Марк, младший научный сотрудник кафедры мирмекологии, отпрянул в сторону, когда профессор Кеннет Беллвит прошествовал в лабораторию.

— Господи, ну и жарища! — прошипел Беллвит. Его рубашка с длинным рукавом была крепко привязана к шее галстуком, и над воротничком тут же образовались капли пота.

В отличие от всех остальных помещений Института биологических исследований, в которых тонированные стекла и мощные кондиционеры делали уличную жару понятием абстрактным, лабораторию Марка не отгораживали от амазонских джунглей ни ставни, ни даже жалюзи (сетка от комаров погоде не мешала). А вместо мурлыканья кондиционеров в комнату через открытые окна врывались птичьи трели.

— Разве жарко? Скорее, просто тепло. Моим муравьишкам нравится, когда тепло… — заметил Марк. Сам он носил удобные шорты и рубашку «сафари» с коротким рукавом. Он провел шефа к своему рабочему столу.

На столе лежали лишь пинцет с надетыми на его кончики кусочками ластика и лист бумаги. На листе был изображен квадратик со сторонами в пару сантиметров. В середине каждой стороны сплошная линия прерывалась, образуя «воротца» шириной в три-четыре миллиметра.

— Это и есть ваш гениальный секретный проект? — кивнул Беллвит на рисунок.

— Минутку… Я уверен, это вас поразит!

С этими словами Марк метнулся к окну, поднял сетку от насекомых и, удерживая ее одной рукой, достал небольшой террариум, что стоял на земле за окном. Он внес его в помещение, крепко подхватил обеими руками, и сетка за его спиной со звуком падающей гильотины отсекла лабораторию от джунглей.

Марк поставил террариум на лабораторный стол.

— Мои муравьишки лучше работают, когда могут после представления принести домой что-нибудь вкусненькое.

Беллвит наклонился и пристально вгляделся:

— Муравьи-листорезы. Вид Atta sexdens?

— На самом деле вид Atta cephalotes. — Марк взял пинцет и, аккуратно ухватив рабочего муравья, поместил его на бумагу у «главного входа» геометрической фигуры. Муравей тут же прошел через «воротца» и устремился к центру квадратика, где замер.

— Это все? — Завкафедрой выпрямился. — Вы научили муравья сидеть в нарисованной коробочке?

— Конечно, нет! — Марк взял другого рабочего муравья из террариума. — Смотрите, сейчас будет самое главное. — Он поместил и это насекомое у «главного входа». — Давай, малыш, покажи нам, что ты умеешь!

Второй муравей, как и первый, вбежал в квадрат.

Марк отложил пинцет:

— Теперь смотрите, что произойдет.

Муравьи коснулись друг друга усиками. Потом второй муравей прошел прямо и вышел через «черный ход», а первый тем временем покинул квадрат через «воротца» слева. Вне рисунка оба подопытных беспорядочно и, очевидно, совершенно бесцельно бродили по столу.

Марк указал пальцем на пустой квадрат:

— Они умело используют экстракт нижнечелюстной железы! Впечатляет?

— Нет! — отрезал Беллвит. — Что все это значит?

Марк вздохнул. Несмотря на весь предыдущий опыт общения с начальником, он надеялся на лучшее.

— Элементарная математика. — Марк «подошел» двумя пальцами руки к «главному входу» в квадрат. — Ноль муравьев плюс один муравей равняется одному муравью. — Он отодвинул руку и снова проделал ту же «прогулку». — Один муравей плюс один муравей равняются нулю муравьев, и один в уме.

— Что?! — Беллвит с такой силой хлопнул рукой по столу, что насекомые испуганно замерли.

— Да Боже мой, Кеннет! Муравьи считают в двоичном коде. Если я нарисую шестьдесят четыре соединенных квадратика, муравьи смогут производить 64-битные операции. Знаете, что это значит? Это как накопитель в микропроцессоре.

Беллвит холодно взглянул на Марка.

— Не думаю, что «Майкрософту» есть о чем волноваться.

— Может, и не о чем, но в каждом муравейнике у листорезов около семи миллионов особей. Вы только представьте: печатные платы, где вместо меди для соединительных линий используется феромон муравьев-разведчиков, а вместо электронов по ним бегают сами муравьи…

Хлоп! Беллвит снова напугал подопытных, но на этот раз они разбежались в разные стороны.

— Мы мирмекологи! Мы ИЗУЧАЕМ муравьев, а не ОБУЧАЕМ их цирковым трюкам!

Марк заинтересовался движением листорезов по столу, их отвлекающий маневр позволил темпераментному ученому не вспылить. При помощи пинцета он вернул насекомых «домой». Потом взял небольшую коробочку из выдвижного ящика стола, открыл ее и вытряхнул в террариум несколько белых хлопьев.

— Мелко нарезанные грибы плюс немножко сахарку. Столь же здоровая пища, какую они едят в природе, но вкуснее. — Марк отнес террариум обратно к окну и поставил на землю снаружи. — Награда за хорошую работу. Они уносят большую часть в муравейник.

Он выпрямился и повернулся к начальнику. Беллвит, держа ручку, как кинжал, и будто намереваясь проткнуть молодого ученого, размеренно произнес:

— Марк, я вас предупреждал об этом раньше, и много раз. Вы проводите нелицензированное исследование. Этого нет в вашем контракте. Зарплату вы получаете, а работа, на которую вас наняли, не сделана.

Марк отступил на шаг.

— Но это важно. — Он оперся о лабораторный стол и попытался встать на защиту своего дела. — Уилсон[1] назвал колонию муравьев единым суперорганизмом, одним существом. С феромонами вместо гормонов. — За окном раздался пронзительный визг обезьяны-ревуна. — Неужели вы не понимаете, что в муравейнике столько же нейронов, сколько в двадцати Homo sapiens? Треть амазонской биомассы составляют муравьи. Боже, если бы мы смогли толково их использовать, у нас бы…

— Не надо читать мне лекций. Этих насекомых я изучал уже в те времена, когда вы, ползая в памперсах, тащили их в рот.

Марк поднял было руку, но Беллвит возвысил голос и продолжил:

— Нет! Не перебивайте. Мы здесь для того, чтобы их изучать, а не обучать. Они не нуждаются в обучении, большое вам спасибо. И я не позволю вам со своими экспериментами превратить эти поразительные создания в сахарных наркоманов.

— Как вы их любите! — успел вставить Марк, когда профессор сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха. — Вы и не помышляете о том, чтобы убить их или закатать в формальдегид.

— Да, я восхищаюсь ими, — Беллвит поднял глаза к потолку. — И гораздо больше, чем млекопитающими. — Он снова взглянул на Марка. — И люблю муравьев гораздо больше, чем человекообразных, среди которых наименее привлекательны лично вы!

— Понял. Две ноги — плохо, четыре — хорошо, шесть — великолепно.

— Это живые существа, а не винтики из детского электронного конструктора. — Беллвит вернул ручку в карман рубашки. — Я считаю ваши опыты безнравственными!

Марк плюхнулся на стул и устало проговорил:

— Меня от вас тошнит.

Беллвит подался вперед и сердито парировал:

— Очень даже может быть. Но главный здесь я. Несмотря на все благосостояние вашей семьи, вашу учебу в частной школе, ваше раздутое самомнение и серебряную ложку во рту. Здесь за все отвечаю я. Ваш эксперимент закончен. С этого момента я направляю ваши действия. Ясно?

— Абсолютно, большое спасибо. — Марк встал, улыбнулся и, коротко кивнув, пошел к выходу. Схватившись за ручку двери, он повернулся. — Я увольняюсь. Немедленно! — И, покидая помещение, добавил: — Я смертельно устал от здешних порядков.

Марк захлопнул за собой дверь и рванулся по коридору. Через несколько шагов, трясясь от гнева и холода кондиционеров, он остановился.

Едва представляя себе, какой переполох наделал среди коллег-исследователей, он прислонился разгоряченным лбом к стене, закрыл глаза и сжал кулаки. Не в первый раз он спорил с Беллвитом об исследовании. Но сегодняшний скандал стал последней каплей.

Марк оттолкнулся от стены и вразвалочку побрел по Направлению к личному кабинету. Что он может сделать теперь? Бразильская Амазонка — наилучшее место для его исследований, а он, поддавшись минутной вспышке гнева, положил конец опытам.

Он снова разозлился, вспомнив слова Беллвита о богатых родителях и серебряной ложке. Удар ниже пояса. Он всегда считал свой счет в банке некоей позорной тайной. Марк остановился. Но, может, пришло время вытащить этот секрет на свет Божий.

В голове стали роиться планы дальнейших действий, походка ускорилась, оживилась. Конечно, придется недельку-другую перекантоваться без особых удобств, зато потом он в одно мгновение перейдет к активной деятельности. «Интересно, можно ли найти пару картонных коробок здесь, посреди амазонских джунглей».

Когда Марк выдвигал один за другим ящики стола, собирая свои вещи, вдруг раздался стук в дверь, и тут же Роджер, выпускник кафедры, ворвался в кабинет.

— Это же неправда? — беспокоился Роджер. — Вы же не увольняетесь?

— Однако же быстро тут распространяются новости…

Роджер ничего не ответил, и через несколько мгновений Марк перестал перекладывать бумаги и взглянул на студента. Роджер был всего лет на семь или восемь моложе своего научного руководителя, но по-прежнему имел восторженную наивность подростка.

— Я уверен, дружище, что защита твоего диплома прекрасно пройдет и без меня. — Марк пожал плечами. — Принимая во внимание все обстоятельства, без меня она пройдет даже лучше.

— Конечно, я думаю и о дипломе, но… — Роджер опустил глаза на свои спортивные тапочки. — Но я надеялся, что когда… перейду в аспирантуру, то смогу… работать с вами.

— Это было бы неплохо, — чуть покраснел от смущения Марк, уловив комплимент. Он вскочил. — Но, может, так оно и произойдет. Я собираюсь продолжать опыты. Через неделю или две у меня будет передвижная лаборатория где-нибудь здесь, неподалеку. — Марк указал на окно. — Я планирую жить в трейлере. Но легко можно заказать и пару вагончиков, чтобы у тебя было свое жилище. Да, мне это нравится. После защиты присоединяйся. Не откажусь от помощи.

— Это замечательно… — Роджер покачал головой. — Но Хогарт дает мне стипендию и должность в институте… Я не знаю, как там отреагируют, если я попрошусь сюда. А кроме Хогарта, в наше время денег на мирмекологию никто не даст.

Марк снял очки и задумчиво погрыз дужку:

— Да, вся наша кафедра финансируется этим фондом. — Он сунул очки в карман. — Но они заинтересованы в моей работе. Я им позвоню и попрошу за тебя. — Он сел за стол и потянулся к телефону: — А между делом я собираюсь немножко поболтать с ними о здешних событиях.

Роджер вскинул голову и хитро прищурился.

— Просто пара ничего не значащих слов о нашем дорогом профессоре, — сказал Марк, движением руки отправляя Роджера из кабинета.

Через одиннадцать месяцев передвижная исследовательская лаборатория Марка выросла от трех до пяти вагончиков. Они размещались на плоской вершине небольшого холма на одинаковом расстоянии от двух крупных муравейников и, выстроившись тесным кругом, скорее, напоминали не аванпост науки, а караван крытых повозок на Диком Западе, приготовившийся отразить атаку индейцев. Персонал по-прежнему состоял только из Марка, Роджера и десятка миллионов листорезов.

— У меня свой трейлер, спутниковая связь с интернетом, огромная зарплата и никаких возможностей ее потратить. О чем еще я могу мечтать? — вслух размышлял Роджер, сидя посреди беспорядочно заставленной приборами лаборатории. Он тщательно регулировал дозаторы сахарной смеси на демонстрационном столе-дисплее.

— Ну, возможно, о компании себе подобных, — сказал Марк, привинчивая клапан переключения к гибкой прозрачной трубке, которая змеилась сквозь стену лабораторного трейлера к одному из муравейников. — Может быть, я возьму еще парочку новоиспеченных аспирантов.

Роджер засмеялся:

— Да я пока не жалуюсь.

— Мы готовы, — сказал Марк. — Пора открыть клапан муравейника «А» и поглядеть, запомнили они программу или нет.

Марк взялся за переключатель, повернул его и в недоумении замер, услышав незнакомый зуммер.

— Что за черт?

— Думаю, это дверной звонок.

— Разве он у нас есть?

— Видимо, да. — Роджер оторвался от «смесепровода» и стал пробираться к двери.

Марк заметил муравья, без дела бредущего по демонстрационному столу, и с интересом склонился над насекомым. — Вид Atta, — заметил он, — но этот не из наших. Он подцепил чужака пинцетом и обратился к Роджеру: — Вынеси его отсюда, пожалуйста. Нам не нужны глюки на дисплее.

Когда Роджер проходил мимо, Марк положил муравья ему в руку.

— Ну, малыш, — Роджер взглянул в ладонь, — вот тебе целые джунгли.

Марк расправил плечи и с удовлетворением смотрел на свое детище — ящик высотой со стол и крышкой полтора на полтора метра — муравьиный компьютер. Дисплеем служила квадратная столешница, расчерченная зелеными и желтоватыми клетками, подобно шахматной доске. Каждая клетка имела в верхнем левом углу высовывающийся носик дозатора сахарной смеси и отверстие диаметром в три-четыре миллиметра в середине.

Марк достал чашечку Петри, где находились маленькие кусочки алюминиевой фольги. Кусочки были анодированы в темный или светлый тона, а по форме напоминали шахматные фигуры.

При помощи пинцета с тонкими кончиками Марк разложил «шахматы» на клетки дисплея. Когда он положил последнюю пешку, вернулся Роджер с визитером.

Кеннет Беллвит был одет соответственно тропическому климату и не походил на зануду-профессора.

— Я тут гулял по окрестностям и набрел на ваше поселение. Даже не подозревал, что вы находитесь всего в миле от института.

Марк выдавил улыбку и жестом пригласил гостя пройти. Он не сомневался, что Беллвит пришел не случайно, но совершенно не представлял себе, зачем.

— Пожалуйста, — сказал Марк, указывая на стул возле черного ящика. — Хотите чаю со льдом? Мы пьем его ведрами.

Беллвит остался стоять:

— Нет, спасибо, вы очень любезны. — Он осмотрел трейлер, избегая встречаться взглядом с Марком. — Знаете, Хогарт прекратил финансирование кафедры.

— Не знал. — Марк напрягся, вспоминая, как почти год назад в ярости позвонил в Фонд Хогарта и нажаловался на Беллвита. Сейчас он остро почувствовал вину.

— Гм, извините, — подал голос Роджер. — Думаю, мне лучше пойти и проверить соединения с муравейниками. Они, возможно, ну, требуют проверки.

Напряжение спало, Марк усмехнулся:

— Неплохая идея, спасибо.

Когда Роджер пробрался через тесноватое помещение к двери, Марк повернулся к бывшему начальнику:

— Кеннет, я рад, что вы пришли. Садитесь, пожалуйста.

— Роджер всегда прекрасно знает, когда и где быть надо, а где нет, — мягко сказал Беллвит, придвигая стул, — а если хорошенько подумать, то и холодный чай будет очень кстати.

— Вы все еще увлекаетесь шахматами? — спросил Марк, отходя в кухонный уголок и открывая холодильник.

— Да.

Марк звонко бросил в стакан кубики льда:

— Хотите партийку?

— Если вы не против…

— Нет, не со мной. С обитателями муравейника «Б».

— Что?! И для этого тут лежат фигурки из фольги? Нет, поверить невозможно!

Марк поставил перед профессором стакан с чаем.

— Нажмите зеленую кнопку.

Беллвит так и сделал, и через несколько секунд через отверстия в шахматной доске заструились муравьи. Листорезы были двух размеров: крепкие десятимиллиметровые рабочие насекомые и тоненькие пятимиллиметровые разведчики. По одному или по двое разведчики вскарабкались на каждую шахматную фигуру. Затем рабочие муравьи подняли черные, только черные блестящие фигурки, и те задрожали, как будто ожили.

— Господи! — Беллвит даже забыл про чай.

Пока люди наблюдали за действом, в уголках каждой клеточки появились блестящие капельки, оживив всю доску.

— Сахарная подкормка, — пояснил Марк. — Пищевая поддержка для игры и немножечко взятка. Им это нравится… Между прочим, ваш ход. — Он подал Беллвиту пинцет. — Берите свои фигуры и аккуратно ставьте их на нужные места. Извините, что выключил вентилятор — он все сдувает со стола.

— Господи! — повторил Беллвит, принимая пинцет. — Это невозможно!

— Вполне возможно, — Марк вертел в руках стакан с чаем, — если принять за основу компьютерный принцип фон Ньюмана: один муравей — один бит. Но сейчас мы используем нейроны мозга муравьев гораздо более эффективно. Автоматическое распределение.

Беллвит передвинул королевскую пешку на e4 и, не отрывая глаз от доски, сказал:

— Итак, вам удалось создать шахматный компьютер. Несомненно, интересно.

— Возможно, даже больше, чем шахматный. Для анализа действий Роджер использует операционную систему Jemima. — Марк старался говорить доброжелательно. — Например, это может быть генератор псевдослучайных чисел. Мы пытаемся понять, что побуждает муравьев играть, как они выбирают между двумя одинаково хорошими ходами. Игра показывает природу муравьев, в ней проявляется их сущность.

— И в чем же их сущность?… Ух ты! — Беллвит резко откинулся на спинку стула, когда насекомые передвинули свою королевскую пешку на две клетки вперед.

— Консервативная игра, — сказал Марк. — Без жертв, без гамбитов. — Он пожал плечами. — Это как изучать личность человека, играя с ним в шахматы. — Марк понизил голос: — Иногда мне даже становится страшновато.

— Боитесь муравьев?

— Организма, состоящего из нескольких миллионов муравьев.

Беллвит покачал головой, потом поставил коня на cЗ.

— Гм, Венская партия, — заметил Марк, наблюдая за игрой через плечо Беллвита. — Да вы и сами консервативно играете.

Беллвит не заметил дружеской «шпильки», казалось, он весь погрузился в игру.

Все было спокойно несколько следующих минут. Вдруг в дверях возник Роджер. Он оперся о дверной косяк и, едва переводя дух, проговорил:

— Тебе надо! Это увидеть! Действительно! Надо!.. Позади дома «Б»! Это невероятно! — Чуть отдышавшись, он схватил полевой бинокль. — Я не слишком уверен, что видел это, и возвращаюсь. — Через секунду аспирант снова исчез.

Беллвит задумчиво поднял взор:

— Ваша суета не слишком помогает сосредоточиться.

Марк успокоил его:

— Я выйду и посмотрю, что там такое. — Он снял с полки пластиковую коробку и чашечку Петри. — Вот. Если проиграете, наполните чашечку этими хлопьями. — Он поставил ее рядом с дисплеем. — Трофеи для победителей.

— Я не собираюсь проигрывать. — Беллвит вновь обратил все внимание на доску.

Возле двери Марк оглянулся:

— И постарайтесь обдумывать ход не больше пяти минут, а то муравьи нервничают, когда приходится слишком долго ждать. Играйте по правилам турнира: тронул фигуру — ходи.

Марк пронесся в дверной проем и потрусил к муравейнику «Б». Роджер стоял метрах в тридцати от объекта, сосредоточенно всматриваясь сквозь окуляры. Марк подбежал к нему поближе.

Не говоря ни слова, Роджер передал бинокль коллеге и указал на ровный пятачок у самого муравейника, где, казалось, две армии насекомых готовились предпринять какие-то активные действия.

Марк поднял бинокль:

— Боже мой!

Листорезы очистили на земле площадку и устроили поле для спортивных состязаний, выложив мелкими кусочками зеленых листьев шахматную доску. Два лагеря — белых и черных — составляли явно представители двух разных «кланов». Небольшие группки муравьев сформировали своими тельцами маленькие шахматные фигурки, не слишком отличающиеся от алюминиевых самоделок в лаборатории. Вокруг, с противоположных сторон, словно два сектора футбольных болельщиков, стояли две орды насекомых — они топтались на месте, шевеля усиками.

Два узких, плотных черных потока тянулись от шахматной доски. Хотя бинокль не позволял различать отдельные особи, Марк легко мог представить вереницы муравьев-разведчиков, несущих «разведданные» и «приказы» туда и обратно между своим «домом» и полем брани.

— Мне представляется, что они отличают белые фигуры от черных по запаху, — Марк навел бинокль на один из муравейников — массивное земляное образование неподалеку. — Полагаю, это и есть ответ на вопрос, запоминают ли они программу.

— И как ты думаешь, что тут происходит? — спросил аспирант.

— Территориальная разборка — куча «А» против кучи «Б». — Марк вернул бинокль.

— С помощью игры в шахматы?

— Полагаю, да, — ответил Марк.

— Не понимаю, как они могут играть в шахматы без твоего компьютера, — размышлял Роджер, не опуская бинокля.

— Мой ящик — всего-навсего инструмент. Тренажер. Муравьи, целый муравейник, сами и являются компьютером.

— Знаешь, — сказал Роджер, — а я до сих пор не верил, что эти малявки образуют суперорганизм.

— Кажется, я тоже. — Марк смахнул случайного жучка с рубашки. — По правде говоря, интересно, не стал ли наш эксперимент «самиздатом». Может, пытаясь обнаружить признаки сверхорганизма, мы случайно его и создали.

— Ну, вообще-то сейчас они определенно кажутся чем-то большим, чем компьютер… — Роджер напряженно выпрямился, его глаза прилипли к окулярам. — О Боже, не может быть!

— Что там?

Роджер передал бинокль:

— Белые только что взяли ладьей слона.

— Но я не… — Марк навел окуляры. — Черт возьми!

Одно из полей расчерченной земли, по-видимому, где раньше стоял слон, стало местом кровавой битвы. Муравьи-солдаты со стороны белых вошли в клетку и методично рвали в клочья муравьев, из которых состояла взятая фигура. Несчастные насекомые, однако, не оказывали никакого сопротивления.

После убийства слона, муравьи-солдаты убежали на «трибуну болельщиков белых», пока муравьи-рабочие уносили останки с поля боя.

— Теперь мы знаем, почему они не играют гамбитов и вообще не жертвуют фигуры, — сказал Роджер.

— Я почти не хочу знать, — пробурчал Марк, — но любопытно, что происходит, когда одна из сторон выигрывает.

Им не пришлось долго ждать. Силы черных провели успешную атаку, и как только белый король упал, «болельщики» черных ринулись на доску и уничтожили все оставшееся войско поверженного монарха, кроме своих муравьев-разведчиков. Затем, ведомые отрядом солдат, они хлынули через доску и расправились с «болельщиками» белых. Побежденная сторона по-прежнему не сопротивлялась.

Наконец, когда выжившие стали расползаться по своим муравейникам, Марк опустил бинокль. Он протер глаза и задумчиво уставился вдаль.

— Ты чего? — забеспокоился Роджер.

— Может, надо было послушаться Беллвита.

— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Роджер, — то, может, это и хорошо, что муравьи научились разрешать споры посредством шахмат. Может, уничтожение нескольких сотен муравьев спасет десятки тысяч.

— Возможно.

Марк приблизился к муравьиной шахматной доске и опустился на колени. Местечко выглядело как фермерские угодья с высоты птичьего полета. Светлые клетки вместе с четко очерченными границами выглядели как поля, украшенные нежной зеленью всходов, а темные казались свежевспаханными и готовыми к севу.

Вблизи же картина была иная — смерть и разорение. Оторванные жвала, ножки и усики покрывали поле битвы. Муравьи лежали на спинках, разорванные пополам куски насекомых перемежались с еще живыми, но уже обреченными особями, слабо шевелившими лапками.

Марк стоял, ощущая слабый запах мускуса — феромона муравьиной смерти, поднимающийся от места кровавой бойни. Он медленно встал и безмолвно потащился обратно к трейлерам. Роджер мрачно следовал за ним.

Как только Марк открыл дверь трейлера-лаборатории, Беллвит повернулся на вертящемся стуле к входящим:

— А-а, вот и вы!

Профессор заметил на колене муравья — тот перебирался с защищенного шортами бедра на голую ногу. Беллвит щелчком сбил листореза. Марк рассеянно проследил за полетом муравья. Потом заметил отсутствие насекомых на дисплее. Доска была пуста. Сахарные кормушки по-прежнему блестели, фигуры были расставлены в боевом порядке, но черные игроки исчезли.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал Беллвит, — они только что ушли.

— Может, муравьи не могут одновременно играть две партии, — предположил Роджер, подходя к столу.

— Возможно, — Марк уставился на шахматные фигуры — простая позиция, миттельшпиль. — Нет, тут что-то не так, — он повернулся к Беллвиту. — Скажите мне точно, что случилось. Очевидно, сейчас ход черных. Как пошли вы?

— Ладья a1 — c1.

— То есть вы взяли ладью, поставили на с1, а муравьи покинули поле. Так?

— Ну, не совсем. — Беллвит заговорил, будто защищаясь. — Этой фольгой так непривычно играть. Я пошел пешкой с2-сЗ, а как только поставил, то сразу заметил, что у черных сильная коневая «вилка». Черные еще не сделали ход, и я вернул пешку на с2 и пошел ладьей.

— Вы возвратили ход?

— Ну, технически — да. Но…

— И что было потом?

Беллвит пожал плечами:

— Муравьи-разведчики немного потоптались вокруг, а потом ушли вниз через отверстия. Через минуту разведчики вернулись и увели всех остальных. Это и случилось как раз перед вашим появлением.

— Они играют по правилам турнира, — сказал Марк. — Я бы сказал, они подумали, что вы смухлевали.

— Смухлевал?! — Беллвит вскочил на ноги. — Не смешите меня. Они просто муравьи, следующие шахматной программе. И они не думают.

— Может, и так, — Марк повернулся к Роджеру. — У нас еще много сахарной смеси?

— Да уже кончается. А что?

— Ты не мог бы подготовить ее побольше, литров десять или около того?

— Десять литров?! — присвистнул Роджер. — Думаю, да. А зачем?

— Звучит глупо, но чувствую, что надо бы извиниться. — Его глаза быстро осмотрели трейлер. Муравьев не было видно, но молодому ученому послышался едва уловимый скрип и шуршание целой орды насекомых. — Мне это не нравится. Думаю, подкормка нам понадобится очень и очень скоро.

— Ага. — Роджер тоже казался напряженным. — Я мигом. Нервно оглядывая лабораторию, Роджер покинул трейлер.

Марк повернулся к Беллвиту:

— Знаете, возможно, вам пора вернуться в институт. Роджер вас проводит. — Он насторожился. Чуть слышный скрип прекратился.

— В чем дело?

— Что-то здесь неправильно, — мягко сказал Марк, больше для себя, чем для Беллвита. Он покачал головой и краем глаза уловил движение, которое привлекло его внимание. Он резко повернулся к шахматной доске — на игровые поля выходили муравьи. Марк наблюдал, как рабочие занимали свои места под фигурами, пока разведчики стремительно перемещались по всему столу, взбираясь на фигуры и скапливаясь у отверстий.

— Ага, — сказал Беллвит, — похоже, они готовы продолжать игру.

— Не совсем. — Марк наблюдал, как муравьи отменяют последний ход Беллвита и устанавливают ладью на a1. — Мне кажется, они очень серьезно воспринимают правило «тронул — ходи».

В качестве своего хода муравьи выполнили коневую «вилку», которой и боялся профессор.

— Я не могу играть с такой позицией, — запротестовал Беллвит. — Мне придется продать душу дьяволу, чтобы выиграть эту партию. Нет. Я не играю. Фактически… — он оглянулся на Марка, потом замер, указывая на что-то…

Марк посмотрел.

Муравьи, муравьи, муравьи. Они струились из трещин в стенах, из-за ящика-компьютера, из окон, из неиспользуемых вентиляционных отверстий. Тысячи, сотни тысяч муравьев вливались в помещение, пока не образовали сплошной ковер, местами толщиной в три особи, покрывающий весь пол трейлера, кроме маленького островка вокруг дисплея, где находились двое ученых. Муравьи ползли по мебели и даже по стенам — волна мерцающей черноты, поднимающаяся к потолку.

Марк резко вдохнул и ощутил сильный лимонный запах — цитронеллал, — сигнал к обороне у листорезов.

— Думаю, вам надо играть.

— Что вы имеете в виду?

Марк хотел было описать муравьиное побоище, которому только что был свидетелем, но передумал.

— Играйте аккуратно и не торопитесь. Это даст Роджеру время намешать сахарной подкормки. — Он взглянул на бурлящую массу муравьев. — И, ради Бога, ни в коем случае не возвращайте ходы!

Пока Беллвит сосредоточивался на игре, Марк тронул границу круга носком туфли. Муравьи чуть отступили. В порядке эксперимента молодой ученый попытался пробраться к двери — листорезы расступались перед ним.

Увлекшись передвижениями насекомых, Марк незаметно отошел от стола. Когда он продвинулся примерно на пару метров, то повернулся и попытался скользнуть обратно. И как раз собирался крикнуть Беллвиту, чтобы тот бросал игру и пробирался к двери, но, случайно глянув вниз, увидел, что его туфлю оккупировал целый отряд муравьев-солдат. Очень осторожно он отодвинул ногу. Листорезы отступили.

Марку разрешали уйти, но не позволяли вернуться к шахматной доске. Он тихонько окликнул Беллвита:

— Я собираюсь помочь Роджеру с подкормкой. Не думаю, что муравьи вас отпустят до конца игры.

— Нет! Останься! Пожалуйста! — голос Беллвита дрожал, в глазах мелькал испуг.

— Но я не могу к вам подойти. Они меня не пускают. Однако думаю, мы сможем умаслить их сладеньким, — Марк продолжал двигаться к двери.

— Принесите инсектицида, — крикнул Беллвит. — У вас есть что-нибудь такое?

— Конечно, нет. Держитесь. Как только я выйду на волю, сразу же вернусь с кормом. Играйте осторожно.

Марк пошел быстрее, сметая муравьев с дороги и почти не дожидаясь, пока они уберутся самостоятельно, но в недоумении замер и оглянулся, когда вдруг услышал смех Беллвита.

Тот показывал на доску:

— Они сделали ошибку. Плохой ход!

Марк вытянулся, пытаясь разглядеть позицию. И впрямь казалось, что ход неверный. Муравьи могли потерять ладью.

Профессор широко улыбнулся:

— Итак, малыши, держу пари, вам бы хотелось вернуть этот ход.

— И быстро взял ладью.

Марк подождал следующего хода черных — он последовал менее чем через минуту.

Беллвит подался вперед и уставился на доску, его улыбка медленно гасла.

— Что не так? — спросил Марк.

— Они ее пожертвовали, — мягко сказал Беллвит, — великолепная ловушка. Я бы заметил, но вы сказали, что они никогда так не играют.

— Не могу поверить.

— А ты поверь, черт побери! Я так больше не могу!

Марк видел, что Беллвит дрожит, но не смел утверждать, от возмущения или от ужаса.

— Успокойтесь. Просто играйте медленно и не позволяйте добраться до вас.

Глядя под ноги, Марк пробился к двери, прокладывая извилистую тропку через тесную лабораторию.

Он открыл дверь и оглянулся: пол, стены, а теперь уже и потолок — все было покрыто блестящим черным слоем муравьев. Может, Беллвит сумеет вырваться оттуда? Вряд ли. Проход, даже пробег сквозь этот строй будет самоубийством. Марк отпустил дверь, и она захлопнулась.

На земле насекомых не наблюдалось, и можно было пробежаться по влажной упругой тропической почве.

Когда Марк ворвался в трейлер-склад, Роджер доставал миску из микроволновки.

— А еще у нас кончился раствор трипсина, — неспешно сообщил Роджер сквозь жужжание энергогенератора. — Надо бы сделать еще. Как там в лаборатории? — спросил он, смешивая раствор трипсиновомальтина с сахарной подкормкой.

— Беллвит заканчивает партию, — мрачно ответил Марк. — И проигрывает.

И тут же исследователи услышали долгий, исполненный боли крик. Марк метнулся обратно, крикнув через плечо:

— Поторопись!

Он бросился к лабораторному трейлеру, мысленно настраивая себя на массовое уничтожение насекомых. Ему придется давить муравьев ногами. Ученый постарался отбросить субъективное мнение — пытался не ставить жизнь Беллвита против доказательства существования сверхорганизма. Он надеялся, что даже если убьет тысячи муравьев, суперсущество выживет и снова захочет играть в шахматы.

Но если он бросится на защиту Беллвита, как ответят на это муравьи? Он содрогнулся от этой мысли. Станет ли он тоже военным трофеем? Марк не знал, как будет правильнее, благоразумнее. И у него не было времени хорошенько все продумать.

Он распахнул дверь. В нос тут же бросился и чуть не перекрыл дыхание запах феромона опасности, выделенного из нижнечелюстной железы бесчисленного количества раздраженных листорезов. Беллвит неловко лежал на полу возле стола-дисплея. Волны муравьев откатывались от его тела, одна из них направилась прямиком к Марку. Ученый проявил твердость и не дрогнул, но все-таки не удержался от вздоха облегчения, когда увидел, что насекомые пробежали мимо него, в дверь. Он взглянул через плечо — муравьи устремились «по домам».

Беллвит застонал, и Марк рванулся к нему. Все тело несчастного было покрыто укусами муравьев, воспаленными, красными и, видимо, болезненными. Битва была жестокой. Сотни раздавленных муравьев лежали вокруг поверженного профессора.

Осознавая, что говорит явную глупость, Марк спросил:

— С вами все в порядке?

Беллвит насмешливо взглянул на коллегу:

— Все отлично. Просто замечательно.

Марк помог ему сесть. Беллвит задыхался от боли при каждом движении.

Дверь распахнулась, и вбежал Роджер с сахарной смесью. Он поставил канистру у стены и бросился к дисплейному столу.

— Вот это да!

Вдвоем Марк и Роджер подняли Беллвита и усадили на стул.

— Они пытались убить меня, — Беллвит затрясся. — Если бы вы не пришли, я бы уже умер.

— Не думаю, — Марк склонился над дисплеем и задумчиво принялся расставлять шахматы из фольги. — Здесь работают интеллигенты.

Роджер вскинул голову и прищурился.

— Думаю, они не собирались вас убивать, — Марк указал на крупные красные пятна. — Укусов полно по всему телу, но они не опасны. А листорезы действительно могут угрожать жизни. Думаю, они вас просто проучили.

— За что это? — удивился Беллвит.

— Они знают, что такое награда. Почему бы им не понять, что такое наказание? Думаю, они применили именно наказание за то, что вы возвратили ход.

Беллвит фыркнул:

— Я им что, малолетний растяпа?

— Может, для них мы все такие.

Беллвит коснулся одного из укусов на ноге, скривился от боли и отдернул руку.

— Просто звериная жестокость. Сверхмуравьи…

— Может быть. Роджер, проводи профессора Беллвита в свой трейлер, чтобы он привел себя в порядок. Нехорошо получится, если в раны попадет инфекция.

— Да, конечно.

— А после возьми «лендровер» и отвези профессора обратно в институт. Мне надо тут кое-что обдумать.

Аспирант кивнул и помог Беллвиту подняться на ноги.

— До свидания, Кеннет, — сказал Марк, провожая Беллвита к двери. — Мне действительно очень жаль, что так получилось. И с шахматами, и с Хогартом. Не знаю, смогу ли помочь, но я позвоню им и постараюсь замолвить за вас словечко. — Он придержал дверь. — Простите.

Когда они ушли, Марк подмел ковер, потом налил себе стакан чая со льдом. Он сделал большой глоток и стал беспокойно расхаживать по лаборатории. Все время он считал листорезов своими маленькими друзьями, и его тщеславие и самомнение не позволяли даже допустить мысли, что они — нечто иное, гораздо большее. Марк остановился и посмотрел вниз, на пустынную шахматную доску.

Они — нечто большее.

Можно ли с ними общаться. Можно ли общаться с НИМ.

Марк снял очки и задумчиво погрыз дужку: «Что мне действительно надо, это старая добрая партия в шахматы».

Он сел, сделал большой глоток чая, потом потянулся к зеленой кнопке, мгновение поколебался и — нажал.

Перевела с английского Татьяна МУРИНА

© Carl Frederick. The Study of Ants. 2003. Публикуется с разрешения автора. Первое издание — журнал «Analog», 2003.

Стояла ранняя весна. За окном гостиной высились панельные дома, но душа просила иной картинки. Поэтому я решил выйти на кухонный балкон. Здесь, под облачным небом, Город оставался по другую сторону дома. К тому же панельная махина поглощала уличные шумы — вой троллейбусов, скрежет трамваев, гул и рокот машин. Обычно после обеда поле оглашалось криками детей, но в тот день ребята еще не вернулись из школы, и было тихо, то есть достаточно тихо, чтобы погрузиться в собственный мир, отрешившись от прелестей цивилизации. Я отдыхал, покуривая сигарету. Что-то защекотало мне руку, я даже вздрогнул — настолько глубоко ушел в себя.

Муравей. Точнее, крылатая принцесса своей крошечной расы. Я стал разглядывать ее. После утомительного полета она приводила себя в порядок — подергивала усиками, отряхивала пыль с головки, расправляла крылышки. Я поднес кисть руки почти вплотную к глазам. Букашка была тоненькая, изящная, черная, как капелька смолы, а на крыльях у нее переливалась радуга, хотя солнца не было и в помине.

Я посмотрел, уж не сломала ли она крылышки, и вдруг мелькнула мысль: что за судьба ждет это маленькое создание? Ведь ее может склевать птица или растоптать чей-нибудь башмак, она может утонуть в луже с разводами от бензина и машинного масла. Но если все эти неприятности обойдут ее стороной, то эта принцесса сможет, пожалуй, создать свое маленькое королевство, которое со временем превратится в великую муравьиную империю… Я рассматривал ее, такую маленькую, хрупкую, беззащитную, размышляя о том, что, в сущности, природа довольно беспощадна и равнодушна к своим чадам. Хотя у этой шестиногой крылатой принцессы есть шанс сделать то, что и людям-то редко под силу… иначе империи и великие державы росли бы, как грибы после дождя… Дождь… вот он сейчас, наверное, стал бы для нее катастрофой. И мне вдруг захотелось, чтобы именно эта крошка — и никакая другая из миллионов ее сестер — выжила и смогла осуществить то, ради чего взлетела — первый и последний раз в жизни.

И тогда она взглянула на меня.

Да, принцесса повернула головку, и черные бусинки ее глаз остановились на моем лице. Я понимал, что это полная чушь, что эти кругляшки совершенно не похожи на человеческие глаза, но не мог отделаться от ощущения, что в этот момент она меня разглядывала… и даже оценивала.

И наконец сделала выбор… и позвала за собой.

Я стоял среди леса, среди невиданно могучих деревьев, корни которых вздымались над землей, как гигантские щупальца, покрытые грубой и сморщенной кожей. Кроны взлетали на головокружительную высоту, а внизу простирались целые лабиринты пещер, состоящие из земли и огромных корней со свисающими мхами.

Честно говоря, я обратил внимание на эти деревянные чудовища гораздо позже, потому что первое, что захватило меня целиком и полностью, была она. Королева.

Я окрестил ее так сразу же, едва увидев. Никакое другое слово — да и это слишком бледное — не соответствовало гордой осанке, величественно вскинутому подбородку и сиянию абсолютной власти, исходящему от нее.

Длинные смоляные волосы, ниспадая, почти полностью скрывали ее фигуру, однако под черным шелком все же угадывалась причудливая ткань ее одежды. Потом я понял, что это не ткань, а прошлогодний лист, черно-коричневый, еще влажный. Кожа у Королевы была смугловатой, но на фоне волос и листа вся она светилась, как восковая. Более стройной девушки мне не приходилось встречать. Более красивого лица, хотя несколько холодноватого и сдержанного, я еще не видел. Оно было жестким и нежным, суровым и мягким… Неописуемым.

У нее были настолько черные глаза, что граница между зрачком и радужкой не обозначалась. Глаз — сплошной огромный зрачок. Белки голубые. Брови, ресницы, скулы, нос, губы — особенно губы — были просто пугающе красивы.

Она смотрела внимательно, не улыбаясь, не морщась. А я уставился на нее и слова не мог вымолвить, сбитый с толку, смущенный ее спокойствием, и сам казался себе недотепой, простаком. Она была настолько недоступной и далекой, словно нас разделяли миллионы световых лет. Я сжался от одной мысли, что прикоснуться к такой женщине возможно только в мечтах. Смотреть на нее было невыносимо, но не смотреть — просто нельзя.

Внезапно Королева что-то заметила за моей спиной, мне показалось, что от страха глаза стали еще больше. Но я не оборачивался до тех пор, пока она жестом не приказала мне сделать это.

В животе похолодело, а сердце заколотилось, готовое выпрыгнуть из грудной клетки. У меня был Соперник.

Он походил на гладиатора и был примерно на голову выше меня. Гора мускулов, мощный торс. Чресла опоясаны набедренной повязкой из крупных опавших листьев, на ногах — сандалии из сплетенных корешков. Он сжимал короткий, отполированный до синевы меч. Его плечи и грудь, живот и колени украшали коричневатые накладки. Приглядевшись, я понял, что это не доспехи. Просто кожа в этих местах затвердела и ороговела, как панцирь у жука. Я видел шрамы на его теле, вздутые вены — от них веяло смертью. Голову Соперника венчало нечто похожее на шлем — огромная скорлупка грецкого ореха, украшенная рогами. Рога потемнели, очевидно, от крови противников. В прорезях шлема я увидел черные холодные глаза воина. Они имели удивительное сходство с ясными очами Королевы… В них, как и в ее глазах, я не заметил ни задумчивости, ни волнения.

Казалось, еще мгновение, и он сделает выпад, чтобы отнять у меня жизнь. Наверное, почувствовав это, я оглянулся на Королеву — чтобы посмотреть на нее в последний раз…

Она протягивала мне меч, бесшумно подойдя почти вплотную, и я почувствовал ее пьянящий и завораживающий аромат.

Я взял оружие, даже не осмелившись коснуться руки Королевы, отчего ее взгляд чуть-чуть потеплел, но, может быть, мне это только показалось. Набрав в легкие воздуха, я обернулся к противнику.

Он даже не пошевелился. Ждал — равнодушный и самоуверенный. А моя отвага тут же испарилась, уступив место глубокому отчаянию — не пройдет и минуты, как я буду мертв, а он и она…

Именно отчаяние толкнуло меня вперед, но никак не храбрость. По реакции моего противника я понял, что в схватке с ним у меня нет ни малейшего шанса на победу. Уверенный в своем успехе, он стоял неколебимый, как скала.

Он был воин, а я — его очередная глупая жертва.

Мне так захотелось еще раз взглянуть на Королеву, на эти плечи, стройную фигуру, губы, глаза… Но удержали стыд и страх, и я бросился в атаку, словно в омут головой…

Он мог встретить мой неуклюжий выпад, небрежно его отбить и нанизать меня на черное острие — и это было бы логичным и естественным итогом схватки.

Меня спасли исключительно моя неловкость и неумение обращаться с холодным оружием.

Я сделал выпад, замахнулся и… слабая рука выпустила рукоять меча. Я замер как вкопанный, но клинок по инерции продолжал лететь вперед.

По чистой случайности меч вонзился точно в солнечное сплетение Соперника, туда, где между ороговевшими пластинами была маленькая щелочка, которая то увеличивалась, то уменьшалась в такт его дыханию. Клинок вошел невероятно легко, и мне даже показалось, что я услышал, как его кончик уперся в позвоночник противника. И остановился, до половины застряв в плоти страшного воина. Кожа Соперника стала мраморной, взгляд потускнел и угас, тонкая струйка крови вытекла на пластины живота, другая показалась из уголка открытого, словно в крике, рта. И враг беззвучно рухнул на спину.

Я стоял и тупо смотрел, не веря в свою победу. Наконец меня пробила дрожь.

Но Королева знала, что делать.

Она подошла к поверженному воину, извлекла меч из мертвого тела, сложила ладони и подставила их под текущую струйку крови. Потом посмотрела на меня и протянула мне этот живой кубок.

Пей, сказали ее глаза. Они блестели. Губы приоткрылись, словно для поцелуя.

Я не стал отворачиваться. Встал на колени, но пригубил не сразу. Сначала погладил ее по щеке. Она нагнула голову и на миг прижала кисть моей руки к своему теплому плечу. А потом настойчиво поднесла сложенные ладони к моим губам и снова посмотрела на меня повелительно.

И тогда я понял, что ради нее готов на все. И я испил кровь своего врага.

А потом Королева повела меня в пещеру, под корни дерева-великана, и там, на белесом мхе, я понял: до сих пор я не имел представления о том, что такое любовь.

Так я стал Королем.

Королева родила примерно через неделю. Все это время я как угорелый носился в поисках пищи. Рвал для нее фрукты, находил ежевику величиной с апельсин, таскал грибы размером с пляжный зонтик, но особенно много ей требовалось мяса, поэтому из своего ремня я сделал пращу. Дня через два научился метать так, чтобы камень не попадал мне по голове. Понял, как лучше раскручивать ремень, чтобы увеличить начальную скорость снаряда. И вскоре стал профессионалом в деле истребления летающих тварей — бабочек, стрекоз и даже мелких птичек. И все равно еды не хватало. Тело убитого мной Соперника было обглодано до последней косточки. Странно, но факт: мясо его напоминало копченую курицу. Королева нашла применение даже панцирю, сделав из него ножи и иголки, а я смастерил для нее довольно симпатичную расческу. Еще изготовил удобный гарпун, которым ловил рыбу в ближайшей реке. Почти каждый вечер мы купались, но всегда осторожно и с оглядкой. Часто моя спутница и любимая вдруг пугалась чего-то, хватала меня за руку, и мы спешили укрыться в берлоге под корнями, хотя я не замечал даже намека на угрозу извне. Мы бежали, и мне было страшно смотреть на ее громадный живот, который бешено трясся при беге…

Мы вместе рыли новые пещеры и землянки, застилали их мхом и перьями. Моя подруга сплела сандалии из мягких древесных волокон. Как-то я поймал улитку величиной с автомобильную шину, но не позволил Королеве есть ее сырой, как она это делала прежде. Из черепа убитого воина я соорудил нечто вроде котелка, в котором и сварил нашинкованное мясо улитки. Огонь я добывал с огромным трудом, но после того, как он однажды вспыхнул в нашем очаге, Королева уже не давала ему угаснуть. И с тех пор есть невареное или нежареное стала заметно реже.

Она родила двенадцать детей, не проронив ни звука. Я принял первенца и просто ошалел от восторга. Пуповину перерезал мечом… Потом мне уже было не до эмоций — надо было принимать остальных, быстро обмывать их, пеленать в заранее заготовленную чистую листву, подносить на удивление тихих младенцев к ее груди, которая приобрела просто чудовищные размеры…

Трое малышей родились мертвыми. Четверо скончались спустя несколько часов. Королева утомилась и спала. Я тоже устал, но надо было поддерживать огонь в очаге, носить воду, хоронить умерших младенцев, следить, сыты ли остальные… Так что времени на скорбь и радость у меня просто не оставалось.

Последовала еще одна сумасшедшая неделя нескончаемых трудов и забот. С легким удивлением я отметил, что все пятеро выживших младенцев — девочки, и росли они потрясающими темпами. А вместе с ними росли и их животы. Они родились крупными… и беременными. На девятый день своей жизни они начали рожать, не переставая — до самой смерти.

А моя Королева буквально за одну ночь похудела, тело снова стало, как у девочки — растаяли следы первой беременности, и фигура опять стала гибкой, стройной и молодой. С тех пор она беременела редко и совсем не полнела. Зато дочки плодили новых младенцев, которые являлись мне детьми и внуками одновременно.

Я и опомниться не успел, как у меня появились помощники на охоте, в возведении новых галерей для жилья, складов и грибниц, яслей и мастерских. Нашу старую одежду из листьев, которая стремительно ветшала, сменили сотканные из древесных нитей хитоны. Лучше и прочнее стали сандалии. Купаться мы ходили уже не одни, как прежде, а в сопровождении охраны из воинов в бронекоже, обученных сражаться копьями с костяными наконечниками. Во время купания они охраняли все наше племя — рано на рассвете и вечером в лучах заходящего солнца. Лишь пятеро Маток не покидали своих землянок, им носили туда воду в деревянных корытах. Они стали похожи на слоних, однако их рубенсовская красота расцветала — в них было что-то величественное и гармоничное. В конце концов, это же мои дочери!..

Роль акушерки для моих первых внуков тоже пришлось исполнять мне. И тогда меня еще сильнее пронзило ощущение совершающегося таинства — рождения новой жизни. Но со временем обилие новорожденных притупило это волшебное чувство, и я равнодушно слушал тихий плач своих новых потомков и наблюдал, как уносят завернутых в листву умерших младенцев.

Моей главной задачей было обучить своих подданных тому, чего они не умели. Хотя их врожденные навыки меня изумляли, но делали они все чисто механически, слепо, интуитивно. Я же пытался развить в них творческое начало.

Не на последнем месте была речь.

Со временем они привыкли разговаривать. Наиболее способным даже удавалось сложить фразу из трех слов, но обычно им хватало одного слова, а все остальное они «договаривали» взглядом, жестом или мимикой — как и Королева. А меня прозвали Королем-со-Словами.

Ночи мои были заполнены ее любовью. Когда днем она проходила мимо работающих без устали соплеменников, те приободрялись, воодушевлялись, хотя Королева не проявляла по отношению к ним ни особой теплоты, ни материнской заботы. Я же, наоборот, обласкивал девушек и женщин, похлопывал по плечу юношей и мужчин. На меня они реагировали иначе — оживлялись, лица их смягчались, глаза теплели.

Холодность, сдержанность и равнодушие Королевы таяли и исчезали лишь ночью, когда я заключал ее в свои объятия. Она даже шептала мне что-то на ушко, хотя это трудно было назвать словами, скорее, мурлыканьем, которое лилось и журчало так мило, так ласково.

Мы занимались любовью часами, а когда я доходил до полного изнеможения, то, отдыхая, делился с ней своими идеями. Она отвечала жестами, причем делала это настолько красноречиво, что мне порой казалось, будто я слышу слова.

Реагировала она на мои идеи тремя способами. Могла, например, уткнуться щекой мне в грудь или поцеловать, если была согласна с моим планом. В случае же несогласия энергично поводила плечами или категорично рассекала ладонью воздух. Этот жест она частенько использовала и днем. При общении с рядовыми членами племени она также использовала мимику и жесты. Кроме того, ей удавалось еще каким-то неизвестным мне образом внушать им свои мысли — достаточно ей было просто указать на что-то или нахмурить брови, как из целой кучи найденных Сборщиками предметов они приносили не только то, что было нужно, но и требуемого вида.

Я даже, помнится, подумал, нет ли у нее телепатического дара? Скорее всего, был.

Когда я впервые услышал о Кампос-де-Отоньо, мне стукнул шестьдесят один год. В то утро мне пришлось убедиться, что в зеркале отражаюсь уже не я. Сам я высокий и нескладный, с рыжими волосами, расчесанными на пробор посередине, с белыми здоровыми зубами, которые я драю по шесть раз в день — да-да, черт возьми, клянусь, что это так. А в тот день, когда мне сказали про Кампос-де-Отоньо, зеркало показало толстого и лысого старика. О Кампосе мне поведал… этот, как его?… ну, в общем, кто-то из молодых и зеленых детективов. Кстати, я никогда не думал, что закончу свои дни в этом городишке, да и кто из нас об этом думает?… Простите, но я не помню имени того новичка. Кажется, он закончил академию в Рине, это где-то в Германии. Вы там когда-нибудь бывали? Однажды я съездил туда в отпуск, проведать дочку. Наверное, она там до сих пор живет.

Извините, но вы хотите, чтобы я рассказал вам про убийства. Преступления Ковбоя? Да, именно так называлось это дело. Это было два года назад… или три?… в общем, в 2216 году. Сейчас-то я не забываю даты: время для меня стало слишком важным фактором…

На осмотр первого трупа в Синий квартал я выехал утром. Жертвой оказался врач, которому перерезали горло. Его нашли в кабинете, где он принимал пациентов, и вокруг него все было в крови. В Кампос-де-Отоньо не часто приходится видеть кровь, некоторые ее вообще не видят. Или не хотят видеть. Понимаете, когда ежедневно играешь со смертью в прятки, то поневоле предпочтешь держаться подальше от всего того, что с ней связано. Поэтому тип, который нашел тело доктора Пеллхема, был настолько потрясен зрелищем, что его пришлось отправить в больницу. Кажется, там он и скончался. Еще одна дурацкая смерть.

Вообще, если приглядеться, то можно сделать вывод, что большинство людей дает дуба самым нелепым образом. Например, мой отец всю свою жизнь был полицейским и погиб при исполнении служебных обязанностей. А знаете, как? Он вел наблюдение из машины за домом подозреваемого и решил перекусить. Тип, который находился под слежкой, вышел как раз в тот момент, когда папаша в очередной раз откусил от сэндвича. Он дернулся включить зажигание, подавился — и скончался от удушья. Что вы на это скажете? Как ни странно, его посмертно наградили медалью…

Так вот, тот человек входит в дом к Пеллхему, чтобы, как обычно, пропылесосить ковры, видит тело без головы и окочуривается от ужаса. Ирония судьбы: умереть от страха в доме врача, который призван продлевать людям жизнь!..

Но на меня такие вещи не действуют. Я-то повидал множество мертвецов. Семьдесят лет работы в полиции вырабатывают стойкий иммунитет. Однажды я расследовал дело об убийстве, когда одному типу отрезали башку, а на ее место пришили голову какой-то бабы. То расследование сделало меня знаменитым. Не знаю, слышали ли вы о нем. В газете даже напечатали мою фотографию. Тогда пришлось поломать голову — ведь полиция билась над этой загадкой полтора года…

О чем бишь я?… Ах, да, об убийстве на пятнадцатой станции. Тот придурок обезглавил нескольких мужиков и пришил им головы теток, но ни одного женского тела, как и отрезанных мужских голов, мы так и не нашли. Это и сбивало нас с толку. Если бы не… Да-да, простите. Иногда у меня не все в порядке с головой. Как у тех мертвецов с пятнадцатой станции. Я ведь вспомнил о том деле лишь для того, чтобы вы имели в виду, сколько мне пришлось повидать на своем веку: такова моя работа.

Раньше в Кампос-де-Отоньо убийств не было. Люди тут обычно помирают от закупорки вен или от эмболии сосудов головного мозга, либо от того, что им пришлось взглянуть на других мертвецов, а большинство просто перестает жить, угаснув в одночасье. Тогда прихожу я, чтобы забрать трупы. Здесь почти никто никого не убивает. Люди приезжают в Кампос, чтобы жить среди таких же стариков. Некоторые кончают с собой: может быть, именно потому, что у них есть всё. Да, находятся типы, которые, впав в маразм, убивают из-за почтовых марок или бог знает чего еще. Но их мало, они не агрессивны, и у них не бывает последователей. В любом случае убийства здесь случаются не слишком часто, поэтому я хорошо помню каждое из них.

Я вам уже говорил, что этот город отнюдь не рай, время от времени и в нем случаются преступления, и я за три или четыре недели до описываемых событий как раз закончил расследовать одно дело. Какой-то псих — их тут много бродит в округе — напал на Фармацевтический центр и деревянной дубинкой забил всех, кто подвернулся ему под руку. Видимо, ему стало худо, и он решил, что ему нужно больше ЛГ, вот и напал на Центр, прикончив четверых. Бедный старик теперь содержится под стражей, пускает слюни и справляет нужду в штаны. А может, умер, кто его знает?

Да-да, я уже вспомнил, на чем остановился.

На месте преступления — я имею в виду убийство Пеллхема — меня поджидали наш мэр и какая-то девчонка. Когда я шел туда, то еще ничего не знал о ней. Мне даже не было известно, что там окажется сам мэр. Перед дверью дома собралась небольшая демонстрация в виде кучки стариков из «Естественной Жизни». Они протестовали против ЛГ с помощью лозунгов, агитировавших за то, чтобы люди помирали так, как это установлено Господом. Некоторые размахивали портретами Риваса, этого обожателя костлявой старухи с косой. Поэтому, когда я увидел девку, то подумал, что она с ними; я слышал, что молодежь из «Естественной Жизни» раздает листовки, в которых расписывается, как Ривас дотянул до ста лет, питаясь только зеленью и прочим дерьмом в этом же роде. Эти типы из «Естественной Жизни» — или «Естественной Смерти», как им следовало себя назвать — просто-напросто шайка придурков. Едва у них пропадает любовь к природе и к миру, созданному добрым Господом, и едва рядом с ними начинает маячить бледная рожа смерти, они забывают свои лозунги и бегом устремляются в аптеку…

Мэр окликнул меня:

— Торрес, подойдите сюда.

Я в это время созерцал лужу крови, в которой лежал Пеллхем и которая разлилась по всему полу помещения, где были запечатлены следы остроносых ботинок.

Я поднес руку к шляпе в знак приветствия и сказал:

— Не ожидал встретить вас здесь, господин мэр. Тем более — в шесть часов утра.

Этот Калеро, вечный мэр Кампос-де-Отоньо, самый ленивый тип во всем городке. Я никогда не видел его вне стен кабинета. Он ничего не делает, но год за годом его переизбирают.

— Торрес, это инспектор Бреннан, — продолжал Калеро слащавым голосом, не удосужившись даже протянуть мне руку. — Она здесь, чтобы помочь вам.

Вы представляете, что значит прожить шестьдесят лет, не видя девушек? А эта была молоденькой, можете мне поверить! От нее за версту пахло юностью. Она была румяной и улыбчивой, и ее тугие сиськи держались на положенном месте без всяких там сбруй в виде лифчиков. И губы у нее были что надо, не то что у женщин Кампоса, которые красят то, чего уже нет. Клянусь вам, что у меня между ног сразу возник некий зуд, который нисколько не напоминал обычные позывы к мочеиспусканию. Все часто говорят о гребаной «половой жизни в пожилом возрасте», а по-моему, это дерьмо собачье, а не жизнь. Лично я не хочу спать со старухой, у которой груди свисают до самого пупа.

О чем это я?… Ах, да… Итак, Калеро представил меня Бреннан в этой комнате, залитой кровью, с медицинскими дипломами, аквариумами и трупом старика.

— Рада познакомиться, инспектор Торрес, — сказала девчонка, протягивая мне свою округлую нежную ручку. — Надеюсь, вы не будете считать мое присутствие помехой.

Мэр вмешался, прежде чем я успел открыть рот:

— Конечно, нет! Нам нужна помощь, чтобы раскрыть это дело, и я взял на себя смелость попросить, чтобы вас, дорогая, направили сюда.

— Зачем? — воскликнул я.

Признаться, я был взбешен. Речь шла об убийстве, а как я уже говорил, в Кампосе хоть и мало убийств, но они все-таки бывают, и я, черт подери, не раз видел трупы, проводил расследование, находил убийцу и передавал его правосудию. В этом городке не требуется особых усилий, чтобы раскрыть преступление. Бедные старики убивают без особых мер предосторожности, и этот случай — свидетельство тому. Убийца долго топтался в луже крови, оставляя отпечатки своей обуви, словно для учебника по криминалистике.

— Послушайте, Торрес, — тут же оборвал меня Калеро. — За восемь дней у нас произошло три убийства, и это достаточно веская причина, чтобы просить содействия правительства.

Но Бреннан тут же поправила его:

— Я всего лишь рядовой инспектор, поэтому вряд ли сумею оказать вам большую помощь в расследовании. Так что руководить будете вы.

Боюсь, что я начал свой рассказ не с того, с чего следовало бы, ведь этот Пеллхем был уже не первой жертвой. До него примерно при таких же обстоятельствах на тот свет отправились еще двое. Первым из них был, кажется, дантист Гомес. Представляете себе? Дантист в Кампосе, черт возьми! Да тут ведь ни у кого уже нет зубов! Короче, ему перерезали глотку прямо на стоматологическом кресле, которое он так ни разу и не использовал по назначению. Этому старцу стукнуло двести пятнадцать лет — рекорд по долголетию даже для нашего городка. Вторым был… не помню, как его… кажется, он держал бар в зеленой зоне, и ему было сто пятьдесят с чем-то лет… я плохо запоминаю цифры. Пеллхем был моложе своих предшественников: где-то под сто тридцать. Всей этой троице вскрыли сонную артерию, и все три убийства казались дилетантскими — с кучей улик и следов. Я бы распутал это дельце за неделю. Но Калеро вызвал из центра подмогу. Будь прокляты эти политики, они компостируют мне мозги с того самого дня, как я начал ходить под стол пешком!

Я подошел к красотке и скорчил самую неприятную гримасу, какую только имел в своем арсенале:

— Ну и что же вы умеете делать?

— Госпожа Бреннан — эксперт-криминалист, Торрес, и владеет самыми последними научными методами расследования.

Калеро всеми силами стремился сгладить все возможные шероховатости между нами, но мне-то наплевать.

— Это впечатляет. — Я смерил Бреннан взглядом с ног до головы, однако она продолжала улыбаться как ни в чем не бывало. — Надеюсь, она еще умеет молчать. Во всяком случае тогда, когда я думаю.

— Тут вы главный, инспектор, — сказала она, — и я не намерена вмешиваться в ваши действия. Я ведь здесь только для того, чтобы помогать вам.

— Что ж, уже легче. Тогда пошли!

— А что, здесь мы уже закончили?…

Я был уверен, что девчонка хотела бы продемонстрировать нам на трупе Пеллхема те новые методы следствия, которыми ее загрузили по уши, поэтому наслаждался ошеломленным видом девицы, когда мы вышли из элегантного коттеджа доктора навстречу воплям пикетчиков «Естественной жизни».

Шесть утра: на улице свежо, но не холодно. Если бы однажды в Кампос-де-Отоньо похолодало, то улицы оказались бы усыпаны мертвецами.

Я решил пройтись. Так лучше думается, а кроме того, во время прогулки не так сильно ощущаются эти проклятые позывы к мочеиспусканию. Конечно, я мог бы согласиться на операцию — говорят, это не больно. Но я не собираюсь позволять кому-то ковыряться железками в моих внутренностях. Всегда стараюсь держаться подальше от врачей.

О чем я говорил? Ах, да…

Итак, я вышел вместе с Бреннан. Девчонка была намного выше меня ростом, и вполне возможно, что я бы за ней не угнался. Ее молодость была чуть ли не оскорбительной. Тем более, что она абсолютно не понимала, с чего это я набросился на нее с первой же минуты знакомства…

Вы знаете Синий квартал? Это элитный район Кампоса, где живут состоятельные старцы, которых я не выношу. А еще здесь уютный парк, один из сотни парков нашего городка, и есть туалет.

— Куда мы идем? — спросила Бреннан.

— Не знаю, куда идешь ты. А я — отлить.

— О! — Казалось, девчонка смутилась.

Я оставил ее с раскрытым ртом посреди парка у входа в туалет. Вообще-то, мне бы пришлось по душе, если бы эта пышечка, у которой было за что подержаться, в отличие от нынешних скелетов, проявила ко мне чуть больше внимания. О, Господи, я ведь окончательно забыл, что такое спать с пухленькой девицей!

Так и не сумев до конца опорожнить мочевой пузырь и поэтому недовольный, я вышел из туалета и увидел, что Бреннан сидит на скамейке, обняв коленки, со скучающим выражением лица. В этот момент никто бы не подумал, что эта девчонка — эксперт-криминалист. Я сел рядом с ней, и она сразу же заговорила:

— Торрес, я вижу, вам никто не нужен. Не моя вина, что меня сюда направили, уверяю вас. Лучше будет, если мы с вами подружимся, чтобы…

Я перебил ее:

— Не беспокойся, я скоро раскрою это преступление, а ты, возвратившись в центр, будешь рассказывать всем, как помогала старушкам переходить дорогу.

Она покосилась на меня с якобы циничной усмешкой. Однако в ее возрасте нет настоящих циников. Чтобы стать им, надо прожить хотя бы век.

— Послушайте, инспектор, — сказала Бреннан, — вы намерены раскрыть убийство, рассиживая на скамейке?

— Я и в самом деле отдохну тут немного, поразмышляю и выведу на чистую воду преступника. Тебя что, не учили этому методу?

Так я и сделал. Сидел, думал, но не по поводу убийства. Я еще не совсем выжил из ума, чтобы забивать свою голову мыслями о мертвецах!

Несмотря на ранний час, в парке было полно народу. Нам, старикам, нравятся парки, не знаю, почему. Подозреваю, что это одно из тех утверждений, которым в конце концов все начинают верить: мол, старикам нравятся парки, старикам нравятся детишки, старики добрые, старики никого не способны убить… Пусть скажут это Пеллхему!

— Ну что, нашли разгадку? — язвительно осведомилась Бреннан.

Я ответил ей не менее насмешливо:

— Почти, дорогая. Я знаю, что ему больше девяноста пяти лет.

— Почему вы так считаете?

— Это очевидно даже для такого престарелого полицейского, как я. В городе вы не найдете людей моложе, если только их не привезли сюда силой.

Бреннан закурила сигарету — будь она проклята: она могла курить! — и благодушным тоном произнесла:

— Кажется, вам не очень-то нравится это местечко. А ведь оно просто уникально: целый город, где живут одни пожилые люди!

— Старики, — поправил ее я. — Пожилые живут в других городах.

— Все равно. Город, которым управляют старики, если вам так нравится это слово, и который способен существовать вполне автономно! Это воистину…

— …чудесно, — проворчал я, но Бреннан не заметила иронии в моем голосе.

