Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Благодарю», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

В сентябре на одесских пляжах не бывает вареной кукурузы. И это прискорбно.

Зато здесь много беременных девушек. Они сидят в шезлонгах на морском берегу и потягивают из бутылок николаевское пиво «Янтар». Они прогуливаются по центральным улочкам и что-то втирают своим небеременным подругам. Они едут в маршрутках и молчат, улыбаясь. Их действительно много, и это радует — в Одессе есть чем заняться.

Дюк и Утесов. Ланжерон и Дерибасовская. Оперный. Гамбринус. Привоз.

— У Вас будет сдача?

— К сожалению, нет.

— Так щоб Вы были здоровы! Возьмите, кушайте свой виноград.

Я беру пакет со своим виноградом и отхожу в сторону.

А еще в Одессе есть Марсель. Это — провидец.

Он выступает по местному телевизионному каналу «Репортер». У него длинные черные волосы. Он смахивает на спившегося индейца.

Перед Марселем стоит ноутбук. В мониторе ноутбука провидец наблюдает звездное небо. В нем — разгадка всех тайн, ответы на все вопросы.

Ведущая — девушка респектабельная и симпатичная. Ей явно есть чем заняться в свободное от работы время. Она улыбается, кокетничает с Марселем. Но Марсель глух к ее комплиментам. Он смотрит в ноутбук и помогает к людям.

— Алло! Звонит Нина Степановна! Сегодня в парке Шевченко у меня похитили сумочку! Скажите, мне вернут ее?

Марсель склоняется над ноутбуком, как шаман над капищем.

— Очень хорошо, — тарахтит симпатичная ведущая, — что Вы позвонили нам! Марсель активно сотрудничает с одесской милицией. На его счету несколько раскрытых преступлений. Да, Марсель?

— Да, да, конечно. Мы очень активно сотрудничаем!

Марсель страшно шепелявит, и я понимаю, что он не лжет. После сотрудничества с милицией многие разговаривают именно так.

— Как Вы думаете, Нине Степановне вернут сумочку?

Ресницы провидца шуршат о монитор. Марсель что-то шепчет. Ещё чуть-чуть, и он начнёт камлать.

— Что же там, Марсель? Что говорят звезды?

— Созвездие Стрельца в тумане, — сообщает колдун, — и, как мне кажется… тот, кто украл сумочку… ее… не вернет…

— А Вы видите преступника? Кто он?

— Да, вижу. Это женщина.

— Точно?

— Или молодой, симпатичный мужчина…

— Так мужчина или женщина?

— Трудно сказать однозначно. Возможно, что это женщина, которой помогал мужчина… Созвездие окутано туманом. Нужно подождать пока туман рассеется.

И ведущая принимает следующий звонок.

— Меня зовут Света! Я не могу забеременеть! Как Вы думаете, сегодня получится?

Компетентный Марсель уходит в ноутбук с головой. Эфир погружается в позорную паузу. Ведущая начинает нервничать.

— Итак, Марсель?

Подобно подводной лодке, провидец всплывает из пучины.

— Ну?

Он беспомощно разводит руками. Туман, проклятый туман ослепил Марселя, сделал беспомощным перед судьбой, лишил магической потенции…

Продвинутые одесситы не знают, кто такой Марсель. Потому, что они не жалуют местное телевидение.

Продвинутые одесситы собираются в подвалах и устраивают литвечера.

Один из таких подвалов — клуб «Выход» на Бунина.

В зале много девушек. Они выходят к микрофонной стойке, опасливо озираясь, и читают стихи. Рифмуя «розы» и «слезы», «честь» и «жесть», «кровь» и «бровь», юные поэтэссы бичуют мужскую тупость и нерешительность.

Проблема раздута искусственно. Достаточно презреть стрижку под мальчика, сбросить прочие оковы лесбийства, и она разрешится сама собой.

На смену девочкам-мальчикам периодически выходят мальчики-девочки. Петушня аплодирует и шлет кумирам воздушные поцелуи.

Меня охватывает ужас. Не дай бог захипхопить такому вот мелировано-милому Дуне нечто подобное в суровом мужском коллективе. В обществе военных или омоновцев, например…

Но, к черту петушню! Впереди — «Гамбринус».

Длинные столы и столы-бочки, пиво и вобла, старенькие музыканты, поющие про морячку Соню и прочих портовых героев прошлых веков. Здесь нет петушиного духа. Но и одесского духа тут тоже нет. Уже нет.

Невозможно найти дух свободы в подвале. Он — наверху. В каштанах и платанах; в семитской стайке с кипами на головах, выскочившей из подворотни; в голубях на крышах, в милиционерах; пощипывающих кавказских орлов; и даже в заведении под названием «Франзоль» желтого цвета, куда настоящий одессит не зайдет никогда, потому, что раньше на этом месте располагался сортир.

Я останавливаюсь в самой высокой точке Дерибасовской, в самом начале, откуда ее великодушно отпускает Соборная площадь вниз, по булыжникам, к морю.

На мостовой пляшут индейцы. Скорее всего, это какие-то мексиканцы или крымские татары. Но почему-то именно сейчас хочется верить, что передо мной — настоящие индейцы.

У них длинные черные волосы, в волосах — перья. Иногда мне кажется, что тот, который пляшет по центру — протрезвевший телевизионный шаман Марсель.

Все трое дуют в длинные перуанские дудки, даря окружающим светлый драйв. Движения их отточены и синхронны. Перед ними макет индейского костра, из которого тонкой ленточкой вьется дымок.

И вокруг этого костра, смеясь, скачут дети. Скачут совершенно вне программы, так как это простые, веселые одесские дети.

И с каждой минутой их становится всё больше. Я смотрю на них, осознаю: в Одессе действительно есть чем заняться.

И это — не зря.

10.10.2011

Несерьёзное это дело — вести дневник. Тем более для меня, серьёзного человека, пса государева.

Но я вполне осознанно создаю новый файл в своём нэтбуке. И называю его «Путь». Сегодня открылась реальная перспектива моего карьерного роста, и я хочу запечатлеть каждую приближающую меня к цели дату, пометить все до единой ступеньки этой крутой и полной опасностей лестницы.

Итак, с чего всё началось? С горя. У моего папы, предельно серьёзного человека, недоброжелатели отжали все угольные скважины. Для меня это означало катастрофу. Ведь папа помогал Генералу, а Генерал помогал мне. Именно он выдернул меня из далёкого Новокузнецка и взял в министерство. Именно он назначил меня старшим следователем, присвоив через год важняка. Круто звучит, не правда ли? Важняк! А тебе едва за тридцать.

Жёсткой сетью накрыло меня ощущение безысходности после получения вести о разорении. Что делать? По департаменту поползли слухи: Генералу я больше не интересен, при первой же моей оплошности, выпихнет меня от сюда Генерал. Признаюсь честно, я настолько был потрясён всем этим, что решил подать рапорт об отставке и рвануть за билетом на Казанский вокзал.

Но, хрена вам лысого, коллеги! Слухи о моей ненужности оказались чрезвычайно преувеличенными. Генерал, мой Генерал, был в высшей степени порядочным человеком.

— Расти тебе пора, Дима. Засиделся ты в следаках. Нужно готовиться к руководящей работе. Не против?

Эти слова я услышал в его кабинете. В роскошном кабинете с высокими потолками и обилием портретов на стенах: Медведев Д. А., Путин В. В., Нургалиев Р. Г., Дзержинский Ф. Э. и прочие товарищи (некоторые были в париках). Услышать такое в столь солидной компании было для меня большой честью.

Не помню, что и ответил. По-моему, вообще ничего. Распирающие душу чувства лишили меня дара речи.

— Знал, — сказал Генерал, — что ты согласишься. Заходи ко мне завтра. Обсудим полнее.

Вот, что значит — человек! Вот она — честь офицерская! Генерал и папа окончили Волгоградскую следственную школу, учились в одной группе, на курсе молодого бойца одной шинелью укрывались. Разве могло быть иначе? Разве может такой человек бросить сына своего друга?

Или у папы новая скважина открылась?

Минувшим вечером майор не пил и чувствовал себя отлично. Утренняя пробежка — ясная голова. Отсутствие тумана в полушариях — гарантия молниеносного принятия правильных решений.

Он стоял на крыльце отдела, смоля «Кэмэл». Сигарета перекочевывала из одного угла рта в другой. Струи дыма, ускоряемые мощными выдохами, разбивались о козырек здания с непривычной ещё народному взору вывеской — ПОЛИЦИЯ.

Майор наблюдал толпу цыган.

Старые и малые, человек семьдесят, не меньше, они шарахались по газону, размахивали руками, гомонили. Страшная нужда привела их сюда — нужда вызволения соплеменниц. Три цыганки умыкнули кошелёк у обычной тётки, когда та прогуливалась меж рыбных рядов. Ей повезло, этой тётке. Стоило обнаружить пропажу и завопить: «Обокрали!», как цыганкам преградил дорогу патруль.

Майор был рад такому улову. Он прекрасно знал, что с ним делать. Пусть кошелёк сброшен, пусть цыганки в отказе, но вот он — табор родимый, первым дал слабину. Притащились явно не для посмотреть. Решать вопрос притащились. Как минимум полтинничек снимет с них сегодня майор. А может, и сотенную.

От толпы отделились двое. Пузатые, рубахи на выпуск, спортивные брюки, усы, свисающие едва не до ключиц, золото на пальцах. Сашка и Яшка. Два брата. Два уважаемых рома, без пяти минут бароны, — майор узнал их сразу. Сашку в прошлом году он пытался забросить на нары за торговлю героином (не вышло, вину на себя взяла мамаша), Яшку хотел посадить за мошенничество, — результат тот же (судимость обрела дочь).

Они пробубнили что-то на своём.

Сашка в приветствии снял бейсболку, Яшка приподнял замызганную соломенную шляпу. Поклонились. Нагрудные карманы рубах оттопырились под грузом беспорядочно напиханных купюр.

— Мы готовы к разговору, командир.

— Соточка, — отчеканил майор.

Цыгане тяжело вздохнули и стали неспешно подниматься по ступенькам. Сашка вошёл в отдел первым. При соприкосновении с полом, шлёпанцы его несколько раз издали протяжный чавкающий звук. Яшка брёл бесшумно, — был бос.

— Светлана Николаевна!

Тётка куковала в пустом кабинете для допроса задержанных. На голове — химия. Физиономия гневно-красная, глаза навыкат, звериный оскал.

