Мартовское утро выдалось ясным и прохладным. Высоко на юго-востоке навстречу восходящему солнцу дрейфовали перистые облака. Не успев толком согреться и все еще слегка дрожа, Джо уселся на водительское сиденье фронтального погрузчика и повернул ручку стартера. Ему предстояло очистить коровник от навоза. Подобно своему владельцу, старенький «Мэсси Фергюсон» знавал и лучшие дни, однако пережил издевательства и похуже, чем обычно выдавал ему Джо. Дизель рыкнул, выплюнул струю плотного голубоватого дыма и утробно затарахтел, жалуясь на судьбу. Джо, взяв пример с ясного неба и очистив сознание от всяческих мыслей, врубил передачу, поднял ковш и начал разворачивать погрузчик в сторону распахнутых дверей коровника — как раз вовремя, чтобы заметить бредущую по дороге странствующую ферму.

— Ах, ты, гадина, — процедил Джо.

Движок испустил жуткий скрежещущий звук и помер. Для верности Джо еще разок взглянул на дорогу, потом выбрался из кабины и рысью помчался к двери кухни.

— Мэдди! — гаркнул он, напрочь позабыв о прицепленном к воротнику свитера переговорнике. — Мэдди! К нам приперлась ферма!

— Джо? Это ты? Где ты? — отозвался из глубины дома приглушенный голос жены.

— А ты где?

— Я в ванной.

— Гадство! Это та самая сволочь, что бродила вокруг фермы в конце прошлого месяца…

Гневную тираду Джо оборвало крещендо воднобачкового инструмента. За ним последовал перестук каблуков по ступеньками лестницы, и в кухню ворвалась Мэдди.

— Где она? — вопросила жена.

— Перед домом. С четверть мили вверх по дороге.

— Ясно. — Всклокоченная Мэдди, гневно сверкая глазами из-за прерванной утренней медитации, надела теплую зеленую куртку. — Шкаф уже открыл?

— Я подумал, что ты сперва захочешь с ней поговорить.

— Еще как захочу! Это та самая, что скрывалась в роще возле пруда Эдгара, и у меня к ней накопились кое-какие вопросы. — Джо лишь покачал головой, поражаясь ее гневу, и пошел отпирать шкаф в задней комнате. — Возьми пушку и не позволяй негодяйке перейти границу фермы. Я сейчас вернусь.

Джо кивнул, потом достал из шкафа агрегат двенадцатого калибра и заряженный магазин. Ружье включилось, индикаторы самопроверки лихорадочно замигали, но батарея, похоже, была полностью заряжена. Повесив оружие на плечо, Джо тщательно запер шкаф и вышел во двор, чтобы упредить нежданного гостя.

На дороге за границей «Эрмитадж энда», присев, жужжа и пощелкивая, расположилась ферма. Сунув ружье под мышку, Джо принялся настороженно следить за ней из-за деревянной калитки. Это оказался экземпляр средних размеров, примерно из полудюжины слившихся человеческих компонентов — внушительный коллектив, который уже глубоко погрузился в состояние «фермерской фуги» и не очень ясно воспринимал людей, находящихся за пределами своего сообщества разумов. Под кожистой черной оболочкой угадывалась внутренняя структура фермы — клеточные макросборки, находящиеся в непрерывном движении. Будучи еще молодой особой, она уже превышала по размерам старинный боевой танк и блокировала дорогу столь же эффективно, как это сделал бы апатозавр.

Бродячая ферма пахла дрожжами и бензином.

У Джо возникло неприятное ощущение, что ферма за ним наблюдает.

— Чтоб ей сдохнуть, некогда мне с ней возиться, — пробормотал он.

Коровник, дожидающийся стада клонированных паукокоров, которым стало уже тесно в северном загоне, все еще был по колено забит навозом, а сиденье погрузчика отнюдь не становилось теплее, пока Джо торчал здесь, дожидаясь, когда Мэдди вернется и все уладит. Пусть стадо и маленькое, но большего ему не прокормить — объемистый биофабрикатор в сарае мог клепать крупный рогатый скот быстрее, чем Джо успевал его откармливать и продавать, честно наклеивая этикетку: ВЫРАЩЕНО ВРУЧНУЮ. ПРОДУКТ НЕ ИЗ БИОРЕАКТОРА.

— Что тебе от нас надо? — гаркнул мужчина на тихонько жужжащую ферму.

— Мозги, свежие мозги для младенца Иисуса, — проворковала ферма теплым контральто, напугав Джо до полусмерти. — Купите мои мозги! — Из-за спины фермы высунулись с полдюжины бугорков, похожих на кочанчики цветной капусты, но тут же робко попрятались.

— Нам тут мозги не нужны, — безапелляционно заявил Джо, стискивая приклад ружья. — И такие, как ты, тоже не нужны. Проваливай.

— Я девятиногая полуавтоматическая машина наслаждений! — пропела ферма. — Я направляюсь к Юпитеру с миссией любви! Так вы купите у меня мозги? — Из верхней части существа вылезли три любопытных глаза на стебельках.

— Э-э… — Появление Мэдди избавило Джо от необходимости подыскивать новые способы послать ферму подальше. Лет двадцать назад Мэдди побывала с миротворческими силами в Месопотамии и ухитрилась после увольнения заныкать свой боекостюм. И еще она сумела все эти годы поддерживать себя в должной форме, чтобы в этот костюм втискиваться. Когда Мэдди в нем расхаживала, левый коленный сустав зловеще поскрипывал, однако костюм пребывал еще в достаточно приличном состоянии, чтобы выполнять свою главную задачу — запугивать тех, кто нарушал границы владений Мэдди и Джо.

— Ты. — Она подняла полупрозрачную руку и указала пальцем на ферму. — Проваливай с моей земли. Немедленно.

Услышав знакомую реплику, Джо поднял ружье и переключил его на режим автоматического огня. По сравнению с оружием на плечах Мэдди, то была лишь жалкая хлопушка, но в качестве средства устрашения вполне годилась.

— Ну почему вы меня не любите? — жалобно вопросила ферма.

— Проваливай с моей земли! — Мэдди включила динамики боекостюма на такую громкость, что поморщился даже Джо. — Время пошло. Десять секунд! Девять! Восемь!.. — Из плеч Мэдди выскочили тонкие кольца Гауссовой пушки, испуская после долгого бездействия пронзительный вой.

— Ухожу! Ухожу! — Ферма приподнялась и попятилась. — Ничего не понимаю. Я хотела лишь освободить вас для путешествий по Вселенной. Никто не желает покупать мои свежие фрукты и мозги. Что случилось с этим миром?

Они дождались, пока ферма скрылась за поворотом дороги у вершины холма. Мэдди расслабилась первой. Кольца пушки вернулись в плечи боекостюма, а сам он после отключения питания утратил эфирную полупрозрачность и отвердел, приобретая защитный оливковый цвет. Джо поставил ружье на предохранитель.

— Сволочь, — буркнул он.

— Мерзость поганая, — подтвердила Мэдди. — Но эта оказалась храброй. — Джо заметил усталость на побледневшем лице жены. Она сжала кулаки. Он без удивления понял, что Мэдди бьет озноб. Сегодня ему предстоит еще одна кошмарная ночь, уж это точно.

— Изгородь. — За последний год они неоднократно обсуждали, не следует ли подключить проволочную ограду вокруг фермы к силовому трансформатору их маленькой метановой электростанции.

— Пожалуй, пора. Может быть. — Мэдди отнюдь не привлекала идея поджаривать нарушителей без предупреждения, но если что и могло ее переубедить, так это перспектива осады их владений несколькими бродячими фермами. — Помоги снять костюм, и я приготовлю завтрак.

— Но мне надо выгрести навоз, — возразил Джо.

— Никуда он не денется. Уберешь после завтрака. — Голос Мэдди слегка дрожал. — Ты мне нужен.

— Хорошо. — Джо кивнул. Вид у жены был неважный. Со времени ее последнего нервного срыва прошло уже несколько лет, но когда Мэдди говорит: «Ты мне нужен», то игнорировать ее — скверная идея. Иначе придется тяжко трудиться на биофабрике, а потом загружать резервную копию ее личности в новое тело, а это грязная и паршивая работа. Он взял жену за руку и повел к заднему крыльцу. Не дойдя нескольких шагов, внезапно остановился.

— В чем дело? — спросила Мэдди.

— Что-то я давно не видел Боба, — медленно проговорил он. — Велел ему после дойки отвести коров в северный загон. Как думаешь, он?…

— Проверим из комнаты управления, — устало сказала Мэдди. — Ты что, действительно волнуешься?

— Когда вокруг бродит эта мерзость? А ты как думаешь?

— Он обычный рабочий пес, — неуверенно возразила Мэдди. — Ферма ему ничего не сделает. У него все будет в порядке. Просто пошли ему сообщение.

Джо помог Мэдди выбраться из боекостюма, и когда она немного пришла в себя, супруги позавтракали яйцами от своих кур, домашним сыром и поджаренным хлебом, выпеченным из ржи, которую выращивали в коммуне хиппи в противоположном конце долины. Кухня с каменным полом в полуразвалившемся доме, который они заняли и за прошедшие двадцать лет перестроили, была теплой и уютной. Из-за пределов долины им привозили только кофе — зерна генетически модифицированного и морозоустойчивого сорта, росшего на вершинах Камбрийских холмов. Они почти не разговаривали: Джо всегда был немногословен, а у Мэдди не нашлось темы для обсуждения. Молчание помогло утихомирить ее личных демонов. Они знали друг друга много лет, и даже когда говорить было не о чем, молчание их вполне устраивало. Радио на подоконнике напротив чугунной печки оставалось выключенным, равно как и телевизор, закрепленный на стене возле холодильника. Завтрак был тихим временем дня.

— Пес не отвечает, — произнес Джо, разглядывая кофейную гущу на дне кружки.

— Он хороший пес. — Мэдди неуверенно взглянула на ворота во дворе. — Или ты боишься, что он сбежит на Юпитер?

— Он был со мной в сарае. — Джо взял свою тарелку, отнес к раковине и стал мыть посуду. — Когда я помыл доильный аппарат, то велел ему отвести стадо в загон, пока буду чистить коровник.

Мужчина с тревогой выглянул в окно. Погрузчик так и стоял напротив распахнутых дверей коровника, словно удерживая на месте гору навоза, соломы и силоса, громоздящуюся внутри наподобие пахучего реликта миновавшей холодной зимы.

Мэдди аккуратно отодвинула Джо и взяла с подоконника рацию:

— Боб, ответь. Прием. — Женщина нахмурилась. — Наверное, опять потерял наушники с микрофоном.

Джо поставил мокрые тарелки в сушилку:

— Я займусь навозной кучей. А ты не хочешь его поискать?

— Схожу. — Нахмуренное лицо Мэдди сулило псу неприятный разговор. Впрочем, нотации Боба не очень-то волновали — слова стекали с него, как с гуся водя. — Но сперва камеры. — Она включила старенький монитор, и на экране появились, сменяя друг друга, зернистые двоящиеся изображения сада, двора, навеса для сена, потом северный загон, восточный загон, пастбище, роща.

Она все еще возилась с системой наблюдения, а Джо уже снова уселся на сиденье погрузчика и завел мотор. На сей раз тот не стал кашлять черным дымом, и Джо, выгребая из коровника навоз и сваливая его в трехметровую кучу порциями по четверть тонны, сумел почти забыть о неприятном утреннем визите. Почти.

К полудню навозная куча была облеплена жужжащими мухами и распространяла невыносимую вонь, зато коровник оказался достаточно чист для завершающей обработки метлой и струей воды из шланга. Джо уже собрался было перевозить навозную кучу в бродильные чаны, вкопанные в землю у противоположной стороны дома, когда увидел идущую к нему Мэдди. Жена покачивала головой, и он сразу понял, что случилось.

— Боб? — еле слышно произнес он.

— Боб в порядке. Когда я уходила, он пугал ружьем козлов. — Выражение ее лица было каким-то странным. — Но эта ферма…

— Где? — спросил он, торопясь за супругой.

— Сидит в лесу у ручья. Как раз возле нашей ограды.

— Но ведь она не нарушает границ…

— Она пустила корни! Ты хоть представляешь, что это означает?

— Понятия не… — Джо недоуменно сморщился. — Ой!

— Вот именно. Ой. — Мэдди взглянула на сараи между домом и лесом в дальнем конце их участка, и если бы взгляд мог убивать, наглый пришелец оказался бы мертв тысячу раз. — Эта тварь собирается остаться здесь на лето, Джо, а потом вырасти до взрослого состояния на нашей земле. А помнишь, что она сказала? Помнишь, куда она собирается после того, как вырастет? На Юпитер!

— Вот гадина, — пробормотал Джо, когда до него начала доходить истинная серьезность ситуации, в которой они оказались. — Но сперва мы ей покажем, кто здесь хозяин.

— Да я не это имела в виду, — договорила Мэдди, но Джо уже направился к двери. Она посмотрела, как он шагает через двор, и покачала головой. — Почему я торчу в этой глуши? — спросила женщина, но печка не ответила.

От «Эрмитадж энда» до деревушки Аутер Чезвик по дороге четыре километра, и путь этот пролегает мимо заброшенных домов и полуразвалившихся сараев, заросших сорняками полей и поврежденных деревьями изгородей. Первая половина двадцать первого века стала суровым временем для британского сельского хозяйства. Даже отчаянным, если рассматривать ее в комбинации с уменьшающимся населением и, как следствие, избытком жилья. В результате, дожившие до сороковых и пятидесятых годов смогли выбирать себе обиталище из выпотрошенных останков некогда процветающих ферм и поместий. Они выбирали лучшие, заселялись в обветшавшие строения, засевали поля, пасли стада и отрабатывали навыки искусства «сделай сам», пока поколение спустя поместье, достойное богатого сквайра, не оказывалось в одиночестве возле запущенной дороги, где больше не ездили машины. Или, точнее, на это потребовалось бы поколение, если бы имелись дети, относительно жизни которых этот срок стало бы возможным измерить — то были последние десятилетия краха рождаемости, и те, кого в предыдущем столетии назвали бы «несознательными парами, не желающими заводить детей», ныне оказались в большинстве, намного превосходя по численности любые колонии «производителей». В этом аспекте своей жизни Джо и Мэдди оказались до скуки традиционными. Но не в прочих отношениях: кошмарные сны Мэдди, ее отвращение к алкоголю и любому обществу были отголосками службы женщины в миротворческих силах. Что же касается Джо, то ему здесь нравилось. Он ненавидел города, ненавидел Сеть, ненавидел все новое. Что угодно за спокойную жизнь…

«Свинья и сусло» на окраине Аутер Чезвика был единственным пабом в радиусе десяти километров (безусловно, единственным, откуда Джо мог вернуться домой своим ходом, основательно приняв на грудь) и, конечно, бурлящим котлом местных слухов — во многом из-за того, что Старая Бренда отказалась провести в свои владения электричество, не говоря уже о сетевом линке (только не надо рассматривать это как технофобию — в прежней жизни Бренде довелось послужить штурмовым хакером в частях Сил обороны Европы).

— Пинту горького, — робко сказал Джо, подойдя к стойке. Бренда взглянула на него, кивнула и вернулась к прежнему занятию — укладывать кружки в антикварную посудомоечную машину. Наконец она взяла с полки чистую кружку и поставила ее под кран.

— Слыхала, что у тебя проблема с фермой, — сообщила она, орудуя рукояткой пивного насоса.

— Угу. — Джо уставился на кружку. — А где ты об этом слыхала?

— Не твоя забота. — Она поставила кружку, чтобы осела пена. — Насчет ферм советую потолковать с Артуром и Венди Крысой. К ним в прошлом году тоже одна приперлась.

— Бывает… — Джо взял свою пинту. — Спасибо, Бренда. Обычное?

— Да.

Она отвернулась к посудомойке. Джо направился в дальний угол, где возле холодного камина стояли друг напротив друга два огромных кожаных дивана; боковины и спинки были ободраны и поцарапаны многими поколениями полудиких котов хозяйки.

— Арт, Венди. Как дела?

— Спасибо, ничего.

Венди Крысе было уже хорошо за семьдесят, и она принадлежала к тому поколению нынешних стариков, которые некогда хакнули свою хромосому р53 и теперь, увянув, казались выпавшими из потока времени: множество коротких седых косичек, огрызки носа и ушей болтаются вокруг обтянутых кожей дырок, а сама кожа сухая, как ветер пустыни. Арт когда-то был ее мальчиком-игрушкой, пока возраст не вонзил в него свои клыки. С хромосомами он не баловался, и теперь смотрелся старше, чем Венди. На своей ферме они выращивали вакцинных цыплят[1], но кроме того, бойко приторговывали удобрением с высоким содержанием нитратов, которое доставалось им даром и втихаря уходило мешками.

— Говорят, на тебя забота свалилась?

— Уж это точно. — Джо осторожно глотнул из кружки. — М-м, хорошее пивко. А у вас случались когда-нибудь проблемы с фермами?

— Может быть. — Венди, прищурившись, искоса взглянула на Джо. — О каких проблемах ты толкуешь?

— Ко мне забрела ферма. Говорит, что направляется то ли к Юпитеру, то ли еще куда-то. И эта сволочь решила остаться на лето в лесу возле ручья старины Джека. Слушай… насчет Юпитера… это она серьезно?

— Ну, это одно из мест, куда они стремятся, тут все верно. — Арт с умным видом кивнул, словно что-то знал.

— Раз так, то дело дрянь. — Венди нахмурилась. — Она уже начала отращивать деревья, ты не проверял?

— Деревья? — Джо покачал головой. — Честно говоря, я еще не ходил на нее взглянуть. И вообще, что, черт подери, заставляет людей проделывать над собой такое?

— Да кого это колышет? — Венди широко ухмыльнулась. — По мне, так я их и вовсе за людей больше не считаю.

— Она пыталась нас умаслить, чтобы мы разрешили ей остаться, — сообщил Джо.

— Обычное дело, — поддакнул Артур, сочувственно кивая. — Я где-то прочитал, что это как раз они считают нас неполноценными людьми. Потому, мол, что у нас есть инструменты, одежда и машины. И мы поддерживаем традиционный стиль жизни вместо того, чтобы обновить свой геном и питаться плодами земными, как это назначил Создатель.

— Да как вообще нечто с девятью ногами и глазами на стебельках может называть себя человеком? — вопросил Джо, одним гневным глотком влив в себя половину кружки.

— А оно когда-то было человеком. Может, даже целой группой людей. — В глазах Венди вспыхнул зловещий ведьмовской огонек. — Был у меня приятель лет тридцать или сорок назад. Так он вступил в клан ламаркианцев. Они там менялись генами, и все такое прочее — ну, совсем как мы с тобой менялись бы куртками. До этого он занимался охраной окружающей среды, еще в те времена, когда антиглобализация означала шумиху насчет крупных корпораций, которые плюют на всех ради прибыли. Короче, постепенно он скатился до генного хакерства и свихнулся на идеях самодостаточности и самообеспечения. Я бросила этого придурка, когда он стал зеленого цвета и начал питаться за счет фотосинтеза.

— Сволочи, — процедил Джо. Как раз такие зеленые личности и угробили в начале века сельскохозяйственно-промышленный комплекс, превратив большие сельские районы, в глушь, обреченную на разорение и опустошение. Плохо было уже то, что они лишили работы миллионы сельских жителей, но сам факт, что они продолжали зеленеть, отращивать дополнительные конечности и эмигрировать на орбиту Юпитера, казался уже просто оскорблением. К тому же, судя по всему, они при этом еще и хорошо проводили время. — У вас ведь была проблема с фермой пару лет назад?

— Ага, была, — подтвердил Арт, рефлекторно стискивая кружку с пивом.

— И вы ее решили, — продолжал размышлять вслух Джо.

— Ну, вроде того, — согласилась Венди, осторожно поглядывая на собеседника.

— Но без всяких там фейерверков и прочего. — Джо поймал ее взгляд. — И никакого тела. Ха.

— Метаболизм, — пояснила Венди, очевидно, приняв какое-то решение. — В нем-то все и дело.

— Мета… мото… — Джо, далекий об биохакерства, раздраженно покатал во рту незнакомое слово. — Знаешь, Крыса, я был простым юзером, пока не сгорел. И ежели хочешь грузить меня жаргоном, то сперва растолкуй, что к чему.

— Ты никогда не задумывался над тем, как эти фермы добираются до Юпитера? — пустила пробный шар Венди.

— Ну… — Джо поскреб макушку. — Они отращивают разгонные деревья? Ракетные бревна? А потом впадают в летнюю спячку, и тебе полный абзац, ежели они сделают это по соседству, потому как эти деревья, когда срабатывают, выжигают на фиг сотню гектаров?

— Очень хорошо, — мрачно согласилась Венди. Подняв кружку обеими руками, она поднесла ее к губам, настороженно поглядывая по сторонам, словно выискивая полицейские «жучки». — Давай-ка прогуляемся.

Задержавшись у бара, чтобы Бренда заново наполнила ей кружку, Венди провела Джо мимо Щеголихи Берк (ходячего атавизма в зеленых сапогах до колен и полевой куртке, сидевшего рядом со своей очередной подружкой) на бывшую автостоянку, а ныне захламленный пустырь возле паба. Ни единое пятнышко света в округе не загрязняло первозданную темноту ночного неба: над головой четко виднелись Млечный Путь и красное, размером с горошину облачко паломников с Земли, постепенно окруживших Юпитер за последние несколько лет.

— У тебя глушилка есть? — спросила Бренда.

— Нет. Зачем она мне?

Бренда достала коробочку размером с кулак и нажала кнопку. Дождалась, пока индикатор на коробочке не засветился зеленым, и удовлетворенно кивнула.

— Гребаные полицейские жучки.

— Это ведь неза…

— Ни о чем не спрашивай, и мне не придется тебе врать, — ухмыльнулась Венди.

— Угу.

Джо глубоко вдохнул — он предположил, что у Венди имеются кое-какие тайные связи и этот портативный глушитель тому доказательство: сейчас любые полицейские жучки в радиусе двух-трех метров слепы, глухи и не в состоянии передать их разговор вылавливающим ключевые слова полуразумным полицейским компьютерам, перед которыми стоит задача предотвращать преступные заговоры. То был реликт эры интернета, когда охваченные энтузиазмом законодатели случайно уничтожили право на публичную свободу слова, потребовав мониторинга ключевых слов, произнесенных на рабочем удалении от сетевого терминала — не понимая, что всего через два десятилетия «сетевые терминалы» станут самовоспроизводящимися роботами размером с блоху и столь же вездесущими, как мусор. Сама Сеть рухнула вскоре после этого под тяжестью саморазмножающихся вирусных исковых заявлений, однако решение о публичной слежке осталось в силе.

— Ладно. Расскажи об этом метал… мета… — попросил Джо.

— Метаболизме. — Венди неторопливо направилась к полю неподалеку от паба. — И разгонных деревьях. Идея разгонных деревьев возникла в научной фантастике. Ее предложил один тип по фамилии Нивен. Что надо сделать? Берем сосну и хакаем все ее гены. В ядре ствола находится сердцевина, пронизанная сосудами — ксилема. В нормальном дереве ее клетки постепенно лигнифицируются и отмирают. Но разгонные деревья умеют кое-что еще, и, прежде чем клетки отмирают, они нитруют целлюлозу в клеточных стенках. Для этого требуется охренительная куча хакнутых ферментов, верно? И много энергии, гораздо больше, чем дереву обычно приходится тратить. В любом случае, к тому моменту, когда дерево умирает, оно на девяносто процентов состоит из нитроцеллюлозы, а также встроенных ребер жесткости, перегородок и микроструктур. Но это, однако, не взрывчатка — дерево выгорает клетка за клеткой, а некоторые из трубочек ксилемы… короче, для запуска стартовой реакции ферма отращивает и пропускает по этим трубочкам грибные гифы с деполяризованной мембраной, слямзенной из человеческих аксонов. И набор таких бревен имеет эффективность примерно такую же, как у старинных ракет «Ариан» или «Атлас». Не очень большую, но вполне достаточную.[2]

— Э-э… — Джо моргнул. — Я в этом должен был что-то понять?

— Вот хрень… — Венди покачала головой и вздохнула. — Слушай, Джо, стала бы я напрягать твои уши, коли это было бы не так?

— Ну да, — Джо серьезно кивнул. — Так что я могу сделать?

— Гм-м…

Венди задумалась и уставилась в небо. Высоко над ними слабо светящаяся полоска искрилась множеством огоньков — это темно-зеленый караван автономных ламаркианских колонистов, адаптировавшихся к условиям космоса, совершал орбитальный маневр перед долгим и неторопливым перелетом к Юпитеру.

— Ну? — Джо выжидательно замер.

— Никогда не задумывался, откуда мы берем удобрение? — намекнула Венди.

— Удобрение… — Его мозги на секунду заскрипели от усилий.

— Нитраты.

Опустив взгляд, Джо увидел, что Венди ему улыбается. Ее безупречный пятый набор зубов тревожно светился в отблесках зеленоватого света, испускаемого индикатором глушилки.

— Туда им и дорога, — добавила она и выключила глушилку.

Когда Джо, пошатываясь, добрел-таки в третьем часу ночи до дома, из конуры Боба поднималась тонкая струйка дыма. Джо замер перед кухонной дверью и тревожно принюхался, но потом успокоился. Выпустив дверную ручку, он подошел к конуре и уселся рядом. Боб очень ревностно относился к уединению, и даже его хозяевам не дозволялось входить в конуру без приглашения. Поэтому Джо стал ждать.

Через несколько секунд из конуры донеслось вопросительное погавкивание. Затем в проеме показалась темная вытянутая собачья морда, из ноздрей которой, словно у коварного дракона, сочился дымок:

— Ррр-р?

— Это я.

— Арр-х. — Металлический щелчок. — Дым хороший дым шутка кашель щекотно смешно гав-гав?

— Да, я бы тоже не отказался.

Морда втянулась обратно в конуру и через секунду показалась вновь, сжимая в зубах шланг с мундштуком на конце. Джо с благодарностью принял его, вытер мундштук, прислонился спиной к конуре и затянулся. Травка оказалась крепкая и мягкая — через несколько секунд тревожный диалог в его голове прекратился.

— Ух ты, классный косяк.

— Гав-гав-ага.

Джо почувствовал, как расслабляется. Мэдди сейчас наверху, тихо похрапывает в их старенькой кровати. А может, ждет его. Но иногда мужчина просто должен побыть наедине со своей собакой и хорошим косячком, потолковать о том, что касается только их двоих. Мэдди это понимает и не лезет в их дела. Но все же…

— Та ферма шлялась возле пруда?

— Ррр-р очень трах-трах ага! Овцетрах!

— Если она добралась до наших овец…

— Неее-аа. Трах ее!

— Так что случилось-то?

— Грр-р, Мэдди ага-ага ферма болтай! Овцетрах!

— Мэдди с ней разговаривала?

— Грр-р да-да!

— Вот дерьмо! Не помнишь, когда она в последний раз записывала свою резервную копию?

Пес выдохнул ароматный голубой дымок.

— Бак плюх-плюх полный корова дерьмо говяжий клон.

— Да, по-моему, тоже в это время. Надо будет завтра выгрести из него навоз. Так, на всякий случай.

— Рррр-агаррр.

Но пока Джо гадал, было ли это согласие или попросту собачья отрыжка, из дверцы будки высунулась проворная лапа и втянула шланг кальяна обратно. От раздавшихся вскоре причмокиваний и облаков ароматного дыма Джо слегка замутило, и он решил, что лучше пойти в дом.

На следующее утро во время завтрака Мэдди оказалась даже спокойнее, чем обычно. Почти что впала в медитацию.

— Боб сказал, что ты разговаривала с той фермой, — заметил Джо, уплетая яичницу.

— Боб… — Лицо Мэдди осталось непроницаемым. — Чертов пес. — Она подняла крышку электротостера и проверила, как под ней подрумянивается кусочек хлеба. — Он слишком болтлив.

— Так ты разговаривала?

— Да. — Мэдди перевернула хлеб и опустила крышку тостера на место.

— И много оно тебе наговорило?

— Это же ферма. — Мэдди выглянула в окно. — Ей все на свете по барабану, кроме полета к Юпитеру.

— Оно…

— Он. Она. Они. — Мэдди тяжело опустилась на стул. — Это коллектив. Когда-то это были шесть человек. Старые, молодые, всякие… и они решили полететь к Юпитеру. Одна из них рассказала, как это произошло. Она жила в Брэдфорде, работала бухгалтером, у нее произошел нервный срыв. И ей захотелось вырваться. Стать независимой, самодостаточной. — На лице Мэдди мелькнуло отчаяние. — Она чувствовала, что становится старше, но ничего больше… если ты понял, о чем я.

— И как же превращение в биоорг смогло улучшить ее жизнь? — буркнул Джо, цепляя на вилку последний кусок яичницы.

— Они и сейчас отдельные личности. Важность тела попросту переоценивают. Ты только представь преимущества: не стареешь, получаешь возможность путешествовать и жить где угодно, никогда не остаешься в одиночестве, не должен всю жизнь торчать на… — Мэдди принюхалась. — Проклятый тост подгорел!

Из-под крышки тостера струился дымок. Мэдди схватила его, сунула в раковину и дождалась, когда всплывут пропитанные водой черные крошки. Потом достала его, открыла, вычистила и зарядила новым куском хлеба.

— Дерьмо, — пробормотала она.

— Ты ощущаешь себя запертой, несвободной? — спросил Джо. Неужели опять?

Мэдди уклончиво хмыкнула:

— Тут нет твоей вины, милый. Это просто жизнь.

— Жизнь. — Джо принюхался и яростно чихнул, когда едкий дым пощекотал ему нос. — Жизнь!

— Горизонт становится ближе, — тихо проговорила она. — Мне нужно сменить горизонт.

— Гм-м… ладно, ржавчина никогда не спит, верно? Надо почистить зимний хлев. — Он кривовато ухмыльнулся. — Нам должны подвезти партию удобрения.

Выкраивая время между дойкой стада, кормлением овец, выгребанием навоза из зимнего хлева и тайными проводами (с помощью электромагнитного излучателя) всех полицейских роботов на ферме в силиконовую загробную жизнь, Джо потратил два дня на осуществление своего тайного замысла. Домашний фабрикатор щелкал и жужжал, как свихнувшаяся вязальная машина, и наконец выдал заказ — слегка переделанный садовый распылитель с теплоизолированным баком и комплектом шлангов, пневматическое ружье, стреляющее дротиками, заряженными мощным коктейлем из тубокурарина и эторфина, а также изолирующую маску со встроенным источником кислорода.

Все это время Мэдди почти не попадалась ему на глаза, потому что сидела в комнате с пультом управления, но обычно она исчезала на весь день, возвращаясь уже после темноты настолько усталой, что у нее едва хватало сил добраться до кровати. Похоже, кошмарные сны ей сниться перестали, что было хорошим признаком. Конечно, у Джо накопились вопросы, но он держал их при себе.

Понадобилось еще пять дней, чтобы силовая установка фермы накопила достаточно энергии и начала заправку его смертоносного оружия. За это время Джо отключил дом от Сети наиболее решительным, тайным и правдоподобным способом — по неудачному стечению обстоятельств белки якобы перегрызли сетевой кабель, а плохо экранированный генератор на ковшовом экскаваторе наполнил эфир электромагнитным шумом. Джо опасался, что Мэдди начнет жаловаться, но она ничего не сказала — лишь стала проводить больше времени в Аутер Чезвике, или Ловер Грантлингторпе, или в том месте, куда она ежедневно отправлялась.

Наконец бак наполнился. Джо опоясал чресла, облачился в доспехи, вооружился и отправился к пруду на битву с драконом.

Когда-то лес вокруг пруда был обнесен деревянной изгородью. На склоне холма росли вязы, дубы и березы, а к их подножиям жались кусты, зеленым покрывалом спускаясь к почти стоячей воде. В дождливые месяцы пруд подпитывал ручей, вьющийся среди плакучих ив, и здесь играли дети, делая вид, будто они исследуют дикую чащу под бдительным взором родительских камер наблюдения.

Но все это было очень давно. Ныне лес воистину превратился в дикую чащу. Ни детей, ни приехавших на пикник горожан, ни машин. Барсуки, дикие нутрии и маленькие пугливые кенгуру-валлаби бродили по жарким полям и лесам Англии в засушливые летние месяцы. Вода в пруду отступала, обнажая полосу засохшей, потрескавшейся грязи, усеянную пустыми жестянками из-под консервов, среди которых все еще виднелась невообразимо древняя тележка из супермаркета — ее поисковое устройство GPS давным-давно закоротило в воде. То были ископаемые кости технологической эпохи, торчащие из предательской окаменевшей грязи. А на берегу этой жалкой лужи росли разгонные деревья.

Джо включил глушилку и прошелся вдоль похожих на копья хвойных деревьев. Их иглы оказались матово-черными и пушистыми на кончиках — они фрактально расщеплялись, чтобы лучше впитывать весь доступный свет. Под деревьями густо переплелись тонкие питающие корни и разрослась пушистая черная трава. Джо вспотел в герметичном костюме, шумно дыша под маской. Он принялся за дело, поливая прозрачной дымящейся жидкостью корни каждого ствола. Жидкость при контакте шипела и испарялась, она словно отбеливала древесину там, где касалась ее. Джо тщательно избегал брызг, эта жидкость заставляла его нервничать, но жидкий азот — единственное, что пришло ему в голову, как способ гарантированно убить деревья без риска их воспламенить. В конце концов, их сердцевина в основном состояла из пироксилина, мощного взрывчатого вещества, способного сдетонировать от резкого удара или трения бензопилы.[3] Дерево, которое он обрабатывал, зловеще затрещало, грозя рухнуть, и Джо обошел его вокруг, поливая оставшиеся корни. И оказался прямо на пути обезумевшей фермы.

— О, мой святой сад земных наслаждений! Мой лес воображаемого будущего! Моя радость, мои деревья, мои деревья! — На него уставились глазные стебельки, нервно шевелясь и в ужасе моргая. Ферма присела на шесть или семь ног и замахала в воздухе оставшимися. — Убийца юной поросли! Насильник матери-земли! Калечащий кроликов вивисектор!

— Отойди, — велел Джо, бросая криогенный распылитель и нашаривая пневматическое ружье.

Ферма плюхнулась перед ним с такой силой, что от удара содрогнулась земля, и наставила на Джо вытянувшиеся из боков глазные стебельки. Глаза моргали, размахивая длинными черными ресницами над гневно-голубыми радужками.

— Да как ты посмел? — вопросила ферма. — О, мои драгоценные саженцы!

— Заткни бормотало, — мрачно посоветовал Джо, прикладывая ружье к плечу. — Может, ты решила, что я позволю тебе спалить мое хозяйство, когда эти ракеты сработают? И не дергайся, гадина, — добавил он, когда к нему потянулось выросшее из спины фермы щупальце.

— Мой урожай, — негромко простонала ферма. — Мое избавление! Еще шесть лет вокруг Солнца, прикованной к этому жалкому гравитационному колодцу, пока не откроется следующее полетное окно! Без мозгов для младенца Иисуса! Убийца! Мы могли быть так счастливы вместе, если бы ты все не испортил! Кто тебя надоумил? Эта сволочь Крыса? — Ферма начала приходить в себя, под кожистой мантией забугрились мускулы.

И тогда Джо выстрелил.

Тубокурарин — мышечный релаксант: он расслабляет скелетные мышцы, те самые, которые нервная система человека обычно сознательно контролирует. А эторфин — невероятно мощный опиат, в тысячу двести раз сильнее героина. Окажись у фермы достаточно времени, ее приспособительный метаболизм и управляемая сознанием белковая структура смогли бы создать защиту против эторфина, но Джо зарядил дротик дозой, которой хватило бы, чтобы оглушить голубого кита, и не собирался ждать, пока ферма придет в себя.

Она содрогнулась и опустилась на колено. Джо приблизился, держа ружье наготове.

— Зачем? — проговорила она столь жалобно, что Джо едва не поколебался, но взял себя в руки и нажал на спуск. — Мы могли бы улететь вместе!

— Вместе? — переспросил он. Глазные стебельки уже начали опадать, могучие легкие шумно втянули воздух перед ответом.

— Я собиралась спросить тебя, — выдохнула ферма, и половина ее ног подкосилась. Земля вздрогнула от удара массивного тела. — О, Джо, если бы только…

— Мэдди? — Обессилевшие пальцы выронили ружье.

В передней части фермы появился рот, и губы со знакомыми очертаниями медленно прошептали ему слова о Юпитере. Потрясенный Джо попятился. Миновав первое убитое дерево, он бросил бак с жидким азотом, и некий не выразимый словами порыв заставил его помчаться к дому. Глаза ему застилали то ли пот, то ли слезы. Но бегал он слишком медленно, и когда опустился на колени возле фермы с пощелкивающей и жужжащей аптечкой в руке, та оказалась уже мертва.

— Гадство, — пробормотал Джо и встал, тряхнув головой. — Гадство. — Он ткнул пальцем в кнопку переговорника. — Боб! Боб, прием!

— Рррр-что?

— Мамулю прикончил очередной нервный срыв. Ты почистил бак, как я просил?

— Ага!

— Хорошо. Я схожу в кабинет, достану из сейфа запись ее резервной копии. А ты включи бак на прогрев, затем пригони к пруду трактор. Тут надо кое-что разгрести.

Той осенью в северном загоне «Эрмитадж энда» выросли на изумление высокие и зеленые сорняки…

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

© Charles Stross. Rogue farm. 2003. Публикуется с разрешения автора.

В первый раз Ланье нашел ее в одном из предместий Праги, где к приземистым домишкам с односкатными крышами притулилось пестрое скопище ветхих шатров. Отыскал среди сотен местных обывателей, шаркающим аллюром перебегающих от костра к костру, чтобы не околеть по дороге на пронизывающем до костей зимнем холоде. Годы Великой Чумы закончились не так давно, и люди еще не забыли груды почерневших трупов и сладкое зловоние смерти. У каждого встречного аборигена на шее болтался какой-нибудь талисман или оберег. Все эти люди были неуклюже закутаны в нелепые изношенные одежды и бросали на Ланье подозрительные взгляды. А после принимались перешептываться за его спиной.

С каждым шагом он все отчетливей ощущал ее присутствие. Эта тяга была настолько сильна, что даже притупленные алкоголем нервы наконец не выдержали и глухо отозвались поднывающей болью.

И он нашел ее в одном из крытых цыганских фургонов, где она гадала на картах Таро[4]. Затаив дыхание, Ланье уставился в щель между откидной дверцей в задней стенке фургона и плотной внутренней занавеской. Четырнадцатилетняя замарашка в неописуемых обносках с надменным видом королевы. Вздрогнув, гадалка оторвалась от карт и бросила беглый взгляд в сторону входа, несомненно учуяв чужое присутствие. Лицо ее оказалось мягче и круглее, чем можно было предположить, глядя на резко очерченный профиль. С виду почти ребенок, неопрятная копна волос небрежно прихвачена яркой ленточкой. Волосы у нее еще не такие темные, какими станут со временем, но глаза… Та самая поразительная синева, которую ни с чем не спутаешь, столь глубокая, что в дымном полумраке фургона кажется черной.

Наклонившись к женщине, которой она предсказывала судьбу, девушка что-то шепнула, и та, повернув голову, поглядела на вход через плечо. Заметив снаружи мужчину, клиентка вскочила как ошпаренная и, выкатившись из фургона, заторопилась прочь с такой поспешностью, какую только позволяла ей колченогая походка. Ланье подошел к дверце вплотную и произнес: «Добрый вечер!» — надеясь, что импланты компенсируют его нездешний акцент. Первые слова прозвучали нечетко. Язык с натугой ворочался во рту, словно Ланье был сильно пьян или опасно болен, но если девушка и заметила это, то никак не прокомментировала. Она просто улыбнулась и жестом пригласила его войти.

— Не хочешь ли узнать свою судьбу, господин?

— А что, у тебя есть дар?

— Говорят, — снова улыбнулась она. — Испытай, и ты сам узнаешь.

Фургон тяжело затрещал, когда он поставил ногу на хлипкую лесенку и, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, протиснулся внутрь. Здесь ужасающе разило плесенью, застоявшимся дровяным дымом, прогорклым животным жиром, стекающим с толстого огарка желтой сальной свечи. Вокруг него завились струйки других, более тонких запахов: немытых тел, чеснока, тушенной на жире капусты, кислого вина. Он уселся на узкую скамейку у стола, а гадалка начала деловито тасовать колоду.

— Тебя зовут Мария, не так ли?

Она даже не потрудилась поднять на него глаза.

— Выходит, ты уже слышал обо мне?

— Просто угадал. А вдруг у меня тоже есть дар?

Девушка перестала тасовать карты и, положив колоду на стол, в упор посмотрела на него. Еще почти ребенок, да, но в глазах ее не было страха. Настороженность, подозрительность, что угодно, только не страх.

— Может быть.

Она сказала это без всякого выражения. Ланье вынул несколько старых мелких монет, затертых почти до гладкости, и бросил на стол.

— Меня зовут Ланье. Что мне поведаешь, гадалка?

— Разбей на три части, — велела она, придвигая к нему карты. Толстая, распухшая от затрепанности колода, грубые цветные картинки, нарисованные и раскрашенные вручную. Сбоку на столе он заметил небольшой деревянный пресс, куда гадалка сунет эту колоду, когда они закончат, чтобы распрямить и выровнять измятые карты. Ланье разделил колоду на три неровных стопки, разложив их рядком. Девушка переставила свечу на середину стола и прикоснулась пальцами к картам. Едва дотронувшись до них, она ощутимо вздрогнула и напряглась, словно колода была наэлектризована.

— Откуда ты, господин? Я вижу, ты пришел издалека.

— Это гораздо ближе, чем тебе кажется, — криво усмехнулся Ланье, стараясь унять бьющую его дрожь. Тяга стала почти непереносимой, тупая боль с буханьем пульсировала в висках. Кислый запах вина, казалось, усилился и раздражающе щекотал ему ноздри… Он выпил бы сейчас даже винного уксуса, окажись бутылка под рукой. — Что-нибудь не так?

— Нет, все в порядке.

Она убрала за ухо прядь, упавшую на глаза, восстановила колоду и ловко пустила ее веером по липкому от жирной грязи столу. Поводив рукой над картами, выбрала одну и перевернула: Рыцарь Кубков.

— Это ты, — довольно кивнув, сказала она.

— Продолжай.

Девушка снова собрала карты в одну стопку, промедлила на один удар сердца и перевернула верхнюю.

— Это тебе препятствует, — сказала она и положила вторую карту на первую поперек. Ланье увидел мертвого человека, подвешенного на толстой веревке вниз головой: страдальчески искаженное лицо, узкие щелки опухших полуоткрытых глаз. Повешенный… Взглянув на карту, девушка мгновенно побледнела.

— Думаю, тебе следует уйти, — быстро проговорила она.

— Почему? — тупо спросил он, ощущая тяжкую дурноту.

— Ты просто должен уйти, вот и все! — Теперь Мария действительно была перепуганным ребенком, а не уверенной в себе юной женщиной. Трясущимися руками она поспешно собрала колоду, оставив две открытых карты лежать на столе. — Прочь! Прочь! Тебе не место в этом мире!

— И тебе тоже, — резко парировал он и схватил ее за руку: холодная, почти ледяная кожа и тонкие хрупкие косточки под ней. — Разве я не прав? Отвечай!

— Я… я… — Слова застряли у нее в горле. Дернувшись, она освободила руку и бросилась к выходу. — Уходи! Сейчас же! Чужих у нас не любят!

Откинув занавеску и распахнув дверцу настежь, она выпрыгнула из фургона и скрылась в темноте. Ланье хотел последовать за ней, но споткнулся о какой-то хлам, валявшийся на полу, и неуклюже рухнул. Где-то неподалеку сердито загалдели мужские голоса: слов он разобрать не мог, но общий смысл суматохи был предельно ясен. Тяжелые шаги вразнобой зачавкали по влажному снегу, приближаясь.

Ему пришлось смириться с неизбежным. Схватив верхнюю из оставшихся двух карт, Ланье потянул за шпенек перемещателя. Тонкий визгливый вой прорезал воздух, заглушив угрожающие вопли мужчин. У Ланье засвербило в ушах. Он еще успел увидеть острое сверкание ножей перед лезущими в фургон бородатыми лицами, прежде чем мгновенная вспышка ослепительной боли унесла его оттуда.

Первой жертвой оказался Герберт Даппелмейер. — Простите, мистер Даппелмейер, но я не могу продать вам билет на этот поезд, — объявила кассир, и хотя лицо оставалось невозмутимым, колени так тряслись, что только со второй попытки ей удалось нашарить ногой кнопку сигнализации. За шесть месяцев работы Джинни ни разу не приходило в голову бояться клиента. До сегодняшней минуты. Но это вполне понятно: Герберт был ее первым Красным. Сам Герберт ничего не заметил. Впрочем, и в этом не было ничего удивительного: он крайне редко замечал что-либо, помимо происходящего в его собственной голове.

— Все в порядке, — успокоил он. — Я не спешу.

Времени у него действительно было много, а кроме того, он мысленно воспроизводил лекцию на тему эволюционной биологии пустынной растительности, которую ему предстояло читать через несколько дней, а поэтому не все ли равно, где это делать: в поезде или на вокзале?

— Не могли бы вы найти мне место на следующем? — рассеянно спросил он и осекся. Что-то, сказанное Джинни, проникло через барьер теории развития пустынных однолетних растений.

— Я вас знаю? — осведомился он.

В любых других обстоятельствах Джинни рассмеялась бы и выбрала один из десятка готовых ответов на случайно вырвавшееся у Герберта старое как мир клише, которым мужчины испокон века пользуются для знакомства с женщиной. Но сейчас, когда на экране компьютера его имя вспыхивало большими красными буквами, а надпись внизу настоятельно советовала немедленно вызвать охрану, девушка держалась из последних сил, стараясь не показать паники.

«Этот мужчина — террорист. И прихлопнет меня, как муху», — подумала она.

На самом деле Герберт был добрейшей души человек и любил насекомых едва ли не так же преданно, как растения, но этого Джинни не знала, а мигающие на экране буквы напугали ее до полусмерти.

Поэтому она решила игнорировать второй вопрос Герберта и ответить на первый, хотя в смятении забыла даже посмотреть расписание.

— Простите, но и на него все билеты проданы.

Она не сообразила, что сделала серьезную ошибку, назвав его по имени. Герберт протянул ей сорок девять долларов, а она так и не потребовала его паспорт. И узнала его имя только потому, что быстродействующие оптические сканеры считали отпечатки его пальцев, пока он передавал банкноты через стойку. Если верить мастеру, который устанавливал оборудование, эти сканеры с их базой данных, работавшей в режиме он-лайн, могли идентифицировать любого человека за доли секунды. Так что ей было совершенно необязательно требовать паспорт, хотя Джинни слышала о террористе, пойманном только потому, что тот предъявил фальшивое удостоверение, не совпадавшее с именем, установленным по отпечаткам пальцев. Обычно Джинни рассматривала сканирование как способ улучшить обслуживание пассажиров. В основном люди любили, когда их приветствовали по имени, но, с другой стороны, большинство пассажиров — законопослушные граждане. Красные попадались крайне редко.

Герберт пожал плечами:

— Ну давайте поищем на следующем.

Джинни покачала головой, опасаясь сделать еще одну ошибку и разозлить этого опасного типа, выглядевшего в глазах окружающих мирным, слегка прибабахнутым профессором.

— Мне очень жаль, но и на следующем все места заняты.

Она твердо знала, что террористы всегда стремятся выглядеть обычными людьми. Много лет подряд они могут вести себя как ничем не примечательные граждане, а потом их главари отдают приказ убить, и они фанатично подчиняются во имя фашизма, или неокоммунизма, или Аллаха, или очередного из миллионов других «измов», о которых Джинни имела весьма смутное представление. Но правительство наконец нашло способ решить проблему, и Джинни оказалась «на передовой».

Даже глубоко законспирированные террористы должны покупать еду, одежду и бесчисленное множество других вещей, включая железнодорожные билеты. Пути всего это можно проследить. Недаром статистики изучают потребительский спрос террористов, пытаются создать модель, построить график, который можно использовать для определения вероятности того, что каждый потенциальный покупатель билета может также оказаться террористом. Джинни повезло (или не повезло, в зависимости от того, как на это поглядеть), она столкнулась с первым на этом вокзале Красным, с тех пор как вошла в действие новая система идентификации. Если удастся выжить, она станет героиней. Но в данный момент она просто тряслась от страха.

— О'кей, — вздохнул Герберт. — Что же, вполне можно поехать и завтра.

Он снова протянул ей деньги.

— Дайте мне билет на первый же поезд, где есть свободные места.

А вот этого Джинни никак не могла сделать. Если отдать билет, он повернется и уйдет!

На такой случай ей был дан строгий приказ: постараться задержать его до прибытия охраны. Так гласило правило номер один. Но где же охрана?

Ничего не поделаешь, приходилось импровизировать.

— Предварительная продажа требует кредитной карты, — сухо объявила она.

Ничего подобного не требовалось, но откуда ему знать!

Герберт наконец начал терять терпение.

— Прекрасно, — процедил он, открывая бумажник, после чего сунул деньги обратно, вытащил карточку и шлепнул на стойку. — А теперь давайте чертов билет!

Охрана — ни слуху, ни духу.

Джинни прекрасно знала, что случится дальше. Автомат не примет карточку, и ей придется все это объяснять постепенно накалявшемуся человеку, который в любой момент может понять, что загнан в угол.

— Простите, но это против правил, — выпалила Джинни, пытаясь любым способом отвлечь его. Беда в том, что у нее не было особого опыта в интригах плаща и кинжала. Ее задача — помогать людям, если они Зеленые, или осторожно провести их через все препоны, если они Желтые или Оранжевые. Не в ее привычках тормозить дело.

Но все же она сумела выкрутиться и на этот раз.

— Это дебетовая карта, а мне нужна кредитная.

За свою жизнь Герберт купил сотни железнодорожных билетов (самолеты не годились для коротких поездок, и он ненавидел водить машину), но до этой минуты ему не приходилось сталкиваться с подобным.

— И что?

У Джинни не было времени подумать, поэтому она, очертя голову, бросилась изобретать:

— Дебетовая карта — все равно что наличные. А мне нужна кредитная.

Не успели слова сорваться с языка, она поняла весь идиотизм сказанного, но что поделать, обратно не возьмешь, хотя по лицу Герберта медленно расползалось возмущение.

— Не я пишу правила, я только им следую, — поспешно добавила девушка.

При всем своем бесконечном терпении к диким растениям Герберт не выносил дураков. Вот и сейчас физиономия его налилась краской, на верхней губе и лысине выступили капли пота.

— Вы когда-нибудь слышали о Марке Твене? — прошипел он, перегнувшись через стойку.

Джинни изо всех сил старалась не сбежать, хотя все же невольно отшатнулась.

— Да! — едва слышно пискнула она.

— Твен, — объявил Герберт, брызжа слюной ей в лицо, — изобрел термин для таких людей, как вы! Он назвал вас «властью ничтожеств». — Он еще больше подался вперед и, ткнув в нее пальцем, разразился целой тирадой: — Вы держитесь за идиотские мелочные правила и вещаете с таким видом… — снова фонтан слюны, — словно имеете право проповедовать от имени Божьего. Неудивительно…

От продолжения Джинни спасло прибытие охраны. Первым на сцене появился Рамон Хуан Карлос, который мирно пребывал в туалете, где вызов Джинни застал его в самый неподходящий момент, который только можно представить. Но все обошлось, и он сразу же заметил Красного террориста, навалившегося на стойку и целившегося в кассиршу чем-то, что вполне могло оказаться пистолетом.

Рамон знал свои обязанности. Этот толстенький, лысый пятидесятилетний коротышка представляет угрозу поезду, угрозу национальной безопасности и, что самое немаловажное, угрозу Джинни, перед которой Рамону до смерти хотелось отличиться. Он сбил Герберта подножкой, которая сделала бы честь любому полузащитнику, и рухнул вместе с ним на мраморный пол, придавив беднягу своим немалым весом.

Очнулся Герберт в помещении охраны и долго не мог понять, что с ним случилось. Раскалывалась голова, трещали ребра, в мозгу тяжело ворочались мысли о женщине, отказавшейся продать ему билет. К сожалению, он почти забыл лекцию о диких растениях, но это оказалось самой малой из бед, поскольку его окружала толпа охранников и полицейских, по какой-то причине уверенных, что перед ними террорист. На его руках поблескивали наручники, и довольно долгое время всем было плевать на его больную голову и ноющие ребра.

Герберт так и не смог понять все детали того, что с ним стряслось. В тюрьме детективы вежливо объяснили, что компьютер с большой вероятностью определил его как террориста. Мало того, он усложнил свое положение, рассердившись на кассира, пытавшегося задержать его.

— Повезло еще, что вас не пристрелили, — заявил один из детективов, хотя адвокат Герберта заподозрил, что власти намеренно блефуют, стремясь избежать неминуемого судебного иска.

Даже адвокат с огромным трудом докопался, какая именно программа сочла профессора ботаники террористом.

— Я смог восстановить только часть истории, — сказал он, когда Герберта наконец освободили. — Остальное засекречено.

Далее адвокат объяснил, что Герберт подписался на несколько малоизвестных иностранных журналов, а компьютер ошибочно посчитал подписную плату переводом денег за рубеж.

— Они исправляют эту ошибку, так что вы по крайней мере помогли другим ученым, — утешил адвокат.

Кроме того, Герберт часто ездил в такие подозрительные места, как Марокко, Сирия, Монголия, Таджикистан, республика Чад и Судан.

