Так назвал Анненского великий русский мыслитель Михаил Бахтин. Это выражение обладает редчайшей точностью. Оно живо и просто объемлет то, что сделано в русской поэзии Анненским, – смысл и суть им созданного. Слова Бахтина были вызваны сугубо теоретическим, частным поводом, но в частном оказалось провидчески схвачено общее. Речь, разумеется, шла не о какой-то отъединенности, исключительности. Всякий значительный поэт единствен. И все же человеческая и творческая участь Анненского поражает сторонностью. Об этом и стихотворение Анны Ахматовой «Учитель. Памяти Иннокентия Анненского», написанное в 1945 году:

Ахматова в ту пору имела все основания думать именно так. На долгие годы лирика Анненского была обречена, если воспользоваться одним из его любимых слов, «забвенности». Жалкое полупризнание, недоуменно-снисходительные оценки современников и потомков (верно, были и редкие исключения иного порядка) будто подтверждали горестное признание поэта: «я лишь моралист, ненужный гость, неловок и невнятен». Но времена меняются, меняются и люди. Во всяком случае, сегодня почти никому и в голову не придет оспорить такое, например, суждение: «Анненский – единственно возможный, вместе с Блоком претендент на русский поэтический трон со смерти Тютчева и Некрасова!» (Георгий Адамович). Конечно, есть и другие взгляды на сей счет, но сама значительность Анненского-поэта, мыслителя, переводчика, просто Анненского – в пределах национальной художественной культуры и самосознания бесспорна.

Когда Анненский готовил к изданию свою первую стихотворную книгу «Тихие песни», он решил сопроводить ее предисловием. Статья осталась незавершенной и в книге не появилась. Она была напечатана после смерти поэта. Название статьи – «Что такое поэзия?» Занятен венчающий фразу знак вопроса. Это весьма в духе Анненского. Вот начало заметки: «Этого я не знаю. Но если бы я знал, что такое поэзия… то не сумел бы выразить своего знания или, наконец, даже подобрав и сложив подходящие слова, все равно никем бы не был понят. Вообще есть реальности, которые, по-видимому, лучше вовсе не определять. Разве есть покрой одежды, достойной Милосской богини? <…> Хотя я и написал в заголовке: Что такое поэзия? – но вовсе не намерен ни множить, ни разбирать определений этого искусства. К тому же мне решительно нечему учить, так как в сфере поэтики у меня есть только наблюдения, желания или сомнения. Конечно, мысль, этот прилежный чертежник, вечно строит какие-нибудь схемы, но, к счастью, она тут же и стирает их без особого сожаления». Статья и не могла быть завершена. Только упразднение поэзии, ее «невозможность» позволяет решить, что она такое. Но надеемся, последнего не произойдет и она останется животворящей мир тайной. И все же велик соблазн у художника добраться до тайны, если и не вообще поэзии, то хотя бы своей.

Анненскому это удалось.

Здесь схвачена, до жесткости формулы, суть собственной поэзии – «творящий дух и жизни случай» в их «мучительной» слиянности. По слову Гумилева, то был «голос одинокой музы», «голос нежный и зловещий». Соседство последних эпитетов есть точное определение смысловых полюсов, предельных напряжений, лирической интонации «русского Еврипида».

Вот лишь несколько примеров этой полюсности.

В каждом случае «немота бытия» раскована словом и ритмом:

Как-то поэт и критик Георгий Адамович заметил, что «Анненский несомненно «вышел из “Шинели”», – он и стилистически остался несколько прозаичен, вопреки веяниям времени». Об этой стороне поэтического гения Анненского писали не раз, писали с чудесной проницательностью Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Анна Ахматова, Владислав Ходасевич. «Высокий лирический прозаизм Анненского» (Мандельштам) – другими словами обозначенные все те же «творящий дух и жизни случай». Сам Анненский, применительно к новому качеству русской лирики XX века, отметил такое обстоятельство: «стихи и проза вступают в таинственный союз». Этот «таинственный союз» и был им воплощен с редкой последовательностью и художественной волей, дерзко и одновременно с удивительным старомодным тактом: «…строгая честность, умная ясность, безнадежная грусть. Это наш Чехов в стихах». Таково было давнее мнение русского мыслителя Георгия Федотова.