— Но ведь никого не принуждают селиться в Кампос-де-Отоньо. Дело добровольное…

Отгоняя ладонью дым ее сигареты, я взглянул девчонке прямо в глаза.

— Конечно, это мечта всей моей жизни: провести сорок лет в вонючем городишке, где все врачи — старики, шлюхи — старухи, полицейские — развалины и даже убийцы — старцы. Люди почему-то думают, что старик хочет жить вместе с другими полутрупами?

— Тогда почему вы на это согласились?

Ответ очевиден для любого, кто дожил до моих лет: потому что я хочу быть полицейским и не хочу, чтобы кто-то содержал меня. Когда я отметил юбилей, моя дочь предложила взять меня к себе на иждивение. «Папа, — сказала тогда она, — ты уже не в том возрасте, чтобы бегать за воришками».

Я ответил, что в Кампосе эти «воришки» не очень-то бегают, и старый полицейский вполне может следить за порядком в обществе, состоящем из одних стариков. А теперь получается, что я тогда был не прав, раз теперь Калеро, этот стошестидесятишестилетний старик, решил, что я не сумею раскрыть несколько убийств.

Моя спутница наконец вынула сигарету изо рта, устав ждать ответа на свой вопрос.

— Торрес, мне кажется, что толку не будет, если мы с вами не уживемся. Нам надо смириться с этой ситуацией. — В этом она была права. — Предлагаю слоган: Разумность и Понимание.

У меня не было охоты проявлять разумность и понимание в общении с этим существом, прибывшим из мира девчонок и мальчишек, понимающих «пожилых», но я почувствовал голод.

— Хочешь что-нибудь перекусить? — спросил я.

Она кивнула.

Мы зашли в кафетерий рядом с парком. Там, заказав кофе и подвергаясь внимательным взглядам посетителей, которые, наверное, завидовали мне, я решил заменить злость обычными проявлениями моего скверного характера.

Бреннан не могла высидеть и минуты и, заметив, что я стал менее хмурым, осведомилась:

— Серьезно, Торрес, вы уже знаете, кто убийца?

— Нет, но скоро мы оба это узнаем. К обеду этот тип уже будет сидеть в каталажке. В двух случаях из трех он оставил следы ботинок, не так ли?

— Да, верно. — Она включила наручный комп и принялась изучать его экранчик. — Как сегодня, так и в момент убийства господина… Гомеса. — Вот что имеют в виду, когда говорят о новейших методах расследования! По крайней мере, для канцелярии такая штука очень пригодилась бы. — В обоих случаях жертва, должно быть, оказывала сопротивление, и в ходе борьбы все вокруг забрызгано кровью. Нападавший не смотрел, куда ступал, и повсюду оставил следы обуви. Остроносые ботинки сорокового размера, с профилем индейца, выдавленным на подошве. Следовательно, наш убийца — дилетант.

Надо же, какое мудрое замечание!

Я попытался внести ясность:

— В этих краях нечасто случаются тщательно подготовленные преступления. Ведь в любой момент содержание сахара в крови может превысить норму, и ты в одночасье станешь удобрением для травы. Если хочешь убить кого-то, делай это как можно быстрее и не думай о том, что попадешься, потому что все равно скоро умрешь. В любом случае, у нас есть отпечаток подошвы, и наши парни уже составляют список обувных магазинов, где продается подобная обувь, так что вскоре у нас будет целая коллекция ковбоев на выбор. Этот тип еще больше облегчил бы нашу задачу, если бы в придачу к следам оставил на месте преступления свои отпечатки пальцев.

— Нет-нет. — Девушка снова уткнулась в экранчик компа. — Он был в перчатках. В любом случае определение торговых точек, которые продают подобную обувь, должно занять не больше пяти минут. Может быть, если мы сейчас позвоним в департамент, то узнаем…

Этой девчонке надо было хорошенько усвоить, что к чему в нашем болоте.

— Нет, моя красавица, в Кампосе так дела не делаются. Тот тип, который сейчас сидит за компьютером, выполняя это задание, будет корпеть дней двадцать, потому что его мучает артрит. Он наверняка думает: на кой черт нам понадобился этот Ковбой, если вскоре мы найдем его дома, сдохшим от пневмонии?… Так что он выдаст информацию, когда ему взбредет в голову. Поэтому давайте завтракать и ни о чем не думать.

— Но это же неразумно! Убийца может погубить еще кого-нибудь…

— …из числа умирающих. Так было всегда, Бреннан: только с годами начинаешь осознавать, что происходит вокруг. Я вот, например, постепенно умираю… и ты тоже, кстати. С тех пор, как ты появилась на свет, ты умираешь.

Говорят, что дьявол умен не потому, что он дьявол, а потому, что он старый. Если так, то в этом городе скопились одни мудрецы. И следовало передать немного этой мудрости наивной девчонке.

Однако она все еще упрямилась:

— Торрес, двести лет тому назад никто не достигал вашего возраста, и уже в восемьдесят люди превращались в ходячие мешки с костями.

— А теперь мы становимся таковыми в сто тридцать.

Я вытащил из кармана пилюли, которые всегда ношу с собой… все мы тут ходим с пилюлями. Память иногда нас подводит, и я уже почти не помню лица своей дочери, но никогда не забываю принять пилюли. Вот в чем разница между молодыми и стариками, и только она имеет значение: когда станешь дряхлым, принимай лекарства.

Я показал пилюли Бреннан.

— Вот они, таблетки «Львиная грива» — та панацея, которая позволяет человеку прожить больше ста и даже, как видно на примере Гомеса, больше двухсот… если повезет. Жаль только, что при этом ты обречен влачить все более жалкое существование.

Сгорбленная женщина поднялась из-за соседнего столика и, глядя в пространство, подошла к нам. Еще одна представительница братства Альцгеймера, этого легиона несчастных, которые блуждают бесцельно по городу и которым мы, счастливчики, еще помнящие свое имя, помогаем — причем не из милосердия, клянусь. Просто тяжко сознавать, что в будущем ты можешь стать одним из них. Мне-то повезло: у меня голова на месте, я всегда был очень умным, и работа в полиции, даже в Кампос-де-Отоньо, позволяет держать себя в форме. Конечно, память все больше слабеет. Взять хотя бы мою дочь… я вам рассказывал про свою дочь? Так вот, она регулярно посылала мне одно и то же письмо, в котором перечисляла имена всех родственников. Но потом она перестала это делать. Не знаю, почему. Как же зовут мою дочь?…

О чем я только что говорил? О женщине? Ах, да, спасибо… о той женщине в кафетерии. Так вот, она подошла ко мне и бросилась поздравлять меня, приговаривая:

— Как тебе повезло, что дочь приехала навестить тебя! И она очень хорошенькая!

Черт возьми, Бреннан скорее годилась мне во внучки, чем в дочери!

Я осторожно отстранил старуху. Я не мог вынести ее пустого взгляда и не знал, что сказать в столь щекотливой ситуации. Я просто подтолкнул легонько старуху, и она пошла прочь, мгновенно забыв о нас с Бреннан.

Бреннан опустила глаза к своей чашке. Наверное, она только что увидела свой портрет в будущем — карикатурный портрет всех нас. А я подумал: глупышка, я-то их вижу каждый день.

Звук телефона нарушил напряженную тишину.

Еще одно сообщение о Ковбое, как я окрестил убийцу. Он был очень шустрым, сукин сын!

Пеллхема убили в три часа ночи, а, по словам сержанта Мартина, без четверти семь уже нашли еще один труп. Жертвой оказалась Элена Сойер, двести тридцать один год, владелица лавки в Сером квартале. Ее горло тоже было перерезано — несомненно, дело рук Ковбоя.

Мы с Бреннан прибыли туда примерно в восемь. Мартин показал труп. Убитая лежала на улице: видимо, она успела выбежать из своего заведения, зажимая руками рану, но вскоре рухнула посреди мостовой, окрасив серые стены домов кровью.

— Как интересно! — заметила Бреннан, когда мы ехали в трамвае. — В Сером квартале все здания серые, в Синем — синие, а в Красном — красные. Зачем?

«Чтобы люди не могли заблудиться», — хотел пояснить я, но потом раздумал: не стоит разочаровывать напарницу, если она ищет другой смысл.

Из обстоятельств убийства можно было извлечь немного полезной информации. Как и в других случаях, несчастная женщина не имела ни явных врагов, ни постоянного сожителя, и ее друзья рассказывали Мартину о покойнице только хорошее. И никто, как и в трех предыдущих убийствах, не видел убийцу.

— Не стоит доверять всей этой болтовне, — заметил я своей юной помощнице. — И вообще, здесь ты можешь забыть о свидетелях. Старики по своей природе недоверчивы, они никогда ничего не скажут по поводу того, что их не касается…

Она перебила меня, явно передразнивая:

— Да, я уже знаю: потому что рано или поздно все они умрут!.. Послушайте, Торрес, я заметила, что когда вы говорите о стариках, то как бы исключаете себя из их числа. Вы что, считаете себя лучше остальных? Если так, то хочу вам напомнить: вы живете с ними в одном городе.

Видали эту сукину дочь?

Я ничего ей тогда не ответил, но сейчас у меня нашлось бы, что ей сказать, будьте уверены! Странное дело: почему-то гордость за Кампос-де-Отоньо испытывают те, кто обитает не здесь. Они думают: в какие чудеснейшие времена мы живем. Сегодня наши старцы живут самостоятельно — в Кампос-де-Отоньо и в других подобных городах, они не только не нуждаются в социальном обеспечении, но и сами приносят пользу обществу. А если сами «пожилые» начинают возмущаться, то слышат в ответ: «Неблагодарные старики! Наука позволяет вам жить дольше, чем мечтали деды, а вместо благодарности от вас слышишь одни жалобы!». Конечно, и вы так думаете и наверняка вначале жадно наброситесь на Л Г, а в конце концов будете сожалеть об этом, как и я…

Да-да, я уже продолжаю.

Мы осмотрели место преступления, а потом нас сменили эксперты лаборатории. Честно говоря, я начал беспокоиться: четыре убийства — это много, и я уже не был уверен, что справлюсь с таким количеством трупов. Моя помощница оторвала меня от неприятных мыслей.

— Между жертвами нет никакой очевидной связи, — принялась она озвучивать текст, который, должно быть, появился на ее наручном экранчике. — Судя по базе данных, все четверо жили в разных районах города, не были знакомы и не имели общих друзей… Эй, вы меня слышите?

Если я и слышал ее, то смутно: я уже слишком устал. Ночами-то я почти не сплю, знаете ли, а потом весь день клюю носом. Однако я сумел уловить суть ее слов: отсутствие связи между жертвами. Мы куда-то плелись по Серому кварталу. По взгляду своей спутницы я понял, что она вот-вот подумает, будто я уже ни к чему не пригоден, и испугался. Вы ведь тоже так думаете о стариках, не правда ли?

Однако ко мне это не относится. К счастью или несчастью, я всегда знаю, где нахожусь. И как себя чувствую.

Я ответил ей:

— Вы сказали, что четыре жертвы не имеют между собой ничего общего.

— Именно так. Единственное связующее звено — тот тип, который их прикончил. Боюсь, что мы имеем дело с серийным убийцей.

То есть с психом. Единственное, чего нам в Кампос-де-Отоньо не хватало…

Бреннан продолжала:

— Как представляется, у него нет мотива. Он убивает просто потому, что ему нравится сам «процесс». Или потому, что слышит голоса, ну, все в таком роде, вы знаете… И у него есть свой стиль: он перерезает жертвам горло. Классический убийца-маньяк. Если мы продолжим изучение его действий, то найдем критерий, по которому он выбирает свои жертвы… Простите, Торрес, а куда мы идем?

Я осознал, что не имею ни малейшего понятия, где мы находимся.

— Не знаю… Послушай, Бреннан, я пойду домой, чтобы немного вздремнуть. У меня голова тяжелая, а после сиесты думается намного лучше.

Она ошалело взглянула на меня:

— Но этот тип убил за пять часов уже двоих!..

Наверное, она все-таки разглядела усталость в моих глазах. Или в моих морщинах — кто его знает? Девушка вздохнула и продолжала уже более заботливым, почти материнским тоном:

— Согласна, идите отдыхать, а я попытаюсь раздобыть свежую информацию. Вот, возьмите… Тут записан номер моего телефона. Когда проснетесь, позвоните, и мы продолжим работу.

Я добрался до ближайшей остановки, и дребезжащий трамвай довез меня до дома. Мне отчаянно хотелось прилечь.

Что ж, в моем распоряжении была тридцатилетняя дурочка с персональным компьютером на запястье, которая собиралась учить меня расследовать убийства — вот пусть и работает! Мне-то какое дело? Пусть она даже найдет своего серийного убийцу, а потом похлопает меня снисходительно по плечу… но я лягу спать.

Я включил телевизор и устроился в кресле перед экраном. Не было сил добраться до постели.

Вы когда-нибудь смотрели телевизор в Кампос-де-Отоньо? Конечно, если у вас есть кабельное телевидение, это другое дело, но я-то имею в виду местные передачи — они просто невыносимы! Хотя идеально подходят как снотворное.

Я проспал два часа.

Однако это был неспокойный сон: мой мозг полицейского ни на секунду не переставал трудиться. И, проснувшись, я первым делом вспомнил о трупах. Было нечто общее, хотя это и не бросалось в глаза: нечто такое, что дразнило мое подсознание. Должно быть, сработал инстинкт полицейского. Я знаю, что это глупости, но другое объяснение в голову не приходит. Мне было что-то известно, но я не понимал, что именно.

Я отправился в туалет, все еще размышляя. Любопытно: когда не думаешь о мочеиспускании, то все получается гораздо лучше. В данном случае я убил двух зайцев: помочился на славу и наконец-то осознал, что же меня так тревожило во сне. Я спал прямо в плаще, поэтому достал из кармана телефон и набрал номер, который мне дала Бреннан.

— Кто говорит? — Ее голос заглушал грохот поездов на железнодорожной станции.

У меня очень чуткий слух, и я могу узнать любой район Кампоса даже по телефону. Слух — единственный орган восприятия, который у меня сохранился в отличном состоянии.

— Это Торрес. Есть идея.

— Надеюсь, хорошая! — завопила она в трубку, пытаясь перекричать шум. — Потому что у нас появился еще один труп.

— Так быстро?!

За один день три трупа — такое не приснится даже в кошмаре.

— Да нет, — пояснила Бреннан. — По данным экспертизы, это убийство произошло три дня назад. Жертву звали Карлотта Грулл, она работала кассиршей на вокзале…

Вот оно! От волнения я сам не заметил, как тоже закричал в трубку:

— Постой, Бреннан, а сколько ей лет?!

— Секунду! — Она что-то сказала кому-то и вновь обратилась ко мне. — Двести двадцать семь!

— Так я и думал!

— Что? — Наверное, она разговаривала с кем-то на вокзале, но мне надо было поведать ей о своей догадке.

— Связь есть! Подожди секунду. — Я застегнул ширинку, взял шляпу и вышел из дома. — Знаешь, сколько человек старше двухсот проживает в Кампос-де-Отоньо?

— Я могу посмотреть…

— Очень мало. Продление жизни с помощью ЛГ предусматривает всего лишь сто девяносто лет. А теперь скажи мне, каков возраст жертв? У тебя под рукой есть эти данные?

— Да… Вот, пожалуйста: Гомес — двести пятнадцать лет, Уоллес — сто девяносто семь, Пеллхем — сто двадцать восемь, Сойер — двести тридцать один и Грулл — двести двадцать семь.

Пока она перечисляла, я успел добраться до трамвайной остановки.

— Ну вот, все они были слишком старыми даже для Кампоса. Всем им около двухсот лет, и убиты они почти одновременно — вот тебе и связь!

— За исключением Пеллхема, — уточнила она.

Ничто не совершенно, но моя версия пока оставалась единственно возможной.

— Согласен, — продолжал я. — Но четыре из пяти — это неплохое процентное соотношение… Можешь выяснить по компьютеру, кто из долгожителей живет в Кампосе? Выбери десятку самых старых, и я готов поспорить на что угодно — наша четверка окажется в их числе.

— Ага… Да, верно: Гомес, Сойер и Грулл — в этом списке.

Ну, что вы на это скажете? Первым наткнулся на верный след старый полицейский, а не последнее слово детективной науки, которое послали ему в подмогу!

В трамвае я почувствовал такую радость, что даже перестал ощущать голодные спазмы в желудке. Ничего, через пару часов я заявлюсь в кабинет Калеро, притащив с собой убийцу в наручниках, и тогда мы с Бреннан закатим банкет за счет мэра!

Я вновь достал телефон:

— Бреннан, ты слышишь меня?

— Да.

— Найди мне адрес самого старого из обитателей Кампоса. Ты все еще на вокзале?

— Да, мы только что отправили в морг труп Грулл. Я не звонила вам, потому что… потому что…

Сейчас она была похожа на внучку, извиняющуюся перед своим дедом за то, что забыла поздравить его с днем рождения.

— Неважно. Найди те сведения, которые я прошу.

Я постепенно начинал чувствовать себя увереннее. Девчонка оказалась не такой противной, как я полагал, и безоговорочно подчинялась моим указаниям, а раз так, то чего еще желать? Конечно, есть и кое-что другое, что можно пожелать от девушки, но не в моем возрасте.

Моя помощница раздобыла нужные сведения довольно быстро.

— Человека, о котором вы говорили, зовут Конрад Бул. Это самый пожилой… то есть самый старый житель Кампоса. Ему двести двадцать три года, он картограф и проживает в Зеленом квартале.

— Дай мне его точный адрес, и мы с тобой встретимся там.

Путь к дому Була занял у меня не более десяти минут, даже с учетом вынужденного посещения туалета.

План у меня был следующий: поговорить с картографом, чтобы получить от него любую интересующую нас информацию. Вы наверняка можете спросить меня, зачем картограф в Кампос-де-Отоньо? Дело в том, что каждый приезжает сюда, чтобы продолжать работать, а не сидеть взаперти в каком-нибудь доме для престарелых, питаясь диетическими супчиками и попивая слабое винцо. Боюсь, что у Була не было возможности применить свои профессиональные знания на практике, ведь здесь у нас в Кампосе нечего картографировать. На что же он тогда жил? Ведь здесь нет пенсий — каждый работает и получает за свой труд зарплату. Потом уже я узнал, что Бул числился на какой-то должности в строительной конторе, но думаю, что ему нечем было заняться.

Да, я начал излагать свой план действий. Было необходимо побеседовать с Булом, а впоследствии — и со всеми долгожителями Кампоса, и тогда бы мы вычислили общий фактор, которого нам до сих пор не хватало.

Когда я встретился с Бреннан на перекрестке рядом с домом Була, то все еще прикидывал, какие меры следует предпринять: установить наблюдение за каждым из двадцати самых старых обитателей Кампоса или вывезти их в надежное место, чтобы защитить от убийцы? Последнее — вряд ли: мы здесь предпочитаем поймать преступника с поличным, нежели спасти потенциальную жертву, ведь человеку, которому перевалило за двести лет, и так уже недолго остается тянуть лямку на этом свете.

Зеленый квартал — довольно приятное местечко в Кампосе. Он почти полностью состоит из небольших домиков с красивыми садовыми участками. Такое жилье стоит дорого, и мое жалованье полицейского вряд ли позволило бы мне поселиться в этом районе. Перед домом Була (зеленого цвета, как и все остальные дома) был разбит ухоженный сад. Мы уже вошли в калитку и направились по узкой дорожке, посыпанной гравием, как вдруг в доме раздался крик. Это было невероятной удачей: застигнуть убийцу в момент совершения очередного злодеяния.

Бреннан с ошарашенным видом посмотрела сначала на меня, потом на улицу. Там спокойно прогуливались люди. Я понял, что так удивило мою спутницу.

— Да, это одна из главных наших проблем. Никто в Кампосе не бросится на помощь, даже если услышит зов. Здесь каждый живет по принципу: меня не трогайте. Мы, старики, всего боимся, и нам лучше не влезать в передряги, понимаешь?

Поняла Бреннан меня или нет, но она пустилась бежать — насколько я понимаю, этому их тоже учат в полицейских академиях, — забыв, что находится в городе, где никто не бегает.

Эта пышка подбежала к фасаду здания и — не знаю, почему — решила залезть в окно второго этажа. Она вскарабкалась на забор, который упирался в стену дома, подпрыгнула и зацепилась за оконный карниз. Однако ей было трудно подтянуться, поэтому я любезно пришел на помощь. Я встал на цыпочки и протянул руки к той части тела, которую избрал бы любой на моем месте: эти округлые бедра так и призывали, чтобы до них дотронулись. О, как я люблю толстушек, я всегда их обожал! Я ощущал молодую плоть под брюками и, признаться, только делал вид, будто подталкиваю свою напарницу, а на самом деле наслаждался ни с чем не сравнимыми тактильными ощущениями. Черт побери, я ведь уже больше века не держал в своих руках подобные телеса! Бреннан ничего не сказала, она только просила, чтобы я подтолкнул ее сильнее, и пыталась подтянуться, чтобы выскользнуть из моих рук, но ей это не удавалось. Она была из тех девиц, которые не зовут на помощь, когда старцы зажимают их в час пик в общественном транспорте — не из похоти, а, скорее, из желания вспомнить молодость. А может быть, она просто не хотела кричать, чтобы не вспугнуть убийцу, который притаился в доме. А я вовсю пользовался моментом. Черт возьми, я столько лет уже не испытывал подобных чувств!

В течение всей этой возни, которая не заняла и двух минут, внутри дома не было слышно ни звука, но в тот момент, когда моя помощница наконец взобралась на карниз, чтобы проникнуть через окно в дом (или чтобы вырваться из моих рук), какой-то тип в черном, в надвинутой на лоб кепке, в полусапожках, украшенных металлическими пряжками, с тростью в руках выскочил из окна, сбив Бреннан и меня и оказавшись сверху. Признаюсь, я слишком увлекся пальпацией бедер Бреннан и потерял бдительность. Для полицейского с моим стажем это непростительно, но что я могу сказать в свое оправдание? Слаб человек, слаб…

У неизвестного была густая белоснежная борода, испачканная кровью, и на его лице обнаружилось не менее удивленное выражение, чем у нас с Бреннан. Он поднялся на ноги с удивительной ловкостью для человека, только что сиганувшего с трехметровой высоты, и, опираясь на трость, быстрым шагом устремился к садовой ограде. Бреннан выглядела отключившейся, и клянусь, в тот момент я об этом пожалел, потому что она-то скрутила бы этого типа в два счета. Мне не оставалось другого выхода, кроме как вызвать по телефону «скорую помощь» для Бреннан и устремиться в погоню за Ковбоем.

Ну, насчет устремиться — это я преувеличиваю. Незнакомец был приблизительно моего возраста, он хромал, но зато опирался на трость, благодаря чему развил вполне приличную скорость. Если честно, слишком большую для меня, поскольку я не был хорошим бегуном даже в свои лучшие времена. К тому же убийца позволил себе роскошь перемахнуть через садовую ограду, а мне пришлось сделать круг к калитке и потерять драгоценные двадцать метров. В итоге мы оба оказались на улице, передвигаясь ускоренным шагом друг за другом.

Я не Переставая кричал ему:

— Стой, полиция!

А он отвечал мне:

— Оставь меня в покое, кретин! Я не сделал ничего плохого!

Ну да, если не считать, что его одежда была в крови!..

Люди на улице в страхе сторонились — не потому, что мы могли сбить кого-нибудь с ног, на такой скорости мы не представляли опасности для пешеходов, а потому, что никогда не видели, как один человек преследует другого. Я прибавил шагу, и седобородый сделал то же самое. Если бы я его схватил, то, наверное, кто-нибудь пришел бы мне на помощь, однако сердце мое уже было готово выпрыгнуть через рот. К тому же трудно преследовать преступника, когда тебя обуревает очередной приступ моченедержания и каждый шаг отдается в животе тупой болью.

Не в силах больше бежать, я окликнул беглеца:

— Остановись хотя бы на секунду!

Он послушался, и это было очень спортивно с его стороны. Хотя, возможно, его силы тоже оказались на исходе.

Мы стояли с ним посреди неизвестно какой улицы, тяжко отдуваясь и держась за грудь, всего в десяти метрах друг от друга.

— Почему бы тебе не сдаться правосудию? — наконец сумел выговорить я.

— А ты поймай меня, если сможешь, придурок! — процедил он сквозь зубы.

— Ты кто, черт тебя подери? — Вместо ответа он сделал непристойный жест. — Зачем ты это сделал?

Подонок и не думал скрывать свою вину:

— Мне говорят, кого я должен прикончить, а потом высылают деньги по почте. Так что я ничего не знаю.

Он уже понял, что я не сумею поймать его. Откашлявшись, он снова пустился в путь, и, хотя все мои мышцы протестующе вопили, мне пришлось последовать за ним. Не имею понятия, сколько времени мы плелись по улице, пыхтя, как паровозы, под недоуменными взглядами прохожих. Мимо нас медленно проплывали дома с ухоженными садиками, пешеходы, выгуливающие собак, бесполезные дорожные знаки…

Я вновь стал призывать на помощь прохожих криками:

— Остановите этого типа, я из полиции!

Но все равнодушно отворачивались от меня.

В конце концов я напрудил прямо в штаны — немного, но достаточно, чтобы стыд заставил меня остановиться. Увидев, что я обессиленно опускаюсь на асфальт, Ковбой тоже остановился и, смеясь, показал мне свой огромный окровавленный кинжал.

— Убирайся к гребаной матери, негодяй! — вскричал я. Он так и сделал, оставив меня валяться на мостовой в предынфарктном состоянии.

С Бреннан ничего не случилось. От падения она потеряла сознание на несколько секунд, но без особых последствий. Ей просто требовалась первая помощь. А у меня, ясное дело, инфаркта так и не случилось. Я просто поменял брюки и отдышался, хотя мне казалось, что это займет всю мою оставшуюся жизнь.

Кстати, у Була тоже была рассечена аорта.

Что меня больше всего мучило, так это не пережитое унижение и даже не мысль о том, что я не сумел догнать этого козла, хотя он находился от меня на расстоянии вытянутой руки. Хуже всего — то снисхождение, которое проявила ко мне эта пышечка Бреннан. Мы с ней встретились за обедом. Я сидел в столовой отделения полиции, и тут появилась она, с узкой полоской пластыря на лбу, и решила пообедать вместе со мной. И в течение всего обеда успокаивающе причитала у меня над ухом: неважно, мол, что я не догнал убийцу, ведь я сделал все возможное, и теперь мы знаем, что речь идет о наемном убийце — и все это противным голоском сотрудницы собеса, которая занимается опекой престарелых. Передо мной была альтернатива: ткнуть ей вилкой в глаз или заявить, что я по крайней мере хоть что-то попытался сделать, пока некоторые валялись без чувств. Но я избрал третий вариант и молча уметал рыбную похлебку без соли: диета, черт бы ее побрал! Все из-за того, что у меня высокое содержание холестерина в крови и к тому же давление. И вообще, не знаю, как уцелели мои сосуды после таких бегов…

— А вы были правы, — сказала Пышка во время десерта (в моем случае, это был флан[4]).

— В чем же?

— В отношении наших мафусаилов. Кто-то ведет охоту на самых престарелых, но зачем?

Я не собирался отвечать на ее вопросы.

— Понятия не имею.

— Может быть, это маньяк, который хочет оставаться самым старым жителем в округе? — Она явно не намеревалась оставить меня в покое. — Чтобы побить рекорд долголетия. Разумеется, Пеллхем так и остается исключением.

В отсутствии логики ей не откажешь. Поддавшись соблазну показать себя этаким матерым детективом, я уцепился за последнюю фразу своей собеседницы.

— Думаю, в этом-то и заключается ключ к разгадке, — с таинственным видом заявил я. — В Пеллхеме. — Она подняла свои густые брови в немом вопросе, и я усмехнулся: — Вижу, что тебе не понять дедукцию старого сыщика. Инстинкт полицейского, если хочешь. Коли все, что относится к делу, совпадает — за исключением одного элемента, — значит, именно этот элемент имеет решающее значение. Мы знаем, почему убивали других: они были очень старыми. Но если мы разгадаем мотив убийства Пеллхема, то раскроем и все дело.

Бедняжка смотрела мне в рот, затаив дыхание.

— Но мы не знаем, убивали ли их из-за того, что они… И что нам теперь делать?

Я потянулся и кинул ей еще несколько жемчужин из своего обветшалого запаса детективной мудрости:

— Твоя задача — раздобыть всю возможную информацию о Пеллхеме. Мне нужно знать о нем все, включая количество камней в его почках. А я зайду в отделение, чтобы составить описание убийцы. Потом просмотрю кучу архивных фотографий и наверняка найду среди них этого стервеца.

Сейчас у меня вызывает удивление то, с какой легкостью я взялся командовать Пышкой, давать ей поручения и как быстро она повиновалась любым моим указаниям, даже если они лишь маскировали отсутствие плодотворных идей. Возможно, из нее получился бы неплохой напарник: что-то вроде Ватсона при Холмсе, знаете ли… Я знавал многих полицейских за время своей службы, но никто из них не годился на эту роль так, как Бреннан.

Да-да, я знаю, что вас это не интересует…

В итоге, установить местонахождение убийцы оказалось нетрудно. Это был некий Карлос Пачеко, водопроводчик, который, видимо, занимался ликвидацией людей в свободное от ликвидации протечек время. Все, что я сделал, это составил с помощью центрального компьютера достаточно достоверный фоторобот — не забывайте, что я находился рядом с подозреваемым, — и вскоре архивы предоставили мне снимки граждан Кампос-де-Отоньо, чьи приметы совпадали с описанием. Среди них был и Пачеко. Я разослал предписание о его аресте, и результаты не заставили себя долго ждать. Но еще до того как Пачеко был задержан, Бреннан явилась ко мне в кабинет с выполненным домашним заданием.

— Я не нашла ничего особенного в Пеллхеме. Я проверила акт о его регистрации в качестве жителя Кампоса и медицинские отчеты о состоянии здоровья. Ничего!.. Дэвид Пеллхем был довольно преуспевающим врачом, он принимал пациентов на дому и работал в Фармацевтическом центре, где отвечал за распределение лекарств. На него не заведено дело в полиции и вообще нет ничего такого, что могло бы привлечь наше внимание.

В подтверждение своих слов она протянула мне стопку бумаг, причем я не мог не заметить, что все они отпечатаны крупным шрифтом — видимо, со скидкой на мое слабое зрение. Пачка документов содержала гору различных сведений, которые не представляли особого интереса: предыдущее место жительства, близкие родственники, регистрация в реестре жителей Кампос-де-Отоньо…

— Тут есть ошибка, — сказал я, пробегая взглядом одну из бумажек.

В том не было моей заслуги, ошибка просто бросалась в глаза, и даже слепец наткнулся бы на нее.

— Какая?

По выражению лица Бреннан можно было понять: она думает, будто я имею в виду оплошность, допущенную ею при распечатке документа. Но я решил не мучить ее лишний раз.

— Тут указано, что Пеллхем прибыл в Кампос в 2024 году. Но тогда ему должно быть сто девяносто два года, потому что он никак не мог явиться сюда до своего рождения.

— Конечно, нет, — с невольным облегчением согласилась Бреннан. — Должно быть, в документе действительно ошибка.

Я заказал кофе — мне пока его разрешают пить — и жестом распорядился унести все эти бумаги, а потом вновь проявил свой скверный характер:

— Думаю, у нас нет оснований не доверять архивам, потому что они хранятся не здесь, а в аппарате центрального правительства. Иногда кто-нибудь из здешних жителей забывает свое имя, и тогда только центральный архив в состоянии ему помочь.

Через полчаса Пачеко сидел в комнате для допросов. Отпечатки его сапог совпадали со следами, найденными на местах преступлений, и в нашем распоряжении имелось орудие убийства. Но его показания нам почти ничего не дали: он не знал, кто ему платил и для чего нужно было убивать старцев. Зато мы получили полный список его предполагаемых жертв: их было больше тридцати и, как мы и ожидали, почти все в возрасте около двухсот лет. Кроме Пеллхема и еще одного типа. Трое из них уже были мертвы, и Пачеко указал, где мы можем найти их трупы.

В шесть часов вечера мы с Бреннан вышли на улицу. На нас висело полдюжины необъяснимых убийств, хотя личность преступника была нам известна.

— Что ж, дело закрыто, — без особого убеждения сказал я.

Бреннан попыталась меня утешить:

— По крайней мере, мы схватили убийцу, и вы спасли жизнь многим людям, инспектор.

Я поблагодарил ее за добрые слова, но этого было недостаточно.

— Мы отрубили руку исполнителя, однако по-прежнему не знаем, кто заказчик, а он может подыскать других убийц, чтобы закончить начатое дело. В любом случае, надо доложить о результатах расследования Калеро. Думаю, он останется доволен, ведь за этот день мы добились неплохих результатов.

Бреннан улыбнулась радостно (так ребенок радуется солнечному дню), потому что я включил ее в свою команду, и она имела право разделить со мной успех расследования. Это была непосредственная натура, и теперь мне жаль, что я столь жестко вел себя с девушкой.

Вот мы и подходим к концу этой истории.

Мы двигались в мэрию, как вдруг Бреннан, явно желавшая быть полезной до конца, остановила меня.

— Инспектор, а вы не хотите, чтобы я что-нибудь предприняла в отношении людей из списка? — спросила она, и я должен чистосердечно признаться, что забыл должным образом завершить свою работу. Вы ведь уже знаете: порой некоторые вещи выскакивают у меня из головы.

— Конечно, — я попытался скрыть свою оплошность, — нам следует взять этих людей под охрану. Займешься этим сама? Направь по парочке агентов в дом каждого из указанных в списке, и я думаю, рано или поздно сменщик Пачеко там появится.

— И к молодому человеку тоже?

Формулировка вопроса вызвала у меня невольную улыбку, чего уж там скрывать. Я знал, кого имеет в виду Бреннан, но все-таки задал вопрос, чтобы выиграть время для обдумывания той идеи, которая начинала брезжить в моей голове.

— Кого ты имеешь в виду?

— Этого… подождите, посмотрю, как его зовут… Ага, вот: Густаво Пратс, сто пятьдесят три года.

— Ах да, еще одно исключение из общего списка, помимо Пеллхема. Да-да, конечно, ему тоже требуется охрана. — Я уже начинал сердиться. Меня раздражало, что эти двое были отклонением от общего правила: ведь всем остальным жертвам было под двести лет и более. — Кто он?

Она сверилась с экраном своего компа:

— Работает провизором в Фармацевтическом центре.

И тут мой мозг омолодился на добрую сотню лет. Впрочем, я неверно выразился. Единственный орган, который у нас, стариков, работает по-прежнему (за исключением членов клуба Альцгеймера), это голова. А молодежи кажется, что это не так. Они считают нас глупыми, отставшими от жизни детьми. Заблуждение: разум всегда остается разумом, а воспоминания — воспоминаниями. Мозг работает медленнее, ты можешь что-то забывать — например, имя своей дочери или ее лицо, — но он всегда остается таким же, черт возьми! А значит, и ты сам остаешься прежним…

Я спросил:

— Бреннан, а ведь Пеллхем тоже работал в Фармацевтическом центре?

Прежде чем она успела ответить, я сунул нос в данные, которые высветились на экране ее наручного компа, и продолжал:

— Вот оно что, все дело в этом Центре! Месяц тому назад на него было совершено нападение, в ходе которого погибли несколько человек. Их убийцей был один псих, которого задержал я. А теперь наш убийца престарелых пытается убрать людей, работавших в том же учреждении. Ты веришь в совпадения, Бреннан?

— Не знаю, но боюсь, что вы не верите в них, — с улыбкой ответила она.

Я схватил ее за руку и ускорил шаг.

— Вот что: сейчас мы с тобой нанесем визит Пратсу!

— А как же мэр?

— Оставь для него сообщение и укажи, где мы будем находиться.

Я был так взволнован, что решил взять такси, хотя обычно не доверяю нашим таксистам, которые в любой момент могут задремать за рулем.

Пока мы ехали, Бреннан сделала несколько звонков, чтобы организовать охрану старцев из списка и получить всю доступную информацию о Пратсе и деятельности Фармацевтического центра.

— Послушайте, Торрес, — улыбка, разлившаяся по румяным щечкам Бреннан, была такой застенчивой, словно девчонка заблудилась и стесняется в этом признаться. — Вы уверены, что раскрыли это дело?

— Мы раскрыли его вместе. — Хоть и редко, но я все же бываю щедрым. — Скажи, чем занимается Фармацевтический центр? Распределением медикаментов? Прекрасно. Особенно тех, что содержат ЛГ. А для чего предназначены пилюли ЛГ?

— Для увеличения продолжительности жизни.

— Вот именно. До двухсот с чем-то лет. И теперь мы имеем дело с типом, который, предположительно, сначала организует налет на Центр, а потом пытается убить всех двухсотлетних или тех, кто приближается к этому возрасту, включая медика и провизора Центра. Вывод? Кто-то не хочет, чтобы люди жили больше двухсот лет, и этот «кто-то» может оказаться либо фанатиком, возжелавшим поставить мировой рекорд долголетия, либо…

— Раймундо Ривас, — Бреннан внимательно следила за моей логикой рассуждений. — Лидер организации «Естественная Жизнь».

Точно! Вот теперь можно было считать дело раскрытым.

Но выражение лица моей напарницы об этом не свидетельствовало. Откашлявшись, она спросила:

— Но тогда зачем мы направляемся к господину Пратсу, вместо того чтобы поехать к Ривасу и арестовать его?

Проницательная девчонка, ничего не скажешь. Конечно, она была права, и я пояснил:

— Потому что мне это не представляется таким уж логичным. Из тех данных, которые мы имеем о Пратсе, следует странный вывод. Взгляни-ка на дату его поселения в Кампосе.

Она сверилась с компом: февраль 2031 года. Но это невозможно!

Глаза Бреннан округлились:

— То же самое, что и с Пеллхемом! Двое «молодых» из списка, и в обоих случаях — ошибка в дате регистрации. А вы еще не верите в совпадения!..

Мы подъехали к дому Пратса в семь тридцать вечера. Провизор жил в мрачном Черном квартале.

Пратс открыл нам ворота и дверь дома, не вставая с кровати, на которой лежал. Запах испражнений, стоявший в комнате, был отвратителен. Должно быть, несчастный вот уже две недели не поднимался: вокруг него валялись пустые коробки от пиццы и старые фотографии. Нет ничего странного в том, что человек мог дойти до такого плачевного состояния. У многих порой кончаются силы — я не имею в виду физические, — и тогда они остаются умирать от голода и жажды. Медики называют это депрессией, но на самом деле речь идет о другом: одиночество старости иногда способно убивать.

Я вновь представился, хотя уже сделал это, когда общался с Пратсом по домофону, встроенному в садовую калитку:

— Господин Пратс, я инспектор Торрес, а вот — инспектор Бреннан. Вы плохо себя чувствуете?

Он приоткрыл глаза и сказал очень тихим и слабым голосом:

— Я умираю, инспектор.

— Может, вы просто больны, — безуспешно попытался ободрить его я.

— Нет-нет. Я умираю от той чумы нашего времени, от которой умрете и вы, и ваша молоденькая подружка.

Бреннан подошла к старцу и взяла его за руку:

— Успокойтесь. Мы отвезем вас в больницу.

— Врачи мне не помогут, — со смешком, тут же перешедшим в кашель, произнес Пратс. — Знаете, в чем заключается самая большая беда нашего времени? В пилюлях ЛГ! Они призваны продлевать жизнь, но на самом деле обрывают ее.

— Что вы хотите сказать? — Я пытался завести его, как часовую пружину, чтобы он продолжал говорить, ведь складывалось впечатление, что жизнь Пратса утекает, как вода между пальцев, и он вот-вот скончается, так и не сделав последнего признания. Но нет, такое бывает только в кино, а реальность никогда не скрывает от нас правду.

Пратс глубоко вздохнул и продолжал:

— Я исполнял приказы, инспектор. Пеллхем был хорошим человеком, его мучила совесть, и однажды он признался мне, что прекращает подменять пилюли. Знаете, что с нами происходит? Нас постепенно убивают. Я сэкономлю вам время. Я отравил себя, как это делал много раз с другими.

Я не очень-то понимал его. Мне казалось, что умирающий бредит, хотя его слова вызывали смутное беспокойство и вряд ли стоило их игнорировать.

Я попытался навести порядок в признаниях хозяина дома:

— Постойте, Пратс. Вы утверждаете, что лечение пилюлями «Львиная Грива» приводит к смерти?

Он отрицательно покачал головой, с усилием сглотнул, дотянулся до одной фотографии и показал ее мне.

— Совсем наоборот. Это чудо, с помощью которого мы разорвали путы смерти. Но Дэйв — Дэйв Пеллхем — не мог смириться с ценой вечной жизни.

— Но ваше заявление не имеет смысла, — вмешалась Бреннан. — Продолжительность жизни благодаря ЛГ очень высока, однако нельзя говорить о вечности…

Пратс погладил руку девушки, чтобы она замолчала, жестом заставил ее наклониться к нему и прошептал:

— Вот вам пример: я и подобные мне — воплощения смерти. Когда человек доживает до ста девяноста пяти лет, я заменяю его пилюли ядом, медленно действующим наркотиком, который постепенно сводит его в могилу за пять или самое большее десять лет. А взамен этого мне обещали подарить вечность. Они говорили: мы даем им двести лет, чего ж они еще хотят? Но Пеллхем был с этим не согласен, он хотел дать людям шанс жить дольше. Несчастный безумец…

— Простите, но вы просто бредите, — сказал я. На самом деле, взгляд Пратса не был похож на взгляд сумасшедшего, и было трудно усомниться в его словах, которые он шептал как приговор. — О какой вечности вы твердите?

На этот раз он умоляющим жестом протянул руку мне и продолжал свое странное признание:

— Вас ведь зовут Торрес, да? Что ж, Торрес, как вы думаете, сколько мне лет?

— Сто тридцать.

— Сто тридцать два, — поправила меня Бреннан, сверившись со своим компом.

Пратс вновь попытался рассмеяться.

— Так записано в моих документах. Они ведь могут менять и документы. На самом деле, мне двести семьдесят пять лет… или двести семьдесят шесть… не помню…

Я переглянулся с Бреннан. Этот тип окончательно сбрендил, подумал я, и она, словно прочитав мои мысли, изобразила на своем личике сочувствие.

А Пратс продолжал говорить:

— Вы мне не верите? Конечно, я ведь так молодо выгляжу, и с каждым днем выглядел бы все моложе. Но загляните в мою карточку регистрации в Кампосе, ее-то они не могли изменить, потому что она хранится в архивах центрального правительства, вне их досягаемости. Фармацевтика пока еще не захватила всю власть в мире. Посмотрите!..

Тут он был прав. Эти даты вызывали у меня такое глубокое сомнение, что мне оставалось лишь быстренько пораскинуть мозгами в поисках лежащих на поверхности объяснений — это у нас, стариков, хорошо получается. Я твердил себе, что это невозможно, что не стоит верить сумасшедшему.

Пратс опять показал мне фотографию, которую взял с матраца. Портрет очень старого человека, смутно похожего на Пратса, но с тем же взглядом глубоко посаженных глаз. На всех фотографиях, рассыпанных по кровати, были изображены глубокие старцы, однако глаза у них были одни и те же.

Ноги мои ослабли, и я воскликнул:

— О чем вы говорите? К чему эта история о фармацевтике? Вы не можете быть таким старым, иначе сейчас выглядели бы по-другому!

— Нет, просто они сотворили чудо. Время как бы делает поворот назад, но они не знают, почему… Достигнув возраста примерно двухсот двадцати лет, человек начинает молодеть. Невероятно, правда? Как говорят ученые, Вселенная развивается циклами. Вот и наша жизнь движется то туда, то сюда. То есть она, как и Вселенная, не имеет ни начала, ни конца, она раскачивается, как маятник, который не может замереть. Прожив благодаря ЛГ достаточно много времени, ты потом возвращаешься обратно.

Абсурд! Я и слышать об этом не хотел. Единственное, что меня беспокоило, это даты, все необъяснимые ошибки, с которыми мы столкнулись… Мне почему-то стало страшно.

— Бреннан, — сказал я своей спутнице, — это надо проверить. Ты должна уехать из Кампоса, чтобы провести расследование в центре…

Однако моя помощница не успела ответить. Из ее груди выплеснулся фонтанчик крови, и девушка замертво рухнула на пол.

Стрелявший от дверей Калеро прицелился в меня.

Я посмотрел на Бреннан. Эта девчонка не заслуживала такой смерти, она была полна жизни. Черт подери, никто не должен умирать, не дожив до ста лет, никто никогда не должен умирать, ведь этого можно избежать!..

Простите… Я продолжаю.

Итак, Калеро нервничал, а я был испуган.

Он заговорил первым:

— Отойдите в сторону, Торрес.

Едва мне удалось восстановить контроль над своими конечностями, я выполнил это распоряжение, и мэр дважды выстрелил в Пратса.

Теперь настал мой черед, подумал я.

Но мэр опустил пистолет, вытащил из кармана носовой платок и утер пот со лба.

— Что произошло? — шепотом спросил я.

Улыбнувшись, Калеро развел руками:

— Судя по заметкам в компьютере Бреннан, тебе удалось раскопать это дело, Торрес. Все организовал безумец Ривас. Он решил убрать тех, кто пользуется ЛГ, и создателей этих пилюль. Я сумел разоблачить его благодаря результатам твоего блестящего расследования… совместно с Бреннан. Жаль, что она пала жертвой одного из кошмарных убийц, который застрелил Пратса и которого ты прикончил с риском для жизни.

Я не верил своим ушам.

Переведя дух, я воскликнул:

— Значит, то, о чем говорил Пратс, правда! ЛГ возвращает человека назад, в молодость, а создатели чудо-таблеток решили у нас ее похитить.

— Да нет, во всем виноваты эти типы из «Естественной Жизни», я же тебе говорю. Скоро мы их всех арестуем.

— А меня… меня ты тоже убьешь?

Мэр отрицательно покачал головой и протянул мне еще дымящийся пистолет.

— Я ведь расскажу правду любому, кто будет готов меня выслушать, — сказал я.

Он с усмешкой пожал плечами:

— Тебя будут слушать только старики, а всем остальным наплевать, что здесь происходит. Я допустил ошибку. Я не должен был просить помощи из центра. Бедняжка Бреннан!.. Но тогда я бы и сам ничего не узнал.

— А когда ты узнал, тебя попросили уладить это дело? И что же тебе предложили взамен?

Калеро снова вытер пот на лице и пожал плечами, словно извиняясь. Потом бросил пистолет на кровать покойного Пратса, повернулся ко мне спиной и сказал на прощание:

— Это кажется невероятным, Торрес, но когда тебе предлагают такое… Все, что я успел потерять… А недавно меня вызвали и сообщили, что я могу это вернуть. И снабдили всеми сведениями… Что бы ты сделал на моем месте?

Конечно же, я поступил бы так же. Хотя не могу понять, почему бы не дать всем людям возможность продолжать жить. Почему они не хотят дать нам этот шанс, считая, что оказывают добрую услугу? А эти несчастные старики гордились, что им удалось дожить до двухсот лет, и работали в городе, который был одной большой бойней…

Вот и все, джентльмены.

Когда Калеро уже закрывал за собой дверь, я спросил:

— Теперь вы начнете травить меня фальшивыми ЛГ?

— Нет, Торрес, тебе еще остается много лет жизни. Каждый должен умирать в свое время.

— Кроме тебя, — сказал я, и он ушел, а я арестовал Риваса и всех членов «Естественной Жизни», которых удалось схватить. И они сказали, что это ошибка, а я дал показания под присягой в суде, что видел своими собственными глазами, как они убили Пратса и Бреннан, а потом я отправился домой и пил, пока меня не стошнило, после чего я наконец заснул.

Так закончилась эта история.

Члены «Естественной Жизни» будут обвинены в убийстве, в этом не стоит сомневаться. Но не печальтесь о них, их не казнят. Они ведь не принимают ЛГ, поэтому они будут единственными на Земле, кто умрет без чужой помощи. Счастливчики! Возможно, и я когда-нибудь вступлю в их организацию…

Я рассказываю вам эту историю, потому что все равно ничего не изменится. Никто не слушает стариков, и вы сейчас, должно быть, думаете, что выживший из ума старец бредит, что, достигнув возраста в двести с лишним лет, нельзя начать молодеть, что Вселенная устроена иначе. Все равно я останусь здесь, в компании своих товарищей, до тех пор пока не умру или пока меня не прикончат, ведь меня, как и всех вас, держат взаперти. Надеюсь, что я не надоел вам своими россказнями? Мне хотелось бы снова увидеть вас, вы можете заехать сюда, в Кампос-де-Отоньо, когда захочется навестить меня. Я буду ждать вас с другими рассказами, наверняка более увлекательными, чем этот.

Я знаю: это была некрасивая история, и ее лучше забыть. Еще вчера я думал, что быть стариком означает оставаться одиноким, но я ошибался, потому что все мы одиноки. Это — мир одиноких людей, которые при встрече не приветствуют друг друга. Мы рождаемся одинокими, растем одинокими и умираем в одиночестве — вот и вся истина.

А некоторые даже не могут умереть.

Перевел с испанского Владимир ИЛЬИН

© Daniel Mares. Campos de Otono. 2001. Публикуется с разрешения автора.

Вереница машин торжественно проследовала мимо развалин, миновала универмаг, скалящийся разбитыми витринами, и остановилась в десятке метров от обелиска. Площадь не переименовывали, она так и носила прежнее название — площадь Павших Борцов. На гранитном обелиске, украшенном чугунными барельефами с символическими изображениями немецких солдат, павших в бою за Сталинград, золотом отсвечивали готические буквы, из черного чугунного венка вырывалось неровное голубовато-рыжее пламя, колеблющееся на ветру. Над обелиском пронзительно голубело осеннее небо, казалось, что пламя стремится обжечь небеса.

Вдоль гранитного периметра фундамента, на котором был установлен обелиск, стояли молодые ребята из ваффен СС.

Неловко держа букет, фельдмаршал Паулюс выбрался из машины и неторопливо двинулся к обелиску. Перед Вечным огнем он остановился. Сопровождающие почтительно выстроились за ним. Фельдмаршал передал цветы адъютанту, отдал честь павшим солдатам и начал стягивать черные кожаные перчатки. Сняв их, он принял от адъютанта букет и, шагнув вперед, не без труда наклонился, укладывая цветы на специальную подставку прямо перед венком, над которым трепетало и изгибалось пламя.

Возложив цветы к памятнику, Паулюс некоторое время стоял рядом с Вечным огнем. Лицо фельдмаршала было мрачновато-задумчивым, словно сейчас он мысленно перенесся назад, в далекий и яростный сорок второй год, когда каждая развалина этого страшного города плевалась огнем и металлом. Фюрер был прав — восстанавливать город не стоило. Сталинград должен был оставаться развалинами, напоминающими всему миру о непобедимой мужественности немецкого солдата. Сталинград должен был оставаться развалинами, чтобы загнанные в Сибирь русские знали — по эту сторону Волги их ожидает смерть. Только смерть и ничего, кроме смерти.

Грянул залп, за ним еще один, и еще, и еще — торжественный караул действовал слаженно и отточенно, — выстрелы из десятков карабинов сливались в сухой короткий треск. Лица у бойцов из ваффен СС были каменно неподвижны и невозмутимы, словно у нибелунгов.

Паулюс повернулся к машине.

Все от него ожидали какого-то особенного выступления, ведь не каждый день отмечается пятнадцать лет со дня величайшей битвы в истории человечества, кому как не победителю, одержавшему верх в этом невероятном сражении, найти подобающие случаю слова. Но Паулюс промолчал. Лицо его вновь стало меланхоличным и невозмутимым, он шел к машине, медленно натягивая перчатки, словно его длинные сухие пальцы и впрямь мерзли от свежего ветра, доносящего дыхание Волги до окруженной развалинами площади.

Оркестр заиграл военный марш.

У машины Паулюс остановился. Генерал-лейтенант Кройцер отдал ему честь, высоко и красиво вскинув к небу руку. Фельдмаршал вежливо откозырял, стеклышко монокля несколько высокомерно поблескивало на его застывшем лице, сверкали Железный крест с дубовыми листьями и лакированный козырек фельдмаршальской фуражки. Адъютант услужливо открыл заднюю дверь «BMW», Паулюс пожал командующему руку и сел в машину. Фельдмаршал — покоритель России, Ирака, Египта, Швеции и Великобритании — отправился на Мамаев курган, где по эскизу мюнхенского скульптора Торака на самой вершине была водружена исполинская фигура немецкого солдата, стоящего лицом на восток и преграждающего своей могучей грудью путь азиатским ордам в Европу. Именно там, согласно личному завещанию, был похоронен Гудериан, быстроногий Гейнц, чьи танковые лихие атаки в немалой мере способствовали блистательным победам Паулюса, и именно ему фельдмаршал торопился отдать солдатский долг.

— Вольно, — скомандовал гауптштурмфюрер СС Дитерикс, командовавший почетным караулом.

Строй колыхнулся, и каменные лица солдат наконец-то приобрели простые человеческие выражения.

— В колонну по четыре становись! — зычно подал команду гауптштурмфюрер.

Праздник еще не закончился.

В казармах их всех ожидал крепчайший русский шнапс с изображением Кремля на этикетке и праздничный обед — тушеная зайчатина, жареная осетрина и изобилие черной икры, которую, не скупясь, доставляли с каспийских низовий, где у Астрахани бывшая русская река Волга распадалась на несколько десятков самостоятельных рукавов и где, по слухам, осетры ворочались в зарослях камыша, совсем как крокодилы в африканских реках — огромные, неподъемные, с отвисшими брюхами, туго набитыми этим зернистым деликатесом, достойным храброго немецкого солдата.

Ганс ун-Леббель шагал в строю. Слева было крепкое плечо товарища, и справа было крепкое плечо товарища, и в затылок жарко дышал камрад, способный отдать за ун-Леббеля жизнь, как это сделал бы сам ун-Леббель, возникни такая необходимость во время боевых действий, да и просто в трудных обстоятельствах, на которые горазда солдатская жизнь.

А утром их подняли по тревоге.

Неожиданности в армейскую размеренную жизнь вносят учения или редкие боевые операции, которые, впрочем, боевыми можно назвать только с известной натяжкой. Усмирять сиволапых русских колхозников или отлавливать скрывающихся в их селах редких иудеев куда проще, чем лежать на открытой местности в ожидании грозно приближающегося «королевского тигра». Такие выезды давали маленькие радости — можно было прихватить бесхозно похрюкивающего в грязи поросенка или придушить парочку-другую горделивых русских гусаков, плавающих в лужах возле грунтовых дорог.

Неделей раньше прошли дожди, проселки превратились в липкую грязевую реку, по которой с трудом, скользя из стороны в сторону и завывая дизелями, плыли бронетранспортеры с командой и два легких танка огневой поддержки: один — снабженный огнеметом, другой — с короткоствольной пушкой и направляющими «панцерфаустов». Танки использовались для устрашения, и еще у них была важная задача — при необходимости вытянуть застрявший бронетранспортер из грязевого озера. В тесных коробках транспортеров никто не курил.

Ганс ун-Леббель сидел между товарищами. Его охватывало чувство необычайной легкости. В команде он был всемогущ. Команда была силой, которой никто не мог противостоять. Что еще нужно солдату, кроме уверенности в себе, в своем оружии и в своих товарищах? И еще были командиры. Заботливые, внимательные командиры, которые свято блюли заповеди великого фюрера об офицерской чести и офицерском достоинстве. За командой стоял рейх.

В бога Ганс ун-Леббель не верил, как и подавляющее большинство его камрадов. Солдат не имеет права надеяться на чудо, солдат должен надеяться только на себя и на помощь друзей. Нравственные постулаты за солдата решает вождь. Ганс ун-Леббель был с этим полностью согласен. Солдат не думает, он живет и умирает во славу рейха.

Все солдаты были в боевых шлемах, и оттого их головы казались огромными. Шлем предусматривал защиту если не от всех внешних опасностей, то от многих из них. Вмонтированный в шлем компактмедик Керстнера позволял усилием воли ввести в организм антидот или мощное возбуждающее, антибиотики или питательный раствор, позволяющий бойцу продержаться без пищи более двух недель. Да и рабочие комбинезоны были под стать остальной экипировке — однажды ун-Леббель сам видел, как один из остеров неосторожно попал под струю огнемета, а когда пламя сбили, оказалось, что остер не получил ожогов. Да и от пуль, если они не были выпущены в упор, комбинезон неплохо спасал. Многочисленные карманы комбинезона были заполнены многочисленными полезными вещами: от кусачек, позволяющих перекусить легированную сталь, до последнего изобретения химиков из «ИГ Фарбениндустри» — таблеток, обеззараживающих и одновременно охлаждающих воду, и набора баллончиков с аэрозольными смесями антисептического и боевого применения. Рейх заботился о своих солдатах. Одно это наполняло ун-Леббеля гордостью за империю. Правда, еще ни разу никому из команды не приходилось пользоваться всеми возможностями униформы. Чаще всего работа сводилась к оцеплению определенных СД и гестапо участков и патрулированию по периметру, в то время как специальная айнзатцгруппа выполняла в населенном пункте поставленные перед ней задачи. Какие это были задачи, ун-Леббеля не интересовало. Меньше задумываться, больше действовать — так понимал свои задачи эсэсман ун-Леббель. Солдатская жизнь его обещала быть долгой, по неписаным правилам рейха полукровки должны служить, пока не заслужат право на гражданство и звание немца подвигом или долгой добросовестной службой во славу рейха. Ситуации для подвига не предвиделось, поэтому приходилось надеяться на добросовестную службу. Как всякий полукровка, ун-Леббель тайно надеялся на военный конфликт. Ему было все равно, когда и где он случится, кто будет противником в этой войне, главное — она давала возможность показать свои лучшие качества, заслужить в короткий срок гражданство рейха и право называться немцем. Что будет потом, ун-Леббель не задумывался. По крайней мере, в ближайшие десять лет он не собирался уходить из армии. Если, оговаривался он, не исполнится его мечта. Ваффен СС были элитой, пусть даже часть, в которой служил Ганс, относилась к протекторатным войскам. Здесь ун-Леббель чувствовал себя настоящим мужчиной. И все-таки у него имелась заветная мечта. Ему исполнилось восемнадцать лет, и он уже знал и умел все, что должен знать и уметь настоящий солдат.

— Внимание, камрады! — раздался в наушниках голос командира команды. Он прервал легкие размышления ун-Леббеля, заставив его сосредоточиться и внимательно прислушаться. — Маршрут команды — два километра южнее поселка Мариновка. Первая двойка блокирует квадрат а6-11, вторая — а6-12, третья и четвертая двойки обеспечивают блокирование и охрану железнодорожного моста…

Ун-Леббель входил в третью двойку, поэтому отвлекаться на дальнейшее распределение маршрутов он не стал, а просто опустил щиток своего шлема, вывел на него топографическую карту района намеченной операции и принялся внимательно изучать ее — едва ли не самая главная задача хорошего солдата: знать район, в котором ему предстоит действовать. Ун-Леббель был хорошим солдатом. Как каждый из команды, в которую он входил.

Было тепло.

Стояла прекрасная погода, которую русские почему-то окрестили бабьим летом. Бабами они называли своих женщин, но почему теплые дни октября именовались их летом, ун-Леббель не мог взять в толк. Педагоги в школе были правы: русские — глупый и непоследовательный народ. В жизни этого странного народа важную роль играли две несовместимые вещи — водка и женщины. По крайней мере, все истории, которые ун-Леббель слышал о русских, касались именно водки и женщин. И драк. Русские числили себя умелыми бойцами, хотя ун-Леббель без труда мог уложить в рукопашном бою с десяток нападавших, если они будут русскими. Впрочем, и среди них имелись уникальные экземпляры, обладающие медвежьей силой и змеиной верткостью. Однажды в увольнении ун-Леббелю и товарищам пришлось оказывать помощь гражданским властям в задержании одного буйного русского. Ганс так и не понял, являлся ли этот русский городским партизаном, которых, правда, с каждым годом становилось все меньше, или он просто вступил в конфликт с вспомогательной полицией по пьяной лавочке. Но факт остается фактом — прежде чем Ганс и пятеро камрадов из команды сумели скрутить буйного русского, он уложил шестерых гражданских, да и двоих товарищей ун-Леббеля тоже пришлось отправить в госпиталь с переломами рук и сотрясением мозга. Тем не менее такие среди русских были редкостью, да и трезвых среди них было мало — водка для русских продавалась в каждом магазине и даже в уличных киосках и стоила сущие пфенниги.

Железнодорожное полотно у моста плотно усеивал гравий, и ун-Леббель порадовался, что их двойке не придется месить грязь. Выпрыгнув из бронетранспортера, они с Фридрихом ун-Битцем быстро поднялись на насыпь и заняли, как того требовал устав, входы и выходы с противоположных сторон моста — Ганс с северной стороны, а Фридрих с южной.

Небо было синим, и с запада на восток шли два «хейнкеля», оставляя за собой пушистые хвосты инверсионных следов. Ун-Леббель с удовольствием поменял бы «шмайссер» с подствольником для «фаустпатрона» на кабину такой вот грозной машины. Быть летчиком империи престижно — фюрер не раз заявлял, что исход любой войны решает авиация. Именно истребителям-перехватчикам Германия была обязана тем, что на ее территории в последние годы не упала ни одна бомба. Дивизионы грозных машин, обосновавшись на оккупированной Кубе, надежно блокировали летающие крепости американцев, а ответов, аналогичных немецким «фау» и «штернспитце», хваленая до Восточной войны американская наука еще не придумала. Говорили, что подводники рейха несколько раз фиксировали неудачные испытания американских ракет на тихоокеанском побережье, но пока это все не выходило за рамки экспериментальных работ. А им не суждено было завершиться, ведь фюрер, выступая перед немецким народом в апреле этого года, четко сказал о необходимости покончить с зажиревшими американскими плутократами до намеченного на пятьдесят восьмой год Европейского дня молодежи, к которому уже обстоятельно готовились и Берлин, и вся Германия, и дружественные страны. Ун-Леббель подал рапорт начальству с просьбой направить его в авиационную школу, но рассмотрение подобных рапортов, поступивших от «хальбблутлингов» обычно затягивалось в связи с многочисленными и обязательными проверками, и вполне вероятно, что Последнюю войну ун-Леббелю придется дослуживать в команде. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо тем, что рядом будут камрады, с которыми себя можно показать с наилучшей стороны, а плохо, что исполнение мечты Ганса отодвигалось на неопределенное время.

Перехватчики ушли далеко на восток, а у белых домиков Мариновки было тихо. Потом, разбрасывая красные искры, в синее безоблачное небо устремилась сигнальная ракета, и сразу все изменилось — у домиков появились люди в черном, до моста донесся хриплый лай собак, потом хлопнул одиночный выстрел, за ним другой, ударила автоматная очередь, и все стихло.

Ун-Леббель не одобрял жестокости черных. Впрочем, он этой жестокости и не осуждал. Каждый выполняет свою работу. Перед каждым поставлена определенная задача, и ее надлежит выполнить в полном объеме. Если черным положено кого-то хватать или сразу на месте ставить к стенке, какое дело до этого ун-Леббелю и его камрадам? Ведь перед ними поставлена совсем иная задача — из блокированного района никто не должен вырваться. И эту задачу команда выполнит обязательно, иначе и быть не может.

В размышлениях ун-Леббель не забывал контролировать прилегающую к мосту местность, поэтому сухую фигурку пробирающегося по насыпи человека заметил сразу. Но останавливать его не торопился. Особой опасности этот человек не представлял, а для того чтобы взять его живым, человека требовалось подпустить поближе. Не видя наставленного автомата, задержанный мог совершить попытку к бегству. Совсем иное дело, когда нарушитель приблизится и взглянет в черный зрачок автоматного дула. Страх парализует его. Автоматный ствол завораживает. При одной мысли, что из черного летка сейчас вырвутся злые пчелы пуль, задержанный человек становится слабым и беспомощным. В том, что это был житель Мариновки, ун-Леббель не сомневался. До ближайшего леса расстояние было изрядным, да и оружия у мужчины, торопливо бегущего по хрустящей насыпи, не имелось.

Неизвестный приблизился, и ун-Леббель заметил, что он одет в старую униформу вермахта, ту, героическую, времен Великой войны. Один рукав кителя был небрежно заткнут за ремень, пилотки на седой голове не было.

— Стой! — ун-Леббель приказывающе повел стволом автомата.

Неизвестный остановился.

Это был мужчина лет шестидесяти. Темное лицо его извилистыми окопами и траншеями изрезали глубокие морщины, лицо блестело от пота, и человек судорожно и сипло, с присвистом дышал. Мужчина выпрямился, поднял единственную руку, но страха в его глазах ун-Леббель не увидел. Неизвестный держался так, словно только что выполнял тяжелую работу, от которой его неожиданно отвлекли.

— Спиной ко мне! — приказал Ганс и поторопил старика, явно не спешащего выполнять его команду: — Быстрее! Ну!

— Помощь нужна? — спросил с другой стороны моста невидимый Фридрих.

— Справлюсь, — небрежно сказал Ганс. — Какой-то старик. Похоже, он безопасен. На нем наша старая форма.

— Откуда он взялся? — удивился ун-Битц.

— Какая разница! — Ганс внимательно наблюдал за задержанным. — Пусть гестапо выясняет, кто он такой и что здесь делает.

— Разумно! — сказал ун-Битц. — Подожди, я вызову цугфюрера.