— Лично я понимаю, что все дело в вашем интересе к пустыням, — продолжал адвокат, отмахиваясь от несвязных протестов Герберта. — И многие из этих стран не имеют ничего общего с терроризмом. Но находятся рядом с потенциально террористическими государствами, и это привлекло внимание компьютера. Получается также, что, кроме вас, все эти страны в комплекте посетили совсем немногие путешественники, и это тоже сыграло свою отрицательную роль.

Кроме того, по его предположению, Герберт сделал две очевидных ошибки.

— Первая — это крайне неудачное решение платить наличными за билет в один конец. Одно это почти наверняка должно было вызвать подозрения. Далее: перед тем как покинуть город, вы оплатили все свои счета. Да, верю, им подошел срок, но в сочетании с билетом в один конец это выглядело чертовски подозрительно. Думаю, однако, что истинным фактором, сыгравшим роль спускового крючка, было трудноуловимое сочетание всего этого с вашими предыдущими поступками. Скажем, вы, в отличие от остальных, не побежали покупать аварийный комплект средств жизнеобеспечения или потратили слишком большую, а может, слишком малую часть дохода на еду, одежду и путешествия. Или взяли напрокат в «Блокбастере» недостаточное количество фильмов. Словом, одному Богу известно. Беда в том, что какими бы невинными ни были ваши действия в отдельности, компьютер увидел нечто подозрительное в самой модели поведения.

Герберт покорно кивнул, но адвокат втайне опасался, что биолог всегда будет иметь неприятности с подобными программами-профайлами. Беднягу угораздило родиться истинным чудаком — в эпоху, когда всякое уклонение от стереотипа не только не приветствовалось, но и попадало под обстрел недружелюбных глаз и подвергалось тщательному изучению.

«Не высовывайся, Герберт», — подумал адвокат, прощаясь с клиентом. Но вслух не сказал. Спасение Герберта заключалось именно в его нескрываемой эксцентричности… не нужно быть гением, чтобы понять: перед вами ходячая ошибка программистов. Однако при этом не мешало бы ему получше держать себя в руках.

На мониторе был брачный кодекс, и в изначальном варианте, и с первой серией поправок, и со второй серией поправок, и с дополнительными постановлениями. Руслан гонял текст вверх-вниз, вправо-влево, сравнивал, даже прогнал через программу для отлова формальных логических ошибок. Получалось одно и то же: супруга от третьего и даже четвертого временного брака после рождения ребенка уравнивается в правах с супругой от второго постоянного брака, так что иск по поводу алиментов, увы, обречен на успех… Что касается алиментов — то тут государство распорядилось мерзейшим образом. Если отец ребенка не в состоянии их платить, это обязательство берет на себя община, к которой он приписан, дитя и мамочка с голоду не помрут. Но! Но папуля становится чем-то вроде общинного раба. Формально он получает долгосрочную ссуду для выплачивания алиментов, а фактически его определяют на рабочее место и строго следят, чтобы ни гроша медного не истратил выше прожиточного уровня, а в самых отчаянных случаях денег на руки не дают, но кормят, поят и кое-как одевают.

Значит, нужно где-то раздобыть деньги, чтобы положить на счет Раисы. И хорошие деньги…

Руслан откинулся на спинку стула. На мониторе, в синем окошке, мелькали цифры. Оплаченный им час работы уже подходил к концу.

— Бонус хочешь? — спросил Ильдар. — Могу дать десять минут.

Имелось в виду, что по старой дружбе и в память былых заслуг Руслан получит десять минут машинного времени.

— Это меня не спасет, — Руслан встал. — Послушай, ты не знаешь, где можно срочно заработать десять тысяч зеленых?

— Знаю, — тут же сказал Ильдар. — Пристегнись к куколке. Прямо сегодня.

— Тьфу! — только и ответил Руслан.

«Куколками» прозвали дам постбальзаковского возраста, постоянных посетительниц ночного клуба «Доллс», что, собственно, и значит «куклы». Два дня в неделю там предлагался мужской стриптиз — а сейчас как раз был мужской день, среда.

— Срочно, говоришь?

— Вот именно.

— А пятьсот тебя не спасут?

— Есть работка?

— Тут у меня агент «М» постоянно ошивается, всем уже осточертел.

Руслан задумался.

— Как ты считаешь: то, что про них говорят, правда? Или байда?

— Я никак не считаю. Я с ними дела не имел и не собираюсь, — хмуро ответил Ильдар. — Я бы и тебе не советовал, но если положение безвыходное, если больше — никак…

— Безвыходное, — признался Руслан. — Моя студия, сам знаешь, накрылась. Мне за шесть клипов не заплатили. А Раисе рожать.

— Нашел с кем связываться.

— Да я и сам потом понял, что ей нужен не ребенок, а алименты. Ей же плевать, что я два месяца сижу на общинном пособии!

— Погоди… — Ильдар поспешил к большому монитору, на котором был план компьютерного зала, там уже ждал новый клиент. Усадив его в свободную ВИП-камеру, Ильдар вернулся и поманил за собой Руслана.

Они вышли в подсобку.

— Я как-то разговорился с одним донором. Он сказал так: конечно, пятьсот зеленых за подобную вещь — гроши, но эти пятьсот ты получаешь сразу и без проблем. Еще вот что сказал: у некоторых головная боль бывает сильнейшая, но есть люди, которые вообще ничего не замечают.

— А сколько раз можно сдавать?

— По правилам — один, но если поладить с агентом, то два и даже три. Правда, там сложнее — сдаешь по чужим документам.

— А потом?

— Понятия не имею, — честно признался Ильдар. — Тот мужик говорил, что когда совсем избавился от головной боли, то никаких других неприятных ощущений не имел.

— Твой мужик еще тысячу каждый месяц имеет за то, что дуракам лапшу на уши вешает! — взорвался Руслан. — Это же такое вмешательство, такое, ну, я не знаю!..

— Вот-вот, не знаешь. И я не знаю. Но ведь тебя пятьсот все равно не спасут.

— Полторы тысячи… — и тут Руслан задумался.

Если внести полторы тысячи, можно уговорить Раису временно отозвать иск. Как там в кодексе — на полгода, что ли? Потом, если не достать денег, иск возобновляется и больше уже не отзывается никогда… Интересы ребенка превыше всего!

Община занимала целый микрорайон на окраине Протасова. Конечно, можно было селиться и в других местах. Руслан вон жил у Старой пристани, где студия. Но семейные предпочитали держаться вместе. И там же, за автозаправкой, стояли мастерские, построенные для тех, кому община дала долгосрочную ссуду. Сколько Руслан помнил, пять или шесть раз мужчины просили: отпустите, я за границей заработаю эти деньги в десять раз быстрее! И получали ответ: там за тобой не уследишь, тут ты на виду, торопиться нам некуда, раньше надо было думать, дорогой.

Лучше сразу головой в петлю, чем в эти мастерские. Один пробовал сбежать. Поймали чуть ли не в Австралии и с позором вернули. Община — это не президент и не министры. Община — это такая сила, что карает и милует без всяких адвокатов и прокуроров.

За то, чтобы приняли в общину, Руслан пять лет назад заплатил семь тысяч зеленых, хотя половина родни там уже состояла и за него ручалась.

Теперь не поручился ни один…

Час спустя Руслан вспоминал этот разговор с Ильдаром, быстрый и тусклый; легкое развлечение во время дежурства для Ильдара, а для Руслана…

Когда же он принял решение?

Слово за словом и картинка за картинкой.

Спокойное, сытое лицо одноклассника и даже ни попытки изобразить интерес, вопрос лениво-ритуальный: «Срочно, говоришь?».

Такой же бесцветный ответ: «Вот именно».

Вопрос, в котором должно было просквозить желание помочь, но на самом деле не было и настоящего любопытства: «А пятьсот тебя не спасут?».

Ответный вопрос, исполненный безнадежности: «Есть работка?».

И слова, которых приличному человеку не говорят: «Тут у меня агент «М» постоянно ошивается, всем уже осточертел».

Руслану стало интересно: когда же он понял, что готов принять предложение агента? А главное — когда это понял Ильдарчик? Из компьютерного зала он вышел, твердо зная: первого же, все равно мужчина это или женщина, с маленьким золотым значком «М» на лацкане, он не пошлет подальше, а вытерпит обязательную улыбку и профессиональное дружелюбие в голосе. И они пойдут вдвоем туда, где можно сесть и разложить на столе бумаги.

Как вышло, что агентов «М» невзлюбили, никто не знал. Вернее, объяснить мог каждый, а вот знать — тут было сложнее.

Вообще люди в деловых костюмах, останавливающие тебя посреди улицы с предложениями, стали всем привычны, и народ даже разобрался, что из этих предложений действительно имеет смысл. Брать у распространителя французские духи — значит, поддерживать польские нелегальные цеха, где разливают по флаконам разведенные экстракты, прибывшие чуть ли не из Бразилии. Брать кухонную технику — потом ее ни одна мастерская не починит. А вот детские игрушки были качественные. Всякая писчебумажность — ручки, блокноты, органайзеры — тоже. Как ни странно, прижилась уличная страховка здоровья — на неделю, на месяц. Тут за прилипчивыми девушками в зеленых костюмчиках стоял сильный фармацевтический синдикат.

Первых агентов «М» приняли за шарлатанов. Подходит очень воспитанный человек и предлагает пятьсот зеленых за участие в эксперименте ученых-психологов, что тут еще можно подумать? От агентов шарахались. Но вскоре пошли слухи: да, это действительно вроде эксперимента, с согласившимся в приятной обстановке беседуют о всякой ерунде, после чего он просыпается с сильнейшей головной болью и деньгами в кармане. Головная боль держится несколько дольше, чем деньги, но недели через полторы и она проходит.

Некоторые женщины утверждали, что после сеанса обнаружили беременность. Пресса, бумажная и электронная, страшно обрадовалась. Но это оказалось враньем.

На телеэкранах появилось несколько никому не известных пожилых мужчин, которых бегущая строка отрекламировала как докторов наук. Эти господа объяснили, что у клиента в обмен на деньги забирается часть его детских воспоминаний. Воспоминания эти ему решительно никогда в жизни не пригодятся, а для ученых представляют немалый интерес. И дальше звучали всякие медицинские слова, которых ни один зритель не понял.

По простоте своей публика соотнесла это изъятие воспоминаний с недавним скандалом — группа врачей продавала органы еще не скончавшихся пациентов. Несколько агентов «М» были избиты.

Тут вмешались власти, и не только городские и областные, а даже руководство общин. Оказалось, есть такая программа государственной важности, которая без детских воспоминаний — ну никак!

Тогда агентов оставили в покое, просто стали обходить стороной. И останавливались в ответ на их призывы только те, у кого прореха в кошельке была совсем уж чудовищной.

Как у Руслана.

Он шел по улице, пытаясь понять: да где же тот миг, в который было принято решение? До того, как Ильдарчик пересказал впечатления донора, или после?

Если бы Руслан был уверен, что Ильдару можно доверять! Черноволосый и сладкоглазый ровесник был достойным членом общины — имел двух постоянных жен и ни одной временной, двумя сыновьями мог похвастаться и доченькой. Младшая жена ходила беременная, ждала первенца. В какую-то минуту Ильдар вроде расслабился и решил, что достиг в жизни всего самого лучшего, так что карабкаться наверх — значит, вредить здоровью и ровному настроению. Община дала ему рабочее место — не слишком денежное, но стабильное и без проблем. Фактически он был в доле — часть машин принадлежала ему. Но жены, дети и компьютеры вовсе не означали, что бывший одноклассник дал совет по-приятельски, без каких-то закулисных соображений. Все-таки его тесть состоит в совете общины…

Может быть, община просто хочет избавиться от Руслана?

Сам-то он не встречал ни одного донора, чтобы узнать подробности из первых рук. Может быть, потому, что люди скрывали свои контакты с агентами «М», а может, по иным причинам.

А Ильдарчик вдруг взял да и разговорился с донором!

— Простите, — услышал Руслан. — Вы в затруднительном положении? Я бы мог вам помочь!

Он поднял глаза и увидел серьезное лицо лысоватого мужчины. Взгляд на лацкан: да, вот она сияет, золотая буква «М».

— Помогайте, — обреченно сказал Руслан.

Он не знал, что вспоминать детство так легко.

Просто нужно сидеть и говорить, говорить, говорить…

Когда он вот так, почти лежа в удивительно удобном кресле, рассказывал о себе?

Похоже, никогда.

— По-моему, это была жестяная бабочка, на колесах и с палкой, чтобы катить ее перед собой, — говорил Руслан. — Я потом однажды видел такую, но та была пластмассовой, мы шли с Дилярой по парку, у нас кончилось совещание, вообще это был мозговой штурм, а в парке есть кафешка с горячими пирожками, нам еще нужно было возвращаться, вечером снимали два сюжета, а я обычно сижу, вдруг понадобится переписать диалог…

Тот, кто слушал всю эту ахинею, не возражал, не перебивал; Руслан только отмечал — что-то щелкнуло, что-то пискнуло. Сотрудник «М» работал с техникой.

Голове в мягком шлеме было удобно и даже приятно. Браслеты на руках совершенно не ощущались.

— Потом Диляре подарили такую бабочку, и игрушка долго стояла на столе, потом ее отдали какому-то ребенку, кто-то привел на студию ребенка, девочку… Погодите, мне же нужно про детство… Еще я помню, как мы ловили на мелководье каких-то рыбешек, а рыбешки зарывались в песок и исчезали прямо на глазах. Это были такие полосы воды, вроде длинных луж, берег, потом вода, страшной глубины… сантиметров, наверное, десять… потом опять суша, и тогда уже начиналось море. В море нас одних не пускали, а в луже сидеть позволяли… мы еще рыли узкие колодцы и доставали оттуда синий песок… У него был запах… такой, ну… вроде запаха гниения, но в нем была еще и свежесть…

Руслан замолчал.

— Вы больше ничего не хотели бы вспомнить? — спросил сотрудник «М».

— Если нужно, могу.

— Я бы вам советовал отдохнуть. Знаете, о нас рассказывают всякие ужасы: будто после нашего сеанса люди на всю жизнь получают головную боль. А таких случаев всего-то было четыре или пять, пока мы не научились контролировать состояние сосудов. Есть люди, которые могут лежать в шлеме хоть неделю, а есть — которые выдерживают не больше десяти минут.

— Сколько я продержался?

— Пока полчаса. Для первого раза достаточно. Вы сейчас пойдете в холл, там вам уже приготовили легкий ужин. Поболтаете с девочками, отдохнете, потом еще сюда на полчасика.

— Я все хотел спросить: почему можно сдавать вам все эти воспоминания только один раз?

— Ну, это совсем просто! — Сотрудник «М», полноватый мужчина, отстегивавший шлем, даже тихо рассмеялся. — Представьте себе радость исследователя, который получает два одинаковых материала, только под разными кодами! А ведь за них деньги уплачены.

— А почему воспоминания изымают? Разве нельзя скопировать?

— Хороший вопрос… Вы хоть представляете себе, что у вас в голове хранится? Это — как если бы вы пришли в зоопарк посмотреть на медвежат и оленят, а угодили в парк юрского периода.

— Это уж точно, — буркнул Руслан и сел.

— Есть воспоминания, которые как бы закуклились и спят. Наши сеансы их будят, и они потом из пассивного состояния в любую минуту могут перейти в активное, — объяснял сотрудник, одновременно работая компьютерной мышкой. — Вы очень хотите знать подробности интимных отношений своих родителей? Для нормального человека это табу, но для человека с разбуженной памятью… ну, вы меня поняли…

— И вы их изымаете без разрешения?

— Да, — перестав посмеиваться, ответил сотрудник «М». — Потому что несем ответственность за психическое здоровье своих доноров. Мы могли бы держать это в тайне, но не скрываем этого. В конце концов, мы платим деньги. Представьте, что к вам пришел человек и сказал: я покупаю весь ваш парк юрского периода, все равно же вы им не пользуетесь и даже не подозреваете, что в нем творится.

— То есть моего парка у меня больше нет? — уточнил Руслан.

— Сейчас скажу точнее…

Сотрудник «М» сел к монитору и погнал по экрану параллельные ряды цветных полос. Руслан через его плечо следил за мельтешением, но понять ничего не мог.

— Пока два фрагмента. Один — похоже, в очень раннем детстве вы стали свидетелем преступления. Другой — вам было года два с половиной, и вас за что-то наказали…

— И я что, все это вспомнил? — Руслан твердо знал, что ни о каких преступлениях с наказаниями он не говорил. — Как вы это определяете?

— Да вот же контрольные спектрограммы. Очень может быть, что специалист по чтению ауры определил бы это без всякой техники, просто грамотно задавая вопросы. Вот… и вот… и обратите внимание на это чередование тонов… А если бы мы разбудили какое-то очень сильное эротическое воспоминание, в этой части графика была бы пульсация оранжевой и алой полосок. Не поверите — это бывает, когда докапываемся до первых месяцев жизни.

В комнату вошла молодая женщина. Сотрудник тут же встал.

— Не делай слишком большого перерыва, сегодня у нас еще два донора.

— Хорошо. А вот, погодите, сейчас найду… — он вызвал из машинной памяти картинку, где на черном фоне едва виднелись серебристо-серые нити, почти прямые. — Нарочно оставил. Это женщина в возрасте двух лет пережила клиническую смерть. Воспоминание сидит в таких глубинах подсознания, что сама она туда не заберется. Но если оно будет активизировано — последствия непредсказуемы, вплоть до сильнейшего припадка удушья… Скажите, мы имели право оставлять ей это воспоминание?

— Конечно, нет, — не задумываясь, ответил Руслан.

В сущности, объяснения его устроили. Пока все было очень логично.

Женщина отвела его в холл — там, в углу, было выгорожено маленькое кафе. Руслан получил ужин за счет фирмы и две таблетки, которые следовало запить зеленоватой жидкостью, похожей на сильно разбавленный сок. Женщина осталась рядом, взяла себе кофе с шоколадкой и присела за тот же столик.

— Я подумал: если сейчас отшифровать и записать то, что вам удалось из меня вытащить, это будет не моя история, а история какого-то совсем другого человека, и я просто не узнаю себя, — сказал Руслан. — Это человек, который в детстве стал свидетелем преступления. Скажем, убили его родителей… И он всю жизнь помнит, что враг идет по его следу.

— Другой вариант — его родители кого-то убили, — подсказала женщина.

— Это уже интереснее. Комплекс вины, очевидно. На почве которого развивается мазохизм… — Руслан рассмеялся, но рассмеялся безрадостно. — Этому ребенку нужно, чтобы его по крайней мере дважды в неделю убивали. Затем… Затем его охватывает страх — он боится, что свидетели его мнимых смертей обо всем догадаются. И он начинает уничтожать свидетелей… Да, тут вы правы: это воспоминание не должно просыпаться, по крайней мере, просыпаться в человеке неподготовленном.

— Кем вы работаете? — спросила женщина.

— Уже не работаю. Моя студия скончалась.

— Клип-студия?

— Ну да. У меня на счету больше пятидесяти клипов. Я специалист по образным рядам и ассоциативным цепочкам. Я вам так покажу вид городской свалки, что вас охватит непреодолимое желание пойти в салон и купить бриллиантовое колье. Но наш хозяин связался не с теми заказчиками.

— Что вы собираетесь делать? — женщина была столь лаконична, словно собиралась стать мужчиной.

— Общине студия не нужна, и я сейчас просто сижу на шее у общины в ожидании, не придумает ли она для меня что-нибудь… Иначе я бы здесь не оказался.

— Это я как раз понимаю, — женщина складывала хрусткую блестяшку сперва в узкую серебряную полоску, потом в кубик. — Я просто хотела убедиться, что вы свободны.

— Вам нужны агенты? — догадался Руслан. — Это несерьезно. Я не буду ходить по улицам и приставать к прохожим. Лучше уж общинные мастерские.

— Значит, на горизонте — мастерская? — сообразила она.

— Какое это имеет значение? — Руслан чувствовал, что вместо воспоминаний в нем разбудили агрессивность, и даже хотел, чтобы она вырвалась на свободу. Он слишком долго молчал о своих проблемах.

— Большое. Если бы вы просто находились в свободном поиске, я бы предложила вам оклад в полторы тысячи долларов плюс небольшие премиальные. Но вы в безвыходном положении и должны согласиться на тысячу двести.

— Столько у вас агенты получают?

— Агенты сидят на проценте, а это — оклад. Сейчас вы закончите сеанс, и я отведу вас к шефу, — сказала женщина. — Если договоритесь, покажу вам ваш кабинет и настрою компьютер. А если нет — добро пожаловать в общинную мастерскую.

Предложения бывают разные, и оттенок угрозы еще не значит, будто предложение неприемлемо…

Эта красивая женщина, не в меру серьезная, скорее всего, просто хвасталась своим деловым цинизмом, надо же чем-то похвастаться… А лет ей примерно двадцать восемь. И приятно, что она не издевается над своими гладкими и тяжелыми волосами, а отрастила и собирает на затылке в узел. И все это совершенно не соответствует легкомысленному имени Лали.

Он все время потихоньку поглядывал на нее в кабинете шефа, довольно молодого для такой должности, ровесника, надо полагать. Руслану предложили тут же сесть и написать резюме — перечислить самые удачные свои работы. Пока он вспоминал трудовой путь, шеф велел кому-то связаться с телестудией и перекинуть ему записи тех клипов, что сейчас в прокрутке. Одновременно Лали, присев к его компьютеру, искала клипы на рекламных сайтах заказчиков. Кое-что выудила, шеф склонился над ней, они просмотрели незримый для Руслана и беззвучный клип, потом одновременно перевели на него взгляд и помолчали.

Ну смотрите, позволил Руслан, перед вами умное лицо профессионального интеллигента в неведомом поколении, умеющего фантазировать и не умеющего зарабатывать деньги. Особенно ты, Лали, смотри: вот человек, с которым женщине может быть очень хорошо вплоть до того момента, как встанет вопрос, на что будем кормить нашего ребенка?

Он не верил до тех пор, пока не подписал контракт.

— Поздравляю, — сказал шеф. — Сейчас Лали познакомит вас с Тимуром. Работать будете в связке. Если все пойдет хорошо, через год вам поменяют партнера.

— А если плохо?

— Переведем в агенты. Подойдите поближе.

Он достал из стола значок, и Лали приколола его к свитеру Руслана. При этом возилась чуть дольше, чем требовалось.

Тимур сидел в просторном кабинете, где кроме компьютеров был еще и длиннейший стол, вроде тех, которые стоят в ателье у закройщиков.

Худой, отметил Руслан, очень худой, явно что-то с желудком. А может, с печенью. Лицо неприятное, впрочем, еще неизвестно, каким этот Тимур видит Русланово лицо. Нет, понятно — небритым! Чего бы хорошего унаследовать от предков, но не эту щетину, которая растет со скоростью сантиметр в минуту!

— Давай привыкай, — сказал Тимур. — Я тебе полку в шкафу освободил. Тут вообще-то неплохо. Будут предлагать абонемент на питание — не отказывайся. Шеф нашел хороших поваров.

— Много народу здесь работает? — спросил Руслан.

— Все три верхних этажа — наши.

Руслан вспомнил, как задрал голову, когда агент привел его к многоэтажке. Здание основательное, коридоры длинные… и если за каждой дверью по меньшей мере два человека…

А ведь он мог бы работать здесь и раньше, когда на втором этаже была клипмейкерская студия. Потом ее место заняло издательство, выкупив право аренды за немалые деньги — издательству это было выгодно, потому что прямо к многоэтажке примыкала огромная типография, если смотреть с улицы — двухэтажная, но Руслан знал, что там просто высоченные потолки, под огромные печатные машины-рондосеты.

— И послушайся доброго совета — переезжай в наш отель. Это он так считается — отель, на самом деле там живут постоянно.

— А зачем?

— Ты ведь подписку о неразглашении давал?

— Ну?

— Так в отеле разглашать некому, все свои.

— А личная жизнь?

Тимур расхохотался.

— По-твоему, в отеле штаб-квартира полиции нравственности? Да живи с кем хочешь, лишь бы не во вред делу!

— А если разболтаю?

Тимур вздохнул.

— Ты не забывай, где работаешь, — напомнил он. — И телочке твоей чистку проведут, и тебе. И проснешься ты в общинных мастерских, дурак дураком… Погоди, не гоношись! Ты еще ничего такого не знаешь, что можно разболтать!

Руслан отпустил дверную ручку.

— Я тебе еще раз говорю — здесь не так уж плохо. И ты делаешь очень важное дело. Действительно важное — потом поймешь. Просто об этом не надо кричать на всех перекрестках. Помнишь, по телеку сюжет показывали, как террористы театр захватили?

— Помню.

— Там тут же перед театром дивизия журналистов образовалась. Серьезные люди приехали, спецназ подтянулся. Надо что-то делать, надо переговоры вести — и, помнишь, как они ход через подвалы искали? А пресса, мать ее, как только что-то краем уха услышит, так всей дивизией в мобилки орет: спецназ, мол, справа и сверху решили пустить! А террористы эти сообщения перехватывали… Сколько человек они там расстреляли, пока газ пустили? Это не у террористов на совести, это — у болтунов на совести, мать их так и перетак!

Тимур завелся всерьез, а когда выругался, вскочил и отошел к окну.

— Ты чего? — совсем нелепо спросил Руслан.

— Сестренку у меня там положили, двоюродную, я еще маленький был… Теперь — ясно? Я как слышу слово «фанатик», у меня ширма задвигается… Поэтому я тут.

— Давай лучше объясняй, что делать надо, — помолчав, попросил Руслан.

Он полагал, что в рабочем процессе догадается, какая связь между фанатиками и буквой «М».

Тимур подошел к столу. Там лежали вразброс детские рисунки, фотографии, большие и маленькие, небольшие альбомчики, картонные игрушки, а также немалая куча игрушечного оружия, и из яркого пластика, для самых маленьких, и черного, почти как настоящее.

— Сейчас я тебе текст дам. Прочитай и подбери к нему по ассоциации фактурку.

Он вывел на монитор текст, Руслан сел в кресло и принялся читать.

«Я помню, как залезла под лестницу и нашла там большую кучу еловых шишек. Теперь я понимаю, что их приготовили для растопки. Это для нас была дача, а кто-то там жил и зимой, топил печку… печку помню, мы как-то открыли ее и что-то туда спрятали, что-то очень важное, кажется, пистолеты и пистоны… Я не помню, наверное, Лешка их потом вынул, я не вынимала… Лешка и Генка стащили мою куклу, потом мы с бабушкой всюду ее искали, вот почему я полезла под лестницу. Лешка был рыжий, говорили, что в деда. Генка был, как я, темненький и выше Лешки. У него были вельветовые штаны и серая майка».

Текст делился на четкие фрагменты, это был первый. Руслан прочитал и хмыкнул.

— Я уже начал работать, — сказал Тимур. — Так, что мы имеем? Кукла, пистолеты, пистоны, шишки, лестница. Ты давай делай список, все это понадобится. Привыкай: читаешь и тут же выписываешь.

«Там еще коза была, деревянный заборчик, лужайка и коза. По-моему, ее к чему-то привязывали. Бабушка не разрешала к ней подходить. Когда на выходные приехали родители, они привезли продукты, молоко, и бабушка сказала, что не нужно — для меня она покупает козье. Но я его не помню. Я помню чернику в желтой эмалированной кружечке. Мы ходили в лес с кружечками. Однажды я шла, а рядом бежала по земле белка. Потом она забралась на сосну, и я ее больше не видела. Вспомнила: хозяйку звали тетя Маша».

— Вот, — Руслан протянул листок.

— Коза, веревка, колышек, сумка, кружечка, — вслух прочитал Тимур. — А сумка зачем?

— В ней продукты привозили.

— Ну, ладно. Сейчас я тебе покажу вербальный ряд квазипамяти по первому куску.

Он вывел на монитор текст, куда более долгий, чем тот, который исследовал Руслан.

«Летом меня вывозили на дачу в Петрушино. Дом был старый, деревянный, двухэтажный. Зимой второй этаж пустовал, на лето его сдавали. Там жили старики, мы их звали деда Костя и баба Надя. Они жили в комнате, расположенной справа от сеней, как войти в дом, за дверью справа, еще была дверь в туалет и лестница наверх, к трем комнатам второго этажа. В гости к себе они не приглашали, и нам всегда было очень интересно — что там, за дверью. Лестница загибалась, и внизу подлезть под нее могли только мы, дети. Нас было трое — я и мои двоюродные братья, Лешка и Генка. Лешка был рыжий, говорили, что в деда. Генка был, как я, темненький и выше Лешки. У него были вельветовые штаны и серая майка. За нами смотрела моя бабушка, Антонина Петровна. У нее был фотоаппарат, и она часто снимала нас троих…»

Дойдя до снимков, Руслан посмотрел на Тимура.

— Фотомонтаж, — ответил на взгляд Тимур. — Сам знаешь, это просто.

И взял со стола фотоальбомчик. Там на первых страницах был младенец во всех видах и ракурсах, голый и одетый, был годовалый ребенок с родителями (отец подозрительно смахивал на шефа), а затем трое малышей на фоне забора и кустов, девочка и два мальчика, вооруженные игрушечными пистолетами.

«Мы осваивали дачу как удивительный мир. Мы играли в боевиков и в десант, и кусты вокруг дома были для нас джунглями. Из города мы привозили оружие — большие черные пистолеты и автоматы с трещалками, пластмассовые ножи и наручники, пистоны. Однажды летом мы подружились с дачниками из соседнего дома и все время с ними воевали. Мы придумали, будто они хотят украсть наше оружие, и стали делать тайники. Однажды мы открыли печку и спрятали пистолеты с пистонами там, а потом доставали и по уши перемазались в золе. Однажды Лешка вынул их сам, а нам с Генкой почему-то не сказал, мы пошли жаловаться бабушке. Лешка решил, будто это я одна наябедничала, и они с Генкой стянули мою куклу. У меня была дорогая кукла-десантник в камуфляжном комбинезоне, и я искала ее по всему дому. Потом бабушка заметила, что куклы нет, и догадалась, что она может быть под лестницей. Кукла лежала за кучей еловых шишек, приготовленных для растопки, и я, когда доставала ее, поцарапала руку».

— Это все? — спросил Руслан.

— Этого вполне хватает для квазипамяти. Фотографии бабушки и двоюродных братцев с пистолетами прилагаются, переверни страницу. Примерно так нужно использовать фактуру.

— А потом?

— Потом — эксперименты, — помолчав, сказал Тимур. — По имеющимся спектродинамическим записям достраиваются недостающие. У нас есть одоротека, где возьмут спектры еловых шишек, стреляных пистонов и даже деревенского клозета. В фонотеке подберем деревенский пейзаж — птичек там, собачий лай, козье, как его, меканье, что ли.

— Тоже в виде спектра? — уточнил Руслан.

— Это очень удобно. И, считай, весомый кусок квазипамяти готов.

— Ущербная она какая-то, — заметил Руслан.

— Им другая ни к чему, — буркнул Тимур.

— Кому — им?

— Этим, ученым. Они пока и такой рады. Я же тебе говорю — мы обеспечиваем экспериментальную базу! — вдруг заорал Тимур. — Мы делаем то, что от нас требуется! Если возражений сверху нет — значит, все в порядке! И они лучшей не заслужили! Понял, нет? Не заслужили!

Раиса сидела за столиком кафе — уже пришедшая в себя после родов, ухоженная, готовая приветливо улыбнуться каждому, кто вздумает подойти познакомиться: в этом дорогом кафе можно было встретить очень даже перспективного мужчину.

Руслан некоторое время смотрел на нее, не подходя. Эта женщина родила ему ребенка, но из самого святого умудрилась сделать дешевый балаган. Зачем-то скрывала беременность, потом обещала, что исчезнет из его жизни, затем этот дурацкий иск об алиментах… Руслан решительно не понимал ее маневров.

Ему совершенно не хотелось разговаривать с Раисой, но передать ей документы через официанта — это было бы уже чересчур. Поэтому он все же подошел.

— Хорошо выглядишь, — сказала Раиса. — Но ты никогда не научишься носить костюм.

Больше ей придраться было не к чему. Костюм, обувь, часы — все это новенькое и прямо излучает аромат больших денег. Вот машина не соответствует уровню — но Руслан пока не хотел брать хорошую. Он только недавно получил права и уже успел разбить задний фонарь.

— Вот документы, — сказал Руслан. — Деньгами со своего счета ты можешь пользоваться, но счет ребенка заблокирован. Это — ему на школу. Копии я уже отдал в совет общины. Надеюсь, у тебя больше нет ко мне претензий?

— Я не понимаю, почему ты так говоришь со мной.

— Как — так?

— Как будто мы чужие.

— Чужие и есть, — согласился Руслан. — На своих в суд не подают. Да, забыл сказать. Я еще в совет твоей общины написал. Что беспокоюсь, как ты, одинокая женщина, будешь растить моего ребенка, и не увидит ли он дома примеры, не достойные подражания. Так что за тобой присмотрят.

— Ну и сволочь же ты…

Руслан не садился — так что и стремительно вставать не пришлось.

В конце концов, если мужчина выплатил женщине алименты, он имеет право знать, что делают с его деньгами.

Он вышел.

Белобрысый мальчишка протирал окна машины.

— Держи, — Руслан дал ему банкноту. — Хочешь еще заработать?

— А что делать?

Тут Руслан задумался. Если предложить парню беседу наедине в интимной обстановке — он столько шуму поднимет, мало не покажется. Совсем недавно был громкий процесс — поймали на горячем высокопоставленного педофила. Пострадавшим мальчишкам выплатили такую компенсацию, что теперь всякая нищая семейка только и мечтала подставиться обеспеченному педофилу…

— Тебя как звать?

— Яшкой.

— Вот визитка… — Руслан вписал телефон Лали и объяснил парню, что от этой женщины зависит неплохой заработок.

Использовать детей — это была классная идея. Их воспоминания свежи и ярки, они не пытаются умом взрослого человека анализировать прошлое, у них нет внутреннего цензора — и во время сеанса звучат удивительные вещи. И головная боль тоже не проблема, ребенок два-три дня проводит в клинике и получает ударную дозу всяких снадобий. Заодно в его памяти появляется новый блок (один на всех, очень удачно скомпонованный Тимуром: нелепое столкновение с велосипедистом, удар головой об асфальт, рвота, слабость, толстая медсестра с ледяным компрессом) — и родители благодарят добрых людей, которые не дали ребенку валяться на дороге, а вызвали «скорую помощь» и заплатили за хороший уход.

Эта идея пришла Руслану в голову на третьем месяце работы. Он и так считался одним из лучших специалистов, а тут еще новый замысел. Шеф сначала думал дать ему группу, потом решил, что от Руслана больше пользы, когда он в свободном поиске.

В отеле Руслан зашел к Тимуру, занес купленный в общинном магазине контейнер с пловом. Никто так не готовил плов, как два старых деда в общине Руслана, сделавшие из этого занятия не только средство существования, но и смысл жизни.

— Шеф просил поторопиться с последними квазиками, — сказал Тимур.

— Куда ему столько?

— Заказ. Я вот посмотрю футбол и поеду в лабораторию. И тебе советую.

— Мы же на прошлой неделе сделали семнадцать штук, да еще Саида со своими — одиннадцать. У нас просто не хватит материала.

— Ничего, пустим старый по второму разу.

— Заметят же.

— Никто ни черта не заметит. Давай сделаем так: я поработаю с новым материалом, а ты посмотри, что у нас в сундуках. Возьми самое старье, у тебя классно получится.

Да уж, подумал Руслан, получится на зависть дедушке Фрейду.

Его тренированная фантазия именно здесь нашла себе наилучшее применение.

«Мы шли с дедом по лугу… или нет, это был не луг, я помню только траву. Дед вел меня за руку. Он мне что-то говорил, но я не слышал. Я смотрел на лошадей. Нас обогнали два солдата на высоких лошадях, и я на них засмотрелся. Мне кажется, это были солдаты — в чем-то синем, в одинаковых шапках… оружия, кажется, я не видел. Я не знал, что лошади такие высокие. Потом я мечтал, как приеду домой на высоком коне, и все удивятся и будут завидовать. Я тогда уже знал запах лошади, и это звучит смешно — но я всюду его искал. До сих пор почую что-то такое — прямо вздрагиваю…»

Этот фрагмент Тимур уже однажды обрабатывал. Руслан даже не полез искать в архиве, чего там такого наваял партнер. Скорее всего, дал деду имя, определил, откуда и куда шла эта парочка, приспособил сбоку картинки каких-нибудь ромашек, нашел для комплекта детский рисунок с большой лошадью… Ремесленник. Правда, ремесленник вдохновенный. Убежден, что творит великое и благое дело.

До глубины и величия Руслан не докапывался. Он узнал, что квазипамять часто используют, когда лечат амнезию. Дают человеку комфорт — и он не хуже людей, и у него хранятся воспоминания детства. Очевидно, сколько-то квазиков идет в закрытые лечебные учреждения. Не часто, но попадаются маньяки, творящие зло в помраченном состоянии рассудка. Лишать их жизни — не по закону, их по приговору суда лечат и снабжают квазипамятью.

А что еще должен знать хороший мнеморедактор?

Руслан просмотрел другие фрагменты и взялся за дело. Нахлобучил шлем, пристегнул браслеты, полез в фонотеку. Музыка там была раскидана по темам: природа, растения, животные, путешествия, любовь. Он ввел в программу поиска слово «лошадь», подумал, заменил на слово «конь». Ему тут же выкинуло русский текст испанского романса «На коне высоком беглецы спасались».

Переведя романс в режим «кольцо», включив шлем и дав умеренный звук, Руслан взялся за работу.

«Дед Артем вел меня через луг в соседний поселок. Стоял июнь, еще точнее — июньский полдень, в траве кто-то старательно наскрипывал свою вечную песенку, и дед бормотал мне что-то такое, что, по его мнению, нужно по пути рассказывать внуку. Я хотел, чтобы он назвал мне травы, а он толковал, что будет, когда мы придем, и как нас встретит какая-то тетя, и чем она нас угостит. Мне было все равно, что там за тетя, я хотел знать, как называются белые и желтые кисти цветов, качавшиеся возле моего лица на тончайших стеблях. И мне было жарко. Я немного одурел от ходьбы и дедовой воркотни, поэтому не услышал, как к нам приблизились два всадника. Их кони шли по колено в траве, шли так плавно и беззвучно, что мне показалось — они плывут. Всадники, чуть покачиваясь, так же беззвучно переговаривались. Это были люди из иного мира, и мне даже показалось, что за их спинами на конские крупы свисают темно-синие плащи. Откуда-то я знал, что это солдаты, они в дозоре, но почему-то не видят нас с дедом, смотрят, а не видят, как будто соприкоснулись два мира, каждый из которых странен и невнятен для другого. В нашем мире не могло быть таких спокойных и строгих лиц, таких высоких коней. Оружия я не видел, но оно, несомненно, было, хотя и не такое, какое я знал — винтовка, пистолет или карабин, как у лесничего дяди Матвея. Эти всадники в одинаковых синих шапочках, сдвинутых на левый висок и прихваченных блестящими значками, проехали мимо, как будто рядом не было меня — маленького и онемевшего от восторга. Я хотел поймать взгляд всадника, но не сумел, и они неторопливо уплыли вдаль, оставив единственное доказательство своей реальности — тонкую струйку запаха. Я еще не знал, как всю жизнь буду искать, находить, узнавать этот запах…»

Текст получился непозволительно большим — впрочем, непозволительно относилось к тем временам, когда в «Мнемозине» еще не было Руслана. Он сперва не хотел сокращать, но вдруг вспомнил — оружие! Нужно было и мальчику дать в руки какую-то пластмассовую стрелялку, и всадников вооружить реально, а не романтическими предположениями.

Вписав куда нужно стрелялки, Руслан взялся за основную работу — подбор деталей. Он заказал архивным девочкам штук десять вырезок из старых цветных журналов — чтобы лошади во всех видах, и взялся за картотеку антикварных фотографий: требовался вполне реалистичный дед Артем. О том, как трудно будет довести спектродинамику реального отрывка до того шедевра, который он сейчас сочинил, Руслан даже не думал — не его забота, на то операторы есть.

Он связался с одоротекой, скинул туда файл с сюжетом и попросил, чтобы среди запахов обязательно был запах кожи — по его мнению, сбруя и сапоги тоже должны были как-то отразиться в воспоминаниях.

Нужно было подобрать еще рисунки, всякую мелочевку, несколько крупных предметов квазипрошлого.

Конь — мужское начало, думал Руслан, и в комплекте с мечтой о высоком коне надо бы дать отсутствие отца в жизни мальчика, а также какую-нибудь гадкую женскую физиономию, мамочку, от которой хочется сбежать на край света… Хмыкнув, он полез в свой архив и выудил оттуда довольно неудачный фотопортрет Раисы.

Он провозился допоздна, а ночью ему приснились высокие кони, лишенные ног и плывущие, как корабли, над зеленой травой. И во сне он был настолько находчив, что подумал: вот интересно, что бы тут сочинил дедушка Фрейд?

— Ты заслужил отпуск, — сказал шеф. — Не спорь. Я знаю, как вы с Тимуром работали над последним заказом. То, что мы его сдали в срок, только ваша заслуга. Так что собирайся. Поедете в Урук-Басай на неделю. Там тихо.

— Спасибо, — сказал Руслан.

Он знал, что и похвалу, и отпуск он заслужил. На лацкане его пиджака рядом с буковкой «М» золотилось крошечное перо. Нагрудный знак, который выдавался крайне редко — «Золотое перо Мнемозины». И Руслан носил его с гордостью — как всякую честно заработанную награду.

В коридоре он встретил Лали.

— Поздравляю, — сказала она. — Шеф решил повысить тебе оклад. Саида в тихом бешенстве.

— Кто еще поедет в Урук-Басай? — спросил Руслан, имея в виду совсем иной вопрос: а не поедешь ли ты, Лали?

— Микаэл, твой оператор, еще Данияр из отдела матобеспечения.

— Что это за Урук-Басай? У нас там база, что ли?

— Очень тихое место, никакой цивилизации. Озеро, рыбные места, охота, лошади…

— Лошади? — Руслан невольно улыбнулся.

Он вспомнил, как выстраивал цепочку ассоциаций: морды боевых скакунов — изумленные глаза соседей (босые ступни, фартук с большим пятном на беременном животе, длинная майка на худом торсе подростка, коленки девочки, ее смех и убегающие ноги) — металлический женский голос (сладкий запах дешевой косметики, стоптанные тапочки, белье на веревке) — исчезающий вдали одобрительный мужской басок (жареная на сале картошка, нож с деревянной рукояткой, дешевые папиросы) — приятное ощущение напряжения в ступнях, так давно ему знакомое — легкое колыхание — прилетевший с реки ветер…

— Я, может быть, дня на два приеду, — сказала Лали.

Этого он и ждал.

Руслан позвонил в совет общины, секретарше Наине, спросил, не найдется ли высоких кавалерийских сапог на неделю, мол, кто-то из молодежи повадился на ипподром. Сапоги ему привезли перед самым отъездом.

Урук-Басай оказался небольшим одноэтажным городком, а база, естественно, была еще дальше и имела занятный вид — блочная пятиэтажка, окруженная всевозможными халупами с одной стороны и новенькими коттеджами с другой. До озера — минут пять ходьбы, до конюшни — все двадцать, но конюх, если с вечера попросить, утром приводил оседланных лошадей прямо к террасе, где завтракали под огромным желтым навесом.

Тимур на лошади выглядел так, что в цирк ходить незачем. Руслан отпустил ему стременные путлища на последнюю дырку, и ноги Тимура свисали ниже лошадиного брюха. Локти он растопыривал и поводья держал, как велосипедный руль.

— Вы можете для начала объехать озеро, — сказал конюх Ильяс. — Там тропа проложена. Потом, если угодно, покажу на карте еще маршруты.

И усмехнулся, глядя на всадников.

Руслану случалось ездить верхом: как-то лет в пятнадцать он угодил в лагерь с военно-патриотической подготовкой, там ребят учили еще стрелять из лука, а не только из пистолета и автомата. Но сейчас он все забыл, хотя воспоминания тела понемногу просыпались.

Тот удачный квазик с высокими конями получился потому, что он сам с восхищением смотрел когда-то на стройных всадников, отрешенных и прекрасных в своем плавании по высоким травам.

Усмешка Ильяса означала: орлятки мои, я буду крайне удивлен, если вы не вернетесь через полчаса, наездившись на всю оставшуюся жизнь.

Руслан первым выехал на тропу, Тимур — за ним. И тут оказалось, что в коллеге проснулась генетическая память. Он как-то очень быстро освоился в седле и даже ощутил удовольствие. Они послали коней рысью, подняли в галоп, и все у Тимура получилось просто замечательно; настолько замечательно, что всадники даже не заметили, как из виду исчезло мелькавшее между деревьями озеро. Очевидно, где-то проворонили развилку.

Оба не имели опыта передвижения по местности, лишенной дорожных указателей. Когда вздумали вернуться обратно, неправильно вычислили направление. И заехали в совершенно непонятные места.

Тут Руслан и вспомнил слова Лали: очень тихое место, никакой цивилизации. Здесь на десятки километров не было признаков человеческого присутствия. Первым оказалась изгородь из колючей проволоки, обнаруженная в кустарнике, куда сунулся мордой конь Тимура и отскочил, едва не стряхнув всадника.

Руслан спешился и исследовал странное явление.

— Электропастух, — сказал он. — Чтобы скотина не лазила.

— С какой стороны? — резонно спросил Тимур. И вдруг, хотя заготовил еще какие-то вопросы, замолчал. Что-то, видать, вспомнил, но делиться идеей не пожелал.

Это озадачило Руслана. Опять же — колючка, натянутая довольно низко, в расчете на коров, которые соберутся проползать под ней на пузе, что ли?

Решили ехать вдоль ограждения — авось набредут на стадо, а там уж подождут, кто-то ведь явится к вечеру доить скотину. Тимур, впрочем, предположил, что стерегут не дойный скот, а, напротив, лесных кабанов, чтобы не шастали по огородам.

В результате они выехали к заброшенной деревне, которая произвела на обоих удручающее впечатление. Небольшая, домов в десять, она выглядела так, будто ее покинули еще в первую мировую, хотя Тимур заметил телеграфные столбы, громоотводы на крышах, брошенную детскую коляску, ржавый кузов «Запорожца».

А вот дымок, тонкой струйкой поднимавшийся к небу из-за ветхого забора…

Как-то неожиданно он испугал их, двух взрослых и способных к сопротивлению мужиков, этот дымок. Они, не сговариваясь, отъехали подальше. И решили обогнуть двор по периметру, авось где-то забор окажется пониже и сверху удастся заглянуть.

До того они ехали по деревенской улице, а пустившись исследовать дымок, свернули и подобрались к его источнику со стороны огорода. Там, кстати, и забора уже не было, а только остатки плетня.

У костра сидели дети. Обычные мальчишки, в меру чумазые. Что-то пекли — так ворошат палочкой в золе картошку. На костер, надо думать, пошли заплетавшие колья плетня хворостины. Вздохнув с облегчением, Руслан и Тимур послали коней прямо на бурьян. Проминая его тяжелым телом, словно это была призрачная, а не живая креп-костволая полынь, усталые кони сделали несколько шагов, и дети увидели всадников.

Они замолчали, приоткрыв рты. Руслан теперь хорошо их видел и мог сосчитать. Шестеро пацанов, от семи до девяти, самому крупному, возможно, лет десять.

— Привет и простор вам, ребята, — сказал он, подъезжая.

— Ты за нами? — спросил, вскочив, светловолосый мальчишка. — Пацанва, я же говорил! Они должны были приехать!

— Давай собирайся, — велел крупный, поднимаясь на ноги. — Не ты, а Ренат говорил, это его лошади.

— Это мои лошади, — подтвердил семилетний паренек. — Дядя, мы на них поедем? Или пойдем пешком?

— Совсем дурной, — ругнул его черноволосый глазастый парень, лет восьми-девяти. — Куда мы там сядем? Дядь, мы ведь пешком пойдем?

— А покататься?… — младший даже растерялся от прозы жизни.

— На них нельзя кататься, — сказал крупный.

— Но это же мои лошади!

— Ну и что?

— Я сказал — мои! — пацаненок протянул руки, и конь Руслана шагнул ему навстречу.

Руслан попытался удержать животное, но не вышло. Конь остановился, лишь когда грязные ладошки охватили колечки удил.

— Он что, настоящий? — спросил крупный паренек.

— Настоящих не бывает, — тут же вставил еще один совсем девчачьим голоском. — Вот у меня лодка тоже ненастоящая.

— Я его держу, — сказал малыш. — Это тот самый. Дед Артем сказал, что они придут, когда я вырасту, а я тогда был совсем мелкий.

— Значит, и лодка придет?

Тимур подъехал к молчащему Руслану и коротко приказал:

— Away from here…

Переход на английский удивил Руслана.

— Why?

— Keep silence and follow me[6].

Руслан сильно взял на себя повод и, работая еще и коленями, заставил коня развернуться. Тимур поехал прочь, Руслан — за ним, а ребенок остался стоять в полной растерянности.

— Это же мои кони! — закричал он. — Они не должны уходить! Я же их узнал! Это высокие кони!

— Твои ненастоящие, — успокоил черноволосый. — Не реви, Ренатка, и без того тошно.

— А эти настоящие, — добавил тонкий голосок. — Ты же пощупал!

— Они сперва, у меня в голове, ненастоящие, а потом будут как живые! Пусти, Жорка, пусти!

Малыш кинулся было вдогонку, но старшие перехватили.

— Ходу, — приказал Тимур. — И не оборачивайся! А то будут проблемы.

Руслан понимал, что спрашивать бесполезно.

С самого начала его службы в «Мнемозине» как-то вышло, что Тимур был за старшего. Сперва — учил, потом, когда Русланов рейтинг сильно вырос, когда встал вопрос о его повышении, все равно слово Тимура много значило. Хотя бы потому, что он знал, на что идут готовые квазики. Иногда Руслану казалось, что коллега привирает, желая повысить свой престиж в глазах новичка. Теперь понял: Тимур действительно что-то знал.

Стало быть, вот они — дети, которым внедрили квазипамять. Сюжет с высокими конями Руслан считал одним из лучших. Во время работы он сам явственно видел обоих всадников, в жаркий полдень приплывающих по струящимся травам. Однако красавцы из иного мира были не в сочиненных словесно темно-синих плащах, не в маленьких синих шапочках, сдвинутых на левый висок. И оба они оказались безоружны — хотя ответственный редактор проверял каждый квазик на наличие хотя бы игрушечного оружия…

Тимур пустил коня полевой рысью, и конь Руслана последовал похвальному примеру. Дорога позволяла ехать рядом.

Наконец молчание надоело.

— Мы бы хоть дорогу спросили, — сказал Руслан.

— Они не знают дороги.

— Они ведь откуда-то пришли.

— Нам там делать нечего. И вообще… — Тимур повернулся к Руслану, — ты об этом помалкивай. Никого не встречали, никаких детей, понял?

— Это что, какой-то закрытый интернат?

— Вроде того.

— Ты хочешь сказать, что все они попали в неприятности, лишились памяти и получили квазики?

Руслан удивился, потому что мальчишки не были похожи на инвалидов. Обыкновенные, живые, любознательные лица…

— А можешь не спрашивать?

— Хотелось бы знать…

— Не наше дело, понял?

Руслану не понравился тон.

— Почему? — упрямо спросил он.

— Слушай, брат… — Тимур вспылил, но сдержал себя, ненадолго, впрочем; глубоко вздохнул, засопел, покосился. Руслан ждал и дождался выкрика: — Так им и надо! Так им и надо!

— Это же дети! — возразил Руслан, догадавшись, что Тимур имеет в виду неких незримых и опасных фанатиков. — Это всего лишь дети!

— Это такие дети, что глотку тебе перережут и не моргнут. Думаешь, зачем им квазики всадили? Эти дети такое помнят и знают, что их из интернатов выпускать нельзя!

Руслан задумался.

Он смотрел передачу о подростках, которых обработал опытный гипнотизер. Эти подростки, выведенные из состояния транса, лишенные подсаженных личностей, были жалки и растеряны. Возможно, их показали до того, как снабдили квазипамятью. И куда они делись после передачи — тоже осталось непонятным. Только ведущий намекнул, что на засекреченных базах готовят бойцов, способных идти напролом и драться с целой автоматной очередью в груди.

Так то пятнадцатилетние парни, а не шестилетки.

— Руслан… — Тимур подъехал поближе. — Ну не забивай ты себе голову. Дети какое-то время нуждаются в присмотре. Их лечат. Потом их выпустят, может быть, вернут родителям, я не знаю… Ты еще будешь гордиться тем, что делал такие классные квазики!

Руслан промолчал.

Потом уже, когда они выбрались на дорогу, он спросил:

— А что, брат, у них агрессивность врожденная или подсаженная?

— Если тебе интересно, спроси у Лали. А вообще… — Тимур задумался. — Вообще — лучше не спрашивай. Мы святое дело делаем, мы себя и своих детей спасаем. Ты подумай, что будет, если мы не заменим этим мальчишкам всю детскую память? Их же с рождения готовили в убийцы! Если бы не «Мнемозина» — ты бы ел, пил и спал в бронежилете!

И тут Руслану стало не по себе. Две мысли ошарашили его, и первая была: похоже, что Тимуру тоже заменили память, и стоит коснуться определенной темы, как он начинает изрекать подсаженные квазиистины. Вторая: ох, ведь ребенку уже почти полгода…

Тот, кого растила Раиса под присмотром строгих бабушек из общины, понемногу становился сыном. Первая злость на его мамашу прошла, время бессмысленного младенчества иссякало. Очень скоро можно будет что-то ему говорить и выслушивать ответы, чему-то его учить… вот имя парню она дала хорошее — Гариб… Гарибчик…

Лали приехала, когда Руслану с Тимуром оставалось провести на базе всего одни сутки.

