Много раз я пытался найти начало этой истории, и всегда выходило, что вначале была ночная дорога. И хотя то, что можно назвать собственно «историей», началось значительно позже, в ту летнюю крымскую ночь, когда незнакомые люди везли меня сквозь теплую тьму в незнакомый город, я переживал ясное ощущение начала. Оно пришло неожиданно посредине пути. Скорее всего, его принесли запахи — запах полыни, запах табачных полей, запах темной земли, отдающей ночи тепло, — они бились упруго в глаза и щеки, отнимая у памяти лица, слова, размышления, предлагая начать жить сначала.

Чернота по краям дороги казалась немой. На самом деле, наверное, степь была наполнена звуками, но их заглушало урчание перегревшегося мотора и тарахтенье щебенки, летящей из-под колес. Время тогда совсем пропало. Не то чтобы оно остановилось или мчалось со сверхъестественной скоростью — нет, его просто не было. Я взглянул на часы — оказалось, они стоят; они чем-то меня раздражали, я снял их с руки и сунул в карман.

Смутно белея тенями домов, проносились мимо деревни. Приближение их отмечалось сменою запахов: в аромат степи вторгались запахи сена и фруктовых садов, а затем начинался собачий лай, и он тоже казался почему-то немым.

Город возник вдали неожиданно, сразу весь, когда дорога вынесла нас на вершину холма. Он переливался огнями и был похож на лужицу света, выплеснутую на поверхность степи. Очертания лужицы напоминали перекошенную подкову — я припомнил, что город стоит у моря, протянувшись вдоль берега бухты.

Дорога пошла вниз, и город исчез. Через минуту он появился снова, но уже лишь светящейся черточкой на горизонте, над которой мерцало туманное зарево. Черточка эта ширилась, становилась ярче, а зарево — расплывчатее и выше; вскоре пятно света занимало уже полгоризонта.

Путь освещался теперь фонарями, поспешно и деловито бежали они навстречу. Под каждым из них покачивался конус света, желтый и грязноватый, за пределами конусов сгущался непроницаемый мрак, сменивший прозрачную безграничность ночи. Замелькали дома, окруженные палисадниками.

Я испытывал что-то вроде обиды — у меня отобрали ночную дорогу, близость к темному небу и беззаботность. И если бы в тот момент мне позволили пожелать чуда, я, наверное, попросил бы вернуть бездумность езды сквозь ночь, попросил бы, чтобы она никогда не кончалась. Ехать было прекрасно, и не хотелось никуда приезжать.

Мы углубились в лабиринт переулков. Водитель знал, видимо, город и, не сбавляя хода, преодолевал узкие кривые проезды между покосившимися заборами, пивными ларьками и чугунными водяными колонками.

Вокруг было странно тихо. В любом южном городе ритм ночи означается перекличками собачьего лая: по таинственным своим законам он прокатывается волнами по окраинам, кругами сходится к центру, глохнет и взрывается новой вспышкой неожиданно где-нибудь рядом. А здесь было тихо.

Мои спутники во время езды не пытались затевать разговоров, я им был благодарен за это. И сейчас они ни о чем не спрашивали, будто знали, куда мне нужно.

Автомобиль выбрался на асфальтовую, ярко освещенную улицу и круто свернул направо. Мотор в последний раз зарычал и заглох.

Тишина плотной средой наполнила пространство. Нужно было протянуть руку и открыть дверцу, но я поддался парализующему действию тишины. Не к месту думалось, что вот так цепенеть сразу — наверное, очень древний закон для всего живого… Если вдруг стало тихо — затаись и жди… иначе смерть.

Часы, что тихонько светились на щитке всю дорогу, теперь, словно прося меня поторопиться, громко и навязчиво тикали. Мое промедление становилось уже неприличным, но шофер и хозяин машины — два силуэта в фосфорическом свете циферблатов щитка — терпеливо ждали.

— Гостиница, — вяло сказал силуэт шофера.

Я наконец открыл дверцу.

— Счастливо, желаю успеха, — добавил второй силуэт.

— Спасибо, — ответил я машинально, — спасибо и до свидания, — но в мыслях вертелось назойливо: какого успеха?

Автомобиль отъехал, мигая задними фонарями, их красные огоньки, удаляясь, тоже как будто спрашивали: какого успеха?