Майор предложил им побеседовать, сам же прошел в кабинет напротив и присел на стул у окна, закинув ногу на ногу. Он всегда так поступал в подобных ситуациях, — сводил оппонентов, когда страсти чуть угаснут, а сам уходил в сторону. Не хотел, чтобы фон юриспруденции затмевал лучи житейской мудрости, начинающие исходить от сторон.

— Сколько у тебя в кошельке было денег? — донеслось до него.

— А то вы не знаете!

— Не знаем. Откуда знать?

— Врёте вы! Знаете! Всё знаете!

— Зачем неправду говоришь? Бог тебя накажет за такое, женщина!

— А вас не накажет?

Майор сделал последнюю затяжку, вдавил окурок в пепельницу, приоткрыл форточку.

Цыгане уже не гомонили. Мужчины деловито шушукались, стоя у берёзы, цыганки и дети молча сидели на земле. Лишь один мальчуган лет шести-семи держался от сородичей особняком. Он бродил по свежевыкрашенному бордюру и плакал, утирая кулачком слёзы. Наверняка, одна из томившихся в застенках цыганок, приходилась ему матерью. Или сестрой. Так рассудил майор.

Сброд, сброд, сброд. Никогда он не испытывал сочувствия к этому грязному сброду. Одни рыскали по улицам в поисках лоха. Находили, клянчили деньги, дули в кулак, и лохи прощались с деньгами навсегда. Другие продавали наркоту. Третьи — воровали. Все сволочи. Ничего святого. И не из-за любви к своим девкам они притащились сюда. Потеряли ресурс, три боевых единицы. И теперь этот ресурс требовалось восполнить.

Что ж, — разрешил про себя майор, — восполняйте.

И пополняйте, — скаламбурил он, имея в виду собственный бюджет.

Он отлично научился пополнять его за двадцать лет службы. Спокойно, самоуверенно, без лишних напрягов. Начал со «своих» адвокатов, что отстёгивали с клиента процент. После научился брать напрямую. Оброс связями, окреп. А потом, отслужив лет семь-восемь, внезапно осознал, что уже не ищет денег — деньги сами находят его.

Корил ли себя за это майор? Нет. Государство плевало на него, он плевал на государство. Он отчётливо помнил те времена, когда им, ментам, не выплачивали жалованье месяцами, словно работягам на заводе. Что же ему оставалось делать, живущему с молодой женой и малолетним ребёнком в общаге с проваливающимся потолком? Только мутить.

И он мутил.

Ради семьи, ради сына. Когда-то светловолосого мальчика с чистыми голубыми глазами, радующегося любой новой игрушке (да что там игрушке), каждому папиному приходу с работы домой радовался! Бежал, спотыкался, падал, но непременно добегал, обнимал и кричал: «Ура!». Папа — герой. Папа ловит бандитов. Поэтому папа редко бывает дома. И каждый папин приход для сына — праздник.

А сейчас? 19 лет — белый билет. Толстый и ленивый, как тюлень, джинсы-шаровары, словно наделано в них. Обозвал отца держимордой. Не понравилось ему, видите-ли, как папа повёл себя за ужином, у телевизора. Навального окрестил проходимцем. Немцова — вором. Удальцова — недоделанным скинхедом. И тюлень не выдержал.

— А вы-то сами — кто?! — взвыл он. — Бессеребряники? Ась?

От неожиданности, от этого ернического «ась» майор выронил вилку.

— Ой, — уже чуть тише продолжил сынуля, — извини! У Вас же реформу сделали… Вам зарплату подняли… И вы теперь стали честными, все до одного… Держиморды, — с ненавистью заключил он, — держиморды вы и лицемеры!

Майор вспылил. Он стал метаться по кухне, плевать в раковину, материться. Не столько потребительское хамство разозлило его тогда (что же ты за счет держиморды живёшь, сынок? как тебе хлеб его жрать не противно?), сколько слепота и глухота сына.

Едва ли не каждый вечер, сидя за ужином, в разговоре с женой, майор последними словами костерил молодых бычков, появившихся в отделе после не очень внятных, но чрезвычайно суровых слов маленького и головастого президента о срочной необходимости реформы, чистки милицейских рядов.

Молодые, наглые, без тормозов, они заявились в отдел стадом. Начальник, замы, начальники отделений. Заявились и начали мутить так, как ему, майору, и не снилось.

Себя он, конечно, к ангелам не причислял. Брал. И временами брал лихо. Но одно дело — развести на бабки гламурную дуру, которую вытащили из клуба с порошком в сумочке, или окучить заворовавшегося чинушу среднего пошиба. И совсем другое — сливать информацию братве, выпускать пачками на волю отморозков, вымогать деньги у терпил, требовать калым с подчинённых.

А что до лицемерия, так их словесам могли бы позавидовать лучшие замполиты советской и ельцинской эпох. Настолько правильно звучали словеса на всевозможных совещаниях и планёрках, что майору казалось, будто не на совещании он сидит, а присутствует на службе в храме.

Нет. Он не желал примыкать к ним. Не хотел. Потому, что противно, потому, что устал постоянно подстраиваться под новую метлу, которая метёт всё более беспорядочно. Одного хотел майор, — сорвать последний куш и свернуть на свою дорожку. Пенсионную. Всё.

При мысли о куше майор подался вперёд и посмотрел в сторону переговорщиков. Градус напряжённости за столом переговоров зашкаливал.

— Сколько ты хочешь? — агрессивно шипел Сашка.

Тётка смотрела на него так, будто лишилась не кошелька, а потеряла крупный, преуспевающий конезавод.

— Две тысячи! — твёрдо отвечала она.

— Не было там двух тысяч!

— А ты-то почем знаешь, сколько там было?

— Ты — злая женщина! Злая ты…

— Злая, не злая, а деньги свои прошу! Не чужие!

— Как не стыдно тебе? Колом в горле эти деньги встанут! Ночью не проснёшься! Умрёшь!

Тётка с размаху ударила ладонью по столу и заголосила:

— Товарищ майор! Я требую…

— Тише! Замолчи! Бери! Бери, ненасытная!

По полированной столешнице, одна за другой, отправились к тётке четыре пятисотрублёвых купюры.

— И ещё полторы!

— Сколько?!

— Полторы тысячи кошелёк стоит! Новый!

— Да чтоб сдохла ты!

— Плюс две! За моральный ущерб!

— Ох, гореть тебе в аду, женщина…

Майор тихонько присвистнул.

«Прошу привлечь к ответственности, — всплыли в памяти каракули на заявлении, — лиц, укравших у меня восемьсот сорок три рубля».

…Когда он зашёл к ним, тётка удовлетворённо утрамбовывала деньги в бюстгальтер.

— Взаимные претензии имеются?

— Нет! — бодро ответствовала потерпевшая.

— Тогда все свободны.

Тётка вылетела пулей. Братья-цыгане, бормоча проклятия, начали выбираться из-за стола.

— Отпускай, Петро! — крикнул майор дежурному.

Сашка полез в карман за деньгами. Майор остановил его, указал пальцем вверх. Хрен знает, вдруг видео-жучков сюда напихали? На улице рассчитаемся. Сашка понимающие кивнул.

Лязгнули затворы камер.

Майор вышел на крыльцо последним.

Яркие цветастые юбки, серьги в ушах, ромалы высыпались к райотделовскому крыльцу, приветствуя освобождённых пленниц. Яшка покатился со ступеней в толпу, Сашка остался рядом, неся околесицу про то, как тяжело живётся цыганам в наши дни, не понимают их окружающие люди и ещё про восьмерых внуков, которые, издеваясь над ним, постоянно прячутся в огороде, затерявшись среди обильно растущих подсолнухов.

У майора не было времени слушать его откровения. Он собрался было вытащить руку из кармана, чтобы приобнять Сашку и отвести в сторонку, но привычным, свободным движением сделать этого у него не получилось.

Рядом с майором стоял цыганёнок. Тот самый, из окна. Стоял, взявшись за рукав майоровой форменной рубахи, и смотрел в его лицо.

— Она больше не будет.

«Что за номер?» — опешил майор и подумал, что сейчас начнётся привычная для цыганской мелюзги процедура — попрошайничество.

Но мальчик не клянчил денег. К величайшему майора удивлению, он — благодарил.

— Правда, не будет. Мы к бабке в Ростов уедем. Я в школу пойду, она — работать. Честно, дяденька…

Майору сделалось так странно, что показалось, будто стоит он здесь — бугай бугаём, высокий, мощный как ледник, а от слов этих сейчас начнет таять, и не станет его вовсе.

«Что ж ты смотришь на меня? — затосковал он. — Зачем? Или это штучки ваши цыганские — смотреть, смотреть, а потом взять и стырить что-нибудь?».

Захотелось, вдруг, чтобы влез цыганёнок к нему в карман, а он перехватил бы его руку и отвесил смачный подзатыльник. А потом бы взял свою сотню, да и ушёл восвояси.

Но, нет. Майор видел, что мальчик говорит правду и ничего красть не собирается. Не было в этом взгляде ни вороватости, ни обмана. Он стоял сам по себе, белая ворона, безразличный участникам этого спектакля, каждый участник знал свою роль на зубок. Сколько их, таких, алчущих решал, повстречал в этих стенах майор! Потерпевшие, подследственные, свидетели, менты, адвокаты. Истеричные, лживые, продажные… Одно огромное стадо с локальными противоречиями внутри. И как же не похож на них этот пацан! Простой цыганёнок, до которого никому нет дела.

Он смотрел в его глаза, и видел надежду, целое море надежды, в котором его практичность и цинизм утопали без вариантов, а самого относило чёрт знает куда. Может быть в книжное детство, населённое благородными индейцами, а может и ближе, в молодость, когда он, выпускник вышки, стоял один против двух ножей в пьяной общаге и не помышлял о дарах.

Ты не хочешь быть стадом, майор, — говорили ему эти глаза, — так не будь им. Только по-настоящему не будь, по-честному, ладно?

Майор потрепал его вихрастые волосы, и губы паренька тронула улыбка. Дальнейшие действия были предопределены.

Он бесцеремонно вытащил из сашкиного кармана добрую охапку купюр и вложил мальчику в ладошку. Потом сгрёб Сашку за воротник, рывком притянул к себе, и без пяти минут барон чуть не произвёл анальный выхлоп от внезапного приступа страха.

— Не мешай им. Пусть едут, куда хотят. Понял?

— Да, командир, — испуганно закивал Сашка.