Но приехала не одна, а с усатым мужчиной.

— Это жених, — объяснил Тимур. — Они с пятнадцати лет жених и невеста.

— Вот оно что…

— Ты не расстраивайся, брат, — тихо сказал Тимур. — Она в жены не годится. У нее уже что-то было и с шефом, и еще с одним человеком. Их раньше надо было поженить, а община посылала Равиля учиться в Басру. Нельзя, чтобы девушка старше двадцати жила без мужа. Вот твоя Раиса, скажем…

— Раиса просто жадная дура, — буркнул Руслан.

— Не такая уж и дура, если получила от тебя хорошие алименты.

Равиль оказался неглупым и жизнерадостным парнем, электронщиком высокого класса. Он привез с собой целый ящик напитков — пальмовое и финиковое вино всяких изысканных сортов, он устроил знатное застолье, и Лали сидела рядом с ним уже в головном платке, какой полагается хорошо воспитанной невесте.

Вот только Руслану было совсем невесело.

Лали ему очень нравилась, и не все ли равно, что там было у нее с шефом. Коллектив «Мнемозины» молод, во время авралов мужчины и женщины по шестнадцать часов проводят вместе, немудрено, что образуются парочки. Опять же, Лали — красавица, и если бы шеф ею увлекся, он, скорее всего, пошел бы в совет общины и все объяснил. Расторгнуть помолвку можно — никто не собирается выдавать девушек замуж против их воли…

Но помолвку не расторгли. А это значит, что Лали хотела честно дождаться жениха. И все ее взгляды, все ее улыбки были просто так — от благодушия и лукавства уверенной в своем счастье женщины…

Руслан ушел с террасы, где мнеморедакторы и приближенные к ним лица беззаботно пили дорогие южные вина. И пошел он вокруг здания, потому что хотел оказаться подальше от музыки и голосов.

Терраса была пристроена к блочной пятиэтажке с той стороны, где небольшой парк, а за ним — коттеджи местных аристократов. Сзади же было нетронутое царство беспорядка и нищеты — сараи какие-то, халабуды с маленькими грязными окошками, обложенные поленницами почерневших дров, а еще дальше Руслан обнаружил довольно странный силуэт. Он не сразу понял, что это — стропила от сгоревшей крыши, четко видные на фоне вечернего неба.

В черной стене под стропилами светился квадратик — и в этом доме тоже, оказывается, кто-то жил. Руслан подумал, что летом еще можно обойтись без крыши, а каково будет зимой? И пошел на огонек — ему было все равно, кто поселился в доме, погорельцы ли решили не покидать его или бродяги, которым все равно, где спать и свинячить, он только хотел уйти подальше от базы, но не слишком далеко.

И он даже не очень удивился, услышав за стеной детские голоса.

Заглянув в окно, он увидел и знакомые лица. Увидел Жорку, увидел черненького глазастого, увидел маленького Рената, и еще, и еще. Их там было больше десятка и… кажется, с ними была девчонка…

Того, кто вот так заглядывает сквозь стекло, да еще немытое стекло, с темной улицы в освещенное помещение, увидеть трудно, если, конечно, его не ждут. Но дети явно ждали. Руслан бы поклялся, что подошел к окну и заглянул бесшумно — однако все сразу к нему повернулись, а Ренатик вскочил на ноги.

— Это он, это он!

Руслан понимал, что оставаться с детьми не следует, что их общество каким-то образом для него опасно, но мальчишки уже выскочили из незримой двери и окружили его.

— А где лошади? — спросил Ренатик.

— Высокие кони, — поправил его крупный светловолосый парень, лет, пожалуй, уже двенадцати. — Ты сам так сперва говорил: высокие кони.

— Что вы здесь делаете, ребята? — поинтересовался Руслан.

— Мы за тобой пришли, — объяснил черненький глазастый.

— Как — пришли?

— Мы же знали, куда ты поехал со своим другом.

— Так вы что, по следу шли?

Вопрос детей озадачил.

— Ну, наверное, по следу, — с сомнением согласился светловолосый. — Да, Жорка?

— Мы же знали, куда вы уехали, ну и пошли, — подтвердил черноглазый Жорка. — И вот, пришли.

— А зачем вы это сделали? — продолжал разбираться Руслан.

— Чтобы ты нас увел, — тут же ответил Жорка.

— Погоди! — прервал его светловолосый. — Я знаю, что мы сделали неправильно. Это только за Ренаткой должны были прийти высокие кони. А за Максом лодка должна была приплыть, за мной на мотоцикле бы приехали, а вот Боба просто какая-то тетенька должна увести.

— А за мной — белка! — выкрикнул малыш в большой клетчатой футболке. — По забору!

— Но никто не приходил и не приходил… Мы сами пошли искать…

— Ты не сердись, — добавил Жорка. — Мы с Ренатиком поговорили… В общем, решили: за кем за первым придут, тот нас всех с собой возьмет. Ты только не сердись.

— А почему вы решили, что за вами обязательно кто-то должен прийти?

— Мы помним! За мной уже приходили, только я совсем мелкий был!.. И за мной!.. За мной собака прибегала!.. — дети заговорили наперебой, и чем больше Руслан вслушивался, тем яснее понимал: подсаженные ребятам квазики произвели какой-то неожиданный, явно непредусмотренный эффект.

— Погодите, не шумите! — потребовал он, и хотя не сразу, но стало тихо. — Я сейчас схожу за одним… человеком, поговорю с ним и сразу вернусь. Ждите меня тут и никуда не уходите!

Он вышел в переулок и помотал головой. Надо же — шли по следу! Что они себе вообразили? И пошел, и пошел, ускоряя шаг, и с разбега взлетел по короткой лестнице на террасу.

Там еще веселились, хотя Лали ушла. Руслан поманил Тимура, они вдвоем спустились в парк между террасой базы отдыха и коттеджами местных аристократов.

— Слушай, брат, ты тех ребятишек помнишь? Они сюда пришли, меня ищут.

Тимур выслушал, задумался, затем выругался.

— Говоришь, квазики сбой дают? Ты хоть понимаешь, брат, что после этого нам конец? И «Мнемозине», и, естественно, нам с тобой!

— Нам-то почему?

— А где и кому нужен мнеморедактор, которого выперли с государственной службы за профнепригодность?! И вообще, ты вдумайся — кому, кроме «Мнемозины», нужен мнеморедактор?!

— Погоди… а что же теперь делать?

Руслан откровенно растерялся. Тимур же, наоборот, подтянулся, весь поджался и, словно усилием воли, выгнал из себя легкий хмель.

— Делать? — Тимур с легким презрением посмотрел на беспомощного без приказов и распоряжений сослуживца. — Делать вот что! Их сколько, десять? Тут есть микроавтобус, там сиденья сняты, на нем продукты возят, старая колымага! Сейчас мы сажаем этих мальчишек в автобус и везем их в «Мнемозину». И там убираем из их памяти и квазики, и вообще все лишнее!

— А что подсаживаем?

— Ничего! — зарычал Тимур. — Ни-чего! Чистим все, что удается вычистить!

— Ты с ума сошел! Куда же они денутся совсем пустые?

— Лучше пустые, чем такие! Ты что, не понял? Да у них же у каждого башка полна живой взрывчатки!

Руслан постоял, соображая.

Дети, которых какая-то сволочь готовила в убийцы, ждали помощи. И он был готов оказать им помощь. Но полная чистка? Полной в «Мнемозине» не делал никто и никогда.

— Что-то же у них должно быть? — спросил он растерянно.

— Какое тебе «что-то»? Брат, ты не понял? То, что было в них заложено, искажает наши квазики! Если мы выскребем эти и подсадим другие, будет то же самое! — свирепо сказал Тимур. — А когда наверху поймут, что наши квазики не выдерживают и двух месяцев… Руслан, я уже не знаю, как тебе еще объяснять…

— Да понял я, понял… — Руслан задумался, сильно ему вся эта история не нравилась, но правоту Тимура он признал: без «Мнемозины» они все пропадут. — Где стоит этот автобус?

— Поищем.

Машину они отыскали под навесом возле большого гаража. Тимур проверил горючее — до города должно было хватить.

— Я сяду за руль, а ты в салон, с детьми. Заговаривай им зубы чем хочешь, только чтобы не сбежали. Когда довезем до «Мнемозины» — что-нибудь придумаем.

Они доехали до полусгоревшего дома, и Руслан вошел к детям.

— Собирайтесь, — сказал он. — Поедем в одно место, где вам дадут пирожки и конфеты.

— А где кони? — спросил маленький Ренат.

— Кони будут потом, вы же все не поместитесь на двух лошадях, — объяснил Руслан. — Пока что за вами пришел автобус.

В микроавтобусе был маленький радиоприемник. Тимур включил его, чтобы не слышать детских голосов из салона.

Сперва передавали музыку, потом беседу о нравственности. Почти у самого города пошла одиннадцатичасовая сводка новостей.

Новости были обычные: вояжи президента, что-то космическое, смерть некогда великой актрисы, о которой вспомнили, только когда сердце остановилось, и так далее. Оставался прогноз погоды, и музыкальная заставка совпала с поворотом на большую объездную дорогу.

— В последний час! — дрогнувшим голосом произнесла дикторша, и тут же ее сменил мужчина:

— Ко всем автомобилистам и водителям городского транспорта! Братья, немедленно освободите шоссе А-шесть и подъездные дороги В-девять и В-десять! Водители автобусных маршрутов одиннадцать и тринадцать, немедленно возвращайтесь в центр города и ждите указаний.

— Эй, брат! — крикнул Тимур Руслану. — Что-то случилось в аэропорту!

И врубил радио на полную мощность.

Но ничего иного не услышал — повторялся только этот приказ.

В окошке между водительским местом и салоном появилась голова Руслана.

— Переключи на «Радио сто семь»! — крикнул он. — Там ребята уже наверняка на месте!

Он имел в виду, что шустрые мальчики с микрофонами всегда первыми успевают к любому скандалу и ведут репортаж, даже когда их за шиворот тащат в милицейскую машину.

Тимур переключил.

— «…по самым последним сведениям — шестьдесят восемь человек, в том числе четверо детей, включая грудного малыша! — радостно вопил незримый мальчик. — Журналистов не подпускают к летному полю, но мы делаем все возможное, чтобы оказаться в гуще событий!..»

— Опять!.. — растерянно произнес Руслан. — Давно про них не слыхали…

Эти люди — не люди, а длинные и до поры незримые щупальца неуловимой банды, подлинных хозяев которой все не удавалось прихватить на горячем — возникали в своих черных чепчиках и масках там, где могли небольшим количеством бойцов взять в плен беззащитную толпу. Начинали с расстрела тех, кто мог оказать сопротивление. Потом диктовали свои условия. Условия были непредсказуемы — то свободу отпетому уголовнику, то отказ от сотрудничества с не угодившей им страной. Заложникам не давали еды и воды, зато допускали к ним человека с видеокамерой, чтобы близкие видели их мучения и давили на власти. После чего в ход шел усыпляющий газ, с неба сыпались бойцы антитеррористических подразделений, но живым ни одного террориста взять еще не удавалось. А среди трупов обнаруживали, сняв с них чепчики и маски, женщин и детей.

В «Мнемозине» знали — но говорили об этом только в своем кругу, — что у банды есть свои мнеморедакторы, которые подсаживают террористам блоки с программой самоуничтожения.

— «…накопитель, куда ведет длинный коридор с живой дорожкой…» — услышал он.

И подумал: все ясно, заложников взяли в накопителе, который представляет собой круглую двухэтажную башню. Находится эта дура чуть ли не у большой взлетно-посадочной полосы, на ровном месте. Руслан вспомнил, как летел недавно на свадьбу к двоюродной сестре. Самолет сделал круг над аэродромом, и он увидел в иллюминатор темный длинный прямоугольник здания аэропорта, и от него отросточек метров чуть ли не в шестьсот, на конце которого — серебряный кружок на зеленом поле…

— Сволочи… — прошептал он.

Дурацкая башня была предназначена только для получасового, не более, пребывания в ней пассажиров. Удивительно, если там есть хотя бы один туалет! Заложники лишены не только пищи, но и воды, а оборонять башню легко — из нее виден весь аэродром, со стороны поля не подобраться, а заблокировать узкий коридор с живой дорожкой — плевое дело, двух бойцов с автоматами хватит.

Руслан не сразу понял, что дети в салоне молчат. Молча слушают радио и словно бы что-то вспоминают.

А бойкий молодой человек с микрофоном уже пробрался к директору аэропорта и задавал ему вопросы все тем же лихим и жизнерадостным голоском, захлебываясь восторгом от жутких подробностей.

На сей раз террористы пытались освободить какого-то «узника совести» и собирались положить за его жизнь шестьдесят восемь человек, да и сами заодно погибнуть. Кому и на что мог бы понадобиться этот человек, Руслан не знал, за политикой он не следил, но подозревал, что «узник совести» — дутая величина, привычный повод для конфликтов, не более того.

— «…но если их требование будет выполнено, югу страны угрожает гражданская война, потому что!..» — перспектива гражданской войны привела журналиста в особый восторг, так что он даже закашлялся.

Машину хорошо тряхнуло, и она встала.

Руслан заглянул к Тимуру.

— Что там, брат?

— Что-что! Ремонтники покрытие разобрали, какой-то козел ограждение снес…

— Так мы встали?

— Встали, чтоб им…

Тимур пожелал козлу, который на лету снес светящиеся столбики с полосатой лентой, а заодно и ремонтникам настолько хитрого сочетания половых извращений, что Руслан присвистнул. И тут же оглянулся на детей.

Они молчали, но кое-что изменилось — сейчас мальчишки держались за руки. Сидели на полу, сбившись в тесную кучку, и — рука в руке, рука в руке…

Руслан выскочил из микроавтобуса и оценил обстановку. Самостоятельно им из ямы не выбраться, но, к счастью, в этом месте большая объездная пересекалась с проспектом Согласия. Если не заблудиться в развязке и благополучно добраться до проспекта, то можно за двадцать минут пешком дойти до «Мнемозины»…

Он объяснил эту географию Тимуру, тот кивнул. Да и был ли у них другой выход?

— Вылезайте, ребята! — сказал Руслан детям. — Пойдем пешком.

— Ты поведешь нас? — несколько оживились они.

— Да, конечно, я поведу вас.

— Ну вот, так же и было обещано, — сказал черноглазый Жорка. — Пошли!

Не размыкая рук, они выкарабкались из машины, и Ренатик протянул свободную ладошку Руслану.

— Это были мои кони! — сказал он гордо. — Значит, ты за мной пришел!

— Ну, брат, так тоже нельзя, — возразил Руслан. — Значит, тебя я поведу, а они так и останутся на объездной? Ночью, одни? Нехорошо получается!

Ренатик смутился.

— А белка будет? — спросил тонкий голосок. Похоже, существо в клетчатой футболке — все же девочка.

— Мы постараемся, — пообещал Тимур, запирая машину. — Пошли! Не отставать! Брат, ты веди, я иду замыкающим.

Естественно, попытка спрямить дорогу оказалась напрасной — они не там свернули с проспекта, вышли к парку с непредвиденной стороны, запутались в аллеях и оказались не у парадного входа в офисное здание, верхние этажи которого занимала «Мнемозина», а на пустыре, откуда это здание было хорошо видно — над ним горела неоновая реклама холодильников.

А внизу светились большие окна типографии — чуть ли не километровый ряд окон. Там работали всю ночь, чтобы утром Руслан нашел в холле «Мнемозины» пачку свежих газет.

— Это аэропорт? — спросил старший из мальчиков.

Руслан от неожиданности остановился.

— Н-ну… — только и смог произнести он.

Тимур услышал вопрос и подошел.

— Это еще не аэропорт, но отсюда мы туда попадем, — пообещал он. — Только не разбегайтесь. Сейчас мы поужинаем, а потом пойдем дальше.

— Как попадем? — спросил Руслан, имея в виду вооруженную охрану на входе. У них с Тимуром были круглосуточные пропуска, но впустить ночью в здание дюжину ребятишек — ситуация для охраны нештатная, могут заартачиться.

— Побудь с ними, брат, я что-нибудь придумаю.

— Свяжись с шефом! — крикнул Руслан вслед Тимуру. Но тот, убегая, даже не махнул рукой: мол, слышу, понял…

С другой стороны, если шеф узнает, что его мнеморедакторы, один из которых «золотое перо Мнемозины», сдали заказчику некачественные квазики, реакция непредсказуема. Конечно, потом выяснится причина этого странного сбоя (тут Руслан довольно сердито посмотрел на притихших ребятишек), но это будет потом! А что сейчас? Ведь головы полетят!

— Братьям плохо, — вдруг сказал Ренатик. — Плохо им в этих штуках…

— В масках, — подсказал Жорка.

— Им страшно, — добавила девочка, за которой должна была прийти белка.

— Они приклеились…

— Руками…

— К автоматам…

Руслан попятился. Ничего себе — братья!

— Так надо же скорей идти! — потребовал светловолосый парень.

— А чего он не ведет? — спросил Жорка, указывая на Руслана.

— Погодите, ребята. Не все сразу. Там свои сложности, — сказал Руслан. — Вот сейчас вернется Тимур и скажет, что нам делать дальше.

— Тебе тоже плохо? — вдруг спросил Ренатик.

— Ну как мне может быть хорошо, если там такие дела творятся? — ушел от ответа Руслан.

Ренатик поднял к нему ангельскую мордочку убежденного в своей правоте ребенка.

— Ты дай руку, — попросил он. — Эту — мне, а левую — Максу.

— И что получится? Хоровод?

Тем не менее Руслан позволил вовлечь себя в этот хоровод. Главное — продержать детей в неведении до той минуты, когда их можно будет поодиночке подключить к аппарату. Нужно доставить их к аппарату…

Хоровод оказался с изюминкой. Тревога и страх Руслана остались, но прорезалось что-то вроде легкой, необъяснимой радости. Это было — как будто на страшную рожу замогильного беса накинули волшебный полупрозрачный невестин платок. Бес — на прежнем месте, но его черты смазались, поплыли, оказались за невесомой, но очень прочной преградой.

Прибежал Тимур.

— Шеф приказал заводить детей и ждать дальнейших распоряжений.

— Пошли, ребята, — сказал Руслан. Выходит, шеф сейчас срочно связывается с заказчиком… или с теми, кто поставил аппараты коррекции памяти?…

— В аэропорт? — недоверчиво спросил Жорка.

— Нет, туда, где придется немного подождать, — высвобождая руки, ответил Руслан. — Вы же понимаете, все не так просто.

Охрана у входа пропустила беспрекословно. Руслан, Тимур и дети поднялись в «Мнемозину».

— А что это? — указал на вывеску старший, Макс.

Руслан обрадовался вопросу — можно было еще хоть ненадолго отвлечь детей от происходящего.

— Это такая древнегреческая богиня. Ты в школе учил про Древнюю Грецию?

Макс промолчал, а остальным вроде по возрасту еще не полагалось.

— Так вот, — продолжал Руслан, уводя детей по длинному коридору к конференц-залу, ключ от которого ему незаметно передал Тимур.

— Была такая Древняя Греция — примерно там же, где современная. И сначала там жили боги, ну, как вам объяснить… Греки верили, что там жили боги. Главный бог был Уран. Он женился на богине земли Гее («О, свет небесный, какую чушь я несу?!»), и у них родились сыновья, которые назывались титанами, и дочь — титанида Мнемозина. Она стала богиней памяти. И потом она вышла замуж за бога Зевса, и у них родилось девять дочерей, их назвали музами. Клио — муза истории, Терпсихора — муза танца… Заходите, садитесь и ждите меня. Я скоро за вами приду.

Он пропустил мимо себя последнего ребенка и замкнул дверь конференц-зала на два оборота.

— Брат, ты выше всех похвал! — воскликнул Тимур. — Если вся эта история кончится добром — ты станешь большим человеком! Ты будешь в совете своей общины, община построит тебе дом, тебе найдут невест в самых уважаемых семействах!

— Так нам готовить аппараты?

— Готовь, — несколько помолчав, ответил Тимур. — И больше к детям — ни ногой. Когда они поймут, что попали в ловушку, в них может такое проснуться — они тебя на кусочки разорвут. Ты просто не представляешь, какой у них уровень агрессии.

— Не представляю. А кого они ждут? Кто это должен их куда-то повести?

— Да тот, кто будет отдавать им команды. Есть команда, которая активизирует подсаженную дрянь… Очевидно, нашими квазиками не все удалось заместить. Что-то они еще помнят из прежней жизни… Ладно, успокойся, мы не виноваты. Мы делали блоки заданного объема, понял?

— Мы слишком все упрощали, — покаянно произнес Руслан. — И нужно было по меньшей мере две трети блока строить на ассоциативных цепочках.

— Тогда бы мы всей «Мнемозиной» выдавали один блок в неделю. А ты вспомни, как мы пахали перед отпуском! Ладно, иди готовить аппараты, а я свяжусь с шефом.

Руслан чувствовал себя неловко — квазик с высокими конями, который он считал одним из лучших, был достаточно велик и ярок, а главное — получился цельным. Не было в нем даже намека на то, что увидевший всадников мальчишка должен ждать их всю оставшуюся жизнь.

Он засел в своем кабинете и включил технику. Пока приборы разогревались и тестировались, решил проверить почту.

Если в Урук-Басае и действовал интернет, то разве что через мобильную связь в коттеджах. У директора базы стоял допотопный модем, который оживал, когда хотел, и помирал в разгар связи.

Писем оказалось немного, но шесть из них сильно удивили — они были от Раисы. Подозревая, что мать его ребенка влезла в долги и просит материальной помощи, Руслан открыл последнее из этих шести.

И ошибся.

«Я нигде не могу тебя найти, не могу до тебя дозвониться, — писала Раиса. — У меня забрали Гарибчика, сделай что-нибудь! Я повезла его на тестирование, и потом мне его не вернули. Русланчик, я дура, я шлюха, я плохая мать, но сделай что-нибудь!..»

Руслан набрал номер бывшей подруги. Дело было такое, что не до соблюдения приличий.

— Что еще за тестирование?! — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Ох, это ты? Все маленькие дети в полгода проходят тестирование, я не знаю, это что-то новое, психологическое, Русланчик, я плохая, я исправлюсь, у тебя ведь столько знакомых, позвони кому надо, это же твой сын!..

— Я тебя спрашиваю — что за тестирование? Где проводится, кем?

— В детской поликлинике, приезжает бригада…

— Откуда бригада?

— Я не знаю!

Тут вошел Тимур.

Отбой, — сказал он. — Вырубай технику. Сейчас за детьми приедут. Шеф сказал, нам премия, обоим. Сказал, свою сестру за тебя, брат, отдаст. Если хочешь, сам пойдет в общину, посватает за тебя Ла-ли, раз уж ты без нее не можешь. Он уговорит!

— Погоди! — сказал ему Руслан. — Раиса, я не понял. Когда они обещали вернуть ребенка?

— Русланчик, они его вообще не вернут! Вообще! Я сто раз спрашивала, когда мне за ним приходить! Я там на лестнице всю ночь просидела! Ты все еще не понял?!

— Не кричи, хватит, — Руслан положил трубку. — Послушай, брат, ты что-нибудь слыхал про тестирование для маленьких детей? Для совсем маленьких? Которым полгода?

— Была такая идея, — туманно ответил Тимур.

— А зачем, для чего? Ты знаешь, чего от них хотят?

— Хотят, чтобы не было детей-убийц, детей, которые станут ходячими мешками взрывчатки, — тут же выпалил сослуживец. — Не спрашивай, брат, там такие медицинские заморочки — сам черт ногу сломит.

— Забрали моего Гарибчика, — потерянно сообщил Руслан.

— Ну так это же замечательно! С маленькими еще можно продуктивно работать! — радостно завопил Тимур. — Это давно пора было начать! Маленький ребенок пластичен! Пока он начнет соображать — у него в голове сформируются правильные блоки!

— Они не сказали, когда его вернут…

— Ты не волнуйся, брат, твой Гарибчик никому не нужен, кроме тебя и Раисы! Ему подсадят другие ассоциативные цепочки, которые активизируются, когда он начнет немного соображать!

— Другие цепочки? Это что же — у него уже были какие-то?

— Ну да! Может быть, даже твои лучшие цепочки подсадят! И через недельку-другую вернут! Представляешь: ты их делал и не знал, что спасаешь собственного сына!

Всякий раз, как Тимур начинал выкликать оптимистические прогнозы или клясть незримых врагов, Руслан настораживался — он чуял в голосе и мимике фальшь. Ему не хотелось думать, что Тимур сознательно морочит ему голову, скорее уж, это смахивало на подсаженные поведенческие блоки.

Выходит, Тимур знал что-то очень важное, но всякий раз, когда при нем затрагивали опасную тему, следовало переключение на эмоционально яркий, но информационно безопасный блок.

В принципе, Руслан представлял, как это можно осуществить. Кодовые слова. Есть еще одорокод — реакция, скажем, на какое-то из составляющих запаха пота, прошибающего Тимурова собеседника, есть еще мимокод — реакция на те самые мимические штучки, движения глаз и бровей, которые проходят в курсе нейролингвистического программирования…

— Ты хочешь сказать, что она бывает врожденной? — спросил Руслан.

— Что бывает? — уже более спокойно поинтересовался Тимур.

— Повышенная агрессивность. Та самая, которую гасили у мальчишек, — Руслан мотнул головой в сторону конференц-зала.

— Ну да, конечно!

Одно повышение голоса уже о многом говорило Руслану.

— Ладно, брат, ты меня успокоил. Позвоню-ка Раисе и все ей объясню.

Руслан взялся за трубку и посмотрел на Тимура, словно говоря: нехорошо тебе, брат, слушать, как я буду вправлять мозги своей женщине.

Понятное дело, Тимур вышел.

Но позвонил Руслан вовсе не подруге, а в общину. Время, конечно, было несообразное, но и вопрос стоял серьезный.

Руслан знал, что телефон приемной на ночь переключают — или секретарше Наине, или еще одной секретарше, новенькой, с которой он еще не поладил.

Наину он знал давно, до своего вступления в общину. Тогда она ходила в девицах, потом к ней посватался хороший человек, который не возражал против ее работы на бойком месте. Да и худо пришлось бы тому сумасшедшему, который вздумал бы преследовать вниманием общинную секретаршу. Совет общины живо научил бы его порядку.

Наина была готова к ночным звонкам, ей только понадобилось немного времени, чтобы проснуться окончательно.

— Здравствуй, моя роза, прости, что беспокою, — сказал Руслан. — Ты же знаешь, работа у меня такая, что самые неожиданные вещи приходится у людей спрашивать…

— Да еще в самое неожиданное время, — добавила она.

— У нас в общине у кого-то забирали маленьких детей на тестирование?

— А ты можешь помочь?! — воскликнула она. — У моей сестренки девочку забрали, вторую неделю не отдают!

— Сколько девочке?

— Второй год. Русланчик, если ты что-то знаешь — скажи, не мучай!

— Еще у кого?

— У Руфатовых, у Герцбергов, у Амины Федоровой…

Руслан тихо выругался.

Живя одной «Мнемозиной», став элементом ее загадочной плоти, он перестал понимать, что творится вокруг.

— Ты не ложись, я позвоню тебе.

Он крепко задумался.

Компьютер, который, если верить Тимуру, можно было спокойно выключать, показывал смешную анимацию скринсейвера — по экрану бегала тонконогая персидская лошадка.

Лошадка…

Всадник, который приедет за Ренатиком…

Лодка, которая приплывет за Максом…

Белка, которая по столбикам забора прибежит за девочкой…

Эти дети — совершенно нормальные дети, в них нет ничего такого, что внушало бы страх, сказал себе Руслан. Если в них и была взрывоопасная агрессивность — то ее благополучно изъяли. Эти дети уже не станут оружием в чьих-то руках, они не пойдут, обвязавшись взрывчаткой, под поезда… хотя они же собрались в аэропорт, помогать братьям в масках?…

Оружие!

Если в них гасят подсаженную или, Боже сохрани, врожденную агрессивность, то почему во всех квазиках непременно было полно игрушечных пистолетов, автоматов, патронов, ножей, луков со стрелами и даже алебард?

«Это чтобы они реализовали остаточную агрессивность в игре и полностью успокоились!» — скажет Тимур.

Врожденная агрессивность? Бред какой-то! Руслан — человек спокойный, Раиса, хотя и дура, хотя И может закатить истерику, тоже ни на кого не нападет с оружием, родители и деды закона не преступали… Если забрали полугодовалого, значит, есть врожденная агрессивность, которую можно установить уже в таком возрасте?

Кому бы другому плел Тимур ерунду о том, что на мнеморедактирование нужно так много времени! «Через недельку-другую вернут!» Как будто Руслан не знает, что это при желании делается за один вечер! Тем более — опасные блоки воспоминаний, которые любая девочка-оператор уже может вычленить по спектрограмме?

Бред, вранье!

Пальцы Руслана опустились на клавиатуру. Все компьютеры «Мнемозины» были объединены в локальную сеть, и Руслан имел пароль доступа к серверу. Еще бы не иметь — он же «золотое перо Мнемозины», надежда шефа и тех, кто над шефом!

Он не знал, что ему искать. Можно, конечно, посадить к аппарату кого-то из мальчишек и пошарить, не найдется ли чего-то «остаточного»… Но если бы хоть знать, какие бывают в таком случае спектрограммы! Ведь Руслану приходилось иметь дело только с абсолютно нормальными людьми, продававшими крохотные кусочки своей жизни за ощутимую плату… только нормальные воспоминания он обрабатывал… А тут какие?…

— Слушай, брат, ты сейчас очень занят? — спросила Тимурова голова, просунувшись в дверь. — Сделай милость, спустись вниз, к охране! Сейчас должны подъехать за детьми, встречай, приведи сюда!

— Хорошо, брат, — недоумевая, почему бы Тимуру не спуститься самому, ответил Руслан, встал из-за компьютера и вышел в коридор.

Он шел к лифту медленно, ему не нравилась тишина в «Мнемозине». Она не нравилась подсознательно, тревога все не могла оформиться во внятный образ, и вдруг это произошло. Не хватало шагов Тимура!

Тимур должен был отойти от двери Русланова рабочего кабинета… или же войти в него, тихо прикрыв эту дверь за собой…

Но что он забыл в чужом кабинете?

Руслан повернулся и на цыпочках подошел к двери.

Внутри что-то упало…

Руслан распахнул дверь и увидел Тимура на корточках. Он тянулся рукой под стол… что-то закатилось под стол…

А прямо перед глазами было кресло странных очертаний. Руслан даже не сразу признал то самое кресло, куда он усаживал доноров памяти. Тимур выкатил его из угла и приспособил поближе к рабочему столу, чего обычно никто не делал. Откидывающееся сиденье было опущено очень низко… для кого?…

Тимур резко повернулся и приоткрыл рот — возможно, чтобы объяснить свое поведение.

Но объяснений не потребовалось.

Руслан увидел большой плоский монитор своего компьютера. По-чему-то непроглядно черный.

Дурацкий вопрос чуть было не выскочил: ты что, сломал машину? Беспокойство за дорогой комп с бесценной начинкой на секунду оказалось сильнее всех прочих тревог. И это беспокойство внезапно обострило чувства — Руслан услышал характерное ворчание работающей машины, а потом по экрану зазмеилась серебристо-серая ниточка, в которой он даже не сразу признал нить спектрограммы. И еще одна нить побежала почти параллельно, и еще одна…

Работая над квазиками и выверяя с оператором спектрограммы по тексту сценария, Руслан никогда не видел таких тусклых ниточек. Те программа показывала яркими, веселыми, как раскраска детских игрушек.

Никогда?

Нет же, видел!

Когда только-только пришел в «Мнемозину»! Ему объясняли, почему из памяти нужно убирать активизированные блоки… они чем-то были опасны…

Вспомнил.

Серебристо-серые нити, почти прямые, принадлежали безымянной женщине, в возрасте двух лет пережившей клиническую смерть.

Воспоминание об этом до сеанса сдачи фрагмента детской памяти сидело у женщины в таких глубинах подсознания, откуда вовеки бы само не вылезло в чистом виде — а разве что в условных образах сновидений. Сеанс активизировал его, и пришлось аккуратно вырезать эту беду. Но если подсадить совершенно здоровому человеку блок, в котором имеется эта спектрограмма? Аккуратненько прицепив его к блоку с лошадками, или с лодочками, или с белочками?…

Кажется, речь шла о сильнейшем припадке удушья… Вплоть до смерти…

Кабинеты в «Мнемозине» закрывались индивидуальными электронными ключами — пластиковыми карточками. В этом был смысл: однажды успели запереть офисного воришку, который в хорошем костюме и с дорогим кейсом шастал по коридорам учреждений, где никто не знает соседей снизу и сверху, и прихватывал в кабинетах все, что плохо лежит.

Даже имея похожую карточку, изнутри запертого кабинета не выбраться. Замок открывается и запирается только снаружи.

Сделав это доброе, хотя и грозящее увольнением дело, Руслан побежал к кабинету Тимура. Тот не был заперт. И обнаружился знакомый пейзаж — кресло, отрегулированное под ребенка, и компьютер, на экран которого вытащена нехорошая спектрограмма.

— Та-ак… — сказал Руслан.

Сценарий в общих чертах был понятен: пока лопух Руслан будет ждать внизу тех, кто приедет за детьми, Тимур во всех доступных кабинетах наладит оборудование, при помощи которого мнеморедакторы работают с донорами. Но перестроит со «входа» на «выход», с приема и обработки информации — на ее трансляцию…

А потом…

Потом, возможно, будет премия откуда-то сверху. Но, скорее всего, просто исчезнут из памяти все воспоминания об этой ночи. Оно и гуманно: зачем оставлять человеку память о дюжине убитых ребятишек?

Если Тимуру явно подсажен какой-то сторож информации, то почему бы не быть такому сторожу и у Руслана?

Возможен вариант, что он сам на коленях будет умолять, чтобы ему выскребли из памяти эту ночь.

Гарибчик!

Что на самом деле с ребенком, неизвестно, но сама мысль о том, что ему на головку наденут специально подрегулированный обруч, на ручки — манжеты, была хуже всякой шизофрении и паранойи!

Именно поэтому Руслан подошел к двери, ведущей на пожарную лестницу, достал из витрины аварийный молоток, а потом аккуратно выбил стекло и убрал осколки.

— Быстро, ребятки, быстро и тихо, быстро и тихо… — повторял он.

Дети почти не удивились, только маленький Ренатик все спрашивал, скоро ли Руслан поведет их на аэродром.

Выбраться бы отсюда живыми, подумал Руслан, а потом хоть на аэродром…

Они спустились на первый этаж и тут обнаружили запертую дверь. По прикидкам Руслана она вела в фойе. Вот уж там появляться было незачем! Скорее всего, Тимур уже позвонил охране и приказал задержать детей.

Руслан понял, что первый порыв — тот самый, наилучший — отнюдь не решил проблемы. Сам он, наверное, мог бы выйти беспрепятственно. И дети могли какое-то время сидеть на пожарной лестнице — четверть часа, не больше. А что он успеет за четверть часа? Позвонить Наине, попросить, чтобы оповестила общину, и ждать? Так ведь опоздают…

Значит, или пробиваться на волю всем вместе, или погибать всем вместе.

Руслан не верил, что его убьют. Специалисты его класса на улице не валяются. Вычистят башку скребком Мнемозины — и трудись, брат, дальше на пользу неведомому заказчику, плети свои ассоциативные цепочки, радостно защищая Все, что нормальному человеку кажется сомнительным. Но ведь ты уже не нормальный человек, ты «золотое перо Мнемозины»!

Он поднялся на один лестничный пролет. Открыть окно несложно… а что за окном?…

В темноте было не разобрать, и только слева рисовались уходящие вдаль ряды тускло светящихся ромбов.

Несколько драгоценных секунд ушло на недоумение, прежде чем Руслан понял, что это за ромбы.

Широченному зданию типографии было мало обычных окон во всю стену, и находчивый архитектор устроил их в крыше. Выглянув из «Мнемозины», можно было видеть черное поле чуть ли не в два гектара с тусклыми выпуклыми квадратами.

Ну да, а если глядеть сильно сбоку, то это ромбы…

Руслан выглянул, держась за край окна, и увидел, что при желании может соскочить на крышу — если ловко извернется. А если нет — рухнет в щель между многоэтажкой и типографией, пролетит пять метров и шлепнется на асфальт — там устроен проезд для типографских машин.

Он поманил двух мальчиков покрупнее и постарше — Макса и еще одного.

— Нужно попасть вон туда, — сказал он уверенно. — Так нужно. Обязательно.

Мальчики переглянулись. Потом выглянули в окно и оценили обстановку.

— Мы попадем, — сказал Макс. — Ты нас по очереди раскачаешь на руках — и мы спрыгнем.

— Надо, чтобы меня сзади держали, — сообразил Руслан. И тут же они решили, что Макс и его товарищ спрыгнут на типографскую крышу первыми и будут принимать малышей, а последним пойдет самый младший и легкий — Ренатик.

О том, как прыгать ему самому, Руслан не думал.

Не думал, пока не спустил вниз Ренатика и не остался один на пожарной лестнице. Всего операция заняла меньше семи минут, значит, скоро сюда понабегут те, кого вызвал Тимур, вряд ли он сидел запертый без дела…

— Прыгай! — позвал его снизу Макс. — Мы поможем!

— Нет, ребятки, не получится. Я провалюсь в щель. Вы бегите, ищите, как спуститься вниз, а потом…

— Аэродром! — крикнул Ренатик.

— Никаких аэродромов. Вы разделитесь на три группы и разными маршрутами пойдете к памятнику космонавтам — знаете памятник? Там рядом киоск, за киоском начинается улица Орехова, — быстро говорил Руслан. — Дом шестнадцать, внизу скажете, что вас послал Руслан к Наине…

— Нет, нам в аэропорт надо, — прервал его Макс.

— Нечего вам делать в аэропорту. Вы еще маленькие. Так вот, вы скажете Наине, что…

— В аэропорт, — твердо объявил Жорка. — И не надо тебе тут оставаться. Ты не думай, что они тебя пожалеют.

Дети понимали больше, чем ему казалось.

— Пожалеют, не пожалеют — не об этом сейчас речь, — сказал Руслан. — Это уже моя забота. Бегите по крыше, ищите спуск…

Вперед вышел маленький Ренатик и протянул руки.

— Ты прыгай, мы тебя поймаем!

— Не получится, я тяжелый.

— Поймаем, — сказал Макс. — А если не прыгнешь — мы без тебя никуда не пойдем. Нам без тебя нельзя.

— Ты же пришел за нами, — добавила девочка. — Значит, мы должны следовать за тобой. Как же без тебя?

— Пры-гай! — четко произнес хор из двух голосков.

— Пры-гай! — их уже больше…

— Пры-гай! Пры-гай!

Ничего иного не осталось — нога сама переметнулась через подоконник, руки вцепились в край, раскачаться никак не получалось…

— Пры-гай! Пры-гай!

Он не прыгнул — он сорвался. Пальцы поехали по жести, и примерно секунду он висел ни на чем, от ужаса крепко зажмурясь.

А потом ощутил крепкий удар по пяткам. Покачнулся. Открыл глаза.

— Ну вот, а ты боялся, — сказал Макс.

Они стояли на типографской крыше — Руслан и дюжина окруживших его ребятишек. Руслан повернулся и посмотрел на раскрытое окно. О ангел смерти, прыжок оттуда был попросту невозможен…

— Нет, нет, нет, мы никуда не пойдем, — повторял Руслан. — Никакого аэродрома, никаких братьев…

Он сопротивлялся из последних сил.

— Мы не можем тебя здесь оставить, — совсем по-взрослому сказал Макс. — Ты должен быть с нами, ты же привел нас сюда.

— Ну и что?

— Тебе нужно вести нас дальше.

— Господи, как вам объяснить? Ребята, вы ждали непонятно чего! Кто-то мотоциклиста ждал, кто-то — белку на заборе! А если бы прибежала эта самая белка — вы что, подхватились бы все сразу и пошли за ней?

— Да… да… да… — сперва неуверенно, потом все тверже ответили дети.

— Забор бы кончился, белка бы на дерево вскарабкалась — и вы туда же?

— Она бы не полезла на дерево, — Макс улыбнулся. — К нам могла явиться только та белка, которую послали за нами. Значит, она бы нас и повела. А приехал вот ты…

— Значит, меня за вами прислали?

— Да.

— А кто прислал?

На это моментального ответа уже не было.

— Ты нас проверяешь, да? — вдруг спросил Жорка. — Макс, объясни ему, ты умеешь.

— Можно объяснить только то, что знаешь. А не то, что чувствуешь. Иначе получится вранье. Мы все, сколько нас есть, чувствуем одинаково: ты пришел за нами и теперь ты будешь нас вести. А если все люди чувствуют одинаково, то это, наверное, и есть правда?

— Я был не один.

— Да, — сказал Макс. — Только он, твой товарищ, вести не может. Его самого кто-то все время ведет.

— А вы пытаетесь вести меня! — не выдержав, крикнул Руслан. — Вы заставляете меня делать то, чего я не хочу! А я никакой не вожак, я просто человек, я мнеморедактор, понимаете, я ничего больше не хочу, меня моя жизнь вполне устраивается не хочу никого никуда вести! Понимаете, ребята? Когда я был такой, как вы, я тоже вечно куда-то залезал и чего-то искал, а теперь мне тридцать четыре года, я хочу жить, как все нормальные люди, чтобы работа, деньги, дом, жена, дети…

— У тебя есть дети? — некстати удивился Ренатик. — А много?

— Один, сын… — и тут у Руслана перехватило горло.

Вовсе не так уж были ему нужны деньги, тут он детям малость приврал, и о семье пока не задумывался — объяснять детям, для чего ему вдруг понадобилась Лали, было бы глупо и несуразно… но врать о Га-рибчике он не мог…

— Мы тоже дети, — вдруг сказал Ренатик. — И нас, наверное, тоже кто-то любит. Только мы не знаем — кто. Может, ты отведешь нас к нему?

Руслан справился с комом в горле.

Что же такое сидело в ребятах, если понадобилось изымать ЭТО и вставлять красивые картинки безмятежного детства — но с игрушечным оружием? Какая такая бомба или мина замедленного действия была в них заложена с рождения или же в первые годы жизни? Что обитало в их памяти, если даже уцелевшие кусочки оказались так сильны и непобедимы?

Что означали все эти пластмассовые пистолеты и автоматы, дорогие куклы в камуфляжных комбинезонах и арбалеты с настоящими стрелами?

— Я понятия не имею, куда вас вести, ребятки, — признался он. — Все прочее — ерунда. Если бы я знал такое безопасное место, куда вас отвести, я бы это сделал, а не торчал сейчас с вами на дурацкой крыше.

— Ты поверь, для нас самое безопасное место — это аэропорт, — сказал Жорка. — Там наши братья, и они сумеют нас защитить.

— Только им сейчас очень плохо, и я это слышу, — добавила девочка.

— Ребята, я чего-то не понял. Кто ваши братья? Эти сволочи в масках, которые захватили ни в чем не повинных пассажиров и собираются их расстреливать по одному? Ради того, чтобы такая же сволочь, планировавшая весь этот ад, была отпущена на свободу?

— Да, — сказал Макс.

— Вы их видели? Вы с ними говорили? Как вы вообще додумались, что это ваши братья?

Ответа не было.

— Ну, знаем и знаем… — пробормотал мальчик лет десяти, кажется, его называли Эмиль.

— Вы впервые услышали о них, когда Тимур включил в машине приемник.

— Ну и что? — удивился Жорка.

Тут до Руслана дошло — в сообщении о террористах, очевидно, был заложен какой-то вербальный код, и он сработал. Активизировалась та самая мина замедленного действия — и дети устремились на помощь профессиональным убийцам.

И эти трогательные ребятишки каким-то образом умудрились сделать из него своего сообщника…

Неплохой расчет: кто бы не пожалел заблудших и обреченных детей?

Руслан, как многие мужчины, не имеющие способностей лидера и вынужденные весь век ходить в подчиненных, хорошо освоил искусство сидеть одной задницей на двух стульях. Он неплохо чувствовал себя, когда обстоятельства плотно усаживали его на один стул, но при необходимости прекрасно справлялся с двумя, получая от этого обычное спокойствие бесконфликтного человека, для которого и рядовая размолвка со своей женщиной — почти трагедия. — Ладно, — сказал он. — Идем искать спуск.

И они пошли по типографской крыше — сперва шли, потом бежали между тусклыми квадратами выгнутых к небу окон. Крыша оказалась неожиданно липкой, детей это и пугало, и смешило, так что приходилось на них покрикивать, пока не добрались до отдаленного края. А там, связав веревкой одежду, понемногу спустились вниз и оказались в узком пространстве между вековой канавой и глухой типографской стенкой. Едва не свалившись в стоячую воду, вышли на край пустыря — и там уж глазастый Жорка высмотрел начало парковой аллеи.

До парка добежали, держась за руки, никому не давая отстать, а дальше Руслан сориентировался, куда двигаться, чтобы отыскать брошенный микроавтобус.

Он надеялся, что дети еще раз убедятся — машина встала на мертвый якорь, и от всей ночной суеты устанут и начнут клевать носами.

Не вышло.

Старшие мальчики стали таскать камни и мостить их под передние колеса. Они были бодры, словно только что проснулись и хорошо позавтракали. Малыши присоединились. Пандус из камней должен был расползтись — но удержался, и микроавтобус, к большому удивлению Руслана, выполз на асфальт.

Стараясь не думать о том, что сейчас творится в «Мнемозине», Руслан усадил детей и сделал все, чтобы поскорее затеряться в паутине городских улиц.

Предлог нашелся простой — банальная малая нужда. Руслан вышел из машины и исчез в подворотне. Дети не знали особенностей подворотни — она вела в проходной двор, и оттуда — на проспект, к магазину, где в ряд стояли телефоны-автоматы.

Руслан колебался, какой номер выбрать — милицейский или «горячий». Предпочел «горячий».

Не обошлось без вранья. Он сказал, что дети оказывают на него психическое давление, сродни гипнозу, чтобы он доставил их к аэропорту. Это было вранье с дальним прицелом — потом ведь предстояла разборка с шефом. И оно объясняло решительно все подробности этой ночи. Дети, несомненно, умели общими усилиями вводить собеседника в легкий транс.

«Но, если ты понимал это, почему не вызвал на помощь охрану?» — спросил бы шеф.

«Я не сразу понял», — сказал бы Руслан. И ни в коем случае не брякнул бы про аппаратуру, настроенную на трансляцию клинической смерти. Он не видел черных экранов с серебряными ниточками — и точка. Транс, только транс, в котором видишь лишь то, что тебе предлагают увидеть.

Иначе придется объяснять, что его тонко настроенная душа не пожелала видеть в рабочих креслах детские трупы, но та же душа не возражала против того, чтобы детей на подступах к аэропорту задержали и увезли в неизвестном направлении. Душе было бы отрадно знать, что им опять поменяли память, выскребли все подозрительное и подсадили более тонко выстроенные блоки. Это была бы комфортная реальность души, а какая еще нужна?…

— Хорошо, мы вас поняли, — сказал голос в трубке. — Значит, желтый микроавтобус, номер не знаете.

— Не заметил, — огорченно признался Руслан. — Но мы подъедем со стороны силосных башен, нас сразу будет видно.

— Подъезжайте.

Тем разговор и кончился.

Руслан бегом вернулся к машине и увидел, что дети возятся с приемником.

— «Террористы изменили требования! — бойко сообщал микрофонный молодой человек. — Они хотят получить в свое распоряжение самолет с экипажем. В знак благих намерений они выпустили из накопителя женщину с грудным ребенком, она сейчас идет по взлетно-посадочной полосе, ей нужно пройти около четырехсот метров, ближе они никого к накопителю не подпускают…»

— Это плохо, — сказал Жорка. — Это очень плохо.

— А что, нужно было оставить ребенка в накопителе? — спросил Руслан. — Ну, ты, парень, даешь…

— Это значит, что они получат самолет и заберут всех с собой, — вместо Жорки ответил Макс.

— Чего же плохого? Пусти-ка, — Руслан шуганул мальчика с водительского места. — Значит, твои братья все уцелеют. И тебя с собой заберут.

Мальчишки промолчали, и Руслан завел мотор.

Он все больше убеждался, что дети неразрывно связаны с террористами, но как — понять не мог. Что толку от малышей во время операции по захвату и удержанию заложников? Чем они могут помочь? Разве что обременить собой.

Вся надежда была на тех, кто обещал перехватить желтый микроавтобус. Пусть они заберут детей, пусть они разбираются!

«Только что стало известно еще одно требование террористов! Обеспечить свободный подъезд к самолету микроавтобуса, который должен через четверть часа появиться на территории аэропорта! — сообщил звонкий голос. — Итак, освобождение узника совести, самолет и пассажиры загадочного микроавтобуса, который вот-вот прибудет на летное поле!»

Руслан временно потерял управление, машина вильнула.

Дети не могли связаться с террористами! У них просто не было такой возможности! Ведь они узнали о террористах только из радиопередачи… или вербальный код активизировал некую телепатическую связь?…

Скорее бы перехватили, что ли, обреченно подумал он, скорее бы перехватили…

Но никто не заступал дорогу с автоматами, никто не стрелял по колесам, не кричал в рупор, чтобы выходили по одному. И через несколько минут, миновав силосные башни, микроавтобус проехал по узкой шоссейке и уперся в решетчатые железные ворота — одни из запасных, непонятно для чего понатыканных по периметру ограды аэродрома. Возле ворот торчала заброшенная будка, через которую при желании можно было проникнуть внутрь.

— Приехали! — воскликнул Жорка. — Руслан, мы готовы.

— К чему готовы?

— Ты нас веди, ладно? — попросил Макс. — Мы же не знаем, где этот самый накопитель.

— Значит, я должен вас вести на верную смерть? — спросил Руслан. — Ведь террористы не знают, что вы идете к ним на помощь. Или знают?

— Ничего они не знают! — крикнул Эмиль. — Вот именно поэтому…

— …мы должны им помочь, — закончил Макс. — Ренатка, иди сюда, давай руку. Вот опять потеряешься — кучу времени потратим…

Руслан тянул, сколько мог, но обещанной помощи все не было. Вдруг его осенило: засада подготовлена на территории аэродрома. Детей перехватят, когда они пойдут пешком, вот что! Мысль была разумна, и он похвалил себя, что отгадал эту загадку.

Дверь будки не поддалась — она открывалась наружу. Руслан нашел в салоне микроавтобуса, в куче всяких нужных железок, трос, думал, что удастся оторвать разве что мощную дверную ручку, но повезло — в несколько осторожных рывков машина выдернула эту дверь, и дети кинулись в будку.

Он понадеялся было, что дети бросятся к накопителю и забудут о нем, но не вышло. Они ждали его, они с двух сторон взяли его за руки и пошли цепочкой, сперва по сырой траве, потом набрели на бетонированную дорожку, слишком узкую, чтобы идти в ряд, пришлось шагать клином.

Все это смахивало на дурной сон…

Руслан первым вышел на большую взлетно-посадочную полосу, примерно в середине ее. Один конец таял во тьме, другой вел к светлой башне накопителя. Теперь цепочка могла вытянуться, как полагается.

Полоса освещалась бледными фонариками, снопиками идущего из-под земли света, от снопика до снопика — метров десять, не больше…

— Идем, — сказал Макс. — Ты не думай, мы не боимся. Когда ты нас ведешь — нам не страшно. Идем!

И тут раздались выстрелы.

Руслан, таща за собой детей, кинулся прочь с освещенной полосы.

— Ты куда?! Не надо! — кричал крепко прихваченный за руку Ренатик.

Он не мог бы объяснить, как вышло, что он сбил несколько малышей с ног, а сам рухнул сверху, раскинув руки, словно стараясь спрятать детей между собой и землей.

Даже если это были живые ходячие бомбы… все равно же это были дети… а остальное — потом, потом…

Рассудок очнулся, заработал, и вдруг до Руслана дошло — стреляют не здесь, не по нему, не по мальчишкам. Он встал на колени и прислушался. Вдали, у накопителя, что-то орали в рупор. Руслан удивился — как близко удалось подойти к башне, это парламентеры, что ли?

— Пойдем, — сказал Жорка. — Они там не справятся и все испортят.

— Кто не справится, братья? — устало спросил Руслан.

— Да нет же… Пойдем, ты нас веди, а мы там поймем, что делать.

— Никуда вы не пойдете, там стреляют.

— Ну и что? — удивился Макс. — Это как раз ерунда. Ты просто не знаешь.

— Чего я не знаю? Что вас пули не трогают?

— А они должны нас трогать? — подал голос Ренатик, растиравший руку.

— Пойдем, ты все увидишь, — настаивал Макс. — Жорка, объясни ему, у тебя лучше получается.

— Тут не объяснить, тут нужно просто взяться за руки, — сказал Жорка. — Он все почувствует и поведет нас.

— Да брались за руки, ни хрена я не почувствовал! — выкрикнул Руслан.

— Значит, надо еще раз, — сказал кто-то из детей.

И они поднялись с земли, они окружили Руслана, они взяли его с двух сторон за руки и опять, цепочкой, вышли на взлетно-посадочную полосу.

Где-то слева шла перестрелка, со стороны здания аэропорта раздавалось карканье рупора.

А они шли к приземистой башне накопителя, Руслан понемногу успокаивался, и вдруг до него дошло: пули действительно не тронут…

Он не знал, когда появились эти люди.

Спиной он ощутил, что за ним идут не только мальчишки.

Тех, незримых, было двое или трое. Он даже услышал голоса, но оборачиваться не стал. Он боялся нарушить то чувство, которое заполнило его изнутри, не оставив места страху, сомнениям и, уж тем более, попыткам выкрутиться и отвертеться.

Вместе с мальчишками он подошел вплотную к накопителю.