Я стоял с чемоданом в руках посредине круглой, как арена, площадки. В кольце из кустов, подстриженных кубиками, было три прохода: в один мы въезжали, сквозь другой машина уехала, мне оставался третий — к ступенькам крыльца гостиницы.

Двухэтажный дом мягко белел в темноте, очертания его расплывались. Ветки склонялись к окнам, и на стекла ложились легкие тени; все окна были темны, лишь стеклянная дверь слабо светилась. Дом спал уютно и безмятежно, как спят в своем логове звери.

За дверью, в глубине холла, виднелась стойка с зеленой лампой и темно-красный диван. У стойки никого не было.

Я поставил чемодан у дверей и стал стучать, сначала тихо, потом громче, потом совсем громко — и совершенно напрасно. Гостиница спала не только уютно, но и беспробудно.

Ничего не оставалось другого, как сесть на ступеньку и достать сигареты. Тишина казалась внимательной, чуткой, с особым своим нервом, от которого становились значимы самые ничтожные звуки. Мое собственное дыхание… слабое шипение сигареты… шорох мелких зверушек в кустах… чуткая тишина, слушающая… в чем же ее нерв… в чем секрет… что-то, чего обычно не слышишь… да, в этом все дело — услышать то, чего обычно не слышишь.

Я напрягал внимание и наконец уловил — не то редкие вздохи, не то чуть слышные глухие удары. И они сразу же вытеснили все остальные звуки.

Тихий размеренный гул плыл над городом, гул морского прибоя; он притягивал, предлагая свой четкий ритм для движений и мыслей. Повинуясь этому ритму, я встал, пересек окаймленную кустами площадку и зашагал по улице. На меня накатило веселое любопытство и бодрость, словно на утренней прогулке.

Улица скоро привела к треугольной, неправильной формы, площади, на которую я попал с самого острого, вытянутого угла. Здесь сходились пять улиц, и по всем их углам возвышались столбы с фонарями, освещая площадь, будто сцену гигантского театра. Деревянные балконы нависали над площадью, нигде не было ни соринки, темный асфальт блестел, как покрытый стеклянной коркой, казалось, под ногами он должен звенеть. В самом центре пространства восседал большой черный кот.

Лишь только я вышел на площадь, у меня возникло несколько теней. Часть из них забегала вперед, другие, наоборот, отставали, они становились то короче и четче, то длинней и расплывчатей и, меняясь местами, выплясывали вокруг меня замысловатый танец.

Кот, не желая делить территорию с пришельцем, безразлично смерил меня круглыми желтыми глазами, поднялся и не спеша удалился. Его тени — фантастические, небывалых размеров коты, — изгибаясь и наползая одна на другую, исчезли с ним вместе в темноте подворотни.

Мои тени теперь успокоились и легли звездой на асфальт, легли симметрично и плотно, будто им полагалось оставаться здесь долгое время. Три из них направлялись в сторону, где был слышен шум моря, туда полого спускалась улица, освещенная ярко и призрачно люминесцентными лампами, и конца ее не было видно.

Правее нее на площадь выходил широкий бульвар, шел он, видимо, параллельно берегу. Над бульваром тоже горели люминесцентные лампы, зеленые, белые и оранжевые, — два ряда фонарей, два разноцветных пунктира, они сходились вдали, как рельсы на железной дороге. К той же далекой точке вели две белые линии крашенных эмалью скамеек, две темные шеренги акаций и две полосы глянцевитого асфальта. Где-то посредине этого бесконечного пути виднелся белый высокий памятник. Казалось, тут все приготовлено для какого-то странного карнавала, на который никто не пришел.

И еще две улицы выходили на площадь — узкие, без единого фонаря, они вели вверх по склону холма, прочь от моря. В их теплой темноте угадывались дома со ставнями, мальвы и подсолнухи за калитками, аккуратные грядки небольших огородов. Чей-то сонный покой, чья-то замкнутость прятались там, они наводили на мысли о скуке, хотя и таили в себе каплю горечи.

Я еще раз оглядел площадь — света не было ни в одном из окон, но они как будто рассматривали меня с ответным любопытством. Оно вовсе не раздражало: просто люди уснули в своих кроватях, и дома сейчас сами себе хозяева, вот и глядят, на что вздумается.

