Когда Адам пришел в себя в следующий раз, предметы вокруг него приобрели более четкие очертания, а грызущая боль яснее ясного свидетельствовала о том, что он пока еще принадлежит к миру живых.

— Ну что, Ференц, — поддразнил он, не слишком успешно подделываясь под шутливый тон, свойственный братьям в разговоре друг с другом. — Нож не дрогнул в твоей руке?

— Ты первым узнаешь о результатах, — заверил Ференц, ласково потрепав больного по плечу жестом, красноречиво говорившим, что беспечность эта — напускная.

Старший брат глядел на младшего, терзаясь сознанием вины. Морщины в уголках губ, горечь в серо-голубых глазах… Адам казался старше своих двадцати двух лет. Ференц хорошо помнил беззаботного, мечтательного, доверчивого юношу — с тех пор прошло только четыре года… Это из-за него Адам оказался втянутым в кромешный ад революции, из которого вышел озлобленным, с искалеченным телом и израненной душой, помышляя лишь о мести. Ибо мстить было за что.

— Как самочувствие? — осведомился Ференц, подавляя желание подхватить брата на руки, словно маленького ребенка.

— Чувствую себя примерно так же, как рождественский гусь, разрезанный тупым ножом… — Дыхание перехватило: спину пронзила острая боль.

— Нельзя ли поточнее?

Адам стиснул зубы, борясь с приступом, на щеке неистово задергался мускул.

— Нельзя. — Вместе с кратким ответом пришло осознание того, что боль была уже не та, что прежде.

Ференц кивнул Жюли, стоявшей в изножье узкой металлической койки. Та откинула одеяло и кольнула иглой большие пальцы ног — сначала правой, потом левой.

Выругавшись сквозь зубы, Адам попытался приподнять голову.

— Черт тебя дери, что это за шутки?

Ференц испытал несказанное облегчение.

— Просто проверка, братишка.

Адам вспомнил, как Ференц объяснял ему суть операции. Предстояло извлечь осколки из спины, не повредив позвоночника. В противном случае пациент никогда не смог бы ходить. Юноша нервно сглотнул, страшась поверить в чудо.

— А это значит?..

Ференц стиснул плечо брата.

— Не знаю, все ли осколки я удалил. Не знаю, избавил ли тебя от боли. — Он шумно выдохнул. — Но, похоже, что шанс у тебя есть… шанс, не больше! — добавил он, видя, как в глазах Адама вспыхнула отчаянная надежда. — Шанс снова встать на ноги.

Адам коротко кивнул в ответ. Братья обменялись долгими взглядами: слова были излишни. Затем Ференц знаком подозвал медсестру.

— Это — сестра Жюли, братишка. — Он чуть дотронулся до ее руки, не заметив легкого трепета, вызванного ни к чему не обязывающим прикосновением. — Она о тебе позаботится.

Потрясенный Адам жадно разглядывал ту, что явилась ему в видении. На Жюли было простое серое платье с белоснежным фартуком и белоснежный чепец, так что взгляду открывалась лишь узкая полоска темных волос надо лбом. Вот почему ему показалось, что лицо окружено белым ореолом. Вот почему в полубессознательном состоянии он принял ее за ангела. Почему-то логическое объяснение раздосадовало Адама, словно девушка намеренно ввела его в заблуждение.

Жюли приметила, как юноша нахмурился и обиженно поджал губы. Непростой будет подопечный, вздохнула медсестра. Но она обеспечит ему наилучший уход, как, впрочем, любому из пациентов клиники, а еще потому, что самозабвенно любит его брата.

Адам вспомнил легкие прикосновения прохладных, нежных рук. Тогда ему на мгновение показалось, что это — Илона. Он внимательнее пригляделся к девушке. При отсутствии макияжа, драгоценностей и изысканной прически безмятежная и ясная красота ее лица производила куда более глубокое, просто-таки неизгладимое впечатление.

— Вы — что-то вроде монахини? — фыркнул Адам, не понимая, почему это его задевает.

— Нет, я не что-то вроде монахини. — Жюли говорила по-французски четко, с безупречным выговором, усвоенным от родителей. — Я — сестра милосердия.

Жюли привыкла к тому, как по-разному смотрят на нее мужчины: с тоской, с благоговением, с любопытством, реже — с вожделением. Но почему-то дерзкий, оценивающий взгляд заставил ее похолодеть от смутного предчувствия.

— На черта мне сдалась медсестра! — возмутился Адам. — Пришли ко мне Яноша. Он ходит за мною вот уже много лет, справится и сейчас.

— Боюсь, мне придется возразить. Я затратил на тебя слишком много времени и усилий, чтобы непрофессиональный уход погубил плоды моих трудов. — Ференц улыбнулся. — Так что изволь-ка вспомнить о благодарности. Жюли — лучшая из моих медсестер. Но не вижу, почему бы и Яношу не прислуживать тебе по мелочам, если уж ты так хочешь.

Зарумянившись от удовольствия при словах нежданной похвалы, Жюли подняла благоговейный взгляд на Ференца. Руки непроизвольно вцепились в край одеяла, натягивая ткань.

— В чем дело?

Жюли вздрогнула, пальцы поспешно разжались.

— Извините.

Расправляя одеяло, она заметила неприязненный взгляд пациента. Желая предупредить конфликт, она накрыла его руку своими ладонями, инстинктивно открываясь той целительной силе, что неизменно помогала ей облегчать страдания больных.

— Теперь отдыхайте. Чем скорее вы поправитесь… — уголки ее губ на мгновение приподнялись в озорной улыбке, — тем скорее от меня отделаетесь.

Безмятежный ангел словно по волшебству преобразился в шаловливую насмешницу! Удивляясь неожиданной метаморфозе, Адам понемногу расслабился. Напряжение исчезло, а вместе с ним и боль. Не отдавая себе в этом отчета, он не отвел глаз от ее лица и не отдернул руки.

Ференц не упустил из виду ни одной детали. Подметил, как Жюли с легкостью рассеяла гнев пациента. Как ее прикосновения облегчили боль. Значит, интуиция его не подвела. Адама спасет только чудо, так что вся надежда на эту девушку с нежным сердцем и руками целительницы.

Как врач, Ференц Батьяни сделал все, чтобы вернуть к жизни израненное тело, но если душа Адам не исцелится, старания хирурга пойдут прахом. Он взглянул на Жюли, склонившуюся над больничной койкой, и ощутил неизъяснимое облегчение.

Тяжело опускаясь на скамью, Адам чувствовал, как по спине потоками льется пот. Удалось! — ликовал он, упиваясь победой. И плевать, что за полчаса он прошел расстояние, которое ребенок преодолел бы за считанные минуты!

Дыхание перехватывало в такт с резкими судорогами, что сводили ноги и спину, но Адам не проклинал эту муку — напротив, приветствовал как друга. Впервые боль стала знаком отличия за одержанную победу. Впервые он поверил, что в один прекрасный день и в самом деле выздоровеет.

Жюли не сводила с него глаз. Адам дышал прерывисто, с трудом, кожа вокруг рта побелела от напряжения. Инстинктивно чувствуя, что сейчас в поддержке он не нуждается, девушка не пыталась прикоснуться к нему. Хотя ей бесконечно этого хотелось. Хотелось взять за руку и разделить его радость.

Постепенно дыхание его выровнялось, морщины разгладились — боль уходила. Скоро он поправится и уедет, подумала Жюли. На сердце у нее вдруг стало тяжело. Вместе с Адамом из ее жизни уйдет звено, соединяющее ее с Ференцем.

Впереди маячило унылое, безотрадное будущее — словно мертвая, продуваемая ветрами пустыня. Видение длилось лишь мгновение, но оставило тоскливый осадок в душе. Будут другие пациенты, напомнила себе Жюли. Те, кому она будет нужна.

Адам обернулся к Жюли, собираясь сделать ее участницей своего триумфа. Та смотрела прямо на него, но в отсутствующем взгляде не было узнавания. С кем она сейчас? Внезапно нечто острое, как физическая боль, пронзило его сердце и исчезло прежде, чем Адам смог подобрать для него название — ревность.

Нет, он не имеет права на какие бы то ни было чувства в отношении Жюли. Долг призывает его быть верным Илоне. Кроме того, нельзя забывать о происхождении Жюли. В памяти Адама воскресли давние картины утраты и бессилия.

Жюли очнулась от размышлений и отчитала себя за то, что забыла о пациенте. Она вознамерилась было обратиться к нему, но слова замерли на устах: взгляд Адама стал темен от горя.

— Что-то не так?

Юноша хрипло рассмеялся. Упоение победой прошло, он снова превратился в беспомощного калеку.

— У меня такое ощущение, будто я преодолел дистанцию от Марафона до Афин… на четвереньках. — Адам презрительно усмехнулся.

— Не смейте над собой издеваться! — вознегодовала Жюли.

Ухватив своего подопечного за рукав, она для острастки основательно встряхнула его. Адам снова рассмеялся, но на этот раз от души. Взгляд потеплел.

— Сейчас вы — ангел милосердия, радеющий о сирых и недужных этого мира и творящий мелкие чудеса, а в следующее мгновение — взрывное устройство с очень коротким фитилем.

— Ваш цинизм и ваши насмешки и святого превратят во взрывное устройство, — проворчала Жюли, не осознавая, что сердце ее непроизвольно отозвалось на ласковый взгляд. — Вам есть чем гордиться и чему радоваться!

Адам собрался было признаться, что действительно рад и горд, и хотел поделиться своим счастьем именно с ней, да только она не вовремя ушла в себя… И вдруг глаза ее вспыхнули, засияли расплавленным золотом. Но только на одно мгновение. Затем взгляд погас, сделался тусклым и безжизненным.

Глядя через плечо Адама, за кованой садовой оградой Жюли заметила Ференца Батьяни, и сердце ее радостно дрогнуло. Затем она увидела миниатюрную блондинку рядом с ним. Выражения лица своего кумира Жюли не различила, но ясно разглядела, как Ференц обнял женщину за плечи и легко коснулся пальцами ее щеки. Любовь и нежность, заключенные в простом жесте, преодолели разделяющее расстояние и нанесли Жюли удар в самое сердце.

Адам проследил за ее взглядом и увидел Ференца и Марию, но почему-то не испытал привычной задушевной радости. Он обернулся к Жюли. Та по-прежнему завороженно глядела в одну точку.

Не понимая, что за эмоции владеют им, Адам уступил мгновенному порыву. Схватив Жюли за плечи, он развернул ее лицом к себе, заставляя обратить на себя внимание.