Старик стоял спиной к солдату. Он горбился, ему было неуютно, похоже, старик боялся. Глупо. СС никогда не стреляет в спину безоружному человеку. Если, конечно, тот не пытается бежать.

На старике были грязные, давно не чищеные сапоги, да и униформа смотрелась неприглядно — вся в темных пятнах, чувствовалось, что последний раз ее стирали очень давно.

Старик искоса разглядывал его.

Ганс прислонился к холодной гудящей ферме моста, направив на задержанного ствол автомата. Следовало дождаться людей из айнзатцгруппы, которые заберут старика, и на этом нехитрая солдатская миссия Ганса заканчивалась. Что будет с задержанным дальше, Ганса не интересовало.

Старик жадно смотрел на него, словно увидел знакомого и теперь пытался вспомнить его имя. Ганс усмехнулся. Он мог поклясться, что никогда не встречался с этим неряшливым стариком, похожим на бродягу, из тех, что Ганс с товарищами отлавливал в прошлом году в Воронежской области.

И тут старик подал голос.

— Ганс? — сипло спросил он. — Ну, конечно же! — Голос его окреп, и в нем зазвучали радостные нотки: — Ганс, малыш! Разве ты забыл дядю Пауля? Вспомни меня, мальчик! Дядя Пауль! Сорок третий год. Я вез тебя на поезде в фатерлянд. Это же я, дядя Пауль! Ты помнишь меня? Ведь это я назвал тебя Гансом! Помнишь дом, в котором ты жил? Помнишь дядюшку Паульхена?

— Молчать! — приказал Ганс.

— Малыш, отпусти меня, — облизывая синие старческие губы, сказал задержанный. — Ты ведь не отдашь дядю Пауля этим псам? Малыш, я знаю, кто ты! Я могу сказать, кем были твои родители и как тебя звали раньше… Малыш! Отпусти меня! Ведь ты вспомнил? Вспомнил?

Детство свое Ганс ун-Леббель помнил смутно.

Оно начиналось с путешествия в поезде — огромном пассажирском вагоне, где царила чистота, были никелированные умывальники, а рядом с ними висело белоснежное бумажное полотенце.

Ребята одного с ним возраста занимали весь плацкартный вагон. На каждые десять мальчишек приходился дядька — пожилой немецкий солдат в форме ваффен СС, с кокардой в виде черепа на полевой пилотке и сдвоенными молниями в петлицах кителя, все пуговицы которых были неизменно аккуратно застегнуты.

— Это хорошо, — говорил Гансу пожилой фельдфебель с нашивками за ранения на рукаве, умело нарезая длинным острым кинжалом копченую украинскую колбасу и непривычный хлеб, маленькие буханки которого были аккуратно упакованы в шуршащий целлофан. — Ты будешь учиться в Великой Германии, тебе предстоит стать защитником рейха, молодой человек. Этой чести удостаиваются немногие.

Колбаса была вкусной. Но хлеб фельдфебель нарезал чересчур тонко и намазывал не менее тонкими слоями маргарина и повидла. Все это он предлагал запить крепким и сладким кофе. Сам он толстыми ломтями нарезал розово-белое, с мясными прожилками сало. Почему-то он сразу выделил Ганса из числа остальных. Именно он и назвал мальчика Гансом. Память ун-Леббеля сохранила лишь смутное воспоминание, что когда-то его звали иначе, но как, он не помнил.

— Еда солдата! — говорил фельдфебель и поднимал вверх указательный палец единственной руки. — Хочешь попробовать?

На третий день следы бомбежек и развалины исчезли, в окна поезда стали виды зеленые поля, на которых паслись тучные коровы, аккуратные домики и не менее аккуратные рощицы, которые словно сошли в мир со страниц какой-то детской книжки.

— Рейх! — сказал фельдфебель. — Дядюшка Пауль привез тебя в рай!

После голодных и холодных развалин детский дом действительно показался Гансу настоящим раем. Немецкие солдаты, которые доставили мальчишек в детдом, стали воспитателями — строгими, но нельзя сказать, что несправедливыми. Обижал детвору только директор, которого взрослые за глаза звали Толстым Клаусом. Воспитанники его сразу невзлюбили и дали кличку «Боров». Честно говоря, Толстый Клаус и в самом деле немного напоминал разъевшуюся свинью из их свинарника. За свиньями обычно ухаживали воспитанники, получившие более пяти предупреждений за день. Клаус на предупреждения не скупился, и ухаживать за свиньями приходилось почти всем.

— Не грусти, — утешал Ганса дядюшка Пауль. — Свинья — великолепное животное. Она дает человеку мясо и сало. А какой айсбайн готовят из задних ножек! Ты не поверишь, дружище Ганс, но свинью можно сделать сыщиком. Она лучше всех находит трюфели и гашиш. И ее можно научить охранять дом, более злого сторожа нельзя себе представить. Очень глупо, когда человека сравнивают со свиньей — ее чистота зависит от хозяина. Надо взять щетку и потереть щетину. Слышишь, как она хрюкает? Любому существу нравится ласка.

— Интересно, — сказал Ганс, — а директора Клауса можно научить искать трюфели? Паульхен, он бы здорово смотрелся на цепи, охраняющим дом.

— Не смейся, — строго сказал дядюшка Пауль. — Камрада Клауса надо понять — он потерял трех сыновей на Восточном фронте. От этого поневоле станешь злым.

— А мой отец? — спросил Ганс.

— Наверное, он тоже погиб, — решил старый солдат. — Тебя нашли в развалинах одного далекого города.

— Значит, я тоже воевал вместе с отцом? — задумался Ганс.

Дядюшка Пауль потрепал его по белобрысой голове.

— Это была страшная война, — строго сказал он. — В ней все воевали. Не дай Бог такое повторится… Второй раз люди этого не перенесут. Но теперь Германия сильнее всех, и она не допустит такого.

Иногда в свинарник приходил сам Толстый Клаус.

— Что ты копаешься? — брюзжал он. — Нет, в тебе никогда не проснется исполнительность. Хозяйство любит исполнительность и порядок. Почему ты до сих пор не выгреб из хлева дерьмо? Тебе хочется, чтобы я оставил тебя здесь ночевать?

Ганс ненавидел Толстого Клауса. Впрочем, можно ли было найти воспитанника, который этого человека, если не любил, так хотя бы уважал? К счастью, его быстро убрали из детского дома. Иногда слишком провинившихся воспитанников наказывали розгами. Клаус любил этот вид наказания больше всего. Если остальные воспитатели, когда им доводилось наказывать воспитанника, делали это, скорее, для вида и поддержания порядка, то Толстый Клаус вкладывал в наказание всю свою поганую душу. Однажды он наказывал воспитанника. Мальчик тоненько визжал, потом стал хрипеть, а Толстый Клаус все бил и бил его розгами, пока к нему не подошел один из воспитателей и не вырвал розги из рук. Мальчика увезли в больницу, и в детдом он больше не вернулся. Сказали, что его отправили в другой воспитательный дом. А Толстого Клауса тоже убрали, и этому радовались все, даже воспитатели и обслуживающий персонал, состоящий из нянечек и поварих.

Иногда Гансу становилось тоскливо, ему снился странный сон, в котором он видел незнакомую женщину. У нее были пышные светлые волосы и печальное тонкое лицо. Женщина сидела рядом с постелью и ласково смотрела на него.

— Это фея, — сказал дядюшка Пауль. — У каждого человека есть своя фея-хранительница. Ты видел ее во сне.

Начались занятия. Ганс очень уставал и чаще всего засыпал без всяких снов — словно падал в черную бездну, чтобы открыть глаза при хриплом звуке походной трубы, которая во дворе играла побудку.

— Физическая подготовка, — делал строгое лицо дядюшка Пауль. — Это главное для будущего солдата. Ты должен уметь все — пробежать на последнем издыхании пять километров, а потом еще три, если этого требует учитель. От твоей выносливости будет зависеть жизнь. Слабый солдат — легкая добыча противника. Делай над собой постоянное усилие, Ганс, возможно, когда-нибудь от этого усилия будет зависеть — останешься ты жить или умрешь.

— Я не хочу быть солдатом, — сказал Ганс.

— Это не зависит от твоего желания, — вздохнул бывший солдат. — Ты мне нравишься, мальчик, но ты должен понять, что быть солдатом — твое призвание и обязанность.

— Почему? — спросил Ганс.

— Потому что этого требует рейх.

В семь лет Ганс знал, что интересы государства выше интересов простого человека. Рейх и фюрер. Фюрер и рейх. Фюрер был смешным старым человеком с щепоткой усиков под орлиным носом и знаменитой челкой, которую знал весь мир. Однажды их возили на стадион в Нюрнберге, где проходило торжественное шествие, посвященное какой-то знаменательной дате. В этот день маленький Ганс узнал, что такое армия. Был военный парад. Сначала над трибунами с ревом пронеслись реактивные «мессершмитты» и юркие «хейнкели». Потом поплыли бесконечные эскадрильи бомбардировщиков. Бомбардировщики в полете образовывали фигуры и буквы. Сначала над трибунами с басовитым гудением проплыло имя вождя, потом пролетела удивительно ровная гигантская свастика, а после этого несколько перехватчиков выпустили огненные стрелы ракет, которые унеслись куда-то вдаль, чтобы поразить невидимую цель.

После этого мимо трибун прошли сухопутные войска. Солдаты шли ровными шеренгами, звонко впечатывая в бетон начищенные сапоги, и эхо отзывалось этому единому удару где-то в закоулках стадиона. Медленно проехали бронетранспортеры, в которых сидели солдаты в рогатых касках.

А потом пошли ветераны Великой войны — усталые, но полные достоинства, они прошествовали вдоль трибун в своей старой, видавшей виды униформе и с букетами красных гвоздик в руках. С центральной трибуны их приветствовал фюрер. Едва он начал речь, как площадь взорвалась рукоплесканиями и восторженными криками. Фюрер сошел с трибуны и отдал дань ветеранам, пожимая им руки, а с некоторыми даже обнимался, приветливо похлопывал ветеранов по плечу и держался среди них как равный с равными — старший товарищ, великий вождь приветствовал соратников, которые выиграли страшную и жестокую войну.

Почему-то вначале душа Ганса не принимала этого торжества, но ликование окружающих было таким искренним и заразительным, что волна восторга подхватила мальчика, превратила в быстро уползающие тени все сомнения, и вскоре он уже сам восторженно кричал и вопил, крепко держась за единственную руку дядюшки Пауля, и с замирающим сердцем наблюдал, как, лязгая траками и покачивая длинными хоботами пушек, мимо трибун ползут «королевские тигры» и «полевые охотники».

А наутро — пробегая положенный ему ежедневный километр — он слышал слегка задыхающийся голос старика:

— Все эти танки, малыш, просто консервные банки, не смотри ты на их броню. Пехота, малыш! Вот истинный повелитель войны! И ваффен СС — это бессмертные короли войны!

Иногда с разрешения директора детского дома, который пришел вместо Толстого Клауса и оказался хорошим, добрым человеком, дядюшка Пауль брал Ганса на выходные и привозил его в свою семью. Жена его — тетя Гертруда — была полной добродушной женщиной, которая обычно сажала Ганса на кухне. Накладывала ему в тарелку разные вкусные вещи и, подперев пухлые щеки такими же пухлыми, почти кукольными руками, качала головой:

— Бедненький сирота! Пауль, почаще бери его к нам!

Впрочем, она умела быть строгой. Однажды Ганс видел, как тетя Гертруда, рассердившись на оплошавших работников, закрепленных за имением дядюшки Пауля решением канцелярии гауляйтера, ругала их самыми последними словами и даже таскала за волосы и била по щекам. Ганс никогда не думал, что у нее такой визгливый голос. Лицо у тети Гертруды стало злым, красным, и она совсем не напоминала пухленькую куколку, скорее, наоборот — злую ведьму из сказки братьев Гримм. Рабочих в доме дядюшки Пауля называли остарбайтерами. Ганс слышал, как они в своем сарае поют грустную, протяжную песню. Песня казалась мальчику очень знакомой, он мог поклясться, что когда-то уже слышал ее, даже слова казались ему странно знакомыми и все-таки оставались непонятными. Это было похоже на загадку — блуждаешь вокруг да около, вроде бы вот-вот поймешь, в чем дело.

У дяди Пауля и тети Гертруды было четверо детей. Старший сын, которому было шестнадцать, по направлению «Гитлерюгенда» уехал в бюргер, чтобы стать образцовым эсэсовцем. Трое дочерей — маленькие пухленькие копии тети Гертруды — не прочь были принять Ганса в свои игры, но дядюшка Пауль сразу же пресек это, жестко сказав, что не солдатское дело — играть в куклы и пускать кораблики в садовом пруду. Дядюшка Пауль звал мальчика в сад, водил его по территории имения и рассказывал о своих планах. Планы у него были грандиозные, но прежде следовало подкопить денег, чтобы купить десятка два остарбайтеров.

— Разве людей можно купить? — удивился Ганс.

— Людей — нет, — поднял палец дядюшка Пауль. — Можно купить жителей протектората. Хорошо, что Министерство трудовых ресурсов держит цены и не дает им подняться слишком высоко. Иначе бы все мои мечты так и остались мечтами.

Однажды дядюшка Пауль вошел в гостиную, помахивая длинными белыми полосками бумаги, и объявил, что все идут в кино. Девочки радостно завизжали, кинулись к себе в комнату, чтобы выбрать наряды. Ганс оставался спокойным и продолжал читать сказку Бальдура фон Шираха «Огненные птицы Востока». Кино относилось к развлечениям, а будущий солдат должен заниматься серьезными делами.

— Ганс! — окликнул его дядюшка Пауль. — Что ты сидишь? Я же сказал, мы все идем в кино!

В машине девочки вертелись, кокетливо посматривали на Ганса, хвастались друг перед другом своими бантами и оборочками на платьицах.

— Папа, — спросила старшая дочка дядюшки Пауля, девятилетняя Марта, — а какой фильм мы будем смотреть?

— Романтичный, — важно сказал дядюшка Пауль. — Он называется «Лола Монтес». Это фильм о любви баварского короля Людовика I и танцовщицы по имени Лола Монтес.

— Это где играет Фридрих Крайслер? — спросила Марта. — Здорово! Мне нравится Фридрих. Он такой мужественный! Ганс, тебе нравится Крайслер?

Ганс не знал, кто это такой, он сразу покраснел и надулся.

— Ничего, малыш! — подмигнул ему дядюшка Пауль. — В жизни солдата должно быть место и развлечениям.

— Ты хочешь стать солдатом? — удивленно хихикнула Марта. — А ты не боишься, что однажды вернешься с фронта с одной рукой, как наш папа?

— Молчи, глупая курица, — прикрикнул на нее отец. — Увечья украшают солдата. Настоящий солдат ничего не должен бояться. И он всегда должен быть готов отдать свою жизнь за фюрера и немецкий народ.

Пауль первый раз в жизни оказался в кино, и оно его потрясло. Лола Монтес была прекрасной. А Людовик I показался Гансу настоящим королем — добрым, справедливым. Он словно сошел в жизнь из сказки Бальдура фон Шираха. Только конец фильма Гансу не понравился — он был печальным. Из зала Ганс вышел задумчивым и грустным.

— Не вешай нос, малыш, — сказал дядюшка Пауль. — Это жизнь.

Потом дядюшка Пауль повел их в кафе и купил девочкам мороженого, себе шнапса, а Гансу — вина «Liebfraumilch».

— Пей, малыш, — сказал он добродушно. — Солдату надо привыкать к выпивке. У него должны быть железные кулаки, ясная голова и луженый желудок.

Ганс выпил вина, и через некоторое время у него все поплыло перед глазами. Стало весело, и он хохотал, хохотал так, что на него оглядывались. Девочки тоже стали смеяться вместе с ним, но через некоторое время Ганс обнаружил, что они смеются не с ним, а над ним. Он сжал кулачки, девочки испуганно замолчали, но дядюшка Пауль не рассердился на него, а одобрительно сказал:

— Вот так дела! В нашем малыше проснулся волк!

Они вернулись в имение вечером, а там их ждала расстроенная тетка Гертруда — один из остарбайтеров накормил теленка сырым картофелем, и теленок сдох.

— С этими славянами нам одни убытки, — сказала тетка Гертруда.

— Накажи его, Пауль. Этак у нас вся скотина передохнет. Тебе не кажется, что этот негодяй сделал все специально?

Дядюшка Пауль посмотрел на уже немного протрезвевшего Ганса.

— Ну, — сказал он, — пора становиться мужчиной.

— Всыпьте ему, — сказала тетка Гертруда. — Всыпьте ему так, чтобы он мучился, как наш бедный теленок!

Двое дюжих батраков привязали провинившегося остарбайтера в сарае на козлах для пилки дров. У остарбайтера был затравленный и злобный взгляд, и он пугливо вздрогнул, когда дядя Пауль спустил с него штаны и обнажил белые незагорелые ягодицы.

— Шомполом, — сказал дядя Пауль. — Только шомполом. Розги годятся для маленьких детей.

Он протянул длинный упругий металлический прут Гансу.

— Наказывать будешь ты, — сказал он. — Не жалей сил, малыш, этот негодяй должен прочувствовать вину за содеянное!

— Я не хочу бить, — сказал Ганс.

— Ты должен, — дядюшка Пауль взял у него из рук прут. — Смотри, это просто!

Его удар оставил на бледных ягодицах остарбайтера длинный красный след. Остарбайтер глухо вскрикнул.

— Видишь? — сказал дядюшка Пауль. — Ничего сложного. Ну, соберись с силами, малыш!

Гансу не хотелось бить этого болезненного вида мужчину. Но он боялся, что дядюшку Пауля его отказ обидит. Возможно, он никогда больше не пригласит его в свою усадьбу, не поведет в кино… Скрепя сердце, Пауль взмахнул прутом. Удар вышел не сильным, но дядюшка Пауль похвалил его:

— Умница, Гансик! А теперь соберись с силами! Еще! Еще! Прекрасно! Еще, малыш!

На глазах у мальчика выступили слезы. Ударив несчастного по ягодицам несколько раз изо всех своих мальчишеских сил, он умоляюще посмотрел на дядюшку Пауля.

— Достаточно, — сказал хозяин имения. — На первый раз ты справился превосходно!

Он забрал у мальчика прут.

— А теперь иди в дом! Ты все сделал правильно!

Мальчик выскочил из сарая, прикрыл за собой ворота и прислонился, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Конечно, теленка было жаль. Но заслуживал ли остарбайтер такого наказания?

Ганс заплакал и убежал в дом.

Там было тихо. Тетка Гертруда что-то вязала на спицах. На ней были очки, и всем своим видом она напоминала добрую волшебницу из сказки «Золушка».

— Уже закончили? — удивилась она. — Быстро вы управились! Надеюсь, ты не оплошал, дружочек? Ты показал этому негодяю, что в тебе течет немецкая кровь?… Ну, иди спать, Ганс! — сладким голосом добавила она. — Тебе завтра возвращаться домой.

А утром Ганс пробежал по тропинке, обогнул пруд, миновал рощицу, в которой они с дядюшкой Паулем стреляли из воздушного ружья дроздов, и вернулся в усадьбу.

Когда он вбежал во двор, остарбайтеры уже поднялись на работу. Вчерашний виновник пилил во дворе дрова. На тех же козлах, где сам лежал вчера. Пауль подошел ближе. Остарбайтер даже не поднял на него глаз.

У него было безжизненное лицо.

Как у умершего человека.

А еще через месяц случилось несчастье.

— Такие дела, Гансик, — сказал сразу одряхлевший дядюшка Пауль. — Лучше бы мы его повесили тогда, лучше бы живым закопали в землю. Нет больше нашей тетушки Гертруды. И девочек… — он тяжело вздохнул. — Они сожгли дом. Далеко не ушли, гестапо их быстро повязало. Но что мне с того? Обидно, Гансик, обидно. Я ли не старался быть хорошим и добрым хозяином? Я ли не заботился о них? Ну, наказывал, конечно, не без этого, хозяин и должен быть строгим, а я ведь заплатил за них немало марок и имел полное право требовать послушания.

После этого дядюшка Пауль уже не расставался с Библией — толстенькой черной книгой с тончайшими страницами. Он цитировал Библию по поводу и без повода, и это обязательно должно было отразиться на его судьбе. Так и случилось — в один прекрасный день директор детского дома представил детям нового воспитателя.

А дядюшка Пауль исчез, словно его и не было.

Расспросы о том, куда делся тот или иной человек, не приветствовались. «Судьба другого человека не должна интересовать вас, — сказал новый воспитатель. — Люди приходят и уходят. Вечны только фюрер и рейх».

Взяв в библиотеке Библию, Ганс долго листал ее тоскливым дождливым вечером. Странное дело, Бог пришел из места обитания евреев, поэтому он мог быть только тем же евреем. Но к ним в рейхе относились плохо. Ганс не мог взять в толк, как можно поклоняться тому, кого ненавидишь? Взрослые — странные люди. Фюрер был прав, все в мире подчинено законам Природы и Провидения, все предопределено однажды и уже не изменится. Поэтому вера в Бога теряла всякий смысл.

Но Ганс очень жалел кокетливую русоволосую и голубоглазую Марту и двойняшек Марию и Анну. Хотелось думать, что Рай все-таки есть, и девочки сейчас живут именно там, не зная забот и сомнений.

Гансу хотелось верить, что дела обстоят именно таким образом.

С уходом дядюшки Пауля его жизнь изменилась в худшую сторону. Праздники закончились.

И вот теперь дядюшка Пауль стоял перед Гансом — совсем старый, обтесанный со всех сторон жизнью, оборванный и истертый, он просил ун-Леббеля вспомнить и отпустить его.

Ун-Леббель не мог этого сделать.

И дело было не в Фридрихе ун-Битце, который все видел. А в самом Гансе ун-Леббеле, ведь он был воспитан законопослушным гражданином, а сейчас закон представляло гестапо протектората. Ганс искренне жалел дядюшку Пауля. Но он не смел ставить свои чувства выше закона. Те, кому положено, имели право беспристрастно взвешивать грехи и ошибки дядюшки Пауля, именно они могли простить его или воздать по заслугам.

— Так я пойду, Ганс? — сказал оборванец. — Как ты вырос! Отпусти меня, Ганс! Ты ведь видел от меня только добро. Помнишь, как мы стреляли в роще дроздов? Помнишь, как мы ходили в кино?

— Помолчи, дядя Пауль, — оборвал его ун-Леббель.

Ожидание было тягостным, поэтому он даже обрадовался, когда на шуршащую насыпь торопливо вскарабкались двое в черной полевой униформе.

— О-па! — радостно сказал один из черных. — А мы посчитали, что он ушел. Прекрасно! Как твое имя? Ганс ун-Леббель, третий взвод второй роты… Это из подразделения фон Корзига? Мы направим представление о твоем поощрении.

И они ловко потащили задержанного вниз, даже не прилагая к тому особых усилий. Дядюшка Пауль укоризненно смотрел на ун-Леббеля. Выдерживать этот взгляд было неприятно, почти невозможно, и Ганс отвернулся.

У белых домиков Мариновки рычал танк. Неожиданно донесся раскат выстрела, и русскую избу охватило неяркое пламя, которое быстро разгоралось. От домиков послышался женский вопль, какие-то невнятные крики, потом все стихло. Загорелся еще один дом, потом еще один. На памяти ун-Леббеля черные деревню сжигали впервые. Обычно все сводилось к точечной операции — врывались в нужный дом, брали, кого требовалось, и уходили, не встречая особого сопротивления. Но чтобы сжигать всю деревню — такого еще не было. Излишняя жестокость обычно не поощрялась. По всему выходило, что обстановка этого требовала. В детали ун-Леббель не вдавался.

Внизу сухо треснул пистолетный выстрел. Стреляли из офицерского «вальтера».

Ун-Леббель сделал несколько торопливых шагов к краю насыпи, споткнулся о рельс и посмотрел вниз.

Черные фигурки торопливо бежали к поселку. Дядюшка Пауль лежал под насыпью в небольшой, уже поросшей травой воронке, неестественно подвернув руку под себя. Некоторое время ун-Леббель смотрел на неподвижную фигуру старика, потом вернулся к мосту. Спускаться к убитому не имело смысла. Черные свое дело знали. Старику Ганс уже ничем не мог помочь. Да и нужно ли? Никто ведь не знал, чем он занимался последние годы и каких взглядов стал придерживаться.

От деревни тянуло дымом.

Деревянные дома горели очень быстро.

Высоко в небе, но уже с востока на запад вновь прошла пара «хейнкелей», а потом вдруг где-то совсем уже высоко послышалось плескание, словно половником били по густой жиже — очередной «зенгер», выбравшись в стратосферу, направлялся бомбить зауральскую территорию русских. В Южном Китае на японском аэродроме он приземлится, заправится и возьмет новый груз бомб, чтобы опять освободиться от них над Сибирью.

— Быстро они его, — послышался в наушниках голос ун-Битца. — Я смотрел, они его до воронки довели и щелкнули в затылок.

— Разговорчики! — ворвался в эфир голос цугфюрера. — Камрад ун-Битц, делаю вам замечание!

Справедливо. Связь существует не для того, чтобы забивать эфир ненужными разговорами.

Ганс посмотрел в небо. «Зенгер» шел на такой высоте, что увидеть его было невозможно. И все-таки Гансу ун-Леббелю показалось, что он видит в высоте маленькую сверкающую звездочку.

Во второй половине дня, когда подразделение вернулось в казармы, ун-Леббеля вызвали к командиру роты.

— Садись, Ганс, — махнул рукой штурмфюрер Заукель. — Давай поговорим как товарищи. Ты подавал рапорт о направлении в авиационную школу?

— Так точно! — вытянулся ун-Леббель.

— Я же сказал — садись, — повторил штурмфюрер. — Скажи откровенно, тебе не нравится служить в ваффен СС? Или у тебя возник конфликт, о котором я ничего не знаю?

— Никак нет, — отчеканил ун-Леббель. — У меня со всеми прекрасные отношения. И служба мне нравится. Дело в другом.

— Вот как? — удивился старший товарищ. Острый взгляд его словно ощупывал молодого солдата. — Значит, ты просто хочешь летать?

Выслушав путаные объяснения Ганса, штурмфюрер качнул головой.

— Что ж, поступила команда откомандировать тебя в распоряжение кадров люфтваффе. Жаль, Ганс, очень жаль. Ты хороший и исполнительный солдат. Нам будет тебя не хватать. Думаю, твои товарищи думают так же.

Командир встал, протягивая через стол руку. Ун-Леббель крепко и от души пожал ее.

— Желаю удачи в небесах, солдат, — улыбаясь, сказал штурмфюрер.

В казарму ун-Леббель летел на крыльях.

— Ты весь сияешь, Ганс, — крикнул ему встретившийся у столовой замкомвзода ун-Хоффман. — Получил отпуск?

— Лучше! — захохотал ун-Леббель.

— Получил письмо от женщины? — не унимался ун-Хоффман.

— Еще лучше! — признался Ганс. — Кажется, сбывается моя мечта, Дитрих! Представляешь, меня откомандировали в распоряжение люфтваффе!

— Станешь летчиком? — товарищ покачал головой. — Не забудь нас, когда будешь знаменитым, как Хартман. Говорят, ты и сегодня отличился?

— Всего лишь задержал бродягу, — рассеянно сказал Ганс.

— Не скромничай, — похлопал его по плечу ун-Хоффман. — Ходят слухи, что этого бродягу почти три года искали все службы СД. Я краем уха слышал, что тебя представили к медали.

Оставшись один, ун-Леббель покачал головой. Надо же, дядюшку Пауля разыскивало гестапо и разведка. Интересно, что он натворил? Шпионил на Сибирь? Или участвовал в Сопротивлении? На территории протекторатов все еще действовали разрозненные группы Сопротивления, которые устраивали диверсии, в ночное время расстреливали загулявших офицеров или просто клеили на стенах воззвания к местным жителям. Правда, покушений и диверсий с каждым годом становилось все меньше — военное командование и гражданские власти действовали жестко и на каждый акт террора отвечали расстрелом заложников или высылали группу славянской молодежи в распоряжение Министерства трудовых ресурсов.

Ганс ун-Леббель и представить себе не мог, что в это время человек, которого он называл дядюшкой Паулем, пил горячий кофе в тесном кабинете гестапо города со странным названием Калач-на-Дону. Ничто, кроме пустого рукава добротного шевиотового пиджака, не напоминало утреннего бродягу, которого задержал ун-Леббель.

— Прекрасный спектакль, — поощрительно сказал доктор Мейзель, руководивший отделением гестапо. — И он даже не выразил сочувствия, геноссе Дитман?

— Ни малейшего, — самодовольно сказал старик. — Я занимался его ранним воспитанием, могу ручаться, что знаю этого мальчишку лучше, чем кто-либо из его окружения. Я вырастил волка, геноссе Мейзель!

— Хотелось бы думать, что дело обстоит именно так, — пробормотал собеседник. — Ведь нам с вами предстоит писать отзыв.

— Я ручаюсь за этого сопляка, — самодовольно объявил старик. — Конечно, в нем течет и славянская кровь, а это большой минус, но — натура! — Он отхлебнул кофе. — У вас превосходный кофе, геноссе Мейзель.

— Еще бы, — отозвался начальник гестапо. — Мне его присылает каждый месяц дядя из Колумбии. Он уже второй год живет там.

— О-о, Колумбия! — Дитман покивал. — За последнее время туда уехало много наших. Неудивительно, тамошний климат благоприятствует немцам.

— С падением Соединенных Штатов этот климат станет еще лучше, — усмехнулся Мейзель. — Но вернемся к отчету…

— Завтра, — поднял руку Дитман. — Отчет будем писать завтра. Сегодня мне нужно принять ванну. Вы ведь не думаете, что это мое излюбленное занятие — носить засаленные лохмотья и валяться в грязи, изображая убитого партизана? И еще… Я могу заказать разговор с домом? Знаете, я волнуюсь. Младшая дочь со дня на день должна родить.

— Разумеется, — кивнул Мейзель. — Мой телефон к вашим услугам, геноссе. И последний вопрос. Он и в самом деле не заинтересовался вашим предложением открыть ему тайну его происхождения?

— Он пропустил это предложение мимо ушей, — сказал старик, придвигая к себе телефонный аппарат.

— Когда вы закончили с ним работать?

— В семь лет, — нетерпеливо ответил Дитман. — Это было неизбежно, с восьми лет им уже занимались воспитатели бюргера.

— Вы домой? — Дитман принялся набирать номер телефона.

— Если бы! В девятнадцать часов прибывает гауляйтер. Строительство саратовской гидроэлектростанции требует все новых людских ресурсов. В Берлине думают, что русские плодятся как кролики, а здесь уже некому работать в колхозах. Если мы отправим всех, кто будет кормить рейх?

В детский бюргер Ганса отвезли вместе с пятью другими воспитанниками.

— Вам предстоит стать рыцарями великой Германии, — сказал им на прощание директор детского дома. — Отныне вы получаете документы и право передвижения по территории рейха. Пусть оно пока еще ограничено, но я верю в вас, вы не уроните честь нашего заведения. Пусть имена Ганса ун-Форстера, Йозефа ун-Блицмана, Понтера ун-Риттера будут вам путеводными звездами. Честь и слава! Верность и честь! — вот девизы на гербе бюргера, в котором вам предстоит отныне учиться. Верю, что эти слова не окажутся для вас пустым звуком, они всегда будут наполнены тем смыслом, который в него вкладывают фюрер и народ.

Гансу исполнилось восемь лет, и он уже легко читал тексты под рисованными историями, посвященными рыцарям черного ордена ун-Форстера, ун-Блицмана и ун-Риттера. Особенно ему нравилась история об ун-Риттере, рыцаре египетских пирамид. Герою было поручено уничтожить отряд американских шпионов, которые устроили свое логово в пирамиде Хеопса. Ун-Риттер проявил чудеса ловкости и сообразительности, чтобы преодолеть старые ловушки, установленные строителями пирамид, и новые — устроенные хитроумными диверсантами. Не менее впечатляли сказания об ун-Форстере. Этот рыцарь СС блистательно дрался с полчищами африканских чернокожих каннибалов, то и дело попадал в засады, но благополучно вырывался из них, круша врагов. Однако особое место в сердце юного Ганса занимала история об ун-Лepepe, который осуществил свою детскую мечту. Он стал военным летчиком, дрался с армадами русских истребителей, которые, хотя и сделаны были из фанеры, представляли опасность несметным количеством. Ун-Лерер избавился от приставки к своей фамилии и стал полноценным немцем. Ганс даже заплакал, когда в очередной серии Герхард Лерер геройски погиб, сбив американский бомбардировщик, пытающийся взлететь с ядерной бомбой на борту. Коварные американцы пытались сбросить бомбу на мирную немецкую колонию Кубу, но Герхард Лерер пресек планы американской военщины, а потом таранным ударом врезался в небоскреб «Эмпайр Стейт Билдинг», где находились системы управления противоракетной обороны американцев. Небоскреб рухнул, а немецкие асы смели с лица земли город Нью-Йорк, в котором, как известно каждому из речей фюрера и доктора Геббельса, были расположены еврейские конторы и склады. В финале этой истории освобожденные американцы оплакивали своего спасителя. Расчувствовался и Ганс, представив, что это он, а не Герхард Лерер, спас мир от еврейской чумы. Только он остался жив, и фюрер лично наградил его Железным крестом за храбрость.

Бюргер оказался маленьким уютным поселком, в центре которого был плац для построений и занятий по строевой подготовке. Чуть в стороне голубел огромный бассейн с десятиметровой вышкой, левее высилось длинное здание столовой. С правой стороны к бюргеру примыкал небольшой лесок, а за ним располагалось стрельбище.

— Ребята! — восторженно объявил Аксель. — Стрелять будем!

— Ага, — хмыкнул длинный и худой парень, которого звали Густавом. — Из «воздушек».

— Да ты посмотри, какие окопы, — загорячился Аксель. — И мишени, видишь, как далеко поставлены. И насыпь за мишенями. Она что, от пулек?

Именно в бюргере Ганс получил фамилию.

В канцелярии унылый меланхоличный немец в солдатской форме спросил у Ганса имя, пододвинул к себе чистый бланк свидетельства и попробовал ручку на маленьком чистом листе.

— Какая буква у нас там по порядку? — спросил он в пустоту.

— «L», — отозвались из-за шкафов.

— Так-так, — задумчиво сказал немец. — Либих, я запишу на тебя этого парня?

Из-за шкафов послышался чмокающий звук.

— Так, — немец снова задумчиво почеркал на чистом листочке. — Либих… Либих… Зря ты не хочешь, Эрих, крепкий мальчишка, белокурый, голубоглазый — настоящая бестия. — Он подумал еще немного. — Либих… Ну что же, быть тебе, парень, Леббелем. А что? Ун-Леббель — прекрасная фамилия, — с этими словами он принялся неторопливо заполнять бланк. — Иди в соседнюю комнату, там тебя сфотографируют на аусвайс!

Жизнь в бюргере оказалась интересной, хотя и напряженной.

Их учили всему — преподаватели вбивали в мальчишеские головы математику, естественные науки, историю и языки. Ганс был в восточной группе, а потому учил русский наряду с немецким. Русский язык давался ему без труда, слова казались странно знакомыми, они легко складывались в фразы.

— Неплохо, неплохо, — похвалил наставник, которого звали Иваном Андреевичем Чирским. — И все-таки меня кое-что тревожит. Гансик, человеческая память коварна. Как мне хотелось бы знать, что ты помнишь о своем прошлом.

Чирский происходил из старых русских, которые покинули Россию до Великой войны, когда она еще не была восточным протекторатом, а представляла собой самостоятельное государство. К власти в государстве пришли злобные человекоподобные твари, которые называли себя большевиками и в большинстве своем являлись евреями — самыми злыми и беспощадными врагами арийских народов. Надо было благодарить великого Гитлера, который разгромил этих злобных бестий и загнал их за Урал, в холодные сибирские леса. Чирский фюрера боготворил, он даже не расставался с его фотографией. Иногда, впрочем, в его славословии рейху проскальзывали нотки разочарования. Чирского немного обижало, что немцы так и не вернули ему поместья на Дону. Они сохранили коллективные хозяйства, полагая, что артельно русские работают более эффективно, а раз остались колхозы, значит, и земли по-прежнему сохранялись за ними.

— Так что ты помнишь о своем прошлом, Ганс? — спросил Чирский.

— У нас нет прошлого, — отчеканил Ганс. — У нас есть только будущее, учитель, и это будущее принадлежит фюреру и Германии.

— Отличный ответ, Гансик, — с усмешкой сказал Чирский. — Отличный ответ!

Инструктор по рукопашному бою был ветераном из отряда легендарного Отто Скорценни. Диверсанты, похитившие премьер-министра Англии, первыми высадившиеся на берег Кубы и удерживавшие захваченный плацдарм до подхода военно-морского десанта, потрясали воображение мальчишек. К их удивлению, Карл Рутбер оказался невысоким, хотя и широкоплечим крепышом. У него был внимательный и жесткий взгляд, в его присутствии не следовало филонить — наказание следовало немедленно.

— Сила еще не все, — объяснял Рутбер на тренировках. — Чаще всего в поединке сильный соперник уступает более искусному. Ваша задача — заставить тело противника действовать в соответствии с вашими интересами.

Он показывал воспитанникам, как убить человека голыми руками. Способов было великое множество. Ганс всегда удивлялся, что убийство можно совершить, казалось бы, совсем не подходящим для этого предметом. Плотным листом бумаги при известной сноровке можно было легко перерезать врагу горло; простой серебряной цепочкой или шнурком от крестика — задушить противника; ловко пущенная самописка легко лишала противника глаза. Даже карандаш использовался в качестве стилета, и обычный носок в руках специалиста мог стать смертельным оружием.

— Спортом надо заниматься не для рекордов, — любил повторять Рутбер. — Спортом следует заниматься исключительно для собственного здоровья. Лучше всего развитию помогает плавание, в этом случае развиваются все группы мышц.

Бассейн превратился в Мекку. Здесь учились бесшумно преодолевать водную преграду, проплывать длительное расстояние под водой, не теряя при этом ориентировки, подавлять робость, прыгая в воду с трамплинов десятиметровой вышки, и просто высиживать длительное время под водой, используя для дыхания полый стебель камыша. Иногда инструктор устраивал заплывы на дальность. Победитель поощрялся поездкой в город, побежденный наказывался черной работой в столовой или в поле, где воспитанники выращивали брюкву, морковь, огурцы и капусту для своего стола.

Скидок на возраст не делалось.

— Каждый из вас, — поучал Рутбер, — будущая боевая единица, которая должна уметь действовать самостоятельно, принимая решения и распределяя свои силы. От этого зависит выживание солдата. Фюрер говорит, что с солдатом рейха не может сравниться никто. Мы с вами должны сделать все, чтобы фюрер сдержал свое слово.

Воспитанники старались.

Интереснее всего было на стрельбище.

Здесь властвовал инструктор Фриц Герлер — непревзойденный снайпер нескольких войн. Невысокий, сухой, жилистый, с постоянно прищуренным взглядом, он раскладывал перед мальчишками «зауэры» и «парабеллумы», карабины «зондберг» и скорострельные «шмайсеры» последнего поколения, короткоствольные «зонненберги» и «хакслеры», предназначенные для бесшумного боя.

Огневая подготовка давалась ун-Леббелю без труда, он в любой момент мог по команде учителя сказать, как называется деталь разбираемого устройства, знал наизусть все таблицы поправки на ветер, мог правильно оценить обстановку на местности и определить, что наилучшим образом может послужить ведущему стрельбу солдату в качестве естественного укрытия. И в стрельбе Ганс отличился на первом же самостоятельном занятии — поразил девять мишеней из десяти.

— Отлично, отлично, — с легкой и довольной усмешкой на тонких губах похлопывал его по плечу Герлер. — Терпение и труд — с ними ты превзойдешь любого учителя. Даже меня!

А остальным объяснял, назидательно покачивая пальцем:

— Вы должны целиться так, словно перед вами враг, и если вы его не убьете, то он обязательно убьет вас.

В феврале сорок восьмого их привели на стрельбище.

— Мальчики, — объявил Герлер. — Сегодня у вас знаменательный день. Вы должны показать волю и меткость. Сегодня вы впервые в жизни будете стрелять по особым мишеням. Пусть вас не смущает их внешний вид. Это не люди — это сброд, приговоренный к смерти имперскими судами за уголовные преступления. Это убийцы, насильники, взяточники, которые своим поведением опозорили рейх. Пусть ваша рука будет твердой, а глаз — метким. Сегодня вы должны показать, что старый дядюшка Фриц не зря потратил время на ваше обучение.

И поощрительно подтолкнул Ганса к огневому рубежу:

— Ну, малыш! Задай тон остальным! Сыграй первую скрипку в нашем оркестре!

Издалека человечек в полосатой одежде мало чем отличался от мишени. Расстояние не позволяло разглядеть его лица. Дул боковой ветер, Ганс сделал поправку, прижал приклад карабина к плечу и легко, словно на обычных стрельбах, выпустил все три пули.

Фигурка исчезла.

— Прекрасно! — похвалил Герлер. — Ты заработал воскресный отдых!

Другие стреляли значительно хуже, были и такие, кому для поражения мишени потребовалось девять пуль. Таких неудачников дядюшка Фриц провожал с позиции легкими презрительными подзатыльниками.

— Учитесь у Ганса, — кивал он. — Вот будущий солдат, который обязательно станет гордостью рейха!

А в воскресенье воспитатель Хеззель повез группу отличившихся в стрельбе мальчишек в город Штутгарт, в окрестностях которого располагался бюргер. Поощрения были различными — одни получили мороженое, а другим оно не полагалось, но в кино пошли все. А Гансу кроме посещения фильма и ванильного мороженого досталась еще большая рюмка красного сладкого вина.

В кинотеатре было шумно. Сначала показывали «Немецкие новости». Бравые немецкие солдаты шли по африканской пустыне с закатанными рукавами и в расстегнутых кителях. Тяжелые «юнкерсы» бомбили Алжир, где еще пытались сопротивляться «лягушатники» из армии де Голля. Фюрер осматривал автобан, построенный от Минска до Берлина. Рядом с ним почтительно стояли Геринг, Шахт, Заукель. Рейхсфюрер СС камрад Гиммлер давал пояснения по строительству. Фюрер был весел. Морщинки его лица лучились добродушием. На нем были военные бриджи, начищенные сапоги и коричневая рубашка с красной повязкой на рукаве. Потом показали репортаж из Тодтенштадта — бывшей второй столицы России. Поразительное оказалось зрелище — все здания сохранились, но на улицах не было ни единой души. Ликующий голос диктора объявил, что бывшая столица России — Москва — подготовлена к затоплению с помощью гигантских гидросистем, разработанных немецкими инженерами, однако само затопление откладывается на будущее, пока не будет демонтирован и перенесен в Тодтенштадт московский Кремль — резиденция российских царей и большевистских вождей. В конце новостей показали, как немецкие подводники водружают знамя на Южном полюсе планеты.

А потом все смотрели кинофильм «Порт назначения — Гамбург», в котором тяжелые английские крейсера, преследуя немецкий корабль, загнали его в устье африканской реки. Моряки доблестно отбивались от противника и от живущих в реке крокодилов, но выполнили свой долг перед рейхом — прорвали блокаду, потопив два судна англичан, и вырвались в открытое море, взяв направление на Гамбург. Особенно впечатляла сцена, когда за моряками начал гоняться огромный крокодил, и боцман Ульрих Шмундт, чтобы спасти товарищей, бросился с гранатой в руках в зубастую пасть хищника. И еще был потрясающий момент, который вызывал слезы и заставлял стискивать зубы и кулаки, — когда немецкие моряки, вышедшие в море на катере для прокладывания фарватера, оказывались под перекрестным огнем английских крейсеров и героически гибли, поочередно исчезая в океанских глубинах.

Но и англичане, в свою очередь, оказались под прицелом подводной лодки U-247, капитан которой, бородатый Михель Шпуллинг, поспешил прийти на помощь немецким морякам и из-под воды торпедами расстрелял один из английских крейсеров. Фильм кончался красиво — под звуки бравурного марша горящий, но непокоренный немецкий крейсер уходил в океан, потопленный английский крейсер заваливался на бок, и с него сыпались в воду перепуганные моряки, а из-под воды за ними наблюдал капитан Шпуллинг.

«Уходим, капитан? — спрашивали его. — Дело сделано». «Наполовину, — криво усмехался в бороду мужественный капитан. — Морские волки Германии не останавливаются на половине дороги. У нас еще две торпеды, камрады!»

На обратном пути все пели песни. И «Германия превыше всего», и «Марлен», и «Мой милый Августин», а Ганс молча вспоминал фильм, и ему представлялось, что он сидит в кабине пылающего истребителя и направляет машину на танковую колонну, идущую по дороге. Ему было немного жаль себя, но утешала мысль, что фюрер узнает о подвиге и скажет: «Вот так умеют умирать настоящие немцы!».

И от этой мысли становилось печально и торжественно на душе.

Школа люфтваффе располагалась на живописном берегу Буга, там, где река делала петлю. Окруженные лесами белые административные и жилые здания школы светлели сквозь листву, а чуть левее — Ганс едва не задохнулся от восторга — на зеленом поле, которое прорезала бетонная взлетная полоса, серебрились корпуса стремительных крылатых машин. Одной группой стояли «мессершмитты», фюзеляжи и крылья которых были покрыты пятнистым зелено-коричневым камуфляжем. Чуть в стороне поблескивали два Fi-166. «Высотный охотник» состоял из реактивного истребителя и ракетного грузовика, обеспечивающего взлет истребителя и набор высоты до двенадцати тысяч метров.

Возле учебного здания стояла стальная пятнадцатиметровая конструкция. «Катапульта», — вглядевшись в нее, понял ун-Леббель.

— Приехали, — сказал водитель легковой автомашины. — Зайдешь в штаб, камрад, доложишься. Штаб вон в том двухэтажном домике. Начальник школы — штурмбанфюрер Заукель. Страшный зануда, он любит, чтобы все было по форме — отход, доклад, подход. Так что руку тяни как можно выше и не забудь подбородок задирать.

— Спасибо, камрад, — поблагодарил ун-Леббель, легко подхватывая легкий кожаный чемоданчик с пожитками.

— Не за что, — хмыкнул водитель. — И будь осторожен с мелкими начальничками. Тут каждый себя мнит если не Герингом, то уж Рихтгофеном — точно. И все требуют к себе уважения. Впрочем, ты, я вижу, из восточных СС. У вас там уважение к старшим начальникам закладывается с детства. А уж кому лизнуть и как усердно это сделать, ты определишься на месте.

Ганс хмуро посмотрел на шофера, а тот засмеялся.

На первом этаже, прямо в прохладном холле вдоль стены стояли бюсты знаменитых немецких летчиков-истребителей. Разумеется, ряд начинался с Геринга, Удета и Рихтгофена, но в ряду бюстов Ганс заметил Хартмана и Баркгорна, Ралля и Киттеля, Новотны и Вайсенбрегера. Хотелось подойти поближе и рассмотреть каждого из героев воздуха, но сначала следовало представиться начальству, получить направление в группу и, соответственно, в казарму. Задницу лизать ун-Леббель никому не собирался, не так его воспитывали, но и явную независимость выказывать было совсем ни к чему. Слишком долго он добивался этого направления, слишком хотел стать летчиком.

Оберштурмбанфюрер СС Заукель был у себя. Немного странным казалось то, что летной школой руководил чин СС, но ун-Леббель старался об этом не думать. Не его дело, что решает начальство. Начальству всегда виднее.

Оберштурмбанфюрер Заукель оказался невысоким человечком с редкими зализанными набок седыми волосами и бледным лицом, с покатым, почти исчезающим подбородком, тонкими губами и водянистыми серыми глазами старого и много повидавшего человека.

Выслушав ун-Леббеля, он вышел из-за стола, обошел будущего курсанта, оглядывая его со всех сторон, и, кажется, остался доволен.

— Н-да, — сказал он, скрестив руки на животе. — Выправка чувствуется. Мне уже сообщили. Хорошо, пойдете в первый корпус, найдете гауптмана Липферта, он вас определит. Будем работать, молодой человек. Думается, ваше начальство не ошиблось в вас, и вы успешно пройдете все испытания. А они здесь достаточно суровые, да!

Испытания и в самом деле оказались суровыми.

Здоровьем ун-Леббель обладал отменным, он все прошел успешно — бешеное вращение центрифуги, тишину сурдокамеры, скачущее давление барокамеры, стремительное вознесение на самый верх катапульты — той самой, что он впервые увидел при появлении в школе люфтваффе. Его испытывали на работу в экстремальной ситуации — инструктор давал ему решать алгебраическую задачу или подсчитывать запятые в длинном тексте, но в самый неподходящий момент раздавался пистолетный выстрел за спиной, или включался мощный источник света, или бил разряд электрического тока через смонтированные в кресле контакты.

Ун-Леббель переносил все стоически.

— Ну и нервы у тебя, Ганс! — уважительно сказал доктор Хемке, руководивший программой испытаний. — С такими нервами только в окопе сидеть!

В окопе сидеть! А не хочешь, дорогой доктор, лежать на открытой местности, когда на тебя, лязгая траками и гремя мотором, идет «королевский тигр» или «пантера», а ты должен пропустить ее над собой и в самый последний момент запрыгнуть на прогретую, пахнущую бензином броню, имитируя удачную атаку? А в каске ты не стоял, когда на нее кладут гранату, пусть без рубашки, зато с выдернутой чекой, и ты должен стоя по стойке «смирно» дождаться взрыва, обязательно неподвижно, ведь любое движение чревато контузией или ранением? Это СС, доктор, только там играют в такие игрушки, а неудачников списывают по личному распоряжению рейхсфюрера.

— Годен, — заключил доктор Хемке. — Но не радуйся, Ганс, у тебя еще будет время проклясть день, когда ты принял это решение.

Через две недели после приезда в школу Ганс перешагнул порог учебной кафедры.

Курсанты — в основном почти все его одногодки — с любопытством смотрели на новичка. Ун-Леббель прошел к свободному месту, спросил сидящего рядом белобрысого крепыша с упрямым раздвоенным подбородком:

— Свободно?

— Можешь садиться, — сказал крепыш. — Идти на запасной аэродром не придется. — И представился: — Фридрих.

— Ганс, — сказал ун-Леббель и достал из планшетки тетради и ручку, означавшие, что он начал новую, абсолютно не ведомую ему жизнь.

Они сидели на зеленом поле аэродрома и смотрели, как в небе в ожидании конуса для проведения стрельб выписывает восьмерки и петли учебно-тренировочный Me-262U.

— Пушки — это вчерашний день, — авторитетно заявил Фридрих ун-Лахузен.

Высокий, стройный, подтянутый, он полулежал на упакованном парашюте, завороженно глядя вверх. Ветер трепал его светлые волосы. В руках у него была книга Вальтера Новотны «Тигр Волховстроя».

— Хартман из этого «вчерашнего дня» сбил триста пятьдесят два самолета, — усмехнулся Греф.

— Так какие тогда были скорости! — вскричал ун-Лахузен. — Сегодня тактика воздушного боя, которую применял Хартман, безнадежно устарела! Что делал Хартман? Он сближался с противником на большой скорости, подходил как можно ближе и, когда самолет противника закрывал переднюю сферу фонаря, выпускал короткую очередь, экономя боезапас. Стрельба с такого расстояния всегда связана с большим риском. Хартман сам полтора десятка раз пролетал через обломки сбитых самолетов и восемь раз спасался на парашюте!

— И два раза попадал в плен, — добавил Греф.

— Не в этом дело! — отмахнулся ун-Лахузен. — Я к тому, что при современных скоростях такие атаки становятся невозможными. На такой скорости атакующий летчик, сближаясь, обязательно столкнется с противником. Скорость — вот первый козырь истребителя в современных условиях, — он разогнул один палец кулака. — И скорострельность его пушек, — он победно разогнул второй палец.

— Нет, ребята, — помолчав, мечтательно сказал Фридрих. — Хартман, конечно, ас, слов нет. Но мне больше нравится Граф. Говорят, о нем в войну писали, мол, сын простого кузнеца, а за три года от унтер-офицера дослужился до майора. А уж как он летал!

— У нас, положим, все впереди, — возразил Греф. — Я лично тоже в унтерах засиживаться не собираюсь. А повоевать еще придется — русских в Сибири добивать, с американцами разобраться. Да и япошки, пусть они пока и союзники, а нос задирать стали, самураями себя возомнили.

— Говорят, наши готовят самолеты совсем уже для запредельных высот, — сказал Фридрих.

— Куда уж выше «зенгеров», — возразил ун-Леббель. — Их и так ни одна зенитка достать не может. И самолеты тоже.

— Вчера сообщали, что в рейхе запущена первая очередь цеппелинов, — сообщил Греф. — Только вместо водорода в них какой-то другой газ, который не горит.

— Нам-то что? — непонимающе спросил Фридрих. — Лично я не собираюсь менять истребитель на пузатый тихоход.

— А закончится все? — простодушно удивился Греф. — Ты сам подумай, нет американцев, нет русских, с японцами разобрались. С кем тогда еще воевать?

— А авиация останется, — упрямо мотнул светлой головой Фридрих. — У кого поднимется рука отправить на слом такую красоту? Как ты считаешь, Ганс?

— Авиация вечна, — согласился ун-Леббель. — Освоим Землю и отправимся дальше.

— Куда? — удивился Греф.

— А туда, — ун-Леббель неопределенно показал в высоту.

— Ты, Ганс, как Оберт, — засмеялся Греф. — На кой черт нам сдалась звездная пустота? Ладно, он ученый и фантаст! Ему положено думать о дальних рубежах. Тебе-то они зачем?

Кто такой Оберт, Ганс знал. Читал в детском доме его фантазию о межпланетном перелете. Оберт предлагал летать на Луну, используя для этих целей ракеты, наподобие тех, что использовались для бомбардировки Англии и Алжира. В то, что это возможно, Ганс особенно не верил. То, что годится для войны, обычно не подходит для мирных исследований. Помнится, тогда же, в детском доме их водили на кинофильм «Женщина на Луне». Там еще играла Герда Марус, которая Гансу нравилась. Приключения на Луне были захватывающими. Сюжет Ганс уже почти забыл, но, кажется, на Луне тогда нашли драгоценные металлы и камни. И еще он смотрел когда-то русский трофейный фильм «Космический рейс», где на Луну летели русские. Ну, в это поверить вообще было невозможно! У них, говорят, и самолеты фанерные были!

Но рассказывать обо всем этом ун-Леббель не стал. Не хотел стать объектом насмешек. И потом, о каких звездах могла идти речь, ведь если прав великий Гербигер — звезды всего лишь осколки льда, а солнце и кружащие вокруг него светила висят в каверне, окруженные со всех сторон каменной толщей материи!

— Кстати, камрады, — Фридрих поднялся и посмотрел на часы. — Вам не кажется, что мы немного засиделись? Обед через тринадцать минут.

Ганс даже обрадовался, что неловкая пауза закончилась таким удобным для него образом.

В бюргере учили многому. Но больше всего уделялось внимания военному делу и политике рейха. Национал-социалистическую философию преподавал доктор Херцог — невысокий полный мужчина с благообразным круглым лицом, на котором выделялись пухлые чувственные губы, сразу выдававшие в докторе гурмана и бабника.

Доктор никогда не опаздывал на урок и не отвлекался от темы занятий. Воспитанника, который из лукавства пытался увести разговор в иную плоскость, доктор без сожаления мог отправить в каптерку к старому Штефану, который телесных наказаний не чурался и полагал их самым действенным способом воспитания подрастающей молодежи.

— В первую мировую с нами не церемонились, — говорил Штефан, деловито готовя к работе плеть. — Помню, капрал сунет в рыло, а в перчатке у него свинчатка. Кровью умоешься, пару зубов, конечно, выплюнешь, зато в голове сразу такое просветление!

И опаздывать на урок к доктору Херцогу тоже не стоило.

Воспитанники уже сидели за столами, когда в кабинет почти вбежал доктор Херцог, махнул шляпой в сторону вешалки и попал в цель.

— Добрый день, мои юные друзья, — начал доктор Херцог, усаживаясь за учительский стол. — Сегодня мы поговорим о врагах рейха. Как вы знаете, тысячелетняя империя создана фюрером ради торжества нордических рас. В прежние времена немец повсюду в мире возбуждал к себе ненависть, так как везде начинал всех поучать. Но народам эти наставления не приносили ни малейшей пользы; ведь ценности, которые немец пытался им привить, не являлись таковыми в их глазах. И тогда фюрер задумал построить империю, которая являлась бы примером всему миру, продемонстрировала бы ему торжество арийских духовных ценностей. Именно поэтому многочисленные враги пытаются всячески вредить империи, стараются ее ослабить и мечтают уничтожить. И самым опасным из этих врагов является еврей.

Доктор Херцог рассказывал много и интересно. Слушая его, ун-Леббель испытывал почти физическую ненависть к тем, кто не дает народам Европы жить в мире и согласии. Больше всего доктор Херцог говорил о евреях.

— Еврей, — рассказывал доктор, — действует подобно бацилле, проникающей в тело и парализующей его. Еврей всегда живет за счет разложения других наций. Именно евреи принесли в мир скотскую идею о том, что жизнь продолжается в потустороннем мире; можно губить человеческие жизни, все равно на том свете их ждет лучшая участь. Под видом религии евреи внесли нетерпимость туда, где именно терпимость является подлинной религией. Потом евреи совершили еще одно преступление против человечества — они принесли в мир идею о больной совести современного мира. После того, как арийским расам удалось вытеснить евреев из европейской общественной жизни, остался их единственный оплот — Соединенные Штаты Северной Америки. Там еврейство захватило ведущие позиции в печати, кино, на радио и в экономике. Евреи поставили под свои знамена всех недочеловеков, и прежде всего — негров, уже надели петлю на шею трусливой буржуазии. До сих пор они имеют своих пособников во всем мире и являются существами, самыми приспособленными к любым климатическим условиям. В этом смысле весьма поучительна история, рассказанная однажды фюрером. Как-то в его поле зрения попал некий барон фон Либих. Барон этот считался ярым патриотом, но фюрера отпугнула его чисто еврейская внешность. Фюрер приказал провести тщательное расследование. И что же выяснилось? Среди далеких предков барона была дочь чистокровных евреев, родившаяся в тысяча шестьсот шестнадцатом году. Вы представляете? Триста лет отделяют эту еврейку от нынешнего барона фон Либиха. После этого в роду у него были лишь чистокровные арийцы. И все-таки при смешанных браках — под влиянием открытых великим немецким ученым Менделем наследственных факторов — на свет появится чистокровный еврей. И это позволяет сделать вывод, что евреи — самая жизнестойкая популяция. Американский президент недавнего прошлого Рузвельт не зря повадками и речами напоминал еврея, он сам заявил, что в нем есть примесь еврейской крови. У жены его были ярко выраженные негроидные черты. И это понятно, она происходила из негритянских Восточных штатов. Страшно подумать, какую опасность таят в себе существа, родившиеся от смешанных браков. Кровь одной расы никогда не сольется полностью с кровью другой расы. Однажды черты другой расы все равно проявятся. Поэтому главная задача германского народа, его обязанность — освободить мир от евреев. Евреи должны уйти. Арии и евреи несовместимы по крови, я уже не говорю об идеологических и культурных разногласиях. Идеи евреев действуют растлевающе на любую нацию. Вместе с тем мировое еврейство никогда не могло создать своей достойной культуры, в Германии они одно время проповедовали так называемое «новое искусство», выделяя представителей декадентства и абстракционизма, а сами — как это позже выяснилось — скупали тайно картины старых мастеров, подлинную живопись, и не обращали внимания на то, что пропагандировали для других.

Еврей — есть животное, обладающее разумом, которым пользуется для того, чтобы обеспечить выживаемость своего вида и его превосходство над другими существами, населяющими нашу планету.

У кого есть вопросы по теме?

— А разве целью рейха не является обеспечение выживаемости немцев и их превосходства над другими? — послышался голос с последних рядов.

— Замечательно! — просиял наставник. — Кто это сказал? Встань, дружок, не стесняйся, ты задал отличный вопрос. Молодец ун-Клейн!

Ты совершенно верно подметил — задачи похожие. Все это легко объяснимо — борьба за жизнь и сохранение вида является основным законом природы. Но одно дело, когда эти задачи ставит перед собой нордическая раса, которой волею Судьбы дано повелевать миром, и совсем другое, когда схожие задачи ставят перед собой хитроумные и злобные животные. Согласись, было бы неприятно жить под властью… э-э-э… скажем, горилл? Верно? Так вот, поверь мне на слово, под властью евреев жилось бы еще хуже.

Еще вопросы?

— Славяне, они тоже неполноценны, наставник? — спросил отличник ун-Габер.

Доктор Херцог благостно покивал.

— Второй неплохой вопрос, — сказал он. — Мне приятно, что вы относитесь к занятиям вдумчиво и серьезно. Как вы уже знаете из моих лекций, исход Ариев из Тибета и ставших пустыней плодородных равнин Гоби осуществлялся на протяжении нескольких поколений. Арии двигались на запад, частично оседая по пути своего путешествия, в некоторых случаях ассимилируясь среди местного населения. Но вследствие того, что арийская кровь превосходит по силе славянскую, трагических и неисправимых последствий не происходило. Другое дело сами славяне. Как все азиаты, они являются недочеловеками — существами, не дошедшими в своем развитии до уровня действительно разумного существа. Они полуразумны. В этом их отличие от евреев и негров, ведь те представляют собой совершенно иной тип существ — это человекообразные животные, обладающие разумом различной степени развитости. Поэтому, если негры и евреи подлежат безусловному вытеснению из среды обитания арийских рас, то славяне являются дружественными существами и могут быть использованы в решении задач строительства и благоустройства великого рейха. Вы знаете великую идею фюрера — превратить территорию восточных протекторатов в житницу и природную кладовую рейха. Это невозможно без развития транспортной инфрастуктуры, бывшую Россию всегда отличало полное бездорожье. Сейчас славяне под управлением немцев строят великолепные автобаны — уже сданы в эксплуатацию трассы от берегов Буга до каспийского побережья и в верховья реки Волги. Кстати, о восточных реках, вы, конечно, знаете, что на Волге и Днепре сейчас закладываются грандиозные каскады будущих гидроэлектростанций. Так вот, на этом строительстве тоже успешно трудятся и восточные, и южные славяне.

Как вы знаете, в странах Европы представлены одни и те же расы. Благодаря политике фюрера, рейх по количественным показателям доли нордической расы марширует далеко впереди всех народов. Именно поэтому мы лидируем в политике, военном деле, искусстве и науке.

Сегодня мы не станем останавливаться на этом, но следующее занятие будет посвящено расам немецкого народа. Этот раздел вам придется изучить самостоятельно, я хочу выяснить степень вашей подготовленности и умения мыслить.

Ун-Клейн показал себя хорошим товарищем.

Его кровать стояла рядом с кроватью Ганса, у них была общая тумбочка, даже учебные марки, выдаваемые за прилежание, они тратили вместе. Иногда после отбоя они лежали на своих кроватях и шепотом делились воспоминаниями о детских домах, в которых воспитывались до бюргера. Детский дом, где раньше жил ун-Клейн, располагался в Северном протекторате рядом с Варшавой.

Оказалось — ун-Клейн помнил. Не все, конечно, и родителей своих настоящих он помнил очень смутно.

— Мать плакала, — шептал ун-Клейн. — Отец, кажется, молчал. Мать была маленькая, а отец высокий. Помню комнату. В ней кровать. В углу маленькая кроватка — наверное, моя. Рядом игрушки. Кукла с острым носом в матерчатом колпачке. А потом меня привезли в больницу, и доктор принялся измерять мою голову, рост и все остальное. А потом у меня брали кровь из пальца. И доктор сказал, что я не должен плакать, потому что мне предстоит стать солдатом, а воины не плачут. — Он был прав, — сонно заметил Ганс. Парень немного завидовал ун-Клейну. Сам он не помнил ничего.

— А потом меня привели к вагону. Там было еще десятка два мальчишек. И три девочки. Девочек отправили в другое место. А нас привезли в детский дом. Там нас встретил герр Липски и сказал, что мы сироты, а первая задача рейха — заботиться о грядущих поколениях. Но ведь он соврал, я же знаю, что мои родители были живы, когда меня забирали. И еще… — ун-Клейн понизил голос, и его стало почти не слышно: — Я помню, как меня звали…

Ганс приподнялся на локте.

— И как тебя звали? — свистящим шепотом спросил он.

— Только никому не говори, — приблизил к нему голову ун-Клейн. — Говорят, что это нельзя помнить. А я помню — меня звали Сташеком.

Ночью Гансу приснилась тоненькая, похожая на фею женщина с печальным лицом. Лицо словно находилось в тени, черты его были почти неразличимы.

— Мути? — спросил Ганс.

Женский силуэт растаял среди звезд.

— Все они врут, — сказал ун-Клейн. — Ты хороший камрад, Ганс. Ты умеешь хранить тайну?

— Ты же мой друг, — рассудительно сказал Ганс.

— Мне тут попала в руки одна книга, — ун-Клейн испуганно оглянулся. — Не спрашивай, откуда она взялась. Она разработана Департаментом образования Главного управления СС.

Называется «Расовая теория СС». Там сказано, что если у родителей одинаковые наследственные задатки, то дети считаются расово чистыми. А если задатки различны, то в результате появляется метис, которого в книжке называют ублюдком. Ты не думал, откуда берется приставка «ун» к нашим фамилиям? Она означает, что мы все расово неполноценны. Мы — ублюдки, Ганс! Кто-то из родителей был немцем, но второй был носителем славянской крови. То, что чистокровному немцу дается с рождения, мы с тобой можем только заслужить!