— Братья! — крикнул Макс. — Выходите! Мы пришли за вами!

Казалось бы, ничего глупее и представить было невозможно. Засевшие в накопителе террористы могли ответить на такой призыв только стрельбой. Но они не стреляли.

— Ты знаешь, где тут выход? — спросил Жорка.

— Вон там, — Руслан показал. Действительно, снаружи трудно было понять, которая из стеклянных светлых плоскостей — дверь.

— Осталось совсем немного, они уже слышат нас, — сообщил с левого фланга Ренатик.

— Ага! Они уже ничего не понимают! — воскликнул Эмиль.

— Сейчас поймут, — со взрослой иронией добавил Макс. — Руслан, ты должен провести нас туда, в накопитель, но так, чтобы мы все держались за руки.

— Тогда надо перестроиться. Я пойду не в середине, а первым.

Похоже, он был прав, когда докладывал по «горячему» телефону, что дети ввели его в транс. В нормальном состоянии психики человек не идет под пули с таким спокойствием, будто возвращается домой после трудного, но продуктивного дня.

За дверью стояла черная фигурка без лица. Именно такими видел Руслан террористов на телеэкранах и газетных снимках.

Дверь работала, кажется, на фотоэлементах, а сейчас ее заблокировали. Руслан подошел к самому стеклу. Черный человечек, невысокий, словно подросток, подошел с другой стороны. В опущенной руке он держал автомат. Пол в нижнем холле накопителя был все же выше, чем грунт аэродрома, и потому Руслан смотрел на террориста глаза в глаза. Вдруг он понял, что это женщина.

Он уперся рукой в дверь, стараясь погнать ее плоскость вбок. Черная фигурка повторила движение. Вдвоем они справились с тяжеленным пластом пулеустойчивого стекла.

И между ними не осталось ничего.

— Сестра? — спросил Жорка. — Ты не бойся, слышишь? Давай сюда эту дрянь.

Он взял из рук женщины автомат… и тут Руслан понял, что сошел с ума.

Черный металл весь пошел пузырями, вскипел в руке у Жорки и обвалился серыми хлопьями, раздался стук — на каменный пол посыпались какие-то мелкие детали и патроны.

— Вот и все, — сказал Жорка. — Ребята, пошли!

И дети, оставив Руслана, неторопливо, по одному проникли в накопитель.

— Ты их все-таки привел, — услышал Руслан и повернулся.

Мужчин в камуфле было трое.

— Это транс, вы же понимаете, они каким-то образом ввели меня в транс…

— Да ладно тебе, какого черта ты оправдываешься? — спросил тот из мужчин, что постарше. — Отойдем-ка, у нас для тебя хорошая новость.

— Ты начни сначала, — посоветовал другой. — Может, он действительно в трансе. Тогда ж ни хрена не поймет.

— Я в трансе, — повторил Руслан.

— Нет, друг, это кое-что иное. Пойдем, присядь… — пожилой мужчина достал из кармана плоскую флягу и стал отвинчйвать крышку.

— Это транс, — повторил Руслан. — Я никуда не уйду, там дети, они меня держат… Я не виноват…

Его прошибла крупная дрожь.

— Отходняк у него, — заметил младший из мужчин и вдруг, повернувшись, замахал рукой.

К подножию башни подкатила машина «скорой помощи». И тут же из накопителя вышли двое. Макс вел за руку плечистого мужчину — уже без чепчика и маски. Лицо было растерянное — лицо человека, который лег спать дома, а проснулся в незнакомой местности, явно на другой планете.

— Видишь, Руслан? А ты боялся! — сказал Макс. — Главное было — отвязать их от оружия.

— Точно подмечено, — вместо Руслана ответил пожилой мужчина.

— Тот, кто замкнул все их мысли и чувства на оружии, был далеко не дурак.

И Руслан увидел стол. Тот самый длинный стол, где лежала бутафория для квазиков. Все эти кучи старых журналов и фотографий, а сбоку гора оружия, разноцветного — для самых маленьких, почти настоящего — для детсадовцев и подростков…

Дети по одному выводили из накопителя обезоруженных террористов. Их тут же увозили врачи. И уже бежали по прозрачному коридору в башню санитары с носилками — у кого-то из заложников не выдержало сердце.

— Пойдем, — велел Руслану пожилой мужчина. — Надо же тебе один раз понять, что тут творится. А то так и помрешь специалистом узкого профиля. Давай знакомиться, что ли. Я — Путилин, известная фамилия, правда? Звать — Николаем…

На краю летного поля был настоящий военный лагерь, стояли бээмпешки и еще какой-то непонятный мирному человеку Руслану транспорт.

Спецназовцы, которые так и не понадобились, кучковались в сторонке, но не расслаблялись — они не верили, что все кончится так просто.

— Значит, Урук-Басай? — уточнил Путилин. — И кто бы догадался сунуть туда нос?! Вон их куда запрятали…

— Разве вы не знали, что там база отдыха «Мнемозины»? — спросил Руслан.

— Знали, конечно, только не думали, что у этих крокодилов хватит наглости… Ну как, вылезаешь из своего транса? Тогда слушай.

Он начал рассказывать то, что Руслан и так уже понемногу конструировал в своем воображении. Он говорил о детях, которые сперва просто удивляли взрослых — они не боялись оружия, а вот оружие их боялось; о детях, которые могли подойти к пьяному ублюдку и без лишних слов отобрать у него ствол; о детях, появление которых нарушало не только законы природы, что оказалось не так уж страшно, но и устоявшийся порядок, однако и это еще полбеды, а беда — что они сами в плохих руках могли стать оружием…

Он говорил о том, что эти дети не осознавали своей тайны, но время от времени говорили такое, что делалось ясно: их память ждет только сигнала, и тогда станет понятно, зачем они пришли в этот мир. И об ученых он говорил, которые наворачивали всякой терминологии, однако к пониманию не приблизились ни на шаг. И о других ученых — которые по уже известным Руслану методикам переписывали память подростков, воспитывая из них безжалостных бойцов. И о сообразительных гражданах одного формально дружественного, а на деле кто-его-разберет государства, которые вдруг ни с того ни с сего начали финансировать новорожденную «Мнемозину».

— Ситуация с детьми, которым подсадили ваши квазики, зашла в тупик — когда они оказались вместе, они начали вспоминать. В них хотели вытравить идею и оставить одни функции. Функции серьезные, не спорю, несколько таких мальчиков могут остановить дивизию десантников. В итоге образы подсаженной памяти наложились на те установки, которые оказались в них неистребимы. Например — ждать явления некоей сйлы, что призовет их к действию. Похоже, они сделали тебя носителем этой силы, Руслан. Они и без тебя бы справились, но ты был необходим на более высоком уровне, чем взрослый дядька с кулаками. Понимаешь, ты этой ночью был их отцом… А с отцом ничего не страшно и все возможно, — немного смущенно объяснил Путилин.

— Хорош отец… — буркнул Руслан.

— Переделать их уже невозможно, они осознали себя лучше, чем хотелось бы хозяевам «Мнемозины». И тогда сделали ставку на самых маленьких, полугодовалых… понял наконец?

— Тестирование! — заорал Руслан. — Ты что-то знаешь? Так говори же, почему замолчал?!

— Узник совести — предлог, террористам с самого начала был нужен именно самолет. Чтобы в последнюю минуту, буквально на ходу, погрузить в него семнадцать малышей. Их уже доставили к дальнему краю аэродрома, но мы успели вовремя.

— Гарибчик!

— Пока ты спасал свою дюжину, другие отбивали у этих сволочей твоего Гарибчика, — сказал Путилин. — Несколько человек мы потеряли, два малыша умерли… Но остальные — целы!

И тут Руслану стало стыдно.

Это был настоящий стыд, неподдельный стыд, стыд крупного помола и несравненной едкости.

Спасал!..

Звонил по «горячему» телефону и умолял избавить его от взрывоопасных детей!

И тут же они возникли — все двенадцать.

Они подбежали, как всякие нормальные дети, похвастаться своими успехами, но одно то, как они при виде Путилина притормозили, сказало Руслану о его воинском звании и богатой биографии больше, чем любая анкета.

Впрочем, ненадолго притормозили — тут же окружили Руслана, всем видом показывая, что никому его не отдадут.

— Это он нас сюда привел! — первой заявила девочка.

— Он вел нас всю ночь! — гордо сказал Ренатик и, как родной, повис на его руке.

— Да знаю я, знаю, — ответил Путилин. — Никто у вас его не отнимает.

Руслан смотрел в землю.

Он ведь даже не запомнил, как кого из них зовут.

Дети были готовы защищать его — человека, который фактически их предал. Предательство не было доведено до конца по не зависящим от этого человека причинам. А если бы на пустой дороге, что вела мимо силосных башен к аэродрому, машину остановили и детей увели — этот человек вздохнул бы с большим облегчением. И всю жизнь знал бы, что совершил доброе дело — избавил человечество от дюжины маленьких самоходных бомб…

Он никогда не думал, что совесть — такая болезненная штука.

— Бери своего сына и вези его домой, — распорядился Путилин. — Я дам тебе машину с шофером. Мать там, наверное, уже с ума сходит. А потом тебя доставят к ребятишкам.

— Нет, — сказал Руслан. — Я останусь дома.

— Ты, конечно, можешь остаться дома… — Путилин вздохнул. — В конце концов, твоему сыну нужен отец. Но, знаешь ли, этим ребятам тоже…

— Я не могу быть их отцом.

— Боишься ответственности?

Руслан вспомнил, как дети требовали: «Веди нас!» — и кивнул.

— Врешь ты. И правильно делаешь, что врешь, — вдруг сказал Путилин. — Это ты из-за звонка по «горячему» телефону, мы его перехватили. А с тобой связаться, извини, не смогли. Кто же знал, что ты вспомнишь ту раздолбанную колею за силосными башнями?

— А если знаешь — чего спрашиваешь?

Путилин хмыкнул и промолчал.

Дети притихли.

Он хочет принять разумное решение, думал Руслан. С одной стороны, ему ясно, что я просто не смогу быть рядом с этими детьми, с другой — дети все еще за меня держатся, и он, скорее всего, изобретает вранье, чтобы избавить их от такого сомнительного лидера… ну почему им никто другой не подвернулся, более сильный, более стойкий, более подходящий?… Почему этот груз судьба навьючила на человека, который в жизни, как цветок в проруби, болтается от края к краю, а если чего и натворит — то разве что с перепугу?… Никого лучше не нашлось?…

— Через пару дней эта суета кончится, — неожиданно жестко сказал Путилин, и стало ясно, что он имеет в виду «Мнемозину». — А когда вся эта суета кончится, мы отвезем тебя с детьми в тихое место, доставим туда аппаратуру из «Мнемозины». Молчи, не спорь! Они выбрали тебя — и против этого не попрешь. Такого, какой ты есть! И хватит тебе нянчиться со своей совестью! Ты еще грохнись на колени и завопи на весь аэродром: «Господи, как я низко пал!». Так, да?

Злость вскипела в этом человеке внезапно — и хватила через край, и обдала ледяной пеной.

— А знаешь, какой тебе будет голос с неба? «Пал? Эка невидаль! Пал — ну так и подымайся!» Так что ты будешь работать с ними, ты будешь добывать из их памяти то, чего не удалось стереть, ты восстановишь все цепочки… И ты напишешь для них настоящую память, в которой будет только правда, понял? Ты же профессионал, «золотое перо». Тебе они расскажут то, чего не расскажут мне.

— Из кусочков и обломков? — спросил Руслан. — Этого слишком мало даже для «золотого пера».

— Не так уж мало этих кусочков и обломков, если они — здесь и сейчас, — Путилин показал на мальчишек. — И ты заметь: это не я тебя сейчас держу, это они тебя не пускают. Ты, главное, не бойся. Это будет очень неожиданная правда, но, кажется, мы уже готовы к тому, чтобы ее принять.

— Похоже на то, — тихо ответил Руслан.

Утром Добчик обнаружил в своем саду еще одного кота. Хозяин подлез под ветвь лимонного дерева, чтобы схватить полосатого негодяя, однако тот забрался вглубь, заставив Добчика ползти по шерстистой подушке генетически перестроенного на зимнее цветение тимьяна. Добчик нырнул вперед. Кот впился в его руку зубами. Однако Добчик, не устрашась, вцепился в лапу животного и выволок его из тимьяна, одновременно проклиная за борозды, которые полосатая тварь оставляла при этом на пестуемом в течение сорока лет газоне. Держа тощую тварь за шкирку, Добчик прошествовал по всему коридору и сердито постучался к миссис Мэрчи. Едва та отворила дверь, он швырнул кота хозяйке.

— Вот, укусил меня, — объявил Добчик.

— Значит, вы гонялись за ним, — ответила старая миссис Мэрчи и, подхватывая животное в воздухе, проворковала: — Мой хороший…

Из квартиры воняло. А как же иначе — при четырех котах и вечно закрытых окнах.

— Им не место в моем саду! — бросил он. — Они ходят туда, как в ящик с песком.

Добчик не знал, как котам удавалось пробраться в его сад. Двор находился между четырех башен-квартир, ограничивавших жилой комплекс. Войти в него можно было только через его квартиру. Раньше двор служил местом собраний жильцов, однако уже полвека минуло с той поры, когда люди еще осмеливались собираться в общественных местах. Дворик обходился ему недорого.

Миссис Мэрчи захлопнула дверь прямо перед его носом. А потом вновь открыла ее и выставила в щель пухлый подбородок:

— А ведь у вас скоро день рождения, Добчик?

Он моргнул, удивляясь тому, что она знает о подобном событии. Должно быть, эта особа помнит дни рождения всех, кто живет в доме. Проклятие старости — знать слишком многое. Особенно, если ты — как миссис Мэрчи — не из ученых. Она попусту растратила мощность своего соматического компьютера. Все расчетные возможности, предоставленные ей ДНК, ушли на разгадывание кроссвордов, регулярно публиковавшихся на страницах «Таймс», и на разведение кошек.

Она настаивала на своем:

— И, кажется, восьмидесятый день рождения, не так ли?

— В самом деле?

Восемьдесят — это как раз тот возраст, когда у многих стариков срывает крышу, и они теряются в лабиринтах Знания. Некоторые так и говорят — поехал в «Комнату смеха». Но это не болезнь Альцгеймера; просто ты знаешь слишком много и оттого обращаешься внутрь себя. Думаешь, думаешь, всегда думаешь.

— Так почему бы вам не созвать гостей? — фыркнула она. — Сколько же лет у вас не было ни единого гостя, Добчик?

Он повернулся к ней спиной и отправился восвояси.

Однако голос ее следовал за ним:

— Пригласите всех своих друзей, таких же, как вы, кошконенавистников!

Дверь за его спиной захлопнулась.

Однако никаких друзей-кошконенавистников у него не водилось. По правде говоря, друзей у него не было вообще. Впрочем, подруг не было и у самой миссис Мэрчи. И это отчасти утешало.

Почему-то название этого фильма у нас переводят, как «Волшебная страна». Видимо, не желают передавать тот несколько трагический оттенок, заложенный создателями в названии «Finding Neverland» — «В поисках Нетландии».

В феврале этого года московская киноафиша предложила зрителям сразу два фильма с уточняющими определениями «китайский» и «фантастический» — «Дом летающих кинжалов» Чжана Имоу и «2046» Вонга Карвая. С точки зрения теории вероятности, это примерно то же самое, что в одном вагоне метро встретить двух министров.

Студент четвертого курса педагогического университета Сергей Носов возвращался домой. Он удачно сдал предпоследний экзамен, по литературе, и находился в хорошем расположении духа. До метро было не более десяти минут хода, на дворе стоял теплый, ласковый июнь, а впереди с черепашьей скоростью прогуливались две симпатичные девушки, которые и тормозили его. На самом деле Сергею нравилось беззаботно помахивать портфелем, следовать за ними и наблюдать, как они обсуждают сокурсников. Девушки говорили негромко, но иногда до Носова доносились целые фразы, которые необычайно веселили его. Впрочем, Сергей особенно не прислушивался, а именно наблюдал. Ему вполне хватало того, что позади остался еще один экзамен, впереди намечалось длинное беззаботное лето, а над головой зеленым шатром смыкались ветви старых лип, под которыми каких-нибудь сто лет назад вполне могли прогуливаться те самые классики, о ком он полчаса назад так неубедительно рассказывал придирчивому экзаменатору. В общем, жизнь была прекрасна, казалась Носову ненадкусанным пирогом с неизвестной, но, безусловно, вкусной начинкой. И все, что окружало Сергея со всех шести сторон, настойчиво подтверждало это.

Как-то не вовремя и не к месту между ним и девушками образовался белый как лунь старикашка с большой хозяйственной сумкой, очевидно тяжелой для него. Старик едва тащил ее, натужно кряхтел и вглядывался в лица прохожих, словно выбирая, к кому обратиться за помощью. Носов уже не раз видел этого старика. Тот был похож на провинциального учителя в отставке. Маленький, плюгавый, в очках с толстыми мутноватыми стеклами, за которыми виднелись увеличенные воспаленные глазки немолодого бассет-хаунда. Однажды Сергею даже показалось, что старик приглядывается к нему и специально выползает на дорогу, когда он следует в университет.

Носов хотел обойти старика, но внезапно тот остановился, устало опустил сумку и обратился к нему:

— Молодой человек, не поможете донести до дома? Сил больше нет тащить.

Сергей с сожалением посмотрел вслед девушкам, затем перевел взгляд на старика. Воспитание и благодушное настроение не позволили ему отказать пожилому человеку.

— Давайте, — согласился он. — Куда вам?

— Здесь близко, вон до того дома, — обрадовался старик. — Третий этаж. Но лифт работает.

Носов взял сумку, и они двинулись к подъезду, до которого было не больше ста метров. Ноша оказалась не такой уж и тяжелой, до вечера оставалось целых полдня скромной студенческой радости, и маленькое отступление от праздника нисколько не испортило ему настроение. Старик же семенил за ним, бормотал в спину благодарственные слова и перечислял многочисленные болезни, которые не позволяют ему таскать тяжести.

На третьем этаже старик открыл дверь в квартиру, пропустил Сергея вперед и засуетился вокруг него.

— Вот сюда, молодой человек. Вы уж простите меня. Как вас величать?

— Сергей.

— Очень приятно. Просто замечательно. А меня Владимир Афанасьевич. — Он распахнул дверь в комнату и добавил: — Вот сюда заносите.

Носов вошел, поставил сумку у двери и огляделся. Жилище старика поразило его как запущенностью, так и обилием лабораторного оборудования. Возможно, в этом хаотическом нагромождении приборов и имелся какой-то порядок, но будущий гуманитарий не сумел его разглядеть. Комната показалась ему свалкой или складом, а сам Владимир Афанасьевич — одним из тех тихих сумасшедших, которые всю жизнь изобретают какой-нибудь лазерный пульверизатор и ведут замкнутый образ жизни.

— Чайку! Давайте чайку, — продолжая кружить, предложил хозяин. При этом он потирал сухие ладошки и старался не смотреть гостю в глаза. Деталь довольно неприятная, но старик выглядел столь безобидным, что заподозрить в нем злодея было невозможно.

— Нет, мне пора, — попытался отвертеться Сергей. Ответил он недостаточно твердо, и в голосе хозяина квартиры проявилась настойчивость.

— Нет уж, пожалуйста, не обижайте старика. Уделите еще пару минут, не пожалеете. Я вам покажу такое — ахнете, — искушал Владимир Афанасьевич. — Позвольте угостить. К чаю у меня свежие пряники. И чаек по собственному рецепту, с тмином и цветком лимона. Вот сюда садитесь, — указал он на кресло странной конструкции. Прямо из засаленной обивки выходили провода, над изголовьем нависали какие-то тарелочки, а на каждом подлокотнике имелось по рычажку и кнопке.

— Это что, электрический стул? — разглядывая чудо-кресло, опасливо спросил Носов.

— Нет, что вы, Сережа, — рассмеялся хозяин. — Хотя, в каком-то смысле вы правы. Но могу вас уверить, умереть в таком кресле нельзя. А вот познать тайну человеческой жизни можно. Не желаете, не садитесь. Устраивайтесь напротив. — Владимир Афанасьевич взял Сергея под локоток, подвел к обычному стулу, усадил и подкатил металлический столик на колесах. — Одна минута, и чай готов, — пообещал он.

— А что это за приборы? — поинтересовался Носов.

— Сейчас, сейчас. Одна минута. За чаем и расскажу.

Старик не обманул. Через минуту действительно на столе стояли заварной чайник с чашками и ваза с пряниками. Хозяин уселся напротив в кресло, разлил по чашкам чай и принялся говорить, да так живо, словно не делал этого несколько лет кряду.

— Я, дорогой мой, вот что вам скажу: когда мне было столько же лет, сколько вам, я думал, что жизнь бесконечна и меня никогда не коснется старость. Вокруг старели и умирали соседи, родственники, но мне все это казалось чем-то нереальным, эдакими фантомными всполохами параллельного мира, извините за выражение. — Владимир Афанасьевич обернулся, поправил за левым плечом металлическую тарелочку, что-то вроде допотопной фотовспышки, и шумно отхлебнул чаю.

Не зная, к чему он клонит, Сергей изобразил на лице внимание, хотя в мыслях уже десять раз пожалел, что согласился остаться. А хозяин тем временем продолжал:

— С годами я понял, что взгляд на длительность жизни зависит от возраста. В двадцать ты как бы идешь по степи. Горизонт все время отодвигается, на нем ничего не происходит, он чист, и тебе начинает казаться, что степь бесконечна, а ты вечен. Где-то в сорок впереди появляется туманный контур вершины горы. В пятьдесят она уже хорошо видна, и ты понимаешь, что скоро упрешься в нее, и твой путь закончится. Тебе кажется, что ты двигаешься слишком быстро, замедляешь шаг, а она все равно растет, и чем дальше, тем быстрее. Наконец она открывается перед тобой вся, от подножья до вершины: огромная, непреодолимая стена, в которую упирается твоя едва заметная тропа. Назад не повернешь — заказано. Правда, некоторые умудряются долго бродить вдоль, пока не одолеет любопытство: что же это за стена, какая она на ощупь?

Метафорический образ жизненного пути не вдохновил Носова. Дождавшись паузы, он усмехнулся и произнес:

— Да мне, вроде, пока еще рано об этом думать. — В этот момент в кармане заулюлюкал мобильный телефон, и Сергей извинился перед хозяином. Звонила мама. Она поинтересовалась, сдал ли он экзамен, поздравила его и попросила не задерживаться. Носов сказал, что он ненадолго зашел в гости, но уже уходит и через полчаса будет дома.

— Рано, — не теряя нити разговора, задумчиво повторил старик. Он снял очки и положил на стол. — Рано — это не то слово, Сережа. Знаете, один мудрец когда-то написал: «Бди, ибо никто не знает, когда придет хозяин». Осталось выяснить, кто хозяин и зачем он приходит. Или за кем. — Последняя фраза прозвучала как-то печально и тем не менее зловеще. Что-то новое, неприятное появилось во взгляде хозяина квартиры. Он пристально смотрел в глаза своему визави, а правой рукой нервно шарил по подлокотнику.

Сергею все меньше нравилось поведение старика. Оно его настораживало. Он хотел было подняться, поблагодарить за чай, к которому не прикоснулся, но тут тарелочка над головой Владимира Афанасьевича полыхнула ослепительным голубым светом, воздух мгновенно наэлектризовался, волосы у гостя поднялись дыбом, и на какое-то время он потерялся в пространстве.

Носов долго приходил в себя. Вначале он почувствовал в теле непривычную тяжесть и какую-то болезненную слабость, будто провел на больничной койке не один месяц. Он открыл глаза и не сразу сообразил, где находится. Мир враз помутнел, да так сильно, что нельзя было разглядеть даже крупные предметы. Сергей машинально пошарил у себя на коленях, затем на столике, нащупал очки и только потом опустил взгляд. Сквозь толстые стекла отчетливо проступал рисунок ткани, из которой были сшиты до блеска заношенные брюки. Не его брюки. Ослабшими руками Носов нацепил на нос очки и только потом узнал комнату старика. Но больше его поразило другое. Сергей вдруг увидел себя со стороны. Его двойник, одетый в точности как он, торопливо запихивал в спортивную сумку вещи и с тревогой поглядывал в его сторону.

— Что… что вы сделали? — не узнав собственного голоса, с трудом проговорил Носов.

— Что сделал, то сделал, — спокойно ответил двойник. Он подошел к креслу, бесцеремонно отодвинул голову Сергея и принялся обрывать провода. Затем он с корнем вырвал злополучную тарелочку, швырнул ее в сумку и туда же уложил металлическую коробку размером с обувную. — Не обижайтесь, юноша, — более дружелюбно сказал двойник и посмотрел на Сергея. Он едва удержался, чтобы не расхохотаться, и поправился: — Извините, Владимир Афанасьевич. Понимаете, мне очень нужно выиграть время, а у меня его не было.

— Что со мной? — спросил Носов. С нарождающимся отчаянием он смотрел на руки и ничего не понимал. Они были сухие, как птичьи лапки, все в пигментных пятнах и с отвратительными желтыми ногтями. — Почему у меня такие руки?

Двойник не ответил. Он заглянул в портфель, пошарил по карманам пиджака и похвалил гостя:

— Какой вы предусмотрительный. Паспорт, студенческий, зачетка… Главное — паспорт. Я же не знаю, где теперь живу.

Сергей попытался резко подняться, но у него не получилось сделать это даже медленно. Тело плохо слушалось его, и в первые минуты Носову показалось, что он привязан к креслу. А двойник закончил упаковывать вещи и, застегивая на ходу сумку, быстро пошел к двери.

— Прощайте, Владимир Афанасьевич — с шутовским поклоном произнес он. — И не ищите меня… когда попривыкнете. Ваши документы в боковом кармане пиджака, ключи от квартиры — в брюках. Там же немного денег. Можете жить здесь, я сюда не вернусь. — С этими непонятными и ужасными словами двойник покинул квартиру.

Зеркало в прихожей показало наконец Сергею, что с ним произошло. Он не верил своим глазам. Оттуда на него испуганно смотрел Владимир Афанасьевич, и вид у старика был настолько убитый и беспомощный, что Носов почувствовал к нему жалость, которая, впрочем, быстро сменилась ужасом. Сергей поднял и опустил обе руки, дабы убедиться, что они действительно подчиняются ему, а не какому-нибудь невидимому кукловоду. Затем он на всякий случай ощупал хилую грудь и завыл в полный голос.

Носов долго приходил в себя. Он еще много раз возвращался к зеркалу, и каждый поход заканчивался обильными слезами и воплями. Горе так утомило его, что он без сил повалился в дьявольское кресло и впервые за все время подумал о будущем. Надо было действовать, и немедленно. Похититель мог уехать в другой город, в другую страну, сменить фамилию и даже сделать себе пластическую операцию.

Научиться управлять таким изношенным телом оказалось непросто. У него дрожали и подгибались колени, болел бок, то ли почка, то ли печень. Даже при тихой ходьбе кружилась голова, и сразу, с первых шагов начиналась сильнейшая одышка с хрипом и бульканьем где-то в середине груди. Это не только мешало, но и вызывало отвращение. Сергею противно было прикасаться к себе. Он чувствовал затхлый запах давно немытого тела и мерзкий привкус во рту, где оказалась вставная челюсть. Но все эти несчастья с лихвой перекрывала самая неудобная напасть — непреодолимая слабость. Бороться или забыть о ней было невозможно. Она очень быстро съедала силы, как если бы он тащил на плечах непомерную тяжесть.

И все же Носов вышел из дома и отправился искать отделение милиции. Он торопился. По дороге Сергей несколько раз присаживался на скамейки, ящики, низкие ограждения газонов и все не мог понять, как бывший владелец управлялся с этим убоищем.

В милиции Носов встал у стенки, чтобы отдышаться. Он долго собирался с духом, искал слова, простые, ясные, не требующие разъяснений, но рассудок его мутился от вопиющей подлости, которую с ним сотворили. Жажда мести была столь сильна, что Сергея тошнило, а дыхание сделалось громким и свистящим, словно внутри у него работала циркулярка.

Наконец он нашел в себе силы и засеменил к дежурному. Чтобы просунуть голову в окошко, ему пришлось приподняться на цыпочках — похититель был маленького роста. Молодой лейтенант вопросительно взглянул на посетителя. От обиды и гнева Сергей несколько раз хватанул ртом воздух, почувствовал, что вот-вот разрыдается и, чтобы этого не произошло, даже не сказал, а в отчаянии прокричал:

— У меня украли тело!

— Что украли? — не сразу понял дежурный. — Успокойся, отец. Говори толком, что украли?

— Тело! Мое настоящее тело! — скороговоркой ответил Носов. Слезы душили его, и Сергею стоило огромных усилий бороться не только с ними, но и с одышкой. — Я студент… педагогического университета. Мне… двадцать три года. Я Сергей Носов!.. Мне двадцать три года!.. У меня!..

Выражение лица лейтенанта сделалось кислым. Он разом поскучнел, глянул в сторону и крикнул кому-то в раскрытую дверь:

— Александр Петрович, тут у старика тело украли.

— Чего? — В дверном проеме появилась гладкая, круглая ряшка с капитанскими погонами по бокам. Он вытер жирные губы и сурово спросил: — Чье тело?

— Мое тело! Мое! — давясь слезами, ответил Носов и постучал себя ладошкой по груди.

— Двадцать три года ему. Что, «скорую» вызывать? — обращаясь к начальнику, уныло проговорил дежурный.

— Да гони ты его в шею, — с досадой проговорил капитан и скрылся за стеной. — Пожрать не дадут.

— Так ведь опять придет, — не обращая внимания на протесты посетителя, сказал лейтенант.

— Ну, вызывай, — послышалось из-за двери. — Только закройте его пока в аквариуме. А то покусает кого-нибудь.

И тут Сергей вдруг с ужасом осознал, что его невероятная история для этих людей, да и для всех прочих, не прост бред, а железный диагноз. Единственное, на что он мог рассчитывать, это на койку в психиатрической больнице, откуда выбраться будет чрезвычайно сложно. И если он попадет туда, то никогда не увидит собственного тела. Эта трезвая мысль разом осушила его слезы — Носов испугался. Он с ужасом посмотрел на дюжего сержанта, который направлялся к нему, и замахал руками.

— Я пошутил! — залопотал Сергей. — Пошутил!

— Пошутил? — мрачно и в то же время удивленно произнес тот. — За такие шутки можно в обезьяннике ночь провести. Документы у тебя есть?

— Ладно, отпусти его, — встрял в разговор дежурный, которому совсем не хотелось связываться с подобной развалиной. — Иди, иди, отец. И не шути больше.

— Не буду, не буду, — отступая к выходу, жалобно бормотал Носов, но сержант уже потерял к нему интерес.

На улице Сергей окончательно понял, что просить у кого-то защиты не имеет смысла. Ему просто никто не поверит. Он так устал от разговора в милиции, что не менее часа сидел в ближайшем дворике, скорбно смотрел в землю и перебирал в уме все варианты спасения. По здравом размышлении их не было. Даже если он отыщет похитителя и у него достанет сил вцепиться ему в волосы, тот в здоровом, молодом теле легко справится с ним. Свидетели скандала будут на стороне преступника. Как и родители, которые ждали его к праздничному обеду и, скорее всего, дождались.

Тяжело поднявшись, Носов поплелся вперед. Он не смотрел по сторонам, его не интересовало, куда он идет. Сергея больше не радовали ни предстоящие каникулы, ни лето, ни солнце, ни голоногие девушки. Все разом будто накрыло серой, грязной паутиной, поблекло, скукожилось. Яркие цвета смешались, и на божественной палитре мира остался лишь один-единственный — цвет сумерек и боли.

Сергей и не заметил, как добрался до родительского дома, и только когда вошел в свой двор, остановился. Он долго стоял напротив дома, смотрел на окна третьего этажа и гадал, что там сейчас происходит. Он очень ярко представил, как мама поздравляет оборотня в его обличье, целует, и на глаза у Носова опять навернулись слезы. Бессильный гнев переполнял Сергея. Обида была настолько глубокой, ему так нестерпимо хотелось жить, что на время он позабыл о своем дряхлом теле и рванулся назад к автобусной остановке. Но порыва хватило лишь на несколько десятков метров, и до дома похитителя Носов добрался едва живой.

Открыв дверь квартиры, Сергей почувствовал непреодолимое желание лечь на пол и умереть. Он с трудом доплелся до засаленного дивана, повалился на него, как сноп, и закрыл глаза. Проснулся он под утро. Отдых прибавил ему сил, но радости от этого Носов не испытал. Он ощущал страшную жажду и голод, вспомнил, что вчера весь день пробегал, и отправился к холодильнику. Странно было представить, но за какие-то неполные сутки он приспособился к своей новой оболочке и довольно ловко управлялся с ней.

Продуктов в холодильнике оказалось немного. Сергей с аппетитом съел все, что нашел, даже нелюбимые сметану и кефир. Тело похитителя явно не было рассчитано на такой плотный ужин или завтрак, и Носов едва доплелся назад к дивану. Охая и поминутно отрыгивая, он снял очки, лег на спину и в который раз попытался отыскать хоть какой-нибудь выход. В черном небе висела пьяная, расплывчатая луна, и ее бледные лучи отражались в никелированных деталях приборов. Глядя на них, Сергей задумался, к какой из наук может относиться перемещение личности из одного тела в другое, и едва не вскочил с дивана. Он сообразил, что если это возможно было совершить с ним, значит, где-то кто-то подобные вещи практикует. Спать больше не хотелось. Носов с нетерпением дожидался утра, и когда солнце позолотило окна соседнего дома, отправился в МГУ, где на физическом факультете надеялся отыскать хоть кого-нибудь, кто выслушал бы до конца его страшную историю.

В здании факультета Сергей долго слонялся по коридорам. Он заглядывал в аудитории, зашел к декану, но секретарша заявила, что того сегодня не будет. Через час Носов увидел пожилого преподавателя с папкой под мышкой. Догнал его, ухватил за рукав и стал умолять, чтобы тот его выслушал. Он так горячо и сбивчиво говорил о каком-то сверхъестественном открытии, что лишь напугал человека. Кося глазами в его сторону, преподаватель быстро пошел вперед, и тогда Сергей закричал:

— Пожалуйста, скажите, у кого можно получить консультацию!

— В таком возрасте нельзя так сильно нервничать, — не останавливаясь, нервно проговорил преподаватель и наконец спросил: — Какая вам нужна консультация?

Носов попытался сформулировать суть того, что произошло, но в двух словах из-за сильнейшего волнения не сумел. Тогда он сделал несколько глубоких вдохов, взял себя в руки и спросил:

— Вы физик?

— Я преподаю сопротивление материалов. А что вам нужно?

— Вы не могли бы выслушать меня? Я не сумасшедший! У меня несчастье! Я вам расскажу, а вы посоветуете, к кому обратиться. Умоляю вас! От этого зависит, буду я жить или нет.

Последняя фраза возымела действие.

— Сколько вам понадобится времени? — спросил преподаватель и посмотрел на часы.

— Я постараюсь быстро, — обрадовался Сергей. — Только вы не удивляйтесь! Это так необычно…

— Ладно, идемте, — перебил его преподаватель и уверенно пошел вперед.

Они устроились в свободной аудитории. Носов поведал, как было дело, и по выражению лица собеседника понял, что тот не поверил ни одному его слову. Преподаватель опасливо поглядывал на него, теребил кончик носа, а затем с оскорбительной мягкостью посоветовал пойти домой, принять успокоительное и хорошенько выспаться. Когда Сергей стал горячиться, тот поднялся, сказал, что его ждут студенты, и быстро пошел к выходу. При этом он несколько раз обернулся и повторил: «Ничего, ничего, все уладится. Вот увидите, все будет хорошо».

— И что мне теперь делать?! Мне никто не верит! Меня никто не хочет слушать!!! — крикнул ему вдогонку Носов, и уже в дверях преподаватель сопромата торопливо ответил:

— Ну, почему? Есть люди, которые охотно вас выслушают. Только не стесняйтесь к ним обратиться.

После этого дверь захлопнулась, и Сергею ничего не оставалось, как покинуть аудиторию.

На улице Носов чувствовал себя значительно лучше, чем в четырех стенах, где свершилось ужасное святотатство, перевернувшее всю его жизнь. С большим или меньшим успехом под чистым небом среди людей можно было на время забыться и представить себя прежним — молодым, жизнерадостным студентом. Правда, каждое возвращение к реальности делало Сергея еще более несчастным. Толстые стекла очков увеличивали скорбь в его воспаленных глазках до масштабов вселенской трагедии, и прохожие, случайно взглянув на маленького, щуплого старичка, потом беспокойно озирались, отыскивая, что же привело его в такое состояние.

Проходя мимо газетного киоска, Носов машинально пробежал взглядом по особенно крупным заголовкам. Один из них заставил его остановиться. Сергей подошел вплотную к стеклу и еще раз прочитал: «Переселение душ — не миф, а реальность!». Название статьи взволновало его. Он не стал обдумывать, имеет ли это отношение к его случаю, и даже не попросил, а потребовал у киоскера газету. Расплатившись, Носов схватил ее и, не отрываясь от заголовка, бросился в ближайший сквер. Там Сергей жадно прочитал статью, убедился, что в ней говорится о жизни после смерти. Затем он пробежал глазами все содержимое газеты и задумался. Всего лишь позавчера он посмеялся бы над человеком, который купил это собрание глупых баек и самых фантастических измышлений. Но сегодня Носов понял, что только там и нигде более — в редакции — он найдет понимание, а возможно, и получит помощь.

По дороге в редакцию газеты Сергей лихорадочно продумывал свой рассказ. Он должен был выглядеть предельно правдоподобным. Для этого требовались мельчайшие подробности. Именно они внушают слушателю доверие и делают любую, даже самую невероятную историю фактом.

В редакцию Носова впустили не сразу, а только после долгого, бестолкового разговора по телефону с выпускающим редактором по фамилии Евшенко. Сергей не объяснял, зачем пришел. Ему нужно было видеть глаза слушателя, поэтому он твердил одно, что у него есть очень важная информация, которая наверняка заинтересует газету. Наконец редактор согласился его принять и заказал пропуск.

Разговор состоялся в маленьком, донельзя прокуренном кабинете. Все здесь располагало к подобной беседе. На стенах красовались фотографии каких-то монстров, инопланетян, привидений и людей с невероятно порочными лицами, словно с младенчества они питались человечиной и постигали тайны самого изощренного разврата.

Носов как мог сохранял спокойствие и подробно, с самого начала рассказал Евшенко, что с ним произошло. Он не скупился на детали, подробно описал квартиру изобретателя и предложил зайти, посмотреть на оборудование. Сергей слегка переборщил при описании самого процесса похищения тела, поэтому получилось несколько по-голливудски. В глазах у редактора на мгновение мелькнуло недоверие.

Носов испугался и быстро перешел к рассказу о милиции и преподавателе сопромата.

— И вот я здесь, перед вами, — печально закончил он и развел руками. — Я не знаю, что мне делать. Может, напечатаете в газете? Вдруг кто-нибудь еще занимается такими опытами. Он прочитает и поможет мне.

Только сейчас Сергей заметил, что Евшенко смотрит на него с фальшивым и даже каким-то глумливым сочувствием. Но когда Носов замолчал, редактор сразу посерьезнел, вздохнул и постучал пальцами по столу.

— Да, тельце вам подсунули дрянное, — окинув взглядом посетителя, сказал он. — Барахло, а не тельце. Сколько ему годков-то?

Вопрос застал Сергея врасплох. За все время он ни разу не заглянул в паспорт похитителя.

— Не знаю, — растерянно ответил он и полез в карман за документами. Евшенко пристально наблюдал за ним, затем взял паспорт и сверил фотографию с оригиналом.

— Семьдесят восемь, — задумчиво проговорил он. — Ловко вас окрутил этот Носов.

— Нет, Носов — это я, — всполошился Сергей. — Сергей Носов, студент МПГИ…

— Ну, да. Ну, да. Хитер этот… — он снова заглянул в паспорт. — …Владимир Афанасьевич. — Редактор вернул Сергею документы и встал. — Вы подождите здесь, Владимир Афанасьевич. Я сейчас. Мне надо посоветоваться.

Евшенко вышел. Носов просидел на месте каких-нибудь пять секунд и вдруг кинулся за ним. Он хотел добавить, что легко докажет, кто есть кто. Похититель ничего не знает о его жизни, и разоблачить его не составит труда. Сергей пулей выскочил из кабинета, увидел плохо прикрытую дверь и в нерешительности остановился. За дверью разговаривали двое.

— Саня, — услышал он голос Евшенко. — Ко мне заявился старый маразматик. Чистая клиника. Говорит, у него украли тело и подсунули другое. Ты знаешь, интересно рассказывает. Может, взять у него интервью?

— С ума сошел? — ответил низкий, хриплый голос, очевидно, начальника. — Родственники по судам затаскают.

— Под другой фамилией, — вяло и неуверенно ответил редактор.

— Не надо. Гони его вон. Ты обещал материал об инопланетянах. Где он?

— Сейчас сделаю, — ответил Евшенко. — Осталось концовку придумать.

Носов как стоял у двери, так и остался стоять. Редактор вышел из кабинета и едва не сбил его с ног. По лицу посетителя Евшенко сразу догадался, что тот все слышал. Он смутился, но тем не менее повел разговор непринужденно, будто ему ежедневно приходилось выпутываться из подобных ситуаций.

— Знаете что? — посмотрев в потолок, сказал он. — Я вам дам телефон одного человека. Он большой специалист по этим вопросам. Позвоните. Поможет, не поможет, не знаю. Глядишь, что-нибудь посоветует. — Редактор взял со стола секретаря чистый лист, ручку, нацарапал несколько цифр и протянул Сергею. — Попробуйте. Чем черт не шутит. Его зовут Павел.

— Спасибо, — тихо поблагодарил Носов.

После этого Евшенко извинился и исчез за дверью своего кабинета. Но самое унизительное с Сергеем произошло, когда он вышел на улицу. Здоровенный детина выбрался из дорогого автомобиля, брезгливо осмотрел запущенного растерянного старика, затем покопался в бумажнике и двумя пальцами что-то сунул Носову в нагрудный карман.

— Бери-бери, отец, хоть поешь нормально, — продекламировал он и важно проследовал в редакцию.

— Спасибо, — помертвевшими губами ответил Сергей.

Носов даже не стал смотреть, чем его осчастливил уличный благодетель. Он окончательно потерял веру в спасение и долго стоял у дверей. Мысли его были тяжелыми, как весть о смертном приговоре. Он с содроганием подумал о том, что надо куда-то идти и что-то делать дальше, но не хотелось.

Сергей поднял руку и разжал пальцы. На ладони лежала скомканная бумажка с телефоном. Он хотел швырнуть ее на тротуар, вгляделся в цифры и понял, что специалист Павел живет где-то рядом. Он вспомнил, зачем бросился догонять Евшенко, и крохотная надежда вновь затлела в нем. Похититель ничего не знал о жизни Сергея Носова, зато сам он мог пересказать ее всю во всех деталях.

Встреча со специалистом произошла в этот же день. У него оказалось нервное лицо, суетливый взгляд и слишком сбивчивая речь. Он с недоверием отнесся к просьбе выслушать его, но когда прозвучала фамилия Евшенко, посветлел лицом и пригласил Носова войти.

На этот раз Сергей рассказывал долго. Он не спешил, внимательно следил за реакцией специалиста и часто застревал на сценах личной жизни из розового детства и безоблачной юности. К немалому удивлению Павел слушал предельно внимательно, ни разу не перебил его. Он смотрел гостю в глаза остановившимся взглядом, а когда Носов закончил, вскочил с дивана и заходил по комнате.

— Хорошо, что вы пришли ко мне, — без тени иронии произнес он, и в сердце у Сергея потеплело. — Я знал, что пересадка личности возможна. Знал! Похожий случай произошел в шестьдесят пятом году под Москвой в деревне Игнатьево. Инопланетяне украли тело у местного колхозника. А тот сильно пил, у него был цирроз печени, и пришелец обменял тело на другое, более молодое. Ваш случай ничем не отличается от того. Давайте я запишу ваши данные, для картотеки.

— Мои или этого? — Носов ткнул пальцем себя в грудь.

— Обоих, — ответил специалист. Он сел за письменный стол, и Сергей продиктовал ему фамилии, имена и года рождения. Но с каждой секундой он все меньше и меньше верил в то, что Павел сумеет помочь ему. И будто в подтверждение его сомнений специалист принялся взахлеб рассказывать гостю о неопознанных летающих объектах, коварных инопланетянах и похищениях людей.

Через несколько минут Носов перестал следить за рассказом и только из вежливости не сводил с хозяина квартиры глаз. Он уже точно знал, что перед ним не специалист и не мнимый, как он, а самый настоящий сумасшедший. Он не излагал и не делился знаниями, он священнодействовал, вдохновенно камлал, иллюстрируя свои невероятные истории рубящими жестами и жуткими гримасами. Павел неожиданно переходил с регистра на регистр, с шепота на крик, с крика на вой и опять на шепот. Ему явно не хватало большей аудитории, сцены, на которую и был рассчитан весь этот спектакль.

Едва дождавшись паузы, Сергей поднялся, вяло поблагодарил специалиста и виновато сообщил, что ему пора идти. Павел не удерживал его. Он легко вышел из возбужденного состояния и даже как-то сник. На прощание он пообещал, что история Носова будет обязательно занесена в картотеку. Сообщил, что пишет книгу об инопланетянах, и этот факт займет в ней достойное место. О какой-то помощи Сергей больше не помышлял и не стал спрашивать. Он попрощался и направился к выходу. Павел раскрыл перед ним дверь и вдруг доверительным голосом спросил:

— У вас не найдется рублей пятьдесят? Я через неделю отдам. Жду гонорара, а они тянут.

Носов хотел было отказать, но вспомнил, что специалист потратил на него почти два часа времени. Вспомнил он и о милостыне, которую получил перед редакцией.

— Я не знаю, — неуверенно произнес Сергей. Он посмотрел на свой нагрудный карман и показал на него пальцем. — Кажется, вот здесь что-то есть. Возьмите.

— Ну, мне неудобно, — засмущался Павел. — Может, вы сами? — Тем не менее, очертив в воздухе сложную кривую, пальцы его опустились в карман и извлекли оттуда вдвое сложенную купюру. Это были пятьдесят рублей.

Последняя надежда Носова рухнула. Он рассказывал чистейшую правду, и его принимали за безумного, тогда как настоящий сумасшедший спокойно жил среди людей, писал какую-то книгу и считался специалистом в той области человеческих знаний, где именно знаний не существовало. Где, по его мнению, самовыражались бесталанные люди с завышенной самооценкой или циничные мошенники. К какой категории относился Павел, было написано у него на лице. Но Сергея сейчас волновало другое. Он вдруг с ужасом подумал о возвращении в ненавистную квартиру и резко повернул в обратную сторону. Лавируя между прохожими, Носов чувствовал жгучую тяжесть в груди, но не сбавил скорости. Он не представлял, что делать дальше. Жизнь больше не казалась ему чем-то ценным. Огромный ее кусок, более чем в пятьдесят лет, нагло отобрали у него, оставив взамен букет старческих болезней и стоптанные башмаки. Впереди отчетливо проглядывала нищая старость, беспросветное одиночество и мучительная смерть в приюте для бедных. Сергею даже не дали попробовать расправить крылья и взлететь, и это тем более было обидно, поскольку у него имелись гигантские планы.

Через полчаса Носов понял, что больше не желает жить. Когда эта мысль впервые посетила Сергея, его словно обожгло холодом. Но он продолжал размышлять о смерти, и вскоре она перестала казаться ему такой ужасной. Темный, загадочный лик ее потеплел, приблизился, и Носов даже услышал ее голос, который оказался тихим и проникновенным, как звук флейты. Смерть пела печальную песню о недолговечности всего живого, о смирении и награде за него. Она сулила избавление от всех несчастий и полный покой за пределами земного существования.

Вскоре Сергей был уверен, что покончит с собой. Он еще не выбрал способ ухода из жизни, но это не имело никакого значения. Он решился и как-то разом успокоился. Единственное, что ему оставалось сделать — проститься с жизнью, в последний раз попытаться насладиться этим светом. Торопиться больше было некуда, впереди его ждала вечность.

Носов не появлялся в квартире Владимира Афанасьевича целых три недели. После разговора со специалистом он запил и не помнил, как попал на Курский вокзал. Здесь он и поселился. За это время его узнала вся вокзальная милиция. Он перезнакомился с местными бомжами, торговцами водкой и наркотиками, с проститутками и их котами. Сергей на собственной шкуре познал все прелести и жестокие законы вольной жизни. Его не раз безжалостно избивали. Ночевал он на кафельном полу в одном из многочисленных закутков огромного вокзала или в лопухах у железнодорожных путей. Нередко жалкому человечку с печальным собачьим взглядом подавали милостыню, которую он спешил пропить, иначе ее отбирали вокзальные соплеменники или стражи порядка. Носов не просыхал сам, делился дешевым портвейном со страждущими и вскоре стал своим в этой клоаке, надежно скрытой от глаз добропорядочных граждан круглосуточными толпами пассажиров. За все это время он ни разу не брился. И без того дрянная одежка Сергея превратилась в грязные лохмотья. Очки ему разбили на второй день, но он быстро привык обходиться без них. Сейчас жизнь представлялась Носову одним бесконечным пьяным днем, в котором не было места для пустых размышлений и скорби по украденной молодости. В редкие часы просветления, когда надо было доставать выпивку, он вспоминал о решении покончить с собой, но после первого глотка мир вокруг преображался, и он забывал, кем был, кем стал и как несправедливо обошлась с ним судьба.

К концу третьей недели Сергей настолько освоился с новой средой обитания, что о возвращении к прежней жизни и не помышлял. Здесь он чувствовал себя своим, ходил, расправив плечи, и еще издали приветствовал милиционеров четким офицерским кивком. Иногда те в шутку отвечали ему тем же. Но в один из таких дней Носов проснулся и понял, что больше не хочет и не может пить. Его ужасала сама мысль о пьянстве, о той беспросветной невменяемости, в которой он пребывал последние дни. Сергей не помнил, как долго пробыл на вокзале, какой сегодня месяц и тем более день. Чувствовал он себя довольно прилично, если не считать похмельной мути в голове и зверского голода. Такого аппетита Носов не испытывал даже в своем молодом теле.

Сергей бесцельно послонялся по залу ожидания. Делать было абсолютно нечего. Его новые друзья, которые еще вчера вызывали в нем братское чувство солидарности и сочувствия, вдруг стали ему противны. Он увидел одутловатые, разбитые физиономии алкашей, нечистые, испитые лица вокзальных куртизанок, и у него словно слетела с глаз пелена. Это было сборище самоубийц. И Носов наконец осознал, что привело его сюда — временное помутнение рассудка, минутная слабость, которой он в отчаянии бездумно отдался.

С тяжелым сердцем Сергей вышел на улицу и остановился у парапета. Он был растерян, но уже знал, что на вокзале не останется. Надо было лишь настрелять мелочи на дорогу, и Носов прикидывал, где встать, чтобы избежать встречи с вокзальными аборигенами. Наверное, поэтому он не сразу обратил внимание на симпатичную юную девушку. Она расположилась рядом, меланхолично жевала пирожок и смотрела по сторонам. Доев его, девушка достала из пакета второй, и, глядя на нее, Сергей невольно проглотил слюну. При этом все его физические страдания отобразились на лице.

— Хотите? — спросила девушка и протянула ему пирог.

— Хочу, — без колебаний ответил Носов и присел рядом. — Спасибо. Умираю от голода.

— Зачем вы бродяжничаете, вы же не старый? — наблюдая, как он с жадностью накинулся на угощение, поинтересовалась она.

Комплимент из уст недавней школьницы рассмешил Сергея. Он едва не подавился и с полным ртом ответил:

— А что, старым можно?

— Нет, я так, — ответила она и отвернулась.

— А ты что здесь делаешь? — спросил Носов. — Уезжаешь?

— Я только вчера приехала, — ответила девушка. — Поступать в университет, на физико-математический. До экзаменов еще неделя. Хочу Москву посмотреть.

Расправившись с пирожком, Сергей тщательно вытер масляные руки о пиджак и рукавом промокнул губы.

— Приехала вчера, а почему на вокзале сидишь? — спросил он.

— У меня в Москве никого нет. Я думала, абитуриентам дают общежитие. Фигушки. А ночевать где-то надо. — Девушка встала, рассеянно попрощалась и пошла к Садовому кольцу. Только тут до Носова дошло, что девушка спит на вокзале и каждый вечер будет возвращаться сюда, чтобы провести ночь на пластиковом стуле, который будто специально задуман не для отдыха, а как часть вокзального интерьера.

— Эй! — крикнул он ей вслед, но девушка не услышала. Тогда Сергей догнал ее и торопливо заговорил: — Я не бродяга. У меня есть квартира. Понимаешь, со мной такое произошло! Рассказать, не поверишь. Вот я и ушел. Хочешь, живи у меня. Квартира все равно пустует.

Девушка испытующе посмотрела на Носова. Видно было, что она опасается, и Носов пояснил:

— Не бойся. Я не маньяк и не идиот. А на вокзале через неделю тебе будет не до экзаменов. Ну, должен же я отплатить тебе за пирожок.

— Я согласна, — ответила она. — Меня зовут Маша.

— А меня Сергей. — Она удивленно вскинула брови, и он поправился: — Сергей Николаевич.

— Мои вещи в камере хранения, — сказала Маша и засмущалась. — Я потом их заберу. Вдруг вы передумаете.

— Как хочешь. Я не передумаю и… ни на что не претендую.

Они добрались до дома, Носов впустил девушку в квартиру. Маша остановилась на пороге комнаты, окинула ее удивленным взглядом и спросила:

— Вы ученый?