— Обманешь, — наркоту найду у тебя и оружие. Лично у тебя! Уяснил?

— Уяснил, уяснил…

Майор отпихнул от себя Сашку и вошёл в казенный дом, отгородившись от цыганского мира тяжелой дверью с решёткой.

— Чё, Андрюха, — спросил у него хмурый Петро, — отпустил?

— Отпустил.

— И за что процесс?

Андрей подмигнул дежурному и хлопнул по плечу.

— За глаза, Петюня. За глаза.

Петро печально ухмыльнулся. Он знал: если мент берёт незаметно, то не делится никогда.

В глубочайшей задумчивости брёл по коридору учебного корпуса Степан Васильевич Альбицкий. Начальник кафедры уголовного процесса, почетный работник Энского юридического института МВД, полковник милиции. На душе у него было погано. Мысль, коварная и мерзкая, словно змея, обвивала и жалила его душу. Это была мысль о том, что институт, которому он отдал больше двадцати лет своей жизни, окончательно скурвился.

Деградировало заведение, — с сожалением констатировал профессор, — блатата сплошная. В кого палку не кинь — то сын начальника УВД, то племянник губернатора, то представителя президента внук.

Размышляя, Степан Васильевич отметил, что автоматом извратил идущее из глубины веков выражение. Куда палку не кинь, а не в кого. Так обычно говорят. Но уличить себя в подспудном мужеложестве даже не подумал.

Да! — лютовал он в душе. — Именно! Кинуть палку! Трахнуть! Оттарабасить! Ибо нельзя по-другому с этой сволотой! Не доходит!

Профессор ненавидел своих студентов: студенты презирали уголовный процесс. Им было откровенно наплевать и на принципы гуманизма с целесообразностью, и на презумпцию невиновности, и на пределы доказывания. Идиоты. Они даже не знали, кто такой Кони!

— Выдающийся русский адвокат, — переминался с ноги на ногу у доски вечный обитатель галёрки Пупков, — господин… э-э-э… Кони всегда, так сказать, выступал…

Степан Васильевич чуть не сломал себе тогда пальцы — настолько сильно он сжал в гневе кулаки.

— Пупков! — взревел он Тарзаном. — Кони никогда не был адвокатом!

Одногруппники ржали. Конечно, можно было подумать, что смеялись они над недалёким Пупковым. Но нет! Спроси любого из этих дикобразов, кто такой Кони и получишь аналогичный ответ. Или вообще не получишь. Следовательно, они ржали не над Пупковым. А над ним, профессором Альбицким. Над его праведным гневом. Над его Любовью.

Степан Васильевич боролся с ними нещадно. Лупил двойками. Затаскивал в свой кабинет, набрасывая аркан пересдачи. Но всё было тщетно, причастность этих олухов к высшему свету делала их абсолютными негодяями. У Степана Васильевича опускались руки.

Все эти их смешочки, пустые взгляды на пересдаче. Как? Как можно вести себя таким вот образом в его кабинете? В этом храме уголовного процесса, где подобно образам святых в церкви, со стен на тебя взирают лики Фойницкого и Строговича, Николюка и Руденко, Савицкого и Чельцова? Это не укладывалось в его голове.

И тут — Кузнецов…

Он поднял руку на одном из семинаров, опередив Степана Васильевича. Тот даже не успел бросить взгляд в журнал, чтобы произвести очередную карательную операцию, наставив этому отребью колов и двоек.

— Прошу Вас, — молвил Степан Васильевич.

И Кузнецов начал говорить.

Впервые такое наблюдал Степан Васильевич.

Казалось бы, сухой вопрос — ознакомление с материалами уголовного дела, всё предельно ясно, и говорить тут особо не о чем, но как блестяще разобрал его Кузнецов! Он уверенно увязал положения статьи с нормами Конституции. Смело разрушив ее границы, вторгся на территорию международных конвенций, договоров и прочих нормативно-правовых актов. Привел цитату из выступления Плевако. Упомянул законы Хаммурапи.

Кузнецов! Он не бубнил подобно троечнику и не заискивал перед преподавателем, как это делает какой-нибудь подлиза-отличник. Он — выступал.

Кузнецов! Он решительно перемещался вдоль доски. Правую руку держал в кармане брюк. Левой неспешно жестикулировал. Иногда он останавливался, и лицо его, бесстрашно обращенное к аудитории, застывало в блаженной улыбке. Потом он продолжал перемещения, и рука его то обращались к небу, то к нему, Степану Васильевичу.

Кузнецов! Он ораторствовал минут десять. Финальная часть монолога произносилась с закрытыми глазами. Когда он кончил, и глаза его открылись, Степан Васильевич поразился их красноте.

Это, — понял он, — от любви. Не иначе. Читал всю ночь. Не спал.

…Простой деревенский парень, — брат лопаты, внук сохи — и откуда в нём взялось это? — недоумевал профессор.

На его кафедре служили восемь преподавателей. Капитаны и майоры, кандидаты и не очень, они знали предмет хорошо. Но любили ли они его так, как любил он? В этом Степан Васильевич сомневался. А вот в любви Кузнецова к Процессу он не сомневался нисколько.

Кузнецов не просто хороший ученик. Он — продолжатель моего дела. И я сделаю всё, чтобы помочь ему. Дам дорогу в мир науки. Сделаю его ученым. И когда-нибудь, когда я состарюсь и начну забывать номера статей, я вызову его и передам ключи кафедры.

К такому заключению пришел Степан Васильевич.

— Возьмите!

Кузнецов испуганно встрепенулся.

…Сегодня Степан Васильевич был ответственным по институту. А Кузнецов полировал задницей тумбочку дневального.

В задачу ответственного входило обойти посты и выявить возможные нарушения дисциплины. По уставу. А вне его, по собственному порыву, он просто хотел отнести Кузнецову бутылку напитка «Байкал». И что-нибудь съестное. И всё.

— Возьмите же! Ну?

Конечно, — понял Степан Васильевич, — неожиданность. К тому же, я — ответственный, он — дневальный. Я — полковник, он — рядовой. Барьер.

Боже, боже. Как ему хотелось отбросить эти условности! Хлопнуть Кузнецова по плечу. Сказать: Привет, коллега! Но… Черт бы побрал эту солдафонщину…

— Как служба? — осведомился он.

— Ничего, товарищ полковник, — растерянно обронил Кузнецов, — в смысле…

— Во-первых, — как можно мягче произнес Степан Васильевич, — не товарищ полковник, а Степан Васильевич. А во-вторых… Когда Вас сменят, зайдите ко мне. Побеседуем о новом постановлении пленума Верховного Суда. Договорились?

Кузнецов улыбнулся, прижимая к груди презентованный провиант.

— Договорились, Степан Васильевич.

— Вот и славно, — сказал профессор Альбицкий и, подмигнув ему, побрёл, уже в радостных чувствах, дальше.

А рядовой Кузнецов опустил пакет на пол, достал из ящика стола папиросу и, дождавшись, когда шаги профессора стихнут, продолжил набивать ее анашой.

Когда-то я был крут.

Я говорил, что хотел и ставил, что хотел. Вы слушали мою станцию, предвкушая встречу со мной. Вы ждали, что я отмочу/выдам, объявившись через очередные три песни.

Теперь же — иначе. От моей крутизны осталась лишь запись в трудовой книжке — «ведущий музыкальных программ». Проще — ди-джей. Но это неправда. Никакой я не ди-джей. Я — прокладка между песнями. Винтик в палёвом китайском механизме. В любой момент меня можно вывинтить, швырнуть в мусорную корзину и заменить на новый.

Пришло новое время, мой друг. Оно привело с собой новых людей. Новые люди сказали, что у них есть идеи. И — началось.

Одного из новых людей звали Карл. Его представили мне и моим коллегам как музыкального продюсера. Отродясь такой должности на станции не было. Но в тот день она появилась. Ибо возник Карл — племянник владельца холдинга, к которому моя станция имела честь принадлежать.

Карл сообщил, что на днях он вернулся из Америки и привез целый баул книжек о радио. Теперь он знает, как сделать из моей станции самую прогрессивную, самую современную.

Карл подробно объяснил нам, что анархия в эфире — это весело, но не профессионально. Ди-джей не должен быть обаятельным болваном извне, заявил Карл. Ди-джей — практически плоть от плоти музыкального полотна. Музыка первична. Не растекайтесь мыслью по древу, не делитесь своими переживаниями, для слушателя Вы — никто.

Странно, подумалось мне. Когда меня бросила подруга, и я рассказал об этом в эфире, на концовке «All you need is love» и вступлении «Road to hell», телефон в студии едва не сгорел от звонков.

— Вам звонят дауны, — авторитетно объяснил Карл, — основная масса людей просто слушает радио. Слушает и получает удовольствие. От музыки.

Все согласились с Карлом. Клетчатый баул, набитый американскими книгами о радио-деле, не оставлял сомнений в правоте его слов.

Мы стали говорить кратко и исключительно по делу. Погода, время, название станции, имена исполнителей. Три раза в час. Выходы строго хронометрированы. Начало часа — пять секунд. Середина и конец — не более пятнадцати.

Карл впадал в экстаз от результатов затеянной им перестройки.

— Наконец-то наше радио стало профессиональным! — воскликнул он однажды.

И не заметил при этом, что профессионализм радиостанции вмиг обернулся смертной тоской. Слушать мою станцию стало скучно.

Через полгода Карла не стало — холдинг был поглощен другим мегахолдингом, и радио обрело нового продюсера. На этот раз, генерального.

Продюсера звали Марк. На первой же встрече с коллективом он с гордостью продемонстрировал последней модели ноутбук.

— 50 процентов памяти занято электронными книгами об основах радио-бизнеса, — сообщил он, — это — французские книги.

Марк был весьма компетентным парнем. Послушав два часа эфира, он огласил диагноз:

— С форматом всё в норме. Песенный темпоритм — на вполне допустимом уровне. Хронометраж ди-джейских выходов идеален. Но, друзья, наблюдается дефицит креатива.

— То есть?

Вопрос принадлежал мне. Я уже понимал значение этого заморского словечка — креатив, но профессиональная любознательность требовала более предметного разъяснения.

— Алексей, кажется? — уточнил Марк моё имя.

— Да, — подтвердил я.

— Поясню на примере одного из твоих выходов. Вчера, в 16.00 ты объявил время, имена трёх исполнителей…

— …название станции и частоту…

— Да, ты всё сделал правильно. Но вот креатива при этом не было!