Ветер шелохнул воздух и принес запах моря, шум прибоя усилился. Я шагнул, и тени, что лежали у ног спокойно, всполошились и потянулись вперед. Понемногу они бледнели и пропали совсем, когда я вступил на улицу, залитую голубоватым светом.

Идти по ней было легко, как во сне. Глянцевитый асфальт сам уплывал из-под ног назад, а спереди с каждым шагом подступали все ближе ритмичные вздохи моря. Столбы с фонарями, изогнутые знаками вопроса, склонялись к середине улицы, образуя арки, придававшие пустынной дороге некоторую торжественность.

Под шестой или пятой аркой, словно ожидая меня, сидел черный кот, как мне показалось, тот же, которого я выжил с площади. Но теперь он был не один, а в обществе белой пушистой кошки. Дождавшись моего приближения, они поднялись и пошли впереди бок о бок, неторопливо и важно, держась середины улицы. Их пышные хвосты, поднятые кверху, плавно, как опахала, покачивались из стороны в сторону.

Это зрелище было потешным и похожим на сказку. Я попал, вероятно, в кошачью страну, и послы кошачьего президента ведут меня к нему во дворец.

Мы шли мимо спящих дворов, к ним вели переброшенные через канавы узкие мостики. Дальше следовали кусты, за кустами заборы, неизбежные акация, туя, и лишь где-то на заднем плане сонно мерцали опрятные беленые домики.

Всюду шныряли кошки. Они парами сидели под мостиками, затевали возню в кустах, устраивали драки на черепичных крышах, носились стаями вдоль заборов. Мои провожатые, словно сознавая ответственность своей миссии, на затеи прочих кошек внимания не обращали.

Незаметно мы добрались до конца аркады. Последняя арка была выходом в черную пустоту; не доходя до нее, посланцы кошачьего президента вытянули хвосты, махнули через канаву и исчезли в дыре под забором.

Я же пошел прямо. Темнота облепила меня густой черной краской. Шагов через тридцать оборвался асфальт. Я ступил с него вниз на что-то, неясно серевшее, но не рассчитал высоты и едва устоял на ногах; коснувшись нечаянно рукою земли, я почувствовал прохладную влажность песка.

Море было совсем рядом, его голос звучал в полную силу. Тяжелые медленные удары и поглощающее их шипение волн, приглушенные стоны, едва различимые голоса и обрывки далекой чудесной музыки — все это, вместе с запахом водорослей, бескрайней воды и ветра, сливалось в единое острое чувство близости моря. Оно дарило освобождение, целебное и мучительное, заставляло память напряженно искать что-то очень нужное, давно забытое и потерянное, будило жгучую, непереносимую тоску по яркости жизни, по свежести и красоте ощущений, изначально даваемых каждому человеку и потом незаметно и страшно его покидающих.

Глаза привыкали к мраку, и наверху одна за другой проступали звезды. Я пытался вглядеться вперед, в шумящую тьму, туда, где с рассветом должен обозначиться горизонт. Клочковатая мгла играла рваными белесыми нитями, от их назойливой неуловимости становилось не по себе. Но постепенно в их пляске возникал свой порядок, они вытягивались и выстраивались рядами. Потом они приближались, приносили плеск и шуршание и где-то совсем близко размазывались серыми пятнами, обращаясь опять в темноту.

Я шагнул им навстречу, к невидимой той черте, о которую разбивались волны, и, присев, погрузил ладони в воду. Волна отхлынула, оставив на руках песок и шипящую пену, их тотчас же смыла другая волна и оставила новый песок и новую пену. Ласковость набегающей воды холодила руки, от нее исходил покой, словно она растворяла щемящее чувство беспредельности ночи.

Слева вдали, где рождались и пронизывали темноту серыми нитями все новые гребни волн, мигал огонь маяка. Короткие вспышки разделялись долгими паузами, и казалось, далекое это мигание, безнадежный упрямый призыв, имеет особую власть успокаивать, власть примирять с одиночеством.

Хорошо уже различая предметы, я нашел без труда дорогу, идущую к маяку. Глинистая, в ухабах и рытвинах, она иногда отдалялась от моря, иногда же волны докатывались до самой обочины.

Здесь был край города. Миновав несколько дворов, дорога вывела на пустырь. Временами мне удавалось разглядеть невысокие холмики, обломки камней, заросшие кустами остатки строений; от почвы поднимался жирный запах поглощаемых землей остатков брошенного жилья, и я невольно ускорил шаги.