— Ерунда, — авторитетно заявил Ганс. — Пусть даже все, что ты говоришь, правда, это касается только негров. Не забивай себе голову, камрад. Перед нами открыты все двери, надо лишь точно определить, куда мы хотим шагнуть.

— Да? — ун-Клейн печально засмеялся. — А я не хочу быть солдатом. Я хочу заниматься наукой. Кто меня пустит в науку?

— Сначала надо отдать священный долг рейху, — твердо сказал Ганс. — Мы с тобой немцы, рожденные вне фатерлянда. Право на Отечество надо заслужить!

— И ты никогда не хотел увидеть свою мать? — недоверчиво поинтересовался ун-Клейн.

Ганс растерялся. Простодушное и печальное лицо товарища заставляло сомневаться.

— Не знаю, — с легкой запинкой произнес он. — Просто нас всегда учили, что мы дети рейха и всем в своей жизни обязаны фюреру и Германии. Ты плохо думаешь, камрад. Учителям такие мысли не понравятся.

Ун-Клейн замолчал.

Ублюдок!

Ганса ун-Леббеля мучили сомнения. Нет, ему не хотелось знать, кто были его родители — они остались где-то в прошлом, среди развалин и бродячих собак. Сам Ганс этого не помнил, но хорошо знал по рассказам дядюшки Пауля, и ему совсем не улыбалось вместе со славянским сбродом разравнивать песок и гравий на автобанах, которые по повелению фюрера пересекали необозримые пространства Восточного протектората. Он был горд, что его избрали, что в нем текла немецкая кровь.

Ун-Клейн ошибался, иначе не могло быть.

На индивидуальном уроке правдивости он поделился сомнениями с камрадом Вернером.

— Глупости, — улыбнулся тот, и у Ганса отлегло от сердца. — Все воспитанники здесь — люди немецкой крови, хотя и ослабленные чужеродными примесями. Вас готовят в великое братство СС, а это орден высших арийцев. И приставка «ун» означает совсем иное, она означает, что вы уже вступили на дорогу, по которой идет немецкий народ, но в отличие от коренных имперцев вы просто не готовы к путешествию. Закончится подготовка, и вы пойдете рука об руку со всеми немецкими расами, равные среди равных. Иначе не может быть, Ганс, можешь мне поверить.

Ты сам все это придумал?

Ганс молчал.

— Мой мальчик, — участливо сказал камрад Вернер. — Чтобы лечить болезни, надо знать их первопричину. Сомнения — это болезнь. Ты уже читал «Майн кампф»?

— Честь… — пробормотал Ганс.

— Понимаю, понимаю, — покивал головой камрад Вернер. — Я не заставляю тебя, ни в коем случае ты не должен поступать против своей воли. И против чести — как ты ее понимаешь. Но сказано ведь: рейх и фюрер. Остальное не в счет.

— Быть верным товарищем, — вспомнил Ганс.

— Верно, Ганс, — сказал камрад Вернер. — Но не оказываешь ли ты медвежью услугу тому, кто имеет сомнения и стесняется поделиться ими с наставниками? Пока он еще не ушел далеко в своих сомнениях, пока он не пророс зернами неверия так, что его уже нельзя будет спасти. Это ли не плохая услуга?

И Ганс выложил камраду Вернеру все.

— Молодец, — серьезно сказал камрад Вернер. — Ун-Клейн нуждается в помощи. Возможно, он просто оказался не в той обстановке. Достаточно ее сменить, и все придет в полный порядок. Ты хорошо сделал, рассказав мне обо всем. Германия должна гордиться такими сынами. Пока они есть у нее, у рейха есть будущее.

Ганс ушел успокоенным и не знал, что после того, как за ним закрылась дверь, камрад Вернер поднял трубку телефона и набрал номер.

— Вы уверены? — спросил невидимый собеседник.

— Да, — подтвердил камрад Вернер. — Меня беспокоит, что он помнит свое прежнее имя и обстоятельства отъезда в Германию. Его надо изолировать. Нам здесь не нужны задумывающиеся. Тем, кто задумывается, место в бараках, вместе с остальной неарийской швалью. Он плохо влияет на остальных.

Вечером, когда Ганс ун-Леббель вернулся в свою комнату, ун-Клейна в ней не было. На его постели сидел крепкий паренек в тренировочном костюме. У новенького было длинное, вытянутое лицо, над которым щетинился рыжеватый ежик волос.

— Густав, — представился новый сосед и протянул руку для пожатия. — Густав ун-Лемке.

Гансу было стыдно. Ему было очень стыдно. Словно он что-то украл.

Но камрад Вернер вызывал его на внеочередные уроки правдивости, успокаивал, приводил примеры, говорил, что ун-Клейна направили в другой бюргер и смена обстановки подействует на него благотворно.

В конце концов Ганс решил, что он просто выполнил свой долг. С этого дня он зарекся беседовать с кем-либо по душам. Так было спокойнее.

Печальная женщина больше не посещала его.

— Тебе пора взрослеть, дружок! Тогда тебя не станут мучить сомнения, — сказал камрад Вернер и отложил в сторону еженедельник «Das Schwarze Korps». — Ты уже был с женщиной?

Женщины оставались для Ганса загадкой.

Все общение с ними сводилось к странному волнующему случаю, произошедшему в имении дядюшки Пауля, когда он остался наедине с девятилетней дочкой хозяина. Они долго смотрели друг на друга, потом Марта глупо хихикнула, взялась за подол платья и задрала его, обнажив худенькие ноги и живот, между которыми светились белые трусики.

— Хочешь потрогать? — заговорщицким шепотом спросила она.

Ганс хотел, но в это время на лестнице послышались шаги, Марта снова хихикнула, вскинула руки к голове и принялась поправлять затейливую прическу с пышными бантами. От всего этого осталось только ощущение запретного и стыдного, но рассказывать об этом случае Ганс ун-Леббель камраду Вернеру не стал.

В выходной день, выписав Гансу увольнительную, камрад Вернер повез его в город.

— У нас здесь хороший выбор, — сказал он. — И чешки, и француженки, и русские, и китаянки. Нет только евреек. И заметь — ни одной уродины. И это правильно, победитель имеет право на все!

В публичном доме Ганс робел.

Камрад Вернер смотрел, как он листает альбом, наклонялся, дыша в затылок Ганса, и тыкал коротким пальцем:

— Бери эту, Гансик. Смотри, какие у нее буфера! Нет-нет, лучше вот эту — у нее аппетитная попка!

Ганс краснел, торопливо листая альбом с обнаженными красотками.

— У него еще молоко на губах не обсохло, — сказала хозяйка борделя, — а ты тащишь его в мое заведение. Что он будет делать с бабой?

— Приказ Грюммеля, — сказал Вернер.

Мадам замолчала.

Ганс выбрал тоненькую светловолосую женщину с огромными печальными глазами. Чем-то она напоминала женщину из его снов.

— Ну и вкусы у тебя! — фыркнул камрад Вернер.

Ганса ун-Леббеля провели в комнату, где ему предстояло стать мужчиной.

Вблизи женщина оказалась еще более симпатичной. Она была ненамного старше Ганса, на вид не более восемнадцати лет. Она помогла смущающемуся косноязычному посетителю раздеться, уложила его на постель, сбросила халат и все сделала сама, ун-Леббелю даже напрягаться и готовиться не пришлось.

Некоторое время он лежал неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нельзя сказать, что произошедшее ему не понравилось, нет, но все было непривычно, и он постоянно поглядывал на дверь, словно опасаясь прихода какого-то начальника, который обязательно посчитает его пребывание здесь предосудительным.

— Как тебя зовут? — нарушил он обоюдное молчание.

Женщина усмехнулась краешками губ. Улыбка была печальной.

— Здесь меня зовут Стефанией.

— А до этого? — настаивал Ганс.

Она вздохнула.

— А до этого меня звали Барбарой.

— Ты — русская? — приподнял голову Ганс.

— Я — полька, — сказала его первая женщина. — Раньше я жила в Кракове.

— Ты сама приехала сюда работать? — подросток сел, по-детски поджимая ноги под себя.

— Ты глупый, — сказала женщина. — Разве можно добровольно выбрать себе такую работу?

— Что ж так? — спросил Ганс.

— Мал ты еще, — женщина без особого задора щелкнула его по носу. — Только одно и вымахало. У меня семья там. В заложниках. Вот и корячусь, как прикажут.

Она встала, накинула халат и, не застегивая его, подошла к маленькому столику в углу комнаты, налила себе в стакан из пузатой темной бутылки и одним глотком выпила.

— Ты пойдешь или останешься на ночь? — не оборачиваясь, спросила она.

Гансу очень хотелось остаться на ночь, но почему-то было стыдно признаться в этом.

— Спасибо, — сказал он. — Я, пожалуй, пойду, — и потянулся за брюками, хотя знал, что уже ночью он станет жалеть о своем решении.

Учеба в школе люфтваффе перемежалась караулами, дежурствами и редкими увольнениями в город. Впрочем, в город Ганс отправлялся лишь для того, чтобы посидеть в читальном зале библиотеки. Однажды он зашел в русский отдел хранилища. Там было множество книг, отпечатанных с использованием странного, непривычного для глаза алфавита. Ганс полистал одну из них, пожал плечами и поставил на полку. Оказывается, русские владели письменностью и даже печатали книги. Изобретение великого немца Гуттенберга дошло и до них. Похоже, что это был не такой уж дикий народ, как его представляла официальная пропаганда.

Изредка ун-Леббель ходил в кино, а веселых заведений избегал, за что получил от товарищей кличку «Терпеливый Ганс». Но дело было совсем не в этом и даже не в том, что Ганс боялся женщин. Нет, он их не боялся, просто не хотел пачкать воспоминаний о своей первой женщине, Стефании-Барбаре, да и боялся сравнений, которые ему неизбежно пришлось бы сделать.

Курсанты учили материальную часть самолетов, на тренажерах обучались навыкам полета, и уже дважды Гансу приходилось прыгать с парашютом.

— Катапульта может отказать, — объяснял инструктор Рудель. — Не сработают пиропатроны или колпак заклинит. И что тогда? Каждая минута растерянности грозит вам смертью. Машина — это просто груда железа, она ничто без пилота. Пилот — вот самое ценное имущество люфтваффе, поэтому вы не должны бояться бросить неуправляемую машину. Но для этого вам потребуется сохранять хладнокровие.

Сверху земля была великолепна. Снега было много, и приземляться приходилось в сугробы.

Однажды курсанта ун-Штромберга отнесло в лес. Поисковая группа нашла его на пятый час блужданий в лесной чаще. Ун-Штромберг висел на парашютной стропе с фанеркой на груди. На фанерке криво было что-то нацарапано теми же странными буквами.

— Сучье вымя эти партизаны! — зло сплюнул инструктор Диксталь. — Какого парня сгубили!

Партизанами в Восточном протекторате называли участников русского Сопротивления. Их было мало, но они были, и с ними приходилось считаться. Черные СС жестко отвечали на каждую вылазку партизан, но время от времени кто-то погибал, или где-то на проселочной дороге подрывалась машина с солдатами, или просто в той или иной деревне находили старосту, повешенного на нехитрой виселице. О листовках говорить не приходилось, в иные дни ими были обклеены все базарные столбы. Ун-Леббель искренне не понимал, какого черта партизаны подставляют под удар мирное население, если немцы наконец-то принесли на их землю образцовый порядок?

Сам он однажды видел, как полицаи из местных сил самообороны схватили партизана, расклеивавшего листовки. Полицаи обошлись без суда. Они просто поставили пленника у базарной кирпичной стены и деловито, без излишней жестокости расстреляли его из карабинов. И правильно — любое сопротивление должно подавляться, в противном случае население провинций однажды сядет на голову метрополии, и тогда придет конец империи. Власть должна быть сильной и жесткой, если она хочет удержаться наверху и руководить миром.

Занятия в школе люфтваффе продолжались.

Пока курсанты изучали материальную часть «мессершмиттов» и «хейнкелей», осваивали взлет и посадку на тренажерах. Взлететь оказалось непросто, а приземлиться — еще труднее. Первые пять полетов ун-Леббель бесславно разбивался при посадке. Впрочем, у других дела обстояли не лучше. И это успокаивало.

Постепенно Ганс овладевал полетными навыками.

Любимой его книгой стали воспоминания знаменитого Германа Графа «Непобедимый», в которой истребитель рассказывал о своих воздушных победах.

Обстановка в мире оставалась неспокойной.

«Американские евреи не оставляют попыток сбросить на территорию Свободной Европы свою секретную бомбу, — сообщило берлинское радио. — Вчера над Атлантикой доблестными летчиками люфтваффе был сбит очередной американский стервятник. В беседе с представителями германского народа на заводе «Веркенграф» фюрер отметил, что подобные выходки народам Европы начинают надоедать, поэтому недалек тот день, когда вместо дипломатов заговорят пушки. Мы ничего не имеем против американского народа, — сказал вождь. — Но мы никогда не найдем и не станем искать общий язык с оседлавшими этот народ еврейским капиталом и еврейскими крючкотворами от политики. Освобождение американского народа от еврейского засилья — вот задача, которую ставит перед собой германский вермахт в ближайшем будущем. Немцы выгнали евреев из Европы, наши японские союзники изгнали их из Азии. Настало время освободить от них мир окончательно».

Квантунская армия японцев завязла в позиционных боях с русскими в Северном Китае. Верный долгу союзничества, фюрер отправил на помощь японцам около двух сотен летчиков. Но что-то странное происходило на Востоке — или Судьба отвернулась от немецких асов, или русские научились воевать в воздухе, но в Германию стали прибывать цинковые гробы. Об этом Гансу по секрету рассказал приехавший из командировки в рейх Фридрих ун-Лахузен.

— Ничего, — сказал Ганс. — Скоро мы зададим этим русским жару!

Через несколько дней на бетонную полосу аэродрома школы люфтваффе приземлился необычный самолет. Собственно, его и самолетом нельзя было назвать, так — две суповые тарелки, наложенные друг на друга. Дно верхней застеклено, а в нижней расположено убирающееся шасси в виде трех опор. И садился самолет странно — без пробежки. Просто диск завис над полем, выпустил треногу и, мягко покачнувшись, утвердил себя на земле.

— Здорово, — воскликнул Фридрих. — Вот это техника! Ей не нужны аэродромы, она может приземлиться на любом поле!

К аппарату не подпускали, но и со стороны было видно, что корпус выполнен из металла, совсем не похожего на дюраль.

— Классная машина, — сказал всезнающий Фридрих. — Обалденные летные характеристики. Представляешь, она может ходить на двадцати тысячах, чуть ниже «зенгера». А уж скорость! Вот на таких мы будем летать. Американцы и русские окажутся в заднице, Ганс!

— Непонятно, — подумал вслух ун-Леббель. — Где у него пушки?

— Это испытательная модель, — объяснил Фридрих. — Ее собрали в Бреслау, а теперь гоняют над рейхом. У нее скорость больше трех тысяч километров в час, ей тесно над Германией.

Тарелкообразная боевая машина улетела на следующий день, но разговоры о ней продолжались почти неделю. Кто-то даже врал, что сидел в кабине истребителя и видел панель управления. Ерунда, конечно, кто бы этих вралей туда пустил! Однако Мюнхгаузены везде случаются, поэтому ун-Леббель переносил эти сказки без особого раздражения. Понятное дело, кому не хочется похвастать, что он сидел в кабине совершенно секретного истребителя? Гансу ун-Леббелю этого тоже ужасно хотелось, но врать он не любил, а потому слушал вралей с едва заметной усмешкой: гору лжи и гномы не перелопатят!

А вот в кабине Me-262U он сидел уже через два месяца.

— Почему-то курсанты думают, что едва их выпустят в полет, они сразу начнут кувыркаться в воздухе, как акробаты, — сказал грузный инструктор Рудель, бывший легендарный летчик, гроза французского и русского неба, закончивший летать, но не потерявший желания подняться в воздух. Скоростные машины были не для него, поэтому Рудель завидовал курсантам, как завидует домашний гусь, наблюдающий с земли за полетом своих диких собратьев. — Никаких отступлений, Ганс! Взлет, набор высоты до полутора тысяч метров, потом полет по кругу и по команде — посадка. Ты меня понял?

— Так точно, господин майор, — вытянулся ун-Леббель.

— И без фокусов, — погрозил пальцем Рудель. — Выполнить полетное задание и сесть. Запомни, Ганс, те, кто пренебрегал инструкциями и приказами, давно гниют в земле. Небеса любят рассудительных и умных.

Ганс едва не запел, когда тяжелая, но послушная машина, повинуясь рулю высоты, оторвалась от земли. Тысяча чертей вырвалась из сопла ее двигателя. Тысяча чертей орудовала в реактивной топке так, что машина трепетала подобно норовистому коню, набирая скорость и пожирая пространство.

— Молодец, Ганс, — послышался в наушниках голос Руделя. — Полторы тысячи, ты меня слышал? И полет по большому кольцу вокруг аэродрома.

Внизу был лес, сосны и ели выделялись ярко-зелеными пятнами. Небеса были синими, и с правой стороны в светофильтр колпака ударяли лучи солнца.

С левой стороны простирался аэродром. Вокруг бетонной линейки взлетно-посадочной полосы зеленела майская трава, справа, там, где горбились ангары, серебрились такие же сильные птицы, как та, в которой сейчас сидел Ганс. Истребитель набрал заданную высоту, послушно лег на курс, и ун-Леббель ощутил себя всемогущим властелином. Это была та самая эйфория, о недопустимости которой предупреждал Рудель.

— Прекрасно, малыш, — снова одобрительно сказал Рудель. — А теперь вспомни, как надо садиться. Следи за разметкой посадочной полосы, у машины слишком большая посадочная скорость, ты можешь не рассчитать.

Как же! Ганс весело хмыкнул. Не для того он зубрил инструкции и проводил личное время на тренажерах, чтобы в первом же самостоятельном полете дать пенку!

Он сбросил скорость.

Машина клюнула носом и заметно пошла на снижение.

Нельзя сказать, что посадку ун-Леббель совершил без погрешностей, но все-таки приземлился он куда лучше многих из его группы и ориентиры выдержал так, что обошлось без выпуска тормозного парашюта, уменьшающего скорость пробежки при посадке.

Заглушив двигатель и пользуясь инерционной скоростью машины, чтобы вырулить со взлетно-посадочной полосы в ряд стоящих у ангаров машин, ун-Леббель откинул колпак кабины и радостным жадным глотком схватил свежий воздух.

Он сделал это! Он летал самостоятельно и почти без ошибок! Выбравшись из машины, он одобрительно похлопал по прохладному корпусу ладонью, благодаря за то, что он его не подвел и дал возможность показать мастерство.

Радостный и возбужденный, он прошел на пункт управления полетами, ожидая похвалы инструктора. В ПУПе царила мрачная растерянная тишина. Рудель кивнул ун-Леббелю, сделал неопределенный жест, показывая, что полет прошел нормально и довольно чисто, а потом отвел взгляд в сторону.

— Что-нибудь случилось? — недоуменно спросил ун-Леббель.

— Фюрер умер! — выдохнул унтер-офицер Шрайнер, обеспечивающий в этот день связь. — Берлин передал… В одиннадцать часов десять минут по берлинскому времени!

Империя исключает демократию.

Во главе империи всегда стоит сильная личность. Демократические институты в империи сохраняются больше для видимости, чтобы придать власти характер народности, хотя, скорее, правы те, кто утверждает незыблемость золотого правила — народ жаждет того, чего хочет вождь. При желании эти понятия можно поменять местами, но суть не изменится. Вождь лучше своего народа знает, чего тому следует хотеть. Империи авторитарны — метрополии должны управлять колониями. Придание колониям какой-либо самостоятельности снижает роль метрополии и приводит к утрате метрополией своей лидирующей роли. В свою очередь, чтобы жестко проводить эту линию в жизнь, власть метрополии тоже должна быть авторитарной. Один фюрер — один народ. При наличии множества лидеров в народе начинаются шатания, которые приводят к развалу империи.

Империя — это вождь. Он может называться царем или деспотом, он может именоваться проконсулом или императором, генеральным секретарем или президентом — неважно, как он именует себя, важно то, что это сильная личность, которая держит в жестких руках свору сановников, не давая им грызться между собой и направляя их энергию на благо империи.

Гитлер пришел вовремя — потерпевшая унизительное поражение в войне, разодранная на части стихийной революцией, ослабевшая, потерявшая союзников, Германия ждала жесткого и непримиримого лидера, который смог бы вернуть нации самоуважение, а стране прежнее положение в европейском сообществе. Адольф Гитлер решил эти задачи с лихвой — он положил к ногам нации всю Европу, разгромил загадочную и опасную Россию, избавил немецкий народ от засилья жидов и построил национал-социализм — строй, при котором одна нация жила за счет покоренных народов, не особо задумываясь о будущем этих народов.

Неудивительно, что в Германии фюрера боготворили.

Для немцев он был богом, поднявшим нацию до немыслимых высот.

Вечером казарма с замиранием сердца слушала сообщение из Берлина. Сознание Ганса ун-Леббеля выхватывало отдельные бессвязные строки: «После непродолжительной болезни… верный сын немецкого народа… гениальный и неповторимый… потеря речи… дыхание участилось… скончался в окружении верных соратников, стоявших рядом с ним в суровые годы борьбы».

Ганс ун-Леббель непонимающе вслушивался в эти слова, вытирая кулаком предательские слезинки, текущие по щекам. Что теперь будет с Германией? Что теперь будет со всеми ними, о ком ежечасно думал вождь? Недобитые враги поднимут головы, несомненно, придется применить силу, чтобы успокоить волнения. Поднимет голову недобитый АРС (Американо-Российский Союз), обнаглеют японцы, которые и без того в последние годы вели себя слишком заносчиво по отношению к союзникам. Со смертью фюрера менялся мир.

«Согласно политическому завещанию фюрера, его преемником в должности рейхсканцлера Германии назначен Бальдур фон Ширах, — сообщил далекий берлинский диктор. — Сегодня в Нюрнберге партийные активисты дадут Бальдуру фон Шираху клятву на верность. Это будет грандиозное зрелище, на него приглашено полтора миллиона представителей из разных земель рейха.

Похороны великого вождя германского народа состоятся через три дня. Согласно завещанию, фюрер будет похоронен на родине, в городе Бранау, на берегу реки Инн. Лучшими скульпторами Германии там будет воздвигнут мемориал, призванный увековечить память о лучшем сыне германского народа. Именно сюда, на лесистый берег реки Инн, будет вечно стремиться сердце каждого настоящего немца».

Тяжело и печально заиграл траурный марш, нагоняя уныние и тоску.

Ганс ун-Леббель сидел в комнате служебной подготовки и бездумно рисовал слоников на промокашке тетради. Рядом кто-то сел. Ганс поднял взгляд и увидел сразу постаревшего Руделя.

— Как же так? — спросил Ганс. — Как же мы без него?

Бывший воздушный ас покачал головой.

— Люди смертны, — сказал он. — Умирают даже вожди. Но жизнь продолжается, она никогда не заканчивается со смертью одного человека.

На следующий день в Минске начались волнения.

Город был рядом, поэтому школу перевели в состояние повышенной боевой готовности — курсантам раздали автоматы и гранаты, офицеры надели на пояса кобуры с личным оружием.

— Грязные свиньи! — возмущался начальник школы оберштурмбан-фюрер Заукель. — Они решили устроить по случаю кончины фюрера праздник! Даром им это не пройдет! Передавим их как бешеных собак!

Однако восстание ширилось. Упрямые белорусы не сдавались, они даже разгромили охранную дивизию СС и танковую роту, прибывшие на подавление восстания. Школе пришлось выдержать несколько ожесточенных боев с партизанами, в одном из боев был убит Фридрих ун-Лахузен. Ун-Леббель остался в комнате один. На память о товарище ему остались две любимых книги Фридриха «Тигр Волховстроя» Вальтера Новотны и «Двести побед за тринадцать месяцев» Германа Графа. И маленький нахальный чертенок с пивной кружкой в руке. Чертенок был талисманом Фридриха, но в последний бой ун-Лахузен его не взял. Забыл в комнате. «Потому и погиб», — грустно подумал ун-Леббель, разглядывая чертенка. Чертенок походил на Мефистофеля.

Между тем положение становилось угрожающим.

И тогда в полдень прилетел «зенгер». Ун-Леббель впервые видел пикирующий межконтинентальный бомбардировщик в работе. Машина, похожая на наконечник копья, стремительно свалилась на город сверху и так же стремительно исчезла в высоте. Над городом повис одинокий парашют, который медленно кружился в потоках воздуха, то приближаясь к земле, то вновь набирая высоту. А потом в небе вспыхнуло ослепительное солнце. Ганс закрыл глаза, но вспышка продолжала жить на сетчатке его глаз. От нее было больно. Когда ун-Леббель открыл глаза, над городом стоял чудовищный черно-сизый гриб, в котором что-то сверкало, окрашивая шляпку в алые и белые тона. Тоненькая, утолщающаяся к земле ножка медленно расползалась. Послышался грохот, и с ближайших к ун-Леббелю деревьев полетела оборванная листва. В зданиях школы пронзительно зазвенели бьющиеся стекла. Круглая шляпка гриба медленно оторвалась от своего основания и поплыла вверх, стало видно, как над землей, там, где располагался город, гуляют воздушные смерчи. Из-за расстояния город был невидим, но сейчас он четко обозначил себя шлейфами черного дыма от многочисленных занимающихся пожарищ.

— Вот так! — сказал Рудель и подмигнул Гансу. — Все-таки наши сделали ее! Теперь американцы попляшут!

Вечером они слушали сообщение берлинского радио.

«В целях подавления мятежа, — деловито сказал диктор, — и демонстрации мощи германского оружия по приказу нового фюрера рейха Бальдура фон Шираха вооруженными силами Германии применено секретное оружие возмездия, в котором при расщеплении атомов выделяется колоссальная энергия разрушения. Отныне секрет, которым до настоящего дня владели американские плутократы, перестал быть таковым для германских ученых. Германия официально заявляет, что она намерена в любое время и в любом месте применить это оружие для защиты интересов рейха и в случае угрозы жизни ее граждан. Благодаря настойчивости и прозорливости нашего фюрера Адольфа Гитлера мы получили атомную бомбу, благодаря новому вождю Бальдуру фон Шираху Германия заставила ужаснуться весь мир».

— Триста пятьдесят тысяч! — восторженно сказал штурмбанфюрер Заукель, поблескивая с трибуны стеклышками круглых очков. — Вы только представьте, камрады, триста пятьдесят тысяч мятежников превратились в дым при взрыве одной-единственной бомбы! Отныне война перестает быть кровавой для германского народа. Нам не придется нести невосполнимые потери. Великий Адольф Гитлер не раз говорил, что войны выигрывают люди, но только тогда, когда они пользуются совершенной техникой. И мы видим, как эти гениальные слова находят свое подтверждение в нашем мире! Одна-единственная бомба — и с мятежниками покончено навсегда. Единственная бомба — и город стал прахом в назидание каждому, кто усомнится в силе и величии рейха!

Я видел это собственными глазами!

Штурмбанфюрер не лгал. Он и в самом деле объехал город на служебном «хорьхе», жадно разглядывая развалины домов и закопченные тени на них. Трудно было поверить в то, что все эти разрушения произвела одна-единственная бомба. Он видел мертвых людей на улицах и умирающих, едва передвигающихся среди развалин. Несомненно, применение атомной бомбы означало переворот в военном деле.

Но штурмбанфюреру Заукелю не пришлось долго размышлять об открывающихся перспективах. Через три дня он почувствовал тошноту и головокружение, а к вечеру его увезли в госпиталь, где штурмбанфюрер скончался, не приходя в сознание. Никто не знал о губительных последствиях радиации, все воспринимали бомбу как обычное оружие, только чрезвычайно мощное. За незнание законов физики офицерам и рядовым немецкого вермахта из тех подразделений, что участвовали в подавлении мятежа, еще только предстояло заплатить дорогую цену.

Рыцари СС не являлись исключением. Курсантам школы люфтваффе здорово повезло, что их не задействовали в патрулировании зараженного города.

Пострадал только штурмбанфюрер Заукель. Его подвело излишнее и несвойственное немцу любопытство.

Его похоронили через два дня после погребения фюрера.

— В «Саге о викингах Йомсборга» мы сможем найти проторыцарский кодекс военного братства, — сказал доктор Херцог. — В начале пути существовала суровая доблесть тацитовых хаттов. У них не было ни дома, ни имущества, они презирали собственное благополучие, равно как и благополучие и права других лиц. Хатты занимались войной и только войной. Но времена менялись, и политическим лидерам того времени потребовались люди, способные поумерить свой пыл и соответствовать задачам и духу времени. Таким типом воина стал берсерк — участник авантюрных странствий викингов. Это уже не прежние воины, занимающиеся грабежом ради грабежа, набегами ради набегов. Образцом для подражания могут служить товарищи Одина, то воинское сообщество, которое описано в «Эдде»: за сражением следует пир, а смерть на поле боя считается почетной. По сути дела, именно берсерки явились предтечей ордена СС, носителями истинного нордического духа в относительно недавнем прошлом.

Одним из важнейших постулатов рыцарства является верность своему вождю. Вспомните «Беовульф». Там дружинник Виглаф видит, что его господин погибает в пасти огнедышащего дракона и вспоминает клятву, которую он давал своему вождю. Именно любовь и верность удерживают Виглафа на месте и побуждают принять бой в то время, как остальные дружинники спасаются бегством.

Другим важным постулатом рыцарства является проклятие трусости. Пренебрегая долгом и верностью, воин добровольно деградирует до положения раба. Трусость несовместима с положением свободного человека. Если для раба трусость является естественным состоянием, то для воина она невозможна, ибо ведет к нарушению клятвы. Трус всегда изгонялся из всех общественных группировок, начиная с племенных союзов. Ведь он разрывает священный договор, связывающий всех членов общества. Еще Тацит заметил, что всякий, кто бросил щит на поле боя, отстраняется от участия в народных сходах и военных ритуалах, то есть практически лишается гражданской смерти. Трусость — это общественная смерть.

Важным постулатом рыцарства является смелость. Это обязанность воина, как щедрость — обязанность вождя. Смелость и храбрость — вот, что характеризует воинов нордического типа. Именно эти качества делают его непобедимым и судьбоносным.

И наконец — благородство. Оно всегда обращено к гражданскому населению. Если в отношениях с себе подобными воин использует понятия солидарности и взаимных обязательств, то в отношении мирного гражданского населения он должен быть образцом вежливости и при необходимости компенсировать недостаток культуры крайним уважением к этой категории общества.

Все эти традиции нашли свое концентрированное выражение в уставах ордена СС. Лучшими качествами воинов прошлого обладает воин СС. Для него характерна склонность к самопожертвованию на поле боя, отчаянная храбрость, доблесть и ненависть к врагу. Воин СС является прямым наследником нордических героев прошлого, он знает, что его долг — защита гражданского населения рейха, и к этой своей обязанности он относится со всей обстоятельностью и серьезностью. Кровь во имя фюрера и рейха, жизнь во имя фюрера и рейха — вот основные постулаты, которыми он руководствуется в службе.

Именно это вам предстоит запомнить навсегда. Вам много дано, ведь вы — рыцари СС, но с вас очень много и спросится. Вам предстоит выполнить то, о чем мечтали вожди всех стран и всех народов мира — окончательно привести Германию к мировому владычеству, раз и уже навсегда решить еврейский вопрос, разгромить дикую орду американских плутократов и русский большевизм. Эти грандиозные задачи свершатся уже при жизни нынешнего поколения. Задачи, поставленные фюрером перед немецким народом, просто грандиозны, и голова кружится, когда ты пытаешься заглянуть в будущее — так невероятно прекрасен и грандиозен грядущий мир. Вам надлежит помнить, что означают сдвоенные руны «зиг» в петлицах СС. Они символизируют солнечный диск в движении, они символизируют гром и молнию, а следовательно, символизируют саму вечную жизнь.

Нет таких задач, которые не смог бы решить объединенный немецкий народ. Вы — молодые, за вами — будущее рейха. Будьте достойны своих предков. Кровь, немецкая кровь, она начинается в бесконечности и теряется в ней. Человек смертен, бессмертна кровь нации, она — та движущая сила, которой покорился мир и однажды покорится Вселенная!

Окончание бюргера ознаменовалось посещением Вевельсбурга.

Массивный треугольный замок из каменных глыб был назван по имени рыцаря Вевеля фон Бюрена, одного из первых владельцев замка.

Именно здесь рейхсфюрер решил создать центр посвящения рыцарей СС. Замок оставался нетронутым, но рядом кипела работа — возводилось совсем уж колоссальное сооружение. На строительстве работали военнопленные, которых рейхсфюрер распорядился держать в рабочих лагерях до окончания работ. Лагерь — несколько десятков длинных бараков, огороженных несколькими рядами колючей проволоки — располагался рядом со стройкой.

Их провели по мосту через старинные ворота, сделанные из огромных дубовых брусьев. Во внутреннем дворе замка выстроились в парадной форме воины СС. Ярко горели факелы, освещая полутемный двор.

Затаив дыхание, воспитанники входили в залы замка. Каждый зал был обставлен и декорирован так, чтобы наглядно продемонстрировать образ жизни и традиции людей, которые обладали Копьем Судьбы с момента его появления в мире.

Здесь хранились подлинные доспехи рыцарей различных времен, их мечи, копья, шпаги, боевые топоры и чаши, из которых они пили во время буйных застолий после кровавых боев. В застекленных витринах тускло сверкали золотые и серебряные украшения, драгоценности, которыми владела европейская знать во времена рыцарства. Копье центуриона Гая Кассия по прозвищу Лонгин в разное время принадлежало Иисусу Навину, Генриху Птицелову и иным знаменитым военачальникам. Копье, несмотря на его невзрачность, делало их непобедимыми.

Невысокий человечек в полувоенной форме, без погон, но с рунами в петлицах, поблескивая стеклышками пенсне, давал краткие и точные пояснения каждому экспонату.

Трепет охватил Ганса, когда они вошли в небольшой мрачный зал, в центре которого стоял огромный круглый дубовый стол, окруженный стульями с высокими спинками и обивкой из грубой свиной кожи. На каждом стуле тускло поблескивала серебряная пластинка.

— Это зал заседаний вождей ордена СС, — сказал человечек. — Центральное место предназначено для Великого Магистра — рейхсфюрера СС Гиммлера, остальные места — для членов высшего совета, который состоит из двенадцати обергруппенфюреров. Облачившись в одинаковые одежды, имея за поясом ритуальный кинжал, а на пальце — серебряное кольцо с печаткой, они занимают место за столом и по приказу Великого Магистра начинают медитировать, чтобы лучше понять насущные проблемы современности и принять единственно правильное решение.

А вон там вы видите столовую, где они подкрепляют свои силы после изнурительного бодрствования во славу рейха. Закончив медитацию, обергруппенфюреры расходятся по своим комнатам и вновь медитируют — уже наедине с собой, чтобы глубже пропитаться историей Копья Судьбы.

Ниже, под столовой, имеется каменный свод. Это святая святых ордена СС. В центре располагается каменный столб, ступени ведут вниз и приводят нас к углублению в камне, окруженному двенадцатью пьедесталами. Когда кто-то из высшего совета ордена умирает, остальные приходят сюда и наблюдают, как в каменной чаше сгорает герб умершего, прах которого затем помещается в урну, а ее торжественно водружают на одну из колонн.

Человечек позволил присутствующим проникнуться торжественностью минуты, потом, сменив патетический тон на бытовой, предложил:

— А теперь мы пройдем в столовый зал, где, в соответствии с рыцарскими обычаями, для молодых членов СС, только вступивших на рыцарскую дорогу, накрыты столы, за которыми вы сможете поднять кубок за павших и воздать славу живым.

За столом звучали здравицы вождям. Фюрер молодежи Аксман произнес зажигательную речь. Пустой рукав его пиджака и орденские планки выразительно напоминали о героическом прошлом этого великого человека. Потом зачитали приветствие рейхсфюрера СС, которое было встречено бурными аплодисментами и громкими криками «Хайль!».

Ганс ун-Леббель бурных здравиц вождям не одобрял: вождей, безусловно, надо почитать, но не сгибаться же перед ними в низком поклоне. Как его учили в бюргере, преклоняться следовало перед вечным рейхом и великим фюрером.

Все остальное было преходяще.

Но, положа руку на сердце, следовало признать — стол был великолепным, особенно дичь и настоящая дикая кабанятина, которой, по преданиям, питались древние германцы.

На следующий день перед ними выступил доктор Геббельс. Ветеран нацистского движения, министр пропаганды в суровое и трудное время, а ныне пенсионер государственного значения, доктор Йозеф Геббельс не производил впечатления борца. Невысокий, тщедушный, хромающий на одну ногу, он поднялся на трибуну, подслеповато вглядываясь в зал. На лацкане черного пиджака тускло поблескивал золотой значок почетного члена НДСАП. Однако голос у него оказался неожиданно звучным. И излагать свои мысли доктор Геббельс умел хорошо.

— Камрады! — провозгласил доктор Геббельс. — К вам обращаюсь я в этот радостный для вас день. Вы соль мира, вы его боль, вы будущие воины тех легионов, которые не однажды заставили содрогнуться весь мир.

Победным шагом прошли подразделения СС по покоренным столицам Европы. Ваффен СС видели Ленинград и Варшава, Москва и Лондон, Париж и Афины. Бойцы сдвоенных рун блестяще показали себя в Малой Азии и в Африке, в северных районах России, в горах Тянь-Шаня. Ни огонь, ни вода не могли остановить храбрых воинов, с честью поддерживавших традиции древних рыцарских орденов.

Вам предстоит заменить наших ветеранов, встать над пропастью плечом к плечу, чтобы защитить рейх и его население. Хочется верить, что вы будете достойными наследниками своих доблестных предшественников, что вы впишите в историю войск СС не одну славную страницу.

К вам, солдаты великой Германии, обращаюсь я в этот торжественный день! С надеждой я всматриваюсь в ваши лица и вижу перед собой надежду и опору нашей великой страны.

И вот что я хотел бы вам сказать, мои юные друзья и соратники.

Фюрер смотрит на вас. Фюрер на вас надеется.

Можете мне поверить — самым заветным желанием моего друга и моего бога Адольфа всегда было желание видеть Германию счастливой и гордиться воинами, которые берегут ее мир и покой!

Под неистовые рукоплескания Геббельс сошел с трибуны, принял из рук референта серую фетровую шляпу, постоял с растерянной и растроганной улыбкой, слыша, как нарастает торжествующий рев выпускников бюргеров, потом приветственно помахал шляпой, надел ее, и, прихрамывая, прошелся вдоль стройной шеренги почетного караула, с любопытством вглядываясь в лица солдат. Вблизи было видно, какое у него морщинистое лицо.

А потом они шли. Боже, как они шли! Шеренга за шеренгой, впечатывая шаг в брусчатую мостовую, они проходили мимо трибун, где под строгим колыханием тяжелых знамен стояли вожди и ветераны рейха.

Звучали барабаны.

Юные барабанщики в коротких штанах и коричневых рубашках не щадили своих малых сил. Под барабанный бой колонны проходили мимо трибун и терялись в тенистых дубовых и буковых аллеях, окружающих стадион.

Ганс еще подумал, что сегодня у фрау Рифеншталь, руководившей съемками, будет очень много работы.

Фюреру будет на что посмотреть.

Они и в самом деле шли, как грядущие герои.

Фюрер умер седьмого мая.

Его похороны были назначены на десятое. Достаточное время, чтобы правительственная комиссия подготовилась как следует.

Тяжесть первого удара уже сгладилась. Боль стала глуше, ощущение потерянности медленно уступало место надеждам. Германия погрузилась в траур. Германия готовилась достойно проводить в последний путь своего вождя.

Вблизи города Бранау, там, где река Инн делает изгиб, за два дня вырос мемориальный комплекс, в центре которого желтела глиной свежая могила. Над ней на тонком гранитном постаменте высился чугунный орел, раскинувший крылья и обхвативший цепкими лапами земной шар, выполненный из огромных самоцветов, специально подобранных по прочности и способности сохранять цвет в течение столетия. Уже заготовлена была надгробная плита из черного габбро, на которой золотом сияли строки великого Гёте:

Курсантов привезли за день до похорон. Ганс ун-Леббель никогда еще не видел такого столпотворения. Казалось, что в небольшом австрийском городке собралась вся Германия. Гостиницы всех не вмещали и не могли вместить. Приехавшие жили в школах и интернатах, институтских и спортивных залах, они размещались в огромных армейских палатках, заботливо подвезенных расторопными хозяйственниками из ведомства Лея. На каждом перекрестке чадили полевые кухни, только на этот раз они готовили не для солдат, а для любого, кто пожелал бы попробовать сытной еды немецкого солдата.

Германия готовилась проводить своего вождя в последний путь.

Из Голландии прилетело несколько самолетов, груженных знаменитыми черными тюльпанами, из Италии дирижабли доставили миллионы роз и гвоздик, горная дивизия СС «Эдельвейс», оправдывая свое название, заготовила несколько десятков венков из вечнозеленой туи, в которую белыми звездочками были вплетены эдельвейсы, собранные горными стрелками.

Ганс ун-Леббель видел, как на городской площади у ратуши насупленный и озабоченный Бенито Муссолини разговаривает с высшим генералитетом рейха — он узнал Гелена, Шерера, Бранхорста, резко постаревшего Кейтеля и двух обергруппенфюреров СС — Кальтенбруннера и Скорценни, которые выделялись среди присутствующих высоким ростом.

День похорон запомнился ун-Леббелю невероятной суетой.

Церемонию назначили на двадцать часов. За два часа до этого к мемориальному холму потекли с разных сторон многочисленные людские змеи, которые казались бесконечными. Места расположения были определены заранее, но и при этом дело не обошлось без накладок. Ходили слухи, что где-то кого-то затоптали насмерть, кого-то задавило неосторожно развернувшимся автобусом, но сам Ганс этих трагедий не видел. А вот сдерживать напирающую толпу им вместе с эсэсовцами дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» пришлось, и надо сказать, что сдержать ее оказалось нелегко.

Техники из Министерства пропаганды заранее установили радиорупоры с учетом рельефа местности, поэтому выступления ораторов могли услышать все собравшиеся.

С короткой, но очень красивой речью выступил Бальдур фон Ши-рах, за ним следом, энергично рубя перед собой рукой, сказал слово дуче, проникновенно прокричал хриплым сорванным голосом свою речь представитель Японии. Потом выступили ветераны национал-социалистического движения — камрады Герман Геринг, Йозеф Геббельс, Генрих Гиммлер, Рудольф Гесс, дали слово престарелому маршалу Петэну, представлявшему Францию, и Мосли, который олицетворял Британские острова.

Гроб с фюрером лежал в море цветов на артиллерийском лафете.

Над местом погребения стрекотал маленький трофейный геликоптер — неутомимая Лени Рифеншталь руководила съемками, которые ее операторы одновременно вели из десятков мест.

Ровно в девять часов ребята из «Гитлерюгенда» зажгли факелы. Это было очень красиво и торжественно, сотня юных барабанщиков ударили в свои барабаны. Под звучную дробь гроб медленно поплыл над землей к зияющей могиле. Залп, произведенный из нескольких тысяч карабинов, буквально оглушил толпу, за ним последовал еще один залп, и еще, и еще — каждый залп означал год, проведенный фюрером у кормила власти.

Откуда-то издалека послышался гул. Гул стремительно приближался — над медленно растущим холмом свежей земли пронеслось несколько стремительных «хейнкелей», ударили из своих пушек трассерами в темнеющее за рекой пространство, потом высоко в небе поплыли эскадрильи тихоходных бомбардировщиков, строй которых составлял лозунги: «Да здравствует вождь Германии!» «Германия помнит тебя!» и наконец «Германия превыше всего».

Всезнающий ун-Диттельман сообщил собравшимся в автобусе курсантам, что именно в этот момент во всех крупных концлагерях Германии Судьбе принесена сакральная жертва — из числа евреев и цыган. Ему не особо поверили, но спорить никто не стал.

Над могилой фюрера к тому времени вырос высокий холм, насыпанный руками присутствующих. Те, кому это было поручено, принялись украшать холм цветами и венками, а в небе к тому времени вдруг появились новые боевые машины — те самые диски, один из которых приземлялся на аэродроме школы люфтваффе. Пять дисков стремительно приблизились к месту погребения, зависли в воздухе, и в небесах вспыхнули распадающиеся и медленно гаснущие букеты салюта.

И в это время громко заговорили репродукторы.

— Грандиозная картина наблюдается сейчас в Атлантике, — сообщил далекий диктор. — За сто километров от калифорнийского побережья Америки — этого последнего оплота еврейских плутократов — всплывают подводные лодки германского флота и японских союзников. Открываются герметичные боксы… Уже! Стартовала первая ракета! Еще! Еще! Дорогие слушатели, вы можете смело поверить вашему корреспонденту — это незабываемое зрелище. Десятки ракет, оставляя за собой огненные хвосты, уносятся к калифорнийскому берегу, неся смерть врагу и разрушение его городам. Нет, это пока демонстрационная атака, показывающая, что война с еврейским капиталом вступила в последнюю фазу. Следующий удар, как обещал вождь германского народа Бальдур фон Ширах, будет нанесен оружием возмездия, разработанным великими немецкими физиками. Америка будет сокрушена. Мощь германского флота гарантирует победу над врагом.

Удар нанесен. Ракеты унеслись к побережью. Не теряя времени, подлодки погружаются в воду. Слышите грохот? Это прошла к материку эскадрилья «зенгеров», она довершит то, что будет начато ракетной атакой из океана.

Спи спокойно, наш мудрый фюрер! Германия постоит за себя! Ты сделал ее непобедимой, ты внушил немецкому народу веру в себя.

Будь спокоен, вождь, — дух, пробужденный тобой в немце, никогда не умрет. Весь мир будет принадлежать Германии, а она, в свою очередь, будет принадлежать всему миру.

— Вот это да! — сказал ун-Диттельман. — Массированный удар с подводных лодок! А еще «юнкерсы» не подключились, которые в Колумбии и Венесуэле базируются! Да, камрады, нам, похоже, и проявить себя не удастся. Только одно и останется — черномазых и желтоухих по джунглям гонять! На этом много славы не получишь!

Ганс сидел, закрыв глаза, и все пытался представить себе массированную ракетную атаку с подлодок. Грандиозно! Несомненно, начало боевых действий было лучшим реквиемом по усопшему. Новый вождь правильно выбрал время и еще правильнее — место атаки. Сейчас от Голливуда, в котором американцы привыкли одерживать свои исторические победы над врагом, остались одни обломки. Он представил себе, как мечутся в панике все эти американские Дугласы Фербенксы и Юлы Бриннеры, и усмехнулся.

Могила фюрера была украшена живыми цветами, они горами лежали на небольшом холме, под которым нашел успокоение фюрер — розы и тюльпаны, гладиолусы и нарциссы, белоснежные каллы и лилии, астры и хризантемы. Скрещенные лучи прожекторов освещали тонкий гранитный шпиль, на вершине которого чугунный орел сжимал цепкими лапами голубую Землю.

Будущее неотвратимо наступало.

Оно было грандиозным.

Старый летчик оказался прав — смерть одного человека, пусть даже великого вождя, ничего не означала для нации, осознавшей свое предназначение и понявшей путь крови.

Гансу ун-Леббелю хотелось найти свое место в общем потоке.

Мысленно он дал фюреру клятву, что станет хорошим солдатом.

В школу люфтваффе Ганс ун-Леббель уже не вернулся.

Неожиданного для него самого ун-Леббеля из Бранау направили в Берлин. Оттуда, согласно командировочному предписанию, он выехал в Пенемюнде. Где это находится, ун-Леббель даже не знал. Оказалось — в Восточной Пруссии. Солдат приказы не обсуждает, однако на душе у Ганса было неспокойно. Мечта поманила и посмеялась над ним. В Пенемюнде его доставили геликоптером.

Городок был небольшим, но на выезде с аэродрома у Ганса внимательно проверили документы. Дежурный по контрольно-пропускному пункту — пожилой армейский фельдфебель с серым пожеванным лицом — аккуратно вписал данные из предписания в толстый журнал, долго шевелил губами, перечитывая написанное, потом приветливо и степенно кивнул ун-Леббелю и вышел во двор, показывая приезжему дорогу.

— Зайдешь к Швенку, вторая комната вон в том корпусе, — распорядился он. — Получишь белье, разместишься вон в том домике, а потом пойдешь докладывать начальству. Сейчас все равно никого нет, к половине десятого подтянутся.

Ун-Леббель прошел по аллее, окруженной корявыми балтийскими соснами, вошел в указанный корпус и постучался во вторую комнату.

Капрал Швенк был немногим моложе дежурного. К тому же носил сильно увеличивающие круглые очки, отчего глаза его казались не соответствующими маленькому сморщенному личику с низким лбом и редким седоватым ежиком над ним. Картину довершали большие уши и выступающий на худой шее кадык. На арийца он мало походил, скорее, казался карикатурой на еврейского банкира с Уолл-стрит, какими их обычно рисовали в «Фолькише беобахтер».

— Еще один, — констатировал Швенк, прочитав предписание и выбрасывая на стол целлофановый пакет с простынями и полотенцем. Сверху он положил небольшую коробку. — Твоя комната четвертая, в остальных уже живут. Ключа не надо, там не заперто. В половине десятого зайдешь в штаб и доложишься о своем прибытии. «Швабесс-отель» находится в белом здании в центре поселка. Завтрак в семь-тридцать, обед в час, ужин в семь часов. Старайся не задерживаться, здесь этого не любят. Развлечений у нас мало. Ничего не поделаешь — остров. — Швенк подумал и добавил: — Старайся поменьше удивляться, солдат, здесь будет много непривычного для тебя.

— А для вас? — поинтересовался ун-Леббель.

Капрал пожал узенькими плечами и заставил Ганса расписаться в ведомости.

— Я уже привык, — сказал он.

На крыльце коттеджа сидели двое крепких русоволосых парней в тренировочных костюмах. Они с интересом оглядели ун-Леббеля.

— Генрих, — назвал свое имя один.

— Гейнц, — крепко пожал протянутую руку другой.

— Ганс, — представился ун-Леббель.

— Обживайся, камрад, — сказал Генрих. — Познакомиться ближе мы еще успеем.

В комнате, отведенной для ун-Леббеля, стояли деревянная кровать, платяной шкаф, стол и два стула. На столе чернел эбонитовой панелью новенький «Блаупункт». Ун-Леббель включил приемник, нашел танцевальную мелодию, застелил постель. Среди вещей, выданных ему капралом, оказался тренировочный костюм, в коробке обнаружились японские кеды. Ганс повесил форму в шкаф, переоделся в спортивный костюм и, бросив на плечо полотенце, вышел на крыльцо.

— Душ здесь есть? — спросил он.

— Что душ, — восторженно сказал Гейнц. — Здесь к твоим услугам целое море.

Сосны и камень. И тени деревьев, среди которых вились асфальтовые дороги и усыпанные гравием тропинки.

Аллея вывела Ганса в центр поселка. Штаб он определил сразу — по наличию у здания легковых служебных автомобилей. Генерал Дорнбергер, которому он представился, с любопытством и удовольствием оглядел ун-Леббеля.

— Прекрасно, — похвалил он. — Как устроился?

— Хорошо, мой генерал, — лаконично сказал ун-Леббель.

— С товарищами уже познакомился? — генерал вышел из-за стола, обошел Ганса, откровенно разглядывая его со всех сторон.

— Так точно, — свел каблуки ун-Леббель.

— Прекрасно, прекрасно, — генерал вернулся за стол. — И ты, наверное, недоумеваешь, зачем здесь собрали здоровых, крепких ребят. Верно?

— Мы все ждем указаний, — уклонился от прямого ответа Ганс.

— Что ж, — генерал взял предписание и, далеко отведя его, как это обычно делают дальнозоркие люди, ознакомился с записями. — Сегодня вечером вам все объяснят. А пока… — он одобрительно покивал Гансу. — Пока знакомься со своими новыми товарищами и новым местом службы. Обещаю одно, солдат, легко тебе здесь не будет. — Он почесал нос и совсем по-граждански добавил: — Зайди в пятый кабинет, тебе выпишут пропуск. У нас на острове пропускной режим, без пропуска тебя затаскают в комендатуру.

Выйдя из штаба, ун-Леббель огляделся.

Среди сосен просвечивали контуры зданий, в полукилометре от них угадывались огромные железные конструкции поставленных на попа мостов, левее белели непонятного назначения, но явно производственные здания.

Он прошелся среди сосен. Было прохладно. Пахло хвоей и морем.

Дорога вывела его к колючему периметру, за которым на железных постаментах стояли длинные остроносые цилиндры, устремленные в небо. Их было несколько десятков, без сомнения, все эти цилиндры представляли собой грозное, пока еще не ведомое ун-Леббелю оружие, возможно, то самое Оружие Победы, о котором не раз говорил фюрер.

Здесь его остановили.

Два эсэсмана с автоматами на изготовку проверили у него документы, потом один из них ушел в будку и принялся куда-то звонить. Второй — рослый рыжий парень одного с ун-Леббелем возраста — молчаливо разглядывал Ганса, ожидая окончания процедуры проверки.

Второй охранник закончил процедуру и вышел из будки. И сразу настороженность охранников уступила место дружелюбным, приветливым улыбкам. Теперь они точно знали, что ун-Леббель свой.

— С прибытием, — поздравил рыжий, с уважением оглядывая нашивки ун-Леббеля, свидетельствующие о том, что он проходил службу на Востоке. — В охрану?

Ун-Леббель неопределенно пожал плечами.

До обеда он успел искупаться. Холодная и почти пресная вода Балтийского моря приятно освежила его. Ганс посмотрел на часы. Было без десяти час, опаздывать, как сказал Швенк, не стоило.

В холле «Швабесс-отеля» ун-Леббелю встречались различные гражданские люди, в форме почти никто не ходил. Особого внимания на Ганса никто не обращал, лишь дважды он перехватил внимательные и явно заинтересованные взгляды.

Предупредительный официант показал ему место за длинным столом. Рядом уже сидели его соседи по коттеджу.

— Привыкаешь? — дружелюбно осведомился Гейнц.

Так обедать Гансу еще не приходилось. Вереница официантов — в черных костюмах и белых сорочках с бабочками — во главе с метрдотелем торжественно шествовала вокруг стола, от высших чинов к нижестоящим. Первый официант наливал суп, второй клал на тарелку картофелину, третий посыпал ее зеленью, четвертый выкладывал на тарелку аппетитно поджаренную свиную ножку, пятый наливал в бокал вино, шестой поливал блюдо соусом.

— Зря ты надел форму, — сказал Гейнц. — Здесь это не приветствуется. — И первым поднял бокал: — Выпьем за знакомство, камрады!

— Прозит, — сказал Генрих.

Услышанное вечером ошеломило ун-Леббеля.

Комната, в которой их собрали, ничем не напоминала помпезные залы заседаний, где обычно проходили совещания. Даже бюста фюрера — этого неотъемлемого и обязательного атрибута правительственных учреждений — на столе не было.

Да и люди у столов собрались странные — из тех, к кому в войсках относились с недоверием за способность разбираться в устройстве мира при совершенной непригодности для его защиты. Впрочем, на этот счет Ганс имел свое мнение. Никакая храбрость не смогла бы одержать громкие победы, не будь у немецкого солдата совершенного оружия, разработанного собравшимися в комнате людьми. Капитулировала бы Англия, если бы ее города не расстреляли летающими бомбами «фау»? Удалось бы прорвать оборону русских под Сталинградом, если бы в бой своевременно не вступили «королевские тигры» и «пантеры»? Одержали бы немецкие летчики сотни своих воздушных побед, если бы их вдруг лишили вертких «мессершмйттов» и грозных «фокеров»?

Но то, что предлагали эти люди сейчас, выходило за рамки здравого смысла.

— Таким образом, — докладывал высокий, плотный мужчина с золотым значком почетного члена НДСАП на лацкане хорошо сшитого пиджака, — в настоящее время проблемы, связанные с ракетой-носителем, способной вывести на околоземную орбиту полезный груз, успешно решены. Мы имеем в заделе прекрасный носитель А-9, на подходе носитель А-9 UNI, способный вывести на орбиту до двадцати пяти тонн груза.

Встал вопрос о полете человека в космос. Встал вплотную. Германия на пороге космической эры. Еще один шаг, и мы сможем объявить миру о создании германских военно-космических сил.

— Прекрасно, Вернер, — сказал со своего места генерал Дорнбергер. — Мне кажется, пора объяснить этим мальчикам, для чего они вызваны в Пенемюнде и какие задачи им придется решать.

— Позвольте представить, — сказал человек, которого генерал назвал Вернером. — Генрих Герлах, летчик-испытатель концерна «Мессершмитт», Гейнц ун-Герке и Ганс ун-Леббель, рекомендованные для испытательных полетов. Все трое отличаются отменным здоровьем, высокопрофессиональны и пригодны для выполнения поставленных задач. Гейнц и Ганс к тому же являются воинами СС, это говорит само за себя.

Докладчик повернулся к ошеломленным кандидатам.

— Прошу прощения, — улыбаясь, сказал он, — что с вами не провели предварительных бесед, но меня уверили, что рыцари СС готовы выполнить любое задание рейха, не задавая излишних вопросов и не требуя гарантий безопасности. Сами понимаете, режим секретности, установленный на острове, не способствует доверительным разговорам. Хочется верить, что ваше руководство не ошиблось в вас.

Ганс почувствовал, как в горле у него пересохло. Он бросил взгляд на товарищей. Похоже, что ун-Герке испытывал те же чувства. Генрих Герлах улыбался.

— Эти кандидатуры отобраны из многих, — покивал Дорнбергер. — Не думайте, камрады, что дорога к звездам дастся вам легко. Даже тренировки будут гораздо тяжелее, чем прежде. Можете поверить старому вояке, Дорнбергер знает, что говорит.

Он встал, указывая на докладчика.

— Вернер фон Браун, — представил его Дорнбергер. — Генеральный конструктор машины, которую вам придется испытывать. Будьте уверены. Он никому не обещает сладкой жизни.

Генерал указал на другого — угрюмого и спокойного.

— Правая рука нашего Вернера — гениальный механик Генрих Грюнов, он способен заставить полететь даже каминные щипцы, если этого потребуют интересы дела.

Генерал кивнул.

Грюнов на секунду привстал со своего места.

— А это, — Дорнбергер указал на полного розовощекого мужчину с короткой шкиперской бородкой. — Это создатель ракетного двигателя Артур Рудольф. Именно он управляет всеми лошадьми, которые понесут ракету в космос.

Он еще раз оглядел троих кандидатов веселыми и хитрыми глазами.

— С остальными вы познакомитесь в процессе подготовки. Впрочем, нет, здесь присутствует еще один человек, которого я просто обязан представить вам. Это доктор Зигмунд Рашер, разработчик медицинской программы исследований. Его эксперименты в области авиационной медицины имели большое значение для организации высотных полетов. Теперь он будет готовить вас к полету в космос.

Теперь вы знаете всё. Доктор Браун любезно предоставил вам сутки на размышления — принять участие в экспериментальных полетах или отказаться от этого. Предупреждаю: никого не будут преследовать за отказ, вас просто переведут служить в дальние гарнизоны. Сами понимаете, режим секретности требует особой осторожности, камрады!

Отказаться от полета?

Ганс ун-Леббель почувствовал, что у него холодеют щеки. Ну уж нет! Никогда в жизни. Это был шанс. Шанс встать вровень с лучшими летчиками Германии, и ун-Леббель готов был на все, чтобы воспользоваться представившейся возможностью.

Что он и сказал вслух, вызвав веселый смех окружающих.

Их было трое.

Тренировки оказались не просто тяжелыми, они проходили на пределе физических и душевных сил. Центрифуга, многократно увеличивающая вес, сплющивающая, вжимающая в кресло, заставляющая глотать воздух, как пищу. Томящее молчание сурдокамеры, когда кажется, что весь мир умер, что в нем больше не осталось живого и некому прийти тебе на помощь. Барокамера, за считанные секунды поднимающая в самые разреженные слои атмосферы или бросающая в океанские бездны с их невыносимым давлением. И тренировки, тренировки, тренировки…

Иногда ун-Леббель чувствовал себя абсолютно вымотанным. В его душе была пустота, нередко он спрашивал себя, зачем ему все это нужно. Но, преодолевая минутную слабость, он вновь становился на движущуюся резиновую дорожку, пробегая на месте утренние пять километров, а потом в принудительном режиме — с ударами током, неожиданными дикими воплями из динамиков, при ослепительных вспышках света — решал поставленные перед ним задачи.

Воскресенье было выходным днем.

Втроем они шли купаться на море, потом завтракали в «Швабесс-отеле», иногда отправлялись на прогулку на катере. В этих случаях за ними всегда следовало два сторожевика. Товарищей это раздражало, сам ун-Леббель относился к такому сопровождению спокойно — полет, к которому они готовились, требовал повышенного внимания. Их группа была слишком мала, чтобы пренебрегать безопасностью любого из них.

Генрих Герлах был чистокровным немцем, рожденным в Германии. Он работал летчиком-испытателем в концерне «Мессершмитт» и испытывал не один самолет. Рассказывал он об этих испытаниях без особой бравады, но сразу чувствовалось — этому парню довелось подергать черта за хвост.

Он испытывал «бесхвостку» инженера Липпиша.

— Дерьмо, а не машина, — вздыхал Генрих. — Управление тяжелое, вместо шасси — полозья под крылом. На ней гробанулись Юрген и Лео, а меня спас бабкин талисман.

И показывал засушенное воробьиное крыло, которое носил под нательной шелковой рубахой. «Она у меня колдунья, — смеясь, говорил Генрих. — Однажды после очередной аварии она Юргена за месяц на ноги поставила. А ведь на него уже наши профессора из Берлинского медицинского центра рукой махнули!»

Герлах принимал участие в испытаниях новых перехватчиков, разработанных фирмой «Хейнкель», пилотировал «юнкерсы», предназначенные для длительных беспосадочных перелетов, но более других ему нравился «люфттойфель» — небольшая и компактная реактивная машина, предназначенная для разведывательно-диверсионных служб Германии.

— Это машина, — в глазах у Герлаха появлялся огонек. — Вы только представьте: скорость, как у винтового «мессершмитта», при необходимости можно планировать с выключенным двигателем, а если приспичит — включай поршневой мотор, смонтированный под фюзеляжем. И при этом на ней можно одновременно перебрасывать до пятнадцати человек с полным снаряжением.

Гейнц ун-Герке был направлен в научно-исследовательский центр Пенемюнде с военно-морского флота. Он был подводником-диверсантом и весь его опыт работы с техникой сводился к управлению торпедой. К зависти Герлаха и ун-Леббеля Гейнц даже участвовал в самых настоящих военных действиях. Во время североамериканской попытки высадиться на Кубе он был в составе сводного германско-итальянско-го отряда подводников, пустившего ко дну американский авианосец и два тяжелых крейсера.

— Командовал нами итальяшка, — рассказывал Гейнц. — Граф де ла Пене. Мужик уже в годах, но, надо сказать, крепкий — все на своем примере показывал. Что сказать, пусть и макаронник, но в душе настоящий эсэсман! Мы тогда на «тройках» были — катамаран из сдвоенных торпед и под ними на подвеске боевая торпеда. Работали в бухте, где американцы стояли. Там мин понатыкано, противолодочные сети — одна на одной. И вот граф этот сам повел нас в атаку. Ночь, штормит, торпеды идут устойчиво, но никто ведь никогда не знает, чем все кончится. И вот экипаж этого графа поймал на винты проволоку. Разумеется, потеряли ход, а прожектора по бухте так и шарят, того и гляди засекут. Так вот, граф принял решение отцепить боевую торпеду и подтащить ее под корабль. А это, камрады, непросто, она весит более трехсот килограммов. Хоть и в воде, а массу ведь никуда не денешь. Сорок минут возились, но дотащили «малышку».

Дальше-то просто, там Магнитки стоят, она к днищу авианосца в момент присосалась.

А утром и рванула. Уже после атаки основной группы. Американцы бдительность потеряли, у них траур — как же, два крейсера без боя потеряли! А тут как раз подарок графа и сработал. Им бы поутру водолазов спустить, днище осмотреть, а американы поленились…

— А сюда-то ты как попал? — поинтересовался Герлах. — Ладно, ун-Леббель без пяти минут летчик. А ты ведь в иной среде обитал!

— Приехали шишки из Берлина, — сказал ун-Герке. — Кто готов выполнить опасное и важное для рейха задание? Ну, разумеется, все шаг вперед, только два или три макаронника замешкались. А затем всех, кто согласие изъявил, на медицинское обследование отправили. Отобрали двух — меня и Эрнста ун-Бломберга, а потом, когда выяснилось, что ун-Бломберг в прошлом году легкую контузию получил на тренировке, я один и остался.

Вечером они смотрели на звезды. Созвездия распластались по небу, сплетаясь в причудливые узоры, звезды мигали, сверкали, переливаясь разными цветами. У горизонта, чуть выше сосен висела яркая звезда — Венера.

— Красиво, — задумчиво протянул ун-Леббель.

— Достижимая цель, — не глядя вверх, коротко отозвался Генрих Герлах.

В один из выходных ун-Леббель отправился к морю в одиночестве.