Анненский был далек от «Бури и Натиска» в русской поэзии XX столетия, так склонного к суете и обольщению «новым». За спиной был XIX век, его век, «где гении открывали жизнь и даже творили бытие». Где сам он жил, думал, учил гимназистов, переводил Еврипида, что-то мучительно решал над «чадными страницами» Достоевского. Да и великая русская литература была «его» литературой. Делом теплым, домашним. А как он писал о ней! О Гоголе и Достоевском, Тургеневе и Лермонтове, Гончарове и Аполлоне Майкове, Писемском и Толстом… Он создал великую критическую прозу, которая так и просится быть выученной наизусть, удивляет даже при сотом чтении глубочайшей причудливостью своих «отражений», доносящих «что-то безмерное, что-то безоглядно наше». Пожизненное ученичество у Достоевского, «поэта нашей совести», было каким-то восторженно-каторжным в стремлении «думать об этике и будущем». Сейчас смехотворной, нелепой выглядит некогда устойчивая манера писать об Анненском как об эстете, декаденте, пессимисте, поэте страданий и смерти, последнем «александрийце». И это о человеке, в бумагах которого нашли запись, видимо, сделанную в последние годы жизни: «Я должен любить людей, т. е. я должен бороться с их зверством и подлостью всеми силами моего искусства и всеми фибрами существа. Это не должно быть доказываемо отдельными пьесами, это должно быть определителем моей жизни».

На новый век, где «таланты стали делать литературу», он взирал с недоверчивой терпимостью, хотя и стал могучим поэтом именно этого века. «Во время расцвета мишурного русского символизма и даже до его начала Иннокентий Анненский уже являл пример того, чем должен быть органический поэт: весь корабль сколочен из чужих досок, но у него своя стать. Анненский никогда не сливался с богатырями на глиняных ногах русского символизма – он с достоинством нес свой жребий отказа – отречения» (О. Мандельштам. «Письмо о русской поэзии»). Можно различно оценивать этот франтовато-язвительный пассаж Мандельштама. О русском символизме сказано вряд ли справедливо. Но об Анненском – очень точно.

«Отказ» и «отречение» от чего? Во имя чего? Во имя «последних слов». Во имя особого аскетизма – не в смысле чистоты и краткости, а содержательной кристаллизации, стихотворно-лирического преображения романного пространства, события, случая, поступка, сценки (в стихах Анненского почти всегда что-то «рассказывается»). Осознанно-интуитивная задача художника – взять у социально-психологического романа в его вершинных достижениях все, что годится для лирики, что будет для нее плодотворно, а не разрушительно. Органически поглотить лирической образностью прозаическую повествовательность. В пределах стихового пространства, всегда сверхограниченного, сохранить открытость и текучесть романного времени. Противопоставить многолюдью романа психологически достоверного, исторически типичного лирического героя, изображенного во множестве простейших и фантасмагорических сцеплений с реальным. Воссоздать мир чувств и переживаний, размышлений и социального поведения человека не в длительности подробного и тщательного психологического анализа, а в момент «смысловой вспышки», «кризисности». За счет скупого и верного отбора деталей, жестов, примет, вещей. Не окружающих, а зеркально обступающих личность. И в силу этой зеркальности хранящих правду о человеке: «жизнь становится понятной и событийно весомой только изнутри, только там, где я переживаю ее как я… понять – значит вжиться в предмет, взглянуть на него его же собственными глазами…» (М. М. Бахтин). В единичном должно быть как бы свернутое целое. Только тогда «прерывистые строки», пропущенные «логические звенья» воссоздают полноту жизненного объема. И конечно же – «обаяние пережитости». Но это уже за гранью стиха, хотя и одно из решающих условий подлинности искусства вообще.

Призрачность реального и реальность призрачного были свойствами, знамениями эпохи. Русская литература той поры, живопись, театр пронизаны этими «метафизическими сквозняками». Поэтический мир Анненского не изобретен, не мастерски сконструирован, его основания – глубоко в жизни. В его лирику не проникали и не могли проникнуть жеманство, кокетство, стилизация, претенциозность и «сладострастие исканий» (Блок). Все это – порой весьма талантливое – претендовало на «последнее слово» в поэзии. «Новое» у этого поразительно чуткого к современности художника существовало лишь «в смысле разновидности «вечного». Символизм Анненского очень своеобразен. Потому, наверное, сами символисты и проглядели великого поэта, а подлинными наследниками оказались художники новых поколений, вплоть до Маяковского. «…Дело Анненского ожило со страшной силой в следующем поколении. …Он шел одновременно по стольким дорогам! Он нес в себе столько нового, что все новаторы оказались ему сродни» (Анна Ахматова).