Дорога выбралась в степь и подалась ближе к морю, развалины кончились. Но впереди виднелось еще что-то белое, не то остаток стены, не то небольшая постройка.

Непонятный этот предмет помещался в отдалении от дороги, от него возникало ощущение нелепости, которое по мере приближения усиливалось. Оно-то и побудило меня свернуть с дороги и направиться к белеющему уже близко пятну — форма его прояснялась, становилась все жестче, приближаясь к очертаниям пирамиды.

Я подошел вплотную — предмет оказался не только диковинным, но, пожалуй, и невероятным. На ступенчатом постаменте белого камня, чуть выше моего роста, на массивной плите из мрамора или, может, известняка, покоилось что-то темное. Насколько угадывалась его форма, это было изваяние животного, оно еле заметно мерцало, отражая полировкой слабый свет звездного неба. Я обошел постамент кругом, пока не нашел точку, откуда мог разглядеть силуэт фигуры, — какой-то большой зверь спокойно лежал, вытянув, словно сфинкс, передние лапы. Контур был странен — изящен и почти раздражающе текуч — то ли пантера, то ли гигантская кошка.

Слово «сфинкс» появилось в мыслях само собой, и теперь от него невозможно было избавиться: в очертаниях головы я видел нечто неуловимое, но достоверно человеческое. Лица видно не было, оно пряталось в сплошной черноте, и все же на его месте мерещилось, словно плавало в воздухе, ускользающее от взгляда, сотканное из ночного тумана, задумчивое лицо сфинкса, безучастно глядящее вдаль женское лицо.

Не в силах сдержать любопытства, я зажег спичку. Ее слабый огонь выхватил из темноты голову изваяния — она была изуродована ударами, верхняя часть отбита, лицо покрыто выбоинами. Голова как будто была кошачья, но впечатление присутствия человеческих черт не проходило.

Когда догорела спичка, я почувствовал, что есть в этом месте какая-то жуть, словно умные и недобрые глаза ощупывали меня взглядом. Жути не было в самом сфинксе и в белизне тесаных плит тоже; и все-таки она тут скрывалась — скорее всего, в широких черных щелях меж камней постамента.

На меня навалилась усталость, и задерживаться здесь не хотелось, — как можно скорее я пошел прочь.

Когда я добрался до гостиницы, небо уже посветлело. Дверь была отперта, и кто-то внес мой чемодан внутрь; за стойкой сидела женщина с озабоченным усталым лицом. Она изучила мой паспорт и долго писала в конторских книгах, а я терпеливо ждал, опасаясь неосторожным движением спугнуть ее и вызвать задержку, и потом, когда она шла показать мне номер, старался не отставать от нее ни на шаг.

Проснулся я от шума прибоя, он становился все громче, будил неотвязно и неумолимо. Волны его, красноватые и горячие, набегали из темноты, обдавали жаром и рассыпались клубами искр, которые медленно гасли и оседали на землю. Судорожным усилием я скинул одеяло, сел и открыл глаза.

Никакого прибоя не было, а было лишь нестерпимо душно и жарко. Сквозь занавеску пробивалось солнце, лучи его падали на пол почти отвесно. С улицы доносились приглушенные голоса. Я добрался до окна и открыл его — тогда-то и хлынул в комнату настоящий зной, будто он давно поджидал, когда же его наконец сюда впустят. Оставалось одно спасение: душ.

Он оказался тепловатым и вялым, но все равно это было поразительно приятно: струйки воды уносили кошмар духоты, уносили остатки сна, казалось, вода во мне растворяет все, что способно испытывать тяжесть и беспокойство.

Когда я вышел из ванной, все еще в состоянии блаженного небытия, в кресле у стола сидел человек. Не проснувшись как следует, я не поверил в его реальность, но разглядел добросовестно. Загорелая, бритая наголо голова, белая тенниска, явно сшитая на заказ, четкая складка белых, чуть сероватых брюк — непонятно зачем, я про себя перечислил приметы видения.