— Нет. Я даже не успел закончить институт. Это все не мое. — Сергей хотел было показать девушке, где она будет спать, и тут заметил какое-то изменение. В комнате чего-то недоставало. Носову показалось, что и кресло стоит не так, как он его оставил. Но самое главное, дверцы старого шкафа с бумагами были настежь распахнуты, а ящики выдвинуты. Это не было похоже на ограбление, когда всю квартиру переворачивают вверх дном. Оставалось одно: в отсутствие Сергея похититель заходил за какими-то вещами. Событие до того взволновало его, что он на время позабыл о гостье. Он метнулся к входной двери, резко остановился, оглядел свой затрапезный наряд и вернулся в комнату. В платяном шкафу Носов обнаружил более или менее чистую одежду. Он сорвал ее с вешалки, вспомнил о Маше и на ходу сказал:

— Располагайся, где тебе удобно. Не обращай на меня внимания.

Переодевшись в ванной, Сергей выскочил на улицу. Только у метро он вспомнил, что у него нет денег на дорогу. Вернуться и попросить у девушки он не мог — Носов дрожал от нетерпения и ненависти. В таком состоянии Сергей ворвался в метро и пулей проскочил мимо дежурной. Женщина даже не стала свистеть. Она лишь изумленно посмотрела ему вслед и произнесла: «А документ? Документ надо показывать».

Не сбавляя шага, Сергей вбежал в родительский подъезд и нажал кнопку лифта. Он чувствовал, что если хотя бы на несколько секунд задумается о том, что делает, даст себе остыть, все рухнет — он повернет назад. На третьем этаже Носов с силой ткнул пальцем в звонок, услышал знакомую трель и от возбуждения едва не повалился в обморок.

Дверь открыла мама. Она удивленно оглядела грязного, заросшего старика и спросила:

— Что с вами? — Подобный вопрос был вполне уместен. Сергей побледнел как мел, губы у него тряслись, а в глазах стояли слезы. — Вам кого? — испуганно спросила мама.

— Мне… Владимира… Нет, Сергея. Сергея Носова, — ответил он.

— А что случилось? — покрываясь такой же бледностью, встревожилась она. — С Сережей что-нибудь случилось?

— Случилось, — с надрывом произнес Носов, но понял, что напрасно мучает мать и поправился: — Нет, с ним все в порядке. Где он?

— Ф-фу, — мама взялась за сердце и уже спокойней ответила: — Его нет. Две недели назад он снял комнату и живет отдельно. Вы кто?

— Я? Это не важно. Вы меня не знаете, — теряя пыл, ответил Сергей. — Я так, знакомый вашего сына. Где он снял комнату? Какой адрес?

— Адрес он нам не дал, — словно только что оценив факт, ответила мама. — Он каждый день звонит. Почти каждый день.

— Дайте номер телефона, — попросил Носов.

— Там нет телефона, — все больше пугаясь, ответила она. — Так сказал Сережа. Что произошло?

И вдруг Носов не удержался и выкрикнул:

— Ничего не произошло! Он вор! Он хуже вора! Он украл у меня тело! Мама! Это я твой сын! Я твой настоящий сын!

Во время безумного монолога, который был произнесен на очень высокой ноте, мама смотрела на странного посетителя с нарастающим ужасом, а когда он кинулся к ней и истошно закричал: «Мамочка, я больше так не могу!», она захлопнула дверь у него перед самым носом и замерла.

Сергей вернулся домой лишь поздно ночью. В квартиру похитителя он шел пешком и не чувствовал усталости. Носов был слишком погружен в свое горе. Иногда он начинал разговаривать сам с собой и размахивать руками. Прохожие шарахались от него, но Сергея это не смущало. Его поражало, почему родители не заметили подмены. Почему мать не почувствовала собственного сына тем самым материнским чутьем, о котором так любят писать романисты. Впрочем, ответ лежал на поверхности. Похититель не случайно снял комнату, не оставил ни адреса, ни телефона. Он опасался разоблачения. Скорее всего, злодей давно похоронил свою жертву в психиатрической больнице или на кладбище — значения не имело. Поэтому он так спокойно вернулся за вещами, но вселяться все же боится. Сергей Носов, чье тело он украл, не имел никакого отношения к хозяину квартиры.

Внезапно Сергея осенило, что похититель вряд ли забрал все. Он должен был постараться перевезти хотя бы часть аппаратуры. Некоторые приборы казались очень дорогими, а в случае смерти хозяина все это окажется на помойке. Значит можно было надеяться, что Владимир Афанасьевич появится еще раз.

Носов вошел в квартиру и, не зажигая свет в прихожей, проследовал в кухню. Почти сразу в дверях появилась заспанное и встревоженное личико Маши.

— Иди, иди спать, — махнул он рукой.

— Вы так быстро убежали, — с жалобным упреком проговорила она. — Я думала, что-нибудь случилось.

— Все в порядке, — успокоил ее Сергей.

— Я приготовила поесть, — похвастала девушка. — Сунула под дверь газету, чтобы не захлопнулась, и сбегала в магазин.

— Молодец, — похвалил он и достал связку ключей. — Вот ключи, сделай себе дубликат.

— Поешьте. У вас такой вид…

— Да, спасибо. — Только сейчас Носов почувствовал, как голоден и как сильно ослаб от голода. Он плотно, с удовольствием поужинал, разомлел от сытости и успокоился. Уснул он быстро и спал без снов.

Сергей встал рано и первым делом привел себя в порядок. Он с наслаждением вымылся и вымыл голову. В ванной не было зеркала, поэтому сбривать сивую, почти месячную поросль пришлось вслепую.

— Вы как огурец, — столкнувшись с ним в дверях ванной, искренне подивилась Маша. — Лет двадцать сбросили.

— Ага, — усмехнулся Носов. — Сколько ж мне тогда было до бритья? По паспорту мне семьдесят восемь.

— Да ладно, девяносто девять, — рассмеялась девушка и заперлась в ванной.

Только при дневном свете Сергей разглядел, какой порядок навела Маша в квартире. Все, что имело свойство сиять — сияло в утренних солнечных лучах. Кухня, если и не блестела, то, по крайней мере, приобрела более уютный вид. О прошлом беспорядке напоминал лишь большой пластиковый мешок с мусором и пустой посудой. Носов взял его и отправился к мусоропроводу. Когда он возвращался, из соседней квартиры вышла женщина лет пятидесяти. Увидев соседа, она в изумлении остановилась и поздоровалась не сразу.

— Доброе утро, Владимир Афанасьевич, — наконец вымолвила она, и Сергей в ответ поприветствовал ее. — Что это с вами? — разглядывая его, словно какое-то чудо, с придыханием спросила соседка. — Молодильных яблочек наелись?

— А что такое? — занервничал Носов.

— Выглядите очень молодо, — жадно разглядывая его, ответила женщина. — В последний раз я вас видела таким лет двадцать назад. Господи, да у вас даже волосы потемнели!

— Да? — удивился Сергей и вспомнил слова Маши об огурчике. — Просто побрился, умылся, — растерянно проговорил он.

— Вы же выглядите моложе меня! — приложив руки к груди, соседка от потрясения прислонилась спиной к стене. — Чем же это вы умылись? Дайте рецептик.

— Нету! Нету у меня никакого рецептика, — скороговоркой ответил Носов. Он поспешил назад в квартиру, включил в прихожей свет и остановился у зеркала. Оттуда на него смотрел все тот же Владимир Афанасьевич, но значительно помолодевший. Почти все морщины на лице разгладились, кожа приобрела здоровый телесный цвет, глаза были чистыми и ясными, как у юноши. И тут Сергей впервые за все время пребывания в чужом немощном теле поймал себя на том, что у него куда-то пропала дрожь в коленях, начисто исчезли одышка и старческая слабость. Изменился и взгляд. Носов хорошо помнил, как у старика беспокойно бегали глаза, помнил его набрякшие, отвисшие веки. Сейчас же на него смотрел спокойный человек с затаенной печалью в глазах.

— Маша! — закричал Сергей. — Маша!

— Что случилось? — девушка выскочила из ванной с полным ртом зубной пасты.

— Маша, сколько мне лет? — разглядывая себя то в фас, то в три четверти, спросил Носов.

— Не знаю, — не понимая, чего от нее хотят, ответила девушка.

— Ну, сколько ты мне дашь?

— Вы где-то чуть постарше моего отца, — пожав плечами, ответила Маша. — Ему сорок пять.

Эта невероятная метаморфоза потрясла Сергея не меньше, чем похищение тела. Сам не замечая того, из больного глубокого старца он превратился в пятидесятилетнего мужчину. Носов вспомнил об очках с толстыми стеклами и понял, что больше не нуждается в них, отлично видит малейшую деталь своего гардероба и даже веснушки на носу у гостьи. Единственное, что не позволяло ему ощутить полный восторг, это ненавистное чужое тело, с которым он так и не сумел смириться.

После завтрака Маша поехала на вокзал за вещами. Она прогуляла по городу почти весь день и вернулась только к вечеру. Сергей все это время пребывал в странном состоянии. Он то радовался, то впадал в уныние и даже в ярость. С одной стороны, омоложение сулило ему нормальную человеческую жизнь, но с другой, это означало, что похититель так же быстро постарел, и найти его будет чрезвычайно сложно. Если старение продлится, то узнать в пожилом человеке самого себя он просто не сможет. А значит, Носов навсегда потерял свое тело.

Когда Маша вернулась, Сергей усадил ее на диван, сам устроился напротив и рассказал, что с ним произошло. Она слушала недоверчиво, часто поглядывала на дверь, будто дожидалась удобного момента, чтобы сбежать. Вначале Носова раздражали и ее испуганный, затравленный вид, и согласные кивки, но затем он перестал обращать внимание на такие мелочи. А вскоре его эмоциональный рассказ увлек и Машу. Сергей поведал ей о своих мучительных переживаниях, о решении покончить с собой и жестоком запое, во время которого и произошло чудо — он помолодел. Носов говорил убедительно, не пропускал ни малейшей подробности. При этом у него был совершенно нормальный взгляд, и он так естественно горячился, что не поверить в его искренность было невозможно.

Наконец Сергей закончил. Он широким жестом обвел комнату и с грустью произнес:

— Вот это и есть его жилище. А это — то самое злополучное кресло. На нем еще остались провода. Где хозяин квартиры, я не знаю. Мама сказала, что он снял комнату и не оставил ни адреса, ни телефона. Вчера вечером я был у нее. Только напугал. Она приняла меня за сумасшедшего.

Девушка долго молчала и лишь изредка украдкой поглядывала на Носова. Молчал и он. Сергей с волнением ожидал, что она скажет. Для него было очень важно заполучить хотя бы одного союзника. Такой человек одной своей верой избавил бы от сомнений, которые стали посещать его. Иногда ему в голову закрадывалась ужасная мысль: а было ли это, не плод ли больного воображения его воспоминания о жизни некоего студента Сергея Носова?

Наконец Маша нарушила молчание.

— Мне кажется, вам никто никогда не поверит, — опустив взгляд, тихо сказала она.

— Ну почему? — горько усмехнулся Носов. — Этот сумасшедший тарелочник поверил.

— Иногда мужчины считают себя женщинами, — смущаясь, сказала девушка и торопливо добавила: — А женщины — мужчинами. Они думают, что при рождении получили не то тело.

— Вот это, — с отвращением на лице Сергей ткнул себя пальцем в грудь, — я получил не при рождении. Так что твой пример ко мне не подходит. Понимаю, ты видишь перед собой сбрендившего старого хрыча, который несет ахинею, будто он молодой парень. Не надо, не отвечай, — жестом остановил он ее. — В общем, если не боишься жить с сумасшедшим, живи здесь. Считай, этого разговора не было. Но я все равно найду эту сволочь! Найду и заставлю вернуть мне мое тело. Теперь у меня сил хватит. — Носов пошел было из комнаты, но Машин голос заставил его остановиться.

— Страшно подумать. — Она с опаской потрогала кресло. — Если такой прибор появится…

— Вот именно! — вскричал Сергей. — Если его можно будет купить за большие деньги, заказать, украсть или на время получить за взятку, тела начнут воровать как кошельки. Представляешь?

— Пока нет, — честно призналась девушка и, помявшись, добавила: — Хотите, я буду помогать вам искать его?

— Ты поверила?! — еще громче закричал Носов.

— Не знаю. — ответила Маша. — Но я все равно буду помогать.

Всю следующую неделю Сергей усиленно занимался гимнастикой, а заодно наводил справки о новом месте жительства похитителя. И все это время ему приходилось прятаться от соседки. Она приходила по несколько раз на дню, настойчиво звонила в дверь, стучала, прикладывала губы к щели и громко звала Владимира Афанасьевича. Соседка умоляла, чтобы он открыл, убеждала, что у нее очень важное дело, но Носов не открывал. Он догадывался, что ее интересовал секрет невероятного омоложения соседа.

Маша тоже принимала участие в поисках. Она несколько раз звонила матери Сергея, представлялась секретарем декана факультета, но ничего нового не выяснила. Своими звонками она лишь еще больше напугала родителей, и те тоже принялись искать сына. Вечерами девушка готовилась к экзаменам, днем часто уходила гулять, а когда возвращалась, увлеченно рассказывала, где была и что видела. Носов же не покидал дома. Он словно ждал какого-то события. Готовился к этому. И предчувствие не обмануло его. Как-то поздно вечером входная дверь со скрипом отворилась, и в квартиру вошел похититель.

Маша плотно прикрыла дверь, разложила на кухонном столе учебники и села заниматься. До первого экзамена оставалась всего одна ночь, но девушку это не очень волновало. Она была уверена в себе, гордилась своими знаниями и уже предвкушала победу.

Маша сунула в уши наушники, включила тихую музыку и придвинула к себе тарелку с увесистыми бутербродами. Листая учебник, она останавливалась на какой-нибудь странице, поднимала глаза к потолку и про себя повторяла тему. Внезапно сквозь наушники или мимо них просочился какой-то посторонний шум, едва слышные стук и крики. Девушка взглянула на часы, они показывали четверть первого. Маша сняла наушники и сделала это вовремя. За кухонной дверью что-то происходило, хотя еще пятнадцать минут назад Сергей собирался ложиться спать.

Девушка поспешила в комнату. По дороге она услышала голос Носова. Он сипло выкрикнул: «Как вор ночью…». Другой, неизвестный ей голос как будто оправдывался: «Неправда, я видел в окнах свет». Когда Маша распахнула дверь, она увидела Сергея, который лежал на полу и пытался сбросить с себя плотного мужчину лет сорока. Незнакомец оседлал Носова, а тот отчаянно брыкался, стараясь достать злодея ногой. Не долго думая, девушка схватила первое, что оказалось на расстоянии вытянутой руки. Не размахиваясь, она ударила ночного визитера металлическим штативом по голове, и тот без чувств повалился на Сергея.

— Что ты делаешь?! — выбираясь из-под обмякшего тела, закричал Носов. — Это же мое тело! Ты его убьешь! И я навсегда останусь в этом мешке с костями! — Ему наконец удалось освободиться. Сергей встал на четвереньки, перевернул похитителя на спину.

— Ой, простите, — испугалась Маша. — Я увидела, что на вас напали. Это он? То есть это вы?

— Да, да, да! Разве не видишь? Это и есть я! Настоящий я. — Носов бережно приподнял голову похитителя и внимательно осмотрел рану. На темечке была рассечена кожа, и из неглубокой ранки сочилась кровь.

— Извините, я не хотела сильно, — стала оправдываться девушка.

— Он же напал на вас. Смотрите, он уже приходит в себя.

И действительно, раненый сморщился от боли и застонал.

— Тсс! Помоги мне, — зашептал Сергей. — Надо усадить его. — Он ухватил тяжелого похитителя под мышки и поволок к креслу.

Через три минуты Владимир Афанасьевич сидел в кресле. Носов крепко привязал ему руки к подлокотникам и взялся за ноги. Он торопился, поэтому пришлось вынуть брючный ремень.

— Вот ты и попался, сволочь! — стягивая похитителю лодыжки, злорадно бормотал он. — Я из тебя твою душонку-то вытрясу! И обратно в твои мощи запихну!

Маша стояла чуть в сторонке и с любопытством разглядывала похитителя. А тот пришел в себя, убедился, что он крепко приторочен к креслу и неожиданно вежливо произнес:

— Добрый вечер, молодые люди.

— Молодые! Еще издевается! — возмутился Сергей. Он хотел было посильнее пнуть Владимира Афанасьевича ногой, но вовремя вспомнил, чье это тело, и ограничился легкой оплеухой.

— Не бейте меня, Сережа, не надо, — попросил похититель. — Вы же лупите самого себя.

— Подонок, что ты сделал с моим телом? — Носов принялся бесцеремонно поворачивать голову Владимира Афанасьевича, словно выбирал арбуз. — Мне было двадцать три, а тебе сейчас меньше сорока не дашь! Вон уже и седина появилась.

— В этом вся и загвоздка, — печально проговорил похититель. — Благодаря вам я сделал открытие гораздо более интересное, чем обмен личностями.

— Значит, это правда? — растерянно пролепетала Маша. — Вы не разыгрываете?

— Ну да, — зло усмехнулся Сергей. — Мы с этим типом договорились, разыграть перед тобой спектакль.

— Вы знаете, — продолжил Владимир Афанасьевич, — это открытие поколебало мой материализм.

— Мне плевать и на твое открытие, и на то, что оно поколебало! — оборвал его Носов. — Верни мое тело. А то я…

— Успокойтесь, Сережа, — перебил его похититель. — Я за этим сюда и пришел. В прихожей лежит сумка. Тащите-ка ее сюда.

— Маша, принеси, — попросил Сергей. — А я его покараулю. Кто знает, что он еще придумает.

— Успокойтесь, Сережа. Кстати, ваше тело не износилось. За этот месяц я не держал в руках ничего, кроме книг. Как это ни странно звучит, во всяком случае, для меня, человек — это не тело, не биомеханизм для перемещения и защиты мозга. Хотя, и это тоже. Главное в человеке — его душа, и она имеет возраст. Он-то и определяет внешний вид тела.

— Это я уже понял, — сказал Носов и принял из рук девушки тяжелую сумку.

— Поэтому ваше тело так быстро состарилось, а мое помолодело, — продолжал Владимир Афанасьевич. — Думаю, когда вы вернетесь в него, реальный возраст сделает свое дело. Спасибо вам, Сережа, за прокат тела и за то, что освежили мое. Вы не представляете, дорогой мой, что ощущает человек, переместившись из дотлевающего трупа в молодое, сильное тело. Это волшебная сказка! Теперь я точно знаю, когда придет хозяин, кто он и зачем приходит.

— Хватит болтать, — нетерпеливо перебил его Сергей. — Что в сумке?

— Доставайте оттуда все, — сказал Владимир Афанасьевич и с грустью добавил: — Между прочим, я сдал за вас последний экзамен. Вы не представляете, я волновался как юноша. Так что вы можете продолжать учебу.

— Спасибо, — доставая из сумки уже знакомые диски и прочую аппаратуру, с сарказмом ответил Сергей.

— Может, и за меня сдадите? — пошутила Маша. Похититель с интересом взглянул на нее и продолжил:

— Я успел это сделать до того, как начал стареть. Из-за этого мне пришлось уехать от ваших родителей. В неделю я прибавлял лет по пять. Да, Сережа, у вас очень симпатичные папа с мамой. Особенно мама. Замечательная женщина. — Носов злобно посмотрел на Владимира Афанасьевича. — Мне было приятно и интересно с ними.

— Что с этим делать? — грубо перебил его Сергей и потряс двумя увесистыми железками перед носом похитителя.

— Освободите мне руки, я все сделаю, — с невинным лицом сказал Владимир Афанасьевич.

— Нет, — твердо ответил Носов. — Лучше я провожусь ночь, но сделаю это сам.

Похититель объяснил, что, куда и как крепить, и пока Сергей подсоединял провода и устанавливал аппаратуру, он обратился к Маше:

— Девушка, а вы, пожалуйста, принесите из ванной йод и обработайте мне рану на голове. Мало ли что. Сереже еще жить в этом теле долго.

— Заботливый, — прикручивая к креслу диск, усмехнулся Носов, а Маша, сообразив, что в этой просьбе нет никакого подвоха, отправилась за йодом.

На всю операцию у них ушло не больше пятнадцати минут. Когда Сергей почувствовал, что сидит в кресле с крепко связанными руками и ногами, он удивился, хотя внутренне был готов к перемещению. Ему не пришло в голову в последний момент освободить свое тело, и теперь он снова был полностью во власти хозяина квартиры. Эти несколько минут несвободы заставили Носова здорово поволноваться. В голову ему сразу полезли неприятные мысли о том, что Владимир Афанасьевич может запросто расправиться с Машей, выпить большую дозу снотворного и, перед тем как уснуть, легко оглоушить его. Затем освободить его от пут и снова поменяться личностями. Его тело крепко уснет, а он очнется в теле Сергея и поминай, как звали. Носова даже прошиб холодный пот. Испугалась и девушка. Оставшись наедине с похитителем, она растерялась. Зато Владимир Афанасьевич стоял напротив, качался с пятки на носок и как будто издевался над ними.

— Маша! — не отрывая взгляда от хозяина квартиры, нервно позвал Сергей. — Помоги мне освободиться.

— Сейчас, — так же не сводя глаз с Владимира Афанасьевича, тихо произнесла она и как-то боком двинулась к креслу. Но похититель и не думал мешать ей. Похоже, он наслаждался своим новым положением, вслушивался в работу вновь обретенного родного организма.

— В гостях хорошо, а дома все же лучше, — с блуждающей улыбкой на губах проговорил Владимир Афанасьевич.

Наконец девушка освободила Носова, и тот быстро вскочил на ноги. Он сразу бросился в прихожую к зеркалу, убедился, что обмен состоялся и вернулся в комнату.

— Если я не помолодею… — начал он. Хозяин квартиры не дал ему договорить.

— Помолодеете, Сережа. Обязательно помолодеете, я вам гарантирую. Я ваш большой должник. Надеюсь, мы еще подружимся.

— А я? — вдруг вспомнила Маша. — Мне теперь куда? У меня завтра экзамен.

— Владимир Афанасьевич с Носовым переглянулись, и хозяин квартиры с улыбкой ответил:

— Можете оставаться здесь. Я берусь помочь вам в подготовке к экзаменам. Сережа, вы доверите мне это милейшее создание?

— Нет, — резко ответил Носов. Он посмотрел на девушку и менее уверенно добавил: — Если хочешь, пойдем со мной. Где вы снимаете комнату? — спросил он у Владимира Афанасьевича. Тот быстро начертал на бумажке адрес, выдал Сергею ключи и похлопал себя по груди:

— Так, паспорт и мобильный телефон у вас. Остальное найдете в комнате. Удивительно, отлично себя чувствую. Как в вашем теле, Сережа.

На прощание Носов взял тот же штатив, которым Маша огрела по голове похитителя, и принялся громить аппаратуру, с помощью которой у него украли тело. Владимир Афанасьевич равнодушно наблюдал за этим и молчал.

— И помните, я буду следить за вами, — яростно круша металлические диски, пригрозил Сергей. — Если здесь снова окажется какой-нибудь молодой в вашем теле, я найду, чем ему помочь.

— Нет, Сережа, — спокойно ответил хозяин квартиры. — Надеюсь, мне это больше не понадобится. А ко мне в гости — милости прошу. Вам всегда буду рад.

Прошло несколько дней. Сергей с Машей поселились вместе, и обоих это вполне устраивало. Носов каждый день звонил родителям, обещал, что к концу месяца вернется домой — за каких-то семь дней Сергей скинул не меньше десяти лет и уже точно знал, что скоро обретет свой прежний вид. Маша благополучно сдала первый экзамен и усиленно готовилась к следующему. В общем, молодые люди были бы счастливы, если бы не одно обстоятельство, которое не давало Носову успокоиться. Каждый день он вставал и ложился с мыслью о том, что изобретатель опасного прибора обязательно восстановит его. Из любопытства или корысти Владимир Афанасьевич способен привести мир к катастрофе или сильно изменить его не в лучшую сторону. Сергей с ужасом вспоминал о своих унизительных походах в милицию, университет и газету и был уверен, что не сможет никого убедить в опасности. Ему не поверят, как не поверили в первый раз. Постепенно он пришел к довольно страшному выводу. Он понял, что мир невозможно предостеречь от трагедии, пока она не свалится на голову, что все развивается независимо от людей, и один человек не способен повлиять на ход событий. Эта мрачная мысль невероятно мучила его. Чем больше Носов думал о последствиях, тем глубже ему казалась та пропасть, которая разверзлась перед человечеством. Наконец Сергей убедил себя, что просто обязан предотвратить катастрофу. Оставалось решить, как это сделать. Убить он не смог бы и даже не рассматривал этот вариант. Заставить Владимира Афанасьевича забыть о своем изобретении было невозможно. Верить ему на слово было нельзя — несмотря на возраст, изобретатель казался ему легкомысленным, а значит, раз попробовав, он обязательно завладеет еще чьим-нибудь телом.

Выход Носову подсказал случай. Собираясь на очередной экзамен, Маша вытряхнула из сумочки ключи от квартиры Владимира Афанасьевича. Когда они покидали его, девушка забыла их вернуть. Это и решило дело.

План Сергея был и безумен, и коварен, но в то же время чрезвычайно прост. Чтобы его осуществить, требовался точный расчет, полная уверенность в своей правоте и наглость. Тем же вечером Носов сказал Маше, что уходит по делам, и отправился в отделение милиции, куда он приходил заявлять о пропаже тела. Ему повезло, на месте дежурного сидел тот же молодой лейтенант. Рядом с ним, склонившись над столом, читал протокол дюжий сержант, который тогда требовал у него документы. В общем, пока все складывалось как нельзя лучше. Изобразив на лице тревогу, Сергей подошел к окошку, просунул голову и поздоровался. И дежурный, и сержант вопросительно посмотрели на него.

— Понимаете, здесь один человек, не то чтобы старик, но пожилой, позабыл, где живет. Я здесь учусь рядом. Часто вижу его. Он тут в округе побирается, собирает бутылки. — От волнения голос у Носова дрожал, но волновался он по-настоящему, и выглядело это очень естественно и кстати.

— Ну и что? — грубовато спросил сержант.

— Я отвел его домой, — продолжил Сергей. — Но у него что-то с головой, крыша поехала. Он не помнит, где живет. Все время рассказывает, что у него украли тело. Он и раньше про тело говорил, — будто вспомнив, добавил Носов.

— Тот самый, что ли? — лейтенант посмотрел на сержанта.

— И чего тебе надо? — снова спросил сержант. — Отвел домой и хорошо.

— Мне лично ничего не надо, — стал объяснять Сергей. — Одинокий старик. Жалко. Что-нибудь сотворит с собой. Если у него с головой не все в порядке, кто знает, что он сделает. На меня уже драться лез. А если он возьмет топор и пойдет по улицам искать свое тело? — По выражениям лиц милиционеров Носов понял, что немного переборщил. Ему не надо было, чтобы милиция немедленно отправилась к Владимиру Афанасьевичу. Он хотел лишь напомнить о том своем визите и зафиксировать в их памяти, что такой безумец существует. Поэтому он поспешил успокоить стражей порядка: — Я к нему зайду. Попробую уложить его спать. Если что, может, вызвать психиатрическую «скорую»?

— Он пьяный? — спросил дежурный.

— Вроде нет, — ответил Сергей. — Я же говорю, он еще месяц назад ходил и кричал, что у него украли тело.

— Да знаем, знаем, видели мы его, — недовольно пробурчал сержант и тем самым здорово порадовал Носова.

— Значит, «скорую» вызывать или вас? — еще раз уточнил Сергей.

— Вызывай «скорую», — устало ответил дежурный. — Нам только сумасшедших и не хватало. Весь день сплошное шапито.

— На всякий случай записав номер телефона дежурного, Носов отправился к Владимиру Афанасьевичу. На улице уже стемнело, и когда Сергей подошел, то увидел, что в окнах изобретателя нет света. Носов даже застонал от досады. Не удостовериться, что хозяин дома, и начать операцию выглядело величайшей глупостью. Тем не менее он поднялся на третий этаж, быстро открыл и вошел в квартиру. Он еще не решил, что будет делать: дождется хозяина или займется поисками записей и остатков прибора. Сергей действовал, скорее, по инерции, собираясь разобраться на месте.

Носов вошел в комнату и остановился, чтобы глаза привыкли к темноте. В квартире пахло табачным дымом и спиртным. С улицы в окно попадало мало света. Вдалеке между деревьев синеватым светом горел фонарь, от которого пользы было не больше, чем от Большой Медведицы. Зажечь свет Сергей не решался. Возвращаясь домой, Владимир Афанасьевич увидел бы его со двора, и никто не знает, что бы он предпринял. Но Носов помнил, что в кухонном шкафу хранились стеариновые свечи, очевидно, на случай, если перегорят пробки.

Сергей отыскал их, зажег свечу и вернулся в комнату. Прикрывая пламя ладонью, он направился к шкафу, где хозяин хранил бумаги. Неожиданно сзади заскрипел диван и кто-то закряхтел. Носов испуганно отпрыгнул назад, со всего маху ударился о стол и едва не взвыл от боли. Со стола посыпались тяжелые предметы, что-то разбилось, и по комнате стал быстро распространяться едкий, ядовитый запах. Сергей приподнял свечу. На диване, раскинув руки, лицом вниз лежал Владимир Афанасьевич. Похоже, он был пьян, поскольку грохот даже не разбудил его. Это меняло дело. Можно было приступать к первоначальному плану. Но, прежде чем вызвать психиатрическую «скорую» и милицию, следовало убедиться, что изобретатель хотя бы частично вменяем и даст вовлечь себя в скандал с мордобоем.

Выждав несколько минут, Носов установил свечу на столе и пошел к двери включить свет. Он сильно нервничал. Ему предстояла главная часть операции, где он должен был безукоризненно сыграть благодетеля одинокого старика.

Сергей не дошел до включателя всего двух шагов, как сзади что-то стукнуло, по стене метнулась его собственная тень, и вдруг комната озарилась светом. Он испуганно обернулся. Свеча упала на пол, от стола к его ногам побежало пламя. В темноте Носов не заметил, как на полу образовалась большая лужа какой-то бесцветной жидкости.

Так, не включая свет, Сергей бросился в ванную. Схватив тазик, он наполнил его водой и осторожно, чтобы не расплескать, поспешил назад. Квартира быстро заполнялась удушливым дымом. Дышать было почти невозможно, глаза слезились, и Носов вслепую выплеснул воду на пол. Он лишь увидел, что горят шторы, пламя уже перекинулось на раскрытый платяной шкаф, и в считанные секунды заполыхало со всех сторон. Весь его блестящий план летел к чертовой матери. Действовать надо было очень быстро, но Сергей растерялся и упустил время.

Носов отбросил бесполезный таз и кинулся в кухню. Он бежал с закрытыми глазами, размазывал по щекам слезы и пытался задержать дыхание. Но Сергей успел изрядно надышаться дымом и к окну попал не сразу, потому что сильно закашлялся. Добравшись наконец до окна, он не стал искать шпингалет, а схватил табуретку и швырнул в стекло. Приток свежего воздуха подействовал как канистра с бензином, и огонь загудел так, словно горела не маленькая квартирка, а, по крайней мере, двухэтажный дом.

Высунувшись в окно, Носов жадно хватал ртом воздух и лихорадочно думал, что делать дальше. Только сейчас он вспомнил о хозяине квартиры. Диван стоял у самой двери, но с каждой секундой попасть к нему было все сложнее — пламя уже вырывалось в прихожую.

Скинув пиджак, Сергей намочил его, обмотал голову и на четвереньках пополз спасать Владимира Афанасьевича. Из-за дыма ничего не было видно и ему пришлось добираться на ощупь. Он дополз до дивана, хотел было схватить изобретателя за ноги, но никого там не обнаружил и выскочил из комнаты. Уже потом он сообразил, что, скорее всего, Владимир Афанасьевич проснулся и скатился на пол.

В подъезде и под окнами дома уже истошно кричали люди. Кто-то барабанил в дверь. Носов высунулся в кухонное окно и прохрипел, чтобы вызвали пожарных, но это было излишне. От огня стекла в комнате полопались, и пламя вырывалось на улицу на пару метров.

Изнывая от ужаса, Сергей снова пополз в комнату. Жар был таким, что на нем сразу задымилась рубашка. Но он все же добрался до дивана, нащупал на полу ноги и изо всех сил потащил на себя. Ему удалось это сделать в тот самый момент, когда обивка дивана вспыхнула как бумага.

С трудом справившись с замком, Носов распахнул дверь. В подъезде, как и в квартире, из-за дыма ничего нельзя было разглядеть. Лишь вдалеке угадывалась горящая лампочка. Кашель раздирал Сергею легкие. Почти теряя сознание, он выволок хозяина квартиры на лестничную клетку и захлопнул дверь. Путь вниз он проделал почти не сознавая того. И только когда с изобретателем на руках он выбрался из подъезда и к нему со всех сторон бросились на помощь, Носов почувствовал, что теряет сознание. Кто-то подхватил его под руки. Сергей попытался ухватиться за плечо девушки с ясными глазами и провалился в небытие.

Очнулся Носов лишь утром на больничной койке с перебинтованными руками и головой. В груди у Сергея так саднило, что дышать можно было лишь маленькими глотками. А через три дня он узнал, что Владимира Афанасьевича спасти не удалось. Старик отравился ядовитым дымом и, по-видимому, даже не успел понять, что произошло. Один раз Носова навестил знакомый милиционер. Со слов Сергея он аккуратно записал душещипательную историю и больше не беспокоил героя, который на собственных руках вынес из горящей квартиры одинокого старика. Маша навещала друга каждый день и просиживала у койки по полдня. Она кормила его с ложки и развлекала рассказами об экзаменах. А через неделю Носова выписали. После этого случая он стал немного мрачным и задумчивым. Думать о том, какую роль он сыграл в судьбе похитителя, Сергею было страшно. Его мучила совесть, и студент, как мог, утешал себя, что, мол, это не он, а провидение распорядилось жизнью Владимира Афанасьевича, а Носов был лишь орудием в его руках. «Кто знает, — с грустью размышлял Сергей, — сколько таких случайных пожаров не дали миру погибнуть. И человечество никогда не узнает, что на самом деле произошло тем вечером в маленькой московской квартирке». Мысли эти несколько успокаивали Носова, но иногда его посещали сомнения, не является ли открытие изобретателя-одиночки — величайшим, а он — всего лишь глупым обывателем, по вине которого погиб гений.

— Ты убийца и насильник! — гневно бросает Винни Райену. — Может быть, для тебя больше нет надежды… — Она говорит это Райену в тот дождливый день, когда завершается их предыдущая история. — Но если осталась хоть капелька, хоть чуть-чуть… То я найду твою надежду! — кричит она. — Я тебя переделаю, ты слышишь?!

Он не отвечает. Вплоть до вчерашнего дня Райен даже не подозревал, что он насильник и убийца, а посему ему нечего сказать Винни.

Вместо ответа он продолжает рассеянно наблюдать за частыми каплями дождя, барабанящими по бетонному полу, они падают из нескольких проломов в ветхой кровле. Райен и Винни сидят в старом пакгаузе на берегу реки, пустующем уже много лет. Райен приобрел это здание вчера, расплатившись чеком из любимой чековой книжки в кожаном переплете. Должно быть, это последний его чек, который не смогут опротестовать.

Купив пакгауз, Райен, не теряя ни минуты, гонит туда свой зеленый «лексус». Доехав, он торопливо открывает багажник и бережно извлекает оттуда доверху наполненное пеплом ведро. Дрожащими руками Райен развеивает этот пепел по всему зданию, бросает на пол, припудривает стены, рассыпает по подоконникам. Пепел уже просох и вздымается волнующимся облаком. Он душит Райена, забивая ему рот и нос, смешивается с его слезами, превращаясь в текучую крупинчатую пасту, которую Райен непроизвольно слизывает со своих губ. И вот теперь, после всего, что между ними произошло, Райен и Винни вдвоем в этом дряхлом здании. Они устроились на заляпанном грязью матрасе, который нашелся подле задней двери пакгауза, и поочередно прикладываются к дешевой водке из бутылки с оборванной этикеткой. Винни выглядит точно такой же, какой Райен увидел ее в первый раз: грандиозная задница в старых тренировочных брюках, слишком тесная маечка и все прочие прелести. Теперь перед ним настоящая Винни, равнозначная сама себе. Просто Винни — ничуть не больше, но и не меньше.

В половине девятого утра зазвонила мобилка на краю ванной. Это была уже третья: две ее предшественницы в такой же точно ситуации бултыхнулись на дно, под горячие струи, и умолкли навсегда.

— Алло!

— Доброе утречко, — сказала трубка бодрым старушечьим голосом. — Клиент у нас сегодня, в одиннадцать. Девушка. Очень спешит.

— Ага, — Калибан мельком глянул на запястье: часы у него были водонепроницаемые, пуленепробиваемые и, по идее, огнестойкие. — В половине одиннадцатого буду… От кого она?

— От Павлика Рябкина. Только подозрительно мне это…

— Хорошо, Татьяна Брониславовна, собираюсь, до встречи.

Он сдернул с крюка полотенце. Правило, по которому каждый следующий клиент должен был иметь рекомендацию от предыдущего, завела Тортила — ей казалось, что так надежнее. Калибан прекрасно понимал, что надежность эта мнимая, но разубеждать старушку не спешил.

Итак, баба. А бабы нынче пошли серьезные — то деловая встреча, то кастинг, то разборки с шефом. Лучше всего Калибану удавались кастинги. Хотя и сексуальные домогательства он пресекал, надо сказать, весьма эффективно. Другое дело, что дамочек труднее работать — слишком много отвлекающих факторов. Первую свою заказчицу Калибан позорно завалил… Но то было давно. Опыт, граждане. Опыт — великий учитель.

Не одеваясь, он встал на весы. Результат озадачивал, более того — разочаровывал. Калибан уныло посмотрел на себя в зеркало и решил не завтракать, а только выпить кофе.

Из квартиры вышел, зажав под мышкой мотоциклетный шлем. Свою «хонду» он называл «Иллюзией свободы». Он любил названия из двух слов; фирму хотел окрестить «Бюгели счастья», но Тортила воспротивилась. «Что такое бюгели?» — спросила она, уставившись на него стеклышками зеркальных очков с большими диоптриями. «Съемные зубные протезы», — любезно объяснил Калибан. «Вы понимаете, что подумают о нас клиенты?» — «Но мы же только что выяснили, что все равно, как будет называться агентство, чем нейтральнее, тем лучше…» — «Бюгели счастья» — это нейтрально, по-вашему?!» Ее лицо было как комната смеха, Калибан видел свое смешное перевернутое отражение. Он улыбнулся было — но тут Тортила сняла очки, потерла переносицу, взглянула на него голубыми подслеповатыми глазками, чуть воспаленными от долгого бдения за компьютером: «Коля, вы понимаете, что клиент приходит к нам напряженным? Он боится, он стесняется, он скован? Наше дело — расслабить его, погрузить в привычное, для этого и офис должен быть стандартным, и терминология понятной, и, уж конечно, название не должно пугать… «Мерседес», — вставил Калибан. — Или «Самсунг», или «Чайка». «Или «Балтика», — мрачно кивнула Тортила. — Коля, делайте, что хотите, но «Бюгели» будут через мой труп». «Ладно, — сказал Калибан, сдаваясь. — Что вы предлагаете? Только я хочу, чтобы было два слова: какое-то что-то». «Белая птица», — тут же предложила Тортила. — «Парусная лодка»… «Парусная птица», — сказал Калибан с облегчением. — И давайте больше не тратить время на всякую ерунду…»

На школьном стадионе вяло бегали по кругу дети, обреченные на физкультуру. Многие, особенно мальчишки, с завистью смотрели вслед моторному всаднику. Калибан дворами обогнул пробку на перекрестке, вырвался на оперативный простор и понесся, разрывая осенний воздух, поднимая смерчи неубранных листьев, радуясь пусть иллюзорной, но свободе…

Офис поедал кучу денег каждый месяц, но то была производственная необходимость. Люди, пользовавшиеся услугами «Птицы», ни за что не доверили бы свою репутацию стайке проходимцев, арендующих какой-нибудь подвал. Калибан кивнул охраннику, поднялся на лифте на четвертый этаж и сунул ключ-карточку в прорезь бронированной двери.

На «капитанском мостике» восседала секретарша Лиля, молоденькая, милая, румяная. Ее должность была декоративной: Лиле вменялось в обязанность вот так сидеть и улыбаться, в крайнем случае готовить кофе и приносить бублики. К клиентам ее не подпускали на пушечный выстрел; даже самые первые-предварительные переговоры вела обязательно Тортила, а приблизительно-черновые документы распечатывала Юриспруда собственноручно. Тем не менее «офис должен быть стандартным», как раз и навсегда внушила Калибану Татьяна Брониславовна, и значит, обязательно нужна типовая секретарша на соответствующем рабочем месте.

— Доброе утро, Лиля.

— Доброе утро, Николай Антонович! Татьяна Брониславовна уже ждет…

— Юлия на месте?

— Звонила пять минут назад. Говорила, к одиннадцати… Чайку?

— Давай.

В кабинете Тортилы царил чудовищный бедлам. Ни одна вещь не знала места, ни один компьютер отродясь не видел кожуха. Уборщице, навещавшей офис ежедневно в восемнадцать ноль-ноль, строго-настрого было запрещено переступать порог заветной комнаты, поэтому пауки, оплетавшие паутиной гроздья кабелей, горы дисков в пластиковых коробках, мануалов и справочников, треснувших кофейных чашек, визиток с золотым тиснением и без него, пластиковых тарелок и еще черт знает какого мусора, — эти самые пауки чувствовали себя превосходно и страдали только тогда, когда Тортиле взбредало в голову пропылесосить внутренность любезных компьютеров ручным пылесосом «Бош».

Приглушенно звучала музыка: за работой Тортила слушала только джаз.

— Доброе утро, Татьяна Брониславовна.

— Доброе утро, Коля, — Тортила не отрывалась от монитора, в ее зеркальных очках отражалась перевернутая «морда» незнакомого Калибану сайта. — Посмотрите, я там вывела информашку…

Переступая через провода и коробки, Калибан прошел в угол комнаты, где у него был собственный столик с компьютером. Уселся на вертящийся стул. Пошевелил «мышкой», призывая машину вернуться из мира грез и приступить наконец к работе. Монитор еле слышно щелкнул; на экране обнаружился коротенький текст — но это была не информация о предполагаемой клиентке, как надеялся Калибан. Это была подборка интернетных сообщений, прямо или косвенно касающихся Павлика Рябкина — с ним «Птица» работала в прошлом месяце, и, судя по добытой Тортилой информации, дела у клиента пошли с тех пор в гору…

В дверях появилась Лиля с подносом. Пересекла кабинет, огибая препятствия и пугливо косясь по сторонам. Потопталась рядом со столиком Калибана, не без труда пристроила большую горячую чашку на уголке столешницы, между динамиком и сувенирными песочными часами.

— Замечательно, — сказал Калибан, глядя на струйки пара над крепко заваренным чаем. — А что насчет девушки? Кто такая, как зовут?

— Если бы дама назвала по телефону имя, — Тортила протерла очки подолом шерстяного платья, — это было бы крайне подозрительно. Дама должна стесняться, закрывать ладошкой лицо и придерживать информацию… Но даже если она ведет себя именно так — ни за что нельзя поручиться. Поэтому я подняла дело Рябкина. Вот, у него все хорошо. Весьма вероятно, что он рекомендовал нас своей знакомой или подруге. С другой стороны, он же не лично с нами связался. Вдруг она просто воспользовалась его именем?

Калибан возвел глаза к подвесному потолку, усеянному, как звездами, огоньками мелких белых лампочек. Тортила была подозрительна до паранойи, он давно привык к этому и удерживался от комментариев.

— Юриспруда опаздывает, — сказала Тортила.

— Раньше половины двенадцатого ей все равно нечего делать.

— Я просила ее присутствовать на переговорах с самой первой минуты. Могут быть какие-то странности в поведении клиента, а мы с вами, допустим, проморгаем…

— Уж вы, сокол наш, Татьяна Брониславовна, не проморгаете ни за что, — Калибан раскрыл на мониторе пасьянс. — И не требуйте от Юльки, чтобы она приходила вовремя — вы нанесете ей душевную травму. Вызывайте на полчаса раньше, вот и все.

Тортила рассмеялась, обнажив фарфоровые зубы, кое-где испачканные красной помадой. Старушка любила дорогую косметику и никогда не упускала шанса похвалиться новым приобретением перед Лилей или даже Юриспрудой; лет тридцать назад Татьяна Брониславовна закончила курсы макияжа и поработала стилистом, но Калибан все равно не понимал, зачем так ярко красить губы. В исполнении Тортилы напомаженный рот приобретал почему-то прямоугольную форму, а часть краски непременно оседала на зубах.

— Смотрите-ка, — Тортила оживилась, увидев что-то на мониторе внешнего обзора. — Похоже, вот она, голубушка…

Калибан обернулся и тоже глянул на экран над дверью. Скрытая камера фиксировала все, что происходило перед входом в офис; сейчас в поле ее зрения оказалась машина «фольксваген-жук», светлая, вероятно, ярко-желтая. Дверцу машины захлопнула девушка лет двадцати с небольшим, огляделась, вздохнула, посмотрела на часы, порылась в сумке, выловила сигареты и зажигалку, нервно закурила.

— Платежеспособная, — заключила Тортила.

Калибан кивнул — даже на черно-белом экранчике, неизбежно искажавшем картинку, предполагаемая клиентка выглядела эффектно.

— Психологически все вроде бы точно, — Тортила потерла мягкий подбородок с тремя торчащими седыми волосками. — Приехала раньше времени. Волнуется. Нервничает. Курит… Знаете, Коля, я ее где-то видела. В каком-то журнале. Вспомню — скажу.

— Я пошел? — Калибан допил чай и поднялся.

— Идите, Коля, — Тортила глядела на экран, ее темный, в складочках кожи палец рассеянно гладил «мышку», будто чесал за ухом. — Удачи… Как только появится Юриспруда, я вам позвоню.

Калибан угнездился в кресле с высокой спинкой, включил компьютер и раскрыл «Эрудит». Дальше второго хода ему продвинуться не удалось — звякнул коммутатор, и приятный голос Лили проворковал:

— Николай Антонович… К вам…

«В цвете» предполагаемая клиентка оказалась даже ярче, чем Калибан рассчитывал. Короткая кожаная курточка, нежно-розовая, сапоги — в тон, стрижка, укладка и макияж — без страха и упрека. Особенно хороши были безмятежно-синие глаза, оттененные так легко и умело, что создавался эффект полного отсутствия косметики. Калибану не верилось, что у столь свежего и приятного глазу существа могут быть серьезные проблемы.

Гостья уселась в кресло, закинула ногу на ногу и сразу же попросила разрешения закурить. Она и в самом деле нервничала; а вот были ее проблемы вымышленными или реальными — предстояло выяснить прямо сейчас.

— Меня зовут Николай, — Калибан положил на стол визитку. — Вы будете чай или кофе?

Она предпочла кофе. Ее сигарета казалась игрушечной: тоненькая и ломкая.

— Наша фирма имеет колоссальный опыт, — осторожно начал Калибан. — Мы помогли уже многим людям… Если бы я назвал вам имена некоторых наших клиентов — вы бы удивились. Но я не назову: совершенно секретно. Репутация клиента — абсолютная ценность. Понимаете?

Она еще раз затянулась:

— Про вас говорят… прямо чудеса какие-то.

— Никаких чудес, просто нестандартный подход к делу.

Дернулся телефон в кармане пиджака.

— Извините, — Калибан вытащил трубку. — Алло…

— Я вспомнила, — прошелестела Тортила. — Грошева Ирина, специальность — дочка Грошева Вэ Эм, род занятий — тусовщица.

— Спасибо, — Калибан отключил трубку. Тортила, при всей ее незаменимости, иногда торопила события, а Калибан не терпел, когда ему навязывали чужой ритм.

— Вас порекомендовал мне один человек, — визитерша удивленно уставилась на свои руки: в каждой дымилось по сигарете. — Зачем это я… закурила вторую…

— Бывает, — Калибан покивал. — Простите… можно узнать ваше имя?

— Меня зовут Ирина, — она вздохнула. — Грошева, если вам так хочется.

— О-о, — уважительно протянул Калибан. — Понимаю. Мы бы с удовольствием работали анонимно, но при нашей специфике — никак не получается… Ведь у вас личная проблема?

— Личная. Меня бросает жених.

— Это серьезно, — Калибан чуть нахмурился. — Вы хотите, чтобы он остался с вами?

— Да, — вымолвила она еле слышно.

— Он останется, можете быть уверены. Ваш друг, который вас к нам направил…

— Просто знакомый.

— Простите, знакомый… Он сказал вам, что наши услуги дорого стоят?

— Да, — на этот раз в ее голосе почувствовался металл. — Я смогу заплатить. Только… — Она погасила обе сигареты. Подняла на него отчаянный взгляд: — Он сказал… что надо… что я буду…

— Давайте я вам объясню, — мягко сказал Калибан. — Все мы, люди, живем в обществе и время от времени попадаем в неприятные ситуации. Нам приходится сдавать экзамены, выяснять отношения с недоброжелателями, иногда нам требуется вся воля, чтобы на что-то решиться или, наоборот, от чего-то удержаться… Бывает, нам нужно кого-то в чем-то убедить, а вот не получается, хоть убей… Чтобы помочь человеку в такой вот трудный момент жизни, существует «Парусная птица», общество с ограниченной ответственностью. Как все происходит? Очень просто. Вы садитесь в удобное кресло и засыпаете, погруженная в гипнотический сон… Подчеркиваю: никаких медикаментов, никаких таблеток или уколов, экологически чистая технология. Вы спите… сколько надо времени для решения вопроса? Допустим, три часа. В это время я с помощью компьютера подключаюсь к вам… как объяснить? Скажем, настраиваюсь на вашу волну, словно приемник или мобилка. Даю вам установку. После этого вы идете в нужное место (не испытывая при этом ни страха, ни волнения, ваше сознание дремлет) и добиваетесь необходимой цели — организм при этом активизирует неведомые вам резервы… А потом вы просыпаетесь, как ни в чем не бывало, и ваша проблема уже решена. В данном случае — жених уже вернулся и просит прощения.

— Он никогда не просит прощения, — сказала девушка так безнадежно, что Калибан засомневался: а слышала ли она то, что он так тщательно ей втолковывал?

— Он просит прощения, — Калибан ухмыльнулся, будто чеширский кот. — В крайнем случае, он ведет себя как человек, который ошибался, а теперь раскаялся… В крайнем случае, просто возвращается к вам — без извинений. Ну, как?

— Вы не сможете этого сделать, — Ирина, кажется, сознательно себя заводила. — И зачем я, дура, надеюсь…

Похоже было, что она вот-вот разревется.

Калибан положил на стол руки — ладонями кверху:

— Разве я похож на лгуна?

Глаза у нее были все-таки красноватые. Капала визином, подумал Калибан. С утра поглядела в зеркало, огорчилась, достала бутылочку с каплями…

Он улыбнулся, обрушивая на нее все свое боевое обаяние. Иногда ему казалось, что в такие минуты ветер проходит по комнате, и белые ленты жалюзи колышутся, и пыль слетает с телевизора, прикрепленного к стене под самым потолком. И клиенты замирают, будто в лицо им дохнуло майским теплым днем, повеяло бризом с моря или характерным запахом новых зеленых купюр…

Ирина Грошева смотрела на него, закрыв лицо руками — сквозь пальцы.

— Вы мне не верите?

— Я боюсь.

— Чего? Неудачи бояться не следует: я вам говорю, что все получится, а значит…

Грянул городской телефон, стоящий на столе. Калибан снял трубку.

— Юриспруда явилась, — сообщила Тортила. — Последние новости: в настоящее время все гламурные журналы обсуждают разрыв Грошевой и ее официального жениха, Максимова, шоумена, в прошлом стриптизера.

— А-а-а, — сказал Калибан.

Тортила вздохнула:

— Надо браться, Коля, если мы это сделаем — резко пойдем в гору. Если нет — наоборот. Надо браться, тем более что информации полно…

— Да, — сказал Калибан.

— Юриспруду заряжать?

Калибан покосился на визитершу. Сказал прохладно и строго:

— Сейчас я занят. Будьте добры, перезвоните через час.

— Понятно, — Тортила чуть усмехнулась. — Заряжаю.

Калибан положил трубку. Ирина Грошева в кресле напротив кусала розовые губы.

— Так чего вы боитесь? — спросил он почти ласково.

— А как вы будете… ну, внутри моей головы?

— Ваше сознание будет почти отключено — почти, но, разумеется, вы останетесь собой. А я начну помогать вам, вашему подсознанию, помогать реализовать себя. Вы можете заказать пробный сеанс, чтобы убедиться, в этом нет ничего страшного. Или оплатить дополнительную услугу — видеозапись. Тогда все, что произойдет с вами во сне, будет зафиксировано на пленку. А простая диктофонная запись входит в стандартный пакет услуг. То есть каждое слово, которое вы скажете и которое скажут вам, вы потом сможете проанализировать. И еще у нас мощнейшая юридическая база — договоры включают иногда до сотни пунктов, и все пункты мы обсудим с вами, разъясним, договоримся…

— Он уезжает, — сказала девушка по-прежнему сквозь пальцы. — В Америку. Надолго.

— Когда?

— Через два дня…

— О-о, — сказал Калибан.

Было от чего смутиться.

— Прошу прощения, Ирина… Единственное, что меня беспокоит в вашем случае… мало времени, честно говоря.

Ее глаза обиженно заморгали.

