Весь вечер и ночь перед воскресеньем падал тихий долгожданный снег. Он, как к празднику, принарядил и деревья, раздетые донага осенними колючими ветрами, и обезображенную затянувшейся распутицей землю, и серые, омытые недавними дождями дома.

Чуть просветлилось, а уж по заснеженным улицам валом валил народ с узлами, чемоданами да и просто так, налегке. Непроторенными тропинками, по колено в сугробах — к огороженному высоченным забором пустырю, что раскинулся за конечной автобусной остановкой. Там — городская толкучка.

Заря, сначала робкая, блеклая, скоро разлилась пунцовыми красками на полнеба. Миг — и заиграло обнадеживающим багрянцем еще холодное солнце.

Над толкучкой заколыхалось сизое облачко дыма: соблазнительно запахло шашлыками. Призывно заверещали торговки семечками.

На толкучке, как в муравейнике, — у каждого своя забота. У одного — продать подороже, у другого — купить подешевле. Здесь можно найти все, в чем возникла нужда: от крошечного, с ноготок, резистора для карманного приемника до похожего на железнодорожный контейнер старомодного шкафа.

Сквозь толпу, действуя локтями, словно клином, пробирался Прошка Остроухов. Засаленная, с кожаным верхом шапка залихватски сдвинута на затылок — и как только держится на голове, неизвестно; большегубый щербатый рот — не рот, а сплошная нескончаемая улыбка. Улыбался Прошка не от веселой жизни. Просто он отлично понимал, что улыбчивый торговец скорее найдет путь к сердцу покупателя. Под тужуркой у Прошки сапожки на меху. Он пуще огня боялся милиции, он буквально трепетал, видя представителя власти, но желание превратить товар в наличные было сильнее страха. И этому желанию было подвластно сейчас все существо Прошки.

Проходя мимо молоденьких женщин, он красноречиво постукивал себя по груди, опасливо зыркал глазами по сторонам и, улыбаясь, мурлыкал:

— Товар — высший сорт, тридцать семь, меховые. Товар — высший сорт…

Прошка приехал на толкучку с утра, исходил ее вдоль и поперек, но сбыть сапожки никак не удавалось. Он продрог и на чем свет стоит чертыхал в душе и толкучку, и покупателей, и свою жизнь.

Толпа на глазах редела: базар шел на убыль. Прошка, отрешенно улыбаясь, метался из одного ряда в другой. Ныла нога, и теперь он прихрамывал откровенно, не таясь, и поэтому покачивался при ходьбе с боку на бок, как селезень.

Запаниковав от неудачи, он был готов отдать сапожки за полцены, по стоимости материала. В конце концов, чего ее жалеть, свою работу. А мозоли не в счет… Осмелев до крайности, достал сапожки и постучав подошвой о подошву, выкрикнул:

И сразу же сапожками заинтересовались всерьез. Немолодая на вид женщина, видать, из района (вся шуба в шелухе от семечек), не поленилась, примерила.

— Уступите маленько — возьму! — предложила она, робко заглядывая Прошке в глаза.

Случись это минутой раньше, Прошка уступил бы не задумываясь. Но теперь, увидев, как к нему направляется Санюра, приятель и кореш по базарным делам, он только воодушевленно кашлянул:

— Никак нельзя, гражданочка! За сколь купил, за столь и торгую. Маловатыми оказались супружнице, иначе стал бы я разве мелочиться! Это же — сами видите — вещьт! Не какая-то там заморская синтетика, а натуральная собака. И подошва, как и положено, — импортная, не чета нашенской… За сто лет не износить…

Рядом остановился Санюра. В модном ворсистом пальто, в богатой шапке. На пухлых гладко выбритых щеках — здоровый румянец. Глаза веселые, с огоньком, как у сытого кота. Подмигнув Прошке, спросил:

— За сколько отдаешь, хозяин?

Прошка назвал цену.

— Если тридцать седьмой — беру!

— Ишь, какой шустрый! — Женщина выхватила у Остроухова сапожки и стала проворно отсчитывать деньги. — Я полдня искала, искала, а он — на готовенькое…

— Не могу, гражданин! — поддержал женщину Прошка. — Гражданочка первой дала согласие приобресть товар…

Когда она ушла, прыснул со смеху:

— Видел раззяву? Ну, народ! В цирк не надо ходить…

— Я тебе что говорил: держись за меня — не пропадешь! — Санюра снисходительно похлопал Прошку по плечу. — Отметить бы надо трудовые успехи, а?..

— Само собой! — согласился Прошка. — Иди, занимай столик, а я в магазин слетаю… В столовой, окромя пива, ничего, наверное, нету…

Прошка не знал, как выразить свои чувства. От сладостного ощущения независимости, которое пришло к нему вместе с новенькими хрустящими червонцами, на душе у него все пело. Он шел напрямик, большерото улыбаясь налево и направо. Сегодня ему крупно повезло. Сегодня он принесет домой деньги. Новенькие, будто только что из банка, червонцы надежно пригрелись в боковом кармане, около сердца. Вот обрадуется Фрося!..

— Остроухов! — окрикнули, словно выстрелили сзади.

Прошка машинально остановился, но оглядываться не стал. Решил: если нужен — подойдут. На плечо легла чья-то рука. Глянул искоса. Холодно и привычно, как артист на бис, улыбался старый знакомый, тот самый, который всегда здоровался, — молоденький, белозубый милиционер.

— Здорово, Остроухов!

— Здравия желаю, гражданин лейтенант!

— Опять ты меня обхитрил! — Лейтенант миролюбиво подтолкнул Прошку под локоть: — Я за тобой часа полтора наблюдал… Куда ты скрылся?

— Никуда я не скрывался, — угрюмо проговорил Прошка. — На месте не стоял, верно… Но и не скрывался. Что я — вор, скрываться?..

— Однако сплавил сапожки… Вижу, вижу — сплавил. Вот только жаль, не подсек я тебя!..

— Не туда смотрите, гражданин лейтенант! — обрезал Прошка и хотел уйти. — Лучше бы спекулянтов подсекали! Больше бы пользы было…

— А ты не груби, не груби, Остроухов! — Лейтенант нахохлился, враз его улыбчивые, подвижные губы онемели. — Вот поймаю с поличными, начальство рассудит, что полезней!

— С поличными, говоришь?! — процедил Прошка сквозь зубы. Посмотрел кругом, словно ища свидетеля. Нагнулся и резко задрал штанину на левой ноге. Похлопывая ладонью по упругой коже протеза, хохотнул сипло: — Вот она, поличная! Я ее в сорок первом под Москвой схлопотал…

Лейтенант отмахнулся.

— Не устраивай спектакля, Остроухов! Чего ты, в самом деле…

— А ты не тыкай! Не тыкай! Не больно-то! Видели мы таких тыкунов! — распаляясь, выкрикнул Остроухов лейтенанту в спину. — Соплеват еще тыкать! Ты манкой обжигался, а я уж…

Лейтенант давно скрылся в толпе, а Прошка, заковыляв к магазину, все жаловался неизвестно кому.

— С поличными… Он, видишь ли, будет подсекать меня с поличными… У меня дома пятеро меньше мал мала. Им скажи, что ихнего отца будешь подсекать. Они еще не знают, что такое поличные. Они только видят, как отец вкалывает в две смены без передыха, а все в одних и тех же портках вторую пятилетку. Хорошо в казенной шинели на всем готовеньком. Начистил пуговицы, и ладно…

Идти стало невмоготу. Прислонился к забору, расстегнул ворот рубахи. Притих, прислушиваясь, откуда исходит боль. Вспомнилось отчего-то детство. Как по прохладной траве бегал к озеру…

Не идет — летит жизнь. Давно ли в школе учился. В пятом учитель хвалил, за прилежание и смекалку. И коробку цветных карандашей подарил. Цветных! Это теперь никого и ничем не удивишь, а тогда эти карандаши дивом казались. А после седьмого дед отдал в сапожники. «Книжками сыт не будешь, — сказал, — а сапожное ремесло, Проша, — золотое дно!» Ой как не хотелось Прошке за верстак, ой как хотелось погонять мячик, покупаться летичко в озере, да супротив деда разве пойдешь. В таком деле и отец слова не имел.

В восемнадцать — будто вчерась! — женили. Через неделю после свадьбы отец отделил. «На хлеб зарабатывать мы тебя, слава богу, научили, зарабатывать на сахар учись сам, не маленький!» Сняли с Фросей комнатку у одной старушки и зажили себе — глядеть любо-дорого.

Война разрушила и поломала всю жизнь. Не прошло и полгода, вернулся домой калекой. Рад был до смерти, что жив остался. А поглядел, что творится в глубоком тылу, — впору опять на передовую. Жену оставлял красавицей, вернулся — не узнать, почернела Фрося лицом, будто чахоточная. Все, что успели с ней в свое время нажить, променяла на пшено да на картошку. А дочка — и на девочку ничуть не походит: золотушная, личико сморщенное, как у старушки, ножки — это в два-то годика! — не держат. И дом — такой обездоленный: забор растащили кому не лень, сарай разобрали сами — на дрова; от крыльца мимо жиденьких кустиков терновника бежит едва обозначенная тропка к косо торчавшей из сугроба одинокой будке нужника.

Вернулся в свою мастерскую. За верстаками одни старики, фронтовики-инвалиды да мальчишки, отбившиеся от школы. А зарплата — хоть и расписываться не ходи, а передавай в фонд обороны. Деваться некуда — стал по вечерам калымить напропалую. Работал сноровисто, добротно, заказы выполнял в срок. За то при расчете не церемонился, драл с заказчиков по три шкуры. Особенно с мужиков с «бронью». Ух, как он их не любил за свалившееся от бога благополучие.

Сбывались слова покойного деда: в кармане стало позванивать. Всю войну деньжата загребал лопатой. Да и потом — когда оно, государство, раскачается? — почитай целую пятилетку портные, красильщики, сапожники были незаменимыми людьми, что для колхозника, что для сталевара, что для артиста. Шуткой, шуткой сколотил на дом.

В сущности, жили неплохо. Старшую дочь выучили на техника-стоматолога, замуж выдали за хорошего человека — и не выпивает, и специальность культурная. И внук растет, слава богу, здоровенький, горластый.

За старшей, Верой, Надежда тянется. Эта, пожалуй, побоевей, похитрей будет, за эту душа не так болит, как за старшую. Хотя как ей не болеть, душе. Это только так говорится: выпустил дитя из родительского гнезда, и — как гора с плеч. Оказывается, с годами тревога за детей нарастает, на проверку выходит иное: маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие заботы.

За Надеждой — как горох — трое мальчишек. И все смышленые, ласковые, из школы грамоты похвальные чуть ли не каждую четверть приносят, и соседи не жалуются — чего еще надо?

Но как раздумается Прошка о том, каких сил стоит ему поднимать на ноги такую ораву — одному! — сердце так заболит, так заболит, хоть ложись и помирай. Зашалят нервы, заноют раны — тут уж не медли, Фрося, доставай из заначки, что сумела отстоять прошлым разом, или беги, пока не закрыли.

— А на могилу к дедушке Егору ты ходил? — спросил Павел.

Спросил и осекся, увидев, как совсем сник мальчонка. И пожалел, что свернул в переулок…

Павел не бывал здесь давненько — так уж сложилось… А раньше, в какую бы сторону ни вела отпускная дорога, он непременно выкраивал денек-другой на Москву, чтобы повидать дядю Егора и тетку Груню, а уж потом — к старикам, в тихонький городишко на Оке.

Походив досыта по морям-океанам, не изведав шумных застолий и праздной жизни, он в родных местах, как милости от судьбы, ждал встречи с теми, кто из его детства. Пока, бывало, идет с пристани, с кем только не посудачит. И о себе расскажет с удовольствием: кто такой и чей, и о житье-бытье расспросит; вспомнит, наконец, если не признал сразу, что за человек перед ним, — и радешенек до смерти!

Любил бродить по старым сбегающим к реке улицам. Отмечал: да, упорно вершит свое невеселое дело времечко. Грустил, вспоминая, как вон по той тропке веселой стайкой вприпрыжку летели к яру, с разбегу кидались в водоворот и как долго потом спорили с неуступчивыми окскими волнами.

Набрел раз на врытую на углу рельсу. Этой дорогой ходил он в школу. Как-то зимой мальчишки побойчее с таинственным видом шепнули: «Лизни, Пашка. Эх и ки-и-сленько!» Лизнул… Мальчишки разбежались, а он дернулся, но рельса не отпускала. Так и стоял, напустив с испугу в валенки, пока Ленка, глазастая девчонка из другого класса, не позвала на выручку хозяйку дома.

Преданно навещал древнюю аллею, что повторяла изгиб реки по-над крутым берегом; со странной верой ждал: вот сейчас из-за кустов выпорхнет та, глазастая. Выпорхнет и, как тогда, когда он снял с верхушки липы ее котенка, уважительно отметит: «А ты храбрый, Павлик!»

Захаживал в гости, не дожидаясь приглашения, по простоте душевной полагая, что и ему рады. Ведь вместе с ним, пусть на вечерок, но заглядывало же в дом хозяев их собственное детство!

И на этот раз решил сперва заехать к тетке Груне, которая, похоронив дядю Егора, стала просить навестить ее. Недавно к письму даже что-то вроде схемы приложила. Будто в дачном поселке можно заблудиться… Старый морской волк, он в океане находил дорогу по звездам!

Однако, судя по схеме, в поселке выросли новые кварталы. И в одном из них, в переулке Яснозоревом, обзавелся собственным домом Андрейка, можно сказать, Андрей Егорович.

…Трудно сказать, когда это началось. Еще не было войны… В то лето тетка Груня пригласила погостить.

Степень родства только с возрастом приобретает значение. Тогда они с Андрейкой об этом не задумывались. Выбрав уголок потемнее, придумывали разные страсти-мордасти, чтобы проверить себя на смелость, мечтали попасть, когда подрастут, на границу. А кто они по отношению друг к другу — не все ли равно!

Их день начинался с трамвая. Накатавшись до головокружения, бродили по залитым солнцем улицам, взявшись за руки и оставляя черными, как головешки, пятками вмятины на размякшем асфальте.

Каждое утро во дворе их поджидала Вика, нескладная, такая же глазастая, как Ленка, в жиденьких косичках — огромные банты. Повернет голову — банты взлетают с плеч, будто бабочки.

— Мальчики, возьмите, — Вика вежливо заглядывала в глаза, — мне тоже хочется Москву посмотреть. Возьмите, а? Я вам по эскимосине…

Андрейка отмахивался. Но однажды согласился — потребовав, однако, обещанное угощение.

Они стояли на остановке и весело уплетали мороженое. А Вика, поднимаясь на цыпочки, все ждала трамвай номер два. И порхали ее бабочки…

Когда от эскимо остались одни палочки, ребята тайком перемигнулись и — юркнули в толпу.

— Мальчики, возьмите, а? — умоляла Вика на следующее утро. — Я вам по пироженке…

Как подрастающие зверята с каждым днем все дальше отходят от своего логова, так и они ежедневно меняли направление и удлиняли маршрут.

Раз нашли Сокольники с его озорными комнатами смеха и разноцветными каруселями; разыскали царство зверей.

А однажды набрели на Третьяковку!

Андрейка потом уверял, что привел сюда Павлика специально.

— Ну и ладно, — соглашался тот. — На то ты и москвич, чтобы знать про Москву больше. Вот приедешь на Оку, — втайне смаковал он грядущие победы, — тогда посмотрим, кто дальше под водой проплывет, кто дудку звучистей вырежет…

Опрятная седенькая старушка, дежурившая около входа, позвала жестом и, по-доброму улыбаясь, сказала:

— То, что вы без гроша, — полбеды, так и быть, пропустила бы… Но вы ж босиком! Как бурлаки у Репина…

На следующее утро Андрейка за завтраком шепнул: «Ешь сытее: уходим до вечера!»

Дня и впрямь не хватило. Околдованные чудом сопричастности, они наивно радовались и печалились вместе с теми, кто жил, может, целых сто лет назад, а теперь вот, как живой, глядел с полотен с такой настороженной пытливостью, что аж мурашки по коже.

Павлику очень уж грустно было за одного мальчика. Сапожничал тот у чужих людей… Проведала его мать. И гостинец принесла — булку. Мальчику бы о дружках-товарищах расспросить, да отпустили от верстака прямо в фартуке всего-то на минутку. А тут еще гостинец… И так ужасно хочется отведать! Не устоял… И глядел так жалостливо, что Павлику впору плакать. Удержался: Андрейка увидит — обязательно съязвит своей любимой «плаксой-ваксой». «Плакса-вакса», колбаса, жарена капуста… Съела муху без хвоста и сказала: «Вкусно!»

Андрейка подошел, прошептал серьезным до незнакомости голосом:

— Вот увидишь — обязательно буду художником!

Павлик запечалился: мечты о службе на границе рушились. Утешала только гордость: пацанов вон сколько, но все норовят в танкисты да в летчики, где проще, а его братан — в художники! Он, может, один такой на всю Рогожскую заставу!

…В войну, когда немец подошел к Москве, тетка Груня приехала с Андрейкой на Оку.

Попала мать из огня да в полымя: ртов стало вдвое больше, а запасов никаких: в подполе — ни картошенки, в сусеках — ни крупинки.

И каким по-царски роскошным казался школьный завтрак на большой перемене! Пусть это был всего-навсего тонюсенький, на один жевок, ржаной сухарик с худосочной жижицей картофельного пюре — ждали его как манну небесную.

Первое время Андрейка держал фасон: москвич! Предложат сухарик, а он отвернется. Да еще и губы скривит — от неудовольствия.

Ребята постарше провели с ним воспитательную работу. Под лестницей, где обычно курили на переменах. Андрейка вышел оттуда очень сосредоточенный с распухшими ушами.

— Чтобы не брезговал! — пояснили ему.

Павлику стало жаль брата.

— Он же художник, понимаете вы! — напустился он на ребят.

— Подумаешь — художник!.. — возмутились те. — Что теперь, булку ему?

— Да он… Да он… — Павлик разволновался и выпалил вдруг пришедшее на ум: — Он фашистские зажигалки тушил! Во!

— Иди ты? — удивились ребята.

Андрейка, осмелев, снисходительно усмехнулся:

— А что? Запросто… Могу показать…

Зажигательных бомб, чтобы показать свое мастерство, конечно, не нашлось, но на уроке истории учительница попросила Андрейку рассказать о фронтовой Москве. Тот вышел к доске, откашлялся в кулак и стал рассказывать. Он так красочно нарисовал ночные дежурства на крыше, что Павлик и сам вроде поверил в это. Поверил и еще больше загордился братом.

Андрейку доизбрали в редколлегию стенгазеты и натаскали ему целую шапку лепешечек акварели довоенных запасов.

Немцев скоро прогнали от Москвы, и тетка Груня уехала. Андрейку решили оставить: надо было закончить учебный год.

Вскоре Павлик стал замечать, что мать все лучшенькое — Андрейке. Если на обед картошки, то Андрейке — на одну, но больше. Молока достанет — опять же Андрейке чашку не разбавленного, а ему наполовину с кипятком.

Раз чуть не разревелся от обиды.

Мать отвела его в чулан, назидательно пояснила:

— Первый кусок — гостю, так заведено. Не вертаться же ему худее, чем был… Что люди в Москве скажут?..