Он искупался и некоторое время лежал на крупном белом песке среди гранитных валунов, подставляя спину неяркому, но теплому северному солнцу. Мысли текли легко и неспешно, ничего не хотелось делать.

Пляж был маленьким — белесый пятачок, окруженный с одной стороны зеленоватой водой, с другой — высокими корявыми соснами.

Поднявшись с намерением в очередной раз искупаться, ун-Леббель увидел женщину. Тоненькая, светловолосая, она вновь напомнила ему незнакомку из снов. Женщина сидела у воды, вытянув ноги, подставляя маленькие ступни набегающим волнам. В следующее мгновение ун-Леббель ее узнал.

— Барбара? — спросил он, остановившись у женщины за спиной.

Плечи женщины заметно вздрогнули. Медленно она повернула голову и посмотрела на Ганса. Она его не узнала. Трудно было узнать в молодом крепком мужчине вчерашнего долговязого и нескладного юнца.

— Вы меня знаете? — спросила женщина.

— Барбара, — уже уверенно сказал Ганс и присел на корточки рядом. — Барбара-Стефания. Штутгарт, зима пятьдесят третьего. Мальчик, которого привезли сделать мужчиной…

На лице женщины появился слабый румянец. Она вспомнила.

— Постой, — сказала она. — Как тебя звали?

— Так же, как и сейчас, — сказал ун-Леббель. — И тогда, и сейчас меня звали Гансом.

— Ты вырос, — задумчиво сказала Барбара-Стефания.

— А как вас зовут сейчас? — спросил, в свою очередь, Ганс. — По-прежнему Стефанией?

Женщина покачала головой.

— Мы не слишком долго носим свои имена, — вздохнула она. — Теперь меня зовут Мартой.

— Что вы делаете здесь? — нежно глядя в лицо, которое ему снилось ночами, спросил ун-Леббель.

— То же, что и тогда, — женщина грустно усмехнулась. — Это как клеймо — если проставлено, остается на всю жизнь.

В этот же вечер Ганс пришел в «веселый домик», как на острове называли публичный дом. Барбара была свободна.

В ее комнате они вдруг неожиданно вцепились друг в друга, обмениваясь жадными поцелуями и торопливо освобождаясь от одежд.

В этот раз все было по-другому. Совсем по-другому. Их тела сплелись на постели, втискиваясь друг в друга, словно хотели стать одним целым. Их стоны превращались в один общий стон, они дышали рот в рот, не отрывая слепившихся губ. Барбара была его первой женщиной. И, наверное, последней. Он входил в нее нежно и яростно. Глаза Барбары были широко открыты, и она неотрывно смотрела в глаза Гансу. Потом закрыла глаза, прерывисто и сильно обнимая мужчину за шею.

— Да, да, — слабо сказала она. — Да.

После любви они неподвижно лежали рядом. Слабая рука Барбары скользила по его щеке, подбородку, и трудно было понять — ласкает ли она Ганса или изучает его.

— Как ты вырос! — тихо шепнула Барбара. И, помолчав, призналась: — Мне было стыдно тогда. Ты был совсем мальчишкой.

— Мне тоже, — глядя в потолок, сказал Ганс.

Сейчас ему было хорошо.

— На этот раз ты не сбежишь? — с легким смешком спросила женщина. — Останешься на ночь?

Ганс остался.

Это была безумная ночь, полная любви и нежности. У Ганса не было опыта, но в эту ночь даже он понимал, что в отношениях Барбары не было рабочей добросовестности, она отдавала ему все, и он восторженно принимал ее дар, стараясь ответить тем же.

На пороге он поцеловал ее на прощание, нимало не заботясь, что подумают посетители «веселого домика», увидев, как нежно он целует проститутку.

А вечером в комнату ун-Леббеля вошел генерал Дорнбергер.

Жестом остановив вскочившего Ганса, генерал сел на стул, вытирая шею платком. Начались белые ночи, и снаружи стояло неопределенное, лишенное примет время.

— Тебе нравится эта женщина? — спросил генерал.

Почему-то Гансу не хотелось говорить на эту тему, и он молча кивнул.

— Ганс, Ганс, — со странной интонацией сказал генерал. — Никогда не верил в бредни «Аненэрбе», но, похоже, это и в самом деле кровь.

Он помолчал, внимательно разглядывая вытянувшегося ун-Леббеля, потом хлопнул ладонью по столу.

— Хорошо. Я дал указание убрать Марту из общего зала. Теперь, до самого полета, она твоя и только твоя. Можешь посещать ее хоть каждый день. Можешь даже приводить ее к себе. — И, лукаво усмехнувшись, добавил: — Если у тебя, конечно, останутся силы после тренировок.

Силы оставались.

Части ракеты привозили откуда-то из Германии, с таинственного предприятия, которое на упаковочных ящиках обозначало себя как «Миттельверке». Про это предприятие ничего не было известно достоверно. Рассказывали, что оно построено в годы войны. В огромном холме заключенными из лагерей были пробиты две крестообразно пересекающиеся штольни, потом штольни в центре горы расширили до огромных размеров, разместив там подземные цеха, где круглосуточно собирали боевые ракеты, которые успешно использовали против американских вояк.

Сейчас оттуда приходили железнодорожные платформы с огромными контейнерами, которые немедленно загонялись в сборочный цех, расположенный почти в центре острова. Именно там шла сборка ракеты для будущего полета.

Огромная конусообразная капсула корабля была уже готова. Сборка двух остальных тоже заканчивалась.

— Ну, мальчики, — весело сказал Вернер фон Браун. — Кто желает первым посидеть в кабине корабля?

Ганса и Герлаха опередил ун-Герке.

Обратно он вылез потрясенный и притихший.

— Колоссально, — сказал он. — Это куда лучше боевой торпеды. Здесь чувствуешь себя намного увереннее.

Ганс никогда не управлял боевой торпедой, но, выбравшись из кабины, разделил восторг товарища.

— Первым пойдет ун-Герке, — распорядился генерал Дорнбергер. — У него есть опыт работы в экстремальных условиях, а это немаловажно.

На мгновение Гансу стало обидно, захотелось вскочить, протестовать, но усилием воли он удержал себя на месте. В конце концов, начальству виднее, с ним спорить нельзя. Подумаешь, опыт работы в экстремальных условиях — волны рассекать на торпеде! И тут же поправил себя мысленно — не рассекать, а вести торпеду к чужому кораблю с готовностью пожертвовать собой, если понадобится. А враг, тут и сомневаться не приходилось, тоже стрелять умеет. И все равно в глубине души затаилась обида и уверенность, что он, Ганс ун-Леббель, с поставленными задачами справился бы не хуже, к тому же некоторый опыт летной работы он уже имел. Вызывало недоумение и еще одно обстоятельство: Герлах все-таки был наиболее подготовленным из их троицы — летчик-испытатель. Уж он-то в экстремальных ситуациях не однажды бывал. Но в отличие от двух других товарищей Герлах не имел этой маленькой приставки к фамилии. Тут и дурак бы сообразил, что первые рискуют больше других, поэтому Герлаха берегут, и если он полетит, то при условии, что в полете будет обеспечена максимальная безопасность пилота.

Понятное дело, первые полеты этой безопасности гарантировать не могли.

— И все-таки я против, — возразил Артур Рудольф. — Водолаза в воздух? И первым? Помяните мое слово, мы все будем наказаны за эту дерзость. Это вызов Судьбе!

— Странное дело, — шепотом сказала Барбара, уютно устроившись на груди Ганса. — С тобой я не думаю о будущем. Совсем не думаю. А когда ты уходишь, начинаю думать. Наверное, плохо, что мы снова встретились. Ничего хорошего из этого не получится. Но я-то ладно, понятно, зачем я здесь. Ты-то как сюда попал?

— Служба, — неопределенно пробормотал Ганс.

А что он мог сказать? Все, что окружало будущие полеты, являлось тайной, и сам он, Ганс ун-Леббель, являлся государственной тайной рейха. И болтать об этом было нельзя.

— Кто ты? — Барбара осторожно заглянула Гансу в глаза. Прядь ее волос щекотала его щеку.

— Солдат рейха, — усмехнулся ун-Леббель. — Почему ты спрашиваешь?

— Ты Мезлиха знаешь? — Барбара снова легла, касаясь его шеи губами. — Толстый такой, помощником у доктора Рашера служит. Он еще с нашей Лизхен спит. Понравилась она ему, этот боров к ней каждый день бегает. Он вчера Лизхен сказал, что вас готовят для полета на какой-то ракете. И еще он сказал, что первыми полетят славянские макаки, а уж потом, когда опыт появится, полетит настоящий ариец.

Усилием воли ун-Леббель заставил себя лежать спокойно.

— Глупости, — сказал он. — Нет у нас никаких макак. И на ракете мы не собираемся летать. Мы здесь испытываем новую тренировочную технику для летных школ. Какие же вы любопытные! Правильно говорят, что нет таких секретов, куда не засунет свой длинный нос женщина.

Барбара тихо засмеялась.

Усевшись верхом на ун-Леббеля, женщина посмотрела ему в глаза.

— Мне с тобой хорошо, — сказала она.

— Мне тоже, — руки Ганса скользили по гладкой коже ее ног.

— Не сердись, — Барбара легла на него, вжимая упругие мячики грудей в тело Ганса. — Вот я и подумала: если мне хорошо с тобой, вдруг в тебе тоже течет славянская кровь? Ну, не вся — хотя бы по матери.

Потом она спала, трогательно раскинув тонкие руки и приоткрыв рот. Ганс лежал, глядя в потолок. Что он знал о своей крови? Ничего он о ней не знал. Он даже родителей своих не помнил. Он был немцем, немцем, немцем! Приставка к фамилии ничего не значила. И все-таки рассказ Барбары уязвил его самолюбие. Он вспомнил толстого Мезлиха, который во время медицинских осмотров и в самом деле разговаривал с ними сквозь зубы. Ун-Леббель не придавал этому особого значения, относя на счет высокомерия медика.

Но теперь появилась возможность щелкнуть по носу самого доктора Мезлиха. Болтать о служебных делах с проституткой из публичного дома! Как ее называла Барбара? Лизхен? Мезлих нарушил инструкции и должен за это ответить. Это послужит ему хорошим уроком. Будет знать, как называть воспитанников бюргера славянскими макаками. Да, следует обо всем доложить генералу. Думается, наказание не заставит себя ждать.

Наказание и в самом деле последовало немедленно.

Доктор Мезлих исчез. Вместе с ним из публичного дома исчезла проститутка по имени Лизхен. Говорят, их откомандировали: проститутку — в Равенсбрюк, а доктора — в Маутхаузен для прохождения дальнейшей службы.

Ганс ун-Леббель не вдавался в подробности, его удовлетворило, что заносчивый доктор был примерно наказан за свой длинный язык.

Остальное его не интересовало.

Жидкий кислород парил.

Вокруг ракеты стоял густой белый пар. Иней полз по ракете от днища, и ракета медленно бледнела. Она белела на глазах.

Вернера фон Брауна знобило. Нетерпение? Желание поскорее увидеть ракету в полете?

— Готовность пятнадцать минут, — деревянным, лязгающим, отрывистым голосом объявил динамик. — Дежурному расчету находиться в «мейлервагене». Доложить об эвакуации личного состава и техники.

Объявляется готовность номер один.

Вернер фон Браун повернулся к доктору Рашеру. Признаться, он недолюбливал медика. О его экспериментах в концлагерях во время прошлой европейской войны ходили жутковатые слухи. Но, надо отдать ему должное, специалист он был отменный.

— Как пилот? — спросил Браун.

— Прекрасно держится, — сверкнул стальным зубом доктор. — Держит сто тридцать на восемьдесят. СС все-таки умеет воспитывать людей без нервов!

— Прекрасно, — фон Браун снова вернулся к своему перископу.

Из бункера ракета выглядела толстым круглым карандашом, удерживаемым сложным мостом из окрашенных в красный цвет ферм.

— Готовность номер один, — гремел динамик. — Повторяю, объявляется минутная готовность!

— В графике, Вернер. Мы в графике, — успокаивающе сказал из-за спины Рудольф.

— Ключ на старт! — придвинув к себе микрофон, приказал главный конструктор.

— Есть ключ на старт! — четко отозвались из «мейлервагена».

Пошел набор схемы запуска ракеты в комплексе со стартом. На матовом стеклянном прямоугольнике вспыхнуло: «Ключ на старт!».

— Дренаж!

Белое облако кислородного пара исчезло: закрыли дренажные клапаны. Начался наддув баков.

— Первая продувка!

— Есть наддув боковых блоков.

— Есть наддув центрального блока.

— Есть полный наддув!

— Пуск!

Остались считанные секунды. Захотелось увидеть лицо пилота, лежащего сейчас в кабине в скафандре и гермошлеме.

— Есть пуск!

Заработала автоматика, сконструированная на заводах концернов АЭГ, «Сименс» и «Рейнметалл-Борзиг».

Теперь Вернер фон Браун не отрывался от перископа. Он видел, как стремительно и вместе с тем плавно отошла от корабля кабель-мачта. Теперь уже ничто не связывало ракету со стартовой площадкой.

— Зажигание!

Бурое облако пыли и дыма забилось под еще стоящей на старте ракетой. Затем внизу вспыхнул ослепительный ком света.

Ракета словно раздумывала, стоит ли ей отправляться в далекое и опасное путешествие.

— Подъем!

Бурое облако прорезал огненный столб. Медленно, еще неохотно, огненный кинжал устремился в небо. В его свете корпус ракеты казался призрачным. Браун пристально смотрел в перископ, словно его усилия могли помочь ракете набрать скорость. Хрустнул в пальцах сломанный карандаш.

— Ракета идет нормально! — докладывали из «мейлервагена». — Полет устойчивый!

Тридцать секунд. Критическое время пройдено!

И именно в этот момент, когда главный конструктор облегченно вздохнул, вздымающийся белый столб стал искривляться. Ракета теряла управление.

— Нет разделения! — тревожно доложили из «мейлервагена».

В небе вспух чудовищный ком. Из него летели огненные ленточки, которые сплетались в узлы бушующего пламени. Даже сюда, под бетонные своды бункера, донесся гул. Задрожала земля. На столике с минеральной водой задребезжали пустые стаканы.

Фон Браун резко оттолкнулся от перископа, некоторое время сидел с неподвижным лицом. Где-то наверху горели сосны и плавились валуны, с тревожными воплями прошли пожарные машины, но Гейнцу ун-Герке уже не было до этого дела.

Фон Браун со злостью ударил кулаком по столу. Брызнули в стороны скрепки и карандаши.

— Успокойся, Вернер! — спокойно сказал вставший за спиной генерального конструктора доктор Рашер. — В конце концов, ничего страшного не произошло. Неудачный пуск — и только. Там ведь не было немецкого пилота. А славянских макак для запусков найти не так уж и трудно.

— Перестаньте, — брезгливо оборвал его фон Браун. — Меня уже тошнит от ваших солдафонских высказываний.

Доктор Рашер пожал плечами, но спорить не стал.

— Брак в системе управления, — авторитетно заявил Рудольф. — Вернер, мы не один час гоняли двигатели на стендах, и все было нормально.

Главный конструктор задумчиво рисовал на чистом листе бумаги чертиков.

— Какая разница, — сказал он. — Надо все начинать сначала. Каждый узел надо проверять трижды, четырежды, столько, сколько потребуется, чтобы мы были уверены в успехе.

— Я же говорил, — вздохнул Рудольф. — Нельзя было пускать первым водолаза, воздух его не принял.

Ганс узнал о гибели ун-Герке в этот же день. Скрывать крушение было глупо — новости в островном гарнизоне расходятся быстро. Да и взрыв почти на старте видели многие. Может быть, именно поэтому генерал Дорнбергер сам пришел к ун-Леббелю. В парадном мундире, с орденской колодкой на груди.

Вошел без стука, взмахом руки остановил вскочившего Ганса, сел верхом на стул, прикусив нижнюю губу. Снял фуражку, открывая высокий, с залысинами лоб.

— Такие дела, солдат, — сказал он мрачно. — Запуск был неудачным. Ты слышал?

— Трудно было не услышать, — кивнул Ганс, садясь на постели.

— Он был хорошим солдатом, — генерал не смотрел Гансу в глаза.

— Две бронзовые медали «За храбрость», «Железный крест» говорят за себя. Ты знал о его наградах?

— О наградах мы не говорили. — Волнение генерала передалось и ун-Леббелю, но Ганс старался держать себя в руках. — Он немного рассказывал об операциях, в которых участвовал.

— Скромность украшает хорошего бойца, — сказал Дорнбергер. — Трусишь?

— Немного есть, — признался Ганс. — Это вроде танка на обкатке — страшно, а убежать нельзя.

— Молодец, — серьезно признал генерал. — Отдохни. Успокой нервы. Сходи к женщине. Выпей, если будет желание. Страх приходит помимо воли, но его можно перебороть.

Он посидел, глядя в окно. Надел фуражку и встал.

— Хорошо держишься. Это прекрасно. Нам всем надо хорошо держаться. Выпей, Ганс. Алкоголь прекрасно растормаживает нервную систему. Сразу становится легче.

— Я не пью, — сказал ун-Леббель.

— Иногда правилами стоит пренебречь, — кивнул генерал. — Но мне нравится твоя выдержка.

В дверях Дорнбергер остановился.

— Знаешь, — сказал он. — Иногда мне кажется, что мы черти, штурмующие небеса. Но ангелы стоят на страже небес, они просто сбивают чертей, не давая им набрать высоту.

Он ушел.

Ганс ун-Леббель долго лежал на постели, закинув руки за голову. Нет, он не ломал голову над словами генерала, он в этих словах не видел ничего загадочного. Черти, штурмующие небеса! Хорошо сказано. Он сожалел о смерти ун-Герке, как сожалел бы о гибели любого соратника, с которым ему пришлось бы выполнять поставленную задачу. О павших ничего, кроме хорошего! Ганс не задумывался над причинами неудачи, в результате которой погиб ун-Герке. Над подобными вещами всегда найдется кому подумать и без него. Ун-Герке погиб, как солдат, — вот это было главным.

Следующим был он.

«Славянская макака», — с неожиданным горьким сарказмом подумал ун-Леббель.

Никогда его не интересовало собственное происхождение. Он был сыном рейха. А теперь словно какая-то трещинка образовалась в сознании, и эта трещинка не зарастала, она все ширилась. Ун-Леббель гнал от себя плохие мысли. Солдат не должен думать, на то у него есть отцы-командиры. Солдат должен исполнять свой долг перед фюрером и Германией. Долг крови.

Но теперь ему хотелось заглянуть в прошлое — неужели и в самом деле кто-то из его родителей был славянского происхождения: человек расы, обреченной на подчинение и покорность. Ганс немало повидал их во время службы в Северной Казакии. Ленивые, неторопливые в движениях, неспособные к наукам и обожающие играть в свободное время на гармошке — музыкальном инструменте, похожем на аккордеон, — лузгающие вечерами семечки, устраивающие драки улица на улицу и село на село, русские всегда казались ему безнадежно отставшими от передовых европейских наций.

Странно было даже подумать, что он, ун-Леббель, является потомком кого-то из них.

Странно и стыдно.

А еще через день это подозрение получило неожиданное подтверждение.

Они с Барбарой пошли к морю.

Искупавшись, Барбара заторопилась — ей надо было отоварить продовольственные карточки, выданные в «веселом домике». Сама она сейчас в продуктах не нуждалась — ун-Леббель получал все необходимое по заранее оформленным заказам. Но Барбара отдавала продукты своим недоедающим подругам. Девочки из «веселого домика» ей завидовали — она принадлежала единственному мужчине. Им же порой приходилось обслуживать несколько клиентов за вечер. Особенно бесцеремонно вели себя парни из охраны, жадные до бесплатных развлечений.

Барбара ушла, а Ганс остался нежиться под неярким северным солнцем, которое, впрочем, грело в это лето как никогда.

Накануне на остров приехал обергруппенфюрер Эрнст Кальтенбруннер. Это был широкоплечий старик двухметрового роста с рваными шрамами на грубом неулыбчивом лице. Он был руководителем СД, и на остров его привели вопросы государственной безопасности.

Возможно, кого-то в министерстве испугала болтливость доктора Мезлиха.

Говорил Кальтенбруннер на ужасном венском диалекте, проглатывая окончания слов, отчего его речь казалась невнятной. Он много курил, в основном — трофейный «Кэмел» с желтым верблюдом на пачке. Сигарету он никогда не выкуривал до конца, а неожиданно посреди разговора тушил ее пальцами и засовывал окурок в пачку, чтобы через несколько минут вновь достать его и прикурить от зажигалки, выполненной из гильзы крупнокалиберного пулемета. Ганс никогда не видел подобных зажигалок. Беседовавший с каждым из них Кальтенбруннер заметил любопытство юноши, подкинул зажигалку на широкой ладони и любезно пояснил:

— Изделие русских. Трофей с восточного фронта. Она у меня уже семнадцатый год, только фитили меняю и кремни.

— Вы воевали, господин обергруппенфюрер? — уважительно поинтересовался Ганс.

Кальтенбруннер дернул щекой.

— Начальство не воюет, камрад. Начальство руководит военными действиями. Но ты можешь мне поверить — это значительно труднее, нежели сидеть в окопе.

Сейчас, лежа среди камней, ун-Леббель услышал его характерный сиплый голос заклятого курильщика. Собеседником Кальтенбруннера был доктор Рашер, уж его-то голос Ганс узнал сразу. Видимо, прогуливаясь и беседуя, они забрели на берег моря, где загорал ун-Леббель.

— Все это лирика, — нетерпеливо сказал Кальтенбруннер. — Один воспитанник, два, да хоть целая сотня. Это никого не должно волновать. В бюргерах их сотни.

— Я вас понимаю, — доктор Рашер неприятно рассмеялся. — В сорок третьем мы их поднимали в барокамере. Пусть они выплевывали свои легкие, но мы все-таки нашли оптимальный режим для наших летчиков. И опыты по переохлаждению… Мы их проводили по личному указанию рейхсфюрера, обергруппенфюрер. Никого не интересовало, сколько их сдохнет от холода, куда важнее было решить вопросы спасения наших летчиков, которых сбивали над северными морями.

— Все это лирика, — повторил Кальтенбруннер. — Меня абсолютно не интересует, чем вы занимались во время войны. Такие люди, как мы, доктор, не имеют прошлых заслуг перед рейхом. Рейх интересуют заслуги настоящего времени. Вы уверены, что этот «ун» психологически готов к полету?

— Конечно, — без раздумий ответил Рашер. — Я не сомневаюсь, что смерть первого подопытного испугала нашего второго кандидата. Но в нем течет славянская кровь, а вы сами знаете, что русские эмоционально тупы и не способны к серьезным переживаниям. Это благодатный материал для любого эксперимента. Они быстро смиряются с неизбежным.

— Он что-нибудь знает о своем происхождении? — Кальтенбруннер остановился, прикуривая сигарету.

Доктор Рашер терпеливо ждал.

— Этого здесь не знает никто, — возобновляя движение, сказал он. — Тем более — он. Но я смотрел его дело. Мальчишкой его вывезли из Сталинграда. Отец — немец Поволжья, фольксдойч. Мать — русская. Антропологическая комиссия признала его годным к немцефикации. За ним сразу был закреплен воспитатель, он вел его до направления в бюргер и позже был использован для психологической проверки кандидата. Надо сказать, парень ее успешно выдержал. Добротный материал. Они воображают себя немцами, не осознавая, что им уготована участь пушечного мяса. Кровь невозможно очистить, никто из них никогда не станет истинным арийцем.

— Игра стоит свеч, — хохотнул обергруппенфюрер.

— Это не игра, это государственная политика. Война слишком дорого обошлась немцам, мы нуждаемся в солдатах, а это наилучший способ пополнить армию крепкой и здоровой молодежью.

— Вы умеете воспитывать чувство долга в подопытных обезьянках, — сказал Кальтенбруннер.

— Поверьте, обергруппенфюрер, это несложно, — сухо усмехнулся Рашер. — Надо только заставить их поверить в необходимость и обязательность жертвы. Если они уверуют, то готовы ради этого свернуть горы.

Голоса медленно удалялись, но Ганс не шевелился. Он лежал на спине, глядя в небеса, и сжимал кулаки. Пушечное мясо! Обезьяны, которые служат истинному германцу. Всю жизнь ему внушали, что рейх — это судьба, что он живет ради рейха и во славу его. Все оказалось обманом. Пустота и отчаяние поселились в душе Ганса. Пустота и отчаяние. И ярость.

И обида, что его считают неполноценным.

— Ты спишь?

— Да.

— А мне не спится, — пожаловалась Барбара. — Мне хорошо и страшно. Я постоянно думаю, когда это все закончится? Что будет потом, когда ты уедешь? Рано или поздно все кончается. Я пытаюсь представить, что будет с тобой и что будет со мной, и мне хочется плакать. Я не буду жить без тебя.

— Все будет хорошо, — сонно сказал ун-Леббель, прижимая к себе женщину. — Спи!

— Знаешь, — она устроилась у мужчины на руке. — У меня такого никогда не было. Мне хочется выйти за тебя замуж, родить ребенка. Но ведь это невозможно, нас при отправке всегда стерилизуют. У меня никогда не будет детей. — Она тихо всхлипнула. — И тебе никто не разрешит жениться на славянке…

Ун-Леббель молчал. А что он мог сказать? Все, что говорила Барбара, являлось истинной правдой. Их связь не имела будущего. И от этого было очень тяжело. Он привык к этой худенькой женщине, он испытывал к ней щемящую нежность. Сознание того, что им скоро предстоит расстаться навсегда, наполняло душу ун-Леббеля тоской и печалью. Ганс ничего не знал о любви, его воспитание исключало всякую нежность и привязанность к женщине. И все-таки это была любовь. Первая и последняя, а оттого окрашенная неистребимой грустью. Только Ганс об этом не подозревал.

Он лежал, легким усилием мышц баюкая спящую женщину.

Ночь бродила по комнате, ночь вспыхивала зеленым огоньком в зрачке невидимого в темноте радиоприемника, ночь шуршала в эфире, сопровождая красивую негромкую мелодию Уго Кесслера из кинофильма «Берлинский вокзал».

Они уплывали на маленькой покачивающейся лодочке постели в утреннюю тишину — два человека, которые никогда не принадлежали этому миру, которые были обманутыми пленниками, живущими в клетке, но воображавшими себя свободными.

Он нежно вслушивался в дыхание женщины, понимая, что ничего подобного в его жизни никогда уже больше не будет. Он жалел Барбару, хотя даже не мог представить, как она будет без него в этом безжалостном мире, в котором с легкостью врут и с легкостью нарушают свои обещания, в котором все живут применительно к изгибу подлости и потому похожи на кривые, изломанные деревья. Он знал, что ей будет плохо, очень плохо, и был не способен что-либо изменить в ее судьбе.

Для себя он уже все решил.

Стоял солнечный день, редкий для этого времени года.

Белый туман, блуждавший по острову, рассеялся. Море было спокойным. По тропинкам ползали улитки — событие, невероятное для сентября.

— Все будет нормально, — сказал фон Браун. — Сделаешь виток и приземлишься в Польше. Посадка будет без капсулы, на десяти тысячах отстрелим тебя из катапульты. Приземляться будешь отдельно. Ты все понял?

Разговаривать не хотелось. Да и не полагалось говорить макаке, используемой для того, чтобы познать мир.

Ун-Леббель кивнул.

— Все будет хорошо, — сказал генеральный конструктор. — Два последних носителя прошли намеченную траекторию нормально.

Ун-Леббель снова кивнул, глядя перед собой.

Браун ободряюще вскинул кулак на уровне груди, подмигнул и улыбнулся.

— Счастливого пути, камрад! Ждем тебя на Земле.

Техники стали завинчивать электрической отверткой крепежные болты на люке. Ун-Леббель слышал тихое повизгивание электрического моторчика дрели, работающего с напряжением. Пустота была в его душе. Мертвая пустота.

В динамиках шуршал эфир.

— Один, два, три, четыре… — размеренно принялся проверять настройку станций инженер по связи, уже сидящий в «мейлервагене». — «Валькирия», я — «Нибелунг», как слышишь меня?

— Я — «Валькирия», — с некоторым усилием отозвался Ганс. — Слышу вас хорошо!

— Проверка систем, — сказал инженер. — Объявляется готовность номер один.

— Каменное сердце, — сказал доктор Рашер. — Смотрите, как он держится перед стартом! И все-таки надо быть готовым к любым неожиданностям!

Все повторилось. Только теперь уже в корабле «Великая Германия» сидел Ганс ун-Леббель. Подопытная обезьяна, которая однажды посчитала себя человеком.

Рейх устремлялся к звездам.

Плавно отошла от корабля кабель-мачта.

— Зажигание!

— Пошел! — торжествующе крикнул Артур Рудольф.

Длинное тело ракеты появилось из бурого облака пыли, бушующей над стартовым комплексом. Некоторое время ракета стояла на столбе пламени, потом неторопливо, но верно ускоряя свой полет, устремилась в голубую высоту. За ракетой оставался длинный белый хвост, похожий на замерзшую молнию.

— Есть отделение! — торжествующе заорали из «мейлервагена».

Ракета набирала высоту.

— Пятьдесят семь секунд… Полет протекает нормально! — доложили из «мейлервагена».

Отделилась вторая ступень.

— Мы взяли высоту! — хлопнул в ладоши Артур Рудольф. — Мы взяли ее, Вернер! Мы взяли ее со второй попытки! Космос — наш!

— Кладу его в свой карман! — счастливо захохотал фон Браун.

Повернувшись к столпившимся у пульта инженерам, он поднял руки над головой.

— Шампанского! — крикнул фон Браун. — Мы это заслужили, друзья!

Хлопнула пробка, за ней еще и еще, шампанское лилось в стаканы, кто-то пил прямо из горлышка, а взъерошенный Рудольф смотрел на зеленый экран, где стремительная вертикальная линия медленно обретала пологость — корабль вышел на орбиту и теперь неторопливо обживал ближний космос, посылая вниз торжествующие радиосигналы.

— Леббель! — счастливо крикнул фон Браун. — Как слышишь меня? Ты на орбите! Парень, как слышишь меня?

Корабль молчал.

— Растерялась! — ядовито и сухо прокомментировал происходящее доктор Рашер. — Наша обезьянка растерялась. Этого следовало ожидать.

Нет, он не растерялся.

Он был спокоен и рассудителен. Он достал из кармана комбинезона кинжал и попробовал остроту лезвия. Рядом с лицом Ганса плавал прикрепленный к блокноту карандаш. Этим карандашом Ганс должен был сделать в блокноте записи в условиях невесомости. Но он не собирался этого делать.

Для себя он уже все решил.

Не хотелось думать, во что превратится кабина корабля. Впрочем, кто ее увидит, ведь посадки не будет. А если посадка все-таки состоится, ему на происходящее будет плевать. Так же, как наплевали на него самого. Ганс ун-Леббель не печалился об этом, он даже не жалел, что никогда уже не сможет избавиться от маленькой приставки к фамилии, которая указывала на неполноценность его крови. И сама неполноценность крови больше его не пугала. Горько было думать о Барбаре. Ничего хорошего в ее жизни не предвиделось. Ничего. И этого тоже уже нельзя было изменить.

И все-таки он улыбался.

Он видел звезды. Он видел то, чего не видел никто. Он сделал это первым. Не чистокровный ариец, а ничтожный «хальбблутлинг», полукровка, которого хладнокровно использовали в качестве подопытной обезьяны, чтобы он открыл дорогу в космос истинному арийцу. Поэтому к его обиде примешивалось яростное торжество. Он был первым! Был! А теперь он уйдет вслед за фюрером.

Неторопливо он оголил запястья. Страха не было.

Он солдат.

Сердце солдата — даже если оно бьется в груди русской макаки, которой никогда не стать настоящим арийцем, — душа солдата принадлежат фюреру и Германии. А если они не могут принадлежать фюреру и Германии, то должны принадлежать окружающей мир пустоте.

Но прежде чем он отправился в вечное путешествие, Ганс ун-Леббель вдруг увидел тоненькую печальную женщину с копной светлых волос. Босоногая, в белом платье, женщина плыла среди звезд. Ганс вгляделся. Нет, это была не Барбара-Стефания-Марта. Это была…

— Мамочка? — на языке, не знакомом ему самому, спросил Ганс.

Снятый по серии популярных комиксов мультфильм «Невероятные» (в русском прокате — «Суперсемейка») стал одной из многих новогодних российских кинопремьер. По нашей просьбе фильм оценивает писатель-фантаст.

Сотрудничество студий Диснея и «Пиксар» уже само по себе гарантирует интересное зрелище, но результат все-таки может быть очень разным. К примеру, «В поисках Немо» — не более (но и не менее!) чем добрая детская сказка. «Суперсемейка» получилась гораздо более многоплановой.

Анимация заслуживает похвалы и даже восторга — но мало кто из зрителей это поймет. Вот в «Полярном экспрессе», еще одной новогодней премьере, новизна анимации прямо-таки прет с экрана (жалко, что, кроме этой новизны, нет больше ничего). А в «Суперсемейке» усилия художников по изображению людей (Не муравьев! Не рыбок! Не игрушек! Не зеленых великанов!) видны немногим. Компьютерная мультипликация всегда предпочитала работать с животными или предметами — это гораздо проще, чем изображать людей. «Суперсемейка» открывает новую эру, но очень и очень незаметно…

Сама по себе история об ушедших на покой суперменах достаточно банальна. Каждый герой комиксов в свой черед сталкивается с людской неблагодарностью, с грустью удаляется в свой замок (офис, подвал, мышиное гнездо, параллельное пространство, нору на болоте), чтобы в нужный момент триумфально вернуться — и спасти этот грешный мир от очередного Зла.

Супермены, ушедшие в отставку и создавшие семью, — это уже чуть новее, настоящий супергерой хранит свою независимость пуще Шерлока Холмса. А если супергерои еще и растят детишек-суперменов, пытающихся развить свои способности и помочь родителям?

Но и это было. Хотя бы в фильмах «Предвестники бури» и «Дети шпионов».

Почему же тогда просмотр долгого (час сорок) мультфильма не вызывает скуки ни у детей, ни у взрослых? Ответ дать почти так же сложно, как сформулировать, что вообще отличает хороший фильм от плохого. Но если все-таки постараться, то вывод будет поразительный. Герои «Суперсемейки» — живые.

Да, да! Герои комиксов! Картонные персонажи! Ходячие клише, не заслуживающие внимания! Они именно живые! Мистер Невероятный, поднимающий паровозы во время зарядки, и миссис Эластика, способная растягиваться, уплощаться и вообще превращать свое тело в парашют или лодку, их дочь Фиалка, умеющая становиться невидимой, их сын Шастик, такой быстрый, что способен бегать даже по воде, гениальный модельер (вы же понимаете, для супергероя важнее всего — костюм!) по имени Эдна Моуд. Кстати, этот персонаж не только пародия на оружейника Q из «Джеймса Бонда», но и дань уважения реальной голливудской костюмерше. Великолепен спор Эдны и мистера Невероятного на тему «нужен ли супергерою плащ?» — это не только три минуты непрерывного хохота в зале, но и аккуратнейшим образом поданный намек на финал картины…

При всей карикатурности и комиксовости — и главные, и второстепенные персонажи получились настоящими. В них веришь. А веришь потому, что за исключением своих супервозможностей герои ведут себя как обычные люди. Ругаются и мирятся. Воспитывают детей. Произносят банальности и сожалеют о жизненной несправедливости. Стоило ввести одну лишь эту деталь — живые характеры, и весь мультфильм обрел новое измерение. Так дурную фантастику не спасают самые точные описания компьютеров и сетевых протоколов, в то время как в хорошей — звездолеты могут быть оборудованы ламповыми «вычислителями». Сам сюжет мультфильма тут, право, не важен. По этому сюжету с той же легкостью можно было снять отвратительный мультик, с которого убежал бы даже трехлетний зритель.

А всего-то разницы, кто перед тобой — живые персонажи или затертые клише.

И заслуга в этом, бесспорно, режиссера и автора сценария Брэда Берда.

Специалистам Берд известен как один из режиссеров, снимавших «Симпсонов» (чей многолетний триумф крепко стоит на том же фундаменте — в каждом ребенке есть что-то от хулигана Барта и непризнанной умницы Лизы, в каждом взрослом — чуть-чуть Гомера или Мардж). Широкая публика узнала Берда после мультфильма «Стальной гигант» — полнометражной ленты, с удивительной выдумкой и добротой рисующей дружбу американского мальчишки и потерявшего память инопланетного боевого робота. Сюжет, казалось бы, тоже не нов — но та ностальгическая симпатия, с которой Берд показал американскую глубинку 1957 года: панический страх перед русскими (фильм начинается с пролета над Землей первого спутника), не очень-то простая жизнь провинциальных обывателей; нетерпимость к насилию и мягкий юмор; чуть насмешливая отсылка к любимым Бердом комиксам — все это вывело режиссера на совершенно новый уровень.

И «Суперсемейка» — результат предсказуемый и радостный. Это действительно «хорошая старая школа», как говорят в конце мультфильма двое прохожих (их озвучили известные диснеевские художники). Фильм сделан людьми, не стесняющимися детской любви к комиксам, а еще — способными придать плоским картонным фигуркам объем и жизнь.

А это и есть главный секрет всех на свете побед — любить и уметь.

P.S. Уже дописав эту заметку, я подумал, что слова о банальности сюжета мультфильма все-таки не совсем оправданы. Сказка — ложь, но в хорошей сказке все-таки всегда есть намек. Главным злодеем мультфильма является «мальчиш-плохиш» и по совместительству гениальный изобретатель по прозвищу Синдром — в детстве фанатичный поклонник супергероев, а теперь — их заклятый враг. Когда-то он приставал к мистеру Невероятному с предложением стать его юным помощником (непременный персонаж множества комиксов), но, будучи отвергнут, решил уничтожить всех конкурентов и стать единственным и всеми любимым супергероем.

Можно, конечно, увидеть в этой ситуации старую как мир проблему талантов и поклонников (ту, о которой говорил Стивен Кинг в «Мизери»), можно в очередной раз вздохнуть о том, как часто отвергнутая любовь превращается в ненависть. Но мне кажется, что здесь все гораздо проще, и Берд говорил о другом. О том демонстративном презрении и даже ненависти, которые появляются у некоторых взрослых по отношению к любимым книгам детства (в случае с американцами — к любимым комиксам).

И почему?

Потому что в сказках белое всегда отличается от черного, добро от зла, а дружба и взаимовыручка побеждают коварство и хитрый расчет? Потому что с возрастом нам надоедают эти простые истины?

Не надо спорить со сказками.

Простые истины все равно победят. Дело ведь не в том, что они такие простые. Дело в том, что они — истины.

Сергей ЛУКЬЯНЕНКО

Двадцать лёт назад, в 1985 году, на экраны вышла «Бразилия» — самый известный и самый противоречивый фильм непревзойденного Терри Гиллиама. А лозунг из этого фильма «The truth shall make you free» стал новым антиутопическим брэндом, не менее популярным, чем знаменитое оруэлловское «Big Brother watches you everywhere».

Работа над картиной велась несколько лет. Снять фильм, сценарий которого существовал на тот момент лишь в виде пяти страниц набросков, Гиллиаму предложили после кассового успеха его «Бандитов во времени». Руководство студии «Юниверсал» посчитало, что следующей комедийной ленте молодого постановщика будет обеспечен небывалый коммерческий успех, однако сам режиссер исходил из другого соображения: «Я решил, что именно сейчас должен снимать фильм, который никто в любых других обстоятельствах сделать бы мне не позволил».

«Единственное впечатление, оставшееся от съемок «Бразилии» — чувство, что мы ее никогда не закончим, — продолжает вспоминать Гиллиам. — Съемочный процесс занял девять месяцев вместо запланированных двадцати недель. То, что мы стали снимать в самом начале, грозило превратиться в пятичасовой фильм с многомиллионным бюджетом. Через пару недель нам пришлось остановиться, выбросить все отснятые материалы и начать по новой. Получившийся в итоге вариант оказался куда более успешным, потому что мы снимали ленту с гораздо большими умом и изобретательностью. Все — от финансирования, маркетинга, ограниченных сроков до сценария, переписываемого в последние минуты — превратилось в кромешный ад… Снимая кино, вы уже рвете на части душу, но чтобы картина дошла до экрана, сил понадобится в миллион раз больше».

В результате вымотанный съемками Гиллиам предложил зрителям мрачный, но снятый с ослепительным блеском образ оруэлловского будущего, технологически находящегося на уровне 70-х годов. Будущего, в котором народ полностью зависим от управляющей им государственной системы. Для полного и глубокого осмысления «Бразилии» важна каждая деталь: закадровые диалоги, беседы второстепенных героев, эмблемы, лозунги и едва заметные на стенах надписи… Внимательный просмотр картины может снабдить зрителя обильной информацией о социальной и политической структуре описываемого общества.

Главный герой, скромный конторский служащий Министерства информации Сэм Лаури (Джонатан Прайс), обнаруживает в бюрократическом водовороте ошибку в документах, в результате которой вместо «возмутителя спокойствия» Таттла (маленькая и первая комедийная роль блистательного де Ни-ро) арестовывают ни в чем не повинного человека по фамилии Баттл. Этот ляпсус вовлекает Сэма в мир правительственного лицемерия и насилия. Действие протекает и в реальности, и в воображении главного героя, постоянно видящего сны, где он то преследует красивую и загадочную девушку, то вступает в борьбу против Темных сил. Когда же Лаури на самом деле встречает Джилл Лейтон, разыскиваемую Министерством за связь с террористами, то реальность и сны переплетаются, и в итоге правительство заключает в тюрьму его самого, обвинив в «трате времени Министерства и бумаги».

И кто же мог предположить, что борьба киногероя с силами Зла перенесется с экрана в жизнь! Настоящие неприятности начались уже после того, как лента была снята. «Мне сказали: «Ты рискуешь своей карьерой, ты рассердил больших шишек наверху. И вряд ли сможешь теперь работать в Голливуде…»

В январе 1985 года С.Шейнберг, тогдашний глава «Юниверсал Пикчерз», ответственной за прокат картины в США, потребовал сократить ленту с 142 минут до 132-х. Вырезанные эпизоды хотя и испортили, но не уничтожили шокирующий американского обывателя «черный» гиллиамовский юмор, сдобренный остроумной, но чудовищно мрачной музыкальной темой Майкла Кеймена.

Перемонтировав фильм и изменив финал, «Юниверсал» выпустила совершенно новую версию под карамельным названием «Любовь покоряет всех». Чем, по существу, перевернула идею ленты с ног на голову, Неудивительно, что Гиллиам был в бешенстве.

Вступив в конфронтацию со студией, режиссер привлек на свою сторону киноведов, которые в 1986 году присудили «Бразилии» две награды — от критиков Лос-Анджелеса и Бостона. Кроме того, лента получила британскую премию BAFTA.

«Этот фильм — о моих собственных мыслях; о моей кажущейся неспособности достигнуть того, чего я хотел бы; о невозможности пошатнуть устои системы, которая неверна по сути своей, Идея «Бразилии» не в том, что мы можем выйти из-под контроля государственной системы, ибо система — это мы сами. Это — каждый человек, выполняющий свою работу в качестве маленького винтика. А Сэм, не желающий быть таким винтиком, в конечном счете расплачивается за все.

С другой стороны, я считаю, что все-таки существует идеальный вариант, согласно которому наш мир станет лучше, если мы все будем поступать как надо… И есть мучающий почти всех вопрос: «Как можно вырваться из этого мира?». Сэм смог убежать, лишь сойдя с ума. Я вообще-то и взялся за этот фильм, задавшись вопросом: а можно ли сделать картину, в которой счастливый конец — это когда человек сходит с ума?»

Странное дело, казалось бы, фильм, с невероятным сарказмом высмеивающий бюрократический тоталитаризм, должен был доброжелательно восприниматься голливудскими боссами. В разгар холодной войны и противостояния двух политических систем лента вполне могла прийтись ко двору. Ан нет! Фантазия Гиллиама об обществе, сравнимом по убедительности с оруэлловским «1984» и замятинским «Мы», была, как уже говорилось, принята в штыки. А вот в Советском Союзе фильм показали — осенью 1985 года, в рамках Недели Британского фильма (куда приехали представлявшие «Бандитов во времени», «Джаббервок» и, разумеется, «Бразилию» Терри Гиллиам с коллегой по «Монти Пайтон» Майклом Пэлином).

В Москве с Гиллиамом произошел эпизод вполне в духе его антиутопии. Прогуливаясь по улице Горького, проголодавшиеся и продрогшие английские режиссеры так и не сумели попасть в совершенно пустой ресторан — по извечной советской причине: «мест нет». Гиллиам до сих пор вспоминает тот день…

Ожидаемого ажиотажа лента не вызвала. Повышенный интерес — да. Ничто не останавливало зрителя, ломившегося в окраинный кинотеатр «София» — даже андроповский запрет на увеселения во время рабочего дня… Но советский зритель фильм не совсем понял. Мы привыкли проблемы тоталитаризма искать «по ту сторону стены». Однако после просмотра, как бы высокопарно это ни звучало, что-то у зрителя надломилось. Лед тронулся — да и перестройка уже была не за горами.

Именно сегодня, спустя двадцать лет после выхода «Бразилии» на экраны, этот кинематографический шедевр становится еще более актуальным и пророческим. Узнаваемо все — от щенячьей верности Государству до откровенного «промывания мозгов» и страха перед терроризмом. А фирменный черный юмор Гиллиама, метафорично и едко высмеивающий действительность — вообще вне времени.

Вячеслав ЯШИН

В истории польского кино есть только два жанра, которые так и не смогли прижиться. Отсутствие вестерна не удивительно — не та страна, не та культура, Но почему столь беден научно-фантастический кинематограф в стране Ежи Жулавского, Станислава Лема, Януша А.Зайделя и других нерядовых творцов НФ-литературы — вопрос гораздо более сложный. На него специально для «Если» попытался ответить известный польский журналист.

О польском научно-фантастическом кино невозможно писать обзорно. В жанре попросту не было периодов расцвета и упадка, не удастся даже выделить фазы его развития и определить характерные черты. Просто время от времени без какой-либо видимой причины появлялись фантастические фильмы. Иногда они имели умеренный коммерческий или художественный успех, но чаще терялись среди других, более серьезных и амбициозных проектов. Тем не менее за восемьдесят лет все-таки появилось не менее десятка значимых картин.

Польское кино двадцатых-тридцатых годов прошлого века было на редкость простым: драмы, чаще всего любовные — как правило, экранизации популярных дамских романов с непременным слезливым хэппи-эндом. Иногда случались комедии на те же самые темы. Места для НФ попросту не было. Но все же предтечей польской кинофантастики можно признать фильм 1924 года «Крылатый победитель» (реж. Зигмунт Веселовский). Летчик и инженер-химик изобретают новое оружие — воздушную торпеду, наполненную газом. Иностранная разведка похищает невесту изобретателя, чтобы с помощью шантажа разведать устройство супероружия. В результате невеста спасена, а польская авиация благодаря упомянутой торпеде одерживает славную победу в великой воздушной битве. Фильм не сохранился целиком, но то, что осталось, свидетельствует о бездарной игре актеров и наивном сценарии. Фантастические элементы в виде польской версии «безумных ученых» появляются также в двух других фильмах межвоенного периода — «Шпион в маске» (1933, реж. Мечислав Кравич) и «Забытая мелодия» (1938, реж. Конрад Том и Ян Фетке). В обоих фильмах сюжет закручен вокруг гениальных открытий, причем в последнем изобретением является… мыло, которое может одновременно служить мячом и шоколадкой. Нелепо? Тем не менее фильм сняли.

На многие годы фантастика исчезла из польской кинематографии. Сразу после второй мировой необходимо было отражать в кино кошмары войны. Потом воцарился соцреализм, и кинематографию заполонили фильмы об электрификации деревни, женщинах на тракторе и борьбе с кулаками. Фантастика плохо соответствовала новым требованиям. Во-первых, слова «фантастика» и «реализм» совмещались с большим трудом во-вторых, изображать революционное движение трудящихся масс на других планетах или в иных измерениях было труднее, чем «здесь и сейчас». Во времена, когда «неактуальный» или не до конца понятный замысел творца мог стоить ему не только карьеры, но и личной свободы, безопаснее было ходить по проторенным дорожкам.

Ситуация изменилась в конце пятидесятых. В 1957 году СССР отправил на орбиту первый искусственный спутник Земли, а в 1961-м в космос полетел Гагарин. У фантастики обозначились цель и задача — пропагандировать достижения социалистической космонавтики. Подобные фильмы требовали немалых расходов, поэтому появились совместные кинопроекты соцстран.

Польская кинематография принимала широкое участие в одном из них — «Безмолвной звезде» (1960, реж. Курт Метциг), снятой совместно с ГДР. Фильм был экранизацией одной из ранних повестей Станислава Лема и рассказывал о первой экспедиции на Венеру, обнаружившей, что туземная цивилизация самоуничтожилась в ядерной войне. Кроме финансового участия немалым польским вкладом в проект стала сценография чужой планеты, выполненная Анатолем Радзиновичем. Сейчас, конечно, все это выглядит наивно, но в тот момент она не слишком уступала американским образцам. Сам фильм, приключенческий по сюжету, хотя и не лишенный пропагандистских вставок, имел большой успех в странах соцлагеря.

В 1970 году в ответ на американскую «Космическую одиссею» вновь в сотрудничестве с ГДР был снят фильм «Сигналы ММXX» — история космической экспедиции. Роль польской стороны в этом фильме была не особенно велика. Зато в 1979 году вышла очередная экранизация Станислава Лема: на этот раз мишенью кинематографистов стал рассказ «Дознание». Совместный с СССР проект (реж. Марек Пестрак) вышел под названием «Дознание пилота Пиркса». Замысел был весьма амбициозным — солидный научно-фантастический фильм, поднимающий серьезные темы. Экипаж научной экспедиции к кольцам Сатурна, о которой повествовали рассказ и фильм, составлен из людей и человекообразных роботов, и командир экспедиции, пилот Пиркс, должен был оценить пригодность такого состава экипажа для решения разнообразных задач. Однако один из роботов, Кальдер, желает доказать свое превосходство над родом человеческим…

Рассказ Лема умело сочетает приключенческий сюжет с философскими раздумьями на тему сути человека, его слабостей и достоинств. К сожалению, у Пестрака не нашлось сюжетообразующей идеи для фильма, он посчитал, что достаточно будет весомости оригинала. Режиссер в итоге решил перенести рассказ на экран почти дословно. Большинство диалогов взято прямо из рассказа, размышления Пиркса передаются закадровым комментарием. Это привело к потере подлинной глубины лемовской прозы, осталась лишь цепь приключений, к тому же кинематографически выраженных весьма вяло: спецэффекты к концу восьмидесятых выглядели изрядно устаревшими. Сегодня смешным кажется факт, что в качестве приметы будущего в фильме подавался интерьер ресторана Макдональдс. Сам Лем разнес фильм в пух и прах: «К сожалению, Марек Пестрак поставил еще и «Дознание пилота Пиркса» по моему «Дознанию»; дешевкой и скукой фильм был насыщен просто невероятно». Однако многим тогдашним молодым зрителям (в их числе и автору этих строк) надолго запомнилась одна из сцен фильма — разрывающиеся руки андроида Кальдера в момент, когда корабль увеличивает тягу. Этот эпизод снился по ночам.

Поразительно, но в одном из направлений кинофантастика соц-стран не только не уступала западной, но и превосходила ее. Как признают англо-американские критики, чешские, польские и советские создатели детского и молодежного кино оставили далеко позади своих западных коллег. Наши фильмы для юного зрителя были не только фильмами с детьми в главных ролях (чем обычно ограничивались западные ленты), но и картинами мира глазами ребенка. Первым полностью польским послевоенным фантастическим фильмом стала экранизация повести Ежи Брошкевича «Одно другого интереснее» (1962, реж. Анна Соколовская): изящное повествование о приключениях двух детей, Ики и Грошека, которым пришлось доказывать инопланетянам, что человечество не опасно для звездных братьев.

Традиции детской фантастики в восьмидесятых годах поддержал Кшиштоф Градовский, снявший три фильма о приключениях Пана Кляксы — персонажа книг Яна Бжехвы. 1984 год — «Академия Пана Кляксы», 1986 год — «Путешествия Пана Кляксы» и 1989 год — «Пан Клякса в космосе». Фильмы эти были высокобюджетными (для социалистической кинематографии) и фактически представляли собой басни с элементами магии и научной фантастики. Стоит отметить эффектные декорации и множество песен, и цикл оказался в Польше одним из «хитов всех времен».

В традициях семейной фантастики был снят и фильм Вольдемара Дикого «Чудесный ребенок» (1987), где двенадцатилетний мальчик открывает у себя способность к телекинезу. На этот раз проект был совместным с канадцами, однако фильму не хватало очарования предыдущих работ.

На переломе семидесятых и восьмидесятых годов в польской кинематографии наконец появился режиссер, который не только был однозначно связан с фантастикой, но и обладал оригинальной и убедительной творческой манерой. Петра Шулькина можно назвать первым кинохудожником польской НФ.

Речь идет а четырех фильмах — «Голем» (1979), «Война миров — следующий век» (1981), «О-би, о-ба. Конец цивилизации» (1983) и «Га-га. Слава героям» (1984).

«Голем» — рассказ о постядерном мире, в котором ученые переделывают мутантов в полноценных членов общества. Один из мутантов, Пернат, поднимает бунт против своих опекунов.

«Война миров» посвящена как Герберту Джорджу Уэллсу, так и Орсону Уэллсу, создателю знаменитого радиоспектакля 1938 года, заставившему американцев поверить во вторжение из космоса. Действие фильма начинается через 12 дней после высадки марсиан на Землю. Телевидение передает программы, посвященные дружбе с марсианами, и призывает добровольно сдавать кровь (похоже, что в пищу марсианам). Популярный тележурналист Айрон Айдем (великолепный Роман Вильгельми) на экране радостно рекламирует контакты с пришельцами, а за стенами телецентра его терроризируют спецслужбы. Марсиане улетают — и акценты меняются. Теперь телевидение называет инопланетян захватчиками, а Айдема расстреливают за сотрудничество с врагом. Но и это окажется телеобманом.

«О-би, о-ба» — возврат к постядерной теме. Последние уцелевшие люди живут в бетонном куполе, ожидая приземления ковчега, который принесет им спасение. Однако ковчег — не более чем выдумка правителей, желающих успокоить людей. Тем временем купол начинает трескаться. Первую трещину люди понимают как знак посадки ковчега и идут навстречу своей гибели. Главный герой, Софт, знает правду о ковчеге, но тем не менее идет за толпой.

Действие фильма «Га-га. Слава героям» разворачивается в XXI веке, когда никто уже не желает выполнять опасную работу космонавта, и в межпланетные полеты посылают осужденных. Один из них, Скоуп, на дряхлом, разболтанном корабле прибывает на планету Австралия-458. Это гротескный мир, где Скоуп по требованию властей должен совершить преступление (и за это подвергнуться казни). Скоуп бежит с планеты, спасая проститутку Уанс.

Фильмы Шулькина поражали последовательностью стилистики. Они всегда показывали уничтоженный мир, мрачный, шокирующий, безнадежный. Не случайно фантастическое творчество Шулькина приходится на тот период, когда в польской научной фантастике особенно была развита социальная направляющая, когда активно работали Януш А.Зайдель, Эдмунд Внук-Липиньский, Марек Орамус и Мачей Паровский. Шулькин поднимает в своих фильмах очень острые темы — отношения личности и общества, манипуляции власти и СМИ, механизмы действия тоталитарного строя. Цензура к тому времени уже несколько ослабла, и под флагом фантастики можно было «контрабандой» донести до людей социалистической страны некий тайный смысл. Безусловно, лучшим произведением Шулькина стал фильм «Война миров — следующий век». Главным персонажем фильма Шулькин сделал телевидение, подхватив популярный нелегальный лозунг того времени «Телевизор лжет!». СМИ у Шулькина не передают факты, а создают их, искажая действительность. И самое ужасное, что их влияние на рядового обывателя огромно. Телевидение отучает думать и остается сильнейшим средством промывки мозгов зрителей. В «Войне миров» заметны и более смелые мотивы — вторжение с красной планеты выглядит недвусмысленной метафорой навязанного извне коммунизма. Цензура все же пропустила фильм на экраны, но ненадолго — в 1981 году после объявления военного положения картина была снята с проката.

Юлиуш Махульский начал свою творческую деятельность, когда ему еще не было тридцати. Шумный успех принесла ему детективная комедия-ретро «Ва-банк», созданная в традициях классики американского кино (особенно чувствуется влияние «Жала» Джорджа Роя Уилла). Позже режиссер снял сиквел, а потом обратился к фантастике. И тоже очень удачно.

В 1984 году появилась НФ-комедия «Секс-миссия»[5]. Двое мужчин, Макс и Альберт, подвергаются гибернации, глубокой заморозке. Во время их криогенного сна происходит война, а их самих размораживают только через 53 года — в мире, где из-за излучения вымерли все мужчины. Выжившие женщины создали новое общество под землей. Макс и Альберт после серии побегов (в частности, перед операцией по принудительному изменению пола) пробираются на поверхность и открывают неожиданную правду.

«Секс-миссия» — это великолепное шоу, поражающее техничностью реализации (фильм снимался в соляной шахте в Величке) и прекрасным темпом, обильно снабженное добрым юмором и не лишенное эротики. Махульскому удалось создать хороший развлекательный фильм, вплетя в сюжет ряд сатирических наблюдений на тему отношений между мужчиной и женщиной. Картину украшают также изящные политические намеки. Восхитительно сыграл Ежи Штур, но главным козырем фильма стали неожиданный и нетривиальный сценарий, а также великолепные диалоги. Фразы и выражения из фильма быстро вошли в обиход. Хотя после премьеры прошло уже двадцать лет, «Секс-миссия» до сих пор живет в сознании поляков, став культовым фильмом. Каждый узнаёт фразы из фильма, они часто используются на телешоу и в рекламе. Многие видели эту картину по десятку раз, всякий раз наслаждаясь не меньше, чем во время первого просмотра. «Секс-миссию» показывали и в СССР, где она также имела успех, хотя и вышла в цензурированном виде: вырезанными из фильма оказались в основном сцены с обнаженными женщинами…

В своем следующем фильме — «Кингсайз» — Махульский остался верен фантастике, на этот раз перенеся сюжет в мир гномов. И снова в фильме присутствовали и юмор, и антитоталитарные аллюзии, а также на редкость удачная сценография. Но успеха «Секс-миссии» фильм повторить не смог.

Имеет смысл вспомнить еще о нескольких Нф-фильмах, снятых разными режиссерами в разное время. Они не определяют никаких направлений, являясь просто небольшими островками в океане польского кино. В 1968 году к фантастике обратился сам Анджей Вайда. Он снял 35-минутную ленту «Слоеный пирог» по рассказу Станислава Лема «Существуете ли вы, мистер Джонс?», собственноручно написав сценарий. Это гротеск, рассказ об автогонщике, которому в результате ряда несчастных случаев заменили все органы, так что он фактически стал другим человеком. Фильм Вайды — единственная экранизация прозы Лема, которая понравилась самому автору.

Совершенной неожиданностью стала «Гидрозагадка» (1970, реж. Анджей Кондратюк), сатирический рассказ об Асе — социалистическом аналоге Супермена, пробующем решить проблему водоснабжения города во время летней жары. Столкновение стилистики комикса с социалистическими реалиями выглядело очень смешно.

«Чувствительные места» Петра Андреева — психологическая драма в облачении научной фантастики, повествующая о мире, оказавшемся на пороге экологической катастрофы.

Обещал стать мегахитом фильм Анджея Жулавского «На серебряном шаре» (экранизация одноименной повести Ежи Жулавского). Так называемая «лунная трилогия» появилась в начале XX века и повествовала о судьбе экспедиции на Луну. Съемки фильма были начаты еще в 1976 году, но из-за финансовых проблем были прерваны через два года. А.Жулавский уехал из Польши и вернулся лишь спустя несколько лет. В 1986–1987 годах он попробовал завершить фильм, перемонтировав снятые фрагменты, а пробелы компенсируя собственным рассказом о том, как и что должно было происходить. В итоге возникла оригинальная философская картина. Но, скажем так, на любителя.

Под конец имеет смысл вспомнить «Проклятие долины змей» (1988) Марека Пестрака. Была поставлена задача снять приключенческую ленту в стиле «Индианы Джонса», но в жанре научной фантастики. В результате вышел фильм-курьез, один из самых скверных в истории польской кинематографии. Трудно даже решить, что хуже — кошмарная игра актеров, идиотский сценарий или бездарные спецэффекты. Кто не видел картонную змею-монстра или пришельца с лампочкой посреди лба, не знает, что такое действительно плохое кино.

Хотя польская научная фантастика не слишком часто появлялась на экранах, однако с хоррором и фэнтези дело обстояло еще хуже. Фильмы этих жанров можно пересчитать по пальцам. Хоррор представляют фильмы о привидениях «Я горю!» (1967, реж. Януш Маевский) и «Призрак» (1984, реж. Марек Новицкий), а также использующие тему вурдалаков картины «Волчица» и «Возвращение Волчицы» — две части невероятно халтурного творения несчастного Марека Пестрака, видимо, поставившего себе цель стать Эдом Вудом польской фантастики…

В 2001 году казалось, что вскоре родится наконец польская кино-фэнтези. Все СМИ протрубили о начале съемок нового суперхита — «Ведьмака», фильма по мотивам рассказов необыкновенно популярного в Польше Анджея Сапковского. Авансы раздавались очень большие — в картине были задействованы лучшие польские актеры, кадры со съемок напечатали все глянцевые журналы. Но ближе к завершению работ пошли слухи о возникших проблемах, о том, что сценарист отказывается от своего участия в фильме.

И вот наконец фильм дошел до экранов… Оказалось, что за перспективную тему взялись почти любители — режиссер Марек Бродский и сценарист Михал Щербич. Фильм не представлял единого целого, являясь фактически смесью сюжетов разных рассказов. Куда-то пропал прекрасный язык Сапковского, зато неизвестно откуда возникли куцые и нескладные диалоги. Монтаж и операторская работа не выдерживали критики, фехтовальные сцены выглядели нелепыми, спецэффекты (за редким исключением) — просто смешными. А через два года польскую кинофэнтези окончательно похоронила столь же неудачная «Старая Басня» Ежи Хоффмана, основанная на легендах времен создания польского государства.

Польская кинофантастика последнего времени, можно сказать, лежит в руинах. Во многом это «заслуга» «Вируса» (1996), Яна Кидавы-Блоньского, бездарного фильма-катастрофы о страшном компьютерном монстре. Фильм потерпел полный крах, как в художественном, так и в коммерческом аспектах. С тех пор продюсеры боятся фантастики, как огня. Единственным исключением стал «Собор» (2002) — короткая, но необычайно пластичная, элегантная и интригующая компьютерная анимация, основанная на рассказе Яцека Дукая. Фильм был даже номинирован на «Оскар». Я не рискну утверждать, что он символизирует какой-то прорыв в польском фантастическом кино, однако его автор, Томаш Багиньский, заявляет о новых, еще более амбициозных проектах.

Польские кинодеятели привыкли объяснять нищету отечественной кинофантастики мизерными финансами. Трактовка спорная. Никто ведь не требует сразу снять польскую «Матрицу» или «День Независимости». В истории мирового кино неоднократно появлялись интересные и оригинальные малобюджетные фильмы — «Альфа-вилль» Люка Годара, «451° по Фаренгейту» Франсуа Трюффо, «Куб» Виченцо Натали, «Донни Дарко» Ричарда Келли, из недавних — «Вечное сияние чистого разума» Кауфманна и Гондри. В свое время Петр Шулькин знал: если у творца есть, что сказать, то за униформу марсианских интервентов сойдут популярные среди рабочих калоши «Релакс» и телогрейки. Значит, проблема в другом — в Польше отсутствуют традиции подлинной кинофантастики. Этот жанр не любим режиссерами, им не понятны его условности, нет той страсти, без которой трудно создать что-то стоящее. Англосаксы же воспитаны на журналах НФ, комиксах о супергероях, сериалах вроде «Стар Трека» и «Сумеречной зоны». У западных режиссеров фантастика в крови, а в фильмах явно выражена любовь к жанру. Может быть, когда в Польше начнет снимать фильмы поколение, выросшее на «Звездных войнах», что-то и изменится — но этого придется еще несколько лет подождать.

Конрад ВОНГРОВСКИЙ

Перевел с польского Вадим КУМОК

— В уютной ванной комнате под лестницей мы поселили очаровательного мальчугана лет пяти-шести, который жил когда-то в Сассексе и умер…

— Мадам…

— …И умер во время эпидемии чумы 1348–1349 годов.

— Простите, Мадам, — пробормотал режиссер, нервно теребя свои редеющие волосы. — Тысяча извинений, но мы… Видите ли, у нас возникла еще одна проблема…

Мадам Зайн была высокой, элегантной и весьма красивой женщиной сорока с небольшим лет. Свое происхождение она вела сразу от нескольких благородных семейств, от которых ей достались изысканный аристократический акцент, матово-белая кожа, миндалевидные глаза нефритового оттенка и густые блестящие волосы, которые, несмотря на их значительную длину, она стягивала на затылке в аккуратный, тугой пучок, ставший со временем ее фирменным знаком — совсем как черная повязка адмирала Нельсона.