Он улыбался — улыбались глаза, улыбались щеки, улыбался нос, губы и подбородок, и лица его я не мог разглядеть, как нельзя уловить форму слишком ярко блестящей вещи. Здесь была не одна, а целая сотня улыбок, приветливых и веселых, радостных, ласковых и еще бог знает каких. Он похож был на человека, который надел на одну сорочку сразу дюжину галстуков, и я удивился, что это не было противно. Немного забавно, немного любопытно, немного утомительно, но не противно.

Он терпеливо ждал, когда я признаю его существование, а пока что руками старательно мял спортивного покроя кепи, словно извиняясь за то, что он весь такой холеный и глаженый.

— Нет, я не снюсь вам, поверьте, — сказал он просительно и как-то по-новому заиграл своими улыбками, — я действительно существую, поверьте, пожалуйста!

Был на нем отпечаток неуязвимости, казалось — упади он с самой высокой горы, прокатись по самым зазубренным скалам — и тогда с ним ничего не случится, не появится ни пылинки, ни пятнышка. Но и это не было противно.

Он отчаялся, видимо, доказать свою материальность, на мгновение его улыбка сползла куда-то к ушам, и в глазах мелькнула беспомощность.

— Вронский! — он поднялся и шагнул мне навстречу. — Сценарист, Юлий Вронский!

— Здравствуйте, я догадался, — соврал я в виде ответной любезности, — как вы узнали, что я приехал?

— В этом городе новости порхают по воздуху, оттого здесь все про всех всё знают, — тут он внезапно напустил на себя серьезность, то есть оставил одну только дежурную приветливую улыбку. — Но сначала обсудим дела: мне отвели целый дом — я хочу вам уступить половину. Вид на море, собственный вход и никаких консьержек.

Обсуждать было, собственно, нечего. Я застегнул чемодан и взялся за ручку, но мой новый знакомый остановил меня:

— Зачем вам носить тяжести? Отправим за ним кого-нибудь.

— Гм… — только и нашелся я, но послушался.

Мы вышли на улицу. Город, пыльный и серый, залитый беспощадным солнцем, выглядел скучно и не имел ничего общего с карнавальным городом вчерашней ночи.

Пока мы шли через центр, мой спутник все больше меня забавлял. Прохожих почти не было, и все же он дважды поздоровался с кем-то. Он показал мне почту, редакцию местной газеты, городской совет и райком. Помахал рукой кому-то в окне больницы и довольно приятельски поздоровался с седым и важным шофером «газика», дремавшим за рулем у райкома, которого тут же и послал за моим чемоданом.

— Вы давно здесь? — спросил я, как мог, осторожнее.

— Почти неделю. — Он улыбнулся самой виноватой из своих улыбок.

Наш дом оказался вблизи от берега, предпоследним на пыльной, полого спускающейся к морю улице. Глинобитный, прохладный внутри, он был окружен акациями, за перила веранды цеплялся усиками одичавший виноград. У крыльца стояла скамейка с литыми чугунными ножками — из тех, что бывают в городских скверах.

Мне на долю пришлась комната со скрипучим крашеным полом, соломенными плетеными креслами и необъятной деревянной кроватью, в одном из окон виднелась, сквозь резные ветки акации, узкая полоска черно-синего моря.

Когда мы подходили к калитке, на балконе соседнего дома показалась пышная миловидная дама в голубом; на перилах, от нее слева и справа, сидели две раскормленные белые кошки. Вронский сорвал с головы кепи и отвесил глубокий поклон:

— Амалия Фердинандовна! Вот ваш новый сосед.

— Я почтмейстерша, — объявила она, голос ее был неожиданно высоким и мелодичным, — по утрам я пою и играю на рояле, вам придется это терпеть!.. Хотите иметь очаровательную сожительницу? — Она положила руку на спину правой кошки, та при этом нахально зевнула и облизнулась.

— Нам не справиться с ней! — быстро ответил Вронский.

— Ну конечно, как же вы можете справиться! — она одарила нас трелью серебристого смеха и, протянув к подоконнику руку, сорвала и кинула нам цветок. Он слетел к нам оранжевой бабочкой — это была настурция. Не знаю, в кого она метила, но попала во Вронского. Он секунду подержал цветок на ладони и бережно вдел в петлицу.