Павлик переживал не оттого, что мать обделяет. Нет. В конце концов, с голоду умереть не даст. Его обижало то, что Андрейка привилегии вроде бы и не замечал.

К пасхе мать раздобыла где-то яичко. Одно-единственное. Сварила его на медленном огне, чтобы не треснуло, покрасила в отваре луковой шелухи. За завтраком, перекрестившись на образа, протянула яичко Андрейке.

Павлик не выдержал, отошел к окну.

В палисаднике около стволов деревьев щетинилась травка. Ворковали под карнизом дикие голуби. На лужайке нарядные ребятишки играли в лапту.

Весна радовала. За весной — лето. А летом впроголодь спать ложится только лентяй. Уйдет половодье — в лугах, в болотинах, рыбу хоть картузом черпай. В оврагах щавель повылезает, столбунцы. Липового цвету можно насушить. Полезного в нем, говорят, полно…

Он смотрел на улицу, а сам, как чуда, ждал. Вот Андрейка стукнул яичком по столу. Соблазнительно зашуршала скорлупа… «Что же это он без соли? С солью-то в сто раз сытее…» — подумал с возмущением.

— Павлик! — позвал вдруг Андрейка, и Павлик, как заведенная игрушка, обернулся. У Андрейки на ладони, сложенной лодочкой, крохотное рыжее солнышко. — Возьми, Павлик! Это — тебе…

— Сам ешь! — в запальчивости выкрикнул Павлик, жалея о том, что говорит, и страдая от этого; и Андрейка метнул солнышко в рот…

Случилось так, что Павел летел в столицу на реактивном лайнере вдогонку за солнцем, ночь по этой причине неестественно удлинилась, и он чертовски устал. На Курском вокзале сел в электричку; вознамерился вздремнуть. Но, пока приноравливался к жесткой скамейке, за окном мелькнула знакомая до боли в сердце площадь со змейкой трамваев, сверкнули солнечными зайчиками витрины универмага, в котором они с Андрейкой до войны покупали ириски по пятаку за пару, — сон как рукой сняло, и он уж больше от окна не отрывался.

С веселым дробным перестуком электричка катила мимо дачных садов, по березовым перелескам. В приоткрытое окно врывался сдобренный ароматом скошенных трав шалый ветерок.

Из-за поворота показалась в пышном убранстве зелени нарядная недавно реставрированная церковь. Помнится, здесь они с Андрейкой сошли в тот вечер и подались к охотничьим угодьям вон по той грунтовой дороге. (Дернуло же их тогда сойти именно здесь…)

…Послевоенные комиссионки запомнились Павлику обилием старинных люстр, фарфоровых безделушек и никелированных самоваров. Откуда только все это взялось?

Андрейка искал натюрморт. Он задумал сделать копию и на вырученные деньги купить ботинки.

На окраине, в нешумном магазинчике увидели ружье. Обыкновенное, в общем-то, одноствольное. Но соблазняла цена.

— Почему так дешево? — поинтересовался Андрейка. — Может, неисправное?

— Из конфискованных, — пояснил продавец, икая перегаром.

Андрейка загорелся.

— Давай напополам купим! Одно лето буду пользоваться я, другое ты. Давай, Павлик, а?

У Павлика были деньги на рубашку. Подумав, он согласился.

— А паспорт есть? — спросил продавец.

— Есть, как же! — заверил Андрейка и сунул продавцу пятерку. — А как насчет патронов?

— Где-то были… — Продавец достал из-под прилавка старенький патронташ и многозначительно подмигнул, давая понять, что делает немалую услугу.

Весь вечер у них чесались руки: хотелось рассмотреть покупку поближе, да и момент был подходящий: дядя Егор в поездке. Но тетка Груня, как назло, не уходила — вязала. И утром не заторопилась, как обычно, на рынок, за картошкой подешевле, а долго гладила белье.

Они кругами ходили мимо зарослей крапивы в углу двора, где было спрятано ружье, и маялись. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы Андрейку не осенила идея отправить мать в кино.

У тетки Груни от радости сердце зашлось. В кино последний раз она ходила уж не помнила и когда, пожалуй, до войны. Однако обрадовалась она не билету, а поступку сына. «Господи, — перекрестилась мысленно, — неужто вырос, мой-то?»

Накормив ребят обедом, достала платье понарядней и модные туфли на среднем каблуке. Туфли по причине долгого лежания ссохлись и сильно жали. Она ошпарила их кипятком и заставила походить в них Андрейку.

— Вот еще! — возмутился тот, но туфли надел, и, пока мать утюжила платье, смешно изображал модниц, которые крутятся по вечерам около ресторана с накрашенными губами.

Тетка Груня, пока шла по двору, билет всем соседкам показала. Поясняла: «Вот, сын, Андрюша, велит сходить на цветное кино!»

Фильм был хорош! Диву дивилась тетка Груня, как это люди достигли, что на экране все в цвете, как у Андрюши на картинках. Даже глаза у Хозяйки Медной горы какого цвета — и то видать! Сидела она в третьем ряду, млела от восторга и сожалела маленько, что редко они с Егором в клубы ходят.

Вдруг дверь мигнула дневным светом; кто-то выкрикнул:

— Гражданка Коршунова — на выход! У вас в квартире стреляют!

Ни жива, ни мертва вышла тетка Груня из зала. Как дошла до дома, и не помнит.

На удивление, дома был порядок. Только попахивало, будто спички палили. К рамке зеркала приколот неоконченный рисунок с размашистой надписью: «Мам, нас не теряй, мы на охоте». Ниже излюбленная Андрейкина подпись, которую он ставил на своих картинах, — хитро переплетенные буквы А и К.

Вбежал милиционер с наганом в руке. При виде нагана тетка Груня и вовсе не совладела собой и бухнулась в обморок.

Ребята в это время были уже в электричке.

Управились они быстро. Проводив тетку Груню, собрали ружье. Проверили спусковой механизм — щелчок был коротким, немного пугал и волновал воображение. Потом захотелось проверить кучность: не разбрасывает ли оно дробь, ружье?

Павлик развесил на заборе, как раз напротив окна, две мишени. Глянул по сторонам, взмахнул рукой:

— Огонь!

Из-за горшков с геранью, стоявших на подоконнике, брызнуло пламя. Павлик, окутанный сизым облачком дыма, восторженно закивал на мишень с рваной дырой в центре, показал большой палец.

— Огонь!

Перейти двор, пересечь площадь было делом двух минут. А там как раз и электричка.

Сошли, где и все. Но, чтобы не мельтешить перед глазами у профессионалов с вислоухими собаками, повернули в другую сторону, мимо обезглавленной церкви.

Шли долго. Уже отпылал закат. Пора бы и речке блеснуть или какой болотине. Но, куда ни глянь, — ржаное поле с бугорками скирд да вдали, на пригорках, березовые колки. И — хоть бы ворона пролетела…

На ночь зарылись в снопы.

Павел помнит, каким не по-городскому прозрачным было небо. Ничто не искажало его естества, и оно своей обнаженной первозданностью вызывало смутное беспокойство.

— Никому не удавалось изобразить ночное небо таким вот — могучим, — заговорил вдруг Андрейка. — Помнишь в Третьяковке, у Куинджи? Но у него господствует луна. Поэтому совсем иная, чем теперь, цветовая гамма пространства. Изобразить небо вот так, как сейчас, — немыслимо. А с другой стороны, нужен ли он, натурализм? Надо написать человека и подчеркнуть одно из двух: или как он ничтожен на фоне неба, человек, или как велик — вот главное! Иного в искусстве быть не должно. Верно? Как ты считаешь?

Андрейка всегда так складно и, вроде бы, правильно рассуждал, что Павлик сразу умолкал. Вот и на этот раз — он прикинулся спящим.

Проснулись от солнца: давно наступило утро.

Было тихо, покойно. Стрекотали кузнечики. Издалека доносились хлопки кнута. Это подгоняли быков, впряженных в жатку.

По дороге, громыхая порожними бидонами, проехала повозка.

— Послушай, парень! — обратился к вознице Андрейка. — Будь другом, подскажи, где тут уточек к обеду добыть, а?

— Вы чё, ребята? — удивился тот. — В наших местах уток нема. Вы маленько не туда притопали. Ошиблись насчет уточек верст на десять…

Делать было нечего — сели завтракать.

Освободившуюся из-под молока бутылку поставили на землю. Метнули на орла-решку. Выпало Павлику. Отойдя шагов на двадцать, он выстрелил — и от бутылки осталось только донышко. И тут же невдалеке взметнулась и погасла, как пламя свечи стайка птиц.

— Ложись! — всполошился Андрейка. — Дай ружье…

Скрываясь за скирдами, поползли. И вскоре увидели стаю. То были голуби, верно, из тех, которые гнездятся на колокольнях, кормятся около человека и его не страшатся. Андрейка выстрелил. На земле осталось четыре или пять птиц. Они судорожно били крыльями. Одна из них, волоча перебитое крыло, слепо ковыляла кругами.

— Собирай! — прошептал Андрейка, а сам кинулся вслед за стаей.

— Стой! — взмолился Павлик. Подбежал, вцепился в ружье. — Хватит!

— Отойди! — Андрейка резко крутанул ружьем, угрожающе повел глазами. — Замолкни, плакса-вакса, сопли-слюни, распустил Павлуша нюни!

Павлик зажал ладонями уши и побежал по золотистой колючей стерне, куда глаза глядят.

Когда вернулся домой, за столом пил чай милиционер. Тетка Груня, черная с лица, кинулась навстречу:

— Павлушенька, Христа ради! Андрюша жив?

— Где ружье? — деловито спросил милиционер.

…Андрейку взяли, как только тот вышел из вагона. Ружье отобрали. Рюкзак, битком набитый трофеями, — тоже. Как вещественное доказательство…

Прошло несколько дней. Об охоте не вспоминали. Будто и не было вовсе ни ружья, ни растерзанных птиц. Но все эти дни Павлика ни на минуту, не покидало предчувствие беды. Все существо его корчилось от боли, однако сделать шаг к тому невидимому рубежу, за которым у них с Андрейкой все могло стать по-прежнему, он не мог. Или не хотел.

После завтрака разъезжались. Молча шли к трамвайной остановке. Андрейка со своим этюдником, Павлик с зажатой в кулаке авоськой, которую тетя Груня неизменно ему навязывала на всякий случай, а он исправно прятал ее до вечера под большой камень.

В то утро они повстречались с Викой.

Вика изменилась. Вместо косичек с бантами-бабочками у нее тугая коса. А глаза — такие разные: то сияют восторгом, то о чем-то игриво вопрошают, то вдруг затлевает в них грусть, и тогда все краски вокруг нее увядают. Вика вышла из тени, и Павлику почудилось, что она в своем легком платьице словно соткана из солнечных лучиков.

— Здравствуйте, мальчики! Куда это вы спозаранок?

— Кто куда… Я за город, на натуру. А вот он ищет себе… — Андрейка криво усмехнулся, — рубаху… косоворотку…

Павлик вспыхнул. Робко взглянул на Вику. По тому, как у нее запечалился взгляд, понял — неловко ей за Андрейку.

Помолчали.

— А знаете что? — проговорила Вика и щеки ее заалели. — Давайте вечером сходим куда-нибудь!

— Куда, к примеру?.. — спросил Андрейка.

— Поехали в Измайловский парк! — оживилась Вика. — Там, говорят, танцы под духовой…

— И что мы будем делать?

— Как что? Танцевать! Я научу…

Андрейка поправил ремень этюдника. Сказал, деланно зевая:

— Поезжайте с Павликом, у него есть время… на лирику…

Вика посмотрела на Павлика и как-то странно притихла. Тот не выдержал, отвернулся, бешено заколотилось сердце.

Пауза затянулась. Андрейка пинал камешки, Павлик сосредоточенно рассматривал водосточную трубу.

— Кстати, Павлик, — нарушила молчание Вика, — как ты думаешь, станет Андрей художником? Настоящим…

Она спросила об этом, должно быть, просто так, чтобы разрядить обстановку. И Павлик был ей за это благодарен. Однако надо было отвечать, шуткой тут не отделаться. И он ушибленно молчал.

— А что скажешь ты? — строго улыбаясь, Вика обратилась к Андрейке.

— Видишь ли, — насмешливо проговорил тот, — мой братец без каких-либо ярко и даже не ярко выраженных задатков дарования. А всякая бездарность завистлива. Вот и он — злится от зависти!

— Нет, уж нет! — перебил, распаляясь, Павлик. — Художник вправе любить или ненавидеть своих героев. У него может испепелиться душа от противоречий. Но в одном он целен: мучения его не напрасны, восторжествует добро. А ты — злой! Злой…

Швырнул авоську в сторону и зашагал прочь.

— Ты не смеешь так говорить! — с болью выкрикнула вслед Вика. — Это неправда! Ты лжешь! Ты бессовестный лгун!

А вон и озерко! На следующей станции выходить. Здесь недалеко; они с Андрейкой бегали сюда, бывало, в кино в маленький деревянный клуб. Вон и тропку видать, что огибает озерко и бежит по лугу с бархатной травкой. Идет по тропке женщина с малышом. Карапуз чуть впереди вышагивает важно, как большой, рядом с матерью его ничто не страшит.

А женщина приостановилась и робко взмахнула вслед электричке. Может, вспомнила о ком-то и мысленно послала ему добрый привет. Почему-то проходящие поезда всегда порождают воспоминания. Провожая их, мы всегда испытываем какую-то смутную необъяснимую обеспокоенность.

Женщина стояла и все еще махала рукой, и Павел подумал, что, пожалуй, нигде так остро, как в поезде, не чувствуется безвозвратность только что прожитого мгновения.

Зашипели тормоза… Повеяло с платформы парными испарениями недавнего дождичка, негородской свежестью умытой травы.

Поселка не узнать. Дачи в два этажа, щеголяя формами, уплывают белыми пароходами в глубь поредевшей рощи.

От поляны, на которой со дня, наверное, сотворения мира гоняли мяч, не осталось и следа. Сверкает модными витражами кафе. Толпятся у входа втиснутые в джинсы рослые юнцы; поплевывают сквозь зубы, пощелкивают газовыми зажигалочками.

Из-под древнего вяза, что закрыл своею тенью кафе, глазеют пацаны с выгоревшими вихрами. Галдят, не слушая друг друга, готовые вскочить на свои велосипеды с изогнутыми, как рога горного козла, рулями. Вспорхнут и, как стайка воробьев, умчат неизвестно куда. Вскоре снова здесь; снова, посмеиваясь в сторонку, поглядывают на таких непонятных лиловогубых сверстниц, которые, со значением изогнув мизинчик, воровато насыщают себя соблазнительным дымком.

Павел припомнил, как под вязом торчали из земли два кола, изображавшие футбольные ворота, как и ему не раз доводилось защищать спортивную честь Андрейкиной слободы.

Интересно, каким он стал за эти годы Андрейка, Андрей Егорович Коршунов? И как у них с Викой? В последнюю встречу он производил впечатление человека, у которого в жизни все удалось. Он прочно закрепился на постоянных заказах и, по разговорам, зарабатывал неплохо. Во всяком случае, Вика могла позволить себе не работать.

Правда, в ресторане, куда Павел пригласил их обмыть очередную свою звездочку, Андрей, подвыпив, плакался, что натюрморты для комиссионок и автомобили в разрезе для обложек технических журналов ему осточертели.

— Ты знаешь, — шептал он доверительно, — в задумке у меня капитальное жанровое полотно. И тема, я тебе доложу, и типажи подобраны — закачаешься! Я вижу ее, свою картину… Я ей живу! Дай мне только мастерскую!

В зале было празднично и шумно, но за их столиком незримо витала грусть. Павла после отпуска ждало новое назначение, и он не мог не думать о том, как встретят его на новейшем корабле в качестве командира совершенно незнакомые люди. Андрей много пил и все кому-то жаловался. Вика, казалось, ушла в себя и больше молчала. Но Павел чувствовал что она ловит буквально каждое его слово и, благодарный, хотя и обращался к Андрею, по сути разговаривал с нею.

Уже после кофе, когда официант робко положил на краешек стола счет. Андрей бурно затребовал на посошок коньяку. Павел заказал. В это время оркестр заиграл что-то старинное, и Павел впервые за весь вечер открыто и отважно взглянул на Вику.

Это был их первый танец, и Павел заробел отчаянно. Его не смутила ни тихая нежность ее близкого дыхания, ни чарующий изгиб талии, ни кокетливо выпорхнувшая из-под обреза платья крохотная родинка на груди, о существовании которой он и не подозревал и которая загадочным образом вмиг развеяла обволакивающую их обоих настороженность — его всполошили ее глаза: трепетные, они доверительно струили странную покорность.

Он притронулся губами к ее теплым прохладным пальцам, уютно улегшимся на его потной от волнения ладони, и притих, страшась спугнуть ненужным словом это их сладкое негласное единение.

— Спасибо… — прошептала Вика, прочувствовав, должно быть, его настроение.

А на другой день… Наверное, это должно было когда-то случиться, ведь заноза чаще напоминает о себе не сразу.

Утром Андрей предложил попариться в баньке, побаловаться пивком с воблой, которой из-под полы втридорога снабжали завсегдатаев проворные банщики. Павел согласился. Чтобы в военной форме не выглядеть в бане белой вороной, надел спортивный костюм, видавшую виды шинель путейца, которую дядя Егор надевал разве что в сараюшку за дровами, нахлобучил фуражку с треснувшим козырьком. Андрей же, как был в новом пальто и велюровой шляпе, так и пошел. Мохеровый шарф, которые тогда входили в моду, окончательно делал его похожим на артиста.

Попарились, и все остальное…

В гардеробе румяный здоровяк швырнул шинельку на бортик и кинулся одевать Андрея.

Стоя перед зеркалом и не зная, как лучше надеть нелепо приплюснутую фуражку, Павел добродушно улыбался.

Подошел Андрей. Поправляя шарф, проговорил:

— Дай полтинник. Короче!..

— Не понял… — растерялся Павел.

— Полтинник, говорю, дай! Человек ждет…

Павел обернулся. Поймав настороженный взгляд розовощекого со щеткой в руках, понял, о чем речь. Его обуяла злость. И на румяного, которому с такими кулачищами не пылинки с чужих шляп стряхивать, а впору подковы в цирке разгибать, но больше на брата. Румяный нашел свое счастье — ну и черт с ним, в конце концов! Но Андрей… Замашки барские — и все на дармовщину! Сказал, как отрубил:

— Мелочи не держим!

— Может, рупь? — сделавшись вдруг жалким, с отчаянием пролепетал Андрей.

Павел картинно развел руками и, ликуя, как мальчишка, пропел: «Плакса-вакса-гуталин, испеки на пузе блин!»

Андрей, должно быть, рассказал обо всем Вике. Возможно, представил все не так, как было на самом деле. Только стала Вика молчаливой и печальной.

— Мне нужно с тобой поговорить, Павлик? Об Андрее… — сказала она, случайно, а может, и не случайно встретив его на другой день на кухне, и румянец смущения разлился по ее лицу. Вскинула взгляд, и Павлу сделалось не по себе. «Что мне делать? Что мне делать?» — казалось, кричали ее глаза.

Чем он ей мог помочь? Рассказать о том, как забившись в ржаные снопы, плакал, прощаясь с детскими мечтами? Или о том, что до сих пор не может забыть сотканную из солнечных лучиков девчонку?