Сейчас Мадам с видимым усилием заставила себя прерваться и с неудовольствием посмотрела сначала на режиссера с его съемочной бригадой, затем на гордых владельцев только что отстроенного дома, почтительно внимавших ей из коридора. Мадам Зайн еще ничего не сказала, но ее раздражение было очевидным. Впрочем, неудовольствие — это еще мягко сказано. Плотно сжатые губы и слегка расширившиеся зрачки выдавали с трудом сдерживаемый гнев. Мадам разозлилась не на шутку, и было отчего. Заказ, над которым она работала уже несколько дней, оказался очень непростым, и несколько необъяснимых сбоев спровоцировали не одну вспышку раздражения Мадам. Впрочем, съемочная группа давно усвоила железное правило: пока включены камеры — или пока они выглядят включенными — их начальница постарается справиться с гневом и будет притворяться спокойной и любезной. Но как только запись закончится — тогда держись!..

— И что случилось на этот раз? — осведомилась Мадам Зайн холодно.

— Микрофоны, мэм… — почтительно доложил режиссер. — Оба микрофона неожиданно вырубились.

— И вы полагаете, что это произошло не случайно?

— Боюсь, что нет, Мадам.

— Опять этот мальчишка?… — Мадам покачала головой и повернулась к единственной работающей камере. — Выключите! — приказала она. Когда красный огонек погас, Мадам задумчиво пробормотала, ни к кому в особенности не обращаясь: — Вряд ли это он… Скорее всего, бабуля опять мутит воду.

— Понятия не имею, Мадам, — честно сказал режиссер.

Мадам Зайн с легким упреком поглядела на хозяев — молодую супружескую пару, — хотя они, скорее всего, были ни при чем. Впрочем, заниматься поиском виновных Мадам не собиралась. Она давно знала, что даже в такой деликатной области, как мир духов, большинство проблем можно быстро и эффективно устранить с помощью современных технических средств и методик.

— Увеличьте мощность сигнала и проверьте экранирование, — сказала Мадам режиссеру. — Неужели вы до сих пор не научились правильно экранировать микрофоны?

Режиссер и двое жеребцов-техников были профессионалами; они уже увеличили чувствительность и установили защиту там, где это было необходимо. Увы, Мадам Зайн была не слишком хорошо знакома с современной электроникой, поэтому любые рациональные объяснения вызывали у нее только еще более сильное раздражение. Вместе с тем было ясно, что непонятный сбой, произошедший несмотря на все их мастерство и профессиональную сноровку, указывал на что-то достаточно серьезное, например — на ошибку в проекте. Разумеется, даже ошибку в проекте можно было обнаружить и устранить, но… Ни режиссеру, ни другим членам команды не хотелось вкалывать сверхурочно. А если при этом они превысят бюджет, тогда сверхурочная работа могла оказаться еще и бесплатной.

— Попробуем изменить некоторые параметры, — туманно пообещал режиссер, с тревогой наблюдая за сошедшимися на переносице бровями Мадам. Он хорошо изучил начальницу и успел вывести техников в коридор (якобы для короткого совещания) раньше, чем разразилась гроза. Впрочем, это еще ничего не значило: гнев Мадам Зайн не остывал, сколько бы ни прошло времени.

Когда режиссер и техники вышли, Мадам повернулась к унитазу с инкрустированной золотом ручкой и крошечной лужицей ароматизированной воды на дне и некоторое время стояла неподвижно, пристально глядя в стену над бачком. Там, скрытый от посторонних глаз итальянской облицовочной плиткой, находился вмурованный в стену обломок дубовой доски, найденный в груде мусора наемными охотниками за призраками. Опутанное проводами древнее дерево было подсоединено к квантовым усилителям и резонаторам и — в полном соответствии с новым Танатологическим кодексом — снабжено личным идентификационным жетоном.

— Лучше не раздражай меня, мальчишка… — прошептала Мадам Зайн, обращаясь к стене. Затем она закрыла глаза и негромко добавила: — Учти, если что-то подобное повторится, я лично выну тебя из стены и сожгу на костре!

Они остались живы. Все трое. Только третий этого не знал. Третий лежал на полу авиетки, на надувном матрасике, запрокинув кверху неподвижное лицо.

Кроман нагнулся, осторожно приподнял его голову и подложил под затылок скатанную валиком куртку. Затем, сильно прихрамывая, опираясь рукой о стенку, вернулся в кресло и вновь принялся осторожно массировать поврежденное колено.

— Станция, Станция, я Разведчик-два, совершил аварийную посадку в лимане Лапранди, около десяти километров на юго-восток от Игольного мыса… Станция… — безостановочно и монотонно бормотал в микрофон Гусев.

Некоторое время Кроман бездумно слушал и смотрел на его затылок, поросший жесткими завитками черных волос, затем перевел взгляд на иллюминатор. Сквозь стекло была видна согнутая стойка крыла и близкая, неподвижная и темная вода лимана, сливающаяся с атмосферой в однообразное серое месиво уже метрах в пятидесяти от самолета.

— К черту! Бесполезно! — Гусев откинулся от передатчика и развернул кресло. Он посмотрел на Калину. — Как он?

— Как и прежде, — ответил Кроман. — В себя не приходит. В его состоянии это сейчас самое лучшее. Может, они нас слышат и просто не могут ответить?

Гусев вновь повернулся к рации, небрежно перебросил тумблер и прибавил громкость. Кабину заполнил гул и треск, неприятно ударивший Кромана по барабанным перепонкам. Он поморщился и рефлекторно поднял руки к голове, но Гусев уже отключил приемник.

— Вот что они слышат, — сказал он. — Музыка небесных сфер. Это даже не магнитная буря. Это настоящий тайфун. Ты на компас смотрел? Крутится как юла. Даже не пытайся разобрать, где юг, где север. Без толку. Вот же влипли!

Он осторожно потрогал лоб. Кожу все еще слегка саднило, но кровь уже запеклась. «Отделался легким испугом», — мысленно усмехнулся Гусев. И в самом деле, ему досталось меньше всех. В момент падения он даже не потерял сознания. Удивительно четко и подробно запечатлелось в памяти, как Калину первым страшным толчком выдрало из кресла и швырнуло спиной на аккумуляторный ящик, а потом, пока теряющий скорость самолет, судорожно дергаясь и вихляя, тащился по лиману, тело Калины, словно гуттаперчевый манекен, высоко подпрыгивало на полу после каждого нового рывка, переваливаясь с боку на бок. Отчего-то тогда, в эти короткие страшные секунды Гусев был уверен, что Калина умер. Гусев даже успел ему позавидовать, потому что тоже ждал смерти, не ведая, какой она будет — но вдруг все кончилось…

Кроман вздрогнул, прильнул к иллюминатору и отпрянул.

— Гусев, что это?

Гусев машинально схватился за кобуру, подошел и посмотрел. Метрах в двадцати от самолета, будто толкая перед собой округлый водяной бугор, под водой двигалось нечто широкое, просвечивающее грязно-серым телом сквозь тонкий слой жидкости. Гусев проводил животное равнодушным взглядом и отвернулся.

— Это блин, — сказал он.

— Что?

— Не что, а кто. Вообще-то официально его назвали илистым придонником, но мы зовем блином. Как-то с самого начала повелось… Он хоть и массивный с виду, но плоский, довольно тонкий и почти слепой. Поедает всякую мелочь в иле. Ну и его едят все кому не лень. Ты не беспокойся, он не опасен. Если случайно наткнется — даже с ног не собьет. Удерет как заяц.

— Я и не беспокоюсь, — Кроман слегка покраснел. — Просто никогда раньше не видел.

«А что ты здесь видел кроме Станции», — подумал Гусев с неожиданным раздражением, которого тут же устыдился.

— Как твоя нога? — спросил он.

— Думаю, просто сильный ушиб, — тут же ответил Кроман. — Ну, может быть, трещина. Без рентгена сказать трудно. Вообще, травмы колена одни из самых неприятных. Болезненные и долго не проходят… Как ты считаешь, связь скоро восстановится?

Гусев с досадой дернул плечом.

— Может, через два часа, может, через неделю.

— Через неделю — это плохо, — очень серьезно проговорил Кроман. — Калина может не выдержать.

— Как это «не выдержать»? — быстро и агрессивно переспросил Гусев. — Что значит «не выдержать»? Объясни, что с ним вообще?

— Пока что продолжается болевой шок, — сухо сказал Кроман голосом, похожим на скрип давно не смазанных дверных петель. — Все, что возможно в нашем положении, я сделал. За дальнейшее ручаться не могу.

Его вытянутое, грубой лепки лицо, и так на редкость малоподвижное, сейчас вообще не отражало и следа эмоций. Гусев посмотрел на эту одушевленную маску и разозлился еще больше.

— Мы с Калиной на Флоре пять лет, — плохо сдерживая раздражение, сказал он. — Почти со дня основания Станции. Ты же врач, черт возьми!

Каменная маска дрогнула.

— Извини, — мягко произнес Кроман. — Не злись. Я сам злюсь оттого, что ничего не могу здесь поделать. Перелом позвоночника — это, знаешь… Домой ему скорее надо, вот что.

— Да, — наклонил голову Гусев. — Нам всем надо…

Он встал и с некоторым усилием откинул в сторону дверцу кабины.

— Что ты собираешься делать? — спросил Кроман.

— Купаться, — буркнул Гусев и спрыгнул в воду.

Вода доходила почти до пояса, комбинезон воду не пропускал, зато и тепла не удерживал, но холода Гусев не почувствовал.

«Градусов двадцать восемь — тридцать», — определил он.

Каждый шаг по илистому, топкому дну требовал определенного усилия. Нога, казалось, проваливалась в неведомую глубину без надежды остановить падение, но в конце концов словно повисала без опоры в придонной жиже. Наверное, так же трудно ходить было бы по мягчайшим пуховым подушкам. Это неприятно, но не опасно. Как и на подушках, провалиться в лимане некуда. Шагай в любую сторону — к берегу или еще на сотню километров в океан, — все будет точно так же. Только пешком сотню километров по лиману не пройдешь. И десяти не пройти. Сил не хватит. Пять — еще куда ни шло…

На поверхность всплывали крупные пузыри, лопались, распространяя запах сероводорода, на который тут же налетела невесть откуда взявшаяся мошкара, вслед за ней из тумана спикировала стая бабочек, а завершил всеобщее пиршество промчавшийся над поверхностью летучий голландец — проглотил на лету половину стаи бабочек и вновь растворился в тумане.

Четыре года назад Лапранди ушел в лиман на катамаране в одиночку. Когда истек контрольный срок выхода на связь, начались поиски. Лапранди нашли всего в каких-то восьмистах метрах от обездвиженного судна — гидрокостюм не дал телу утонуть. Лапранди умер от истощения и усталости. Он оставил катамаран, видимо, увлекшись погоней за кем-то из обитателей лимана, и оказался настолько неосторожен, что не взял с собой маяк. Найти судно в сплошном тумане без единого ориентира он уже не смог. С тех пор любые выходы в лиман в одиночку были категорически запрещены.

За спиной Гусева шумно всплеснуло. Он обернулся, выхватывая пистолет, и замер, не окончив движения. Кроман размахивал руками в поисках равновесия на зыбком дне. Гусев шагнул к нему, поддержал за рукав.

— Ты зачем прыгнул? — грубовато спросил он. — У тебя же нога!

— Просто хочу попробовать, — сквозь зубы ответил Кроман.

Он высвободился, сделал несколько неловких шагов и встал, привалившись к фюзеляжу.

— Будто по киселю ходишь, — пожаловался он, учащенно дыша. — Запах довольно неприятный.

— Только сейчас почувствовал? — усмехнулся Гусев. — Сероводород, основа местной жизни. Это не самое страшное.

— В какой стороне земля? — поинтересовался Кроман.

— Примерно там, — Гусев махнул расслабленной рукой куда-то в туман.

— Действительно примерно, — хмыкнул Кроман. — Ну а все же?

— Да там же, там. Плюс-минус тридцать градусов. Ты же помнишь, как нас мотало, перед тем как мы ткнулись. Если бы гирокомпас не разлетелся в труху, я бы тебе ответил точнее… А ты зачем интересуешься? Неужели пешком идти собрался?

Кроман не ответил. Опираясь о фюзеляж, добрался до люка и полез обратно. Гусев обошел вокруг самолета, стукнул мимоходом кулаком по обломку кронштейна хвостового поплавка, затем тоже забрался в кабину и задвинул дверь.

В это время Кроман закатывал рукав на вялой, неживой руке Калины. Бормоча что-то себе под нос, смазал кожу ваткой и сделал укол. Избегая смотреть на беспомощное тело друга, Гусев пробрался к передатчику. Включил, послушал немного и вновь вырубил питание.

— Экономить нужно, — ответил он на вопросительный взгляд Кромана. — Иначе батареи сядут за два дня, тогда нас вообще никто не найдет.

— Два дня? — брови Кромана медленно поползли вверх.

— А ты что думаешь! Два дня — минимальная длительность здешней магнитной бури. Плюс-минус… Да черт его знает, сколько она еще продлится!

— Двух суток Калина может не выдержать, — сказал Кроман. — Нужно искать какой-то выход.

— Выход! — Гусев стукнул кулаком по панели. — Какой выход! Верхом на блине ехать, что ли?

— А можно? — спросил Кроман, и Гусев с изумлением уставился на него.

— Ты что, шутишь?

Кроман наклонил голову, аккуратно опустил и застегнул рукав на руке Калины.

— Я на Флоре всего неделю. К тому же я врач, а не… блинолог, — с обидой произнес он. — Откуда мне знать! Тогда придумай что-нибудь другое. Может быть, не стоит сидеть здесь? Может быть, нужно идти? Не всем вместе, это понятно. Мы бы с Калиной остались и подождали.

— Идти? — усмехнулся Гусев. — Куда?

— На берег, к Станции, за помощью!

Гусев тяжело вздохнул и досадливо передернул плечами.

— Не сбиться с направления в этом молоке без единого ориентира в первые же полчаса — просто чудо. Другое чудо — пройти десять километров пешком по лиману. Не слишком ли много чудес ты от меня требуешь?

Кроман суетливым жестом потер ладони, быстро взглянул на Гусева и отвернулся.

— Наверное, ты прав, — проговорил он. — Я все понимаю. Просто Калине действительно нужна срочная операция и…

Он замолчал и без всякой нужды принялся рыться в своей медицинской сумке, вытаскивая и пряча какие-то пузырьки, упаковки таблеток и прочую мелочь. Гусев смотрел на все эти бессмысленные движения, и лицо его медленно наливалось кровью.

— Ты думаешь, я боюсь? — спросил он. — Если думаешь — так и скажи. Только я на это плюю. Что ты знаешь о Флоре? Об этом чертовом лимане? Что? Ну, хорошо, я пойду. Значит, погибнут уже двое: Калина и я. И неизвестно, кстати, кто раньше. Ты понимаешь или нет? Зачем это тебе?

— Что ты, Гусев! — испугался Кроман. — Совсем я так не думаю. Ты меня просто неправильно понял. Я хотел лишь спросить о возможности и совсем не имел в виду ничего такого. Я действительно тут ничего не знаю…

Гусев слушал его лепет, и злость уходила, раздражение гасло. Но какой-то паршивый осадок в душе все равно оставался. Будто он и в самом деле в чем-то виноват. Что за ерунда! Он тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Калина на его месте поступил бы точно так же. Кому, как не Калине, знать, что такое лиман Лапранди…

Мягкий толчок качнул самолет, раздался долгий пронзительный скрежет, словно снаружи по обшивке от хвоста к носовой части двигалась огромная терка. Кроман слегка вздрогнул, но не от страха, а от неожиданности. Он забеспокоился, лишь когда увидел, как враз побледневший Гусев вырвал из кобуры пистолет, стволом провожая источник скрежета. Фюзеляж покачнулся в последний раз, и все затихло.

— Что это было?

— Это, — Гусев с шумом перевел дух. — Это, брат, самая мерзкая здешняя тварь. И наше счастье, что мы ей сегодня не понравились. Если тебе интересно, зовут ее единорог.

— Почему?

— Да просто так назвали… Вообще-то нечто вроде рогов у нее в самом деле имеется. Как ты знаешь, в лимане пищевая цепочка состоит целиком из животных. Только в самом начале несколько видов простейших водорослей. Этим биосфера лимана и уникальна. И практически все, начиная со второго-третьего звена — хищники. Все друг друга жрут. Так вот единорог — на самом верху пирамиды. Сидит, зарывшись в ил, пока не проголодается, а потом идет на охоту. Поскольку у него нет естественных врагов, он никого не боится. И всякого норовит сожрать.

— Самолет-то ему зачем жрать? — не поверил Кроман.

— Да он и сам не знает, а все равно попытаться бы мог. Но на этот раз нам повезло. Видно, сытый попался.

Гусев подошел к двери, отодвинул створку и выглянул наружу.

— Ты не боишься, что он вернется? — немного нервно спросил Кроман. — Или другой приплывет, голодный.

— Нет, — успокоил его Гусев. — Их здесь очень мало. Лиман большой, но его биоресурсы все равно ограничены. Ты не представляешь, насколько сбалансирована здешняя экология…

Он зябко передернул плечами и потер ладонями лицо.

— Кроман! Дай мне что-нибудь. Словно бы познабливает. Только простуды мне тут еще не хватало.

— Сейчас, — засуетился Кроман, полез в свою сумку, достал облатку и протянул Гусеву. — Это антибиотик. А вот еще тонизирующее.

Гусев сунул в рот таблетки, разжевал и проглотил, слегка поморщившись от горечи. Целлофановую оболочку скатал комочком и швырнул в воду. Комочек упал на гладкую поверхность воды, почти ее не потревожив. Он будет тут лежать и завтра, и послезавтра, и еще месяца четыре до начала сезона ветров. Течений в лимане не бывает. Планета не имела спутников, поэтому здесь не было и приливов с отливами. Когда миллионы лет назад в лимане зародилась жизнь, ничто не мешало ее эволюции. Гусев еще немного постоял, бездумно глядя на этот комок.

— Если бы хоть спасательный плотик был, — произнес он, не оборачиваясь, и замолчал, потому что ему показалось, что неосознанно он оправдывается неизвестно в чем.

— Что? — переспросил Кроман.

Самое плохое, что никто их искать не собирается, и в этом действительно есть вина Гусева. В Фактории их не ждут, потому что он не сообщил о вылете, намереваясь сделать это уже в полете, однако начавшаяся магнитная буря превратила его намерение в ничто. А на Станции не знают, что они не долетели. Что им могло помешать? И не узнают, прежде чем не наладится связь. Черт их дернул лететь над лиманом!

— На плотике с мотором да с нормальным запасом продуктов можно было бы рискнуть, — рассуждал он вслух. — Только говорить об этом бесполезно. Плотика-то все равно нет!

Берег в той стороне, куда он показал Кроману, отчего-то Гусев был в том уверен почти на все сто. У него отличное чувство ориентации, оно его никогда не подводило и никакая магнитная буря не способна его исказить…

— Пойми, — сказал Гусев, — одно дело — рисковать, если есть хотя бы малейший шанс. Но сейчас-то такого шанса нет. Ты мне веришь?

— Верю, — с готовностью кивнул Кроман.

Слишком уж быстро он соглашается! Гусев снова почувствовал раздражение, желание придраться и, чтобы подавить его, отвернулся к лиману.

Из тумана вынырнул летучий голландец. Едва пошевеливая полупрозрачными перепонками, стремительно промчался над поверхностью воды к самолету, в самый последний момент немыслимым образом затормозил, замер в воздухе, отпрянул с тихим аханьем, свечкой взвился вверх и исчез.

«Тоже заплутал, бедолага», — подумал Гусев без особого сочувствия.

— Эти… летучие голландцы тоже хищники? — осторожно спросил Кроман.

— Разумеется, — кивнул Гусев. — Ты не беспокойся, мы им не по зубам. У них зубов-то нет… Слушай, Кроман, ты женат?

— Нет, — удивился тот. — А что?

— Да я так просто… У Калины жена на орбитальной базе. Она тоже врач. Нина. Может, встречал?

— Не знаю. Возможно…

— Прежде она работала в Фактории. Ты как раз должен был занять ее место.

— А почему она ушла?

— У нее открылась аллергия к пыльце росянки. Ты еще увидишь, как росянка цветет. Цветы крупные, яркие. Малейший ветерок — пыльца оранжевым облаком поднимается. Тоже неплохо выглядит, если от этого чихать не начнешь. Кстати, ее с Земли привезли, посеяли возле лимана — там, где мошкары побольше. Другие растения на этой почве существовать, в принципе, не могут. Гумуса маловато. Она не только прижилась, но и здорово мутировала, а потом как бы сбежала от экспериментаторов и расселилась на плато, о чем теперь стыдливо умалчивают. Сейчас все напряженно думают, что с ней делать: оставить или истребить. Собственных растений суши тут ведь пока нет. Когда закончили строить Станцию, на нижнем плато настоящие заросли образовались. Говорят, планету в конце концов решили назвать Флорой именно из-за этих цветов. Интересно, что аллергия на пыльцу проявляется не сразу. На второй, а то и третий сезон. Но потом уже не отвязывается, и никакие твои таблетки помочь не могут. Вот и у Нины так было. Калина по ней сильно скучал, — он поспешно поправился, — …скучает.

— Мне кажется, я ее помню, — сказал Кроман, тоже отчего-то чересчур торопливо. — Такая худенькая блондинка, верно? Очень симпатичная… и хороший специалист.

Гусев снова отвернулся к лиману.

«Словно стеной из ваты нас обнесли», — подумал он.

Взгляд его случайно упал на обрывок целлофана. Несколько секунд он смотрел на него, прежде чем ощутил какое-то несоответствие.

— …На базе она заведует карантинным отделением, да? — спросил Кроман.

— Да-да, — машинально ответил Гусев и внезапно понял причину.

Обрывок переместился от того места, куда он его бросил, левее сантиметров на тридцать. Такого не могло, не должно было быть, в принципе, но ошибиться Гусев не мог.

— Почему? — услышал он удивленный возглас Кромана и обернулся.

— Что?

— Ты сказал: «не может быть». А мне все же кажется, что аллергия к этой пыльце излечима. Принцип тот же. Выделить агрессивный белок и создать противоядие…

Гусев никак не мог понять, о чем идет речь.

— Возможно, — пробормотал он и еще раз посмотрел на кусочек целлофана, убедившись, что за последнюю минуту обрывок переместился еще дальше.

— Странно, что этим никто всерьез не занимался, — озабоченно проговорил Кроман. — Пожалуй, я займусь этим в первую очередь.

Гусев глядел то на него, то на проклятый комок целлофана и чувствовал, как внутри разливается жгучий холод. Он резко шагнул к передатчику, включил, повернув до отказа регулятор громкости. Кабину заполнил оглушительный грохот атмосферных разрядов. Кроман протестующе замахал руками и зажал уши. Гусев отключил питание и осторожно вернулся к двери. Клочок обертки медленно уплывал под крыло самолета. Еще минута, и он окончательно скроется из виду. Эту минуту Гусев следил за ним, не отрываясь.

— Слушай, Кроман, — Гусев старался, чтобы его голос звучал как можно спокойней и естественней. — А ты по дну идти сможешь, если очень постараешься?

— Почему ты спрашиваешь? — удивился врач.

— Да так, просчитываю разные варианты… Если, например, мы Калину потащим на надувном матрасе. Матрас его выдержит?

— Ну конечно, выдержит! — воскликнул Кроман и тут же увял. — Ты понимаешь, Гусев, у меня, наверное, не получится. Вообще-то я уже об этом подумал, когда пробовал походить возле самолета. Нога здорово болит, я просто боюсь, что очень быстро выбьюсь из сил. И тогда толку от меня никакого… Но почему все же ты спрашиваешь? Ты же сам говорил, что без ориентиров в этом тумане можно мгновенно сбиться с направления.

— Не собьюсь, — быстро проговорил Гусев и осекся, покосился на Кромана, но тот ничего такого не заметил. — Ориентир можно создать, — Гусев отвернулся в сторону, словно бы размышляя. На самом деле ему просто не хотелось сейчас смотреть в лицо Кромана. — Звуковой ориентир не хуже иного. Предположим, что каждые пятнадцать минут от самолета будет раздаваться выстрел…

— Так это же здорово! — мгновенно сообразил Кроман. — Слушай, я был уверен, что ты что-нибудь обязательно придумаешь.

— Я просто рассуждаю, — теперь Гусев еще тщательнее следил за интонацией. — Допустим, ты будешь стрелять каждые четверть часа. Выстрелы послужат мне ориентиром, я буду слышать их километра три-четыре, может, и больше. А дальше — ну, полагаю, твердо взяв направление, я с него уже не собьюсь. К тому же я не считаю, что берег от нас дальше чем в пяти километрах. Ты будешь продолжать стрелять, и если я начну кружить, звуки выстрелов вновь помогут мне сориентироваться и вернуться. Впрочем, это только теория.

— Почему?! — горячо возразил Кроман. — Все действительно выглядит логично. Но все же мне отчего-то кажется, что риск слишком велик.

— Это потому, что ты в лимане впервые, — хмыкнул Гусев. — А я тут пять лет плюхаюсь, как…

Он будто ненароком выглянул из кабины. Обрывок уже появился с другой стороны крыла.

— Ты действительно уверен? — с большим сомнением спросил Кроман.

— Процентов на девяносто, — в этот момент Гусев не лукавил. Это действительно было так.

— Если на самом деле… Я, конечно, не уверен, не могу советовать. Но если есть шанс… Слушай, вообще я знал, что ты обязательно что-нибудь придумаешь. Звуковой ориентир — это же прекрасное решение. Простое и гениальное.

Он смотрел на Гусева с восхищением, и от этого Гусеву становилось все более мерзко и тошно.

— Может быть, ты все-таки сможешь? — с надеждой спросил он и тут же подумал, что втроем, с Калиной, они, конечно же, не успеют. Даже если бы Кроман был полностью здоров. Ведь вода скоро уйдет.

— Я не смогу, — категорически сказал Кроман. — Не понимаю, почему ты за меня беспокоишься. Передатчиком и оружием я умею пользоваться не хуже, чем ты, мы прекрасно дождемся. Твой единорог, надеюсь, больше тут не появится.

— Ты полагаешь, я должен попробовать?

— У нас нет иного выхода. Если идти — то тебе одному. Иначе Калину не спасти. Я делаю, что могу, но больше суток он не протянет. Слишком серьезная травма, ему нужна немедленная операция. Только… — он запнулся и взглянул Гусеву в глаза. — Если это из-за меня, ну… из-за того, что я сказал, то прошу тебя…

— Перестань! — воскликнул Гусев. — При чем здесь ты, что за глупости!

«Ведь это действительно единственный выход, — подумал Гусев и еще раз сказал себе: — Единственный выход!»

Кроме пистолета он взял с собой обе упаковки стимуляторов и маленькую рацию. Если что-то пойдет не так, она послужит маяком для его поисков. Впрочем, если что-то пойдет не так, найдут не Гусева, а то, что от него останется.

— Ну, ни пуха тебе, — с улыбкой сказал Кроман. — Значит, я буду палить каждые пятнадцать минут. Ты прислушивайся, не увлекайся. Следи за временем. Только со стимуляторами будь осторожней. Не более таблетки в час. Четыре выстрела — таблетка…

— Счастливо, — ответил Гусев с фальшивым подъемом. — Ждите меня обратно примерно через восемь — десять часов. А рацию включай почаще. Чем черт не шутит, может, кончится эта небесная вакханалия…

«Конечно, через восемь часов, — повторял он про себя. — Шесть часов через эту проклятую лужу. Ну, в крайнем случае семь, а там рукой подать до Станции. Успею, почему же нет!»

Зачем он так говорил? Там, на берегу, нужно еще подняться на плато, а потом пересечь каменистую равнину… За восемь часов он едва одолеет половину пути…

Гусев услышал звук выстрела и удивился тому, как скоро прошла первая четверть часа. Выстрелы не могли ему помочь. Искаженные туманом, размытые по всему объему пространства, звуки были плохим ориентиром. Однако направление он держал верно. Иногда Гусев останавливался, бросал на воду клочки бумаги и, проверяя себя, следил за их движением. Другие ориентиры ему в общем-то были не нужны.

К берегу надо идти против течения.

Пока еще оно было почти незаметным, да и понижения уровня воды Гусев не замечал. Слишком рано. У него еще оставалось в запасе немало времени.

Кроман не знал — откуда ему знать, как это начинается. А Гусев знал хорошо. Конечно, он мог бы сказать, только зачем? За пять лет это случалось трижды. На Станции все старожилы знали…

Навстречу проплыл придонник. Гусев слегка посторонился, чтобы тот не задел его мягким безглазым телом. Вот еще один и еще… Все они плыли в сторону океана. Они тоже знали, они почуяли вовремя и наверняка успеют. Летучих голландцев — тех давно уже нет, убрались загодя.

Все животные безошибочно чувствовали, что должно произойти, и убирались из теплого, полного пищи лимана в бесплодный океан. Множество этих существ погибнет от непривычных температур, глубин и нехватки пищи. Некоторые, благополучно переждав катаклизм, вернутся на прежнее место обитания, уже через какой-то год полностью восстановив численность своего рода. А некоторые не смогут вернуться и останутся в океане. Вероятно, их будет совсем немного, но они все же не погибнут, сумеют приспособиться. Лиман — колыбель, уникальная супница всего живого — произведет очередную инъекцию жизни в юный океан планеты. Потом это повторится еще и еще раз. И когда-нибудь жизнь захватит планету полностью, утвердившись на ней окончательно…

Гусев тоже намерен выжить, но для этого должен бежать в противоположном направлении. Он вовсе не стремится составить конкуренцию местным формам. Гусев просто борется за свою жизнь.

Справа метрах в тридцати раздался сильный всплеск. Из воды вылез черный горб весь в костяных наростах. Следом поднялась огромная уродливая башка, трудно заворочалась на короткой шее. Тусклые глаза уставились на Гусева, замершего в полной неподвижности. Прошло несколько секунд, растянувшихся до бесконечности. Потом монстр отвернулся, выпростал из-под брюха широкие лапы и зашлепал в сторону океана, постепенно набирая скорость.

«Ч-черт! — Гусев с трудом обрел вновь остановившееся дыхание. — Вот черт! Мог ведь и проглотить, дрянь такая. Нет, сейчас ему не до еды. Нужно спасать свою толстую шкуру. Успеет? Может, и успеет. Надо же — и про пистолет забыл. А если бы не забыл — какая разница? Все равно бы не успел вытащить…»

Пистолет на поясе скрывался в водонепроницаемой кобуре, которая на случай американской дуэли не годилась.

Звук очередного выстрела Кромана он едва услышал. Вряд ли его сейчас отделяло от самолета более километра. Туман надежно хоронит в себе звуки.

Гусев остановился, достал таблетки, разжевал сразу две.

«Осторожней со стимуляторами» — какая чушь! Десять километров по лиману не под силу пройти ни одному человеку. Тем более, за шесть-семь часов… Глотать трудно, горло от напряжения уже пересохло. Воды надо было взять побольше…

Он постоял немного, позволив себе короткую передышку, а когда вновь сделал шаг, то не смог сдержать стона от острой боли в перенапряженных мышцах. Его мотнуло в сторону, он не устоял и опустился в воду. Тут же перевернулся и начал подниматься, физически ощущая течение драгоценных секунд. Ничего, ничего, мышцы пройдут, ничего…

Это начиналось всегда совершенно одинаково. В лимане нарождалось течение. Шесть часов лиман неторопливо вытекал в океан, обнажая вязкое дно, а еще примерно через час приходила Волна.

Цунами. Обыкновенное цунами, такое же, как и на Земле, только мощнее раз в двадцать, рожденное могучим тектоническим вздохом планеты где-то в океанских глубинах. В принципе, все было ясно с самого первого раза, оно не застало людей врасплох. И толчки зарегистрировали, и с орбитальной Станции получили подтверждение. Да и лиман предупредил — на Земле все происходит точно так же, лишь масштабы разные. С побережья убрались загодя, без особой спешки перебросили оборудование на плато, поближе к Станции, а потом наблюдали фантастическое, жуткое зрелище с воздуха, словно из театральной ложи…

Он взглянул на хронометр: минуло около двух часов. Выстрелов больше не слышно — все глушит туман, все скрывает. Впрочем, туман тоже скоро уйдет… Надо проглотить еще таблетку…

Уровень воды немного понизился, теперь Гусев это заметил. Идти, правда, от того легче пока не стало. Вероятно, потому, что и течение слегка усилилось…

Его совесть должна быть чиста. Разве он не сделал все, что возможно? Разве существовал какой-либо иной выбор? Двое погибнут в любом случае, ничто не сможет их спасти. Третий — если останется с ними. Погибать из солидарности дико, глупо. Никто не вправе осудить его за то, что он не пожелал себе бездарной, совершенно бессмысленной смерти. Возможно, он должен был сказать Кроману о том, что его ждет. Но зачем? Это жестоко. Для Кромана все произойдет очень быстро. Возможно, он даже ничего не почувствует. В последние секунды он услышит гул, потом жуткий грохот, но вряд ли успеет понять его смысл. А потом все кончится…

Гусев плеснул на ходу водой в лицо. Идти стало труднее. Действительно мешает усилившееся течение или причиной служит увеличивающаяся усталость? Разжевал очередную таблетку и через две-три минуты почувствовал новый прилив сил. Он пройдет еще быстрее, чем предыдущий, но Гусев успеет одолеть около километра.

Он знал, что со стимуляторами так нельзя, только в крайнем случае. Калина — тот всегда старательно избегал разрушительного допинга, хотя доводилось ему попадать в передряги. Но для Гусева это и есть крайний случай. Если он выживет, если убежит от Волны, ничего его больше не возьмет. Калина бы его не осудил… При чем тут Калина?!

Снова мимо проплыл придонник. Прошлепал по самой поверхности. Верно, последний. Этот точно не успеет. За оставшиеся два часа безопасных мест ему не достичь. Разве осталось только два часа? И всего четыре таблетки…

Лиман мелел буквально на глазах. Казалось, только что вода омывала колени, а теперь уже она журчала, огибая ноги всего лишь чуть выше щиколоток. Идти стало намного легче. Он успеет, теперь он обязательно должен успеть. Прошло еще сколько-то времени, и Гусев увидел, что начал оставлять за собой следы — цепочку ямок, заполненных илистой жижей. Проклятое, гнусное болото! Пора принять таблетку. Последнюю…

Туман уходил, воздух становился все прозрачнее, и он наконец увидел берег. Казавшаяся неприступной стена базальта вздымалась на сотню метров над лиманом. Она защитит Гусева, если ему достанет сил на нее взобраться. И он сделает это, сделает! Весьма глупо погибать именно теперь, когда спасение так близко. Как жаль, что кончились стимуляторы…

Он карабкался по шершавым камням медленно и тяжело, пытаясь разорвать противоестественную, странную, но физически ощущаемую связь между своим хрупким телом и колоссальным, все сокрушающим валом, рожденным далеко в океане. Он оглядывался через каждый десяток метров, прикидывая пройденное расстояние, понимая при этом, что теряет драгоценные секунды, однако ничего не мог с собой поделать. Вперед! Вверх! Скорее! Здесь Волна еще сможет его достать.

Туман развеялся почти полностью. Завеса его истончилась и отступила далеко от берега. Отсюда, сверху, черное дно лимана кажется идеально ровным, словно сотворенная гигантами для неведомых целей площадь, покрытая только что раскатанным, еще горячим асфальтом. Гусев услышал далекий, постепенно нарастающий гул. Это приближалась Волна. Пока еще он не мог видеть ее, скрытую кисеей тумана, зато вдруг с невероятной отчетливостью представил беспомощный самолет на обнаженном дне и набегающую колоссальную стену воды.

Какой страшный хруст!.. Нет-нет, самолет слишком далеко, и ничего нельзя услышать, рев набегающей Волны заглушает все прочие звуки. Неужели так громко скрипят его зубы? Резкая боль стиснула сердце. Он ощутил, как страшно ослаб, ему показалось, что больше не сумеет сделать ни шагу…

Гул становился все громче и отчетливей. Гусев еще раз обернулся, замер и, преодолев спустя секунду вызванный ужасом паралич, позабыв об усталости, принялся лезть вверх с учетверенной силой и яростью.

Волна приближалась с огромной скоростью, но ее невероятные размеры делали это стремительное движение плавным и величественным. Белая пенная корона венчала ее гребень, густая зелень срединной части плавно переходила в черноту основания, вновь вскипающего грязной пеной у самой подошвы.

Гусев увидел слева, чуть выше, узкую расщелину, последним усилием подтянулся, бросил туда тело, вполз, извиваясь червем.

И пришла Волна, растворив мир в жутком грохоте. Земля, скалы, вся планета вздрогнули от удара. Гусев захлебывался в невыносимо холодной, густой влаге, цеплялся скрюченными пальцами за предательски ускользающую почву, кашлял, кричал в последнем приступе смертного страха… А потом внезапно все кончилось. Вода схлынула, он понял, что способен дышать, и услышал тишину. Волна не догнала, не смогла справиться с ним, она лишь легко коснулась его обессиленным гребнем. Гусев понял, что победил. Он выиграл, потому что остался жив.

Судорожно сведенные мышцы постепенно расслабились, и тут же на него навалилась усталость, которой невозможно было противостоять. Усталость налила чугунной тяжестью веки, шершавый неровный камень показался мягкой периной, Гусев попытался придать телу более удобное положение, но отключился раньше, чем наполовину выполнил задуманное…

Далекий стрекочущий звук вырвал его из сна, и не назойливость нового источника шума стала тому причиной, а профессиональные рефлексы. Шум вертолетных винтов пилот не спутает ни с чем. Гусев выполз из спасшей его расщелины и принялся обшаривать взглядом небо, пока еще чистое от тумана. Темную точку в небе он увидел почти сразу. Она приближалась, быстро вырастая в размерах. Со стороны океана над лиманом к берегу шел вертолет.

Неужели его уже ищут? Слишком быстро. Собственно, почему именно его. С вертолета просто увидели обломки потерпевшего крушение самолета и принялись искать оставшихся в живых… Чушь это! Никаких пригодных для идентификации обломков Волна после себя не оставляет. Но его все равно ищут. Странно, что так скоро. На Станции, разумеется, никто ничего не знает о произошедшем. И не узнает никогда. В чем его вина, если он не захотел дожидаться гибели вместе с Калиной и Кроманом? Он сделал все, чтобы их спасти. Все, что было в его силах. Он хотел, он надеялся добраться до Станции вовремя. Разве он виноват, что не успел? И, конечно же, он отправился на берег намного раньше, чем почувствовал приближение Волны. Ему просто повезло…

Гусев дернулся, ударил кулаком в камень, сдирая кожу с костяшек пальцев. Не стоит так примитивно обманывать самого себя. Хотя бы с собой нужно иногда оставаться честным.

Вертолет кружил совсем рядом. Скальный карниз скрывал его сейчас от Гусева, но машина упорно совершала круг за кругом над его головой. Ах да! Он же совершенно забыл об индивидуальном маяке. Выходит, магнитная буря кончилась? Тогда, может быть, вертолетчики успели к месту крушения самолета раньше Волны?

Гусев мотнул головой и усмехнулся. Как хочется надеяться, что ты не самый последний негодяй на этой планете.

Он расстегнул комбинезон и вытащил плоскую коробочку личной рации. Включил. Помехи все еще сохранялись, но сквозь их треск вполне отчетливо пробивался голос начальника Станции Перовского: «…с экипажем из трех человек. Ушли на Факторию сегодня утром. Связь была потеряна через сорок минут после вылета. Примите меры к обнаружению…»

Вертолет не отвечал. Скорее всего, потому, что ему нечего было ответить. Но это уже совсем не важно. Гусев снова скривил губы в ухмылке: чудес не бывает. Отыскать то, что навсегда унесено Волной, невозможно.

«…Самолет с экипажем из трех человек. Немедленно начните поиски…»

— Они до сих пор не знают, что мы вас подобрали, — сказал штурман Кроману. — Вы просто в рубашке родились, доктор. В Фактории Станцию слышно, а двусторонняя связь никак не наладится. Вот ведь странная штука!

— На Станции аппаратура гораздо мощней, — заметил пилот. — Да к тому же эта атмосферная чехарда слабеет. Услышать бы их на час раньше!..

— Это я виноват, — монотонно проговорил Кроман. — Я его погубил.

Оба — и пилот, и штурман — молча покосились на него.

— Я заставил его идти через лиман. Говорил, что Калина не выдержит. Если бы не я, Гусев сейчас был бы жив.

— Прекратите, доктор, — сухо сказал пилот. — Или вам жаль, что Калину действительно удалось спасти? Истерики нам еще не хватало! Вы-то тут при чем!

— Он говорил, что это невозможно. Я его вынудил…

— Тихо! — крикнул штурман. Он плотнее прижал рукой наушник и замер, напряженно вслушиваясь. — Я слышу маяк! Это Гусев, больше некому!

Быстро сверился с приборами, еще раз прислушался.

— Держи курс на полвторого… Так, хорошо!

Берег приближался. Кроман жадно вглядывался в каменный хаос.

«…ушел в сторону Фактории. На борту три человека. Примите меры к обнаружению…» — безостановочно твердил на аварийном канале сменивший осипшего Перовского радист.

— Минут через пять они замолчат, — заметил пилот. — Вертолет с Калиной, наверное, уже рядом со Станцией. Как он сам-то?

— Теперь все будет нормально, — ответил Кроман. — Вы успели вовремя.

Лицо штурмана вдруг сделалось озабоченным.

— Куда-то пропал сигнал, — он закрутил ручки настройки. — Только сейчас прекрасно слышал, совсем рядом. Странно!

— Опять помехи?

Штурман отрицательно помотал головой.

— Помехи ни при чем. Просто пропал сигнал. Не понимаю… Давай спускайся, это где-то здесь. Надо искать.

Вертолет опустился на ровную площадку почти на краю обрыва. Не дожидаясь остановки двигателя, Кроман распахнул дверцу, выпрыгнул и присел, охнув от боли.

— Куда вы с ногой-то! — крикнул штурман. Кроман только отмахнулся.

— Да вы успокойтесь, — сказал пилот, спрыгнув следом. — Мало ли что с рацией могло случиться. Я считаю, если уж везет — то до конца. Разве не чудо, что мы вас чуть не из-под самой Волны успели вытащить? А Гусев, если сюда сумел добраться — будет жив, вот увидите. Он вообще везучий. Надо же решиться идти по лиману без малейшего ориентира. Чутье у него, как не знаю, у кого. Я бы тут же закружился.

— Когда отлив начался, не закружился бы, — возразил штурман. — Шел бы против течения до самого берега.

— Он же не в отлив пошел, — возмутился пилот. — Гусев раньше вышел. Что толку идти, если отлив начался? До Станции часов двенадцать пути. Гусев не мальчишка, он прекрасно это понимал.

— Ну, не знаю, — неопределенно пробормотал штурман.

— Да ты что! — начал сердиться пилот. — Не хочешь ли ты сказать, что он удрал? Да ты его действительно не знаешь. Если бы он понял про Волну, он бы на себе и Калину поволок, и доктора. Пусть без малейшей надежды, но только так! Ты еще молодой, а мы с ним тут почти с самого начала…

— Идемте искать, — перебил его Кроман.

Прихрамывая, но довольно бойко он начал спускаться по расщелине.

— А вы там посмотрите, — крикнул он, показывая правее от обрыва.

Гусев аккуратно отделил батарею от рации и бросил на землю. Вертолет прошел чуть левее от него и скрылся за скалами. Теперь, без маяка, его обнаружат не так быстро.

Сердце снова сжала острая боль. Такое впечатление, что вдруг онемела вся левая половина тела. Ерунда, пройдет. Самое главное — он остался жив. Что еще нужно? Один из трех. Один или никого… Глупая арифметика… Кто-то должен будет рассказать Нине, как умер Калина. Только не Гусев, он этого просто не сумеет сделать.

Калина сейчас вполне мог оказаться на месте Гусева. А Гусев — на месте Калины. Это же только случай…

Тарахтение вертолета смолкло, и Гусев не заметил, в какой именно момент это произошло. Улетел? Вряд ли. Видимо, сел где-то рядом. Теперь его будут искать, пока не обнаружат. Хоть землетрясение, хоть вулкан вдруг откроется. Интересно, а если действительно вулкан, будут продолжать поиски или нет?

Новый приступ боли в груди вырвал у него короткий стон. Подумал равнодушно: искать, конечно, будут и обязательно найдут. Его, разумеется, не станут ни в чем упрекать, не назовут ни предателем, ни трусом. Даже Нина признает, что у Гусева не оставалось иного выхода. Но два и два может сложить даже ребенок. И результат этого нехитрого действия будут знать все. И всегда! Нет, найти его они не должны!

Пальцы отчего-то теряли чувствительность, и Гусеву понадобилось немалое усилие, чтобы вытащить из водонепроницаемой кобуры пистолет и оттянуть затвор. Как трудно стало дышать! Он повернул оружие к себе и заглянул в черный кружок ствола.

Нет, себе в лицо он стрелять не станет. Лучше в сердце… Он опустил ствол ниже. Осталось лишь шевельнуть указательным пальцем. Он так и хотел сделать, как вдруг обнаружил, что больше не ощущает ни пальца, ни руки, словно их вовсе нет. Гусев был не удивлен, а раздосадован. Это нужно немедленно исправить. Он потянулся левой рукой, чтобы перехватить пистолет, но не успел. Боль в груди скачком рванулась к пределу того, что человек способен вытерпеть, и легко его преодолела. Оранжевая вспышка сопроводила этот прыжок, а потом наступила темнота.

Мелкие камни катились из-под ботинок вниз. Кроман как мог старался не нагружать больную ногу, но удавалось это плохо, колено то и дело отзывалось болью, Кроман морщился и ругался вполголоса.

— Гусев, ты где? — крикнул Кроман и услышал, как где-то за скалой словно эхом отозвался пилот: — Ты где, Гусев?!

Кроман в очередной раз споткнулся, охнул, взмахнул руками в поисках равновесия и в этот момент увидел ноги Гусева, высовывавшиеся из-за камня.

— Гусев! — тихо сказал Кроман. — Ты меня слышишь?

Гусев сидел, привалившись спиной к скале и уронив голову на грудь. Скрюченная рука с зажатым в ней пистолетом лежала на коленях. Кроман осторожно тронул его за плечо.

— Гусев!

Тело медленно повалилось на бок, и по тому, как это произошло, Кроман понял, что Гусев мертв.

«Как странно направлен пистолет, — подумал Кроман. — Будто собирался выстрелить себе в сердце, да не успел».

Взгляд наткнулся на коробочку рации. Рядом с ней лежала батарея.

— …Волна поработала, — услышал Кроман правее и ниже голос пилота, ослабленный расстоянием. — Там бы он просто не смог удержаться. Нужно выше искать…

Он поднял рацию, повертел, осматривая, потом аккуратно вставил на место батарею.

«…модуль опустится примерно через полчаса, — услышал он. — Калина должен быть готов к транспортировке… Как там остальные? Все нормально? Ладно, я понял, до связи…»

Рация Гусева была в полном порядке. Зачем он ее отключил?

«Как странно он держит пистолет», — снова пронеслась мысль.

Он осторожно вытащил из руки Гусева оружие.

— Кроман! — крикнул штурман где-то совсем неподалеку. — Вы что молчите? Вы меня слышите?

Кроман вздрогнул, испуганно оглянулся.

— Вы где, Кроман? — позвал штурман еще ближе.

Кроман торопливо сунул пистолет в щель между обломками базальта, затем снова отделил от рации батарею и запихнул туда же.

— Я здесь! — отозвался он наконец. — Идите сюда! Я его нашел!

Он успел швырнуть в щель несколько пригоршней жидкой грязи и кое-как обтереть руки, прежде чем появился штурман.

— Гусев! Что с ним? Он ранен? — воскликнул штурман, шагнул ближе и все понял. — Что с ним? — тихо повторил он.

— Он не ранен, — тихо ответил Кроман. Это сердце… скорее всего, не выдержало сердце. Он взял с собой весь запас стимуляторов. Я его предупреждал…

Негромко ахнул подошедший пилот. Наклонился, коснулся шеи Гусева и медленно отвел руку.

— Как же так? — сказал он. — Как мы могли опоздать?

Штурман поднял и теперь вертел в руках рацию.

— Что у него с рацией-то случилось? Я же ясно слышал его маяк! А батарея куда делась?

— Наверное, он выбросил ее, когда понял, что питание вышло из строя, — сказал Кроман.

— Как же мы не успели, — горько произнес пилот. — Я же так спешил!

— Да-да, — не расслышал Кроман. — Он очень торопился…

Пустая Нора встретила Завацкого тишиной и покоем. Где-то капала вода и тихо шуршал песок. Земля осталась далеко позади — со всеми дрязгами, интриганством теиров, тупоумием господ рыцарей.

— Привал, — скомандовал сам себе Завацкий. — Господин детектив чревоугодничать изволят.

Сбросил с плеч рюкзак, расстелил на песке одеяло. Горячий чай задымился в стаканчике термоса, распространяя вокруг себя приторный аромат роз. — Ну-с, — пробормотал путешественник, — станем сибаритствовать. Что же нам положила любезная Марфуша?…

Зашуршала оберточная бумага. Появились стопка бутербродов с монашеским сыром и два помидора, пластиковая коробочка с салатом.

О, видел бы его в этот момент господин вице-магистр: как бы скривилось лицо орденского сноба! Какое мнение составил бы он о детективе!..

Что делать, кому нравится попадья, а кому — свиной хрящик. Денис Завацкий, потомственный теир-псионик на службе Ордена, и сам терпеть не мог плебеев, которые пьют ароматизированные чаи. «Розу Иштар» навязала ему пифия — та самая Марфуша, что собирала рюкзак.

У предсказательниц свои резоны. Какими бы глупыми ни казались вам их слова — лучше не спорить.

Денис достал из рюкзака ноутбук. Орденские насмешники окрестили его Абу — в честь Абулафии из «Маятника Фуко». Ходили слухи, что Абу разумен, но Завацкий точно знал — интеллекта в этой коробке не больше, чем в банке из-под сардин.

Щелкнула крышка компьютера, и огоньки на панели эфиролинка тревожно заметались. Абу паниковал. С его точки зрения, Земля исчезла, а с нею пропали незримые цепочки, связывающие людей в единое целое. Денис оказался вне общества, вне его информационных банков и следящих структур.

Детектив завтракал в межпланетном пространстве. Пустая Нора, которой он шел, соединяла Соль и Землю — два разных мира. С точки зрения стороннего наблюдателя, Дениса попросту не существовало.

Завацкий налил себе еще чаю и достал из рюкзака конверт. Тот самый, что вице-магистр передал ему утром с условием вскрыть в Пустой Норе.

Кроме письма в пакете были мини-диск и бронзовая пайцза — допуск на работу с документами Ордена. Денис пайцзу спрятал и принялся изучать содержимое мини-диска.

Первым в списке файлов значилось письмо от Ландмейстера Соль.

Место после запятой оставалось пустым. Ландмейстерам не положено имен, есть лишь титул.

Кроме письма на диске хранились информационные файлы о земле Соль. Составленные предельно безобразно, в чем Денис вскоре убедился.

«Соль. Длительность года: 365 земных суток. Длительность суток: 24 земных часа. Предположительная масса планеты… Предположительный радиус орбиты… Тип звезды…»

Щелк. Щелк. Страницы никому не нужных сведений…

Никто не видел Соль из космоса. И не увидит. Мечта о звездах навсегда останется мечтой, мифом. Будут ржаветь на космодромах «Шаттлы» и «Энергии» — потому что в них исчезла надобность. Земляне отдали первородство за чечевичную похлебку, за Пустые Норы — подарок чужаков.

Норы ведут в миры. Именно миры — не планеты. Над ними не властна человеческая физика, само понятие «наука» теряет смысл.

На что похож мир, в котором радиус кривизны равен бесконечности? А земля, в которой местный князь способен достать звезду с неба?

На старых картах поверх Соль красовалась бы надпись «Terra Incognita». Тип правления, устройство общества, даже анатомия местных жителей — всё держалось в секрете. Интересно, почему?…

«Общество Соль сковано множеством табу и предрассудков. С точки зрения землян, во многих обычаях сольо отсутствует логика».

Ниже располагались три индиговые буквы: НСМ. Денис навел на них курсор, и стрелочка превратилась в любопытный глаз.

Гиперссылка. Досадная мелочь. На Земле можно щелкнуть мышью и прочесть, что значат эти три проклятые буквы. Или же выяснить, что доступ закрыт, потому что бронзовой пайцзы недостаточно.

Над ссылкой услужливо всплыло крохотное окошко подсказки со словами «Наведённый синдром Марвина». Денис отложил ноутбук и задумался.

…Год в каждом из подаренных миров длится триста шестьдесят пять суток. В сутках — двадцать четыре часа. Обитатели земель — обязательно гуманоиды. Случайно ли это? Или же мы — слепцы, ощупывающие слона? Слон — это веревка, столб, простыня… Быть может, вместо слона мы ощупываем чудовище? Чудо-юдо рыбу-кита?

НСМ. Наведенный синдром Марвина.

Уж не тот ли это Марвин, что у Шекли в «Обмене разумов»? Который видел ковбоев вместо инопланетных жуков, потому что его ум устал от вселенских чудес?

Завацкий выключил Абу и принялся складывать одеяло.

Память народная зла, попасть в анекдоты очень легко. Еще римские плебеи обожали незатейливые истории вроде «Пошел ликтор в баню, а там — одни варвары…»

— Ознакомьдесь, господин Забацкий: список запрещенных к провозу добаров. Незарегистриробанное оружие, наркотики, балюта?…

Свято место пусто не бывает. Ушли в прошлое гибэдэдэшники и новые русские, явились привратники. С тем же нарочитым тупоумием и легкими деньгами… которые вовсе не легкие — потому что рождаются из крови и грязи. Защищать Норы от вторжения своих и чужих бандитов — страшная судьба. Туннели, связывающие Землю с другими мирами, очень уязвимы. Кто знает, что таится на той стороне?…

От коннетабля несет застарелым потом и речным илом. А еще он носит власяницу. Гарнизоны Пустых Нор формируются из религиозных фанатиков. Сами привратники говорят так: коль пути на Землю нет, одна дорожка остается — в святые.

— Рюкзак положите на сдол. Бод дак, да.

Автоматчики у стены глядят на Завацкого волками. В который раз Денис пожалел, что одет не по форме. Будь на нем не халат и тюбетейка — последний писк самарской моды, — а форменный звездчатый балахон, беседа прошла бы не в пример легче. К орденским магам привратники относятся с почтением, а вот туристов не уважают.

— Ничего запрещенного не везу, — ответил Завацкий. — Хотя постойте… Одеколон?… Тут правильно написано?

— Бсе одеколоны, лосьоны, — подтвердил коннетабль. — Без разгоборов!

Изможденное существо в бледно-зеленом халате выскользнуло из-за решетки и схватило рюкзак. Нехитрый скарб теира оказался на столе. Существо осматривало каждую вещь, чуть ли не обнюхивая.

Почему-то Денис смутился. Женщина! Коротко стриженная, мужеподобная, с таким же звериным выражением на лице, что и у кнехтов-автоматчиков. Смотреть на нее было тягостно, словно на калеку-ребенка.

Бесцеремонно переворошив вещи, рыцаревна отложила в сторону пену для бритья, лосьон и набор по уходу за компьютером. Термос ее озадачил. Она пощелкала ногтем по лаковому боку, а затем отдала Денису.

— Пройдите за решетку, пожалуйста, — сказала она. — Там вас ждет контроль теиров. Заодно выдадим маску Марвина. К этому, — привратница обвела рукой кучку вещей на столе, — мы претензий не имеем.

Мытарства детектива продолжались. Его заставили раздеться, а затем тщательно обыскали. Как есть — голышом, с термосом в обнимку — Денис вышел в карантинное отделение.

Там ожидал новый сюрприз: за казенным столом сидела теириня. Изможденная, косенькая, с тусклыми больными волосами, выпученными глазками и зобом. На вид ей можно было дать лет двадцать пять — тридцать, но взгляд… Взгляд принадлежал старухе-великомученице, какими их изображали на древних православных иконах.

— Цель прибытия, брат? — осведомилась она.

— Перед вами бумаги. Там все написано.

— Вижу. Денис Завацкий, теир восьмой ступени. Детектив. — Женщина протянула руку. — Подай-ка сюда термос, брат.

Развязность новообретенной родственницы поражала. Зябко ежась, Денис подошел к столу и протянул термос. Привратница с серьезным видом поводила над ним ладонями, что-то пошептала и вернула обратно.

— Одежда и вещи там, — кивнула она в сторону коридора. — Привратники благословляют твой путь, брат теир.

— Хорошо. Спасибо. — Денис повернулся, чтобы идти.

— Маску не забудь.

— Ага, хорошо… Какую маску?

Теириня не ответила. Денис подивился простоте привратничьего этикета и вышел в коридор. Одежда и вещи лежали на столе возле караулки — там, где он их оставил. Едва детектив оделся, его окликнул женский голос:

— Господин Завацкий?…

Женщина в зеленом халате выглянула из караулки.

— Господин Завацкий, пройдите в караульное помещение, пожалуйста.

Тут-то детективу на собственной шкуре пришлось уяснить, что беды бывают двух степеней. Сравнительной и превосходной.

— Что это?… — Денис ткнул пальцем в миску.

— Энэсэм, — коротко ответила женщина. С таким видом, будто слово это объясняло все: — Наведенный синдром Марвина.

— Я знаю, что энэсэм. Кто такой этот Марвин? Ученый? Великий теир?

Женщина замялась. Шекли она не читала.

— Соляне… простите, сольо настаивают на этом, господин. Маска совершенно безвредна, поверьте! Без нее братья не выпустят вас наружу.

Медуза колыхнулась в желтоватом сиропе, норовя выползти за край миски. Щупальца ее жадно шевелились.

— Вы просто опускаете лицо в физраствор и все. Маска осуществляет с кожей чисто механический контакт, вы даже ничего не почувствуете. Вот эти бугорки окажутся напротив глаз; если у вас линзы — лучше снять.

— Но для чего это?…

— Земля Соль фантасмагорична, господин теир. Чтобы ваше сознание не получило шока, маска трансформирует кошмар в знакомую вам реальность. Вместо причудливых аборигенов вы увидите обычных людей. Сможете понимать их речь.

Медуза в миске благожелательно шевелила щупальцами. Денис вздохнул:

— Хорошо. Давайте попробуем.

По долгу службы теир не бывал нигде, кроме университетских центров Ордена: Самары и Резекне. Иные миры не в счет. Соль… да, Соль баловала новыми впечатлениями. Как заграница, но не чужая планета.

И дело тут не в планировке. Поселение сольо показалось бы родным разве что Кампанелле. Да еще, может, советским архитекторам, создававшим проекты Городов Счастья.

Утопия, небесная мечта, воплощенная в камне и дереве. Витые шпили пронзают небо; у их подножия — сложная головоломка, китайские шары красного дерева. Один шар скрывает в себе другой, тот — третий…

Завацкий чувствовал себя здесь как дома. Оттого ли, что в лицах сольо не ощущалось чуждости? Или же тому виной русская речь, что звучала повсюду на улицах?

Скорее всего, ни то, ни другое. Землю Соль можно было сравнить с потемкинской деревней, вернее, потемкинским мегаполисом. Фантастический пейзаж существовал где-то далеко, на горизонте. Вблизи же из головоломного сплетения шаров и шпилей вырастали обычные девятиэтажки, супермаркеты, кинотеатры — они-то и казались гостю реальными. В скверах шумели вполне земные клены, били фонтаны. Воздух наполняло бесшабашное майское веселье.

Денис провел ладонью по лицу. Маска-медуза совершенно не ощущалась. Ох, лукавят привратники! Механический контакт?… А осязание она, значит, заколдовывает?… Обоняние зачаровывает, вкус — теир облизал губы — завораживает. И даже сильный теир-псионик не способен ее почувствовать. Вот загадка так загадка!

— Прошу прощения, — теир подошел к сидящей на мостовой девочке в пончо. — Где здесь посольство Земли?

Девчонка поглядела на Дениса с изумлением.

— Там! — Для пущей убедительности махнула рукой в неведомую даль. — Таам, видите?… Вас встрееттят, господин!

Она чуть растягивала гласные, что не вязалось с острым носиком и бойкими черными глазками. Денис был твердо уверен, что «аакать» позволено лишь плечистым скандинавским девам. С грустными бледно-голубыми глазами и волосами, похожими на спутанную овечью шерсть…

— Таам, господин!

Девочка умоляюще посмотрела на него. Пот оставлял грязные дорожки на ее коже; для мая сольо была одета слишком тепло.

— Таам? — Завацкий и сам принялся выпевать слова. — Поосоольствоо! Зеемляа!

— Таам!

Он неуверенно двинулся в указанном направлении. Сделав несколько шагов, обернулся: аборигенка все так же сидела на дороге в позе андерсеновской русалочки. В глазах ее застыли слезы.

«Жарко ей в балахоне, — посочувствовал Денис. — Конечно, детективы Ордена не каждый день на Соль прибывают. На меня всем интересно посмотреть. Вот и мается, дуреха». Для теира он мыслил недопустимо категорично.

— Идиитте! Идиитте! Таам!

Напевность и мелодичность царили во всем. Из трех встреченных по пути вывесок одна звучала как «Моолоко», вторая «Молооко», а на третьей значилось гордое «Моорепродуулакты». Магазины располагались под изразцовыми куполами. Купола чужие, а вот старушки в очередях — наши, земные до кончиков волос. И в авоськах — вполне земная рыба, помидоры, банки.

За тот час, что Завацкий провел под безоблачным небом Соль, он сделал множество ценнейших наблюдений. Слова Ландмейстера подтверждались: от ресторанов и кафе в городе было не продохнуть.

Солнечный блик мелькнул на открывающейся двери. Из «Заккакусочной» выскочила пухленькая девушка и ринулась к теиру. Завацкий испуганно отпрянул, но все обошлось. Девушка припала к его ногам:

— Боже!.. Вы наконец прибыли!..

Денис сконфузился, замахал руками:

— Встаньте немедленно! Ах, господи!.. К чему это?! Глубокий поясной поклон… этого вполне достаточно…

— Нет-нет! Вы детектив, — упорствовала та. С колен все же поднялась. — Вы больше, чем посланник Ордена, вы — надежда Соль.

На белоснежных брючках остался черный след. Безжалостное солнце плавило асфальт, превращая серую корку в антрацитовые лужицы, а девушка не очень-то выбирала, куда падать.

— Смотрите, вы перепачкались!..

— Ничего, ничего, — она достала из кармана носовой платок и принялась энергично оттирать пятна. — Мы вас так ждали… так ждали!.. Ой, что же это я?! Мы ведь еще не познакомились!

Изгаженный платок полетел в сторону. Девушка порывисто протянула руку:

— Каринэ Михайлян. Социолог при дворе Ландмейстера Соль.

— Денис Завацкий, — теир попытался поцеловать ее руку, но Каринэ ожгла его яростным взглядом. Детектив стушевался. — Извините, пожалуйста.

— Ничего. Я не сержусь.

На вид ей можно было дать лет двадцать. Невысокого роста, плотненькая, подтянутая… если сбросить пяток лишних килограммов. Скуластое Симпатичное личико, острые глазки поблескивают. И ни следа косметики.

— Идемте, — Каринэ ухватила Дениса за рукав. — Вы голодны?… На улице совершенно невозможно разговаривать. Ужасная жара.

— Хорошо, — кивнул Денис. — Но я бы предпочел… с господином Ландмейстером.

— С Ландмейстером?… Ах, вы же ничего, совершенно ничего не знаете! Господина Ландмейстера похитили.

Каринэ оказалась права: разговаривать на улице не стоило. Жара, духота… Завидев землян, сольо садились на раскаленный асфальт и начинали плакать. Денис пытался расспросить свою спутницу о местных обычаях, но та лишь отмахнулась. Местные обычаи социолога интересовали куда меньше, чем еда.

Для разговора Каринэ выбрала крохотный ресторанчик на берегу канала. Располагался он экзотично, но неудобно: одним углом нависая над зеленой водой. Когда земляне вошли внутрь, домик покачнулся, и повара виртуозно забегали, не давая ему опрокинуться.

— Где сядем? У окна?

Не дожидаясь ответа, Каринэ бросила кипу подушек рядом со столиком. Официант молча постелил скатерть и принялся расставлять тарелки.

Детектив уселся напротив своей спутницы. Ему было многое интересно: чем в действительности занимается Каринэ? Куда делся Ланд-мейстер? Отчего девушка не ведет его в посольский модуль?

— Вы видели письмо магистру? — спросил он.

— О да. Я секретарь господина Ландмейстера и в курсе всех его дел. Правда, с момента отправки письма многое изменилось, господин детектив. Земного посольства уже не существует.

— Даже так?

— Даже так.

— Рассказывайте, Каринэ. Быть может, поставим завесу? — Денис неопределенным жестом обвел поваров.

— Пустое. От сольо у нас секретов нет. Если захотят подслушать — сделают это в любое время и в любом месте, пока мы носим маски. Если честно, наших атташе я опасаюсь куда больше.

Официант принес корзинку с хлебом. Расставил чашки и налил в них прозрачную жидкость.

— Что это? — Завацкий понюхал напиток. — Водка?…

— Вода. Медузы не переносят наркотиков, даже самых слабых. Вам привратники разве не объясняли?… Спиртосодержащие лосьоны, одеколоны, духи… — Каринэ вздохнула совсем по-женски: — Знали бы вы, как я тоскую по косметике!.. — Она задумалась. Затем произнесла: — Давайте я начну рассказ, а вы уж сами решайте, как поступить.