«Символизм в поэзии – дитя города. Он культивируется, и он растет, заполняя творчество по мере того, как сама жизнь становится все искусственнее и даже фиктивнее. Символы родятся там, где еще нет мифов, но где уже нет веры» (Анненский. «О современном лиризме»). Музыкально-мистическая стихия слова, главенствующая у символистов, у Анненского весьма второстепенна. Анненскому важно совсем другое: «…за последнее время и у нас ух! как много этих, которые нянчатся со словом и, пожалуй, готовы говорить об его культе. Но они не понимают, что самое страшное и властное слово – будничное» (письмо М. А. Волошину от 6.III.1909). «Жизни случай» ни с каким иным словом не согласуется. «Будничное» слово, обладая прозаической точностью, особой внушающей силой, вносит в лирическую сферу тот звук, что и животворит ее.

К поэзии Анненского в полной мере относится то, что сам поэт писал об идее: «В идее, пока она жива, т. е. пока она – идея, неизменно вибрирует и взрастившее ее сомнение – возражения осилены, но они не убиты» («Бранд-Ибсен»). Потому его муза вопрошает, сомневается, двоится, удивленно отшатывается, как-то по-человечески мнется, в жуткой невозможности высказать одно сбивается на другое, ее одолевает метафизическая неловкость, она потрясена бездонностью своих же догадок.

Она пытается оправдать недолжную очевидность чем-то высшим («Иль над обманом бытия Творца веленье не звучало?»), но подозревает и высшее, срываясь почти в кощунство:

Позволим себе опасное предположение. Две первые строфы могли бы написать по-своему, разумеется, но о том же – Баратынский или Тютчев, но вот последнюю – только Анненский, и не потому вовсе, что он человек иной поры, иного опыта, выше или ниже даром поэтическим. Важна природа дара, диковинное устройство его, роковая склонность к недозволительным прозрениям, от последствий которых хочется бежать, спрятаться. А бежать некуда, прятаться негде. Вот здесь и рождается «эффект Анненского, обретший поэтику, способную передать, воплотить «мучительную разносоставность, пестроту» (по словам самого поэта) человека, его жизни, его судьбы. «Творящий дух» обуздан «жизни случаем», он подневолен «стуку, дребезгу и холоду» существования, его вечная синева разорвана, смята, но и трагическая бездна страшна уже не черной глубиной, а убийственной чушью:

В стихах присутствует сам ужас бессмыслицы. Да так, что до него можно дотронуться рукой. А ведь ничего не происходит. Никаких заклинаний, отчаяний и сетований. Человек плелся не в ад. Ад торжественно декорирован в людском предании. Человек, обыкновенный человек пришел на обыкновенный вокзал, пошатался, поскучал в ожидании поезда, сел в вагон и закрыл глаза. Стихотворение – почти протокольное перечисление вокзальных подробностей, убогих частностей: забитый киоск, мухи, пролитая известка, одинокий кондуктор, диваны… Но человек откидывается на полосатую ткань со спокойным сознанием: он в аду.

Предметная, вещная перечислительность в стихотворении Анненского рождает смысловое многоголосие. Слова, не расставаясь со своим понятийным обликом, устремляются, повинуясь «творящему духу», в иное пространство, всегда в пространство человеческой судьбы, одновременно преобразуя его с немыслимой интимностью мгновенного психологического жеста:

Стихотворение это называется «Кулачишка» (1906). Социальная критика у поэта никогда не звучит без соседства с нотами социального сострадания и нравственного самосуда. Таково и знаменитое «То было на Валлен-Коски»:

Анненский часто достигает «энергической точности и картинности» (Бунин), с которой слито состояние человека, слито, а не перенесено: «зарево едва коробит розовые стекла», «лоскутья облаков», «высоко над дугою звенело солнце для меня», «шумен сад, а камень бел и гулок», «мягкие тучи пробив, медное солнце смеялось», «солнце за гарью тумана желто, как вставший больной», «если ночи тюремны и глухи, если сны паутинны и тонки». Или конфликтное единство традиционного лиризма (вплоть до поэтизмов, сентиментальности, банальщины) с модерной, авангардистской изобразительностью:

Трагедийное напряжение этих стихов, их пластическая и звуковая мощь скрыто поддержаны тихостью названий. Впрочем, как и многих других («В дороге», «Под новой крышей», «Свечка гаснет», «Свечку внесли», «Под зеленым абажуром», «В вагоне», «С кровати», «Из окна», «Будильник», «Рабочая корзинка»). Это очень существенно для лирики Анненского вообще.

Резкость, с которой Анненский изображает психологическое состояние, держится на вибрирующем напряжении чувства.

Отброшенный свет последних строк, их прозаическая неуклюжесть и сбивчивость преображают лирическую пьесу. И то старинное, трогательное, прелестно-сентиментальное, что пронизывает стихотворение, оказывается в свете правды. Происходящее происходит сейчас. Сиюминутность, мгновенье драмы, не спрашивая разрешения, задевают нас. И мы уже не свидетели, не наблюдатели, мыее действующие лица.