«Переулок Яснозоревый», — прочитал Павел на табличке. Свернул на поблескивающую лужами тропу. Оставляя на набрякшем песке следы, поравнялся вскоре с веселеньким с виду домом. Над забором степенно покачиваются верхушки георгинов. В глубине сад словно перечеркнут каркасом из протравленных суриком конструкций. «Мастерскую, кажись, задумал… Наконец-то!»

Калитка скрипнула, и на улицу, толкая впереди себя мопед, вышел мальчик в пестрой рубашке.

Павел так и ахнул: надо же — вылитый Андрейка образца сорок первого года! Таким вот тот приехал на Оку в эвакуацию. Даже нос, и тот, как у Андрейки, — облупленный.

— Здравствуй, Никита!

— Здравствуйте… — мальчик несмело глянул и перевел взгляд на поблескивающий золотом кортик, висевший на боку у Павла.

— А ты большой стал… Сколько тебе?

— Скоро двенадцать… А откуда вы меня знаете?

— Я все про тебя знаю… Знаю, например, что твоего отца звать Андреем, а маму Викторией, а сам ты перешел в пятый класс…

— Вот и нет! — обрадовался Никита. — Я пошел в школу в шесть…

— Виноват, ошибся! — улыбаясь, Павел развел руками. — Зато я уверен, учишься на одни четверки и пятерки! Но вот по поведению — преподаватели сомневаются… Верно?

— Ага-а… — удивился Никита.

— Вот видишь… А меня ты узнал? — спросил Павел и в предвкушении ответа заважничал.

Никита с ответом откровенно не спешил.

— Не понял… — насторожился Павел? — Неужели не узнаешь?

Никита по-отцовски независимым взглядом смерил Павла с ног до головы и с сожалением покачал головой.

Павел сконфуженно полез в карман за платком. Дрогнувшим голосом проговорил:

— Ты что, брат, на самом деле ничего не слышал о военном моряке дяде Павле, а?

Никита грустно молчал.

— Отец дома? — спросил Павел.

— Дома. Мастерит… теплицу…

— Мать?

— В город поехала…

— Та-ак… — протянул Павел, стараясь осмыслить происходящее. — Скажи, Никита, твоя фамилия Коршунов?

— А как же! — ответил мальчик.

— Вот и я Коршунов! Представляешь, старик? Коршуновы мы, вот ведь какие пироги! Мы с твоим отцом щи из одной чашки, понял?

— Да-а? — изумился Никита. — Так это ж здорово, дядя Павел! — Вдруг спохватился: — Тогда почему не заходите к нам?

— А потому, брат, и не захожу, что не знаешь обо мне… Будто меня и нет вовсе. Представляешь, всю жизнь считаешь, что ты есть, а на поверку выходит…

— Извините, — смутился Никита. — Я не хотел… Я папу позову!

— Отставить! Лучше проводи-ка меня… к бабушке Груне!

Они медленно шли по переулку. Молчали. Никита понуро катил мопед. Павел, придерживая бренькающий кортик, шагал чуть сзади.

На душе у него было муторно. Он переживал не оттого, что о нем ничего не знает этот вот, в общем-то, симпатичный, мальчишка. Мучил вопрос: почему это стало возможным? Неужели о нем, единственном в родне моряке, далеко не случайно получившем в мирное время боевой орден, никогда не шел разговор в доме Андрея? Спросил о другом.

— Как бабушка, не хворает?

— Вроде, нет…

— Ты часто у ней бываешь?

— Бываю… — неопределенно ответил Никита.

— Точнее!

— Каждую неделю…

— С мотором мог бы и почаще, а?

— Вам бы тоже не захотелось — почаще, — парировал Никита. — К ней просто так заглянешь, а она обязательно блины. Я их терпеть не могу!

— А что ты любишь?

— Картошку… жареную…

— Та-ак… А картошки ты привез ей хоть раз на своем моторе, а? Есть у вас рынок?

Никита не ответил. Только шмыгнул носом. Было заметно, как тает его уверенность, и Павел жалел мальчишку. Тому бы сейчас на мопед и — в поле, где ветер. А вместо этого скучный разговор. И он решил спросить, что попроще.

— Дедушку Егора помнишь?

— Еще бы! — оживился Никита.

— А знаешь, что в молодости он с басмачами воевал?

— С какими басмачами? — Никита удивленно вскинул брови. — Мы ж с фашистами воевали.

— Фашисты, брат, были потом…

— Дедушка Берлин брал! — уточнил Никита с гордостью. — У него еще медаль такая была! Мне за нее двенадцать значков дали! Один совсем редкий — о запуске Лайки…

— Не понял… причем тут Лайка? — глухо переспросил Павел, надеясь, что ослышался или Никита что-то напутал. — Ты что, значки собираешь?

— Ага! Про космос…

— Про космос? Космос — это хорошо… — машинально проговорил Павел, чувствуя, как в душе у него будто что-то оборвалось.

Он шел и не видел дороги. Сразил его напрочь мальчишка своей немудреной житейской философией. Он, может, и сам не ведает, что говорит? И, как добрый учитель, который задает студенту спасительный вопрос, спросил мягко и с искренней печалью:

— А на могилу к дедушке Егору ты ходил?

Никита остановился, лицо его сделалось некрасивым от подступивших слез, и он сбивчиво залепетал:

— Что ли я виноват, да? Что ли я виноват, дядя Павел, если мне… не показали?

— Блинчиков испечь, Павлуша? — спросила тетка Груня, когда Павел в старенькой слежавшейся в сундуке рубашке засобирался утром в сад «шевелить», как он выражался, свой радикулит.

— Обязательно, теть Грунь! Таких, как в прошлый раз, помнишь? Покислее, на кефире… Кефир есть, теть Грунь? А то я схожу…

— Сходи, милый, сходи, — обрадовалась тетка Груня. — И кефиру купи, и сливочек… Напеку кисленьких. Пресные, по-городски, что? — форсу много, а сытости никакой.

Завтракали на веранде. Окно было приоткрыто, и из сада волнами наплывала утренняя свежесть. Тонко пахло табаком, который цвел под окном, укропом и еще чем-то, домашним, деревенским.

Павел все норовил взять блин вилкой; тетке Груне это не нравилось. Попивая чай, стала рассказывать:

— В деревне у нас учитель жил, из городских… Вышел как-то с мужиками на сенокос. Жена ему на обед в плетенку яичек положила, а ложечку, вишь ли, забыла. Он яички на общий стол выложил, всех потчует, а сам не ест. «Ложечки, — говорит, — нету, разбить нечем. Зачем же, — говорит, — я, учитель, плохую манеру показывать стану?» Вот как! Шибко культурный был старичок… А блины все ж таки руками брал!

Павел засмеялся:

— Убедила, убедила! Теперь во веки не забуду!

— Скажи, угодила ли я тебе… блинами? — спросила.

— Еще как! — подтвердил Павел. — Соскучился я по домашним. Вот только не пойму, почему твои блины Никите не по душе? Избаловали, что ли, парнишку?

Тетка Груня затаенно вздохнула. Видно, не хотелось говорить об этом.

— Знай, когда он придет, припасла бы что повкусней: внук, чай! А когда его ждать? Иной раз все глазоньки прогляжу: может, думаю, заедет на своей трещалке. Угостить-то нечем, так я скорее блины завожу, а на дорожку — двугривенный на мороженку. Он и рад. Только, когда подрос, рубль стал просить. На жвачку, говорит. Я и знать не знаю, с чем ее едят, жвачку, с чаем или как, а даю… Как же! Из платочка достаю сокровенные… Ты ведь знаешь, Пашенька, какая у меня пенсия? Я бы лучше на рубашку ему скопила ко дню ангела… А то — жвачка! Форс один, а сытости никакой…

— А как Андрей? — робко спросил Павел.

— Некогда Андрюше. Садом занимается. «Жигули» надумал… — Тетка Груня вдруг встрепенулась. — А про чай али забыл? Давай налью, пока не остыл. Варенья клади… поболе!.. — Помолчали. Тетка Груня ждала, пока Павел отведает варенья. — Приходил как-то… Знает, у отца деньги были… Я ему: Андрюшенька, сынок, пойми, помру — все тебе останется. Деньги, говорю, на смерть себе блюду. Чтоб помянули как полагается. И на девять ден, и на сорок. Обиделся. «Жадная ты у нас!» — говорит. Это я-то жадная, господи?

— А что потом? — не утерпел Павел, и ему сделалось неловко оттого, что он так вот, в упор, спросил о том, о чем не следовало бы, наверное, спрашивать у старого человека. Вспомнился вчерашний разговор с Никитой. И снова стало неспокойно, как в лесу, когда далеко от дома, а надвигается вечер.

Вспомнил себя бесштанным, в длинной полотняной рубахе. Со щенком… Тузиком звали…

Раз заигрался и вот давай целовать. «Хороший мой! Ту-у-зик…» — шептал ласково и все сильней прижимал к груди. Вдруг щенок отчаянно заскулил и напустил ему на рубаху. Он испугался, отбросил щенка прочь.

Подошел отец.

— Дай руку, сынок! — взял и стал тихонько сжимать в своей. — Любишь Тузика? — спросил.

Он кивнул.

— А я тебя люблю… — отцовская рука сделалась железной.

Брызнули слезы, до того было больно. А отец сказал:

— Видишь, как тебе больно? Так и щенку. Он ведь тоже… живой. Помни об этом, сынок. Все живое понимает боль. Что собака, что пичужка, что человек. Боль, она на всех языках одинакова!

— …некогда Андрюше, все рисует, — дошел до сознания голос тетки Груни. — И все спешит, спешит… А куда — и сам, видать, не ведает. Я ему: «Охолонь чуток! Погляди, куда идешь; обернись, откуда пришел… Припомни, где тот порожек, с которого первый раз ступил на траву. Подумай, не растерял ли что по дороге, не наследил ли… Все ли, что начал, доделал. Вспомни, не обидел ли кого. Повинись, если не поздно!»

Пока говорила, тетка Груня глядела куда-то в сторону, в окно, будто Павла здесь и не было. Но он понимал, что все ее слова предназначены ему. Верно, тетка Груня по привычке все еще считает его, как и сына, мальчишкой, у которого к тому же ни жены, ни детей, и за которым по этой причине нужен глаз да глаз. И он это ее отношение к себе принял с благодарностью.

Чтобы завершить разговор, поинтересовался:

— Теть Грунь, скажи, а сама — все ли успела?

Тетка Груня помолчала, потом с лукавинкой спросила:

— Быстро ли ходют нонче электрички, скажи?

— Глазом не успеешь моргнуть! — отшутился Павел, не понимая, однако, куда она клонит.

— Вот так и жизнь, Пашенька… Я будто на соседней станции села, а на нашей сошла. И все. Я даже главного, оказывается, не успела в своей жизни: детей не научила… жалостливости.

И он понял по ее вдруг угасшему взгляду: не было у нее разговора с сыном, она только сейчас, может, высказалась, когда разложила свою жизнь по полочкам.

Около кафе, как и накануне, пестрела кучка молодежи. Один из них с гитарой, рассказывал, остальные в ожидании предполагаемого финала готовились прыснуть со смеху. И что-то странное было в этом: выдался негромкий погожий денек, один из тех, когда душа рвется на волю, а эти томились на заплеванном пятачке, и невозможно было понять, то ли они пробиваются в зал застолбить местечко на вечер, то ли у них тут просто-напросто поселковая кают-компания.

Угадав намерение Павла зайти, расступились.

— «Как хорошо быть генералом!» — промурлыкал на известный мотив рассказчик.

— Замолчи, Гранд! — одернули его девчонки.

В тесном вестибюльчике было душно. Откуда-то пробивалась неназойливая мелодия.

Павел заглянул в бар. За стойкой немолодая блондинка в ожидании клиентов вязала. Увидев его, отложила работу, натренированно улыбнулась.

За ее спиной переливались разноцветьем подсвечиваемые скрытыми лампами десятки бутылок. Пузатые и плоские, с яркими наклейками и тисненые, они были расставлены по полю красочного во всю стену панно не традиционно, в ряд, а группами.

— Бутылочку коньяка… Пожалуйста, с собой, — попросил Павел.

— У нас не принято, — сожалея, ответила блондинка.

— Надеюсь, возможны исключения? — Павел положил на блюдце банкнот, давая понять, что сдачи не требуется.

— Если в виде исключения… — блондинка стеснительно смахнула банкнот в кассу.

Пока она упаковывала бутылку, Павел машинально рассматривал панно.

— Знатные мастера творили, — сказал просто так, — только как все это понимать?

— Работал, между прочим, один, — поспешно уточнила блондинка. — Известный художник… Талант! А воплотил он величие ночного неба…

— Что вы говорите! — выразил изумление Павел, вспомнив давнишний разговор с Андреем. Машинально взглянул в нижний правый угол — точно: красовались там переплетенные между собой А и К. — А о могуществе человека в компании с этим небом талант ничего не рассказывал? — спросил и, не дожидаясь ответа, вышел.

Как никогда, хотелось увидеть Андрея. Посмотреть в глаза и помолчать. А потом спрятаться, чтоб не сразу нашли, и пошептаться, как в детстве.

Еще издали заметил в расщелине доски треугольничек записки. Выдернул. Прочитал.

«Вот уж эти мне штатские: никакой ясности! — подумал Павел, раздражаясь. — Хоть бы число указал! Когда уехал: вчера, сегодня? Когда будет?» — Достал ручку и, уже наверное зная, что — все, точка, заказан ему сюда путь, приписал:

Опустил записку в почтовый ящик. Постоял в раздумье. Чертовски захотелось погреться около огонька — пусть даже чужого. «Махну-ка, пожалуй, к штурманенку Кольке», — вспомнил он приятеля, вышедшего два года назад в отставку.

На Курском — сутолока. И все — бегом, бегом, будто объявили о последней электричке. «Надо купить Надежде цветов, — решил Павел. — А звонить не стану. Так интересней: будто с неба свалиться…»

Он направился к тому месту, где цветами обычно торгуют дачники. И еще издали увидел женщину, у которой в руках по букету.

На флоте Павел привык к неожиданностям, но тут растерялся: цветы продавала постаревшая Вика. Грустными глазами она старалась угадать покупателя и заискивающе улыбалась.

Бочком, бочком Павел отошел в сторону, и — чуть было не столкнулся… с Андреем.

Андрей подпирал киоск, в котором торговали мороженым. Поглаживая кучерявую бородку, он зорко поглядывал то на жену, то на постового, который маячил на стоянке такси. Поодаль, около заплеванной урны, стояла накрытая марлей корзина. Марля топорщилась: бунтовали в неволе цветы.

— Плакса-вакса-винегрет, то ли будет, то ли нет… — в растерянности промурлыкал Павел. Конечно же, он должен что-то сделать… Как же иначе! Но Вика… Ведь Вика, если увидит его…

Степка загорал. Руки, ноги — в стороны, подбородок торчком, из-под накинутой на глаза рубахи — облупленный нос.

В бездонном небе кучерявились облака, изредка заслоняя жаркое солнце. Как только на то место, где лежал Степка, набегала тень, с плеса прилетал ветерок. Он шуршал листвой лозняка, ласкал тело прохладой. Но скоро проходила тень, и ветерок угасал. Плес снова искрился солнечными зайчиками и трепетала в знойном мареве речная даль.

Когда от жары становилось невмоготу, Степка вскакивал и, высоко поднимая острые коленки, бежал к воде. С разбега вспарывал речную гладь, ввинчивался в глубину, где вода была похолоднее, и, пока хватало сил не дышать, замирал там, как сом. Остудившись до гусиной кожи, снова валился на песок.

Со стороны — Степка безмятежен. Просто загорает — и все. На самом же деле он переживал. Единственно, что осталось у него в жизни, — это неограниченная возможность загорать. И ничего больше. И никакой перспективы на все лето.

Вот Вольке и Мишухе, друзьям-одноклассникам, — тем повезло. У Вольки отец бригадиром, тому ничего не стоит пристроить родного сына на тепленькое местечко. И пристроил: Вольке доверили жеребца-двухлетку Чалого, на котором он будет развозить по бригадам воду. Ничего работа: сиди-посиживай на облучке и семечки лузгай. Развез воду, выпряг Чалого из упряжки и скачи себе по лугам с саблей из лозины, представляй себя хоть Чапаевым, хоть кем..

А Мишуху старший брат взял к себе на катер, который курсирует между Ягодной и Светловодовым. Четыре раза в день катер проходит мимо Степкиного перевоза, и каждый раз Мишуха выходит на палубу с таким видом, будто возвращается из кругосветного плавания. Он в форменной фуражке с начищенной до блеска кокардой и с промасленной ветошью в руках. Степка знает, что фуражка вовсе не Мишухина, а его брата. Даже издалека, видно, как она налезает Мишухе на уши. Но все равно — завидно.

И надо же было деду заболеть!

Степка еще тогда, во время завтрака, когда отец шушукался с дедом, понял: дело пахнет керосином! И не ошибся. Отец решил на перевоз взамен деда отправить его, Степку.

— Лучше умереть с голода, чем жить неполноценной жизнью! — по-своему отреагировал на решение отца Степка. Угрожая голодовкой, он частенько выигрывал у родителей сражения в достижении привилегий. Вот и теперь он шумно отодвинул чашку с кашей в сторону и с достоинством вышел из-за стола.

Весь день потом мать уговаривала его поесть, но Степка не сдавался.

— Кто-то все каникулы будет играть в футбол и смотреть телевизор, а я, как Наполеон Бонапарт, на пустынный берег, в ссылку? — возмущался он. — За что? За то, что седьмой класс закончил без единой троечки, да?

Мать соглашалась, обещала повлиять на отца.

Вечером, вернувшись с работы и выслушав мать, отец показал глазами на висевший на дверном косяке солдатский ремень, и Степка смирился с ожидавшей его участью. У отца много не порассуждаешь.

На следующее утро, провожая на перевоз, председатель сказал Степке, что ему, как равноправному члену совхоза, будут начислять зарплату. Отец пообещал купить велосипед. Степка, оттолкнувшись веслом от причала, грустно улыбнулся: что велосипед — летичко-то пропало!

Потянулись длинные, до чертиков похожие друг на друга трудовые Степкины денечки. Несколько раз за день он перевозил в Ягодную случайных прохожих и почтальона. Иногда домой за продуктами ездили работавшие на парниках тетка Наталья или ее помощница рыжая Глашка Званцева. Если кому из Ягодной нужно было переправиться на этот берег, то служивший на пристани дядя Федот вызывал Степку ударом в рельсу. Вот и вся работа.

Не прошло и недели, как Степка от жары и безделья впал в уныние. Ему стал не мил белый свет. «Вот так, наверное, безвременно и седеют», — рассуждал он, с тоской любуясь утопающей в зелени Ягодной и подсчитывая от нечего делать торчавшие над крышами домов телевизионные антенны. Поудить бы рыбку, да, клева в этом месте никогда не бывает…

А тут еще Мишуха со своей кокардой! Чтобы он больно-то не задавался, Степка, заслышав тарахтенье катера, стал прятаться в землянку. Катер, поравнявшись с пристанью, лихо разворачивался; волны из-под винта докатывались до перевоза, нехотя таяли, оставляя на песке серо-зеленые ракушки. Над рекой вился волнующий воображение запах машинного масла. И чудились Степке белокрылые фрегаты, могучие линкоры и безбрежная синь океана.

Неожиданно от скуки родился удивительно простой план. Он прикинул: если постараться, то за лето можно так загореть, что в школе только ахнут.