— Как патетично! — воскликнул Адам, стараясь задеть Жюли побольнее. — Вы так и пожираете его глазами, как изголодавшийся ребенок пряники в витрине кондитерской. — Он встряхнул девушку. — Ференц женат на женщине, которую любит больше всех на свете. Он никогда не станет вашим!

— Вы думаете, я этого не знаю?

При звуках бесконечно печального голоса гнев Адама утих словно по волшебству. Но он не собирался сдаваться.

— А мой брат знает, что стал объектом столь беззаветного обожания?

Глаза Жюли расширились, и, прежде чем она осознала, что делает, тонкие пальцы вцепились в его рукав.

— Нет! Обещайте, что ни слова ему не скажете. Обещайте, Адам!

Что его растрогало? Паника, прозвучавшая в ее голосе? Блеснувшие в глазах слезы? Настойчивое прикосновение пальцев? Или то, что Жюли впервые назвала его по имени?

Кто он такой, чтобы судить ее? Разве Жюли когда-либо выносила ему приговор? Кто он такой, чтобы отказывать ей в сострадании? Разве не она утешала его ночами, унимала грызущую боль? Адам обхватил ладонями ее лицо.

Жюли глядела в его глаза, удивляясь внезапной перемене. Лед и сталь сменились оттенками луговых цветов и сумеречного неба. Затем она ощутила прикосновения сильных рук — успокаивающие, ласковые, словно волны южного моря. Время остановилось, будто они остались одни в целом мире.

Бархатистая кожа, прохладная и нежная, точно летний дождь, потеплела под его ладонями. Пальцы Адама ощутили, как на виске неистово пульсирует жилка. Взгляд остановился на полураскрытых губах: само целомудрие и невинность! Не в силах противиться искушению, он наклонился…

Но перед глазами внезапно возник иной образ. Золотисто-карие глаза превратились в синие, ясные, словно озерная гладь. Черты лица изменились. Словно обжегшись, Адам отдернул руки… и чары развеялись.

Жюли заметила Адама в глубине садовой аллеи: юноша шел ей навстречу, зажав трость под мышкой. Шагал он медленно, но вполне уверенно.

— Да вы совсем как новенький! — пошутила Жюли, едва пациент поравнялся с ней.

Бок о бок они двинулись вверх по лестнице. Как всегда, Жюли автоматически подлаживалась к его темпу.

— Ференц пригрозил, что скоро выставит меня из клиники.

— Знаю.

Жюли закусила губу. Она вспомнила тот день, когда впервые подумала об отъезде Адама и испугалась, что вместе с ним исчезнет последняя связь, соединяющая ее с Ференцем. А теперь она, скорее всего, уедет еще раньше Адама Батьяни.

Она сама все погубила. Если бы не постыдное признание, все осталось бы по-прежнему. Впрочем, Жюли лгала себе. Ситуация все равно когда-нибудь стала бы невыносимой, и ей пришлось бы оставить клинику. Лучше раньше, чем позже.

— Мне давно пора уехать.

Слова Адама прозвучали эхом мыслей Жюли, разогнали ее задумчивость, словно резкий удар бича. Фраза прозвучала чересчур зловеще, и Жюли не удержалась от вопросов:

— Уехать? Но куда? Зачем?

— У меня есть цель. Важное, не терпящее отлагательства дело.

Глаза Адама потемнели до оттенка ружейной стали. У Жюли подкосились ноги: она не могла отделаться от странного подозрения, что ярость и ненависть в его взгляде имеют к ней самое прямое отношение.

— Вы ведь не собираетесь возвращаться в Венгрию, нет? — воскликнула Жюли, хотя ответ был ясен им обоим. — Ох, Адам, не надо! Если вас схватят… — Жюли покачала головой, отгоняя страшные картины.

Смертоубийственная ярость иссякла сама собой, и Адам испытал несказанное облегчение. Так чувствует себя человек, исцеленный противоядием. Жюли не имеет отношения к его врагам, напомнил себе он. Она ни в чем не повинна.

— Не надо, пожалуйста!

Адам заглянул в золотисто-карие глаза, и сердце его дрогнуло. В умоляющем взгляде читалась неподдельная тревога. Тревога за него, Адама. А ему так хотелось… Нет, он не может позволить себе увлечься фантазиями. Или поддаться искушению.

— Полагаю, вас только порадует, ежели мои соотечественники или кто угодно сделают из меня фарш: не я ли изводил вас все эти месяцы? — По привычке Адам прибег к сарказму, скрывая истинные чувства.

Уже сожалея о своей вспышке, Жюли прошествовала в палату мимо него.

— Чтобы все мои труды пошли прахом? — Она оглянулась через плечо. — Кроме того, если кто и имеет моральное право превратить вас в фарш, так только я одна.

Адам рассмеялся и прикрыл за собою дверь. Видит бог, он станет по ней скучать! Молодые люди одновременно обернулись… и оказались лицом к лицу.

— Мне будет недоставать вас. — Мысль оформилась в слова помимо его воли.

Жюли не успела смахнуть предательские слезы — мутная пелена застлала глаза слишком быстро. Она с трудом заставила себя улыбнуться.

— Дочери русских варваров? — Голос ее прозвучал глухо, и попытка пошутить не увенчалась успехом. — Фи, какой у вас ужасный вкус!

Нежные губы дрожали. В хрустальных глубинах глаз мерцали золотые искры. Адам завороженно шагнул ближе, затем еще ближе. Не в состоянии противиться искушению, прошептал ее имя и коснулся пальцем щеки.

Дверь резко распахнулась и с грохотом ударилась о стену. Молодые люди отпрянули друг от друга.

— Какого черта ты затеял? — заорал Ференц.

Вне себя от ярости, он вряд ли осознавал, что брат не один. Ференц ткнул Адама в грудь пачкой бумаг. Тот взял их, ничем не выдавая волнения, хотя сердце его учащенно забилось.

Просмотрев документы, Адам цинично усмехнулся:

— С каких пор ты позволяешь себе читать мою корреспонденцию?

При этих словах гнев Ференца достиг апогея.

— Конверт оказался среди моих писем, черт тебя дери, и я вскрыл его по ошибке!

— И преисполнился такого любопытства, что прочел содержимое от первой строчки до последней, так? — протянул Адам, темные брови насмешливо изогнулись. — Чтоб тебе провалиться, Ференц! Или ты — сторож брату своему?

— Сторож бы тебе не помешал! — взорвался Ференц, встряхивая Адама за плечи. — Или ты способен думать только о мести? И готов втравить в рискованную, опасную авантюру невинного человека?

Жюли наблюдала за разъяренными братьями, потрясенная неистовством страстей. А те, казалось, напрочь позабыли о ее присутствии. Выходило, что она как бы подслушивает весьма конфиденциальный разговор, но уйти недоставало сил: бурная сцена пугала и завораживала одновременно.

— Оставь меня в покое, Ференц! Это моя жизнь! — Адам резко отвернулся к окну.

— Адам. — Ференц провел рукою по глазам. — Адам, прошу тебя, не делай этого. — В голосе его уже не звучало гнева — только бесконечная усталость.

Он положил руку на плечо брата. За этим прикосновением ощущались годы любви и дружеской поддержки, и Адам поспешно высвободился.

— Оставь меня, Ференц, в последний раз предупреждаю…

— Адам, послушай…

— Нет, это ты послушай меня! — Адам обернулся к брату. — Я все равно отправлюсь в Россию, подыскав подходящую женщину для прикрытия. Мерзавец, сделавший меня калекой, заплатит за все. Ты понял? — Дыхание его прерывалось, слова давались с трудом. — Я узнаю, как он поступил с Илоной, и, если та еще жива…

Адам замолчал, внезапно потеряв нить рассуждения. Он понятия не имел, что станет делать, когда отыщет Илону. Эта мысль привела его в растерянность, тем более что образ возлюбленной заслоняло лицо Жюли.

— Если кто и сделал из тебя калеку, так это ты сам! Ты искалечил свой ум и свою душу ненавистью и жаждой мести!

Страшное слово прорвалось сквозь заслон взаимного непонимания. И Жюли увидела, как Адам пошатнулся, словно от удара. От острой боли перехватило дыхание. Только спустя мгновение Жюли осознала, что боль, эхом отозвавшаяся в сердце, на самом деле мучает не ее, а Адама.

— Он вовсе не калека! — Жюли решительно шагнула вперед и обожгла Ференца гневным взглядом. — Слово «калека» вообще к нему неприменимо.

Братья во все глаза уставились на Жюли, впервые осознав, что не одни в комнате.

— Спасен женщиной от братского гнева, — цинично прокомментировал Адам.

Да, Жюли защищает его, но ее сердце принадлежит Ференцу. И то, что Ференцу она не нужна, дела не меняет.

— Прости меня, Адам. Ты прав: у каждого из нас своя жизнь. — Ференц тяжело вздохнул, признавая свое поражение. — Но я многое отдал бы за то, чтобы отговорить тебя.

Жюли переводила взгляд с одного брата на другого. И внезапно боль, на этот раз ее собственная, пронзила бедняжку. Пошатываясь, она выбежала из палаты, не услышав, как Адам позвал ее по имени.

Жюли обвела взглядом спальню: не в первый раз юная княжна ощущала себя здесь, как в клетке. Спаниель Беппо тихонько заскулил, будто почувствовав, что хозяйка надумала уехать. Жюли опустилась на ковер рядом со своим любимцем и принялась рассеянно перебирать бело-черную шерсть. Мысли ее снова и снова возвращались к утренней сцене. Воспоминания расплывались, словно акварель, оставленная под дождем. В сознании возникали то отдельное слово, то неоконченная фраза.

Потребность защитить Адама от ярости брата оказалась столь сильной, что отзвук ее до сих пор тревожил душу. Но над ее «геройством» снисходительно посмеялись. Жюли зарылась лицом в пушистую шерсть, тщетно пытаясь забыть обиду. Ох, какой дурочкой она себя выставила! Братья, должно быть, давно пришли к согласию, и теперь вовсю потешаются над ней.

В пылу ссоры причина раздора от нее ускользнула, но сейчас взаимные упреки Адама и Ференца всплывали в памяти.

Месть. Илона. Россия. Жюли резко подняла голову. Россия! Адам сказал, что едет в Россию! Она сопоставила то немногое, что знала о его прошлом. И вдруг картина прояснилась, точно последний кусочек головоломки встал на место.