По вступлении в дом Вронский сделался деловит. Он провел меня по всем комнатам, показал чердак и заставил взойти по наружной лестнице в крохотный мезонин, где была лишь продавленная кушетка и в углу кипы старых газет. Завершилась экскурсия в кухне осмотром водопровода и умыванием, чтобы идти в ресторан обедать. Настурция Вронского успела завять, он вынул ее из петлицы и аккуратно опустил в мусорное ведро.

В ресторане, на втором этаже безобразного бетонного куба, каким-то строительным чудом оказалось прохладно. Понятно, что Вронского тут знали все, от директора до швейцара. Его энергия была неистощимой: не успели мы заказать обед, как он потащил меня в бар, знакомиться с барменшей. Она показалась мне очень красивой, длинная черная коса и провинциально-добродетельный вид плохо вязались с ее званием. Вокруг нее громоздились бутылки, она же читала книжку, вертя в руке штопор, которым довольно лихо при нас перелистнула страницу.

— Елена, познакомьтесь пожалуйста. — Вронский осыпал ее целым ворохом галантных улыбок, но ответная улыбка при этом была достаточно сдержанной, так что она, надо думать, знала цену своим улыбкам, — это Константин, профессор из Ленинграда!

— Лена, — назвалась она, соблюдая собственный ритуал знакомства, и протянула мне руку через высокую стойку.

— Очень приятно, — сказал я, — только я не профессор.

— У себя он называется научным сотрудником, — пояснил Вронский, — но для простых людей, вроде нас с вами, это одно и то же. Он изучает море и знает все, что о нем можно знать.

Она посмотрела на меня чуть внимательнее, в ее взгляде мне почудилась настороженность:

— Какая у вас… неспокойная профессия.

— Юлий Николаич! — донесся из зала низкий голос официантки. — Идите, а то остынет!

Болтая о всякой всячине, мы успели приняться уже за вторую бутылку рислинга, когда Юлий отставил вдруг свой фужер. На лице его изобразилось радушие, и правая рука, приготовленная к рукопожатию с кем-то, мне невидимым, поднялась к плечу, и внезапно он стал похож на разбитного телевизионного комментатора:

— Рад приветствовать хранителя города!

За моей спиной приближались тяжелые шаги, и голос, тоже тяжелый и чуть хрипловатый, ответил:

— Здравствуй, Юлий.

Шаги подошли вплотную, и теперь их источник был в поле моего зрения. Он сел рядом с Вронским, напротив меня, и, судя по тому, с какой тщательностью обходил стол, был уже порядком пьян. На нем был темно-серый пиджак и белая накрахмаленная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Глаза, серовато-голубые, безразлично смотрели в разные стороны; подбородок, граненый и резко очерченный, жил самостоятельной жизнью, он шевелился все время, иногда на секунду задерживаясь, не то осматривая, не то ощупывая что-нибудь. Казалось, его глаза с подбородком составляют особый рассматривающий механизм, он сейчас не налажен и пьян, но в другое время, наверное, ощущение не из приятных — быть объектом его изучения.

— Майор Владислав Крестовский! — церемонно произнес Юлий.

Майор специальным усилием навел на меня глаза, взгляд был мутноват и нетверд.

— Здравствуйте, профессор. — Подбородок его тем временем успел проследить за скользнувшей мимо официанткой.

— Я не профессор, — сказал я вяло.

Глаза его на мгновение разбежались по сторонам и тотчас вернулись на место, их взгляд стал ясней и тверже, как будто там, в механизме, что-то подрегулировали. Он сунул руку в карман и вытащил сложенную газету, беловатым массивным ногтем подчеркнул нужное место, прорвав при этом бумагу, и протянул газету мне.

Подчеркнут был заголовок «Содружество кино и науки».

«ак сообщалось, наш город скоро станет съемочной площадкой нового фильма об ученых — исследователях морских глубин. Неделю назад… автор сценария Ю. Вронский… сегодня… научный консультант фильма профессор К. Козловский… руководить… наблюдать…»

— Теперь вас можно называть «пан профессор»?

— Ни в коем случае! Ведь вам не понравится, если я буду вас величать полицмейстером?.. К примеру.

— Отчего же, пан профессор? Вы меня — полицмейстером, а я вас — профессором… — у него закружилась, видимо, голова, он откинулся в кресле и закрыл глаза, — безобиднейшая игра… пан профессор… — пробормотал он с трудом, — а всем другим… запретим… слышишь, Юлий?