Жизнь пошла куда интереснее. И хотя у Степки не проходило ощущение, будто его, как карася, по ошибке забыли снять с раскаленной сковороды, он терпел. Нос, как всегда, облупившийся еще по весне, он особенно не жалел, а боли — чего ее бояться, боли? Он вообще ничегошеньки не боялся: ночевать оставался в землянке (веслом подопри дверь покрепче — и спи себе!), без еды на спор мог пробыть хоть сколько, реку переплывал в оба конца без передышки. Его и отцовский ремень не очень-то пугал. Видимость, что ему от перспективы быть выпоротым боязно, он поддерживал только из уважения к старшим.

…Тихо плескалась река. Где-то рядом монотонно гудел шмель. От жары у Степки шумело в голове и темнело в глазах. «Надо выкупаться, а то запросто сойти с ума», — решил он. В эту минуту его окатило с ног до головы. Степка мигом вообразил, что река выплеснулась из берегов и волной его может унести неизвестно куда. На всякий случай затаил дыхание, осторожно приоткрыл глаза.

В воде стояла рыжая Глашка. Подол платья заткнут за пояс. В руке порожнее ведро. Глаза веселые, нахальные… А сама вот-вот зайдется смехом.

— Т-т-ак з-заик-кой можно с-сделать! — выкрикнул Степка, заикаясь. Не узнав своего голоса, он бестолково замотал головой. Со сжатыми кулаками подскочил к Глашке. В последний момент той удалось увернуться, и Степка, потеряв равновесие, бултыхнулся в воду.

— Так, да? — предостерегающе проговорил он, поднимаясь. И сразу же, втянув голову в плечи, пошел на таран. Он знал, что сладить с Глашкой не просто. Среди семиклассниц она самая ловкая, самая отчаянная. Рыжие все такие. Мальчишки с ней не связывались. Но Степка сейчас предпочел бы умереть на месте, лишь бы не быть навеки опозоренным девчонкой. На какое-то мгновение поймал Глашку за руку, но, уже торжествуя мысленно победу, почувствовал вдруг, что земля уходит из-под ног. Вслед за легким ощущением полета последовал удар, на зубах захрустел песок. Степка вскочил на ноги и, отплевываясь, замахал руками:

— Дура ты! Дура!

Откинув со лба прядку волос, Глашка спокойно сказала:

— Не ори, букварь. А то еще получишь…

— Это я получу!? — Степка сделал свирепое лицо и шагнул вперед. Ему хотелось, чтобы Глашка хоть капельку испугалась. Тогда он ушел бы как победитель, и все было бы нормально. Но та даже не шелохнулась. И у Степки не выдержали нервы. — Акселератка несчастная! — несмело выкрикнул он. — Думаешь, я не знаю, как ты свои конопушки материной губной помадой заштукатуриваешь?

Степка вовсе ничего и не знал о помаде. Это он придумал только что. Другого оружия, чтобы сделать обидчице больно, у него не было.

Окинув Степку с ног до головы презрительным взглядом, Глашка проговорила:

— На себя погляди. Ты и на мальчишку-то вовсе не похож… Я вот расскажу в школе, как ты волосы мочишь да на ночь полотенцем повязываешь. А все равно они у тебя щеткой торчат!

Это был жестокий удар, после которого Степка как-то сразу сник и присмирел. Ох, как он презирал свой чуб! И как ненавидел Глашку за то, что она раскрыла его тайну! Жутко подумать, что будет, если мальчишки узнают! Конечно, Вольке и Мишухе хорошо: у них прическа как прическа. У Вольки шевелюра, как у киномеханика, — набекрень, а у Мишухи вообще как в телеке у гитаристов — волосы кудрявятся и свисают на глаза.

Зачерпнув горстью ила, он с наслаждением запустил им в Глашку. И удачно. Она сразу из рыжей сделалась похожей неизвестно на кого. Издав победный клич, метнулся к зарослям лозняка. Вдогонку ему, позванивая дужкой, полетело ведро. Степка попытался было увернуться, но не успел: ведро угодило ушком между лопатками.

Катаясь по траве и жалостливо скуля от боли, он мысленно решил мстить Глашке. Мстить — и никаких разговоров! Хватит миндальничать со всякими рыжими.

Спрятав голову в тень, Степка перебирал в памяти известные ему из книг примеры. Но ничего подходящего не находил. Если бы Глашка была мальчишкой, то он отомстил бы по всем правилам. А как мстить девчонке? Неплохо, допустим, ночью, обернувшись в простыню, погулять по огороду. Глашка наверняка боится привидений. Но вдруг вместо нее проснется тетка Наталья? Или, пока Глашка купается, завязать в ее платье лягушку?

Перебрав больше десятка вариантов, решил не торопиться. Он еще успеет и придумать и исполнить такое — мир содрогнется!

Пробрался к землянке и лег на нары. Скоро обед. Но обедать он, конечно, не пойдет. Принципиально. По крайней мере, сегодня. Есть из одного котла со своим врагом — что может быть унизительнее?

Незаметно Степка задремал. Он смутно слышал, как протарахтел катер, как поскрипывал пожарный насос. Это тетка Наталья и Глашка подкачивали в бак воду для вечерней поливки. Обычно тетка Наталья звала его. «Помоги, Степушка! Глафира малолетняя, ей тяжелое нельзя…» И он шел. Наполнить доверху старую цистерну для перевозки молока было нелегко, под конец у Степки уже начинали роиться перед глазами оранжевые круги. А Глашка стояла в тенечке, хитро щурилась и грызла семечки.

Разбудил его стук раскачиваемой двери. Степка спрыгнул с нар и выглянул. По реке перекатывались крутые волны. Из-за горизонта наплывали тучи. Вдалеке бухал гром, небо то и дело перечеркивали ветвистые молнии.

— Сте-па-ан! — донесся с парников голос тетки Натальи.

«А-а! Зовете! — Степка усмехнулся, вспомнив, как дня три назад вот так же неожиданно налетела гроза, и пришлось спешно закрывать парники рамами. Тогда он работал до дрожи в коленках. — Пусть… Пусть теперь рыжая повкалывает!»

Упали первые капли дождя. Лозняк на миг настороженно притих, потом под порывами ветра заметался, зашелестел тревожно листвой.

— Сте-па-а-ан! Степуш-ка-а! — снова донеслось с парников.

«Ветрище-то как бешеный! Всю рассаду поломает, — пронеслось в голове у Степки. — А там, не дай бог, — град… Вон они, тучи-то какие… — Он стоял посреди землянки и, машинально одеваясь, рассуждал: — В конце концов, я не Глашке буду помогать…»

— Ты что, оглох, что ли? — проворчала тетка Наталья, когда Степка перемахнул через прясло. — Иди, носи с Глафирой рамы, а я закрывать буду. Да пошевеливайтесь!

Глашка стояла около сторожки, поглядывала, как долговязый Степка неуклюже перепрыгивает лужи, и насмешливо улыбалась.

— Дрыхнул, наверное, под дождичек-то! — проговорила с расстановкой. — Как старичок…

«Ух, ненавижу! — про себя выкрикнул Степка, посмотрел в зеленые, как у кошки, Глашкины глаза и решил: — На куски руби — больше не скажу ни слова. Точка!»

Не уговариваясь, взялись за раму и понесли. Степка шел впереди. Он специально шагал прямо по лужам и с удовольствием слушал, как смачно чмокает в тапочках у Глашки вода.

Когда оставалось три или четыре рамы, Глашка, видя, что тетка Наталья замешкалась, прикрикнула:

— Ну-ка, подавай! Сами установим!

Она взобралась на косяк, закрепила раму. Потянулась за следующей, но вдруг поскользнулась, нелепо взмахнула руками, упала. Раздался треск ломающегося дерева, зазвенело стекло. Глашка вскрикнула, соскочила на землю. По ее ноге струйкой текла кровь.

Подбежала тетка Наталья. Подняла край Глашкиного платья. Над коленкой торчал осколок стекла. Тетка Наталья вытянула осколок и испуганно зажала рану ладонью.

Степку будто кто подхлестнул. Он кинулся в избушку, сорвал со спинки кровати полотенце. Вернувшись, отстранил растерянно хлопавшую глазами тетку Наталью и перевязал рану.

— Жгут надо, а не то вся кровь выйдет!

Они подхватили Глашку под руки, отвели в избушку и уложили на кровать. Степка туго-натуго перетянул ей ногу чулком. Темно-вишневое пятно на повязке перестало увеличиваться.

Глашка отвернулась к стене и тихонько стонала. Ее лицо побледнело, на носу и щеках четко проступили веснушки. «Девчонка — девчонка и есть. Мужества — ни капельки, — подумал Степка. — Принцип выдерживает, не плачет. Небось, не было бы меня, улилась слезами». То, что Глашка не плакала, ему нравилось, и он, сочувствуя, спросил:

— Больно? Ага?

— Еще как… — пролепетала Глашка и всхлипнула. Приоткрыла глаза, позвала взглядом. — Ты не обижайся, ладно? Я ведь так… в отместку… за помаду…

— Чего уж там! — Степка смутился. — Все нормально…

Вдруг Глашка заплакала, тихо, стыдливо.

— Умру я, наверно… Боли не выдержу… — запричитала сбивчиво. — Маму жалко… Как она без меня жить будет?

— Потерпи, Званцева… Гроза скоро пройдет, отвезем в деревню. Потерпи маленько. — Степка робко, словно боясь испугать, притронулся к Глашкиной руке.

Тетка Наталья дернула Степку за рукав, отозвала в сторону.

— На всю ночь гроза! Смотри — света белого не видать! Давай Глафиру в лодку?

— Что вы, тетка Наталья! — запротестовал Степка. — При такой волне лодку перевернет!

— Как же быть, Степушка? Загубим девку…

— Вы побудьте около нее, я сейчас…

Степка распахнул дверь. Дождь хлестал вовсю. Под порывами ветра лозняк пригибался до земли.

Миновал заросли — и оторопел. Реку не узнать. Днем такая спокойная, молчаливая, теперь она словно взбесилась. Громадные волны с белыми барашками пены на гребнях перекатывались через выброшенную на берег лодку. Весел не было: их, вероятно, сорвало с уключин и унесло. За густой завесой дождя — ни деревни, ни пристани.

— Дя-дя-а Фе-до-о-от! — закричал Степка, сложив руки рупором. — Ми-шу-ха-а-а!

Ему показалось, что ветер чуть унялся, и он вошел в воду. «Только бы не утонуть — и все будет нормально, — подумал, успокаивая себя. — Дядя Федот наладил моторку… Его баркасу любая волна нипочем… А Мишуху пошлем за доктором…»

Порывы ветра срывали с верхушек волн пену, рвали ее в клочья. Степка был в воде уже по пояс, как неожиданно темная, в косматой пене волна накрыла его с головой и выбросила на песок. Он вскочил и отрешенно шагнул к воде. Но вдруг остановился…

Вверху, в тучах, загрохотало так, будто небо раскололось на части. Градины, крупные, хлесткие, зарешетили воду словно пули. Степке враз сделалось холодно и страшно.

И когда он понял, что страх этот ему не унять, прильнул к одинокой коряге, что торчала из песка, и безутешно заплакал.

После письменного экзамена по математике кто-то из мальчишек предложил сгоряча на все плюнуть и пойти искупаться.

Предложение поддержали с восторгом. Все, кроме Тонечки Мироновой. Тонечка добросовестно шла к заветной медали, и время терять попусту не желала.

— Ну и пусть себе зубрит, а мы не железные! — стараясь не смотреть на Тонечку, сказала Марина. — Лично у меня сегодня активный отдых и проветривание мозгов.

Марина тоже была отличницей, и в классе даже не сомневались в том, что она станет медалисткой. Сама Марина чуточку побаивалась разве что математики. И вот все страшное позади. Свою работу она сдала первой, успев проверить дважды.

Договорились встретиться всем классом в час дни на городском пляже и разбрелись кто куда.

Марина зашла в учительскую: уж больно не терпелось узнать результат, но там никого не было: комиссия работала в кабинете директора. Марина задержалась перед зеркалом. «Ничего, — подумала с радостным удовольствием и раз-другой кокетливо повернулась на каблуках. — Только вот прическа… элементарнос примитивус! Сплошной ужас!» Марина лукавила: у нее пышные, спадающие до плеч волосы. Но ей они давно опостылели, и она с легкостью разделалась бы с ними, но отец, когда она намекнула об этом, официально предупредил: «Не погляжу, что невеста — за прическу могу и выпороть!»

Откинув со лба завитки, Марина собрала волосы сзади в тугой пучок. Из зеркала теперь глядела совеем иная, незнакомая ей, Марине, не девочка, похожая на яркую куклу с большими, как у героини мультфильма, глазами, а неожиданно взрослая девушка с вызывающе лучистым взглядом. «Поступлю в институт и — будь что будет! — остригусь коротко! — решила. — И покрашусь как Нэлька Большакова из десятого «б»!

За дверью директорского кабинета послышались шаги, и Марина на цыпочках вышла.

Около школы под вязом стояли мальчишки из их класса. Они будто сговорились, и все, как один, были в джинсах, кроссовках, в белых с погончиками рубашках. И все, даже те, за кем это раньше не водилось, курили дорогие импортные сигареты с золотым пояском фильтра — должно быть, приветствовали грядущее освобождение от школьной неволи. Они, перебивая друг друга, громко говорили и излишне красноречиво жестикулировали. Там же был и Вадик. Встретившись с ним взглядом, Марина чуть заметно подала ему знак рукой.

Вадик не спеша докурил сигарету и только после этого, словно нехотя, расстался с ребятами.

На виду у всех он шел степенно, вразвалочку. Но свернув за угол и не увидев Марины, растерялся. Постоял, подумал, протер очки. Зная, что это не поможет, что все равно дальше десятка шагов ему не увидеть, побежал.

Через два квартала четвертый дом от угла — ее Вадик сел на скамейку как раз напротив. Если они где-то разминулись, то ждать Марину надо именно здесь. Конечно, разминулись… С таким, как у него, зрением пройдешь рядом с водонапорной башней и не заметишь ее.

Марина пришла вскоре. Вадик издали узнал ее по частому цоканью каблучков. Виновато улыбаясь, пошел навстречу. Улыбка — он это чувствовал — получилась глуповатой. Чтобы замаскироваться, сунул в рот сигарету.

— Ты уже здесь? — Неумело сдерживая смех, Марина сделала удивленное лицо.

«Видела! Ей-богу видела! И как я чуть не сбил старушку, и как наткнулся на милиционера», — подумал Вадик и попытался отделаться шуткой:

— Помнишь сказку про зайца, который соревновался в беге с ежами-супругами? Только-только добежит, бедняга, до конца поля, а один из них выходит из-за укрытия и говорит: «А я уже здесь!» Помнишь?

Марина засмеялась:

— Молодчага ты, Вадик! Абсолютизмус молодчагиус!

Вадик засиял, точно отличившийся первоклассник, и старательно задымил сигаретой, хотя першило в горле.

— Мне нужно было поговорить с тобой в классе, — нарушила молчание Марина, — но ты ушел с мальчишками…

«А я бы все равно дождался тебя», — подумал Вадик. — Ему хотелось хоть капельку почувствовать себя независимым и солидным.

— Я решила предложить пойти на дикий пляж. Знаешь, на том берегу озера, где березовая роща?

У Вадика перехватило дыхание и сладко екнуло сердце. Надо же — Марина приглашает на дикий пляж! Это же бог знает что! Ну и везет! И математику сдал, и Марина, и… вообще!

Стараясь быть спокойным, проговорил:

— Я обещал ребятам принести волейбольный мяч…

Марина нахмурилась, и Вадик понял, что сейчас может произойти катастрофа: Марина повернется и уйдет. И конец. И попробуй дождаться следующего раза: когда-то она будет снова такой, как сегодня.

Теряя независимую осанку, проговорил невнятно:

— В конце концов, на пляже полно мячей. Можно пристроиться к любой компании. Ведь правда?

— Подожди меня здесь. Я переоденусь, — сказала Марина и скрылась в подъезде.

Тропинка петляла в зарослях кустарника и негустой поросли березок. В просветах игриво серебрилось озеро. Покрытое чешуйками ряби, оно сверкало и искрилось так, что было больно глазам.

Марина шагала босиком, Вадик — в нарядных кроссовках. Кроссовки жали отчаянно, но Вадик не мог позволить себе такой роскоши — идти босиком. По спине у него побежали мурашки, когда он представил сочетание — супермодные джинсы и незагорелые с желтыми пятками ступни.

Марина помахивала веточкой лозняка. Вадик нес разбухшую от всякой всячины авоську. Из ячеек рогами торчали горлышки бутылок с лимонадом, и от этого авоська была похожа на морскую мину.

Говорили обо всем и, в сущности, — так, ни о чем. Смеялись, дурачились, хотя от жары нечем было дышать. То и дело Марина забегала в озеро и пригоршнями разбрасывала на Вадика сноп брызг. Капельки стекали за воротник, приятно холодили тело, и Вадик, не зная как иначе выразить восторг, хохотал по-сумасшедшему.

Марине нравилось быть с Вадиком. С ним весело, и он может помолчать, когда грустно. Он такой покладистый и уступчивый. И главное — скромный. Другие мальчишки лезут целоваться, стоит с ними сходить в кино. Вадик не такой.

Там, где тропинка вплеталась в густой березнячок, Вадик повесил авоську на сучок и спросил:

— Хочешь, покажу фокус?

— Ты знаешь фокусы? — удивилась она.

— Еще какие! — Вадик засмеялся и скрылся в кустарнике.

Марина от нечего делать достала пирожок и стала жевать.

Вскоре послышалось:

— Марина, закрой глаза и считай до двадцати! Ладно? Только обязательно закрой глаза! И считай!

Марина плотно сомкнула веки так, что от глаз разбежались морщинки.

— Раз… два… три, — считала она громко, а сама думала: «Сейчас он подойдет. Вон хрустнула ветка у него под ногами. Сейчас он подойдет и, наверное, поцелует меня». — Семь… восемь… «Пожалуй, я рассержусь и врежу ему пощечину». — Двенадцать, тринадцать… «Нет, просто рассержусь». — Девятнадцать! Двадцать!

Было тихо-тихо, только слышалось гудение близкой пчелы да от зноя позванивал малиновым колокольчиком воздух.

— Смотри! — сказал Вадик торжественно, и Марина открыла глаза.

У Вадика — улыбка во все лицо. В руках — букет ромашек.

— Это тебе, Марина. Я эту поляну знаю давно. Здесь всегда полным-полно ромашек. Есть и незабудки. Но они такие крохотные… А это — тебе!

У Марины глаза засияли от восторга.

— Вадик, Вадик! Ты умница! На пляже я сплету венок. Венок из ромашек — господи! Знали бы наши девочки! Это же абсолютизмус грандиозус! Спасибо тебе, Вадик!

Вадик чувствовал себя именинником. Еще бы! Растрогать Марину! Такое бывает не каждый день. Подобное он испытал лишь однажды, давным-давно, в восьмом…

Раз после уроков классом пошли на какой-то нашумевший фильм. Билетов, как всегда, — не достать. Мальчишки, отдав дипломаты девчонкам, шныряли в толпе, дежурили около входа. Дали звонок, но никому не удалось достать ни одного билета. Тогда Вадик пошел к администратору. Вошел, поздоровался и очень вежливо и очень спокойно попросил билет. Он сказал, что билет нужен не ему, а одной девочке, и что от того, будет у нее билет или нет, зависит его жизнь. Администратор, пожилая добрая женщина, дала ему два.