У меня есть цель. Важное, не терпящее отлагательства дело. Теперь стало ясно, что Адам имел в виду там, в саду! Вот почему ей показалось, что беспощадная жестокость в его взгляде имеет отношение к ней. Адам едет в Россию отомстить за причиненные ему страдания!

Рискованная, опасная авантюра. При этих словах по спине пробежал холодок. Адам окажется в опасности, по сравнению с которой даже возвращение в Венгрию — сущий пустяк.

И кто такая эта Илона? Адам произнес ее имя, приходя в себя после операции, с тоской звал ее в бреду и в ночных кошмарах. Она его родственница? Или возлюбленная?

В сознании зародилась безумная мысль. Спустя минуту — нет, секунду! — эта мысль пустила ростки и расцвела пышным цветом, питаемая отчаянием и безысходностью. Может, были и другие причины, но Жюли их не видела.

Отстранив собаку, она встала. Обычно Жюли действовала под влиянием момента, но сейчас ум ее заработал подобно часовому механизму, просчитывая каждую деталь сумасбродного плана. Беппо вопросительно воззрился на девушку, а затем удрученно положил голову на лапы: хозяйке явно было не до него.

Жюли исступленно колотила в массивную деревянную дверь, кулаки с глухим стуком ударялись о доски, но преграда даже не дрогнула. Острые железные гвозди в кровь ранили руки, но охваченная отчаянием, она продолжала неистово стучать. Жюли не знала, что там, за дверью, знала одно — ей надо непременно попасть внутрь. Надо пробиться…

Жюли проснулась как от толчка и села. Размеренно грохотали колеса: поезд нагонял опоздание. Она протерла глаза, со сна голова шла кругом. О боже, стук не прекратился! И тут она услышала свое имя.

Жюли метнулась к двери купе. Это Янош, сообразила она, сражаясь с замком. Стекло мерзко дребезжало, но наконец ей удалось открыть дверь.

— Что случилось?

Мгновение Янош глядел на нее, беззвучно шевеля губами. Затем потоком хлынули слова. Речь старика представляла собою причудливую смесь французских, русских и венгерских слов.

Жюли поняла от силы половину, однако хватило и того, чтобы догадаться: с Адамом неладно. Не дослушав, Жюли опрометью бросилась по коридору. Она почувствовала боль Адама еще до того, как вбежала в его купе.

Адам распростерся на полке: руки закинуты за голову, пальцы судорожно вцепились в медную ручку на деревянной панели, так что отчетливо выступили синие прожилки вен. Глаза были закрыты, лицо побледнело, тело сотрясалось в судорогах.

Жюли опустилась на пол и легко коснулась груди Адама, мысленно приказав ладоням унять боль.

— Жюли? — Остекленевшие глаза приоткрылись. — Яношу не следовало тебя будить. — Каждое слово стоило ему неимоверных усилий.

— Шшш. Сейчас все пройдет!

Ладони Жюли двинулись выше, к плечам, по пути массируя тело. Затем одной рукою поглаживая плечо, девушка другой накрыла его кисти.

— Попробуй отпустить…

Жюли ласково разжала негнущиеся пальцы и уложила обмякшие руки Адама вдоль тела. Потом убрала с разгоряченного лба влажные волосы и погладила впалую щеку.

— Мне нужно перевернуть тебя на бок. — Голос звучал покаянно: Жюли знала, что любое движение вызовет новый приступ боли.

Уже одно ее присутствие несказанно облегчило муку. Адам почувствовал, как тело расслабилось. Боль еще не ушла, раскаленными ножами врезалась в спину и ноги, но самое острое лезвие притупилось. Легкие прикосновения пальцев несли с собой покой…

— Ты меня слышишь? — тихо переспросила Жюли, желая убедиться, что Адам не станет лишний раз напрягать мышцы в инстинктивном сопротивлении.

Он открыл глаза и одними губами произнес «да».

Жюли провела тыльной стороной ладони по его щеке, стремясь дать Адаму хоть небольшую передышку, прежде чем причинит новые муки.

Боль отступила чуть дальше. Адаму отчаянно хотелось поблагодарить спасительницу за дарованное облегчение, но ни сил, ни слов не осталось. Тогда он чуть повернул голову, чтобы губы коснулись нежных пальцев.

Теплое дыхание защекотало ей руку, и Жюли вздрогнула от неведомого доселе приятного ощущения. Не время, одернула она себя, возмущенная собственной реакцией. Однако не в силах противиться искушению, не сразу убрала ладонь. И, даже когда рука вернулась на плечо больного, ощущение тепла осталось.

Жюли обернулась к Яношу:

— Ты не поможешь мне?

Жюли обратилась к слуге по-венгерски, и на мгновение Янош пристыженно потупился: он и не подозревал, что Жюли отлично понимала все его нападки!

Соблюдая предельную осторожность, они повернули Адама на бок. Хриплое дыхание на мгновение прервалось, сменившись сдавленным стоном. У Жюли болезненно сжалось сердце, но усилием воли она взяла себя в руки.

— Принеси из моего купе аптечку, — приказала она Яношу, внезапно испугавшись, что целительского дара окажется недостаточно, и придется применить лекарства.

Под чуткими пальцами застыли сведенные судорогой мускулы: конвульсивную дрожь порождала как боль, так и отчаянное сопротивление ей. Жюли думала лишь о том, как облегчить его страдания, и не заметила, что ее дыхание с каждой минутой становится все слабее. От лица отхлынула кровь. Снова и снова проводила Жюли ладонями по телу Адама, унося боль, вливая собственную энергию и не задумываясь о расплате.

Наконец силы ее иссякли. И, если бы Янош не успел поддержать ее, она бы упала.

Адам лежал неподвижно. На смену острой боли пришла блаженная апатия. Во власти неизъяснимого облегчения, он парил в полусонном забытье. Когда Адам пришел в сознание, он понял, что не только избавился от мучительной пытки. Его переполняла незнакомая, сверхъестественная энергия. Животворные токи пронизывают его, словно целительные лучи. И почти тотчас же нахлынуло ощущение беды.

Перекатившись на другой бок, он увидел Яноша: тот растерянно поддерживал Жюли за плечи, в расширенных глазах старика стояла паника. Темноволосая головка бессильно откинулась назад, лицо казалось белее ночной сорочки.

Приподнявшись, Адам одной рукой обнял девушку и опустил рядом с собой на постель.

— Жюли, ты меня слышишь?

Ее неподвижность и бледность, ее неровное дыхание подтверждали самые худшие опасения. Адам привлек Жюли к груди. Гладя безжизненное тело, он страстно желал, чтобы сила, струящаяся в нем, передалась и ей.

Когда Жюли зашевелилась и открыла глаза, у Адама защипало в глазах, — такое облегчение он испытал.

— Что… что произошло? — Голос ее звучал глухо и невнятно, словно бедняжка очнулась от долгого сна.

— Не знаю. — Он коснулся ее щеки. — Расскажи лучше ты… — Глаза ее закрылись, и Адама снова охватила паника. — Жюли!

— Со мной все в порядке. — Она облизнула пересохшие губы. — Ты вернул мне силу.

— Что?!

— Воды попить можно?

Не успел он ответить, как рядом возник Янош с графином в руке. Адам наполнил стакан и поднес его к губам девушки. Жюли жадно утолила жажду и снова склонила голову на плечо юноши.

Адам снова привлек ее к себе. Рука поглаживала темные, спутанные со сна пряди. Каково это — расплести косу и погрузить пальцы в шелковистую волну?

Когда Жюли снова заговорила, голос ее звучал совсем тихо. Адаму пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать слова.

— Мне было семь или восемь лет, когда я нашла в саду крольчонка. Его покалечила кошка. Зверек лежал в траве и дрожал от боли и страха, а убежать недоставало сил. Я положила его в коробку и отнесла к себе в спальню. Родители предупредили меня, что до утра кролик не доживет.

Жюли надолго замолчала. Адам решил, что бедняжка уснула, но тут снова послышался тихий голос:

— Я лежала в кроватке и чувствовала, как боль крольчонка передается мне. — Жюли теснее прижалась к Адаму, словно моля о помощи. — Я ощущала не боль в прямом смысле слова, но что-то вроде нервного напряжения, побуждения действовать, если угодно. Я встала с кроватки, опустилась на колени перед коробкой и накрыла зверька ладонями. Последнее, что я помню, как крольчонок вдруг перестал дрожать. Утром мама нашла меня на полу, я едва дышала. А крольчонок весело прыгал по комнате. — Жюли подняла взгляд. — Так я узнала про свой… дар. Узнала, что могу исцелять. После нескольких горьких уроков я поняла, что должна защищать себя… — Жюли грустно улыбнулась. — Хотя ни один из них не шел ни в какое сравнение с тем, первым.

Адам похолодел.

— А сегодня ты защищаться не стала…

Жюли пожала плечами.

— Янош разбудил меня так внезапно. Я прибежала сюда, еще толком не проснувшись. И почувствовала твою боль.

— О боже! — Адам прижался лбом к ее волосам. — Прости.

— Ты тут ни при чем. — Жюли коснулась ладонью его груди. — К тому же ты вернул мне силу.

— Я не совсем понимаю, о чем ты.

— Ты прикоснулся — и сила вернулась ко мне.

— А если бы я этого не сделал? — Голос Адама понизился до шепота: выходит, трагедии удалось избежать только благодаря счастливой случайности! — Если бы нет?

— Не знаю, — тихо призналась Жюли. — И пожалуйста, Адам, не будем к этому возвращаться. Все прошло. Я в полном порядке, и ты тоже. — Жюли поежилась, впервые ощутив холод.

— Вот, принес…

Жюли обернулась на голос Яноша. Ссутулившись, глядя в пол, старик протягивал ей халат.

Адам взял халат и набросил его на плечи Жюли.

— Спасибо, Янош.

Она дождалась, когда слуга поднял взгляд. Глаза их встретились. Жюли чуть заметно наклонила голову, и Янош кивнул в ответ. Затем поклонился и выскользнул в коридор.

— Похоже, ты одержала победу, — заметил Адам, едва за стариком закрылась дверь.

— Гмм… Предпочитаю думать, что обрела друга…

Тело ее расслабилось, и Жюли задремала. По-прежнему удерживая ее в объятиях, Адам вытянулся на узкой койке. Он закрыл глаза, но мысли неистовствовали, словно волны бурного моря, не давая уснуть. Мерное дыхание Жюли согревало щеку, лишая остатков самообладания.

Так Адам баюкал ее всю ночь, гадая, сможет ли когда-либо заплатить этот долг и унять чувство вины.