Одно из высочайших созданий Иннокентия Анненского, да и всей русской поэзии XX века, – стихотворение «Петербург». Оно – важнейшее звено нашего национального мифа (Петербург – Медный всадник). Это миф, возникший в ту пору, когда закладывался город, а под рукой Пушкина обретший гигантски совершенную значительность, несет в себе загадку и тайну российской истории: трагическое противостояние народа и государственности, сплетение «родного» и «вселенского». Гоголь, Достоевский и Некрасов (святые для Анненского имена) создали свой Петербург. В начале XX века катастрофические предчувствия вновь ожили. В прозе Мережковского и Андрея Белого, в поэзии Блока, Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, в живописи и графике Бенуа и Добужинского предстает иной Петербург. Вот что писал о новом ощущении этого города Анненский: «“Петра творение”» стало уже легендой, прекрасной легендой, и этот дивный «град» уже где-то над нами, с колоритом нежного и прекрасного воспоминания. Теперь нам грезятся новые символы, нас осаждают еще не оформленные, но уже другие волнения, потому что мы прошли сквозь Гоголя и нас пытали Достоевским» («О современном лиризме»). Не о литературных воздействиях и влияниях тут речь, не об изменившемся архитектурном и социальном облике города, но о тайне гранитного призрака, на который уже падают отблески недалеких потрясений:

Это написано человеком далеким от пророчеств, чиновным и лояльным петербуржцем, статским генералом имаститым филологом-классиком, да ипросто пожилым человеком. Политический радикализм ему был чужд, «искать Бога по пятницам» он не мог и не хотел. Всегда знал, что «веры выдумать нельзя», да и, в известном смысле, любил «имперский блеск». Сын поэта вспоминал: «Сложная и многогранная душа Иннокентия Анненского всеже была именно русской душой, всеми тончайшими нитями своими связанная со своей родиной, которую он любил верной, твердой и скорбной любовью». Важнейшее свидетельство! Стихотворение выношено «верной, твердой и скорбной любовью». Железный стих, глухая интонация, несколько штрихов петербургского ландшафта, плиты, камни, мгновенья жутких исторических воспоминаний, мужественно-спокойное видение будущего страны, «гиганта на скале». И все неумолимо стремится к одному – к чудовищному пустяку (детали памятника Петру), к попранной змее – злу. «Царь змеи раздавить не сумел, // И прижатая стала наш идол». Так явлена «проклятая ошибка», исторический тупик, неизбежность расплат. Явлена строго, без рефлексий и философской истерики о концах мира сего. В стихах вызревает, кроется за каменной грандиозностью тема возмездия, его неотвратимости… столь жгуче-важная и у Александра Блока. Зло никогда не было попрано, оно – «наш идол». Так «тревожная душа человека XX столетия», застигнутого приближающейся бурей, принимает вызов судьбы, не склоняясь перед ним. Этой душе еще неизвестен «сдавшейся мысли позор». Сознание всеобщего неблагополучия окрашивает поэзию Анненского в тона жуткие:

Превращение людей в заводные игрушки миропорядка, двойничество человека, его отчаянная борьба с отмеренным судьбой временем (часы, стальная цикада часов, мерный ход маятника) преследовали Анненского:

Лирика Анненского всегда, или почти всегда, загадочна. И происхождение этой загадочности коренится не в сложности, шифрованности, смысловой смутности и ускользающих от рационального постижения намеках, а в особой психологической резкости, рождающейся будто из ничего, из словесного праха, романсной банальности, каких-то пустячных сцеплений.

Всё по отдельности в этом стихотворении разрушительно для поэзии: псевдозначительность заглавных букв и местоимений, набившие к той поре оскомину «миры» и «светила», сомнительная в своей выспренности «Звезда», убогие «томленья» и «сомненья», жалкие рифмы (светил – любил, ответа – света) – во времена стихотворно-технических новаций и экспериментов. Наконец, чудовищное косноязычие (на восемь строк четыре раза употребленное «потому, что», неповоротливо-тяжкое даже для прозы сочетание)… Все так. Но почему же родился лирический шедевр, перл создания, как говорили в старину? Откуда эта власть, эта правда поэта, мгновенно ставшая нашей правдой! Откуда пленительная естественность задыхающейся речи? Обрывающейся «не окончанием, а затиханием», как по другому поводу писал Ан-ненский. Никакие объяснения тут невозможны. Их просто нет. «Отрицательная болезненная сила муки уравновешивается в поэзии силою красоты, в которой заключена возможность счастья» («Символы красоты у русских писателей»). Вот что есть в этих стихах – «обещание счастья». Здесь разгадка их неотразимости. Более чем обыкновенные слова перемолоты интонацией, она заставила «тихое» слово сказаться. Правдивость и искренность высказывания стократно усилены «своеобразным лирическим стыдом себя, стыдом лирического пафоса, стыдом лирической откровенности» (Бахтин об Анненском). Это беспримесная поэзия, нерукотворные слова. Им не нужна артистическая поддержка со стороны, в которой всегдаесть что-то отухищрений искусности, ибо «поэт не создает образов, но он бросает векам проблемы». Словам возвращено их промотанное людьми содержание, внушающая сила и твердость. Стихотворение «О нет, не стан» – знаменитая, единственная в своем роде лирическая пьеса. Двенадцать строк, три строфы. Написано оно в 1906 году в Вологде.