Увидев в руках у Вадика билеты, девчонки окружили его, загалдели. Он протянул билеты Марине.

— Возьми… — сказал он. — Мне уступил знакомый мальчишка.

— Зачем мне два? — Марина покраснела. — Один из них — твой!

Вспомнив об этом, Вадик улыбнулся. Собственно, с этих билетов все и началось. Уже на другой день в школе стали писать на стенах мелом, карандашом, а то и фломастером две буквы: «В + М». Вадик остался после уроков и с яростью стирал их. Но на следующий день они появились снова! Первоклашки, и те кричали Вадику вслед: «Вэ плюс эм! Вэ плюс эм!» От сознания собственного бессилия Вадик готов был реветь. В школу он шел как на каторгу. При одной мысли о Марине его начинало трясти. О, как он ненавидел ее!

Но однажды все это кончилось, неожиданно и красиво. После уроков к нему подошла Марина.

— Пусть пишут! — сказала она просто и протянула руку. — Хочешь, будем дружить?

Вадик отлично помнит: в тот день они долго бродили по городу, съели уйму мороженого, а под занавес хотели заглянуть на дискотеку, но их не пустили. «Здесь не детский садик!» — сказали.

Деревья расступились, показался пляж. А Вадик краешком глаза все смотрел на Марину, и ему хотелось сказать: «А знаешь, Марин, там, около поляны, когда ты стояла с закрытыми глазами, мне очень хотелось тебя поцеловать…» Сказал другое:

— На обратном пути покажу поляну. Ладно? Там знаешь сколько ромашек!

Роща притихла. Приближался вечер. Вдалеке грустно куковала кукушка. Пора было собираться домой.

— Ты купалась когда-нибудь вечером, когда совсем темно? — спросил Вадик.

— Что за удовольствие — купаться в темноте?! — Марина в недоумении развела руками. — Поплавать, а потом поваляться на песке, пожариться на солнышке — это я понимаю. Но вечером… Какой смысл?

— Ты не представляешь, как это здорово! И красиво до невозможности! Небо усыпано звездами… Во-о, какими! Как елочные шары. И каждая отражается в озере. Заплывешь подальше и не поймешь — где кончается земля, где начинается небо? Такое впечатление, будто летишь среди звезд. Красотища! — Вадик помолчал, потом с грустью добавил: — Теперь я не вижу звезд совсем… Врач говорит, зрение у меня вряд ли восстановится полностью. А раньше… Знаешь, как я любил плавать вечерами!

— Вода, наверное, холоднющая! Бр-р-р!

— Чудачка! Вечерами вода теплая, как парное молоко. Помнишь из физики? Вода нагревается медленнее воздуха, но и медленнее остывает.

Марина, словно удивляясь, всплеснула руками.

— Что вы говорите? — сказала с иронией. — А я не знала… Вы просто абсолютизмус талантус!

Вадик понимал, почему Марина говорит так. Она отличница, а он бесперспективный, по его собственному убеждению, троечник. Марина, правда, никогда не кичится своим превосходством, но терпеть не может, когда другие знают о чем-то больше ее.

— Зная так превосходно физику, — продолжала она насмешливо, — ты можешь блеснуть познаниями и в географии. Растолкуй мне, например, почему зима около морей гораздо мягче, чем в глубине континентов? У тебя это получается неплохо…

Марина поднялась и с разбега кинулась в воду.

Вадику не хотелось купаться. Было совсем не жарко, да и Марина… Когда она не в настроении, лучше дать ей побыть одной. Он собрал и уложил в авоську бутылки. В одной еще оставался лимонад, и Вадик поставил ее около одежды, на случай, если Марина захочет пить. Не спеша оделся.

Солнце спряталось. И сразу же от воды повеяло сыростью и прохладой. Марина вышла на берег. Балансируя руками, чтобы не упасть, окунула поочередно ноги в воду, обулась. Долго и старательно обтиралась полотенцем. Вадик, панически страшась затянувшегося молчания, искал и никак не мог найти повод заговорить. Он знал: первой Марина ни за что не заговорит. И только когда она сняла шапочку и ее волосы рассыпались по плечам, Вадик оживился.

— У тебя чудесные волосы! Тебе очень идет такая прическа! — весело проговорил он, убежденный в том, что Марина не сможет не ответить на такой комплимент.

— Подобные прически носили в прошлом веке наши прабабушки. — Марина искоса поглядела на Вадика, встряхнула волосами. — Будь уверен — со своей я разделаюсь, как только поступлю в институт. Дня не потерплю! И покрашусь… Как Нэлька из десятого «б».

Чтобы перевести разговор в спокойное русло, Вадик сказал:

— Лично я согласился бы пять лет стричься наголо. И пять лет носил бы широкие штаны… Только бы учиться в институте. Но поступать — можешь себе представить! — не собираюсь. К чему прокатывать родительские денежки? Комиссия ахнет, когда увидит в моем аттестате россыпь троек. Сочинение я вытянул с грехом пополам на четверку. Но за физику и математику — дай бог по троечке. Сегодня и задача была простенькая, и примеры пустяковые, а один — последний — я так и не решил. Времени не хватило. А задача, оказывается, решалась не в пять, а в четыре действия. Я ломал голову битый час…

— Как в четыре? — насторожилась Марина. — Ты уверен в этом?

— Абсолютизмус фактус! — выпалил Вадик и улыбнулся своей находчивости. Но его улыбка тут же погасла, когда он увидел, как помрачнело лицо Марины.

— Этого не может быть! Это невозможно! — Марину охватило отчаяние. Ведь если Тонечка Миронова решила задачу не в пять, а в четыре действия, то комиссия, сопоставив их работы и найдя Тонечкину выполненной лучше, может ей, Марине, пятерку не поставить. И тогда — прощай, золотая медаль!

— Скажи! Ну скажи, что это не так! Вадик!

— Мы разбирали с ребятами, — неуверенно проговорил Вадик. — Да и Тонечка говорила, что решила в четыре.

Марина грозно молчала. Больше всего на свете она боялась услышать именно об этом, и вот — пожалуйста. Тонечка решила оригинальней. И об этом сообщает ей именно Вадик; он знал об этом, и мог спокойно валяться в песке, играть в «крестики-нолики», философствовать о звездах. С неприязнью посмотрела на него и, надеясь в душе на чудо — может, он все-таки перепутал, — спросила:

— Как ты решал? Расскажи…

— Два первых, — заспешил Вадик, — у всех одинаково, а в третьем Тонечка находит сначала…

— Перестань ты со своей Тонечкой! — оборвала Марина. — Не смей! Слышишь? Не смей упоминать при мне имя этой рыжей бездари!

Вадику стало не по себе. Он весь съежился, будто ему за воротник бросили льдинку и приказали терпеть.

— Зачем ты так, Марин? — сказал хмуро, — Тонечка — славная девчонка.

— Я не хочу о ней слышать! Ясно?

— Какая разница — в пять, в четыре. Важен ответ. Я решил в пять, и — видишь? — не умер и даже не потерял аппетит. У тебя остались пирожки? — попробовал пошутить Вадик.

— И ты еще можешь смеяться? В то время, когда решается моя судьба! — запальчиво выкрикнула Марина. — Пирожки! Его волнует, остались ли пирожки! — Да после этого… — Она замолчала, подыскивая нужное слово.

— Что — после этого? — насторожился Вадик.

— После этого я не хочу тебя видеть!

Вадик переступил с ноги на ногу. Опустил голову.

— Зачем ты так?

Зачерпывая кроссовками песок, Вадик брел по берегу. С озера доносились всплески весел рыбака, монотонное поскрипывание уключин. Вадик чувствовал себя так, словно никогда не было ни светлого озера, ни поляны с ромашками, ни молчаливой тропинки. И весь сегодняшний день, казалось, растворился в далеком-далеком прошлом. А сам он повзрослел на тысячу лет. Ему хотелось обернуться и увидеть спешащую следом Марину, но слыша за спиной только настороженную тишину, и зная, что дальше десяти шагов ему не увидеть, не оборачивался.

«Я вовсе не хочу быть взрослым, — думал Вадик. — Зачем мне это? Было так здорово. И школа, и Марина, и… вообще…»

Он почти побежал, не обращая внимания на то, как тоненькие и хлесткие ветки березок били в лицо, царапали руки. Пока не стемнело, нужно успеть на поляну. В сумерках глаза подведут. Проверено.

Вот, наконец, знакомая цепочка березок. Чуть дальше — поляна.

Она словно под белым покрывалом — столько на ней ромашек. Вадику нужно много цветов. Цветы любит Марина. Марина! Марина! Марина!

Вадик ломает хрупкие стебли, а перед глазами — ее лицо. Необычное, злое. Она, конечно, погорячилась. Это ясно. Девчонки все без исключения взбалмошные. Он соберет большущий букет. «Абсолютизмус гигантус!» — скажет Марина. И все будет хорошо. И все встанет на свое место. Марина обожает цветы.

С полной охапкой ромашек Вадик вышел на тропинку. Он решил положить цветы на видное место, так, чтобы не заметить их было невозможно. Неожиданно в голове мелькнула озорная мысль, и торопливо — цветок к цветку — он прямо на тропинке выложил из ромашек метровые буквы: «В + М».

Притаившись за кустами, Вадик вслушивался в тишину. Кукушка все еще обещала кому-то долгую жизнь. Около уха тонюсенько попискивал комар. Наконец послышались шаги — Марина. Ее шаги он отличит среди тысяч других. Между березок мелькнуло платье. Вадик сжался в комок. Сейчас Марина подойдет и прочтет то, о чем в другое время он не сказал бы ни за что на свете. Прочтет и обязательно оценит: «Какой он все-таки молодчага, этот Вадик!»

Марина шла не спеша, по-мальчишечьи перекинув авоську за плечо, и мурлыкала какую-то песенку. Она не могла не увидеть их, этих букв. Остановилась, прочитала вслух: «Вэ плюс эм». И сказала:

— Господи, это же надо какой дурак! Абсолютный дурак!

Между ними было не больше пяти шагов, и Вадик отчетливо видел, как Марина наискось прошлась по буквам, разметая их, и как во все стороны, словно искорки, взвились лепестки ромашек. Чтобы не закричать, он до боли в скулах стиснул зубы. Отвернулся.

Сгущались сумерки. Вадик не мог видеть, как над озером вспыхнула первая звезда. День угас. До следующего экзамена, по физике, оставалось три дня.

Леночка поставила опостылевшую за день сумку на скамейку, вздохнула: город вон какой, домов не счесть, да не так-то просто, оказывается, найти подходящую квартиру. У нее было около десятка переписанных из объявлений адресов в частном секторе, и она побывала по каждому из них, но всюду ее ждала неудача. Одних домовладельцев устраивали только семейные квартиранты, других — наоборот, третьи сдавали комнату без мебели…

Сгущались сумерки. Ветер перегонял с места на место палые листья. Заметно похолодало, и лужи, еще в полдень легкомысленно отражавшие солнце, подернулись матовой корочкой льда, отчего улица, и без того подавленно притихшая, стала казаться еще унылей.

В домах засветились окна, но от понимания недоступности благ, связанных с этим простым действом, у Леночки на душе сделалось еще горше. Ей и надо-то для устройства жизни всего одно окошечко, такое, которое она в трудную минуту могла бы отыскать, как маяк, среди сотен других по занавеске или цветку на подоконнике, да только как его заиметь, это окошечко, в этом огромном скоплении чужих равнодушных жилищ?

Леночка подышала на онемевшие пальцы, но добротные кожаные перчатки не пропускали дыхания. Снимать же их не хотелось вовсе: тогда рукам станет еще холоднее. Она высвободила пальцы и, как, бывало, в детстве, сжала их внутри перчаток в кулачок. Этому научил ее отец, чтобы ненароком не обморозиться.

Окинув взглядом пустынную улицу, Леночка устало присела на скамейку. Вспомнился родной дом, плюшевый мишка на диване, телевизор, по которому, наверное, уже передают по вечерней программе что-нибудь интересненькое…

Рядом остановился старик с обвислыми усами, в заплатанных солдатских варежках.

— Поди, приезжая? — полюбопытствовал. — Кого ищешь-то?

Леночка поднялась, торопливо спросила:

— Вы не подскажете, где комнату можно снять?

— Поди, студентка? Аль прямо с поезда?

— Да, да, я только что приехала…

Старик неодобрительно нахмурился.

— Я одна… Я никому не помешаю… — робко уточнила Леночка.

— Есть одно место… — с расстановкой проговорил старик, — студентов который год пускают… Пойдем провожу, может, и тебе уголок найдется.

Миновали два переулка, свернули за угол.

Старик остановился перед приземистым пятистенником. Окна наглухо закрыты ставнями. Лишь в одном сквозь щелку пробивалась тонкая, как лезвие ножа, полоска света. На воротах яркая табличка, которая читается и в темноте: «Берегись! Злая собака!» Леночка представила себе огромного клыкастого пса на цепи. И хозяина, небритого, алчного. Хозяин станет по-хмельному рассматривать ее, как куклу, начнет интересоваться, что да почему. «Уж лучше на вокзале ночь посижу, а утром в другой район…» — подумала она и отрешенно прислонилась к палисаднику. Ей казалось, что все словно сговорились причинить ей боль. От этой мысли сделалось совсем горько, и она заплакала. Плакала она увлеченно, по-детски, надеясь, что со слезами отступят напасти. Ей просто хотелось, чтоб ее пожалели, хоть капельку. Тот же старик, к примеру, который все покашливает да покашливает в свою огромную варежку.

— Не убивайся так, не надо, — словно угадав мысли Леночки, старик положил руку ей на плечо. — Пойдем к нам. Переночуешь, отдохнешь… Может, все и образуется. В молодости все беды проходят быстро… У нас со старухой не хоромы, но в тесноте, как говорится, не в обиде…

Леночка шмыгнула носом, вытерла перчаткой мокрые щеки.

— Простите меня, — сказала тихо, — я ведь обманула вас. Здешняя я… Здешняя… А квартиру ищу потому…

Ветром распахнуло форточку. Николай Иванович поднялся и подошел к окну. Капельки дождя, оставляя на стекле извилистые следы, наискось скатывались к обрезу рамы. Закрыв форточку, Николай Иванович вернулся к столу. В шесть должны позвонить из министерства. Сейчас — пять. Глубже уселся в кресло… Невеселые мысли овладели им.

…Зима сорок пятого. Тот свой, ставший последним, бой Николай Миловидов провел над перелесками Польши. В то утро они сопровождали штурмовики. Небо — будто уж и не война вовсе! — было приветливо распахнутым, а земля, ночью присыпанная снежком, дышала покоем. Штурмовики без особых помех поработали над переправой и взяли курс на свой аэродром. Оставалось лету пять-шесть минут, когда завязалась вдруг смертельная заваруха. Откуда они взялись, те «мессеры», Николай так и не понял. Ясно было одно: только на предельных режимах, при немыслимых перегрузках можно увильнуть от кинжального обстрела. Но было поздно. От прямого попадания мотор заглох. Лобовое стекло забрызгало маслом, и тут же в кабину изо всех щелок и лючков повалил едкий дым, а перед глазами забушевало пламя. Самолет перестал слушаться и круто завалился на крыло.

Когда Николай пришел в себя, то увидел множество солнц. Упругим пучком они пробивались сквозь тюлевую, вздувшуюся, как парус, занавеску, а пробившись, плескались в графине, стоявшем на тумбочке, зайчиками трепетали на стенах и никелированных деталях кровати. Рядом во всем белом сидела совсем молоденькая девушка, почти девочка; она улыбалась и что-то говорила. А в ее глазах, казалось, светилось по солнышку.

Ох, это солнце! Как подвело оно в тот день! Должно быть, растворившись до невидимости в его ослепляющих лучах, таились «мессеры», а улучив момент, соскользнули с высоты, как с горки, и расстреляли в упор истребитель. И потом, когда Николай, собрав силы, вывалился из кабины, оно, нестерпимо яркое, злое, осатанело закувыркалось вместе с небом, зачаровывая своей сумасшедшей игрой. И, верно, зачаровало бы напрочь, только Николай остатком сознания понял вдруг, что солнце здесь ни при чем — это он сам, грешный, кувыркаясь, падает на безжалостную землю. Оцепенев от дикого страха, пронзившего его при этой мысли, он судорожно рванул спасительное кольцо парашюта…

Николай потерял счет дням. Но когда бы он ни открывал глаза, рядом непременно была та худенькая медсестра. Если ему было тяжко, она гладила ему руку, строго молчала и взглядом умоляла терпеть. Стоило ему улыбнуться — она расцветала и начинала щебетать без умолку, забыв, что он от набатного гула в башке не понимает ни единого ее словечка.

Наконец, однажды слух прорезался.

— …конечно, вы скоро поправитесь, — говорила она, — вот увидите! Рука заживет, и вы снова будете летать!

— Как тебя зовут? — перебил Николай.

Она радостно всплеснула руками и рванулась к двери. Обернулась.

— Настя я! Настя! — И убежала.

А через минуту в палату вошла Екатерина Васильевна, лечащий врач.

— Как вы себя чувствуете? — не скрывая волнения, спросила она и стала прислушиваться к его пульсу.

— Нормально… — Николай выдал свое авиаторское, пригодное на все случаи жизни словцо и улыбнулся.

— А какой сегодня день, помните?

Николай сосредоточенно позагибал раз-другой пальцы, назвал число — и ошибся на целую неделю. Из-за спины доктора прыснула со смеху Настя.

— Боже мой! А еще авиатор!

— Ничего… Он у нас молодец, авиатор! — Екатерина Васильевна одобряюще провела рукой по его щетинистой щеке. — И давайте начнем бриться, авиатор! Самостоятельно… Самое страшное для вас теперь позади.

Состояние Николая действительно заметно улучшилось. А Настя, как и прежде, все порхала и порхала по палате, как бабочка в саду, от койки к койке, от одного раненого к другому.

— Послушай, Малыш? — Как-то утром после обхода Николай задержал ее возле себя. — Ты всегда с нами… Дома тебя потеряют…

— Не потеряют! — с удалой отрешенностью ответила Настя. — У меня ведь ни дома, ни мамы, ни братика с сестрицей — никого, одни вы, мои бедные, ненаглядные солдатики!

Когда Николай окреп, медсестра передала ему пачку писем. Письма были из части, от ребят. По смачным, не особенно замаскированным от военной цензуры выражениям раскрыть дислокацию полка было пустячным делом — воевали они уже на подступах к Берлину.

Собственно, других писем Николай и не ждал. Воспитывался он в детском доме; там дали ему возможность окончить школу. Военкомат направил в авиационное училище, после которого, в сорок третьем, дорога была одна — на фронт.

Война разметала детдомовцев по белу свету. Поэтому, если у Николая и были друзья-товарищи, то все они служили в одном с ним полку.

Конечно, Николай многое бы отдал за то, чтобы после госпиталя вернуться в свою эскадрилью. Но из-за капризной раны дорога в авиацию ему была заказана, да и грянула вскоре долгожданная победа, которая все расставила по своим местам.

В то тихое майское утро госпиталь гудел как растревоженный улей. Раненые, все, кто мог, после шумного завтрака высыпали в маленький садик. На веранду вынесли патефон и на крохотном пятачке, около крыльца, после короткого, никому не нужного митинга затеяли танцы.