А завязалась вся эта фантасмагория…

Завязалась вся эта фантасмагория, когда трем атташе приснился один и тот же сон.

Темная вода. Огромное чудовище дремлет на волнах. Голодный Левиафан, или, следуя скандинавской традиции, Митгард. Все трое особенно настаивали на Митгарде.

Снятся ли драконам сновидцы?… Возможно. Атташе проснулись со смутным ощущением беды. Змей страдал от голода; он хотел крови и мяса. Близилось время великой охоты…

— Постойте, — перебил Завацкий. — Вы уверены, что им снился именно Митгард? Я теир, кое-что в психологии смыслю. Глубинные архетипы, подавленные предпочтения… У вас сохранились записи?

— Да. Я покажу, если это поможет.

…Винченцо Малих, придворный теир земли Соль, потратил неделю, пытаясь расшифровать это сновидение. К сожалению, оно больше не повторялось. Зато пришел голод.

Хлеб в посольской столовой выметали подчистую. Порций не хватало. Послы плели невообразимые интриги, доходило чуть ли не до преступлений — и все ради лишней тарелки консоме или буайбеса.

Особенно страдали женщины. Тяжело следить за фигурой, когда днем жизнь еще держится в привычных рамках, а ночью наступает царство шоколада, эклеров и коричных булочек.

Ситуация сложилась анекдотичная. Комедия, буффонада — какими еще словами можно ее обрисовать? Настало время крайних мер, и господин Ландмейстер отправил письмо в Орден…

Завацкий вновь не утерпел:

— Простите, что перебиваю, но… Это ведь глупо! Что заставило опытного дипломата просить помощи Ордена в таком, в общем-то, смешном деле?… Вы же понимаете, что на дальнейшей карьере господина Ландмейстера можно было поставить крест?

— В этом виноваты закусочные. Дело в том, что сольо так же страдали от голода, как и люди. В считанные дни появилось множество ресторанчиков, забегаловок, кафешек. Самое ужасное, что наши посольские тоже стали бегать по заведениям сольо.

Она виновато посмотрела на Завацкого.

— Я вижу, вы не едите. Это правильно. Держитесь, пока можете. Я бы сама…

— Так-так. — Завацкий нахмурился. — Атташе бегают по инопланетным ресторанам… Вы представляете, что вам грозит?

Каринэ чуть улыбнулась:

— Думаю, что трибунал. Но пока не закончится расследование, посольство существует. Никто не вправе покинуть землю Соль и уйти Пустой Норой. Господин Ландмейстер поступил правильно. Он хотел спасти нас всех.

— Себя он хотел спасти! — не выдержал теир. — Себя! Вы действительно не понимаете, госпожа Каринэ? Едва он узнал, что его сотрудники просиживают в местных закусочных… или же, говоря иначе — в местах потенциальной вербовки, он должен был сделать… что?…

— Оповестить привратников, — убитым голосом сказала Каринэ.

— Объявить чрезвычайное положение. Сдать гарнизону Пустой Норы оружие, перевести сотрудников в бункер гарнизона, уничтожить маски…

— …и, возможно, потерять мир Соль. Сотрудники отправились бы на океанские фермы, а сам Ландмейстер сжег бы себя из именного фу-зионера. Да, похоже, другого выхода не было. Что же случилось дальше, госпожа Каринэ?…

…Через несколько дней Пустая Нора запульсировала. На целый месяц Соль оказалась отрезана от метрополии. Прахом пошли надежды Ландмейстера; блестящий гамбит обернулся детским матом.

Начали исчезать люди. Ландмейстер пропал одним из первых.

Сольо объявили землянам ультиматум.

— Ультиматум?…

— У меня есть копия. Вот, не угодно ли взглянуть?…

Госпожа Михайлян вновь принялась рыться в рюкзачке. Нужная бумага все не находилась. Каринэ пыхтела, потела, сдувала со лба непослушную прядь, наконец решилась на крайние меры.

Тарелки поехали в сторону; социологиня перевернула рюкзачок, и на столик посыпались карточки, использованные салфетки, стикеры, карандаши. Шоколадка. Книга.

Фузионер.

— Ой! Совсем забыла!

Краска залила ее лицо. Госпожа Михайлян торопливо запихала оружие обратно. Следом сгребла карточки, стикеры, ресторанную солонку. Схватилась было за томик, но Денис ее опередил.

— Вы позволите?…

Каринэ кивнула.

— Ваша? — Теир рассеянно перелистал книжку. «Скандинавские мифы и легенды» — значилось на обложке. Между листами обнаружился залитый в пластик документ; сами страницы местами были покрыты бурыми пятнами, похожими на кровь.

— Э-э… Нет. Это Марвина… вернее, Ландмейстера.

— Так Ландмейстера или Марвина?…

Каринэ закашлялась. Схватила стакан воды, торопливо отхлебнула.

— Марвин дал почитать Ландмейстеру — перед тем, как тот исчез. Нам ее вернули вместе с одеждой пропавшего и ультиматумом. Сольо уверены, что книга поможет понять суть происходящего… Собственно, она и несла в себе послание.

— Вот это? — Денис подцепил ногтем листок в пластике.

Девушка опять кивнула.

— Хорошо. Разберемся.

Послание сольо и книга отправились в рюкзак теира. Послышалось угрожающее сопение. Каринэ отбросила с глаз челку и неодобрительно посмотрела на детектива.

— Откуда у вас оружие? — поинтересовался Денис.

— Нам полагается. По штату, — она замялась. — Я исследую обстановку, собираю информацию…

В этот миг Завацкий увидел ее всю как на ладони. Дочь влиятельного рыцаря. Взбалмошная, непоследовательная, бестолковая. И очень, очень гордая. Информацию собирает? Как бы не так! На дракона она охотится. Сама охотница, сама и приманка…

Денис задумался.

По всему выходило, что оснований считать пропавших мертвыми не было. Ну вещи, ну одежда… Сольо отвечали просто: охота близится. Зверь голоден; скоро весь мир пожрет, как вы не понимаете?

То, что они при этом помнили о послах, радовало. Смерть в обществе сольо — табу. Мертвого не существует, а раз о беднягах говорят, — значит, не все потеряно.

Ох, глупо все как… По вечерам пропадают служащие, и всегда — вдали от посольства. Дознания никто не ведет, да и смысл? — все равно нападет ночью голод, и очередная жертва уйдет в темноту. А утром доброжелательные сольо принесут пакет с мятым бельем и тапочками…

— Сенешаль Митяев одно время вел расследование, — вдруг сказала Каринэ. — Вы его расспросите, он толковый, хоть и служака. Правда, я боюсь, что он-то как раз и стоит за всем этим…

— Хорошо, я поговорю. Сколько всего человек пропало?…

— Пятнадцать.

Ага. Из девятнадцати. И если Ландмейстер исчез одним из первых — нет повести печальнее на свете. Без начальства, без надежды на спасение, конечно же, за месяц посольство тихо-мирно скончалось. Бедняги не могли даже сдаться привратникам, потому что Нора пульсировала, не пуская никого внутрь.

— Ладно, Каринэ, — Денис деликатно накрыл пальцы социолога своей ладонью. — Проводите меня в здание посольства. Мне надо переговорить с оставшимися работниками и просмотреть данные на компьютерах. — Он вздохнул: — Кстати, а что на том берегу канала?

— На том?… А что такое?

— Пустынно, — пояснил Завацкий. — Подозрительно как-то… Здесь народ кишмя кишит, а на той стороне словно вымерло все.

— Ну да. Это кладбище сольо. Помните, я рассказывала о табу? В тех краях бывать запрещено.

— А как же они хоронят?

— Перед смертью у сольо притупляются социальные инстинкты. Умирающий уходит за реку и там остается навсегда.

— А коврик на берегу… во-о-он тот, видите? Это тоже часть ритуала?

Госпожа Михайлян посмотрела на теира, словно на идиота:

— Это наш коврик. Посольский.

— Но…

Внезапно Денис почувствовал, что устал. Голова шла кругом от обилия впечатлений. Навалились апатия и голод.

— Хорошо, — покорно согласился он. — Проводите меня, пожалуйста, в посольство, Каринэ.

Оставшуюся часть дня Денис переписывал в Абу окружающую реальность. С того дня, как его назначили детективом, он вел заметки, стараясь не упустить ничего.

«…Госпожа Михайлян вновь начала рыться в рюкзачке. Нужная бумага все не находилась. Каринэ пыхтела, потела, сдувала со лба непослушную прядь, наконец решилась на крайние меры.

Тарелки поехали в сторону; социологиня перевернула рюкзачок и на столик посыпались карточки, использованные салфетки, стикеры, карандаши. Шоколадка. Книга.

Фузионер.

Я вздрогнул: оружие было взведено. Бесстрашная женщина! Таскать в сумочке четверть Хиросимы… Одно неудачное движение — и от госпожи Михайлян даже пепла бы не осталось».

Завацкий задумался.

Бывают же на свете загадочные женщины!..

Спрятав пистолет в сумочку, она и не подумала поставить его на предохранитель. Денис сам хорош — мог бы и просветить бедняжку. Жизнью ведь рискует.

Или нет? Или фузионер разряжен, а госпожа Михайлян играет с детективом? Следит за выражением лица, за мельчайшими интонациями?…

«Перед моим внутренним взором возникла картина: чудовищный дракон крадется по улицам вечернего города, выискивая жертву. Вот в конце улицы мелькает тщедушная фигурка посла…»

Теир поморщился. Получалось пафосно и наигранно. «Внутренний взор», «картина», «чудовищный дракон»… Мелодрамотятина. И отчего фигурка — тщедушная? Ели-то послы от пуза. Вовсе не тщедушная фигурка должна быть, а совсем наоборот.

Описание кладбищенского берега и вовсе не пошло. Чтобы отвлечься, Завацкий достал из «Скандинавской мифологии» ультиматум сольо. Перечитал еще раз.

Митгард, Митгард…

Сновидцы называли дракона Митгардом, и в ультиматуме тоже так сказано. По легендам, змея, опоясывающего Землю, звали иначе.

Митгард — это земля людей. И одновременно — дракон. Отчего все мифологии так запутаны?… Чтобы лучше понять суть, теир выписал в блокнот текст ультиматума на человеческом языке:

«Люди! Голод довлеет над миром. Пасть следует за нами; мы укажем путь. Митгард голоден! Вас пасти ищут, возможно, близится конец света! ‹Погибнет все, что› над, но и конец суши ‹обязан› голоду.

Митгард поохотится и пожрет весь мир наконец».

Недвусмысленно.

Итак, что же у нас есть?… Теир достал лист бумаги и начертил три кривых круга.

«Первое: ультиматум. Составлен он довольно необычно: некоторые строчки, слова и буквы «Скандинавских мифов и легенд» заляпаны кровью. Странно, что она не просачивается сквозь бумагу и не оставляет отпечатков на соседних страницах. Такое ощущение, что сольо аккуратно наносили капли на листы и тщательно высушивали…»

Денис решил про себя, что посольским разгильдяям доверяться не будет. Сам пролистает все страницы и выпишет заново каждую буковку.

«Второе: Каринэ Михайлян. Фузионер со снятым предохранителем, неестественное поведение…»

Даже версия об эмиссаре сольо не казалась чересчур экстравагантной. Теир поставил у края листа жирный знак вопроса. За Каринэ стоило проследить. Штучка та еще…

«Третье: последовательность событий. Сон — голод — появляются рестораны — исчезают послы. Затем — ультиматум. Рестораны — ловушка для людей? Но зачем так сложно?»

Денис подключился по эфиролинку к посольской сети и принялся просматривать информацию. Выяснилась занятная вещь: работников посольства оказалось не девятнадцать, а двадцать. Первоисследователь земли Соль Марвин Локи перешел Пустой Норой за час до начала пульсации.

Круг пришлось рисовать чуть ли не у края.

«Четвертое: Марвин Локи. Первоисследователь земли Соль».

Первоисследователь — это важно. В любом мире он является ходячей энциклопедией местных обычаев. Скорее всего, маска-медуза названа в его честь, и Шекли тут ни при чем.

Порыскав по базам данных, детектив узнал, что некогда Марвин претендовал на Ландмейстерство. Вот так-так! Ай да ученый!

Скрипнув зубами, Денис расширил четвертый круг и дописал:

«Возможно, ненавидит Ландмейстера и плетет интриги против него. Возможно, используя свои знания, спровоцировал события, приведшие к расследованию».

В голове шумело. После нескольких часов общения с Абу хотелось на солнышко, поразмять ноги, поболтаться по городу. Увы! За окнами быстро темнело. Близился вечер — время голодного дракона.

Из двадцати человек на Соль пропало пятнадцать. Значит, осталось всего пятеро.

Каринэ Михайлян и Марвин Локи — о них разговор особый. Оставались еще трое: атташе-биолог Киннар II, сенешаль Митяев и повариха баба Аля. Теир еще раз перечитал список служащих, хмыкнул и отправился на поиски.

Идти коридорами покинутого посольства было жутковато. Теир считал себя человеком неробкого десятка, однако мертвое здание угнетало. Что-то щелкало под потолком, в стенах журчала вода. Как это часто бывает в домах с привидениями, обычные шумы ушли, а их место заняли звуки мистические.

К счастью, не во всем. Повариху Завацкий нашел быстро: она отдраивала кастрюли, и звон стоял такой, что сразу становилось ясно — люди живы. И будут живы, пока такие вот бабы Али дежурят на кухнях.

Рядом с толстенькой краснолицей украинкой призрачными и смешными казались опасности земли Соль. Голодные драконы, написанные кровью ультиматумы и пятнадцать сожранных послов.

Алевтина Михайловна Загоруйко великолепно разбиралась в ситуации. Некогда Фрейд объяснил все проявления человеческой психики через сексуальность. Алевтина пошла дальше. Полтора часа Завацкий слушал ее теорию, включавшую в себя чакры, коммунистов, лодошей и соевые продукты.

Не обошлось без конфузов. С очаровательной старческой наивностью баба Аля путала протеины и пантеизм. Кроме того, она верила, что «одиозный» — синоним слова «голый». Выслушав историю о технике, в шкафу которого нашли «одиозную секретутку Галочку», Денис заскучал.

Разговаривать с поварихой оказалось тяжело. Она отвлекалась, философствовала, пускалась в воспоминания… Но курочка по зернышку клюет; кое-что из бабкиной болтовни оказалось полезным. Добавилась стрелочка от Марвина к госпоже Михайлян.

Дело в том, что Каринэ попала в штат по протекции, — еще в те времена, когда власть первоисследователя не оспаривалась.

Сам Локи, хоть и не считался пропавшим без вести, в посольстве не жил. Он изучал сольо и общался с ними напрямую. Орден одобрил его исследования, и Ландмейстеру ничего не оставалось, как смириться с вольной жизнью своего противника.

Четвертый пункт — кружок Марвина — пришлось расширить, так что он залез во владения Каринэ.

Если Алевтину Михайловну Завацкий обнаружил по звону кастрюль, то сенешаля Митяева пришлось искать по запаху. Из кабинета мастера охраны несло канифолью, горелой изоляцией, машинным маслом.

Голод на Митяеве сказался самым удручающим образом: сенешаль выглядел худым, как щепка. Не впрок пошла ему пайковая пицца, коробки от которой валялись по всему кабинету. Не в коня чипсы, решил Денис, глядя на лошадиное лицо сенешаля.

О дисциплине что уж говорить… Сапоги не чищены, воротничок не подшит, мундир болтается, как на вешалке. При этом нельзя сказать, что вояка наплевательски относится к своей внешности: волосы он зачесывает так, чтобы те закрывали лысину. Увы, безуспешно.

— Денис Завацкий. Детектив, — теир ткнул пайцзу под нос рыцарю.

— Рад служить Ордену! — вытянулся в струнку сенешаль. — Евстигней Митяев.

— Садитесь, Митяев. Мне бы хотелось узнать некоторые вещи.

Вояка уселся и преданно заморгал. Денис оглядел комнату, пытаясь найти свободное кресло. К сожалению, сесть было негде: все пространство занимали радиоаппаратура, свернутые жгутами провода, паяльники, микросхемы. Детектив потоптался, потоптался, да так и остался стоять.

— Вы вели расследование исчезновений послов?

— Так точно, господин детектив. Вел. Как есть вел.

— Можно ознакомиться?…

— Рад буду служить… так сказать!..

Негнущимся пальцем Митяев включил машину. Компьютер зажужжал; загорелась оливковая панель допотопной армейской «Аники».

— Отвернитесь, господин детектив, я введу секретный шестибуквенный код. Вот… все, готово!..

Минут десять Завацкий наблюдал, как на экране разворачиваются кривые и графики, мелькают строчки докладов и меморандумов. Наконец до него дошло: Митяев добросовестно, тупо, а главное — безупречно шил дело Киннару II, биологу. Следующему из списка выживших. В ход шло все: эфемерная взаимосвязь между исчезновениями послов и научными озарениями Киннара, украденный из запасника проектор, скрупулезный учет меню биолога, наконец.

Денис поднял на сенешаля глаза.

— Вы что, все это серьезно?

— Виноват, — не понял тот. — Что именно?…

— Ну… меню, проектор… Смотрите, что у вас написано: «8 апреля. Обнаружена в номере обертка от шоколадной плитки марки «Альпенголд». Пропал Клаус Доннель, гражданин Швейцарии…» И вот дальше: «Взял у Татьяны Ли взаимообразно сумму в размере двадцати рублей. Означенная выше Татьяна Ли пропала 10 апреля…»

— Виноват, — повторил Митяев. — Что вам конкретно не нравится, господин детектив?…

— Так ведь к кому угодно придраться можно! Каринэ не пробовали обвинить?… У нее в рюкзачке тоже шоколадка лежит.

— Зря ерничаете, господин детектив. Зря! У меня система. И госпоже Каринэ в ней найдется место. И господину Марвину.

Митяев смотрел на теира безумным птичьим взглядом:

— Марвин, между прочим, у Киннара в гонцах. Потенциальный диссидент! Вы в курсе, что он бывший яхтсмен?

Пальцы сенешаля забегали по клавиатуре. Завацкий не верил своим глазам: досье, на которое он любовался, требовало минимум серебряной пайцзы!

— Вот, смотрите: «…три года в Рижском яхт-клубе «Роза Ветров». На собственной верфи… трам-пам-пам… реконструировал древний викингский драккар «Нагльфар». — Митяев поднял глаза. — Драккар сгорел, но поплавать ребята успели изрядно. Слушайте дальше: «Заядлый рыбак. Написал несколько статей по мифологии, ни одна не была напечатана… в их числе «Тюр или милосердие», «Куда плывет Нагльфар», «Проблема посмертия в разных мифологических традициях». Видите?…

— Что я должен увидеть, господин Митяев?… — понемногу закипая, осведомился Денис. — Посмертие в мифологических традициях?

Терпеливо, словно ребенку, сенешаль объяснил:

— Вы, господин детектив, рассуждаете недопустимо косно. Яхтсмен? Яхтсмен. Значит, способен построить лодку. С инструментами в его модуле это раз плюнуть. Рыбак — значит, не умрет с голоду, пока будет сплавляться по реке.

— Да куда по реке? Зачем?!

От нелепости вопроса Митяева передернуло:

— Куда? В логово, конечно. Господин детектив! Умоляю, не сбрасывайте со счетов Марвина! Хотя главный злодей, конечно же, Киннар II.

Уже собравшись уходить, Завацкий полюбопытствовал:

— А что это у вас за аппаратурка, если не секрет?

— Это? — засмущался Митяев. — Так, ничего, господин детектив… Науками в свободное от службы время балуемся.

— А именно?

Митяев вытянулся. Официальным голосом объявил:

— Производим планомерные научные исследования. В области конструктивного налаживания диалога с внеземным разумом, господин детектив. По радио, значит. Поскольку у солян радиовещания нет и эфир чистый.

Денис опешил:

— А сольо, сольо-то чем вам не внеземной разум?

— Сольо? — сенешаль хихикнул, словно детектив сморозил невесть какую глупость. — Это разум, да. Конечно.

Оставалось найти последнего атташе. Перед тем как отправляться в путь, Денис тщательно занес все свои догадки в Абу. Кроме того, перелистал «Мифы и легенды…», выписал заляпанные красным буквы. До последнего пробела.

Одна странность привлекла его внимание.

Конечно же, Митяев нес несусветный бред. Любой здравомыслящий детектив просто посмеется над этими домыслами.

И все же, все же…

Всякий раз, как он открывал книгу, перед его глазами представала одна и та же страница. Посвященная — sic! — «Нагльфару».

К этим страницам обращались чаще всего. Они были сильнее прочих захватаны пальцами. Кого-то очень интересовал «Нагльфар».

Корабль из ногтей мертвецов.

— Господин Киннар? — осторожно позвал Денис.

Тишина в ответ насмешливо вздохнула. Лабораторный этаж казался вполне обжитым: тут и дорожки были почище, и лампы светили в полную силу. Теир двинулся по коридору, открывая все двери. За одной из них и обнаружился атташе.

Киннар II сидел на столе в позе лотоса, читал книгу и жрал спагетти с грибами. Уж простите, что я так грубо, — язык не поворачивается назвать это «ел».

— Здравствуйте, господин Киннар, — вежливо и с достоинством поклонился Денис.

— Киннар второй, — сварливо отозвался биолог. — А ты кто будешь? Каких краев?

— Денис Завацкий. Я детектив Ордена.

— Ишь! — хмыкнул тот. Однако со стола слез и ниц простерся.

— Ну, ну! Вставай, — миролюбиво потрепал его по плечу Завацкий. — Вполне достаточно поясного поклона, я не сторонник церемоний.

Жирная туша биолога замерла. Джинсы были малы Киннару, линялая рубашка выбилась из-под пояса, и Денис с омерзением заметил торчащее нижнее белье. И такие люди представляют Орден в варварских краях!

Атташе поднялся и преданно замигал. Густая борода не могла скрыть некую детскость в его лице. Бог знает, в чем тут было дело: в капризном ли изгибе губ или оттопыренных ушах? В длинном буратинистом носу? А может, глазки биолога тому виной: смотрел сквозь них простодушный младенец, для которого мир — одна большая погремушка, а все взрослые — няньки, кормилицы и поильцы.

— Ты че, всегда с рюкзаком таскаешься?…

— Бывает. — Денис скинул рюкзак с плеча, достал «Скандинавские мифы и легенды». — Узнаешь?

— Ультиматум. Как же, книга тяжелой судьбы.

— Можешь провести экспертизу?

— Зачем? — Он ухмыльнулся. — Думаешь, кровищей книжку заляпали? А хрен тебе! Вернусь на Землю, напишу диссертацию.

— Вернешься. А экспертизу сделай. Не я прошу — Орден просит. Вот это слово, видишь, бурым замазано, и это.

Киннар II барским жестом принял книгу и отправился к анализатору. Проходя мимо тарелки, подхватил пук спагетти, отправил в рот.

— Что, дракона будем ловить? — оборотился он к теиру, стоя возле анализатора. — Дело, дело… И Мьельниром по башке.

Денису было ужасно интересно, откуда у биолога такое роскошное имя. Однако напрямую спросить он постеснялся:

— Ты на чем специализируешься? По какой теме?

— Общая биология сольо, конечно, — пожал тот плечами.

— Расскажи, кто они?…

— Общественные животные.

— Как мы?

— О нет! Мы — иное. Сольо… Локи считает их паразитами. Мол, множество умов паразитируют на одной тушке.

— А ты как считаешь?

— По-моему, это рой. Вроде муравьев или пчел. Ты в курсе, что до нашего прибытия на Соль было всего три обитателя?

— Нет. — Денис подкатил кресло, уселся и иронично спросил: — Соль-отец, Соль-сын, Соль-дух святой?

Вместо ответа биолог сморщился. Сгреб с тарелки остатки еды, запихал в рот.

— Сольо умнее нас. Честно. Ультиматум составили одновременно на двух языках… А мы, тупые, в панику — кровь на страницах!

— А на самом деле что?

— Аминосоль. Пахучие железы. Секреты. Каждое слово — новый запах… Ты думаешь, чего солянки плачут, когда ты подходишь? От тебя потом несет, на их языке это «твои междуреберья недостаточно мускулисты». Как нашей девчонке сказать, что у нее ноги кривые.

— Хм… Интересно. Расскажи тогда, как они умирают, Киннар… Киннар второй.

— Можешь звать просто Кином. Предки фанатели от ролевых игр, ссудили имечком. Кинг оф Нарзаниум… Тебе о кладбищах рассказать?

— И о кладбищах тоже.

Как оказалось, Денис сделал правильный ход. Свою профессию Киннар любил; о рое сольо рассказывал страстно, увлеченно. Биолог увлекся повествованием настолько, что едва не пропустил момент, когда анализатор закончил работу.

— …и вот ты думаешь, что если рой, так отдельная тушка не важна? Хрена с два!.. У них проблемы круче, чем у пчел. Смотри…

На экране появилось несколько сложных конструкций. Из некоторых торчали когти, усы, сочленения позвонков. Может быть, археологи и способны по кости воссоздать динозавра, но Денис, хоть убей, не понимал, как этот эшеров бред складывается в живое существо.

— Вот это — скелет сольо.

— Он что, не цельный?

— О! Сразу сообразил. Слушай дальше, здесь тонкий момент. Все, что связано со смертью, у сольо табуировано. Как секс у тетушки-не-вредимки. На кладбищах сольо, кроме Марвина и умирающих, никого нет. Но вот проблема: для замкнутого круга воспроизводства кости должны возвращаться в рой. Помри, но скелет родине сдай. Понимаешь?

Денис напрягся. Где-то здесь, близко-близко таилась разгадка… Киннар поторопился объяснить:

— Тушка течет. Ф-ф-ф! Вонь на всю округу, слизь впитывается — это нормальный круговорот. А кости — нет. Кости прочные. Поэтому беднягам приходится выкручиваться. У них есть тварь вроде трутня, только наоборот. Ларгиф называется. Трутни оплодотворяют королеву, а Ларгиф жрет кости. Потом возвращает их в рой, и матка может рожать новых солянок.

— В обществе сольо Ларгифов не любят?

— Отщепенцы, как ассенизаторы у нас. Марвин говорит, что кости — он их называл «когтями мертвецов» — идеальный строительный материал. Будто бы, если заглянуть в реал, — все дома на этих когтях держатся.

Денис напрягся. Когти мертвецов… ногти! В памяти моментально всплыло: «Нагльфар». За ним почему-то «рыбалка». Рыбалку Завацкий с негодованием отмел, а «Нагльфар» подчеркнул в уме двумя жирными линиями. Руки чесались дополнить схему новыми кружочками.

— В реал?…

Киннар II поскреб подбородок. Ухмыльнулся.

— Реал — это если медузу снять. Марвин так без медузы и живет, остальные не смогли. Хоть все пробовали. Я часа три продержался и скис. На стенку полез, весь в блевотине. Ору, чтобы масочку обратно вернули. — Послышалась трель звонка. Биолог встрепенулся: — Понимаешь, — он пошел к анализатору, — это скотский мир, просто мы всего не знаем. К примеру, девятиэтажки — это не просто дома, а сами сольо: Хорошо хоть Марвин настоял, чтобы посольство строили из земного кирпича. Сидели бы сейчас в солянке.

Он отщелкнул зажимы и достал книгу.

— Подожди, — остановил его Денис. — А медузы?

— Медузы — тоже сольо, только другие, бесхребетные… Думаешь, почему на кладбище ни одного скелета? Медузы их не видят. Табу. И мы не видим вместе с ними.

— Как можно снять медузу?

— Берешь спиртик — вжик! Для прочистки оптических осей. Можешь кофеем лицо протереть.

— А чай? Годится?

— Если крепкий.

Киннар протянул Денису распечатку с результатами анализа. Как он и говорил, книга была заляпана не кровью, а аминосолем — пахучим веществом, которое сольо использовали для общения друг с другом.

— Что, детектив, не ожидал? — подмигнул биолог. — Ты не уходи, поболтаем. Какой-нибудь случай расскажи. У вас, теиров, наверное, разное случается?

Денис пожал плечами.

— Случается… А думаешь, мог Марвин спровоцировать нападение сольо на землян? Отшельник, экспериментатор…

— …мэд сайнтист, — в тон подхватил Киннар. — Ага, как же!.. Трудяга он кабинетный. Все зубы Ларгифам считает. Кстати, курьез: оказывается, кости можно сцеплять наподобие головоломок — чертовых узлов. Тогда Ларгиф не может их сожрать — в пасть не лезут. Он еще хохотал: «Мол, выстрою башню из слоновой кости».

— Кто, Ларгиф?

— Нет, Марвин.

Схема обретала солидность. На листе бумаги она не умещалась, и Денис занес ее в память Абу.

«Пятое: кладбище сольо. Ларгиф — аутсайдер роя сольо, пожиратель костей».

От него тянулась прямая стрелочка к Марвину:

«Первоисследователь живет на кладбище сольо. Без маски-медузы. Внимание: Марвин способен сделать кости сольо «несъедобными» для Ларгифа. Террор?»

Марвинский кружок еще расширился:

«Кости сольо — когти (ногти?) мертвецов. Марвин — яхтсмен, опыт постройки кораблей. Инструменты в научном модуле. Идеальный строительный материал».

Последняя фраза была подчеркнута двумя жирными линиями — как Денис любил. Следующий шаг был ясен и ребенку.

Башня из слоновой кости? Ха! На такую чушь мог купиться лишь дилетант.

Будем знакомы, господин Локи. Итак, кто перед нами? Амбициозный неудачник, фанатик от древнескандинавской мифологии. Его научные статьи не печатают журналы, Ландмейстером его не сделали. Корабль, его детище, погиб в огне.

Что остается бедняге?

Денис наугад (о нет, совсем не наугад!) раскрыл «Мифы и легенды». Торжественно добавил в схему шестой пункт:

НАГЛЬФАР

И ниже:

«Нагльфар» (мифол.) — корабль из ногтей мертвецов. Согласно скандинавским мифам, мертвецы плывут на нем, чтобы принять участие в битве перед концом света. Предводительствует «Нагльфаром» бог огня Локи».

Ночью Завацкого преследовали кошмары.

Мчался по улицам ночного города призрачный драккар; клочьями тумана вились по мачтам паруса, и голодные духи стояли у бортов — с автоматами и фузионерами на изготовку.

Денис умывал лицо в ванной комнате. Чай из Марфушиного термоса неприятно щипал глаза. Кровавые капли падали в раковину, смешиваясь с брызгами зубной пасты. В зеркале горестно застыла уродливая муравьиная морда.

Внезапно отражение превратилось в Каринэ. Теир вздохнул: худшие ожидания сбылись. Хоть какая-то определенность!

Социологиня испуганно подхватила рюкзачок, принялась рыться в нем.

Вспышка! Хлопья пепла осели на пол. «Нагльфар» развернулся, и Денис увидел Каринэ, пригнувшуюся у борта с фузионером в руках.

Мертвые послы отправлялись сражаться с драконом.

Зуммер Абу запищал ровно в восемь утра. Денис встал, умылся. Заглянул к Алевтине Михайловне за завтраком, а потом спустился в зимний сад.

Информации вполне хватало, чтобы делать выводы. Требовалось лишь поразмыслить немного. Детектив разложил на коленях ноутбук и вызвал на экран схему.

Итак: что у нас есть?

Марвин Локи, первоисследователь земли Соль. Честолюбив, порывист… Яркая, сильная личность, если не лжет досье. Претендует на место Ландмейстера Соль, но, увы, у Ордена свои резоны.

Проиграв первый раунд, Локи внедрил в штат своего агента, Каринэ Михайлян. Конечно же, когда начались чудеса с драконом и голодными послами, идея о расследовании не возникла на пустом месте. Ее Ландмейстеру подсказала Каринэ. А ей — Марвин.

У сторонних наблюдателей может возникнуть вопрос: откуда взялся дракон? Объяснение у нас есть — и прешикарнейшее! — но его мы отложим на потом.

Нора запульсировала; это спутало карты всем игрокам. А может, и нет. Первоисследователь, лучше других зная Соль, мог сидеть в научном модуле и ждать. Когда же послы один за другим отправились в пасть дракона, никто не мог помешать Марвину взять власть в свои руки.

Кроме эмиссара Ордена.

Естественно, Марвин забеспокоился. Кто он, эмиссар — враг или друг? Способен ли стать союзником? Или же он — тупой инквизитор-особист, чья цель расправиться с инакомыслящими?

Прощупать настроения Завацкого должна была Каринэ. Милая, влюбленная, самоотверженная Каринэ. Взялась она за дело с присущим ей жаром: тут и ответы невпопад, и взведенный фузионер в рюкзачке, и сумбурная ловля дракона… Интересно: а если бы детектив показался ей опасен? Неужто стала бы стрелять?

А ведь может. Боевая девчонка!

Денис вздрогнул. Та, о ком он думал, появилась в дальнем конце сада. Смущенно улыбаясь, госпожа Михайлян подошла к Завацкому:

— Здравствуйте, Денис. Можно я посижу с вами?…

— Доброе утро, Каринэ. Рад вас видеть!

Один Бог ведает, что изменилось за ночь, однако социолог не выглядела той взбалмошной террористкой, каковой показалась вчера. Быть может, дело в одежде?… Каринэ надела простенькое белое платьице, в котором выглядела студенткой-простушкой. Потертый рюкзачок сменила на сумочку; Денис был уверен, что фузионер — там. Лежит себе между фломастерами и обертками от карамели.

— Как вам спалось? — девушка присела возле ног теира. — Ночью была такая жара…

— Плохо я спал, Каринэ. Дурные сны, знаете ли…

Завацкий вгляделся в безмятежное лицо секретаря. «У кого вы украли фузионер? — хотелось спросить ему. — Для чего вам этот спектакль?»

А что бы она ответила?

«Я не могу жить без маски-медузы. Но иначе мне не проникнуть на кладбище. На кладбище, по которому бродят Ларгифы и мой любимый. Поэтому мне пришлось выслеживать вас, шпионить ради Марвина…»

Денис вздрогнул. Голос Каринэ прозвучал в голове так явственно, отчетливо… Он помотал головой, отгоняя наваждение.

— Как вы думаете, где сейчас первоисследователь?

— Марвин? Понятия не имею.

— Лжете. Отчего вы все время лжете, Каринэ? Это ведь он вас послал навстречу мне! При том бардаке, что творится в посольстве, он единственный, кто должен владеть ситуацией.

Девушка молчала, наблюдая за теиром сквозь полуприкрытые ресницы.

— Поймите, я не враг вам. Я детектив, мне надо докопаться до истины. Вы же таскаете в сумочке взведенный фузионер. Уверен: оружие краденое!

Вновь тишина. И тогда Денис выложил свой последний козырь:

— Вы хоть знаете, что в любой момент можете вспыхнуть, как свечка? Отправиться прямым ходом на борт «Нагльфара»?

— Что?… Как вы сказали?…

— Ваш фузионер готов к бою, Каринэ! Он в любой момент может выстрелить.

— Нет… вы… про «Нагльфар»?…

«Простите меня, Каринэ! — взмолился про себя теир. — Вы не оставили мне иного выбора».

— Сумочку дайте сюда, — он уверенно протянул руку с пайцзой. — Властью Ордена!

Каринэ безропотно скинула с плеча ремешок:

— Пожалуйста.

Завацкий нащупал оружие: так и есть! Предохранитель снят. Незаметно выщелкнул батарею, достал фузионер и принялся объяснять:

— Вот этот рычажок, видите? В этом положении фузионер готов к бою. В этом — отключен, сдвигаем. Теперь вы не сможете случайным движением отстрелить себе голову. Держите!

— Спасибо. — Губы Каринэ тряслись. Она нервно теребила сумочку в руках: — Откуда вы знаете о «Нагльфаре»?!..

— Каринэ, — твердо произнес Денис, — взглянем правде в глаза. Ваш друг Марвин — межмировой террорист. Он воспользовался доверием роя Соль и захватил в заложники местного жителя — Ларгифа. Он связал кости мертвых сольо так, что Ларгиф не способен их проглотить. Отныне рой не может породить новых особей. Мало того, следуя безумным обрядам земной мифологии, Марвин выстроил «Нагльфар» — корабль из ногтей мертвецов. Из костей сольо!

— Какой ужас! Я не знала!

— Естественно, рой Соль оказался игрушкой в его руках. Угрожая сольо тотальным геноцидом, Марвин натравил их на землян.

— И этот человек… и я его…

— Каринэ! Помогите мне найти его. Проведите меня на кладбище сольо. Я должен поговорить с Марвином.

Как зачарованная, девушка кивала в такт его словам. Затем вскочила:

— Да-да, идемте же!.. — потянула Дениса за рукав, беспомощно оглянулась: — Ну что же вы?…

Завацкий торопливо запихал ноутбук в рюкзак. Теперь главное — не зевать!

На ходу он достал из рюкзака термос. Отвинтил крышку, принюхался. Едкий чайный дух ударил в ноздри. Плесени наверняка нет, теириня привратников убила ее, а вот ядреная заварка осталась. Несет могучий заряд кофеина для несчастной медузы.

— Что ж… Значит, идем к «Нагльфару».

И вновь судьба вывела Дениса на берег кладбищенского канала. Завацкий стоял рядом с нелепым ресторанчиком и всматривался в изменчивый пейзаж Соль.

Резиновый коврик все так же лежал на другом берегу. Это еще больше утвердило детектива в его догадках. Конечно же, рядом с ковриком в волнах залива качался «Нагльфар», невидимый из-за табу сольо. Вот она — истинная логика!.. Это вам не митяевские домыслы.

— Все, — Каринэ опустила плечи. — Туда… я не знаю, как туда попасть. Сольо находят путь, лишь когда умирают.

— Понятно. Что ж, спасибо, Каринэ. А теперь отвернитесь.

Девушка замигала непонятливо.

— Я смою маску, — объяснил Денис, — а это зрелище не из приятных. Вы ведь остаетесь?

— Мне нечего ждать на этом берегу. Я отправлюсь с вами. К Марвину.

— Но Киннар говорил…

— Мало ли что он там болтал… Все меняется. Я с вами!

Завацкий осторожно налил в крышку термоса темно-коричневой жидкости и протянул девушке. Затем плеснул чаю на ладонь, зажмурился и растер по лицу.

Земля дрогнула. Кожу обдало жаром, затем защипало щеки, а нос словно утонул в комке теста. Ощущения сменяли друг друга с невообразимой быстротой. Денис почувствовал, как с лица сорвался кусок студня, капнул на руку. Закричала Каринэ.

Медуза расплылась горячей жидкостью и потекла по подбородку.

Детектив жмурился изо всех сил, тер лицо, пытаясь содрать с кожи останки твари. Наконец, решившись, он распахнул глаза.

Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась темно-зеленая трясина. Полупрозрачное желе, местами заполненное озерцами леденцово-зеленой влаги. Колыхались студенистые холмы, пронизанные кровеносными сосудами, хлопали полотнища плоти, напоминающие пленки кальмаров, вились устричные языки. Теир ощутил себя брошенным в миску, полную рыбьей требухи.

Рядом на коленях стояла Каринэ, закрывая лицо руками. Из-под ее пальцев сочилась черная жижа.

— Каринэ! Вставайте, Каринэ! — Теир осторожно обтер лицо девушки полой халата.

Социолог в ужасе прижалась к Денису. Сердце ее часто колотилось.

— Марвин вызовет меня на дуэль, если увидит, — шепнул ей детектив. — Идемте! Нам следует найти кладбище.

Она кивнула испуганно, однако глаз не открыла.

— Ну же!

Из ближнего холма вытекла студенистая струя, похожая на рыбью молоку. Она разбухла, выпустила лапы, безглазую голову, раздула подмышечные мешки и стала похожа на больного тритона. Тварь поводила уродливой складчатой мордой, словно прислушиваясь, и двинулась в сторону людей.

Нравы сольо поражали простотой и свободой, в чем Денису тотчас пришлось убедиться. Трясина на пути чудовища протаяла, в желе возникла ритмично сжимающаяся воронка. Тритон наполз на нее брюхом, забился в такт пульсациям, заворочался. Бородавки на его теле вспухли белесыми пузырями, словно жвачка, которую надувает ребенок.

— Никого не стесняются, сволочи, — с неожиданной злостью выдохнула Каринэ. — Прилюдно совокупляются! Уроды! — Она ухватила теира за рукав, потянула. — Пойдем, Денис! — голос ее звучал моляще. — Не могу на это смотреть!

В этот миг судорога прошла по холмам. Студенистая плеть хлестнула по земле; тритон вытянулся вверх на тонких паучьих ножках, и теир понял, что все не так просто. Белесые бородавки на теле твари превратились в медуз. Мир Соль пытался вернуть заблудших землян в благостное неведение.

— Денис, смотри… это их солдаты…

Четыре бледно-зеленые струи текли в студне; остро отточенные костяные лезвия торчали наружу. Похоже, они экономили силы, передвигаясь в теле роя.

— А ну не двигаться! — теир поднял руку в предупреждающем жесте. Детектив Ордена и Чужие… Ах, Рипли, Рипли, как тебя здесь не хватает!..

Сольо замерли, растекаясь масляными лужами.

— Возьмите маарски! — отчаянно пробулькал тритон. — Не надевааарйте, но возьмиирте!.. Вы не выыырживете без них!..

Медуза шлепнулась рядом с Завацким.

— Благодарю тебя, Соль. К сожалению, доверие меж нами утрачено. Оставь своих детей себе, пока не придем к соглашению опять!

Каринэ уже бежала к леденцовой реке, и в руке ее поблескивал фузионер. Завацкий двинулся следом, стараясь не спускать с тритона глаз. Трясина под ногами колебалась, но вес тела держала. Рыбий студень… И запахи соответственные — аппетитные, пряные. Не хватает лишь морковных звездочек и горошин перца, вплавленных в желе.

— Вон туда, туда!.. Видишь?…

Бледно-зеленоватый мускул, висящий над маслянистой рекой, судорожно сократился. Теир выждал, пока «мост» успокоится, и побежал за девушкой.

Пространственный идиотизм отступал. Все понятнее становилось, как студенистые холмы соотносятся с городскими зданиями, а пучки кольчатых трубок — с деревьями. Денис заметил вдалеке металлически поблескивающий бок посольского модуля.

Кладбищенская земля впереди… Вон — заросла хрупкими кораллами костей, как варенье плесенью.

— Марвин! Ма-а-арвин! — закричала Каринэ. Ринулась вперед, не разбирая дороги, так, что мост-мускул не выдержал, забился тревожно. Денис едва не оказался по уши в леденцовом сиропе.

— Каринэ!

Из чащи кораллов вынырнул человек в экзоскелете. Ростом он уступал Денису, зато был шире в плечах и массивнее. Лицо его в первый миг показалось Завацкому отталкивающим. Выступающая вперед нижняя челюсть, коротко стриженная бородка, глаза чуть косят… Волк волком.

— Карина, что случилось?

— Не двигайся, Марвин! — в голосе Каринэ прозвучали истерические нотки. — Ни с места! Именем Ордена, ты арестован!

Ствол фузионера уперся в грудь первоисследователя.

— Карина, что за бред?

Девушка всхлипнула. В этот миг подоспел Денис. Помахал в воздухе пайцзой, небрежно осведомился:

— Ну-с, господин Локи, бог огня… Показывайте: где вы прячете «Нагльфар»?

Место рядом с резиновым ковриком пустовало. Там, где должен был находиться корабль, провозвестник конца света, не было ничего.

— Итак, значит, Киннар… Этот самоуверенный профан… и Митяев — дурак в квадрате!..

Первоисследователь откинулся в кресле и принялся хохотать. Смеялся он хорошо: открыто, с душой, взахлеб. Было в его смехе нечто оперное, шаляпинское.

— Говорите, книжку раскрыли!.. Ох-хи-ха-хо-хо!.. А там — «Нагльфар»!.. Эх-ху-ха-хи-хи!

Денис нахмурился. Поведение Марвина никак не вязалось с той ролью, какую детектив ему приготовил. Ролью обвиняемого.

— Так значит, «Нагльфар»? — веселился Локи. — Корабль из ногтей мертвецов? Подождите!

Он нырнул в крохотный металлический чуланчик, расположенный в самом хвосте научного модуля. По всей видимости, там располагался склад инструментов.

— Сейчас, сейчас… подождите… — донеслось из чулана.

Каринэ хмурила лоб, недоуменно разглядывая фузионер.

— Постойте… он что же… разряжен?

Денис ожег ее яростным взглядом. Ну как можно быть такой дурой?! Он уже открыл рот для гневной отповеди, как появился Марвин:

— Вот, держите, — протянул он Завацкому книгу.

Каринэ заглянула через плечо детектива, пытаясь прочесть название.

— Представьте, что ультиматум был вписан в страницы этой книги. Как бы изменилось ваше видение дела?

Денис поморщился. В руках его был читаный-перечитаный экземпляр ершовского «Конька-горбунка». Он послушно раскрыл книгу. Одна из страниц загнулась; из-под уголка виднелись строчки:

«Море сильно закипит, повернется рыба-кит…»

— Я дурак, — самокритично признал Завацкий. — Почище Митяева.

— А все же? Мне очень интересно!..

— Вы ведь рыбак, Локи? — убитым голосом осведомился Денис. — И ваша теория, с которой не согласен Киннар…

— Земля Соль — это и есть та самая пресловутая Рыба. Дракон. Митгард, если угодно. Сольо живут на ее чешуе, подобно ершовским мужичкам. Скорее всего, «рыба» и не подозревает о своих пассажирах.

— Как же тогда объяснить охоту? — испуганно пискнула Каринэ. — Гибель людей?

— О, это просто. Не было сожранных послов. Рыба-кит проголодалась, и сольо восприняли ее голод как свой собственный. Люди тоже его ощутили. Великий дракон Митгард — дракон и мир одновременно, человек и пароход — решил нырнуть и поохотиться.

— А ультиматум? — Денис принялся рыться в рюкзаке. — Вот, смотрите.

Люди и бо глад довлеет над миром. Пасть следует за наами; мыы! укажем путь. Митгард голоден! васс пасти ищут. Возможностии. Близится конец светаа! Над но и — конец суши! голоду!

Митгард поохотится и — пожрет весь мир. Наконец.

— Может быть, вы его сами истолкуете? По-новому?…

Завацкий покраснел. Достал лист бумаги и принялся писать. Он пыхтел, черкал, ругался сквозь зубы. Наконец протянул Марвину перевод ультиматума на человеческий язык.

«Люди и бог! Лад довлеет над миром. Упасть следует за нами, мы укажем путь. Митгард голоден; вас спасти ищут возможности. Близится конец света ‹станет темно›. На дно — и конец суши ‹жажде› и голоду.

Митгард поохотится, и ‹наш мир› наконец насытится».

— В основном, верно.

— Где же послы? — спросила Каринэ. — И почему ты мне ничего этого не рассказал?

— А ты бы поверила? При твоей-то романтичности!.. Думаю, никто бы не поверил. На время нырка сольо прячутся в безопасные убежища; попутно они эвакуируют послов. Я потом покажу вам, где они «упали за нами». В посольстве засилье чиновников, мне нужно было устроить эту демонстрацию.

— Так вы все-таки причастны к исчезновению послов?

Локи поднял руки.

— Я лишь давал рекомендации, кого за кем эвакуировать. Денис, отчего у вас такой кислый вид?…

— Я провалил расследование.

— Ну-ну! К чему так уныло? Если правильно составить отчет… вы меня понимаете?

— Понимаю. Вы не теряете надежды стать Ландмейстером.

Детектив и первоисследователь переглянулись.

— А хотите увидеть чудо? — предложил Марвин. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вы ведь слышали, что на Соль до нас обитало всего три живых существа?…

— Соль-отец, Соль-сын, Соль-дух святой?

— Нет же. Рой Соль, Рыба-кит и… В общем, пойдемте. Я покажу вам Китенка.

Завершаем публикацию заметок о зарубежном жанровом комиксе (начало см. в № 1 за этот год). Две последние остановки — Америка после времен расцвета комикса и рисованный мир континентальной Европы.

«Золотая эпоха» американского комикса закончилась в 1950-е годы — в то время, когда «Золотой век» литературной фантастики находился в апогее. Популярность НФ, конечно же, сказалась и на тематике графической прозы тех лет, здесь тоже доминировали Science Fiction и Fantasy.

На короткое время НФ-комиксы об освоении космоса и необычных достижениях науки заметно потеснили на рынке истории о супергероях. Назовем некоторые наиболее примечательные рисованные НФ-серии 1940- 1950-х: «Космический Смит» (Space Smith, 1940–1941) Берта Уитмана, «Атомный человек» (Atomic Man, 1944) Чарлза А.Войга, «Космический кадет Том Корбет» (Tom Corbet — Space Cadet, 1951–1954) Пола С.Ньюмана и Рэймонда Бэйли, «Бионическая женщина» (Bionic Woman, 1955) Джона Эдмонда Спарлинга, «Одинокий пришелец» (The Lone Spaceman, 1954–1955) Уоррена Тафтса[6] и др. В те же годы вышел многотомный графический роман Алекса Тота «Машина времени» (1957) — лучшая комикс-адаптация классического романа Герберта Уэллса.

Столь же активно развивался в рисованной литературе и жанр фэнтези. Самым известным апологетом этого направления был журнал «Weird Fantasy» (1950–1953) издательства «ЕС Comics». Это издание, родившееся на базе другого журнала — «Mad Magazin», ориентировалось в основном на темную фантастику: хоррор, мистику, фэнтези — хотя появлялись на его страницах и НФ-истории. По большому же счету, «Сверхестественные фантазии» оставили след в истории фантастики благодаря тому, что с журналом активно сотрудничали многие именитые писатели — например, Рэй Брэдбери, Ричард Матесон, Курт Воннегут.

Конечно, живительная струя НФ заметно омолодила комикс, однако «коммерческая кривая» всей рисованной литературы стремительно ползла вниз, тиражи падали. Но даже не это обстоятельство поставило точку, прервав самый благодатный период графических историй. Тогда же, в 50-е произошло событие, едва не погубившее вообще всю комикс-индустрию Америки.

А началось все с вполне безобидного, очень ироничного и «отвязного» межавторского комикс-сериала «Склеп ужасов» (Vault of Horror, 1950)[7], знакомого нашим читателям по его экранизации — телесериалу «Байки из склепа».

Очень сильно напугал этот комикс. Но не подростков, которым он был адресован, а американских конгрессменов, открывших новую «охоту на ведьм», вылившуюся в сенатскую комиссию по изучению связи комиксов и подростковой преступности. Не последнюю роль в этом деле сыграла книга известного психолога Фредерика Уортхэма «Совращение невинных», в которой автор доказывал, что комиксы-де призывают подростков к насилию и сексуальной разнузданности. Занятно, но десятилетие спустя тот же Уортхэм в книге «Мир фэнзинов» (1973) отзывается о комиксах уже в ином тоне — благосклонно и даже уважительно.

Так или иначе, но урон вышеозначенная комиссия нанесла непоправимый — в 1954 году был принят варварский кодекс и введена жесточайшая цензура. Итог: интеллектуальный и реалистический комиксы практически исчезли с прилавков, остались лишь «героические» поделки, которые и так терпели коммерческий крах. Вред, нанесенный комикс-индустрии этим решением, сопоставим разве что с инициативой другой комиссии — по расследованию антиамериканской деятельности, учиненной президентом Маккарти в 1953 году…

Заканчивалась уютная «Золотая эпоха» американской рисованной литературы и начиналась эпоха противостояния двух гигантов комиксной индустрии — «DC» и «Marvel».

Именно так окрестили западные журналисты 1960 — 1970-е годы, когда небольшое издательство «Timely Comics» преобразовалось в крупнейшую и влиятельнейшую компанию «Marvel». В течение двух десятилетий марвеловские художники и сценаристы были законодателями моды в мире коммерческого комикса.

Впрочем, к концу 50-х компания Мартина Гудмена, как и многие другие издательства, находилась на краю банкротства — по причинам, указанным выше. Тогда-то и появился в издательстве талантливый сценарист Стэнли Либер, взявший впоследствии псевдоним Стэн Ли.

Сценарист был помешан на научной фантастике. Эта увлеченность не только определила новую концепцию издательства, но и спасла его от финансового краха. Стэн Ли в компании с художниками Джеком Кирби и Стивом Дитко разработали свою линию «героической мифологии», отличной от стандартов, например, «DC» (поставщики Супермена и Бэтмена): художественный мир почти всех популярных комиксов от «Marvel Group» базируется на использовании той или иной актуальной научной идеи плюс «очеловечивании» супергероев («Это люди, которые живут рядом с нами. Это герои, которыми может стать любой»). Таковы «Человек-Паук», «Люди-Х», «Фантастическая четверка», «Халк», «Дардевил», «Мстители», «Железный человек» и многие другие творения творческого гения Ли и К^o. О вселенной «Marvel» было достаточно подробно рассказано в статье «Доктор Бэннер и мистер Халк» («Если» № 9, 2003), поэтому ограничимся этими беглыми штрихами.

В начале 1980-х американский комикс вошел в ступор, окончательно разделившись на коммерческую и авангардную (элитарно-интеллектуальную) линии. Собственно, уже в 1970-х можно было наблюдать полную стагнацию идей в сериалах ведущих компаний. В итоге из «DC Comics» и «Marvel Group» стали уходить молодые талантливые авторы и создавать свои компании, которые очень скоро начали вытеснять с рынка зубров. Самым очевидным и впоследствии знаменитым конкурентом монополистам стало издательство «Dark Horse Comics» из Портленда, штат Орегон. Основал его в 1986 году книготорговец, владелец сети розничных книжных магазинов Майк Ричардсон. По мнению журнала «Premiere», компания «Dark Horse» стала «самым большим в истории куском, который независимый издатель когда-либо смог отхватить у лидеров рынка — «DC» и «Marvel». Еще бы, молодая компания привлекла к сотрудничеству таких неординарных авторов, как Майк Миньола («Хэллбой»), Фрэнк Миллер (автор «Син Сити»), юморист Серджио Арагон; заполучила она и великолепных британцев Алана Гранта, Пата Миллса и других. С одной стороны, «DH» сделали ставку на высококачественный в графическом и сюжетном планах поп-авангард, с другой — на комикс-интерпретацию литературных и кинопроизведений («Звездные войны», «Баффи», «Терминатор», «Хищник»).

Справедливости ради стоит заметить, что не ко всем новоиспеченным издательствам судьба была столь благосклонна. Взять хотя бы ныне хорошо известную компанию «Malibu Comics», в 1987 году едва не прогоревшую, поскольку она рискнула запустить на рынок сериал никому не известного Лоуэла Каннингэма «Люди в черном». Да-да, те самые «Men in Black», послужившие сюжетной основой одному из лучших кинокомиксов всех времен!

Самой же заметной фигурой американского комикса 80-х, безусловно, стал писатель и художник Фрэнк Миллер — автор крайне непредсказуемый, отчасти эпатажный, способный балансировать на тонкой грани между сугубо коммерческим поп-трэшем и интеллектуальным чтением. Заметным событием стала уже первая крупная работа Фрэнка в издательстве «DC Comics» — минисериал «Ронин» (1983–1984), жанр которого непросто определить: тут и апокалиптическая драма, и анархический футуротриллер, и киберпанк. С этого комикса мрачная, гиперреалистическая манера рисунка, изощренный постмодернистский сюжет стали визитной карточкой Миллера. «Фрэнк Миллер — из тех редких в американской комикс-индустрии мастеров, которые органично сочетают в себе художественный талант и писательское дарование», — сообщает о нем российский исследователь М.Заславский.

Именно Миллер вернул к жизни вышедшего в тираж героя предвоенных лет Бэтмена. И как это сделал! Появление четырехтомного «Бэтмена: Возвращение Темного Рыцаря» (1985–1986) произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Что же такого необычного автор сотворил с престарелым супергероем? Да, именно престарелым, ибо в комиксе мы обнаруживаем пожилого параноика, для которого борьба с преступностью превратилась в навязчивую идею. Он выходит на улицы Готэма и сражается с уголовным миром бандитскими же методами.

Миллер нарисовал скрупулезнейший психологический (если не сказать — психиатрический) портрет «пациента», пережившего в детстве страшную трагедию (гибель родителей от рук бандита). «Я никогда не забуду того потрясения, которое испытал, когда давным-давно впервые открыл выпуск с Бэтменом, — рассказывает Ф.Миллер. — Я буквально утонул в нем. От того, как изображался город, и самого факта, что парень носит костюм летучей мыши — у меня просто дух захватывало! Начиная книгу «Возвращение Темного Рыцаря», я хотел поделиться тем детским впечатлением, но уже с более взрослым и искушенным читателем. Только подумайте: человек наряжается в летучую мышь! Ну что о нем можно сказать? Что он, мягко говоря, со странностями…»

Но «Возвращение Темного Рыцаря» — это не только новая история постаревшего супергероя. Это еще и постапокалиптическая драма. И социальная сатира. Журнал «Rolling Stone» так охарактеризовал работу Фрэнка Миллера: «В руках Миллера Бэтмен — нечто большее, чем комиксный типаж. У Миллера он стал символом американского разложения и американского идеализма».

Но самый амбициозный проект Миллера, работа над которым продолжается до сих пор, — это история некоего вымышленного города Син Сити, вобравшего в себя черты крупных городов США. Грандиозную сагу «Син Сити: Проклятый город», первые части которой появились в 1991 году, сам Миллер считает главнейшим достижением своей творческой карьеры.

Первое, что отличает эту мрачную антиутопию от прочих комикс-сериалов США, — отсутствие центрального героя. Более того, в комиксе вообще нет ни одного положительного персонажа! Функции главного героя исполняет сам город Син Сити с его душной атмосферой лжи и насилия. Падший город с насквозь коррумпированной властью, где единственный закон — право сильного. Обитатели Син Сити живут в постоянном страхе; зачастую, чтобы выжить, им приходится рассчитывать только на свои кулаки.

Это очень стильная работа в изобразительном плане и глубокая — в содержательном. По сути, «Син Сити» не просто сериал. Миллер создал детально разработанную летопись Города, в известном смысле являющего слепок современного мегаполиса. Эту летопись составляют самые разнообразные документы — короткие новеллы и многоуровневые графические романы. Ф.Миллер объединил сагу в несколько книг — «Син Сити», «Убить ради нее», «Большая жирная добыча», «Тот желтый ублюдок», «Семейные ценности», «Пьянки, девки, пули» и «В ад и обратно». Наконец, «Син Сити» во многом предвосхитил «черную эстетику» фильмов Квентина Тарантино.

Это словосочетание появилось в середине 1960-х в музыкальной прессе, когда несокрушимая армия британских рок-музыкантов уложила на обе лопатки всю Америку. Та же ситуация сложилась и в комикс-индустрии середины 1980-х, когда Америку стали стремительно завоевывать иностранные комиксы — прежде всего английские и японские.

Американские компании весьма охотно переманивали к себе британских художников и сценаристов. В сущности, привлечение звезд европейского комикса — отчаянная попытка выжить в борьбе с молодыми, энергичными издательствами. «DC», «Marvel», а затем и более юные «Dark Horse» и «Image Comics» наперегонки принялись рекрутировать в свои ряды европейцев: так США узнали англичан Алана Гранта, Пата Миллса, Алана Мура, Нила Геймена, француза Мёбиуса…

Британцы особенно легко прижились на чужой территории — все-таки в Старой Англии фантастический комикс имел свою богатую историю, и по стилю он гораздо ближе американскому аналогу, чем рисованная литература континентальной Европы, больше ориентированная на реализм и интеллектуальный поп-арт.

Авангард «британского вторжения» составили выпускники знаменитого английского еженедельного журнала «2000 A.D.» — Алан Мур, Джон Вагнер, Алан Грант, Пат Миллс, Карлос Эскуерра… Журнал этот прославился в конце 70-х, начав публиковать самый известный английский комикс «Судья Дредд», до сих пор занимающий первые места в рейтингах популярности. Оригинал радикально отличается от голливудского киновоплощения. Это футуристический триллер и сатирическая антиутопия в одном флаконе, а главный персонаж — самый настоящий антигерой будущего, редкостный подонок, вершащий суд и расправу в постапокалиптическом городе Мега-Сити. Авторы этой саги «бережно перенесли традиции Оруэлла в мир комиксов, но поместили их в иной контекст. По замыслу Вагнера и Гранта, сатирическому обстрелу подвергался уже не просто отдельный политический строй. Пародировалась сама мысль о том, что сильная рука способна принести в общество процветание и стабильность» (М.Заславский).

Совсем иного персонажа мы получили в голливудской интерпретации. И виной тому исполнитель главной роли Сильвестр Сталлоне, категорически отказавшийся играть отрицательного героя, и вместо циника, параноика и подонка зритель увидел славного до отвращения парня, невинную жертву Системы. Фильм, при всех зрелищных наворотах, на корню убил (даже хуже — опошлил) идею Вагнера-Гранта.

Кстати, «Судья Дредд» не единственная жертва голливудской кастрации. Не повезло с режиссером и другому британскому комиксу 80-х — «Лиге выдающихся джентльменов» Алана Мура и Кевина О'Нила. Изящный, очень ироничный, насквозь постмодернистский, брызжущий фантазией паропанк пошлейшим образом был адаптирован к вкусам «среднего зрителя».

Так или иначе, но европейцы существенно обогатили застоявшиеся сюжеты свежими идеями. Из заметных сериалов, созданных британской командой специально для американского рынка, можно назвать альтернативную историю «Watchmen — Смотритель» (DC, 1986–1987) Алана Мура и Дэвида Гиббонса, межавторский проект «Мир зомби» (Dark Horse, 1997), даркхорсовские же комикс-новеллизации «Терминатора» и «Хищника». Несколько особняком стоит выпущенный по заказу «Marvel» комикс «Капитан Британия» (1985), над которым трудились сценарист Алан Мур и художники Джеми Делано и Алан Дэвис. Это английский аналог национального супергероя Капитана Америки, но лишенный пафоса. В целом «Капитан Британия» — весьма забавный, ироничный, замешанный на фольклоре разных стран (и весьма интернациональный по духу) комикс. Например, в одном из эпизодов Капитану Британии пришлось обезвреживать даже нашу Бабу-Ягу!

Вслед за выпускниками журнала «2000 A.D.» стремительно покорили Америку и питомцы британского комикс-издательства «Escape». Мистические рисованные триллеры «Яростные деяния» и «Песочный Человек» Нила Геймена и ужастики Клайва Баркера, ранее выходившие только в туманном Альбионе, были переизданы в США, где снискали еще больший успех. Впрочем, сегодня оба комиксмейкера куда больше известны в роли мастеров фантастики литературной. Американской…

Москва: Захаров, 2004. — 368 с. (Серия «Европейский триллер» ). 5000 экз.

Автор — представитель технической интеллигенции. Несколько лет назад вышла его книга «Гуманная пуля», посвященная анализу влияния научных открытий на политику и историю XX века и содержащая прогноз на век наступивший. «Последняя башня Трои» — литературное выражение этого прогноза.

Как человек, много лет отдавший «оборонке», Оскотский ясно понимает, что развитие науки и техники не приводит к смягчению нравов. Под вегетарианскими лозунгами дипломатии скрывается продолжение войны другими средствами, в недалеком будущем — средствами генетики и биохимии. «Дивный новый мир» будет кардинально отличаться от нашего продолжительностью жизни. И это «почти бессмертие» способно подорвать фундаментальные основы социального порядка. А неконтролируемое производство и использование научных открытий, не сопровождаемое изменениями общественной морали, может поставить человечество на грань выживания.

Описание так называемого «постиндустриального барьера» в книге сопровождается внятным анализом современной политической ситуации. Но все эти построения совершенно не учитывают сегодняшние методы социальных наук, проникнуты идеологией реваншизма. Речь идет о реванше технократической модели мира, в рамках которой социальный статус технической интеллигенции в России был высок вплоть до времен перестройки. Впрочем, перед нами не памфлет, а полноценный роман. В нем есть интрига детективного расследования и человеческие истории. Главный персонаж — агент ООН Фомин — вызывает отчетливую симпатию. Сочетание богатого арсенала НФ-приемов и классического стиля создает художественную дистанцию, которая позволяет без ложного пафоса раскрыть философско-футурологические темы, показать их «человеческое» измерение. На книжной полке этот роман окажется в теплой компании, где по одну сторону

— «Хищные вещи века», книги С.Гансовского и К.Симоняна, а по другую — Уэллс, Хаксли и Лем.

Сергей Некрасов

СПб.: Азбука-классика, 2004. — 384 с. (Серия « Магический портал» ). 4000 экз.

Киевлянин Илья Новак шел по пути «правильной» литературной карьеры: сначала получил известность благодаря публикации нескольких удачных рассказов («Полночь-полдень», «Полдень-полночь», «Каббала») и только потом вышел на дебютную книгу. По этой дороге в последние годы небезуспешно проложили маршруты многие: Олег Овчинников, Леонид Каганов, Роман Афанасьев… В конце всех ожидает испытание романом, которое выдерживает далеко не каждый. Тут начинающего фантаста подстерегает двойная ловушка: во-первых, умение перепрыгнуть с одного жанра на другой — непростая штука; а во-вторых, писатель, способный в рамках рассказа выдержать превосходный литературный уровень, сталкивается с объективной трудностью — тот же уровень в рамках романа почти недостижим; более того, сама попытка выдать его на гора может вызвать у издателя опасения коммерческого плана…

У Новака прыжок с рассказа на роман произошел более мягко и безболезненно, чем у некоторых других авторов последнего времени. В рассказах он был склонен к языковым экспериментам, психологичен, любил парадоксальные ситуации. В романе качество стилистической отделки, разумеется, упало, но не ниже допустимого уровня. Психологизм обернулся способностью представлять читателю отличные характеры-амплуа. Тяга к парадоксам осталась. Добавилось умение делать драйвовый сюжет.