Звучала напевная итальянская речь, веселая разноголосица упрямо перекрывала лающую перекличку солдат в австрийских мундирах. В воздухе разливался чуть солоноватый запах зеленой воды. Мальчуган-разносчик с корзинкой хлеба насвистывал дерзкую песенку Герцога из оперы Верди «Риголетто». Седая старуха-цветочница мирно дремала под весенним солнцем.

Длинная вереница гондол покачивалась на волнах у самых ступеней. Гондольер в черных штанах и черной шелковой блузе, застегнутой на все пуговицы, склонился перед Жюли в церемонном поклоне и заботливо поддерживал ее, пока она не расположилась на скамье со всеми удобствами.

Адам завороженно наблюдал за Жюли. Вот она коснулась пальцем рубиново-алой бархатной обивки сиденья, затем провела рукой по резному борту, покрытому блестящей иссиня-черной краской. Она явно воспринимала гондолу как живое существо. Что она чувствует при помощи своих волшебных рук?

Умело орудуя веслом, гондольер отошел от пристани. Ладья заскользила по зеленой воде, черный нос гордо вырисовывался на фоне потускневших от времени зданий, выстроившихся вдоль канала. Жюли чуть заметно вздрогнула, и от пристального взгляда наблюдателя это не укрылось. Адам не сказал ни слова, но придвинулся ближе.

— Ты чувствуешь? — Жюли провела рукой по прихотливой резьбе золоченого орнамента.

— Что?

— Ну, все это черно-ало-золотое убранство… Красиво, не спорю, но мне чудится скрытая угроза. Эта гондола подходит сладострастным куртизанкам и шпионам в черных плащах и масках, плетущим коварную интригу. — Жюли тряхнула головой и рассмеялась: — Звучит ужасно глупо, но мне все представлялось иначе.

— А что подсказывало твое воображение?

— Я мечтала об этом городе с пятнадцати лет. Дочка наших друзей поехала в Венецию в свадебное путешествие, и я полгода воображала себя, плывущей по каналам в гондоле в объятиях возлюбленного.

Адам склонил голову набок, чтобы разглядеть ее лицо, скрытое полями шляпки. Жюли улыбалась, а ему почему-то вспомнилось утро, — неужели это было только сегодня? — когда она расхохоталась так заразительно. А он почувствовал нечто… наподдающееся описанию, недоступное разуму.

— Почему бы тебе не дать воли воображению и сейчас? — Адам прикусил язык, но было уже поздно.

Что за безумие! В сердце всколыхнулись гнев и боль. Он пытается заменить брата в фантазиях Жюли? Но Адам знал: если бы мог зачеркнуть сказанное, он не стал бы этого делать.

Долю мгновения Жюли реагировала только на звук голоса, такой спокойный и ласковый, что она непроизвольно приникла к плечу спутника. Даже когда смысл слов дошел до ее сознания, ей не захотелось отстраняться. Но, повинуясь велению разума, Жюли выпрямилась и отодвинулась к противоположному краю. С какой стати Адам предложил ей эту игру? И с какой стати ее так тянет уступить? Впрочем, она уже уступила! И даже не пыталась представить кого бы то ни было на месте Адама!

— Signori! — Тягостное молчание нарушил музыкальный речитатив гондольера. — Questo e il famoso mercato Veneziano. Это знаменитый венецианский рынок.

Молодые люди обернулись в указанном направлении, втайне радуясь возможности отвлечься. В узком пространстве между массивными каменными арками громоздились прилавки, заваленные рыбой, омарами, креветками и ранними овощами. Над водой разносилась звонкая перекличка голосов: торговцы вовсю расхваливали свой товар.

— А это… — гондольер указал прямо вперед, — мост Риальто.

По пути к гостинице он назвал путешественникам каждую достопримечательность, расписал в подробностях каждый дворец, рассказал немало занятных историй, каждая из которых утверждала славу Венеции.

Указав на песочного цвета домик с тремя окошками и с изящными, словно кружевными, балконами, гондольер объяснил, что это — la casa di Desdemona, про которую l’inglese Шекспир сочинил целую пьесу.

— Похоже, наш гид не на шутку оскорблен тем, что какой-то англичанин посмел написать о венецианской даме! — улыбнулась Жюли.

Адам заглянул в ее смеющиеся глаза и испытал несказанные облегчение и радость. Все будет хорошо, подумал он, и подмигнул своей спутнице:

— Воистину, верх самонадеянности!

Так, обмениваясь шутками, они проплыли мимо площади святого Марка и мимо Дворца дожей. Веселясь, словно дети, они ступили на широкую набережную. Затем вошли в вестибюль отеля, отделанный мрамором и застланный алым ковром.

Но когда за носильщиком закрылась дверь номера, Жюли непроизвольно вздрогнула. Молодые люди впервые остались одни. Собственно говоря, до сих пор им не доводилось оказаться наедине друг с другом в полном смысле этого слова.

Владелица модной лавки, затянутая в роскошное платье из шуршащей сиреневой парчи, почтительно проводила юную чету к выходу. Посетители называли себя месье и мадам де Карт, но модистка готова была поклясться: эта парочка перед алтарем вовеки не стояла!

Синьора Версини присела в низком реверансе: что делать, уж такие времена настали! Из-за проклятых австрийцев, заполонивших город, добрая половина клиентов разъехалась по загородным виллам, а те, что остались, тратили деньги отнюдь не на наряды. Содержанки австрийских офицеров тоже не обивали порога ее лавки. Но золотые монеты, небрежно брошенные на прилавок высоким блондином, с лихвой компенсируют причиненные неудобства, даже если ей самой и ее мастерицам придется работать не покладая рук с утра до ночи, чтобы исполнить заказ в срок.

Тихо звякнул колокольчик: входная дверь захлопнулась. Хозяйка шикнула на перешептывающихся девушек и прогнала лентяек в мастерскую. Жюли, наблюдавшая сцену сквозь стекло, не без горечи рассмеялась.

Серебристый смех напомнил Адаму утро, и он заметно напрягся.

— Что это тебя развеселило?

Жюли подняла взгляд: спутник ее держался с безукоризненной учтивостью, под стать галантно-безликому тону. Он играл свою роль куда успешнее ее самой. Но до чего непросто изображать равнодушную отстраненность, ежели Адам задумал снабдить ее новым гардеробом, взамен оставленного дома. Подобная заботливость сначала забавляла Жюли, а потом начала стеснять. А теперь еще эти многозначительные взгляды и смешки!

— Модистки, видишь ли, всерьез озадачены вопросом, сестра я тебе или любовница. Но, полагаю, склоняются в пользу последнего.

Адам смерил ее недоуменным взглядом.

— О чем это ты?

Жюли не понимала, почему ситуация столь болезненно отзывается в сердце, и слова ее прозвучали резче, чем хотелось бы.

— Ни один мужчина не станет платить за сестру такие суммы, даже не поморщившись при этом.

Адам прищурился.

— Ты не будешь так добра объяснить, с какой стати они поставили под сомнение твое замужество?

— Пройдемся! — Жюли увлекла спутника прочь от модной лавки и, завернув за угол, остановилась. — Ты продумал все детали, Адам, кроме одной. Отсутствие обручального кольца. Стоило мне снять перчатки — и модистки ехидно переглянулись.

— Почему ты ничего не сказала?

Жюли досадливо закусила губу.

— Сказала — вот только что. Кроме того… я не уверена, что кольцо спасет ситуацию. Боюсь, мы не слишком-то похожи на супружескую пару.

Адам долго глядел в землю.

— Наверное, ты права, — протянул он наконец. — Но проблему с кольцами мы все-таки решим.

И как он мог упустить такую важную деталь? Сколько же еще ошибок он совершил?

Спустя несколько минут они уже расположились в магазинчике, потягивая сладкое вино из бокалов синего венецианского стекла. Когда ювелир пригласил их к столику, покрытому черным бархатом, и с гордостью обвел рукою коллекцию колец, Жюли покачала головой.

— Выбирай ты, Адам.

Боже, как она устала! Устала просчитывать каждый шаг, устала скрывать истинные чувства под маской учтивого равнодушия. Сплошное притворство, к которому она не привыкла! Жюли взглянула на Адама: тот сосредоточенно разглядывал медальон на цепочке. Жюли похолодела. Одно дело — платья, о смене гардероба они договорились еще в Ницце. Но теперь Адам покупает ей драгоценности. И это ранило сильнее, чем шепот и многозначительные взгляды. Классическая ситуация — девица на содержании!

Подобрать два простых золотых кольца труда не составило. Повинуясь внезапно порыву, Адам отложил в сторону несколько украшений на каждый день — камею бледно-розового коралла на черной бархатной ленте, жемчужные колье и серьги, аметистовый кулон на золотой цепочке. Он уже собирался расплатиться, когда взгляд его упал на гарнитур, выставленный в витрине.

Ожерелье и серьги-подвески отличались строгой простотой очертаний и стоили сравнительно недорого. Но то был медового цвета янтарь в точности под цвет глаз Жюли.

— И эти тоже, — бросил Адам.

Все остальное он купил для мадам де Карт. Янтарь — только для Жюли. И искать оправдания своему поступку Адам отнюдь не собирался…

До заката оставалось еще несколько часов, но сумерки быстро сгущались. Не сговариваясь, молодые люди прошли через площадь святого Марка, далеко обходя кафе «Флориан», любимое пристанище австрийских офицеров и куртизанок. Погруженные в свои мысли, лжесупруги не обратили внимания на пышную красоту собора и на ажурную аркаду Дворца дожей. На углу площади Адам остановился и сжал тонкие пальцы Жюли в своих.

— Я должен за что-то попросить у тебя прощения? — Уголки его губ неуверенно поползли вверх.

Эта неумелая мальчишеская улыбка растрогала Жюли до глубины души: как если бы, протянув руку, Адам перебирал струны ее сердца, словно наигрывая на арфе. Не в силах справиться с волнением, Жюли покачала головой.

— Не будем об этом.

— Ведь дело не в том, что модистки обменялись многозначительными взглядами? — упрямо настаивал Адам.

В юности он наслаждался вниманием женщин, не задавая вопросов. Почему же сейчас ему так необходимо понять эту единственную и неповторимую женщину, которая постоянно ставит его в тупик? Ведь и без того ясно: Жюли по-своему привязана к нему, но по-настоящему любит только Ференца. И тут кусочек головоломки встал на место. Как он сразу не догадался? Адам покачал головой, изумляясь собственной бестолковости.

