1.0 — Wit77 конвертация, верстка
Когда аббат Александр Сегюр-Монтфокон, работая над своим титаническим трудом об анатомии тела человека, дошел до раздела, посвященного полости живота, то оказалось, что собранных в ходе кропотливой работы материалов недостаточно. Он посчитал, что должен больше узнать об этой области, прежде чем продолжить писать свой труд.
Приняв решение, аббат собрался в дорогу, и тут ему привезли визитку его милой приятельницы Нинон. Чтение написанного на ней приглашения привело аббата в превосходное расположение духа.
По приезде в Шарите (больница в Париже. Открыта в 17 веке, закрыта в 1935 году — примечание переводчика), он распорядился вызвать к себе отца-госпитальера.
— Прошу выслушать, отец-госпитальер. Мне очень нужны свежие останки.
— О, монсеньор, — ответил монах. — Все складывается как нельзя лучше. У нас есть то, что надо — номер 46. Я очень рад, что могу помочь Вашему преосвященству. Умрет в любую секунду. Думаю, что ждать осталось не более получаса.
— Полчаса? — аббат потер пальцами гладко выбритый подбородок. — Неудачно. Я так быстро не смогу им заняться. Сейчас пять. В семь должен быть в Фонтенбло, и вряд ли вернусь ранее завтрашнего полудня. Не могли бы вы его продержать до завтрашнего утра? Мне нужен свежий экземпляр.
Госпитальер задумался: — Не знаю, воистину не знаю, удастся ли нам это. Заверяю вас, что приложим все усилия. Но это не моя вина, если не удастся. Вам бы понравился этот экземпляр. Это настоящий гигант.
— Прошу вас, отец, сделайте что-нибудь, чтобы он дотянул до утра. — С этими словами аббат покинул Шарите, а госпитальер побежал в аптеку готовить микстуры для больного.
— Выпей это, сын мой, — сказал он номеру 46, придя к больному с готовым снадобьем. — И пусть твои дела идут на поправку.
Больной, находившийся в полуобморочном состоянии, позволив влить в себя микстуру, и через минуту заснул глубоким сном. Госпитальер несколько раз заглядывал в комнату, чтобы убедиться, что номер 46 еще не умер. Но больной дышал спокойно, и даже щеки его порозовели. Когда монах пришел утром, он сидел на кровати.
Монах удивился: — Кажется, тебе гораздо лучше.
— Сам не знаю. Что со мной стало, отче, — сказал парень. — Боль в груди утихла, кашель стал мокрым, нет и следа той слизи в горле. Вы дали мне чудотворное снадобье.
Монах покачал головой, и начал более тщательный осмотр. Сосчитал пульс, простукал грудную клетку.
— Несомненно, сын мой, ты на пути к скорейшему выздоровлению.
Парень посмотрел на монаха со слезами на глазах и сложил руки в молитвенном жесте: — Если на то воля Бога:
— Да, — пробормотал монах. — Бог, наверное, не будет против. Но что я скажу аббату?
— Какому аббату? Он то тут причем?
— А, ничего, ничего. Ложись и накрывайся. Я запрещаю тебе задавать вопросы. Не стоит переутомляться.
Отец госпитальер ушел, но через некоторое время вновь заглянул к больному. Тот был доволен, крутил головой. Монах пробормотал:
— Парень здоровый, как Бог на небе. Но что же я скажу аббату?
Около полудня святейший ученый вернулся из Фонтенбло. От него веяло здоровьем, хорошим настроением и свежестью.
— Как дела, мой дорогой? — обратился он к отцу Зефирину, — могу я забрать останки? Когда умер этот бедолага?
— Ах, ваше преосвященство, я уже и не верю, что он вообще умрет.
— Как так? Что это значит?
— Кажется, он собрался жить дальше. Снадобье, которое ему дал, поставило его на ноги.
— Ох, — пробормотал аббат, потирая своей узкой розовой ладошкой подбородок. — Как все неудачно складывается.
— Это не моя вина, — ответил отец Зефирин. — Мне бы и в голову не пришло, что мой порошок может быть настолько эффективным. Это вы, извините, должны признать вину. Номер 46 давно был бы мертв и лежал бы выпотрошенный, если бы Вам не надо было ехать в Фонтенбло.
— Я хотел бы его осмотреть и увидеть, что утратил, — пробурчал аббат и приказал отвести его к постели больного.
— Ты знаешь, парень, — сказал он, прерывая молчание, сопровождавшее осмотр пациента, — доставил ты мне неудобства.
Больной посмотрел на него задумчиво.
— Да, да, мой дорогой. Уперся и выздоравливаешь. А у меня были такие надежды изучить твою утробу. У тебя должна быть небывалая полость живота.
Парень с трудом сглотнул слюну: — Ваше преосвященство должны меня извинить:
— Ну, что тут поделаешь? Коли так, то береги себя, чтобы выздороветь полностью. Я подожду. До следующего раза, дружище.
И еще раз Фонтенбло навлекло на аббата Александра Сегюр-Монтфокона неприятности. Произошло это когда вместо того, чтобы податься с большинством своих приятелей к границе, решил попрощаться с Корали, седьмой преемницей Нинон. И кто-то донес на него якобинцам. С первыми лучами солнца дом Корали был окружен, и аббат был арестован в одной сорочке — даже штаны надеть не позволили.
— Это будет неплохое зрелище, — сказал начальник стражи, — пусть народ видит, что сейчас даже дворяне одеваются как санкюлоты.