— Но и это решаемо, — быстро сказал Калибан, не оставляя себе времени на раздумья. — Если вы нам поможете — мы успеем.

— А чем я вам могу помочь?

— Во-первых…

Калибан на секунду запнулся. Обычно на предварительное «окучивание» клиента уходило не меньше недели. Срочные поручения тоже бывали, но четыре-пять дней для вживания, наблюдения, сбора информации оставались всегда.

Возможно, сейчас следует аккуратно отшить Ирину Грошеву, даже ценой потери некоторой части репутации. У Калибана — за всю его практику — всего дважды случались провалы, зато каждый из них многократно повторялся потом в ночных кошмарах. Оба раза накладки выходили при работе с женщинами…

Затрезвонил телефон. Калибан некоторое время косился на него, как сорока на серебряную ложку. Потом поднял трубку.

— Нельзя отказываться, — прошелестела Тортила.

Он и сам понимал, что нельзя.

— Решайтесь, Коля, — шептала тем временем старушка, — информация уже идет… Илья Максимов — плейбой, психопат, садист и мазохист в одном флаконе, уезжает к американке, интеллектуалке, ньюс-мейкерше.

— Спасибо, — сказал Калибан.

Плейбои и психопаты никогда его не пугали. Куда труднее работать со скромным педантом — офисной крысой, или банковским клерком, или учителем русского языка и литературы, — в практике Калибана бывали и такие случаи…

— Ну что же, Ирина… — он положил опустевшую трубку на рычаг. — Попробуем решить вашу проблему кавалерийским наскоком, так сказать. От вас, кроме оплаты квитанции и подписания договора, потребуется информация. Кто он, какой он, за что вы его любите, за что он ценит вас, как и почему вы поругались…

— Он все равно не вернется, — жалобно сказала девушка.

— Вернется, — Калибан перегнулся через стол, потянулся вперед и накрыл своей ладонью ее холодную нежную руку. — Верьте мне. Так я зову юриста?

Два с лишним часа Юриспруда делала свое дело, Тортила — свое, Лилечка носила им обеим чай и кофе, а Калибан томился. Он бродил по кабинету взад-вперед, выходил на улицу посмотреть на «фольксваген-жук» (тот действительно оказался ярко-желтого цвета) и время от времени подключался то к Тортиле, доящей свои неназываемые «источники», то к Юриспруде, объяснявшей новоиспеченной клиентке тонкости предстоящего дела.

— …физическая близость исключена совершенно. Это подстатейное дело, мы всегда четко предупреждаем наших клиентов: во время операции исключена физическая близость с кем бы то ни было…

— Грошева Ирина Валерьевна, — бормотала Тортила, уткнувшись в экран. — Двадцать четыре года. Не замужем. Родители… это сбросим в отдельный файл. Школу закончила с серебряной медалью, три года проучилась на филфаке, бросила. Лошади… в данный момент у нее собственная кобыла на ипподроме, жеребца в прошлом году продали… Подруги. Друзья. Интересы…

— Татьяна Брониславовна, — Калибан чувствовал, что нервничает все больше. — Ее интересы у нее на лбу написаны. Вы мне Максимова добывайте. Это каким же надо быть идиотом, чтобы бросить такую роскошную телку?!

К трем часам дня Юриспруда объявила работу в общем законченной и переслала Калибану договор. Он пробежал его по диагонали — ни поправить, ни улучшить Юриспрудину работу никому еще не удавалось. Веселым голосом объявил подписание; из маленького холодильника, спрятанного под конторкой, секретарша Лилечка извлекла бутылку шампанского.

— Я за рулем, — напряженно сказала клиентка.

— Ира, — Калибан заглянул ей в глаза. — Для пользы дела надо, чтобы сегодня вы не были за рулем. Позвоните кому-нибудь — пусть заберут машину.

Долю секунды они смотрели друг на друга.

— Я боюсь гипнотизеров, — призналась Ирина с нервным смешком.

— А вот это напрасно! — Калибан рассмеялся. — Чего нас бояться?

День сменился вечером. Лиля принесла обед, а потом и ужин из соседнего ресторанчика. Калибан болтал и смеялся, Ирина, разогретая алкоголем, наконец-то сбросила напряжение. Калибан, уже успевший почитать кое-что про фигуранта Максимова, слушал ее откровения и все пытался понять: чего ему еще надо-то, бывшему стриптизеру?

В десять вечера за Ириной пришло такси, и Калибан проводил ее, еще раз удостоверившись, что между ним и клиенткой установилась «крепкая девчоночья дружба».

Тортила сидела в своей берлоге, жевала бутерброд с докторской колбасой, поглядывала на монитор, где прокручивалась видеозапись какой-то тусовочной вечеринки с Грошевой в главной роли.

— Плохие новости, — сказала Тортила. — Максимов улетел в Анталию и вернется только послезавтра. А после-послезавтра у него самолет в час дня. Такое впечатление, что придется брать его прямо в аэропорту.

У Калибана ослабли колени. Он опустился на вертящийся стул.

— Когда вы узнали?

— Только что. Коля, не волнуйтесь. Экстрим ситуации — он же на пользу. Вы всегда блестяще работаете, когда знаете, что отступать некуда…

— Спасибо, — горестно вздохнул Калибан.

Вошла Юриспруда, остановилась в дверях. Пыль вызывала у нее аллергический насморк, к тому же она по натуре была чистоплюйка.

— Я пойду? — спросила Юриспруда, подчеркнуто обращаясь к Калибану. С Тортилой они вечно цапались, в последний раз, как видно — сегодня утром.

— Иди, — Калибан помассировал шею. — Завтра у тебя отгул.

— Спокойной ночи, — Юриспруда удалилась, покачивая бедрами.

— Курица, — неодобрительно пробормотала Тортила. — Ну ладно, Коля. Что мы имеем?

— Надо же, — Ирина нервно кусала губы. — У вас тут уютненько…

Маленькая комната, примыкающая к кабинету Тортилы, вся уставлена была вазонами и аквариумами, декоративными фонтанами, статуэтками и прочей дребеденью, призванной отвлекать клиента от главного — от кресла с откидной спинкой. Кресло было сделано на заказ и, по идее, не должно вызывать неприятных ассоциаций с зубоврачебным.

— Садитесь, Ира. Представьте, что вы на приеме у косметолога…

Пока Ирина устраивалась в кресле поудобнее, ерзала и напряженно посмеивалась, Калибан еще раз оценил ее сегодняшний «экстерьер». Он заранее просил, чтобы макияж и одежда не были слишком яркими или, упаси Боже, агрессивными: женственность, благородство, мягкость — и несгибаемая воля, вот на что будем делать акцент…

Он включил музыку:

— Спите, Ирочка. Когда вы проснетесь, он снова будет ваш.

— Правда? — спросила она, совершенно по-детски хлопнув глазищами. — Я… его люблю.

— Он ваш, — Калибан по-отечески коснулся ее плеча.

— А… если я не смогу заснуть?

— Спите, — сказал он повелительно. — Сейчас я буду считать до десяти, на счет десять вы погрузитесь в сон. Раз… два…

Лампы дневного света пригасли. Стена напротив кресла осветилась — и превратилась в экран. Калибан предусмотрительно отвел глаза: все эти качания-бульканья-перетекания из пустого в порожнее нагоняли на него тошноту.

— …Девять… Десять. Вы крепко спите. Вы проснетесь, когда я вам скажу. Не раньше.

Он минут пять постоял рядом, послушал ее дыхание, пощупал пульс. Ирина дрыхла без задних ног, глубоко и безмятежно. Калибан расстегнул на ней блузку, развел края, так что стал виден краешек кружевного бюстгальтера. Вытащил из кармана тюбик с гелем. Смазал розовую кожу (девушка пахла терпкими духами, не навязчиво, но деликатно: чуть-чуть). Внутренне замерев от напряжения, извлек из специальной упаковки полупрозрачный кружок размером со старую пятикопеечную монету. Налепил на клейкое место. Прижал, едва касаясь пальцами.

Музыка в динамике на секунду прервалась.

— Есть контакт, — прошелестела Тортила.

Калибан вышел и плотно закрыл за собой дверь.

В кабинете Тортилы уже стояло, готовое к бою, другое кресло. Совсем не такое комфортное, старое, перенесенное из какого-то разорившегося зубоврачебного кабинета. На подлокотниках, у изголовья, на подставке для ног гроздьями висели провода с липучками.

Калибан снял пиджак, стянул через голову петлю галстука, расстегнул рубашку. Поежился:

— Только включите обогреватель. А то я простужусь, как в позапрошлый раз.

— Я вас пледом укрою, — отозвалась Тортила, возя «мышкой» по коврику.

Калибан разделся до трусов. Сложил одежду на вертящемся стуле. Уселся в кресло. Принялся лепить на себя сенсоры — поверх многочисленных старых отпечатков. Тортила бросила свое занятие и пришла помогать; по тому, как сосредоточенно она сопела, Калибан заключил, что старушка тоже волнуется.

— Татьяна Брониславовна, вы следите за временем?

— Игоря я вызвала на девять, — Тортила глянула на запястье, где красовались круглые «командирские» часы. — У вас будет пятнадцать минут на вживание.

— Мало.

— Кто говорит, что много?

Калибан постарался расслабиться. Тортила заканчивала работу, оснащая нашлепками его шею и голову.

— Тестируем…

Калибан поморщился от зуда. Это был самый неприятный момент в его работе — зудит, и не почесаться.

— Есть контакт. Коля, у вас остается на вживание не пятнадцать минут, а двенадцать…

— Поехали, — Калибан закрыл глаза. — Все едино.

— Пошел разгон, — голос Тортилы изменился, стал грубым, почти басовитым.

Кровь стучала в ушах, будто чугунной бабой разбивали старый дом.

— Пошел процесс. Счастливо, Ко…

Тряхнуло. Ударило, подбросило, он ощутил, что проваливается. Падает в яму без дна. Затошнило, пошли круги перед глазами…

Он вдохнул. Выдохнул. Еще раз. Как тогда, в детстве, когда его вытащили из омута: незнакомые дачники плыли на лодке и вытянули его, а он к тому времени почти не дышал…

— Коля, — голос Тортилы слышался теперь в динамиках. — Двенадцать минут на вживание. Время пошло.

Он открыл глаза. Похлопал веками. Длинные ресницы, ага. И на ресницах тушь.

Он поднял руки, непривычно короткие и легкие. Узкие ладошки… На ногтях — маникюр…

Он взялся за подлокотники и сел. Неосознанно потянулся правой рукой к груди. Нащупал край кружевного бюстгальтера — и круглую нашлепку на гелевой основе.

Застегнул пуговицу. Мелкие, точные движения давались плохо. Хорошо, что Тортила догадалась вызвать Игоря с машиной — еще вчера у Калибана имелось авантюрное желание самому сесть за руль «жука»…

(Ему нравился новый опыт — это было чистое наслаждение исследователя. Ему нравились маленькие пижонские машины и давно хотелось одну такую поводить. Ему хотелось знать «изнутри», как реагируют люди на красивую женщину за рулем. Смешно: в чужом теле, на чужой машине, да на вживание всего двенадцать минут…)

Он спохватился.

Встал. Прошелся. Покачнулся и чуть не упал. Увидел свое отражение в зеркальной стенке аквариума — из-за водорослей выглядывала Ирина Грошева, глаза у нее были обалделые…

Он вышел в приемную, остановился перед большим зеркалом и увидел себя в полный рост.

— Илюша, — сказал хрипловато, но голос Грошевой узнал. — Илюша, давай помиримся…

Тортила выглянула из кабинета. Показала большой палец:

— Ира, вы великолепны. Следите за голеностопом. И поправьте воротничок.

Калибан поглядел на свои ноги, стройные ножки в дымчатых колготках, на десятисантиметровых каблуках. Правая чуть косолапила; вообще-то Калибан специально тренировался, вышагивая на каблуках, но тогда у него были свои собственные мышцы, кости и сухожилия.

Он выпрямился. Закрыл глаза, вспомнил Грошеву: как она ходит… как держит голову… как улыбается, как говорит…

— Татьяна Брониславовна, — услышал он голос Грошевой. — Когда появится такси, вы мне, пожалуйста, сразу сообщите. Я тороплюсь в аэропорт. Это очень важно.

— Обязательно, Ирина Валерьевна, — суетливо включилась в игру Тортила. — Вам осталось восемь минут. Вы можете пока покурить, желательно в туалете, у нас там специально оборудовано место, да…

Калибан вспомнил, что сумочка Грошевой осталась в комнате для клиентов. Вернулся, снял с подлокотника кожаный мешочек с ремешками, заглянул внутрь. Мобилка… (он тут же отключил звонок: на всякий случай). Косметичка… (макияж он решил поправить позже, в машине). Расческа, ключи, в кармане на молнии — кредитная карточка… Немного денег… Пачка бумажных носовых платков… Пачка сигарет и зажигалка. Как она закуривала? Вот так…

Дамочкины сигареты не принесли Калибану ни капли удовольствия. Не докурив, он спустил окурок в унитаз. Некоторое время колебался, пытаясь оценить емкость своего нового мочевого пузыря. Рисковать не следовало: в женском обличье он старался избегать общественных туалетов. Впереди несколько часов… Обойдется или не обойдется?

Он облизнул пересохшие губы, поморщился от вкуса помады и решил проявить мужество. Все равно в отчет для клиентки эта сцена входить не будет.

— …Ирина Валерьевна? — Тортила стукнула в дверь туалета. — У вас все в порядке?

— Я порвала ногтем колготки, — ответил Калибан. — Случайно.

— Ничего страшного, — Тортила старалась держать себя в руках. — У меня есть запасные как раз на этот случай… Выходите.

Игорь, таксист, работал на «Парусную птицу» два-три раза в месяц и привык уже к нестандартным ситуациям. При виде Грошевой он выпучил глаза — и пулей выскочил из машины, чтобы галантно распахнуть перед дамой дверцу.

— Счастливого пути, — Тортила сунула таксисту заранее оговоренную сумму. — И чтобы никаких пробок, никаких опозданий. Что хочешь делай, хоть взлетай, но чтобы через час были на месте…

— Будем, не беспокойсь, Брониславна, — Игорь сиял.

Первая пробка случилась прямо за углом. Калибан с тоской подумал, что на своей «хонде» он решил бы проблему за три минуты. Было еще время вернуться и взять мотоцикл; Калибан вздохнул и откинулся на спинку сиденья. Еще ни разу за свою практику он не нарушил священной заповеди: во время операции не пользуйся собственными вещами — только вещами клиента.

Кроме того, не в характере Грошевой рассекать на «хонде». Он бы еще в маршрутное такси вломился — на таких-то каблучищах…

— Вы куда-то улетаете? — любезно спросил Игорь.

— Провожаю, — Калибан рылся в дамской сумочке в поисках сигарет. — Одного человека.

— А как ваш Жуир?

— Что?! — Калибан чуть не сломал ноготь, но вовремя опомнился. Жуиром звали жеребца Грошевой, того самого, что был недавно продан. — Да он вообще-то уже не мой, — Калибан наконец-то нашел сигареты и, не удержавшись, закурил не жестом Грошевой — своим собственным. — Продали Жуира. А Гею оставили.

— Жалко, — Игорь охотно развивал тему. — Я думал… Знаете что? Я очень про лошадей читать люблю. Я даже думаю когда-нибудь себе завести. Честно. Мы в детстве, в деревне, столько с лошадьми навозились…

Пробка ползла медленно, но по крайней мере двигалась. Калибан нервно покосился на часы.

— Успеем, — успокоил Игорь. — Не волнуйтесь. Я тут однажды Леонтьева подвозил, так он опаздывал, но мы все равно успели…

Калибан вспомнил, что надо посмотреть на себя в зеркало. Вытащил косметичку; все-таки у Грошевой были очень красивые глаза. И теперешний взгляд Калибана — серьезный и озабоченный — чрезвычайно шел им.

Помад было несколько: Калибан потратил пару минут, чтобы разобраться. Машина вылезла из пробки, Игорь гнал теперь профессионально, кое-где нарушая, кое-где выскакивая на встречную. Подкрашивать губы на полном ходу было неудобно. В конце концов Калибан решил отложить макияж на потом.

Гораздо важнее теперь было сосредоточиться.

«Мост Ватерлоо». «Мост Ватерлоо». Вчера Калибан три раза подряд просмотрел этот фильм. И еще выборочно несколько сцен с Вивьен Ли. Он проживал их, проигрывал одновременно с великой актрисой, вместо нее, за нее. Если бы время… Еще хотя бы полчаса…

Игорь что-то говорил.

— Прошу прощения, — холодно сказал Калибан. — Я не могу сейчас разговаривать. Мне нужно подумать.

Игорь обиделся и включил «Русское радио». Калибан поморщился:

— Можно сделать тише?

Игорь обиделся окончательно.

Калибан смотрел прямо перед собой. За оставшиеся сорок минут дороги он должен был воспитать в себе великую любовь. Причем к мужчине. Причем к шоумену, бывшему стриптизеру. Эти ее последние слова: «Я его люблю…». Но и они не в помощь: Ирочка Грошева просто не умеет так любить, как любила героиня Вивьен Ли.

А он, Калибан, умеет.

Научится.

Машина остановилась перед входом в аэропорт. Игорь, притихший и весь какой-то благостный, открыл перед Калибаном дверцу.

— Прошу прощения, — сказал, глядя снизу вверх. — Я же говорил, что успеем!

— Спасибо, — Калибан чуть наклонил голову. — Очень приятно было познакомиться.

И пошел к входным дверям — как королева на эшафот; люди оборачивались ему вслед, но не потому, что узнавали тусовщицу Грошеву: мимо них шла прекрасная женщина и с достоинством несла свою трагедию.

Калибану мерещились ограждения моста Ватерлоо.

Он нашел женский туалет, встал перед зеркалом и подправил, как мог, помаду и пудру. Выйдя, посмотрел на табло: регистрация на рейс коварного Максимова должна была начаться с минуты на минуту у стоек двадцать один — двадцать пять.

На секунду Калибану стало плохо: он представил, как упускает фигуранта. Как тот, зарегистрировавшись и пройдя таможню, шагает себе в «Дьюти фри», а прекрасная женщина мечется, тщетно пытаясь высмотреть его среди толпы…

— Ира?!

Он обернулся.

Плотный лысоватый мужичок лет сорока с небольшим глядел на него, как тролль на оловянного солдатика. Мужичок хорошо знал Ирину Грошеву и не рассчитывал встретить ее здесь — но хуже всего было то, что и Калибан не имел ни малейшего понятия, кто таков этот чертик из табакерки.

— Ира, ты что, с дуба рухнула? Что ты здесь делаешь?

Калибан молчал. В молчании была его сила. Молчание могло удержать от краха — хоть на время.

— Ты что, хочешь сделать ручкой? — в голосе мужичка была теперь издевка. — Помахать самолету «до свиданья»?

— Я должна поговорить с Ильей, — сказал Калибан, и льдом, вложенным в эти слова, можно было обеспечить зимнюю Олимпиаду где-нибудь в Африке. — И я поговорю с ним.

Он помолчал еще — и добавил, повинуясь интуиции:

— А тебя, лысый дурак, это не касается.

Мужичок обмер с открытым ртом. Калибан повернулся и, уходя, успел подумать: только бы это не был ее отец. Только не отец, все остальное сойдет, но это вроде бы не может…

В эту минуту он увидел Максимова. Бывший стриптизер, ныне шоумен, двухметровый брюнет с жгучими глазами, направлялся к стойке регистрации.

Калибан испугался.

Не того, что фигурант уйдет — теперь он был как на ладони, а процедуру регистрации в крайнем случае можно прервать. Калибан испугался провала; однажды он вот так же вышел на замену, и не где-нибудь, а в «Кабале святош», вышел «по нахалке», без единой репетиции: он-то полагал, что назубок знает спектакль… Все пошло наперекосяк. Он занервничал, вышел раньше времени, провалил важнейшую сцену. Лажа лепилась на лажу, в конце концов взбунтовался текст и вылетел из головы, и наступил долгий миг позора — каждый, кто хоть раз побывал по ту сторону рампы, видел этот миг в кошмарном сне…

Теперь, перед лицом Максимова, миг позора готов был повториться.

Калибан шагнул вперед. Нога подломилась; он грохнулся на пол и разбил колено — круглое, нежное колено Ирины Грошевой.

Боль была его собственная.

Люди вокруг заохали; кто-то подал руку. Ничего вокруг не видя, Калибан оперся о чужой локоть и поднялся. Мельком глянул на ногу — колготки не просто порвались, но пустили стрелки вверх и вниз, как молодой лучок.

— Спасибо, — сказал Калибан с царственной скорбью в голосе. Покачнулся, едва удержал равновесие — и поймал взгляд Максимова.

Бывший стриптизер стоял у стойки регистрации, но смотрел не на девушку, оформлявшую посадочный талон. Он тоже не ждал, что Грошева забудет гордость и явится в аэропорт, но быстро справился с удивлением. Иначе и быть не могло, читалось в его печальном взоре. Как мне надоели эти женщины — куда ни плюнь, попадешь в поклонницу…

Нога болела. Каблук, кажется, надломился.

Калибан шагнул вперед.

К Максимову подскочил уже знакомый лысоватый мужичок. Быстро заговорил что-то, показывая на Калибана…

— Илья, — голос Грошевой звучал глубоко и хрипловато. Тембр его наводил на мысли о великом французском кино, пении аккордеона, Елисейских полях и Эйфелевой башне. — Мне нужно сказать тебе несколько слов.

Взгляд Максимова изменился. Он посмотрел на лысого, потом снова на Калибана.

— Ирка, — сказал он растерянно. — А… что с тобой такое? Ты какая-то…

Он опустил взгляд на кровоточащее, разбитое колено.

— Два слова, — сказал Калибан. Синие глаза Грошевой затуманились, как будто на них упала тень кружевной вуали.

— Но зарегистрироваться ты мне дашь? — осведомился Максимов.

— Не успеешь? — горько улыбнулся Калибан. — У тебя еще почти три часа.

— Давайте билеты и паспорт, — девушка за стойкой нетерпеливо хлопнула ладошкой.

Максимов не смотрел на нее. Лысоватый еще что-то шептал, но Максимов отодвинул его, как портьеру:

— Ну давай… Только я на твоем месте нашел бы здесь медпункт, и…

— Хорошо, — Калибан опустил длинные грошевские ресницы. — Мы поговорим, и я найду медпункт. А ты пойдешь регистрироваться. Когда защищаешь Иерусалим, всегда терпишь поражение…

Максимов моргнул:

— Что?

— Дай мне руку, — тихо попросил Калибан.

Максимов предложил ему локоть, твердый, будто пластмассовый. Калибан оперся на него — чуть-чуть.

На них смотрели. Пассажиры и торговцы, провожающие, уборщики, какой-то пилот в фуражке и с «дипломатом» — все глазели на пару красивых людей со сложной судьбой, идущих вместе, может быть, в последний раз.

У Калибана заболел живот. Он шел, стараясь приноровиться к ритму чужих широких шагов, стараясь даже боль обратить себе на пользу. В глазах у великих актрис всегда есть место боли, пусть на самом дне, пусть малая толика, даже сквозь улыбку — капелька горечи…

— Так что ты хотела мне сказать?

Они стояли у высокого окна, за которым суетились погрузчики, подъезжали и уезжали автобусы, трепыхались флажки на ветру. Вокруг оставалось пустое пространство — шагов десять, и на краю этой зоны отчуждения изнывал от любопытства лысоватый мужичок-злопыхатель.

Калибан понял, что не знает ответа.

Позор, провал. Грошева придет в себя — в чужих колготках, с разбитым коленом… потом окажется, что она была в аэропорту, униженно просила Максимова не бросать ее, а Максимов, неумело пряча удовлетворение, указал ей на дверь. Звезда тусовки еще как-то выкрутится, но Калибану придется искать место лоточника. А Тортила…

— Так что ты хотела мне сказать, детка?

Калибан проглотил слюну с привкусом металла. Поднял влажные голубые глаза. Поймал взгляд Максимова; слава Богу, во взгляде кроме усталости было еще и любопытство. Максимов чуял, что его бывшая женщина переменилась, повернулась вдруг неожиданной гранью, он был почти удивлен — а значит, положение Калибана не было безнадежным.

— Я хотела попрощаться, — сказал он низким, чувственным, богатым на модуляции голосом Грошевой. — Ты улетаешь. Я хочу, чтобы ты знал: я никогда тебя не забуду. Я люблю тебя.

Под сводами аэропорта стоял приглушенный гул множества голосов, шагов, катящихся тележек, работающих механизмов. Максимов смотрел на Грошеву, между бровями у него намечалась складка: он пытался принять «послание», запущенное в него Калибаном. Слова не имели значения: Калибан играл сейчас каждой мышцей, каждой капелькой влаги на глазах, играл запахом, образующимся помимо его воли, играл каждой ресницей, каждым волоском бровей…

Он был не Ириной Грошевой. Он был Вивьен Ли; перед силой глубокого чувства не устоит даже глиняная стенка…

А вот бывший стриптизер — вполне устоит. Максимов молчал; казалось, сейчас он пожмет плечами, развернется и зашагает к стойке регистрации.

Калибан задержал дыхание. Закусил нижнюю губу. Будто опомнившись, выпустил. И влажная, полная, почти лишенная помады губа вернулась на свое место — с едва заметным красным рубчиком.

— Ну Ирка, — пробормотал Максимов, и Калибан с колоссальным облегчением услышал в его голосе замешательство. — Мы же обо всем с тобой договорились… Ты же сама дала мне понять…

— Какая разница, что мы говорили, — сказал Калибан, и голос его прервался от волнения. — Разве слова что-нибудь значат?

Мир дрогнул, будто сбрасывая слезу с ресниц. Мир сделался черно-белым, но это была не бедность изображения — благородная монохромность великого кино, где каждый взгляд значит больше, чем тысяча тысяч эффектов. Калибан говорил, иногда умолкая, удерживая дрожь в голосе, преодолевая боль, отводя взгляд — и снова глядя в глаза Ильи, единственного в мире, трагически потерянного жениха.

А потом он вдруг потерял сознание. Это случилось незаметно — просто перед глазами вдруг сделалось темно, а в следующую секунду тело Ирины Грошевой безвольно висело в объятиях бывшего стриптизера.

Калибан почуял — чужой кожей, — как внутри Максимова колотится сердце.

— Ирка… ты что?!

— Ничего, — Калибан улыбнулся, пытаясь встать на ватные ноги. — Знаешь, когда мне было пять лет, я выпал из окна, с третьего этажа…

«Выпал»!

Замигали красные лампочки, заметались тени: ошибка, error, накладка, провал…

— Выпала из окна, — повторил Калибан, не меняя интонации. — Захотелось полетать… Я потом много раз за это расплачивалась: за то, что хотелось полета. Невозможного. Летать…

— Ты мне не говорила, — после паузы сказал Максимов.

Калибан вздохнул:

— Прости. Я в самом деле тебе… ничего не говорила. Помнишь, как в «Маленьком принце»: я люблю тебя, и моя вина, что ты об этом не знал… Ну уходи же, раз решил — уходи…

Теперь они сидели рядом, напротив громоздились чьи-то чемоданы, и металлический женский голос повторял по-русски и по-английски длинное, не имеющее смысла сообщение.

— Илья, ты что, обалдел?! — это лысоватый мужичок решился наконец заявить свои права. — Регистрация заканчивается!

Калибан полузакрыл глаза:

— Дай мне руку.

Пальцы Ирины Грошевой побежали по мужской ладони, по линиям жизни, ума и сердца. Ноздри Максимова дрогнули, раздулись — и затрепетали, как флажки на ветру. Зачастил пульс — та-та-та…

— …Что был он как дикарь, который поднял собственной рукою — и выбросил жемчужину ценней, чем край его… Что в жизни слез не ведав, он льет их, как целебную смолу роняют аравийские деревья… — прошептал Калибан. — Прощай.

Он поднялся и пошел к выходу, не оборачиваясь.

Кружилась голова, подворачивались ноги и очень хотелось в туалет. Подбегали таксисты, звенели ключами, кто-то предлагал помощь; механически качая головой, Калибан шел, как сквозь строй, и думал об одном: все, что мог. Больше все равно не сделать. Теперь — везение. Судьба. Расклад…

— Ира! Ира!!

Его схватили за плечи. Развернули; он увидел перед собой лицо Максимова — бывший стриптизер преобразился, красивое лицо стало почти человеческим, в глазах включился бешеный огонек.

— Ирочка…

И жесткие мужские губы впились в ротик Грошевой.

Давя естественное отвращение, Калибан успел подумать: дело сделано. Молодец, Николай.

Грошеву отпоили чаем, объяснили происхождение ссадины на колене (к моменту пробуждения клиентки колено было вымыто перекисью, подсушено и замазано йодом, а нашлепка на груди — удалена) и по-быстрому снарядили на встречу с женихом (Калибану стоило немалых трудов оттянуть свидание хотя бы на час). Оговорено было: встретившись с Максимовым и убедившись, что любовь торжествует, Ира позвонит Калибану на мобильный и скажет условную фразу. В половине шестого вечера мобильник запищал.

— Света, я завтра стричься не приду, отменяй мое время, — сказала Грошева, и в голосе ее было столько детского счастья, что даже Тортила улыбнулась.

Калибан уронил мобильник на стол. Откинулся на спинку кресла. Помассировал лицо кончиками пальцев.

Его собственное тело почти шесть часов провело без движения, в кресле, облепленное липучками. Разумеется, руки-ноги затекли. Разумеется, хотелось есть, пить и отправлять физиологические надобности. И, как всегда после тяжелой работы, хотелось лечь на диван и немедленно умереть навеки.

— Но мы ведь не зря соглашались? — спросила Тортила с беспокойством.

— Не зря, — Калибан заставил себя подняться. Дотянуть до дома, упасть, проспать весь завтрашний день без перерыва…

— Кстати, Коля, — Тортила виновато кашлянула, — завтра у нас клиент. В четырнадцать ноль-ноль. Серьезный, судя по голосу, мужчина.

— …То есть как это — мое подсознание?

Клиент Калибану не нравился. Такие редко доверяют кому-то решение проблем — все делают сами, никакого гипноза им не надо, их собственной целеустремленности хватило бы на взвод камикадзе… Но вот же — сидит. Расспрашивает. Дом он, видите ли, хотел купить, а потом передумал, а задаток хозяева не отдают. И правильно: по договору имеют полное право оставить задаток себе. Но это же обидно — ни за что ни про что такую сумму терять.

Калибан вздохнул:

— Ваше подсознание, если дать ему правильную установку, легко и быстро решит проблему. Найдет брешь в доводах противника, но главное — энергетически подавит сопротивление. Знаете, что такое ментальный приказ? Это волевой посыл, которого невозможно ослушаться…

Клиент поморщился:

— Вы мне, дорогой, лапшу-то не вешайте. Энергетика — это ТЭЦ, ГРЭС и прочая хрень. Ментальный-монументальный — таких слов лучше не говорите. А скажите мне вот что: когда я к ним за задатком приду, это буду я или не я?

— Вы, конечно, — Калибан устал. Голова болела со вчерашнего дня, работа с Грошевой отняла слишком много сил. — С чего у вас вообще какие-то сомнения? Вы, натуральный вы, все вас узнают…

— Тогда на хрена мне ваша помощь нужна?

Калибану хотелось грохнуть по столу и послать зануду традиционным в таких случаях маршрутом. Вместо этого он вежливо улыбнулся:

— Вы же знаете наши расценки. Как вы думаете: стал бы кто-то платить такие деньги за ненужную помощь?

Клиент неожиданно расхохотался:

— А ведь правда… Ладно, расколюсь: я не сам к вам приду, я к вам зятя пришлю. Здоровенный вымахал, зараза, а стесняется, как девушка: то ему неловко, это неудобно… Гнилая интеллигенция, блин. Если все правда, что вы рассказываете, он должен и деньги забрать, и… дочка моя в последнее время на сторону бегает. А у них малой. На фига эти кризисы? Если она увидит, что он мужик как мужик — думаю, семья укрепится. Так что два дела сделаем, одно очень нужное и еще одно — благое. А заплачу я — тут уж как водится, тесть судит, тесть и платит…

Он посмеивался, благодушно болтал и смотрел на Калибана, и в глазах его не было ни смеха, ни благодушия. Калибан вертел в руках ручку с полустертым логотипом, улыбался и судорожно пытался найти дорогу для отступления. Под каким предлогом отказать?

Больничный взять, что ли?

— Прошу прощения, — он не отрывал глаз от ручки. — К сожалению, у нас существует правило: тот, кто обращается за помощью, тот ее и получает. Для того, чтобы справиться с задачей, мне нужно как можно больше знать о вашем зяте. Мне нужно в деталях изучить его биографию, жизнь, привязанности… и главное: он сам должен хотеть себе помочь. Это необходимое условие. На человека, который не желает принимать помощь, или просто на равнодушного человека наша система не действует. Ничего не выйдет. Вы потеряете деньги, а мы — репутацию…

— А кто вам сказал, что он не хочет? — удивился клиент. — Пришлю его к вам… Хоть сегодня. Или завтра с утра. Вы с ним потолкуете, он вам все про себя расскажет…

— Мне нужно больше времени на подготовку, — тусклым голосом продолжал Калибан. — Дней десять. А лучше две недели. За это время эти ваши продавцы все деньги потратят, и отбирать будет нечего.

— Бросьте, — клиент нахмурился. — Недели вам хватит с головой. А продавцы новых покупателей найдут, новый аванс получат и нам наше отдадут. А я плачу наличными, — он шлепнул на стол перед Калибаном пачку зеленых купюр, перетянутых резинкой. — Или вам деньги не нужны?

— Сначала договор, — Калибан смотрел на деньги без радости. — Зять ваш должен подписать договор, где все пункты учтены. Потом провести платеж через банк… У нас все прозрачно. Мы налоги платим.

— А-а-а, — клиент иронично покивал. — Вы боитесь, что я из этих?

— Я ничего не боюсь, Константин Васильевич, — Калибан поднял глаза. — Я частный предприниматель, народный, можно сказать, целитель. Помогаю людям. Имею сертификат университета нетрадиционной медицины — гипноз безвреден и во многих случаях полезен для здоровья…

— Да иди ты со своим сертификатом! — клиент вдруг разозлился. — Развелось тут вас, мракобесов, тот воду заряжает, тот порчу снимает, тот на подсознание действует… Придет к тебе мой зять — с ним разбирайся. Договоритесь — хорошо. Не договоритесь — пусть сам выпутывается. Светка его бросит, я с работы уволю к чертовой матери. Вот так ему и передай, если станет ломаться… И договор тоже с ним заключай! Бывай!

Клиент смел деньги со стола, возмущенно зыркнул на Калибана, хмыкнул, фыркнул и вышел вон, стукнув дверью чуть сильнее, чем требовалось.

Калибан в последний раз щелкнул кнопкой — ручка высунула стержень, как змея жало, и тут же втянула его обратно. За дверью защебетала Лиля, еще раз хлопнула дверь — внешняя, и воцарилась тишина.

Еще через несколько минут в кабинет вошла Тортила. Из кармана ее розовой кофточки свисал на длинном проводе круглый черный наушник.

— Ваше мнение, Коля? — Тортила уселась напротив, в кресло, только что освобожденное клиентом.

Калибан пожал плечами.

— А по-моему, крайне подозрительно, — сказала Тортила. — И знаете что? Нет информации. Вообще никакой. Это фальшивое имя. Как вы думаете, зачем клиенту называться фальшивым именем?

— Затем, что все наши клиенты поначалу темнят, — Калибан вздохнул. — Дойдет до подписания — расколем, никуда не денется… От кого он?

— От Лысенко. Двадцать третье апреля, отчет перед советом директоров…

— Да, — Калибан кивнул. — Лысенко потом повысили?

— После доклада? На две ступеньки, — Тортила ухмыльнулась. — Это был не отчет — это было нечто, Коля. Демосфен нервно курит на лестнице.

— Я помню…

Он в самом деле помнил всех клиентов и все их проблемы. Наверное, великий воспитатель Макаренко не помнил так своих беспризорников, да что Макаренко — редкая мать-героиня так знает и любит каждого своего ребенка, как Калибан знал (и любил, в самом деле любил) всех этих пузатых чиновников, взбалмошных девиц и дамочек, косноязычных политиков, менеджеров, желающих карьеры, тусклых уродцев, желающих личной жизни…

— А знаете, Коля, — задумчиво проговорила Тортила, — рано или поздно нас с вами убьют. Чует мое сердце.

— Что?!

Старушка рассмеялась. Блеснули перепачканные помадой зубы:

— Ладно, Коля, что вы, как маленький мальчик… Я пошла. Мне еще сегодня на дачу съездить, листья сгрести… И вы отдыхайте. Придет его зять, не придет — нам пока дела нет. Там увидим.

Зять пришел.

Ростом зять был без малого два метра, привычно наклонял голову в дверных проемах. Лет ему было двадцать с небольшим; ни чрезмерно короткая стрижка, ни нос-пуговка, ни большой тонкогубый рот не могли навредить его потрясающему обаянию: когда парень сел в кресло для посетителей и смущенно улыбнулся, Калибан испытал к нему почти отцовскую симпатию.

Над парнем сгущались тучи. Конечно, раньше надо было думать, когда он, гол как сокол, без профессии и без жилья, нахальный дембель, вперся в эту семью… А теперь у него жена-руководительница и тесть-начальник. И пикнуть не моги. И еще живут все вместе… Хорошо, тесть решил дом купить и им со Светкой квартиру оставить. Так поломал договор перед самым подписанием. Чего-то ему не понравилось или дорого показалось, черта с два он дешевле где-то купит… И теперь зять, Саша, должен идти к этим людям, которые сами потеряли, можно сказать, в деньгах… Всем покупателям отказали… Идти и отбивать у них аванс! Они сами люди серьезные, не отдадут ни за что, а впутываться в криминал — он, Саша, не согласен, пусть тесть сам руки пачкает, ну их всех, надоело… Если бы не ребенок — давно бы уже поставил вопрос ребром…

Калибан попросил Лилю принести клиенту кофе; Лиля так нежно улыбнулась большеротому, что тот на секунду забыл все свои горести.

— А может, и правда плюнуть? — доверчиво спросил у Калибана. — Скажу Светке — или живем отдельно, или…

Он запнулся и помрачнел. Видно, вообразил себе ряд событий, который за этим последует.

Калибан ухмыльнулся.

Он не видел в происходящем проблемы. То есть, конечно, поставить вопрос ребром никогда не поздно… Но лучше сделать это с позиции победителя. Не спасовать перед заданием тестя — наоборот, выполнить это трудное и подловатое, прямо скажем, задание и дать всем понять, что давно уже силен и самостоятелен. Пусть жена увидит его таким — и тогда уж пусть решает…

Большеротый слушал его, как Шахерезаду. Потом вздохнул и признался, что, наверное, все равно не справится.

Калибан снова запел соловьем — на октаву выше. Задача зятя — подробно и по возможности откровенно рассказать все, что ему известно о продавцах злополучного дома и об их отношениях с тестем, а заодно о себе, о своих особенностях и привычках. Потом сесть в кресло и погрузиться в гипнотический сон. А там сработает подсознание — волшебное подсознание, оно поднимет спящего, поведет на встречу с «ответчиками», подскажет нужные слова и действия, и никакого криминала в этих действиях наверняка не будет: человека высоких моральных принципов невозможно заставить пойти на преступление даже под гипнозом.

— …А потом вы откроете глаза — в кресле, — и аванс будет у вас в кармане. В прямом смысле — во внутреннем кармане куртки. Вот и все.

Большеротый смотрел с недоверием. А потом спросил, точно так же, как перед этим тесть:

— Как это — мое подсознание?

— Деньги нужны? — сухо поинтересовался Калибан, которого долгая беседа порядком утомила. — Работать будем?

Через десять минут в комнату вошла, покачивая бедрами, Юриспруда. Большеротый встал ей навстречу; их головы оказались почти на одном уровне. Калибан опустил глаза: сапожки Юриспруды упирались в пол двадцатисантиметровыми (не меньше!) каблуками.

— Это наш юрист, — сказал Калибан небрежно, но со скрытой гордостью. — Юлия Тихоновна. Познакомьтесь.

Клиент Саша улыбнулся во весь свой немалый рот. Юриспруда ответила церемонным кивком.

— А может, правда, бросить все… — жалобно начал парень, но Калибан оборвал его:

— Потом. Все потом. Юля, оформляйте.

У клиента Саши были старые «жигули». Усаживаясь за руль, Калибан недостаточно низко наклонился.

Бах!

Он заморгал, стряхивая слезы. Над ухом надувалась горячая шишка; как объяснить потом клиенту, что никто не бил его по голове палкой? Ощущение такое, что… Да как он живет-то с такими мослами, как он ноги помещает под сиденьем?!

Калибан с трудом угнездился в тесной машине. Колени почти касались руля. В зеркальце заднего обзора отражалось Сашино лицо — нос пуговкой, уголки большого рта брезгливо опущены.

Калибан полуприкрыл глаза.

Вчера он пересмотрел «Крестного отца». За каждым словом, за каждой паузой Марлона Брандо тянулся шлейф недосказанного. Скрытая мощь, глубочайшее самоотречение и железная хватка, печаль о судьбах мира и кровь, кровь — как же без нее?

Мир несовершенен.

Сегодня он сделает предложение, от которого не сумеют отказаться держатели аванса — торговец мебелью и его жена-дизайнер…

Рядом засигналила машина — чей-то джип не мог развернуться на асфальтовом пятачке, мешала жалкая Сашина машина. Опустилось тонированное стекло, в потоке брани вынырнул водитель; Калибан поднял разом набрякшие веки, чуть повернул голову, покосился на странного человека, мешающего сосредоточиться…

Тонированное стекло закрылось. Джип резко сдал назад, а потом, чудом извернувшись, проскользнул мимо — кажется, чиркнул противоположным боком по стене кирпичного дома.

Калибан посмотрел на себя в зеркало.

Простецкие черты клиента Саши странно преобразились духовной мощью дона Корлеоне. В отличие от крестного отца, он вовсе не был благообразен: большой рот перекосился, глаза-угольки ввалились под надбровные дуги. Страшный человек смотрел на Калибана из узкого автомобильного зеркала. Страшный и неприятный.

Калибан перевел дыхание, чуть расслабился и завел мотор.

Дом, предназначенный для продажи, располагался за городской чертой. Калибан намучился в пробках: шоссе было запружено, как Елисейские поля. Чудом не пропустив поворот, он километров десять проехал по грунтовке и тогда уже, сверяясь с картой, отыскал среди циклопических недостроек ухоженный двухэтажный домик под черепичной крышей.

Припарковал машину. Подошел к воротам. Позвонил.

— Гав-гав-гав!

Калибан отметил, что хозяева не страдают комплексом неполноценности, не заводят людоеда на поводке, собака — ирландский сеттер — нужна им для жизни, а не для вечной борьбы с враждебным миром. Он испытал к этим людям нечто вроде симпатии. Тем лучше; он ведь явился сюда не как мясник. Он пришел уберечь хозяев дома от опасности. А мир несовершенен, тут уж ничего не поделаешь…

На дорожке перед калиткой появилась женщина. Удивленно воззрилась на Калибана сквозь прозрачную решетку ворот:

— Вы к кому?

Он печально улыбнулся:

— Здравствуйте, Вера Владимировна. Я знаю, что и Виталий Васильевич дома.

Она прищурилась — узнала его:

— Э-э-э… Александр. Вы зря приехали. Вы отменили сделку — это ваша инициатива… Нотариус, юрист — мы со всеми консультировались.

— Будьте добры, откройте, — Калибан смотрел на нее с высоты своего нового роста. — У меня к вам очень важный разговор.

Он говорил медленно, будто каждое слово стоило долгих раздумий, будто он знал куда больше, чем мог сказать. В нем не было угрозы, но была значительность; кажется, это понимал даже сеттер — скалил зубы, но близко не подходил.

Женщина поджала губы. Секунду колебалась; Калибан решил было, что она позовет мужа — но женщина приняла решение самостоятельно.

Скрипнула калитка.

К дому вела кирпичная дорожка, порог тоже был сложен из кирпича. Хороший дом, отметил про себя Калибан, приличный участок, чего еще надо было этому склочному тестю?

В дверях он ударился лбом и едва удержал неприличный возглас. Вторая шишка готова была вскочить над левой бровью; Калибан, полностью слившийся со своим героем, никак не мог удержать в уме важнейшее обстоятельство: рост.

Сеттер остался снаружи. Следуя за женщиной, Калибан миновал прихожую и, опасливо пригнувшись в проеме, вошел в большую, скудно обставленную комнату.

Огляделся.

Дом, когда-то обжитой, терял теперь детали, как дерево листья. На обоях светлели прямоугольные пятна на месте полок, шкафа, еще какого-то продолговатого предмета — наверное, зеркала; вместо люстры с потолка свисали два черных проводка, будто раздвоенный язык дохлой змеи. В углу башней возвышались картонные коробки из-под бананов.

Из противоположной двери шагнул человек лет сорока, рыжеватый, с кустистыми светлыми бровями. Остановился посреди комнаты, вытирая руки ветхим пятнистым полотенцем: человека оторвали от работы. Торговец мебелью, вспомнил Калибан. Начинал с того, что сам реставрировал подобранный на свалке антиквариат. Основательный, довольно самоуверенный. Не лидер, но и не подвержен чужому влиянию. Себе на уме. Семьянин. Привязчив. Жене, — Калибан мельком глянул на бледное лицо женщины, — жене, скорее всего, не изменяет… Разве что давно, в молодости…

И он вежливо наклонил увенчанную шишкой голову:

— Добрый день, Виталий Васильевич. Есть разговор.

— Александр, — хозяин вдруг заулыбался, как будто гость был его старым другом. — Присаживайтесь. Разговор так разговор…

Он подхватил продавленное кресло, легко поднял на вытянутых руках и водрузил посреди комнаты. Сам уселся на низкую скамеечку, поднял бровь, демонстрируя несколько преувеличенное внимание. Циничный экзаменатор — вот на кого походил сейчас торговец мебелью. Насмешливый, прекрасно знающий, что студенту не выплыть, но не испытывающий по этому поводу сожаления. Говори, мол, говори, барахтайся — я помогать не стану…

Калибана чуть покоробило. Видно, чего-то в персоне торговца он не учел, не заметил — тот должен был разговаривать скупо, серьезно, смотреть исподлобья и ни в коем случае не фиглярничать.

Ну что же. И к весельчакам найдем подходы.

Калибан чуть прикрыл глаза. Едва заметно приподнял краешки большого рта. Дон Корлеоне, потерявшийся было за неудобством громоздкого тела и вечно бьющейся обо что-то головы, теперь вернулся и воцарился; улыбка на лице хозяина померкла, а потом и растворилась вовсе.

Калибан смотрел и молчал — его молчание стояло посреди комнаты, как патологоанатом.

Бежали секунды.

Хозяин заерзал на своей скамеечке, переменил позу — из вальяжно-созерцательной она сделалась напряженной. Хозяйка, присевшая на стул в углу, перевела взгляд с Калибана на мужа — и обратно.

— Что, собственно, случилось? — спросил хозяин совсем другим, собранным и жестким голосом. Давно бы так, подумал Калибан.

— Пока ничего, — он сделал паузу. — Но… появились новые обстоятельства.

И снова многозначительно замолчал. Первоначальная тактика была — заставить хозяина вести разговор. Не наседать на него, не штурмовать крепость — пусть хозяин штурмует, пусть много говорит, теряет терпение, теряет уверенность…

Хозяин повелся на уловку даже слишком легко, Калибан не ждал от него такой податливости:

— Какие, к черту, обстоятельства! Дело закончено. Аванс остался нам, потому что это расторжение — ваша инициатива. Мы из-за вас понесли убытки! Отказали другим! Так что не тратьте времени…

Калибан смотрел на него печальными глазами Марлона Брандо. Под этим взглядом тушевались магнаты и политики, циники и головорезы — обладатель этого взгляда знал нечто, по силе своей не сравнимое с жалкими доводами оппонентов. Торговец мебелью трепыхался под этим взглядом, выметывал без оглядки все наличные козыри, нервничал и повышал голос, злился на себя и вот-вот должен был замолчать, перевести дыхание и потребовать наконец ответа…

Он был чрезмерно говорлив. Калибана снова покоробило: по его расчетам, торговец не должен был сдаваться так легко. Опять ошибка?

Хозяин наконец-то замолчал. Прокашлялся:

— Так что за обстоятельства? Что вам надо, зачем вы пришли?

Калибан вытащил калькулятор. Нажал несколько раз кнопочки.

Повернул экранчик к хозяину, показал сумму — полный аванс, ни центом меньше.

Хозяин мельком глянул на жидкокристаллический экранчик. Потом снова на Калибана, и Калибана вдруг окатило будто кипятком. Это не ошибка! Это провал! Торговец мебелью, поначалу прозрачный и легко просчитываемый, вдруг повернулся, как избушка на курьих ножках, обратился к собеседнику глухой стеной, и Калибан потерял связь с партнером — полностью.

Если бы за происходящим наблюдал Борисыч, второй педагог и ломовая лошадь Калибанового курса — закричал бы, наверное, «стоп». Закричал бы «брехня, подстава». Калибан проглотил слюну.

— Я вас понимаю, — сказал он медленно, стараясь вернуть себе равновесие, стараясь вырулить диалог и помочь партнеру, как это не раз бывало на сцене. — У вас семья, и вам нужны эти деньги… Но иногда, поверьте мне, деньги не решают проблем. Деньги, наоборот, их создают.

Он замолчал, держа паузу, значительно глядя собеседнику в кустистые брови; он ждал какого угодно ответного импульса. Ярости. Возмущения. Страха…

Ответного импульса не было вообще, и это уже не лезло ни в какие ворота. Борисыч остановил бы диалог и прогнал обоих со сцены мокрой тряпкой.

Хозяин улыбался, за улыбкой была пустота:

— Какие же проблемы? Вы о чем?

Он смотрел и ждал чего-то, и совершенно ясно было, что его не волнуют ни деньги (такие-то деньжищи!), ни гость, ни его аргументы. Его интересовало что-то другое… что-то настолько не вяжущееся с происходящим, что Калибан понял: пора уходить.

Бывают такие моменты. Редко, но бывают. Бежать отсюда без оглядки, и хрен с ней, с репутацией.

Он осторожно поднялся — две шишки научили его беречь голову, даже если поблизости нет дверных косяков.

— Простите, — сказал он коротко. — Прошу прощения.

И шагнул к двери, согнувшись чуть ли не вдвое. Хозяйка отступила с дороги; он вышел в прихожую.

Перед входной дверью стояли плечом к плечу двое крепких круглоголовых «бычков». Вот это да, подумал Калибан; громоздкое тело клиента Саши вдруг потеряло вес. Ноги чуть согнулись в коленях, плечи расправились; а ведь он спортивный парень, успел подумать Калибан. Может, прорвемся?

Тело было в самом деле тренированным и мощным. Калибан поднырнул под чью-то руку и провел подсечку, но в этот момент на него навалились сзади.

Мелькнули перед глазами дверь, потолок, чей-то выпученный глаз. Калибан оказался лежащим на полу — на животе, с локтями, завернутыми назад, с чужим ботинком на шее.

Новой болью отозвались две шишки на голове. Неизвестно, как поступил бы в такой ситуации дон Корлеоне, но и Калибан поборол приступ паники. Он сейчас не здесь, не здесь — он лежит в кресле, голый и в ниточках проводов…

— Уходим, — прошептал он в пол.

Ничего не произошло.

Может быть, «жучок», приколотый к воротнику с изнанки, не работает?

Уезжал — проверял — работал — все нормально…

Тортила могла отойти от компьютера — в туалет, например. Или вовсе сбегать в магазин, пока шеф на операции. Подозрительность старушки странно уживалась с беспечностью, и если клиента Сашу начнут сейчас бить — все актуальные ощущения достанутся Калибану…

Перед его лицом остановились чьи-то туфли. Калибан увидел край черных брюк — чистых, выглаженных. Видно, что человек аккуратен и у него есть машина.

— Смирнов. Скажи что-нибудь.

Калибан не сразу вспомнил, что Смирнов — это он.

— За что, — выдавил он сквозь зубы. — Думаете — нет на вас управы?

Он ждал удара ногой по ребрам, но, по счастью, не дождался. Вместо этого ботинок с его шеи убрался, его потянули вверх и позволили наконец-то встать.

Комната преобразилась. Не было ни хозяина, ни его жены; имелись трое мордоворотов, а также невысокий плечистый человек с простецкой физиономией сельского пасечника.

Кто такие? — растерянно подумал Калибан. На ментов вроде не похожи… Мафия? Дернула нелегкая вспомнить дона Корлеоне… И где эта чертова Тортила?!

Мобильник лежал глубоко во внутреннем кармане. Мобильник клиента Саши, разумеется. Можно позвонить Тортиле в крайнем случае, заорать благим матом: прерывай связь, беда, авария!

Но позвонить ему, конечно, не дадут.

Его снова водворили в кресло. Двое мордоворотов встали у стены, один навис сзади. Человек, обманчиво похожий на пасечника, садиться не стал. Прошелся по комнате, заложив руки за спину; у него был почти добрый, почти беззаботный вид: хотелось мысленно натянуть на эту лысеющую башку шляпу типа «брыль». А в руки (между большим и указательным наколка, бледная, сразу не рассмотреть) всучить дымарь…

«Пасечник» отлично держал паузу. Почти как дон Корлеоне. Калибан заставил себя молчать — пусть противник сделает первый ход.

— Имя?

Вопрос был, как тычок в солнечное сплетение. Нет, он не вор, подумал Калибан. Замашки уж больно… характерные.

— Смирнов Александр Васильевич, — выдавил Калибан. — Восьмидесятого года рождения. Русский. Женат. Имею сына Виктора Александровича…

— А ну заткнись, — глаза плечистого сделались вдруг очень злыми. Всякое сходство с пасечником испарилось.