— Это из-за драгоценностей, верно? Сначала ты не восприняла кольца всерьез, но… — Он помолчал. — Но когда я открыл кошелек, ты увидела себя женщиной, которую покупают за побрякушки!

Когда Жюли не подняла головы, Адам обхватил ладонями ее лицо и приподнял. Встретив горестный взгляд, он понял, что попал в точку.

— Ты мне поверишь, если я скажу, что ничего подобного у меня и в мыслях не было? — Не в силах противиться искушению, Адам осторожно провел пальцем по ее щеке, удивляясь, как невероятно нежна кожа.

— Конечно. — Она отстранилась.

— Жюли… — Адам заставил себя убрать руки за спину, хотя отдал бы все на свете за то, чтобы привлечь ее к себе и более не отпускать. — Если ты не веришь, что я честен, если сомневаешься во мне, то так и скажи. Но скажи, глядя мне в глаза.

Жюли машинально поправила волосы. Как объяснить, что не доверяет она самой себе? Мысль о роли любовницы унижает ее именно потому, что близка к правде.

— Хорошо, давай назовем вещи своими именами. — Она нервно сглотнула. — Сегодня утром предположение едва не обернулось реальностью: я готова была стать твоей любовницей. Не верю, что ты настолько слеп или настолько наивен, чтобы этого не понять.

— Жюли… — Адам завладел ее руками. — Жюли, в том, что ты сейчас чувствуешь, нет ничего постыдного и грязного.

— Но как я могу… — Она беспомощно замолчала.

— Как ты можешь мечтать о моих поцелуях, если любишь Ференца? — докончил Адам, и ревность снова вонзилась в сердце тупым ножом. — А как я могу мечтать о твоих поцелуях, если люблю Илону? — Он до боли стиснул ее пальцы, собираясь с духом. — Скажи, ты хочешь вернуться?

— Нет! — ни секунды не раздумывая, воскликнула Жюли и повторила спокойнее: — Нет. Но содержанкой твоей я не стану.

— Содержанкой не станешь, — мягко согласился Адам. Не сводя с нее глаз, Адам поднес к губам ее хрупкие кисти и запечатлел поцелуй сначала на одной ладони, потом на другой. — Моей возлюбленной — может быть, но любовницей — никогда.

Жюли ощутила странный трепет: было ли виной тому прикосновение губ к ладоням или пристальный, неотрывный взгляд серо-синих глаз? Искра, сбереженная в сердце, вновь вспыхнула ярким пламенем.

— Ты пытаешься соблазнить меня?

— Соблазнить? О нет. — Адам улыбнулся уголками губ. — Соблазняют содержанок. А возлюбленные целуются по велению сердца.

— Ты хочешь сказать, что не разделишь со мною ложе в полном смысле этого слова, если я не попрошу?

— Полагаю, такая формулировка тоже годится. — Адам задумчиво рассматривал изящную ладонь. — Разве не ты уверяла, что я не возьму силой то, что ты не уступишь по доброй воле?

Опасные слова сорвались с уст прежде, чем Жюли успела их осмыслить.

— Тогда, если я попрошу тебя о поцелуе… — дыхание у Жюли перехватило, — ты не пойдешь дальше?

Адам готов был выполнить любую ее просьбу, втайне надеясь, что у него хватит самообладания.

— Обещаю. А ты просишь меня о поцелуе, Жюли?

— Будь я кокеткой, я бы ответила, что всего лишь даю тебе то, о чем ты молил нынче утром. — В голосе звучала шаловливая нотка, но глаза смотрели серьезно.

— Пожалуй. Но ведь ты не кокетка?

— Нет, — прошептала Жюли. — Поцелуй меня, Адам. Поцелуй меня, пока не зашло солнце.

Не дыша, Жюли ждала поцелуя, но вместо этого жаркие губы пустились в неспешное путешествие по ее лицу. Проследили плавный контур щеки — и она вздохнула. Вздох превратился в стон, когда Адам дотронулся до трепещущей жилки у виска.

Наконец уста их сблизились. Адам не торопил события: легкие прикосновения дразнили, волновали и будоражили. Даже когда губы девушки приоткрылись, он не воспользовался легкой победой.

Жюли вцепилась в его плечо, уверенная, что, если не обретет поддержки, то рухнет как подкошенная. Но Адам по-прежнему легонько касался губами трепетных уст, не сводя с нее взгляда.

Нетерпение превратилось в страсть. Страсть — в исступленную жажду. В отчаянии Жюли прошептала его имя.

Сердце Адам дрогнуло, когда он понял, что именно этого и ждал — подтверждения того, что Жюли нужен его поцелуй. Его — и ничей другой.

Жюли полагала, что помнит поцелуй Адам — и вкус, и суть, и гамму всех ощущений. Но, едва он завладел ее губами, как поняла: в сравнении с реальностью воспоминания, — что огонек свечи рядом с пламенем костра. Снова оказалась она во власти неведомой силы, но на этот раз не испугалась. Может быть, потому, что поздно было пугаться.

Адам ощутил, как пульс Жюли участился. Нежное лицо залилось румянцем. Гибкое тело откликалось на его ласки. Искушение, что за невероятное искушение! Еще поцелуй, еще одно прикосновение — и она будет принадлежать ему! Нервы его натянулись как струны. Но ведь он обещал не переступать известных пределов! Адам медленно оторвался от ее губ, развеивая волшебство мгновения.

Жюли чувствовала, как пожар в крови затихает, но источник тепла остался: не огненная круговерть, сметающая все на своем пути, а ровное, живое, согревающее пламя. В глазах Адама читались те же самые чувства, что переполняли ее саму. Это всего лишь зеркальное отражение или он и впрямь разделяет ее страсть?

— Адам.

— Да, дорогая?

— Спасибо. — Встретив недоуменный взгляд, Жюли пояснила: — Если бы ты потребовал большего, я бы ни в чем тебе не отказала. Ни в чем!

Простодушная откровенность потрясли его до глубины души.

— Жюли, я…

Она покачала головой и легким движением высвободилась из его рук. Подавляя нервную дрожь, Жюли глубоко вздохнула и сосредоточила все свое внимание на недвижных водах лагуны. Легкая зыбь золотилась в лучах заходящего солнца.

До чего странно! Утром она считала себя преступницей только потому, что Адам прикоснулся к ее косе. А несколько часов спустя молила о поцелуе, льнула к его груди и наслаждалась каждым мгновением. Словно имела на это право.

Раньше все было так просто! Даже когда она полюбила человека, женатого на другой, сложностей не возникало. Чувства ее были так чисты и восторженны, так далеки от реальности! Жюли не вспомнила, что Ференц некогда объяснял ей то же самое. Не заметила, что воспоминания о нем более не причиняют боли, но несут в себе лишь светлую печаль.

Адам вошел в ее жизнь, и все запуталось. Жюли словно оказалась в темном лесу и слепо брела наугад. Это она-то, всегда умевшая выбирать дорогу!

Встретив отрешенный взгляд девушки, Адам похолодел: Жюли уходила, отдалялась с каждой минутой. Как удержать ее?

Оставшись одна, Жюли обвела взглядом роскошную каюту. Наверное, более просторного жилого помещения не нашлось бы на всем корабле, но при мысли о том, что она будет жить бок о бок с Адамом в этом замкнутом пространстве в течение трех недель, она похолодела от беспокойства.

Не обращая внимания на чемоданы, горой сваленные на ковер с цветным геометрическим узором, Жюли подошла к иллюминатору и выглянула наружу. Цветом и блеском вода напоминала отборные аквамарины в лучах зари, и красота моря немного успокоила путешественницу.

После стольких месяцев ей пора уже было привыкнуть к внезапным перепадам настроения Адама, к его замкнутости и недомолвкам. Тогда почему выходки Адама так задевают ее и ранят? И с каждым днем — все острее? На этот вопрос ответ нашелся с легкостью. Прежде причиной недовольства Адама служили клиника, боль и нетерпение. Теперь — только она одна.

Жюли прижалась лбом к холодному стеклу. Все было бы куда проще, если бы отношения их так и остались бы на уровне деловых. Но внутренний голос неумолимо нашептывал: «Даже в самом начале о деловом соглашении речь не шла».

К возвращению Адама Жюли извлекла из чемоданов все необходимое и разложила по местам.

— Я оставила тебе половину комода, два выдвижных ящика и вон тот сундук. — Договорив, Жюли с равнодушным видом опять уставилась в иллюминатор.

Адам положил шляпу, перчатки и трость на туалетный столик и подошел к девушке. Последние полчаса он пытался распутать сети мыслей и чувств, в которые так опрометчиво угодил. И полагал, что преуспел, пока не увидел ее — такую прелестную и храбрую.

— Ты не хочешь даже взглянуть на меня?

Жюли медленно обернулась, в глазах блеснули слезы.

— Жюли, я не хотел досаждать тебе понапрасну. — Адам знал, что причинит ей еще немало горя, и проклинал себя за это. — Я ушел не потому, что твое общество мне в тягость… Знаешь, я впервые задумался о будущем. Я расхаживал вдоль перил и размышлял о том, что меня ждет. Четыре года я жил местью, и только ненависть помогла мне выстоять. Я не хотел знать, что будет потом. Одна-единственная мысль владела мною: расквитаться с врагом, отыскать Илону и вызволить ее. Но что дальше? Сейчас, на палубе, я попытался представить будущее: вот я снова найду Илону, протяну к ней руки… — Он на мгновение зажмурился. — Но видел я только твое лицо.

В золотистых глазах вспыхнуло сострадание, и Адам резко отвернулся, ощущая себя последним негодяем.

— Если я отыщу Илону… когда я ее отыщу, я свяжу свою жизнь с ней. В этом мой долг перед бедняжкой.

— Адам…

Он резко схватил ее за руки.

— Мне нечего тебе предложить, Жюли. Ты меня понимаешь?

Глаза его оттенком напоминали пепел, чуть тронутый синевой, на щеке неистово пульсировала жилка. Жюли отчаянно хотелось обнять глупого мальчишку и не отпускать более. Вместо этого она завернулась в плащ оскорбленной гордости.

— А я просила тебя о том, чего ты дать не в состоянии, Адам? Просила? — тихо проговорила она. — Ты не хочешь для начала узнать, приму ли я от тебя хоть что-нибудь?

Адам вздрогнул, точно от удара хлыста. Руки его разжались и беспомощно упали. Зазнавшийся глупец! Ну что ж, он получил по заслугам! Что за самонадеянность — думать, что его чувства не оставили ее равнодушной! Мир переменился для него, но не для Жюли! Да, она поцеловала его с пылким самозабвением неведения. Да, ее тело стремилось к нему, но это вовсе не значит, что Жюли грезит о нем так же, как он — о ней.