— Как же я мог скреативить, Марк? Если всё, что произнесено, я произнести обязан, и на это у меня — всего лишь пять секунд?

— Ты мог должен был добавить что-нибудь от себя. Так сказать, дать человечинки… Например… Потанцуем!

— 16.00. Понедельник. Изможденные офисные труженики из последних сил тянут трудовую лямку. Какие могут быть танцы?

Бросив на меня взгляд недовольный и недоумевающий, он перешел к обсуждению следующего вопроса…

Так хронометраж был оплодотворён строго форматизированным креативом. Никто из ди-джеев уже не помышлял рассказать о чем-то интересном, тем более жизненно важном. Ди-джеи чирикали о ярко сияющем солнышке, призывали отдыхать в разгар рабочего дня и наслаждаться хорошей музыкой. Стадия тоски на радио закончилась. Наступила эра глупости.

Сотню раз я внушал себе мысль, что так надо. Что все ведут эфир, как предписано свыше, и я должен вести его точно также. Есть правила игры, нужно им соответствовать. Как на заводе — пришел, оттрубил свою смену и ушел. А в конце месяца получил свои бабки. Что может быть проще?

Моя смена длится шесть часов. С 18 до 24-х. Каждый будний вечер я прихожу в студию, надеваю наушники и заставляю себя улыбнуться. Это — старинный ди-джейский трюк. Улыбка изгоняет из голоса печаль. Она заставляет поверить Вас, что у того парня, то есть у меня, в жизни всё отлично. Он получает большие деньги, у него нет никаких проблем, он весь из себя — образец позитива.

Всё это ложь. Последний год я ощущаю себя здесь достаточно скверно. Я чувствую, что превратился из хозяина эфира в его раба. Каждый раз, улыбаясь перед микрофоном, я становлюсь неестественно позитивным олигофреном. И наконец-то, слава небесам, под всем этим бредом я подвожу финальную черту. Ставлю жирную точку в конце своей радийной карьеры.

Через некоторое мгновение вступит в свои права последний час моего эфира. Станцию покинет последний мудак по имени Марк. И с Вами один на один останусь я, последний ди-джей. Коллеги моих, увы, уже не назвать таковыми. Они привыкли и смирились. А смирение с убийством профессии не по мне.

Я буду разговаривать с Вами так, как разговаривал раньше. Из эфирного автоответчика, я вновь превращусь в Вашего собеседника.

Я расскажу Вам, что профессия ди-джея умерла и призову покинуть мою волну. Потому, что Вы, представитель целевой аудитории пока ещё моей станции, успешный индивидуум в возрасте от 30 до 45, средний класс, деградируете вместе со мной. Нормальный человек. Образованный. А нормальному и образованному человеку не может нравиться, когда с ним разговаривают как со слаборазвитым ребенком.

Конечно, можно поспорить. Сказать, что радио — не более чем фон. Именно так утверждают мои боссы. И не важно то, о чем говорит парень/девушка у микрофона. Главное, чтобы голос был приятным и позитивным.

Так вот. Фоном может быть шорох листвы за окном. Или шепот волн на пустынном пляже ночью. Но не может быть фоном трель дебила, пусть короткая, но клинически глупая трель. Рано или поздно этот фон заманит Вас в ловушку под названием штамп. Моя станция — это радио. Сергей Минаев — современная проза. Ваня Ургант — телевидение. Ксюша Собчак — прогрессивное телевидение. Владимир Путин — президент. Все понятно. Все проштамповано. Все на своих местах. И не может быть ничего и никого другого.

И Вы опять не согласитесь. Особенно с пунктом «Владимир Путин».

— Это не так! — скажете Вы. — В декабре я был на Болотной. Был по той причине, что мне не нравится сложившийся порядок вещей. Я держал в руках плакат. На плакате было написано что-то смешное, креативное, про Медведева и кота Дорофея. И про Путина тоже было! Я вышел протестовать! Я желаю, чтобы наше государство вновь встало на демократический путь развития! Я хочу перемен!

Но лучше Вам не талдычить о переменах. Не может требовать перемен человек, у которого вместо духа сплошной фон. Перемены нужно начинать с себя, это азбучная истина. Не становитесь материалом для формирования контента. Не превращайтесь в целевую аудиторию. Оставайтесь самим собой. Оставайтесь человеком.

Всё это я готов Вам сказать практически сейчас. Примерно через две-три минуты, когда доиграет песня и уйдет Марк. Вот он, кстати, шествует по коридору. Довольный и улыбающийся, гламурный и позитивный. Заходит.

— Алексей…

Сейчас он пожелает мне хорошего эфира.

— Прежде, чем пожелать тебе хорошего эфира, Алексей, хочу предложить одно дельце…

Уволиться по собственному желанию?

— К нам обратился один из наших клиентов. Нужно провести корпоративную вечеринку. Цена вопроса — три штуки зелени…

О, три штуки зелени. Это неплохо. Это в три раза больше, чем обычно. Даже на Новый год, в самую страду праздников такие, как я халтурят за штуку, а то и меньше. Я люблю щедрых клиентов. Всего лишь два часа позора, и ты — счастливый обладатель трех штук зелени. Они прогонят смертную тоску. Путевочка в Чехию, новое пальто и айфончик. Почему нет?

Я согласен. Откладываю свой демарш. Временно. Потерплю, помучаюсь месяцок, а потом рубану правду матку. И никому не будет пощады.

Ну, а пока… Цифры на мониторе сигнализируют о том, что шлягер Фила Киркорова подходит к концу, и на «хвосте» его я заряжу Вас позитивом.

20… 19… 18… Я надеваю наушники, расплываюсь в блаженной улыбке и нажимаю кнопку микрофона на пульте:

— Добрый вечер, друзья! Это был Филипп Киркоров, и я — Алексей Веселов! В Москве 23.45, четверг заканчивается, пора расслабиться и потанцавать! «Абба», Кай Метов и «Эйс оф бейс» впереди! Взгляните на мир пааазитивненько!

По-моему я уложился в 15 секунд. Я, последний ди-джей.

Климов тушит окурок в пепельнице. Пепельница у него коричневая, в виде башмачка. С надписью «Ессентуки, 1974» на боку.

— Лупить их надо, вот и вся тактика, — говорит он.

Коля молчит. Парень воспитанный, он знает: когда ты в гостях, хозяину перечить неприлично.

Климов здесь действительно хозяин. Старший оперуполномоченный уголовного розыска Климов. Мужчина чуть за тридцать с бритым затылком и мордой бульдога, он облачен в слаксы и рубаху с короткими рукавами. Коля заметил, что все опера райотдела одеваются так, будто это не райотдел, а инкубатор.

Климов делит кабинет с казахом Жангали. Казах Жангали тоже опер. Но не старший. У Жангали доброе лицо. Он относится к напарнику с истинно восточным почтением и понимает его с полуслова. Климов называет его Жан. Иногда — Жанчик.

— Дай-ка эту трехомудию, Жанчик.

Казах протягивает напарнику пакетик «юппи», церемониально наклоняя голову. Климов отрезает край пакетика ножницами и высыпает порошок в граненый стакан. Вода окрашивается в желтый цвет.

— А если вы сюсюкаться с ними будете, — продолжает свою лекцию Климов, — тип их темперамента определять, — отхлёбывает он приготовленное пойло, — не успеете ни хера, в глухарях зарастёте. Здесь — райотдел, конвейер. Некогда в пинкертонов играть… Понятно вам это, товарищи слушатели омской высшей школы милиции?

— Так точно! — рявкает из своего угла Першин.

Першин — Колин напарник по стажировке. По твердому Колиному убеждению, Першин — дебил. Ну, или, полудебил. Поговорить с ним совершенно не о чем. Даже совместно помолчать стрёмно.

Першин, или Першинг, как его называют однокашники, приехал в Омск из Кемерова. Его жизненные интересы — поспать и выжрать.

Когда Першин устает от бухалова и сна, он идет в спорт-зал и долбит грушу.

— В розыск я не хочу, — честно признаётся он, — суд, прокуратура — туда надо… Или — в ГАИ! Гаишники всегда при бабках!

Логика присутствует в словах Першинга. Но, всё равно, Першинг — дебил. Какого чёрта их отправили на практику вместе?

Коля — ленинградец. Он слушает Гребенщикова, читает книги и играет в футбол. Он может говорить голосами разных политических деятелей. Горби, Ельцин, Ильичи и Сталин, — текст лепит на ходу, получается смешно.

Учиться Коле тоже интересно. Криминалистика — ядро притяжения его ученических устремлений. Тактика допроса, очной ставки, все криминалистические премудрости Коля впитывает в себя как губка. Он очень хочет стать хорошим опером или следователем. Поэтому проповеди Климова воспринимаются им как чистой воды дилетантство, тупой бычий подход.

По Климову выходит, что преступление можно раскрыть быстро, не выходя из кабинета. Дал в зубы, и тебе всё рассказали.

Коля с этим не согласен.

Плох тот опер, который добывает признание кулаками. Этому их учит преподаватель по криминалистике Хабаров — солидный мужчина, отслуживший в уголовном розыске и БХСС лет двадцать, не меньше. Хабаров больше, чем опер. У него классический типаж разведчика. Он носит затемненные очки и курит «Marllboro». Его форма всегда тщательно выглажена. Его словам Коля верит куда больше, чем проповедям Климова — упыря в мятых слаксах и рубахе с застиранным воротником.

А вот Першин слушает Климова с упоением. Глядя на него можно подумать, что он изменил своим приоритетам, что ГАИ Першингу уже неинтересна.

— Так что, будем переучиваться, — подытоживает Климов.

Он подмигивает казаху Жану, и Жан, сложив ладони рупором, орёт:

— Соколов! Эгей!

Прямо как чабан, думается Коле.

Соколов заходит в кабинет робко, озираясь. Бланш под глазом, немытые волосы-сосульки, мятый костюм. Явно не интеллигент, он напялил его на всякий случай, надеясь, что это будет расценено, как уважение к власти.

— Догадываешься, зачем вызвали? — спрашивает его Климов, жестом предлагая сесть.

Соколов пожимает плечами, присаживается.

— Какой недогадливый, — ухмыляется опер, — ну, ничего. Поможем.

Он берет со стола исписанный лист бумаги и начинает декламировать:

— Прошу привлечь к уголовной ответственности Соколова Артёма, который, в ходе распития спиртных напитков в моей квартире, тайно похитил видеомагнитофон, причинив мне значительный материальный ущерб… Губкина Л. А…

Соколов разводит руками:

— Не брал я никакого видеомагнитофона…

— Правда?

