привели к возникновению и самих Московского, Тверского, Ярославского, Владимирского и других северных княжеств, концентрировавшихся около возводимых крестоносцами укреплений. Великий (т. е. главенствующий) князь назначался Ханом (т. е. царем-священником, иначе папою) уже не в Киеве, а в разных северных городах для того, чтобы ни одно удельное (т. е. феодальное) княжество не могло сделаться политическим центром всех остальных. Но с окончанием Латинской империи суверенитет переходит к Московским великим князьям. Вот их последовательный список:

Ничто не говорит нам более красноречиво о необходимости пересмотреть заново всю ортодоксальную историю государств вплоть до книгопечатной эры, чем современная «история татарского ига» или, вернее сказать, «история с татарским игом», превратившимся затем, как во сне, в «монгольское». Действительно, кто такие были тогдашние монголы? Казалось бы, даже и вопрос этот совершенно неуместен.

Взгляните на географическую карту и там, под Сибирью, вы увидите точно обрисованную в ее границах область «Монголия». Посмотрите в любой энциклопедический словарь, и там под буквой М вы найдете: «Монголы — некогда воинственное племя, теперь мирные кочевники, занимающиеся охотой и скотоводством, разводя верблюдов, лошадей, рогатый скот». Они разделяются, — говорят нам далее, — на три ветви:

1. Калмыки, от турецкого слова «калмак», т.е. отсталый, иначе джунгары, причем слово джунгары чрезвычайно напоминает немецкое название венгерцев Гунгарами (Hungaren), хотя Джунгарией — не знаю, с каких пор, и называют (европейцы) местность к северо-западу от степи Гоби, между Тянь-Шанем и Алтаем, куда большинство «джунгаров» будто бы перекочевало, спасаясь от нетерпимости русских имперских властей из своего первоначального места жительства — Астраханской губернии (где раньше были генуэзские колонии) около 1700 года. Их основная монашеская религия — буддизм (т.е. пробуждение после смерти) и ламаизм (от «ла-ма» — небесная мать) являются явным перерождением католицизма с его культом мадонны.

Их язык, называемый обыкновенно чжунгарским или уйгурским (созвучное с венгерским), обнаруживает в своей морфологии влияние турецкого языка, а алфавит его изобретен был только в 1648 году ученым ламою Зал-Пандита[188], после чего началась и своя национальная литература. Во всяком случае, они не называют себя монголами, и незначительность их числа, не превосходившего 600 тысяч человек даже в начале XX века, не указывает на их давность пребывания в этих краях. В Донской области они считались «казаками»[189].

2. Буряты — т. е. по-бурятски: браты (откуда в искажении ойраты) называют себя тем же именем, как и балканские славяне, называющие себя «братушками». Живут они наполовину оседло, наполовину кочевниками в Иркутской и Забайкальской областях, сохранив родовой строй до XX века, и говорят на своем наречии джунгарского языка. Судя по малочисленности (менее 300 тысяч) даже и в начале XX века, они перекочевали сюда уже в позднее время. Они большею частью православные христиане или буддисты (перерождение католичества). Не потомки ли они гонимых (после изгнания крестоносцев) генуэзцев и тевтонцев (Дешт-Кипчаков), бежавших с побережья Черного моря в глубину Азии и смешавшихся там с местным населением, усвоив его язык?

3. Кочевники степи Гоби, которую только мы называем Монголией, а китайцы называют Шамо[190].

Кто же и когда приписал бурятам и калмыкам имя монголов?

Судя по тому, что название Менгу созвучно с итальянским Magno, а название монголы — с греческим мегалы, причем оба слова значат: великие, мы можем заключить, что имя это навязано европейцами, перенесшими на местный азиатский народ прозвище крестоносцев. По-видимому, это сделал, как увидим далее, католический черногорский архиепископ Плано Карпини с целью перенести «татрское иго крестоносцев» на головы отдаленных кочевников средней Азии.

Сами востоковеды не могут удержать своего изумления по поводу азиатского извода «монгольского ига».

«Успех монгольского завоевания, — говорит А. Якубовский[191], — не мог быть, конечно, обусловлен ни уровнем их общественного развития, ни численностью их войска (армии их противников были значительно многочисленнее), ни техникой вооружения».

«К сожалению, — продолжает он, — история Востока еще настолько молодая наука, и в ней так много невыясненного, что для некоторых эпох самые важные стороны общественной жизни остаются нетронутой почвой... Особенно не посчастливилось в этом отношении XII веку. В известном смысле это самая темная для нас область истории. Зная в больших подробностях организацию ремесленной промышленности в Западной Европе при феодализме в эпоху его разложения, мы пока, на данной ступени развития нашей науки о Востоке, не можем дать не только подробной, но даже общей картины ее на среднеазиатском и переднеазиатском Востоке. Первые наши известия о ремесленных организациях этих стран падают главным образом на XIV век, и лишь предполагается наличность их не только в XII-XIII веках, но и в более раннее время».

«В конце XII века, — говорит он, — на Востоке стала определяться новая политическая сила — Хорезмское (созвучно с Хорасаном) государство, расположенное в области нижнего течения реки Аму-Дарьи. При хорезмшахе Такеше (1172-1200), который в 1194 году нанес поражение войскам сельджукского султана Западной Персии Торгула, оно стало независимым государством. При его преемнике Мухаммеде Хорезм-шахе (1200-1220) (т.е. уже как раз в разгаре четвертого крестового похода и генуэзско-венецианской колонизации Закавказья и Заазовья) почти все области Ирана и Средней Азии входят в новое и вместе с тем самое большое в то время государство на переднем Востоке, столицей которого сделался Ургенч (на южном берегу Аральского моря)».

«Однако хорезмское государство не имело твердой социальной базы, на которую могло бы опереться», — заканчивает автор свои размышления по этому поводу и не отвечает на неизбежный вопрос: как же в таком случае могло оно возникнуть без базы и не имея опоры в каком-либо другом могучем и культурном государстве, как это было в то же самое время с крестоносными феодальными государствами в тех же самых местах?

«Монголы, выступавшие со своими отрядами в культурные области Средней Азии, — продолжает А. Ю. Якубовский[192], не отмечая, что это лишь догадка поставленных в тупик историков, — были хорошо осведомлены (кем же?) о наиболее слабых пунктах той или иной области, прекрасно (почему?) ориентировались в дорогах и т. д. Более того, благодаря постоянным торговым связям (которых даже и теперь нет между Западом и Востоком Азии через пустыню Гоби), эти кочевники оказались хорошо вооруженными и технически. Подробные рассказы об этих походах, которые мы имели у таких авторов XIII-XIV веков, как Джувейни и Рашид-эд-Дин, дают картину правильной осады ими городов с помощью катапульт и других метательных машин.

Нам хорошо известно (??), что при осаде Самарканда, Бухары, Мерва и других городов они употребляли особый вид горючих снарядов, в состав которых входила нефть (не иначе как из Баку!). Уже этот (такой похожий на библейское чудо!) факт технической снаряженности совершенно определенно говорит за то, что монголы-кочевники были достаточно увязаны с экономически сильными группами внутри тех стран, с которыми воевали, и с теми торговыми компаниями (вроде действовавших в то время по соседству венецианских и генуэзских, — прибавим мы от себя), которые держали в своих руках караванную торговлю...

Не следует преувеличивать численность монгольских отрядов. В этом отношении характерна осада г. Ходжента, где монголам было оказано сильное сопротивление. Как известно, монголов было всего 20 500 человек, остальные 50 ООО, принимавшие участие в осаде, были пленные. Будучи жителями завоеванных монголами городов и селений, пленные эти пропускались вперед (рискованное дело) в самые опасные при осаде места и служили для монгольского войска как бы щитом от оборонительных орудий осажденного города. Годы 1219-1221 ушли на завоевание Средней Азии, и в 1221 году оно было закончено. После тяжелой осады Самарканд, Бухара, Мерв и Ургенч, эти главные ремесленно-торговые и политические центры страны, были взяты „монголами“. Монголы могли теперь чувствовать себя полными хозяевами.

Долгое время в исторической науке существовало неправильное мнение о характере и роли монгольского завоевания. Его изображали как варварское нашествие, затопившее в крови все население захваченных стран, видели в нем лишь одни разрушения и опустошения и на самих монголов смотрели только как на насильников, которые взимали различного рода поборы и дани. Описание восточных источников XIII-XIV веков: Иб-Асир, Джувейни, Рашид-эд-Дин и другие, — дают в этом отношении огромный материал. Особенно пострадали такие города, как Ургенч и Мерв. Последний был начисто уничтожен, более того, приведена в полную негодность оросительная система Мургаба, знаменитый Мервский оазис превращен в пустыню и долее не возвращался к своему до-монгольскому цветущему состоянию, хотя в начале XV века при Шах-рухе[193] была сделана попытка вернуть к жизни оросительную систему в Мервском оазисе».

Так говорит А.Ю. Якубовский (с. 10), повторяя повествование указанных выше первоисточников. Но точно ли можно верить Рашид-эд-Дину и другим мусульманским авторам? Не проще ли допустить, что оросительная система Мервского оазиса и была сделана только по велению Шах-руха в XV веке, причем не оправдала своего назначения, и что бывшее ранее является мифом?

Ведь я уже не раз доказывал («Христос», кн. I—VII), что все «возрождения» вообще в действительности были зарождениями. Не так ли было и тут? За это говорят сами факты.

«Поразительно — отмечает А.Ю. Якубовский (с. 12), —та быстрота, с которой стали оправляться разрушенные города и вновь (?) оживать земледельческие районы. В ряде мест стали приводиться в порядок дороги, чиниться старые и строиться новые мосты. Вновь (?) ожила ремесленная промышленность городов, и еще с большим подъемом стала развиваться караванная торговля. Ряд фактов определенно говорят за то, что монгольская (одновременная с крестоносною) власть в первую очередь в своей политике считалась с интересами того торгового капитала, который почти с самого начала связан был с ходом монгольского завоевания. Стоит только посмотреть на состав крупных монгольских чиновников, чтобы убедиться, какую роль играли там купцы. Мы их увидим и в роли сборщиков податей, и на постах заведующих финансами, и в роли дипломатических представителей и т. д. Более того, тогда они (как — отметим мы — и одновременно с ними венецианские и генуэзские купцы) фактически были почти полновластными правителями целых областей. В этом отношении очень характерна история Туркестана. Известно, что здесь до 1238 года, т. е. как раз в разгар крестоносного движения на Востоке, вся власть по управлению богатыми районами находилась в руках Махмуда (т. е. в переводе: достославного) Ялована, представителя крупного торгового дома, и потом в руках его сына Масуд-бека, который правил Туркестаном вплоть до самой смерти в 1282 году. Здесь мы имеем яркий пример того, как при развитых торгово-денежных отношениях в эпоху феодализма посылается для взимания поступлений в ханскую казну во вновь завоеванные области не феодал-чиновник, а глава крупного торгового дома, откупивший право взимания феодальных сборов в свои руки. Уже перечисленного вполне достаточно, чтобы убедиться, насколько прочно была связана монгольская власть с богатыми кругами держателей караванной торговли.

Известно, что и сами верхи монгольского общества в лице ханов, членов их двора и военно-чиновной власти, игравших руководящую роль в политике, принимали (как в это же время и вожди крестоносцев) достаточное участие в торговых предприятиях. Вот почему, несмотря на казалось бы частные, военные столкновения в эту эпоху (разгар четвертого крестового похода), основной политический курс монгольской власти на всей территории вышеуказанных государств был направлен на создание благоприятных условий, при которых караванная торговля могла бы развиваться. Это прежде всего выражалось в том, что создана была полная безопасность торговых путей, что отмечается не только современниками (как восточными писателями, так и европейцами), особенно теми, кто сами принимали деятельное участие в торговых операциях с восточными странами. В этом отношении особенно интересно свидетельство Пегалотти, торгового агента, состоявшего на службе Флорентийского банка. Пегалотти отмечает полную безопасность пути на территории монгольских государств. Кроме того, создание больших государств привело к значительному снижению накладных расходов по транспортировке товаров из одной области в другую, что достигалось путем лишения ряда феодальных владений права взимать таможенные сборы.

Итак, торговый капитал на Востоке был той же общественной силой, с интересами которой монгольская власть чрезвычайно считалась, ибо извлекала из торговли большие доходы путем взимания с нее особых пошлин. Для правильного понимания роли монголов в истории XIII и XIV веков на Востоке необходимо отметить одно чрезвычайно важное обстоятельство, о котором уже говорилось. Движение монголов менее всего приходится рассматривать как колонизацию. Основная масса кочевников-монголов (как и крестоносцев) осталась у себя на родине. Передвинулись на новые места сравнительно небольшие военные отряды, исчисляемые десятками тысяч каждый из них. Таким образом, монголы легли сравнительно тонким слоем на завоеванные территории, в силу чего им естественно предстояло через определенное количество времени слиться с той массой, в среду которой они попали. В этом отношении особенно любопытно отметить судьбу монголов в составе Кипчацкой (т. е. по-русски купеческой, иначе Дештской — Deuntsch 'ской — Тевтонской) степи на территории Золотоордынского (т. е. Золотоорденского) государства. Вот что по этому поводу пишет арабский писатель первой половины XIV в. Омари:

„В древности это государство было страной Кипчаков-половцев, но когда им завладели татары, смешались и породнились с кипчаками, земля одержала верх над природными и расовыми качествами, и все они стали точно кипчаки, как будто одного с ними рода, оттого, что монголы поселились на земле кипчаков, вступили в браки с ними и остались жить на земле их“».

Я нарочно сделал эту выписку из книги талантливого специалиста в данной области А.Ю. Якубовского его собственными словами, причем только отметки курсивом в скобках принадлежат мне. А что же выходит? Очень интересная вещь.

Из одновременного пребывания на северных прибрежьях Черного и Азовского морей и кипчаков-половцев, т. е. купчаков-плавцов (потому что ни на каком языке, кроме русского, это имя не имеет смысла), и генуэзских купцов-мореплавателей, несомненно, что половцы, т. е. плавцы, было лишь русское название генуэзцев, завладевших беззащитными (по причине родового строя и отсутствия государственности) кочевьями и поселками этих мест.

По одновременности этих событий с крестовыми походами (первый из которых в XI веке доходил до Евфрата) и потому, что слово монголы есть греческое мегалы, т. е. великие, а это в старину применялось только к завоевателям и совершенно не подходит к мирным патриархальным пастухам пустыни Гоби, мы приходим к выводу, что западно-европейские истории не дают нам истории крестовых походов в полном их размере. По каким-то причинам они укоротили движение крестоносных рыцарских и миссионерских орденов на европейский и азиатский Восток, доходившее на самом деле до Индии и Китая, и отнесли его восточную часть к деяниям призрачных «великих μεγαλοι» азиатских завоевателей, приписав им встречное движение, хотя о неизбежных при этом столкновениях крестоносцев с «монголами» в Азии не говорится нигде ни слова.

Перестановка эта произошла, по-видимому, уже давно.

Начну с армянской литературы, в которой сохранились еще следы былой действительности.

«Существует старинное армянское предание, — говорит К. П. Патканов в примечании к своему переводу „Истории монголов инока Мигакия“ (с. 57), — по которому армянский патриарх Нарсос проклял армян за их беззакония и предсказал им нашествие „народа стрелков“». Этот же рассказ имеется и у Рубрука, но он приписывает его какому-то «пророку Акакрону», причем отмечает, что народ стрелков «пришел с севера»[194].

Само собой понятно, что тут под видом пророчества описывается уже свершившийся факт. Армянский архиепископ Стефан Орбелиани (или тот, кто писал под его именем), по-видимому, первый отождествил «стрелков» не только с татарами, но и с мугалами (от греческого мегалы — великие) и перенес их мифическую страну Чин-мачин «за пределы Хата-стана (т.е. страны Готов)»[195].

Интересно, что и название туркмены, у сирийцев торгоманы, созвучно со славянским торговцы, а место этих торгамян (библейских детей «Торгона» из страны агарянской) указывается в Скифии, т. е. к северу от Черного моря, где жили генуэзские торговцы. Да и другое название тех же «стрелков», «мугалов» и «татаровей» тугарами можно превести от выражения ту-горцы, т. е. «по ту сторону горы», как допускает К.П. Патканов, сопоставляя легенду о Тугарине-Змиевиче с легендой о Змее-Горыныче, и указывая (с. 58), что татары у армянских писателей называются также и мушками (т. е. мужиками), откуда и библейское их название Рош-мешек, т.е. Росс-мужик, в греческом переводе библии Рос-Мосох (Рос-Москович). А под Тугорской, т. е. Загорской страной можно предположить Забалканскую область, считая с юга.

В согласии с этим находится и судьба «монголов», после окончания крестовых походов: они исчезают одновременно с крестоносцами и торговыми (купчакскими) колониями генуэзцев и венецианцев.

Армянская литература об этом периоде невелика, но очень интересна с нашей точки зрения. Имеются заметки у инока Магакия в его рукописной «Истории Монголов», найденной в 1847 году в монастырской библиотеке на острове св. Лазаря в Венеции. Есть места и у доктора богословия Вардана Великого, умершего, — говорят нам, — в 1271 году, через десять лет после падения Латинской крестоносной империи на Востоке, хотя извлечения из него были изданы лишь в 1861 году в Петербурге и в 1862 году в Венеции. Кроме того, мы имеем сообщения у Киракоса Гандеакского, умершего, —говорят нам, — в 1272 году и бывшего вместе с первыми двумя авторами учеником знаменитого у армян Иоанна Ванакана. Но и его рукопись была издана лишь в 1858 году в Москве и в 1865 году в Венеции. И затем нельзя не указать на маленькую заметку в книге от имени «Коннетабля (как прежде назывался по-французски маршал) Сембота», изданную впервые в Москве в 1856 году и в Париже в 1859 и на книгу, приписываемую Стефану Орбелиану, митрополиту Сюнийскому, изданную впервые в Париже в 1859 году и в Москве в 1861. Все эти сообщения переведены К. П. Паткановым на русский язык[196].

Мы видим прежде всего, что до половины XIX века все эти рукописи, подобно арабским, были неизвестны ни армянам, ни европейскому ученому миру, как и имена авторов. Только Орбелиани был знаком публике с конца XVIII века как автор «Истории княжеского рода Орбелиани», изданной в 1775 году под названием: «Дополнения к истории Армении и Грузии».

Исходя из обычной терминологии, Патканов дает по ним такую родословную властелинов «недолговременного монгольского царства», внезапно возникшего из небытия в момент основания Латинской крестоносной империи на Востоке и погрузившегося вместе с нею в небытие.

Часть приведенных тут названий явно европейские, например Джучи (итальянское Duce) — герцог, Орда — орден, Татар — татровец, Альчу — Олег, Конграда — Конрад, Кехату — кахетинец, Батю — Батя, Мангу — Магно, Барка — Борько, Такудар — Теодор и т.д., да и большинство других являются набором звуков, не имеющих никакого значения на турецком или татарском языках, т. е. навязана им иноземщиной.

Наиболее обстоятельное для нашего предмета сочинение Гандзакского (по позднейшему толкованию Елизаветпольского в Закавказьи) Киракоса (патриарха), который оканчивает свое повествование обрывом в 1266 году нашей эры, вслед за падением Латинской империи крестоносцев на Балканском полуострове. Мне кажется, что это лишь первая половина какой-то более длинной истории Армянского царства, оторванная от позднейшего повествования для того, чтоб приписать Киракосу. Вот как автор начинает ее IX главу:

«В 669 году (по нашему в 1220-1221) армянского летоисчисления, в то время, как грузины гордились победою, одержанною ими над Таджиками (северо-восточными иранцами-персами), у которых они отняли несколько армянских областей, внезапно появились громадные массы войск, снабженные всеми походными принадлежностями, и прошли через Дербентские ворота в Агванию, с целью проникнуть оттуда в Армению и Грузию. Они предавали мечу все, что встречалось им на пути: людей, скот, даже собак. Они не придавали никакой цены дорогим одеждам или другому имуществу, за исключением лошадей. Они быстро прошли до города Тифлиса, и снова (если поверить, что они пришли не из Трапезундской империи венецианцев) поворотили в Агванию к пределам города Шамхора.

Им (т.е. татарам) предшествовала молва, что они маги (откуда может быть и их прозвище мангу=монгол), исповедуют христинскую веру и творят чудеса; что они пришли отомстить таджикам (мусульманам) за угнетение христиан. Говорили, что у них есть походная церковь, в ней чудотворный крест, что пред этим крестом у них ставится мера ячменя, но из этой меры все войско берет ячмень для корма лошадей, и она не убавляется. Это же самое происходит у них с провиантом для продовольствия людей. Благодаря тому, что такая ложная молва распространилась повсеместно, жители тех местностей не принимали против них никаких мер предосторожностей. Один священник даже вышел к ним навстречу со своим приходом с крестами и хоругвями; но (явная вставка!) татары бросились на них с мечами и перерезали всех. Встречая таким образом повсюду верящее в них беззаботное население, они истребляли жителей, разоряли селения. Сами же, скрыв свои имущества в болотистых неприступных местах, называемых Багамедж (Богемия — Bohemen)».

Я обращаю, прежде всего, внимание читателя на нелепость этого сообщения с точки зрения здравого смысла. Вот идут в якобы христианскую страну хорошо вооруженные отряды чужеземцев, впереди которых летит стоустая молва, что они «несут с собою крест» и хотят «отомстить» за угнетение христиан. Да и действительно, в это самое время, около 1221 года, крестоносцы «Дейтшского ордена» идут из Западной Европы, продвигаются через Богемию на Восток, опираясь на Латинскую феодальную империю, возникшую на Балканском полуострове, основанную в 1204 году, и одновременно с ними венецианцы основывают, как раз на Черноморском побережьи Армении, Трапезундскую империю, которую игнорируют здесь эти армянские историки.

С точки зрения здравого смысла тут несметные конные пришельцы и были крестоносцы, а автор говорит, что они только притворялись ими!

Но разве можно притворяться христианами, явно избивая на своем пути христиан, а не защищая их? Конечно, это могло быть только в том случае, если пришедшие были папистами, а местные священники, которых они избивали, были православными, находящимися в данный момент, как известно, в союзе с магометанами, против их общего врага — ватиканского папы. Но и в таком случае, после первого же избиения недоразумение раскрылось бы, и жители стали бы от них бежать. Очевидно, здесь последующее сделано предшествовавшим, и только уже потом, через несколько месяцев или лет, в населении, возмущенном поборами пришельцев, возникла догадка, что они самозванцы и не могут быть посланниками «доброго римского отца, наместника Христова», и население взбунтовалось против них.

Интересно, что такая именно концепция имеется у Одоакра Рейнольда в его книге «Продолжение летописи Барония». Там приведено письмо грузинской царицы Русоданы папе Григорию:

«Tartari, eruce precedente eos, intraverunt terram nostram et sic sub specie christianae religionis deceperunt nos et usque ad VI milia interfecerunt[197] de nostris. Sed postquam intelleximus eos non esse veros christianos, nos cum gratia vestra et auxilio sante cricis insurreximus in eos et interfeci mus[198] de eis usque ad XXV milia equitum et fugovimus de finibus nostris, et ista adimplere mandatum vestrum factum eor legatum».

(Татары прад... крестом вошли в нашу землю, и под видом христианской религии обманули нас и совратили наших до 6 тысяч. Но после мы догадались, что они не настоящие христиане, и милостью вашею и с помощью святого креста взбунтовались против них и перебили из них до 25 тысяч всадников, а других выгнали из наших пределов и потому (потому что их выгнали) не могли исполнить ваш мандат, переданный через легата).

Действительно ли тут вышло: своя своих не познаша? Для меня это несомненно. Мне кажется, кроме того, что оригинал, разбираемый теперь нами книги Гандзакского Киракоса, писан не армянином и не по-армянски и по таким причинам.

Во всех датах у него пишется, как и в приведенном мною отрывке, что описываемое событие было «в 669 (или в каком другом) году армянского летоисчисления». Но ведь если б автор был армянин и писал для армян, то зачем ему было каждый раз напоминать свое армянство? Разве, посылая знакомым свои письма по-русски, мы отмечаем, что датируем их именно по русскому исчислению? Нам даже и в голову не приходит это. Другое дело, если б автор говорил, от какого события он считает (вроде Геджры или «сотворения мира» или «Рождества Христова»), тогда это еще имело бы смысл.

Почему он не отмечает, что в то время были на всем побережье Армении Венецианские колонии, возникшие в связи с крестовыми походами того времени, которые имели не только завоевательный и культуртрегерский, но и коммерческий характер?

Единственное место, допускающее у него математическую проверку, это сообщение, что Багдад, который он называет столицей Таджиков[199], был отнят у этих таджиков-мусульман предводителем татар Великим Гулавой, пощадившим в нем только христиан в 707 армянском году в первый день Великого поста в понедельник 20 Навасарда. Переведя это на юлианский счет по таблице, мы видим, что 20 число Навасарда 707 армянского года было 4 февраля 1258 года юлианского счета и что день недели тогда был действительно понедельник, и великий пост начинался в 1258 году 4 февраля (пасха была 24 марта).

Вторая математическая проверка дает указание на комету. Она находится в самом конце книги.

«В 714 году (1265-1266), — говорит нам Гандзакский Киракос, — показалось явление на небе: на северной стороне видели звезду по направлению к юго-востоку. От нее шли длинные лучи наподобие столбов. Сама звезда была невелика и быстро двигалась в продолжение месяца, но не так, как обыкновенные кометы, которые по временам являются и идут с запада на север (неправда: они идут по всяким направлениям). Она испускала длинные лучи, которые со дня на день увеличивались и, наконец, исчезли. Тут вскоре скончался (благочестивый татарский царь) Гулаву, а за ним и жена его (благочестивая княгиня) Дохуа (Duchess). Место его занял сын его, Апага, в 714 (1265) году он женился на дочери греческого царя, княжне Деспине, которая прибыла с большим великолепием, в сопровождении патриарха антиохийского и епископов Тер-Сергиса из Евенга и доктора богословия Бенера. Они, — догадывается какой-то позднейший редактор, позабывший о христианстве Гулаву, — сначала окрестили Апага, после уже женили его на этой девице.

Пересматривая хронику комет в VI томе „Христа“, мы видим, что дело тут идет о комете, бывшей за два года до показанного здесь времени.

„26 июля 1264 года, — говорится в летописи Ше-Ке, — явилась комета в области Рака и в области Гидры. Ее видели вечером на северо-западе, и свет ее освещал небо. Она простиралась на 100 локтей в длину, и прошла через Большую Медведицу. Утром она была видима на северо-востоке в продолжение 40 дней“.

Нет сомнения, что и у Киракоса дело идет о ней: других комет не было между 1240 и 1277 годами. Но только каким же образом автор ошибся бы на два года, если, — как выходит по его словам, — он был очевидцем этой кометы? Наоборот, тут ясно, что он жил значительно позже описываемых им событий, так как спутал год, да и вообще излагает факты тенденциозно, подводя их под заранее составленную схему, и часто наивно.

Действительно, мы уже видели (в начале этой главы), как „татары“, по его словам, представлялись христианами, будто бы избивали христиан, а здесь автор не желал признать татарского царя христианином от рождения, так, что „греки сначала окрестили Апага, а потом уже и повенчали с дочерью своего царя“.

А в дальнейшем у него проскальзывает еще целый ряд указаний на христианское происхождение татар с тенденциозным перенесением их родины в Монголию, хотя и самое имя монгол, по своему основному смыслу, значит по-арабски и монгольски не нация, а лоб и передовой отряд, и в таком смысле, как говорит Патканов, это слово употребляется у всех писателей „монгольского периода“, и в том числе и у армянских писателей[200].

Все эти обстоятельства, а также и цитированное выше мною письмо грузинской царицы Русоданы к папе Григорию с жалобой на „самозванных крестоносцев“ и с предложением участвовать вместе с ним против них в крестовом походе, очень напоминают мне крестьян-ходоков, приходивших из отдаленных провинций России к царю жаловаться на притеснения чиновников, особенно в пору сбора податей после уничтожения крепостного права.

„Царь,— ходила молва, которую усердно поддерживало сельское духовенство, — очень добрый и очень любит крестьян, но он далеко и потому не знает о ваших делах“.

А крестьяне делали из этого свой вывод: надо, значит, осведомлять царя (совсем как сделала царица Русодана перед папой!).

И вот, один за другим, с котомками за спиною —тогда еще не было железных дорог — шли тайные уполномоченные крестьяне к царю в Петербург, неся ему жалобы своих односельчан на его чиновников. Они становились перед царским дворцом в ожидании его выхода, чтоб броситься перед ним на колени и исполнить поручение. Но их, конечно, схватывали охранители царской особы и, прочитав жалобу на действия властей, вполне соответсвовавшие царским директивам, посылали ходока в Сибирь, а в его деревню отправляли следователя найти зачинщиков. Тогда появляется новая вариация крестьянских догадок:

„Злые чиновники и помещики, — говорили они, — окружили доброго царя, обманывают его насчет положения крестьян и не допускают к нему никого, кто мог бы рассказать ему правду“. Начались то там, то тут местные крестьянские бунты, жестоко подавлявшиеся. Всед за тем явились и самозванцы, приходившие к крестьянам из отдаленных провинций с грамотами от имени царя, писанными золотыми буквами, призывающие их к избиению помещиков и чиновников, но это редко удавалось, благодаря тому, что слух о „золотой грамоте“ доходил до местных властей ранее, чем поднимались крестьяне.

И вот, эта же самая картина вырисовалась перед моими глазами, когда я впервые прочел армянские сообщения о „монголах“, приходивших притеснять народы, называя себя „носителями креста“. Но они, конечно, не были самозванцы, а истинные посланники римского папы. Невозможность выхода их из пустыни Гоби и последующего исчезновения уже отмечалась серьезными историками, но все они, показав такую невозможность, все же объявляли невозможное произошедшим.

Вот, например, хотя бы собственные слова Патканова в его предисловии ко второму выпуску „Истории монголов по армянским источникам“[201].

„Выйдя из глубины Монголии в начале XIII века они в короткое время, с неизвестною ни до, ни после быстротою, завоевали чуть ли не все государства Азии и Европы до Вислы, покрыв их развалинами и оросив кровью жителей. Не прошло и двух веков, и те же Монголы частью сделались рабами порабощенных ими народов, частью возвратились на родину и обратились в то же пастушеское состояние, из которого вывел их гений Чингиза“.

И вот, вместо того, чтоб сразу объявить басней такой извод монголов (т. е. по-арабски „передового отряда“) из пустыни Гоби, Патканов неожиданно делает такой вывод:

„Из сближения их кочевого военного дела с современным военным искусством пруссаков получаются весьма интересные результаты поразительного во многом между собой сходства, причем поклоннику грубой силы невольно придется благоговейно преклониться пред гением варвара XIII века“.

Но это сближение Чингис-хана с Бисмарком не является ли лучшим опровержением восточного извода тартаров?

Вместо того, чтоб „благоговейно преклоняться перед гением“ Чингис-Хана, — отвечу я узбекскому автору, — не лучше ли, оставив в стороне благоговейное преклонение, как чувство, ослепляющее человека, воспользоваться его же собственным удачным сближением воинственности былых монголов с воинственностью позднейших германцев и сделать вывод, что „монгольское нашествие“ было ничто иное, как Дейтшский (т. е. Тевтонский) орден германцев?

Задавшись простым вопросом о физической невозможности чего-либо сообщаемого нам, мы прежде всего должны не благоговеть и почтительно преклоняться пред рассказчиками, а усвоить себе такое основное положение: никакой кочевой народ не способен к массивным коллективным выступлениям, за исключением единственного случая: внезапной космической катастрофы, встряхнувшей и опустошившей всю страну, да и то лишь в том случае, если целая масса ее кочевого населения успели спастись. Но и тогда это человеческое наводнение только опустошило бы соседние страны (и не стало бы в них господствующим классом населения) вследствие своей малокультурности и неспособности к какой-либо государственности.

Представьте себе кочевую семью: не такую, которая существует ещё и сейчас и которая только на сезон выходит на кочевье, а затем возвращается в оседлое жилище, а первоначальную: сегодня она — здесь, а завтра — там. Как соберешь с нее налог для содержания общего властелина и его двора и войска? Ищи ветра в поле! Большими отрядами кочевники собираться не могут по тем же причинам, как и рогатый скот. Они быстро все съедят кругом и для собственного удобства должны будут разойтись в разные стороны по отдельным родам, никак не превышающим несколько сот человек. Чем меньше кочевой отряд, тем независимее он от общего коллектива, и увеличивать этот коллектив свыше того, сколько нужно для собственных удобств и для защиты от зверей, никому не придет в голову. Суеверное чувство может, конечно, заставить и целую страну кочевников иметь какое-либо место общего пилигримства, обыкновенно связанное с действующим вулканом или с местом метеоритной катастрофы, и нести туда посильные дары для служителей проявляющегося там грозного бога. Это может повести к образованию там крупного и культурного поселка с возглавляющим его верховным священником вроде Далай-ламы в Тибете, но такой священник никогда не бросит своего спокойного алтаря для того, чтобы обратиться в полководца и вести войска в чужие страны. Да и принудит ли он одними уговорами идти за собою распыленное по степям и расплывчатое по природе своей кочевое население.

Кроме того, для отряда завоевателей необходимо каждый день есть и пить. А как это сделаешь в степях?

Принужденные останавливаться на таком щекотливом вопросе, сторонники воображаемых ими былых приходов степных завоевателей (теперь таких нет!) прибегают к жалкой уловке, говоря: питались собственными лошадьми, убивали одну за другой. Ну, а как же они их пополняли во время своих массовых набегов? Убивать своих лошадей было для них то же самое, как убивать самих себя, потому что всякий, оставшийся без лошади, уже не мог следовать за остальным конным войском и был обречен на гибель.

Нет ни малейшего сомнения, что в старое время все идущие на завоевания войска питались исключительно путем грабежа местного населения. Мне вспоминается рассказ моего друга по революционной деятельности семидесятых годов Сергея Кравчинского. В начале 1875 года в Боснии и Герцеговине вспыхнуло восстание против турок, и радикально настроенная русская учащаяся молодежь хлынула туда помогать „братушкам“, и в том числе Кравчинский. Я не попал в эту волну, потому что как раз перед этим был арестован. Через год меня освободили, и я высказал Кравчинскому свое огорчение, что не удалось принять участие в этом восстании вместе с ним.

— А я очень рад, что тебя там не было, — отвечает он мне. — Это было ужасно, совсем не то, что представлялось в воображении. Я пошел в отряд к одному из самых известных черногорских предводителей, и мы сейчас же ушли в горы подстерегать турецкие войска. Но они не подходили, а нам нечего было есть. Мы спустились в ближайшую деревушку, а жители, когда мы им сказали, что мы повстанцы и просим, чтоб нас накормили, заговорили разом, что у них ничего нет. Однако, в это время пастухи пригнали в деревню стадо баранов, к ним побежал кто-то, и после нескольких его слов пастухи погнали стадо обратно. Наши черногорцы бросились за убегающим стадом, а все население деревни побежало за ними. Черногорцы схватили одного барана за рога, а подбежавшая женщина схватили его за хвост, с плачем крича: „Отдайте! это мой баран!“ Поднялись крики, плач женщин, драка, и только тогда, когда черногорцы вынули пистолеты и кинжалы, население отхлынуло, и нам удалось оттащить в горы нескольких баранов и накормить изголодавшихся товарищей. Через две недели такой жизни я не мог более выносить ее и, воспользовавшись необходимостью передать в Сараево письмо от нашего отряда, ушел и больше не возвращался.

Таково же было, несомненно, и положение крестоносных „освободителей Армении от мусульманского ига“. С этой точки зрения становится понятно и то, почему и православные греки, которые в первые крестовые походы были соратниками западных рыцарей, стали их врагами во время IV крестового похода, а борьба папистов началась уже и с ними и окончилась изгнанием православных правителей из Царь-Града и основанием на Балканском полуострове Латинской империи.

Очевидно, и армяне этого же периода после некоторого времени сожительства с крестоносцами, питавшимися на их же счет, пришли наконец к заключению, что их прислал не наместник Христа — добрый римский папа, а сам черт. Армянские сказания об этом именно и важны для нас тем, что они сохранили еще много следов христианского происхождения „адских людей (тартаров)“, и потому очень ценны для настоящего исследования.

Вот некоторые относящиеся к этому предмету места из „Всеобщей истории“ Вардана, умершего, — говорят нам, — еще в 1271 году[202], вскоре после изгнания крестоносцев из Царь-града.

„В 700 (т.е. в 1251) году великим папой римским (Иннокентием IV) был возбужден вопрос о „святом духе“. Он написал ко всем народам и предлагал им исповедать исхождение „Святого Духа“ от отца и от сына. На это не согласились сирийцы, греки, грузины и армяне. Эти последние, исследовав исповедание святых отцов через посредство близкого богу доктора богословия Вана-кана, нашли учение своей церкви тождественным с учением знаменитых славянских мужей — Афанасия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Григория Просвятителя и других святых (т. е. присоединились к восточной церкви).

Старшая жена (великого „татарского“ царя Гулагу) была тоже христианка по учению Сирийцев, т. е. Несториан. Хотя она и не знала тонкостей их учения, но, подобно самому Гулагу, нелицемерно любила и ласкала всех христиан и просила у них молитв. За нею и ее мужем возили повсюду походную церковь в виде палатки из холста, священники и дьяконы служили им обедню при звуке колоколов и пения; у них были и школы, в которых преподавали детям учение христианской церкви. Там же находили приют духовные лица разных христианских стран, пришедшие просить о мире, и удовлетворенные возвращались домой с подарками.

В 705 (1256) году умер Вату (Батый), великий властелин Севера, а сын его Сартак был отравлен своими братьями из зависти, потому что по велению Мангу-хана (т. е. великого Священника) к нему перешли все владения отца его, даже с прибавлением. Смерь Сартака сильно опечалила христиан, ибо он был совершенным христианином и часто был спасителем многих, обращая в христианскую веру людей своего народа и чужих.

В 707 (1258) году храбрый Гулагу взял у персов-мусульман Багдад на реке Тигре и собственноручно умертвил там мусульманского Халифа Муста-сара, а христиане, жившие в Багдаде, не понесли вреда.

В 1708 (1259) году Гулагу отправился в Месопотамию и овладел всеми ее городами и областями, как о том подробно рассказано у историков Киракоса и Бани-кана. К нему пришел армянский патриарх-католикус, благословил его и был им обласкан. Во все время похода неотлучно находился при нем и наш армянский царь Гетум, освобождая христиан как духовных, так и мирян. Да воздаст ему господь сторицею, отпущением грехов и долголетием жизни ему и детям его, как он того пожелает!

В том же (1260) году было истреблено „татарское“ войско, оставленное великим Гулагу для охраны Шамской страны, под начальством Кит-буги, исповедывавшего тоже христианскую веру. Султан египетский напал на него у подошвы Фанорской горы и, пользуясь малочисленностью его отряда, разбил войско его наголову. Часть их была отведена в плен, а другая искала спасения в бегстве и явилась к армянскому царю, который оказал им большое человеколюбие. Снабженные одеждой, конями и продовольствием (как тартары, так и христиане, одинаково ему благодарные), — вставляет какой-то последующий копиист, не желавший считать тартаров Христинами — воротились к своему государю. С тех пор имя Христово прославилось в лице Гетума между своими и чужими“.

И тут, на 1261 году, когда рухнула Латинская империя на Балканском полуострове и греки снова завладели Царь-Градом, кончается историческое повествование Вардана и прибавляется романтический рассказ о том, как он сам будто бы ездил на свидание к Великому Гулагу и вел с ним буквально воспроизведенные им в своем повествовании или, вернее, целиком сочиненые умные разговоры.

„Я призвал тебя, — закончил их Гулагу, — чтоб ты меня увидел и узнал и чтоб от всего сердца молился за меня.

Затем они пили (запрещенное мусульманам) вино, а братия (т. е. монахи) пропели церковный гимн и то же самое сделали приехавшие туда грузины, сирийцы и греки“[203].

Окончив это фантастическое место, где без помощи стенографии воспроизведен буквально длинный разговор (который я выпускаю), автор сообщает еще новую романтическую подробность и о самой своей рукописи.

„В эти дни (ок. 1265 году) рукопись моя вместе с моими служителями попала в руки разбойников за мои грехи. Люди мои, впрочем, освободились тот час же, а книга через полтора года была отвезена разбойниками в Тифлис на продажу и куплена в доме Мелера, одного из наших братьев. За эту милость, слава господу во всех его святых творениях, а покупателю ее просим милости у Христа“.

Насколько вероятны такие приключения рукописи, попавшей в руки безграмотных разбойников, привезенной ими в Тифлис и вернувшейся к автору в том же году, я представляю судить читателю, а у меня составилось такое впечатление: вся историческая часть „Истории Вардана“ представляет собой начало какой-то исторической книги, доведенной до более позднего времени, но оборванной на времени Вардана с прибавлением к ней его воображаемого разговора с Гулагу.

Перехожу теперь к характеристике татар в „Истории Монголов“ инока Магакия.

Я говорил уже, что сведения об этой рукописи были получены лишь в 1847 году, когда с нее была списана копия, хранящаяся в Азиатском музее нашей Академии наук. Магакий считается жившим уже позднее Вардана, так как упоминает о его смерти.

„Никаких биографических сведений о Магакий, — говорит Патканов в предисловии к этой книге[204], — мы не имеем. Знаем только из его рукописи, что он был иноком какого-то монастыря. Из некоторых мест текста можно заключить, что он получил свое образование под руководством Вана-хана, но если он и учился у Вана-хана, то судя по слогу его книги, учился плохо. Известно, что у армян с самого начала их литературы и до XVIII века включительно письменным языком считался один только, так называемый „древнелитературный“, „грабар“, а у Магакия мы встречаем любопытный образчик речи, подходящей очень близко к народному говору настоящего времени“.

Многие его формы, указываемые у Патканова[205], чужды древнелитературному языку и встречаются только в современных нам наречиях. У него есть слова и выражения совсем недопущенные в армянский литературный язык, но услышанные теперь в разных говорах армян.

„Знатоку одного лишь древне-литературного армянского языка, — продолжает Патканов, — в книге Магакия будет понятен только общий смысл, а не частности и оттенки выражений. Его даже нельзя вполне понять при знании одного древне-литературного языка. Необходимо изучение разнообразных современных наречий вместе с массою чужих слов, постепенно наводнивших армянский язык и получивших в нем право гражданства. Поэтому для иностранца, даже хорошо знакомого с литературным армянским языком, текст Магакия представляет трудно одолимые затруднения“.

Казалось бы, уже одних этих фактов достаточно, чтоб усомниться в древности такой книги, но Патканов ограничивается лишь отметкой, что Магакий „плохо учился у Вана-хана“, и будто бы книга его доказывает вовсе не современность ее нам, а то, „как удивительно мало изменился народный язык в Армении за последние 700 лет!“

Посмотрим теперь и на ее содержание[206].

„От Исава, сына Исаакова, произошли Исавиты, т. е. Скифы, черные, дикие, безобразные. От них родились Борсмиджи (?) и Лезгины, обитающие в ущельях и в засадах и производящие много злодейства. Говорят, что Идумеяне, т. е. франки, тоже от него происходят. Из смеси трех родов: Агари, Кетуры и Исава, под влиянием зла возник безобразный народ Татары, что означает: острый и легкий(?).

От самих Татар[207] мы слышали, что они из своей туркестанской родины перешли в какую-то восточную страну, где они жили долгое время в степях, предаваясь разбою, но были очень бедны. Когда они были изнурены этой жалкой и бедственной жизнью, их осенил внезапно свет разума: они призвали себе на помощь бога творца неба и земли и дали ему великий обет — пребывать вечно в исполнении его повелений (т. е. дали орденское обязательство крестоносцев). Тогда, по велению бога, явился им ангел в виде златокрылого орла и, говоря на их языке, призвал к себе их начальника, которого звали Чангыз (Konigus?). Этот последний пошел и остановился перед ангело-орлом на расстоянии брошенной стрелы, и орел сообщил ему на их языке все повеления божьи.

Вот эти божественные законы, которые он им предписал и которые они на своем языке называют „ясак“: любить друг друга; не прелюбодействоать; не лжесвидетельствовать; не предавать; почитать старых и нищих (мы видим тут почти все евангельские заповеди), и если найдется между ними кто-либо, нарушающий эти заповеди, таковых предавать смерти.

Дав эти наставления, ангел назвал начальника „кааном“[208], и он с тех пор стал называться Чангыз-Каан (Konigus-chan). И повелел ему ангел господствовать над многими областями и странами и множиться до безмерного числа. Так и случилось.

Когда этот безобразный и зверонравный народ узнал о том, что господь повелел ему властвовать на земле, то, собрав войско, пошел на персов и взял у них один город (1-й крестовый поход). Но персы, собрав силы, взяли этот город назад и отняли у них еще и их собственный. Тогда „Татары“, сделав воззвание по всем местам, где жили их племена (ср. воззвания римских пап при организации крестовых походов), бросились на персов, победили их и овладели их городом и всем имуществом.

Эти первые татары[209], которые появились в Верхней стране, не походили на людей, вид их был ужаснее всего, что можно выразить. Головы их были громадны как у буйволов; глаза узкие как у цыплят; нос короткий как у кошки; скулы выдающиеся как у собаки; поясница тонкая как у муравья; ноги короткие как у свиньи. Бороды у них вовсе не было (как у католических патеров и рыцарей). При львиной силе они имели голос более пронзительный, чем у орла, и появлялись там, где их вовсе не ожидали. Женщины их носили остроконечные шапки[210], покрытые парчевою вуалью (совсем как французские того времени), намазывали лицо румянами и белилами. Они рожали детей, как ехидны, и кормили их, как волчицы. Смертность у них была едва заметна, потому что они жили до 300 лет (!) и хлеба не употребляли в пищу. Таковы были те татары, которые впервые появились в верхней стране“.

Мне кажется, читатель, что одного этого описания достаточно для того, чтоб отнести автора (инока Магакия) к такому времени, когда ясные воспоминания о татарах, впервые напавших на Грузию и Армению в разгар крестовых походов, уже исчезли в населении и деформировались в чудовищные образы. Но тем более интересны для нас некоторые пережитки прежней реальности, заключавшиеся в том, что завоеватели брились и что дамы их носили высокие головные уборы. Да и самое описание их кавалеров с головами как у буйволов, с глазами узкими как у цыплят, с носами как у кошки, ногами как у свиньи, и талиями как у муравья, — есть только явное карикатурное изображение рыцаря крестовых походов в полном вооружении. К таким же остаткам прежней реальности я отношу и три астрономические явления, описываемые „иноком Магакием“.

„Три военачальника татар, — говорит он, — вторглись в Агванию и Грузию и завоевали множество городов и крепостей. Первого звали Чорман, второго Бональ и третьего Муляр[211].

Тогда же появилась комета, держалась несколько дней и исчезла[212]. И в те же дни случилось солнечное затмение, продолжавшееся от 6 часов дня до 9 часов“.

Вардан относит это нашествие татар к 1225 году, но перед ним не было никакого нашествия комет. Ближайшая была комета 1222 года, видневшаяся с сентября по ноябрь в Весах и Скорпионе. А что касается до солнечного затмения „в те самые дни“, то такого не было ни в 1225, ни в 1222 году. За все время из солнечных затмений были видны только утреннее 13 мая 1221 года, да и утреннее же 28 декабря 1228 года. Не более точно описывается и вторая комета, упоминаемая „иноком“ Магакием.

„В те дни (т. е. перед смертью христианско-татарского благочестивого хана Гулагу)[213], — говорит он, — появилась полосатая звезда. Она показалась впервые утром в субботу, в праздник киота. Хвост и лучи ее увеличивались со дня на день. Сначала она появлялась по утрам, а через несколько дней в полдень (?), и таким образом ежедневно замедляя свой восход, она стала показываться вечером в 11 часов. Лучи ее с востока доходили до середины нашей земли и до того размножились, что привели в ужас всех жителей, никто из них не видывал на земле ничего подобного. Увеличивая свои лучи в длину и ширину, звезда осталась в таком виде до начала зимних месяцев, а после того тем же путем постепенно стала уменьшаться в объеме так, что мало по малу свет ее лучей стал слабеть, и она перестала показываться.

Хан Гулагу тотчас понял, что появление звезды касалось его, и потому он пал ниц перед господом и поклонился ему. Страх его увеличился, когда свет лучей звезды стал ослабевать. Весь мир заметил, что лучи звезды удлинились настолько, насколько простирались владения Гулагу. Достигнув этого предела, они стали ослабевать. Гулагу прожил после того только год и исчез с лица земли, оставив 30 сыновей. В том же году скончалась добродетельная его дама Тавус, и смерть их причинила великую скорбь всем христианам“.

По Киракосу, Гулагу умер в 1265 году, а в июле 1264 года действительно появилась огромная, простираясь на сто локтей, комета в Гидре. Ее видели сначала вечером на северо-западе, она прошла через Большую Медведицу и после этого была видна на востоке в продолжение 40 дней[214].