— Я прошу прощения. Я и впрямь чрезмерно о себе возомнил. — Недоумевая, почему так болит сердце, в то время как задета только гордость, мужское самолюбие, Адам шагнул назад. — Я не стану докучать тебе своим обществом, обещаю. Прими от меня хотя бы это. — Коротко поклонившись, он вышел из каюты.

Жюли долго глядела на дверь, за которой он скрылся, не сознавая, что слезы потоком хлынули из глаз и струятся по щекам. Затем снова прижалась лбом к иллюминатору, ища утешения у моря и неба.

Адам сдержал слово. Он вернулся в каюту поздно ночью, а ушел на рассвете. Виделись они только на людях — за едой, на прогулках по палубе. Во время стоянки судна вместе сходили на берег: корабль приставал в Анконе и Рагузе, прежде чем взять курс Корфу. Разговаривали они друг с другом мало. Чаще вообще молчали.

Каждую ночь Жюли обещала себе, что заснет до его возвращения, а утром не проснется до тех пор, пока он не уйдет. Но ей не удавалось сомкнуть глаз до тех пор, пока с соседней кровати не доносилось ровное дыхание Адама.

Зачем они так мучают друг друга? — спрашивала себя Жюли, тщетно призывая сон. Зачем игнорируют то, что упрямо росло и крепло на протяжении стольких месяцев? Жюли резко отбросила покрывала. Не задумываясь о последствиях, она накинула на плечи подбитый мехом халат и отправилась искать Адама.

Фонари потушили в одиннадцать, как обычно. Палуба казалась пустынной. Пассажиры мирно спали в каютах, вахтенные офицеры разошлись по своим постам. Адам стоял, облокотившись о поручень.

Жюли, должно быть, давно уснула, но ему не хотелось возвращаться в каюту, напоенную ароматом вербены. На протяжении скольких ночей он лежал, не смыкая глаз, мечтая о девушке, что спала на расстоянии вытянутой руки? Княжна Муромская подчинила себе не только его чувства. Адама завораживал ее характер, нежный и дерзкий, ее ум, ее храбрость и та волшебная, целительная сила, что сияла вокруг нее незримым ореолом.

Как бы все сложилось, если бы они встретились, не обремененные воспоминаниями прошлого? Они потянулись бы друг к другу — свободно и легко, не терзаясь виной, не преодолевая каменных завалов, что ныне загромождали путь, словно руины здания? Их судьбы сплелись бы, словно лозы на солнце? Каково это — вручить ей себя всего, без остатка? Приняла бы она этот дар?

Он сказал Жюли, что ничего не может ей предложить. Что за горькая ирония! Никогда еще он не испытывал такой потребности дарить, уступать, преклоняться! Адам Батьяни шел по жизни, принимая обожание родных как должное, одерживая одну победу за другой: какая женщина могла устоять перед его обаянием и красноречием! Дорогие подарки и наслаждение — ничего больше красавицам не было нужно! Откровенно говоря, Илона ничем не отличалась от прочих. Если бы не трагический финал… Теперь, в одиночестве, ощущая на щеке теплое дыхание южной ночи, Адам нашел в себе силы признать это.

Погруженный в свои мысли он вздрогнул, когда тонкие руки легли на перила в нескольких дюймах от него.

— Жюли! Что-то не так? — встревожился Адам.

Все разумные объяснения, что она собиралась привести, вылетели из головы, едва сильные ладони сжали ее плечи.

— Нет, — шепнула Жюли. — Все в порядке. Теперь все в порядке, мысленно докончила она, прижимаясь щекой к его груди. Вот теперь все в порядке.

— Тогда что ты тут делаешь? — Адам знал, что прикасаться к ней не имеет права, и все-таки погладил тонкую руку, ощущая, что под халатом у Жюли только ночная сорочка.

— Тебя ищу.

Адам не сказал ни слова, лишь вопросительно изогнул брови.

— Уже поздно, а я не могу уснуть. Я всегда жду твоего возвращения.

— Правда? — не веря своим ушам, переспросил Адам. — Тогда с какой стати я всю неделю прокрадываюсь в каюту, словно вор?

— Это риторический вопрос? — улыбнулась она.

— Да, пожалуй.

Адам медленно разжал пальцы. Отстранившись, молодые люди мгновение постояли так, а затем снова взялись за перила. Жюли подставила лицо теплому морскому ветерку. Вдали мерцали огни — значит, утром корабль пристанет к Корфу.

— Я ничего у тебя не прошу, Адам. Мы заключили договор, и оба получили то, что хотели. Ты увез меня из Ниццы, а в обмен обзавелся подставной женой. Но в пути мы стали друзьями, и… — Она храбро встретила взгляд собеседника. — И мне тебя не хватает!

— Жюли…

Договорить он не успел: дверь из коридора с грохотом распахнулась и на палубу выскочила маленькая, тщедушная фигурка в штанах и рубашке. Мальчуган, давешний знакомец Адама, пробежал несколько шагов, споткнулся о складной стул и полетел кувырком.

Вслед за ним, одной рукой подтягивая брюки, вывалился верзила-купец. Рыча, как разъяренный тигр, он подхватил мальчишку за шиворот и ударил о железный бортик.

— Негодная тварь! — заорал он. — Сейчас ты узнаешь, кто здесь хозяин!

Отстранив Жюли, Адам шагнул вперед. До глубины души возмущенный, он одной рукой вцепился в сальные волосы, другой — ухватил негодяя за плечо и рванул к себе. Тот выпустил ребенка и резко развернулся, дохнув в лицо противнику винным перегаром. И тут Адам со всего размаха ударил мерзавца кулаком в живот, затем еще раз и еще. Верзила глухо застонал. Упиваясь первобытным торжеством победы, Адам забыл о собственной боли, что пронзала спину, словно нож.

Жюли оглянулась в поисках оружия. На стуле лежал позабытый дамский зонтик. Схватив его наперевес, словно копье, она ринулась вперед, целя противнику в горло.

Адам краем глаза заметил это движение.

— Нет! — закричал он. — Не надо!

Секунда промедления дорого ему обошлась. Мясистый кулак просвистел в воздухе и ударил юношу в челюсть, повалив на палубу. Оглушенный Адам с трудом поднялся на ноги, опасаясь за Жюли. Но купец вырвал зонтик у девушки из рук, переломил его о колено, словно соломинку, и, презрительно хмыкнув, отвернулся.

Затем снова занялся парнишкой, что беспомощно застыл на месте, даже не пытаясь бежать. Купец ухватил мальчугана за шиворот, свирепо встряхнул и оторвал от земли — изможденное, перепуганное личико оказалось на одном уровне с его собственным.

— Ты мне за это заплатишь! Сполна заплатишь! — прорычал он, отшвырнув от себя мальчика. Тот, пронзительно вскрикнув, полетел в воду. Не потрудившись даже обернуться, верзила сделал непристойный жест и пробормотал: — Туда ублюдку и дорога!

Не успел он договорить, как кулак Адама врезался в его физиономию. Хрустнула челюсть, раздался дикий вопль, из носа потоком хлынула кровь. А Адам уже перегнулся через поручень.

— Позови на помощь, Жюли! — велел он. — Я прыгну вниз.

— Нет! — закричала она, вцепляясь в его плечо. — Нельзя! Ты погибнешь!

Адам оттолкнул ее.

— Делай, как я сказал!

Жюли в ужасе заломила руки. О боже, он не продержится в холодной воде и двух минут — искалеченное тело откажется ему повиноваться. Неужели ей суждено потерять его — здесь, теперь? Жюли обвела палубу безумным взглядом.

Вдоль стены кают выстроились ровные ряды складных стульев и шезлонгов. Плохо понимая, что делает, Жюли схватила один из стульев и обрушила его на голову Адама.

Сбросив халат, она перебралась через борт. Уже погружаясь в черную воду, Жюли услышала, как Адам выкликает ее имя.

Борясь с дремотой, Жюли не закрывала глаз. Вдруг, если зажмуриться, чудо последних часов растает, как сон?

Тело ее сладко ныло, а случайный отзвук боли лишь напоминал о пережитых упоительных восторгах. При мысли о том, скоро ли ей доведется испытать нечто подобное снова, Жюли ощутила укор совести.

Физическое наслаждение слилось с любовью, затаенной в душе, — так дикие розы оплетают садовую ограду. Ей так хотелось открыть любимому сердце. Велико ли преступление, если она произнесет вслух заветные слова? Ей не нужны обещания. Ей всего лишь хочется поделиться радостью, дарить, ничего не требуя взамен.

— Адам, я…

Доводилось ли ему когда-нибудь брать от жизни столь много? Задавая себе этот вопрос, Адам знал ответ заранее. Нет. Он увлекался, он испытывал нечто похожее на привязанность и нежность, но до сегодняшней ночи любви не знал. Сегодняшняя ночь научила его, что такое — истинный союз тел и сердец.

Но при взгляде на Жюли он ощутил смутную тревогу. Отрешенно-блаженный взгляд сменился задумчивостью, для него непонятной. Это — ностальгическая грусть, неизменный отзвук первой ночи любви, что проистекает от физических причин? Или она жалеет о содеянном? О том, что отдала ему то, что предназначала другому?

Подсказанные любовью и нежностью слова сорвались с языка прежде, чем Адам успел себя одернуть:

— Жюли, я…

Оба заговорили одновременно — и оба смущенно замолчали. Радуясь, что удержались от откровений, способных обременить другого, оба затаили заветные признания в сердце.

— С тобой все в порядке? — Адам погладил ее по щеке.

— Почему бы и нет? — Жюли накрыла его руку своей.

— Ну… Я не проявил особой деликатности.

— Хочешь сказать, что бывает иначе… лучше?

— Бог ты мой, конечно! — Адам поднес к губам ее руку. — И выдержки я тоже не проявил.

Тела их по-прежнему были сплетены, и в подтверждение собственных слов Адам почувствовал, что плоть его напряглась. Услышав, как Жюли судорожно вздохнула, он в сердцах обозвал себя варваром.

— Прости. Тебе было больно?

Она отрицательно покачала головой, но в глазах ее Адам прочел ответ.

— Немного, — призналась она чуть погодя, не позволяя любимому отдалиться. — Но не только. — При мысли о собственной дерзости Жюли вспыхнула румянцем.