— Правда.

— Слышь! — начинает злиться Климов. — Вы у Любки всю ночь пили… Ты ушел последним! Какие еще могут быть варианты?

— Ну, да… Люба уснула. Я ушел… Там дверь, по-моему, открытой осталась…

Коля внимательно смотрит на Соколова. Пока ему непонятно — правда ли это или заготовка, алиби.

— Вот как? — Климов подходит к визитеру вплотную и неожиданно отвешивает ему крепкий подзатыльник.

Содрогнувшись всем телом, визитёр испуганно втягивает голову в плечи.

— Сейчас с тобой поговорят мои младшие братья. Прежде чем им врать, я советую подумать.

Произнеся эту пошлейшую киношную тираду, Климов выходит в коридор. На пост заступает казах Жан.

— Будешь говорить правду?

— Я правду говорю… Не брал я никакого видеомагнитофона…

Жан задумчиво чешет затылок.

— Встань, — приказывает он.

Соколов встаёт.

— Подойди к сейфу.

Соколов выполняет приказ.

Жан хмурит брови, и выражение его лица меняется. Добродушная физиономия чабана превращается в свирепый лик кочевника.

— Гоу-ух, — шипит он, сжимая пальцы правой руки в кулак.

Его прямой удар сопровождается резким выдохом в нос. Кулак пробивает грудину русского забулдыги, и тот начинает хватать ртом воздух, вытаращив глаза.

— Ну?

Не закрывая рта, Соколов отрицательно мотает головой.

Жан изумлён.

— Ты охренел?

Соколов молчит. Наверное, ему не хватает кислорода. А может быть, он просто не знает ответа на этот вопрос.

Жан открывает шкаф и достаёт деревянную вешалку.

— Не знал, что ты такой плохой человек! — говорит он. — Раздевайся!

— Зачем? — удивляется Соколов.

— Раздевайся! — верещит Жан.

Соколов поспешно снимает пиджак, расстегивает пуговицы рубашки и стягивает ее тоже.

Жан бьёт Соколова вешалкой по ключице, плечам, голове. Жертва беспредела пытается защитить голову руками, и Жан долбит ею по рукам. Сжав вешалку своими пальцами-сардельками, он наносит штыковые удары в забулдыжью грудь. Жертва падает на колени и тут же получает удар носком ботинка в лицо.

— Встать! — орёт завалившемуся на бок Соколову взбесившийся казах, а взбешён он основательно. До такой степени, что забыл главную заповедь костолома — не оставлять следов от побоев.

— Швабру видишь? — горланит он, тыча пальцем в угол кабинета рядом со шкафом. — Знаешь, что я сейчас сделаю?

Однако раскрыть своё намерение он не успевает: заглушая его вокал, звонит телефон.

— Буртаев слушает! — деловым тоном произносит он в трубку. — Ага… Есть, Сергей Иванович, сейчас…

Он роется в бумагах, хватает какую-то папку и, проверив содержимое, выходит из кабинета.

— Поработайте с ним, — бросает он парням напоследок.

Парни переглядываются. Коля делает это машинально, Першинг — умышленно. Он смотрит испытующе, как бы пробивает Колю на «слабо», и Коля злится. Он решает, что займётся Соколовым сам, покажет этому идиоту Першингу, как правильно работать с задержанным.

Приблизившись к Соколову, Коля достаёт пачку сигарет и протягивает ему.

— Артём, напрасно Вы молчите, — говорит он спокойно, вкрадчиво, — мы знаем больше, чем Вам кажется. Проще сесть и написать явку с повинной, Артём.

Он сразу же подмечает за собой ошибку. К таким, как Соколов не нужно обращаться на «вы». Они не ценят этого, им чужда какая-либо интеллигентность. Возможно, их даже это настораживает, вызывает недоверие. Но переходить с «вы» на «ты» уже не с руки.

— Возьмите сигарету.

Нижняя губа Соколова разбита. Лицо его в крови. Плечи, грудь, живот, — в царапинах и кровоподтеках. Упираясь спиной в сейф, он с ненавистью смотрит на Колю:

— Пошёл ты, — говорит он, — салага…

Першинга поражает припадок хохота. Он ржет, ударяя себя ладонями по коленям.

Такого ответа Коля не ожидал. Ему казалось, что бедолага достанет из пачки дрожащими пальцами сигарету. Он, конечно, не заплачет, как физик Рунге в «Семнадцати мгновениях весны», но адекватно оценит эту Колину мягкость. И начнёт говорить, прекратив уходить в этот тупик из слов «не брал я никакого видеомагнитофона». А когда разговор начинается более менее полноценный, появляется шанс если не получить признание, то поймать оппонента на каких-либо противоречиях. Так их учил криминалист Хабаров.

Однако этого не произошло. И что делать в этой ситуации дальше, Коля, убей Бог, не знает.

— Тактика допроса! — продолжает угорать Першинг.

Соколов презрительно смотрит на Колю и кривит губы, пытаясь изобразить улыбку. Коля читает в его глазах три слова: «Ты не сможешь».

Господи! — внезапно доходит до Коли. — Да эти двое, они же — одно. Два быдла, признающие силу. Исключительно силу, и ничего больше.

А ещё, ему представляется, как Першинг стоит в институтской курилке и рассказывает одногруппникам про то, что он, Коля меньжанул. Что никакой он на хрен не опер, а гольный теоретик, только и всего.

Ослепленный, оглушенный, раздавленный своим гневом, он бьёт Соколова в область селезёнки. Тот охает и сгибается пополам, схватившись за живот.

— Продолжай, — говорит Коля Першингу.

— Легко, — отвечает Першинг.

Словно кузнечик он подпрыгивает к Соколову и растопыривает пальцы.

— Ну, чё? — ехидничает он, приподнимая подбородок Соколова, — поехали?

— Дайте… мне… подумать, — хрипит Соколов.

— Поздно думать, мудило…

Першин принимает стойку и, слегка подпрыгивая, начинает боксировать. Сначала он бьёт Соколова легко, еле касаясь, затем удары наносится сильнее, а потом Першинг изображает корявый пируэт и двигает ему в челюсть ногой, с разворота.

Неужели прав Климов? Неужели нельзя по-другому? Так, как учил Хабаров, солидный представительный профессионал в дымчатых очках?

Климов, легок на помине, распахивает дверь пинком. В руке его пакет с продуктами.

— Ну? — спрашивает он. — Есть результаты, работнички?

Першинг потирает кулак.

— Нету пока.

— Нету, — передразнивает его Климов, — давайте прервёмся, пожрём. Присаживайся, Соколов! Жрать хочешь?

Соколов садится на стул. Он смотрит на Климова с уважением. Как на спасителя смотрит на Климова Соколов, понимает Коля. Дебил! Соколов! Ну, почему ты такой дебил?

— Не хочешь, как хочешь, — опер достает из пакета хлеб и колбасу, — порежь, — говорит Коле, — нож в тумбочке возьми. А ты, — велит он Першину, — вскипяти воды и завари чаю!

Климов закуривает и откидывается на спинку стула.

— Короче, Соколов, — к потолку поднимаются кольца дыма, опер, чуть смыкая-размыкая губы, становится похожим на карася, — мне нравится, как ты держишься. Молодец… Я вот сходил на улицу, проветрился и подумал, а может… забудем об этом магнитофоне?

— Чего? — удивленно хрипит Соколов.

— Ничего… Ты безработный?

— Ну, да…

— Могу устроить. Бабки будут, стаж. Догадываешься, о чём я говорю? Помощники мне нужны! А то у Вас в районе черт знает что творится. Скоро из гранатомётов шмалять начнут.

— Но я же…

— Да не бзди! В чеченскую банду внедрять не буду. Так, подсветишь кое-что…

Соколов кивает.

Коля понимает, что он созрел и согласится на всё, что угодно, лишь бы поскорее выбраться отсюда. Удивительно другое — почему Климов не стал его дожимать?

— Ну, и ладненько, — говорит опер великодушно, — вали домой. Завтра придешь в девять, оформим бумаги…

Соколов поднимает с пола грязную, мятую рубаху и одевает ее. Берёт в руки пиджак. Опустив голову, хрипя и шаркая, он покидает кабинет.

Климов сгребает на угол стола бумаги и принимает у Коли порезанную колбасу.

— Неувязочка вышла, — сообщает он, — встретил в дежурке опера из линейного отдела. Он эту Любку на вокзале с мафоном принял. Стояла пьяная, продавала…

— Вы налетайте, хлопцы, что стоите?

Коля пришел в общагу около девяти вечера и сразу же лег.

В полудрёме ему снова вспомнились слова Хабарова. На этот раз, другие слова. Хабаров говорил о коллективе, как о главной составляющей работы в уголовном розыске. Там всё делается коллективно: раскрываются преступления, пьётся водка, кадрятся бабы, — говорил он.

«Не факт, что вам сразу понравятся ваши коллеги, — предупреждал Хабаров, — вхождение в коллектив — штука тяжёлая, тем более — в такой коллектив. Но вы должны сделать так, чтобы они вам понравились. И вы им тоже. Поначалу будет тяжело, морально тяжело, неуютно. Потом вы привыкните. Человек вне коллектива в розыске обречён на поражение».

Коля не мог себе представить, как это так, он будет пить с этими Климовым, Жаном, Першингом? Пить, дружить и становиться таким же деградантом? Ну уж, нет… Засыпая, он умолял судьбу помочь изменить хоть что-то. Перевестись в другой отдел, заболеть, всё, что угодно, только бы не видеть этих рож и не чувствовать себя так же паршиво, как в тот день, в день Соколова.

И судьба подала ему знак. На следующий день Соколов не явился ни в девять, ни в десять. Климов отправил их за ним.

…Хрен вы его получите! — решил Коля. — И меня тоже — хрен!

Он скажет Першингу ждать у подъезда. А сам поднимется к Соколову. Першинг согласится, ему — по барабану. А Соколову он скажет, чтобы тот валил куда-нибудь из города и не появлялся недели две-три. За это время Климов, с его текучкой, о нем позабудет.

— Вы к кому, молодые люди?

Бабки — вечные обитательницы околоподъездных лавок, сканируют их взглядами по вертикали и горизонтали.

— Соколов Артём здесь живёт? — осведомляется Коля.

— Жил, милки, — говорит первая бабка.