Вернее сказать, что стихотворение не написано, а пишется каждый раз, когда его читают. Оно вновь и вновь создается опытом воспринимающего сознания, чуткого и открытого. Лишь в нем оно возводится в единство многих равноправных смыслов. Его мерцанье обращено не к сознанию поэтически развитому, а к слепо ищущему «оправдания жизни».

В свое время один талантливый поэт обратил внимание на «удивительную, ничем не подготовленную последнюю строфу» этого стихотворения. Так ли это? Строфа, конечно, изумительна. Ее появление неожиданно. Первые строфы будто и не о том: в них странный набор почти ничего не значащих и ничего не обещающих образов. При желании можно понять и «Парсифаля», и «Тень и Смерть над маской короля», припомнив столь близкого русским символистам Вагнера. Но как примирить несравненную красоту последней строфы со всеми этими «нежно-зыбкими» станами, «малиновыми улыбками» и «холодными змеями страданий»?

Стихотворение обрывается не строфой, а в строфу. Бывает ведь так: идет себе человек, вокруг что-то знакомое, привычное, иногда приятное, иногда отвратительное, чаще никакое, и вдруг провалился куда-то. Испуг, удивление и неожиданное нахождение в себе и в мире того, о чем всегда знал, но о насущности не догадывался. И возвращается «из глубины» с новым знанием, знанием потрясенным, с обостренным зрением. Вот и последняя строфа перестраивает все стихотворение, ее «свет» изменил весь «первый» смысл, поколебал его, привел в движение почти омертвевшие слова и обороты, пересоздал изначальную поверхность словесного пространства в простор и глубину тайны.

Прикосновение к стихам Анненского пробуждает душу, сердце («стук, дребезг и холод нашего пробуждения с музыкой в сердце»):

Тюремность жизни, подневольность существования. Двумя словами («дрожа и шатаясь») достигнута ощутимая в опыте читателя внятность, чужое стало своим.

Некогда прекрасный, теперь запущенный парк – статуи, водоемы… Столь частый предмет элегических воздыханий, импрессионистской печали, горестных упований:

Было бы святотатством приближаться к этим стихам с разъяснениями и указаниями «на мастерство». Но «Андромеда с искалеченной белой рукой» – вот хватка великого поэта, вот власть будничного слова («искалеченная») в изначально изысканной атмосфере и картине.

При небольшом количественном объеме своей лирики (в этом отношении он сравним лишь с Тютчевым) Анненский неслыханно богат и разнообразен как художник. Моралистическая проповедь и глубочайшее философствование, тончайший импрессионизм в пейзажах, настроениях и драматическая острота жанровых сцен, романс и фольклорно-балаганные пьесы, стихотворная новелла, иронический гротеск, религиозно-духовные откровения – и все обладает достоинством поэзии Божией милостию. И можно до бесконечности завороженно, благодарственно следить могучее движение этого величественного и щедрого духа.

1855–1859

20 августа (1.IX) 1855 г. в Омске родился Иннокентий Федорович Анненский. Отец – Федор Николаевич Анненский (1815–1880) – «потомственный дворянин», выпускник Царскосельского лицея (1832), занимал крупный пост в Главном управлении Западной Сибири. Мать – Наталья Петровна (в девичестве Карамолина) (? – 1889). У четы Анненских было два сына и четыре дочери.

1859–1860

Анненские живут в Томске, куда глава семьи был назначен председателем губернского правления. «Я рос до семи лет, т. е. до начала учения, под руководством няни и, частично, под присмотром француженки-гувернантки, занимавшейся воспитанием моих старших сестер. Первые годы жизни оставили в моей памяти чрезвычайно слабое впечатление… в 860 году… меня постигла очень тяжелая и долговременная болезнь, оставившая неизгладимые следы на состоянии моего здоровья в позднейшие годы жизни» («Мое жизнеописание», 1874).