Калибан мысленно застонал. Смирнов Александр Васильевич спал сейчас крепким сном и не ведал о своей погибели — засаду подстроил, скорее всего, тесть. И парня теперь посадят за вымогательство…

— Санек, — тихо сказал плечистый. — А меня-то как зовут?

Калибан мигнул. Новый поворот: это не подстава. Вернее, подстава, да не та. Перед ним знакомец большеротого Саши, кто-то из тех, о ком Смирнов не счел нужным рассказать Калибану. Служит, по-видимому, в компетентных органах. Каких органах? Компетентных. Тогда почему засада? Непонятно. Пора выбираться отсюда, что же эта бабка, так ее растак, не прерывает связь?!

— Я ударился головой, — сказал он жалобно.

— Не помнишь? Кто ты такой, не помнишь тоже?

— Смирнов Александр Васильевич, восьмидесятого года рож…

— Заткнись! — взревел плечистый. Калибан от неожиданности подпрыгнул в кресле.

— Блин, — сказал бывший «пасечник» будто бы сам себе. — Ну ты подумай… Вот, значит, как…

И снова прошелся по комнате, бросая на Калибана странные, нехорошие взгляды. Потом остановился, будто приняв решение, махнул рукой, указывая куда-то себе за спину. Мордовороты без единого слова удалились. В комнате остались только Калибан и его собеседник.

— Вот, значит, как, — повторил плечистый с ухмылкой. — Как же вас величать?… Давайте попробуем догадаться… Я начну, а вы подскажете… Николай… Антонович… Да? Николай Антонович, вот как вам надо было представиться с самого начала. А не ломать комедию.

Калибан закрыл глаза. Больше всего ему хотелось открыть их — и оказаться в кабинете Тортилы, озябшим, с затекшими руками и ногами, но — не здесь…

— У вас в конторе в данный момент идет спецоперация, — сообщил плечистый, наблюдая за ним. — По борьбе с финансовыми преступлениями. Нашли директора фирмы в бессознательном состоянии, весь в проводах, как Киану Ривз… Вы не подскажете, что будет, если гражданина Колю Банова отрезать от компа и перевезти в тюремный госпиталь? Не приводя в сознание?

Калибан молчал. Тяжелая голова Саши Смирнова тяготила его. Как и слишком длинные ноги, огромные ступни, мосластые руки. И линия жизни на ладони казалась слишком уж короткой.

Блеф. Он блефует. Калибану ли не знать, как это делается…

Если бы хоть имя собеседника было известно. Если бы обратиться сейчас по имени-отчеству…

— Я не понимаю, — сказал он, преодолевая болезненную сухость во рту, — не понимаю. Какая контора? Чего вы хотите?

— Правды, — мягко сказал плечистый. — Где Смирнов?

— Я Смирнов.

— Смирнов знает, как меня зовут. И его подсознание, мать его, тоже знает, как меня зовут!

Калибан смотрел, не мигая, в карие глаза-буравчики. Во что бы то ни стало надо вернуть ситуацию под контроль. Во что бы то ни стало надо разыграть Смирнова — как вел бы себя загипнотизированный Саша Смирнов…

Который вовсе не был зятем вредного скупого тестя. Который был сотрудником вот этих плечистых компетентных органов и пришел к Калибану, провокатор, чтобы навлечь на контору неприятности.

А в конторе три бабы — одна старуха, одна юная дурочка и одна Юриспруда, которая, конечно, сутяга из сутяг и на бумажных полях кого хочешь одолеет, но если на нее прикрикнуть как следует — стушуется и потеряет кураж. А Калибан, хоть никогда и не говорил об этом и даже не думал, отвечает за них, за каждую из трех, потому что он-то все и затеял, он учредил «Парусную птицу»…

— У меня головокружение, — сказал Калибан замогильным голосом. — Мне надо воды.

— Будет тебе вода, — нехорошим голосом пообещал плечистый. — Ну-ка вспомни, о чем мы сегодня утром толковали? Зачем ты сюда пришел?

— Помню, — Калибан прерывисто вздохнул. — Урывками. У меня крутили чем-то перед глазами. Вертушка. Я встал, вроде все помнил… голова была ясная… Приехал сюда. Я же помнил, что должен сюда ехать. Я дал Банову этот адрес, значит, он должен был мне внушить, что я еду сюда…

Он говорил, судорожно вспоминая большеротого Сашу — как тот впервые вошел к нему в кабинет. Как сел. Как, потянувшись, зачем-то вытер подбородок о левое плечо…

Калибан коснулся плеча подбородком. Глаза-буравчики мигнули; плечистый тоже помнил этот жест.

Калибан коснулся пальцами висков:

— Товарищ полковник… — по глазам плечистого он понял, что снова угадал. — Мне бы отдохнуть… В голове все перемешалось от этого чертового экстрасенса…

Плечистый вдруг усмехнулся:

— Артист… Большой артист вы, Николай Антонович. Вот только если оставить все как есть… Вы же помрете. Обезвоживание, голод, общая интоксикация организма. Так и помрете на казенной коечке. Не страшно?

Калибан потер переносицу. Посмотрел в глаза-буравчики со всем недоумением, на которое был способен:

— Так… Если я — это он, то где же я?

Его «пасли» давно и основательно. Как минимум двое из недавних клиентов оказались подсадными (когда Калибан понял это, ему сделалось нехорошо — как если бы в супе, который он только что выхлебал, обнаружил на дне чье-то ухо с сережкой). Некоторые операции были записаны на пленку — например, Калибану дали просмотреть от начала и до конца всю сцену в аэропорту с Максимовым и Грошевой. Он молча похвалил себя за блестящую работу: одухотворенная Ира с огромными небесными глазами была неотразима. Но, кроме гордости мастера за свое произведение, положительных эмоций Калибан не испытал.

Ему посчастливилось вычислить ребенка Смирнова на детсадовской групповой фотографии (тот возвышался над остальными детьми в группе, и рот у него, обаяшки, был почти до ушей). Но с женой трюк не удался: Калибан не узнал ее на фото, и плечистый полковник в который раз — ласково — предложил ему признать очевидное. Он не Смирнов. Даже не Смирнов под гипнозом. Он Николай Банов, странным образом завладевший сознанием молодого оперативника.

— Вы же меня с ума сведете, — пожаловался Калибан, потирая уголок большого рта. — У меня будет… раздвоение. Я — это не я? Мне к доктору надо…

— Будет тебе и доктор, — пообещал полковник.

Калибан был близок к отчаянию, когда полковник изъявил желание навестить «Парусную птицу» в ее, так сказать, гнезде.

Офис был заперт, жалюзи на окнах опущены, на стоянке скучала в одиночестве «хонда» Калибана. Можно было подумать, что все в мире спокойно и сотрудники «Птицы» разошлись по домам после трудового дня — однако не тут-то было. Изнутри офис полнился людьми в бронежилетах и без, а сотрудники — Тортила, Юриспруда и перепуганная Лиля — сидели в приемной на диванчике и хором грызли Тортилин валидол.

Появление Калибана произвело сенсацию. Бледная Юриспруда поперхнулась таблеткой, Тортила всплеснула руками и чуть не кинулась «клиенту Саше» в объятия, но, к счастью, вовремя спохватилась. Секретарша Лиля истерически разрыдалась. Ее тушь, и без того размытая, потекла по щекам черными струйками.

— Ну-ну, девушка, — благожелательно кивнул Калибан, — чего вы так, не волнуйтесь, разберемся…

Полковник взглянул на него с подозрением. Саша Смирнов в самом деле был незлым Человеком, любящим красивых женщин. Не исключено, правда, что он обратился бы к Лиле другими словами…

В сопровождении бронированных молодых людей Калибан прошел в кабинет Тортилы. Тело Коли Банова лежало в бывшем зубоврачебном кресле — синюшно-бледное лицо, наполовину прикрытые глаза, оскаленные зубы и круглые силиконовые нашлепки по всему телу, под каждым — маленький кровоподтек. Калибану было неприятно и стыдно, что посторонние люди видят его в таком состоянии; плечистый полковник остановился над креслом, заглядывая лежащему в лицо.

— А ведь точно, — сказал будто сам себе. — «Оперативники», был такой сериал. Он там негодяя играл.

Полковник сказал «он», а не «ты», и это давало Калибану надежду на спасение.

Тортила бормотала что-то умиротворяющее и снимала датчики, Калибан видел это, но тела своего не ощущал.

Все обзорные мониторы — кабинет Калибана, комнатка для клиентов, приемная — темнели выключенными экранами. У двери стоял, расставив ноги, мужик в бронежилете.

— С возвращеньицем, Коленька, — крепкими, совсем не старушечьими пальцами Тортила взялась разминать его руки. — Я уж думала, честно говоря… ну да ладно, раскудахталась, старая паникерша, — она покосилась через плечо. — Неприятности у нас, Николай Антонович. Налетели тут, согнали в кучу, выдавайте, говорят, налоговую отчетность… Всю работу нарушили, сеанс затянули… Обыскали, — старушка всхлипнула. — Собаку приводили, искали, представляете, наркотики… Надо Юриспруду на них напустить. Она, как оклемается, встречный иск на них… Ведь правда?

— Ко…нечно, — выговорил Калибан. Собрался с силами и сел. Тортила искала его взгляд.

— Мне бы в душ, — с тоской пробормотал Калибан.

— Времени нету, Коленька. Собственно… На вас вся надежда да на Юриспруду, козу нашу. Давайте, возвращайтесь…

Говоря, Тортила открыла маленький термос с шиповниковым отваром и налила темную теплую жидкость в алюминиевую кружку-«эсесовку», ради сохранности пальцев обернутую белым пластырем. У Тортилы был целый шкаф прекрасной жаростойкой посуды — но термос с алюминиевым колпачком служил ей чем-то вроде талисмана.

Калибан коснулся кружки губами. Сладковатая жидкость наполнила пересохший рот, приятно засаднили трещинки на губах, тепло и влага побежали вниз, смачивая горло…

Он глотнул и закашлялся. Тортила заботливо промокнула его губы бумажным платочком.

— Я вот думаю, что будет с Катькой, если меня посадят, — сказала с деланным спокойствием.

— Перестаньте, — морщась от боли, Калибан разминал ноги, похожие на два чулка с песком. — Никто вас не посадит. Не за что вас сажать… — и добавил секунду спустя: — К тому же у вас несовершеннолетняя внучка под опекой.

Тортила сокрушенно кивнула.

Дверь открылась (мужик в бронежилете скупо посторонился). Переступая через кабели, вошел полковник, остановился рядом, глядя сверху вниз на голого, синего, скрючившегося в кресле Калибана:

— Что же, господин гипнотизер… Поговорим, так сказать, воочию.

— Человеческий мозг таит в себе непознанные возможности. С помощью гипноза их можно разбудить, активизировать. Вы же сами знаете, что индийские йоги ходят по горячим углям и не получают ожогов. В повседневной жизни каждый из нас оказывается в ситуации, когда надо сделать решительное усилие. Когда от нашей убедительности, внутренней силы, удачливости, в конце концов, зависит вся дальнейшая судьба. Бывают ситуации психологически некомфортные, их надо не просто проглотить, как лекарство, но преодолеть, обратить себе на пользу… Я помню, как впервые в жизни извинился — не формально, под нажимом взрослых, а по собственной воле. Это было довольно поздно, в пятом, кажется, классе… И это было очень неприятно, зато потом…

— Очень хорошо, Банов. Вернитесь к делу, пожалуйста.

Калибан сидел в своем кабинете, в кресле для посетителей. Полковник смотрел ему в брови профессиональным взглядом снулой рыбины; Калибану никак не удавалось проникнуть за этот взгляд-заслонку, и отчаянные прыжки от темы к теме не приносили результата.

— На чем я остановился? Ах, да…Что мы делаем? Ну ладно, что я делаю — вы ведь понимаете: женщины в нашей фирме имеют, так сказать, декоративно-прикладные функции… Я общаюсь с клиентом, актуализирую в его мозгу необходимую информацию, после чего погружаю в гипнотический сон с помощью совершенно безопасной методики. У нас, помню, в пионерском лагере выступал однажды такой гастролер — он гипнотизировал всех желающих прямо на сцене и проделывал с ними забавные штучки: клал, например, человека на две опоры — щиколотки и голова… И человек лежал, как бревно… Вы понимаете — это, по сути, эстрадный номер… Вы такое когда-нибудь видели?

— Забавно наблюдать за вами, — полковник хмыкнул, его лицо из непроницаемого сделалось вдруг мягким, хитрым, простоватым. — Трудитесь, как пчелка… Ж-ж-ж… Куда вам деваться, Банов? С компьютерами фирмы работают специалисты. Сотрудники не станут вас прикрывать — это отнюдь не молодогвардейцы, а всего лишь три перепуганные бабы. Вы видели оперативные съемки — никакое подсознание не заставит Грошеву цитировать книгу, которой она не читала!

Калибан уже открыл рот, чтобы сказать: «Откуда мы знаем, что читала и что не читала недоучившийся филолог Грошева, подсознание может выдать слышанное мельком, но запавшее глубоко в душу…»

— А… — он запнулся. — К-какие съемки? Вы мне не показывали…

Полковник вздохнул. Из могучих ноздрей выглянули — и тут же снова спрятались рыжеватые жесткие волоски.

— Николай Антонович. Вы крепко влипли. Рассказать вам вашу будущую судьбу? Или пощадить нервы артиста?

— Какой там я артист, — пробормотал Калибан. — Я бывший… когда-то был… А, простите, что именно мне вменяется в вину?

Полковник засопел. Ноздри его опасно раздувались; Калибан смотрел ему в глаза ясным взором князя Мышкина.

— У вас есть медицинское образование? — отрывисто спросил полковник.

— Нет. Но у меня есть сертификат народного университета нетрадиционной медицины.

— И знаете, куда вам можно засунуть этот сертификат?

— А вы знаете, сколько людей работают с таким сертификатом? Экстрасенсы, шептуны, переориентировщики сознания… заряжают воду, пиво, учат пить мочу, медитировать, летать во сне…

— Хватит! — крепкий кулак грянул по столешнице. Подпрыгнул письменный прибор; подпрыгнули аудиоколонки, клавиатура и стопка дисков — все, что осталось на месте изъятого компьютера.

— Кстати, а зачем изъяли монитор? — отрешенно спросил Калибан.

Глаза полковника, переместившие фокус с бровей собеседника на его глаза, налились кровью. Калибан потупился:

— Я не сделал ничего плохого. Я частный предприниматель. Специально закончил бухгалтерские курсы… И заплатил за них, между прочим, из своего кармана. У меня в порядке документы. Я плачу налоги. Если кто-то из клиентов подает жалобу — пожалуйста, мы готовы рассмотреть. То есть, конечно, вы можете разорить нашу фирму и разогнать сотрудников, а меня посадить. Но я не понимаю — зачем? Вы ведь серьезный человек, что вам за радость от гибели бедного гипнотизера?

— Где вы хотите ночевать — в камере или дома? — вкрадчиво спросил полковник.

— Дома, — признался Калибан. — Я очень устал. Это на самом деле тяжелая работа — заставить клиента на пару часов стать лучше, чем он есть. Увереннее, умнее, решительнее… А потом они ничего не помнят. Это оговаривается в условиях — сознание клиента не участвует в операции, за исключением нескольких зон, актуальных для поставленной задачи. Сторожевые посты, так сказать. В договоре есть специальные пункты, защищающие интересы клиента. Например, полный запрет на проведение денежных операций… И конечно — исключены противоправные действия. Подсознание в этом смысле очень консервативно: человек под гипнозом не пойдет на преступление, если, конечно, он не законченный уголовник. То есть, если бы вам, к примеру, надо было, чтобы загипнотизированный А пошел и убил неугодного Б, то это вероятно только в том случае, когда и без гипноза А собирается убить этого Б, как только увидит… Но мы ведь с бандитами не работаем и уголовный кодекс… чтим, — Калибан слабо усмехнулся.

— Тем не менее, — полковник прикрыл левый глаз, а правый наставил на Калибана, как дуло, — в принципе, это возможно? Снарядить клиента на террористический акт, например? Внушить ему, чтобы он пошел туда-то и туда-то и в бессознательном состоянии дернул за веревочку на куртке? Или чужую сумку перенес?

— Нет! — Калибан молитвенно сложил руки. — Запишите мои слова: нет, нет и нет! Здоровая человеческая психика воспротивится…

— А больная человеческая психика? А если подключить химию?

Калибан понял, что пропал навеки. До сих пор казалось — вывернется. А теперь вода сомкнулась над головой, и омут на этот раз не выпустит.

— У вас есть список наших клиентов, — сказал он, стараясь не выказывать затопившую его слабость. — Ни один из них…

— Официальных клиентов. Может, были еще и левые?

— Не было! Вы ничего не докажете, потому что их не было. Их не может быть, — Калибан тяжело дышал, — потому что технология неприменима к психически больным, наркоманам и…

— Не трепыхайтесь, — полковник мизинцем почесал в ухе и с новой силой сделался похож на мирного сельского обывателя. — Одно дело — если во всех операциях действовали вы. Тогда вы говорите с чистым сердцем: не склонен, не привлекался, не употребляю, и я вам верю… Кстати, чисто теоретически: если ваш клиент погибнет, вы останетесь в живых?

— Клиент не может погибнуть. Они под гипнозом особенно осторожны… если надо перейти дорогу… или за рулем…

— Вы понимаете, о чем я. Если клиент выполняет рискованное задание и гибнет — оператор, то есть вы, остается в живых?

— А как я могу погибнуть? — Калибан из последних сил изобразил удивление. — Я лежу в кресле… а он…

— Ладно. А если ваш клиент — в коме? Можно его поднять?

— Я не понимаю…

— Все вы понимаете! Если, к примеру, свидетеля взорвали и он лежит в коме — можете вы его поднять? Чтобы показать, кому надо… Можете?

— Нет, — Калибан чувствовал, что его мужество скоро кончится.

— Если он в коме, у него поражены важнейшие… как я буду его гипнотизировать, если он в коме?!

Полковник прищурился:

— Значит, вы по-прежнему утверждаете, что человек, который встает с вашего кресла и идет решать свои проблемы — он находится под гипнозом?

— В какой-то мере да, хотя и не совсем так. Понимаете, я всего лишь помогаю клиенту осознать себя, актуализирую его возможности…

— Тогда почему, черт побери, он не помнит свою жену, ваш клиент?

— Потому что он помнит только то, что важно в данной ситуации.

— Калибан чувствовал, что вот-вот расклеится. — Смирнов шел отбирать аванс, при чем тут его жена…

— Он что, зомби?

— Я тоже свою жену не помню! — в отчаянии огрызнулся Калибан.

— Если встречу сейчас — не узнаю… А мы все-таки два года вместе прожили…

Из глаз полковника исчезла насмешка. Они стали непроницаемыми, очень тяжелыми, как свинцовые грузила. На долю секунды что-то нарушилось в плотной ткани допроса — полковник ушел в себя, ускользнул, и Калибан подумал, что здесь есть болевая точка. Он вовсе не так прост, этот «пасечник».

Семейные проблемы?

— Я напрасно женился, — сказал Калибан тихо. — В институте. Скоропостижно. И добро бы по залету — так нет, по любви…

— Хватит, Банов!

Калибан был уже совершенно уверен, что в личной жизни полковника совсем недавно произошли потрясения, а может быть, и сейчас еще происходят. Ушел из семьи? К другой женщине? Ох, не верится, не складывается, вряд ли…

Полковник сунул руку за пазуху. Воспаленному сознанию Калибана представилось на секунду, что тот решил застрелить несговорчивого фигуранта и тем самым решить все проблемы. Он даже зажмурился.

На стол мягко упала круглая нашлепка, снятая с груди бывшего клиента Саши, а на самом деле оперативника Смирнова:

— Это что такое?

— Это контакт, — Калибан перевел дыхание. — Передача биологических импульсов через компьютер. С помощью сенсоров.

— Очень хорошо. А зачем вам эта комедия с присосками и проводами?

— Ну, это же часть моей работы… Мало погрузить клиента в сон — надо еще и передать ему программу… дать установку… Раньше это делали просто голосом: сработает будильник — и ты пойдешь в туалет… Так лечили недержание у детей, помните? А мой вклад — на современном этапе развития науки — передача установки посредством электронных средств… Это очень трудно. Я плохо себя чувствую… Зачем мы заговорили о женах, мне это психологически тяжело… Можно еще чаю?

Полковник не ответил. Калибан поднял глаза. Полковник сидел, опустив уголки рта, смотрел на Калибана внимательно, как юный натуралист на подопытную крысу.

— Я с тех пор так и не женился, — Калибан гнал тему, как колесо с горы, не в силах остановиться. — Один неудачный опыт — на всю жизнь… Не хочу больше себя обрекать…

— Где я тебя видел? — негромко спросил полковник. — Давно.

— «Оперативники», был такой сериал.

— Это я помню… Почему ушли из профессии, Николай Антонович?

— Не мужская профессия.

— Вы ведь учились, столько времени работали в театре… О вас отзываются как об очень способном человеке. Шекспировский репертуар… «Что был он как дикарь, который поднял собственной рукою — и выбросил жемчужину ценней, чем край его…»

Калибан подумал.

— Это из «Отелло», — сказал он наконец.

Полковник усмехнулся:

— «Прибавьте к сказанному: как-то раз в Алеппо турок бил венецианца и поносил сенат… Я подошел…»

— Вы театрал? — быстро спросил Калибан.

Полковник внимательно его разглядывал. Разговор шел по кругу, временами уходил в сторону — и снова возвращался в протоптанную колею. Полковник не мог добиться признания — Калибан не мог отыскать лазейки для бегства, и так уже который час…

— Я очень устал. Я почти восемь часов провалялся в кресле…

— А почему вы не поднялись из кресла сразу после того, как дали, по вашим словам, «установку»? Ведь Смирнов ушел?

— Такая метода, — Калибан вздохнул. — Пока клиент под гипнозом, я должен находиться в едином с ним ментальном поле…

— Ну вы же чушь несете, — полковник чуть повысил голос. — Вы же ересь гоните, какое, хрен его знает, поле?!

— Ментальное, — тихо сказал Калибан. — Можно мне чаю?

— Юля, — сказал Калибан. — Если меня посадят — квартира за мной останется?

— Смотря с какой формулировкой посадят, — бесстрастная Юриспруда выдохнула струйку дыма. — Если с конфискацией — тогда привет…

И постучала сигаретой по краю пепельницы.

— Может, мне по-быстрому подарить ее кому-то? Сестре, племяннице?

— Чего вы шугаетесь, Николай Антонович, — Юриспруда зажала сигарету между средним и указательным. Сигарета дымилась, белая рука с яркими длинными ногтями являла собой живое произведение поп-арта. — Может, еще и без конфискации. В зависимости от того, что они вам навесят.

— А много можно навесить?

— Ну-у, — Юриспруда вздохнула. — При желании… ну, вы понимаете.

— Ага, — сказал Калибан.

Его тошнило от табачного дыма. Так много он в жизни еще не курил; железный закон «Парусной птицы» — курить только в туалете и только при открытой форточке — был забыт, и это, а вовсе не конфискованные компьютеры и документы, означало неминуемый крах.

Сизый дым стелился над столами, застарелая вонь встречала сотрудников по утрам. Они собирались в опустевшем офисе — как бы на работу; Лиля готовила кофе и чай. Тортила молча доставала пирожки из сумки; Юриспруда приходила, чтобы поглядеть на себя в зеркало, поправить фиолетовые кудри и поделиться с Лилей новым глянцевым журналом.

Калибану было страшно жаль их. В критической ситуации «три бабы» показали себя настоящими бойцами — хоть Лиля и плакала, хоть Тортила и хваталась за сердце и три раза вызывала «скорую», хоть Юриспруда и прожгла сигаретой кожаный диван в приемной. Тортила, всю жизнь панически боявшаяся «органов», не сказала ни слова лишнего, за ней было надежно, как за бруствером. А Юриспруда показала себя настоящим танком, великолепной боевой машиной без единой щелочки в сверкающей броне. Калибан подумал, что, соберись он основать фирму по торговле человеческими головами, Юриспруда и тогда сумела бы подвести под нее законодательную базу…

Однако ни надежность Тортилы, ни преданность Лили, ни Юриспрудины выдающиеся умения не спасали «Птицу» от ликвидации, а Калибана — от очень вероятного суда.

— Юля, ты работу ищешь?

— Нас еще не прикрыли, — Юриспруда выпускала дым под потолок. — Вот когда официально все сделают и отдадут трудовые книжки — тогда будем думать.

Калибан вздыхал и склонялся над своим кроссвордом. Вопрос плечистого полковника не выходил у него из головы. Один-единственный вопрос: «Где я тебя видел?».

Он тоже видел полковника. И было это очень давно, до съемок «Оперативников». Даже, кажется, до института. До первой неудачной женитьбы Калибана, продлившейся всего два года. У него была абсолютная память на лица, но полковник не желал монтироваться ни в одно из связных воспоминаний. Глаза-буравчики смотрели будто из тумана… или тогда у этих маленьких карих глаз было другое выражение?

— Коленька, я тут заварила бульон… Выпьете?

Губы Тортилы были ярко — четырехугольником — накрашены, будто вызов судьбе. Ей тоже было страшно жаль обреченного шефа. Она воображала, как его бросят в холодную камеру на потеху уголовникам. Там никто не принесет ему пузатую кружку с бульоном, там никто не поймет и не оценит его уникального таланта…

— Пейте, Коля…

В выпуклых стеклах ее знаменитых зеркальных очков Калибан видел свое унылое отражение.

— Вы представляете, Банов, сколько пользы вы могли бы принести людям?

— Я и так приношу пользу. Семейные неурядицы, вступительные экзамены в институте, речи, доклады, кастинги, иногда деловые встречи…

— Вы могли бы спасать жизни.

— Как?

— Перевоплотиться в преступника, имитировать побег, добыть информацию…

— Как перевоплотиться?! Это будет тот же преступник, только с провалами в памяти… Кроме того, я не могу работать с некоторыми типами личности, с вами, например, не взялся бы…

— Почему?

Полковник тоже устал и тоже был издерган. Глаза покраснели, веки опухли, на висках обозначились черные тени. Дело, еще недавно беременное триумфом, вот-вот должно было разрешиться мертворожденной мышью.

Команда экспертов, собранных и надерганных из очень компетентных научных организаций, досконально препарировала хозяйство «Парусной птицы». Тестировали, моделировали, пересеивали так и эдак. Наконец с чистым сердцем доложили начальству, что перед ними — всего лишь диагностическое устройство, слегка усовершенствованное, однако вовсе не пригодное для переселения сознаний из одного тела в другое.

Это был первый удар.

Не смирившись с поражением, начальство потребовало эксперимента. Вызвали из строя добровольцев, но запуск программы не дал результата. Посадили за дело лучших программистов, пригласили экстрасенсов и гипнотизеров, но не добились ровно ничего: оба подопытных, и тот, который был в роли клиента, и тот, который был в роли оператора, отключались и дрыхли в креслах, а проснувшись, ничего не помнили.

— …Почему вы не стали бы со мной работать?

— Вы не поддаетесь гипнозу, — кротко ответил Калибан. — Вы очень сильный, уверенный в себе человек, который не примет помощи ни от кого.

Полковник глядел на него глазами-буравчиками. Калибану вдруг вспомнился рассказ институтского приятеля — у того отец работал врачом. Приятель рассказывал, что самоубийцы бывают в основном двух возрастов: юные, у которых не сложилась жизнь и любовь, и пятидесятилетние — особенно крепкие с виду мужчины. Одиночество, разочарование, крах семьи или пик карьеры, оказавшийся очень невысоким. Офицеры стреляются, когда им пятьдесят…

— И вы никогда не отмериваете семь раз, — тихо сказал Калибан.

— Вы сразу режете. Иногда по живому. Трудно потом исправить… Но редко приходится исправлять — у вас хороший глазомер… Вы редко ошибаетесь…

Он ждал, что полковник его прервет, как это уже бывало не раз. Но полковник молчал.

— Зато если уж ошибетесь… никогда не возвращаетесь назад. Еще можно исправить — но вы никогда не возвращаетесь. Из-за этого у вас неприятности.

— Это у вас неприятности, Банов, — тяжело сказал полковник.

— У меня тоже. Моя неприятность — это вы. И я догадываюсь, в чем ваша беда.

— Не о том думаешь, артист, — в голосе полковника сквозил лед.

— Так будем сотрудничать? Нет?

Калибан открыл глаза и часто задышал. Проталкивал воздух в горло, хватал оскудевшими легкими, как тогда, в детстве, когда очухался в лодке у дачников, кашлял и извергал из себя воду, его положили на скамейку грудью и били, хлопали по мокрой спине, и было страшно холодно — ледяное солнце, подернутое изморозью лето… Потом приятель Васька, которому Калибан под большим секретом этот случай рассказал, авторитетно заверил его, что холод происходил от близкой могилы.

Рожденный быть повешенным — не утонет. Кажется, так.

Пела птичка. Канарейка. Тянула коленце за коленцем.

— С пробужденьицем, — сказали над головой. В голосе звучал сарказм. — Как?

Калибан потянулся и сел. Его новое тело было небольшим, мускулистым, облаченным в спортивный костюм.

— Ничего, Виктор Федорович, — сказал густым басом. — Только мозги, это, вроде как припорошенные.

Полковник неприятно засмеялся.

Качок в спортивном костюме был седьмым, с кем Калибан работал в этот день. Ему предшествовали шестеро мужчин разного возраста и некрасивая девица. Ни об одном из подопытных Калибан на знал ничего; полковник будто издевался, ловя его на ляпах и несоответствиях.

— …Почему они у вас не помнят важнейших деталей? Своего имени почему не помнят, я вас спрашиваю?

— Они будут помнить только то, что сообщат о себе перед активацией. Именно для этого мы так подробно беседуем с клиентами. Именно за этим нам нужны информационные базы, — на месте каждой присоски образовался лиловый синяк. Калибан, морщась, снимал с себя провода; он устал, его тошнило, ему было уже все равно. — Ну что, что вы хотите доказать? Вас же засмеют коллеги, если вы расскажете кому-то, что нашли человека, который переселяется в чужие тела! С помощью обыкновенного компа и пары проводочков! Ну идите, доложите начальству, посмотрим, что произойдет!

Полковник взглядом заставил его замолчать. На постаревшем за последние дни лице застыла брюзгливая гримаса: Калибан попал в точку, и с этим ничего нельзя было поделать. Полковник проигрывал на всех фронтах; чудесная методика не воспроизводилась. Чудесную методику не получалось использовать так, как хотелось полковнику. Дело «Парусной птицы» рассыпалось, из «икс-файла» превращаясь в доклад об очередном шарлатане. И даже неминуемое закрытие фирмы не прибавляло полковнику очков.

— Я с утра не ел, — тихо напомнил Калибан. — Они, подопытные, жрали в три глотки. А я — голодный.

Из соседнего ресторанчика принесли пиццу. Калибан ковырялся в тарелке пластиковыми ножом и вилкой; полковник сидел напротив. Смотрел, как он ест.

— За что вы меня не любите? — спросил Калибан с полным ртом.

— Я вам карьеру порчу? Так вы мне жизнь портите, это повесомее будет…

Полковник проигнорировал его дерзость. Отвернулся; с книжной полки, единственной в кабинете, взял маленький белый томик. Развернул.

Он держал книгу привычно, как хирург — рентгеновский снимок, как оператор — любимую камеру; эта особенная хватка многое сказала жующему Калибану.

— А это правда, — он поддел кусочек помидора, — что люди вашего круга после двадцати пяти читают только специальную литературу?

— Еще мемуары, — уточнил полковник и захлопнул книгу. — Где же я тебя видел? Ты не помнишь?

— Помню, — признался Калибан. — Но не помню, где.

— Ты по малолетке не проходил ни в каких делах?

Калибан поперхнулся:

— Я был отличником и активистом! Самодеятельностью руководил…

— Как же это бывает, — полковник размышлял вслух. — Ты просыпаешься в чужом теле… Но это ты. То есть к памяти клиента, к жесткому диску, так сказать, ты доступа не имеешь… ох, если бы имел — ого… Тут бы такой для тебя полигон нашелся… Тут бы тебе не спастись…

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — у Калибана пропал аппетит. — Вы на меня оказываете давление.

— Мы тут раскручивали одного экстрасенса, — признался полковник. — Чертовщина. Вроде бы работает… Сквозь стены цвета различает… А начнешь анализировать — ну ни хрена не понятно. Сняли с него томограмму, энцефалограмму, все как у людей. А сквозь стены видит. Иногда. Что это такое, а?

Калибан нанизал на вилку серый плоский силуэт гриба шампиньона. Без удовольствия проглотил.

— Я от жены ушел, а теперь жалею, — сказал полковник.

Калибан отодвинул тарелку. Осторожно, не веря себе, поднял глаза. Полковник смотрел в окно: взгляд был больной и обреченный. Он заново переживал что-то и мысленно спорил с кем-то, а Калибан считал секунды и пытался понять: почему? Была же причина? И ведь не баба увела его из семьи, не телка-блондинка, нет…

— Вам показалось, что вы мало значите, — тихо сказал Калибан. — Что вас не воспринимают всерьез. И при этом любят, да… Но не ценят. Так вам показалось… А теперь вы видите, что жизнь пошла коту под хвост, и страдаете, как последний суицидник…

Калибан слишком поздно понял, что сболтнул лишнее. У полковника вдруг раздулись ноздри, а глаза сделались круглыми и равнодушными, как у акулы-убийцы. Он смотрел на Калибана через стол, готовый раздавить взглядом, смешать с навозом наглеца, позволившего себе воспользоваться его минутной не слабостью даже — рассеянностью…

И опять что-то произошло.

Расширились зрачки маленьких карих глаз. Приоткрылся рот; эта новая перемена напугала Калибана даже больше, чем предыдущий взрыв гнева.

Полковник сплел пальцы. Между большим и указательным пальцем правой руки синела наколка — не криминальная. Служил на флоте; на юрфак пошел уже после службы… Скорее всего, на вечернее или заочное отделение. Работал… Да и не прошел бы на дневное — связей не было… Родители у него явно не из юристов. Мать — бухгалтер… Отец рано ушел из семьи…

Почему? Почему мать — бухгалтер, а не продавец, скажем?

Теперь уже не спросить.

Секунды проходили в молчании. Глаза-буравчики, потерявшие вдруг цепкость, смотрели на Калибана печально и серьезно. Нос-картошка ощетинился порами и чуть покраснел; брови обвисли, углубились морщины. Полковник снова сделался похож на старого, мудрого хуторянина:

— Я тебя вспомнил.

Калибан напрягся:

— И?…

Полковник сунул руку за пазуху. Долго что-то искал, наконец вытащил пачку сигарет. Закурил. Искоса взглянул на Калибана; бросил ему через стол сигареты и зажигалку.

Калибан, не раздумывая, поймал.

Полковник курил жадно, тер мягкий круглый нос, приглаживал редеющие волосы на макушке. Молчал. Он был сейчас как размороженное мясо — оплывала кристаллическая решетка, таял ледяной каркас, весь рисунок морщин менял форму.

Калибан закурил сигарету с фильтра. Поперхнулся.

— А меня гипноз не берет, — полковник смотрел в окно. — Это ты верно… подметил… Никогда я не верил этим шарлатанам. А ты…

Он хотел еще что-то сказать, уже открыл рот, уже вперился в Калибана глазами — но тут же сам себя одернул, замолчал, отвернулся. Маленькие глаза, воспаленные от недосыпа, слезились. Полковник докурил сигарету и тут же вытащил новую.

— Что-то случилось? — шепотом спросил Калибан.

Полковник не отвечал.

— Виктор… Федорович, — выговорил Калибан.

— Я и в Бога никогда не верил, — зачем-то признался полковник. — А теперь думаю…

— Что?

— А ну его все, — тихо сказал полковник. — Ты… это… попробуй?

Он вдохнул. Выдохнул. Еще раз. Как тогда, в детстве, когда его вытянули из омута, дачники плыли на лодке и вытащили его…

Он кашлял водой, а незнакомый дядька, который его вытащил, хлопал со звоном по мокрой спине и весело приговаривал, что жить, мол, будешь долго, скотина такая, кто тебя просил в этом месте через речку плыть, тут же омуты, все знают… В лодке сидели еще тетка в соломенной шляпе и девчонка в панаме, девчонка визжала, не переставая, а мать твердила ей, вот что бывает, когда не слушаешься, если бы не папа, этот мальчик бы утонул… Он и папу чуть не утопил… Вот что бывает… О Господи…

Калибан продышался. Сел; ослабил узел серого галстука на шее. С трудом поднялся, подошел к аквариуму, увидел свое отражение — из-за водорослей выглядывал полковник Виктор Федорович, его глаза растерянно мигали… Чуть колыхалась зеленая трава — в аквариуме работал компрессор…

Ну что же ты, пацан, говорил грубый с виду дядька, осторожно поглаживая его по трясущемуся мокрому плечу. Родителям хоть не рассказывай… Отец ремнем отлупит — за дело, но мать жалко, у нее же инфаркт случится…

Будто в подтверждение его слов тетка в соломенной шляпе судорожно прижимала к себе здоровенную щекастую девчонку.

Калибан прислонился лбом к холодному стеклу аквариума.

Он вспомнил.

Дом был не плохой, но и не очень хороший. Кирпичная многоэтажка в зеленом районе, довольно далеко от центра.

Калибан нажал кнопку звонка непривычно толстым пальцем.

— Кто там? — спросила из-за двери молодая женщина.

— Это я, — Калибан с трудом проглотил комок в горле.

«Москва слезам не верит».

Но он пришел сюда не плакать.

Он, надежный, немногословный, суровый мужчина, герой Алексея Баталова. Однажды оступившийся — и потерявший все. Ради смутных иллюзорных «принципов» предавший самых близких, самых верных и родных людей.

Он пришел просить прощения. Без надежды, что простят.

Прошла минута.

Дверь открылась.

Щекастая девчонка сильно выросла за прошедшие двадцать лет. Она следила за собой, боролась с полнотой и выглядела бы, наверное, мило, если бы не красные глаза под опухшими веками.

Она, наверное, пыталась хоть как-то объяснить себе происходящее — и не умела. Хотела что-то сказать; хотела в какой-то момент прогнать, может быть, даже оттолкнуть, но не двинулась с места. Так они стояли, наверное, целую минуту — по разные стороны порога.

Он не должен был сюда возвращаться. Все, что происходило, было вопреки земному порядку. Он это понимал; бывшая девчонка понимала тоже.

— Лидочка, — сказал он тихо и ласково. — Мама дома?

К ней наконец вернулся дар речи:

— Ты же ушел? Ну так и уходи!

— А помнишь, как мы на лодке катались?

— Не помню.

— Как мы мальчишку вытащили, помнишь?

— Не помню… Это ты его вытащил. Мы с мамой только визжали.

— А он вырос, — человек в дверях улыбнулся. — И живет себе… И я его недавно встретил.

— Ты… — женщина прерывисто вздохнула.

Внизу, в подъезде, тявкала собака.

— Мне надо кое-что сказать. Тебе и маме.

Он снял туфли у двери. Ряд мельчайших примет показывал, что в этом доме обязательно снимают туфли.

Он безошибочно нашел в шкафчике свои тапочки. Хорошо, что их не успели еще спрятать или выбросить.

Он прислушался к молчанию квартиры.

Потянул носом воздух — пахло сердечными каплями.

Двинулся по коридору. Остановился на пороге комнаты.

Женщина, когда-то носившая соломенную шляпу, постарела. И выглядела плохо — тени под глазами, затравленный, злобный взгляд:

— Зачем?!

Его глаза увлажнились, но Москва не верит слезам.

Он стоял в дверном проеме и смотрел, не говоря ни слова. Осознание вины, и горечь, и боль утраты, и преклонение перед женщиной, с которой прожил жизнь, осознание, что прощения не будет.

Она постарела, но он помнил ее молодой. Его сознание раздвоилось — он действительно помнил эту женщину, желтый купальник, тень шляпы на глазах. Раздражение и чуть ли не злость — чуть не утопился, скотина малая, и ведь Витька, муж, из-за него мог утонуть… А потом вдруг просветление и почти нежность: ну что ты, малый, ну ребенок, что с тебя возьмешь… Бедняга…

Он любил ее. Несмотря на седые волосы, оплывшее лицо и сварливо опущенные уголки рта.

Ее злоба сменилась растерянностью. Происходило небывалое — ведь он ушел навсегда, кому, как не ей, знать его характер… И вот он — перед ней.

— Витя…

Он наклонил голову, будто уронил ей под ноги весь груз своего раскаяния.

— Лена, — сказал прерывающимся голосом. — Прости меня, старого дурака. Я не могу без тебя жить. Прости.

В половине девятого зазвонила мобилка на краю ванной. Калибан едва успел подхватить ее за секунду до падения.

— Доброе утречко, — сказала трубка бодрым старушечьим голосом. — Клиент у нас сегодня, в одиннадцать. И знаете кто? Ира Грошева!

— Понравилось, — Калибан сдернул с крючка полотенце. — А чего она хочет, не сказала?

— Представьте, Коля, сказала! — Тортила рассмеялась. С того времени, как «Парусная птица» возобновила работу в полном объеме, старушка смеялась вдвое чаще обычного. — Она хочет расстаться со своим Максимовым, но так, чтобы это было наиболее эффектно! Представляете?

— Елки-палки, — сказал Калибан разочарованно.

Через полчаса его «хонда» рванула с места, оставляя узорчатый след на выпавшем за ночь первом снежке.

У одного фотографа была черно-белая жена. У всех его коллег жёны были цветные, а у этого — черно-белая. Он ее очень любил, не жалел на нее пленки, и ее строгая красота поначалу казалась ему оригинальной. Портреты жены фотографа брали призы на всех выставках. Но через некоторое время фотографу стало надоедать такое бесцветное положение вещей, и он поймал себя на том, что завидует своим коллегам черно-белой завистью. Ему хотелось как-то раскрасить свой брак! Чего он только не испробовал: и тонировал жену, и ретушировал, и прибегал к компьютерным фокусам — ничего не помогало. Обратился, в конце концов, к врачу. Но врач отказался, сказал:

— Черно-белых жен уже никто не лечит, это уже вчерашний день, пора, видимо, менять на более новую модель.

Фотограф помучился, погоревал, а потом плюнул — и разошелся с женой. Сменил окраску, принялся снимать цветных девиц для журнальных обложек. На выставки его работы брать перестали, зато желтые издания платили теперь очень хорошо и регулярно, причем зелеными. И вроде бы все шло отлично, да только еще через некоторое время фотограф наш как-то скукожился и посерел.

А жена его вышла замуж повторно. Ее новый избранник оказался человеком далеким от искусства, мало того — дальтоником. Говорят, они до сих пор живут вместе, счастливы и даже родили двух детей: черненького мальчика и беленькую девочку. И вообще — процветают.

На канале Грибоедова жили-были два друга — Мойкин и Фонтанкин, оба — волшебники. Поскольку в обществе они появлялись исключительно вместе, то их все путали.

— Постойте, — говорили, — Мойкин, это тот, который живет слева от Грибканала?

— Да нет, тот, который слева, это Фонтанкин, а Мойкин живет справа. Хотя…

Дело все осложнялось тем, что один из них работал добрым волшебником, а другой — злым. И получалось вот что. Запишется какой-нибудь хороший человек на прием к доброму волшебнику, а попадает к злому. А злодей, которому нужно проконсультироваться в очередной пакости, неожиданно для себя попадает к волшебнику доброму. Переадресовывать же каждого клиента было невозможно — слишком многие ошибались, — поэтому Мойкин и Фонтанкин по взаимной договоренности разбирались с каждым человеком своими методами. От этого путаница приняла уже вовсе глобальные масштабы. Если раньше люди делились на плохих и хороших, то теперь все перемешалось в городе: добряки, бывало, совершали злые поступки, дурные люди творили добро, умники делали глупости, дураки поступали мудро.

Посмотрели Мойкин и Фонтанкин на все это безобразие и приняли кардинальные меры: поменяли себе фамилии и сменили места жительства. Тогда кое-что прояснилось; люди запомнили, что Фонтанов — это тот, который проживает в Петергофе, а, стало быть, Помойкин — который обитает в Колпино. Да вот незадача: кто из них добрый волшебник, а кто злой — этого так никто и не запомнил. И поэтому путаница продолжается.

Жил один юноша, некто П. Всем он был хорош, только обе руки у него были правые. Нюанс небольшой и для чужих глаз неприметный, но на практике выходило не очень удобно. Самое печальное, что этот П не мог ни одну женщину по-человечески обнять — только наполовину, вторая рука в это время цепляла за спиной какую-нибудь другую женщину. И хорошо, если женщину!

Но вот однажды в объятие одной из его правых рук попалась некто Л. Эта Л оказалась необыкновенно красива. У нее были длинные и стройные ноги, их не портило даже то, что обе они были левые. Правда, саму Л это обстоятельство несколько тяготило: ей трудно было ходить по прямой, ноги постоянно уносили влево, она попадала под машины, врезалась в стены домов, в двери, в водосточные трубы, в других мужчин. П с нею порядком намучился, но отпускать не хотел — очень Л ему понравилась.

И выход нашелся: П взял возлюбленную на руки — и понес. Тогда и Л больше не заносило, и П нечем стало цеплять посторонних женщин. По всему выходило, что П и Л созданы друг для друга. И хоть на практике из-за их нестандартных конечностей частенько возникали самые нелепые ситуации, но наши герои твердо решили отныне жить вместе. На свадьбу купили жениху два кольца — на каждую руку, а невесте две пары туфель. Левые туфельки она надела, а правые оставили будущим детям — под рождественские подарки.

Некто Гриша Нычкин, холостой, из разнорабочих, выиграл в лотерею скатерть-самобранку. Принес ее домой, расстелил на тумбочке, разгладил ребром ладони сгибы и заказал для начала шкалик и жареной картошки. Выпил, закусил. Качество продуктов Нычкину понравилось, простота в обхождении тоже. Повторив шкалик, свернул он самобранку в рулон, сунул под мышку и пошел к своему приятелю Петру Давыдычу. По дороге прихватил старика Двоякина. Сели втроем на кухне, расстелили скатерть и айда делать заказы: три бутылочки водки, портвейн и огурцы соленые. Съели все это, стали ради эксперимента придумывать, что бы еще такое заказать. Извлекли из самобраных закромов щи, макароны по-флотски, бутылку самогонки… На этом гастрономические познания приятелей иссякли.

На следующий день Нычкин взял у соседки Вали поваренную книгу, вспомнил грамоту, прочитал несколько названий блюд и заказал их на три персоны. Съели заказанное с удовольствием, запили перцовочкой. Старика Двоякина с непривычки стошнило, но в целом идея понравилась. Стали с тех пор собираться каждый вечер у Петра Давыдыча и пробовать разные блюда из поваренной книги. Много нового для себя открыли — и в смысле всякой еды, и в смысле разнообразных горячительных напитков. Петр Давыдыч даже научился держать столовые приборы, Нычкин стал покупать журнал «Мой желудок» и читать его от корочки до корочки, а старик Двоякин, чтобы как-то скрасить ожидание горячих блюд, пристрастился к аперитивам…

Но, как только истек ее гарантийный срок, самобранка стала барахлить. Может быть, сказалось то, что приятели ссыпали прямо в нее немытую посуду после трапезы, а может, опытный образец не рассчитан был на такие изысканные заказы, только факт однозначен: испортилась вещь. Соседка Валя простирнула прибор в стиральной машине, но после этого скатерть и вовсе перестала подавать блюда, в ответ на заказ только дымилась и плавилась по краям. Делать нечего, повесил Нычкин изделие на стенку, а питаться стал по старинке — грубо и нерегулярно. Первое время было тяжело, старика Двоякина с непривычки сутки тошнило, пока Петр Давыдыч не подлечил его водочкой. В общем, скоро все вернулось на круги своя, и о самобранке больше не вспоминали — вытирали об нее руки, прикалывали к ней значки и вымпелы, но ассоциаций не возникало.

Повезло только соседке Вале: ее стиральная машина стала вдруг вместо воды сливать какой-то хитрый ливерный фарш, из которого получались отменные котлеты и вполне сносная колбаса.

Вращалась, вращалась планета Земля, да вдруг стала замедлять ход — и остановилась. В чем дело? А просто сели батарейки — самые большие в мире батарейки, на которых, собственно, и работает наша планета.

Собрали тогда люди экспедицию из четырех лучших электриков, двух врачей и одного волшебника (без волшебника в таком ответственном деле не обойтись), и двинулась та экспедиция на северный полюс, где, согласно инструкции по эксплуатации планеты Земля, и находится место для ее батареек. Новые тащили на себе — они ведь огромные, каждая размером с бочку. Пришли к указанному месту, открыли крышку, произвели замену — Земля дернулась, заскрипела, прошла четверть оборота, да и снова встала. В чем дело? Да просто, пока она стояла без движения, механизм, который уже тысячу лет без смазки работал, закоснел, порос паутиной и отказал. Снарядили новую экспедицию, на этот раз на южный полюс: пять первоклассных часовщиков, три механика, два врача и, разумеется, волшебник (попробуй не возьми с собой волшебника — их профсоюз тут же все на свете вино превратит в воду!). Протерли валики и шестеренки, заменили неисправные узлы, вылили в механизм десять литров машинного масла — Земля вздрогнула, покачнулась, но с места не стронулась. В чем дело? Непонятно. Тут заметили часовщики в механизме инородное тело, извлекли его — оказалось, манускрипт на неизвестном человечеству языке. Академики — и те прочесть его не смогли. Пришлось снарядить еще одну экспедицию — под землю, в далекие чревоземные пещеры, где не первый десяток лет жил самый мудрый из людей мудрец.

Мудрец тот не умел ни читать, ни писать, и именно вследствие этого стал таким мудрым. Говорить он тоже не умел, только слушал, смотрел и иногда танцевал. При нем состояли три переводчика: один с языка танцев переводил на язык жестов, другой — с языка жестов на язык слов, а третий доводил мудрые слова до нормального человеческого уровня. Пришла к нему экспедиция, стала задавать вопросы, показывать манускрипт. Мудрец рукопись понюхал и пустился танцевать какой-то краковяк. Переводчики принялись за дело.

— Эх, вы, — танцует мудрец, — надоели вы Земле-матушке со своей эксплуатацией! Решила она объявить вам ультиматум. Согласна она работать и без батареек, и без смазки, но вместо руководства по эксплуатации будут у вас теперь правила пользования планетой Земля. И если правила эти соблюдаться не будут, — приплясывает мудрец, — то Земля с места не тронется. Вот чем это пахнет.

Ничего не поделаешь — пришлось людям смириться с тем, что они больше не эксплуататоры, а всего-навсего пользователи. А чтобы расшифровать тот самый манускрипт с правилами, собрали целый научно-исследовательский институт, куда пригласили лучших филологов, историков, прочих ученых; ну и без волшебников не обошлось — куда же без них!

Собрались три злых волшебника и стали спорить, кто из них самый злой. Первый волшебник говорит:

— Я очень злой. Я могу злиться двое суток подряд без сна и без обеда.

Второй говорит:

— А я — еще злее. Я знаю пятьсот злейших ругательств и могу придавать своему лицу двадцать шесть различных злобных выражений.

А третий волшебник ничего сказать не смог: он побагровел, почернел, раздулся — и от злости лопнул, прямо на глазах у изумленных коллег.

Взрыв был такой сильный, что первых двух волшебников контузило, и они забыли, как это — злиться. То есть они перестали быть злыми. Ну а волшебниками они, между нами говоря, никогда и не были.

Профессор Ненародов отмечал свой 65-летний юбилей. По этому поводу в доме профессора было устроено целых три застолья: на завтрак он собрал всех своих родственников, на обед позвал друзей, на ужин пригласил врагов.

Завтрак оказался самым скромным. Отобедать явилось очень много гостей, все дарили подарки, говорили тосты, желали юбиляру долгих лет жизни, женщины лезли целоваться, мужчины рассказывали неприличные анекдоты и сами над ними смеялись…

Самым продолжительным из застолий стал ужин — он продлился аж до утра. Враги и врагини, в отличие от друзей и подруг, явились строго вовремя и поначалу держались насторожено, но потом выпили по первой, по второй — и вся неловкость испарилась. (Профессор, надо заметить, только за ужином позволил себе алкоголь, до этого, чтобы не обидеть приглашенных на вечер врагов, он пил минералку.) Расслабившись, гости стали дарить юбиляру адреса в папочках, где в стихах и в изысканной прозе обзывали профессора последними словами, произносили тосты за его бездарность, а некоторые даже объявляли войну. Профессор отвечал им алаверды в том же тоне, иногда благожелательно материл приглашенных и чувствовал себя помолодевшим лет на сорок. Враги остались более чем довольны приемом и, нехотя расползаясь под утро, благодарили Ненародова за теплый прием, за толерантность, мужественно целовались с ним взасос и обещали сохранить прежние вражеские отношения до конца своих дней. Юбиляр на чем свет выражал им свои антипатии, радостно хватал уходящих за грудки, плакал и утверждал, что лучше праздника у него отродясь не было. По всеобщему мнению, юбилей удался.

Недовольным остался только один человек — Свирид Плеваки, член-корреспондент Академии наук. С одной стороны он считался профессору другом, а с другой — постоянно писал на него анонимные корреспонденции в разные присутственные места. Поэтому ему пришлось прийти на юбилей дважды — сперва к обеду, а потом и к ужину. В итоге Свирид Плеваки так объелся и так перепил, что весь последующий день чувствовал себя отвратительно. И все же, несмотря на дикие головные боли, вечером он нашел в себе силы сесть за рабочий стол и написать очередную член-корреспонденцию. В ней г-н Плеваки подробно рассказал общественности, как профессор Ненародов превратил свой юбилей в фарс и нарушил все правила хорошего моветона, поставив таким образом под вопрос расклад научных сил. Особо Плеваки выделил тот факт, что в еде и горячительных напитках этот пресловутый профессор меры знать не хочет.