— Отмучился, — уточняет вторая.

— Минут сорок как в морг увезли, — дополняет третья.

Коля смотрит на Першина. Тот отводит взгляд в сторону и тихонько свистит. Коле хочется удавить Першинга прямо здесь, у подъезда.

Это они его били, — пытается успокоить себя Коля, — эти гестаповцы, уроды, они долбили его как грушу. А он ударил его всего один раз! Так, слабовато…

— А что случилось? Что домашние говорят?

Единственная цель его вопроса, глупая цель, в высшей степени глупая и циничная — убедиться, что смерть не связана с их вчерашней встречей.

— Какие домашние? Один он жил, бедный. Жена была, ушла… вчера под вечер чуть-ли не на карачках приполз, — крестится первая бабка.

— Да, — качает головой вторая, — говорила ж я ему… Опять, надрался, как свинтус, вот и получил от дружков своих, уголовников…

— Не был он пьяным, Елена Ивановна! — парирует третья бабка. — Не пахло от него!

— Был, не был, это уже без разницы…

Бабки синхронно вздыхают.

— Вы из милиции, поди?

— Из милиции! — неожиданно встревает Першинг.

— А-а-а, участковый-то был уже… Походил, походил и — ушёл…

— Вы уж, найдите их, сынки… А то, что ж это делается? Что за время такое настало сволочное?

— Найдут они… Ага… Они ж молодые, Степановна, посмотри… Самих убить могут…

Коля и Першинг разворачивают оглобли. Бабки говорят что-то еще. До Коли долетают отдельные слова, обрывки фраз. «Сталина на них нет…», «…суки…», «…пропил страну Борька…», «…в наше время». Всё это влетает в одно Колино ухо и вылетают в другое. Лишь одна фраза не может покинуть его мозг, цепляясь всеми изгибами и впадинами за его извилины: «Дохтур сказал — похоже на разрыв селезёнки».

По Колиной спине струится пот. Он заливает поясницу. Разрыв селезёнки. Всего лишь один удар, — рассеянно думает Коля, — и разрыв селезёнки. Один мой удар. По одному человеку. Который жил один. И умер от одного удара в селезенку.

Они выходят на оживленный проспект. Яркое солнце сентября 1996-го года ласкает лучами их лица. Бабье лето. По улице прошла парочка симпатичных девчушек. Совсем недавно ленинградец Коля обозвал бы их крестьянками. Потому, что они говорят положить, повешать и покласть. А сейчас он называет их девчушками. И Першинг называет их точно также.

Яркий солнечный свет слепит глаза. Коля закрывает их и, спустя мгновение созерцания размытых красок, видит песочные часы. Их верхний резервуар пуст. Чья-то рука берёт часы и переворачивает. Тысячи песчинок отправляются в очередной миграционный путь…

Коля дёргает Першинга за рукав.

— Жека, — говорит он, — давай зайдём куда-нибудь, вмажем? Я угощаю… По-братски…

Это было что-то.

Я развожу урку! Настоящего синего урку! Он сидит напротив, и мы болтаем как родные. А я его пишу. И не на диктофон пишу, украдкой из-под одеяла, а ручкой! В блокнот! Не скрываясь!

Развалившись на гостиничной койке, Генка ликовал. Предрасположенность к профессии, призвание, божий дар — теперь он узнал значение этих слов на собственном примере.

И всё же — по порядку.

В начале месяца Генка поступил в Омскую вышку. В Омскую высшую школу милиции, если точнее. Поступил и тут же загремел на курс молодого бойца, в специально оборудованный лагерь, далеко за городской чертой, на Черлакском тракте.

Началась новая жизнь. Распорядок дня уныл и предсказуем. Наряды, хозработы. Перловая каша с хеком. Поговаривали, что в кашу подмешивался бром.

— Бошаев, — чудил на строевой подготовке сержант Пупков, — ну, как ты носок тянешь? Как ты к преступнику подходить-то будешь, Бошаев?

— А что, — истекая потом, дерзил Генка, — к преступнику нужно строевым шагом подходить, товарищ сержант?

И так каждый божий день, всё по команде. В 17 лет! В 1992 году, когда кругом демократия, когда всем везде пути открыты, делай, что хочешь; он угодил в эту добровольную тюрьму!

Раздражало. А особенно раздражала утренняя команда «перессать». Ротой выбегали из казарменного барака, по холодку. Останавливались у небольшого перелеска. Команду озвучивал громким, мерзким голосом обнажённый по пояс старшина. Струи последовательно ударяли в траву. Над перелеском поднимались клубы пара. «Бегом, — орал старшина, — марш!», и новобранцы, гремя сапогами, уносились дальше, к реке. Генка бежал и раздражённо думал, что ему снова не удалось выполнить команду в коллективном порыве, что хочется это сделать именно сейчас, да уже поздно, бежать ещё, как минимум, минут двадцать, и придётся терпеть. Он был неисправимый индивидуалист.

За две недели обучения Генка подустал от коллектива и всего коллективного. Он решил, во что бы то ни стало взять увольнительную. Написал рапорт, указал «левый адрес». Не омич был Генка, родственников в Омске не имел, а без наличия таковых, в город могли и не выпустить.

Название улицы Генка вытащил из глубин памяти. Кто такие эти Сакко и Ванцетти, он не знал. Помнил, что есть такая улица в его родном Тамбове, и уверен был почему-то, что здесь, в Омске, её быть не должно. А если это так, то поймать его на незнании того или иного дома, магазина, памятника, будет проблематично.

— Сакко и Ванцетти? — искренне удивился майор Тюрин. — Что это? Кто?

Генке повезло, что его рапорт принял именно Тюрин. Среди всех курсовых офицеров он слыл наиболее тупым, и обвести его вокруг пальца считалось делом несложным. Соображал долго, слов знал мало, подбирал их с трудом.

— Где это? — нашёлся майор, наконец.

— На Сахалине.

«Сахалин», судя по рассказам омичей, было условным названием одного из самых окраинных районов города. Улиц там — не счесть. Как называются они, мало кто знает. Жители — сплошь безработные алкаши. Гетто.

— Странно, — задумчиво произнёс Тюрин, — семь лет там живу. А улицы такой не знаю… Ну, ладно, это самое, …езжай!

Долго сохраняла Генкина память скрип перьевой ручки Тюрина о тетрадный листок. Ни грохот механизмов раздолбанного ПАЗа, ни отборный, внятный мат сидевших рядом мужиков не могли заглушить эхо этого звука. Для Генки оно было навроде праздничного салюта. Победного салюта над тупостью Щурина и над всесилием казарменного коллективизма.

…В Омске Генка был в полдень. С автовокзала рванул в центр, отстучал родителям телеграмму, пообедал в «Сибирских мантах». Он неслучайно зашёл именно в это кафе. Огромные, дымящиеся манты будто открывали ему путь к таинствам Востока. Он ел эти слепленные бутонами пельмени и представлял себя Штирлицем в Харбине. Столь наглая привязка к былинному шпиону объяснялась просто. Находясь посреди всей этой непривычности: широченные проспекты, громадные серые «сталинки», бурлящий под мостом Иртыш (в Тамбове отсутствовал такой размах), Генка полагал себя кем-то инородно-внедрённым. Ну, а Харбин… Эту ассоциативную цепь он разобрать по звеньям не мог. Разве, что Азия, да казахи, смахивающие на китайцев. Всё. Иных аналогий не напрашивалось.

Вдоволь побродив по городу, Генка зашёл в гостиницу. Электронное табло на стене показывало 18.31.

— Номера есть? — спросил он аккуратную тётушку-портье, кладя на стойку паспорт.

— Номеров нет.

Было только койко-место с подселением. И он согласился.

…Когда уркаганы впёрлись в номер, Генка, по совести говоря, струхнул. После всевозможных постирушек, ужина и просмотра ТВ, он начал было засыпать, и о том, что будет ночевать не один, позабыл напрочь. А они впёрлись. Резкие, нагловатые, крайне неприятные люди.

— Привет частной компании! — гаркнул с порога рыжий крепыш в бежевом плаще.

— Салют! — еле слышно, хриплым голосом поздоровался его спутник.

Он был худым и дёрганым, Генка окрестил его дистрофиком.

Рыжий представился:

— Слава!

Дистрофик молча кивнул.

Он был одет в чёрные джинсы и кожаную коричневую куртку, а лицо, вытянутостью своей, пухлыми губами и выпученными глазами, делало его похожим на рыбу.

— Пескарь! — отрекомендовал товарища Слава.

— Гена, — робко ответил Генка.

В руке у Пескаря был пакет. Из днища его торчала, как по началу показалось Генке, трубка. Присмотревшись, Генка опознал в этой трубке ствол. По всей видимости, ствол обреза.

— Всё-всё-всё! — Пескарь был явно чем-то обеспокоен. — Без меня пока… Всё!

Нервно озираясь, он бросился в ванную и, щёлкнув шпингалетом, чем-то загремел.

Слава прошёл в комнату и снял с плеча небольшую спортивную сумку. Протяжно зажужжала молния, и он извлёк литровую бутылку водки, банку огурцов, шпроты, половинку чёрного хлеба и батончик «Сникерса». Всё это Слава компактно разместил на журнальном столике рядом с Генкиной кроватью. Когда он выкладывал снедь, Генка заметил на его пальцах синие наколки в виде перстней.

«Это тебе не Тюрин, — подумал он раздражённо, — Сакко и Ванцетти, блин… Сходил в увольнение? Развеялся?».

Слава разлил в стаканы граммов по сто пятьдесят и предложил выпить за знакомство. Махом опрокинув в себя налитое, Генка даже не почувствовал — водка это была или вода. О закуске забыл. Делать лишние движения побоялся.

— О-о-о, — подмигнул ему Слава, — молодца! Как насчёт повторить, Гендос?

— Нормально…

Слава разлил, и они снова выпили.

— Закусывай, давай, — великодушно предложил уголовник, — или ты после второй не закусываешь?

Генка хотел что-то ответить, но вместо ответа икнул, и это крайне рассмешило Славу. Он хохотал минуты две, тыча в Генку пальцем и демонстрируя полную пасть железных зубов. Генке ничего не оставалось, как глуповато улыбаться.

«Не молчи, как баран, — приказал он себе, — налаживай контакт, придурок!».

— А вы чем занимаетесь, Слав? — вырвалось у него неожиданно.

Слава снова расхохотался и ударил себя по коленям.

— А что? Не видно?!