Но только каким же образом у „инока“ дан ее обратный ход по небу? Вместо первых ее появлений вечером он указывает их утром, а вместо последних появлений утром дает вечернее. Чем объяснить такое противоречие?

Мне кажется, тем же, чем и описание ужасной внешности татар. Он, очевидно, пользовался и Варданом, и Киракосом и, может быть, европейскими сведениями, но по неопытности в астрономии перепутал утро с вечером, так как этой кометы никогда не наблюдал. Да и вообще вся его книга полна противоречий. В своих общих рассуждениях он объявляет татар гонителями христиан, а в приводимых фактах описывает их защитниками тех же христиан от магометан. С нашей точки зрения, это объясняется тем, что западно-европейские папские крестоносцы действительно преследовали греческое духовенство наравне с магометанами и покровительствовали насаждаемому вместо него римскому духовенству. Ведь это же самое делали они и на Балканском полуострове, и в Азии и нападали на православных даже с помощью примкнувших к унии армян и грузин[215].

„Великие и независимы грузинские князья, — говорит „инок“, — кто волей, кто неволей, сделались их данниками, и каждый с известным числом всадников, смотря по состоянию, вступал к ним в военное обязательство. С их-то (христианскою) помощью татары брали непокоренные города и крепости, разоряли, пленяли и беспощадно умертвляли мужчин и женщин, священников и монахов, уводили в рабство диаконов, без страха грабили христианские церкви и превосходные мощи святых мучеников; кресты же и святые книги бросали прочь, как нечто негодное, сняв с них дорогие украшения.

Как мне описать горе и бедствия этого времени? О чем говорить? О насильственном ли разлучении отцов и матерей с детьми; о потере ли имущества; о сожжении ли огнем прекрасных дворцов; об умерщвлении ли детей в объятиях матерей и уведении в плен босыми и нагими нежновоспитанных юношей и девиц?... Горе мне преходящему! Мне кажется, что все это свершилось за грехи мои!“

Здесь уже явная заведомая подделка под очевидца! Ведь и по фантастическому описанию затмений и комет, и по чудовищному изображению татар с головами как у буйволов, с глазами как у цыплят, скулами как у собак, и талиями как у муравьев, ясно, что он их никогда не видал. Причем же тут „мои грехи“?

„В это бедственное время, — продолжает инок Магакий, — блистал, как солнце на восточной земле, святой учитель наш Вана-кан, прозванный вторым Востоком, исполненный света и познания всеведущего святого духа. Не жалея трудов и забот, он безвозмездно раздавал духовную пищу, слово духовного учения, походя на небесного учителя Христа кротостью, смирением, молчанием, великодушием. Точно также и достойные ученики его: Вардан, Киракос, Аравел и Овсеп, разделив между собою крестообразно восточную страну, просвятили ее животворящим учением святого духа (т. е. проповедуя нахождение святого духа не только от бога-отца, но и от бога-сына?), внося всюду крестный жезл господний, следуя во всем славному учителю своему и исполняя повеление господа: „даром получили вы, даром и отдайте!“ Да дарует Христос-бог им жизнь во славу церкви своей на долгие времена! Аминь!“

Но это возможно согласовать с предшествующими строками о гонениях только допущением, что Вардан и его три сотрудника, как и татары, были папистами. Только так же можно объяснить и следующее за этим сообщение.

„В 688 году армянского счисления (1289 год) Багу-нуин, татарский представитель, собрал войско и с бесчисленным множеством пошел на город Карин (Эрзерум[216]). Через два месяца осады он взял его, беспощадно ограбил и разрушил этот богатый и прекрасный город. Татары обезлюдили монастыри и дивные церкви, уводя жителей в плен и разорив их. Князья армянские и грузинские в это время приобрели (как их союзники) множество богослужебных книг, жития святых апостолов, пророков, деяния и писанные золотом евангелия, украшенные бесподобною роскошью, во славу и благолепие детей Нового Сиона, и увезли их в восточную страну, где наполнил ими свои (папистские) монастыри. Через год народ стрелков снова стал собирать войска, к которым присоединились также князья армянские и грузинские. С несметными силами они пошли на Румскую страну (на Турцию?) под предводительством Бачу-нуина, имевшего удачу в боях и постоянно поражавшего своих противников. Причиною этих побед были те же грузинские и армянские князья, которые, образуя передовые отряды, с сильным натиском бросались на неприятеля, и уже за ними татары пускали в дело свои луки и стрелы. Как только они вошли в Румскую землю, выступил против них султан Чиат-адан со 160000 человек.

При наступлении вечера бой стих, и оба войска расположились лагерем друг против друга, среди долин между Кари-яом-Эрзерумом и Езенгой. На рассвете следующего дня татарские войска с армянскими и грузинскими дружинами снова собрались, чтоб напасть на силы мусульманского султана. Пустив лошадей во весь опор, они ринулись на лагерь, но не нашли в нем ничего кроме палаток, наполненных большим количеством продовольствия. У дверей палатки султана привязаны были дикие звери: тигр, лев, леопард. Что же касается самого султана, то он бежал ночью со всем своим войском.

Заметив его отсутствие, татары оставили для охраны палаток небольшой отряд, и, подозревая военную хитрость, со всеми силами бросились вслед за султаном, но никого не могли настигнуть, так как те успели уже укрыться в укреплениях своей страны. На другой день все с бодростью выступили в поход на завоевание румских (турецких) владений; взяли Езенгу, куда назначили своего шахана, взяли Кесарию, взяли Иконию и всю страну с ее великими селами и монастырями; пошли на Севастию, овладели ее посредством орудий, но не умертвили людей, а ограничились тем, что отняли их имущества, переписали всех жителей и наложили на них подати по своему обыкновению“[217].

Но ведь это же, читатель, был настоящий крестовый поход татар, армян и грузин, и как раз в разгар четвертого крестового похода!

И вот еще характеристическая черта для усердного покровителя христиан татарского хана Гулагу:

„Он был сведущ, справедлив, умерщвлял только злых и врагов своих, а к добрым и благочестивым был милостив. Христиан он любил более других народов. В насмешку над магометанами, считающими свинью за нечистое животное, он отправил во все мусульманские города до 2000 свиней, приказав назначить им пастухов из магометан и мыть их каждую субботу (т. е. в день еврейского отдыха) мылом и кроме травы кормить миндалем и финиками. Сверх того он приказал казнить всякого таджика (перса), без различия состояния, если тот отказывался есть свинину. Вот такое уважение он оказывал магометанам! Так поступал Гулагу, желая сделать удовольствие армянским и грузинским князьям, которых он очень любил за их постоянную храбрость в битвах. Он называл их своими богатырями, а молодых и прекрасных детей их назначал в свою охранную стражу с правом носить лук и мечи. Они назывались Каситой, т. е. гвардией.

После того Гулагу начал восстанавливать разрушенные им места, т.е. вернее устраивать поселки, где их не было[218]. Для этой цели он приказал выставить рабочих из каждого населенного места, из малого по одному, из большого по два и по три человека и отправил их обстраивать разрушенные местности, в которых жители освобождались от всех податей, но обязывались поставлять хлеб и похлебку для путешествующих татар.

После того он приказал собрать по два человека из каждого десятка своих войск[219] и под предводительством Кит-буги отправил их на Алеппо и Дамаск (которые были тогда в руках магометан). Взяв Алеппо, татары беспощадно умертвили (магометанских) жителей города, часть их увели в неволю и набрали при этом много добычи. Сам Гулагу тайно следовал за войском. Узнав о взятии Алеппо, жители Дамаска сдали город и городские ключи лично Гулагу. В то время город Ерусалим и святой гроб со времен султана Саладина находились во власти мусульман. Узнав о том, Гулагу пошел и на Иерусалим, взял его и, войдя в храм святого Воскресенья, поклонился святому гробу и возвратился в восточную страну.

Между тем татарский предводитель Кит-бугу, не принявший предосторожностей, зашел в неприятельскую землю на 10 дней пути ниже Иерусалима. Узнав о том, поганые и нечестивые египтяне с большими силами напали на его татар, частью истребили их, частью обратили в бегство, многих взяли в плен и вслед за тем отняли Иерусалим, Алеппо, Дамаск. Все это было совершено с помощью франкских рыцарей, которые в то время еще (??) не заключили союза с татарами. Так это случилось!“

И это вполне соответствует сообщениям западно-европейских историков. Вот хотя бы у Лавис-Рамбо (т. III, с. 882) читаем: „генерал, командовавший монгольской армией Най-ман Кит-бука, был христианин“ и, несмотря на это, тамплиеры и госпиталисты выступили против „монголов“ и убили их посольство» (Куглер. «История Крестовых походов», с. 404). Выходит, что «монголами» назывались тевтонские рыцари, враждовавшие как сторонники германской империи с тамплиерами как сторонниками папы, соответственно гибелинам и гвельфам.

Перейдем теперь к характеристике татар и в другой армянской книге, в «Истории Стефана Орбелиана, сюнийского митрополита»[220].

«Возбудил господь на Востоке (?), — говорит он, — в стране Чин и Мачин, за пределами Хадастана народ Стрелков, т.е. Мугалов[221], называемых простолюдинами татарами, народ без бога и религии, но соблюдавший естественные законы; ненавидевший грязные пороки и все гнусные деяния, благомыслящий друг к другу, усердный и покорный властителю своему; справедливый в своих суждениях и делах; нравом нищий и жадный к приобретению и потому грабивший и притеснявший другие народы; наружности красивой, но с лицом безволосым, как у женщин (очевидно потому, что рыцари и католические монахи брились); знакомый с христианской верой и ласкавший христиан, искусный в метании стрел и изобретательный в делах, касавшихся войны. Но скоро, — поправляет автора переписчик, перемещая в начало то, что было уже в самом конце, — мугалы оставили свои родные нравы и покинули обычаи отцов. Они приняли учение Магомета, вследствие чего научились всем мерзостям и порокам и стали вести развратную жизнь.

Они разделились на три армии:

Первая направилась на северо-восток, в страну хазаров (венгерцев), сутагов (?), русских, черкесов (т. е. черкасских казаков на Дону) и болгар и забрала земли до пределов Алеманов (германцев) и Унгаров, т.е. франков (пояснение автора). Во главе этой армии стоял Бату-хан.

Другая армия, под предводительством Огота(Гата?)-хана, пошла по направлению Индии и покорила большую часть ее. Татары этого отряда подчинили себе Уйгуров, Угузов, Хоразмийцев, Далемиков, взяли Алмалех, Бешбалех и все земли, находившиеся в тех странах.

Наконец, третья армия, приняв направление посреди них, перешла великую реку Джаган, которую они на своем языке называют Аму-Моран (Аму-Дарья?). Войска этого отряда, подобно бурному вихрю, вторглись в нашу страну, подчинили себе в короткое время всю вселенную, попрали и опустошили все царства; взяли Хоросан и разрушили многолюдные города: Балх, Хра, Мавр, Нашавур, Туе и Дамган; завоевали Хужи-стан, Лори-стан, Персию, Курди-стан, Араби-стан, взяли Диарбек в Ассирии, Шустер, Кирман, Багдад, Басру до города Ормуза на Индийском море; покорили Азербайджан, Аран (Иран), Армению, Грузию и часть Румских (Малоазийских) владений до Анкары и Гангра (д.б. Кянкари), Смирну Ефесскую, Киликию до Океана и Транквеонт у Понтийского моря; овладели Шамом (Сирией), взяли Ургу, Харан и все пространства до Гама и Гамса.

Прежде других вторгилсь в нашу страну Чарма-ган, Чага-тай, Аслан, Асавур и Гата-хан и завладели ею в 685 (1236) году После их пришел Гулагу-хан[222], внук великого Чингис-хана, и покорил все, что ими еще не было завоевано. Он взял Багдад, где убил Халифа в 707 (1258) году, и взял Муфаргин в 708 (1259) году после годичной осады. Он проник до самого Иерусалима, взял Алеппо, (т.е. Верию), Дымышк, (т.е. Дамаск), Балбек, (т.е. Арег), великую Антиохию, которая сдалась добровольно, отнял Иерусалим у Египтян и повсюду выказывал подвиги личной храбрости. И так как очень любил христиан, то все верующие народы подчинялись ему добровольно и помогали ему в его предприятиях».

Мы видим, что тут описан первый Крестовый поход между 1096 и 1100 годами, но с опозданием хронологии на 160 лет, что могло легко произойти благодаря разнообразию тогдашних летоисчислений. Но далее хронология делается у автора более согласною с общепринятою у современных историков.

«Этот Гулагу, великий и благочестивый властитель, надежда и опора христиан, скончался в 713 (1264) году. В то же время почила и благословенная жена его, Дохуа (Duchess?), оба отравленные коварным Ходжа-Саибом. Знает бог, были ли в благочестии ниже Константина и матери его, Елены! Они царствовали 8 лет. Преемником его был сын его, Абака, муж кроткий, добрый, миролюбивый и расположенный к христианам. По 18-летнем царствовании, ознаменованном победами и благополучием, он умер в Гамиане в 731 (1282) году, отравленный кем-то».

Это было через 21 год после изгнания крестоносцев из Царь-Града греками, и вот мы читаем далее о результатах такой неудачи крестоносцев.

«После смерти Абака-хана в 731 (1282) году на ханский престол сел племянник его Такудар (Tangodor), который, назвав себя Ахматом, решился искоренить христианство и обратить всех в мусульманскую веру. Весною он с несметными силами выступил в Хорасан против Аргуна, сына Абака-хана, с целью умертвить этого христианского наследника престола. Он схватил его и привез с собой. Но христианский бог обратил к Аргуну сердца вельмож, которые в ту же ночь освободили его от оков и провозгласили царем, а Ахмата и приверженцев его предали мечу. Между сановниками Аргуна находился и царь грузинский, Деметра, которого полюбил Аргун и дал ему в управление всю Армению. Деметра радостно воротился на родину, в сопровождении грузинских и армянских дворян и князей. Когда он достиг Шарура, к нему навстречу вышел (татарский представитель) Тарсаидж и почтил его великими почестями и царскими подарками... Сделавшись ата-бегом Армении Тарсаидж до того был милостив и сострадателен ко всем, что в селе Нетик на реке Гураздан во имя его воздвигли крест.

Но вскоре епископы, жившие в Татеве, побужденные завистью, успели посеять много раздоров и этим нанесли церкви много вреда... Тер-Степакос, армянский митрополит, сам отправился к великому властителю Аргуну, показал ему письмо армянского каталикоса, т. е. патриарха, и объяснил все обстоятельства дела. Тот с большим почетом принял его и в знак своего расположения приказал, по их обыкновению, написать ему ярлык, в котором утвердил за ним власть над всеми церквами, церковными владениями и епископами, дал ему от своего двора проводника и отправил его восвояси (но только кто же, кроме папы или его примаса, мог это сделать?)».

«Гулагу, — продолжает автор в главе 69-й, — первый из народа стрелков (не иначе как крестоносцев!) процарствовал в нашей стране в течение 8 лет; после него старший сын его Апага — 18 лет; за ним Ах-мат, племянник Апага; а после него Аргун в течение 7 лет. Причиною его смерти была сильнолюбимая им наложница, которая отравила его в Муганской равнине, в день святого Феодора.

Военачальники и высшие сановники двора разделились на две партии: одни приглашали на престол Байто, родственника Аргуна, из Багдада; другие торопили приездом Кехату, брата Аргунова, бывшего в Румской стране (Малой Азии). Этот последний поспешил прибыть и занял ханский престол в 740 (1291) году. Он приказал приготовить диркемы и дакеканы из бумаги и снабдил их надписью и штемпелем, имея в виду вывести из употребления серебряные деньги, а вместо них ввести в торговлю бумажные. И это повеление было обнародовано во всех городах и со всею строгостью приведено в исполнение.

Однако на 5 году его царствования вспыхнул мятеж при его дворе. Заговорщики схватили Кегату и задушили, причем перебили и всех его приверженцев. Затем они отправились на встречу Байто и с большой радостью провозгласили его ханом и царем над всеми странами, в долине Срав».

Является вопрос: где же это место Срав, которое не могло быть ничтожным, если в нем провозглашали царей? Специалисты, стоя на восточнической точке зрения, нашли город Сераб в Азербайджане, между Арде-билем и Танризом[223]. Но ведь Сераб то же самое слово, что и серб, а потому законен вопрос: не служит ли название остатком прежних представлений, что татары, христианство которых так подчеркивается у армянских писателей, пришли из Сербии?

Вот, например, что говорит автор в 70 главе: «Вскоре после возвращения нашего из Киликии мы отправились к властителю Аргуну и представились ему. Хан Аргун принял нас с большим почетом и любовью, так говорит Стефан Орбелиан, митрополит Сюнийский, автор этой истории (т. е. автор говорит в третьем лице сам о себе!). Он новой грамотой подтвердил за нами наши светские и церковные владения ... и приказал нам участвовать в освобождении новой церкви, присланной ему римским папой. В это время находился при его дворе каталикос Нестор (едва ли такое имя было не у несториан) вместе с 12 епископами, и мы с их помощью освятили церковь. Сам Аргун собственноручно одевал нас в святительские облачения, покрой которых сам определил для каталикоса, для нас и для епископов. В то же время он с колоколом в руке обходил лагерь, звонил в него и благословлял всех (т.е. был посвящен в духовное звание). Вскоре после этого прибыл от того же папы епископ, окрестил младшего сына царя и назвал его Феодосием, татары же назвали его Харбанда (Служитель осла, перепутав так арабское слово Ходабенде — служитель бога). Он принял нас с таким же почетом, как и брат его, и новою грамотою подтвердил наши права. По воцарении Газана мы представились и ему, и он принял нас с еще большим почетом, чем его предшественники. Он вдвойне подтвердил ту же грамоту и приказал нам носить перед ним крест в наших странствованиях. При этом он пожаловал нам золотую плитку в 1 1/2 четверти, на которой начертаны были имена бога, хана и несколько других слов».

Но вот дошли мы, наконец, и до такого момента, когда отрезанным от Рима зачерноморским католикам, благодаря отнятию греками Царь-Града у крестоносцев в 1261 году и победоносному наступлению турков, ничего не оставалось сделать, как отречься от победоносного Ватиканского бога и признать бога турок или греков или, наконец, провозгласить независимость своей национальной церкви.

В связи с этим, мы читаем у того же Стефана Орбелиана[224]:

«Между тем с наступлением осени прибыл (принявший магометанство) Газан из Хоросана со всеми хорасанскими войсками, называемыми каравунас (караваны) и выступил против христианина Байто, требуя у него уступки отцовского престола. Во главе хоросанских войск находились великий и благодетельный Хутлу-шах, т. е. „благодатный царь“ и непобедимый в битвах, хитрый мусульманин Навруз, имя которого в переводе значит: Новый год. В то время все (т. е. внуки крестоносцев, смешавшиеся с местным населением и потерявшие связь с родиной) оставили уже свои родные верования и приняли мусульманскую веру.

Ненавистник христиан и враг церквей Навруз, подобно стремительному вихрю, шел во главе передового отряда, называемого Магла (мангла значит — передовое войско) и уничтожил войска, охранявшие пути сообщения. Весть о поражении правительственных войск возбудила во дворце страшное замешательство, вследствие чего великий тысячник Тачар перешел на сторону Навруза. Бодрость покинула всех сторонников Байто: они оставили его и бежали, бежал и сам неразумный Байто к Дукалу, который с войсками своими находился в то время в Нахичеванской долине, на берегу Аракса. Но Дукал при виде его испугался и потерял всю бодрость духа: полководцы его схватили Байто, отправили к Газану, а сами рассеялись в разные стороны.

Таким образом Хутлу-шах и Навруз, почти без войны и битв, овладели всеми странами и возвели Газана на престол отца его, Аргуна.

Ненавистник бога Навруз обнародовал повсеместное приказание разрушить церкви, ограбить христиан и подвергнуть обрезанию священников. Так было разрушено множество церквей, перебито много священников, истреблено множество христиан. Те, кто избег меча, лишились всего своего имущества. Женщины и дети были толпами уведены в неволю. Сильнейшие гонения происходили в Багдаде, Моссуле, Гама-дане, Тавризе, Мараге, в Румских странах и в Месопотамии. В наших пределах ограбили нахичеванские церкви, полонили и замучили многих священников, разбили врата святилищ, опрокинули алтари. Но главные военачальники не дозволили „татарам“ совсем разрушить церкви, опасаясь грузинских князей. Часть Армении, через которую протекает Араке, осталась благодаря богу, пощаженною. Они схватили жившего в Мараге сирийского католикоса, замучили его до смерти и отняли все его имущество. В монастыре, где находилась гробница святого апостола Фаддея, разрушили все здания, разграбили и уничтожили все до основания... Царь армянский Гетум, который отправился приветствовать Байто, прибыл туда во время гонений, живя в Марагской церкви, где в то время была резиденция сирийского католикоса, он неоднократно сам подвергался многим притеснениям. Но, несмотря на то, он успел добраться до Газан-хана и был им принят с большими почестями. Представившись хану, он довел до его сведения о всех притеснениях, которые терпят христиане. Газан прикинулся неповинным и свалил все на Навруза:

„Я ничего не знаю, все это сделал Навруз“, — сказал он и тотчас же приказал написать и разослать во все места грамоту, которая бы запрещала трогать христиан и их церкви и предписывала всем жить в мире и хранить веру, которую каждый имеет. С тех пор гонения несколько приостановились, и царь Гетум, взысканный почестями и отличием, мирно воротился в страну свою Киликию.

А Навруз, когда замыслы его были обнаружены, удалился в отдаленнейшие края Хорасана. Кутлу-шах с большими силами бросился его преследовать, и бог выдал ему в руки проклятого. Кутлу-шах истребил его с лица земли, причем князья наши, Липарит и Еачи, плевали ему в лицо и наносили жестокие оскорбления».

Этим я и закончу свои выписки из Стефана Орбелиани, Мы видим, что несмотря на примесь беллетристики на уже установившееся ложное представление о «монголах» как о пришельцах с востока, а не с запада (что, конечно, было сделано уже позднейшими переписчиками-корректорами), у него сохранились совершенно отчетливые следы «татрского» крестоностничества в период первого и четвертого крестового похода, вплоть до конца Латинской империи Балдуина в 1261 году, после чего, как я уже говорил, внуки крестоносцев, уже потерявшие, как всегда бывает с внуками переселенцев, язык своей отдаленной родины и всякую связь с нею и ассимилировавшиеся по костюму и мировоззрению с населением своей новой родины, перешли под влиянием своих новых властелинов к мусульманству или к примирившемуся теперь с мусульманами греческому и армянскому православию.

Вследствие этого утратилось в дальнейших поколениях и самое воспоминание об их крестоносном происхождении, которое современному мыслящему историку приходится восстанавливать по лингвистическим следам и по обрывкам истины в мифических сказаниях, виднеющимися то здесь, то там, как островки в затопленной наводнением местности.

Этим определяется и мое отношение к современным исследованиям А.Ю. Якубовского о «феодализме на Востоке». Вся разница между мною и им заключается лишь в том, что он не затрагивает установленного историками старой школы извода среднеазиатских феодалов из Пустыни Гоби, а я извожу их из центра тогдашнего феодализма — Западной Римско-Германской Империи.

Вот, например, резюме его доклада на сессии Академии Наук 21-25 марта 1935 года о восстании Тараби. Замените в нем крестоносцами слово «монголы», с которым у нас без всякого основания связывается представление о кочевниках пустыни Гоби, никогда не называющих себя так[225] и происходящего от греческого слова мегалы, т. е. великие, и вы получите следующее:

«В труде персидского историка Джувейни „История завоевания мира“ сохранился такой интересный рассказ.

„К 1221 году Средняя Азия была во власти монголов-завоевателей (т.е. великих завоевателей). Их ханы (т.е. их князья) смотрели на богатую страну как на источник больших доходов. Не имея на первых порах собственных сил для управления сложной административной системой, они сдали на откуп сборы феодальных повинностей от населения Средней Азии купеческо-ростовщическому дому Махмуд Ялавача... Тяжело было и положение ремесленников в городах, у которых монгольская власть (т. е. власть передовых крестоносных отрядов) безвозмездно изымала большую часть их продукции в виде вооружения и военного сообщения. В этой обстановке и родилось восстание Тараби в 1238 году.

По свидетельству Джувейни, среди крестьян и ремесленников широко велась пропаганда против порядков. Центром движения стала Бухара. В 1238 году Махмуд Тараби из селения Тараб двинулся со своими последователями в Бухару и устроил свою штаб-квартиру во дворце мелика (т. е. царя) Сенджари. Растерянность властей была настолько велика, что Махмуд беспрепятственно повел отсюда призыв к восстанию. У холма Абу-Хавса он устроил и военный лагерь, куда начали стекаться в огромном количестве крестьяне из соседних селений, вооруженные лопатами, косами, дубинами. Почти без боя была захвачена и Бухара. Махмуд Тараби насильственно собрал представителей высшего духовенства во главе с Садром и заставил провозгласить себя халифом. Очистив город от феодальной знати и высшего духовенства, он начал серьезно готовиться к борьбе с монгольскими (т. е. крестоносными) военачальниками и феодалами. А в Кермине образовался лагерь контрвосстания.

Первое сражение у Кермина дало победу Махмуду. Крестьяне соседних селений, по словам Джувейни, помогли добить остатки разбитого отряда. Однако, в этом сражении пал Махмуд Тараби и его главный сподвижник Махмуби. Власть над восстанием перешла к братьям Махмуда — Мухаммеду и Али. Прошло немного времени. Феодалы забили тревогу. Вызваны были из ряда городов и селений большие монгольские (т. е. крестоносные) силы. Во втором сражении, у самой Бухары, восставшие были разбиты. Победители начали расправу, не щадя ни города, ни селений. По словам Джувейни, погибло свыше 20 000 восставших.

Описанное движение выходило далеко за пределы простого протеста против злоупотреблений во взимании повинностей, оно обрушивалось и на самое существо феодальных порядков“.»

Так был резюмирован в «Известиях ВЦИК» 30 марта 1935 года доклад А. Ю. Якубовского, и вы сами видите, что разница у нас только в новом определении значения слова «монгол», и мне кажется, сам автор не может не согласиться, что при изводе татар из Европы, его феодализм на Востоке выходит много понятнее, чем при обычном его выводе из азиатских кочевьев.

Я не могу не остановиться здесь и на докладе А. А. Фреймана «Некоторые результаты расшифрования недавно найденных согдийских рукописей», сделанном на этой же сессии Академии Наук. Вот краткий реферат об этом докладе, как он дан тоже в «Известиях ВЦИК» 30 марта 1935 года.

«В изданном осенью 1934 года Академией Наук СССР Согдийском сборнике сообщено уже о тех приобретениях мирового значения, которые были сделаны осенью 1933 года экспедицией Академии наук в Таджикистане в 60 километрах к востоку от Пенджикента, у впадения речки Кум в Заравшан.

В развалинах здания на обрывистой горе Муг, на высоте 150 метров над Заравшаном, открыты памятники материальной культуры, монеты и рукописные документы на бумаге, коже и дереве, написанные на согдийском языке, относящиеся к первой четверти VIII века (едва ли так рано!). Как выяснилось, эти рукописи представляют собой остаток архива крупного согдийского феодала Дивастича, эпохи завоевания Средней Азии арабами (а не турками?). Из арабских источников известно, что Дивастич, первоначально дружественно относившийся к арабам, по невыясненным пока причинам разошелся с ними и двинулся во главе недовольным элементов на Педжикент в Фергану. По дороге туда в 722 году (какой эры?) он был застигнут арабами, разбит и взят в плен на речке Кум. Здесь, по-видимому, и был брошен его архив.

При первом же рассмотрении этих документов обратил на себя внимание титул, которым величал себя Дивастич, с которым обращались к нему его корреспонденты. В ряде этих документов ему присвоен титул „согдийский царь, господин Самарканда“ — буквально тот же титул, который носил его современник согдийский царь Гурек. Выяснению этого противоречия и были посвящены первые попытки расшифрования документов: трудно было допустить одновременно существование двух согдийских царей.

Среди писем, актов, деловых записей, расписок, из которых состоит этот архив, обратили на себя внимание документы, датированные годами Дивастича. Естественно было думать, что они могут выяснить роль его в арабо-согдийских отношениях и в частности выяснить его отношение к согдийским царям: Гуреку и его предшественнику Тархуну.

Некоторые арабские источники, а за ними и некоторые ученые считают слово „Тархун“ не собственным именем. Данные наших документов заставляют принять именно такую точку зрения, так как на этой основе только и возможно разрешение поставленного выше вопроса. В частности совпадение времени царствования Тархуна и Дивастича (704-710 годы[226]) и количество лет царствования (5-6 лет) легко объясняется, если признать, что Тархун и Дивастич — одно и то же лицо.

Титул „тархун“, по всей вероятности, не что иное, как „тарахан“ — слово турецкого происхождения, которым обозначали феодалов, зависимых или находящихся под покровительством турок. Согдийские цари не раз обращались за помощью к турецкому хакану против арабов, и поэтому наделение согдийского царя титулом „тархун“ не может вызвать удивления.

Наши датированные документы, в которых приводятся названия дней и месяцев, дают богатый материал для суждения о согдийском календаре. Этот календарь отличался всеми особенностями иранского солнечного календаря. Год делился на 12 месяцев, по 30 дней в каждом, причем каждый день месяца носил особое название, посвященное тому или иному иранскому божеству, лишь 8-й, 15-й и 23-й дни носили одно название. Названия согдийских месяцев сильно отличалось от персидских. В конце года прибавлялось 7 дней, недостающих до 365». Такое резюме доклада А. А. Фреймана.

Мы видим здесь, что отождествления двух разноименных лиц в одной персоне делается уже не одним мною. А в данном случае обращаю внимание только на одно интересное хронологическое совпадение. Если в 704-710 годы, в продолжение которых, как здесь говорится, царствовали и Тархун и Дивастич, мы будем считать по армянской эре, то в переводе на наш счет они дадут 1255-1261 годы, из которых последний есть год изгнания крестоносцев из Царь-Града греками и контрнаступления турок. Только тогда становится уместен и титул «тархан», слово турецкого происхождения, которым обозначали феодалов, зависимых или находящихся под покровительством турок...

Но здесь я уже уклонился от основного предмета настоящей главы: от изложения татарского нашествия по армянским источникам. Читатель видит сам, что все они рисуют «татар» сначала пришлыми боевыми защитниками христиан от надвигающихся на переднюю Азию исламитов, носителями креста, т. е. крестоносцами, и даже получающими из Рима полномочиями папы, как раз в ту эпоху, когда в эти страны хлынули рыцари Четвертого Крестового похода. А затем, когда крестоносцы были уже изгнаны из Царь-Града и их Латинская империя на Востоке ушла в область истории, их потомки, отрезанные от родных своих дедов и ассимилировавшиеся с местным населением, приняли веру своих победителей.

Все это в полном согласии с выводами, которые я первоначально получил из исследования русских летописей.

И к этому же выводу приходят также некоторые из западно-европейских исследований. Возьмем, например, немецкую книгу Фесслера (Dr. J. A. Fessler: Die Geschiehte der Ungern und ihrer Jandsassen. I Feil, Leipzig, 1815), где на с. 193 говорится прямо: «Название татары встречается впервые в русских летописях под 1154 годом. Под этим названием там понимаются половцы (т.е. по нашему пловцы —генуэзские мореплаватели), которые вскоре вместе с татарами составили один народ». Да и по Энгелю (Geschihte des Ungariaschen Reich, Feil I, S. 345) это имя «вместе с названием команы происходит из Венгрии около ИЗО года от куманского князя Татара». А что значит куманский? Мне кажется, что это испорченное слово комменский, т. е. пришельческий от немецкого слова Kommen — приходить, т.е. пришельческий князь Татровец.

Я не сомневаюсь, что такие же указания найдутся и в других западно-европейских первоисточниках. Для примера я приведу здесь часть выписки, сделанной для меня еще в 1935 году профессором В. Мрочеком из летописи Хорасан-Корсунь:

«Вывод татар из Татров не вызывает по существу принципиальных возражений. Русская летопись говорит: „Явишася языки, их же никто же добре ясно не весть, кто они суть и отколе изыдожа и какой язык их и какого племени суть и какая вера их“.

Немного определеннее и то место этой летописи, где переданы впечатления от битвы при Калке: „Сих же злых татар — таурмен не ведаем, откуда они пришли на нас и куда делись опять; только бог весть“.

Всеобщая история с IV ст. до нашего времени» Лависса и Рамбо, том II, с. 716 (рус. изд. 1897 году) упоминает об этом лишь в 4 строчках: «Призванные на помощь устрашенными половцами (т. е. пловцами) русские князья выступили против монголов (т. е. великих) с 80000-ным войском и встретили их на берегах Калки (1224 году). Русские, ослабленные бегством половцев (пловцов-генуэзцев), потерпели жестокое поражение».

Перейдем теперь к другому источнику, арабскому писателю Ибн-Эль-Асиру, летопись которого «Совершенство по части летописания» издана в XIX ст. Считают, что автор жил с 1160 года по 1233 году в городе Мосуле, так что сам на черноморском побережье не бывал. Этим объясняется и замечание редактора русского перевода в. Тизенгаузена: «Рассказы свои о татарах он почерпнул, по-видимому, частью из расспросов очевидцев, частью из дошедших до него слухов». Однако, как сейчас мы увидим, он передал слухи вполне правдоподобно.

«Когда Татары овладели землею Кипчаков (купчаков) и Кипчаки разбрелись, как мы рассказали, то большая толпа из них ушла в землю русских; это страна обширная, длинная и широкая, соседняя с ними, и жители ее исповедывают веру христианскую. По прибытии к ним кипчаков-генуэзцев все собрались и единогласно решили биться с Татарами, если они сойдут на них.

Татары пробыли некоторое время в земле Кипчакской, но потом в 620 году (4 февраля 1223-3 января 1224 году) двинулись в страну Русских. Услышав весть о них, Русские и Кипчаки (купчики — генуэзцы), успевшие приготовиться к бою с ними, вышли на путь Татар, чтобы встретить их прежде, чем они придут в землю их, и отразить от нее. Известие о движении их дошло до Татар, и они (Татары) обратились вспять. Тогда у Русских и Кипчаков (генуэзцев) явилось желание (напасть) на них, полагая, что татары повернулись вспять со страху перед ними и по бессилию сразиться с ними, они усердно стали преследовать их. Татары оке не переставали отступать, а русские и кипчаки гнались по следам их 12 дней, (но) потом татары обратились на Русских и Кипчаков, которые заметили их только тогда, когда уже наткнулись на них; для преследователей это было совершенно неожиданно, потому что они считали себя безопасными от Татар, будучи уверены в своем превосходстве над ними. Не успели они собраться к бою, как на них напали Татары с значительно превосходящими силами. Обе стороны бились с неслыханным упорством, и бой между ними длился несколько дней. Наконец Татары одержали победу».

Затем идут подробности о беглецах и о преследовании их татарами, и параграф кончается словами: «Рассказывал об этом деле участвовавший в нем».

Мы сразу видим, что половцы (т. е. пловцы) — это генуэзские мореплаватели, кипчаки, т.е. купчики —это второе их название; только после «татарского» (т.е. татрского) завоевания кипчакское (т.е. купеческое) государство превратилось в Дешт-Кипчак, т. е. немецко-купеческое и Татары (т. е. татровцы) разбили их, а затем проникли в Крым, где разграбили главный город Кипчаков Судак. Так рассказывал Ибн-эль-Асир, и это подтверждается рядом других источников, восточных и западных.

Но если татары отступали на восток, откуда — по русской версии — пришли, то какие же были интересы для западных русских князей: галичского и киевского, а еще более северного, черниговского князя, которые могли толкнуть их на такую авантюру? Если армия в 80 тысяч человек двинулась в пустынные степи, то чем же она питалась? Другое дело, если путь отступления «татар» лежал в оперативной области русских; на это намекает цитата из Лависс-Рамбо: «Русские наступили на монголов и встретили их». Но встретить отступающего врага можно в одном лишь случае: заступив ему дорогу! Никакая армия, в большинстве пешая, не сможет нагнать отступавшего по тому же направлению конную армию, как мы имеем в данном случае. А ведь после выхода из Крыма путь на восток прямой, тогда как из Галича, Киева и Чернигова, значительно более западных областей, путь сложный. Достаточно взглянуть на карту.

Да и русский летописец подтверждает арабского, когда говорит про «злых татар-таурмен». Так как Крым раньше назывался Таврида (таурида), то «таур-мен», очевидно, немецкое словообразование: taur-manner. Можно, пожалуй, поверить летописцу, что он не знал, откуда сперва явились эти «таурмены» и куда они ушли; но их появление из Крыма после разгрома половцев (т. е. пловцов) ему было известно.

Перейдем теперь к некоторым фактам из истории Венгрии и Тевтонского ордена.

В 1222 году король Андрей II Венгерский призывает Тевтонский орден, рассчитывая на него в борьбе с магнатами. Действительно, в этом же году была издана «золотая булла», подобно известной английской «Кемской Хартии», ограничившая королевскую знать. Андрей II предоставил Тевтонскому ордену по особому акту, утвержденному 20 декабря папой Гонорием II, область Burzenland в юго-восточной части Трансильвании с полной политической автономией. Еще раньше там поселились Саксонцы-эмигранты, и вся Трансильвания с тех пор стала носить немецкое имя Leibenburgen (Семиградье). Тевтонскому ордену было поручено усмирить и по возможности отодвинуть половцев (пловцов) — куманов, т. е. пришельцев (comraani) от границы Венгрии; поэтому в акте заранее предоставлялась ордену часть территории куманов (пришельцев, от немецкого Kommen) за трансильванскими горами.

Поручение Андрея II Венгерского было выполнено уже в 1223 году. Поход Тевтонского ордена против куманов-половцев (т. е. пришельцев-пловцов) закончился успешно. Но уже в 1224 г. Андрей II, обеспокоенный замыслами гроссмейстера Тевтонского ордена, знаменитого Германа фон Зальца, отобрал у него всю область, а папа буллой 22 августа принял ее в ведение Римской церкви. Зальц — правая рука германского императора Фридриха II — согласился расторгнуть договор с Венгрией, тем более, что его непосредственный руководитель, император, как раз решил перевести Тевтонский орден в Германию и сделать своей гвардией (письмо Фридриха II из Катаны 5 марта 1224 года к папе).

Сопоставление перечисленных выше фактов и рассказов летописцев дает возможность установить следующую историческую картину.

Куманы-Половцы-Кипчаки были генуэзские колонисты в Крыму и на всем черноморском побережье.

Разгромив куманов-половцев-кипчаков, Тевтонский (татрский, т. е. татарский) орден проник в Крым, чтобы разрушить морскую базу генуэзцев — Судак.

Узнав о готовящемся нападении русских в союзе с «половцами», татрские войска Ордена спешно вышли из Крымского полуострова и через Днепр, Днестр и так далее направились обратно в Венгрию.

А что было дальше предоставим слово Ибн-Эль-Асиру (стр. 27): «О возвращении Татар из земель Русских и Кипчаков к своему царю».

«Опустошив земли Русских, татары вернулись оттуда и направились в Булгар (т.е. Болгарию). Когда жители Булгара услышали о приближении к ним, они в нескольких местах устроили им засады, выступили против них (Татар), встретились с ними и, заманив их до тех пор, пока они зашли на место засад, напали на них с тыла, так что они (Татары) остались в середине; поял их меч со всех сторон, перебито было их множество и уцелели из них только немногие. Говорят, что их было 4000 человек. Отправились они (оттуда) в Саксию (Саксонию), возвращаясь к своему царю Чингисхану (царственному священнику, т.е. не иначе как к Фридриху II), и освободились от них земли Кипчаков (купчиков). Кто из них (т.е. купцов-генуэзцев) спасся, тот вернулся в свою землю. Пересекся путь в сторону кипчаков с тех пор, как вторглись в нее татары, и не получилось от них (Кипчаков) более ничего по части мехов, белок, бобров и (всего) другого, что привозилось (ими) ш этой страны. Когда же татары покинули ее и вернулись в свою землю, тот путь восстановился и товары опять стали привозиться, как было прежде».

Этот отрывок из летописи ставит все точки ясно и определенно. Страна «Булгар» это Булгария (по-русски Болгария) Придунайская, а не Приволжская. Впрочем, если произносить ее «Болгария», то волгари — жители Волги, которая в этом случае оказывается налегающей на Дунай, как свидетельствует и имя Болгария (т.е. Болгария). Ведь наша русская Волга раньше называлась «Ра» (финское имя, как это имя приводится в географии Птолемея), а современное название «Волга» могло быть занесено балканскими колонистами при их Drang nach Osten подобно тому, как на карте Соединенных Штатов Америки мы находим Париж, Лондон и ряд других европейских наименований.

Загадочная страна «Саксин» осталась без всяких объяснений у комментаторов, которые искали ее далеко на востоке. Но ведь это область Саксов в Трансильвании, откуда исходил набег на куманов-половцев-кипчаков. Так эта область и помечена на картах, отображающих Европу XIII столетия. Ясно, что «Татары» возвращались именно в эту область, а не в Азию.

Столь же просто и без всяких натяжек объясняется и странное, — с иных точек зрения, — явление, а именно: прекращение набега «Татар» в качестве крестоносцев на южнорусские области с их появления в 1223-24 гг. и до походов 1236-40 гг. Как уже было указано, Тевтонский орден потерял внезапно свою базу в Трансильвании и вынужден был искать новой точки опоры в Прибалтике. Он нашел таковую в уступленной в 1230 году Конрадом Мазовецким Кульмской области, где сперва действовал параллельно с орденом (ordo — орда) Меченосцев, а затем — после слияния обоих орденов в 1230 г. — предпринял Drang nach Osten. Южный маршрут из Татарской области мог быть осуществлен только в конце 30-х годов, когда окрепло положение империи после удачных действий Фридриха II в Италии, а центральное управление орденом с 1239 году было перенесено в Венецию.

Где же была так называемая «битва на Калке»? Ясно, что не на восток от Крыма, а на запад; возможно, что на берегу одной из рек, идущих перпендикулярно к маршруту «Татар» при их возвращении в Венгрию. Если считать правильным указания русской летописи: о союзе трех Мститславов и преследовании татарами разбитых союзников до Днепра, то битва могла произойти в районе между Южным Бугом и Днепром, вероятно, ближе к последнему, так как черниговская дружина по географическим условиям могла присоединиться позже по второму меридиану от Пулкова.

Обращает, наконец, на себя внимание и упоминание Ибн-Эль-Асира о «Западных Татрах». Из текста его летописи видно, что «Чингисхан — да проклянет его Аллах — порешил отрядить 20000 всадников, сказав: „отыщите Харезмшаха, где бы он ни был, хотя бы он уцепился за небо; пока не настигните и не схватите его“. Этот отряд, в знак отличия от других (Татар), называют Западными Татарами, потому что он пошел на запад Харасана (Херсона)». (Ибн-Эль-Асир, с. 11).

Мы видим, что эти «Татары» являлись отрядами Западных рыцарей — крестоносцев, воевавших с мусульманами. Различные маршруты, то по южно-русским степям, то по Малой Азии, могли легко запутать неискушенных в географии XIII века современников. К тому же одних называли татарами, других монголами; и это объяснимо, если считать, что одни маршруты шли из Татр, а другие (монголы) из великих (мегалов) румских и франкских стран. Но все эти походы возглавлялись Чингизханом (т.е. царственным священником), а мы знаем, что крестовые походы режиссировались Великим ханом — римским папой, да и резиденция его был Ватикан, т. е. дом Хана.

Отсутствие деталей о походе против Куманов в западных хрониках может объясняться двумя обстоятельствами:

1. Это предприятие Тевтонского ордена закончилось фиаско в Венгрии, и о нем не очень охотно распространялись.

2. Позднейшие историки, писавшие в эпоху, когда монголов уже перебросили в Азию, описали этот поход под видом набега из-за Волги, как мы это видели у Ибн-Эль-Асира, но при этом сохранили ряд подробностей, загадочных с точки зрения азиатской гипотезы и вполне ясных, приняв венгерскую ориентацию.

Первое обстоятельство подтверждается сразу же, когда просматриваешь источники и сочинения. Так Annales de l'Ordre Teutonique, 1887 году посвящает всего одну неполную строчку: «les chevaliers hattirent les Cumains». В подробной «Urkundenbuch Jur gechichte der Deutchen in Liebenburgen. 1882» нет ни одного документа, относящегося к этому году, да и вообще к этому походу.

Основное положение этой части моего исследования таково: Вот карты генуэзских колоний на берегах Черного и Азовского морей, которые я беру из статьи Е. Д. Фелицина «Некоторые сведения о средневековых генуэзских поселениях в Крыму и Кубанской области»[227]. Мы видим, что эта местность была во время Четвертого крестового похода, в период натиска крестоносных духовных и рыцарских орденов на Восток уже культурной генуэзской страной, начиная от Балканского полуострова и до северных побережий Каспийского моря. Многие из указанных здесь названий (как это видно по таблице и для берегов Азовского моря от реки Дона до Сухума) не определены, но и тех, которые определены, достаточно для локализации.

Западноевропейские первоисточники говорят нам, что с 774 года город Генуя был под властью франков, а по распадении империи Карла Великого стал центром культурной генуэзской республики, прославившийся своим мореходством, особенно усилившимся в Черном море.

Первые генуэзские колонии на Черном море, — говорят нам все многочисленные первоисточники, — появились вскоре после договора, заключенного между Генуэзской республикой и Византийским императором Мануилом о свободе прохода Генуэзских торговых судов через Босфор, на берегу которого генуэзцы основали собственные поселки Галату и Перу у самого Константинополя, а в Черном море, на юго-восточном берегу Крымского полуострова, свою первую крепость Каффу (Caffa), зародыш теперешнего города Феодосии (см. черные крестоносные флаги на Каталонской карте 1375 года, на карте Фердуччи 1497 года, а так же крепость с башнями на карте Пицигани 1360 года). Уже из этого одного ясно, что современная Феодосия, как и все другие старинные черноморские города и развалины прежних поселков, берет свое название от генуэзцев времени крестовых походов, а никак не от мифических эллинских мореплавателей, будто бы плававших тут еще «за 500 лет до начала нашей эры».

Потом в 1261 году при падении латинской крестоносной империи и взятии Царь-Града Никейцами Генуя стала на их сторону и удержала за собой свободу мореходства в Черном море. Ее президент, как и в Венеции, назывался дожем, и только в 1392 году она потеряла Азов, и затем в XV веке турки захватили и разорили ее Черноморскую феодальную империю.

Это — исторический и географический факт, с которым серьезный историк-исследователь не имеет права не считаться. Отсюда и основные положения этой части моего исследования таковы:

1. Всякий путешественник XII-XV веков по странам, прилегающим к северным берегам Черного, Азовского и Каспийского морей, который не знает и не говорит, что тут господствуют франки-генуэзцы и что эти страны католические, никогда тут не путешествовал.

2. Всякий «путешественник XII-XV веков» по этим странам, который не сообщает о генуэзских католиках, пришедших сюда в связи с крестовыми походами католических рыцарских и духовных орденов, особенно Deutsch'ского (тевтонского) ордена, а говорит, что тут находится «Дештская орда» идолопоклонников, тоже никогда здесь не путешествовал, иначе перековеркав «Дейтшский орден» в «Дештскую орду», не приписал бы первому кочевого разбойничьего характера вне связи с историей Западной Европы и католицизма.

3. Всякий «путешественник XII-XV веков» по этим странам, который, не сообщая о генуэзцах и о Дейштском (Тевтонском) католическом ордене, говорит, что тут живут монгольские (иначе могольские) орды, никогда тут не путешествовал, иначе он не смешал бы греческие названия тевтонского ордена Мэгале ордэ[228] с монгольской ордой, перенеся это имя из Европы на средне-азиатских киргиз-кайсаков, причем слово «кайсак» созвучно с «казак», а слово «киргиз» созвучно с греческим «кирикос», что значит царский.

4. Всякий «путешественник XII-XV веков» по этим странам, который, не сообщая о генуэзцах, говорит, что тут властвовали татары, никогда тут не путешествовал, или же понимает под татарами жителей венгерских Татров, откуда, действительно, и вышел в Россию Тевтонский орден вместе с крестоносцами.

5. Тот, кто называет генуэзских колонистов того времени (как это делают русские летописцы) половцами, пользуется их русским названием пловцы (мореплаватели); тот, кто называет их кипчаками, пользуется их русским названием купчики по иерегласованию от немецкого: kaufen — kaupen — koynunumb — купить, и кто называет их кума-нами, пользуется местным названием средней Венгрии Куманиею.

На этих основных положениях мы и должны воздвигнуть рациональную историю монгольского ига на Руси, отметая все, что с ними не согласно.

Заглянем прежде всего в замечательный документ: «Программа задач, предлагаемых Императорской Академией наук к соисканию премий на 1834 и 1835 годы», опубликованную в 1832 году.