Николай танец за танцем приглашал своего лечащего врача. Екатерина Васильевна охотно покидала стайку сослуживцев, выходила на круг, и они, не особенно вслушиваясь, о чем поют Вадим Козин и Клавдия Шульженко, открыто, как и все остальные, радовались какому-то странному незнакомому состоянию, когда нет войны, а впереди огромная жизнь. С каждым новым танцем все чаще и чаще встречались их взгляды, и нельзя уже было лепетать всякие там ничего не выражающие милые глупости; каждый ждал от другого серьезного слова.

Но все равно, как бы живо и заинтересованно не реагировала Екатерина Васильевна на его речь, в глазах ее ни на миг не таяла неизбывная грусть. Порою она даже не слышала музыки.

— Что с вами? — не удержавшись, доверительно спросил Николай. — Скажите, вам сразу станет легче. Нельзя держать боль в сердце.

— Гриша… — прошептала она и ее губы некрасиво скривились от подступивших слез. — Как он порадовался бы этому дню…

Николай вопросительно вскинул брови.

— Гриша — это мой муж. Он погиб под Варшавой… Он, как и вы, был летчиком.

— Простите… — прошептал Николай и поцеловал ее руку.

А через неделю пришло предписание о переводе госпиталя в какой-то местный то ли санаторий, то ли дом отдыха. Всех, чье здоровье не вызывало сомнений, стали спешно выписывать. В их число попал и Николай Миловидов.

Выдали ему комплект поношенного обмундирования, сухой паек в виде дюжины банок американской тушенки, жалованье на месяц вперед. Проездные документы он попросил выписать до города своего беспризорного детства. Там он, по крайней мере, знал все ходы и выходы, а это на первый случай совсем немало.

В день выписки Екатерина Васильевна не дежурила, и в госпитале ее не было. За всю прошедшую неделю им так и не удалось поговорить. От сомнений сердце у Николая разрывалось на части. Он искал повод для встречи с Екатериной Васильевной не как с лечащим врачом. Как с врачом он виделся с нею по нескольку раз в день. Каждое утро начиналось для него с ее дружеского: «А как сегодня наш авиатор?» Ему хотелось хоть на минутку освободиться от сковывающих его обязанностей «выздоравливающего», просто побыть самим собой и, не таясь, посмотреть в лучистые грустные глаза женщины, которая стала для него самым дорогим человеком на этой беспокойной земле. В то же время ему было бесконечно стыдно перед памятью того, незнакомого ему летчика Гриши, которому не довелось дожить до святого дня возвращения с войны.

И когда он, наконец, разобрался в своих чувствах и прошел через боль, то остался даже доволен тем, что в этот день Екатерины Васильевны на дежурстве нет. Что ж, решил он, пусть будет так, как было всегда в его короткой авиационной жизни. Сколько раз за войну покидали они обжитые аэродромы, продвигаясь вслед за войсками. Сколько раз спешно взлетали и, за неимением времени не сделав прощального круга над могилами друзей, уносились вдаль, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться.

Получив документы, он попрощался со всеми, кто был в палате, и вспомнил о Насте. «Была где-то здесь, — сказал дежурный врач, — но могла и уехать в прачечную…»

«Как все нескладно…» — подумал Николай и тихонько вышел во двор.

Какая-то сила заставила его обернуться. На террасе он увидел Настю. Она стояла в углу за распахнутой дверью и, прикрыв ладонями лицо, во все глаза глядела на него.

Николай поставил вещевой мешок на траву и поспешно вернулся.

— В чем дело, Малыш? — спросил он и взял ее руки в свои. — Почему ты плачешь? Кто тебя обидел, скажи?

— И вовсе я не плачу… Что мне плакать… — невнятно пролепетала Настя и ладонями стала размазывать по лицу слезы. Потом вдруг прильнула к нему и как признание прошептала: — Тебя жалко, потому и плачу…

— А чего меня жалеть? — опешил Николай.

— Как же не жалеть тебя? Ведь ты один-одинешенек на всем белом свете…

— Откуда ты взяла, глупенькая, что я один? — сказал Николай, теряя уверенность и не веря в то, что говорит.

— Когда ты был без сознания, то по ночам рассказывал о себе… И я все поняла. Мне очень жаль тебя, авиатор… — прошептала она и, уткнувшись в его гимнастерку, вновь заплакала.

Николай знал свой характер. Он знал, что сейчас может расчувствоваться, может решительно на все плюнуть и остаться. По крайней мере до тех пор, пока Настя не успокоится. А там, глядишь, придет Екатерина Васильевна, и трудно сказать, как повернется все.

Он пригнулся и горячо поцеловал Настю в ее мокрые от слез глаза.

— Спасибо тебе, Малыш!

И, уже больше не оглядываясь, вышел.

За воротами, под липой стояла Екатерина Васильевна.

Он молча подошел к ней, и они медленно пошли вдоль улицы к вокзалу.

Ласково пригревало солнце. Буйно и роскошно цвела сирень. В дорожной пыли, должно быть, к первому дождику, купались куры. Босоногие мальцы гоняли на лужайке тряпичный мячик.

— Куда же вы теперь? — спросила Екатерина Васильевна, воспользовавшись тем, что Николай, одурманенный с непривычки пронзительной чистотой воздуха, остановился передохнуть.

— Куда? — Николай горестно усмехнулся. — Если честно, не знаю… У меня ведь, как у нашего Малыша, — никого…

Екатерина Васильевна сняла с его плеча рюкзак и, не сказав ни слова, пошла в другую сторону.

Он шел, поотстав, вслед за ней и волновался, и радовался, и трепетал, как, бывало, перед взлетом по тревоге.

Вскоре они пришли к небольшому домику с ветхим палисадником. Во дворе не старая еще женщина выбивала из развешанной на веревке одежды пыль.

— Мама, — сказала Екатерина Васильевна, — это Коля… Он был летчиком, как и Гриша!.. Он остался жив на той проклятой войне…

Увидев на выпускном вечере, что Леночку приглашают на танец, Николай Иванович изумился: как, неужели его дочь выросла? Кажется, только вчера он проверял ее дневник, растолковывал когда следует писать «раненый», а когда «раненный», ходил с нею в кукольный театр на «Золотой ключик» — и вот пожалуйста, какой-то взъерошенный паренек, ничуть не смущаясь присутствием всего преподавательского и родительского состава, дерзко держит одноклассницу за талию и кружит в вальсе лихо и самозабвенно, как гусар, которому поутру в поход на войну. А Леночка-Лена-Елена, как тургеневская барышня, робеет и на гусара взглянуть не смеет, и только легкая, как тень, поощрительная улыбка выдает ее рвущийся наружу восторг.

Молодежь кружилась в вальсе, и Николай Иванович радовался и за дочь, и за себя; и грустил оттого, что жизнь до обидного так скоротечна, и что до нынешнего, такого прекрасного дня, не дожила Катерина.

После бала, когда все пирожные были съедены, а лимонад выпит, засобирались гулять по городу Николай Иванович еще с вечера решил не оставлять дочь без присмотра — мало ли хулиганья всякого шляется по ночам. За ним увязались два папаши и несколько мам. Родители кучкой шли поодаль и старательно повторяли маршрут и темп движения виновников торжества. А «виновники» то становились в круг и танцевали, то, рассевшись на скамейках, пели под гитару, которой довольно сносно владел какой-то рыженький паренек, то вдруг поспешно, как встревоженные воробьи, срывались с места и за ними было не поспеть. По традиции пришли в сквер на центральной площади и положили к Вечному огню цветы. Потом гуляли по набережной реки, куда обычно стекались выпускники всех школ города для встречи рассвета. К этому времени на набережной уже собралась нарядная толпа. Парни курили, еще не в открытую, но и не пряча уже сигареты в рукав; горланили бардовские песни. Девчонки, стайками, шушукались, беспричинно смеялись и не знали, как реализовать свое настроение.

Заметно светало. Вода в реке до этого черная, непроглядная, заиграла веселыми бирюзовыми бликами отраженного поднебесья.

Невдалеке показалась еще одна группа, должно, быть, из дальнего района. В первом ряду, взявшись за руки, шли девчонки. Парни с огромными букетами цветов окружали классную руководительницу, невысокую женщину в строгом платье.

Остановились невдалеке.

Может, не больше мгновения была в поле зрения Николая Ивановича эта маленькая женщина, да и увидел-то он ее только благодаря ударившему в глаза разноцветью букетов, верно, преподнесенных ей еще в школе. Но и этого мгновения было достаточно. Николай Иванович, извинившись перед своими спутниками, ни жив, ни мертв от возможного разочарования тихонько направился к тому месту, где прибывшие складывали на скамейки букеты.

Классная руководительница, воспользовавшись возможностью передохнуть от внимания к своей особе, отошла в сторону. Было хорошо видно, как она, облокотившись на бетонную решетку, на секунду попеременно стряхнула туфли на не в меру высоком каблуке, одетые ею, вероятно, лишь ради того, чтобы ростом быть вровень со своими учениками.

Николай Иванович остановился рядом, перевел дух.

— Малыш… — прошептал.

Женщина вздрогнула, обернулась, в удивлении закрыла глаза. В следующий миг руки ее взметнулись к груди.

— Боже мой! Авиатор…

…Пронзительно зазвонил телефон. Николай Иванович устало поморщился, но вспомнив, что звонок из министерства, направился к столу.

Разговаривать не хотелось, ни с заместителем министра, ни тем более с его помощником, великим демагогом и занудой, который в дело и без дела всякий раз дотошно пытает о таких производственных мелочах, о которых не только заместителю министра, но и директору знать совершенно не обязательно.

Секретарша сообщила, что разговор перенесен на завтра. «Ну и отлично!» — обрадовался Николай Иванович и засобирался домой.

Обычно он в это время занимался почтой и просматривал приготовленные на подпись документы. Четыре пухлые папки и сегодня поджидали его на краешке стола. Но рабочее настроение улетучилось, и его было не собрать. Напрочь выбили его из колеи воспоминания. Впрочем, не только воспоминания…

Размышления о завтрашнем дне кидали его из одной крайности в другую. Он был уверен только в одном: нечаянная встреча с Настей — подарок судьбы. Здесь — нет вопросов. Но Леночка-Лена… Как измучилась она, бедная, и от ревности за покойную мать, и от обиды… И как печально, что буквально на глазах стала рушиться извечная, само собой разумеющаяся нежная преданность в их отношениях.

Постепенно все четче стала вырисовываться другая истина: его дочь в силу своего воспитания, заложенного, между прочим, и им же самим, никогда не приемлет вторую у отца женщину. И кто скажет: как тут быть, как поступить, чтобы не ущемить ничьих интересов? И никто — ни опытнейшие спецы по женской части из друзей-мужиков, ни мудрецы-писатели со своими нетленными героями — не дадут более или менее ответственного совета по этой, в общем-то, давно изученной житейской ситуации.

Напрашивался один-единственный, ничего, впрочем, не обещающий ход — разговор с дочерью. И хватит откладывать! Все трое настолько измучились…

Николай Иванович дежурную машину вызывать не стал; решил пройтись пешком, поразмышлять, еще раз взвесить все за и против.

Придя домой, он сразу же, как только включил в прихожей свет, увидел тетрадный лист, приколотый к рамке зеркала. Улыбнулся. Раньше Леночка любила оставлять записки. В них она обстоятельно сообщала о том, что ужин на столе, что придет во столько-то, что обещанную книгу достала.

Не вытаскивая булавки, дернул листок, торопливо развернул

Впереди, старательно обходя лужи, шел старик. Леночка, то и дело перекладывая сумку из одной руки в другую, отставала, и старик часто останавливался и терпеливо поджидал ее, кутаясь лицом в шерстяной шарф по самые усы.

— Дедушка, а почему вы меня не расспрашиваете? — не выдержав молчания, спросила Леночка. — Вам же интересно, правда? Пригласили к себе… А может, я какая нехорошая….

— Зачем расспрашивать, — спокойно возразил старик. — Вижу — славная ты. Только одно не уразумею: по обличью ты, вроде, из хорошей семьи, а вот, поди ж ты, — ушла! Неужели отец у тебя… — Он замолчал, подыскивая нужное слово.

— Нет! Нет! Что вы! — запротестовала Леночка. — Мой папа хороший! Вы даже не представляете, какой он хороший! Мы с ним друзья… И люблю я его знаете как! Но понимаете, дедушка, он хочет привести в наш дом… чужую… Представляете, чужую женщину!

Налетел ветер. Грозно прогудел в проводах, хлестанул по лицу колючими брызгами, растрепал у Леночки косынку. Леночка машинально поправила ее, уже в который раз переложила из руки в руку сумку. Не замечала она ни ветра, ни колючих снежинок — ничего, и только говорила, говорила, пытаясь убедить и старика, и весь белый свет, а скорее всего — самоё себя.

— Если бы я не помнила мамы, тогда мне было бы не так больно. Но я помню! И часто вижу во сне… как живую. А эту, — Леночка нахмурилась, — не хочу даже видеть!

— Как жить будешь… одна? — помедлив, спросил старик.

— Пойду работать — хоть куда! — а учиться вечерами…

— А отец? Как ему без тебя? Ты подумала об этом?

Леночка не ответила и даже приостановилась, словно ослепленная неожиданным светом. Она представила, что, может быть, в эту самую минуту отец стоит посреди комнаты с ее запиской и не знает, что делать, у кого просить помощи. Ей стало неловко, стыдно. Но стыд заглушали другие чувства — обида, разочарование, протест, наконец: что же это делается на белом свете? Как может отец изменять памяти ее матери, своей жены? Он же любил ее! Разве возможно такое, если любил?..

— Дедушка! А если я схожу к ней, и все объясню? Должна же она понять? — Леночка с надеждой взяла старика за руку.

— Что… что понять? — насторожился старик.

— А то, что она не нужна мне!

— Ты все о себе… — разочарованно проговорил старик и, махнув рукой, сердито зашагал в темноту. Он не сомневался, что девушка пойдет за ним: куда ей деваться? Не слыша сзади шагов, остановился. Через плечо оглянулся. Фигурка ее мелькнула в полосках света уже далеко. Старик засуетился. «Ну, натворит сейчас делов, господи! И как я ее упустил…» Сложив руки рупором, словно призывая на помощь, крикнул:

— С отцом… с отцом сперва поговори! Что он скажет…

Но призыв его затерялся в шуме ветра.

Вернувшись из магазина, тетя Шура застала Валерика за поливкой цветов. На подоконниках и полу стояли лужи. Из кухни, от крана, протянулись по полу мокрые дорожки. А сам он до самой маковки был мокрым.

— Ну-ка, марш в свою комнату — переодевайся! — прикрикнула тетя Шура.

Надевая на мальчика все сухое, а потом вытирая пол, она не переставала ворчать. Собственно, серьезных причин не было: ворчала так, по привычке. Еще недавно от безделья в голову лезла всякая чепуха; перечитывая письма снохи и сына, служившего в дальних краях, тетя Шура всякий раз задумывалась, находя в словах иной смысл. Так, может, и прошла бы ее старость среди писем и ожидания неизвестно чего, если бы на квартиру к ней не попросилась женщина с мальчонкой. Первое время тетя Шура жалела о своем опрометчивом решении: как-никак, а хлопот поприбавилось. Но незаметно они подружились. Квартирантка оказалась женщиной простой, непривередливой. Ну, а с мальчонкой в дом пришла и вовсе одна только радость. И удивительное дело — раньше, без забот, то тут, то там побаливало-покалывало; теперь же весь день на ногах, а куда все болячки подевались!

На крыльце звякнули щеколдой. Накинув платок, тетя Шура вышла в сени. Откинула засов. На пороге стояла девушка с большой аэрофлотовской сумкой в руках. Не по годам строгий взгляд, губы упрямо сжаты. Мокрые коротко остриженные волосы, выбившись из-под косынки, свисают на лоб.

— Простите, Анастасия Егоровна здесь проживает? — спросила.

— Здесь, здесь, как же…

— Мне бы хотелось с ней переговорить…

— Анастасии Егоровны пока нет, она в школе. Должна вот-вот подойти… Да вы проходите! — спохватилась тетя Шура. — Погрейтесь, обсохните… Чайку попьем. Видите, какая погода! А сапожки-то, сапожки на что похожи? И ноги, должно быть, промочены… — Она взяла из рук гостьи сумку, жестом пригласила в дом.

Девушка решительно переступила порог, но сумку нести хозяйке не позволила.

Тетя Шура, нажившись в одиночестве, была рада гостям, и словоохотливо продолжала:

— Вы, наверное, учились у Настасьи? К ней частенько заходят ее бывшие… Не бывали у нас?

Подождав, когда гостья разденется, тетя Шура усадила ее на табурет, помогла снять сапожки, тут же вымыла их в тазике и поставила в печурку русской печи сушить.

— А теперь давайте носочки наденем, ножки погреем… Сама вязала, с козьим пухом… Никакая простуда не возьмет… Как величать-то вас?..

— Лена…

— Елена, значит… Редкое имя. В учительницы думаете, или как?..

— На инженера учусь…

— Тоже хорошая специальность, — согласилась тетя Шура.

В это время дверь в переднюю чуть скрипнула, приоткрылась, и показалась вихрастая голова мальчугана. Он уставился на Леночку большими синими глазами и пухлогубо улыбнулся.

— А я все думаю, где наш пострел? Куда запропастился? — Тетя Шура всплеснула руками. — А он тут как тут! Приглашай тетю Лену к себе в гости, Валерик. Книжки покажи… У нас, знаете, тетя Лена, сколько книжек? И все такие интересные! — Она заговорщицки повела глазами, прошептала: — Поиграйте с ним, он спокойный, а я самоваром займусь.

— Ради бога, напрасно все это! — смутилась Леночка и порывисто поднялась. В душе у нее зародилось щемящее чувство беспокойства. Она еще не знала, с какой стороны ждать эту беду и чем конкретно она будет выражена, но была почему-то убеждена: этот мальчонка, к которому она сейчас пойдет, сыграет далеко не последнюю роль.

Вошла. Села. Осмотрелась. Старомодная никелированная кровать, какие обычно увозят из городских квартир на дачи. Стол завален стопками тетрадей. Этажерка. Книг, действительно, много. Они рядом на стульях и, увязанные в стопки, на полу. Старенький блеклый диван. На нем игрушки… И фотография — на стене, над столом: женщина с гладко причесанными волосами и чуть грустной улыбкой и обнимающий ее сзади большеглазый мальчик, немного напуганный предстоящей встречей с птичкой.

Около ног послышалась возня: из-под стола выползал на четвереньках Валерик.

— Что же вы меня не искали, — проговорил он обиженно. — Я так сильно спрятался, вы бы меня ни за что не нашли! — Оглядел Леночку с ног до головы. — Значит, вы Лена? Интересно… У нас тоже есть Лена… Через дорогу перейдешь, там дом, там живет наша Лена. Мы с ней играем… Только она стала большой, потому что стала ходить в школу…

Мальчуган продолжал о чем-то рассказывать — Леночка не слушала. Она смотрела на фотографию. Ей хотелось понять, что привлекло в ней отца. Строгая прическа, грустная улыбка — это так мало, это совершенно ни о чем не говорит.