Через минуту он выпрямился и поманил пальцем первую попавшуюся официантку, длинноногую девицу в весьма короткой юбке и с фиолетовым маникюром.

— Фу, какой стыд, Лариса! Чем ты поишь столичных гостей?.. Водки, и очень холодной! — От его пьяной угрюмости ничего не осталось, и в речи была лишь начальственная непринужденность.

Спустя тридцать пять секунд, как одобрительно объявил девице майор, на столе стояла запотевшая бутылка.

— Ваше здоровье, пан профессор! — Он тут же опять налил рюмки, и последовал тост за здоровье Юлия, а затем и самого майора. Это было невероятно, но от водки он трезвел на глазах и сделался вскоре весел и оживлен в разговоре.

— Кстати, профессор, вы рано отложили газету: тут еще кое-что любопытное… Вот, извольте… Хотя, я лучше прочту, все подряд слишком длинно… вот! Юные следопыты… в окрестностях города… памятник животному кошачьей породы… обратились к старейшему жителю нашего города, — не прерывая чтения, он бросил на меня короткий взгляд, совершенно трезвый и точный, как щелчок фотографического затвора, — и вот что рассказал детям почтенный старец… Давно, давно это было, мы воевали, и был страшный голод, а мы не сдавались… нет, не сдавались… Потом к нам прибило шхуну без парусов и без мачт, и все трюмы были полны продовольствием… да, до самого верха… И тут из продуктов, прямо из кучи выпрыгнул большой кот с колбасой в зубах, он ее растерзал, упал и забился в судорогах! Все продукты оказались отравлены, мы их есть не стали… нет, не стали… А коту поставили памятник — он и стоит до сих пор.

— Вам повезло, — ухмыльнулся Юлий, — ваш редактор большой шутник, это редкость в провинциальной газете.

— А вы, пан профессор, тоже так думаете?

— Не знаю, не знаю… Но вы-то ночью — следили за мной, что ли?

— Я ни за кем не слежу, пан профессор. Но моя обязанность, — голос его стал служебно-скучным, — знать все, что происходит в городе… особенно по ночам.

У меня пропала охота продолжать разговор. Полицейские шутки… вроде бы глупость… и что-то зловещее… недурное знакомство… Чтобы ускорить развязку, я разлил по рюмкам остатки водки.

Майор молча выпил, и взгляд его опять помутнел. Он медленно качнулся вперед и повалился на стол.

— Почему п… пан пп… профессор… п… почему… — его язык еле ворочался, — Юлий сс… скажи ему… что я не опп… не опасен…

— Он не опасен, — бесцветным голосом повторил Юлий, его начинала раздражать эта сцена.

Майор опустил голову на руки, он был безнадежно и окончательно пьян. Мы помогли ему спуститься по лестнице и сдали с рук на руки милиционеру, сидевшему за рулем его машины.

Так у нас дальше и повелось, что дневные часы мы просиживали в ресторане. В неподвижной жаре делать что-нибудь было трудно, и мы вскоре заметили, что большинство наших знакомых старается в эти часы отсыпаться. Одни уходили на два-три часа обедать домой, другие, задернув шторы, укладывались на кожаные диваны в своих кабинетах или даже спали, посапывая за столами в рабочих креслах.

Юлий же, как и я, не любил спать днем, и мы не принимали участия в этой всеобщей сиесте. Он вообще спал немного — ложась очень поздно, в три, а то и в четыре, вставал не позднее, чем в десять, и если днем начинал уставать, то пристраивался где угодно подремать четверть часа, после чего, протерев, как кошка, глаза и щеки рукой, становился опять свежим и улыбающимся.

Обычно после полудня, искупавшись в море, мы занимали свой столик и тянули холодное пиво либо сухое вино; под успокоительный шум кондиционера Юлий читал мне отрывки сценария, где герои фильма рассуждали на научные темы, или расспрашивал об океанографических терминах, выбирая из них самые звучные.