Вот что там говорилось:

«Владычество Монгольской династии, известной у нас под именем Золотой орды, у магометан под названием Улуса Джучи[229] или Чингизова Ханства Дешт Кипчакского (т.е. немецко-купеческого), а у самих Монголов под названием Тогмака, было в течение почти двух с половиною веков ужасом и бичом России. Оно держало ее в узах безусловного порабощения и располагало своенравно венцом и жизнью князей ее. Владычество сие долженствовало иметь более или менее влияния на судьбу, устройство, постановления, образование, нравы и язык нашего отечества. История сей династии образует необходимое звено Российской истории, и само собою ясно, что ближайшее познание первой не только служит к точнейшему уразумению последней в сем достопамятном и злополучном периоде, но и много способствует к пояснению наших понятий о влиянии, которое Монгольское владычество (т. е. по нашему владычество Великого ордена — Мегале Орде по-гречески) имело на постановления и народный быт России.

Со всем тем, однако, недостает у нас достоверной частной истории сего поколения Монголов... Каждый, ближе освоившийся с сим предметом, легко согласится в том, что все, доселе сделанное в сем отношении, отнюдь не удовлетворительно.

Усладительна мысль, что при нынешнем (в 1832 году!) столь благоприятно изменившимся состоянии наук в России, подобное предприятие не есть более невозможное. Уже пятнадцать лет, как Муза Востока внедрилась и в нашем отечестве. Уже и петербургские библиотеки, подобно Лондонской и Парижской, обогатились драгоценными сокровищами восточных рукописей всякого рода и как в других странах, так и у нас с каждым годом возрастает число знатоков и любителей Восточной Словесности. И так ныне уже можно почитать сбыточным то, что лет пятнадцать назад перед сим было еще неисполнимо, а тем более тогда, когда Шлецер впервые старался внушить охоту к обработанию сего занимательного предмета. Академия уже ныне может предложить задачу, коей решение кроме основательных сведений о Российском языке и истории требует столь же глубокого познания языков восточных, а именно, магометанских. Задача сия заключается в следующем:

Написать Историю Улуса Джучи или, так называемой, Золотой Орды, критически обработанную на основании как восточных, особенно магометанских историков и сохранившихся от Ханов сей династии монетных памятников, так и древних русских, польских, венгерских и прочих летописей и других, встречающихся в сочинениях современных европейцев, сведений».

Таково было воззвание нашей Академии наук в 1832 году, причем история Золотого Ордена русских летописей впервые авторитетно отождествлялась с Улусом Джучи сарацинских писателей, а Улус Джучи был сопоставлен с «Тогмаком» монголов. Но и теперь мы можем сказать, как тогда наша Академия Наук, что «мы до сих пор тщетно ищем арабского, персидского, турецкого, монгольского и китайского писателя, который, избрав себе частную историю Чингизских потомков в Кипчаке предметом особого разыскания, мог бы служить ясным и верным источником для истории означенного периода...» и что «на восточных языках нет особенной Истории сей династии; по крайней мере таковая не хранится ни в одной из европейских библиотек, сколько они ни богаты восточными рукописями, мы не встречаем указаний о сочинениях сего рода ни у турецкого биографа Гаджи-Халфы, ни у какого-либо другого магометанского историка, исчисляющего свои источники... Относящиеся к Большой Орде[230] сведения в наших летописях встречаются только как бы мимоходом, а посему весьма отрывочны и вообще неполны и недостаточны. Имена монгольских ханов, полководцев и прочих часто чрезвычайно искажены и потому перемешаны; эпохи царствования первых не везде верно обозначены, и о делах их обыкновенно не упомянуто, если они не относятся к самой Руси. Имена же многих государей, не состоявших в связях с Россиею, даже вовсе опущены в (русских) летописях, и весьма ошибся бы тот, кто возмечтал бы, что из этих летописей можно извлечь полный список сих ханов, не говоря уже об истории иных».

Единственным человеком, который откликнулся на этот зов, был известный в свое врем ориенталист Иосиф фон-Гаммер Пургшталль (ум. в 1856 году), приславший на предложенный конкурс сочинение под псевдонимом. Но Академия Наук не нашла его достаточно серьезным и закончила свой отзыв о нем такими словами:

«Автор часто обнаруживает недостаток основательной критики. Исторические материалы недовольно расчищены и не обработаны надлежащим образом. Многие важные, любопытные пункты, которые здесь следовало бы рассмотреть ближе и подробнее, только мельком обозначены, между тем как включением других статей, чуждых предмету, и многих посторонних, вовсе бесполезных мелочей, сочинение чрез меру увеличено. Хронология часто остается пренебреженною, и географические сведения не везде удовлетворительны. Ко всему этому присовокупляется множество лишних повторений, искажений имен, запутанностей в цитатах, разных противоречий и недоразумений, даже за счет смысла Восточных текстов. Хотя многие из сих недостатков и можно приписать большой поспешности, с какою, по-видимому, работал автор, но Академия по вышеприведенным причинам не могла присудить труду его какой-либо премии»[231].

Четыре года спустя сочинение это, местами исправленное против прежнего, появилось в печати[232] с приложением этих отзывов о нем и желчными возражениями самого автора, которому рецензии были сообщены Академией по собственному желанию.

Затем появилась книга д'Оссона «История Монголов»[233] и ряд отдельных монографий В. В. Бартольда, Валло, И. Березина[234]. После чего на нижнюю Волгу с заданием отыскать следы Золотой Орды был отправлен чиновник министерства внутренних дел Терещенко, где он и «открыл» в 1844 году Сарай — столицу Золотого Ордена на востоке[235].

Академическая задача не удалась, потому что, как говорит сам Тизенгаузен, которого я далее часто здесь цитирую: «дело было начато не с того конца, с которого следовало приняться за него». Но с какого же конца надо начать?

Попробуем начать с наиболее по внешности обстоятельного «арабского конца», не забывая, однако, что все «арабские рукописи» были открыты не в Аравии, Турции, Сирии или Египте, а более всего в Испанской Андалузии, где в Маврский период был главный центр «арабской литературы», и если даже какой-нибудь автор и объявлен «писавшим в Каире», то найден обыкновенно не в нем, а «в Париже» или «в Берлине» и т. д.

Но прежде, чем начать детальное исследование арабских документов, я не могу не обратить внимания на географическую невероятность наших современных представлений о тогдашней комбинации государственных отношений.

Нам говорят, что турки и мусульмане, выйдя из Сирии и Малой Азии, выгнали оттуда крестоносцев и, перейдя в Европу, тоже «со священной войной» овладели после битвы на Косовом поле (1389 году) всей Сербией и нагнали панику на среднюю Европу.

А как же они пришли туда из Малой Азии? Может быть морем? — Но турецкий флот не был бы пропущен в Европу венецианцами, которые были сильнейшими мореплавателями того времени, владевшими, по их собственным записям, всем греческим Архипелагом от 1207 по 1572 год[236] с титулом дучей (duce — вождь, венецианское дочже, doge — дож); отчего и их владения в Черном море могли называться по мавро-арабски «улусами Джучей».

Но, ведь, если турки из Сирии и Малой Азии физически не могли проникнуть в своем анти-крестовом походе в Сербию морем до ухода с востока венецианцев и до взятия Царь-Града (ведь даже и для переправы через Дарданеллы им надо было иметь флот, способный сопротивляться венецианскому, чтобы не быть отрезанным от самих себя), то и весь извод турецкой империи из Азии, а не из Венгрии становится фантазиею, несмотря на все «свидетельства (покойных) очевидцев».

Вот почему я и здесь буду считать историческими фактами только сами документы, а то, что в них написано — лишь представлениями их авторов, которые в большинстве всегда похожи на изображения в кривых зеркалах (тем более кривых, чем они древнее, а в случае многократной передачи из уст в уста все исторические факты искажаются последовательным рядом таких кривых зеркал до неузнаваемости).

Никакое сличение документа с документом тут не поможет, если каждый документ не будет достаточно исследован при помощи современных точных наук, каковы прежде всего — астрономия, география с экономикой, теория вероятностей, психология, сравнительная филология, сравнительная ономастика и сравнительная орфография.

О первых методах я уже достаточно говорил в моем исследовании «Христос», а теперь скажу лишь о сравнительной орфографии.

Мы должны принять за основное положение, что никакой общепринятой орфографии не могло существовать до изобретения книгопечатания Гуттенбергом в 1450 году. А ксилография (гравирование на дереве), применявшаяся вместо печатания набором до последнего времени в Китае по причине неимения там фонетической азбуки, должна быть изобретена, по-видимому, лишь в 1701 году в Лейдене[237], в качестве стереотипа для книг, предназначенных для нескольких беспеременных изданий. Если бы ксилографирование возникло в Китае, — как нам говорят китаисты, — еще в 1593 году[238], когда португальцы уже укрепились в Макао и начались постоянные сношения Западной Европы с Китаем[239], то каким же образом эти европейские культуртрегеры не привезли бы в Европу и китайского ксилографического искусства еще в конце XVI века, за сто лет ранее того, как понадобилось изобразить его в Лейдене в 1701 году? Выходит, наоборот, что ксилография завезена в Китай европейцами и не ранее XVII века. Поэтому и все ксилографические китайские издания должны быть позднее этого времени!

Только после открытия книгопечатания и могли возникнуть общеизвестные орфографические правила, однородно преподаваемые многими учителями. А общепринятыми эти правила могли стать только при государственном утверждении их. Припомним только условности французского и английского правописания. Какой сумасшедший учитель стал бы преподавать их, если б чувствовал себя вольным писать по своему произношению? Какой ученик не сбился бы с этих орфографий, если б ему не вдалбливали их годами упражнений? До печатного периода (т.е. конца XV века), когда рукописи еще размножались разрозненными друг от друга свободными переписчиками на этом же положении, как вы пишите теперь письмо к вашему знакомому, никакой корректуры извне не могло быть, так же как и чьих-либо посторонних приказаний. Отсюда ясно, что если мы находим в разных музеях ряд хотя бы и вариантных латинских рукописей, но с той же транскрипцией, как у Гуттенберговских изданий грамматики Элия Доната[240], то рукописи эти, какими бы древними ни объявляли их открывшие, написаны после Гуттенберга. Если мы имеем греческие рукописи с той же орфографией, как и в первой печатной греческой книге (вероятно Библии), то они написаны после ее издания и т.д.

Тоже самое мы можем сказать и об арабской литературе. Прежде всего, — как я уже говорил, — мы не должны забывать, что она возникла не в Аравии, не в Египте, не в Турции и Персии, а в культурной Западной Европе. В Аравии и до XX века не было ни одной типографии, в Турции первая появилась только в 1701 году, в Египте в 1799, а в Персии (т.е. в Иране) только в 1851 году, тогда как в Лейдене (в Голландии), — говорят нам, — «Чудеса предопределения в судьбах Тимура», поэма «Сына арабского шаха» (Ибн-Араб-шаха) была напечатана по-арабски Галиусом еще в 1663 году, и там же Монжероном в 1767-1772 гг. сразу и по-арабски и по-латыни.

Выходит как будто, что это была первая печатная арабская книга, напечатанная на арабском языке. Спрашивается: для кого ее печатали? Неужели в голландском Лейдене на Рейне, называвшемся по латыни Lugdunum Bataviorum, было так много арабов, что стоило заводить для них специальную типографию, с машинами, шрифтом, с арабами-корректорами, печатниками и распространителями? Об этом смешно даже и думать. Очевидно, издание это заведомо печаталось в убыток, т.е. произведено было со специальною целью распространить в публике «Чудеса» насчет Тимура, т. е. такие сказания, которым нельзя поверить.

Коран был напечатан впервые только в Гамбурге в 1694 году. Значит, хотя бы переписчики старательно переписывали его рукописи даже с 622 года нашей эры буква в букву, однако при индивидуальном творчестве арабские авторы имели бы полную свободу транскрипции в словах и именах, которых в нем нет. А потому, если у какого-нибудь арабского «историка» орфография тождественна с «сыном Арабского шаха», то все шансы за то, что не Араб-шах списал их с этих одиноких и никому неведомых (до их описания арабистами) рукописей в разных европейских музеях, а что авторы этих одиноких рукописей взяли орфографию из него.

Такой критерий много надежнее палеографической проверки, потому что разница в почерках и транскрипции букв зависит не только от времени, но и от местности. При трудности совершать путешествия до изобретения пароходов и железных дорог всегда бывало, что отдаленная провинция далеко отставала в своем развитии от центра культуры, а потому и почерк отставал в ней на целое столетие, если не больше, в до-печатный период, когда не было общего для всех образца.

И не только этот сравнительно орфографический способ проверки старинных рукописей, но и указанные и примененные ранее мною астрономический, экономический, этнопсихологический, филологический, ономастический и пробабилитарный, применялись до сих пор в исторической науке недостаточно, а в ономастике ориенталисты ставили даже как бы специально придуманные препятствия для того, чтобы никто кроме них не смог бы разобраться в предмете.

Что, например, сказали бы вы, если б увидели французский роман, озаглавленный Tsarivan et Knasigor? Сразу ли определили вы, что дело идет о русском царе Иване и князе Игоре?

Я думаю, что только после прочтения самого романа, да и то лишь в том случае, если остальные собственные имена оказались бы не в таких же соединениях со своими титулами, и то вы скорее всего подумали бы, что дело тут идет о каких-нибудь древнеперсидских рыцарях.

Но в совершенно такое же положение поставили нас и арабисты XVIII и XIX веков, соединив собственные имена деятелей с их титулами и говоря, например Душихан (или Джучихан) вместо князь души, где слово души напоминает нам итальянское слово Дуче (duce) — вождь, а также венецианское Доже — герцог, дож. Точно так же и дикое имя Тах-тамыш перестает быть диким, когда мы разделим его на оба его компонента: Такта и мышь. Последнее слово окажется искажением русского слова муж (произносимого и теперь как мущ) в старинном смысле этого слова —воин (по-немецки Mensch), а начало этого дикого имени Такта созвучно со староитальянским словом «Docto» (теперь Dotto), сделавшимся международным в средние века для обозначения ученого мужа. Такого допущения искусственных затруднений для мыслящего читателя (да и для самого себя при желании сохранить свободу мысли) современный сознательный арабист должен избегать.

Точно также можно сказать, что и приводить калейдоскопически одно за другим последовательные придворные события из жизни какого-нибудь царя вне соотношения с общей жизнью человечества, также бесполезно, как сидеть под открытым небом и старательно записывать движения по нему облаков и изменения их форм, вне соотношения с общими метеорологическими законами и не для отыскания этих законов в кажущемся беспорядке облачных движений и форм. Значит для осмысления исторических сказаний надо, по возможности, облегчить их терминологию и сделать их предмет доступным и для исследователей по смежным отраслям знаний. А арабисты у нас до последнего времени, к сожалению, поступали совершенно обратно. Вот, например, хотя бы покойный академик Ольденбург. Раз мне понадобилось ознакомиться с одним из его многочисленных арабистских исследований (кажется, с его статьей «Арабский извод мифа об Иоа-кинфе»). Беру указанный им номер «Известий Академии Наук» и вижу: две-три страницы его статьи, написанные на русском языке, продолжаются двумя-тремя страницами, написанными на арабском, затем автор опять переходит к русскому языку, затем через две-три страницы опять к арабскому и так далее — до конца. Весь текст исследуемого документа дан у него отрывками по-арабски без перевода на русский, а все выводы из него написаны по-русски без перевода на арабский. Читать его исследования и делать из них выводы не может никто кроме арабиста, и притом исключительно русского. А дай он тут же, вслед за арабским местом, и русский перевод, — его статьи могли бы очень пригодиться всякому русскому ученому исследователю.

Таким образом, пользуясь при исследовании арабских рукописей как пособием переводами Тизенгаузена, я не буду здесь следовать его ономатике, т. е. буду отделять имена от титулов, а также принимать во внимание их значение.

Вот, например, рукопись на мавро-арабском языке, попавшая неизвестно откуда и когда в Мюнхенскую Национальную Библиотеку и содержащая «Придворную хронику Египетского султана Эль-Мелика Эн-Насыра»[241], приписываемую некому Могултаю, умершему будто бы в 1360 году.

Она содержит записи какого-то, судя по внешности, придворного хроникера за период от 691 по 741 год Геджры, а по юлианскому счету с 1291 года, начиная с того времени, когда крестоносцы были уже изгнаны греками из Константинополя, и кончая 1341 годом (незадолго до битвы на Косовом поле в 1389 году), когда турки, еще не взяв Константинополя и Никейской империи, уже овладели всем Балканским полуостровом.

Отмечу, прежде всего, что слово Эль-Мелик просто значит — царь (le roi, the king, der Konig), а Эн-Насир значит Назорей в том же списке, как и Христос (т. е. посвященный в высшую ученую степень), и буду в своем изложении называть его «царем-Назореем».

Я взял эту придворную летопись первою для этой части своего исследования, потому что она почти единственная из приведенных Тизенгаузеном, которая дает средства для математической проверки. В ней, в ряде случаев, указаны не только числа мавро-арабских месяцев, но и дни недели[242]. Посмотрим же, насколько дни недели оправдывают тут числа арабских месяцев и наоборот. Беру все случаи такого двойного определения, отмечая в скобках, верны они или нет. Вот они:

«В субботу 26 Зуль-хиджа (верно) 713 года (13 апреля 1314 не високосного юлианского года) прибыли к высочайшему двору (предполагаемому в Каире, если это не искажение греческого слова Кир — „господь“) послы Уз-бека, властителя стран Кипчацких (т. е. области Джучи — Duce) в большом количестве, всего 174 человека. Вместе с ними приехал посол Ласкариса (прозвище никейских царей, даже и после взятия ими Царь-Града у крестоносцев)... Наш султан пригласил их к себе в Понедельник 28-го (верно) дзудь-хиджа 713 года (15 апреля 1314 года).

В Четверг (а надо в среду) 1 мухаррема 714 года (18 апр. 1314 году) означенные послы поднялись (в „Замок“); на всех их были (почетные) халаты. Во вторник (а надо в Понедельник!) 20-го мухаррема (6 мая 1314 года) был освобожден Буралги, младший по хозяйству Уза-бека (старшины Уза)... В среду (верно) 7 сафара (22 мая 1314 году) уехали послы Уза-бека; вместе с ним отправились эмир Сефи-едцин Урудж, начальник дворцовых музыкантов, и Эль-хусами Хусейн, сын Сару, из предводителей гвардии.

В субботу (верно!) 6-го шевваля 715 года (3 янв. 1316 году) прибыли послы Уза-бека, всего 170 человек; прибыл также посол Ласкариса...[243] В субботу (верно!) 20 шевваля (17 января 1316) послы взошли в „Замок“, и султан пригласил их в диван... В четверг (верно!) 15 Зуль-хиджа (11 марта 1316 году) послы Уза и Ласкариса поднялись (в „Замок“) перед закатом солнца, вошли во дворец. Они помолились там, спустились и уехали в Понедельник (верно!) вечером 19 Зуль-хиджа (15 марта 1316 году)...

В воскресенье (верно!) 28 Реби-эль-Авеля 724 года (25 марта 1324 году) прибыли послы Уза-бека и, вместе с ними Каракуш Эль-Кендуки, уехавший к татарам в минувшем (722) году В пятницу (а надо: в субботу!) 25 Реби-эль-Ахира (21 апр. 1324 году) уехали означенные послы...

В Четверг (а надо: в среду!) 6 Реби-эль-Авеля 741 года (30 августа 1340 году) прибыли послы Уза-бека, государя стран Кипчацких, в том числе трое вельмож: Урук-темир с сыном Мухаммед-Ходжей, Кутлу-ходжа с сыном Абу-бекром и Байдара, начальник охоты. Они были приглашены во дворец в Понедельник (а надо: в воскресенье!) 10-го числа (3 сент. 1340 году). Им были пожалованы халаты и золотые поясы. Они представились в халатах в Четверг (а надо: в среду!) 13 числа (6 сент. 1340 году). Им была пожалована большая сумма дирхемов и назначено превосходное содержание. Потом старший из них Урук-темир захворал и умер ночью в Четверг (а надо: в среду!) 27-го того же Реби-эль-Авеля (20 сент. 1340 году). Собрались эмиры, присутствовали на похоронах его и совершили над ним молебствие.

В Четверг (верно!) 22 шабана (8 февраля 1341 году) упомянутым вельможам были пожалованы ферязи с золотым шитьем. Затем они откланялись, вышли и первого рамазана (18 февр. 1341 году) отправились обратно в свои края.

В субботу (а надо: в пятницу!) вечером 15-го Реби-эль-Авеля 741 года (9 сент. 1340 году) скончалась знаменитая госпожа Дулунбия, родственница Уза, государя стран Кипчацких. Она была схоронена в воскресенье (а надо в субботу!) 16 числа (9 сент. 1340 году) в склепе, принадлежавшем детям Аргуна, наместника султанского в Эл-Карафе. Прибыла упомянутая из стран (Кипчацких) в то время, когда Эль-мелик-Эннысар (царь Назорей) пожелал жениться на ней. Он, действительно, и женился на ней. Приезд ее был в Понедельник (верно!) 25 Реби-эль-Авеля 720 года (5 мая 1320 году)»[244].

Разберемся немного в этих придворных записях Могултая, в которых, конечно, было бы странно для придворного хроникера путать дни недели или календарные числа.

Мы видим, что тут почти половина дней не соответствует истине, и, что всего важнее, эти неточности не могут быть приписаны ошибкам копииста. В последнем случае они были бы не систематичны и вместо, например, субботы, мог бы оказаться любой день недели. А здесь они в восьми случаях даны только на 1 день более, чем было в действительности, в одном случае только на 1 день менее, а в шести выписанных нами и нескольких остальных — совершено верно.

При каких условиях так могло случиться? Только в том случае, если бы в подлиннике этой записи были даны числа юлианского календаря, а затем они были переведены уже на магометанский счет, и, следовательно, эта придворная хроника была первоначально написана не по-арабски, а на каком-нибудь из европейских языков, скорее всего на тогдашней международной латыни, а предполагаемый автор этой записи Могул-Тай был на самом деле не придворный хроникер египетского султана, а ее переводчик[245].

Только в таком случае и могло случиться, что, переводя числа месяцев с юлианских на мусульманские, он мог по рассеянности пропустить тот или иной случай високосности мусульманского календаря, повторяющийся в неправильном порядке через год или два[246], причем, в случае високосности у последнего мусульманского месяца Зуль-Хи-дже считается 30 дней вместо 29, табл. XIII. Тогда и выйдет отсталость названий дней недели на один день, а при забвении юлианского високосного года или при придании простому мусульманскому месяцу значения високосного произойдет прибавка 1 дня недели.

Посмотрим теперь и на так называемых «арабских писателей», писавших до времени крестовых походов и после них.

Вот передо мною книга ориенталиста А. Я. Гаркави: «Сказания мусульманских писателей о славянах и русских». Открываем ее на 230 странице, и видим перевод такого места из «Книги Путей и Государств» Абул Касима Магомета по прозвищу Ибн-Хаукаль, относимого к 967 годы нашей эры.

«Русы состоят из трех племен, из которых одно ближе других к Булгару (т.е. к „городу Волгарю“, откуда можно заключить, что нижнее течение Дуная у славян называлось Волгой).

Царь этого племени Русов живет в городе Куябе (т. е. Киеве)[280], который больше города Булгары. Другое племя выше первого называется Славия (Славония), а царь ее ... (имя пропущено, или, скорее, вытерто в рукописи, вероятно по причине анахронизма, чтоб не обнаружить более позднего времени книги, заранее относимой к X веку). А третье племя называется Артания (т. е. Ордения, в другом варианте — Арта, т. е. Ордея), и царь его живет в Арте (т. е. в Орде)».

Из сообщения автора о черных соболях можно заключить, что автор никогда не видел их мехов, а сообщение о привозе свинца (или олова) славянами — артанцами можно считать правильным только в том случае, если они жили около Татрских или Карпатских гор или в Чехии. Что же касается до утверждения, что в Орду никого не пускали, то это лишь доказательство того, что книга Хаукаля написана не в X веке, а не ранее XV, уже после ухода католических крестоносных орденов с русского востока Европы, когда следы их неудавшегося движения туда уже были стерты римскими клерикалами.

Но общая этнографическая схема «трех русских племен» дана здесь автором вполне отчетливо: это Киевляне, Славинцы и Артанцы (иначе Орденцы, подвластные какому-то ордену).

Киевляне и Славинцы не возбуждают больших разногласий у специалистов. Но локализировать Артанцев или Орденцев немыслимо с обычной точки зрения, если считать, что Ибн-Хаукаль писал свою «Книгу Путей и Государств» действительно в X веке нашей эры. Лишь допустив, что он жил не ранее XIII, когда крестоносные ордена (а по прежней терминологии — орды) владели Русью, это место получает вполне отчетливый смысл.

Тогда выйдет следующее. Вся Татрская область, и то, что было в унии с папской церковью через посредство светских и духовных католических орденов, естественно называлась мусульманами Орденией со столицей этой области Ордой. Там должна была находиться резиденция папского наместника (примаса Русов), где-нибудь около Татрских гор, а потому и показание Ибн-Хаукаля получает логический смысл и даже освещает нам общее положение дел на славянорусском Востоке в том самом виде, как это обрисовывается с нашей точки зрения на татарское иго.

Но может быть только Ибн-Хаукаль держался такой этнографической схемы?

Совсем нет. Вот другой, почти современный ему, писатель Аль-Истахри, в своей «Книге Климатов»[281] говорит теми же самыми словами, так что трудно сказать, кто у кого списал:

«Русь, — говорит он, — состоит из трех племен, из коих одно ближе к Булгару (городу Волгарю), царь его живет в городе, называемом Кунба (Киев), который больше города Булгара. Другое племя называют Славия (Славяне), а третье племя называется Артания (Ордения), и царь его находится в Арте (Орде).

Купцы из Византии ездят в Кунбу (Киев), что же касается до Арты (Орды), то никто туда не входит, ибо жители убивают всякого чужестранца, путешествующего по их земле. Из Арты (Орды) вывозятся черные соболи и свинец. Русы сожигают тела свои, когда умирают, а вместе с богатыми сжигаются их девушки для блаженства душ их. Одежда их — короткие куртки. Арта (Орда) находится между Хазаром (т. е. Немецким кайзером) и Великим Булгаром, граничащим с Румом (Византией) к северу. Они, т. е. орденцы, многочисленны и так сильны, что наложили дань на пограничные места Рума (Византии). Внутренние же — Булгары — христиане».

Итак, сомнений нет. «Книга Климатов» Аль-Истахри и «Книга Путей и Государств» Ибн-Хаукаля вовсе не X века, а не ранее XIV века, так как знают уже, что третье племя русов было под властью крестоносных орденов. А положение города Орды между Болгарией и Хазарией, т. е. страной Кайзера, показывает на то, что авторы имели уже точные представления о географическом положении славянских народностей (независимо от того, кто у кого списал эти фразы).

Во всяком случае, название части «руссов» орденцами является общепринятым у мусульманских писателей времени крестовых походов, потому что кроме Аль-Истахри, Ибн-Хаукаля и Идриси, мы встречаем его и у Ал-Балхи, Димешки, Ибн-Аяса, Ибн Аль-Варди и др.

Вот что пишет по этому поводу А. Я. Гаркави[282]:

«Третье племя Русов называется у Аль-Истахри, Ибн-Хаукаля и Идриси — Артания или Arthania. А что касается до имени столицы артанцев — Арта или Арна, как ее пишет Аль-Варди, то это бессомненно Арта или Артаки, как дано в персидском переводе Истахри и как и Ибн-Аяса. Буквы Ф и З отличаются по-арабски только числом точек на том же самом начертании. Это имя неправильно читал Мордтиани в своем переводе, называя страну русов Утания или Аутания, ибо в арабском письме весьма трудно различить между У и Р. Но в настоящем случае, персидский перевод Истахри, Ибн-Хаукаля, Идриса, Димешки, Ибн-аль-Варди и Ибн-Аяса ручаются нам, что первый слог в этом слове есть Ар, а не У или АУ»[283].

Столица этого племени в Моллеровом тексте Истахри и у Ибн-Хаукаля названа Арбою, но в персидском переводе имя это пишется, как и имя страны, Арта или Artha.

«Племя его — продолжает Гаркави, — по мнению Френа[284], есть ветвь (несуществующего теперь) мордовского племени Эрса или Эр-за (Эранне), имя которого сохранилось, по мнению того же ученого, у названия нижегородского города Арзамаса»[285].

С мнением Френа соглашаются Доссон[286] и О. Савельев[287]. Рено же, принявший чтение Арба вместо Арта говорит: «Я принужден допустить, что город Арба — это город Пермь»[288].

Но почтенный французский ориенталист упустил из виду:

а) что почти все писатели, приведенные нами выше, имеют чтение Арта для города и Артания для племени;

б) что принимая даже его чтение Арба для города в значении Перми, решительно нельзя понять, почему имя Аутания или, по Мордтманну, Утания, придается именно Пермякам.

«Кроме Рено, — оканчивает это хитросплетение Гаркави, — никто не пытался объяснить это имя иначе, чем Френ. Можно было бы привести слово Арта в связь с арситами Птолемея, в которых историк узнает славянское племя, так как они упоминаются Александрийским географом между другими славянами. Но это значило бы прикрывать одну прореху другой, ибо историку не удалось найти подходящего объяснения имени Арситов у Птолемея. Посему за неимением лучшего, будем пока держаться Френовского объяснения, считать, что дело идет об Эрзе (т.е. третье племя русских были арзамасцы), а что касается до того, что Истахри причисляет мордовскую Эрзу к Русам, то это сделано просто по незнанию, или же, как думают Френ и Савельев, на основании того, что Эрзяне были по имени Русы».

Таково положение дела с третьим племенем Русов у мусульманских писателей. Первые два племени их были киевляне и балканские болгары, а третье племя русских, если верить толкователям, была провалившаяся сквозь землю еще во время крестовых походов или даже просто придуманная специально для этого места — Арзамасская мордва. Да и действительно: что лучше можно было придумать с обычной точки зрения? С таким же правом можно бы сказать, что третье, племя — русские — было литературное общество Арзамас, основанное в 20-х годах XIX века Жуковским, Пушкиным и другими тогдашними писателями в память Карамзина в Москве и Петербурге. Не лучше ли считать, например, пережитком Арты валахский округ Арджиш (Argesu) к северу от Бухареста на реке того же имени, вытекающей из восточного конца Карпатских гор, прорвав Трансильванские Альпы, впадающей в Дунай, пройдя расстояние около 375 километров? На берегах ее и до сих пор находятся золотоносные пески, откуда могло явиться и название Золотая Орда.

Лишь ставши на нашу точку зрения, мы все тут приведем в порядок. Три племени Русов были: киевляне, теперь украинцы, юго-западные славяне, орденские славяне, т.е. остальные давшие начало названию великороссов и находившиеся тогда под протекторатом ордена тамплиеров в унии с католиками.

Нам говорят, что в географических представлениях Аль-Истахри большая путаница, что он например, ничего не знал о Каспийском море, что его Хазарское море, при общем сопоставлении сказаний, есть ни что иное как Черное море, а река Итиль более похожа на Дунай, чем на Волгу[289].

Но не принадлежит ли часть этой «путаницы» не его, а нашим представлениям?

Вот, что он пишет в своей «Книге Климатов» (с. 3).

«Что касается Хазар, то это имя племени людей, а не название столицы, имя их столицы Итиль: она названа так по реке, которая протекает по ней в Хазарское, т.е. по нашему словопроизводству, в Кайсерское море. Хазары (как сербы) находятся между Хазарским морем, Русом, Руззией (византийские узы) и Сериром иначе Сербаром, т.е. Сербией[290].

Хазар — это имя страны, столица которой называется Итиль, а Итиль есть также имя реки, которая течет в нее из Руса и Булгара». И еще там же:

«Что же касается до реки Итиль, то она вытекает вблизи Кархиза, (не имеющего никакого созвучия с Тверской областью, из которой вытекает Волга) течет между Каймакией (Кумакией?) и Гуззией (Узией), (не имеющими никакого созвучия с Ярославской и Костромской областями, через которые течет далее Волга, с которою отожествляют до сих пор реку Итиль) так, что образует границу между ними. А затем Итиль течет к западу (чего нигде не делает Волга) по верхнему Булгару и обращается опять к востоку, пока не проходит по Руси, потом (опять?) по Булгару, затем по Буртасу, пока не впадает в Хазарское (т. е. Кайсерское) море».

Примените все эти три описания к Волге (хотя бы даже взявши Каму за ее начало). И у вас не окажется даже и тени подобия. А если считать Итилью Дунай, признавши ее верховьями также и Тиссу, и Прут, то намечаются хотя бы некоторые возможности такого представления, тем более, что и Хархизы, и Кумаки, и Узы считаются племенами турецкого народа не только у Якуби, но также и у Ибн-Хордадре, и у Идриси, и у Истархи. То же самое находим мы и у Ибн-Хаукаля.

В предисловии к своей «Книге путей и государств» он говорит прежде всего, что во время своих путешествий, он постоянно имел в руках сочинения предшествующих географов: Ибн-Хордадбе, Кодамы и Джайгани.

«Затем, — говорит он, — я встретился с Абу-Исхаком аль-Фарси (т. е. Истахри), который показывал мне географические карты своего сочинения и передал мне свою рукопись, говоря:

„Я замечаю, что ты родился под счастливою звездой: посему возьми мое сочинение и исправляй его по твоему усмотрению“.

И я взял у него, исправлял во многих местах и возвратил ему. Затем я взялся за это свое сочинение, не подражая упомянутой мною книге».

Интересное подтверждение непосредственным опытом невозможности татарских походов из-за Каспийского моря.

Мне было особенно интересно ознакомиться, как отразилось так называемое «Ханское», а на самом деле Ватиканское иго, в католических славянских первоисточниках и, хотя я читаю по-польски, но для скорости работы я просил пересмотреть польские хроники своего сотрудника по Государственному Научному Институту имени Лесгафта проф. В. Р. Мрочека, с детства владеющего польским языком. И вот, здесь я резюмирую основную часть его выписок.

I. Польская хроника магистра Викентия, Краковского епископа[291].

Ее первое издание вышло в 1612 году в году Добромиле, на латинском языке. Есть свыше 30 рукописей ее, относимых к XV веку, но все они копии с ненайденного подлинника. Оригинал «относят» к концу XVIII столетия, хотя его нигде нет. В тексте на полях везде приписаны ссылки на греческую и римскую историю, с которой сравниваются события польской истории. В них есть упоминание и о «царях России»[292], и это показывает на время их составления, не раньше XVI века. На странице 202 — там есть приписка:

«Гетами (т. е. готами) называют всех литовцев, прутенов и других народов»[293].

Точно также на странице 47 пояснено: «Гуннами называются венгерцы».

Хроника заканчивается XII веком, т. е. до так называемого «тартарского ига». О нем в ней, конечно, ничего нет.

II. Хроника Краковского каноника Яна Длугоша[294].

Она считается наиболее основательною. Ее автор якобы умер в 1480 году, до какого времени и довел запись, которую, по его словам, он начал в 1455 году. Рукописи этой «Хроники» тоже нигде нет. Утверждают, что оригинал ее был в Кракове, но пропал, и с него были якобы сняты копии в XVII веке. Но, во всяком случае, впервые книга эта напечатана только в 1616 году и опять-таки. В городе Добромиле! Первое издание ее —неполное, второе в 1711-1712 гг., пополненное. В нем, во II-м томе (на с. 118-119) имеется неожиданная вставка, помеченная 1188 годом. Она ничем не связана ни с предшествующим текстом, ни с последующим, вплоть до 1211 года. Вот она в переводе с польского:

«Начало татарского народа, и как выросло его могущество». «Народ Татаров ведет свое начало от армян (Armenezykow), сходство с которыми выражается у него как в лице, так и в языке. Он был в прежние столетия неизвестен миру, и впервые появился в это время (т.е. в 1188 году). Он кочевал около города Корочоры (Koroczory) на севере, в степях, где не было ни городов, ни сел, и платил дань королю Бухаму (Buchamowi), которого называют Поп Иван (Joannes Presbiter). Когда они, татары, стали уже большим народом, они избрали себе короля из собственного племени; по имени Тинхис (Tinchis — вместо Чингиса или Хингиса), мужа большого ума, под начальством которого стали производить наезды на соседние страны и подчинять их своей власти. Отовсюду сбежались к нему и объединились татары, подчиненные разным странам, будучи привлечены славой нового короля. Могущество их так усилилось, что они отправили посольство к прежнему королю („Попу Ивану“) и просили отдать его дочь в жены ихнему королю, но тот отказал им презрительно. А когда он захотел заставить их платить себе привычную дань и объявил им войну, то, будучи побежден, потерял жизнь. С этого времени Татарский народ стал увеличивать свой громадный рост и перевес».

Так оканчивается эта явно позднейшая и фантастическая по самому своему содержанию вставка. О татарском иге в России здесь ни слова.

Следующие упоминания о татарах начинаются здесь только с 1211 года, да и то неверные, одно из них например такое: «Этого же (1211) года в мае месяце показалась комета, которая, растягивая свой хвост с востока на запад, в течение 18 дней, сияла на небе. А так как ближе всех она была к русским землям, то предвещала им поражение, которое они и потерпели в следующем году от нашествия татар» (с. 183). Вот первое известие о нашествии татар, да и то хронологически неверное.

Дело здесь идет о появлении кометы Галлея, но она явилась не в 1211, а в 1222 году, чем и обнаруживается, что это место летописи составлено уже много позднее XIII века. От 1151 года и до 1222 не было никаких комет (См. «Христос», книга VI). А эта эффектно была видима два месяца и прошла из созвездия Девы в Весы и в Скорпиона.

Дальше у Длугоша описана битва на Калке, отнесенная им вместо русского 1224, к 1212 году и есть упоминание о дальнейших набегах «татар» с 1228 года на Рязань, Смоленск, Чернигов, взятое, по-видимому, из русских хроник. Под годом 1241 (с. 254) мы читаем:

«Баты, третий хан татар от начала их существования, переправившись через самые глубокие реки Дон, Волгу, Днепр, Днестр и перейдя Сарматские горы, которые мы называем также Великими лесами (Silwae Magnae — т. е. Трансильванскими горами, между Венгрией и Румынией), разгромил и разграбил эти страны».

Специальные исследования польских историков, резюмированные в книге А. Семковича «Критический разбор деяний польских»[295], показали, что все рассказанное здесь с 1241 года — неверно. Так, «Баты-хан, — говорит он, — в Польше не был и только поход назывался его именем».

Сомнительно и отмеченное здесь опустошение Венгрии татарами, и смешение Сарматских, т.е. «польских» гор с Трансильванскими Альпами. Интересно у Длугоша только курьезное место на с. 258:

«Как многие утверждают, татары, прежде называемые Монголами, получили свое имя от слова „множество“, так как на их языке множество называется „тартар“».

Поистине хорошая филология!! Ничего о тартарском «иге» в этой хронике проф. В. Р. Мрочек не нашел.

III. Польская хроника Марцина Вельского, изданная заново сыном Иоахимом[296].

Хотя в заглавии ее и сказано «nowo wydana» — однако это — первое издание.

Здесь — все написано по Длугошу и даже прямо по «русским хроникам». Ничего самостоятельного о «татарском иге» здесь тоже нет, а, наоборот, под 1246 годом имеется абзац о том, что «в 1246 году от Р. Х. францисканский монах Асцелин был послан папой Иннокентием, вместе с другим братом к великому хану (царю) татарскому, с предложением принять христианскую веру».

Но куда и как они ехали, ни слова! Кончается лишь указанием, что ничего из поездки не вышло. Так мало мы находим в польских хрониках самостоятельного о «татарах»! Все они явные заимствования, свидетельствующие о своем позднем происхождении и смутном представлении, да и их так мало, что выходит, как будто о «монгольско-татарском иге» в России польские хроникеры даже и не слыхали.

Я просил проф. В. Р. Мрочека просмотреть, кроме польских хроник, также и наиболее известные новейшие книги, относящиеся к данной эпохе. И вот его впечатления его собственными словами.

1. «Книга парижского академика, барона Д'Оссона: „История Монголов“[297] охотно цитируется всеми историками. Автор занимается преимущественно периодом от половины XII столетия до конца XIV и разработал свой предмет по арабским и персидским источникам, относимым к XIII веку и позже, т. е. с эпохи, когда впервые появились сведения о монголах. В тексте он называет их часто и „тартарами“.

Всего использовал Д'Оссон 21 автора, в том числе и Абул-Гази. Отношение его ко всем источникам совершенно не критическое: ни один автор не вызывает у него сомнений.

Сообщения совершенно невозможные по реальным условиям пространства и времени, и по уровню тогдашних знаний и физических сил человека, смешиваясь с правдоподобными, и сами получают у него внешность правдоподобности. Усыпленный его связным рассказом, читатель начинает только запоминать сообщаемое им без окружающей географической и культурной обстановки, как чертежный рисунок без фона и с этим впечатлением остается и по окончании чтения.

Но таков и общий недочет и всех современных нам, по внешности связных и даже занимательных историй древности и на половину средних веков, причем в документальной части в них, конечно, имеются и поучительные факты.

Так, сам Д'Оссон сообщает, что у Абул-Фараджа говорится под 1264 годом об избрании Аввакума Гуляци в татарские ханы мудрой и ученой конгрегацией князей и владетельных особ, совсем как об избрании кардиналами римского папы[298].

Но особенно интересны выписки из книги Лависса-Рамбо: „Всеобщая История с IV столетия до нашего времени“ (II, 1897 г.). Вот что говорится там на с. 717:

„Не византийского ли происхождения тот, либо другой обычай, начало которого искали долго в Сарае, например, употребление кнута и жестокость наказания, заключение женщин в терем, обычай падать ниц перед государем?“ А затем на с. 840:

„Тогруль — рубака, властелин крещеных тюрков — кераитов, в 1193 году поступил, как и Темучин, на службу в Китай. Он получил (в Китае же) титул Ханг — король, которое исключительно и носил до смерти. Мусульманские летописцы (как думают Лависс-Рамбо) переделали это слово, согласно с тюркской фонетикой в Онг-хан. Так как легенда о „священнике Иоанне“ (т. е. попе Иване) первоначально была связана с именем самого Кераита, то можно думать, что имя Иоанн возникло по созвучию со словом Уанг, если только Тогруль и в действительности не получил при крещении имени Иоанн, в чем нет ничего невероятного“.

А вот, затем (на с. 878) описывается и поход „китайских татар“ на запад и, можете себе представить, в Италию (!!) в 1241 году.

„Сутубай, — говорят Лависс-Рамбо, — стремился к безусловному подчинению кипчаков, болгар и мадьяров, он полагал (а как узнал его мысли автор в XIX веке?), что опозорит свою нацию, если не доведет дела до конца, если не покорит тех улусов (созвучно с русами), которые некогда выселились из Великой Венгрии и Великой Болгарии, вплоть до отдаленной Туны“. Монголы произвели нашествие на Венгрию, Польшу, Богемию, Силезию, Моравию и Иллирию до Адриатического моря. Они дошли до Удине (близ Венеции, т. е. были уже в Италии!). Но венецианцы, владения которых так близко граничат с Удине, не обнаружили ни малейшего беспокойства, они знали(??), чего ищут монголы (а чего же именно, если не их самих??)».

«Но почему же, — продолжает автор, — не тронулись при виде врагов с места ни папа, ни германский император? Почему монголы не пошли на Вену, почему между ними и императорскими войсками произошло лишь несколько мелких схваток, как будто происшедших по сговору заранее, причем великий татарский полководец, попавший в плен, оказался английским рыцарем — храмовником — это загадка, которую мы предоставляем решить охотнику».

И вот мне теперь и приходится быть таким «охотником против собственной воли», и заявить прямо и решительно:

— Вся эта «история» военного путешествия монголов-тартаров из под Пекина под Венецию, такая географическая и стратегическая нелепость, что приходится только удивляться, как до сих пор никто ее не отметил, а то, что великий татарский (т. е. татрский) полководец был английским рыцарем ордена Тамплиеров, красноречиво свидетельствует и без дальнейших моих доказательств, что крестоносные ордена и тартарские орды были одно и тоже.

А относительно упоминаемого здесь «попа Ивана», нетрудно догадаться, что это миф о жившем в то самое время (1196-1206 гг.) Царьградском патриархе Иоанне Каматире (т.е. Изнуренном), бежавшем в 1204 году вместе с Византийским императором Алексеем V в Малую Азию, где он стал патриархом Никейской империи. Относительно Субутая у меня нет пока догадок, хотя фамилия Суботичей известна в Сербии, но судя по окончанию на АИ, это скорее всего переделка какого-нибудь франкского имени на венгерский лад (вроде Иокай, Коллонтай и т. д.). Самое слово монголы происходит, может быть, вовсе не от восточного имени Мангу, а от смешения с ним греческого слова мегалы, т. е. великие, как могли себя называть крестоносцы.

И, во всяком случае, уже один тот факт, что по мнению (а не выражению) Лависса-Рамбо великий татарский полководец, попавший в плен, оказался английским крестоносным рыцарем-храмовником, перестает быть «неразрешимой вечной загадкой» лишь при моем утверждении, что никакого нашествия монголо-татарских орд из-под Пекина на Киев и Москву (даже до Венеции!) никогда не было, а было только нашествие рыцарских орденов (т. е. по латыни тоже орд).

Но эти «орды» ссорились и друг с другом, как только что описано.

Так, 20 марта 1239 года, в разгар «татарского ига», папа отлучил от церкви Фридриха II, который овладел Ломбардией и намеревался «привести центр Италии в покорность и единство со своей империей» (письмо Фридриха к епископу Комо). В то же время Фридрих был и королем обеих Сицилии, и на службе у него были сарацины, переправленные им в Южную Италию в 1225 году из Сицилии.

Что же касается до венгерцев, то немецкое название их Гунгары[299] происходит от сокращения первоначального Гун-Угры, а так как они жили за Татрскими горами, разделяющимися на Великие Татры и Малые Татры, то они же должны были называться и татарами.

И вот как описывает этих Гунно-Угров, или по русскому произношению венгров, те же самые Лависс-Рамбо (т. 1, с. 746):

«Еще в половине XII века, они (т. е. венгры) жили летом в палатках, а для зимы у них не было других жилищ, кроме бедных хижин из тростника. Их главное богатство заключалось в конских табунах и в стадах рогатого скота. Они ели мясо полусырым, чем и объясняются легендарные рассказы о том, что они питались человеческим мясом и пили кровь своих врагов. Маленькие ростом, с впалыми глазами, с бритой головой, на которой оставались только три длинные косы, падавшие на плечи, они нисколько не были похожи на ту гордую расу, одну из самых красивых в Европе, которая явилась продуктом слияния этих Финнов с Арийцами (германцами, славянами, румынами и другими латинянами). Война была их профессией, а дисциплина в их армии была удивительная. Они были удивительно ловкими стрелками из лука, их верховые лошади отличались необыкновенной выносливостью и быстротой в езде. Побежденных врагов они обыкновенно убивали, страну, по которой проходили, они обыкновенно опустошали с беспощадной свирепостью, убивая мужчин и пожилых женщин, а молодых девушек уводя с собой».

И это описание Венгров-Мадьяр, не является ли в то же время и описанием татар и монголов в русских и иностранных сказаниях о татарском иге? И как раз только во время крестовых походов, в начале XI века, Венгрия примкнула к христианству, и император Отгон III вместе с папой Сильвестром II создали из нее католическое королевство. Владетельный венгерский князь Стефан женился на Гизеле, сестре баварского герцога Генриха III и получил корону с титулом «его апостолическое величество», сохранившимся до настоящего времени.

Отметим также, что в специальных работах по истории духовных орденов, какова, например, книга Шустера «Тайные общества и ордена» (т. 1, 1905 году), нигде не говорится о борьбе этих орденов с ордами. А ведь с обычной точки зрения, это было бы неизбежно, хотя бы в защиту русских князей, которых папы, как мы видели из их собственных булл, считали католиками, лишь по временам впадавшим в схизму.

Сарай — говорит нам современный учебник по русской истории — был столицей Золотой орды. Но слово орда есть ни что иное как латинское слово ordo, которое значит — военный отряд. Dux ordinis, т.е. вождь ордена имел особое название центурием, т. е. сотник, а выражение ordinis exlicase — значило развертывать военные ряды.

Но как же столица Золотого ордена попала на Волгу, где не указано нам никаких военных орденов, хотя в это самое время и был разгар крестовых походов, так назывемых Drang nach Osten?

Возник этот орденский (или в восточном произношении Ордынский) Сарай, говорят нам, на притоке Волги — Ахтубе около 1261 года, когда он впервые упоминается в русских летописях, сообщающих об учреждении там Сарайской епархии и как раз в этом 1261 году. И вот в это же самое время в 1263 году, по западным летописям, на Балканском полуострове на притоке реки Босны возник другой Сарай, который по-турецки называется и до сих пор Босна Сарай, что сохранились и на западных языках (Sarai), а по-русски он называется Сараево, т. е. Дворцовое место.

Западноевропейские источники говорят, что здесь же было главное средоточение боснийской знати, по-видимому, здесь было так же и место пилигримства потому, что даже и в XIX веке в Сараеве функционировали еще две православные церкви, три католические (одна из них старинный собор в романо-готическом стиле), два католических монастыря, две еврейские синагоги и целых сто шесть мечетей, из которых особенно замечательна Царева княжеская (Сараево джамамия) мечеть. Кроме того, сохранилась старинная крепость, основанная еще в XV веке, показывающая, что Боснийский Сарай был не только религиозным, но и административным центром.