Это была неприятная прогулка. Аббат очень сожалел о своей туалетной шкатулке, которую не позволили взять с собой в тюрьму. В ней было множество важных и необходимых предметов, без иных было невозможно обойтись, как без воздуха или воды. Было неприятно, но теперь он должен был обходиться без всех этих щеточек, пилочек и расчесок. С растущим унынием присматривался аббат к своим выпестованным рукам. С каждым днем они выглядели все хуже. Ему позволили провести корректуру его труда о человеческой анатомии.
— Должен вам сказать, — произнес начальник тюрьмы, — что солидный анатомический труд очень нужен в наше время, которое очень интересуется человеческим телом. И отделение головы от туловища для удовлетворения любопытства ныне в порядке вещей.
Суд прошел быстро и без инцидентов. Корали сидела на трибуне для зрителей, и старалась не привлекать внимания. Графа приговорили к смертной казни.
Корали через жену одного из охранников тюрьмы переслала ему записку: «Прощай. Было прекрасно. Всегда буду помнить о тебе. Твоя Корали».
Вечером аббата перевели в одиночную камеру. Вскоре к нему пришел представитель революционного трибунала.
— Хотите чего то? — спросил граф, и осмотрелся — в камере не было ничего, что можно было бы предложить посетителю.
— Я пришел, чтобы проинформировать гражданина Сегюра, что казнь состоится завтра.
— Благодарю за беспокойство, — граф кивнул посланцу.
Но человек не ушел, он продолжал всматриваться в узника внимательным взглядом. Это стало тяготить аббата.
— Могу что-то еще сделать для вас? — спросил он, чтобы разрядить неприятную ситуацию. Революционер сделал два шага вперед:
— Не узнаешь меня, гражданин Сегюр?
— Прошу прощения, но не припоминаю:
— Уж сколько лет прошло. Мы встретились в Шарите. Тогда очень хотел познакомиться с моей утробой.
— А: это вы номер: минутку: 49.
— 46, я запомнил лучше, 46. Выздоровел, как видишь. Судьба сделала меня секретарем революционного трибунала, и завтра я увижу как тебе, гражданин Сегюр, отрубят голову.
Аббат усмехнулся: — Я надеюсь, что останешься удовлетворенным.
— Конечно. Ты мне спас жизнь, гражданин. Если бы не отложил осмотр моей утробы до возвращения из Фонтенбло, то отцу Зефирину не пришло бы в голову дать мне свою чудесную микстуру.
— Рад, что спас жизнь человеку, который играет не последнюю роль в наше удивительное время.
— Понимаю, что в определенном смысле должен быть тебе благодарен. Я не могу тебя спасти от большого ножа. Но охотно исполню твое желание, а может и несколько желаний, если это будет в рамках моих возможностей. Мог бы провести здесь ночь. Последняя ночь, как говорят, очень неприятная штука, особенно в одиночестве.
— Вы очень добры, и я принимаю ваше предложение. И вот какой будет моя первая просьба — вздрагиваю, когда мне говорят «ты».
— Понимаю. Хотите, чтобы я от вас несколько отдалился, и тоже не «тыкал». Трибунал принес вам много неприятностей, а утром отрубят голову. Вам не успеть приспособиться к новым порядкам. Я вот подумал, у вас же есть любовница. Если хотите, ее к вам можно привести.
— Благодарю. Но уже поздно, а Корали не любит, когда ее ночью подымают с постели. Если вы пожертвовали ради меня сном, то лучше сыграем партию в шахматы.
— Охотно.
Он ушел и вскоре вернулся с шахматной доской. Аббат сел на кровать, а его партнер на ведро с нечистотами. Столик поставили между собой. Когда фигуры были расставлены, секретарь спросил:
— А как быть с выигрышем?
— О, я точно знаю, чего хочу в случае победы. Скажу вам это, когда партию закончим.
— В случае, если я выиграю, — ответил секретарь, — прошу согласия на осмотр после казни вашей утробы.
— Не возражаю, — сказал аббат.
Игра началась. Это была очень интересная партия примерно равных противников, каждый из которых прекрасно ориентировался в нюансах и сложностях древней игры. Когда в окне забрезжил рассвет, преимущество было у аббата, который вынудил секретаря обороняться. Вскоре партия была окончена.
— Вам мат, — сказал аббат, вставая с кровати.
— Переживу эту коллизию. Тем более, что в реальности мат получил Ваш король. Говорите, чем могу вам служить, коль скоро вы выиграли партию?
— Прошу, чтобы мне в камеру принесли мою туалетную шкатулку.
— Договорились.
Через час он вернулся со шкатулкой. Это была мастерская работа из эбенового дерева, инкрустированная слоновой костью и перламутром в японском стиле.
Аббат раскрыл шкатулку, и начал доставать из нее ножницы, пилочки, гребни, флакончики. Он рассматривал их с выражением счастья на лице. Переложил их в другом порядке и приступил к туалету.
Секретарь задумчиво наблюдал за его действиями. Его задумчивость росла по мере того, как видел, что каждый предмет используется для особенного действия.
Когда первый луч солнца проник в зарешеченное окно, стали слышны разговоры и бряцанье оружия, доносящиеся из внутреннего двора тюрьмы. В коридоре раздались шаги.
Секретарь поднялся:
— Господин граф:
— Собственно, я уже закончил, — ответил аббат, полируя ногти мягкой шкуркой.
Лязгнули засовы.
— Идемте, — сказал Александр Сегюр-Монтфокон, выбрасывая шкурку и направляясь к дверям.