1860–1874

В 1860 г. семья Анненских переезжает в Петербург, где Ф. Н. получил высокую чиновничью должность при министре внутренних дел. Домашнее обучение И.Ф. сменяется в 1865 г. двухлетним пребыванием в частной школе. В 1867-м он становится учеником 2-й прогимназии. Тяжелая болезнь (весна 1868 г.) прерывает учебу. В 1868 г. поступил в частную гимназию В. И. Беренса, где пробыл два с половиной года. «Довольно рано начал я учиться и, сколько помнится, никогда не тяготился учением. <…> Обстановка, среди которой я рос, вероятно, оказывала большое влияние на развитие во мне ранней охоты к чтению: я рос почти без товарищей, среди людей, которые были старше меня; надзор за мной тоже был преимущественно женский… В 1872 г. я оставил гимназию Беренса и стал самостоятельно готовиться к установленному в то время испытанию зрелости» (там же). В этих занятиях огромную помощь будущему поэту оказали брат и его жена. Им «я всецело обязан моим «интеллигентным» бытием» («Автобиография»). Николай Федорович Анненский (1843–1912) – знаменитый деятель-народник, экономист-статистик, публицист, соратник и друг Н. К. Михайловского и В. Г. Короленко. Жена Н. Ф. – Александра Никитична Анненская (1840–1915), талантливая писательница и педагог, родная сестра революционера Петра Ткачева, приходилась братьям двоюродной сестрой. Гимназическими годами помечены ранние стихотворения поэта. «Как большинство людей моего поколения, если они, как и я, выросли в литературных и даже, точнее, литераторских традициях, я рано начал писать» (там же).

1875–1879

В 1875 г. успешно сдал экзамены на аттестат зрелости при гимназии «Человеколюбивого общества» и поступил в Петербургский университет, на историко-филологический факультет по словесному разряду. Занимался в университете чрезвычайно усердно. На старших курсах специализировался в области классической филологии. Интересы и приложение усилий – русская литература и фольклор, античная и западноевропейские литературы, лингвистика, философия, педагогика… Изучил четырнадцать иностранных языков (древнегреческий, латинский, санскрит, немецкий, французский, английский, итальянский, славянские языки…), некоторыми из них владел свободно. Годы ученичества, последующие труды и дни сделали его одним из самых образованных людей эпохи. «Я жадно ищу понять и учиться» (письмо к Т.А.Богданович от 6.I.1909). Летом 1872 г. познакомился с Надеждой (Диной) Валентиновной Хмара-Барщевской (1841–1917) – вдовой, имевшей от первого брака двух сыновей. В 1879 г. заканчивает университет со званием кандидата. В эту пору художественные интересы уступают место научным. «В университете – как отрезало со стихами. Я влюбился в филологию и ничего не писал, кроме диссертаций. Потом я стал учителем…» («Автобиография»).

1879–1891

Осенью 1879 г. венчается с Н. В. Хмара-Барщевской. Отныне и до конца дней единственный источник дохода – казенное жалованье. В 1880 г. у Анненских родился сын Валентин (умер в 1936 г.) – в 1910 – 1920-х гг. выступал в печати под псевдонимом В. Кривич, автор стихотворного сборника, издатель и биограф Анненского. С осени 1879 г. начал преподавать древнегреческий и латинский языки в гимназии Ф.Ф. Бычкова (впоследствии – Я. Г. Гуревича) в Петербурге, одном из лучших частных средних учебных заведений России. Преподавал также в Павловском женском институте, в 1890-м читал лекции по теории словесности на Высших женских (Бестужевских) курсах. Первое выступление Анненского в печати – рецензия на книгу польского языковеда («Журнал Министерства народного просвещения», март 1881). В 1880-е гг. печатает статьи и рецензии на филологические и педагогические темы в научных журналах. Среди них – о поэзии Я. П. Полонского и А. К. Толстого (1887). Педагогическая деятельность и научные работы приносят Анненскому некоторую известность в академической среде. Каждое лето, кроме 1890 г., когда он совершил путешествие в Италию, проводит с семьей в именьице жены Сливицком Бельского уезда Смоленской губернии (ныне территория Тверской области). Заботы о материальном положении семьи требовали огромной затраты сил: приходилось давать до пятидесяти шести уроков в неделю. Анненский-педагог вызывал всеобщую любовь и уважение. «Рассказы гимназистов, его учеников, дополненные личными впечатлениями, рисовали образ учителя, не похожего на обыкновенных русских учителей, – изысканного, светски-любезного в обращении со старшими и младшими, по-европейски корректного и остроумного, с каким-то особенным изломом в изящной и стройной фигуре, в приемах и речах…» (Л. Я. Гцревич). «Он был кумиром своих учеников и учениц… Как в педагоге мы ценили в Иннокентии Федоровиче одно его незаменимое качество: он давал полную свободу индивидуальным наклонностям каждого преподавателя в его деле…» (А. А Мухин). «Его любили, и он нравился – и своею своеобразно красивой наружностью, и своей всегда деликатной, несколько старомодной манерой обращения с людьми, и своей неизменной добротой ко всем нашим нуждам и запросам» (П. П. Митрофанов). «Из греческой грамматики он делал поэму, и, притаив дыхание, слушали гимназисты повесть о каких-то «придыхательных» (Э. Ф. Голлербах). Время, свободное от службы, отдано книгам. «Это та форма, которую облюбовала себе самой – Мысль» (письмо А. В. Бородиной от 26.XI.1908). По воспоминаниям сына, самая привычная для домашних поза Анненского – «склонившись над письменным столом».