Даже в конце XIX века, когда центры культуры уже удалились далеко от этой местности, тут оставалось кроме гарнизона 4000 человек, почти 40000 человек местного населения при оживленной промышленности и торговле. А вот Сарай на Волге — в указанном нам месте не осталось в начале XIX века никаких воспоминаний, пока туда не приехал чиновник Министерства внутренних дел Терещенко, специально туда командированный из С.Петербурга для открытия там столицы Золотого ордена (или орды по-русски). Но вот и еще диво. Пригородом этого Сарая, говорят нам, был Полистан, т.е. в первоначальном варианте Галлистан — Гальская стоянка, подобно тому как Турки-стан значит Турецкая стоянка. Интересно так же и латинское сказание, что по ходатайству Александра Невского Золотоордынский хан Верка (Берг) установил в 1261 году в Великом Сарае и центр русской епархии, а через шесть лет после этого в 1267 году к ней была присоединена Переяславская область, так что эта епархия охватив всю тогдашнюю Южную Россию и Западную, доходила до границ Рязанского княжества, охватив и Подольскую область. Совершенно ясно, что этот Сарай, центр Южнорусской и при том даже Западнорусской епархии, не мог быть или даже возникнуть в тогдашнем заволжском краю, где жили еще только кочевники, и куда трудно было добраться не только Александру Невскому с берегов Невы, но даже и богомольцам из Подолии.

А кроме того вот и еще факт. Наши составители учебников прошлого века говорят еще, что соединенный титул епископа Сарайского и Подольского держался вплоть до 1364 года, хотя местопребывание русского епископа было перенесено из Сарая в Москву, утвердив свое пребывание в Крутицке, ставшее до конца XIII века подворьем для приезда «Саранских епископов».

Вся эта нелепая с точки зрения рациональной социологии географическая путаница так бросается в глаза, что просто удивляюсь, как не отметил ее А. Соловьев в своей статье «Сарайская и Крутицкая епархия» в журнале «Чтения Московского общества истории древностей России» 1894 года, № 3.

Совершенно ясно, что тут один выход: Боснийский Сарай был отправлен православными монахами на современную Волгу, которая в средние века даже и не называлась Волгой, а всегда Итилью, исключительно по тенденциозным соображениям, чтобы уничтожить всякое воспоминание об униатском происхождении Русской Церкви после низвержения «татр-ского ига», а с нею и река Итиль была переименована в Волгу, а прежняя Волга стала называться Дунаем, т. е. Данная река, река, на которой платили дань, хотя за окружающей ее страной и сохранилось до сих пор название Болгария (по-гречески Βολγαρια).

Сарай

Возьмите Журнал Министерства Внутренних дел за 1847 год, часть 19-ю и прочтите на стр. 373-374 в статье Григорьева и Терещенко, о находках при раскопках Сарая:

«... находили во множестве разбитую стеклянную посуду, чаши, чернильницы, куски кож, кожу, скроенную для сапогов и башмаков, холст, шелковую материю, одежду, — все это перегоревшее; ножи, ятаганы, шпажные клинки, топоры, заступы, сковороды, тазы, кочерги, трут, огнива, ножички, чугунные котлы, медные чаши, медные кубки, медные подсвечники, костяные спицы, употребляемые при вязании, обломки от ножниц, монисты, пережженную бумагу, ночники, веревочки, березовую кору, перегоревшие циновки, плетеные из травы „куга“ (которая растет в здешних местах в большом обилии), гвозди, крючья, петли дверные, замки вставные и висячие, куски перегоревшего печеного хлеба, рожь и пшеницу, орехи грецкие и обыкновенные лесные, чернильные орешки, желуди, миндаль, изюм, чернослив, сливы, винные ягоды, сладкие рожки, персики, фисташки, гвоздику, перец, горох, бобы, сарацинское пшено и частию кофе. В тех каменных, на этом месте, подвалах лежали кучею: куски кристалла, краски: синяя, желтая, голубая, зеленая, красная и белая, кольца от хомутов и уздечек, удила, цепи железные, подковы, железные втулки от колес, смола, листы меди, оселки, точильные бруски, грифельные дощечки, камни для растирания красок, глиняные кегли и шары, медная проволока, мотыги, сера, квасцы, соль, селитра и просо. По разнородности найденных тут на одном месте предметов, можно полагать, не был ли тут базар, внутри которого могло находиться каменное складочное место для товаров...»

Ну, а не проще ли, — спросим мы, — объяснить, что это натаскали туда окрестные жители в насмешку над приезжим чиновником или чтоб получить от него обещаемые деньги за находки такого рода? Пойдем же далее.

«В одном месте, — говорят они, — был подвал и кирпичная лестница с разрушенными деревянными дверьми. По стенам и около зданий шли водопроводные трубы, направленные к окружавшим их некогда водоемам. Из нескольких печей в этих комнатах, одна была выложена голубым изразцом, около нее валялись печеные яйца, хлеб, куриные и рыбьи кости, рыбья шелуха, два переломленные ножа, сковорода и конец кочерги. Подле дверей находились в кучке: миндаль, винные ягоды, сладкие рожки, изюм, грецкие орехи и 107 стеклянных монист».

— Но, почему же, — спрашиваете вы, — печеные яйца, хлеб и рыбьи кости валялись вместе с кучкой миндаля и других сладостей у дверей, а не на накрытых скатертями столах? Ведь признаки высокой культуры были тут налицо, — говорит Григорьев.

Оказывается, что в то время был уже известен и фаянс. (Свое название он получил от названия итальянского города Faenza, где был изобретен и производился только с XVI века.)

Открыты были «чашечки фаянсовые и стеклянные: горшки обыкновенные, поливные и голубые, чернильницы разноцветные и с узорами: одна из них с надписью вокруг, а другая даже с чернильным осадком; перетлевшая бумага, свинцовая печать с изображением на ней тигра; плавильные чашечки с остатками в них металла, формы для отливки разных вещей, весовые медные чашечки, фунтовые доли (значит, меряли фунтами, как у нас до революции), головка от безмена, медные иголки, обухи, серпы, пилы, скобели, ночники, подсвечники, лампы, кольца, перстни, из них два золотые и три позолоченные: наперстки, медные серьги, подвеска позолоченная от серьги, пуговицы, бубенчики, детские свистки, счетные кости, две медные пули, два медных наконечника от стрел, стеклянная битая посуда, украшенная цветами и позолотою; фаянсовая и фарфоровая, битая посуда с изображением на ней цветов и птиц; тарелки поливные, бутылочки, флакончик, два медные кубка, медное изображение быка; медные донышки в роде блюдечек с разными украшениями: на одном находится изображение в виде креста, на других представлены слоны, а на некоторых готические украшения; мраморная пилястра с татарскою надписью; обломок бело-синеватого мрамора с изображением на нем оленя и вокруг него с остатками татарских слов; две полированные дощечки, кажется яшмовые; серебристая шпилька, украшенная львом в сидячем положении — прекрасной работы; половинка позолоченного браслета с вырезкою на концах его тамги; окаменелый хлебец (?), какой подается и теперь в рамазан бейрам-мулле, за прочтение им молитвы в доме правоверного; кусок медовых сотов (?), между коими виден местами скристаллизовавшийся белый мед; два наперсных креста: на одном изображено распятие, в вверху его вырезан крестик; на другом —тоже распятие, а на обороте его молящаяся божья матерь; весь крест усыпан мелким белым жемчугом; буквы же на нем I.И.Х.Р. (Иисус Христос, в Никоновском написание) и М.Р. (Божия Матерь, возможно и нет), крестики вверху изображений и самые изображения спасителя и божьей матери, вылиты из стекла».

Не ясно ли и без комментариев, что все это подбрасывалось местным населением?

Здесь дано перечисление только четверти всех таких находок, чтоб не переутомить читателя. Мы только что описали, по первоисточнику, каковы были обстоятельства открытия «Сарая» на Волге вместе с полкило подброшенного изюма, винных ягод и грецких орехов, с флакончиком для одеколона, и с обломками современных нам сох, пил, кувшинов и обычного украшения всех подобных находок разного рода монет, и каковы были непосредственные впечатления от этого поразительного открытия, произошедшего ровно сто пятьдесят лет тому назад.

Вот маленькая, но интересная книжка А. Якубовского «Столица Золотой Орды»[300], с которою с нашей точки зрения можно почти во всем согласиться, кроме того, что кучки развалин на нижней Волге когда-нибудь назывались «Сараем» и «Столицей Золотой Орды» (т. е. Золотого ордена), а не принадлежали к остаткам городков Астраханского царства, основанного при Тимуридах (которых я тоже считаю национализировавшимися в Туркестане потомками крестоносных завоевателей), в 1480 году и присоединенного к России в 1557 году при Иоанне IV.

«Политические хозяева степей юго-восточной Европы — кипчаки-половцы (т.е. генуэзско-венецианские купчаки-плавцы), — говорит А. Ю. Якубовский (с. 14), — хотя и медленно и в небольшом количестве, переходили на оседлое состояние и на земледельческий труд, однако их господствующие группы сумели быстро учесть выгоды того товарного обращения, которое здесь происходило, те выгоды, которые можно было извлекать путем взимания товарных пошлин; более того, они и сами принимали в этом деятельное участие. К моменту прихода монголов (т.е. великих завоевателей с запада) указанный товарообмен, совершавшийся (венецианцами и генуэзцами) под большим воздействием восточных (?) стран, стал настолько крупным фактом экономической жизни, что самой конкретной исторической обстановкой был поставлен вопрос о необходимости создания такого государственного объединения, которое могло бы дать этому товарообмену наиболее благоприятную политическую обстановку. Естественно, что создателями такого государства могли быть только феодалы, которые непосредственно заинтересованы в успехах вышеуказанного товарообмена. В эпоху разложения феодализма экономическое и политическое господство находится в руках той части феодалов, которые присваивают прибавочный продукт внеэкономическим (т. е. податным) путем не только для непосредственного потребления своего „двора“ и слуг, но в известной мере для обращения его на рынок. Эта часть феодалов и есть та их группа, которая принимает деятельное участие в торгово-денежных отношениях».

«Когда мы говорим о западноевропейском городе в эпоху разложения феодализма, то нам хорошо известно, что развитие городской жизни, ее ремесленной промышленности и торговли главным образом импульсируется ростом товарообмена между городом и деревней. Однако, это бесспорное положение не может целиком объяснить роста города в обстановке степного кочевого окружения и, следовательно, не может быть целиком приложено к специфической обстановке городов, расположенных на территории нижнего Поволжья. В XIII и XIV веках размеры земледельческих поселений в этом районе по сравнению с нашей эпохой были очень невелики. По-настоящему можно говорить только об узкой полосе по нижней Волге и ее рукаву Ахтубе. Естественно, что такой большой город, как Сарай, не мог вырасти только на товарообмене с ней».

И вот за неимением лучшего объяснения для возникновения тут столичного города и, не решаясь его отвергать, автор прибегает к такому аргументу.

«Значительно большую роль играла в деле роста ремесленной промышленности Сарая кочевая степь, которая доставляла большое количество скота, шерсти, коз в обмен на ремесленную продукцию последнего. Огромную роль сыграла и та караванная торговля, которая шла через эти (??) места по линии товарообмена Восточной Европы и Средней Азии с Китаем (чего и теперь нет). Не подлежит сомнению (?), что общий рост производительных сил юго-восточной Европы плюс два этих обстоятельства и были основными условиями роста Сарая».

Но все это, — скажу я, — только предположения, чтоб объяснить необъяснимое.

Возникновение укрепленного поселка средней величины на месте наибольшего сближения Волги с Доном было, конечно, неизбежно, как и возникновение Антиохии и Алеппо на месте наибольшего приближения Ефрата к Средиземному морю, особенно к Кипру с его медными рудниками. И вполне понятно, что первый путь в Индию был по Ефрату вдоль восточного берега Персидского залива, а не через Самарканд. И ясно также, что размер торговых сношений генуэзских колоний на Азовском море и по Дону через те развалины, которые мы называем Сарай-Верко и Сарай-бату между Волгой и Ахтубой, возможен только до Бухары, Самарканда и Ташкента. А товарообмен тут мог быть только в сравнительно малых размерах, так как в этих местах нет никаких дорогих диковинок, а перевозить громоздкие товары на горбах верблюдов можно было лишь в умеренных количествах. Предположить постоянный торговый путь отсюда в Пекин через Каракумские пески может только тот, кто не имеет никакого представления о путешествиях по безбрежным степям, в особенности до 1300 года, когда был приложен к мореплаванию компас. А что касается до помещения в приволжской степи столицы могущественного «Золотоорденского» государства, то это мог придумать только малоразвитый чиновник первой половины XIX века, вроде Терещенко, а никак не государственный человек, хотя бы средней квалификации. Сам А. Ю. Якубовский (с. 17) говорит: «Раскопки Терещенко так же, как и небольшие раскопки в Сарае профессора Баллода в 1922 году не дают нам достаточно данных, чтобы представить себе в подробностях топографическое строение города. Ни про одну из добытых Терещенко вещей нельзя точно сказать, с какого участка городища она происходит, и совсем нельзя сказать, в каком культурном пласте и в каком комплексе она была найдена. Более того, ни для одного из раскопанных зданий, ни для одной из вскрытых мастерских не произведены точные обмеры и не дано их научное описание».

«Поэтому, — заканчивает Якубовский, — приходится довольствоваться описанием двух древних арабских авторов. Первый из них Омари (умер в 1348 году) никогда в Сарае не жил, а писал в Египте (как предполагают!) со слов бывших там купцов. Другой автор: Ибн-Батута, — писавший также на арабском языке, — был родом из Магриба и Марокко. Он в 1333 году будто бы посетил Сарай Берке (Сарайбург?) и даже некоторое время прожил в нем из любознательности. Но его наблюдения поверхностны».

Так говорит один из современных видных специалистов по данному вопросу, а я уже показал выше, что и «сын Батуты» никогда не был в «Сарае за Волгой», и что вся арабская литература об этом предмете — позднейшее фантазерство.

В подтверждение своей догадки, что монгольско-татарское иго и крестовые походы католических орденов (Drang nach Osten) были одно и тоже, я не могу не привести следующего хронологического совпадения.

1. Вождь монгольской орды Чингис-Хан (имя которого сходно с Kingish Chan — царственный священник) умер в 1227 году, да и папа Гонорий III, учредитель ордена доминиканцев, умер в том же самом 1227 году.

2. Преемник Чингис-Хана Октой-Угедей (сходно с Октавий Угодник), к которому отправлялся, будто бы, в какую-то «Монголию» на поклон Владимирский князь Ярослав Всеволодович, властвовал от 1227 по 1241 год, да и преемник Гонория III римский папа Григорий IX властвовал тоже от 1227 по 1241 год, и его крестоносцы боролись между прочим с не угодившими папе христианскими же войсками Фридриха II.

Уже и этих двух примеров (которые я беру из книги русского монаха китаиста Иоакинфа) достаточно, чтоб убедить всякого математически образованного человека, знакомого с теорией вероятности, что монголы, имя которых по-гречески значит «великие», пришли из Великой Римской империи, т. е. вовсе не из Азии, а из западной Европы. Да и самое жилище папы — Ватикан — значит по-еврейски «Дом Хана».

Правда, что время дальнейших «татарских» князей, которые монах Иоакинф приводит по китайским источникам, т.е. хана Ундур-Хамара, Илюй-Чуцая и Мунке (сходно со словом монах) не вполне одновременны с последующими римскими папами, но их нет и в русских летописях.

Теперь нам остается только решить, когда же произошло переименование католических крестовых походов в татарские нашествия? Когда исторический Drang nach Osten превратился в фантастический Drang nach Westen?

По-видимому в то «Смутное время», которое не даром называется таким именем и обнимает последние годы царствования Бориса Годунова (1601-1605 гг.) с кратковременным царствованием его сына Федора Борисовича (1605 году) и годы, так называемого в старинных сказаниях «Лже-Димитрия».

Вот прежде всего карта фон Герарда, изданная в 1614 году, как помечено на ней самой (беру ее из «Истории Москвы» Назаревского). Она вычерчена по нашей обычной шаровой проекции, так как ее меридианы дугообразно суживаются к северному полюсу. Первый меридиан ее считается от Парижа, а градусы широты идут от экватора, причем северный полярный круг показан правильно около 67 градуса. Мы находим на ней, как обозначено корабликами и судоходство на «Мурманском море», а также и на Каспийском море, сильно вытянутом в ширину. Составлена она будто бы по чертежу Федора Борисовича Годунова и издана автором в 1614 году. Но, вот, на заволжской стороне ее мы видим изображение трех «монголов», один из которых вооружен ружьем «мушкетом», едва ли известным в то время азиатам, но уже известным в Европе и в России, так как мушкеты в то время употреблялись уже войсками шведского короля Густава-Адольфа, отнявшим этим оружием у России все побережье финского залива.

Отметим, что и одеты эти три «монгола» по-европейски: направо, как каноник, в середине, как воин, а налево, как князь или боярин.

Этот рисунок говорит нам, что в 1614 году, т. е. в Московское смутное время, часть крестоносных орденов считались восточными «монгольскими ордами».

Значит, переименование произошло еще до «смутного времени». Посмотрим же, при каких обстоятельствах оно было.

По современным школьным учебникам «смутное время» обнимает период с конца XVI века (около 1590 году) по начало XVII века, когда Минин и Пожарский освободили Москву от поляков-униатов, поддерживавших «царевича Димитрия» и водворили современную греко-российскую церковь.

Самой выдающейся личностью этого времени является Димитрий, получивший у православных историков имя ЛжеДимитрия. Вот как говорит о нем официальная школьная история (Выписываю для удобства проверки моих слов из «Настольного Энциклопедического Словаря Граната и Ко», пятое издание 1901 года, с. 2712).

Современное представление о расположении империи Тимура в Средней Азии

Когда это мое исследование было уже закончено, я неожиданно получил опытное подтверждение моих теоретических выводов о географической невозможности «монгольского ига» из «Средней Азии».

Все русские газеты 26, 27 и 28 августа 1935 года оказались полны восторженных описаний «БЕСПРИМЕРНОГО ВО ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ» конного перехода тридцати туркменских всадников в Москву из Ашхабада у персидской границы за Каспийским морем. Беру выдержки из самых скромных повествований об этом в «Известиях Центрального Исполнительного Комитета СССР».

«Почти четверть своего пути — тысячу километров — они прошли по безлюдной пустыне, по пескам и скалам, где нет ни дорог, ни растений. И единственный человек, которого они встретили на этой тысяче километров, был рыбак, случайно высадившийся на необитаемом берегу Аральского моря».

«Строптивая природа, казалось, напрягла всю свою злую изобретательность, придумывая все новые трудные препятствия на их пути. Она оставляла их надолго без воды, они шли под ливнями и палящими лучами солнца, их кони увязали в песках по колено. Природа испытывала стойкость людей и выносливость коней».

«Но всадники безостановочно шли вперед. Укладывали на целые километры дорогу саксаулом, который собирали в степи. Сбрасывали с собственных плеч халаты и укрывали ими лошадей. Отдавали последнюю воду из походных баклаг своим четвероногим друзьям. В Усть-Урте таскали по скалистому скату пятипудовые бочки с водой из родников, которые удавалось обнаружить под пятой плоскогорья. Рыли колодцы, искали, когда иссякал фураж, дикорастущую люцерну, рвали ее руками, собирая ежедневно столько, чтобы конь был сыт.

Так они шли 84 дня на своих ахал-текинцах и йомудах, на сухих тонкошеих конях через Кара-Кум, Усть-Урт, Поволжские степи —к сердцу Союза, в столицу Родины».

«Товарищ Сталин, — говорил им на торжественном приеме нарком обороны К. Е. Ворошилов, — очень внимательно следил за всеми сообщениями о вашем пробеге. Он говорил со мной о нем, характеризуя его как героический подвиг, который могли совершить только люди нашей страны.

Потом Нарком обороны наградил всех героических участников пробега за славный подвиг именными золотыми часами». И там же мы читаем далее:

«Славные конники Туркмении, совершившие беспримерный пробег Ашхабад—Москва, вчера, 23 августа, были приняты в Кремле председателем ЦИК Союза СССР тов. М. И. Калининым и председателем Совета Народных Комиссаров СССР тов. Молотовым.

В большом светлом зале заседаний Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР собрались лучшие колхозники солнечной республики, слава о которых прогремела по всей стране. В ярких национальных халатах, мохнатых папахах, бронзовые от загара, заняли они места за широким столом. Тов. М.И.Калинин вручает награды тридцати отважным участникам беспримерного в истории кавалерии конного перехода Ашхабад — Москва».

«Вызываются вслед за этими конниками те, кто обслуживал героический пробег, обеспечил его успех. Это врачи, снабженцы, шофер, седельных дел мастера, радист, фуражир и другие. Тов. Калинин вручает почетные грамоты ЦИК Союза ССР».

А еще далее читаем:

«Вечером состоялся прием туркменских участников исторического конного пробега Ашхабад—Москва Наркомом земледелия СССР.

Все участники пробега премированы Наркомом земледелия СССР велосипедами. Тридцати двум колхозам Туркмении, организовавшим славный пробег, Нарком выделил средства на строительство культурных учреждений».

А затем под крупным заголовком приводится и текст правительственного постановления:

«Центральный Исполнительный Комитет Союза СССР постановляет:

За беспримерный в истории конницы конный переход Ашхабад — Москва, совершенный колхозниками-ударниками Туркменской ССР на своих колхозных лошадях по маршруту, пролегающему значительной частью по бездорожью в безводной местности:

Наградить орденом „Красной Звезды“:

(перечисляются 30 конников).

Наградить грамотой ЦИК Союза ССР участников конного перехода Ашхабад — Москва, сопровождавших и обслуживающих переход (всего перечислено 17 человек).

Слава бесстрашным джигитам знойной Туркмении!»

Что уж говорить о многочисленном, не регулярном и разношерстном войске (фактически огромном табуне лошадей, которых гонят люди за многие тысячи верст в чужие земли) идущем с фантастической скоростью и фантастически же успешно покоряющие пройденные земли. При том это войско не только не тает, а наоборот множится (непонятно за счет какого населения и каких ресурсов). В это можно поверить, только не зная особенностей коневодства. Даже в благоприятных и стационарных условиях ведения дела очень не просто сохранить поголовье. Особая забота—подготовка пастбищ, которые специально делятся по временам года. И все слова, сказанные о необычайной выносливости, воинственности и массовом мародерстве «монгол и К°», позволивших им не просто без потерь, но и с прибылью пройти всю Азию с востока на запад, есть просто фантазии, далекие от реальности.

Уже этого достаточно, чтобы все рассказы о грандиозных завоеваниях монголов считать искаженной историей реальных завоеваний немецкими орденами южных и западных территорий нынешней России. Что же касается других сложностей подобного похода, то хочется отметить, что в отличие от туркменских конников восточные завоеватели двигались отнюдь еще не по карте и ездили они совсем без автомобилей, врачей, седельных мастеров и инструкторов по ковке и радиосвязи с городами, куда едут и откуда выехали.

У туркменских всадников были в распоряжении точные географические карты, по которым они знали даже и без дорог, по какому направлению надо ехать до ближайшего населенного пункта, где можно найти пищу и кров для 47 человек и корм для их лошадей. Они имели компасы, чтобы не заблудиться, приехать к нужному населенному пункту, если туда не было проторенной дороги, а те — монголы, — говорят нам, — даже и не имея никакого понятия о географической карте, а с нею, конечно, и о направлении, по которому надо идти в Киев, Москву или Тверь, безошибочно приходили туда и уходили оттуда целыми десятками тысяч и при том не по дружеской местности, снабжающей их всем необходимым, а при разбегающемся от них во всех стороны враждебном и испуганном населении.

Сколько же времени они шли? Вот, теперь перед нами уже не расчет, а факт. Тридцать туркменов, совершив «мировой рекорд», приехали верхами из-за Каспийского моря в Москву в три месяца без шести дней, в самое светлое и теплое время года — в июне, июле и августе, когда день продолжается в среднем более 18 часов, а темнота менее 6 часов. И вот, они уже не возвращаются таким же путем на родину, считая это физически невозможным, так как даже и в том случае, если бы они и обратно ехали только три месяца, то не приехали бы домой ранее декабря, тогда как с конца октября и в продолжении всего ноября земля была бы покрыта снегом, а перед этим был бы период осеннего ненастья и слякоти. Они поехали обратно уже по железной дороге, и вот что мы читаем в «Известиях» от 13 сентября:

«Героические конники — участники пробега Ашхабад—Москва — вчера подъехали (в поезде) к границам Туркмении. Навстречу им примчалось несколько сот всадников-туркменов. С высоты воздуха их встречала эскадрилья самолетов „Динамо“.

Многочисленная толпа колхозников забросала героев цветами. 13 сентября конники прибыли в Ашхабад. Этот день объявлен всенародным туркменским праздником».

И справедливо, — прибавим мы от себя. А сравнив это с походами «монголов» оттуда же в Москву и даже далее и обратно, сделаем же, наконец, и подобающий вывод. Очевидно, что и монгольский отряд Батыя, выехав весной из прикаспийского Сарая и прибыв, как эти рекордные всадники, только к сентябрю в Москву, Тверь или Старую Руссу, близ Великого Новгорода, уже не смог бы возвратиться домой без помощи железной дороги или дать о себе известие туда без радиотелеграфа ранее сентября следующего года, т. е. «герои» пропадали бы без вести для своего заволжского великого хана более года. Каким же образом такой далекий хан мог бы держать в подчинении у своих сборщиков податей все русские крупные города без постоянных сильных оккупационных отрядов и не лишив права местных русских князей иметь русские и по природе своей враждебные ему войска?

Прямое наблюдение ближайшей же к нам жизни народов показывает нам, что все это могло бы быть только в том случае, если великий хан, как римский папа у католических народов, или как Далай-лама у тибетцев, считался у русских главой их церкви, наместником бога на земле.

А между тем ортодоксальные историки как раз и отбрасывают такое объяснение, объявляя «татар» или «монголов» иноверцами, державшимися исключительно военной силой. Они утверждают, что сами русские князья в продолжение 300 лет ежегодно по очереди совершали такие же «беспримерные в истории» конные пробеги, как на днях приехавшие в Москву 30 туркменов, но только в обратном направлении и не с целью представиться своим покровителям, а с целью поклониться своим угнетателям, не считаясь в своих выводах ни с климатическими условиями проходимых стран, ни с состоянием культуры и техники в данное время, ни с физическими силами людей и лошадей.

С нашей точки зрения почти трехмесячный переезд 30 туркменских всадников из Ашхабада в Москву имеет даже несравненно большее значение, чем придали ему в Москве: это опытное доказательство невозможности Батыевых походов, и остается пожелать, чтобы верящие в монгольское иго историки попробовали повторить походы Чингис-Хана, чтобы доказать опытным путем их еще большую физическую невозможность. Там, где является возможность сомнения, опыт всегда решает дело. Но только... не достаточно ли для этого и только что описанного опыта?

Для того, чтобы мой читатель не путался в многочисленных и разнообразных деталях, которые мне, по необходимости, пришлось привести для достаточного обоснования моих столь неожиданных выводов о «татарском иге», я резюмирую здесь их основную сущность, и лучше всего в той последовательности поисков и размышлений, посредством которых, против воли меня самого, я к ним пришел.

Когда я пошел по лингвистическим следам, то увидел: вот, в русских летописях мы находим, что татарские сборщики податей назывались бессерманами, откуда русское слово бусурман. Но ведь это немецкое слово Besteuerman — сборщик податей: от глагола besteuern — собирать подати, и от существительного steuer — налог.

Вот, в русских летописях предводители татарских отрядов назывались баскаками, и это производят от тюркского слова баскан — нажимать. Но какой же чиновник будет сам себя называть официально нажимателем? Ведь так могли бы назвать его только русские на своем, а не на его языке, которого они даже и не знали... И зачем все это поистине «нажимистое» словопроизводство, когда само собой навязывается другое совершенно простое. Переведите только на русский язык слово капитан, происходящее от латинского caput — башка, глава, и вы получите башкак, т. е. главак, откуда и теперь осталось слово «главнокомандующий» и «главарь». Точно так же и по-немецки ротный командир называется Hauptman, т.е. главак, иначе башкак, превратившийся затем в латинском произношении носителей этого русского названия — в баскака, из-за того, что по латыни чужеземный звук Ш заменяется через С.

Я стал затем применять и экономические соотношения и соотношения сил русских и татар.

Вот новгородский князь Александр Невский в 1240 году в большой битве на Неве разбивает шведского полководца Биргера, вследствие чего и получает свое прозвище. А затем, как это видно из иностранных источников, он наносит сильное поражение соединенным силам рыцарей Ливонского и Тевтонского орденов на льду Чудского озера при так называемом «Ледовом побоище» (1242 году), «победоносным походом против Литовцев обеспечивает независимость от них Новгородского княжества». А что же этот герой и победитель делает потом? Уж не сошел ли он с ума? Через три года после своих блестящих побед, он вместе с братом Андреем едет в 1245 году с великими трудами и лишениями, при тогдашнем отсутствии проторенных путей сообщения, по диагонали через всю восточную Европу — не иначе как через Тверь, Москву, Рязань, Тамбов, Саратов и по мало населенным степям в какой-то Сарай на нижней Волге, нежизненность которого доказывается тем, что от него потом ничего не осталось. Он едет, преодолевая все препятствия, в орду к бусурманскому Бате-хану (т. е. батюшке — священнику, так как «хан» есть библейское слово, значащее священник, а Батый испорченное русское Батяй[302]).

А затем дело становится еще хуже: Батюшка-священник (Батя-хан) отправляет его по непроходимым, при тогдашних культурных условиях путям сообщения, в Забайкалье, в какое-то пропавшее затем без следа урочище на реке Амуре к Великому Хану (т. е. в переводе к Великому Священнику — Pontifex Maximus по латыни) и через 7 лет путешествия, в 1250 году, Александр Невский возвращается обратно с бумагой («ярлыком») на княжение в Киеве и Новгороде, а его брат Андрей с бумагой на княжение во Владимире. Потом за великую покорность и усердие Александр Невский получает еще ярлык[303] на великое княжение во Владимире и умирает благополучно через 11 лет 14 ноября 1263 года, после чего, несмотря на такую свою преданность бусурманам и бусурманству, причисляется православною церковью к лику святых. Его мощи открываются еще в 1381 году, т.е. за сто лет до сброса «татарского ига» Московским великим князем Иоанном III, а в 1724 году переносятся, будто бы, из Владимира в Петербург в Александро-Невскую Лавру.

Но ведь это же все так нелепо, что мне для оправдания остается только отослать читателя к любому подробному энциклопедическому словарю для проверки такой биографии. Ведь ехать из Великого Новгорода после победы над шведами, над Ливонским и Тевтонским орденами и над Литовцами за нижнюю Волгу в Прикаспийскую Орду, а затем еще и в Забайкалье (!!) на реку Амур (!!), чтобы утвердиться у тамошнего бусурманского Великого Первосвященника в правах на христианское княжение в защищенном так блестяще Великом Новгороде, это то же самое, как если бы русский царь Александр I после отражения Наполеона поехал утверждаться в своих правах на царствование в России к шаману на Чукотский Нос и возвратился бы оттуда с «ненецкой» грамотой на Всероссийское царствование, после чего, несмотря на такую великую преданность шаманству, был бы причислен русской церковью к лику святых.

Другое дело, если после своих блестящих побед на льду Чудского озера над Ливонским и Тевтонским орденами он почувствовал, что они все-таки не оставят его в покое и решил отдаться под покровительство более влиятельного гроссмейстера Ордена Святого Креста на несоседнем с ним и потому безопасном Балканском полуострове, и поехал не в Сарай в степях за Волгой, а в Сараево в Боснии, где жил папский наместник[304], и затем не в Урочище на р. Амуре, а в Рим на реке Тибре, к римскому Великому Первосвященнику (Pontifex Maximus) и, приобщившись к униатству, привез оттуда буллу на княжение. Тогда понятно, что он вполне обеспечил бы свое княжество от нападения соседних с ним Ливонского и Тевтонского орденов. А за такое свое усердие он, естественно, был бы причислен к святым своею церковью, если б она в то время была униатскою и в Киеве, и в Новгороде, и во Владимире.

Только тогда вся эта нелепица исчезает и получается вполне реальный смысл и, при том, вполне гармонирующий с остальными характеристичными феодальными отношениями того времени.

Вот, например, около семидесяти лет до этого римско-германский император Фридрих I Рыжая Борода (1152-1190) тоже воюет против воли папы с итальянскими папистами, но в 1177 году едет в Венецию принести папе земной поклон и покаяние и, прощенный, утверждается папой в своих «императорских правах». Но и этого мало. Он предпринимает в пользу папской власти крестовый поход против магометан-сельджуков в Малой Азии и там, по словам историков, даже тонет во славу папства при переправе через реку Салеф в древней Киликии (Cilicia), отошедшей к Армении (хотя, по немецкому народному преданию, он еще и до сих пор спит спокойно в одном из далеких восточных замков, но проснется и встанет в тот день, когда Германии будет грозить смертельная опасность, и восстановит в прежнем блеске и силе Германскую Римскую Империю).

А вот и другой пример.

Уже во время самого Александра Невского (1220-1263 гг.), внук только что указанного спящего до сих пор Рыжебородого Фридриха — Фридрих II, император западной Римской империи, король «обеих Сицилии» (1220-1255 гг.), тоже, будучи католиком и даже крестоносцем, ведет затем «ожесточенную борьбу» с самим папой Григорием IX, который за это отлучает его от церкви, но продолжает борьбу и с преемником Григория Иннокентием IV и за упорство свое объявляется, наконец, отрешенным от германского престола целым католическим собором в Лионе в 1245 году. Однако и здесь ясно, что если бы Фридрих II вместо «упорства» поехал к папе, как его дед «Рыжая Борода», то папа обратно принял бы его в лоно своей церкви.

И вот, вся история Александра Невского, разбившего сначала тевтонских рыцарей, а потом поехавшего в Рим просить у папы утверждения на свое княжение, так сходна с историей этих современных ему Фридрихов, что невольно приходит мысль: не действовал ли он по примеру Фридриха I и не окончил ли ссору более благоразумно, чем Фридрих II?

Так все нелепое с современной нам Заволжской и с Забайкальской точкой зрения в истории русского псевдомонгольского ига приходит в логический порядок и в соответствие с реальной историей того времени, как только Чингисхана (т. е. царственного священника)[305] мы признаем монгольским призраком римского царственного хана-священника. А вместе с тем исчезает и целый ряд других несообразностей, которыми полна вся история «татарского ига», если мы будем продолжать считать его за монгольско-татарское, а не за униатское татарское иго, которое тяготило русский народ своими сборами в пользу папской церкви. Вот хотя бы летописные записи о Ростовском князе Борисе Васильевиче (1231-1277), который за 14 лет княжения восемь раз ездил в «Орду» и дважды посылался к «Великому хану». Но как же он успел, если Великий Хан жил не в Ватикане?

В согласии с этим находятся и другие географические факты, например, что мы нигде не находим страны Татарии за исключением венгерских Татров. Общая схема русской истории представляется с новой точки зрения такой.

Первый ее период, до взятия Царьграда крестоносцами, является полумифическим.

Не отвергая крещения «Владимира Святого» по греческому обряду, а, следовательно, и греческого влияния хотя бы на одно Киевское княжество, как первого зародыша будущей русской истории, мы должны признать, что после взятия Царьграда крестоносцами все славянские народности на Балканах, а с ними и Киевское княжество, приняли униатство. Они держались его и после обратного взятия греками Царь-града вплоть до 1480 года, когда Московский Великий князь Иван III отказался, вступив в брак с Софией Палеолог и в союз с крымским ханом Менгли-Гиреем, платить папе, а не монгольскому первосвященнику, униатский налог при сочувствии всего своего народа и национального русского духовенства, переставшего боготворить римского папу после Авиньонского пленения (1305-1377) и католического раскола (1378-1417 гг.) и запомнившего только католические поборы и налоги.

С этого момента и по этой причине весь период русского униатства и стал называться татрским, в русском народном произношении — татарским, а по-гречески даже «тартарским», т. е. адским, игом. А затем началось умышленное перенесение папистами сцены действия в Монголию.

Действительно, после битвы на Косовом поле в 1389 году, когда был убит наступавшими на славян турками последний независимый правитель Сербии Лазарь, и югославянские христианские земли подпали под другое магометанское иго, с этим новым игом в последующих поколениях стали невольно объединять и былое латинское иго и, таким образом, переселять его с запада на восток, что было как раз на руку папству, которому турки тоже угрожали.

Соединившиеся интересы латинян и славян, а с ними, может быть, и греков, стали подсказывать им, как это постоянно бывает, новые мысли:

— А действительно ли татрское иго было христианское, католическое, а не адское, тартарское, пришедшее от турецких единоплеменников в Туркестане?

Такая мысль, как соответствующая интимным желаниям обеих сторон, должна была показаться очень удачной ученым клерикалам по итальянской пословице: se non e'vero, e'ben trovato (если и не правда, то хорошо придумано).

— Вместо того, чтобы вспомнить старые счеты, не лучше ли их позабыть в виду необходимости объединиться против общего врага?

Но для того, чтобы все забыть, необходимо было объяснить, откуда же пришло это татарское иго, о котором еще ходили в народах ужасающие сказания? Конечно, надо извести его оттуда же, откуда пришли и наличные угнетатели — турки. И это было сделать легко.

Восточное название римских священников «ханами»[306], а великих первосвященников (pontifices maximi) хаганами, а по другому произношению Ка-ганами и Ха-канами, было взято прямо из Библии. Возьмем, например, библейскую книгу «Цари», которая, как мы видели в I и VII томах, представляет в действительности якобы затерянные «Царьградские консулярии»[307] и трактует под именем богоборческих и богославных царей — израильских и иудейских — о цезарях Восточной и Западной Римской империй. Там священник Иодай при царе Иоасе (Цари II, 12,3) соответствует, судя по своему времени, патриарху Иоанну Златоусту при царь-градском императоре Аркадии (395-408), и назван ханом. Значит, и вообще христианские патриархи назывались ханами, как об этом свидетельствует, между прочим, и название жилища папы в Риме Ватиканом, т. е. жилищем хана.

Таким образом, сама христианская церковь, в основе которой лежит Библия, употребляла такую терминологию. Терминология эта держалась и у мирян в Западной Европе во все время крестовых походов. Вот, например, хоть тогдашние Норвежские цари: Гакон (т. е. Хаган) Добрый (936-961), погибший при попытке ввести христианство; Гакон Старый (1247-1263), присоединивший, будто бы, к Норвегии Исландию и Гренландию (еще до открытия компаса!!!) и Гакон последний, пытавшийся присоединить к Норвегии Швецию в 1361 году.

А если мы припомним, что «Книгой Гаконов», т. е. «Книгой верховных первосвященников (Hakonar-bok)» и до сих пор называется в Исландии сборник старинных норвежских законов, относимых к тому же XIII веку, то мы увидим, что библейское название Гакон (Ha-kon или иначе Ha-chan) было употребительно как прозвище царственного первосвященника Cingish-chan'a в северо-западной Европе.

Является вопрос: каким же образом и под стенами Китая это прозвище Норвежских королей принял в ту же самую эпоху некий монгольский завоеватель Хингис-Хан?

Загадка эта с точки зрения нашей теории решается очень просто: Римские папы, эти действительные Кингиш-ханы, желая восстановить унию с восточными христианскими народами, не признали восточное прозвище га-ханов за свое, тем более, что у себя на родине они уже назывались по латыни pontifici maximi. Оставив этот библейский титул исключительно за магометанами, и, которые, прибавлю, были отлучены от христианской церкви лишь в начале крестовых походов, в 1180 году, они тем самым отделили себя и от всех сказаний о себе, сохранившихся в славянских и русских летописях. Возможно, что они и сами себя не узнали в этих сказаниях. Не трудно было отделаться и от названия «Татарское иго», говорившего о том, что оно шло с запада из Татров, а не с востока. Оно легко было по созвучию превращено у западных историков-клерикалов в тартарское, т. е. адское иго, но его первоначальное название все же сохранилось в славянских первоисточниках.

В интересах Римской церкви, все еще свободной и могущественной на западе, необходимо было ранее, чем начать переговоры с оставшимися вне Турции славянами и греками о новом признании главенства папы и о вторичном объединении с латинянами, заставить их совсем забыть о прежнем горьком опыте. Надо было, путем трансплантации первоначальных сказаний в чужие земли, создать настоящую связную историю какой-нибудь недоступной по своей отдаленности страны. И вот, измышляются клерикалами целые этнографии внутренних азиатских татаровей и целые путешествия к ним, каковы книги епископа Черногорского Иоанна Плано-Карпини и монаха Бенедикта из Бреславля, якобы его спутника, путешествие архиепископа Рубрука и даже, якобы, светского лица Марко Поло, продиктовавшего свои воспоминания своему товарищу по заточению в тюрьме в 1298 году.

Фантастический характер всех этих произведений я покажу ниже. Но им все верили в то некритическое время, и они достигли своей цели. Еще оставшийся независимым от турок Византийский император Иоанн Палеолог со многими греческими епископами отправился, как раз в эпоху распространения этих книг, в 1438-1439 году, на созванный папою Евгением IV с целью заключения унии Ферраро-Флорентийский собор, и уния была признана с предоставлением восточным священникам права вступления в брак, а мирянам употреблять при причащении вино с признанием римского папы своим главою.

А в ответ на эту унию турки делают натиск на греческое духовенство в своих землях, и оно, собравшись через пять лет на собор в исламитском Иерусалиме, предает (в 1443 году) Флорентийскую унию анафеме. Затем еще через 10 лет, в 1453 году, турки берут сам Царь-Град и, сделавшись главою всей Византии, подчиняют себе все греческое духовенство. Увидев бесполезность навязывать ему далее унию, папская курия направляет все свои усилия на оставшихся независимыми или полузависимыми от Турции славян, употребляя, как средство для привлечения их к себе, придуманный католиками монгольский «извод» их собственного ига, и, выпуская дальнейшие «подтверждения» его прихода из Азии, заменив Сараево в Боснии каким-то Сараем за Волгой и подменив завоеванный крестоносными орденами Царь-Град, захваченным, будто бы монгольскими ордами, Пекином.

И эти усилия, совпадая с надвигающейся на русских и славян опасностью от турок, имели свое действие. Через сотню лет таких уверений действительная история «татарского ига» была совершенно забыта, и в 1596 году Брестский собор в Литве, на который приехал и Киевский митрополит Михаил Рогоза и много славянских русских епископов, признал унию, которая затем и стала распространяться в юго-западной Руси, Волыни, Подолии и Белоруссии, встречая сопротивление только в казачестве и в Московии. Здесь Иоанн III, опираясь на дружбу с Крымским ханом Менгли-Гиреем, еще в 1480 году отказался платить дань татарам, т.е. католическому духовенству с легатом во главе, под наблюдение которого он был отдан Римом, и взамен этой ликвидации папского татарского ига стала все более и более разрабатываться версия «адского тартарского» ига из воображаемой Монгольской Тартарии.

Царственный хан (Кингиш-хан) — папа Иннокентий III — окончательно обратился вместо завоевателя Царьграда в завоевателя Пекина, завоевание крестоносцами дунайских немцев (Донай-готов) превратилось в завоевание тан-гутов[308], считаемых почему-то даже не за созвучных по имени Сибирских тунгусов, а за китайско-тибетское кочевое племя Си-фан, т. е. Западных Варваров.

Временное завоевание в конце XII и начале XIII века крестоносцами магометанских стран превратилось в завоевание обширного царства Мохаммеда-Хорезм-Шаха, простиравшееся будто бы от Индии до Каспийского моря, покорение Угров (венгров) — по-немецки Хунгаров — превратилось в завоевание уйгуров в Бухаре.

В окончательном виде это зафиксировал первый знаменитый историограф Карамзин, который резюмировал все эту трансформацию в своей «Истории государства Российского».

Год 1224. Происхождение татар.

Я отлично понимаю, как неожиданны эти мои выводы для ортодоксальных историков, и потому хочу показать, что и другие образованные люди давно приходили к моим же выводам. «Независимость от общественного мнения, — говорит Гегель, — есть первое условие великого и разумного и в действительности, и в науке». А «общественное» мнение, зазубренное в школе, забивает головы людей, а потому с ним надо бороться.

А как оно пристрастно составлялось в области истории, в каком субъективном состоянии придумывалось, привожу из Вестника Европы 1895 году (октябрь и ноябрь) следующий отрывок:

«Когда я думаю, — говорит нам Алексей Толстой, — о красоте нашей истории до проклятых монголов и отвратительной Москве, которая еще более позорна, чем они, мне хочется броситься и кататься по земле от отчаяния... Моя ненависть к Московскому периоду столь велика, что я не ограничиваю себя, чтобы говорить о нем то, что говорю». Но разве можно понять историю, катаясь по земле? А вот другой отрывок.

«Козьма Пражский, — говорил епископ Киприан, — не обошел бы молчанием, если бы Крещение Руси было до 1125 года, в том виде в каком оно представляется у Нестора (с. 120). „Иверию — Карталинию Марр обращает (и справедливо!) в Испанскую колонию“» («Кавказ». 1901, №280).

«В Армянской письменности буква „о“ не отличается от „а“ как и в современном еврейском (иберийском) алфавите».

А об армянской письменности митрополит Вифлеемский говорил архимандриту Порфирию Успенскому: «Не верьте, отец архимандрит, документам армян, они мошенники; выдумывают, подделывают документы, кладут их под навоз или в сырые места, чтобы они постарели, пожелтели и изменились...» Так говорит и Епископ Киприан: в своей книге «Культурная роль Иверии в истории Руси» (с. 370) и выше он же говорит: «они — (об армянах) могут еще подделать рукопись и выдержать ее в сыром подвале, а потом ее найдет знаток древних рукописей, она появится в печати с обширным предисловием и послесловием. Армянские книжники усовершенствовались в подобных проделках» (там же, с. 370).

Да точно ли одни армяне это делали? Вот, например, «Codex Sinatokus», найденный Тишендорфом на Синае в монастыре и хранившийся в царское время в С.-Петербургской Публичной библиотеке. Я его сам осматривал там и сразу же увидел, что ему был придан кем-то древний вид именно таким способом: начало и конец почти сгнили, а средина совсем не испортилась.

Такие произведения как, например, список грузинских царей в грузинском «Картлис-Цхореба», — говорит проф. Болотов, — скорее представляет плод досужего сочинительства какого-нибудь позднего грамотея, который большею частью писал от ветра главы своей[311].

В русских летописях дан мартовский счет месяцев, господствовавший до конца XIV века, когда и по примеру Византии совершился переход к сентябрьскому началу... (Культурная роль Иверии в истории Руси, с. 44).

Древнейшая польская хроника, известная под именем Галла (1113 году), говоря подробно о победоносных походах короля Болеслава «на Русь», ни одним словом не обмолвилась ни о князе Владимире, ни о Крещении Руси (там же, с. 291).

«Около 1480 года было внесено в архиерейскую присягу обещание не принимать греков ни на митрополичью, ни на архиепископскую кафедры» (там же, с. 205).

Некоторые русские ученые скорее являются авторами психологических романов, панегиристами Нестора, чем беспристрастными исследователями. Одни, развенчав его как летописца, считали все известия о древней Руси до XIV века легендарными, за что им из лагеря патриотов подносили едкий химический порошок, честь изобретения которого бесспорно принадлежит знаменитому Ломоносову (там же, с. 203).

«Составление „Повести временных лет“, неправильно приписываемой Нестору, не может быть ранее XII-XIII веков».

«Московское государство, — говорит Соловьев, — для западноевропейских историков было открыто в одно время с Америкой: в 1486 году[312]. Случайно попал в Москву Николай Поппель, который, возвратившись в Германию, объявил императору о своем открытии Московской Руси, которая с этого времени и стала известна европейцам».

Но очень часто явное сочинительство можно выявить по лингвистическим следам.

Вот, например, «отец историков» Геродот, родившийся, говорят нам, еще в 484 году до «Рождества Христова» и «путешествовавший неоднократно в глубь какой-то Персии», (по-еврейски Паризин сходно со словом Parisien), хотя азиатские «Персы» и называются только ариями, а свою страну зовут только Ираном. Он путешествовал, говорят нам, также в Египет, называющийся по-еврейски Миц-Римом (т. е. высокомерным Римом). Этот Геродот путешествовал также и в какую-то Сирию, имя которой просто значит империя (от сохранившегося и теперь в Англии названия властелинов сэр и старо-французского sir, откуда, вероятно, и русское слово — царь). Но возьмем первую из существующих древних географическо-этнографических карт, приписываемых этому Геродоту, известную под именем «Круг земель» по Геродоту.