И лишь тогда, когда корреспонденция была отправлена, анониму полегчало.

У одной талантливой поэтессы был муж, который работал наладчиком оборудования на обувной фабрике. А помимо мужа у нее был еще муз — эфемерное создание мужского пола, которое помогало ей писать стихи, подсказывало рифмы, направляло перо, а иногда и диктовало целые четверостишия. Муж сильно ревновал поэтессу к этому самому музу. Бывало, придет с работы, увидит на письменном столе новое стихотворение — тут же начинает кричать и браниться.

— Где, — кричит, — этот сукин сын?! Опять он к тебе залетал, опять шептались! Куда он спрятался, этот твой карлсон безмоторный! Вот я ему сейчас пропеллер-то откручу к чертовой бабушке!

И начинал бегать по квартире, распахивать все шкафы и шифоньеры в поисках обидчика, да так никого и не находил. Потом уставал, успокаивался и, поужинав досыта и послушав новые стихи, извинялся перед женой и нежно ее целовал.

И так продолжалось каждый вечер в течение одиннадцати лет и могло еще девяносто девять лет продолжаться, но однажды терпение мужа лопнуло. В ту памятную пятницу у него на работе какое-то оборудование не наладилось, в троллейбусе его тетеньки потрепали изрядно, и все лифты шли только в парк. В общем, вошел муж в квартиру и набросился на жену пуще прежнего.

— Где, — кричит, — этот стервь бесплодный?!

А жена ему говорит:

— Это ты бесплодный, а он бесплотный.

Муж обиделся еще сильнее, начал бить о свою грудь посуду.

— Все, — кричит, — хватит с меня этой поэзии! Сыт по горло стихами вашими! Подавай сюда такого-сякого, покажу ему сейчас Черную речку с «Англетером» в одном флаконе! Задушу его, как Мартынов Пушкина!

Жена поняла, что на этот раз мужа не остановить, покорно склонила голову и засеменила в спальню. Там она открыла платяной шкаф и показала мужу на зеркало, возле которого тот каждое утро зашнуровывал себе галстук.

— Вот, — сказала поэтесса, — знакомьтесь.

Муж слегка оторопел, пробубнил: «Драсьть», а тот тип в зеркале тоже что-то буркнул, вылез из рамы и по-хозяйски пошел на кухню. Поэтесса бойко подсуетилась и извлекла из закромов поллитровый графинчик самогонки. Уселись все втроем за стол, выпили по рюмочке и стали выяснять отношения. Сперва хорошо сидели, потом принялись выяснять, кто кого уважает, потом муж музу пытался набить морду, потом наоборот, потом поэтесса мужчин чуть не выгнала, отходила их полотенцем, а под конец все помирились, побратались, посестрились и впали в коллективное беспамятство. На том выходные кончились.

…Утром в понедельник подошел муж к шкафу, чтобы зашнуровать галстук, а отражение-то в зеркале отсутствует! Опечалился муж, стал жену звать, а жены тоже нет. В доме пусто, как после кражи. На столе нашел муж записку, где грубой женской прозой написано было: «Прощай. Ушла в поэзию. Котлеты на сковороде». Муж разозлился, психанул — и ушел на работу без галстука.

С тех пор он больше не видел ни своей жены, ни своего отражения. Тем не менее, приходя вечером домой, он неизменно находил на кухонном столе теплые котлеты и скупую прозаическую записку. Грустно поужинав, сирота муж нехотя шел спать. Когда бессонница становилась невыносимой, муж перечитывал до утра рукописи своей почившей в поэзии жены и с тоской узнавал в их адресате себя. Себя — и никого более. Будто бы смотрелся в зеркало.

Жил на свете Гениальный Читатель. Он прочел уйму книг и во всех сумел дойти до самой сути, каждую смог оценить по достоинству. Классики почитали за честь стоять на его книжных полках, современники выстраивались в длинную очередь. Когда Читатель заходил в книжный магазин, книги просто сходили с ума: они скрипели от нетерпения переплетами, шелестели страницами, падали со стеллажей прямо к его ногам, а некоторые вели себя еще более бесстыдно — открывали себя на самом выигрышном месте и жирным курсивом кричали: «Прочти меня!». Даже самые заумные книги, которые никем и никогда не были прочитаны, обрели наконец свой покой под лупой Гениального Читателя. Все свои силы и здоровье Читатель тратил на чтение, всю свою душу он вкладывал в книги. Его домашняя библиотека насчитывала несколько тысяч томов и уже перестала вмещаться в небольшую двухкомнатную квартиру, но тут как раз вовремя подоспела Нобелевская премия: Читатель купил себе отдельный дом и оборудовал его должным образом. У Читателя не было ни семьи, ни друзей, общался он только с книгами, да иногда еще заходили журналисты — брали интервью и интересовались творческими планами. И все шло замечательно, пока с Гениальным Читателем не случился вполне закономерный творческий кризис. Читатель погрустнел, потерял вкус к чтению и заразился бессонницей. Современники безнадежно разводили листами и теряли надежду быть прочитанными при жизни. Даже любимые классики не могли помочь — перечитывание не усыпляло, а только утомляло затосковавший по новизне мозг Гениального Читателя.

В таком состоянии он несколько вечеров блуждал по городу, размышляя о своем даре. На душе было пусто, казалось, что все самые лучшие его книги уже прочитаны и от литературы ждать больше нечего. В одну из таких вечерних прогулок Читатель увидел в витрине книжного магазина яркую обложку какого-то бульварного романчика.

Удивляясь самому себе, он зашел в магазин, купил это дешевое издание, пришел домой и за ночь прочитал его от корки до корки. Поутру Читатель устыдился своего поступка и, пока никто не видел, выбежал из дома и выкинул книжку в мусорный бак. Вернувшись в свою библиотеку, Читатель вдруг обнаружил, что классики смотрят на него искоса. Какую бы из настольных книг он ни открывал, выходило одно и то же — все авторы осуждали Читателя за его вдвойне скверный поступок. Толстой ставил на вид сам факт чтения такой низкопробной пошлятины, Достоевский присовокуплял еще и то, что книга после этого была выброшена, а Ницше вообще ставил под сомнение подмоченную гениальность Читателя. Все эти упреки можно было пережить, но совершенно невыносимо вел себя Чехов: он не клеймил и не обвинял, он только печально усмехался и именно это доконало Читателя. Читатель понял, что переступил некий рубикон.

Тогда он повернул все книги в своей библиотеке корешками к стене, разбил лупу и принял обет нечитания. Несколько месяцев он не читал ничего, кроме квитанций об оплате электроэнергии и вывески «Гастроном», маячившей в окне. Потом он стоически отказался и от этого. Долгие годы он занимался лишь тем, что вспоминал прочитанное, переосмысливал его заново, и старые прописи вдруг стали открываться Читателю с новой, неожиданной стороны. Все остальное ускользало от него: глаза, лишенные букв, видели все хуже, руки, оставшиеся без книг, не знали, куда себя приложить, на высохшей, будто пергамент, коже проступали всякие разные слова. Постепенно читатель стал превращаться в книгу — спина его покрылась коленкоровым панцирем, тельце скукожилось и расслоилось на листы, мышечный аппарат плавно перетек в тиснение, кровь перебродила в целлюлозу. Наконец, примостившись на полке рядом со своими любимыми фолиантами, где-то между Кафкой и Гофманом, Гениальный Читатель замер и обрел свой покой…

Эта книга до сих пор хранится в библиотеке имени Гениального Читателя, ее не выдают на дом, с ней можно познакомиться только в читальном зале. Никто еще не смог дочитать книгу до конца. Некоторые пытавшиеся утверждают, что она слишком трудна для восприятия и поэтому бессмысленна, другие говорят, что все ее страницы девственно чисты, третьи рассказывают, что нашли в ней только слово «Гастроном» и разрозненные столбики ничего не значащих цифр, четвертые просто ничего не могут вспомнить. Эта книга пока не нашла своего читателя, она все еще читает сама в себе.

^{1}В первом номере «Если» за этот год, отвечая на просьбу читателей, мы пообещали рассказать на страницах журнала о проблемах литературного перевода. Предлагаем вам заметки лучшего европейского переводчика 2003 года (по итогам ЕВРОКОНА-2004), директора издательства «Титул» и организатора школы современного перевода.

Вообще-то можно вспомнить классическую формулировку В.А.Жуковского: «Переводчик в прозе есть раб; переводчик в поэзии — соперник» — и закрыть на этом тему. Однако нам показалось любопытным выяснить мнение писателей-фантастов, которые сами активно занимаются переводом.

Раб или соавтор — полностью зависит от качества текста, который переводишь, или, если угодно, от творческой силы создавшего его автора. В начале работы имеет место некая «прикидка»: переводчик соразмеряет свою способность изложить текст на русском языке с талантом (или отсутствием оного) иноязычного автора. Если перед ним крупный талант, позиция переводчика ближе к «рабской», но и в этом случае он должен действовать разумно и стремиться к тому, чтобы переведенный текст производил на русскоязычного читателя такое же впечатление, как на англоязычного. Если же имеешь дело с третьеразрядным писателем, не грех его приукрасить, исправить нелепости в оригинале и, возможно, добавить что-то свое.

С высококлассным текстом мне повезло единожды, когда я переводил романы «Мира Реки» Филипа Фармера. Мощный, сильный автор! Его текст так легко перекладывался — даже переливался — на русский! Другие мои переводы, например, дилогия Стерлинга Ланье об Иеро и цикл Энн Маккефри «Всадники на драконах», содержат элементы пересказа, а «Ленсмены» «Дока» Смита — это вообще пересказ. С одной стороны, можно сказать, с этими авторами я не церемонился, а с другой, льщу себя надеждой, наши читатели получили более интересные тексты. Прежде всего это касается «Дока» Смита; хоть он и классик, но дословный перевод его творений выглядел бы сейчас странно.

Так я действовал несколько лет, стараясь исправить нелепости и осовременить оригиналы, но меня терзала мысль о правомочности подобных улучшений. Понятно, что Михаил Ахманов, даже с большим напряжением, не сделает из «Дока» Смита и Стерлинга Ланье великих писателей; так может, лучше не приукрашивать их, а оставить в первозданном виде? Затем произошло событие, убедившее меня, что мой подход «имеет право быть». Ведь главное — удовольствие, полученное читателем!

В былые годы прочитал я «Саргассы в космосе» в переводе С.Бережкова и С.Витина и восхитился, какая прекрасная писательница — Нортон! Затем, когда в начале девяностых ее романы хлынули потоком, мое восхищение сменилось недоумением: автор средний и, если уместно использовать такой термин, весьма «водянистый». А позже случилось мне как-то познакомиться в Москве с женщиной-редактором серии «Мир», и я поделился с ней своим недоумением: мол, «Саргассы» — это вещь, а все остальное — на очень среднем уровне. Редактор улыбнулась и сказала: «Знаете, кто переводил «Саргассы»? Бережков и Витин — это братья Стругацкие, и они здорово потрудились над книгой Нортон!» И тогда я понял, что печать большого таланта, заметная в «Саргассах», принадлежит не автору, а переводчикам.

С тех пор я с чистой совестью пересказываю и улучшаю, коль есть к тому повод. Я не знаю, как трудились крупные мастера, подарившие нам переводы Джека Лондона, Марка Твена, Жюля Верна и других великих; я никогда не сравнивал переведенные тексты с оригинальными. Но вот с «Винни Пухом» я такую работу проделал и оценил мастерство Бориса Заходера, который тоже улучшал и пересказывал. Так что я считаю себя переводчиком заходеровской школы.

Позвольте, но ведь не зря существует понятие «подстрочник»! Какой текст так называют? Правильно: перевод, сделанный с точностью до запятой. Текст, появившийся в результате «того, как написано».

Будет ли хоть одно современное издательство его печатать? Сомневаюсь. Почему? Да потому что в «подстрочнике» утеряна большая часть художественных достоинств исходного текста. Утерян авторский стиль, который не есть «гладкопись», умение правильно строить фразу, как полагают некоторые критики. Нет, авторский стиль как раз и начинается с легких отклонений, о которых нельзя точно сказать, что «так не пишут», но которые запоминаются, легко узнаются и могут принадлежать только определенному автору, как и присущие ему интонации, его личный лексический инструментарий.

При механическом переводе текст становится холодным, обезличенным, скучным. Кто станет издавать такой текст? Кто его купит? Поблагодарит ли за такой перевод автор романа, повести или рассказа?

Недаром в книге замечательной переводчицы Норы Галь «Слово живое и мертвое», где теме «Буква или дух?» отведен целый раздел, сказано: «Примерно так и начинается переводчик. И редактор перевода. Когда перестаешь быть рабом иноязычной фразы, когда превыше всего для тебя не буква подлинника, но его дух».

С этим все примерно ясно. Но дозволено ли переводчику ударяться в другую крайность?

Можно привести множество примеров, когда переводчики так вольно обращались с текстом, что авторского в нем почти ничего не оставалось. При этом страдает введенный в заблуждение читатель, а также автор исходного текста, который несет ответственность за огрехи, сделанные таким «переводчиком», не будучи в них хоть на каплю виновен.

Сразу оговорюсь, что с чужим текстом случалось обращаться более чем вольно и очень талантливым переводчикам, но почти всегда в этом были виновны некие не зависящие от них обстоятельства, вроде диктата цензуры, и почти всегда подобные тексты назывались не переводом, а пересказом.

Между переводом и пересказом, как вы понимаете, большая разница. То есть работа, слишком далекая от оригинала, у бездарного переводчика становится отсебятиной, у талантливого — пересказом, но переводом она перестает быть в любом случае. Получается, излишне вольное обращение с чужим текстом так же недопустимо, как и механический перевод.

Так раб или соавтор? Мне кажется, как часто случается в жизни, истина где-то посередине. Талант переводчика требует не только знания языка оригинала, не только знания собственного языка, не только литературных навыков, но и понимания, порою интуитивного, насколько можно отступить от оригинального текста ради того, чтобы сохранить индивидуальный стиль автора, стараясь одновременно сделать перевод как можно более точным.

Именно поэтому хороших, настоящих переводчиков так мало.

Высказывание Жуковского звучит красиво, но, увы, как и всякий афоризм, оно слишком категорично, а потому неверно. Тем более, что со времен Василия Андреевича утекло много воды, и теоретическое переводоведение шагнуло далеко вперед. Современная теория исповедует принцип адаптации. То есть любой перевод, будь то устный или письменный, научно-технический или художественный, выполняет одну и ту же функцию: формирование в сознании получателя текста образов, максимально приближенных или уподобленных тем образам, которые возникали у автора. Собственно, эту задачу выполняет любой акт коммуникации, специфика перевода заключается лишь в том, что здесь акт является «двуступенчатым» — с промежуточным субъектом коммуникации в лице переводчика, использующего не один, а по меньшей мере два языка. Поэтому обычно перед переводчиком стоит сложнейшая задача: уподобить мысленные образы автора (то, что называется «смыслом») мысленным образам читателя оптимально. Именно в этом и состоит адаптация, которая должна быть именно оптимальной, а не максимальной. Известно немало случаев, когда переводчик, стремясь максимально приблизить исходный текст к тексту перевода, перебарщивал, вследствие чего «продукт» приобретал странные для читателей качества: например, «Жан» превращался в «Ивана», «бутерброд» — в «хлеб с маслом», а из уст иностранцев сыпались исконно русские выражения типа «лаптем щи хлебать».

Задача адаптации, которую вынужден решать любой переводчик, осложняется рядом факторов, в числе которых можно упомянуть и многозначность слов, и синонимию, и национальные реалии, и «игру слов», основанную на специфических особенностях определенного языка, и систему культурных, языковых и мировоззренческих характеристик того или иного народа. А еще переводчику надо перестраивать синтаксис предложений, выбирать наиболее подходящие эквиваленты чуть ли не к каждому слову, разъяснять читателю неологизмы и аллюзии автора. Неудивительно, что этот процесс является сложнейшим видом творческой деятельности, и от личности переводчика, особенностей его восприятия и умения формировать определенные образы зависит очень многое. Недаром одно и то же произведение интерпретируется различными переводчиками по-разному. В связи с этим вспоминается игровой тренинг, которым будущие переводчики частенько забавляются в институте: фраза на каком-либо языке (а лучше небольшой текст) пускается «по кругу», причем каждый из участников не знает предыдущих «ступеней». Конечный результат, как правило, отличался от «исходника», как пресловутая «муха» от «слона».

Так можно ли, с учетом всего этого, утверждать, что переводчик — раб автора? Скорее, соавтор, и даже чуть более того. Основное его отличие от автора заключается в том, что он пользуется «готовым» материалом, но задача, которую он выполняет, не уступает по своей сложности писательской.

Лично мне в этой связи приходит в голову такая аналогия: экранизация литературных произведений. В данном случае кинорежиссер вынужден решать примерно те же задачи, в частности, он должен сделать те образы, которые заложены автором в произведение, визуальными. Поначалу все кажется легко и просто: убрать авторские ремарки к речи персонажей, наглядно передать описания пейзажей и людей. Но потом начинают возникать разные проблемы. Допустим, внутреннюю речь и мысли героев книги можно пустить закадровым текстом, но как быть со специфическими образами, которые вызваны в сознании читателей с помощью письменных знаков? Как показать на экране метафоры, сравнения, эпитеты и прочие особенности авторского стиля? Вот и получается, что каждая экранизация — вполне самостоятельное произведение, хотя и «по мотивам».

То же самое происходит и с переводом. Его, мне кажется, тоже можно трактовать как самостоятельное произведение «по мотивам». Только вот на обложке все-таки указывают имя автора исходного текста, а переводчик, в лучшем случае, скромно фигурирует в выходных данных.

Новейший роман литературоцентричен: он выстраивается вокруг сюжета «Илиады», дополненного шекспировской «Бурей». Цитаты из сонетов английского барда здесь перемежаются цитатами из романов Набокова, а разумные механизмы между делом ведут споры о творчестве Пруста. В общем, знания школьной программы по литературе будет явно недостаточно для понимания всех сюжетных хитросплетений.

Ключ, важный для прочтения романа, автор дает в предисловии. Термин «негативная способность», введенный поэтом Джоном Китсом, означает способность сознания совмещать и одновременно удерживать несколько разнообразных представлений: сон и явь, мир богов и мир людей, взгляды ахейцев и троянцев на битвы за Илион. А помимо этого — жизнь персонажа и ее метафору, взятые раздельно. «Негативная способность» позволяет удерживать разные миры за миг до их столкновения, она играет не последнюю роль в фантастической поэтике. Но изреченное слово долго не удержишь: миры сталкиваются, и в этом грохоте и лязге из литературных метафор выковываются судьбы литературных героев.

В «Илионе» происходит столкновение сразу нескольких миров. Действительная (по Гомеру) осада Трои и хитроумные интриги наблюдающих за ней олимпийских богов; давно ушедшие с Земли постлюди и созданные ими разумные биомеханические существа моравеки, обитающие на спутниках Юпитера; маленькие зеленые человечки Марса и прозябающий в роскоши «золотой миллион» хомо сапиенс, сохраняемый нанокомпьютерной логосферой Земли для поддержания вида. Симбиоз высоких технологий и античных мифов, смелостью образов и идей напоминающий дух «Гипериона». «Негативная способность» совмещать фантастику и мейнстрим делает Симмонса безусловным лидером speculative fiction.

Представьте закат человеческой культуры, спазмы которого охватывают всю Солнечную систему. Представьте все возможные технологии: квантовая телепортация и омолаживающая регенерация, генетическая реконструкция и утилизация планетных магнитосфер… От человечества осталась группка элоев, давно разучившихся читать и порхающих с цветка на цветок в поисках новых впечатлений. А венец всей камарильи — осознавшая себя логосфера, которая также претендует на звание божества и называет себя именем Просперо (шекспировский персонаж здесь очень к месту).

Временами Симмонс ведет себя как расшалившийся студент-гуманитарий: он словно бы стремится заложить в свою сборную солянку как можно больше разных литературно-гастрономических ингредиентов, чтобы потом смешать их под одним соусом. Нам этот соус давно знаком: речь идет об отношении персонажей к различным мифам, богам и личному бессмертию. А также к тотальной несвободе, которая представляет собой необходимое условие воспроизводства «личного» бессмертия.

Несмотря на античные аллюзии, «Илион» — абсолютно современный роман. Не только потому, что автор пытается художественно переосмыслить сегодняшние темы и завтрашние тенденции. Проблемы судьбы — вот настоящий водораздел между мифом и современностью. Герои эпоса покоряются судьбе без оглядки, современный человек пытается осмыслить ее и даже противостоять ей. Так, как это делает экс-профессор античной литературы Томас Хокенберри, бросивший вызов псевдобессмертным богам, а в их лице — тотальной предопределенности литературного мифа. Из регистратора Троянской войны он превратился в самостоятельно действующее лицо, из марионетки — в творца своей (пост)человеческой жизни. Его примеру следуют другие персонажи: ахейцы объединяются с троянцами, моравеками и выжившими элоями, и от этого разношерстного воинства олимпийские боги, не обладающие развитой «негативной способностью», улепетывают во все лопатки.

Книга обрывается едва ли не на полуслове. Мы оставляем персонажей в тот момент, когда они, условно молодые и счастливые, только что вкусившие плод с древа познания, шагают вперед, навстречу новому рассвету… Роман «Олимп», завершающий дилогию, вскоре выйдет в свет на языке оригинала.

В заключение особо нужно отметить работу переводчика Ю.Моисеенко, чье стремление к точности в мельчайших деталях заслуживает глубокого уважения. Ему удалось не только передать сложность стилистических виражей Симмонса, но и обнаружить несколько ошибок, допущенных автором при отборе имен персонажей и сцен из «Илиады». Хотелось бы надеяться, что тот же переводчик возьмется за работу и над вторым романом дилогии.

Сергей НЕКРАСОВ

СПб: Азбука-классика, 2004. — 576 с. Пер. с англ. С. Теремязевой, О. Гайдуковой. (Серия «Science Fiction»). 5000 экз.

Книга Йена Уотсона, одного из наиболее влиятельных авторов английской интеллектуальной фантастики и любимца журнала «Если», напоминает дорогое марочное вино: каждый глоток дает богатство вкусовых ощущений. Писатель способен в коротком абзаце высказать очень многое о человеческой жизни, а потом неожиданно дать возможность читателю взглянуть на происходящее с противоположной стороны, включить все это в новый сюжет с иным смыслом. Темп изложения сжатый и насыщенный: целый день или даже месяц умещается в одну страницу. И все равно остается впечатление, что повествование ведется неспешно, как если бы автор сидел за столом у камина с пером в руке и ему некуда было торопиться.

Трилогия рассказывает историю девушки Йалин, живущей в удивительном мире, разделенном рекой. Черное течение — бессмертное существо, которое препятствует людям переплывать с одного берега на другой. Река — царство Червя, в нем нет места мужчинам, сюда допускаются только породнившиеся с течением женщины из судовой гильдии. На восточном берегу царит гармоничный матриархат, в то время как на западном — авторитарная «мужская» теократия. Разумеется, если Червь на время покинет реку, между берегами начнется жестокая война… Но прежде реку дважды пересечет Йалин, и это путешествие станет «спусковым крючком» для исторических процессов, которые заденут не только родной мир девушки, но и далекую Землю, и все человеческие планеты в Ойкумене.

Уотсон балансирует на грани фэнтези и НФ. Как из ничего появляется нечто? Куда уходят людские души после смерти? Каким образом Божественный разум познает мир посредством людей, которым дает жизнь на отдаленных планетах? На вопросы, которые традиционно относят к религиозно-философской диалектике, Уотсон старается давать ответы, в основном оставаясь в рамках рационалистической парадигмы.

Сергей Кольцов

Москва: РИПОЛ-Классик, 2005. — 320 с. (Серия «Русская фантастика»). 7000 экз.

Эрнст Эндрюс, житель планеты Совершенство и работник биоаварийной службы — красивый, молодой, талантливый, смелый — однажды струсил. Чудом избежав гибели при уничтожении захоронения опасных отходов с мрачной аббревиатурой VTK (читай — «вытекай»), второй раз спуститься в могильник он отказался. И когда разразилась гражданская война, стал сначала «пушечным мясом», а потом одной из многочисленных жертв отравления VTK, вызывающего идиотизм. И одним из немногих выживших после экологической катастрофы.

С посткатастрофической частью романа читатели «Если» хорошо знакомы: в прошлом году она печаталась в журнале как самостоятельная повесть под названием «Огородник и его кот» и вызвала на форуме «Если» большой отклик. Поэтому ограничусь лишь тем, что замечу: перед нами все тот же излюбленный автором мир Лабиринта. Этому миру посвящены уже по меньшей мере два романа Володихина и несколько прилегающих новелл. Читатель встретится здесь и с любимым авторским героем Виктором Сомовым, на сей раз выступающим в роли Огородника — воспитателя и спасителя отдельно взятых представителей человечества на отдельно взятом участке загаженной планеты Совершенство.

От многочисленных космических опер с мутантами, стрельбой и межзвездными интригами роман Володихина выгодно отличается нелинейным сюжетом (история юности Эндрю перемежается посткатастрофическими фрагментами), внятной христианской идеей, четко прописанной этической составляющей, меткими психологическими характеристиками и интересной (хотя и знакомой любителям фантастики по кизовским «Цветам для Элджернона») попыткой «дать право голоса» умственно неполноценному герою.

В тех же декорациях, но уже с российским патриотическим колоритом, разворачивается сюжет повести «Государева служба», предваряемой эпиграфом, отсылающим к «Запискам корнета Ливанова» Елены Хаецкой.

Мария Галина

Москва: АСТ — Ермак, 2005. — 718 с. Пер. с англ. Н. И. Виленской. (Серия «Золотая серия фэнтези»). 3000 экз.

Тэд Уильямс — один из признанных королей западной фэнтези. Правда, в России до недавнего времени книги этого писателя воспринимались несколько искаженно. Трилогия «Память, скорбь, терн» при всех достоинствах перевода превратилась вдруг в пенталогию «Лига Пергамента»; цикл же «Otherland» (под названием «Иноземье») неожиданно был отрекомендован как научная фантастика, однако не нашел отклика у любителей НФ и потому остался недоизданным. Теперь вот попытка номер три. Российскому читателю предложен свежий роман Уильямса, изданный на английском в 2003 году.

Уильямса принято считать «ревизионистом», и он подкрепляет это мнение — например, выворачивает наизнанку шекспировский сюжет в «Часе Калибана». Но в чисто фэнтезийных текстах этот «ревизионизм» критикам приходилось искать с лупой. И вот Уильямс, похоже, решил показать класс, явив публике все, за что его и хвалили, и ругали со времен «Памяти, скорби, терна».

Действительно, если «Война Цветов» — не ревизионистская фэнтези, то что же? Сказочная Феерия во власти вполне посюсторонней политики. Гоблины бывают полезными. Эльфы борются за власть, ставят опыты над людьми, организуют террористические акты и сквернословят. Герой, забредший из нашей реальности, не гангстер, не солдат и даже не добропорядочный клерк, а рок-музыкант (это, правда, уже было показано Фостером в его цикле «Чародей с гитарой»). Едкое цитирование самых разных предтеч жанра — от излюбленного Д.Толкина до Д.Кроули. И в довершение — безнаказанно удаляющийся на фоне торжества героев злодей…

Странно, однако: разрушая каноны жанра, Уильямс далек от свойственного многим «бунтарям-иконоборцам» аморализма. В самом главном (не по форме, а по содержанию) этот роман отнюдь не потрясение основ. Уильямс снова пишет о том, что для него важно: о цене власти, о цене прогресса, о нравственности в жизни, в политике и в науке. В общем, обо всем том, что не скоро потеряет актуальность.

Сергей Алексеев

СПб.: Азбука, 2005. — 480 с. (Серия «Магический портал»). 4000 экз.

Сборник «По велению Грома» — дебютная книга Лоры Андроновой. В нее вошли роман «Подняться на башню», а также ряд рассказов, уже известных по журнальным публикациям.

В рассказах писательница неизменно выступала как специалист по динамичному сюжету и неожиданной концовке (особенно хороши в этом отношении «Черная полоса» и «По велению Грома»). Роман на эффектном финале построить невозможно. Крупная форма отобрала у Лоры Андроновой добрую половину драйва и обаяния, присущих ее миниатюрам. Умеренно вторичный фэнтезийный мир в духе европейского Средневековья, умеренно иронично поданные персонажи, умеренно размытая этика в духе «обещал — выполняй» и «за все надо платить». Умеренно засоренный неологизмами язык. Вот герцог говорит о маге: «Общечеловеческие ценности ему чужды». Вот бравый генерал предлагает купцам «обдумать все возможные аспекты взаимовыгодного сотрудничества»…

Держит роман крепкий сюжет, медленно, но затейливо разворачивающийся от того момента, когда один сеньор пожелал принудить одного мага помочь в прибыльном дельце, до того момента, когда дух мага (уже за гробовой доской) принуждает юного ученика оплатить последние долги по давней сделке. Герои постепенно вводятся в действие… может быть, даже слишком постепенно, а их там добрая дюжина, помимо персонажей второго плана. Зато под конец их биографии оказываются нерасторжимо связанными в один замысловатый узел. Скорость действия от начала к развязке заметно возрастает. Сюжет аппетитно насыщен флэш-бэками и вставными микроисториями.

Роман более всего напоминает платье прет-а-порте, предназначенное для людей среднего класса, финансово неизбалованных, но имеющих привычку одеваться аккуратно, неброско, чистенько. Что ж, добрый «сюжетник» с хорошим воображением по части приключенческих наворотов — не худшее приобретение для нашей фэнтези.

Владимир Дмитров

Москва: АСТ — Люкс, 2005. — 315 с. Пер. с англ. Г.Л. Корчагина. (Серия «Альтернатива. Фантастика»). 5000 экз.

Авторские тематические сборники — излюбленное ноу-хау американской НФ. «Рибофанк» не первый тематический сборник у Ди Филиппо. Рассказы, составившие его, выдержаны в классической манере киберпанка, то есть главное не сюжет, главное — антураж.

Ди Филиппо изображает мир, когда биологические изменения и генные манипуляции давно стали нормой, обыденностью. Люди легко переделывают внешний облик, поддаваясь велениям моды или минутному капризу, «полноправным гражданам» (человеческих генов должно быть не менее пятидесяти процентов) прислуживают рабы-трансгены, собранные из генетического материала различных животных, а вода в реках перенасыщена наномеханизмами (силикробами), выполняющими массу полезной работы… Заметим попутно, что сам неологизм «рибофанк» — это слияние музыкального стиля и термина «рибонуклеиновая кислота».

К сожалению, тексты Ди Филиппо дошли к нам позже произведений других творцов киберпанка. И, возможно, поэтому большинство рассказов, увы, производит впечатление вторичности. Частично виноват и сам автор, слишком уж увлекшийся постмодернистской игрой в цитаты и намеки. Например, рассказ «Макгрегор» целиком построен на пародировании сказок Б.Поттер о кролике Питере, а в «Уличной жизни» заметны намеренные отсылки к произведениям Э.По и Ф.Лейбера.

В финальной новелле «Любимый компонент» фантаст проявил странноватый оптимизм, в принципе, свойственный киберпанку: «что бы ни случилось, человечество все равно уцелеет». Издевательство над природой закончилось плохо, и в ходе экспериментов возникла разумная и агрессивная нео-биосфера (Урбластема), которая в итоге поглотила людей, сделав их своими «любимыми компонентами». Зато, превратившись в часть Урбластемы, люди смогли отправиться в космос. И любопытно, что вопрос, стоит ли игра свеч, перед автором даже не возникает.

Глеб Елисеев

Москва: Аквилегия-М, 2005. — 400 с. (Серия «Семейное чтение»). 5000 экз.

Явление России Гарри Поттера породило на нашем рынке феноменальный спрос на подростковую фантастику. Всего за пару лет издатели успели познакомить нас с основными звездами современной английской и немецкой детской литературы. Казалось бы, такая популярность чтения для подростков должна была всколыхнуть и российских писателей. Но похоже, что весь этот заграничный праздник жизни окончательно вогнал в ступор всю нашу детско-юношескую фантастику. От нее за версту разит ощущением собственной неполноценности — обилие перепевок «поттерного» цикла чего стоит! Сами собой схлопнулись серии «Чародеи», «Зазеркалье», «Секретные файлы», а вместе с ними ушли в небытие и их авторы, что говорит о вполне конкретной проблеме: детская фантастика превратилась в своего рода халтурку для не слишком трудолюбивых литераторов. Подтверждение этой максиме мы видим на примере загадочно успешной серии «Страшилки» — десятки и десятки угнетающе глупых книжек-клонов.

Новый роман московской писательницы Тамары Крюковой — редкий пример действительно качественного чтения для подростка. Крюкова, автор более чем разноплановый, одинаково легко ведущий диалог и с продвинутым тинейджером, и с его родителями. «Призрак Сети», пожалуй, самая «взрослая» из ее книг — об этом говорит не только возраст героев, но и усложненность сюжетных линий, и степень серьезности авторского «послания». Сюжетный посыл: подросток из древнего прошлого оказывается в нашей эпохе, а двое наших современников попадают в мир Древней Руси. Как обычно у Крюковой — это виртуозно исполненное, событийно насыщенное чтение с разнообразными загадками, виртуальной реальностью, путешествиями во времени. Но за внешней событийностью видны четкие нравственные ориентиры, психологически достоверные характеры и, главное, умение вести взрослый разговор с подростком-читателем, не пытаясь заигрывать с ним. Редкое качество в российской детской литературе.

Евгений Фортунатовский

Москва: ACT — Люкс, 2005. — 158 с. Пер. с англ. Е. Кононенко. (Серия «Альтернатива»). 5000 экз.

Этот крохотный роман уже успел получить две главные жанровые премии, «Хьюго» и «Небьюлу», и завоевать культовый статус. Примечательно, что при сем новая книга яркого представителя английской готической субкультуры адресована подростковой аудитории — история о маленькой девочке, которая попадает в параллельный мир.

В старом доме, куда Коралина переезжает вместе с родителями, девочка почти сразу находит тайную дверь, за которой открывается проход в параллельный мир, внешне, однако, ничем не отличающийся от нашего. Вот только живут в нем другие мама и папа, которые желают похитить душу девочки, чтобы она навсегда осталась в здешнем мире.

Сразу возникают ассоциации с кэрролловской «Алисой в Зазеркалье», тем более, что зеркало у Геймана тоже играет немаловажную роль. Отсылок к истории Кэрролла действительно хватает — например, говорящий кот, всячески помогающий героине сориентироваться в новом мире и найти дорогу обратно. Но Гейман не копирует сюжет великого предшественника, он использует всего лишь некоторые мотивы. Так, попадая в параллельную реальность, Коралина не просто путешествует по загадочному миру и пытается оттуда выбраться, а осознает ответственность за свои поступки, за жизнь родителей.

По существу, перед нами классический роман взросления, увлекательно написанный, однако слишком уж мрачный, на грани хоррора. Чего стоят одни только люди с черными, блестящими пуговицами вместо глаз или рука «параллельной» мамы, которая охотится за ключом от тайной двери, а по ночам бегает по дому, стуча длинными ноготками по полу, и скребется в окно девочки (ассоциация с «Семейкой Аддамсов» — лишь совпадение)… Не случайно западная критика уже сравнила «Коралину» с творениями классика «литературы ужасов» Стивена Кинга.

Да, сам автор позиционирует роман как подростковое чтение, но вряд ли стоит предлагать его слишком юным читателям.

Екатерина Кузнецова

Москва: Армада — Альфа-книга, 2004. — 448 с. (Серия «Магия фэнтези»). 7000 экз.

Новая книга московского творческого дуэта представляет собой продолжение романа «Рубин Карашэхра», уже завоевывавшего литературные премии. Те же базовые герои: ангел Энджи, мелкий бес Гэл, а также бывший демон Буллфер, частично развоплотившийся и ставший человеком. Последний меняет тело за телом, жизнь за жизнью, вспоминая о прежней своей сути лишь по подсказкам Энджи и Гэла. Неутомимая парочка опекает его, пытаясь окончательно перетянуть на сторону света или вернуть на сторону тьмы. Роман «Заложники света» предлагает читателям очередной эпизод этой бесконечной игры.

Действие книги разворачивается в Рэймской империи, находящейся под властью демонов. Может быть, наиболее яркое отличие романа от широкого потока современной отечественной фэнтези состоит в том, что Елена Бычкова и Наталья Турчанинова подробнейшим образом «отработали» политическое устройство, культуру и быт вторичного фэнтезийного мира, созданного по мотивам древнеримской цивилизации. Мир Рима/Рэйма не рассыпается под грузом логических несообразностей и подан очень живо, со множеством уютных мелочей. В этом отношении «Заложники света», несомненно, выигрывают по сравнению с предыдущим романом. Прежней осталась авторская этическая позиция, сформулированная твердо, можно сказать, по-киплинговски: зло есть зло, добро есть добро, и им не примириться вовек. Композиция, сюжет стали крепче, здесь виден явный творческий рост. Несколько слабее драйв: текст перенасыщен оценочными суждениями, в некоторых местах почти публицистичен, иногда вырывается из-под авторского подчинения. Особенно это чувствуется в первой трети романа.

Находка дуэта — образ Арэлл, нелюбимой невесты императорского сына, ангела в человеческом теле. Думается, это существо, исполненное ледяной северной красоты, с кипящими эмоциями и абсолютно непримиримым отношением к нечисти, доставит немало приятных минут читательницам.

Владимир Дмитров

СПб: Крылов, 2004. — 448 с. (Серия «Современная фантастическая авантюра»). 8000 экз.

Политическая фантастика — жанр сложный, не терпящий фальши. Необходимо максимальное правдоподобие и в деталях, и в идеологических конструкциях, иначе вместо задуманного «горячего» блюда выйдет неказистый омлет-памфлет. Вот почему этот жанр не пользуется популярностью у отечественных авторов. За пятнадцать лет все произведения, в которых прописаны сценарии распада российского государства на составные части, можно пересчитать по пальцам одной руки. А ведь вариант распада был очень вероятен на всем протяжении 1990-х.

Ситуация, изображенная в романе, вполне могла произойти в наши дни, кабы нашлись люди, реально в этом заинтересованные. Действительно, национальный вопрос представляет собой «ахиллесову пяту» России, и если к этой точке опоры приложить рычаг помощнее, то можно сразу многое сковырнуть. Ведь политика лишь до определенного момента представляет собой продолжение экономики. А как только этот момент пройден, политический конфликт начинает раскручиваться согласно собственной сумасшедшей логике.

Автор много лет проработал корреспондентом «Коммерсанта», свое знакомство с коридорами власти он талантливо переработал в художественный текст. Книга будет интересна широкой аудитории: она живая, веселая и умная, экскурсы в геополитику здесь перемежаются цитатами из Рыбакова и Крапивина. Первая половина более серьезна — в ней затрагивается вопрос о политическом влиянии СМИ и спецслужб, дается узнаваемая и внятная критика конкретных политических персонажей. Во второй части правдоподобие отменяется, начинаются ухарство и полная фантастика. Автор со знанием дела напоминает, что русские и татары — братские народы. И что плох тот русский, который не любит быстрой езды и не мечтает сбросить парочку ракет на Вашингтон. Даже если он не русский, а татарин. «Тысячелетию Казани посвящается» — этот слоган, вынесенный на обложку книги, дает представление о масштабах авторской иронии.

Сергей Некрасов

СПб.: Азбука, 2005. — 384 е. (Серия «Звездные врата»). 4000 экз.

Новый роман Ильи Новака — повод для большого разочарования.

Этот автор на протяжении нескольких лет публиковал блестящие рассказы: стилистически совершенные, психологически точные. Недавно выпустил роман «Клинки сверкают ярко» — добротную боевую фэнтези. И хотя роман выглядел далеко не так оригинально, как рассказы, но подкупал сочной проработкой мира, соединением магии с информационными технологиями.

И теперь «Гордость расы»… Если взять «Звездные войны» Лукаса, первую трилогию Брина о войне за Возвышение, смешать, не взбалтывая, и разбавить водянистой кривописью, получится подобная космоопера. Представители разных рас, гуманоидных и негуманоидных, воюют друг с другом за необычные клубни, произрастающие на планеты Регостан. Клубни способны всем, кому ни попадя, добавить здоровья, чуть ли не обессмертить. Боевые действия — вот и весь сюжет. Любители баталовки не заметят обильной стилистической грязи, типа «…модификация многоцелевого экспедиционного скафандра, снабженная… запасом пищи и оружия». Любители не заметят, наверное, даже общей языковой тяжести: сквозь текст пробираться исключительно трудно. Любители не заметят отсутствия сколько-нибудь крепкого, «прописанного», героя, тянущего действие. Любители, думается, вообще книгу не заметят: чтобы конкурировать с Головачёвым и Орловым на их поле, нужно знать, как это делается, надо иметь немалый навык.

Лучшая часть книги — предисловие. Его автор умудрился в густом супе боевки разглядеть какую-то философию! Вот уж, прости, Господи, нет золота в Серых горах, но если ради грамма благородного металла перелопатить тонну руды, может, и сыщется какая-нибудь штучка…

Очень хочется надеяться, что И.Новак, писатель самобытный, неожиданный, талантливый, больше не станет гнать халтуру.

Дмитрий Володихин

Представлять читателям «Если» американского фантаста Майкла Суэнвика не нужно. Произведения одного из самых глубоких и непредсказуемых авторов американской НФ, обладателя Всемирной премии фэнтези, премии имени Теодора Старджона, «Небьюлы» и двух статуэток «Хьюго» им хорошо известны. В 2004 году Майкл Суэнвик был гостем екатеринбургского фестиваля «Аэлита», где любезно согласился ответить на вопросы наших корреспондентов.

Константин Арбенин известен прежде всего как автор песен и вокалист петербургской группы «Зимовье Зверей». Родился в 1968 году в Ленинграде. В 1995 году вместе с аранжировщиком А.Петерсоном образовал упомянутую группу: на сегодняшний день в ее творческом багаже 15 альбомов и два музыкальных спектакля. Автор четырех книг: «Транзитная пуля» (тексты песен; 1998), «Пушкин мой» (поэма во фрагментах; 1999), «Дон Гуан как зеркало мировой революции» (проза, драматургия, поэзия; 2001), «Комнатные побеги» (стихотворения и поэмы; 2004). К некоторым своим книгам и музыкальным альбомам сам создает иллюстрации.

Чаще всего автор работает в жанре современной иронической сказки, сплетая фольклорные мотивы с элементами критического реализма, разрабатывая традиции Г.Х.Андерсена и русских сказочников М.Вольпина, Е.Шварца, В.Коростылёва.

В 1998 году были созданы первые миниатюры цикла «Сказки на засыпку», позже сделана серия одноимённых радиопередач для петербургской редакции «Радио России». В дальнейшем автор доработал прозвучавшие по радио сказки, и цикл пополнился новыми историями.

Супружеский дуэт из Киева справедливо считается главной величиной русскоязычной фантастики Украины. Сергей Дяченко (р. 1945) — профессиональный врач-психиатр и спортсмен-подводник, участник многих научных экспедиций, кандидат биологических наук, а плюс ко всему — выпускник сценарного факультета ВГИКа. Он автор сценариев таких известных кино- и телекартин, как «Звезда Вавилова», «Николай Вавилов», «Голод-33». Драматургические произведения С.Дяченко неоднократно отмечались на национальных и международных кинофестивалях.

Биография Марины Ширшовой (р. 1968) также тесно связана с кинематографическим миром: она профессиональная актриса театра и кино (окончила актерское отделение и аспирантуру Киевского театрального института, где и по сей день преподает искусство сценической речи).

Литературным дебютом дуэта стал роман в жанре героико-романтической фэнтези «Привратник» (1994), по выходе получивший приз «Хрустальный стол» как лучшее произведение украинской фантастики, а сами авторы завоевали премию «Еврокон» как лучшие фантасты года. Впоследствии М. и С.Дяченко собрали полный букет жанровых премий — «Сигму-Ф» (не единожды), «Бронзовую улитку», «Аэлиту», «АБС-премию», «Странник», «Интерпресскон», «Роскон».

Зарекомендовав себя как талантливые авторы фэнтези, супруги тем не менее довольно быстро отошли от канонов жанра. Героико-романтические атрибуты уступили место выраженному психологизму и философскому подтексту. Перу М. и С.Дяченко принадлежат такие книги, как «Ритуал» (1996), «Скрут» (1997), «Пещера» (1997), «Казнь» (1999), «Армагед-дом» (2000), «Долина совести» (2001), «Рубеж» (2001: в соавторстве с А.Валентиновым и Г.Л.Олди), «Эмма и сфинкс» (2002) и другие. Роман соавторов «Пандем» (2003) был удостоен первой Мемориальной премии имени Кира Булычёва. Последний на сегодняшний день роман М. и С.Дяченко «Варан» (2004) получил в этом году премию «Серебряный Роскон».

Американская писательница Кей Кеньон родилась в 1968 году в Дулуте (штат Миннесота) и после окончания колледжа переехала в Сиэтл (штат Вашингтон), где работала редактором на радио и телевидении.

Дебютом Кеньон в научной фантастике явился роман «Семена времени» (1997). С тех пор вышло еще пять ее романов — «Точка разрыва» (1997), «Трещина» (1998), «Тропик Творения» (2000), «Максимум льда» (2002) и «Заплетенный мир» (2003), а также несколько рассказов, в том числе в соавторстве с Майком Резником. Кроме того, Кеньон является автором нескольких книг по зоологии, в частности, африканской фауне. В настоящее время она живет с мужем и четырьмя детьми в маленьком городке Венатчи на востоке штата Вашингтон.

Канадский автор Ричард Ловетт, недавно отметивший свое пятидесятилетие, закончил университет с дипломом астрофизика, затем получил второе образование — юридическое, а после этого и третье — экономическое. Защитил докторскую диссертацию по экономике.

С 1989 года автор полностью переключился на творческую деятельность. Спектр интересов Ловетта чрезвычайно широк: он опубликовал шесть книг и более 2000 (!) статей в научно-популярных журналах США и Канады — о дистанционном зондировании, экологии, аналитической химии, токсикологии, а также об «экстремальном туризме», марафонском беге и велопутешествиях (писатель сам проехал на велосипеде 80 тысяч миль).

Читателям научной фантастики Ловетт был знаком, в основном, своими статьями в журнале «Analog», где автор в 2003 году опубликовал и первый рассказ «Броуновское движение». С тех пор писатель напечатал еще несколько художественных произведений, а его короткая повесть «Маленькие зерна» (2003) была признана лучшей годовой публикацией журнала «Analog».

Один из видных представителей американской фантастики последних двух десятилетий Майкл Даймонд Резник родился в 1942 году в Чикаго (предки его были выходцами из России). Окончив университет, Резник работал клерком в управлении железных дорог, кинологом, редактором в издательстве. Активный поклонник творчества Эдгара Райса Берроуза, он дебютировал в литературе откровенным подражанием кумиру — романом «Забытое море Марса» (1965), а затем выступил с рядом произведений героической фэнтези в духе того же Берроуза. Спустя пару лет писатель неожиданно оставил фантастическую литературу, переключившись на иные жанры, и успел сочинить под множеством псевдонимов более 200 произведений!

Возвращение Резника в научную фантастику состоялось в середине 1980-х. Сейчас на счету писателя около сотни рассказов и более 60 романов, многие из которых объединены в серии — «История будущего», «Рассказы о галактическом Мидуэе», «Хроники дальних миров», «Оракул», «Кириньяга». Известна также его эротическая тетралогия «Истории бархатной кометы».

Резник — четырежды лауреат премии «Хьюго», завоевал премию «Небьюла», не говоря о двух десятках других, рангом пониже. Хорошо известна его серия антологий на темы альтернативной истории: «Альтернативные президенты», «Альтернативные полководцы», «Альтернативные преступники», «Альтернативные тираны»; всего на счету Резника более двух десятков составленных антологий.

Андрей Саломатов родился в Москве в 1953 году. Некоторое время учился в Московском геологоразведочном институте, затем резко поменял специальность и закончил факультет станковой живописи Художественного училища им. 1905 года. После этого успел перепробовать немало занятий, но вот уже около десятка лет он профессиональный писатель и сценарист.

В литературу А.Саломатов пришел в начале 1980-х через легендарный Малеевский семинар, однако печататься начал в 1985 году, причем с произведениями для детей. В этом качестве он приобрел широкую известность, ему принадлежат такие популярные книги подростковых фантастических и сказочных повестей и рассказов, как «Наш необыкновенный Гоша» (1994), «Цицерон — гроза тимиуков» (1996), «Цицерон и боги Зеленой планеты» (1997), «Сумасшедшая деревня» (1998), «Возвращение Цицерона» (2000), «Сыщик из космоса» (2000), «Фокусник с планеты Федул» (2001), которые впоследствии принесли автору литературную премию «Алиса». В 2001 году вышел девятитомник А.Саломатова, куда включены почти все его произведения для детей.

В иной тональности работает «взрослый» Саломатов — автор психологических, с налетом сюрреализма повестей и рассказов, созданных на границе мейнстрима и фантастики. Наибольшую известность получил роман «Синдром Кандинского», удостоенный премии журнала «Знамя» и изданный затем в Париже. В 2003 году увидел свет первый сборник «взрослой» фантастики писателя — «Проделки Джинна», в 2003–2004 годах вышел двухтомник — «Синдром Кандинского» и «Кокаиновый сад». Рассказы и повести А.Саломатова были удостоены жанровых премий «Странник» и «Филигрань».

Английский фантаст Чарлз Стросс родился в Лидсе в 1964 году и после окончания университета с дипломом программиста работал по специальности, паралельно занимаясь журналистикой.

Дебютом Стросса в научной фантастике стал рассказ «Парни» (1987), и уже в середине 1990-х годов он полностью переключился на литературное творчество, продолжая, однако, вести колонки в журнале «Computer Shopper» и других британских компьютерных периодических изданиях. К настоящему времени в активе писателя четыре романа — «Праздник дураков» и «Сингулярное небо» (оба вышли в 2003 году), «Железный восход» и «Семейное торговое дело» (вышли в 2004 году), а также 25 рассказов и повестей (ряд написан в соавторстве с Саймоном Ингсом), лучшие из которых составили сборник «Тост» (2002). За последние два года три рассказа Стросса — «Лобстеры» (2001), «Трубадуры» (2001) и «Гало» (2002) — номинировались на премию «Хьюго». В настоящее время писатель живет в Эдинбурге.

Американский писатель Джастин Стэнчфилд родился в 1970 году и перепробовал множество профессий; на сегодняшний день он сам определяет себя так: «профессиональный ковбой-скотовод, временами — водитель снегоочистительной машины, временами — пилот-любитель, временами — музыкант, а в свободное от всего перечисленного время — писатель». Сейчас живет на семейном ранчо в штате Монтана.

Стэнчфилд увлекся литературным творчеством в середине 1990-х годов, первый его рассказ был напечатан в журнале для детей в 1997-м. С тех пор Стэнчфилд опубликовал четыре с половиной десятка рассказов и несколько пьес, в основном, детских, однако в ряде случаев «забирался» в другие жанры — фантастику, вестерн, хоррор. Сейчас писатель закончил первый научно-фантастический роман для детей, который ждет публикации в одном из издательств.

Далия Трускиновская сегодня, пожалуй, самая известная представительница русской литературы в Латвии. Родилась в 1951 году в Риге. После окончания филологического факультета Латвийского госуниверситета им. П.Стучки посвятила себя журналистике. В 1974 году начала публиковаться как поэт, а первой прозаической работой стала историко-приключенческая повесть «Запах янтаря» в журнале «Даугава» (1981). Помимо приключенческой прозы автор увлеклась детективами, написанными с изрядной долей иронии; позже они были объединены в сборники «Обнаженная в шляпе» (1990), «Умри в полночь» (1995), «Демон справедливости» (1995) и «Охота на обезьяну» (1996). Повесть «Обнаженная в шляпе» в конце 1980-х была экранизирована.

Участница семинаров в Дубултах и ВТО МПФ, Д.Трускиновская впервые выступила в фантастике в 1983 году с повестью «Бессмертный Дим», однако широкую известность ей принесла повесть в жанре городской фэнтези «Дверинда» (1990). С тех пор Д.Трускиновская «отработала» почти во всех направлениях фантастики, отдавая, однако, предпочтение историко-фэнтезийной ветви, социальной фантастике и городской сказке. Перу писательницы принадлежат книги фантастической прозы «Люс-А-Гард» (1995), «Королевская кровь» (1996), «Шайтан-звезда» (1998), «Аметистовый блин» (2000), «Нереал» (2001), «Дайте место гневу Божию» (2003), «Прекрасная Алена, или Окаянная сила» (2004) и другие.

Дважды, в 2001 и 2002 годах, писательница становилась лауреатом приза читательских симпатий «Сигма-Ф» за рассказы, опубликованные в «Если».

Под этим псевдонимом пишет американская писательница Мэри Кэтрин Королофф (вполне возможно, Королёва). После окончания колледжа она издавала городскую газету, работала ночным таксистом, «чтецом карт таро», а также преподавала разговорный английский в Японии.

Такая яркая биография просто располагала к занятиям литературой — дебютом стал рассказ «Полночь» (1991). С тех пор вышло еще 11 рассказов писательницы, созданных в жанрах научной фантастики, фэнтези и «литературы ужасов». В настоящее время Мэри живет с семьей в Орегон-Сити (штат Орегон), где работает консультантом по маркетингу в одной из местных фирм и в свободное время пишет рассказы.

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