1891–1893

Назначен директором Коллегии Павла Галагана в Киеве (закрытое мужское учебное заведение). Начинает работу над полным переводом трагедий Еврипида скомментариямии объяснительнымистатьями. «Чтоб заработать себе одну строчку в истории русской литературы – в этом все мои мечты» (письмо А.В. Бородиной от 29.XI.1899). Написаны статьи «Гончаров и его “Обломов”», «Об эстетическом отношении Лермонтова к природе». Работает над «Педагогическими письмами» (опубликованы в 1892–1895 гг. в журнале «Русская школа»), в которых обоснованы воззрения Анненского на смысл и суть преподавания в средней школе. Педагогические взгляды Анненского и его административная деятельность вызывают резкое недовольство коллег и сановных попечителей Коллегии Павла Галагана.

1893–1896

Анненский переведен в Петербург на должность директора 8-й гимназии. Ему удалось привлечь в гимназию талантливых педагогов и превратить ее в первоклассное учебное заведение, где всячески поощрялись культурные интересы учеников, гуманность и самостоятельность. Созданы и частично напечатаны переводы некоторых трагедий Еврипида и обширные статьи о них («Журнал Министерства народного просвещения»).

1896–1906

Директор Николаевской мужской гимназии в Царском Селе, действительный статский советник. С 1898 г. – член Ученого комитета Министерства народного просвещения. С 1896 г. и до кончины живет с семьей в Царском Селе. С «налетом изысканного чиновничества» (В. Кривич) проводит в деятельность вверенной ему гимназии выношенные принципы отношения к труду и к людям. Педагогические воззрения Анненского, которым он следовал неукоснительно в каждодневной, «подневольной служилости», имели основанием особое отношение к художественно-поэтическому слову: «Кто не научился любить родных поэтов, тот никогда не поймет красоты чужестранных… <…> Родная поэзия в школе должна быть в постоянном обращении при чтении поэтов классических или новых иностранных: она составляет как бы мост между чужим поэтом и русской душой.

Она должна, мне кажется, стать тем бессознательным художественным фондом, которым поддерживается в нашей душе чувство красоты.

Связь наша с родною поэзией покоится главным образом на чувстве речи, которое составляет одну из основных способностей нашего духовного организма. <…>

С другой стороны, какая книга всего чаще бывает в руках у наших детей в школьном возрасте? Учебник. <…> И нельзя не видеть в этом господстве книг, написанных по большей части дурным языком и мертво-официальным или вычурно-семинарским слогом, большой помехи для развития в наших детях любви к русской речи, а также и для умения владеть ею. <…> Нет, поэтические произведения должны стать центром русско-учебного курса, и только тогда русский язык станет живой струей в гуманистической школе. Грустно видеть, что хранительница души народной и сил и будущего русской речи – наша поэзия обделена в русской школе и проходится какими-то обрывками… <…> Красота лежит не в одной гармонии и законченности, а и в смутном стремлении к чему-то более совершенному, чего перед нами нет, что мы только провидим» («А. Н. Майков и педагогическое значение его поэзии»). В сердцах учеников, коллег и многих жителей Царского Села (от «армяка» до «мундира») долго жила восхищенно-благодарная память об этой стороне деятельности Анненского. Из среды преподавателей и учащихся гимназии вышли яркие деятели русского искусства и науки.