Прежде всего, мы с удивлением видим, что карта эта вычерчена по системе Меркатора, изобретенной им в 1594 году нашей эры. Автор карты, как и Меркатор, уже знал, что Земля шарообразна, или круглообразна, и «имеет экватор» потому, что считал градусы широты, как и мы от него к северу, начиная, как показано, сбоку его карты, от 10 до 60 градуса северной широты, причем, например, устье Нила в Египте поставлено, как и следует, около 31 град. N, а северный конец Адриатического моря около 45 град. N.

А затем мы видим и нечто еще более удивительное. Ведь, если автор считал землю кругом (orbis terrarum), то расстояния между меридианами суживались бы к северному полюсу, как на современных картах северного полушария, а у него они поставлены параллельно друг другу, и даже прямо сказано внизу, что все они равны 132 «Геродотовым стадиям», как возможно только на Меркаторских картах, а не в действительности. Но ведь сама эта система черчения географических карт совершенно искажающая реальность вблизи полюсов выдумана Меркатором лишь в 1594 году нашей эры, в конце эпохи Возрождения (XIV-XVI век) для удобства отдаленного мореплавания с применением компаса, изобретенного Флавио Джойа лишь в 1300 году. Значит, тут мы имеем полное доказательство изобретения «Геродотовых карт» лишь в самом конце Эпохи Возрождения, не ранее XVI века нашей эры.

И на это же позднее средневековое происхождение указывает и ряд названий на «Птолемеевой карте». Вот, например, названия в его «Боруссии» (Borussia) на берегах Северного океана. Мы видим тут Гродно (!), Варшаву (!), Берлин (!), Гамбург (!) (Grodno, Varsovia, Berlinum, Hamburgum). Но как же мог знать их Геродот еще за 484 года до начала нашей эры, хотя не знал ни Киева, ни Москвы, и считал всю среднюю Россию заселенной людоедами (androphagi, см. его карту)!

Конечно, автор сфантазировавший эту карту, руководился не современными ему географическими и этнографическими познаниями, а воображаемыми им древними сведениями, но от этого его этнография и география не являются более реальными для стран и народов вне пределов бассейна Средиземного и Черного морей, а употребление латинской азбуки и название Италии E-Notris (La Notre), т.е. наша страна, показывает, что он писал в Италии. Но мы видим и на этой полуфантастической карте немало лингвистических следов, наводящих нас на истинные пути народов. Так, например, река Дунай названа здесь немецким словом Ister, т. е. Австрийская река от лежащей на ее берегу Австрии (Oster-reich), но она же могла называться Волгой по имени Болгарии, т.е. Болгарии (по-гречески), тоже лежащей на ее берегу.

Древние сообщения можно проверять по их лингвистическим следам. Вот, например, северная часть Индийского океана названа на карте «по Геродоту» Эритрейским морем (more Erithreum). Припомнив, что по немецки рыцари назывались Ritter'ами, мы догадываемся, что с присоединением определенного члена (э) греческого языка это слово значит рыцарское (эритрейское) море. И тут же мы видим на берегу его имя народа Germani (германцев) и имя никогда не существовавших тут в качестве местного народа Persis (Parisis) от города Paris, а также и народ Paricani, по-видимому парижане, а к северо-западу от Persis видим еще Espanan созвучно с Испанией (Espagne по-французски).

Вся длинная подпись на правой стороне этой карты вплоть до Индии «Regnum Persicum Dario Hystaspis» показывает не какое-нибудь длинное личное царство, а на путь крестоносцев от Средиземного моря до Индии (Drang nach Osten), причем и имя Дарий Гистасп не иранское, а греческое, и значит Дарованный ставленник (Божий).

Когда теряются точные или правдоподобные исторические сообщения, на помощь им восходят из праха времен лингвистические следы, и они нередко ведут нас совсем в другие стороны, чем привычные нам с детства исторические сообщения. Возьмем хоть некоторые из них.

Вот, например, слово Атаман. Совершенно ясно, что это немецкое слово Autmann, т. е. должностное лицо. Вот слово Гетман. Очевидно, что и это немецкое слово Hauptmann — начальник. Вот слово «иго». Опять очевидно, что это латинское слово Jugum — ярмо.

Вот слово орда. И это очевидно слово ордо (ordre) — орден, причем на карте восточной Европы мы находим на севере около XII века нашей эры ливонский и тевтонский ордена, а на юге по берегу Черного моря Едиссанскую орду (около Одессы), Крымскую орду, Ногайскую орду и так далее. Вместо орден везде пишется орда. И все это почти одновременно. Возьмем и ряд других слов. Вот, например, Половцы. Мы привыкли представлять их кочевниками к северу от Черного моря, а между тем, это несомненно были «плавцы», т. е. генуэзские мореплаватели, которые колонизовали все берега Черного и Азовского морей.

Точно также и слово казак явно итальянское и произошло от итальянского Casa — дом, откуда и слово «казарма», и в этнографии обозначает вовсе не кочевника, а именно «сидельца на месте» (жупана в отличие от скифа, т. е. скитальца). Слово жупан вероятно произошло от Jupon (юбка), т.е. юбочник.

Все эти лингвистические следы показывают, что библейская история подлежит пересмотру с этой западнической точки зрения и что царство Богоборческое (Израильское) списано с Западно-Римской Богоборческой империи, а царство Богославское (Иудейское) с Восточной.

Точно также, если мы взглянем на уже упомянутую нами карту по Геродоту, то увидим, что несуществующее в Азии «Персидское царство»[313] «Regnum Persieum sub Darium Histaspis» захватывает там все страны Юго-Западной Азии от Греческого Архипелага в Средиземном море до Индии, т. е. всю «Палестину», Ассирию, Вавилонию, Иран и уходит даже за Гималаи. А между тем, его имя Regnum Persieum чисто мифическое, да и царь его Дарий по-гречески значит дарованный, и вся его родословная греческая: Дарий, сын Гистаспа, по-гречески значит: Дарованный, сын Поставленника (божия) от греческого слова — ставлю, а по-ирански не имеет смысла, и я уже говорил, что тут же, на вышеуказанной карте Птолемея, мы находим между «Персидским» заливом и Индией никогда не бывших тут германцев (Germanii), парижан (Paricana — Parisiens) и азиатских Эфиопов (Aethiopes Asiatici). Возьмем и ряд других лингвистических следов. Откуда, например, слово Германия? Я уже показывал, что оно тождественно с греческим названием Χ-Ρομα (т. е. Романия) и значит страна Романия, т. е. Римская империя, точно также как и Армения при исключении определенного члена «А» обратилась в Романию (в «Римскую» область), а слово Арамея (А-Ромея) в Ромею. Да и слово Аравия (А-РАВВИЯ) при исключении определенного члена А обращается в «страну Раввинов». А название Раввин с прибавкой определенного члена еврейского языка обратилось таким способом в А-раб (А-РАББИ), т. е. Учитель, а его страна в А-Равию (страна Ученых), т. е. и Аравия может быть не за Красным морем, где не было и нет никаких университетов, а дислоцированной в Италии и называемой итальянской областью Равенна (от еврейского равви — учитель), бывшей в V веке столицей остготских королей.

Совершенно ясно, что карта эта составлена в «Эпоху Возрождения» и дает нам образчик географических познаний времени последних крестовых походов, не раньше 1291 года нашей эры.

Такими историческими следами, указывающими географические пути народов, переполнена вся древняя история, и они наглядно показывают исторические пути.

Возьмем, например, библейские описания «царств Израильского и Иудейского» (т. е. Богоборческого и Богославского) в так называемой Палестине, имя которой, сверх того, неизвестно на восточных берегах Средиземного моря, точно также и имя ее столицы, города Иерусалима, которое есть греческое, и значит «Город мирной жизни».

Как это ни неожиданно для современного человека, но все лингвистические следы, подобно следам путешественника на снегу, ведут не в Азию, а в современную нам Испанию.

Ведь имя еврей (по-французски Hebreu) то же самое, что Евер, Гевер, Хебр. А испанский полуостров до сих пор называется Иберийским (т. е. еврейским) и по нему течет река Эбро, т. е. Еврейская. Точно также Гибр — Алтар, т.е. Еврейский — Алтарь, не говоря уже о многих других названий местностей, сходных с библейскими.

Да и сам евангельский и библейский город Иерусалим (т. е. город мира) существует в настоящее время под своим еврейско-арабским названием Кадикс в Испании и перенесен в Палестину под названием Hierosolima sive Cadys (Иерусалим иначе Кадикс), как это видно на карте средних веков, приписываемой Геродоту. Точно также слово Иберия (то есть, Еврея).

А в истории Иберийского полуострова мы видим и факт высокой культуры при тамошних университетах вплоть до Крестовых походов.

А после Крестовых походов, которые не даром назывались Drang nach Osten, мы видим стремление на восток и колонизацию окрестностей Черного и Азовского морей, причем остатки этой колонизации мы видим в современной Грузии, которая до сих пор называется Иверией, т. е. Евреей, тогда как в Палестине нет и следов ее. Палестинский Иерусалим на местном языке называется Эль-Кудс.

Припомним также, что Еврейская культура господствовала в Испании вплоть до 1262 года, когда был отнят у иберийцев-евреев весь их полуостров и они рассеялись оттуда по всей Европе, Северной Африке и Западной Азии во время VI крестового похода. Да и многие научные названия еврейского происхождения пришли из Испании в культурные страны Европы. Отсюда, например, слово ал-гебра, что в переводе значит «еврейская наука», да и наша десятичная система идет с Иберийского полуострова, а с нею и вся остальная математика.

Так и слово Галилея, из которой будто бы пришел Христос, неизвестное близ современной Палестины в Азии, существовало еще в средние века на севере от Иберийского (еврейского) полуострова под именем «Галлия». А Кана Галилейская (т. е. Канна Гальская или Канна французская), где по словам Евангелия Христос совершил первое свое чудо — превращение воды в красное вино, тоже и до сих пор существует под тем же именем Канна (Саппе) во Франции на берегу Средиземного моря, где процветает виноделие. Так что и сам Христос представляется лишь изобретателем вина. Евангельская река Иордан, в которой крестился Христос, было древнее название современной реки По в северной Италии близ границы с Галлией — Галилеей. Эта река была недаром перенесена и на астрологическое небо под именем «реки Эридан» у ног Ориона-Быкоборца, вероятно символа Христа. Евангельский город Сион существует и теперь под именем Сиены в итальянской Тоскане, а мифическая гора Везефа к северу от Сиона-Иерусалима[314] существует и теперь в Италии под именем Везувия.

Само слово еврей (по французски — Hebreu, по немецки — Hebraer, по английски — Hebrew) есть ничто иное, как Ибериец, т.е. Испанец.

Описание дарования богом десяти заповедей Моисею, как я уже показал в I томе моей книги «Христос», явно сделано в окрестностях Везувия во время извержения, да и мифическое разрушение Содома и Гоморры носит все признаки разрушения Геркуланума и Помпеи. Все выходит так, как будто царство Иудейское, т. е. Богославское списано с Испанского (или с Византийского), а царство Израильское (т.е. Богоборческое, конечно, борющееся за Бога, а не против бога) списано с Римской империи, характеризующейся крестовыми походами. Припомним, кроме того, что и Египет в Библии называется не Египтом, а Миц-Римом, т. е. Высокомерным Римом, что имя патриарха Ав-Раама (АБ-РМ) значит Отец-Рима, а Лот (по-еврейски ЛАТ) значит латинянин, что слово Араб (А-РАББИ, где А есть лишь определенный член вроде французского «Le» и немецкого «Der») значит просто: учитель; что соседняя с Испанией страна Марокко в средние века называвшаяся Мавританией и до сих пор имеет столицей Мекки-нес (созвучно с Меккой) и отчасти населена евреями.

Таких лингвистических следов достаточно много во всей древней мировой истории, в том числе и русской. И неужели мы должны упорно закрывать на них глаза в угоду нашим школьным зазубренным представлениям?

Такими лингвистическими следами наполнена и вся не только древняя, но и новая история. Вот хоть слово: швейцар, самое название которого свидетельствует, что оно пришло из Швейцарии или Швеции и, если нам будут говорить, что оно явилось из Китая, то мы только засмеемся. Точно также и название «гусар» носит все признаки происхождения от хазар.

Но кто такие были хазары? Нам говорят, что в VIII веке они покорили «Волжских Болгар». Но где была их Волга? Ведь современного нам имени «Волги» тогда не было известно для этой реки. На приведенной карте Геродота ее совсем нет. В древности она называлась Ра, а в Средние века «Итиль» или «Атель», а у калмыков до сих пор — Иджил. Все лингвистические следы ведут к тому, что Волгой назывался в древности Дунай в своем нижнем течении, так как страна под названием Болгария по-гречески Болгария, т. е. приволжская, как я уже говорил, существует и до сих пор на всем нижнем течении Дуная, а, следовательно, она и называлась Волгой.

С этой точки зрения становятся понятны и сообщения о Болгарах—Волгарях, но только при том условии, что они пришли на эту реку не с востока, а с запада, так как по словам историков они исповедовали Иберийскую (т. е. испанскую, не признавая Талмуда) религию и вели деятельную (не иначе, как морскую) торговлю вплоть до Индии, а перед крестовыми походами с 1016 года «исчезают с политической сцены», и остатки их некоторые видят в Караимах южной России, отождествляя с евангельскими саддукеями (Мельхи-седек— царь саддукеев).

И вот, лингвистические следы (хазары — венгерские гусары) позволяют выставить для дальнейшей разработки догадку, что венгерские гусары —их потомки. Они впервые упоминаются в Венгрии в 1435 году, и, может быть, их название происходит от слова Kaiserich, т. е. кесарский.

(Таким образом, можно поставить вопрос: не происходит ли и слово «уланы» от германских наездников алан? Не от этого ли слова происходит и название «алаунская возвышенность», т. е. Валдайские горы? И верно ли, что аланы ушли из России в Африку? Понятно, что я ставлю это последнее предположение лишь для дальнейшей разработки.)

Но вот и более ясные следы, ведущие к Западной Европе. Кроме гусар (хазар) существовали и кирасиры в латах. Откуда произошло их имя? Припомним, что средневековые государи постоянно стремились держать при себе, да и держали, наемные иностранные войска, чтоб в случае народных бунтов удобнее усмирять своих подданных, и мы поймем, что и кирасирские войска (всадники в латах) были иностранного происхождения, близкими к крестоносцам, а название их (как и слово: кираса) тоже иностранное, похожее на Кир-ассирийский, т.е. «войска царя ассирийского. Но ведь Ассирия (см. любой Энциклопедический словарь), говорят нам, была еще „в VII веке до Рождества Христова уничтожена восставшими против нее индийцами“, т. е., по нашему определению, средне-европейцами и не могла дать этим войскам имени „Ассирийского владыки“. Но и тут лингвистические следы нам помогают. Припомним древне-французское слово Sire — государь, английское почтительное обращение „сэр“, да и русское „царь“, а также имена библейских властелинов: Валта-Сар (иначе Балта-Сар — Балтийский царь), Сар-да-напал (Царь-дэ-Наполи — Неаполитанский царь), причем Царь Вавилонский значит Царь Врат Господних, т. е. властелин Римской империи. Да и слово царь существует в древнееврейской (иберийской) письменности под термином sar. Значит, и само название „конных латных войск“ в Европе Кир-ассирами тоже является лингвистическим следом из Западной Европы.

Все это заставляет серьезного ученого заново пересмотреть всю древнюю „историю народов“ до открытия компаса и книгопечатания Гуттенберга около 1450 года, так как сообщения китайцев об открытии этих основ истинной истории народов не заслуживают никакого доверия.

Точно также и существование Генуэзских и других карт латинской колонизации Черного моря указывает, что они сделаны уже после открытия компаса Флавием Джойа около 1300 года. Вот, например, хоть самая ранняя из всех карт, Венецианская карта XIII века, хранящаяся в библиотеке св. Марка. На ней нет еще обозначений по градусам широты и долготы, а даны обозначения лишь по направлениям радиусами из четырех пунктов наблюдения. Значит, она была составлена до Меркатора, т. е. до 1594 года. И действительно, она помечена XIII веком, в конце которого только что стал применяться компас, и можно было плавать, не видя берегов, но сохраняя направление и измеряя длину сухопутного пути, как делают и современные землемеры непосредственным мерилом, а длину морского пути, хотя бы посредством колеса, низ которого, снабженный лопатками, погружен в море подобно современным пароходным колесам. И на самой этой древнейшей карте морей мы видим: помечены в кружке особо восемь компасных направлений, в которых почему-то „О“ показывает юг, „Т“ — север, и нет никаких признаков знакомства с широтами и долготами Меркатора.

Припомним также сказание, что компас был будто бы открыт не Флавием Джойа в Романии в начале XIV века, а еще арабами (см. Малый Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона», т. 1, 1899, с. 214, строка 16), и что один из позднейших библейских патриархов (т. е. родоначальников народов) называется в Библии Рас-Мешек, т. е. Росс-Москвич, точно также как и имя фарисеи (по еврейски — паризи), считаемые за жителей страны не существующей в Азии Персии (пишется паризи, более похоже на французское слово Parisiens, т.е. парижане).

Можно еще привести пример из дополнительных нелепостей до-печатного периода истории. Это сказка о Норвежской колонизации Исландии за 450 лет до изобретения компаса. Это не значит, что норвежцы не могли туда попасть. Чисто случайным образом, в результате бури или ненастной погоды, корабль мог после долгого хаотического плавания быть прибитым к берегам новой земли. Но вернуться после этого назад — событие невероятное. Поэтому сообщения об открытии Исландии и Гренландии и затем их регулярного посещения до открытия компаса следует отнести к явным выдумкам. А реальное открытие этих островов следует относить приблизительно к XVI веку.

Но как же и зачем могли произойти подобные изменения? Чисто психологическим путем.

Как мы получаем свое первичное знание? Исключительно путем запоминания школьных внушений без всякой их критики, подобно тому, как ребенок механически запоминает все сообщаемое ему папой и мамой, не вдумываясь в правдоподобность.

Эти первоначальные внушения и остаются у каждого человека на всю жизнь до тех пор, пока она сама не покажет ему их неправдоподобность.

В естественных науках это происходит от собственного наблюдения, а в исторических каким образом? Ведь мы не можем уйти по произволу в прошлое и собственными глазами убедиться в правдивости сообщаемого нам. Да и в географических науках наши предки долго не могли сделать проверку рассказов о мало доступных для них странах. Вот хотя бы на старых богословских факультетах в Западной Европе. Всякий молодой студент механически, т. е. путем простого школьного внушения, запоминал о Вавилонской «башне до небес» и о бывшем земном раю в Месопотамии. Он блестяще оканчивает курс, и преподаватели предлагают ему на государственный счет побывать в этих странах. Он, несмотря на труды и опасности пути, с радостью соглашается и получает большие деньги на путешествие. Он преодолевает все трудности и опасности, прибывает в назначенные места и, вдруг, к отчаянью своему, не находит там ничего так жадно ожидаемого им.

Как ему вернуться обратно на родину ни с чем, несмотря на потраченные им чужие деньги? Ведь это же будет гибель всей его научной карьеры, никто не поверит, что там нет хотя бы даже малых остатков башни до небес, которые не могли же исчезнуть совсем.

И вот, не желая провести остаток своей жизни в презрении, он придумывает собственные фантазии и подделывает портативные псевдодревние предметы и написанные им самим документы. За не нахождением следов старинной башни до небес (поводом к которой могли быть только египетские пирамиды) огромная башня создается из поддельных «древних предметов» в западно-европейских музеях, которые и служат основою для древней школьной «истории народов».

Вот почему очень важно применить тут кроме психологических и разные другие способы проверки, как по астрономическим сообщениям времени датированных летописцами небесных событий вроде затмений солнца и луны, легко вычислимых астрономически, так и по географической правдоподобности описаний, и по физической возможности указываемых событий, и по лингвистическим следам.

Но кроме таких историко-географических проверок старинных исторических сообщений, приходится применять к ним и психологические. Вот, например, хотя бы сказание о гибели Содома и Гоморры за какие-то великие грехи. Во всей светской древней истории поводом к такому библейскому сказанию могла быть только гибель Геркуланума и Помпеи от извержения Везувия, относимого историками к 20 ноября 79 году «христианской эры». О том, насколько верна эта эра, говорить не будем, а отметим только сроки гибели этих городов уже во время христианства, подтверждающиеся и геологическими исследованиями. Для мысли человека, еще не знавшего физических причин вулканизма, не оставалось тут, конечно, никакого другого выхода, как приписать это событие страшнейшему гневу бога Громовержца за какие-то всеобщие возмутительнейшие грехи жителей этих городов. И такими грехами могли быть, конечно, только противоестественные коллективные пороки, имевшие место во время тамошних литургий (т.е. оргий), следом которых и осталось предание о «Содомском грехе», возможном только на пирушках в пьяном виде и имевшем место скорее всего в древней Итальянской Ромее и в Галлии, где возникло виноделие. Это, скорее всего, дало начало обряду открытого причащения, при котором люди, как сказано в церковной истории, начинали говорить, как и теперь говорят пьяные, «на иностранных языках» и лезут обниматься и целоваться с кем попало. И очень возможно, что прежние попойки до опьянения (т. е. до сошествия св. Духа) и были ограничены, как теперь, «одним глотком красного вина и кусочком хлеба» только после страшного разрушения Содома-Геркуланума и Гоморры-Помпеи.

Читая древние исторические сказания (например, Библию, Евангелие, Жития святых и другие богословские книги), мы видим, что старинные историки были большими фантазерами, и потому произведения их надо подвергать научной критике, как с точки зрения психологической, так и с точки зрения этнографической, лингвистической и вообще естественнонаучной.

Кроме того, следует иметь в ввиду, что составители древних хроник были вовсе не из состоятельных слоев общества и, естественно, вследствие этого были носителями идеологии своего сословия, были носителями своей собственной идеологии. И это происходило из-за того, что правящая элита по своему образованию стояла много ниже своих «выдвиженцев» и не могла противопоставить им своей собственной идеологии.

Со временем ситуация изменилась. Правящую элиту стало обслуживать много народа, и историки стали выполнять заказы власти.

И такое положение будет, конечно, вплоть до того времени, когда и социальные, и исторические науки будут согласованы с науками точными и, соединившись с ними, выработают такие же обязательно приемлемые всеми положения, как таблицы умножения в арифметике.

Все это имеет очень близкое отношение и к моему настоящему труду. Историческая наука до XIX века проводила идеологию лишь правящей части населения, да это и понятно. Самые первые записи о государственных делах были сделаны придворными летописцами, хотя бы они и были из монастерионцев, т. е. таких же выдвиженцев из рабов, как и евангелисты. И как последние неумеренно восхваляли своего Иисуса, так и первые восхваляли своих господ и кроме их дел да знамений небесных ничего не считали достаточным для занесения в свои хроники. А у позднейших компиляторов, т. е. ортодоксальных историков XVIII-XIX веков, выработалась и еще одна особенность: патриотизм, сводившийся к тому, чтоб продолжить историю своих государств как можно далее в глубину веков, пользуясь для этого всеми возможными средствами.

В результате таких тенденций и вышло то вавилонское столпотворение, которое мы называем древней историей, и которое необходимо, наконец, совершенно разрушить для того, чтоб на его месте можно было воздвигнуть новую, уже действительно научную историю человечества, независящую от классовых интересов. А для этого необходимо связать ее с естествознанием, что я и пытался везде тут сделать для древнего мира.

Я мог бы привести ряд и других примеров для реального объяснения неправдоподобных старинных сказаний в древних книгах и летописях, но и этих вполне достаточно, чтоб читатель видел, что и сказания первых русских летописцев необходимо проверить и по лингвистическим следам, и с естественнонаучной точки зрения, что я и пытаюсь сделать для древней русской истории.

Согласно официальной биографии, Плано Карпини — это итальянец Джованни дель Пьяно-Карпини из города Перуджи, родившийся в 1180-х годах в богатой семье. Считается, что он был другом Франциска Ассизского, основателя знаменитого ордена францисканцев. И сам Плано Карпини считается основателем ордена миноритов. До своего путешествия на восток он уже выполнял ряд поручений папы в Испании и Португалии. При путешествии на Восток он был облечен званием папского легата, т. е. официального и полномочного представителя Ватикана в нехристианских странах.

К монголам Плано Карпини был послан папой Иннокентием IV с письмом к «Великому хану монголов». В нем, якобы, папа был недоволен действиями монголов за разорение завоеванных ими земель и предлагал мирные отношения и сердечное согласие. В другом письме папа убеждал их перейти в истинную веру.

После возвращения в Европу Плано Карпини был возведен в сан архиепископа. Умер он не дожив до 70 лет, не позже 1252 года.

Текст взят по книге Языкова «Собрание путешествий к татарам» 1825 года.

В тексте книги путешествий Иоанна де Плано Карпини огромное количество несуразностей, показывающих ее более позднее происхождение и несуразиц, показывающих, что это не личные впечатления автора. Так, в гл. 7, п. 1 требовали дать шкуру белого медведя, соболя, бобра. Откуда на Руси XIII века шкуры белого медведя?

В другом месте автор говорит «... и все это русские князья». А не славянские ли? — спросим мы, ведь имени Россия тогда еще не было, вплоть до Владимиро-Московского князя Ивана Калиты 1340 году.

Мы уже говорили, что бусурмане, встречающиеся в тексте, происходят первично от бессерман — это немецкое слово: сборщик подати (Besteurmann) от besteuern — собирать подать. У Исидо Испанского, автора VII в., Плано Карпини позаимствовал описание Циклопедов, живущих между Арменией и Киргизией. Зачем нужно это заимствование, если, как считается, он сам там был и мог свидетельствовать, что никаких Циклопедов там нет.

В целом ряде мест (гл. 7 п. 1, гл. 1 п. 2, гл. 5 п. 3, гл. 5 п. 1, гл. 1 п. 1, гл. 4 п. 3, гл. 5 п. 8) говорит об истории Сербии в период IV крестового похода. Ее процветание началось с династии Неманичей (родоначальник Стефан Немань I). Его сын Стефан Первовенчанный (1195-1224) был коронован папой в 1217 году в короли «Расской», т. е. Русской земли. Он был как раз современником Чингис-Хана, относимого к 1155-1227, но нигде в сербской истории не говорится, чтоб он был разбит пришедшим туда из Монголии «хингисом». И именно с него началось могущество этой «Рассии», включающей в себя тогда Сербию, Черногорию, Гергцеговину.

Могущество Неманичей все возрастало и достигло вершины при Стефане Уроше IV, прозванного Душаном. Но Урош — это лишь другое произношение слова Урус, т. е. русский, и выходит, как будто само название Рассия или Россия идет не с берегов Балтийского моря, а с балканских славян.

В 1349 году Законник Стефан Душан учредил собственный патриархат.

В гл. 5, п. б и п. 9 он относит Золотую орду в Забайкалье.

В главе 7 сообщается: «...Даниил (Галицкий) и Василько, брат его, устроили нам большой пир, продержали нас против нашей воли дней восемь, и все единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь папу своим преимущественным господином и отцом, а святую римскую церковь владычицей и учительницей, причем подтвердили все то, о чем раньше сообщали по этому поводу через своего аббата, и послали так же с нами касательно этого и господину папе свою грамоту и послов».

Это есть подтверждение того, что они были униатами. Однако, Плано Карпини не описал своего приема у папы.

Пользуясь тем, что французские, английские и немецкие слова искажались до неузнаваемости в устах греков, славян и турок, а имена многих местностей не только искажались, но и затерялись, стало возможно отделить греческий и славянский укоризненный вариант крестовых походов от восхвалительного франко-итальянского варианта, как совершенно независимый вариант рассказа, относящийся к совершенно другому народу. И вот, греческое слово мегал (μεγαλος), т. е. великий, как титуловался и великий Римский понтифике, навело на мысль Плано Карпини сблизить греческое прозвище Римских пап с монголами, или по его произношению с монгалами, и перенести действие с запада на восток.

Так параллельно истории крестовых походов и создалась мнимая история монгольских походов, странствующие ордена превратились в кочующие орды, и взамен латинского jugum образовалось татарское иго.

Римский «Царь-священик» (koning-chan) превратился в Кингис-хана (по-русски Чингис-хан), из папской Латинской империи выработалась история монгольской империи, якобы возникшей из ничего и через несколько десятков лет вновь погрузившейся в нирвану вместе с Латинской империей и ее крестоноскими отрядами.

Эта история Латинской империи была переведена даже на китайский язык, создав представление о существовании в Китае во время IV-ro крестового похода особой монгольской династии, которую по стратегическим соображениям решительно нельзя там допустить потому, что кочевые народы способны только к отдельным мелким нападениям с целью грабежа, а никак не к массовым завоевательным движениям с целью получить основу новой Великой империи.

Книга Плано Карпино написана была, вероятно, вскоре после битвы на Косовом поле, произошедшей в 1389 году и отдавшей сербов под власть турок, так как епископ смешивал, по-видимому, монголов с турками. Поэтому и следует смысл книги Плано Карпини — необходима уния всех христианских народов против магометан. Это книга была выпущена для подготовки и обоснования к флорентийской унии, действительно и заключенной в 1438 году, но скоро распавшейся из-за нетерпимости католического духовенства.

И еще деталь. Плано Карпини, везде описывая путешествие в Золотую орду, дает точные дни описываемых событий, на 2-й день праздника очищения нашей Владычицы, в день апостолов Петра и Павла и т.д., но нигде не дается года происходящего события.

Все это укрепляет меня во мнении, что это сделано намеренно, чтобы скрыть, что она написана в конце XIV века и создана для борьбы с турками.

Я уже говорил в прошлых главах, что история четвертого крестового похода в двух словах сводится к тому, что латинская церковь с великим римским понтифексом Иннокентием III напала на собственную мать — Фомейскую (Византийскую) церковь и, побив ее, была затем сама изгнана с Востока агарянами — турками, завладевшими взамен ее Востоком. А это должно было, при малограмотности того времени и неимении печатного слова, создать о IV-м крестовом походе, еще ранее его окончания и крушения созданной им в греко-славянских странах Латинской империи, две разносторонние истории.

Одну — западно-европейскую — восхвалительную, не видевшую в крестовых походах и в своей Латинской империи на Востоке ничего, кроме доблести, справедливости и славы, и другую — греко-славянскую — порицательную, не находившую в этом нападении на себя и в самой Латинской империи ничего, кроме несправедливости, насилия и хищничества. При этом, благодаря разнице навыков и неумению произносить чуждые имена и благодаря склонности заменять их своими прозвищами, должны были создаться значительные вариации в обеих версиях, по существу своему, одной и той же истории. А потом, в следующие два-три поколения, благодаря удалению латинян с Востока, естественной беспамятности безграмотных поколений и того, что территория восточной церкви была уже почти целиком под властью сарацин, на которых и перенеслась вражда обеих прежде враждовавших стран, они получили склонность к унии друг с другом против общего врага.

И я уже говорил, что эта уния и была провозглашена сначала на Флорентийском соборе, созванном папой Евгением IV и византийским императором Иоанном Палеологом в 1438 году, еще за 15 лет до взятия Царьграда турками, но уже после захвата ими Сербии.

На нем были признаны светская власть и церковное главенство папы, как общего заступника, в чем собственно и заключался главный интерес обеих сторон, и для замаскирования этой основной политической цели было признано православными исхождение святого духа не от одного только бога-отца, но также и от бога-сына (как догадались дополнить католики), и было дано согласие греков и славян на существование где-то между раем и подземным адом еще чистилища для не вполне святых и не вполне грешных душ. А католики в обмен за это признали за восточным духовенством право оставаться, как и на западе до 1080-х годов, женатыми, хотя уже и не многоженцами, и за восточными мирянами было признано право запивать причастный хлеб вином и сохранять национальные языки в богослужении. Однако, как и следовало ожидать, в Иерусалиме, уже бывшем под властью агарян, и, очевидно, под их давлением, этот союз Востока и Запада против турок был через 5 лет предан проклятию (в 1448 году), к которому, конечно, должно было через десять лет присоединиться и все греческое духовенство, после взятия Царьграда теми же турками.

Почувствовав себя бессильной на юге Балканского полуострова, папская курия употребляла (как признано и без меня историками) огромные усилия удержать унию в Польше и в юго-западной России, где сторонниками ее сделалось почти все духовенство, в том числе и киевский митрополит Михаил Рагоза, подписавший унию на Брестском соборе в 1596 году. А это было как раз за два года до напечатания только что разобранной нами книги Черногорского архиепископа Иоанна де Плано Карпини, опубликованной Гаклюйтом в 1598 году в одном и том же томе с разбираемой нами теперь книгой монаха Рубрука.

Я думаю, читатель и сам уже догадывается, зачем я напоминаю ему обо всем этом — общеизвестном среди историков. Дело в том, что отмечаемому мною здесь стремлению католиков XV века к унии со славянскими народами должна была сильно препятствовать еще державшаяся на Востоке, вплоть до XV века, порицательная версия славянских летописных сказаний о четвертом крестовом походе.

— Вы хотите, — говорили тогдашние «попы», единственные грамотеи, — возобновить свое татарское иго?

Папской курии для успеха необходимо было так или иначе отделаться от подобных неудобных воспоминаний, и единственным средством для этого было утверждать, что все рассказанное славянскими летописями о том, что было за двести или даже триста лет, относится не к татрским рыцарским орденам, а к адским (по-гречески — к тартарским) ордам, причем Черногорский архиепископ Иоанн де Плано Карпини первый догадался отождествить этих тартарцев с Монголами, а Рубрук приблизил их к России, назвав этим именем, как увидим далее, калмыков. Такое перемещение сцены действия поближе стало необходимым, благодаря быстрому увеличению тогдашних географических сведений после изобретения морского компаса около 1300 года итальянцем Флавио Джойя и открытия морского пути в Индию и Китай португальцем Васко да Гама в 1498 году, ровно за сто лет до выхода в свет разбираемых нами теперь книг.

При таких географических представлениях нетрудно было архиепископу черногорскому посылать русских князей на поклон к Кингис-хану, заменившему у него Иннокентия III (или «кинга» Ричарда Львиное сердце) из западной России в Забайкальскую золотую орду. Но ученому-монаху Рубруку, обладавшему уже лучшими географическими сведениями, пришлось перенести эту «Золотую Орду» поближе к действительному «Золотому Ордену за Дунаем» на нижнее течение реки Итиля (Волги), хотя даже и эта локализация географически и стратегически нелепа.

Итак, вся видимость за то, что обе разбираемые нами книги являются фальсификацией римских клерикалов XV века с целью устранить всегда готовое возражение тогдашних грамотеев, что своей «унией» они хотят восстановить уже испытанное славянами от католических патеров «адское иго» (jugum tartaricum).

Понятно становится теперь, почему и автор книги «Путешествие Венецианского дворянина Марко Поло» (которая впервые обнародована по-немецки в 1477 году, а написана, вероятно, перед первым униатским Флорентийским собором 1438 года) распространил «тартаров» почти по всей Азии и заставил отрока Марка ездить к Великому Хану (Pontifex maximus по латыни) не в Римскую область, а в Китай; понятно и то, почему Черногорский епископ Иоанн де Плано Карпини как раз около времени Брестского униатского собора догадался, наконец, отождествить тартар с монголами и этим окончательно устранить неприятные напоминания о прошлом. Понятно и то огромное количество свидетелей, вплоть до самого бога, которых этот черногорский архиепископ призвал в подтверждение своего неожиданного для славянских грамотеев утверждения, будто татары их летописных сообщений вовсе не татрские духовные и светские рыцарские ордены, а далекие монголы, нахлынувшие внезапно не только на Киев, Москву и Новгород, но и на Польшу, и на югославянские земли, и даже на самую Венгрию. Понятны и заключительные слова его предисловия: «Если в нашей книге мы пишем нечто такое, что неизвестно в ваших странах, то вы не должны ради этого именовать нас лживыми».

Мне неизвестно, вызывались ли на Брестский униатский собор 1596 года тени всех этих давно умерших свидетелей, которых приглашал Плано Карпини в подтверждение своих слов, и даже читалась ли там его книга, но факт тот, что при первом ее издании Гаклюйтом через два года после этого собора, был вызван свидетелем его правдивости другой монах, Вильям Рубрук, якобы путешествовавший в тех же странах, а он один стоил многих десятков. Ведь, можете себе представить, он путешествовал по личному приказу его королевского величества Людовика Святого, короля французского. Это был тот самый король, который в 1226 году еще одиннадцатилетним мальчиком наследовал своему отцу под опекой своей матери Бланки Кастильской, а потом предпринял крестовый поход в Сирию, был взят в Дамиетте в плен сарацинами, но через месяц освободился за большой выкуп, воротился во Францию и в конце своей жизни предпринял еще поход на сарацинов в Тунис, где и умер. И вот что пишет ему Рубрук в предисловии своей книги:

«Превосходительнейшему и христианнейшему государю, Людовику, божией милостью славному королю Франков, брат Вильгельм де Рубрук, наименьший в ордене братьев миноритов, (шлет) привет и (желает) всегда радоваться о Христе.

Писано в Екклезиасте о Мудреце: „Он отправился в землю чужих народов, испытает во всем хорошее и дурное“.

Это дело свершил я, господин Король мой, но, если бы как мудрец, но не мудро, а более глупо; боюсь, что я принадлежу к их числу.

Все же, каким бы образом я ни свершил это, но, раз высказали мне, когда я удалялся от вас, чтобы я описал вам все, что увижу среди тартар, и даже внушили, чтобы я не боялся писать вам длинных посланий, я делаю то, что вы препоручили, правда, делаю со страхом и почтением, так как у меня не хватает соответствующих слов, которые я должен был бы написать вашему столь славному величеству».

Из этого предисловия, казалось бы, надо было заключить, что автор лично представил свою книгу Людовику святому, так как далее следует описание его пути без всяких дополнений. Ведь ясно, что если б были какие-нибудь препятствия к сдаче отчета королю, пославшему его в командировку, то он по естественной ассоциации идей тут же изложил бы эти препятствия, а не стал бы откладывать их до тех пор, когда король удосужится прочесть всю его длинную книгу. Ведь на это при медлительности рукописного чтения и невозможности читать подряд несколько дней с утра до вечера, отбросив всякие домашние и хозяйственные дела, пришлось бы употребить не один месяц. А между тем в конце книги обнаруживается, что препятствия к доставке ее вовремя королю были, а он отложил сообщение о них до окончания ее чтения королем. Вот что пишет он в заключительной главе: «Из Армении я переправился на Кипр и в Никозии нашел вашего Провинциала (т. е. начальствующего священника у католиков), который в тот же день повез меня с собою в направлении к Антиохии, находящейся в очень плохом состоянии. Там мы пробыли праздник апостолов Петра и Павла».

«Отсюда прибыли мы в Триполи, где, в день Успения Святой Девы, имели собрание нашего ордена и Провинциал ваш определил, чтобы я избрал (для жительства) монастырь в Акре, не позволил мне (что совершенно невероятно!) ехать к вам и приказал, чтобы я написал вам то, что хочу, через подателя сего послания. Я же, не смея противиться обету слушания, составил, как мог и умел, эту книгу, прося прощения у вашей несравненной кротости как за лишнее, так и за нехватки, или за сказанное не совсем умно, а скорее глупо, так как я человек не достаточно умный и не привык составлять такие длинные повествования. Мир божий, который превосходит всякое понимание, да хранит ваше сердце и разумение ваше! Охотно я повидал бы вас и некоторых особенно близких мне друзей, которых имею я в королевстве вашем. Поэтому, если это не противно вашему величеству, я хотел бы молить вас, чтобы вы написали Провинциалу о позволении мне явиться к вам, под условием скорого возвращения в Святую Землю».

И вот, читатель, если у вас есть хоть малейшее литературное чутье, вы восклицаете:

— Но почему же Рубрук, которого насильно не пустил в Париж к королю какой-то «провинциал», не написал ему об этом сейчас же, еще из Акры, или не продолжил об этом своего предисловия, а отложил до окончания чтения королем 53 главы его большой книги? Ведь всю эту книгу король должен был читать, еще совершенно не понимая, почему его собственный посланец не возвратился лично к нему, а посылает свой доклад через какого-то «подателя сего»? Ведь по окончании чтения через неделю или даже через месяц Людовик, хотя и «святой», мог бы даже выругаться за то, что автор держал его в недоумении так долго, не говоря уже о неправдоподобности сообщения, что какой-то Акрский провинциальный священник мог задержать возвращающегося королевского посланца и приказать ему «избрать себе для жительства один из монастырей в Акре в Сирии»!

Ответ на такой вопрос может быть только один:

— Если провинциальный священник, не считаясь с мнением своего короля, запретил возвратиться к нему его посланцу после блестящего окончания им трудного и далекого путешествия, сделанного по личному приказу самого короля, то путешественник в самом начале сообщил бы королю об этом, а не начал бы так, как если б все было в полном порядке. Из этого ясно, что и начальное обращение Рубрука к королю, и заключительное обращение к нему же, сделаны не для Людовика святого, а выдуманы для читателя, чтоб придать в его глазах достоверность и авторитетность сочиненной дома книге.

Это старинный наивный литературный прием, уместный теперь лишь для пера неопытного сочинителя и незаметный лишь для слабого литературного чутья малоопытного в чтении человека.

Но если это так, то и середина книги — такое же сочинительство, сделанное не по личным впечатлениям, а как домашняя компиляция всего прочитанного автором у разных путешественников и снабженная для большей убедительности небывалыми приключениями и воображаемыми личными впечатлениями автора.

Кто такой Рубрук? — Никто не знает. В различных рукописях даже и фамилия его пишется различно: Рубрук, Руброк, Рисбрук, Рюисбрук, Рюисброк, Рюисбрек[315] и т. д.

Указывают, что у города Касселя в Северном департаменте Франции и до сих пор есть фламандская деревушка Rubruk, но значит ли это, что он родился там? О времени его тоже нет никаких указаний. О национальности тоже. Но он знает Париж, так как сравнивает ширину Дона при своей переправе через него с шириной Сены у Парижа и приравнивает свои ежедневные переходы с расстоянием от Парижа до Орлеана, значит писал эту книгу французский монах.

Издание, которым я здесь пользуюсь, — перевод А. И. Малеина, изданный в 1910 году с Лондонского издания 1803 года, вышедшего под названием «Тексты и переводы Джона де Плано Карпини и Вильяма де Рубрукиса в том виде, как они напечатаны первый раз Гаклюйтом в 1598 году вместе с некоторыми более короткими произведениями». Но это заглавие неверно. У Гаклюйта напечатана книга Рубрука только до 25 главы, включительно до того места, где рассказывается, что «Тибетцы — люди, пожирающие своих родителей, так как по чувству сыновней любви они не признают для них другой могилы, кроме своих внутренностей. Теперь, однако, они это оставили, так как стали возбуждать отвращение у всех народов. Однако, они все еще делают красивые чаши из голов своих родителей, чтобы при питье из этих чаш вспоминать о них во время своего наслаждения. Это рассказал мне очевидец...»

А в Лондонском издании 1803 года после такого интересного сообщения, данного Рубруку «очевидцем во время его пребывания в тех самых местах», прибавлены имеющиеся лишь в позднейших рукописях в изданиях еще 28 глав, в последней из которых говорится:

«О Турции знайте, что там из десяти человек только один не сарацин, а все они армяне да греки. Дети властвуют над этим краем».

Значит, даже и эту древнейшую часть автор писал уже после битвы на Косовом поле 1389 года, не ранее XV века, когда действительно в Турции смешались и турки, и греки, и армяне.

О «тартарах» в этой части даются лишь сбивчивые этнографические сведения, в которых они отождествляются то с турками[316], то с киргизами, подобно которым они «пьют кумыс».

«Мы прибыли, — говорит автор в первой же главе, — в область Газарию (Хазарию) или Кассарию (Кессарию), которая представляет как бы треугольник, имеющий с запада город, именуемый Керсон (т. е. Херсон при устьи Днепра), в котором был замучен святой Климент. И, плывя перед этим городом (чего они не могли сделать, так как он далеко от моря за лиманом на р. Днепре, а кроме того и Климент был замучен не в Таврическом, а во Фракийском Херсонесе у Дарданельского пролива), мы увидели остров, на котором находится знаменитый храм, сооруженный, как говорят, руками ангельскими (чего опять нет). В середине же, приблизительно в направлении к южной конечности, Кассария имеет город, именуемый Солдаия (и считаемый за Судак в Крыму, но это имя созвучно только с городом Soldau в восточной Германии или же это испорченное слово Султания, как перевод слова Кесария), который обращен наискось к Синополю (т.е. Синопу, на противоположном южном берегу Черного моря) и туда (в Судак-то!) пристают все купцы, как едущие из Турции и желающие направиться в северные страны, так и едущие обратно из Руссии и северных стран и желающие переправиться в Турцию. Одни привозят горностаев, белок и другие драгоценные меха, а третьи привозят ткани из хлопчатой бумаги, бумазею (gambasio!), шелковые материи и душистые коренья. В восточной части этой области есть город, именуемый Матрика (вроде Темрюка, на восток от Керченского пролива[317], где река Танаид впадает в море Понта, имея в устье 12 миль в ширину. Именно эта река, прежде чем впасть в море Понта, образует на севере как бы некое море (Азовское), имеющее в ширину и длину семьсот миль, но нигде не имеющее глубины свыше шести шагов (passus); поэтому большие корабли не входят в него, а купцы из Константинополя, приставая к выше упомянутому городу Матрике, посылают (оттуда) свои лодки (barcas) до реки Танаида (Дона), чтобы закупить сушеной рыбы, именно осетров, чебаков (posas barbatas) и других рыб в беспредельном количестве.

Выше этого устья находится Скифия (т.е. Украина[318]), которая не повинуется Тартарам, а к востоку Свевы и Иверы (сваны и грузины), которые (также) не повинуются Тартарам. Затем к югу находится Трапезундия, которая имеет собственного государя по имени Гвидо (Андроник II Гид, ум. в 1235 году), принадлежащего к роду императоров константинопольских; он повинуется Тартарам. Затем находится земля Вастация (т. е. Никейская империя, где перед этим правил Иоанн III Вастац (1222-1254), сын которого по деду со стороны матери именуется Аскар (т.е. Феодор Ласкарис, 1255-1259), он не повинуется (Тартарам). А от устья Танаида (Дона) к западу, до Дуная, все принадлежит им; также и за Дунаем, в направлении к Константинополю платят им дань Валахия, земля, принадлежавшая Ассану (т. е. Болгария, принадлежавшая Асеню II от 1218 по 1241 год) и малая Болгария до Славонии; все они платят тартарам дань. И даже сверх установленной дани тартары брали в недавно минувшие годы со всякого дома по одному топору и все железо, которое находили в слитке».

Мы видим здесь довольно правильное в географическом смысле перечисление городов по берегам Черного моря. Мы видим даже и названия царей XIII века, хотя их время и перепутано немного. Так, например, Андроник Гид умер по византийским историкам в 1235 году, а Феодор Ласкарис воцарился лишь через двадцать лет после этого—в 1255 году, а автор объявляет их царствующими одновременно. У турок только Осман (между 1288-1326 годами) принял титул султана, т. е. через 33 года после смерти Феодора Ласкариса, и через 53 года после смерти Андроника Гида, а автор говорит, что Синоп уже в их время принадлежал султану Турции. Да и Турецкая империя основана лишь в 1453 году после взятия Царь-града турками. Явно, что автор не путешествовал в XIII веке по Черному морю в то время, так как заставши в его городах одну из названных им особ, он не мог бы застать там двух остальных. Но еще интереснее, что в первом издании этой книги было написано, что Скифия (Scythia) не повинуется тартарам. Но ведь Скифия по всем другим первоисточникам занимала всю южную Россию, т.е. была на месте Украины, в том числе и Киевского княжества. И вот, чтобы затушевать это, какой-то позднейший корректор переименовывает Скифию в Цихию, созвучно с Чехией[319], так как звук «Ч» не произносим для средне-европейцев, и подчиняет тартарам не только все северное побережье Черного моря, но и Болгарию, и Валахию.

Но каковы же были эти тартары по Рубруку?

«Мы направились, — говорит автор в конце 8 главы,— к Батыю, держа путь прямо на восток, а на третий день добрались до Этиллии; увидев ее воды, я удивился, откуда с севера могло опуститься столько воды. Прежде, чем нам удалиться от Сарката (племянника Батыя, якобы княжившего между Доном и Волгой[320] несторианец Койяк (иначе Куюк старейший при дворе Сарката) вместе со многими другими писцами двора сказал нам:

„— Не называйте нашего господина христианином. Он не христианин, а Моал (могол), так как „христианство“ представляется здесь названием какого-то народа“»[321].

«Они превозносились до такой великой гордости, что хотя, может быть, сколько-нибудь веруют во Христа, однако не желают именоваться христианами, желая свое название, т. е. Моал (могол, от греческого мегал — великий) превознести выше всякого имени. Не желают они также называться и Тартарами. Ибо Тартары были другим народом».