Леночка вдруг поймала себя на мысли, что даже хотела бы найти в ней привлекательность, чтобы хоть отчасти оправдать отца и успокоиться самой. Но издалека видно — обычное лицо провинциальной училки. И ничего более. Господи! А теперь вот еще и мальчик. Дают ли они себе отчет в том, что место в сердце отца, принадлежавшее ей со дня рождения, она делить ни с кем не намерена. Конечно, на этого малыша обижаться грех. Он ни в чем не виноват. И его, наверное, нельзя не любить, нельзя не жалеть. Но это сегодня, когда он несмышленыш. А завтра, а через год? Что в конечном счете останется от большой отцовской любви ей? Крохи, да? Нет уж, нет! Она дождется Анастасию Егоровну и все ей выскажет. Пусть, по крайней мере, знает…

— Лена! Ну, Лена! — Мальчуган тормошил Леночку за рукав. — Давайте поиграем, а?

— Давай поиграем, — машинально ответила Леночка, — а во что?

— В прятки! — обрадовался Валерик и с надеждой перешел на доверительный тон. — Сначала буду прятаться я, потом ты. Ладно? Мы так всегда с Леной играем… А давай лучше почитаем?

— Давай почитаем… — согласилась Леночка. — Какую книжку ты хотел бы послушать?

— Про оловянного солдатика… — Валерик достал со стула и подал Леночке книжку.

Пока Леночка искала нужную страницу, Валерик доверчиво облокотился об ее колени. Забывшись, он смешно оттопырил губы. И Леночка вспомнила, как так же вот, как сейчас Валерик, стояла и она рядом со своей матерью, а та неторопливо, вполголоса читала ей. Как давно это было!.. Больше почему-то помнится отец. Его большие уверенные руки, колючая борода. Он наклоняется к ней, целует ее, засыпающую, и что-то говорит, ласковое, хорошее… А борода ужасно колется. И ей смешно, и больно, и приятно, и уж расхотелось спать… А знает ли этот мальчуган отцовскую ласку? Помнит ли? Ей страшно захотелось об этом узнать, но она плотно сжала зубы и промолчала.

— А знаешь, Лена, лучше расскажи мне сказку. Про оловянного солдатика не надо, очень грустно.

— А про что ты хочешь сказку?

— Про сестрицу Аленушку и братика Иванушку. Как Иванушка водицы испил, откуда нельзя. Мне эту сказку мама рассказала…

— А у тебя… хорошая мама? — не удержалась Леночка.

Валерик серьезно вскинул глаза. С неожиданной убежденностью сказал:

— Плохих мам не бывает. Только, знаешь, Лена, моя мама — моя. Других мальчиков нашли чужие мамы, а меня нашла — моя. Она сказала, что объехала, всю землю, пока искала меня. Видишь, какая у меня мама!

— Вижу… — прошептала Леночка, внутренне сжимаясь в комочек. Боясь опоздать, она незаметно погладила Валерика по взъерошенным волосам…

Из больницы Максим выписался в тихий погожий денек. Вышел на крыльцо — и обомлел: все-то вокруг в цвету! За два месяца до тошноты насмотрелся он в окно палаты на унылую изгородь. Теперь распахнулась перед ним и трепетала бескрайность прозрачной синевы, от обилия красок рябило в глазах. Столько весен прожил, а такой буйной нет, не припомнит! Может, и были не хужее, да не замечал. А как побыл под ножом хирурга — сразу по-иному на мир взглянул. И травку увидел, что щетинилась вокруг стволов лип, и запах разомлевшей земли уловил, и божью коровку приметил. Неслышно ткнулась с лету крохотная живность, прицепилась к пиджаку. Сложенными в щепоть пальцами пересадил ее Максим на ладонь. Быстро-быстро перебирай лапками, взобралась коровка повыше, расправила крылышки и… полетела. Заулыбался Максим, не переставая радоваться и весне, и тому, что жив. Сошел с крыльца, вдохнул пьяного, настоянного на горьковатом черемуховом цвете воздуха, и — померк свет в глазах. Захолонуло сердце, закружилась голова, и если бы не Анна, жена, не устоять бы ему на ногах.

— Ослаб я, мать, — прошептал, — давай отдохнем чуток…

Долго сидели в скверике. Анна пряталась в тень, а Максим, вытягивая шею и щурясь, подставлял бледное, без кровинки лицо навстречу солнечным лучам. Широко раздувая ноздри, жадно вдыхал исходящее от земли тепло.

Анна тайком поглядывала на мужа, и ей хотелось плакать. «Господи! На кого ты у меня стал похож!»

Словно угадав ее мысли, Максим сказал:

— Ничего, мать! Под ножом не помер, значит, поживу… Я жилистый! Не гляди, что кожа да кости. Доктор, Петр Иванович, лично подтвердил: «Ты, — говорит, — Егоров, не переживай, что мы у тебя шестьдесят процентов желудка оттяпали. Ты, — говорит, — если пить и курить бросишь да резкую пищу употреблять не станешь — до ста лет проживешь!» Поняла? Я и раньше — ты знаешь — вином не баловался, а теперь… золотого не надо! И курить брошу… Мне помирать нельзя. Вот женим Николая, дождусь внука, тогда уж…

— Полно, полно тебе! — Анна всхлипнула. — Чего ты взялся!? Даст бог мы еще на свадьбе у внуков погуляем!

— Домой пойдем, мать! Сил нет — по дому скучаю!

Максим встал, запахнул полы пиджака. Усмехнулся: будто с чужого плеча одежка! До операции пуговицы еле застегивались, теперь как на колу висит. Вот ведь как болезнь скрутила, окаянная! Вот когда отрыгнулись, колымские лагеря! Четверть века прошло, а — поди же ты! — аукнулось… Петр Иванович так и сказал: «Это, Егоров, последствия сильнейшего истощения! — И поинтересовался: — Как это тебя угораздило?» Хотел объяснить Максим, да раздумал: всем, что ли, рассказывать! Промолчал, хотя душа кричала. «В девятнадцать лет товарища Сталина не уважил, за арестованного отца заступился — вот и угораздило!»

Когда шли по белой, усыпанной опавшими лепестками улице, вспомнилось: так же вот в ту ночь черемухой пахло, только из машины, из «черного ворона», небо виделось в крупную клетку.

Максиму назначили пенсию…

Целыми днями он сидел теперь около ворот на торчавшем из земли пне, грелся. Силы возвращались к нему трудно. Максим страдал и от вынужденного безделья, и от постоянного, тупого, как зубная боль, ощущения голода. Ему хотелось жареного мяса, селедки с луком. Он был готов душу заложить за тарелку вчерашних наваристых щей из квашеной капусты и кусок ржаного хлеба. А вместо этого нужно было есть манную кашу, яички всмятку, безвкусные, как трава, сухарики. И он терпел, зная, что иначе нельзя. Иначе — всё!

Вечером приходила с работы Анна. Нацеживала ему стакан дурно пахнувшего настоя из трав и кореньев, изготовленного по рецепту какой-то древней старухи. И Максим безропотно пил. Он даже радовался, когда Анна советовала что-то новое: вдруг это окажется именно тем средством, которое вернет ему здоровье? За жизнь Максим цеплялся с яростью, хотя чувствовал, что срок ему отведен малый: может, год проживет, может, два, а может, завтра ноги протянет.

Когда спадала духота и под липой собирались перекинуться в картишки мужики, Максим надевал шерстяной свитер и тоже шел туда. Он определял, куда тянет ветерок, и садился так, чтобы табачный дым относило в сторону.

Собирались здесь только женатики, народ подконтрольный, безденежный. В этот раз — с получки — сбросились по рублю, послали самого молодого за вином. Пили втихую, чтобы не видели жены.

Предложили Максиму. Тот испуганно отмахнулся.

— Э-э, Максим! — шумно засмеялся Сажин, шофер, живущий напротив. — И курить бросил, и выпить боишься… И Анна твоя, бедняжка, вся высохла… Для чего небо-то зря коптишь, а? Ложился бы да помирал, чтобы нашу мужскую породу не позорить…

Сажин — руки в бока — похохатывал, щуря масляные, налитые хмелем глазки.

— Вредный ты человек, Сажин, — ответил беззлобно Максим и поплелся к дому.

— Погоди! — позвали сзади. — Плюнь ты на него…

Максим будто и не слышал. Не станет же он объяснять каждому, откуда у него берутся силы, не станет рассказывать о своей тайной надежде продержаться до приезда Николая, сына.

Замечтался Максим и не заметил, как свернул на дорогу, побрел вдоль улицы. Беспокойно на душе. Дум — полна голова.

Два года минуло, как уехал Николай после техникума в далекий сибирский город. В прошлом году отдыхал во время отпуска по путевке в каком-то спортивном лагере. И что он там не видел, в этом лагере? Будто дома плоше… Этим летом обещал приехать. Но кончается июль, а его все нет. И мать заждалась. И Аленка… Исстрадалась девка дожидаючись. От парней, говорят, отбою нет, а она вечерами из общежития не выходит. Книжки читает. Что ей — парни, когда на свете есть Николай! Так, поди, рассуждает…

Переставляет ноги Максим, а дороги не видит. Николай, сын… Хоть бы вертался скорей! Приедет, женится на Аленке — уж тогда-то зубами уцепится за жизнь Максим, а дождется внука!

Зашел в магазин — к телефону. Набрал номер.

— Крайнову из двадцатой позовите, пожалуйста.

Было слышно, как дежурная крикнула:

— Крайнова, к телефону!

И тут же дробью застучали каблучки. «Дома, — улыбнулся Максим. — Вот девка! Да к такой я не то чтоб из Сибири, — с Сахалина приехал бы!»

— Кто это? — спросила бойко.

— Я… Дядя Максим…

Аленка притихла. Начинать разговор первой, должно быть, стеснялась.

— От нашего ничего нет? — спросил Максим.

— Нет… А что? — поинтересовалась робко и снова притихла.

— Вот лодырь! Нет бы написать… А то попросил товарища зайти… Скажи, мол, скоро приеду. И все. Ни записки. Ничего…

— Правда, дядя Максим?! А кто заходил?

— Не спросил… Растерялся! Блондинистый такой… Симпатичный…

— А когда? Когда приедет?..

— Скоро! Скоро! — Максим повесил трубку

Николай приехал в середине августа. Было солнечно в этот день, жарко. Без стука — не забыл секрет домашних запоров — ввалился в избу. Большой, шумный, загорелый — не узнать! Максим после обеда отдыхал. Как был босиком — к сыну. Тот — выше на голову, под потолок — сграбастал отца в охапку и ну давай тискать. Еле Максим отдышался.

От радости у него сердце зашлось. То за руку тронет сына, то в глаза заглянет, а слов — нет. Нет слов, забыл и все тут. Пожил, кажется, слава богу, на свете, а что предложить гостю с приездом, — не знает. То ли помочь вещи разложить, то ли холодного квасу дать испить…

Пока Николай, раздетый до трусов, плескался в саду около водопровода-летника, Максим на улицу. Поманил соседского мальчишку, сунул полтинник.

— Заводское общежитие знаешь? Около базара.

— Ну…

— Одна нога здесь, другая — там! Скажешь дежурной, чтобы передала Крайновой из двадцатой комнаты: приехал, мол! Приехал! И всё. Понял? На обратном пути забежишь в мастерскую к тетке Анне. Может, отпросится.

Вечером в день приезда Николай — никуда. Максим одобрил: какой невеста не будь барыней — родители прежде всего. Два года срок вон какой, и разговоров накопилось за это время немало. Обо всем надо расспросить сына, обо всем разузнать. А невеста — что ж! — два года ждала, за день не помрет. Хоть и переживал Максим за Аленку, но виду не подал, даже не намекнул Николаю, что его ждут. Зато Анна не утерпела, шепнула, пока Максим ходил на кухню:

— Аленку не узнаешь! Красавица писаная! Всем взяла… И фигурой, и лицом… И рассудительная! Ждала тебя…

Николай покраснел. Уткнулся в тарелку.

Спать легли далеко за полночь…

Повеселел Максим с приездом сына, посвежел. Бывало, брился два раза в неделю, теперь каждое утро. И зарядку стал тайком делать.

С вечера, когда Николай уходил гулять, Максим надевал белую рубашку. Долго возился перед зеркалом с галстуком: хотелось завязать так, как учил Николай, — двойным узлом. Потом вместе с Анной выходили на улицу и шли к соседям в палисадник, где под липами скамейка. Судачили с соседкой о том, о сем, а сами поглядывали на дорогу, где вот-вот должны показаться по пути в парк Николай и Аленка.

У Анны зрение никудышное, все как в тумане, но рядом — Максим. По тому, как он суетливо начинает поправлять галстук и как деревенеет его лицо, ей понятно: идут.

— Говорите что-нибудь, черти! Чего замолкли! — шипел сквозь зубы Максим, локтем подтолкнув словно онемевшую Анну и с ненавистью кося глазом на готовую лопнуть от важности соседку. «Вырасти своего, и важничай!» — думал ревниво.

— Здравствуйте, — кивал Николай соседке.

— Здравствуйте! — говорила Аленка, а сама, было видно, не знала, куда деть глаза.

— Здравствуйте! — хором из палисадника.

Прошла неделя. И еще одна. И закралось в душу Максима сомнение. Каждый вечер встречался Николай с Аленкой. Каждый вечер возвращался домой не раньше как с первыми петухами. Днем — на пляже или в лесу. И все — друзья-приятели… Ни поговорить, ни побеседовать. Подождал еще неделю Максим, а в субботу, дня за три до отъезда, когда Николай вернулся с гулянья, позвал его в сад.

Светало. От травы веяло, сыростью и прохладой. Гулко в сонной тишине раздавались шаги.

— Ты зачем приезжал? — спросил Максим, решив, что так, сразу, лучше.

Николай устало пожал плечами. Закурил.

— Как зачем? Отдыхать… У меня отпуск…

— Ехал бы в спортивный лагерь… отдыхать-то…

— Мать хотелось увидеть… И тебя…

— А Аленку!? — вспылил Максим.

— Причем тут Аленка?

— Как причем!? Повеселился, погулял, провел отпуск, и — привет! Так, что ли? Аленка ждала тебя два года!

— Брось ты об этом, отец… — Николай повернулся и крупно зашагал к дому.

У Максима сжалось сердце, и он почувствовал себя слабым, беспомощным. Попытался пойти — сил не было. Схватился за яблоню.

— Подожди! — позвал чуть слышно. Николай услышал. Остановился. — Ты мне скажи, сынок, что думаешь делать? Аленка любит тебя… Обманывать ее — хуже некуда…

Николай не ответил. Ушел.

После отъезда сына Максим слег. Дошло до того, что Анна вызвала «скорую». Врач сказал: «Нетранспортабелен», поставил укол и уехал. Испугавшись незнакомого слова и того, что Максим сутки не ел и не пил, Анна приготовилась к самому худшему.

День проходил за днем, а улучшения не было. А вскоре пришло письмо. Анна прочитала его еще в сенцах, и теперь к Максиму не шла — летела словно на крыльях.

Николай писал, что доехал хорошо, что вишневое варенье до места не довез — угостил в вагоне моряков, что у них в городе к октябрьским праздникам собираются пустить по центральным улицам троллейбус и что, приехав, он поинтересовался у начальства насчет квартиры; квартиру — здорово не обещают, но в список записали.

Это место, про троллейбусы и квартиру, Максим заставил прочесть три раза. Потом сказал:

— Дай-ка, мать, настою… Осталось там у тебя?

— Есть, есть, как же… — засуетилась Анна.

И поднялся Максим. Снова стал изо дня в день пить вонючий настой, от которого выворачивало наизнанку. Снова ел, что велел доктор, Петр Иванович, соблюдая часы и минуты.

Был на исходе февраль. Солнце стало припекать и под карнизами к великой радости ребятишек начали произрастать из ничего хрусталины сосулек.

Однажды в воскресный день, когда Максим шел из магазина, его окрикнул Сажин. Круглолицый, румяный. Подбоченясь, заулыбался издалека.

— Все скрипишь, Максим, э?

Максим отвернулся и прошел мимо.

— Слышал, как невестка-то ваша? — радостно выкрикнул вдогонку Сажин.

— Что невестка? — насторожился Максим.

— Как что? — сиял Сажин. — На весь город ославилась! Вот что!

У Максима перед глазами заколыхалось. Сказал, лишь бы не молчать, лишь бы не показаться Сажину испуганным:

— Ты говори, да не заговаривайся…

— Чего уж тут заговариваться… «Скорая» из нашего парка ходила…

Позабыв, что тысячу раз давал зарок не разговаривать с Сажиным, Максим схватил его за руку, заискивающе глянул в глаза.

— Что с ней?

Сажин хохотнул, подмигнул доверительно.

— А это у твоего сынка спросить надо…

Как во сне шел Максим домой. Распахнул дверь, с порога крикнул Анне:

— Одевайся, мать! К Аленке пойдем! Плохо ей… — Привалился к косяку. На глаза слезы навернулись. — Надо же — Колька, стервец, что наделал! Как теперь людям в глаза смотреть? Ты мне скажи, а…

Анна запричитала, заохала. Потом приглушила заслонкой печь, в которой исходили ароматным паром щи, и проворно оделась.

К общежитию подошли с теневой стороны улицы. Максим, кутаясь в воротник, сказал:

— Иди одна, мать. Я здесь побуду. Узнай, как она… Да поласковей! Не обидь…

Не успел Максим сделать и круга по площади, как с крыльца Анна зовет. Голос звонкий, веселый. Встрепенулся Максим. Была бы беда, Анна так не звала б. Затрусил напрямик через сквер, по сугробам. Глядит: рядом с Анной — Аленка. Жива, здорова. Повзрослела. Взгляд спокойный, вдумчивый. И заметно — быть ей скоро матерью.

У Максима сердце чуть не разрывается, радость сдержать не может. «Набрехал-таки Сажин, подлец! Вот сволочной человек!» Смотрит то на Аленку, то на Анну, и не знает, с чего начать разговор. Анна незаметно за рукав дернула: всё, мол, хорошо.

— Шли из гостей, — кашлянув в кулак, заговорил Максим, — проведать решили… Наш-то как, пишет?

— А как же… Только некогда ему часто писать…

— И нам пишет! — обрадовался Максим. — Недавно сообщил — квартиру вот-вот дадут. Полуторку… Очередь, говорит, прямо на глазах убывает…

Аленка засмеялась.

— Что вы, дядя Максим! Какую квартиру? Они же в палатках живут! Город-то пока только в названии..

— Как так? — опешил Максим — Он же нам рассказывал, что троллейбусы у них по улицам бегают? Слышишь, мать?

А Анна — счастливая, на глазах слезы — только отмахнулась. «Бестолковый ты у меня!» — сказала, а сама все к Аленке, к Аленке так и льнет.

«Ничего, что в палатках! Выдержит!» — думал Максим, шагая за женщинами и с удовольствием натягивая поводок салазок, которые они выпросили у вахтерши. На салазках смирно лежал тощий узелок «А город, раз начали строить, все равно построят, и троллейбус пустят! — продолжал размышлять про себя Максим. — И я теперь черта с два поддамся! Дождусь внука…»

За две ночи ни на минуту не сомкнул глаз Русаков. Было сделано, казалось, все возможное. Да и парнишка цеплялся за жизнь отчаянно. Но слишком трудными были раны… И как утешение за жестокий труд, который (что ж!) не всегда кончается удачей, выпала на долю Русакова нежданно-негаданно встреча.