Роман «Клинки сверкают ярко» относится к беспримесно приключенческой фэнтези. Центровая фигура — маргинал с аристократическим происхождением, взломщик по профессии и по призванию. Основное содержание — «баталовка». Главная особенность антуража — явное слияние понятий «магия» и «виртуальная реальность». Итог — профессионально сделанная коммерческая вещь, ни больше ни меньше. Очевидных недостатков — два: отвратительная работа корректора и название, не имеющее ни малейшего отношения к тексту. Интересно, какой грамотей не постеснялся навязать его автору?

Екатерина Кристинина

СПб.: Амфора, 2004. — 479 с. Пер. с англ. Д. С. Ежова, под ред. Б.П.Останина. (Серия «Читать (модно)» ). 6000 экз.

В последнее время обозначилась весьма приятная тенденция. На прилавках наших магазинов все чаще появляются образцы западной философской фантастики, прежде отодвигавшиеся в очередь — сначала бесконечными фэнтезийными сагами, затем открытием (вполне справедливым) отечественной «ненаучной» фантастики. Теперь, вероятно, настает время таких весьма разных, но в равной степени нестандартных авторов, как М.Пик, Ч.Блэйлок или А.Картер.

Анджела Картер (1940–1992) прославилась уже в начале 70-х. Творчество ее родом из того «бунтарского» времени. Если западная критика позволяет себе расширительно трактовать «Ночи в цирке» (1984) как фэнтези, то российскому ценителю, скорее всего, будут ближе определения «постмодернизм» и «сюрреализм». В книге сменяют друг друга картины скользящей, почти абсурдной действительности, которой противостоит главная героиня (умеющая, в прямом смысле слова, летать). Впрочем, в этом позднем романе писательницы картина мира гораздо реальнее, а сюжет выстроен жестче, чем в ее более ранних текстах.

Имеются, как минимум, четкие привязки во времени (конец XIX столетия) и в пространстве. Действие начинается в поздневикторианском Лондоне — не столько в историческом городе, сколько в книжной столице туманного Альбиона. А затем переносится в Россию. Образ ее, разумеется, еще большая литературная условность, и центральные места действия — Петербург и Сибирь — лишний раз это подчеркивают. Современному российскому читателю в «русских страницах», возможно, кое-что резанет глаз — тема, например, мужественных борцов с царским режимом сейчас едва ли в моде. Но Картер, автор достаточно «левый», в своем праве. Как бы то ни было, нам представлено одно из классических произведений фантастического постмодерна, завоевавшее немалую аудиторию, вызвавшее разноречивые оценки и подражания. Знакомство нелишнее.

Сергей Алексеев

Москва: РИПОЛ классик, 2005. — 484 с. (Серия «Русская фантастика»). 7000 экз.

Жила-была девочка, и вот побежала она за белым кроликом и провалилась в нору… нет, все было не так. «Белым кроликом» назывался космический корабль, девочка Ася разменяла третий десяток, норой послужил пространственно-временной провал, ведущий в «войд» — некую изнанку Вселенной, где и физика, и логика сошли с ума. А в остальном — да, безумно похоже на Льюиса Кэрролла. Настолько похоже, что очень скоро успокаиваешь себя: «Расслабься, это всего лишь сказка». Хотя позже понимаешь, что и это не так.

Новый роман Алексея Калугина — пародия на философскую сказку. И уже одно это делает автору честь, ибо не всякий сегодня решится написать книгу, предназначенную для «яйцеголовых» читателей. Ни тебе драк, ни погонь, ни нагнетаемой сентиментальности, а уж эротики — никаким боком.

Но, откровенно говоря, нет и потрясающей новизны, какую сто лет назад видели в похождениях кэрролловской Алисы. Тогда, в эпоху рационального мышления, блестящие парадоксы Кэрролла произвели эффект, сравнимый с теорией относительности в физике. Ставились под сомнение незыблемые законы логики, перед мышлением открывались какие-то новые горизонты… А сто лет спустя трудновато найти нечто подобное. И что же тогда делать? Иронизировать! Там, где Льюис Кэрролл высмеивал некие архетипы общественного сознания, Калугин высмеивает штампы наших дней. Под паровой каток юмора попадает практически всё: от политкорректности до книг Борхеса. Нередко это действительно смешно — например, партизанский отряд борьбы с политкорректностью под командованием Альберта Эйнштейна и старого дона Хуана (того самого, из Кастанеды). А Дурацкий Чат — язвительнейшая пародия на реальные интернетовские тусовки…

И все это весьма живо написано, читается легко. Да, не Алиса. Да, свежесть местами вторая. Но чтобы обеспечить первую, мало даже быть Льюисом Кэрроллом. Надо еще и жить в подходящее время. А наше… Про наше читайте у А.Калугина.

Виталий Каплан

Москва: ЭКСМО, 2004. — 384 с. (Серия « Русская фантастика»). 10 000 экз.

Александр Бачило родился и вырос в Новосибирске, гордостью и судьбой которого является Академгородок. Ныне автор живет в Москве, и его «Академоногородок» представляет собой расширенный до масштабов общечеловеческих проблем (тут надо отдать писателю должное) экивок в сторону построенного в середине прошлого века в сибирской тайге форпоста советской науки.

А.Бачило еще раз задает простой и ныне всем понятный вопрос: «Что же стало с Родиной и с нами?». И довольно последовательно на него отвечает. Нельзя построить счастливое и жизнеспособное общество на костях даже совершенно чуждых тебе существ. Рано или поздно мертвецы встанут из могил и потребуют своей доли пирога. И может статься, что последним пристанищем человечества окажется «Дом на холме». Такое название носит рассказ, который служит как прологом, так и эпилогом ко всему тексту.

По своей форме «Академоногородок», названный автором «романом в происшествиях», безусловно, романом не является. Большинство его «глав» печатались в виде рассказов и повестей в различных журналах и сборниках в течение нескольких последних лет. Вплетен в ткань произведения даже «Остров», написанный для интернет-конкурса, посвященного нанотехнологиям.

Вообще, включение этого рассказа в книгу вместе с косвенно связанным с ним «Тележкиным и сыновьями» представляется несколько надуманным. Это несколько снижает накал повествования о проникновении демонического в человеческое сознание, но положение едва-едва спасает очень хорошо сделанная заключительная повесть «Лесопарк».

Однако если отвлечься от выяснения жанровой принадлежности текста (роман, тематический сборник или сборник рассказов) и рассматривать его как отчет Александра Бачило о проделанной работе после возвращения в фантастику, то картина становится совершенно иной. Перед читателем предстает зрелый автор со сложившимся литературным стилем и четкой этической парадигмой.

Андрей Синицын

Москва: ACT — Астрель — ООО «Компания Адаптек», 2004. — 101 с. Пер. с англ. Т. Покидаевой. (Серия «Классика контркультуры»). 5000 экз.

Кто они, шаманы XXI века, эпохи тотального неверия? Они не общаются с Богом, они с ним борются.

Название этой книги соответствует содержанию. Психоделическая проза нового века, безумный коктейль из жестких киберпанковских мотивов, свободолюбивых настроений 60-х и нежной поэтичности.

Обнаружены координаты Бога, и люди хотят отомстить ему за акт творения, поскольку считают его основным источником страданий человека. Две противостоящие друг другу группы шаманов-богоборцев — Интернесины и отколовшиеся от них Доминанты — стремятся уничтожить Создателя. И только один человек, Аликс, мозговой хакер, может добиться успеха в этой войне, ведущейся на уровне тонких полей. Интернесины желают направить всю боль человечества против Бога, а поскольку Создатель и есть источник этих страданий — поймать его в собственную ловушку. Только вот возникает вопрос: что же будет со Вселенной, когда Бога не станет, останется ли она в неизменном виде или прекратит свое существование, поскольку неразрывно связана с Создателем?

После прочтения остается довольно противоречивое впечатление. С одной стороны, это странная, магическая и загадочная книга, написанная на стыке философии, религии, эстетики и облаченная в форму художественного произведения. А с другой — при всех литературных достоинствах текста не отпускает ощущение, что книга написана ради популяризации весьма сомнительных идей движения Интернесинов. И в итоге эти подозрения в какой-то мере подтверждаются — в конце книги мы обнаруживаем маленький и весьма любопытный раздел под названием «Приложение», где кратко изложена история этого загадочного движения. Написанная, между прочим, по материалам официального сайта данной организации… Или же это литературная уловка, создающая полное впечатление реальности происходящего?

Одним словом, чтение на любителя.

Екатерина Кузнецова

СПб: Азбука-классика, 2004. — 384 с. (Серия « Звездные врата»). 5000 экз.

Москва, XXII век, близко к полуночи. На окраине тридцатимиллионного мегаполиса седьмой особый отдел полиции проводит операцию по зачистке территории от крыс. Сотрудники отдела еще не знают, что скоро «зачистят» их самих, и ведут себя неосторожно. Поэтому читатель почти сразу узнает слухи про крыс-мутантов, обладающих и нечеловеческой силой. А также о том, что «крысами» будущие москвичи именуют асоциальных элементов Б.О.М.Ж., сбежавших от цивилизации в подвалы и пещеры.

Роман И.Пронина лишь на первый взгляд может показаться модернизированным пересказом легенды о гаммельнском крысолове. Хотя все атрибуты легенды здесь сохранены (включая дудочку и жадного бургомистра), это лишь сюжетный каркас для полотна с совсем другой историей. К числу первоисточников которой относятся, между прочим, абалкинские дневники с планеты Надежда («Жук в муравейнике»).

Цивилизованный мир в романе предельно формализован. Он лишен жизни, от него остался муляж, искусно поддерживаемый политиками и авторами телекомпьютерных игр. Язык этого мира пуст и не несет смысла. И неведомая нам сила, которая создает и уничтожает народы, находит для брызжущих жизненным соком мутантов новый мир, в котором много доброй еды. Пока коррумпированная мэрия уничтожает потенциальных свидетелей, крысолов добросовестно выполняет свои обязательства по договору. И лишает человечество будущего, оставляя его прозябать в тупике, на обочине истории.

Пронин из тех авторов, которые не выносят стилистических «вкусностей» и украшений. Его текст реалистичный и жесткий. Погони, выяснение отношений между власть предержащими — жестокие гримасы жизни автору ближе, чем гипсовая маска так называемой цивилизации. В романе немало привлекательных образов сотрудников спецслужб, но у читателя может остаться впечатление, что сам автор более всего симпатизирует крысолову.

Сергей Некрасов

Москва: ЭКСМО, (Серия «Миры fantasy»). 15 000 экз.

Издательство «ЭКСМО» представило очередной, уже третий по счету сборник отечественной фэнтези. Все произведения, будь то рассказы или повести, объединены в блоки с общим названием, которое предполагает их сходство: либо общая тема, либо идея, либо стилистическое родство. Хотя на поверку оказывается, что такая организация материала очень условна и не всегда себя оправдывает.

Радует, что в новом выпуске отсутствуют классические, но изрядно надоевшие сюжеты с драконами, принцессами, рыцарями и утраченными артефактами. Открывает же его очень поэтичный и необычный рассказ Ирины Скидневской «Сны в начале тумана», в основу которого положен эпос и сказания народов Крайнего Севера. Как знать, может, это рождение нового направления в рамках жанра?

Заслуживают внимания и другие произведения сборника — притча «Седьмой принц королевства Юм» Андрея Щербака-Жукова, остросюжетно-мистическая «Песнь мечей» Василия Головачёва, философский «Путь знахаря» Константина Утолина, в котором можно уловить настроение и мотивы трилогии У.Ле Гуин «Волшебник Земноморья», лиричный рассказ Романа Афанасьева «Там, где радуга встречается с землей», а также рассказ Михаила Харитонова «Горлум и Ласталайка», навеянный трилогией Толкина. Здесь творчество и жизнь Профессора тесно сплетаются с ходом мировой истории.

Несколько особняком, выделяясь на общем фоне, стоят три новых рассказа в жанре «городской фэнтези» из цикла «Пентакль», уже известного читателям «Если», от творческого союза М. и С.Дяченко, Г.Л.Олди и А.Валентинова.

Единственное, что огорчает, это отсутствие в альманахе блока критико-публицистических материалов и библиографии, которые, безусловно, придали бы изданию большую солидность. Коль скоро издание становится регулярным и претендует на ежегодное освещение процессов, происходящих в жанре, не стоит пренебрегать такими «мелочами».

Екатерина Кузнецова

Москва: АСТ — Люкс, 2004. — ОН) с. Пер. с англ. Е. Доброхотовой — Майковой. (Серия « Альтернатива. Фантастика» ). 5100 экз.

Начну с предупреждения: «Криптономикон» не имеет ничего общего с гениальной мистификацией Х.Ф.Лавкрафта, с текстом, принадлежащим перу «безумного араба Абдула аль-Хазреда». Сочинение Стивенсона основано на трех главных сюжетных линиях, рассказывающих о судьбах специалиста по современным информационным технологиям Рэндалла Уотрехауза, криптографа Лоуренса Уотрехауза, деда Рендалла, и морского пехотинца Бобби Шафто. Первая линия змеится в нашем времени или в ближайшем будущем, остальные — в годы второй мировой войны.

Роман может вызвать как бурный восторг, так и сильнейшее разочарование. Причем, это не зависит от литературных достоинств книги или качества перевода (кстати, отличного). Просто многим темы романа могут оказаться глубоко чуждыми. Успех «Криптономикона» на Западе вполне понятен — и проблемы информационных технологий, и повествование о криптографических группах, разгадывающих коды японской или германской армии, давно стали базовыми для западного масскульта. Однако в России книга Стивенсона несколько выпадает из культурного поля большинства наших читателей, к подобным темам довольно равнодушных. Положение могла бы изменить большая фантастическая нагрузка текста, однако фантастики в этом произведении немного. Не считать же за полноценный НФ-элемент постмодернистскую игру в создание несуществующих территорий и государств, где развивается действие отдельных эпизодов «Криптономикона». Да и главная цель, к которой стремятся герои книги (поиски золота, спрятанного японцами на Филиппинах в годы войны), кажется мелковатой даже в сравнении с ранними текстами киберпанка, все же касающимися онтологических и богостроительных проблем.

Странный литературный эксперимент Стивенсона завершился странным же результатом — как если бы талантливый писатель-постмодернист попытался на очень высоком литературном уровне создать роман вроде «Отеля» или «Колес» А.Хейли.

Глеб Елисеев

Москва — СПб.: ЭКСМО — Домино, 2004. — 608 с. Пер. с англ. А.Хромовой. 18 100 экз.

Когда взращенный на советской детской литературе читатель слышит слово «джинн», ассоциации вполне предсказуемы: это добрый, смешной Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, извлеченный на свет божий разгильдяем-школьником Волькой Костыльковым.

Поначалу книга Страуда отчасти напоминает сказку Л.Лагина, разве что повествование ведется от лица джинна Бартимеуса. Но вызывает его из небытия тоже мальчик (здесь — Натаниэль), да и обозначенный в названии Самарканд способствует узнаванию… Однако мир совершенно не похож на наш. У Страуда люди сосуществуют с волшебниками, которые с детства обучены заклинаниям, вызывающим из иного мира всевозможных демонов. Демоны не очень жаждут отвечать на вызов и при удобном случае вполне могут напакостить хозяину. Мастерство волшебника в том и состоит, чтобы подчинять иных существ без ущерба для себя. Живущий в Лондоне Натаниэль — классический «ученик чародея», мальчик, упорный в своих намерениях. Он играет в опасную игру, тайком от наставника вызывая довольно могущественного и злобного джинна. У паренька есть цель — отомстить обидчику, очень влиятельному и злому магу (впрочем, практически все волшебники этого мира — неприятные, честолюбивые и циничные карьеристы), некоторое время назад оскорбившему подростка. Однако все не так просто. Юный зубрила и ненавидящий хозяина джинн оказываются втянуты в государственную интригу по свержению действующего правительства, им предстоит пережить много трагических событий.

Но пока драматические события закончатся хорошо. Ибо перед нами — первая книга трилогии, и читателям предстоят новые встречи с честолюбивым Натаниэлем и внешне злобным, но добрым в душе Бартимеусом. После этой книги мало кому известный Джонатан Страуд превратился в звезду первой величины: на Западе роман в 2004 году собрал огромное количество премий, попал во все топы продаж. Публика с нетерпением ждет продолжений и надеется, что миссис Роулинг когда-нибудь будет вынуждена немного потесниться.

Илья Североморцев

Москва: ЭКСМО, 2004. — 512 с. + 570 с. Пер. с англ. Н.Ибрагимовой. (Серия «Меч и магия» ). 7100 + 5000 экз.

Мир, известный нам по роману «Львы Аль-Рассана» — это Земля двух лун, на которой история идет несколько иным путем. Действие новых романов Гая Кея от «иной» Испании времен Реконкисты плавно перетекает на восток, к иной Византии. Несмотря на то, что в этом мире так и не возникли авраамические религии, история прискорбно повторяется. Рухнула под натиском варваров-антов Родиас, в которой легко угадывается Римская империя, и средоточием культуры и силы теперь стал Сарантий.

Эрудиция Кея внушает уважение, а его фантазия исторически корректна. Заговоры, интриги, перевороты, теологические дискуссии — все это описано вполне в рамках известных по книгам представлений о Византии времен расцвета. Героями романов являются не царствующие особы, а люди, достигшие совершенства в своем ремесле — почти равного магии, которой в романах практически нет. Кай Криспин, мозаичных дел мастер, Рустем Керакекский, лекарь, их ученики и подмастерья — вот кто своими талантами строит величие империй…

Рецензент полагает, что романы Кея относятся к категории книг для обязательного чтения. Любителям поединков и неожиданных поворотов сюжета есть чем полакомиться в романах Кея, характеры персонажей выписаны мощно, композиция выстроена крепко. Знатокам интеллектуальных кроссвордов тоже достанет своего — романы просто нашпигованы историческими и литературными аллюзиями…

Но почему тогда тиражи Кея у нас столь мизерны, да и книги расходятся вяло?

Тут возможны два объяснения. Первое — книгам таких авторов присущ неуловимый аромат «серьезной литературы», который не может не воспринять с первых же строк даже случайный посетитель книжного магазина. Канадский фантаст требует вдумчивого чтения, его книги трудно листать в метро.

И второе, собственно, вытекающее из первого. Тиражи романов Кея адекватны количеству ценителей интеллектуальной прозы, и в этом нет ничего плохого. Кто сказал, что умников должно быть много?

Олег Добров

Эта легендарная трилогия (первая книга — «Титус Гроан» — вышла в 2003 году в том же издательстве) к российскому читателю добиралась долго и трудно: до недавнего времени причудливый мир, сотворенный на страницах «Титуса Гроана» (1946), «Горменгаста» (1950) и «Одиночества Титуса» (1959), оставался достоянием знатоков английского языка. Массовому же читателю творение Мервина Пика было знакомо лишь по экранизации первых двух романов.

Трилогия появилась на свет почти случайно. Мервин Пик, родившийся в 1911 году в Китае в семье британского врача, не думал о писательской карьере. Будучи профессиональным художником (как, кстати, и другой выдающийся автор фэнтези — Кларк Эштон Смит), Пик воспринимал задуманный еще в годы второй мировой войны роман как хобби, случайную причуду. Тем не менее вслед за первой частью появились еще две, и лишь тяжелая болезнь (энцефалит) помешала Пику довести до абсолютного идеала трилогию о детстве и юношеских странствиях Титуса, семьдесят седьмого графа Гроана, наследника замка Горменгаст и примыкающих к нему земель.

Где находится чудовищный замок Горменгаст, расположившийся на склонах одноименной горы, Пик не уточняет. Ничего он не говорит и о времени событий, разворачивающихся на страницах романов. Отсюда, кстати, и возникли бурные дискуссии литературоведов, которые до сих пор не могут договориться, на какой «полочке» разместить книги писателя: фэнтези, политическая сатира или альтернативная история? Сам Пик воспринимал свои творения как аллегорию, своеобразный символический «роман воспитания» и одновременно — сатиру.

М.Суэнвик в эссе «В традиции…», посвященном выдающимся образцам фэнтези, по поводу «Горменгаста» замечает: «Мы видим здесь гротескно-выразительные карикатуры на человечество, какие мог бы изобразить Чарлз Диккенс в дурном настроении». И в самом деле, перед нами проходят странные и комичные образы: меланхоличный хозяин замка, семьдесят шестой владелец Горменгаста, граф Сепулькгравий; его жена, графиня Гертруда, женщина-великанша, вечно сопровождаемая певчими птицами и целой толпой белых котов; мстительный пьяница, жирный повар Абиата Свелтер; сухопарый Флей, своего рода архетип верного слуги, вовлеченный в бесконечную вендетту с поваром; вздорный старец Саурдуст, распорядитель дворцовых ритуалов, и его еще более вздорный наследник Баркентин; сестры графини Гертруды, бестолковые близняшки Кора и Клариса. А венчает эту галерею персонажей главный злодей первых двух книг — коварный юноша Стирпайк. Именно он, снедаемый жаждой власти и ненавистью к другим героям, является главным движителем сюжета «Титуса Гроана» и «Горменгаста».

И все же самым диковинным образом романа остается город-замок Горменгаст — одновременно и гигантский, и пустынный. И хотя Пик постоянно упоминает сотни слуг, обитающих в замке, иногда создается впечатление, что его пустынные коридоры населены всего десятком персонажей да стаями смертоносных сычей, в конце концов разорвавших обезумевшего графа Сепулькгравия.

Несмотря на культовый статус трилогии, сам М.Пик относится к распространенной в англоязычном литературном мире группе писателей, о которых все слышали, но мало кто читал. И в нашей стране популярность Толкина этому английскому автору точно не грозит. Ведь впечатление от трилогии сильно зависит от стиля М.Пика, который адекватно передать на русском практически невозможно. При переводе нечто неуловимое теряется, и романы становятся слишком тяжеловесными, даже напыщенными. Да и заманчивой начинки в виде увлекательного сюжета здесь нет.

А желание автора ограничить безумие обитателей Горменгаста некими «рамками приличия» привело к тому, что романы порой производят впечатление нарочито затянутых. Характеры героев сложны и изломаны, однако остаются такими на протяжении всех книг — сестра Титуса, Фуксия, эксцентрична, Баркентин — вздорен, а Стирпайк — злокознен. Исключение составляет только один человек — сам Титус, однако именно его образ наименее ярок. Пожалуй, в этой статике характеров в наибольшей степени проявилось то, что Мервин Пик был все-таки больше художником, чем писателем. Книги его полны запоминающихся картин, вроде схватки повара Свелтера и слуги Флея в лунном свете в разрушенной башне, но в целом сюжет не обещает читателю ярких событий.

Одновременно британский писатель будто намеренно стремился создать фэнтези, но без магии или мифологии, ограничившись лишь естественными мотивами в поведении героев, что характерно для реалистических, а не фантастических романов. Сказать, что автор потерпел поражение, нельзя, но в результате появился единственный в своем роде текст, уникальное произведение, подражать которому бессмысленно.

Трилогия Мервина Пика остается одинокой вершиной среди удивительного пейзажа английской фэнтези. Такой же одинокой и мрачной, как сама гора Горменгаст.

Глеб ЕЛИСЕЕВ

Вряд ли исследователи, работая над историей «Альтернативной реальности», разобьют хронологию конкурса на присущие фантастике «волны». Однако мы, члены жюри, не можем не отметить его волнообразного развития: то активность (и мастеровитость) участников поднимается крутым валом, то едва ли не переходит в штиль. Еще полгода назад мы любовались мощным прибоем, сегодня — сиротливо бродим по мокрому песку. В «альтернативистском» движении наступил явный спад. Думаем, виной тому очередная смена поколений. В конкурс включилось много молодых людей, не имеющих ни литературного, ни жизненного опыта. Видимо, поэтому большая часть работ — наивная, робкая проба пера. Симптоматично, что авторами отобранных жюри рассказов оказались (как мы узнали, связавшись с ними) люди зрелого возраста.

Что же посоветовать «племени младому»? Читайте побольше фантастики, друзья, лучше — классической, с четко очерченным сюжетом и ярко выраженной НФ-идеей. И не садитесь за рассказ, пока таковая идея (своя, конечно) не созреет у вас.

А теперь подведем итоги. В финал вышли: Е.Болотова, Пермь; С.Демидов, Санкт-Петербург; Ю.Невзоров, г. Кыштым Челябинской области.

Победителями стали М.Акимов и В.Колганов.

Акимов Михаил Вячеславович родился в 1951 году в Вологде. С 1966 года живет на Сахалине. Окончил Южно-Сахалинский педагогический институт, специальность — учитель русского языка и литературы. В настоящее время — методист и преподаватель Шахтерского филиала Сахалинского топливно-энергетического техникума. Автор нескольких юмористических рассказов, два из которых вышли на страницах местной печати. Фантастическая публикация — первая. Женат, имеет сына и дочь.

Колганов Владимир Юрьевич родился в 1963 году в Москве. Окончил МВТУ им. Н.Э.Баумана, работает ведущим конструктором в одном из московских НИИ. Фантастикой увлечен с детства, но сам начал писать недавно. Один из рассказов напечатан в журнале «Порог». Имеет и нефантастические публикации в периодике. Женат, есть дочь.

Поздравляем победителей и финалистов.

Ждем новых хороших рассказов.

Жюри конкурса

В тридевятой галактике, в тридесятой звездной системе, на одной из планет достигла цивилизация уровня межзвездных перелетов. А если честно сказать, то случилось это на нашей Земле в будущем, а потому все, о чем мы расскажем дальше, будет вам довольно знакомо: тридевятой галактике, в тридесятой звездной системе, на одной из планет достигла цивилизация уровня межзвездных перелетов. А если честно сказать, то случилось это на нашей Земле в будущем, а потому все, о чем мы расскажем дальше, будет вам довольно знакомо.

Понастроили люди кораблей и стали летать к звездам. Тех, кто летает в ближнем космосе — около Земли и к планетам Солнечной системы, — называют космонавтами, и к этому все привыкли. Но, как начали летать к звездам, задумались: как называть тех, кто покинул околосолнечное пространство. Думали-думали и надумали, назвать их звездонавтами.

И вот собрался один бывалый экипаж под командованием тертого Капитана лететь к новой, не открытой еще звезде. Хотели они исследования сделать, узнать, что там да как.

Накупили они еды всякой, сшили себе новую космическую форму, заправили корабль самым хорошим горючим, поскольку путь им предстоял дальний, да и взвились в чистую голубизну неба с главного стартового стола.

Вышли на орбиту, отдали Земле честь всем составом, спели три раза гимн и легли курсом, куда следовало по их плану.

Летят. Каждый звездонавт у них в своем деле мастер, и каждый только им и занят. Капитан руководит всеми и решения принимает. Кок завтрак, обед и ужин с пылу с жару по часам устраивает. Радист с Землей и пролетающими мимо другими кораблями связь через радиоэфир поддерживает. Инженер за двигателем присматривает, показания приборов аккуратно записывает. Ученые аппаратуру свою настраивают и на окружающем пространстве в наблюдениях тренируются. Только Доктору делать нечего, потому что экипаж весь здоров, весел, в себе уверен и с неиссякаемым оптимизмом смотрит в совершенно неизвестное будущее.

Летели они так, летели, песни хором пели, друг другу сказки рассказывали. А что же еще в полете делать — не уроки же учить. Да проглядели за такими занятиями коварную туманность, которая была у них прямо по курсу. Отвернуть от нее, как ни старались, не смогли да прямо в середину и втрескались.

Летят в туманности — ничего почти не видно, астероиды незнакомые вокруг, метеориты, остатки звезд, космическая пыль и прочий мусор да облака газовые. Как наши звездонавты от космического мусора и газовых языков ни уворачивались, а стали случаться столкновения, и пошел по обшивке скрежет, а потом и проникающие ранения у корабля начались.

Дальше — больше. Начались отказы приборов и оборудования. Члены экипажа умело уклонялись от пролетавших корабль насквозь от борта до борта кусков космического камня и тут же кидались заделывать пробоины, чтобы воздух не выходил. Трудились как черти, вспотели все, пылью космической перемазались. И в самый неожиданный момент какой-то камень попал в двигатель. Пробил трубопроводы, снес стрелки с приборов. Лишь чудом Инженер от паровой струи, вырвавшейся из пробоины в двигателе, увернулся, а так бы — хана ему.

В общем, серьезная авария случилась. Хорошо, что в это время туманность уже почти проскочили.

Сидят все по своим местам, пластырем ссадины заклеивают, стеклотканевыми бинтами раны кораблю заматывают, компаундом заливают да командиру о повреждениях докладывают. А летят уже не очень управляемо, потому что двигатель поврежден, а он кораблю — сердце. Тут и мозг корабля, компьютер, сдавать начал, потому что энергии ему от двигателя мало поступать стало. Свет по кораблю, само собой, только аварийный — маленькие такие белесые ночнички зажглись по стенам и на воротниках звездонавтов. И вовсе экипаж пригорюнился. Летят уже чуть не вслепую.

Летят так день, летят неделю. Жуют, конечно, сухой паек, поскольку Кок трением тепла для плиты и чайника добыть не умеет. Грустные думы думают, на Капитана с надеждой посматривают. Да только и Капитан не весел. Послали в окружающий вакуум сигнал распоследнего бедствия. Радист ответа, прикрыв глаза, ждет, а только нету и нету ответа. Видно, залетели уже совсем в космическую глухомань — вокруг ни звездочки искусственной, ни спутника.

Летят, почитай, уж месяц. И тут кто-то попытался кожаные подметки своих космических сапог в СВЧ-печке для еды согреть. Двигатель от такой лишней нагрузки чуть совсем не сдал. Мигнул по всем отсекам свет. Хорошо, Доктор это заметил да космическим кинжалом перерубил шнур у печки, иначе спалили бы двигатель окончательно. А как ударил Доктор по проводу, искра по кинжалу проскочила и руку ему обожгла. Сидит Доктор, руку мазью «Спасатель» намазывает и грустно ругается на того, кто подметку пытался зажарить. А тот не признается — стыдно ему.

И совсем уж, было, экипаж тоска взяла, как вдруг вахтенный что есть мочи лупит молотком по переборке и кричит во внутреннюю связь:

— Земля!

Это у звездонавтов со времен Колумба принято так кричать, когда твердь по курсу встречаешь. Вот и эта неизвестная планета летела на корабль прямо по курсу. Команда к иллюминаторам лбами и носами прилипла, глядят, точно — земля. Не наша планета Земля, конечно, а другая планета земного типа.

Собрал Капитан команду покучней вокруг себя, всех выслушал и утвердил решение садиться. В надежде, что на планете они смогут корабль лучше починить, чем в космосе-то. А может, планета окажется заселенной разумными существами, и те звездонавтам в починке корабля помогут.

По приборам, оставшимся в действии, а больше на капитанский глазок сориентировались, перекрестили планету рисками навигатора, заложили глиссаду покрасивее да и начали спуск.

Летит к планете полое искусственное тело со звездонавтам и внутри, все огнем полыхает. Это светится продавливаемый сквозь поры обшивки на носу корабля специальный жидкий состав. Состав сгорает, а корабль невредимым остается. Только шлейф дыма и пара от него в атмосфере как хвост кометы тянется. А звездонавты внутри видят этот огонь, бушующий вокруг корабля, но не боятся, потому что такое каждый раз при посадке происходит.

Долго ли, коротко ли, а минут через двадцать сели. Не сели даже, а скорее плюхнулись на корабельное брюхо в каком-то болотце в лощинке между двух невысоких горок. Прислушались, что снаружи творится — все спокойно, только изумрудная болотная тина с ласковым чавканьем по обшивке сползает.

Звездонавты амуницию охранную на себя напялили, напутствие капитаново выслушали и айда на пешую разведку.

Через час пробы грунта взяли, образец насекомого отловили, кустик здешней травки в целлофан завернули, атмосферную пробу в банку закупорили. Притащили все это на корабль. А как проверили, оказалось, что дышать в здешней атмосфере человеку очень даже можно и без всяких побочных эффектов. Никакой опасности атмосфера для организмов звездонавтов не представляет. Даже по приборам получалось так, что не можно, а нужно — чуть ли не оздоровительное действие ожидалось, — местностимер упорно показывал на своем табло: «лето в черничном лесу». И правда, кустики местной травки точь-в-точь на чернику оказались похожи. Даже ягоды съедобны. Только листики у этой черники были не ровного зеленого цвета, а разрисованные цветными красными, белыми и синими концентрическими колечками, а ягоды были желтые.

Звезда тамошняя в тот момент стояла на безоблачном бледно-фиолетовом небе примерно на полдень, и звездонавты всё с себя тут же поскидывали и давай разведку проводить в одних спортивных костюмах. Чуть ли не по-детски в салочки, было, бегать принялись, да Капитан остановил.

— Дело, — говорит, — прежде! Ищем разумное население.

Тут все немножко очухались, в себя пришли да и занялись поисками. Расчехлили флаеры — над черничником летают соколами, вверх взвиваются, оглядывают окрестности. Однако никаких вокруг поселений. А ощущение такое, что чуть ли не корова за горкой замычать должна — до того на земную пастораль похоже. Хоть и не Земля вовсе.

А только муравьи похожи, хоть и синенькие, облака в небе похожи, пусть и фиолетовое оно. Ветерок так же дует, как на родной планете, только вкус у него то сладковатый, то солоноватый — все же атмосфера несколько от земной отличается. А иногда пух какой-то дымными облачками летит. Так на той планете черничник рисунчатый семена по ветру на манер наших одуванчиков пускает. И в целом вырисовывается благодать. Но команда, не помня себя, вся в трудах, вся в заботах, аки пчелы. Ищут-рыщут, кто бы им тут разумный и цивилизованный попался.

А вокруг корабля насколько хватает глаз, где буро-зелено да ровно — черничник растет, с голубым мхом корнями перевивается. Где серо — камень голый. Птицы иногда попадаются на манер наших перепелок, только летают шустрей. Подпускают к себе близко, да не поймаешь. А на что их приманивать, звездонавты еще не знали.

На флаерах летали далеко — к реке бледно-изумрудной и к морю свинцовому. И то, и другое, вестимо, из воды состоит. Однако никаких тебе лесов да поселений аборигенов. Никаких ржавых столбов в бескрайних полях черничника.

День исследуют, два мечутся, неделю работают. Уже узнали, что чернику тамошнюю желтую можно есть, уже наелись ею досыта, уже и перепелку одну поймали. Думали Коку ее отдать, да он сразу сказал, что голову ей сворачивать не будет. Да и никто другой не стал. Отпустили.

И уверились наконец, что никакой тут разумной жизни нету. А значит, и помощи ждать неоткуда. И сидит теперь Капитан мрачный и слушает все новые невеселые доклады разведчиков. Фотографии аэрофотосъемки рассеянно эдак рассматривает. И вдруг в один момент лицо его становится сосредоточенным и вытянутым. Глаза приобретают резкий блеск, а движения — порывистость. И начинает он шерстить кучу фотографий, на которых их корабль сверху снят. А потом выдергивает несколько, раскладывает их рядом, пальцем в них тычет и назидательно так флаеристам говорит:

— Наска!

Те ничего не понимают, меж собой переглядываются и перешептываются:

— Уж не про носки ли Капитан? Может, запах какой ему сегодня смутителен? А может, и того — повредился Кэп в уме? Уж больно странно себя ведет.

А потом и сами к фотографиям пригляделись, на которых кораблик их меж горок сверху во всей бессильной красе представлен. А на горках-то, ежели чуть присмотреться, рисунки можно приметить. Да всякий раз рисунок другой. То круги, то лепестки, то извивы какие на горах от верхушки расходятся.

Поняли тут, что Капитан им на пустыню Наска намекал, по которой на Земле тоже рисунки громадные кто-то в древности выложил.

Позвали всю остальную команду. Смотрят звездонавты, суждения высказывают, горячатся. «Да-да-да» и «нет-нет-нет» в таком количестве произносят, что хоть уши затыкай.

В общем, после этих разговоров всем стало ясно, что Капитан прав. Горы, между которыми посчастливилось сесть раненому кораблю, должны быть разумны. Да еще как разумны — даже беседовали они сразу на нескольких языках, только звездонавты это чуть позже сообразили.

Рассмотрели на местности, что рисунки образуются то муравьиными тропами, то листиками черники, повернутыми по общему плану, то пухом с черничника, который в каких-то листиках запутывается, а в других — нет.

Тут же посыпались изобретения, как вступить с горами в контакт. Кто предлагал размалевать корабль аэрозольными баллончиками, на манер того, как дети на стенах домов и школ рисуют. Кто говорил, что надо нарвать кустиков черники и приклеить их к обшивке корабля в виде какого-нибудь подсмотренного у гор рисунка. Кто считал, что надо насыпать на обшивку корабля сахару аккуратными дорожками, чтобы приманить муравьев. А Радист придумал пустить по обшивке корабля радиосигналы, потому что подслушал, как горы шепчутся на своем языке в радиоэфире.

Слушал-слушал их Капитан да и говорит:

— Пойдемте-ка обедать. На сытый желудок всегда решение мудренее выбирается. Вон и Кок нам из иллюминатора черпаком который уже час машет — не надорвался бы от крика.

Почесала команда в затылках, делать нечего — пошли обедать.

А обед Кок в тот день соорудил на костерке, что сложил недалеко от корабля, насобирав сухих веток и листьев. И после сухпайка да черники желтой, которые у команды уже поперек горла стояли, еда с костра всем была до того аппетитна и лакома, что каждый, съев свою порцию, подходил за добавкой. И отказу не было никому — хоть за второй добавкой приходи. И вот все наелись до отвала да и спать полегли, потому как устали от споров и изобретений. И Капитан заснул, решив, что после сна выберет решение даже мудренее, чем после еды.

Спят звездонавты богатырски — только ближайшие листики черники от их храпа и посвиста подрагивают. А двое не спят. Кок посуду после обеда моет, а Инженер все у двигателя своего любимого хлопочет. Он вообще в разговоры о разумных горах не встревал, как есть, мимо ушей все пропускал.

Только проснулись звездонавты, стали свои горные изобретения обустраивать. Кто стратегические запасы клея «Момент» на обшивку мажет, кто из черники венички вяжет, рисунок листиков по фотографиям подбирает, кто сахар паяльной лампой к кораблю притапливает, а кто сверху, с флаера ихние старания по аэрофотоснимкам корректирует. Капитан всем пособляет, всех ободряет, а Радист знай себе ключом электрическим по обшивке корабля горам азбуку Морзе гонит. Ажиотаж кругом, гомон, работа кипит, паяльные лампы шипят, сахар на обшивку беломраморным шарфом сыплется. Только вдруг звездонавт с флаера как заорет:

— Исчезли! Рисунки с гор исчезли!

Тут все и ахнули: приняли, значит, горы их сигналы, сейчас ответ дадут. И ну давай свои занятия пуще прежнего. Знай себе наяривают, с горами «разговаривают». Стадиончик для муравьев размером метр на метр перед входом в корабль расчистили. Стоит там Капитан, ждет дорогих шестилапых посланников мира и дружбы.

Только молчат горы, муравьев к людям на сахар не шлют, рисунками не сигналят, даже в радиоэфире притухло, только тихим комариным писком случайные мысли компьютера нет-нет, а прозвучат. А в остальном — тишина.

Пуще прежнего стали звездонавты сигналить. Только пыль столбом, крики, гвалт. Кок сгоряча кувалду схватил, чтобы по кораблю азбуку Морзе стучать — у Радиста сигналы подглядел, пока посуду мыл. Насилу его остановили. Здоров был Кок, мог насквозь обшивку корабля пробить.

Только молчат горы, будто и не разговаривали. Будто все звездонавтам почудилось. И так даже вроде легче стало — горы как горы, как обычные горы, как на Земле почти. Но и этот, и весь следующий день старались люди, хотя уже и чувствовали, что все без толку. А потом взяла всех тоска-кручина. Сидят кто где, инструменты побросали, и одна у всех мысль в глазах: напридумывали сами себе рисунков, померещилось, сеанс самогипноза группы затерянных в черничнике товарищей.

Погоревали, да делать нечего — через день опять взялись за облеты новых территорий, зонд на орбиту отправили, чтобы планету сверху рассматривать. Опять ищут, нет ли настоящих разумных поселений.

И так проходит у них неделя, вторая, третья. Тут и припасы на исходе оказались и аккумуляторы у флаеров подсели. Сгрудились все снова близ Капитана и запели последнюю звездонавчью песню. Поют, а у самих слезы на глазах. Знают, что сегодня живут последний день цивилизованной жизни. Назавтра решили разделить остатки припасов поровну и начать сливаться с природой. Уж боевую раскраску себе придумывать стали. А там, кто его знает, примет ли их планета почитай голыми и босыми, только своими руками и ногами обнадеженными?

— Вот! — сказал Валентин, с гордостью демонстрируя мне свое очередное изобретение. — Догадываешься, что это такое?

— Ну ты, Валька, даешь! — всерьез обиделся я. — По-твоему, если я искусствовед, то в жизни никогда самогонного аппарата не видел?

— Чего? — растерялся он. — Почему же самогонного аппарата? Я перестал обижаться и начал злиться:

— Профессора из себя изображаешь? Экзамен решил устроить? Вот это, — я показал на довольно вместительную, литров на пять, кастрюлю, — емкость для браги; это — нагревательный элемент для ее кипячения; по этой трубке из емкости выходят пары спирта, в кондиционере они охлаждаются, и вот отсюда поступает готовый продукт, — я опытным глазом окинул всю конструкцию и со знанием дела добавил: — Градусов семьдесят.

Валентин почесал затылок, осмысливая все сказанное.

— Верно, — признал он, — эту штуку можно использовать и как самогонный аппарат. Но вообще-то я сделал прибор для экспериментов с параллельными реальностями. Знаешь, — тут он оживился, — когда все закончу, я его разбирать не буду, только электронику отключу и стану использовать вторую функцию. В самом деле, это ж какая экономия! А то на одни пьянки по поводу твоего очередного приезда сколько денег уходит! А вообще, ты молодец: умеешь увидеть в приборе многофункциональность. Мы с тобой могли бы составить неплохую команду. Я-то изобрел простой аппарат для перемещения в параллельные реальности, а ты копнул глубже — и пожалуйста!

— Чего ты тут плетешь? — не понял я.

— Идея такая: помимо очевидной реальности, которая всеми воспринимается как единственная, есть еще реальности неосуществленные, которые возникают каждый раз, когда кто-либо из людей решает очередную дилемму в пользу какого-то одного варианта… Скажи, у тебя в жизни были события, которые поменяли ее запланированный ход?

— Естественно, — согласился я, — ну вот хотя бы… да ты знаешь, мы же с тобой вместе учились… до восьмого класса я, как и ты, увлекался физикой и математикой. И вот однажды, в январе, в сорокоградусный мороз, на перемене я открыл окно в классе — не из желания напакостить, а просто так, не подумав…

— Помню, — кивнул Валентин, — за перемену все выстыло, холодища была — ужас! Вера Сергеевна стала допытываться, кто это сделал, и ты признался.

— Вот-вот, она разозлилась, выгнала меня из школы и целый месяц на свои уроки не пускала. Я слонялся в вестибюле, а там у нас висели репродукции разных картин: Васнецов, Айвазовский, Левитан, Шишкин… Я каждый день на них смотрел, и они все больше мне нравились. Ну и всерьез увлекся живописью, а к точным наукам совсем охладел. А до этого, помнишь, на олимпиадах призовые места занимал…

— Достаточно, — поднял руку Валька, — сейчас на этом примере я тебе все и поясню. Так вот, грубо говоря, реальность — это сгусток энергии, который складывается из суммы энергий каждого из живущих на Земле людей. Имеется в виду энергия, затрачиваемая людьми на совершение каких-либо конкретных действий. Это прочная, основательная реальность. Но помимо нее есть и неосуществленные реальности, которые поддерживаются энергией не поступков, а мыслей. Допустим, ты обдумывал какой-то вариант, а осуществлять его не стал. Но ведь энергию на это затратил и, значит, создал еще одну реальность. Конечно, она не такая устойчивая, как основная, но все-таки существует. Короче говоря, есть и такая реальность, где ты не открыл окно, тебя не выгнали из класса, ты не увлекся живописью, мы поступили с тобой в один институт и так далее.

— Ну, ты загнул! — расхохотался я. — На Земле пять миллиардов человек, ежедневно каждый из них сталкивается не с одной дилеммой, а с несколькими. Это ж сколько реальностей, по-твоему, существует? Конечно, Вселенная бесконечна и безгранична, и все реальности в ней могут уместиться, но… А вот такой случай: сегодня, перед тем как поехать к тебе, я хотел выпить кружку пива, но потом передумал. Так что, есть такая реальность, где я ее выпил?

— Есть, — сказал Валентин. — Точнее, была. На ее создание ты затратил ничтожное количество энергии — так, вскользь подумал, — и сейчас она, конечно, распалась. Но существуют более устойчивые альтернативные реальности, и в одной из них я решил побывать. А тебе предлагаю отправиться со мной.

— Знаешь, — осторожно сказал я, — ты мне сначала объясни механизм перемещения, а там уж я подумаю…

— Идет, — согласился он. — Значит, так: все эти реальности — и основные, и альтернативные — тесно переплетены между собой во времени. Чтобы отделить их друг от друга, нужен этот аппарат, который я назвал РНВ: Реализатор Неосуществленных Вариантов. В эту емкость при помощи компрессора я закачиваю под большим давлением определенный отрезок времени, затем нагреваю. Основная реальность устойчива и влиянию температуры не поддается; альтернативная же превращается в пар, проходит по трубке, охлаждается в кондиционере и выходит наружу в своем обычном состоянии. Потом постепенно заполняет комнату, обволакивает присутствующих и таким образом становится для них основной.

— И как далеко она распространяется? — спросил я. — Мы твоих соседей за собой не утащим?

— Исключено, — твердо заявил мой друг, — видишь, как я тщательно замазал все окна и двери. Герметичность абсолютная: за пределы этой комнаты альтернативная реальность не проникнет.

— Вон оно что, — сказал я. — Только я никакого смысла в этом перемещении не вижу: раз мы не можем выйти за пределы комнаты, так какая нам разница, в какой реальности мы находимся?

— Да нет же, — терпеливо объяснял Валентин, — как только мы перенесемся в другую реальность, можно открывать двери, идти, куда хочешь: она ведь там повсюду точно такая же.

— Хорошо, последний вопрос: как мы вернемся обратно?

— А это вообще просто, — махнул он рукой. — По моим расчетам, поле даже самой стабильной из неустойчивых реальностей может существовать два, максимум, два с половиной часа. Затем оно распадается, и мы автоматически возвращаемся назад. Ну, ты со мной?

— Нет, Валька, это ты со мной. Я как раз припомнил одну классную альтернативную реальность. Месяца три назад я был в командировке во Владимире, жил в гостинице, а там в соседней комнате были такие девчонки! Они меня пригласили в гости, я пошел в магазин — ну там, вина, конфет — и встретил Петьку Егорова. Тот затащил меня к себе, я у него и заночевал, а когда утром пришел в гостиницу, они уже уезжали. Так что давай мотанем туда, ни в какой магазин не пойдем, а сразу…

— Не получится, — покачал головой Валентин. — Слишком слабая реальность. Не хватит мощности нагревателя. Чтобы выпарить такую реальность, нужно киловатта четыре, а у меня здесь всего киловатт.

— Ничего себе — слабая! — не согласился я. — Знаешь, как я потом об этом случае жалел! Энергии затратил — любая атомная электростанция позавидует!

— Говорю тебе — не получится. Кроме того, когда выпариваешь такую слабую реальность, вместе с ней выпаривается еще три-четыре равноценных. Значит, нужен еще селектор, чтобы отделить их друг от друга. Нет, на первый раз нужна очень мощная альтернативная реальность, такая, чтобы была создана не одним человеком, а миллионами.

— И где же ты ее возьмешь?

Валентин перестал расхаживать по комнате, уселся в кресло, закурил, пустил дым к потолку и спросил:

— Что ты помнишь про 1980 год?

— Про восьмидесятый? — переспросил я. — Ну, Высоцкий умер… Леннона убили… еще Олимпиада в Москве была…

— Вот! А помнишь, как в народе по поводу этой Олимпиады шутили? Забыл? Говорили так: назначенный на восьмидесятый год коммунизм в последний момент был заменен Олимпийскими играми. Цитирую слова Хрущева, сказанные им на XXII съезде КПСС, — он поднял с пола тоненькую брошюрку, полистал и стал читать вслух: «Пройдут годы, минуют столетия, но никогда благодарное человечество не забудет октябрь 1961 года, съезд нашей партии, на котором в обстановке величайшего единодушия принята Программа КПСС — Программа строительства коммунизма». И еще: «…К 1980 году в нашей стране будет в основном построено коммунистическое общество… Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Вот это уж реальность, так реальность! Представляешь, сколько миллионов людей искренне верили в эту идею на протяжении многих лет! Значит, сумма энергии здесь просто колоссальна. В общем, если я при таком раскладе не смогу этот самый коммунизм выпарить — грош мне цена!

Честно говоря, Валькина идея меня не вдохновила. По этому поводу у меня были определенные опасения, которые я не преминул ему высказать:

— Слушай, а если там что-то вроде военного коммунизма — был же такой в двадцатые годы. Ну, там, талоны всякие, карточки, а у нас ничего этого нет.

— Нет, ты все-таки редкая балда! — раскипятился Валька. — Пойми, на самом деле коммунизм никто не строил, он существовал лишь в мечтах, а в мечтах может быть построено только идеальное общество. Ну откуда в идеальном обществе карточки? Короче, предлагаю так: сейчас по-быстренькому выпиваем за твой приезд — и вперед! Беги в магазин.

Но я по-прежнему не решался: появляться в коммунизме пьяным не хотелось. Я отрицательно помотал головой, но Валентин понял это по-своему:

— Вот это правильно! Действительно, чего зря деньги тратить? Прибываем на место и там берем все задаром!

Ну как устоять перед таким напором? Я согласился, обрадованный Валька бросился к аппарату РНВ и стал быстро что-то набирать на клавиатуре, напевая «Марш коммунистических бригад»:

— Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути!

Затем он снова уселся в кресло и сказал:

— Придется подождать, все-таки нагреватель маломощный, надо было посильнее поставить.

— Валька, — выразил я свое очередное опасение, — а что если сразу по прибытии нас там в КГБ?…

— Ерунда, — отмахнулся он, — ну, в худшем случае посидим пару часиков в подвале. Расстрелять нас за это время не расстреляют — не тридцатые годы, — ну, если вот только допросят с пристрастием…

— Вот спасибо! — возмутился я. — Я что, для этого к тебе в гости приехал?

— Да не переживай ты! Я же сказал: это в худшем случае. Может быть, все еще и обойдется.

— Твое «может быть» вселяет определенный оптимизм, — со вздохом заметил я. — Ладно, чего уж теперь. Может, хоть записочку на всякий случай оставим: «Если не вернемся, просим считать нас коммунистами»?

— Хорошая мысль! — сказал Валька и тут же принялся писать.

Пока мы с ним так болтали, в комнате определенно что-то менялось. Визуально, правда, ничего заметить было нельзя, и вроде бы состав воздуха оставался тем же, а вот внутри (или в душе?) нарастала какая-то незнакомая волна. Полный нехороших предчувствий, я ожидал, чем все это закончится. Наконец Валентин взглянул на приборы и, одобрительно хмыкнув, торжественно провозгласил:

— Добро пожаловать в коммунизм!

Сгорая от любопытства и нетерпения, мы вышли из квартиры, спустились по лестнице и оказались на улице Москвы. В том, что мы в другой реальности, никаких сомнений не было: нигде ни одной «не нашей» рекламы, на многих домах красные флаги, по мостовой мчатся сплошь отечественные автомобили.

— Получилось! — радостно выдохнул Валька. — Старик, скажи, ну разве я не гений?

— Ох, Валька, — опасливо проговорил я, — не нравится мне что-то: посмотри, народу-то на улице почти совсем нет.

— Да брось ты! Люди на работе, с энтузиазмом продолжают достраивать светлое коммунистическое общество, — тут он ткнул меня кулаком в бок и показал рукой: — А вот и магазин! Давай зайдем, и сразу все станет ясно.

Мы прибавили шагу. По виду это был типичный магазин восьмидесятых годов из нашей реальности: с обсыпавшейся местами штукатуркой на фасаде, полуобвалившимися ступеньками небольшого крыльца, старой вывеской. Внутри магазин самообслуживания: длинные ряды лотков с продуктами и… И на этом сходство заканчивалось. Во-первых, в магазине было неправдоподобно мало народу: всего две старушки, которые придирчиво отбирали продукты, лежащие на полках, и складывали их в хозяйственные сумки. Во-вторых, нигде не было видно касс и продавцов, только в глубине стояла женщина в форменной одежде, которая, по-видимому, наблюдала за порядком в зале. В-третьих…

— Смотри, — возбужденно прошептал Валентин, — нигде ни одного ценника. Точно, коммунизм! Ладно, торопиться не будем, давай сначала за бабулей понаблюдаем.

Долго наблюдать не пришлось. Бабуля, набрав продуктов, пошла прямо к выходу из магазина и скрылась за дверью.

— Ух, ты! — сказал Валька. — Здорово! Пойдем посмотрим, чем здесь народ кормят и поят.

— Слушай, Валька, не нравится мне все это, — прошептал я. — Женщина, которая вон там стояла, смотрела на нас как-то подозрительно, а потом в подсобку ушла. Я и думаю: а вдруг звонить кому-то пошла? Давай двигать отсюда.

— Да перестань ты! — Валентин с интересом рассматривал прилавки. — Выбор, конечно, не ахти, но, в принципе, все есть.

— Знаешь, что мне покоя не дает? Врезалось мне в память одно слово из хрущевской цитаты. Там так сказано: «…К 1980 году в нашей стране будет в основном построено коммунистическое общество…».

Понимаешь: в основном. То есть не совсем. Сердцем чую: есть здесь какой-то подвох!

— Ага, и водочка вполне приличная! — Валька явно меня не слушал. — Знаешь, а зачем нам все это? Что мы, возьмем водки, закуски и пойдем пить в какой-то подъезд? Давай-ка лучше в какой-нибудь кафешке посидим. Раз здесь бесплатно, значит, и там тоже.

— Давай! — обрадовался я. Лишь бы быстрее уйти отсюда.

Мы направились к выходу, но в этот момент дверь открылась, и в магазин вошла уже знакомая нам женщина в форменной одежде в сопровождении милиционера-сержанта.

— Вот эти! — сказала она.

— Попрошу документики, товарищи! — сказал милиционер.

Чтобы выиграть время, мы для виду пошарили в карманах.

— Вы знаете, — заискивающе сказал Валентин, — а мы их, оказывается, дома забыли.

— Так, — зловеще произнес сержант, — а почему не на работе?

— А у нас… это… выходной! — нашелся я.

— Какой еще выходной? — удивился он и, помолчав, решительно показал рукой на выход: — Попрошу, граждане, следовать за мной!

В милиции он сразу повел нас в кабинет, на двери которого красовалась удручающая надпись: «Отдел по борьбе с тунеядством». За столом сидел капитан и что-то писал.

— Вот, товарищ капитан, — сказал сержант, — еще двоих тунеядцев выловил. И откуда только такие берутся?

— Петров, — недовольно произнес капитан, — ну что ты их каждый раз ко мне таскаешь? Ты что, первый день в милиции, сам не знаешь, что с ними делать? Где у тебя список? Давай читай.

Петров вытащил из кармана весьма потертый листок и стал вслух читать что-то до боли знакомое:

— Песчаный карьер — 3 человека. Строительство жилого дома — 2 человека…

Капитан остановил его взмахом руки:

— Ну, вот туда и отправь, раз на стройку двоих нужно, — и снова принялся писать, всем своим видом показывая, что вопрос решен.

Я с трудом перевернул тяжелую тачку, высыпал песок в огромное корыто, и бетонщики тут же стали перемешивать его с цементом, крикнув мне, чтобы я шустрее поворачивался. Я погнал тачку обратно под погрузку. Как только я поставил ее на нужное место, Валентин тяжелой совковой лопатой принялся с энтузиазмом швырять в нее песок. Я вытер обильный пот: несколько минут можно было передохнуть.

— Да перестань ты расстраиваться! — мельком глянув на меня, сказал Валька, продолжая швырять песок. — Подумаешь, велика беда: ну, поработаем немного на коммунизм. Скоро эта реальность распадется, и мы снова вернемся в свою.

— Да поскорей бы уж, — вздохнул я, — а то ведь третий месяц пошел, а она все не распадается.

— Старик, — недовольно сказал он, — я тебе сколько раз объяснял: ну, ошибся я немного в расчетах. Слишком уж крепкая реальность попалась! И то сказать: ее двести миллионов человек создавали. Такая реальность так просто не рассыплется.

— Я вот, Валька, чего никак понять не могу, — сказал я. — Я же отлично помню, у коммунизма был лозунг: «От каждого по способности, каждому по потребности». Ну, насчет потребностей согласен: здесь никакого надувательства нет, бери, чего хочешь и сколько хочешь. А вот насчет способности… Они что, считают, что я способен эту проклятую тачку по восемь часов в день толкать? Да у меня через пять минут работы перед глазами круги плыть начинают! Вот пять минут я и должен работать.

— Не прибедняйся, — сказал он, — первый месяц, действительно, было трудно, а сейчас втянулись — и вроде бы ничего. Знаешь, я сегодня «Экран соревнования» смотрел: мы с тобой в передовиках! Бригадир сказал, что если темпов не снизим, на следующей неделе нам присвоят звание «Ударник коммунистического труда»!

Тут он осекся, посмотрел на меня и поспешно успокоил:

— Правда, к этому времени нас здесь уже не будет, — и, увидев, что я молчу, продолжил: — Я вот что решил: как только вернемся в нашу реальность, я первым делом свой аппарат с полной нагрузкой работать заставлю. И не по первой, а по второй функции! Уж он у меня попашет! Столько же, сколько мы здесь по его милости вкалываем! И никаких ему выходных! — добавил он, очевидно, вспомнив сержанта.

Я взял вторую лопату.

— Хватит болтать! — сказал я. — Работать надо, а то не видать нам звания ударников, как своих ушей!

Если говорить о творческой плодовитости, то Айзеку Азимову, 85-летие которого мир фантастики отметил в январе 2005 года, попасть в Книгу рекордов Гиннесса не удастся. Да, он оставил без малого полтысячи томов — однако существовали умельцы, умудрившиеся «наваять» и по 600, и даже по 900! Но если добавить, что на счету Азимова четыреста с лишним умных, информативных книг — буквально ни одной пустой, вздорной или малоинтересной! — то всем без исключения конкурентам остается потесниться[10]. Тем приятнее, что этот рекорд поставил выходец из России.

О фантасте Азимове подробно рассказывать читателям журнала «Если» даже как-то неудобно: трудно поверить, что кто-то из них незнаком с творчеством этого писателя. Поэтому напомню лишь о человеке Азимове.

Когда скользишь взглядом по спискам созданного им, перед глазами невольно встает образ эдакого промышленного конвейера, беспрестанно, без отдыха, день за днем выдающего печатную продукцию. Не случайно на одном из дружеских шаржей писатель изображен в виде электрической пишущей машинки в очках и неподражаемых азимовских бакенбардах.

Между тем в жизни это был живой, остроумный, реактивный, склонный к эксцентрике человек. Совсем не «машина» — могу судить по личной (увы, единственной) встрече с ним. И его жизнь, манеры, привычки постоянно давали пищу журналистам, охочим до вкусных, будоражащих фактов.

Все ли знают, что выдающийся фантаст и популяризатор науки XX века, чье воображение смело устремлялось в иные галактики, оказывается, всю жизнь панически боялся самолетов и открытого пространства? Последние десятилетия жизни он почти не покидал своей нью-йоркской квартиры (между прочим, расположенной на 30-м этаже — неплохо для человека, страдающего агорафобией?). И выбирался лишь на те конвенции, куда можно было добраться наземным транспортом.

Всем ли известно, что Писатель, пророчески предвидевший воцарение «электронных мозгов», до последних лет не расставался с допотопной электрической пишущей машинкой, а компьютер использовал исключительно в качестве записной книжки и «гроссбуха». Рассказывают, что представители одной ведущей компьютерной фирмы, сломив наконец сопротивление знаменитого писателя, установили-таки у него дома «персоналку» — и тут же раздался звонок клиента, торжествующе и не без сарказма заявившего: «Я так и знал — эта штука не работает!». Бледный от позора менеджер фирмы немедленно помчался к писателю — чтобы выяснить: тот всего лишь забыл подключить машину к сети…

А его легендарное недоверие к литературным агентам! Для тех, кто хотя бы в общих чертах знаком с американским издательским миром, вероятно, прозвучит откровением, что писатель-трудоголик, в течение полувека выстреливавший более десятка книг ежегодно, вел все свои дела с издательствами собственноручно. И все из-за того, что когда-то на заре азимовской писательской карьеры ему попался один жуликоватый агент, обманувший начинающего автора.

Он был дважды женат: в 1948 году — на Гертруде Блюгерман, родившей ему сына Дэвида и дочь Робин Джоан, а в 53-летнем возрасте создал новую семью — с Джанет Джепсон, которая в 1980-х годах сама начала писать фантастику для детей. Все знавшие писателя в один голос утверждали: если Айзек Азимов и не служил образцом правоверного иудея, то уж образцовым еврейским папой точно был!

Изредка выбираясь на люди, Азимов мог весь вечер «держать» компанию. Я сам был свидетелем тому, как в Нью-Йорке в день Святого Патрика писатель битых два часа выступал в роли тамады. Хохмил без остановки, легко переходя с «нью-йоркского» на ирландский, распевал какие-то народные песенки (судя по реакции аудитории — весьма легкомысленные) и даже порывался заменить повара у плиты, чтобы самолично приготовить некое национальное блюдо. А его друзья говорили, что не было мастера рассказывать анекдоты большего, чем Исаак Озимов!

Это не опечатка — именно так звали писателя при рождении. Будущий писатель родился 2 января 1920 года в России, в еврейском местечке Петровичи, находившемся в тогдашней Смоленской губернии. Родителями его были Иуда Озимов, работавший счетоводом на мельнице, и Анна (Рахиль) Берман. А мальчика назвали Исааком.

Семья, как рассказывал сам писатель, не относилась к ортодоксальным иудеям, и в синагоге он побывал с родителями всего несколько раз, просто отдавая дань традиции. И все же вот его собственные слова:

«…Есть все основания полагать, что я еврей. По крайней мере, моя мать — еврейка и мать моего отца — тоже, таким образом и мой отец, и я евреи по определению. При том, что я не делал и не делаю ничего, чтобы как-то подчеркнуть вышеуказанный факт или что-то кому-то доказать. Я не посещаю синагогу, не соблюдаю религиозные праздники и даже невероятным образом умудрился избежать этого болезненного ритуала — обрезания… Однако это ровным счетом ничего не значит. Я — еврей, и все тут.

Как это может быть? Ну, при том, что не считаю себя религиозным, я все же несу на себе культурные стигматы (если вы простите мне такую терминологическую вольность). Я родился в российском местечке и вместе с семьей переселился в Бруклин, где, как вы знаете, на каждом углу — еврейская лавка или мастерская. В одной из таких кондитерских лавок, принадлежавших моему отцу, я проработал тринадцать лет. Есть и другие приметы. Говорят, что я мастерски рассказываю анекдоты на идише и вообще довольно сносно владею этим языком. Люблю также грустную музыку — и еще густо намазывать горчицу на хлеб».

К этому можно добавить седые пейсы, коим, как хвастал Азимов, завидовали даже почтенные бруклинские раввины!

В Америке, куда семейство Озимовых в 1923 году бежало от страшного голода, поразившего Россию, иммиграционные чиновники, понятия не имевшие о наших озимых, переиначили имя и фамилию мальчика на американский лад: Айзек Асимов. И уже позже, в первых переводах на русский, его фамилия почему-то стала звучать по-восточному — Азимов.

Американское гражданство писатель принял в 1928 году. Науки давались ему шутя, и после окончания химического факультета престижного Колумбийского университета в Нью-Йорке перед молодым ученым открылась многообещающая научная карьера. Завершилась она в 1958 году, когда 38-летний преподаватель биохимии Бостонского университета решил посвятить себя науке в ином качестве — писателя-фантаста и популяризатора.

Правда, до этого была еще аспирантура и служба в армии. Войну, кстати, призывник Азимов провел в Экспериментальном исследовательском центре морской авиации США, где познакомился с Робертом Хайнлайном и Спрэгом Де Кампом — будущими знаменитыми коллегами по НФ-цеху. И занимались молодые люди там самой настоящей фантастикой — вроде изобретения антигравитационного прибора, радара и средства, позволявшего сделать невидимым целый военный корабль. Азимов не раз повторял, что нашумевшая книга-бестселлер и фантастический фильм о «филадельфийском эксперименте» — это как раз о них. «Только, — добавлял он с улыбкой, — мы-то, в отличие от читателей и зрителей, быстро смекнули, что занимаемся форменным втиранием очков армейскому начальству!»

К тому времени имя писателя-фантаста Айзека Азимова знали уже все!