Я обращаю здесь серьезное внимание читателя на последние строки. В первоначальных сообщениях прямо говорилось, что племянник Бати-хана Саркат (т.е. Царько), переименованный потом в Сертаха (и в Царьтака), был христианин и даже носил сан диакона, и такое мнение держалось очень долго. Так и должно быть, если он был славянин-крестоносец. Рубрук, по-видимому, первый тенденциозно усомнился в его христианстве, несмотря на то, что вслед за тем в 19 главе сам же упоминает о христианском народе найманах, т. е. не иначе, как о Сербии, в которой в то именно время и царствовала династия Неманей, тогда как в Средней Азии никто и не знает такого имени, хотя оно и попало в «Историю первых ханов из дома Чингисова», будто бы добытую в Китае отцом Иоккинфом Бичуриным и которая, вероятно составлена тоже католическим миссионером в Китае.

Однако хвосты крестовых походов везде высовываются из этой перестановки. Вот хоть о «тартарском» духовенстве в главе 47:

«Некоторые из них, и в особенности первенствующих, знают нечто из астрономии и предсказывают затмения солнца и луны. И перед тем как это должно случиться, весь народ приготовляет им пищу, потому что им не должно в это время выходить за двери своего дома. И когда происходит затмение, они бьют в барабаны и другие инструменты, производя великий шум и крик. По окончании же затмения, они предаются попойкам и пиршествам, обнаруживая великую радость. Тартары никогда не собирают войска и не начинают войны без их решительного слова; они (Тартары) давно вернулись бы в Венгрию, но прорицатели не позволяют этого».

И вот выходит, что родиной татар были венгерские Татры... Если бы у меня было здесь место, то я мог бы набрать из Рубрука еще десятки таких хвостов в доказательство, что эта книга писана специально с целью облегчить заключение унии со славянскими народами, еще помнившими отрицательную сторону четвертого крестового похода, когда католическое духовенство обременяло их налогами. Но места у меня здесь нет, я удовлетворюсь лишь одной заметкой о монголах и москалях. Начну с рассказа о короле Кон-Хане, т. е. короле первосвященнике (переделанном потом в Куюка), о короле Иоанне и Кингис-хане.

«В то время, когда Франки взяли Антиохию (в 1098 году), единовластие в упомянутых северных странах принадлежало одному лицу, по имени Кон-хаму (у архиепископа Плано-Карпини — он переделан в Куюка). Кон — имя собственное, а хам — обозначение достоинства и значит оно то же, что пророк».

И вот сразу же неправильность:

Кон-хам здесь, конечно, Кэн-хан, т.е. царь — первосвященник, хотя толкователи и считают это слово за искажение титула Гур-хан, т. е. «всеобщий первосвященник». Востоковеды нам говорят, что этот титул впервые принял основатель «Среднеазиатской Черно-китайской империи Йе-лу Та-Ших, т. е. Юлий-шах, (потому, что Йе-лу и Юлий тоже самое имя), но не в 1098 году, а в 1125 на 27 лет позднее. А если мы посмотрим на запад, то увидим, что и там впервые великий римский понтифекс Григорий VII (1073-1085) велел именовать себя и своих преемников папами, т.е. всеобщими отцами. Но продолжим нашу выписку, с начала 19 главы.

„Всех прорицателей (астрологов) они (монголы) называли хамами. Отсюда и их государи называются хамами, так как в их власти находится управление народом путем предвиденья. И вот в истории Антиохии мы читаем, что Турки послали за помощью против Франков к королю Кон-хаму, из страны которого явились все Турки. Этот Кон был Кара-катаец. Кара значит то же, что „черный“, а Катай название народа, откуда Каратай значит то же что — черный Катай“ (а не черногорец ли?). И это говорят для различения их от Катаев, живущих на востоке у моря. Черные Катай жили на неких горах, через которые я переправлялся, а на одной равнине между этих гор жил некий несторианский пастор (pastor) (и конечно, в смысле духовного руководителя, а не пастуха рогатого скота), человек могущественный и владычествующий над народом, именуемым Найман (Неманями в это время называлась династия сербских королей и принадлежавших к христианам-несторианам[322]. По смерти Кон-хама (которого затем переделали в Куюк-хана), этот несторианец превознес себя в короли, и несториане называли его королем Коанном, говоря о нем вдесятеро больше, чем согласно было с истиной. Именно так поступают несториане. прибывающие из тех стран: из ничего они создают большие разговоры, поэтому они распространили и про Сарката (т. е. царька), будто бы он христианин. То же говорили они и про Мангу-хана (Махмуд-хана?) и про Кен-хана потому только, что те оказывают христианам большее уважение, чем другим народам. И, однако, на самом деле они не христиане. Таким-то образом распространилась громкая слава и об упомянутом короле Иоанне; и я проехал по его пастбищам (т. е. по его пасториям), но никто не знал там ничего о нем, кроме немногих несториан. На его пастбищах (т. е. пасториях) теперь живет Кен-хан (т.е. царь-первосвященник), при дворе которого был брат Андрей, и я также проезжал той дорогой при возвращении. У этого Иоанна был брат, также могущественный пастор, по имени Унк (т. е. Уник — единый, аналогично с именем Секунд, Терций, Квинт). Он жил за горами Кара-катаев, т. е. Черногорцев, на три недели пути от своего брата. За его пастбищами (т. е. пасториями) в расстоянии на 10 и 15 дневных переходов, были пастбища (пастории) Моалов. Это были очень бедные люди, без главы и без закона, за исключением веры в колдовство и прорицания, чему преданы все в тех странах (и эти то бедняки держали под своим игом всю Россию! Уж не братья ли это минориты, т. е. по-русски: малые?). И рядом с Моалами были другие бедняки, по имени Яркары (Jarcari), отожествляемые с тартарами. Король Иоанн умер без наследника, и брат его Унк (т. е. Уник-Единый) обогатился и приказал именовать себя ханом; крупные и мелкие его стада (паствы) ходили до пределов Моалов. В то время в народе Моалов был некий ремесленник Хингис (созвучно с английским прилагательным King's), по-русски — Чингис-Кан. Он воровал, что мог из животных Унк-хана, так что пасторы Унка пожаловались своему господину. Тот собрал войско и поехал в землю Моалов, ища самого Хингиса, а тот убежал к Тартарам и там спрятался. Унк, взяв добычу от Моалов и от Тартар, вернулся, а Хингис обратился к Тартарам и Моалам со следующими словами:

„— Так как у нас нет вождя, наши соседи теснят нас“.

После этого Тартары и Моалы сделали его своим вождем и главою (вот как легко было тогда сделаться царем!).

Собрав тайком (??) войско, он ринулся на самого Унка (Уника) и победил его. Унк убежал в Катайю, где попала в плен Моалам его дочь, которую Хингис отдал в жены одному из своих сыновей. От него зачала она ныне царствующего Мангу. Хингис в своих войнах повсюду посылал сначала вперед Тартар (т. е. татровцев) и отсюда распространилось их имя, так как при виде войска Хингиса везде кричали: „— Вот идут Тартары!“ Но в недавних частых войнах почти все они были перебиты. Упомянутые Моалы ныне хотят уничтожить и самое это название и возвысить свое. Та земля, в которой они были сперва, и где находится еще двор Хингис-хана, называется Онан-керуле (считаемая за реку Онон, приток Амура в Забайкалье)».

Вот куда забросили униаты крестоносцев, чтобы избавиться от неудобных воспоминаний! Выходит, что татары были все перебиты еще в XIII веке нашей эры. Значит современные татары — самозванцы. А кто же жил на их месте на юге России?

Вот ответ Рубрука (гл. 20):

«На пути между ним (т. е. Саркатом или Царьком) и его отцом (Бата-ханом, т. е. Батюшкой ханом, Батяем, Батием или Батыем) мы ощущали сильный страх: Русские, Венгры и Аланы, рабы их, число которых весьма велико, собираются зараз по 20 или 30 человек, выбегают ночью с колчанами и луками и убивают всякого, кого только застают ночью. Днем они скрываются, а когда лошади их утомляются, они подбираются ночью к табунам на своих пастбищах, и обменивают лошадей, да и еще одну или двух уводят с собою, чтобы в случае нужды пересесть. Наш проводник сильно боялся такой встречи.»

Но как же так! — восклицаете вы, — между монголом Саркатом или Сартахом, жившим где-то к югу от Саратова, и Батыем, жившим за Волгой, рыскали венгерцы и русские. Вы читаете далее, а там еще хуже:

«Мы добрались до Этилии, весьма большой реки. Она вчетверо больше, чем весьма глубокая Сена: начинается Этилия из Великой Болгарии, лежащей к северу, направляется к югу и впадает в некое озеро или в некое море, которое ныне называется море Сиркан (?), по имени некоего города, лежащего на берегу его в Персии. А Исидор называет его Каспийским морем. К югу от него находятся Каспийские горы и Персия, а к востоку горы Мулигек, т. е. Человекоубийц (аха sinorum), которые соприкасаются с Каспийскими горами. К северу от него находится та пустыня, в которой ныне живут (недавно перебитые в войнах) тартары. Прежде же там были некие Команы, называвшиеся Кангле (?). С этой стороны море принимает реку Этилию, которая летом увеличивается, как Египетский Нил. К западу же от Каспийского моря находятся Аланские (?) горы, Лесги (лесгины) и Железные Ворота».

Но никаких «Железных Ворот», т. е. заслуживающего такое название узкого прохода, ограниченного с обеих сторон крутыми горами на Западном берегу Каспийского моря нет. Есть такие (и даже знамениты) только на Дунае при его прорыве через Трансильванские Альпы.

Правда, нам говорят, что так называлась когда-то большая старинная каменная стена в Табассеране. но на каком основании? Ведь называется она и до сих пор только «Дербентскою Стеною», и никаких воспоминаний о том, чтобы в ней были железные ворота нет.

Прочитаем теперь и о Москалях в главе 16. «Взяв лошадей и быков, мы ехали от становища к становищу, пока 31 июля (а годов Рубрук нигде не указывает!) не добрались до местопребывания Сартаха. Страна за Танаидом (считаемым не за Дунай, а за Дон) очень красива и имеет реки и леса. К северу находятся огромные леса, в которых живут два рода людей, именно: Моксели (т. е. Москали), не имеющие никакого закона, чистые язычники. Городов у них нет, а живут они в маленьких хижинах в лесах. Их государь и большая часть людей были убиты в Германии (Germania). Тартары вели их вместе с собою до вступления в Германию, поэтому Моксели (москали) очень любят германцев, надеясь, что при их посредстве они еще освободятся от рабства Тартар. Если к ним прибудет купец, то тот, у кого он впервые пристанет, должен заботиться о нем все время, пока тот пожелает пробыть в их среде. Если кто спит с женой другого, муж не печалится об этом, если не увидит собственными глазами: они не ревнивы. В изобилии имеются у них свиньи, мед и воск, драгоценные меха и соколы. Сзади них живут другие народы, именуемые Мердас (мордва), которых латины называют Мердинис, и они —сарацины. За ними находится Этилия (Волга), Эта река превосходит своею величиною все, какие я видел. Она течет с севера, направляясь из Великой Болгарии к югу, и впадает в некое озеро, имеющее в окружности четыре месяца пути».

Но когда же москали воевали вместе с татарами против Германии и какой государь их при этом был убит? А сомневаться в том, что моксели — искаженное польское имя русских московитов — нельзя: их местоположение описано правильно, да и мордва поименована при них.

Этим интересным местом я и заканчиваю свои выписки, предоставляя читателю самому отметить остальные многочисленные анахронизмы Рубрука, если он не убедился даже и москалями, что эта книга специально тенденциозна.

Я укажу лишь еще раз на то, что первоначальная, не дошедшая до нас рукопись Рубрука, переделывалась при всех ее позднейших копировках, и это продолжалось даже и после первого напечатания одной из ее вариантных копий Гаклюй-том в 1598 году, т.е. уже накануне XVII века. И все переделки обнаруживают одну и ту же тенденцию: облегчить создание унии всех христианских государств под главенством папы против наседавших на них турок, особенно после битвы на Косовом поле в 1389 году, установив новое мнение, будто jugum tartaricum, т. е. татарское иго русских и славянских летописей, было не папское иго, пришедшее из Рима, а (как догадался уже придумать архиепископ Плано Карпини) — монгольское. Но так как вести его по-прежнему из Забайкалья в кочевых кибитках было слишком нелепо по причине обнаружившейся тогда дальности расстояния, то греческое название крестоносцев адскими людьми (тартарами) распространили и на калмыков, и на все магометанские народности в Крыму и по Нижней Волге, и приписали им деяния крестоносцев на Востоке, что было очень приемлемо для новых славянских поколений, которые уже не испытали лично «адского ига».

Такого рода замены одних представлений другими, более выгодными для себя —обычное явление человеческой психики. Вот хоть случай со мною два дня тому назад, когда я начал писать эту самую главу, находясь в бывшем имении моего отца — Борке, теперь «Доме Труда и отдыха Академии Наук СССР». Чтоб собраться с мыслями, я захотел в этот весенний день пройтись по уединенной дорожке, обросшей деревьями с обеих сторон, как аллея среди полей. Но ее, к моей большой досаде, за день до этого перепортил хулиган-моторист, нарочно спустивший при переезде по ней перевозимый им плуг, так что хорошенькая живописная дорожка превратилась в безобразные глыбы перевернутой низом вверх голой земли. Выходя из нее за парк в легком одеянии, я почувствовал холодный встречный ветер и, повернув, пошел в противоположную сторону за парком, где было тихо, но не так уединенно. Я встретил там работавшего крестьянина, который заговорил со мною и этим прервал нить моих размышлений о Рубруке.

Окончив разговор, я пошел далее, говоря про себя:

— Что за черти эти хулиганы-мотористы! Испортили мою дорожку и мне негде теперь спокойно сосредоточиться! И если б кто-нибудь из хороших знакомых, встретив меня, спросил, почему у меня недовольный вид, то я совершенно искренне сказал бы ему, что из-за моториста. Но вдруг я вспомнил, что я же ведь пошел за парк не потому, что обычная дорожка испорчена, а по причине подувшего мне там навстречу холодного ветра!

«Каким образом, — подумал я, — в моей голове произошла подмена действительной стихийной причины моего прихода сюда, причины, на которую нельзя досадовать, другою, человеческою причиною, которая гармонировала с моей досадой на то, что заговоривший тут со мною встречный крестьянин прервал нить моих размышлений?»

И я тотчас же понял, что процесс этот совершенно понятен с психофизиологической точки зрения.

Лишь незначительная часть наших мысленных импульсов сознается нами среди огромного количества всех происходящих в нашем мозгу. Вот, например, вы идете по улице или даже в поле, оживленно разговаривая со знакомыми. Все ваше внимание и сознание сосредоточено на них и на предмете вашего разговора. А кто же поддерживает ваше тело в его чрезвычайно неустойчивом положении, вроде палки, поставленной на одном из ее концов, и даже не только стоящей на нем, но и перескакивающей с каждым шагом на другое место, несмотря на неровности почвы и на порывы ветра, старающиеся вас уронить? Какой не ощущаемый вами путеводитель ведет вас так акробатически искусно по неровностям и извилинам, когда все ваше сознание сосредоточено на другом предмете? Конечно, этот путеводитель — подсознательная деятельность вашего же собственного мозга. Уже отсюда ясно, что наше сознательное мышление только малая часть подсознательного, т. е. не доходящего иначе как случайными отрывками до нашего сознания. Особенно ясно обнаруживается это, когда вы стараетесь вспомнить что-нибудь забытое, например, имя, или то, что вы собирались сделать, но забыли, благодаря тому, что вас отвлекли. Луч вашего ясного сознания блуждает, как прожектор, из мозжечка по всей области ваших подсознательных сведений в темноте ваших мозговых полушарий, и вдруг освещает то, что вам нужно.

Так и в области мышления всякий из нас имеет в извилинах своего большого мозга, еще другого, подсознательного руководителя, старающегося вести нас для нашего самосохранения по уже проторенным дорожкам мышлений, и сопроявляющегося всякому нашему свороту с них.

Это как бы суфлер, под подсказы которого многие из нас и думают, и говорят, и даже чувствуют в продолжение всей своей жизни, как актеры, вошедшие в свою роль. А суфлер этот старается подсказать нам, прежде всего, то, что для нас выгодно или приятно, и сам остается невидим и неощутим в цилиндрических нервных клеточках в извилинах коры человеческих мозговых полушарий.

Это он подменил и мне под аккомпанемент моего настроения ветер мотористом.

И чем слабее умственное развитие человека, чем ограниченнее горизонт его сознания, тем большую роль играет этот подсознательный суфлер в его жизненной роли. Тенденция же такого суфлера всегда одна и та же: подсказывать области ясного сознания в человеческом мозгу (который мне представляется локализированной в мозжечке) те представления об окружающем, и прошлом и будущем, которые ему выгодны: это первичный инстинкт самосохранения, по-латыни: консерватизма.

Пока человеческая мысль направлена на вопросы, решение которых в положительном или отрицательном смысле не задевает интересов мыслителя, суфлер в его мозгу молчит, как это бывает при современной нам разработке естественнонаучных или математических вопросов.

Другое дело при обсуждении вопросов социальных, затрагивающих интересы целых групп людей. Здесь выработка беспристрастных, приемлемых для всего человечества решений бывает часто очень затруднительна. То же самое и в области исторической науки, какой она была до половины XIX века.

Клерикалы прежде всего приспособляли судьбы отдельных выдающихся лиц и целых народов к своему клерикальному мировоззрению, а светские правители —к своим политическим идеалам. Все, что не соответствовало интересам данного исторического момента и данного класса, переделывалось на новый лад, и живым образчиком этого служит только что разобранная мною трансформация «татрского ига» крестоносцев в тартарское, а потом и в татарское иго монголов.

Принужденный пользоваться такими первоисточниками серьезный историк, повторяю, должен считать за исторический факт не то, что рассказывает ему древний документ, а лишь сам этот документ, который он и должен рассматривать, как образчик мнений и тенденций того времени. А для того, чтобы не заблудиться в разнообразии и разноголосице этих документов, он должен всегда иметь в виду такие два основные положения:

1. Всякая духовная власть возникла из первоначального шаманства. А так как оно независимо могло развиваться в разных пунктах земного шара, то ни одна шаманская школа не могла стать преобладающей и повсеместной без опоры на магию и особенно на светскую власть.

2. Всякая светская власть возникла из обладания железным оружием и из возможности сообщений с подвластными ей поселками, а потому и центрами ее возникновения могли быть только местности, где появилась возможность массовой выплавки железа при удобных путях водного или сухопутного сообщения. Такой удобной местностью первоначально был только Балканский полуостров. Но и этого мало.

Здесь были, конечно, и железные руды, и пути водного сообщения по Дунаю и его притокам и по греческому архипелагу; здесь были вблизи и степи, где водились табуны диких лошадей, эта основа дальних сухопутных сообщений и первоначального конного войска для распространения и поддержания светской власти вдали от судоходных рек.

Значит, первый порыв развития государственной власти на земном шаре мог идти лишь во все стороны от Балканского полуострова, из Великой Ромеи, т. е. Византии.

Появление конных «ромейских» авантюристов с железным оружием в руках должно было произвести на вооруженное лишь каменными топорами да деревянными стрелами пешее окрестное население такое же впечатление, как и появление испанцев в Центральной и Южной Америке под предводительством Кортеса и Писарро. Они моментально подчинились новым властелинам и их «вере».

И, как власть испанцев быстро охватила всю южную и центральную Америку до ее отдаленных берегов (и охватила бы и северную Америку, если б не помешали сделавшие это же французские и английские авантюристы), так и власть византийских ромейцев после открытия железных орудий производства и войны на феодальных по причине отдаленности началах и под флагом теократии должна была распространиться и к западу Европы вплоть до Англии, и к востоку Азии вплоть до Индии и Тихого океана, причем первоначальная теология должна была лучше сохраниться в отдаленных глухих местностях, чем в инициативном центре, всегда идущем вперед. А потому и троица (три мурти) индийских браминов, и их ритуал должны нам более напоминать первичное ромейско-византийское христианство, чем сильно эволюционировавшее с тех пор, благодаря развитию светских наук и искусств, позднейшее христианство в Европе. А магометанство с его многоженством и единобожием должно, да и действительно, более сохраняет библейское иудейство[323], чем современный европейский раввинизм.

Такова была первая волна феодального империализма и теологической мистической науки в Старом Свете, которую можно обозначить общим именем «христианство» в греческом смысле этого слова. «Посвящение в тайны мистических знаний». Она должна была распространиться, как звук, во все стороны.

Но вот железные руды, еще более богатые, открылись в Западной Европе, по Рейну и в Англии, их применение к земледелию и промышленности дало новый стимул к культурной жизни. Западная Римская империя переросла восточную, и рыцари, одетые в железные латы, непроницаемые для стрел, ринулись на отставший Восток, стремясь все подчинить и ассимилировать своему мировоззрению до крайних пределов Азиатского континента (так как в Африке мешали этому пустыни и тогдашнее отсутствие промежуточного оседлого населения). Азиатское прозвище Чингис-хана Темучинем, т. е. Железным, еще более сближает его с предводителями закованных в железо рыцарей.

Нам говорят, что первый крестовый поход под предводительством Готфрида Бульонского и его брата Балдуина, к которому в Царь-Граде присоединились Гуго Вернандуа, Боэмунд Тарентский, Танкред, Раимунд Тулузский и Роберт Норманский, моментально захватили Никею (1095 году) и затем и Антиохию, и «Эдессу», помещаемую историками на совсем неподходящем в стратегическом отношении месте в нынешней Урфе в стороне от Евфрата. Но этот городок годен только для пилигримства к мечети праотца Авраама, построенной, — уверяют нас, — на том самом месте, где он собрался заколоть в жертву богу-отцу своего сына Исаака, и совсем негодно в стратегическом отношении для столицы княжества или королевства. А для пилигримства оно очень подходяще, если тут упал метеорит, подавший повод к возникновению мифа о сошествии тут с неба огненного ангела. Мы видим, что в локализации столицы Эдесского крестоносного графства[324] что-то спутано, но по аналогии с подвигом Писарро в Америке очень правдоподобно заключить, что крестоносцы в это время завладели не только Палестиной, но и Месопотамией, а из нее проникли и во внутреннюю Азию, в которой монашеское буддийское духовенство чрезвычайно напоминает католическое. Даже и конфуцианство в Китае может быть перерождением того же самого христианского Drang nach Osten с помощью коня и железа под знаменем библейской христианской теологии, которая тогда еще смешивалась с демонологией и с магией. А Брамины с их баядерками много ближе к первичному христианству, чем наши постные священники. Припомним только, что и в итальянском Риме, вплоть до первого крестового похода, духовенство было брачное и даже «всебрачное», и во главе его стояли классические «великие понтифексы», вплоть до того времени, когда в период 1073-1085 годов последний из этих понтифексов — Григорий VII, как антитезис прошлого, совсем запретил католическому духовенству жениться, лет за 15 до только что упомянутого первого крестового похода, может быть давшего повод к легенде об аргонавтах.

Да и точно ли сделал это Григорий VII около 1073 года, а не Григорий IX около 1370 года?

Ведь вся история римских пап ранее XIV века не подтверждается никакими документами. Я не нашел ни одного вычисленного астрономического явления в их жизнеописаниях, которое могло бы подтвердить мне время хоть одного из них.

При такой смутности и недоказанности сведений, был полный простор приписывать одноименным папам какую угодно жизнь и деятельность, образчиком чего и служат только что разобранные мною книги «Плано Карпини» и «Рубрука», а также и Марко Поло, к рассмотрению «Путешествий» которого мы и перейдем.

До создания книгопечатания, в средние века, очередной переписчик считал своим долгом дополнять старую книгу новыми сведениями, — сохраняя при этом имя прежнего автора. Поэтому вполне вероятно, что включали в позднейшие рукописные копии книги Марко Поло сведения, полученные в результате морских путешествий в Индию — слоны, носороги, людоеды и т. д.

Мы воспользуемся фундаментальным научным изданием книги Марко Поло, снабженным подробными комментариями.

Марко Поло (1254-1324) считается известнейшим путешественником XIII века н.э., родом из итальянской Венеции. Совершил многолетнее путешествие (1271-1295 гг.) по далеким странам тогдашнего мира. Посетил Татарию, царство Великого Хана, затем, якобы, был в Индии, в Китае, на Мадагаскаре, Цейлоне, в Африке.

Странности начинаются именно с биографии. Отец Марко Поло — Николо, как сказано в прологе, путешествовал с братом своим Матвеем в восточных землях девятнадцать лет (19) (!). Прибыв домой он обнаружил двенадцатилетнего сына Марка.

Обычная торговля товаром с Востоком шла не транзитом десятки тысяч километров и в сопровождении одних и тех же людей, а поэтапно от торжища к торжищу, перепродаваясь из рук в руки. Тем же путем приходили и рассказы про дальние страны. Но после многократного пересказа они обрастали невероятными подробностями. Вот одна из возможных причин переплетения достоверных сведений с явным вымыслом во всех книгах о путешествии в глубины Азии людьми там никогда не бывшими — Плано Карпини, Рубруком и Марко Поло.

Первым, кто попытался собрать и упорядочить сведения о жизни Марко Поло, был его земляк Джон Баптист Рамусио (John Baptist Ramusio — Иоанн Креститель Римский — вот что значит его имя по-русски). И то, по крайней мере, лет через триста после того, когда, как считается, жил Марко Поло. Кстати, могилы столь великого путешественника нет. Якобы ее уничтожили в конце XVI века. И так поступили с памятью столь великого соотечественника именно тогда, когда им заинтересовались земляки?

Не осталось и представителей столь славного рода, исчезнувших еще в начале XV века. Таким образом, к XVI веку, когда впервые заинтересовались его биографией, никаких реальных следов Марко Поло в Венеции обнаружить не удалось.

Кроме того, первое печатное издание книги Марко Поло появилось на немецком языке в 1477 году в Германии, а вовсе не в Италии по-итальянски, как можно было ожидать. А под портретом «славного путешественика», опубликованном в этом издании красуется надпись: «Das ist der edel Ritter. Marcho polo von Venedig...», т. е.: «Это — благородный рыцарь. Марк поляк фон Венедиг».

А вот еще замечательный факт. В книге сам Марко Поло упоминается в третьем лице, и объясняют это тем, что не он писал эту книгу из-за больной руки, а надиктовывал ее. И, кроме того, текст был изменен, побывав под пером профессионального литератора Рустициана.

Кроме того, не известно на каком языке вообще был написан оригинал. Одни считают, что по-латыни, другие, что по-французски.

Несколько слов о книге Марко Поло. В 1477 году в Нюрнберге появилась небольшая книжечка, переизданная в Аугсбурге в 1481 году. Второе ее издание имеется в Ленинградской ГПБ (№356). Она озаглавлена Marcho Polos Reysebuch. Титульного листа нет. Всего 120 страниц крупного шрифта около 21280 знаков, кончается книга так: «Diss hot gedruckt...»

Язык книги латино-немецкий, транскрипция слов показывает это ясно. Рукописи, с которых печатались оба издания, остались неизвестны.

В 1484-90 гг. (так как год до сих пор точно не установлен) появилось ее первое латинское издание. Неизвестен точно даже город, где оно напечатано, не то Рим, не то Венеция.

Копия книги в Британском музее переплетена вместе с другой прославленной книгой «Iohannis de Mandeville Ifinerarius in partes Thero Iobimi tanes et in ulteriores transmarinas» с пометкой 25 octobris 1503.

В 1496 году вышло первое издание на итальянском языке, напечатанное в Венеции per Ianne Babtista da Sessa Micanese del MCCCCX-CVI.

В 1502 году — первое издание на португальском языке в Лиссабоне, в 1520 — испанское, в 1532 — латинское, в 1534 — третье немецкое и в 1556 — первое французское издание — перевод с латинского издания, а не с французской рукописи!

Когда в 1865 году появилось издание французской рукописи с обширными комментариями Потье (G. Pouthier) в 2-х томах, то всех изданий на разных языках насчитывалось 57, а именно:

итальянских — 23,

английских — 9,

латинских — 8,

немецких — 7,

французских — 4,

испанских — 3,

португальских — 1,

голландских (1664) — 1

и одно русское 1863 года — перевод с немецкого издания Бюрка 1855 года.

Среди обстоятельных изданий последующих годов выделяются: английское Юле-Кордье и факсимиле французской рукописи, приписываемой XIV столетием, изданное весьма тщательно в Стокгольме в 1882 году, а в 1931 появилось и Китайское издание.

Различных рукописей этой книги насчитывается в иностранных библиотеках около 85.

В XIX в. было еще неясно, на каком языке были написаны первые книги: на латинском, французском или итальянском языке. Сами итальянцы установили, что их старейший список — это перевод с французского.

Сличая разные рукописи, можно установить следующие общие положения:

Материал в них расположен разнообразно.

В отдельных параграфах много вставок, часто меняющих первоначальный смысл фразы.

Постепенное разбухание книги: от первых двух изданий на немецком языке до открытия их дополнений в 1824 году.

Появление все новых глав, описывающих подробности пребывания Марко Пола у «Великого Кана».

Усиленное подчеркивание двух моментов — а) Марк Поло встречает везде христиан и б) остальным народам он рассказывает о папе.

Сложность пути, по которым рукописи дошли до нас, привлекает внимание к себе.

Например, фотолитография французской рукописи изд. 1882 года в Стокгольме сопровождается исследованием Леопольда де Лиля (Директора национальной библиотеки в Париже). Он заключает из хода и из характера письма и истории самой рукописи, находящейся в специальной коллекции в Лувре и принадлежащей Карлу V (1364-1380), что она относится самое позднее к XIV веку. Однако, в 1411 году, говорят нам, она была описана спецкомиссией при подсчете библиотеки Лувра. Затем она исчезла и появляется только в XVI веке в Нормандии, в корсарском порте Онфлер (Honfleur), что засвидетельствовано на последней странице: Pour Simon du Solier demorant a Honnefler. Других доказательств ее пребывании в Нормандии нет.

Кто такой дю Солье — не известно. Наконец, в 1650 году Александр Пето продал Шведской королеве Христиане ряд рукописей, принадлежавших его отцу, а в их числе и эту копию Марко Поло, и она пролежала в Стокгольме до ее опубликования в 1882 году.

Эта рукопись обрывается словами из речи «к синьорам, баронам и всадникам». Эта речь полностью, а также решение совета баронов и все дальнейшие события опубликованы лишь в 1824 году.

«Книга чудес» Мандевиля, написанная на французском языке между 1357-1371 годами неким доктором-физиком в городе Льеже, называемая либо Jehan de Bourgogne, либо Jehains de la Borbe.

Мифический рыцарь Джон Мандевиль путешествовал по тем же местам, что и Марко Поло.

Сличая способ изложения Мандевиля и МП, сразу заметна большая разница в стиле и в изложении. Его изложение гораздо более напоминает историка нового времени, чем средневекового любителя вымыслов и легенд. И, таким образом, можно заключить о более позднем времени составления книги МП.

Кто же все-таки автор этой книги? В рукописях, как и в первых изданиях книги, нет данных о жизни Марко Пола и его семьи. Единственная его биография принадлежит Венецианцу Рамузо (1485-1557) и с тех пор помещалась в различные издателях это Battista Ramusio был с 1583 года секретарем знаменитого совета десяти. Написал 3 тома рассказов историко-беллетристического характера: 1 — 1550, 3 — 1556, 2 — 1559. Годы рождения и смерти Марко Пола и даты его жизни принимаются лишь условно.

Первую свою рукопись Марко Поло диктовал — говорят нам — своему тюремному товарищу в 1298 году (продиктовал товарищу итальянцу на французском языке, а не написал сам и по близкой к итальянскому языку — латыни? Хотя сам он даже не был во Франции, так как с детства ездил по Азии). И эта рукопись пизанца Рустичиано не сохранилась, а есть только копия, напечатанная только в 1824 году.

Вторую рукопись записал якобы со слов Марко один француз в 1307 году. Третья сокращенная латинская приписывается какому-то доминиканскому монаху Франческо Пипино, составившего ее, якобы, около 1320 года.

Транскрипции самих имен и фамилий автора очень разнообразны: в немецких изданиях XV столетия Marcho Polo, в латинских Marcus Polus, во французских XVI столетия Marc Paul. Есть интересная транскрипция «Martpol». Это очевидная аберрация, и я пришел к выводу, что она означает лишь одно: Martinus Polonus. А поиски такого автора приводят лишь к одному подходящему историческому лицу, а именно, что это никто иной, как Martinus Bohemus Sire Polonus иначе Martinus de Bohemia или еще иначе Martinus Bohaim, родом из Нюрнберга, 1459-1506.

В 1492 году во время пребывания в Нюрнберге Мартин Бехайм соорудил первый глобус, знаменитое «земное яблоко», использовав для этого, по словам историков, Плиния, Страбона, Птоломея и Марко Поло.

Первое издание книги МП вышло в Нюрнберге в 1477 году, Бехайму шел тогда только 18 год. Если верить тому, что он умер в 47 лет.

Портрет Марко Поло, помещенный на титульном листе 1-го издания и перепечатанный во 2-ом Аугсбургском издании, изображает так же молодого человека. Совпадение это интересно.

Если все поставить на свои места, то мы имеем следующее. Вот в 1483 году Колумб впервые обращается к португальскому королю Иоанну со своим проектом проехать в Индию вместо восточного по западному пути на основании шарообразности Земли. А назначенная королем комиссия ученых признает эту мысль фантазией, лишенной всякого основания, и лишь испанская королева Изабелла убеждается его доводами и дает ему в 1492 году для такой попытки три корабля. И удивительное совпадение: в том же 1492 году Мартиниус Полониус изготовил первый на свете глобус.

На основании одного этого совпадения я считаю очевидным, что до Колумба земля считалась просто за круг (orbis terrarum), а не за шар (globus terrarum). Ведь если Землю географы считали и ранее за шар, то почему же ни Аристотель, ни Птолемей не догадались представить воображаемые ими очертания нашего «старого света» на глобусе? Ведь это же было психологически неизбежно: создав земной шар в своем воображении, всякий попытался сейчас же перенести известное ему очертание земель с плоского листка папируса или пергамента на поверхность реального шара, который нетрудно было выточить и показать наглядно держащимся старого мнения о плоском земном круге — его действительную форму.

Это был бы только второй шаг, тотчас же неизбежный после первого по самой инерции движущейся в этом направлении мысли. Так почему же не сделали этого неизбежного второго шага Птолемей и все его последователи?

А после этого второго шага был неизбежен и третий: попытка узнать, не очень ли близки крайние восточные страны — Китай и Индия, — если поехать к ним на Запад по Атлантическому океану? Почему надо было ждать Христофора Колумба? Могут сказать, что до изобретения морского компаса попытка плыть несколько дней вне видимости берегов была рискованна.

Это правда. Но ведь и компас был приспособлен к мореплаванию еще с 1302 года шкипером Флавио Джойя, и с тех пор явилась возможность неограниченного плавания вне видимости берегов, а следовательно, и возможность морского пути в Китай и Индию по западному направлению. Так каким же образом, если все географы уже более 1000 лет знали о шарообразности Земли, никому из испанских и португальских адмиралов и моряков в течение полутораста лет не приходила в голову такая простая мысль, как попасть в Индию западным путем? И почему «комиссия португальских ученых» признала такую мысль Колумба не за гениальный проект, а за фантазию, если как нам говорят, почти за 2000 лет до Колумба, и Аристотель, и Сенека, и Плиний говорили, что Индия лежит по ту сторону Атлантического океана, и что из Кадикса туда можно проплыть в несколько дней? Ведь Колумб прямо мог бы положить на стол вышепоименнованной «комиссии португальских ученых» и все эти сочинения, а в том числе и фолианты отца астрономов Птолемея с Землей в виде шара, если б Птолемеева астрономия и география были написаны еще до него, а не после его торжественного возвращения из Америки.

С этой точки зрения и Аристотель, и Плиний, и Птолемей были лишь отражением великих ученых XV и XVI веков на туманном фоне далекого прошлого, и первый пришедший к идее шарообразности Земли и доказавший справедливость своего вывода на деле, был Христофор Колумб, либо Мартиниус Полонус. С такой рациональной точки зрения все дело представляется в следующем виде.

После крестовых походов и развития отдаленного мореплавания, вследствие изобретения килевых кораблей и применения компаса, географические карты охватили уже много земель. По повышению высоты Полярной звезды при движении на север и по нахождению там заходящих на Юге звезд стало ясно, что и на юге небесные светила не погружаются на западе в море — океан, чтобы, нырнув в него вечером, выплыть утром в том же порядке на Востоке.

В результате таких сообщений путешественников, может быть одновременно и Колумб, и Мартин Полонус пришли к мысли, что Земля—шар, висящий в пустом пространстве, окруженный сферическим звездным небом, по которому ходят звезды, Луна, планеты, кометы. Возможно, эта мысль заимствована и у третьего лица.

Другими словами — один представил это на глобусе, другой же попытался объехать кругом, значит, все три логические шага человеческой мысли и предприимчивости неизбежное один после другого и действительно сделаны быстро друг за другом. А они повлекли и четвертый шаг, идею, что ежесуточное движение звездного неба вокруг Земли гораздо проще объяснить противоположным вращением самой Земли, а затем и пятый шаг, что движения планет вокруг Земли, независимое от звезд, происходит от их собственных орбит с эпициклами; наконец, шестой шаг — переход от эпициклических геоцентрических движений к движениям Земли и всех планет вокруг Солнца.

Первый шаг в этой цепи, вытекающей друг из друга как мы видим, был практически сделан Колумбом и Мартином Полониусом в 1492 году, а последний шаг Коперником в 1542 году. И весь этот процесс астрономической мысли совершился ровно в 50 лет, подготовив дорогу Кеплеру, Ньютону и Лапласу. Здесь все последовательно и преемственно, а рассказ о том, будто Колумб при своих хлопотах о западном пути в Индию ссылался перед комиссией португальских ученых (а в том числе, конечно, и географов) на шарообразность Земли как уже установленную за полторы и даже за две тысячи лет «до него Птолемеем и Аристотелем», такая же беллетристика, как и все остальные разговоры, речи и деяния великих людей классической древности, живших за 2000 лет до рождения их биографов.

Я пользовался текстом книги П. П. Минаева «Путешествие Марко Поло», под ред. Бартольда В. В. СПб., 1902.

Мы видим в ней сводку всех сведений об Африке и Азии, как они представлялись европейцам XV века.

На более позднее время создания рукописи Марко Поло, чем это официально считается, указывает упоминание бразильского дерева (получали краситель), а Бразилия открыта после 1500 года.

Частое указание на Полярную звезду говорит о морском путешествии, а не о сухопутном.

Описание обезьян как людей с собачьими головами и хвостами говорит о том, что автор сам их не видел, так как об обезьянах говорит отдельно. И все это позже путешествия Васко да Гамма.

Поп Иван — патриарх Царьграда Иван Каматир 1198-1206.

В описании Китая Пекин — столица с 1421 года, а ломбардцы, немцы и французы появились в Китае в первой половине 1522 года.

Золотая династия (по-китайски династия Цзинь) владела, говорят нам, Северным Китаем от 1125 году до 1234 года, и в это же время была Золотая орда и Золотой орден в Европе, а потому в дальнейшее описание вкралось много европеизмов, как, например, «Портреты предков», чего никто еще не видел у азиатских властелинов.

Только с 1368 года, с династии «Мин» начинается достоверная самостоятельная история Китая.

Пророк Иисус Навин построил второй храм в 535 году до н. э. В это же время в Китае появился Кунт-Фу-Цзы (Кун — еврейское Кен — священник).

Династия Ханов — буддизм (в это же время христианство из Палестины в Византию (202-223) Хан (Кэн — священик)).

Распад Единой Римской Империи в 395 году. Распад Китая на несколько царств.

В 622 году агряне победили и распространили свою религию вглубь Азии (Династия Тан 618-907).

Захват крестоносцами Византии. Китай захватывают Монголы.

Живя в Китае, он решил не сообщать о китайском чае, Великой китайской стене, фарфоре, о специально деформированных ногах женщин, китайских иероглифах, книгопечатании.

Из того обстоятельства, что Марко Поло использует для названия китайских мест тюркские или персидские, следует, что он никогда в Китае не был и пользовался сведениями о нем из вторых рук.

В заключение приведем некоторые места из книги.

Глава 2. «В то время, когда Болдуин был императором в Константинополе, т. е. в 1250 году, два брата Николай Поло, отец Марко, и Матвей Поло — находились тоже там; были они из хорошего роду, умны и сметливы. Посоветовались они между собой. Да и решили идти в Великое море за наживой, да за прибылью. Накупили всяких драгоценностей да поплыли из Константинополя в Солдатик... (Судак)», т. е. место их постоянного пребывания была не Италия.

Глава 8. «... Велел потом великий хан изготовить на турецком языке грамоты для отправки к апостолу, передал их братьям... да поручил им так же и на словах сказать от своего имени апостолу. В посольской грамоте да в словах значилось, знайте, вот что: просил великий хан апостола к нему около ста христиан, умных, в семи искусствах сведущих, в спорах ловких, таких, что смогли бы идолопоклонникам и людям других вер толком доказать, что идолы в их домах, которым они молятся, — дело дьявольское, да рассказали бы язычникам умно и ясно, что христианство лучше их веры...». Чего это грамоту надо было писать на турецком языке? Этот язык чужд и автору письма и адресату, да и христиане ему зачем?

Глава 10. «... Дома узнал Николай, что жена его умерла и оставила ему двенадцатилетнего сына Марко, о котором говорится в этой книге». Это после 19-летнего отсутствия!

Глава 17. «... Скажу вам по истинной правде, без лишних слов, прожил Марко с великим ханом 17 лет и все это время хаживал в посольствах».

Глава 71. «На север от Каракорана и от Алтая, от того места, где, как я рассказывал, хоронят татарских царей, есть равнина Бангу, тянется она на 40 дней. Народ тамошний дикий и зовется мекри (толкователями не определен точно), занимаются скотоводством, много у них оленей; на оленях, скажу вам, они ездят. Нравы их и обычаи те же, что и у татар; они великого хана. Ни хлеба, ни вина у них нет. Летом у них есть дичь и они охотятся и на зверей, и на птиц; а зимою от великого холода там не живут ни зверь, ни птица». Если зимой никто не живет, то как там живут олени? Ведь ездят на них не верхом, а запрягая в легкие сани, а для этого желательно наличие снега.

«Через 40 дней — море-океан, там же горы, где соколы-пилигримы вьют гнезда. Нет там, знайте, ни мужчины, ни женщины, ни зверя, ни птицы, а только одна птица, зовут ее баргкенлак, соколы ею кормятся; она с куропатку, а ножки как у попугая, хвост как у ласточки, летает быстро. Когда великому хану понадобятся такие соколы, он посылает за ними туда. В том море есть острова, где водятся кречеты. Место то, скажу вам по правде, так далеко на север, что северная звезда остается позади к югу. Птиц этих, что водятся на том острове, скажу вам еще, великое множество; у великого хана их столько, сколько он пожелает, и не думайте, чтобы те, которых приносят из христианских стран к татарам, доставались ему; тех несут в Левант, к Аргуну и к другим левантским князьям». Чтобы Полярная звезда осталась сзади, надо перевалить через Северный полюс.

Глава 72. «От того Канчипу, о котором вам уже рассказывал едешь 5 дней, и много тут духов, по ночам они зачастую разговаривают; а через 5 дней на восток — царство Ергинул великого хана; входит оно в Тангутскую большую область, где много царств. Живут тут христиане-несториане, идолопоклонники, есть и такие, что Мухаммеду молятся. Довольно тут городов». Вот они чудеса. И сегодня там нет никаких царств и городов, помимо поставленных русскими казаками, осваивающих эти места.

Про сказочные богатства этих стран. Глава 117. «... Деньги у них вот какие: у них, знайте, золото в палочках; развешивают они его на sais, по весу всему цена; чеканной монеты у них нет, а мелочь у них такая: возьмут соль, сварят ее и бросят в форму, весом около полуфунта; восемьдесят таких кусков равняются одному sais чистого золота. Это и есть их мелкая монета».

Глава 120. «... На запад от Караиана через 5 дней — область Ардандан. Народ великого хана — идолопоклонники. Главный город этой области зовется Ночиан. У здешних людей зубы золоченые; всякий зуб покрыт золотом, они делают золотые слепки с зубов и надевают их на верхние и нижние зубы; это у мужчин, а женщины этого не делают».

«...Один sais золота, скажу вам по правде, они отдают за пять серебра, потому, что серебро ближе как за 5 месяцев пути не найти».

Глава 140. «... на венецианский серебряный грош здесь можно купить 3 фазанов».

А вот полное непонимание экономических предпосылок развития.

Глава 216. «...У них большие медведи, все белые и длинною в двадцать пядей... На каждой стоянке у них до сорока больших собак немного поменьше осла, и эти собаки возят гонцов от стоянки к стоянки от днища до другого днища» В этих местах не может возникнуть никакого государства. А вот описание Руси.

Глава 218. «Россия — большая страна на севере. Живут тут христиане греческого исповедания. Тут много царей и свой собственный язык; народ простодушный и очень красивый; мужчины и женщины белы и белокуры. На границе тут много трудных проходов и крепостей. Дани они никому не платят, только немного царю Запада; а он татарин и называется Так-тактай, ему они платят дань, и никому больше. Страна эта не торговая, но много у них дорогих мехов высокой ценности; у них есть и соболя, и горностаи, и белки, и эрколины, и множество славных лисиц, лучших в свете. Много у них серебряных руд; добывают они много серебра.

О другом чем нечего тут говорить, а потому пойдем из России и расскажем вам о Великом море. Что кругом этих областей, и о тамошних жителях, начнем прежде всего с Константинополя.

... Хочу сказать о России кое-что, что я забыл. Знайте, по истинной правде, самый сильный холод на свете в России; трудно от него укрыться. Страна большая, до самого моря-океана; и на этом море у них несколько островов, где водятся кречеты и соколы-пилигримы, все это вывозится по разным странам света. От России до Норвегии путь не долог, и если бы не холод, так можно было бы туда скоро дойти, а от великого холода не легко туда ходить».

В главе 226 описана битва на Косовом поле 15 июля в 1389 году. Хан Берке — это Борис.

(составлено при сотрудничестве проф. В. Р. МРОЧЕКА)

Книга эта вышла под видом французского перевода с русского языка в 1726 году в Голландии в Ледене под заголовком: Histoire genealogique de Tatars, где говорится следующее: (из анонимно сделанного перевода поэта Василия Кирилловича Третьяковского в 1770 году с этого уже перевода на русский язык и в 1854 Саблучевым «Родословная история о татарах...»).

Вот что говорится в предисловии к ней. «Только в конце прошлого века (т. е. около 1690 годов, хотя первое издание книги Плано Карпини и вышло в 1598 году) начали стараться (в Западной Европе) иметь подлинные известия о пространной сей земле, и мы должны благодарить россиян за их изыскания (??) потому, что без них мы пребывали бы долгое время в том же неведении о сей столь великой части круга земного».

Эта книга была написана (по собственным ее указаниям) в малоизвестном местечке Хаюке близ Хивы, сыном автора, которому собственноручно пришлось ее переписывать потому, что мало находится ученых (грамотных) людей в его стране.

История этой книги тоже не проста.

«Что касается до меня, Абдуллы Багадур-хана, то я исправил и совершил (т.е. окончил) сию книгу в Хагоке в 1076 году (по эре геджеры, а по нашему в 1698 году)».

В 1665 году эта рукопись существовала только в одном экземпляре, написанном сыном автора. Находилась в Тобольске и открыта, якобы, пленными шведскими офицерами, направленными для -жительства в Тобольск после Полтавского поражения.

В 1716 году состоялась экспедиция в Хиву под началом Александра Бековича Черкасского, в которой принимали участие и пленные шведы. Вероятно, с ними рукопись и попала в Тобольск.

В 1720 году в Петербург из Тобольска в Медицинскую канцелярию Даниилом Готлибом Мессершмидтом была направлена посылка со всякого рода редкостями, собранными пленными шведами — капитаном Матерном и лейтенантом Шмидтом. В той посылке, в частности, находилась рукопись «История татар» Абдул-гази Боядур-хана, уже к тому времени переведенная капитаном Филиппом Иоганном Страленбергом.

Эта история о татарах начинается с провозглашения Чингис-хана верховным ханом монголов.

Встречающиеся в тексте имена собственные можно адаптировать через их транскрипцию к германо-латинским и через смысл показать их происхождение:

Угадай-хан — предсказатель.

Турки — торки — венгерцы. Туркистан — Венгрия.

Бухара — Бухарест, Балах, Балак — Валахия, Горы с Черногорией, Народ Карлики — Каролинги, Улус Хан —русский князь Фома, Самарканд — Адрианополь (Самарканд — Самария — сторожевой).

То есть все следы ведут на Запад, а не на Восток.

Перейду теперь к другой не менее характерной «мусульманской» книге, озаглавленной «Чудеса предопределения Божия в судьбах Железного царя (Тимура хана)»[345], приписанной сыну Арабского шаха (Ибн-Араб-шах).

Написаны эти чудеса рифмованной прозой и, в отличие от других арабских сочинений о монголах, не «скрывались» в виде одиноких рукописей до XIX века в западно-европейских книгохранилищах без указания от кого и когда они туда попали, а по сведениям Тизенгаузена, — были впервые напечатаны (по латыни?) Гониусом в Лейдене в Нидерландах в 1636 году, а потом Манжером в Лейвардене (в тех же Нидерландах) в промежутке между 1767-1772 годами, причем вместе с латинским приведен (впервые?) и арабский текст.