Даже в полумраке Адам заметил, как заалели ее щеки.

— А еще что ты чувствуешь? — облегченно улыбаясь, полюбопытствовал он.

Мгновение она колебалась. Затем почувствовала, как его рука маняще скользнула по ее бедру, и улыбнулась в ответ.

— Возбуждение, страсть, томление… — Развернувшись, она припала к его губам. — Выбирай на свой вкус.

— Жюли. — Адам обреченно застонал. — Если я сейчас займусь с тобой любовью, я — последний негодяй.

Юная княжна рассмеялась, вдруг ощутив себя очень сильной и уверенной в себе — словом, настоящей женщиной.

— Это не ты занимаешься со мной любовью. — Она игриво куснула его за губу. — Это я тебя соблазняю.

Крепче сомкнув объятия, Адам перекатился на спину, увлекая обольстительницу за собой.

— Что ты делаешь?

— Ровным счетом ничего. Это ты меня соблазняешь. — Адам усмехнулся. — Ты сама так сказала.

Жюли приподнялась на локтях.

— Но…

Неспешные касания ладоней, скользящих по ее спине и ягодицам, оборвали ее протест еще до того, как губы их слились.

— Тебе выбирать…

Хрипловатые интонации его голоса поощрили ее, и Жюли ощутила себя раскованной и сладострастной, желанной и удивительной. Наслаждаясь восторгом, что переполнял все ее существо и отражался в глазах Адама, она открывала для себя и для него новые грани чувственного экстаза. Вместе приблизились они к заветному краю и вместе воспарили ввысь.

Уплывающая лодка еще маячила на горизонте, когда появился патруль. При мысли о том, при каких обстоятельствах он видел русские мундиры в последний раз, Адам почувствовал на губах гадкий, солоноватый привкус страха. Воспоминания были столь отчетливы, что он вновь ощутил палящий зной августовского солнца, запах пыли и крови. Но Адам взял себя в руки и выступил навстречу верховому офицеру, заслоняя Жюли.

— Лейтенант Наумов, к вашим услугам.

Прочтя в глазах Адама непонимание, начальник патруля повторил приветствие по-французски. Учтивый тон ни к чему не обязывал: рука угрожающе легла на эфес шпаги.

— Тебальт де Карт, — поклонился в ответ Адам. — Моя жена. Мой лакей.

— Как вы здесь оказались? И с какой целью?

— Я представитель бельгийского оружейного завода и приехал с предложением выгодной торговой сделки.

— Вы собираетесь торговать? Здесь? — Лейтенант нахмурился. — С кем?

— С вашим начальством.

Наумов кивнул. Пристальный взгляд стальных синих глаз и негромкий, привыкший повелевать голос явно произвели должное впечатление.

— Я не подотчетен главнокомандующему, князю Меньшикову. Я подчиняюсь военному коменданту Севастополя.

Свирепая радость охватила Адама. Он уже ощущал сладкий вкус мести.

— Тем лучше. Уверен, его заинтересует мое предложение.

— Я провожу вас.

Лейтенант повернул коня и вполголоса отдал приказ своим людям. Адам не отрывал от Жюли взгляда.

Проглотив комок в горле, она напомнила себе, что именно для этого он и взял ее с собой. Только потому, что нуждался в ее присутствии и в ее познаниях. А не потому, что испытывает к ней какие-то чувства. Та ночь любви — не более чем случайность.

И все-таки Жюли не могла забыть то, что прочла в его взгляде в роковой вечер, когда Адам смотрел на нее от порога каюты. И когда обнимал ладонями ее лицо, требуя, чтобы она взглянула на него, прежде чем тела их сольются воедино…

Жюли закрыла глаза. Этот дар навсегда останется с ней.

Узкая горная дорога петляла между скал. Но вот начался спуск. Ландшафт изменился: вместо диких скал взгляду открылись возделанные виноградники и сады. И на Жюли нахлынуло чувство узнавания.

Сколько раз слышала она рассказ родителей о бегстве из Петербурга через заснеженные русские степи в Крым! Особенно завораживали ее описания последнего этапа путешествия. Она словно ощущала изобилие красок и ароматов, где солоноватый морской бриз сливался с душистым запахом цветущих деревьев. Теперь, когда карета, мерно раскачиваясь, катилась по той же самой дороге, Жюли казалось, будто она уже проезжала здесь.

Карета остановилась у внушительного особняка, серые стены которого оплетали розы и глицинии. Жюли смотрела на тот самый дом, где прошло счастливое детство отца. И необъяснимое, страшное предчувствие, ни с того ни с сего накатившее накануне ночью и подсказавшее, что именно за этими стенами Илона ждет Адама, превратилось в твердую уверенность. Еще несколько мгновений — и ее возлюбленный воссоединится с невестой, а она останется одна.

Жюли украдкой коснулась рукой живота. Нет, не одна. У нее будет ребенок, подаренный Адамом. Жюли улыбнулась, словно бросая вызов тревожным предчувствиям и отзываясь на тихую радость, переполнившую душу.

Двери особняка распахнулись. Слуги в причудливых костюмах высыпали наружу и выстроились по обе стороны лестницы. И мужчины, и женщины были одеты в просторные восточные шальвары и яркие рубашки. Темные, подкрашенные хной волосы женщин украшали вышитые шапочки. Кисейные чадры закрывали их лица от носа до подбородка.

— А где та парочка? — раздался зычный голос генерала. — Почему их нет здесь?..

Не успел он договорить, как на верхней площадке лестницы появились мужчина и женщина. Одетые так же, как и прочие, они, тем не менее, отличались от остальных более светлой кожей и волосами.

Пальцы Адама судорожно стиснули ее локоть, дыхание оборвалось. Но и без этих признаков Жюли догадалась, что блондинка в дверном проеме — Илона. Глаза пленницы расширились, в них отразилась целая гамма эмоций — радость, мука и что-то похожее на панику. Затем Илона склонилась в поясном поклоне, и Жюли так и не удалось присмотреться толком к выражению ее лица.

Чувства, обуревающие их троих — Жюли, Адама и Илону, — были столь сильны и противоречивы, что, казалось, в воздухе потрескивают электрические разряды, как перед летней грозой. Горе комком стояло в горле. Невзирая на собственное смятение, Жюли почувствовала: генерал что-то заподозрил. Надо его отвлечь, подумала она, испугавшись за любимого.

— Любопытное зрелище! — заметила Жюли небрежно. — Могу ли я узнать, ради чего устраивается это действо?

— Причина проста: я обожаю власть. Обожаю, когда моим приказам повинуются беспрекословно. — Муромский улыбнулся, в зловещей ухмылке сквозила одержимость. — Власть — величайшее из земных удовольствий. — И единственное, мрачно добавил он про себя.

Краем глаза Жюли подметила, как Илона и ее спутник выпрямились. Почувствовала, как напряглись мускулы Адама, словно он отчаянно пытался взять себя в руки. Точеные пальцы погладили его запястье, пытаясь успокоить, а между тем княжна мучительно размышляла: как бы Адам поступил сейчас, если бы никто на него не смотрел. Кинулся бы к Илоне? Расцеловал бы ее? Поклялся бы, что спасет и никогда больше с ней не расстанется?

— А почему они одеты так странно? — мило прощебетала Жюли, невзирая на путаницу в мыслях и острую боль в сердце.

— Я всегда питал слабость к татаро-монголам. Может, потому, что в моих жилах есть капля азиатской крови. — Муромский снова улыбнулся. — А может, потому, что меня всегда восхищала их утонченная жестокость. Столько хладнокровия и столько изобретательности…

Ответ замер у Жюли на устах, потому что в голову ей пришла жуткая мысль: что, если и в ней живет подобная жестокость или, скорее, безумие? Ибо родственник ее безумен — в этом не было ни малейшего сомнения.

Не в силах сдвинуться с места, Адам во все глаза глядел на Илону. Он, безусловно, узнал ее, но больше разумом, чем сердцем. Прелестная, похожая на куколку, девушка превратилась в соблазнительную пухлую женщину, но дело не в этом. Адам видел перед собою чужого человека, и это его пугало. Илона стала для него чужой, потому что сам он изменился. Потому что Жюли преобразила его.

Прежде его влекло к Илоне, и все-таки он никогда не любил ее, хотя испытывал к ней нежность. Адам отчаянно искал в душе остатки былой привязанности. Ведь должен был остаться хоть какой-то след, искра прошлой страсти! Но находил только золу воспоминаний. Воспоминаний настолько далеких, словно реально никогда и не существовавших.

Глядя на Илону, Адам терзался мучительным чувством вины. Честь требует, чтобы он провел остаток лет с ней, а не с той женщиной, которую он любит превыше жизни! О, ужас! И мысль эта причиняла неизъяснимое страдание.

Генерал щелкнул пальцами, словно подзывая собак. Повинуясь унизительному жесту, несчастная пара сошла по ступеням и снова согнулась в поклоне. Муромский шагнул ближе и ухватил Илону за подбородок. Жилистые пальцы впились в кожу. В глазах стоявшего рядом мужчины вспыхнула искра ненависти, но все смотрели на женщину, и никто этого не заметил.

— Ты ведь знаешь, дорогуша, как высоко я ставлю покорность. — Хрипловатый голос звучал негромко и даже дружелюбно. — По-моему, я уже предупреждал, что неповиновения не потерплю. — Женщина всхлипнула, и генерал, удовлетворенно хмыкнув, потрепал ее по щеке. Затем обратился к гостям: — Славная коллекция, не так ли?

— Коллекция? — эхом отозвалась Жюли.

— О да. Я взял за правило привозить сувенир-другой из каждой военной кампании — из Турции, с Кавказа, из Средней Азии. — Любитель редкостей просиял. — Этих двоих я особенно ценю. — Он указал на Илону и ее спутника. — Захватил их в Венгрии пять лет назад.

При мысли о том, что в ее жилах и в жилах этого мерзавца струится одна кровь, Жюли почувствовала приступ тошноты, а затем — слепящую ярость.

— Коллекция? Почему бы не назвать вещи своими именами? Рабы, вот они кто.

Запрокинув голову, Муромский отрывисто расхохотался.

— Вы, европейцы, так чувствительны! Мы, русские, по крайней мере, честны. Вы тоже держите рабов, только называете их свободными людьми — вот и вся разница!

Опасаясь наговорить лишнего, Жюли благоразумно прикусила язык. Но выражение лица выдавало ее с головой.