Не в силах освободиться от своей идиотской улыбки, Генка неопределённо повёл бровями. Ну, да, мол. Наверное, видно.

Отсмеявшись, Слава открыл шпроты.

— Ты-то сам кто? Студент? На кого учишься?

— На журналиста, — неуверенно брякнул Генка.

— Да ты чё?! — восторженно воскликнул Слава. — В натуре?!

Новоиспечённый журналист приободрился, почувствовав, что своим ответом попал в «десятку», и шансы наладить контакт существенно возросли.

— В натуре! — уверенно ответил он.

Слава протянул руку.

— Уважение, брат!

Обменявшись рукопожатиями, они вновь осушили стаканы (Слава провозгласил тост за журналистику). На этот раз Генка настолько обнаглел, что залез пальцами в банку, вытащил солёный огурец и съел его. А потом ещё откусил «Сникерс». И всё это было проделано с достоинством, как показалось Генке, вальяжно.

В комнату ввалился Пескарь. Вид у него был сонный, но довольный. В руке Пескарь держал обрез.

— Всё в норме, братва! — сообщил он.

— Волыну куда-нибудь положи, — посоветовал ему Слава.

— Ладно, ладно…

Обрез грохнулся на пол. Пескарь опустился на койку рядом с другом.

— Ширнулся? — спросил его Слава.

— Ага, — довольно ответил тот и, поочерёдно задирая штанины, принялся чесать то одну ногу, то другую.

В Тамбове Генка никогда не встречал наркоманов. Слышал о них многое, но не встречал. У него был один увлекающийся знакомый — Коля Филин, однако Коля не кололся. Он баловался травкой. И, накурившись, дико ржал.

Поглядывая на Пескаря, Генка тоже ожидал увидеть нечто подобное, но тот смеяться даже не собирался. Начесавшись вволю, он откинулся к стене и закрыл глаза. «Они спят» — прочёл на его веках Генка.

Слава, не обращая на друга ни малейшего внимания, продолжил прерванную беседу.

— Я журналистов уважаю, — говорил он, — вот написал бы ты про меня очерк какой-нибудь, а? О жизни моей бедовой, о подвигах моих… Без фамилии, конечно. Славик, — и шабаш…

Генке понравился такой поворот. Он незамедлительно полез в карман своей джинсовки, вытащил ручку и блокнот.

— Легко! — сказал он.

Заглотив очередную водочную дозу, собеседник шумно выдохнул и поставил стакан на стол. Начал рассказывать.

Он поведал о первой любви, первом суде и первой отсидке. Постепенно входя в роль журналиста, Генка задавал уточняющее вопросы, внимательно глядя интервьюируемому в глаза. Слава задумывался, делал паузы, неспешно жестикулировал, наверняка представляя себя солидным гостем в телестудии. Иногда, перед началом фразы, он произносил «э-э-э».

Генка писал много, размашисто. Но страницы в блокноте стали заканчиваться довольно быстро, и ему пришлось мельчить, записывать тезисно. Впереди должно быть что-то более интересное, чувствовал Генка.

— … В восемьдесят четвёртом меня нелёгкая в Узбекистан занесла, — оживлённо повествовал Слава, — чего я там только не увидел, братан! Баи в глухих сёлах целыми полями мак выращивали. Опий из него — на месте. К ним на машинах приезжали, покупали, потом уже наркота в розницу шла. А однажды, бродяга знакомый рассказывал, решили власти вертолёты туда пустить, на парочку плантаций химикаты скинуть! Так баи знаешь что учудили? За калаши взялись и по вертолётам шмалять начали…

Слава сунул в зубы «Приму» и закурил, наполняя комнату едким, отвратительным запахом.

— Я туда, так сказать, на стажировку поехал. В Ташкент. Карманником мечтал стать, ага. Обучился этому делу, вроде, «мойка»[1] у меня была путёвая. Ну, чё, маршруты транспортные изучил, всё, как положено. Выбрал денёк зарплатный, фифочку одну заприметил, и в трамвай, за ней. Стою себе, тихонечко сумочку подрезаю. И тут…

Славино лицо исказила гримаса отчаяния.

— Водила, сука… Затормозил резко, народ падать стал. Ну, а я «мойкой» этой бабе по ноге прямо, в кровь. Она — орать… Взяли… Следствие, суд, пять лет строгача… Не вышло из меня карманника, короче… По разбойному делу пришлось пойти. С Пескариком связался…

Он легко пнул друга в лодыжку. Друг вздрогнул и открыл глаза.

— Как ты?

— Нормалёк, — ответил Пескарь.

— Выпьешь?

— Не. На балкон пойду. Воздухом подышу.

— Ну, иди. Подыши.

Слава проводил его взглядом, наполнил ёмкости водкой.

— Пескарик у нас — ого-го! Бывший липецкий авторитет! Он у них там чуть-ли не первым тему с рэкетом замутил. Жёсткий дядя…

— Кто? Пескарь? — удивился Генка.

— Ну-у. Это он с виду — рахит, а разозлится — всё! Труба дело! Недавно, в Питере, в ресторане, наехал на нас фраер один, так он его цепярой удавил! Его же цепярой, прикинь? Обмотал вокруг шеи, и… — Слава затянул воображаемый узел, — удавил… Не любит, когда не по понятиям. На зоне его знаешь, как уважают? Короновать даже хотели, вором сделать…

Генка не поверил своим ушам. Это было слишком. Отмороженность, — ладно, допустим. Но, что касается остального, нет. Пескарь, по его представлениям, на роль вора в законе совсем не годился. Вор, думал Генка, он такой — солидный, пузатый, в чёрном костюме, перстни на пальцах. А Пескарь? Они — спят! Конченый доходяга…

— … Пескарь, — Слава покачал головой, — не согласился. По понятиям ведь как? Если ты вор, значит, семьи иметь права не имеешь, жить должен скромно. А этого уже нет! По херу теперь понятия! У воров — и жёны, и любовницы, и дворцы с павлинами. Пескарь этого не приветствует, как в прошлом веке живёт, — он ухмыльнулся, — «Не смогу я, — сказал, — вором быть. У меня семья, я роскошь люблю». Чё смотришь? Была у него роскошь, была. Тачки, квартиры… Проколол всё… «Крыши» из под него ушли, потом жена бросила, вот мы с ним по городам и гастролируем. То хату где-нибудь выставим, то магазин ломанём… Ну, давай, Гендос. За нормальных парней!

Выпили. Слава закусил хлебом.

— Ладно, — подытожил он, — отдохнуть пора. Дельце одно нужно завтра обстряпать и на дно залечь. А то через чур мы шурудим последнее время.

— Дело-то хоть толковое? — как можно безразличнее, для пущей естественности зевнув, спросил Генка.

— Толковое. Барыга шубы на рынке продаёт. Денег — до херища! Возьмём с него долю малую и разбежимся.

Слава хлопнул ладонью по выключателю, завалился на кровать, ткнул носком ботинка в красную кнопку телевизора.

На экране появились поле, трактор и Борис Николаевич Ельцин в окружении крестьян. Президент держал в ладони картофелину и восхвалял её.

— Наш, — скрежетал президент, — картофель… Его, когда сваришь… попробовать приятно… А их, европейский, понимаешь, ешь, а он как из пластмассы…

«Завтра, — подумал Генка, — будет понедельник. Явлюсь в управление. Напишу рапорт. Может, мы возьмём их прямо здесь, тёпленькими. Предотвращение тяжкого преступления, два гастролёра-рецидивиста. Я даже знаю, как назовут эту операцию. Её назовут „Сакко и Ванцетти“!».

Слава начал подхрапывать. Генка тоже решился прилечь. Он растянулся на кровати, зажмурился, и всё куда-то полетело. Какие-то искры, круги. Четыре стакана, один по сто пятьдесят, три — по сто. Фактически без закуски.

Генка попытался заснуть, но не смог, мутило. И тогда он открыл глаза. Он увидел, что комната залита лунным светом. Ему показалось это восхитительным. Комната стала неожиданно длинной, будто уходила в ночное небо. Захотелось встать и пройти по этой лунной дорожке. Кого он там встретит, интересно? Вдруг, он встретит там Бога?

Словно приглашая Генку в путь, открылась балконная дверь. Он даже приподнялся на локте, но Бог не предстал перед его взором. Скорее, наоборот — Генка увидал дьявола. Или его подручного.

В проёме появился Пескарь. Несостоявшийся вор в законе, он стоял крепко, не шатаясь, заслоняя собой лунный свет.

— Слышь, — прохрипел он, — журналист! А чья это рубаха ментовская на балконе висит?

— А теперь внимание!

Баронов как всегда грозен. Михаил Дмитриевич Баронов. Товарищ полковник. Начальник 4-го курса Омской высшей школы милиции, он пытается вразумить личный состав.

— Вчера вам дали стипендию!

Кулак его поднимается над головой.

— Не вздумайте её пропить! Чтобы потом я не слышал, что у вас кончились деньги, и вы вынуждены… идти в подземный переход в рваных джинсах… и петь там песни!

По рядам лекционного зала прокатывается хохот.

— Отставить смех! Такой случай уже имел место!

Баронов прав. Было. Именно поэтому Фил и Майк не ржут вместе со всеми, а сдержанно улыбаются.

Они — слушатели Омской вышки. Не курсанты, а слушатели, слушаки.

Слушаки учатся четыре года. Гнобят их, в отличие от курсантов военных училищ только на первом курсе. Они стоят дневальными у тумбочек. С остервенением очищают сортиры от нечистот. Гнут спины на хозработах, спектр которых чрезвычайно широк: от строительства тира до кастрации кабанов — членов подсобного хозяйства.

А потом наступает курс второй. Количество нарядов резко сокращается. Хозработы исчезают. Желающих жить вне казармы отпускают по квартирам. И жизнь слушаков фактически превращается в студентческую. Многие, внезапно такой свободой опьяненные, бросаются во все тяжкие. В лучшем случае они дерутся на дискотеках и курят траву. В худшем — пополняют ряды местного криминалитета или ширяются опием.

У Фила с Майком другой наркотик. Имя ему — БЛЮЗ.

В их комнате, в общаге мединститута, имеется старенькая гитара. Её струны терзаемы каждый божий день. Настоящая боевая подруга, она присутствовала во всех тусовочных местах омского андеграунда, видала лучшие панорамы Иртыша под кронами сосен и раскалялась от жара костров. Гитаре впору выписать почетную грамоту, но, увы, ей уготовлена иная участь. Очень скоро она будет убита, ибо наши герои собираются отдать дань блюз-роковым традициям, расколотив её. Об пол, о стены, о что угодно. Они давно вынашивают этот план, и подруга, наверное, уже в курсе.