Принимает участие в торжествах, посвященных столетию со дня рождения Пушкина; произносит в Китайском театре Царского Села речь «Пушкин и Царское Село», тогда же изданную брошюрой. Летом 1900 г. совершил плавание на пароходе по Волге до Астрахани и обратно, потом провел две недели в Финляндии. Летом 1901-го с женой едет во Францию, долго пробыл в Париже. Лето и осень 1904-го находился в Крыму (Саки, Ялта, Севастополь), где тяжело заболел. Драматически переживал события русско-японской войны. Опубликованы трагедии «Меланиппа-философ» (1901), «Царь Иксион» (1902), статьи «Трагедия Ипполита и Федры», «Художественный идеализм Гоголя» (1902), брошюра «Достоевский» (1905). В 1904 г. Анненский издает книгу стихов «Тихие песни».

События революции 1905 г. касаются его и прямо и косвенно: арестован брат, известно заступничество Анненского за гимназистов-старшеклассников, участвовавших в волнениях учащейся молодежи. В конце декабря 1905 г. освобожден от обязанностей директора гимназии.

1906–1909

В январе 1906 г. назначен инспектором Санкт-Петербугского учебного округа. Должность требовала частых и обременительных для некрепкого здоровья поездок по северо-западу России (Вологда, Грязовец, Великий Устюг, Псков, Великие Луки)… На этом поприще Анненский остается верен высоким принципам отношения к учебно-педагогическому делу: благородно-объективное рассмотрение сложных служебных вопросов, доброжелательно-учтивая помощь всем, кто в ней нуждался. В 1908–1909 гг. читает лекции по истории древнегреческой литературы на Высших женских историко-литературных курсах Н. П. Раева в Петербурге. 26 октября 1909 г. подано и 20 ноября удовлетворено прошение Анненского об отставке. Продолжает работу над Еврипидом. В 1906 г. опубликован первый том «Театра Еврипида», трагедия «Лаодамия», статья «ГенрихГейне и мы», «Книга отражений» (статьи о Гоголе, Достоевском, Тургеневе, Горьком, Толстом, Писемском, Чехове, Бальмонте). Том Еврипида получил высокие оценки специалистов. «Книга отражении» характеризовалась рецензентами поверхностно и субъективно. В том же году закончена трагедия «Фамира-Кифаред». В 1906–1909 гг. в сборниках, журналах и газетах изредка печатаются статьи и стихотворения Анненского. В 1909 г. выходит «Вторая книга отражений» (статьи о Лермонтове, Тургеневе, Достоевском, Леониде Андрееве, Гейне, Ибсене, Шекспире). Тогда же опубликованы статьи «Леконт де Лиль и его «Эриннии», «Театр Леонида Андреева», «О современном лиризме». Расширяется круг знакомств Анненского в литературно-художественной среде: Вяч. Иванов, Блок, Сологуб, Кузмин, Волошин… Принимает участие в создании журнала «Аполлон». Становится одним из председателей «Общества ревнителей художественного слова» при «Аполлоне». Готовит к изданию вторую книгу стихов «Кипарисовый ларец».

30 ноября (13 декабря) 1909 г. скоропостижно скончался от паралича сердца на ступенях подъезда Царскосельского вокзала в Петербурге. «…Упал мертвым на подъезде вокзала в запахнутой шубе и с зажатым в руке красным портфельчиком с рукописью доклада о Таврической жрице» (В. Кривич). Похороны состоялись 4 (17) декабря на Казанском кладбище Царского Села. «…Ноябрьская оттепель обнажила суровые загородные дали; день был тихий, строгий, дымчатый..» (М. Волошин). Собралось много людей разных возрастов и сословий. Смерть Анненского вызвала многочисленные отклики, в которых преобладало недоуменно-запоздалое осознание того – кто ушел. Некролог, напечатанный в журнале «Аполлон», точно и скупо передал эти чувства: «…мы потеряли одного из самых ярких современников, одного из лучших представителей русской культурности.

Несомненно, русское общество когда-нибудь достойно оценит этого редко-даровитого и обаятельного человека».

Псевдоним-анаграмма поэта (буквы из имени «Иннокентий»).

На колодцах.

Объяснение см. в Примечаниях.

Былинная формула.

Мечтанье, грезы (нем). – Ред.

Ночь жизни (лат.). – Ред.

Мир (ит.). – Ред.

Желтый, цвета персика (фр.). – Ред.

Лиловато-розовый (фр.). – Ред.

Спи, спи, мое дитя! (фр.).

Мои дважды семь (лат.). – Ред.

Один (ит.). – Ред.

Песня (ит.). – Ред.

Безмолвие – душа вещей. Роллина (фр.). – Ред.

Я (лат.). – Ред.

Сиделке (фр.). – Ред.

Ослабевая (ит.) – музыкальный термин, означающий постепенное убывание звучности. – Ред.