Муромский неуютно поежился. Его не оставляло ощущение, что гостья знает про каждую из когда-либо совершенных им гнусностей. По спине поползла холодная дрожь. Передернувшись, владелец имения оглянулся на ее мужа.

— А вы, месье де Карт? Вы разделяете сантименты вашей жены?

Заметив, как тот поспешно отвел взгляд от «трофейной» венгерки, Муромский улыбнулся про себя. Итак, гость не остался равнодушен к чарам пригожей девицы, хотя и изображает из себя примерного семьянина.

Адам вздрогнул, осознав, что из разговора Бориса Муромского и Жюли не расслышал ни единого слова.

— Я во всем согласен с женой, генерал.

— Вот как? Весьма трогательно! — Широким жестом он указал в сторону лестницы. — Но почему бы нам не войти в дом и не подкрепиться с дороги?

Не в состоянии справиться с волнением, Адам расхаживал по веранде. Влажный, угнетающе душный воздух не приносил облегчения. Нервы были на пределе: вот уже два дня он с нетерпением ждал, чтобы распогодилось. Ждал возможности тайно покинуть поместье и нанять лодку.

В сотый раз он проклял собственную неспособность объясняться с жителями этой страны. Как только дождь прекратится, он снова попросит Жюли о помощи. В последний раз! С тех пор как у Севастополя встал на якоре русский флот, этот отрезок побережья практически не охранялся. Лучшего шанса бежать не предвиделось. Точно так же поступили много лет назад родители Жюли…

— Господин…

Хриплый шепот вывел Адама из задумчивости. Перед ним стоял светловолосый венгр, которого он видел рядом с Илоной в день прибытия.

— Кто ты? — спросил молодой человек по-венгерски.

— Меня зовут Андраш. Меня тоже захватили в том же году, что и Илону.

— Тебя? — сощурился Адам.

На загорелой щеке заходили желваки.

— Вы можете сказать, что мужчина должен предпочесть смерть бесчестью, но у меня были причины оставаться в плену.

Спокойное достоинство пленника растрогало Адама, и он примирительно положил руку ему на плечо.

— Не мне бросать первый камень, когда речь заходит о бесчестье, друг мой.

Андраш покачал головой.

— Илона мне все рассказала. Вы — благородный человек. И добрый. Потому я и осмелился прийти к вам.

Адам знаком велел ему продолжать.

— Когда меня захватили, я бы непременно бежал или погиб при попытке к бегству, если бы не Илона. Сначала я остался, чтобы защитить девушку или хотя бы утешить, как смогу. А потом, потому что полюбил ее.

— Ты любишь Илону? — медленно произнес Адам, делая ударение на каждом слове.

— Я знаю, что и вы ее любите. Илона рассказала мне, как вы искали ее по всему свету… — Пленник схватил Адама за руку, опасаясь, что тот уйдет, не дослушав. — Но если вы ее любите, вы ее отпустите. Видите ли, она тоже меня полюбила.

От несказанного облегчения у Адама подкосились ноги. И все-таки к невыразимой радости примешивался оттенок горечи: словно он стал жертвой предательства. Итак, все его старания были напрасны! Лишившись дара речи, Адам во все глаза глядел на Андраша.

— Если бы не ваш приезд, мы бы уже бежали. Этой ночью в бухточке нас будет ждать лодка. — Андраш схватил Адама за руку. — Вы благословите нас в дорогу? Илона отказывается плыть без вашего согласия.

Адам покачал головой, снова обретая ясность мыслей.

— Что ты говоришь? Лодка? — Сердце бешено заколотилось. — Ты говоришь, лодка?

— Да, хорошая лодка.

— Еще один человек поместится?

Андраш кивнул.

— Вы сможете взять с собой женщину, которая приехала сюда со мной в качестве жены?

— Да, конечно. Но что будет с вами?

— Прежде я должен уладить одно дельце. — Глаза Адама своим блеском напомнили сталь. — Если смогу, я присоединюсь к вам. Если нет, тогда…

— Андраш! — Из-за угла выбежала Илона, волосы ее развевались по ветру. — Что вы затеяли?

— Шшш! — Андраш закрыл ей рот ладонью. — Все в порядке, — шепнул он и оглянулся на Адама. — Верно?

— Да. — Взгляд того смягчился. — Поезжайте с богом и будьте счастливы!

— Как трогательно! — Голос Муромского просто-таки сочился ядом. — Могу ли я полюбопытствовать, что значит эта сцена?

Все трое словно приросли к месту.

— А я и не знал, что вы превосходно владеете венгерским, месье де Карт! Не будете ли так добры перевести ваш диалог?

Призвав на помощь все свое самообладание, Адам справился с волнением и снова обрел дар речи:

— Мои познания оставляют желать лучшего. Я лишь воспользовался возможностью поупражняться. Мы обменялись расхожими фразами, не более.

— Ясно. — Муромский гнусно ухмыльнулся. — Ахмед! — Из-за дерева выступил свирепого вида татарин. — Забери вот этих. — Генерал указал хлыстом на пленных венгров. — Посмотрим, как эти пташки запоют в твоих руках.

Но не успел Ахмед сделать и шага, как в доме поднялась суматоха. Захлопали двери, послышались крики, по мраморным плитам застучали кованые каблуки. В глубине аллеи показался лейтенант Наумов.

— Ваша милость, вчера в Евпатории высадились французы и англичане. Князь Меньшиков с войском выступили им навстречу. — Молодой военный задыхался от быстрой ходьбы.

В суматохе Андраш шепнул Адаму на ухо:

— В одиннадцать часов ночи, в Скалистой бухте, в полумиле от усадьбы.

— Мы немедленно возвращаемся.

Муромский принялся отрывисто отдавать распоряжения своим людям. Одержимый безумец словно по волшебству превратился в хладнокровного, компетентного стратега.

Ахмед дернул хозяина за рукав.

— А эти двое, господин?

Муромской небрежно отмахнулся.

— Сейчас мне не до них. Ими я займусь в следующий приезд. Куда им деться? — Взмахом хлыста отпустив слуг, генерал обернулся к Адаму и недобро сощурился. — Вы и ваша жена извольте немедленно собираться в дорогу. — На губах его снова заиграла наводящая ужас улыбка. — С вами я охотно побеседую сразу по прибытии.

— Вы проиграли, месье де Карт, или как вас там!

Хотя страх за Жюли по-прежнему терзал его, Адам позволил себе расслабиться. Настал долгожданный миг — время свести счеты. Странное спокойствие снизошло на него, остужая кровь, замедляя пульс. Даже ненависть, что огнем полыхала в крови на протяжении последних недель, превратилась в тлеющие угли.

Незаметным движением убедившись, что смертоносный кинжал висит у бедра, Адам насмешливо изогнул бровь и облокотился о спинку кресла, дожидаясь продолжения.

— Кто вы?

— Я полагал, вы сами знаете.

Муромский с размаху ударил кулаком по столу.

— Разумеется, знаю! Как только я понял, что вы знали Илону еще в Венгрии, сразу обо всем догадался. Вы, должно быть, тот недобитый червяк, которого я имел удовольствие пнуть под ребра. — Генерал наклонился вперед. — Мне нужно ваше имя. Как вас зовут? — заорал он, брызгая слюной.

— Я бы сказал, что это к делу не относится, но, если вас снедает любопытство… — Он иронически поклонился. — Граф Адам Батьяни, к вашим услугам. — Голос его звучал почти дружелюбно.

Муромский сощурился.

— Среди главарей восстания числился некто под такой фамилией. Ему удалось скрыться, если не ошибаюсь.

— Это мой брат.

— Жаль, что в свое время я этого не знал. — Искалеченные губы сложились в ухмылку. — Вы бы послужили отличной приманкой.

— Не сомневаюсь. — Ненависть пробудилась в сердце с новой силой, но Адам безжалостно обуздал порыв: нельзя, чтобы эмоции возобладали над рассудком.

— Кем вам приходится Илона? Она ваша жена? Любовница? — потребовал ответа Муромский. — И кто та женщина, что приехала сюда с вами? — Глаза Адама вспыхнули гневом, и генерал злобно оскалился. — Не хотите отвечать? Пустое. Ахмед умеет развязывать языки!

— Ладно, скажу. — Изображая уступчивость, Адам незаметно переместился за спинку кресла. Для того чтобы извлечь кинжал, ему требовалось прикрытие. — Мы с Илоной любим друг друга. Женщина, которая путешествует со мной — не более чем ширма. — Он презрительно пожал плечами, надеясь отвлечь внимание Муромского от Жюли.

— И вы полагаете, я этому поверю? — Генерал хрипло расхохотался. — Да между вами искры проскакивают, стоит вам поглядеть друг на друга! Кто она такая? — Вскочив, Муромской шагнул к Адаму. — И с какой стати она зыркает на меня колдовскими желтыми глазищами?

— Не понимаю, о чем вы?..

— Так и ест меня взглядом, так и ест! — прошептал Муромский отрешенно. — Она мне напоминает… Кого же она мне напоминает?..

Опасаясь, что противник вот-вот угадает правду, Адам рванул его за руку.

— Послушайте, я предлагаю вам сделку. Дайте женщине возможность уехать. Уладим наш спор промеж себя, как подобает мужчинам.

Взгляд Муромского сфокусировался. Несколько минут генерал молча разглядывал Адама, а затем снова расхохотался: смех переходил в икоту, гранича с истерикой.

— Вы это всерьез? Вы и впрямь думаете, что я соглашусь?

— Если вы человек чести, то вспомните о своем обещании.

— Честь? — Голос его сорвался на крик. — Вы смеете говорить мне о чести, в то время как сами пытались втереться ко мне в доверие под чужим именем и лгали на каждом шагу!

— Я в последний раз повторяю свое предложение.

— Предложение? — задохнулся Муромский. — Какое еще предложение? Вы проиграли. Вы — жалкий неудачник, у меня под началом полным-полно людей, которые по моему приказу превратят вас в фарш. Вы слышите? В фарш! — На губах его выступила пена. — Вас обоих изрежут так мелко, что кусочки и на наживку для рыб не сгодятся!

Глаза Муромского выкатывались из орбит: Адам в очередной раз подумал, что этот человек безумен. Глухо хлопнула дверь, и на пороге возник лейтенант Наумов.

— Ваше превосходительство… — Лейтенант задыхался от быстрого бега. — Битва на Альме проиграна. В город прибывают раненые…

Потрясенный Адам следил, как все признаки душевного расстройства исчезли, словно по волшебству. Генерал подробно расспросил Наумова и отдал разумные распоряжения. А затем снова обернулся к Адаму.