Но пока они вместе. Везде. Даже в подземном переходе у кинотеатра имени В. В. Маяковского, именно о нем в своей речи упомянул сеньор Баронов. С рваными джинсами он, конечно, перегнул, рваные джинсы изобразило его бурное воображение, но во всём остальном начальник курса, безусловно, прав.

В тот день парни возвращались с какого-то квартирника. Естественно, были поддаты. Это не могло не сподвигнуть на взять и сыграть.

Они и спели-то всего-ничего — минут тридцать, но этого оказалось достаточно, чтобы быть замеченными проходившим мимо Хромовым. Хромов был преподом, читал им курс «Этика и эстетика в деятельности ОВД». Навесные полки в его кабинете вот-вот должны были рухнуть под тяжестью кассет Ace of Bace, Кая Метова, групп Нэнси, На-На и прочего фуфло-попса девяностых.

— Представляете, Михаил Дмитриевич, иду я по подземному переходу, а там стоят Ваши ребята, на гитаре играют, поют… Нет, я конечно же, всё понимаю, — творчество, желание быть оригинальными, отличными от всех. Но-о-о… они же — сотрудники милиции. Люди в погонах, так сказать… — таким, наверное, был его монолог.

А Баронов, по всей видимости, кивал. И отрывисто рявкал.

— Разберёмся!.. Обязательно разберёмся!

Но это формальное рявканье, показное. Он давно уже махнул на выходки парней рукой. Скоро эти клоуны выпустятся, — разумно полагает Баронов, — наберётся новый курс, а уж там я такого не допущу.

— Не делайте из МВД цирк, — периодически советует друзьям Михаил Дмитриевич, — и вы будете великими людьми!

Однако Филу и Майку чуждо людское величие. Поэтому цирк делается из всего окружающего пространства.

Вот и сейчас, покинув курсовое собрание, они подходят к автобусной остановке с явным намерением осуществить какую-нибудь пакость. Останавливается автобус № 36. Майк надевает на нос темные солнечные очки. Фил аккуратно берет его под локоть, и друзья проходят в салон. Пассажиры расступаются, освобождая путь к сидячим местам. Ребята останавливаются около двух девушек в спортивных костюмах. Развалившись на сидениях, девицы грызут кедровые орешки. Сплевывая шкурки на пол, они шепчутся о чем-то сокровенном и в полный голос ржут.

— Как вам не стыдно, девушки, — укоризненно говорит Фил.

Леди настораживаются.

— Слепой человек, инвалид. А вы сидите и ржёте…

Дальнейшей критики не требуется. Девицы освобождают места. Обе. Хотя Фил, согласно распределению ролей, отнюдь не инвалид. Парни устраиваются на сидениях поудобнее, россыпи кедровых шкурок хрустят под каблуками их «казаков».

— Чо попало, — негодует одна из девиц.

— Ну, — соглашается другая.

Майк снимает очки, кладет их в нагрудный карман джинсовки и разворачивает журнал «Fuzze». Тормоза скрипят, гармошечные двери хлопают.

— Чо попало! — доносится до парней уже с остановки.

Автобус газует и уносит друзей в центр. Под огромным мостом бурлит Иртыш. Взор радуют постройки сталинских, а то и николаевских времён. Шпиль башни на Проспекте Маркса заставляет думать только о возвышенном.

При повороте на проспект Фил протягиваем Майку руку.

— Ты всё-таки пойдёшь к ней?

— Пойду.

Майк укоризненно смотрит на приятеля. Ему не нравится его любовная история. Она пошла и, самое главное, однобока.

Её зовут Юля. Стильная, высокая, ценительница «битлов» и «роллингов», она свела Фила с ума.

Да, Майк согласен, мало кто из здешних девиц понимает толк в той музыке, которую они любят, которой они живут. Но разве это повод терять голову?

Майк уверен: он хорошо знает женщин. По его классификации Юля относится к категории увлекающихся и интересующихся. Она даже даст ради интереса, но когда секрет будет открыт, носитель его станет Юле безразличен.

Поэтому совершенно напрасно Фил удивляется, что его трамвай, беззаботно странствовавший по рельсам любви, внезапно остановился. Гуляния, гости. Он к ней, она — к ним, и вдруг… Очнись, Фил! Посмотри в окно, прочитай название остановки. Остановка называется «Динамо»!

Он ей звонит, а она не может с ним разговаривать. Приглашает на какой-то сейшн, а она «устала от всего этого». Обожаемый её мамой, он попадает к ним в дом и в очередной раз понимает, что приперся сюда зря. Объект воздыхания сидит на тахте в полнейшей прострации.

— В чём дело? — Фил теряет лицо моментально. — Юля! Что не так?

— Не зна-аю, — еле слышно произносит та и вводит его в ступор своим безразличным взглядом.

Фил провалиться сквозь землю готов из-за этого «не знаю».

Майку жаль его. Искренне жаль. Ведь она его не любит — вот в чем причина. А Фил всё хочет разобраться. В чём? Зачем?

— Общежитие! — прерывает размышления Майка петушиный крик кондуктора.

Общежитие мединститута, где обитают друзья, базируется в районе Нефтяники. Здесь нет красивых сталинских или николаевских построек. Здесь унылые хрущёбы, грязь по колено осенью и весной и обилие угрюмых субъектов в норковых кепках и спортивных штанах. Они кучкуются вблизи остановок с неизменными «чупа-чупсами» в зубах и тоскуют по острым ощущениям. Майку часто хочется дать им в дыню и притащить в ближайший участок, подбросив чек «черняшки» в карман. Но силы неравны, а «черняшки» у Майка не имеется.

Поэтому он проходит мимо очередной бычьей стайки, бессильно негодуя, берёт в ларьке четыре бутылки пива и направляется в общагу.

На пороге его приветствует комендант.

— Здра-а-сти…

— Здравствуйте, Нина Степановна.

— Давненько вас не было видно. Недельку, наверное?

— Наверное, Нина Степановна. Недельку.

Комендант зловеще улыбается. Не нужно быть большим психологом, чтобы понять — улыбочка эта не сулит ничего хорошего.

— Месяц прошел, — сообщает комендант, — я предупреждала вас об аптеке.

Об аптеке? Ах, да. Точно. Она предупреждала, что жилплощадь нужно как можно быстрее освободить, т. к. через месяц в будут делать аптеку.

В принципе, всё по-людски. Предупредили заранее. Тем более, что и жили они здесь на правах птичьих, в норе на первом этаже для проживания особенно непригодной. Живите пока, а там посмотрим…

Протекающая раковина, проваливающийся у порога пол, свисающие со стен обои. Слава Богу, имелась еще одна комната, её они отдраили, вперли туда письменный стол и две кровати. Комнату первую, входную, оборудовали кухонным столом и стульями, обои заклеили плакатами, на стену повесили часы с кукушкой и объявили ее гостевой. Само место пристанища было названо ставкой…

Майк открывает дверь, и в лицо его бьёт сквозняк поражения. Это уже не их дом, не их ставка. Пол гостевой завален песком. От души завален, по всему периметру. Пустота. Ни кухонного стола, ни стульев, ни раздолбанной раковины. Лишь обрывок газеты на стене (пол лица Влада Листьева) напоминал о славных днях ставки.

Майк прошел в спальную комнату. Теперь ее можно смело назвать складом. Заботливая комендант свалила сюда одежду, обувь, затащила кухонную мебель. Поставила на стол часы с кукушкой.

Майк присаживается на край кровати.

Всё?

Он сидит так минут сорок. Глядя в стену, думая обо всём и не о чём.

А потом отворяется дверь, и заходит Фил.

Он шествует по песку, как ни в чем не бывало. Опускается на кровать рядом с другом, берёт у него сигарету, срывает зажигалкой пробку с пивной бутылки.

— Ну? Что?

— Ничего. Она сказала, что ей не нужен мостик.

— Мостик?

— Мостик… Я ничего не понимаю, Майк… И не хочу уже понимать… Я послал её…

Майк треплет друга по плечу.

— Правильно.

Уж он прекрасно знает, что означает слово «мостик». Мерзкая, циничная баба.

Спустя две недели после их знакомства, когда она входила в ставку как себе домой, состоялся тот роковой визит.

— А где Фил? — спросила она.

Майк ответил, что Фил на пересдаче.

Сняв куртку, Юля выставила бутылку вина и после первого стакана призналась, что на самом-то деле (налей мне ещё, Майкуша, пожалуйста) понравился ей он, а не Фил. Просто держался в первые дни знакомства чрезвычайно высокомерно, и она решила закружиться с Филом, чтобы стать вхожим к нему, Майку.

Хмель слегка шибанул ему в голову. Всё произошло настолько быстро, что он не смог сделать то, что обязан был сделать — выставить эту засранку вон. Растленный, вдохновлённый чувством легкой добычи, позволил ей подойти к себе слишком близко. А она опустилась на колени и, лихо орудуя пальцами, расстегнула пуговицы на его джинсах.

…В который раз он проклинает себя за это. Порывается рассказать. И всё же сдерживает своё намерение. Ибо знает: Фил еще не повзрослел. За убийством сказки любовной будет убита главная сказка.

СКАЗКА? — внезапно Майк ловит себя на слове и ужасается. Как он мог назвать их дружбу сказкой?

Он гонит прочь от себя эту мысль, но не может успокоиться.

Он смотрит в глаза Филу и не видит в них ничего, кроме опустошения.

Проходит всего лишь мгновение, и он обнаруживает свои ладони на гитарном грифе. Еще одно, и гитара поднята над головой. Майк вскакивает с кровати и, оглушая пространство разбойничьим свистом, ударяет её об пол. Боевая подруга расстроено охает. Гриф, кротко треснув, прощается с корпусом, и тот добивается немедленно — Фил обрушивает на него настенные часы с кукушкой. Корпус превращается в воронку, ощериваясь трещинами…

Всё. Свершилось. Подруги больше нет.

…Пройдет ничтожное количество лет, и время также разобьет их молодость.

А из трещин вылезут Михаил Антонович и Филипп Витальевич и бодро зашагают по жизни. Каждый в свою сторону.

Мойка — орудие карманников в виде лезвия, забитого, как правило, в деревянные колодки.