Турецкий перевод этого сочинения по сведениям Journal Asiatique, помещенным в 1863 и 1868 гг., был напечатан в Константинополе сначала в 1729[346], потом еще в 1861 году. Кроме того, там указывается еще издание в Каире в 1869 году и два издания в Калькутте в Индии в 1818 и в 1848 гг.

Мы видим, что это была уже не неизвестная никому до XIX века рукопись, а старинно-печатное произведение, имевшее распространение. Возбуждает только недоумение, почему на Лейварденском издании, где впервые, по-видимому, приведен арабский текст, указывается нам не точный год, а промежуток между 1767 и 1772 годами, как будто на книге этой не помечено года ее выпуска в свет?

Нам говорят, что автор ее был сын арабского «шаха» и родился в Дамаске в 1388 году, откуда двенадцати летним мальчиком был увезен в плен в Самарканд, где изучил персидский и монгольский языки, побывал в Астрахани, Крыму, Сарае и Адрианополе, где ознакомился с турецким языком, вел в качестве секретаря турецкого султана Магомета I (1374-1421 гг.) переписку с его ханом Дешт-Кипчакским и, наконец, перебрался в Каир, где и умер в 1450 году

Воздержимся от оценки этой биографии (за исключением нелепости выражения «арабский шах») и, руководясь лишь тем, что первое издание этой книги вышло в Голландии в 1665 году, мы можем считать доказанным, что написана она не позднее начала XVII века, и потому дает нам представления того времени, существовавшие если не в Самарканде, то в Западной Европе о «Чудесах божьего предопределения в судьбах Железного Витязя Тимура — царя Персии и Туркестана, родившегося в 1333 году, построившего Самарканд, захватившего в своей войне с турками в плен их султана Баязета II у Ангоры и овладевшего генуэзскими владениями на северных берегах Каспийского и Черного морей, и умершего в 1405 году».

Представления эти можно считать более или менее соответствующими европейским сказаниям, а хронологические прикрасы сами собой выясняются при нашем изложении.

«Когда, — говорит сын арабского шаха[347] Тохта (который по русским летописям разгромил в 1328 году Москву), — султан Дештский и Татарский увидел, что Тимур убил Хуссейна, кровь сердца его вскипела и забушевала вследствие родства и соседства с Хусейном. Приготовил он несметную рать и двинулся в бой с Тимуром, а Тимур выступил против него из Самарканда. Сошлись они оба на окраинах Туркестана близ реки Ходженской, т. е. реки Сейхуна. Между обоими войсками установился обмен военных дел, и мельница войны не переставала вращаться до тех пор, пока не измолола войска Тимурова. Но вдруг из его остатка выехал человек по имени сеид Берке, слез со своего коня, схватил горсть песку, пустил его в лицо неприятелю-губителю и крикнул громким голосом: „Враг побежал!“

Тимур закричал тоже самое своим зычным голосом, как у человека, созывающего жаждущих верблюдов и кричащего: „джаут! джа-ут!“.

И повернулись войска Тимура, как возвращаются коровы к своим телятам, и снова принялись за бой со своими противниками и супостатами. Не оставалось в войске его ни молодого, ни старика, кто бы ни кричал: „враг побежал!“

И вот рать Тохтымыша отступила, обратилась в бегство и по пятам ее последовали возвращавшиеся ранее вспять. Войско Тимурово наложило на них меч и дало им пить чашу смерти. Захватили воины Тимура имущество и скот их и забрали в плен главных начальников и свиту...

И направился Тимур в Дешт-Кипчакские земли, усердствуя по части быстроты и спешности».

«Эта область исключительно Татарская[348], переполненная разными животными и турецкими племенами, со всех сторон огражденная и во всех частях возделанная, обширная по объему, здоровая водою и воздухом. Люди ее —мужи в полном смысле, воины ее — превосходные стрелки. По языку — это самые красноречивые турки, по жизни — самые праведные, по лицу — самые прекрасные, по красоте — самые совершенные. Женщины их — солнца, мужчины их — полнолуния, цари их — головы, бояре их — груди. Нет в них ни лжи, ни обмана, нет между ними ни хитрости, ни лукавства. Обычай их ездить на телегах с уверенностью, не знающей страха. Городов у них мало и переходы их продолжительные. Границы Дештской земли[349] с юга — море Кользумское, да море Египетское (по дальнейшему описанию — Черное), завернувшее к ним из области Румской (Ромейской). Эти два моря почти что сталкиваются, не будь промеж них гор Черкесских, составляющих между ними „грань непроходимую“, вплоть до Китайских пределов, принадлежащих владениям Монголов и Хатайцев (Хетов-готов?).

„С севера его — Ибирь(??) и Сибирь, пустыни и степи да пески, нагроможденные точно горы. И сколько этой степи, где бродят только птицы и звери. С запада Дештской земли — окраины земель Русских и Болгарских, да владения христиан-нечестивцев (т.е. католиков); к этим окраинам прилегают и Румские (ромеиские) владения, лежащие по соседству с землями, подвластными Туркам-Османам“.

„Выезжали, бывало, караваны из Харезма (Хорасана) и ехали себе на телегах спокойно[350] без страха и опаски вдоль до самого Крыма“...

„Не возили они с собою ни продовольствия, ни корму для лошадей и не брали проводника вследствие многочисленности тамошних народов, да обилия еды и питья у живущих там людей. Путешествовали они от одного племени до другого и останавливались только у того, кто сам предлагал у себя помещение... Ныне же в тех местностях, от Харезма (Хорасана) до Крыма, никто из тех народов и людей не живет и нет там другого общества кроме газелей (их тут никогда не было!) и верблюдов“.

„Столица Дешта—Сарай[351]. Это город мусульманской постройки, чудной крепости. Султан Берке, да помилует его Аллах, приняв ислам, построил его, избрал столицею своего царства и возлюбил его. Он побудил народы Дешта ко вступлению на пастбище Ислама, и вот почему Дешт стал сборным местом всякого добра и блага, так что к прежнему прозванию „Кипчак“ прибавилось еще прозвание „Берке“ (т.е. Благодатный). А теперь Хаджи Исаи-еддин, сделавшийся начальником в Самарканде, продекламировал мне следующее свое стихотворение в Астрахани, одном из Дештских городов, претерпев на пути туда разные невзгоды:

„— Я слышал, что Берке находится в степи, прозванной по своему султану — степью благодати. Дал я верблюдице моего путешествия остановиться на одной из окраин этой степи, но не нашел там никакого Берке (т.е. благодати)“.

Мне кажется, что здесь мы видим уже разочарование человека, начитавшегося про чудеса в Дештском царстве, но не нашедшего их при действительном путешествии.

А далее мы видим, что в этом царстве было введено „ханефейское“ (т.е. ханобожеское) правоверие, „допускающее употребление вина“. Считая, что имя Иоанн, по-испански Хуан, сократилось (по мавро-арабски) в Хана и стало синонимом духовного властелина, мы можем предположить, что здесь под именем ханифеев (т. е. хуанобожников) подразумеваются Иоанниты. И это тем более уместно, что духовно-рыцарский орден крестоносцев-иоаннитов, носивший черные плащи с белым крестом на груди, был основан в Иерусалиме Раймондом Дюпюи в 1118 году и продолжал работать на ближнем Востоке до 1522 года, после чего Иоанниты, возвратившиеся в Европу, стали называться Мальтийскими рыцарями, а оставшиеся в Крыму переродились, по-видимому, в Караимов. Рассмотрим же на этом фоне дальнейшие сообщения „сына арабского шаха“.

„Когда Берке-хан, — продолжает он,— был пожалован почетною одеждою ислама и водрузил в Дештских землях знамена в честь ханефейского исповедания, то он пригласил к себе ученых из всех краев и шейхов со всех сторон и концов, чтобы они научили людей уставам своей религии и указали им за это богатые подарки, и на тех из ученых, которые пришли на его призыв, излил целые моря даров. Он оказывал покровительство науке и ученым, уважал законы бога всевышнего и уставы пророков. Были у него в это время, а после него у Уз-бека и у Джани-бека наш мулла Кутбеддин, ученейший Эррази и другие знаменитости ханефейские и шафийские...“ „При содействии этих сеидов Сарай сделался средоточием науки и рудником благодатей. В короткое время в нем набралось[352] здоровая доля ученых и знаменитостей, словесников и искусников, и всяких людей заслуженных, подобная какой не набиралась никогда ни в разных частях Египта[353], не в деревнях его. Между построением Сарая и разрушением его и тамошних мест прошло 63 года. (А Латинская крестоносная империя на Балканском полуострове существовала около 60 лет, от 1202 до 1263). Это был один из величайших городов по своему положению и населеннейший по количеству народа. Рассказывают, что у одного из вельмож его сбежал невольник и, поселившись на месте, отдаленном от большой дороги, открыл там лавочку и торговал в ней, снискивая себе пропитание. Так прожил этот негодяй около 10 лет, и господин его ни разу не встречал его там, не сходился с ним и не видел его вследствие величины города и многочисленности жителей его. Он был на берегу реки, отделившейся от реки Итиль (считаемой за Волгу), относительно которой путники, летописцы и странствователи согласны, что больше ее нет ни одной в числе проточных рек и пресных нарастающих вод. Выходит она из земли Русских и нет от нее никакой другой пользы, кроме той, что она радует души. Впадает она в море Кользумское (Каспийское), хотя оно закрыто и окружено несколькими Персидскими владениями: Гиляном, Мазендараном, Астерабадом, Ширваном. Имя Саранской реки — Сингиля (а не Ах-туба, как у Волги), через нее переезжают не иначе, как на больших судах, не вступает в нее нога ни пешехода, ни всадника. И сколько рукавов отделяется от этой длинной и широкой реки, а каждый рукав больше Евфрата и Нила!“

„Расскажу теперь и о том, как настал этот потоп (т. е. Тимурово нашествие) и смыл Дештские (Deutsch'cKne) народы. Прибыл Тимур (из Туркестана — стана турок) в этот край с войсками несметными — нет! — с морями бурными, с обладателями стрел летучих, мечей секучих и копий зыбучих, со львами задушающими и тиграми нападающими, со всякого рода настигателями, вымещающими на неприятеле свою месть, защищающими добро свое и соседей своих, логовище свое и убежище, добычу свою и род свой, со ввергающимися в пучины боевого моря и противоборствующими его волнам и потокам“.

„А Дештский царь Токта послал гонцов к старейшинам своих людей и к начальникам своих народов, к жителям своих песчаных степей и обитателям своих окраин, к главам своей родни — к коренным зубам своим, приглашая к сопротивлению и бою с Тимуром. Влача за собою одежду повиновения и устремившись к нему со всех весей, они собрались по племенам и родам, конные, пешие, вооруженные мечами и стрелами, надвигаясь и наступая, отражая и поражая своим острым мечом и копьем. Эти люди самые отборные и меткие стрелки; метатели их не дают промахов. Как только они натянут тетивы, так и попадут в жилы и достигают цели, сидит ли она неподвижно или летает. С ними Токта двинулся в бой и приготовился к битве с войсками Тимура, похожими на песок по многочисленности своей и на горы по громадности своей“.

„Когда оба строя противостояли друг другу и обе рати вступили в бой, то из войска Токты-Мыша выступил один из вождей правого крыла, имевший злобу на одного из эмиров, и потребовал разрешения убить его. А Токта сказал ему:

— Твое желание будет уважено, но ты видишь, что случилось. Так оставь нас в покое, пока мы не управимся и добьемся того, чего желаем. Тогда я предоставлю тебе твоего соперника, и ты выместишь на нем твою злобу и удовлетворишь твои притязания.

Но тот ответил:

— Нет! Мне нужен он сейчас. А коли нельзя, то нет тебе от меня ни послушания, ни повиновения!

Токта возразил ему:

— Мы находимся в тяжком горе, которое озабочивает нас более твоего желания, мы в мрачном положении, которое кручинит нас более твоей беды. Так потерпи и не торопи, успокойся и не бойся. Ни от кого не уйдет то, на что он имеет право. Не заставляй же слепого искать убежища на обрыве и не будь из тех, которые чтут бога ради барыша. Ты теперь, как после ночи несчастия, уже минувшей, и после зари благоденствия, уже занявшейся. Так оставайся же на своем месте и нападай на своих противников, наступай и не отставай, вершай, что тебе приказано.

Но князь не послушался и ушел с громадной толпой. За ним последовали все изменники и отступники и все его племя, которому имя Актау. Он отправился в Румские владения, пришел в Адрианопольские земли и поселился там.

Расстроилось войско Токты и стрелы желания его не попали в то место, в которое они пускались. Не видя возможности уклониться от стычки с Тимуром, он подбодрил свое войско, отбросил свою спесь и свое легкомыслие, выставил вперед удальцов из своих ратей, выстроил конницу и пехоту, укрепил центр и фланги и наладил свои стрелы и мечи. Что же касается до войска Тимура, то оно обошлось без этих приготовлений, потому что положение его было ясно и на челе его знамени были начертаны слова победы и власти. Обе рати сошлись, ударили друг на друга, смешались и запылали огнем сражения.

Столкнулись враги с врагами, простерлись шеи под рубящими мечами и подставились груди бьющим копьям. Помрачили свои лица и оскалили свои зубы боевые волки и завыли; ожесточились злобные тигры и выпрямились к прыжку; сцепились львы и встали дыбом; покрылись кожи перьями стрел и вздрогнули; опустились чела вождей и головы главарей в обряде битвы, как бы преклоняясь к молитве, и простерлись на земле; закрутилась пыль и взвился прах; погрузились в морях крови и знатные и простые; летание стрел во мраке пыли казалось метанием снарядов в бесовских вождей, а сверкание мечей в тучах праха казалось блестящим сиянием над царями и султанами. Кони смертей не переставали носиться и крутиться, а львы отрядов нападать на врагов; взвивалась на воздух пыль от копыт и лилась по степи кровь от мечей, так что земель казалось шесть, а небес восемь, как морей.

Длился этот бой и погром около трех дней, затем поднялась пыль от бегства войска Токты, показавшего тыл. Рати его разбежались и отступили, и полчища Тимура разбрелись по Дештским владениям и расположились в них. Ему подчинились последние и первые из них. Завладел он всем движимым, разделил его и унес с собою, собрал все захваченное и раздал всю добычу, дозволил грабить да полонить, произвел гибель и насилие, уничтожил племена Дештские, истребил наречия их, изменил порядки и увез с собою все захваченные деньги, всех пленных и имущество. Передовые войска его дошли до Азака (Азова) и он разрушил Сарай, Сарайчик, Хаджи-Тархан и все эти края“[354].

Так были ликвидированы, по словам „сына Арабского шаха“, Железным витязем-Тимуром два заволжские великолепные Сарая да вдобавок еще и Хаджи-Тархан, под именем которого, может быть, здесь надо подразумевать Тмутаракань русских летописей, так как Ас-таракань под именем Астрахани существует и теперь.

Действительно ли их разрушил Тимур, а не просто покорил бывшие тут форпосты генуэзцев и пришедшего с ними Тевтонского Teutsche = Deutsche) ордена, самое имя которого происходит от имени Германии Terutschreich, обратившееся затем в Deutschland. Во всяком случае с Тимуром связывается и возникновение в это время в Крыму караимства, религии средней между иудейством и исламом.

Только в этом смысле и необходимо (?) понимать финал борьбы Токты (или Локты) с Железным завоевателем — Тимуром, где на смену выступает некий Идику (или Эдигей), имя которого напоминает слово — iudicus[355] (иудейский — ср. лат. judex, ius — судья). Вот этот интересный рассказ[356], „О том, как Идику обманул Тимура“.

Идику послал гонца к своим родичам соседям и к племени левой (северной стороны) — все они принадлежали к числу сторонников и друзей его — сказать, без ведома о том Тимура, чтобы они откочевали из своих родных краев, направляясь туда, где трудные пути сообщения и много опасностей, иначе Тимур рассеет их и погубит всех. Они последовали тому, что предписал им Идику, и шли, не останавливаясь.

Узнав, что люди его ускользнули от Тимура, Идику сказал ему:

— О владыка наш, эмир! Есть у меня громадное множество родичей и домочадцев, но они не безопасны, ибо после моего ухода им приключаются обиды и притеснения от Токты. Я не сомневаюсь, что он погубит и истребит их всех до единого. Пока я сам защищен против него по милости вашего величества, он будет вымещать злобу своего характера на моих домочадцах и родичах. Ведь я наладил нить этих его столкновений с тобою и свергнул его в теснины бедствия и лохмотья поражения. Во всяком случае мне не весело на душе, что они живут в одном с ним месте. И может ли жизнь быть мне приятной, пока мои друзья — соседи Токты? Если твой светлый разум разрешит послать гонца к этим многочисленным племенам с высочайшим монаршим наказом откочевать от Токты и улучшить свое положение, то мы все будем жить под твоею достославною тенью в твоих плодоносных садах благоденствия, покрытых листвою. Мы высвободимся из гладкой степи этого Дешта, завершивши наши минувшие бедствия и проведем остальное время в твоих вертоградах, у подножия которых протекают реки. Но выше всего высочайший разум твой. Для рабов первое дело — следовать тому, что он постановляет“. Тимур сказал ему:

— Ты пальмочка твоего народа и столбик, стерегущий его. Ты уже исходил эти дороги. Иди сам.

Идику — только этого и хотевший — сказал:

— Все люди — рабы твои и твои послушники, следующие твоему желанию. Кого ты признаешь достойным какого-либо дела, для того любой труд легок.

— Ты первый затеял это дело, — ответил Тимур, — так будь и исполнителем его. Ведь не требует чужого решения тот, кто сам повелитель города.

Присоедини ко мне, — сказал Идику, — одного из князей с монаршими указами относительно того, что решит твой высочайший разум.

Тимур согласился с ним, исполнил его желание и дал ему того, кого пожелал сам Идику. Но по уходе его Тимур понял, что тот обманул его. Он отправил к нему гонца с приказанием вернуться к нему для совещания, которое случайно подвернулось, но когда гонец предстал перед Идиком и сообщил ему для чего он прислан, то сказал ему и бывшему при нем князю:

— Отправьтесь к вашему господину, облобызайте его руки и сообщите ему, что сроку моего общения с ним пришел конец, и что я далее неподвластен ему, ибо страшусь бога.

Им нельзя было грубо отнестись к нему в таком их критическом положении. Поэтому они ласково распростились с ним, повернули назад и уехали, не останавливаясь. Тимур воспылал на Идика великим гневом. Со злобы на него он чуть было не убил себя и испил из горькой чаши, как сказано в коране: „Настанет день, когда беззаконник станет кусать руки свои“. Но не нашло на него желание двинуться на Иди-ка, и он отправился в свои владения в Самарканд, оставив его в покое.

Вот как кончилось дело Тимура в Дешт-Берке, так что говорят: „не перехитрил Тимура никто кроме Идику...“

Когда последний присоединился к своим сторонникам, приятелям и наперсникам, он принялся за разведку дел Токты и вооружался к отражению его, не будучи в состоянии починить то, что разломал. Он поставил у себя особого султана и особого хана (священника), созвал к нему предводителей левой (т. е. северной) стороны и начальников племен ее. Они вняли его зову и прибыли к нему, будучи сильнее других и безопасны от злобных действий Джагатайцев и несправедливости их. Вследствие этого султан его усилился, и хан обогатился целыми караванами полчищ, основания его в столице утвердилися, и столбы его власти возвысились».

«А что касается Токты, то он, когда враг его ушел и спокойствие водворилось, собрал свои войска и призвал на помощь свой народ. Не прекращались удары мечей и метание боевых копий между Токтой и Идику. Они сразились между собою 15 раз...»

Для того, чтобы мои дальнейшие выводы не были еще более неожиданны для читателя, чем «Татарское иго», я должен показать фантастичность средневековой истории Китая раньше, чем в дальнейшем обработаю подробно китайскую хронологию всеми своими астрономическими, филологическими и чисто логическими методами.

Уже и ранее меня специалист-египтолог, академик В. П. Васильев, в XIX веке, совершенно отрицал древнюю историю Китая, да и наш новейший специалист по Китаю — А. В. Пужилин[357] — пришел к заключению о недостоверности старинных китайских древних сообщений при сопоставлении с библейскими, например, присутствие рассказа о всемирном потопе, покрывшем водою всю землю, за исключением самых высоких гор при патриархе Яо, относимом тут к -2357, -2261 годам, т.е. произошедшем как раз в то же время, как и по выдумкам новейших европейских библиистов (-2340?), что показывает на заимствование у последних.

Точно также указывалось и на тождество 60-летнего цикла в летоисчислении китайцев с таким же циклом средневековых и позднейших евреев и т. д., и т. д.

Указывалось уже и на внутренние параллелизмы разновременных китайских псевдо-летописных сказаний вроде, например, того, что Чжоу-Синь, последний патриарх династии Шан, живший, будто бы, между минус 1154 и минус 1122 годами, повторил через 640 лет всю историю Изе-Гуя, последнего патриарха из династии Ся (-1818 — -1766). И тот, и другой со своими красавицами женами завели увеселительный сад с бассейнами для купаний, наполняемыми вином и обставленными всякими кушаньями, где оба предавались одинаковым оргиям, и оба были низвергнуты восставшим народом и лишили себя при этом жизни, а низвергнувшие их преемники царствовали добродетельно и т. д.

При специальном разборе китайской истории я поговорю и об этих параллелизмах более подробно, а теперь, прежде всего, воспользуюсь случаем продемонстрировать на китайской хронологии мои методы проверки старинных династических записей (к которым, собственно говоря, исключительно и сводятся все «древние истории»).

Уже и в прежних томах приводил я наполняющие наши курсы «всеобщей истории» невероятные рассказы о «возрождениях» древних культур (после их смерти и долгого небытия) к новой жизни, и даже не дома, а на чужбине. Такова, — говорят нам, — была в Западной Европе целая «Эпоха Возрождения» (Ренессанс, по-французски), в продолжении которой «возродились вновь» во Франции давно исчезнувшие с земного шара древние греческие и римские литература, художество и наука. Но я уже доказывал и, надеюсь, доказал, что это ошибка, и что «Эпоха возрождения» была на самом деле «Эпохой зарождения классицизма», а прецедент ее был не в древней Греции и древнем Риме, а в Латинской феодальной империи во время четвертого крестового похода.

А вот теперь, опять нам приходится разбирать повествование о еще более удивительных вещах. Едва мы заглянем в современную нам «Историю Китая», как в противность нашему выводу о том, что раз пережитые формы исторической жизни не возвращаются вновь, мы видим, что в Китай возвращались нередко даже и через тысячелетия небытия не только целые минувшие эпохи, но даже и давно вымершие династии.

Что сказали бы вы, если б я выразил опасение, что во Францию может возвратиться теперь, через 607 лет после своего прекращения, династия Капетингов, а в Германию через 1029 лет небытия — Каролингов? Вы, конечно, только посмотрели бы мне в лицо, чтобы определить по выражению глаз, в своем ли я уме? Так почему же вы не задаетесь этим же вопросом, когда видите в китайской хронологии совершенно такие же возрождения династии даже и по три, а иногда и по четыре раза после многовекового исчезновения?

Взгляните только на общепринятую теперь хронологическую таблицу Китайских династий.

Вот, например, династия Чжоу (Chu, -1125, -255 г.), угасшая после почти 900-летнего царствования в Китае, в минус 255 году и возродившаяся в Северном Китае через 810 лет небытия. Процарствовав там после этого своего возрождения только 32 года (от +557 по +589 год), она вновь угасла и вновь возродилась на 9 лет после почти четырехсотлетнего небытия (между 950 и 960 годами), после чего уже не возрождалась до сих пор и, можно надеяться, не возродится совсем.

Вот династия Ханов (Han, -206, +255). Процарствовав 470 лет, сначала на Западе Китая, потом на востоке, и потом там и тут в числе «трех королевств», она возродилась вновь через 680 лет небытия (от 947 до 951 году) в «Эпоху пяти династий», где имела только два поколения...

Вот династия Цзин, процарствовавшая сначала на западе, потом на востоке 155 лет (от 265 по 420 год). Она исчезла с лица земли на пятьсот шестнадцать лет и возродилась после этого снова в Китае на 11 лет (между 35 и 937 годами), да и еще через шестьсот семьдесят восемь лет на 145 лет (от 1115 по 1260 году), после чего уже не возвращалась в Китай до сих пор.

Вот династия Сун, первично процарствовавшая 59 лет (между 420 и 479 гг.). Она возродилась вторично через четыреста восемьдесят лет и царствовала сначала на юге, а потом на Севере Китая триста двадцать лет (между 960 и 1280 годом), после чего тоже уже не возвращалась в Китай до сих пор.

Такие же возрождения и возвращения произошли и с династией «Вей», и с династией «Тан», и с династией «Ци»...

Так почему же, ввиду таких «исторических прецедентов», не ждать нам теперь возрождения Капетингов во Франции, и Каролингов в Германии, и даже у нас «династии Вещего Олега и Игоря»?

А если это явно невозможно у нас, то невозможно оно и в Китае. Все эти династии нельзя даже и исследовать иначе, как для того, чтобы определить, из каких первоисточников они заимствованы, кем и когда занесены в «Историю древнего и средневекового Китая», под теми же самыми именами, когда возможно было давать сколько угодно самостоятельных имен?

Рассмотрим эти династии и с другой точки зрения. Однажды я, смеясь, сказал одному своему знакомому астроному-математику:

— Можете ли вы вычислить время достижения половой зрелости древними китайскими богдыханами? — Я могу.

Он принял это за шутку и рассмеялся, но когда я объяснил ему свой метод, он убедился, что такое вычисление даже очень легко.

Я излагал уже его в предшествовавшем томе этого моего историологического исследования[358], но чтобы не отсылать читателя туда за справкою, изложу еще другими словами и здесь.

Возьмем любую династию царей и посмотрим, сколько лет она продолжалась и сколько в ней было перво-поколений.

Во-первых, дети рождаются только через девять месяцев после зачатия; во-вторых, зачатие совершается, обыкновенно, не с первого дня вступления в брак, в-третьих, первый ребенок может умереть еще в детстве, в-четвертых, первым ребенком может родиться и дочь и, в-пятых, в брак вступают не тотчас после достижения половой зрелости. Поэтому уже априорно можно сказать, что половая зрелость достигается не менее, как года за четыре или пять до определяемой нами непосредственно нормальной продолжительности поколений.

Для проверки я приложил свой метод к позднейшим европейским династиям, родословные которых не представляют сомнений.

Вот, например, в Германской династической истории от воцарения Генриха IV (1056 г.) до низложения Вильгельма II (1918 г.) прошло 862 года, и было 40 смен, причем на каждую пришелся, в среднем, 21 год. Вычитая отсюда наши 4-5 лет, мы получаем достижение ими половой зрелости около 16-17 лет, как и должно быть.

Вот во французской династической истории, от воцарения Анри I (1030 году) до низложения Наполеона III (1870 году) прошло 840 лет и было 42 смены, на каждую в среднем пришлось 20 лет. Вычитая отсюда наши 4-5 лет, мы получаем половую зрелость около 15-16 лет. Опять совершенно верно.

Вот в английской династической истории — от воцарения Эдуарда III (1042 году) до воцарения Виктории (1837 году) прошло 795 лет и было 37 смен. На каждую приходится 21 год. Опять получаем половую зрелость около 16-17 лет.

Вот в русской династической истории от воцарения Михаила Федоровича (1613 году) до низложения Николая II (1917 году) прошло 304 года, и, если исключим убитых своими родными тотчас по воцарении, да притом и бездетных — Иоанна Антоновича и Петра III, то получим 15 смен, по 20 лет на каждую, причем половая зрелость выходит в среднем на 15-16 году.

Мы видим, что, действительно, можно этим методом определять время половой зрелости у представителей любой династии, если в ней окажется хоть четыре или пять переходов от отца к сыну, потому что случайный избыток продолжительности царствования отца нейтрализуется тут соответствующим недочетом продолжительности царствования сына или внука, и потому даже в нескольких поколениях отдельные избытки и недочеты, естественно, уничтожаются друг с другом.

Вычислим же этим надежным способом время половой зрелости и разных китайских династий.

Вот последняя китайская династия Цин. От воцарения ее первого царя Ши-Цзу в 1644 году и до низложения последнего — Сюань-Туна в 1912 году прошло 268 лет и было 10 смен, но они были равносильны двенадцати, так как Шин-Цзу (1662-1722) процарствовал исключительно долго (61), более двух поколений и то же самое Тао-Цзун (1736-1796), процарствовавший 60 лет. А это заставляет признать, что у них престол перешел не иначе как к внукам[359], и потому примем тут 12 смен поколений.

Разделив 268 на 12, мы получаем, что на каждую смену поколения здесь пришлось 22,5 года, что опять дает половую зрелость около 17 лет. Значит, хронология этой новейшей династии, как и следовало ожидать при ее постоянных сношениях с европейцами, оправдалась общечеловеческой физиологией.

Перед ней была династия Мин, т.е. Ясная, от 1368 года, когда у китайцев впервые установились постоянные и прочные сношения с западными европейцами, и в Китае господствовали католические школы и научные учреждения. Она окончилась в 1644 году после 276 лет существования. В ней было 17 поколений и на каждое приходилось только 16 лет. Допустив, что у них сыновья рождались в среднем уже через год после брака, получаем половую зрелость на 14-15 год. Это маловато, но еще допустимо, или объясняется тем, что тут были и братья, о чем однако не говорится в первоисточниках.

Посмотрим теперь, что было ранее установления сношений с европейцами. Непосредственно перед «Минами» была, — говорят нам, — монгольская династия Юанов (что-то вроде Иоаннов или Иванов), которую можно разделить на две части:

1. Четыре первых Юана (от Шай Цзу до Сен Цзуна, царствовавших будто бы одновременно с четырьмя последними представителями династии Сун и династии Золотых Татар (династия XXXII) от 1206 по 1260 год; их считают за героев «Татарского ига в России»: Чингисхана, Угедея, Куюка и Мунке.

2. Последующие Юаны, начиная с Ши-Цзу и кончая Тай-Дин Ди, царствовавшие в качестве преемников предшествовавших от 1277 по 1367 год (династия XXXII). Их всех считают за потомков Кублая, хотя последний из этой династии знаменитый Хромой Тимур (Тамерлан, 1333-1368 году, построивший Самарканд), как известно, никогда не был китайским властелином. Выключив его, мы получаем для этой позднейшей части династии «монголов» продолжительность 72 года (от 1260 по 1332 год), причем на каждую смену первых поколений приходится у них только 7 лет, для чего необходимо, чтоб они достигали половой зрелости никак не позже семилетнего возраста, что явно нелепо. Такие короткие сроки могут получаться лишь при выборном правлении или родовом, как не имеющем никакого отношения к смене поколений, а между тем они показаны как отцы и дети.

Кроме того, ни одного из этих имен в китайских хрониках не значится. Там одновременно с ними (от 1277 по 1367 год) царствуют потомки Ши-Цзу, носящие совсем другие имена (династия XXXII), и о том, кто и когда отождествил их с потомками Кублая и ввел в число китайских императоров никогда не бывавшего в Китае самаркандца Хромого Тимура — неизвестно. Кроме того, и в самой китайской вариации этих властелинов (часть которых не совпадает и по годам царствований с «монголами») мы находим среднюю смену поколений в 11 лет, что дает опять нелепую половую зрелость не позже девятилетнего возраста. Таким образом, эта династия с физиологической точки зрения уже не выдерживает никакой критики, особенно после того, как две следующие за нею династии — Минов и Цинов — оправдались физиологией.

Отсюда приходится заключить, что достоверная история Китая началась лишь с Минской династии, когда прочно водворились в Китае европейские торговцы и миссионеры. А «монгольская династия» втиснута в Китай с уплотнением по причине недостатка простора между уже отмеченною мною династией Минов и династией Сунов (династия XXX-XXXI). Эта последняя династия, — говорят нам,— царствовала в Китае от 960 года по 1276, сначала на юге Китая, а потом на его севере. За 316 лет ее существования в ней насчитывается 16 поколений и по общей сумме правителей в ней приходится по 20 лет на каждое, так что половая зрелость их как будто около 16 лет, что вполне правдоподобно. Но вот мы с недоумением видим, что хотя в ее истории и нет ни слова об ее ограблении с одной стороны «Золотыми татарами», а с другой «преемниками Чингис-хана», однако и простой взгляд на хронологические вехи данного периода показывает нам, что тут (конец XXXI династии) даны в Китае три царства, продолжавшиеся от 1174 или от 1206 годов до 1260 или до 1276 года. Во всех их были 4 поколения, но в то время как у «Сунов» половая зрелость достигалась в нормальном возрасте, около 16 лет, у обоих ее непризнанных соправителей из «Золотых татар» и «монголов» половая зрелость достигалась на одиннадцатом году.

Среднее время смены первопоколений — 125 лет. Половая зрелость достигается не позже 10-летнего возраста. Уже из одного этого сопоставления видно, что монгольская династия (время деятелей IV-го крестового похода) втиснута сюда с уплотнением. И замечательно, что тоже самое мы можем сказать и о «Золотых татарах» (династии XXIX). Налегая на время первых трех крестовых походов (с 1115 году), их династия кончилась около конца Латинской империи на Балканском полуострове. Она продолжалась 145 лет, содержа 10 поколений на каждые по 14,5 лет, и половая зрелость достигалась его представителями не позже двенадцатилетнего возраста.

Ню-Чженские цари Дона Гинь. (По Иакинфу — с. 237)

Еще более интересный физиологический казус произошел с династией «Киданских татар», носивших прозвище Ланов (династия XXVII-XXVIII). Сначала она царствовала параллельно государям династии Сун (960-1168 году) и в первое время сменяла свои поколения в 24 года, так что половой зрелости они достигали очень поздно, около 20 лет от роду. Но вот она переселилась на запад (династия XXVIII), и с ней случился физиологический казус: вместо 20 лет ее поколения стали достигать половой зрелости на пятом году от рождения!

Уже простой взгляд на таблицу показывает, что совершенно такие же анормально ранние половые созревания в детском возрасте были и у остальных древних китайских династий, начиная от династии Цинь (V династия), появившейся в Китае, — говорят нам, еще в минус 255 году до начала нашей эры и продолжавшейся до только что отмеченной нами династии Сун (960 году). Очевидно, что все эти «династии» нахватаны откуда-то в слишком большом количестве, потому сильно уплотнены.

Но вот мы уходим еще более в глубину времен, добираемся до минус 255 года, т. е. целых 867 лет. В ней оказывается 35 смен поколений, на каждое 25,5 лет, т. е. вместо детского возраста там достигалась половая зрелость лишь после 20 лет от рождения.

Мы смотрим предшествовавшие династии и находим, что в династии Шан, начавшейся в минус 1766 году и царствовавшей 644 года, половая зрелость обнаруживалась около 20 лет, а в династии Ся, царствовавшей перед нею, от минус 2205 года 439 лет — около 21 года.

Что же такое вдруг случилось с китайскими императорами, начиная от -225 года до начала нашей эры и вплоть до появления в Китае европейских католических миссионеров? Почему они начали так поразительно рано созревать во все средние века?

Ответ тут может быть только один: вся китайская история до начала нашей эры есть сочинительство миссионеров. Они нахватали эти династии из европейских хроник, как показывают и сами титулы. Титул Хан в VI, VII, VIII и XXVI династиях — это еврейское слово Кан, т. е. священник; титул Ван в IV династии — это венгерское слово Бан, т.е. граф, откуда и польское пан. Титул Ди, иначе Ти, происходит не иначе, как от католического Деус — бог, греческое Теос, итальянское Дио, что вполне согласно и с современным обычаем китайцев произносить от европейских имен только первый слог. Титул Цаун, особенно начавшийся с династии Тан (618 году) и употреблявшийся до последнего времени, созвучен с английским Sun — солнце (немецкое Sonne), что может быть объяснено особенно тесными коммерческими сношениями англичан с китайцами.

Но каким же образом иностранные хроники могли бы кооптироваться в китайскую литературу?

Я уже говорил в VI томе, что это было даже неизбежно, благодаря отсутствию в Китае фонетической азбуки.

Почему мы, читая какой-нибудь иностранный рассказ, или роман, или историческое повествование, чувствуем, что это не наше, русское произведение?

Только по иностранным именам действующих лиц и иностранным названиям местностей или растений в окружающем пейзаже и т.д. Если б и они были переведены на русские слова по их созвучию или смыслу, то мы, несомненно, и все произведение приняли бы за русское. В истории печатного дела и были действительно такие случаи, когда издатели были обмануты людьми, выдававшими свой перевод мало известных авторов за собственные произведения, да и читатели их не подозревали этого, пока кто-нибудь, знакомый хорошо с иностранной литературой, не обнаружил обмана.

А в китайской нефонетической письменности, где каждый значок имеет символический смысл, такая ассимиляция переводов с собственными китайскими произведениями была неизбежна до тех пор, пока для ряда иностранных слов не были придуманы тоже специальные чертежики. Дам несколько примеров...

Когда на Китайском рынке появился шоколад, то название его пришлось составить не иначе, как из целой фразы созвучных китайских слов: Шо-Ке-Лай-Ди, что значит: «Пожалуй-можно-придти-разок».

Когда появились в Китае словари, для которых по-китайски не было до европейцев даже и названия, то пришлось употребить для них английское слово Vocabulary (словарь). А это сочетание звуков, за неимением обозначения для каждого, пишется китайцами, произносящими R как L, пятью чертежиками Во-Кэ-Бу-Лай-Ля, и которые значат: «Я-мог-бы-не-приходить-совсем», причем последний значок Ля придает еще этой фразе пренебрежительный характер.

Для нас, конечно, смешно, если кто-нибудь вместо: дайте мне «шоколаду», — скажет: дайте мне «пожалуй-что-можно-придти-разок»; или вместо: посмотрите в «словаре» — скажет: посмотрите в «я-мог-бы-не-приходить-совсем», но при существующей до сих пор китайской азбуке другой транскрипции и быть не может.

Прибавлю для примера и еще несколько слов: по-французки зонтик называется paraplui, а если б вы пожелали написать это слово по-китайски, то его пришлось бы составить из уже имеющих свои чертежики китайских слов Па, Ла, Ну, Люй, что значит: «боюсь-разобьют-чиновных-ос лов».

Слово кофей приходится писать «Коу-Фей», что значит: «забери-в-рот-и-выплюнь».

Имя Иван приходится составить из китайских слов И и Ван, что будет значить: «один-граф». Имя Ксения приходится составить из слов: Ке, Се, Ни, что значит «могу-написать-вам».

Имя Лев приходится по значению изобразить чертежиком имени самого сильного зверя и произносить Сян. Имя Роза транскрипционным символом этого растения; имя Юрий — писать Юй-Ли, что значит: «Желтая слива».

Из современных европейских городов слово Ленинград превратилось у китайцев в Ле-Нин-Чэн, т. е. «Пылкий-Мирный-Город», слово Москва составилось из Мо-Сы-Коу, что значит: «Не-этот-сорт», слово Берлин обратилось в Бэй-Лин, т.е. «Белый Лес» или в Бо-Линь, т.е. «сто деревьев».

Город Рим по западно-европейскому произношению стал по китайски Ло-Ма, т. е. «Парчевый конь» или «Пойманный силками конь».

Чтобы не составлять из европейских названий целые (большей частью смешные или бессмысленные) фразы, вошло наконец в употребление брать только первые их слоги. Благодаря этому, имя Англия, по-английски Ингланд, обратилось в Ин-Го, т. е. в «Роскошное государство», Германия, по-немецки Deutsch-land, в Де-Ге, т. е. «Доблестное государство», Франция — по непроизносимости для китайцев звука С — в Фа-го, т. е. «Законодательное государство» и т. д.

Невольно отмечаешь, что и само название Го — только первый слог русского слова государство.

Посмотрите же сами, что выходит при этих обстоятельствах при переводе какого-нибудь европейского рассказа на китайскую письменность.

Написано, например, по-русски: Иван поехал в Берлин, а по-китайски выходит: «Один князь поехал в Белый Лес» и т. д.

Всякий иностранный для китайца колорит, т. е. все следы того, что дело происходит не в Китае, тут затеривается. И это же, очевидно, должно было происходить при переводе всякой иностранной хроники на китайский язык, особенно в то время, когда еще не установили на нем официального обязательного для всех названия чужих стран для Англии — Роскошное государство, для Германии — Доблестное государство и т. д.

А ведь это было сделано только в XIX веке! Поэтому и мое предположение, что многое из старинных европейских хроник и рассказов, переведенное первыми миссионерами в Китае на китайский язык для ознакомления его жителей с прошлым своих стран, само собой кооптировалось в следующих поколениях в «Историю Китая», и было затем обратно переведено на европейские языки в качестве китайских национальных событий, как об этом я уже говорил в главе о Марко Поло.

Не будем забывать, что и вообще вся китайская хронология и связная история выработаны из хаоса находимых в Китае рукописей и литографических изданий не самими китайцами, а учеными из европейцев.

Покажу это на реальном примере. Возьмем статью астронома Био «О шатрах Луны у индусов[360]».

Био напоминает, что китайцы со времени князя-астронома Чжеу-кона (Tcheu-Kong), жившего будто бы около 1100 года до начала (!!!) нашей эры, разделяют небо на 28 временных шатров (mansions temporaires) «хотя прежде, как и европейцы разделяли его на 24 часа (очевидно 24 часа прямого восхождения)». Потом через 2310 лет, в 1210 году нашей эры китайские астрономы додумались, будто бы сделать поправку, уничтожив один дом Луны и оставили только 27 домов, перенеся начало разделения шатра Це со звездочки Ламбды Ориона на Дельту.

Но это все — одни соображения, а фактом здесь остается лишь то, что величайшим китайским астрономом считается теперь у китайцев не Чжеу-кон, а Кочу-кин (Cochou-King), живший лишь около 1280 года нашей эры, т. е. в разгар крестовых походов, и что существующая теперь координатная система китайской небесной сети датируется лишь с 1210 года нашей же эры, а предшествовавшая ей система должна быть, по требованиям простого здравого смысла, отнесена не к минус 1100, а к плюс 1100 году. Возможно, что это и было разделение неба на 24 часа прямого восхождения звезд. Нам интереснее всего здесь следующее обстоятельство. Эти же самые шатры оказываются и в индусской астрономии, где они называются нак-шатрами (nac-schatras), причем границы этих крыльев неба, как и в Алмагесте, даются не по прямым восхождениям и склонениям, т. е. не в экваториальных координатах, как удобнее всего для наблюдений, а по долготам и широтам в эпикальной сети (что годно лишь для вычислений), причем точка осеннего равноденствия считается от звездочки Дзеты созвездия Рыб, которая в 1900 году, благодаря прецессии, находилась уже на расстоянии 17° 12′ от точки весеннего равноденствия. А в самой этой точке она была, по Био, около 573 года нашей эры, которым поэтому приходится датировать и время установления таких координат, если допустить, что равноденствие считалось начинающимся с невидимого прохождения этой звездочки за центром солнца, а не с ее гелиактического выхода, что привело бы уже к XII веку нашей эры (когда солнце удалилось уже градусов на 7-8 от нее). Затем, конечно, обнаружилось, что звездное обращение луны[361] близко к 27 дням, и потому в X веке в Индии уничтожили нак-шатер Абгиджит (Abhijit), и сделали только 27 шатров для луны. А в магометанских сочинениях мы все еще видим 28 лунных шатров, которые, между прочим, упоминаются и в Астрономии Ал-Фергани.

С такой точки зрения очень важен арабский манускрипт (Ducauroy №22 Парижской Национальной Библиотеки), приводимый у Био[362]. Автор этого документа уже знает, что звездное обращение луны не 28 и не 27 дней, а почти на 1/3 дня больше 27, и, несмотря на то, что пишет по-арабски, отзывается об арабах довольно непочтительно.

«Арабы, — говорит он, — невежественный народ, не умеющий ни писать, ни вычислять. Они могли считать только целыми числами, и следуя лишь тому, что показывали им глаза. Они знали только фазы луны и определяли ее обители только по неподвижным звездам». «А что касается индусов, то, употребляя ту же систему, они сошлись с арабами лишь в некоторых детерминативных звездах и разошлись в других. Арабы пользовались только звездами, к которым близко подходила луна, а индусы и теми, которые были внизу и над нею, в том числе и звездою „Падающего Орла“ (теперь Альфа Лиры), доведя число шатров до 28. Вот почему наши астрономы и наши составители альманахов не ошиблись, говоря, что у индусов 28 лунных шатров и что они сокращают тот, который скрыт в лучах солнца и называется „горящим“. Когда Луна его покидает, они говорят, что она „разлучается с солнцем после объятий“ (separee aprez embrassement), и тот свой шатер, в который она при этом входит, называется дымящимся (fumant)».

«Но это, — прибавляет Био, — ошибочно, так как в санскритских книгах везде приводится 28 шатров луны и ничего не говорится об объятиях».

(Затем автор документа приводит для шатров 27 детерминативных звезд, давая им исламитские имена).

Таким образом, взаимную связь индусской, магометанской и китайской астрономии можно установить даже и одним таким общим для них искусственным определением междумеридианных долей неба по дням пути Луны. Но к этому доказательству общности присоединяются и другие, приводящие к выводу всей вообще азиатской астрономии из европейской, а не наоборот, как думали до сих пор, хотя и не все.

Так, например, Кольбрук отметил первый, что разделение зодиака у азиатских астрономов на 12 знаков, наличность эпициклов, эксцентриков, эклиптикальная система звездных координат, разделение окружности на шестьдесят градусов, вполне доказывает, что астрономия пришла в Индию из Европы, и что это было после опубликования книги Птолемея. Но он не решился признать, что «Альмагест» Птолемея мог возникнуть только в эпоху гуманизма, и потому останавливается на так называемых «древних греках» или «бактрианах».

То же самое мы можем теперь сказать и о китайской астрономии.

Если астрономические взгляды «Альмагеста» перешли через исламитов в Индию, осложнившись переходом от 24 часов прямого восхождения звезд к 27 или 28 лунным шатрам (потому что покровителем ислама считалась Луна, лежащая и до сих пор в основе магометанского летоисчисления), то несомненно, что и китайцы заимствовали свои лунные шатры от магометан, а потому приходится считать за апокриф и всякое китайское сообщение о возникновении у них такого счета еще в домагометанские времена.

Но одному здравому смыслу ясно, что это было лишь незадолго до того, как в Китае в 1210 году нашей эры возник впервые вопрос о переходе от 28 шатров Луны к двадцати семи, как более близкому по времени возвращения Луны в то же созвездие.

Но если это так, то многие детали и самой европейской средневековой астрономии мы можем восстановить по их пережиткам, сохранившимся на отсталом Востоке. Так, прецессия, как показал Кольбрук (Kolobrook), не считалась у индусских ученых вплоть до XIX века обходящей весь эклиптикальный круг, а представлялась только качанием точки равноденствия в одном созвездии Рыб к западу и к востоку по эклиптике с амплитудой в 27 град., и это обстоятельство наводит на мысль, что такое же мнение господствовало в средние века и у европейских астрологов.

Чтобы сделать попытку более обстоятельного и всестороннего астрономического определения древности пресловутых китайских летописей, чем это сделал Био, решавшийся лишь на незначительные передвижки в хронологии, мы рассмотрим с этой точки зрения прежде всего китайское солнечное затмение псевдо минус 2155 года.

В одной главе «Книги Истории» (Шу-Цзин, по-шанхайски Chou-King) описано солнечное затмение в области неба, названной Фанг (Fang), т.е. «Комнатой». Оно указано во время Чжун-Кана (Tshong-Kang) из династии «Ся», жившего будто бы около минус 2159 года, причем произошло затмение,— и до сих пор значится на китайских картах неба между звездочками Пи и Сигмою Скорпиона. Интервал между ними в 1800 году был всего лишь в 5 град. 34 мин., а при воображаемом начале Китайской империи и в минус 2357 году, он от собственного движения звезд был еще менее (5 град. 2 мин.), и это очень удобно для астрономических определений. Патер Гобиль около 1730 года вычислил, будто бы «в согласии с великим китайским астрономом династии Мин», что такое затмение имело место в 2155 дохристианском юлианском году (взятом по ситорическому счету лет) 12 октября, в 6 часов 57 минут утра по Пекинскому отполуночному времени[363], так что солнце взошло в затмении в день тогдашнего весеннего равноденствия.

Но употреблявшиеся в половине XVIII века таблицы Лягира, — первые таблицы, по которым стало можно вычислять солнечные затмения, — были еще недостаточно точны, и потом оказалось, что максимальная фаза этого затмения была только 1/6 часть солнечного диска, что совершенно не замечается неподготовленными людьми. Фрере (Freret) сильно напал на такое «подтверждение» и выставил другое затмение, которое вычислил по этому поводу Доминик Кассини для минус 2007 года, но которое было только «по близости» от указанной области между звездочками Пи и Ламбдой Скорпиона, а не в ней самой. Гобиль сопротивлялся, ссылаясь на исторические соображения, Фрере настаивал на своем. Но вот наступил XIX век, Био попросил астронома Ларжето (Largeteau), редактора знаменитого астрономического ежегодника «Connaissence des temps», повторить оба вычисления по лучшим таблицам, приняв во внимание вековое ускорение лунного движения, обнаруженное Лапласом (дело в том, что при уменьшении эксцентриситета земной орбиты, обращение Луны вокруг Земли ускоряется, а при увеличении, наоборот, и период этих колебаний так велик, что за весь исторический промежуток времени происходило только ускорение обращений луны, а замедление предстоит в далеком будущем).