…Чтобы в ожидании машины не ночевать в деревне, где местному фельдшеру после смерти парня и без гостей было муторно, Русаков решил добираться домой, в город, ночным поездом.

К полустанку вышел, когда уже засинели сумерки. С заходом солнца обильно выпала роса, от земли повеяло стойкой прохладой. По краю просеки, в редкой поросли березок заклубился туман. Тревожимый легким ветерком, что нет-нет да и пробегал вдоль просеки, он наплывал к насыпи и стлался над полотном железной дороги зыбкими косматыми волнами.

На поляне, вдруг открывшейся Русакову за поворотом, притулился к бору станционный домик, понуро клонился к закату долговязый колодезный журавль. Все вокруг молчало. Русаков пожалел было, что не остался ночевать в деревне, но когда подошел ближе, домик с проглянувшими из мутных сумерек веселым крылечком и новенькой тесовой крышей не стал казаться ему таким уж одиноким и унылым. А тут еще знакомо пахнуло терпким укропным настоем… Русаков с жадностью вдыхал этот не встречаемый в асфальтовом городе хмельной воздух, и его охватила какая-то бесшабашная радость. Оттого, наверное, что вот он все еще живет, отмеривает отпущенные ему версты, хлопочет, делает свое нескончаемое дело. Не спеша, словно боясь растерять настроение, миновал огород, отгороженный от дороги пряслом. За домиком, на лужайке, бойко металось пламя костра. При виде его Русакову сделалось вовсе хорошо.

Около костра — трое: два мальчика и мужчина. Один из мальчишек — босоногий и не то чумазый, не то загорелый дочерна — сидел на земле, кутаясь в огромный дождевик. Другой — в яркой синтетической курточке — стоял у него за спиной. Мужчина, присев на корточки, помешивал в котелке варево, от которого исходил аромат грибов и лука.

«Груздянка, черт побери!» — подумал Русаков и, как дитя, зарадовался возможности посидеть около костра и отведать грибков, не базарных — слежавшихся и оттого утративших всякий вкус, — а только что сломленных под березкой, сваренных, может, в ключевой воде и слегка попахивающих дымком.

Мужчине на вид за пятьдесят, а волосы, выгоревшие за лето, как у юнца: белые, волнистые. Лицо пухлогубое, от жара костра румяное. Он прикрывался от пламени рукой, щурился.

— Добрый вечер? — сказал Русаков, подходя к костру и становясь так, чтобы быть на свету.

Мужчина окинул его взглядом с ног до головы, вместо приветствия спросил:

— Из Елового?

— Оттуда…

Мужчина привстал, протянул руку, предварительно вытерев ее быстрым движением о штаны. Назвался Федором. Был он крепко сложен и широк в плечах; клетчатая рубашка с невысоко закатанными рукавами, казалось, вот-вот лопнет по швам.

Русаков, отложив чемоданчик с медикаментами и инструментом в сторону, устало присел на березовый чурбак. Как всегда, после утомительных операций, настырно ныло сердце. Достал и незаметно положил в рот таблетку валидола. Глядя на простоватое добродушное лицо Федора, подумал о том, что такие вот мужики, как этот хозяин полустанка, живут себе вольными казаками, без особых забот и проблем, доживают до глубокой старости и, не ведая о болезнях, умирают счастливо — в одночасье.

— Как там парнишка? — неожиданно спросил Федор.

Заметив, что босоногий мальчик в ожидании ответа как-то вдруг съежился, а второй насторожился и замер, Русаков сделал вид, будто вопроса не слышал.

— Да-а, — протянул задумчиво Федор. — Видел я много смертей… Всяких…

— Воевали? — оживляясь, спросил Русаков. Сам он навоевался досыта, и всегда был искренне рад встрече с бывшим фронтовиком: разве не найдется о чем поговорить, хоть в праздник, хоть в будни?

— Всяких, — повторил Федор, — а такой глупой не припомню.

— Умных смертей не бывает… — горестно вздохнул Русаков.

— Не скажи! За войну я раз сто имел возможность башку потерять… по-умному!

— Как же это… по-умному? — Русаков невольно улыбнулся.

— Расскажи, дедусь, как штабного офицера брали! — подсказал босоногий мальчик. Мельком, будто невзначай взглянул на Русакова и, не в силах сдержать гордость за деда, вдруг застеснялся.

— Не встревай, когда взрослые разговаривают! — ласково пожурил Федор, и — Русакову: — а очень просто! Взяли мы однажды «языка». Взяли красиво, тихо. Но на нейтралке нас засекли: луна не ко времени из-за облаков. Прижали пулеметными очередями к земле: ну, как говорится, ни туды и ни сюды! А «язык», чуем, до зарезу нужен. Третью ночь подряд посылали. Командир мой, Ваня Соколок… Может, слышал? Если воевал, наверняка слышал! О нем в газетах писали!

— Может, и слышал… Времени столько прошло. Мог и забыть…

— Не-ет… — запротестовал Федор. — Таких, как Ваня Соколок, не забывают! Такой — один на весь фронт! Так вот, Соколок и говорит: «Всем не выпутаться! Кому-то одному надо обнаруживать себя…» На войне, известное дело, — не торгуются. Ты, может, и не хуже, но и не лучше остальных. И каждому остаться в живых охота одинаково. Чего уж тут торговаться… Отполз я метров на полтораста в сторону, да как черкану из автомата по ихним окопам.

Федор присел на корточки и стал помешивать в котелке. Русаков обратил внимание сразу, как подошел, на то, что Федор все делает неторопливо, степенно: и говорит, и глазами поводит, и отбрасывает пятерней прядки волос.

— Долбали они меня, веришь, — продолжал Федор весело, — минут двадцать! И все из минометов, из минометов, сволочи!

— И что было? — от нетерпения подавшись вперед; спросил мальчик в курточке.

— А ничего! Всю землю кругом перепахали минами. А на мне — ни одной царапины! Во как!

«Силен завирать, чертяка!» — с восхищением подумал Русаков.

— …А ведь я тогда каждую минуту готов был богу душу отдать! По-умному, так сказать… Сознательно… — Федор махнул рукой — что, мол, зря говорить, — помолчал. Потом вполголоса, словно рассуждая сам с собой, заговорил снова: — Парнишка из Елового раз пять, говорят, в горящий дом кидался, когда бабку в дыму искал. Пять раз смерть обманул, а на шестой… Чуешь? А бабка-то, оказывается, в это самое время за околицей бруснику собирала! Разве это справедливо? Да и ей, бабке, завтра сто лет… А ему, наверное, и восемнадцати не было!

Русакову ворошить в памяти только что пережитое не хотелось, но, увидев, как на лицо Федора тенью налетела грусть, сказал:

— Человек гибнет — вот о чем думал парнишка, когда шел в огонь. Молодой, старый — разве в этом дело… Так уж устроены люди: именно когда трудно, когда страшно, проявляется сущность каждого: слабый отвернется, сильный поспешит на помощь. Так и здесь…

Федор молча подцепил щепья, бросил в костер. Свернувшееся было пламя разыгралось, чутко вздрагивая при каждом движении ветерка.

— Сейчас ужинать станем, — сказал так, будто подытожил разговор. — Сбегай, Митя, домой! Попроси у мамки посуду. Да учти — у нас гость…

Мальчик сбросил дождевик и, сверкая босыми ногами, побежал к дому. За ним потянулся второй.

— Без нас ничего не рассказывай, дедусь! — крикнул Митя, оборачиваясь. — Мы скоро!

Немного погодя в доме распахнулось окно, и женский голос позвал:

— Папаша! Шли бы в избу! Поели бы как следует! Да и пассажира пригласи… Что вы там, как цыгане?

Федор доверительно пригнулся к Русакову, пояснил:

— Дочери погостить приехали с ребятишками… Одна из города, другая из Елового… Наговориться не могут! Даже свет вон не зажигают. Сядут в обнимку и говорят, говорят… А мальцы при мне. Этих хлебом не корми, дай про войну послушать… Наша война для них что сказки-байки, не более. Они и играют-то не во что-нибудь, а в войну. Чуешь? Не понимают, глупые, как это страшно, когда по-всамделишному… — Помолчав, добавил: — Не обессудь, тут поужинаем.

Он упорно называл Русакова на ты, хотя был явно моложе. И тот не обижался: понял, что Федор со всеми так, и не потому, что грубиян или невежа, а просто иначе, как на равных, не умеет.

Пришли мальчишки. Принесли в плетеной корзинке посуду, кринку с молоком, краюху хлеба. Федор поставил котелок поодаль от костра на разостланный дождевик. Жестом пригласил Русакова. Тот достал из чемоданчика фляжку. Предложил:

— Выпьете?

Федор размашисто откинул назад волосы. Засмеялся, простецки, по-свойски:

— Неужто откажусь! У нас говорят: после бани, перед ухой да грибами — грех великий без этого самого!

Русаков налил в подставленную кружку. Предупредил:

— Чистый… Медицинский…

— Чую!

— Разбавьте немного…

— Ни-ни! Разве можно! Разбавленный я завтра в сельпо могу приобресть. А такого — с войны не пробовал! — Увидел, что Русаков закручивает пробку, забеспокоился: — А себе, себе почему не налил?

— Свою норму я выбрал, — невесело усмехнулся Русаков. — Сердчишко барахлить стало…

— Ну, коли так — твое здоровье! — Федор выпил. Отломив от краюхи кусок, уткнулся носом, стал смачно вдыхать и охать. — Веришь, будто в окопе побывал! — Сказал и как-то странно улыбнулся; и было не понять, запечалился он или обрадовался этому воспоминанию.

Груздянка удалась. Ели прямо из котелка, деревянными расписанными в золотисто-красные цвета ложками. Потом Русаков пил с мальчиками душистое парное молоко с легкой, обволакивающей губы пеной.

Федор возился около колодца с посудой. Очищая песком котелок от копоти, он не то ворчал от неудовольствия, не то напевал — было не разобрать.

Нешумно потрескивал костер. В высоком и чистом небе беззаботно горели звезды. Наступила ночь. При неровном свете костра, а еще от усталости Русакову окружающее виделось сказочным: и мальчишки, сидевшие в обнимку и что-то лепетавшие друг другу, и белобрысый Федор, бренькающий котелком, и присмиревшие сосны, и глубокое, подсвечиваемое изнутри россыпями звезд небо.

— Дядя, — городской мальчик робко тронул Русакова за руку, — попросите дедушку рассказать, как он с товарищами немецкий танк угнал… «Тигр». Знаете, как интересно!

— А почему сам не попросишь? — спросил Русаков.

— А он уже рассказывал…

— Если просить, — посоветовал Митя, — так лучше о том, как дедуся целый взвод фашистов уничтожил.

— Один!? — удивился второй мальчик.

— А то как!

«Вот загибает! — усмехнулся Русаков. — И к чему ребятишкам голову морочит…»

Из темноты вышел с охапкой смолья Федор. Шатром сложил на прогоревший костер длинные с загнутыми концами, похожие на лыжи, щепы. Костер задымил. Встав на четвереньки, Федор дунул на угли — из дыма вырвалось пламя, лизнуло щепы и взметнулось с искрами к небу. Плывшие над дорогой хлопья тумана сделались алыми.

— Ну, ребятня, вам пора! — заключил неожиданно Федор. — За день-то набегались… Небось ноги гудят. Марш на сеновал!

Митя, ни слова не говоря, угрюмо поплелся к сараю. Второй, хочешь-не хочешь, — за ним.

Русакову было неловко держать возле себя Федора в такой поздний час. Сказать же — отдыхайте, мол, до поезда, а за костром я послежу — не хотелось: вдруг, действительно, возьмет да и уйдет в избу с дочерьми побалакать. Сиди потом, кукуй в одиночестве. Он утешал себя тем, что Федор, конечно же, рад-радешенек всякому новому пассажиру, ведь, если разобраться, без людей на полустанке не особенно сладко. Чтобы подзадорить его на разговор, спросил с деланным удивлением:

— Верно говорят, будто вы один целый взвод фашистов на тот свет спровадили?

Федор вопроса будто и не слышал. Достал папироску, сунул в пламя щепку, когда та вспыхнула, прикурил.

«И дернуло же меня! — подосадовал Русаков. — Обиделся мужик…»

— Стояли мы в ту зиму под Ленинградом… — заговорил Федор после затяжки.

«Неужели и впрямь про взвод начинает? Вроде бы и налил-то я ему немного!» — подумал Русаков с зародившейся вдруг неприязнью: терпеть он не мог, когда бывшие фронтовики приукрашали свои ратные дела.

— …недалеко от Невской Дубравки…

— Невская Дубравка!? — удивился Русаков и почувствовал, как от соприкосновения с далеким, но до боли не забытым прошлым по душе разливаются и теплая радость — от встречи с тем, с кем воевал рядом, — и щемящая грусть от сознания того, что со многими уже не доведется свидеться никогда. Теперь он готов был простить Федора: нехай брешет, коль это доставляет ему удовольствие.

— Случилось как-то затишье, — продолжал Федор. — Отпустил меня Ваня Соколок к соседям, земляка проведать. Возвращался я под вечер. Погода стояла дрянь: снегопад, ветер… Не заметил, как сбился с лыжни. Блуждал, блуждал по полям да перелескам — чую, дело швах! Замерз, как собака, а никак на знакомые места не выйду. Уж совсем стемнело, наткнулся на блиндаж… Блиндаж как блиндаж: труба из-под снега, дымок вьется. Обрадовался: хоть переночую по-человечески… Толкнул дверь. Слышу за одеялом, которым проход завешен, — смех. Ржут, думаю, черти, анекдоты травят, а тут хоть замерзай на снегу! Отбросил одеяло — да чуть было не сел тут же: немцы! Целое застолье! Елочка на столе, бутылки: рождество, видать, отмечали… Вижу, один за пистолетом потянулся. Тут уж и я опомнился! Хвать с плеча автомат, и длинной, без передышки очередью давай молотить, пока всех не уложил!

— Повезло! — заулыбался Русаков.

— Еще как! — согласился Федор.

— Ну а самое-самое из пережитого запомнилось? — спросил Русаков, уже, собственно, не собираясь принимать всерьез ни Федора, ни его истории.

— Мало ли было всякого, и интересного, и страшного — война… — становясь озабоченным, проговорил с грустью Федор. — Все разве упомнишь. Но одно… Смерть придет, а то, как погиб Ваня Соколок, не забуду!

— Погиб… Ваня Соколок?! — удивился Русаков, привыкший на войне больше удивляться тому, что остаются в живых. Удивился он не гибели Соколка, а тому новому, едва уловимому, которое проступило вдруг в облике рассказчика.

Федор тяжело опустился на чурбак, обхватил голову руками и, словно не рассказывая, а вспоминая вслух, заговорил торопливо и сбивчиво:

— В тот раз вдвоем мы ходили. Приказ был — без «языка» не возвращаться. Видать, намечалось что-то. Всю ночь мы рыскали по тылам, и только перед рассветом взяли то, что надо. Офицера! До линии фронта далеко… А мы уж замерзли и устали до смерти. Ох, и трудно ж было! Веришь, жилы лопались, пока тащили этого борова! До наших уж было рукой подать — слышим, обходят. Чуем — не уйти! Соколок приказал: жми, говорит, Федя, а я прикрою! Да чтоб этот сундук, говорит, был доставлен по адресу целехоньким. На офицера показывает, а сам улыбается… Улыбается, будто на гулянку идет! На войне — знаешь — не торгуются! Поволок я немца, а сзади уж трах-тах-тах, трах-тах-тах — началось! Да долго ли выдержит — один? Окружили Соколка, и прикладами, прикладами… Представляешь? А я, пес поганый, лежал за кустом, все видел и стрельнуть не смел!..

Костер прогорел, и только угли, тлея, струили по сторонам мрачный красноватый полумрак. Ни Русаков, ни Федор, казалось, не замечали того, что стало по-осеннему холодно. Федор продолжал сидеть на чурбаке, обхватив голову. Русаков ходил взад-вперед рядом и растревоженной памятью вспоминал свое.

— А знаешь, кто виноват, что нет Соколка в живых? — спросил Федор. И тут же зло ответил: — Я!

— Перестань! — отмахнулся Русаков. — Ничего ты не виноват. Ты выполнял приказ.

— Приказ, приказ! — зашумел Федор и, будто казня себя, жестко проговорил: — Дело не в приказе. Накануне у меня был «язык»…

— Как так!? — насторожился Русаков.

— Из блиндажа… Один из тех… Его царапнуло немного, а он под стол… Связал я ему руки и повел к своим. То ли фрицы участок оголили, то ли мне просто повезло, только вышли мы скоро к знакомой развилке. Пока были на ихней стороне, немец будто воды в рот набрал. Понимает: чуть что — крышка ему. Рыскает глазами, но молчит. Боится за свою шкуру. А как увидел наши позиции, давай на меня орать. Знает, собака, что не трону пленного, — и орет! По-нашему балакает плохо, но понять можно: оскорбляет по-всякому. Я его прикладом по загривку, он опять за свое. Не стерпел я…

— Как же это ты? — глухо простонал Русаков и суетливо стал доставать таблетку.

— Да вот так! — отрубил Федор. — Оскорблял, хаял нас немец — я стерпел. Черт с ним, думаю! Тогда смеяться он стал, надо мной, над всеми нами смеяться! Сталин, говорит, капут! Чуешь? А ты — это, дескать, я — ты, кляйне русс Иван, — гросс ди-ри-мо! Дерьмо, значит! Представляешь? И заржал… И плюнул мне в глаза…

Федор притих и торопливо, словно боясь опоздать, сунул руку под рубашку. Другой рукой нервно достал папиросу, но курить не стал, бросил ее на угли. Помолчав, заговорил с откровенной печалью.

— Как вспомню, что подвел Ваню Соколка до смерти, — веришь! — сердце так заболит, будто кто-то кровь из него, как из тряпки воду, выжимает! Мы ведь с ним в огонь, может, сто раз кидались! Я вот живу, а Соколка нет. И никто его не воротит. Я живу и по праздникам награды надеваю… И за этого «языка», что с ним тогда взяли, тоже медаль, между прочим, как с куста сорвал… А ведь скрыл, скрыл, пес поганый, что натворил накануне. И командиру не сказал, и сам от себя столько лет вот поглубже, на самое донышко упрятываю… Меня бы под трибунал надо, труса паршивого…

— Хватит, хватит тебе, — не удержался Русаков и обнял Федора за плечи. — Ребят много полегло хороших…

— А мне все кажется, — чуть слышно сказал Федор, — живы они! И Ваня Соколок жив! И парнишка из Елового! Знал я его… По воскресеньям ездил в город к невесте… В техникуме она учится… И все остальные, с кем воевал, тоже живы. Только будто разъехались мы в разные стороны, а адрес оставить друг дружке забыли… Давай выпьем за них, товарищ майор!

— Не майор я. Старшиной войну закончил..

— Старшина так старшина — еще лучше! Я ведь тоже — не генерал! Плесни капельку, старшина! Душа от боли на части разрывается…

Из ночи прилетел паровозный гудок. Пассажирский шел точно по расписанию…

В институте считали, что Лагунову повезло: вместо занемогшего шефа на зональный семинар должен поехать он. Однако сам Лагунов был иного мнения о предстоящей поездке. Если бы не Челябинск! Ведь в Челябинске живет Наташа… Но администрация и научный совет института были непреклонны. И Лагунов согласился — в Челябинске, в конце концов, говорят, миллион.