И вот, когда приняли во внимание это неизвестное еще во времена Гобиля явление, то оказалось, что сенсационного солнечного затмения, описанного в Китайских летописях (открытых миссионером Майлья и самим Гобилем) совсем не было видно в Китае! Ларжето показал, что оно произошло не 12, а 11 октября того же минус 2154 астрономического года, и не в 23 часа 20 минут, а в 17 часов 54 минуты среднего парижского времени, т.е. оно было видно вечером в Париже, а в Пекине в это время был 1 час 30 1/3 минуты ночи, и, следовательно, затмение это не могло быть наблюдаемо ни с одного пункта Китайской империи.

То же самое обнаружил Ларжето и относительно затмения минус 2007 года, которое Фрере пытался противопоставить Гобилю. И оно было невидимо нигде в Китае.

«Надо поэтому принять, — говорит Био (с.70), — какое-нибудь другое время для начала царствования Чон-на».

Потом и я много трудился над этим предметом, разыскивая, когда были все другие затмения, видимые в Китае между звездочками Сигмой и Пи Скорпиона.

Удовлетворяли от минус 2500 года до XIX века нашей эры только пять следующих (между 240° и 248° современной нам эклиптикальной долготы и между 236° и 242° прямого восхождения), считая дни по юлианскому календарю.

1. В минус 1094 году — X —22. На небе оно было около 238° современной нам эклиптикальной долготы, а в экваториальных координатах около 237°, т. е. около δ и β Скорпиона. Полоса полной видимости началась в Туркестане, прошла через Тибет, и оно было околополуденным близ острова Формозы.

2. В минус 573 году — X —22. На небе оно было около 236° современной нам эклиптикальной долготы. Полоса полной видимости началась к югу от Байкала и прошла утром несколько северней Пекина и Кореи через Японию в Тихий океан.

3. В минус 313 году — X —28. На небе оно было около 241° современной нам эклиптикальной долготы, около β Скорпиона, внутри указанного промежутка. Началось оно внутри Китая, и полоса кольцеобразной видимости прошла почти через Шанхай в утреннее время, окончившись около Мексики.

4. Кольцеобразное в 1444 году — XI —10. На небе оно было около 243° (а экваториально около 242°), т.е. у самой σ Скорпиона внутри указанного промежутка. Началось оно в Тибете, и полоса кольцеобразной видимости шла на границу Китая и Индокитая почти через Лхассу, где затмение было в очень большой фазе.

5. Полное в 1641 году — XI —3. На небе оно было около 234° современной нам эклиптикальной долготы, т. е. еще в Весах, а не в Скорпионе. А географически подходит, так как будучи полуденным на границе Тибета и Монголии, оно прошло в после-полуденное время почти прямо через Шанхай в Тихий океан и не могло не напугать китайскую публику, а летопись кончается 1644 годом, так что оно было на глазах ее авторов.

Но после окончания этих вычислений, отнявших у меня не менее месяца упорной систематической работы, так как я пересмотрел для этой выборки сотни затмений, я вдруг опомнился... Ведь из самого описания ясно, что это миссионерский подлог.

В 1933 году мне удалось получить изображение этого затмения по самой Китайской транскрипции с переводом немецкого китаиста Августа Пфицмайера, более точным чем у Майлья и Гобиля, или у Био, или у Ротмана[364], и что же оказалось?

Вот мой точный перевод Пфицмайерова немецкого текста с моими пояснениями в скобках.

«В то время потомки „Плана“ и „Чертежа“ (считающихся первыми китайскими астрономами-геодезистами) далеко забросили свою добродетель. Они начали беспорядочно пьянствовать, запутали свои служебные дела, оторвались от занимаемого ими звания. Они впервые нарушили небесное исчисление года, забросили свои идеи. Когда в последний (т. е. третий) месяц осени, в новолуние произошли нелады Луны в Пазухе (т. е. между к и о Скорпиона), у слепого забарабанило в ушах, скупец мчался, куда глаза глядят, простые люди бежали. А потомки „Плана“ и „Чертежа“, находясь на своей должности, слышали этот шум и ничего не знали».

Как ни смутна китайская рисуночная транскрипция, но она тут совершенно ясна.

Для проверки только что приведенного перевода, я показал китайский текст нашей китаистке А. А. Железновой, и она перевела приведенное здесь место мне так:

«В период последнего осеннего месяца (т. е. третьего от осеннего равноденствия) усеченная луна утром не поладила в небесной пазухе».

А остальной текст она перевела также, как и Пфицмайер: «все бегут, куда попало, кричат, как бывает только при сильных затмениях и главным образом при наступившей полной темноте».

Значит, — подумал я, — дело идет действительно о большом солнечном затмении, описанном очевидцем. И сказано совершенно ясно и отчетливо, что оно было утром, и что временем его было третье осеннее новолуние. И тут впервые бросилось мне в голову, что и без всяких вычислений ясно, что затмение это было в недавнее время. Ведь один факт положения третьего новолуния около звездочки Пи (π) и Сигмы (σ) Скорпиона дает нам возможность определить эклиптикальное положение и первого осеннего месяца, т. е. такового, в котором находилось осеннее равноденствие, а, следовательно, и самого этого равноденствия, зная, что новолуния на эклиптике повторяются через 29°. Это я и сделал на чертеже.

Из него ясно видно, что если третье после-равноденственное осеннее новолуние было между 136° и 142° по эклиптике, то второе было между 206° и 211°, а первое осеннее было между 177° и 183°, т.е. в созвездии Девы совершенно так, как теперь, когда точка осеннего равноденствия находится в Деве под 180° эклиптики современного нам счета. Это и показано в верхней строке диаграммы.

Но ведь, благодаря прецессии, которая при отсчете в прошлое принимает положительный знак, точка осеннего равноденствия в минус 2000 году была вовсе не в Деве около современного нам счета, т.е. как раз в указанном для затмения промежутке, а потому и новолуние этого затмения было бы тогда никак не в третьем, а в первом осеннем месяце.

Даже и в начале нашей эры оно могло быть только во втором месяце после осеннего равноденствия, а не в третьем, так как первое новолуние было бы тогда между 206° и 211°, как видно из моей диаграммы. А в третьем осеннем новолунии это затмение (между π и σ Скорпиона) могло быть лишь в наше собственное время, или в крайнем случае лет за 500 до нас, если считать, что первое осеннее новолуние, благодаря несовпадению с точкой осеннего равноденствия, прошло дней за десять до него.

И вот, из всех рассчитанных мною затмений — единственным подходящим к данному нам точному китайскому описанию, является только затмение 10 ноября 1444 года нашей эры, у самой Сигмы Скорпиона (σ), которое было действительно третьим осенним затмением и притом предполуденным для всего Китая, как и написано.

Другого решения нет даже и за 26 тысяч лет до нашего времени, если не считать затмения в 1641 году, бывшего при самом патере Гобиле около Пи (π) Скорпиона.

Но как же, — скажете вы мне, — даже Био, и сам Оппольцер, не досмотрели такого простого обстоятельства, как невозможность солнечного затмения между Сигмой и Пи Скорпиона в третьем осеннем месяце, иначе как в наше время или в последние 500 лет до нас? Ведь тут дело доходит прямо до смешного! Выходит, что китайцы за 2000 лет до начала нашей эры считали начало осени не с климатического сентября, как полагается по григорианскому счету, а с климатического григорианского января, с наступления самых холодных дней зимы! Ведь летнее солнцестояние было в минус 2159 году не в Близнецах, как теперь, а во Льве, уже близ Девы. 21 число второго летнего месяца — климатического июля — было в Деве перед Весами, а 21 число третьего летнего месяца — климатического августа — было в Весах перед тем самым местом Скорпиона, где произошло описанное солнечное затмение. Значит, оно тогда действительно было бы летом, а не в последний месяц осени, перед зимой!

Пути всех солнечных затмений, проходивших в полном или кольцеобразном виде через Китай, Тибет, Монголию (территория обведена пунктиром), и близ них от -1200 года до начала нашей эры (-2000) и до 1700 года после нее и видимых на небе в промежутке между звездами π и σ Скорпиона или поблизости от них.

Неужели, — спрашиваете вы, — китайцы и теперь считают лето за осень, а зиму за весну?

Конечно, нет, — отвечу я. За четыре тысячи лет, протекших после первого их затмения, было достаточно времени, чтобы одуматься, наконец!

Читатель, без сомнения, понимает, что я говорю это не для смеху, а для того, чтобы нагляднее показать, как трудно иногда учесть сразу все привходящие обстоятельства в такого рода исследованиях. Ведь и я сам проделал целый ряд ненужных вычислений, прежде чем вдруг ударила мне, как камень с крыши, в голову мысль, что и без вычислений по одной прецессии ясно, что тут описано солнечное затмение, бывшее не за четыре тысячи лет до нас, а в крайнем случае, за каких-нибудь четыреста или пятьсот лет.

Посмотрим же и на неизбежные выводы, вытекающие из этого.

Затмение это отнесено по прежней хронологии к минус 2155 году, за 8 лет до смерти царя Чжун-Кана (Chung Kang) -2159, -2176 гг. А по моему вычислению оно было в плюс 1444 году, через 9 лет после воцарения царя Чжен-Дина (Cheng Ting). Оба названия созвучны в первой части, а приставки Кан и Дин означают «процветающий» и «непоколебимый». И тот, и другой царствовали 13-14 лет, т.е. одинаковое время. Чжун отнесен к династии Ся (-2205, -1766?), заключавшей в себе 17 представителей, а Чжен — к династии Мин (+1368, +1644 г.), заключавшей в себе тоже 17 представителей. Невольно является предположение, что и вся династия Ся есть лишь вариант династии Мин.

Но сразу же видно, что это — вольная вариация, и времена царствований, за исключением самого Чжуна-Чжена, при котором было затмение между Сигмой и Пи Скорпиона, мало сходятся. Но все же имена часто созвучны в обеих династиях и идут в том же порядке, а это по теории вероятностей не может быть случайно. Например, созвучные имена династии Мин, за исключением четырех отсутствующих в династии Ся, повторены в той же последовательности, но времена их царствования другие, за исключением двух случаев, а потому и продолжительности обоих династий, взятые целиком, вышли разные.

Но согласованность затмения в Скорпионе с именами царей, бывших в это время в обоих случаях, исключает возможность случайного совпадения и подтверждает уже высказанную мною гипотезу об участии католических миссионеров в создании древней и средневековой истории Китая. Подделка этого затмения под минус 1155 год могла быть сделана только автором, жившим не ранее XVI века и пользовавшимся таблицами Ля-Гира. А она настолько соответствует ошибочно установленному времени династии Ся, что и сама династия должна быть выработана и хронологирована тоже по таблицам Ля-Гира из династии Мин.

Весь замысел представляется в таком виде. Из миссионерских переводов различных европейских хроник на китайский язык, накопилась там целая литература, в которой благодаря неизбежному по китайской азбуке окитаянию всех названий местностей, лиц и городов, не осталось никаких признаков иностранности, и они были приняты за прошлые названия китайских местностей и лиц.

Католические миссионеры, начавшие проникать в Китай еще с 1522 года, и прогнанные из Пекина только в 1822 году, хотели довести по этим материалам его историю до самого крайнего предела древности, какое только было возможно при их библейской хронологии, т. е. до так называемого «всемирного потопа», когда остался только Ной с сыновьями или, во всяком случае, до «рассеяния народов» из Месопотамии, после того, как там «стали строить Вавилонскую башню до небес», за что бог «смешал, бывший до тех пор единый, человеческий язык» и люди, переставши понимать друг друга в отчаянии разбежались в разные земли, в том числе и в Китай. По хронологии Скалигера, умершего в 1558 году, наш праотец Авраам, оставшийся с прежним допотопным языком, ушел последним от стен злополучной Вавилонской башни в Палестину на семьдесят пятом году от рождения в 2039 году «до рождества Христова»[365]. А получившие в наказание себе от бога китайский язык, убежали из Месопотамии в Китай еще за 166 лет до Авраама и основали там свою первую династию «Ся» через 143 года после потопа в 2205 году «до Рождества Христова».

Через пятьдесят лет после этого и произошло, по вычислениям возвратившегося из Пекина католического миссионера — патера де Майлья, — не существовавшее в Пекине, а видимое только в Париже, «солнечное затмение 2155 года до Рождества Христова». Само собой понятно, что удалять китайскую историю вглубь веков далее «рассеяния богом народов» и даже ранее возникновения из-за постройки слишком высокой башни в Месопотамии самого китайского языка, было уже физически невозможно. А потому и самый факт доведения китайской истории до самого крайнего христианского предела показывает, что хронология ее создана не без помощи европейских христианских миссионеров. И даже самый факт рисуночной китайской азбуки с особым значком почти для каждого слова, является психологически непонятным без создания ее европейскими учеными пришельцами, имевшими уже в своем языке звуковую азбуку с участием многих идеографических значков, вроде тех, какие остались и до сих пор в нашей арифметике, алгебре, астрономии и лишь преобразовались на лучший лад после перехода алхимии в химию.

Подумайте только сами! Ведь не имея идеографической китайской азбуки уже полностью для всех общеупотребительных китайских слов, нельзя было делать ею совершенно никаких исторических и литературных записей. А составить для всех их особые значки и запомнить их, не имея предварительной опоры в звуковой азбуке для утверждения приданного им первоначального смысла, не под силу никакому человеческому уму.

Даже научиться читать посредством современной китайской азбуки с помощью специального учителя и с употреблением словаря с переводом их на звуковую речь, требует не одного года упорного труда, а об изобретении ее единолично или компанией друзей, и для ее передачи ученикам от поколения к поколению в неизменном виде на протяжении тысячелетий без опоры в звуковой азбуке, и не перепутав постепенно смысла большинства значков, — не может быть и речи. Китайская азбука могла быть изобретена только людьми уже хорошо владевшими латинскою, греческою, еврейскою или арабскою звуковою азбукой.

Только от нее можно было постепенно перейти к идеографической, вводя все более и более значков, и это было даже неизбежно, по мере того, как оказывалось, что западноевропейские буквы, не имеющие никаких обозначений ни для мягкого произношения (достигаемого по-русски отчасти прибавкой символа Ь и отчасти употреблением мягких гласных Е, Я, Ю), ни для твердых Л и Ы, ни для гулких Ч и Ц, (обозначаемых неправильно через ЧЖ и ЦЗ), ни для гортанных восточных звуков. При невозможности изображать их, в односложных китайских словах, сочетаниями Sch, Tsch и т.д., так как каждая буква имеет по-китайски тут самостоятельное чтение, необходимо было выбрать один из двух способов: или утроить звуковой состав латинской (или греческой, или арабской) азбуки, или перейти постепенно к идеографическим значкам.

Возьмите, например, русские слова: «мать, мять, мат и мят» — их всех пришлось бы писать через mat (так как транскрипция miati еще хуже); возьмите слова: «был, бил и быль» — их все пришлось бы писать через bil; возьмите: «пыл, пил, пыль и пиль» — их все пришлось бы писать через pil. Понятно, что при такой азбуке чуть не из каждой русской фразы выходили бы смехотворные двусмысленности или же непроизносимые сочетания звуков: пришлось бы вместо «чай» писать «тскхай» (по-немецки tschai), вместо «чучело» — «тскхутскхелэ» (tschutschelo) и т.д., и т.д. И несомненно, если бы письменность ввел в Китае китаец, предварительно научившийся в Европе говорить и писать на одном из ее литературных языков, то он тотчас же увидал бы, что для применения к его национальной речи европейской азбуки, ему надо ввести в нее целый ряд недостающих в ней звуков, как это и сделали (хоть и не особенно удачно) славяне, дополнив для себя греческую азбуку.

Но в Китае, очевидно, дело было наоборот. Его письменность взялись составить приехавшие туда ученые-иностранцы. Увидев, что все их попытки изобразить китайскую фонетику (содержащую не менее 60 самостоятельных звуков) своими 25 значками, приводят постоянно к словам иного значения, чем нужно, и не умея даже выговорить чуждые их уху китайские дополнительные звуки, они и стали переходить сплошь к идеографическим рисункам, оставив свою азбуку лишь в составленном ими словаре этих рисунков, как мнемоническое средство, годное только для приблизительного изображения более сложного звукового состава китайских слов.

Только таким способом и можно объяснить современный способ китайского письма, и это показывает недавность всей китайской литературы, в противность установившемуся мнению о ее глубокой древности.

Эта же недавность доказывается и смутностью китайских описаний солнечных и лунных затмений до эпохи появления в Китае католических миссионеров, устроивших в нем свои школы и обсерватории.

Вот, например, выписка всех солнечных явлений из китайской книги «Цы-Юань», т. е. «Толковая энциклопедия» в шанхайском издании 1910 года, сделанная по моей просьбе нашей китаисткой А. А. Железновой. Там говорится, что (переведя на наше счисление) ранее -43 года до начала нашей эры, солнечные затмения были известны в Китае под названием «борьба с Черным на солнце», но не приводится ни одного описания этой борьбы, а только говорится о затмениях после начала нашей эры. Вот, например, (переведя годы на наш счет):

«В 188 году, в 1 месяц, на солнце желто-красного цвета видны были пятна в образе летящих сорок, и это продолжалось несколько месяцев... В 299 году, в 1 месяц, были темные пятна на солнце в виде летящих ласточек и продолжалось несколько дней... В 352 году на солнце было пятно в виде трехногого ворона и длилось 5 дней... В 567 году, в 3 месяце, солнце было без света и на нем треногий ворон — 5 дней... В 579 году, во 2 месяце, были пятна на солнце с куриное яйцо...» При династии Сун (974-1276) было сделано 21 наблюдение черных пятен величиной со сливу, куриное и гусиное яйцо, их наблюдали на восходе и закате солнца на воде в тазу.

Скажите сами, что можно сделать из подобных сообщений? А первое вразумительное описание в этой книге мы находим лишь в XVII веке. Вот оно:

«В 1618 году, в 5 месяце, на солнце появился черный блин, который понемногу принимал фиолетовый цвет и потом снова сменился черным пятном».

Но и к этому правдоподобному описанию прибавлена явная нелепость, будто «так повторялось 3 раза в течение 3 часов (в полудни)» и будто «явление это продолжалось 2 дня» (!). «Пекин был в тревоге», — заканчивает автор, хотя этому городу и не было никакой нужды тревожиться: в 1618 году действительно были два солнечных затмения, но первое из них — 26 Григорианского января 1618 года — прошло в кольцеобразном виде по Южной Африке, а второе — 21 августа 1618 года — прошло в полном виде по Северной Америке, и ни одно из них не было видимо в Китае. Ближайшее из виденных там было 29 марта (по Григорианскому счету) 1615 года и прошло в послеполуденное время в кольцеобразном виде между Пекином и Нанкином.

Значит, и это по внешности правдоподобное описание перепутано, несмотря на свое позднее время. Других затмений или вычисленных астрономических явлений в «Толковой энциклопедии (Цы-Юань)» — нет. Да и в других китайских первоисточниках, ранее XVII века они не оправдываются точным вычислением, о чем я поговорю потом.

Мне скажут, может быть, что сам же я в VI томе «Христа» привел целый список кометных записей, собранных в рукописях Ше-Ке и Ма-Туань-Лин, вывезенных из Китая миссионерами Маилья и Гобилем (Mailla et Gaubil), где я показывал только на недостоверность этих записей до 415 года нашей эры, а позднейшие считал заслуживающими внимания. Но я этого не отрицаю и теперь, а только спрашиваю: не сочинили ли их сами эти миссионеры по европейским первоисточникам?

Ведь в то самое время была в Западной Европе большая мода накометографии. Появился ряд кометных псевдолетописей, которые авторами доводились до их собственного времени. Роккенбах закончил также свою «Летопись» летней кометой 1596 года, Фабрициус — осенней кометой 1604 года. Риччиоли — осенней кометой 1607 года (будущая комета Галлея), Экстормиус — зимней кометой 1618 года и т. д. И в завершение этого кометоискательства по всем векам и народам была напечатана в 1665 году огромная книга Любенецкого «История всех комет, начиная от потопа и кончая нашим временем (1665 годом)»[366].

И что же мы видим: одновременно с этим кометным увлечением в Западной Европе появляется такое же увлечение ими в Китае, где тоже появляются два сборника — «Ше-Ке» и «Ма-Туань-Лин» — из прошлых кометных появлений, «начиная от потопа» и кончая так называемым «нашим временем». А какое же это время?

И вот курьез: последняя реальная комета, которою оканчиваются оба китайских сборника, это — комета 1617 года, которою заканчивается и европейский сборник комет Экстормиуса[367].

Может ли быть это случайным совпадением? — Только для человека, не имеющего ни малейшего представления о математической теории вероятностей!

Итак, влияние кометографии Экстормиуса тут несомненно. Кроме того, и в «Ше-Ке» и в «Ма-Туан-Лине» девять десятых сообщений даются буквально в тех же самых словах, т. е. списаны с малыми дополнениями и исключениями из какого-то предшествующего им, менее подробного сборника кометных записей. В Китае такого нет, а в Европе целый ворох.

Здесь остается странным лишь то, что у Майлья и Гобиля, вывезших из Китая эти рукописи, пути комет среди созвездий указываются более подробно, чем в европейских летописях, но действительно ли фактичны эти китайские подробности, ненаходимые у европейцев? Приходится отметить, что во многих случаях они явно фантастичны.

Возьмем, для примера, самое позднее их сообщение (в XVII веке), когда Галилей в 1609 году уже устроил телескоп, и в Западной Европе были уже при многих королевских дворах специальные обсерватории и штатные астрономы-наблюдатели, так что не могла остаться не замеченной и не зарегистрированной ни одна комета. От 1618 по 1652 год европейцы не видели ни одной кометы, а в вывезенных из Китая миссионерами Майлья и Гобилем двух летописях описаны в этот пусто-кометный промежуток времени целых три (в 1621, 1632 и 1640 гг.), причем для воображаемой кометы 1639 года даны даже и подробности, которые в переводе на нашу терминологию таковы:

«1631 года была видна комета в области α-β-γ-δ и других звезд Ориона».

И это описание теми самыми фразами находится как и в «Ше-Ке», так и в «Ма-Туан-Линь». А в Европе, даже и в телескоп Галилея, который к тому времени действовал уже 30 лет, ничего подобного не могли заметить.

Отсюда мы видим, что даже и указание на созвездия, в которых «видели» в Китае комету, не гарантирует нас от мистификации. А одинаковые года многих комет[368], упомянутых в западноевропейских кометографиях и в разбираемых нами сборниках «Ше-Ке» и «Ма-Туан-Линь», доказывают не то, что, будто бы, европейские летописи подтверждаются китайскими и наоборот, а то, что европейские записи легли в основу китайских, и что ход комет по созвездиям, где он не переведен с европейского первоисточника, придуман самими миссионерами «от духа святого», т.е. созвездия даны кометам по астрологическим соображениям, в связи с событиями данного года: перед войной комета должна была пройти обязательно по Стрельцу, перед наводнением — по Водолею, повальной болезнью — по Скорпиону и т.д.

Конечно, это лишь мои предположения, но без предположений нельзя обойтись в научно-исследовательской работе, зиждущейся первоначально исключительно на них, причем дальнейшее исследование подвергает или отвергает первичные догадки, ведя к новым и новым предположениям, пока они не приводят к доказуемой для каждого истине. Для меня же здесь важно показать только одно: если записи летописей «Ше-Ке» и «Ма-Туан-Линь», вывезенных патерами Майлья и Гобилем около 1640 года из Китая, во многих случаях подтверждаются и европейскими записями, то это еще не доказывает, что они независимо велись и в Западной Европе, и в Китае от минус 466 года (когда первый раз совпали европейские кометные записи с китайскими) и до плюс 1618 года (когда они совпали последний раз). Факт этот может быть скорее всего объяснен кооптацией всевозможных европейских записей, привозимых миссионерами на Восток, в китайскую историю. И я уже доказал, что и европейские записи достойны в общем доверия с 307 года нашей эры, далее чего начинается их «великий перерыв» от 307 до 220 года[369], за которым идут уже чисто фантастические сообщения.

Значит, и кометными «китайскими» записями можно пользоваться в исторических исследованиях лишь в тех случаях, когда они согласны с европейскими, начиная с 307 года нашей эры, как я и делал в моих предшествовавших исследованиях, допуская, что Майлья и Гобиль, при их сопоставлении по-китайски, могли пользоваться не одним Экстормиусом, но и не дошедшими до нас другими латинскими или мавританскими первоисточниками.

С этими предупреждениями я и перейду к изложению своей теории кооптации «татарского ига в России», т. е. событий четвертого крестового похода в Китайскую историю.

Я подниму даже вопрос: действительно ли китайская династия Юань, начавшаяся там будто бы с 1206 года, т. е. через 110 лет после проникновения крестоносцев на Евфрат и основания за ним графом Балдуином Эдесского княжества в 1096 году, была «монгольская», а не результатом углубления крестоносцев в следующее столетие, еще далее на восток, вплоть до Лхассы, Пекина и Шанхая. Не забудем уже установившийся в истории Китая факт, что вместе с династией Юань поселились в Китае католические духовные ордена, начавшие водворять там католицизм и европейские науки: астрологию, алхимию, медицину, историю европейских государств и «библейскую псевдо-историю от сотворения мира около 5508 года и до „рождения Христа“». Припомним также, что в 1583 году приехал даже к немалочисленным китайцам-христианам в качестве папского легата и наместника ученый иезуит Матиас Ричи, причем «китайцы-католики» свободно богослужили во всем Китае и основывали свои китайско-христианские школы.

Припомним, что даже и при низвержении (по-видимому, католической) династии Юаней конфуцианцами Цинами (династия Цин) в 1644 году, китайцы-католики и их религия пользовалась покровительством новых властелинов вплоть до 1722 года, когда при третьем маньчжурском императоре Ши-Цзуне (1723-1734), по прозвищу Юн-Чжен — впервые началось враждебное отношение конфуцианцев-властелинов к католическим духовным орденам и к принявшим их религию китайцам.

Однако и тут продолжалась терпимость до того времени, когда в 1815 году приехавшие в Китай протестанты уговорили Пекинский Конфуцианский двор изгнать из своей страны католических миссионеров. Но в результате этого изгнания, однако, произошло не обращение китайских католиков в протестантство, а переход простого народа к буддизму. А как пережиток распространенного прежде католицизма в Китае, еще и в 1900 году насчитывалось около миллиона ста тысяч китайцев-католиков.

Читатель видит, что идея о господстве католицизма в Китае при династии Юань и о ее крестоносном происхождении, не так уж невероятна, как нам кажется с первого взгляда. Да и самый китайско-монгольский буддизм, с его монашеским духовенством очень похож на местное перерождение католицизма, изолированного от Рима, далеко вперед шагнувшего с того времени.

Первые известия о пользовании компасом в Европе относятся ко времени крестовых походов и находятся в некоторых сомнительных литературных памятниках XII века, по которым можно судить, что первоначальным компасом служили швейные иголки, которые тогда делались, по-видимому, железными, а не стальными; их касались магнитным камнем и они намагничивались; иголку клали на соломинку или на пробочке на воду в круглой чашке, и иголка своею длиною становилась в плоскости меридиана. Но железо быстро теряло магнетизм и иголку постоянно приходилось вновь намагничивать.

«К 12 или началу 13 века, — говорит академик А. Н. Крылов[370], — относится описание компаса, в котором намагниченная иголка была пропущена через ось, оканчивавшуюся остриями вверху и внизу, которыми она и поддерживалась свободно в подпятничках, сделанных в дне и в прозрачной крышке котелка; через эту же ось перпендикулярно к магнитной пропускалась вторая медная стрелка — указатель востока и запада.

Однако этот компас с железною стрелкою требовал постоянного подмагничивания и, судя по довольно неясному описанию, оно производилось без вынимания стрелки из котелка, а просто поднесением магнитного камня. Устройство компаса с картушкою, стальною стрелкою, со стойкою, которою картушка накладывается на шпильку, укрепленную в центре котелка, приписывается по большей части итальянцу Флавию Джоя из Амильфи в конце 13-го века».

Склонение стрелки компаса было открыто Колумбом во время его первого плавания через Атлантический океан, причем он обратил внимание и на изменяемость склонения с местом.

Так был открыт компас в Европе. Но вот что говорили нам востоковеды XIX века.

«Поггендорф, излагая в своей „Истории физики“ историю изобретения компаса, — продолжает А. Н. Крылов, — приводит содержание письма знаменитого китаеведа Клапрота к Александру Гумбольду, опубликованного последним в 1834 году.

Клапрот, по данным китайских летописей, приводит доказательство, что в Китае еще за 120 лет до Р. Х. уже была известна полярность „магнитов и свойство намагниченных иголок указывать юг. Китайцам было известно и склонение стрелки и применение ее для мореплавания, причем их картушка делилась на 24 румба“».

«Кроме компаса для целей мореплавания в китайских летописях повествуется и о магнитных путеуказательных повозках, в которых маленькая поворотная фигурка воина или жреца указывала рукою направление юга. Изобретение этого приписывается императору Чжеу Кунгу, жившему даже за 1100 лет до Р. Х., ему же приписывают и самое изобретение компаса. Но Клапрот, выражая сомнение, что оба изобретения принадлежат одному лицу, приводит ссылки на еще более древние летописи, по которым путеводная повозка была изобретена императором Хуангти и дала ему возможность победить своего соперника Чжису, преследуя последнего и в тумане, и в облаках пыли. Это относится уже к 2364 году до Р. Х., за 3800 лет до европейцев».

По Клапроту известия о путеводных повозках приводятся во множестве китайских летописей и не относятся к числу тех сообщений о китайском приоритете в великих изобретениях, как, например, было с логарифмами, когда по сличении оказалось, что в китайской таблице повторяются те же самые опечатки, как в таблицах Влака, изданных в Голландии в 1628 году.

Однако, несмотря на все наше уважение к Клапроту, мы с точки зрения простого здравого смысла можем утверждать, что это такой же подлог первых путешественников в Китай — иезуитов, — как и китайские таблицы логарифмов.

Даже и в Европе только в XVI веке компас стал обычным в мореплавании прибором и нашел также применение и в горном деле, хотя самые явления магнетизма еще не подвергались систематическому исследованию. Только в письме от 3-го марта 1544 года Георг Гартман, пастор собора св. Себальда в Нюренберге, сообщает герцогу Альбрехту Прусскому о своих работах по исследованию свойств магнита, причем указывает, что магнит не только стремится стать своей длиной так, чтобы один конец был направлен к северу, а другой к югу, но что северный конец стремится уклониться вниз и что, таким образом, кроме «склонения» магнитной стрелки есть еще и «наклонение».

Отсюда ясно, что и император Чжеу Кунг и император Хуанг-Ти жили не ранее XVI века, когда компас был завезен в Китай европейскими мореплавателями.

По поводу «Истории первых четырех ханов из дома Чингисова» монаха Иакинфа Бичурина

Тимур (Тамерлан)[425] — один из величайших мировых завоевателей, родился 11 марта 1336 года в городе Кеше (ныне Шахрисябз в Бухарском ханстве) или его окрестностях; происходил из отуреченного монгольского племени Барулас. Во время малолетства Тимура произошло распадение джагатайского государства в Средней Азии. В Мавераннехре с 1346 года власть принадлежала тюркским эмирам, и возводившиеся ими на престол ханы правили только номинально. Монгольские эмиры в 1348 году возвели на престол Туклук-Тимура, который стал править в Восточном Туркестане, Кульджинском крае и Семиречье. Первым главой тюркских эмиров был Казаган (1346-58). Тимур первоначально был главой шайки разбойников, образовавшейся в смутное время. С ней он вступил на службу к владетелю Кеша Хаджи, главе племени Барулас. В 1360 году Мавераннехр был завоеван Туклук-Тимуром; Хаджи бежал в Хорасан; Тимур вступил в переговоры с ханом и был утвержден владетелем Кеша, но должен был удалиться после ухода монголов и возвращения Хаджи. В 1361 году хан снова занял страну; Хаджи снова бежал в Хорасан, где был убит; Тимур был утвержден владетелем Кеша и одним из помощников монгольского царевича Ильяс-ходжи (сына хана), назначенного правителем Мавераннехра. Тимур скоро отделился от монголов и перешел на сторону их врага Гусейна (внука Казагана); некоторое время они с небольшим отрядом вели жизнь искателей приключений; во время одной стычки в Сеистане Тимур лишился двух пальцев на правой руке и был тяжело ранен в правую ногу, отчего стал хромым (прозвание «хромой Тимур» — Аксак Тимур по-тюркски, Тимур-лонг по-персидски, отсюда Тамерлан). В 1364 году монголы были вынуждены очистить страну; правителем Мавераннехра сделался Гусейн; Тимур вернулся в Кеш. В 1366 году Тимур восстал против Гусейна, в 1368 году помирился с ним и снова получил Кеш, в 1369 году снова произвел восстание. В марте 1370 года Гусейн был взят в плен и убит в присутствии Тимура, хотя и без прямого его приказания. 10 апреля 1370 года Тимур принял присягу от всех военачальников Мавераннехра. Подобно своим предшественникам, он не принял ханского титула и довольствовался званием «великого эмира»; ханами при нем считались потомок Чингисхана Суюргатмыш (1370-88) и его сын Махмуд (1388-1402). Тимур избрал своим местопребыванием Самарканд и украсил его великолепными постройками. Первые годы своего единодержавного правления Тимур посвятил установлению порядка в стране и безопасности на ее границах (борьба с мятежными эмирами, походы на Семиречье и Вост. Туркестан).

В 1379 году был завоеван Хорезм (ныне Хивинское ханство); с 1380 года начались походы на Персию, вызванные, по-видимому, только завоевательными стремлениями (изречение Тимура: «все пространство населенной части Мира не стоит того, чтобы иметь двух царей»); впоследствии Тимур выступал также представителем идеи государственного порядка, необходимого для блага населения и невозможного при существовании целого ряда враждебных друг другу мелких владетелей. В 1381 году был взят Герат; в 1382 году правителем Хорасана был назначен сын Тимура, Мираншах; в 1383 году Тимур опустошил Сеистан. В зап. часть Персии и прилегающей к ней области Тимур совершил три больших похода —так наз. «трехлетний» (с 1386 года), «пятилетний» (с 1392 года) и «семилетний» (с 1399 года).

В первый раз Тимур должен был вернуться обратно, вследствие нашествия на Мавераннехр золотоордынского хана Тохтамыша в союзе с семиреченскими монголами (1387). Тимур в 1388 году прогнал врагов и наказал хорезмийцев за союз с Тохтамышем, в 1389 году совершил опустошительный поход вглубь монгольских владений до Иртыша на Север и до Большого Юлдуза на Восток, в 1391 году — поход на золотоордынские владения до Волги. Эти походы достигли своей цели, так как после них мы уже не видим нашествий степняков на Мавераннехр. Во время «пятилетнего» похода Тимур в 1392 году завоевал прикаспийские области, в 1393 году — западную Персию и Багдад; сын Тимура, Омар-шейх, был назначен правителем Фарса, Миран-шах — правителем Азербайджана и Закавказья. Нашествие Тохтамыша на Закавказье вызвало поход Тимура на южную Россию (1395); Тимур разбил Тохтамыша на Тереке, преследовал его до русских пределов (где разрушил Елец), разграбил торговые города Азов и Кафу, сжег Сарай и Астрахань; но прочное завоевание страны не имелось в виду, Кавказский хребет остался северной границей владений Тимура. В 1396 году он вернулся в Самарканд и в 1397 году назначил своего младшего сына Шахруха правителем Хорасана, Сеистана и Мазандерана.

В 1398 году был предпринят поход на Индию; по дороге побеждены горцы Кафиристана; в декабре Тимур под стенами Дели разбил войско индийского султана (дин. Тоглукидов) и без сопротивления занял город, который через несколько дней был разграблен войском, причем Тимур сделал вид, что это произошло без его согласия.

В 1399 году Тимур дошел до берегов Ганга, на обратном пути взял еще несколько городов и крепостей и вернулся в Самарканд с огромной добычей, но не расширив своих владений. «Семилетний» поход первоначально был вызван сумасшествием Мираншаха и беспорядками во вверенной ему области. Тимур низложил своего сына и разбил вторгшихся в его владения врагов. В 1400 году началась война с османским султаном Баязетом, захватившим город Арзинджан, где правил вассал Тимур, и с египетским султаном Фараджем, предшественник которого, Баркук, еще в 1393 году велел убить посла Тимура.

В 1400 году Тимур взял Сивас в Малой Азии и Халеб (Алеппо) в Сирии (принадлежавшей египетскому султану), в 1401 году — Дамаск. Баязет был разбит и взят в плен в знаменитой битве при Ангоре (1402). Тимур разграбил все города Малой Азии, даже Смирну (принадлежавшую Иоаннитским рыцарям). Западная часть Малой Азии в 1403 году была возвращена сыновьям Баязета, в восточной были восстановлены низложенные Баязетом мелкие династии; в Багдаде (где Тимур восстановил свою власть в 1401 году, при чем погибло до 90 000 жителей) был назначен правителем сын Миранишаха, Абу-Бекр, в Азербейджане (с 1404 году) — другой сын его, Омар.

И так везде. Все походы сопровождаются грабежами, разорениями, убийствами. Зачем спрашивается? А затем, чтобы поломанное, растоптанное, уничтоженное передать в управление детям. Очень великодушно. В чем же здесь проявляется его описываемая ниже мудрость? Откуда же после этого могут взяться несметные богатства? Да неоткуда им взяться, все это просто миф.

«В 1404 году Тимур вернулся в Самарканд и тогда же предпринял поход на Китай, к которому начал готовиться еще в 1398 году; в тот год им была построена крепость (на границе нынешней Сырдарьинской обл. и Семиречья); теперь было построено еще другое укрепление, в 10 днях пути дальше к востоку, вероятно около Иссык-Куля. Тимур собрал войско и, в январе 1405 году, прибыл в город Отрар (развалины его — недалеко от впадения Арыса в Сырдарью), где заболел и умер (по словам историков — 18 февраля, по надгробному памятнику — 15-го). Карьера Тимура во многом напоминает карьеру Чингисхана: оба завоевателя начали свою деятельность как предводители набранных ими лично отрядов приверженцев, которые и потом оставались главной опорой их могущества».

И не удивительно, так как копируют они по всей видимости одни и те же события.

«Подобно Чингисхану, Тимур лично входил во все подробности организации военных сил, имел подробные сведения о силах врагов и состоянии их земель, пользовался среди своего войска безусловным авторитетом и мог вполне полагаться на своих сподвижников. Менее удачен был выбор лиц, поставленных во главе гражданского управления (многочисленные случаи наказания за лихоимство высших сановников в Самарканде, Герате, Ширазе, Тавризе). Различие между Чингисханом и Тимуром определяется большим образованием последнего. Тимур не получил школьного образования и был неграмотен, но, кроме своего родного (тюркского) языка, говорил по-персидски и любил беседовать с учеными, в особенности слушать чтение исторических сочинений; своими познаниями в истории он привел в изумление величайшего из мусульманских историков, Ибн Халдуна (и не удивительно, ведь голова дорога и историкам); рассказами о доблестях исторических и легендарных героев Тимур пользовался для воодушевления своих воинов. Постройки Тимура, в создании которых он принимал деятельное участие, обнаруживают в нем редкий художественный вкус. Тимур заботился преимущественно о процветании своего родного Мавераннехра и о возвышении блеска своей столицы — Самарканда, где были собраны из разных стран представители всех отраслей искусства и науки; только в последние годы им принимались меры для поднятия благосостояния других областей государства, преимущественно пограничных. В отношении Тимура к религии виден только политический расчет. Тимур оказывал внешний почет богословам и отшельникам, не вмешивался в управление имуществами духовенства, не допускал распространения ересей (запрещение заниматься философией и логикой), заботился о соблюдении его подданными предписаний религии (закрытие увеселительных заведений в больших торговых городах, несмотря на крупный доход, доставлявшийся ими казне), но лично не отказывал себе в запрещенных религией удовольствиях и только во время предсмертной болезни велел разбить принадлежности своих пиров. Чтобы оправдать свою жестокость религиозными мотивами, Тимур в шиитском Хорасане и в прикаспийских областях выступал поборником правоверия и истребителем еретиков, в Сирии — мстителем за обиды, нанесенный семье пророка. Устройство военного и гражданского управления определялось почти исключительно законами Чингисхана; впоследствии богословские авторитеты отказывались признать Тимура правоверным мусульманином, так как законы Чингисхана он ставил выше предписаний религии. В жестокостях Тимура, кроме холодного расчета (как у Чингисхана), проявляется болезненное, утонченное зверство, что, может быть, следует объяснить физическими страданиями, которые он переносил всю жизнь (после раны, полученной в Сеистане). Той же психической ненормальностью страдали сыновья (кроме Шахруха) и внуки Тимура, вследствие чего Тимур, в противоположность Чингисхану, не нашел в своих потомках ни надежных помощников, ни продолжателей своего дела. Оно оказалось, поэтому, еще менее долговечным, чем результат усилий монгольского завоевателя, а власть в орде перешла к Тохтамышу, который при поддержке Тамерлана, соединил под своею властью орды Синюю и Золотую. В 1382 году он разгромил Россию. В последовавшей затем борьбе с Тамерланом Тохтамыш был побежден, после чего Тамерлан разорил Астрахань, сжег Сарай, двинулся в Рязанскую землю, но от Москвы повернул назад, не причинив ей никакого вреда. Россия вошла в состав империи Тамерлана, который сам назначал ханов в орду; но ханы эти не имели своей партии в Сарае и не могли там долго держаться, тем более, что Тохтамыш и его сыновья начали производить смуту в орде. В это время там усилился темник Едигей, который убил Тохтамыша, в 1407 году».

О России, в частности, существует легендарная история хождения Тамерлана на Русь и с точки зрения приведенной выше биографии совершенно необъяснимая.

«В 1395 году Восточной России грозила страшная беда. Тамерлан, победив Тохтамыша, перешел Волгу и овладел Ельцом. Москва была в ужасе; но еще живы были сподвижники Димитрия Донского на Куликовом поле. Московские бояре не пришли в отчаяние, собрали полки и уговорили встать во главе ополчения, чтобы с оружием в руках встретить грозного врага. Но Тамерлан, простояв недели две в земле Рязанской и опустошив страну в верховьях Дона, отступил. Причину отступления восточные историки приписывают приближению осени (отступление начато 26 августа)». Это о войске, которое воевало и летом и зимой. «Благочестивое предание повествует, что отступление Тамерлана произошло в тот день, когда в Москву принесли икону Богоматери из Владимира».

Вот такое описание дает нам Брокгауз и Эфрон о жизни и деяниях «Железного воина».

Вся история о Тимуре вполне очевидно делится на две части. Первая — описывает его деяния в качестве простого наемника. Вторая — начинается с описания его переезда в Самарканд уже в качестве полновластного правителя. Причем формально эти части почти не связаны. В первой Тимур один из многих, во второй — единственный. Впечатление от всей этой биографической истории такое, как если бы поругались жители двух тамбовских деревенек, одна из которых победила, и предводитель победителей пошел и взял Москву. Если все же поверить в эту историю, возникает такой, например, вопрос: за ради чего все эти бесконечные походы? Ради того, чтобы «... и украсил его (Самарканд) великолепными постройками», «... возвышения блеска своей столицы — Самарканда, где были собраны из разных стран представители всех отраслей искусства и науки».

Но ведь в Самарканде того времени не было административных зданий. Большинство же городов Средней Азии напоминают скорее религиозные центры. И почему царство Тимура мгновенно лопнуло после его смерти, не оставив сколь-нибудь заметного материального следа. Нет на эти и другие вопросы сколько-нибудь вразумительного ответа. А вот описание его личных качеств, и в особенности знание греческой мифологии в купе с его именем вполне указывает на его крестоносное происхождение. Это ставит многое на свои места. Обстоятельства похода на Русь, войны с Османской империей и неясные в другом контексте поход в Индию и несостоявшийся поход в Китай.

Так же мало понятна деятельность Тимура как восточного правителя с точки зрения чисто военной. Ведь чтобы вести успешную военную деятельность и властвовать на значительной территории, необходимо иметь хорошо вооруженную и материально обеспеченную армию.

Следовательно, Тимур должен был, как и предшествующие ему завоеватели, владеть всеми видами современного на ту пору оружия. И такая успешная военная деятельность должна была опираться на подготовленное и хорошо вооруженное войско. Где же Аксак Тимур взял оружие, выкованное из железа, не говоря уже о доспехах, которые он по всей видимости носил исходя из его прозвища — Тимур (железный) и его воины тоже. Взять такое оружие и доспехи в необходимых количествах для его войска на территориях подвластных ему было негде. Так как даже в Европе того времени, экономически несравненно более развитой, чем страны востока, железо и как сырье, и как изделие было дорого. Хотя понятное увлечение рудным делом в Богемии и Моравии, основных центрах железоделания того периода, привело к тому, что чешское правительство было вынуждено в 948 и 1153 гг. ограничивать занятие горной промышленностью, так как население стало пренебрегать земледелием. За производством металлов стояла огромная масса населения, которая обслуживала процесс его получения, а за ними множество людей разных специальностей, от производителей продовольствия до ремесленников, которые обслуживали первых.

При этом в Европе были постоянные междоусобицы и походы крестоносцев на восток, требовавшие постоянного воспроизводства металлов и товаров, сделанных из них. Этого же требовала и гражданская жизнь населения. Вот какова реальная историческая картина. Она же была зеркально отражена на восточные страны, где и сейчас — в XX веке — убери от туда все европейское, и останется голая пустыня. А уж в XIV веке конечно же эти страны представляли из себя территории, населенные полудикими кочевниками и немногими оседлыми по оазисам племенами, способными прокормить только себя.

Официальная история, как сказано, например, у Брокгауза и Эфрона, говорит нам к тому же, что города, которые они покоряли, подвергались тотальному разграблению и избиению местного населения, причем многократно. Даже если принять версию о том, что области, в которые приходил «завоеватель» азиатского склада, до него и процветали торговлей и ремеслами, то после разграблений нужно время, чтобы восстановить разрушенное, а из тех исторических ссылок, которые мы имеем, видно, что набеги происходили столь часто, что реально восстановить хозяйство за столь короткое время, т. е. время между набегами, невозможно. А то что мы видим на востоке — это череда сплошных войн и разрушений. И отсутствие даже по источникам заметной созидательной деятельности. Так с кем и за что всю свою жизнь воевал Тимур, если уже до него было все разграблено и превращено в пыль. Ведь чтобы создать, нужно времени гораздо больше, чем разрушить. Поэтому не мудрствуя лукаво скажем, что из анализа политической и экономической обстановки жизнь и деятельность «Железного витязя» не что иное, как преломление завоевательных походов крестоносных орденов в восточные страны и описанные на свой лад в немногочисленных культурных центрах востока возможно созданных теми же завоевателями для местного населения в более поздние времена.

Официальная история Тимура была написана еще при жизни его, сначала Али-бен Джемал-ал-исламом (единственный экземпляр — в ташкентской публичной библиотеке), потом Низам-ад-дином Шами (единственный экземпляр — в британском музее). Эти сочинения были вытеснены известным трудом Шереф-ад-дина Иезди (при Шахру-хе), переведенным на французский язык («Histoire de Timur-Вес», P., 1722). Труд другого современника Тимура и Шахруха, Хафи-зи-Абру, дошел до нас только отчасти; им воспользовался автор второй половины XV в., Абд-ар-Реззак Самарканди (сочинение не издано; много рукописей). Из авторов (персидских, арабских, грузинских, армянских, османских и византийских), писавших независимо от Тимура и Тимуридов, только один, сирийский араб Ибн-Арабшах, составил полную историю Тимура («Ahmedis Arabsiadae vitae et rerum gestarum Timuri, qui vulgo Tamerlanes dicitur, historia», 1767-1772). Ср. также F. Neve, «Expose des guerres de Tamerlan et de Schah-Rokh dans l'Asie occidental, d'apres la chronique armenienne inedite de Thomas de Madzoph» (Брюссель, 1859). Подлинность автобиографических записок Тимура, будто бы открытых в XVII в., более чем сомнительна. Из трудов европейских путешественников особенно драгоценен дневник испанца Клавихо («Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403-1406 гг.», текст с переводом и примечаниями, СПб., 1881, в «Сборнике отделения русского языка и словесности Имп. Акд. Наук», Тимур, XXVIII, № 1). Строго научного исследования о Тимуре и его эпохе до сих пор нет; о попытках различных историков дать характеристику Тимуру — см. Н. Остроумов, «Уложение Тимура» (Казань, 1894, предисловие).