Юлий вскоре открыл удивительное свойство стеклянной стены ресторана, выходящей на площадь. Сквозь двойные толстые стекла, защищающие от жары прохладный искусственный воздух, снаружи не проникало ни звука, и этим мы, будто шапкою-невидимкой, исключались из жизни города, становились ее изумленными наблюдателями, словно смотрели в океан из иллюминатора батисферы. Стоило подойти к этой прозрачной стене, и площадь превращалась в волшебный театр. Самые простые события уличной жизни становились чудом, все двигалось плавно, в непонятном нам, но завораживающем ритме медленного танца. Автомобили не мчались, а проплывали под нами, и не было ощущения, что они плавают быстрее людей. Те же передвигались легко, без усилий, казалось, они шевелят тихонько невидимыми плавниками и, не зная усталости, беззаботно, без всякой цели перемещаются в пространстве, не имеющем границ и пределов.

Если там внизу встречались две женщины, то еще задолго до того, как они заметят друг друга, мы видели, что они должны встретиться, видели, как они вслепую ищут одна другую. Они нерешительно останавливаются, бестолково сворачивают в стороны и вдруг обе сразу избирают нужное направление и плывут навстречу друг другу. Но и теперь у них встретиться нет почти никаких шансов, слишком уж необъятным пространством кажется площадь, слишком бесцельными их движения. Они снова плывут неправильно, видно, что они разминутся, проплывут мимо — но тут случается чудо. Одна из них неожиданно описывает дугу, и вот они уже рядом, радостно трепеща плавниками, толкутся на месте, слегка поворачиваясь и покачиваясь, и медленное течение увлекает их куда-то уже вдвоем. Удаляясь все с той же плавностью, они исчезают из поля зрения.

А если на площадь выезжает телега с лошадью, это уже целое цирковое представление. Телегу не нужно тащить, она едет сама, и лошадь лишь ведет ее за оглобли, как за руки, и это не стоит ей ни малейших усилий. Она не идет, а танцует. Она поднимает переднюю ногу и внезапно застывает, и колеса телеги вдруг перестают вертеться, но и телега, и лошадь по-прежнему плывут вперед; копыто снова ставится на асфальт, снова пауза, и опять не случается ожидаемой остановки. Хочется приглядеться, понять секрет этого удивительного движения, но они уже проплыли дальше, по горбатой улице вниз, и скрываются за холмом ее медленно, как корабль за морским горизонтом.

Этот необычный театр нам никогда не надоедал, и именно отсюда мы наблюдали прибытие компании, нарушившей плавное течение нашего ленивого бытия.

Они въехали в город в томительное предвечернее время, после пяти, когда в лучах солнца появляются первые красноватые оттенки и первые признаки усталости; в это время все неподвижно, и не бывает ветра, и все, что плавилось и теряло форму в дневной жаре — и земля, и дома, и деревья, — теперь, готовясь застыть в ожидаемой прохладе, словно боится шелохнуться, чтобы не затвердеть в случайном неловком движении, подобно потревоженной сырой гипсовой отливке. В этом напряженном равновесии, знаменующем скорое преображение для новой жизни переплавленного жарой мира, не хочется даже вслух разговаривать, и тем более кажется неуместным, почти невозможным, вторжение новых предметов или людей. И все-таки они появились именно в это время.

Их светлый автомобиль — я воспринял его вначале как белое пятно, а на самом деле он был песочного цвета — старый «виллис» со снятым верхом, возник на дальнем краю площади и приближался медленно, как шлюпка или катер к незнакомому берегу. Он остановился точно под нами, и было полное впечатление, что там внизу причалила моторная лодка; ее пассажиры будто медлили выходить. На переднем сиденье я видел две белые кепки; левая на секунду склонилась к рулю, а правая медленно обернулась к площади, потом они обе повернулись козырьками друг к другу, будто совещаясь, стоит ли высаживаться на этот берег. На заднем сиденье тем временем оставались совершенно неподвижными темно-русая женская голова и справа от нее что-то пестрое, черно-желтое, в чем я не сразу признал большую собаку, по-видимому, тигрового дога.

Владелец левой кепки первым ступил на землю. Он отошел в сторону, поджидая своих спутников, и я мог его разглядеть. Невысокий и худощавый, резкий в движениях, он нетерпеливо оглядывался кругом, словно ему предстояло сейчас принимать во владение или завоевывать этот город.

Второй мужчина, более высокий и плотный, с рыжей подстриженной бородой, рассеянно глядя в землю, обошел автомобиль вокруг и открыл заднюю дверцу, чтобы выпустить женщину. Она продолжала сидеть неподвижно, и наступила странная пауза. Бородатый спокойно ждал, все с тем же рассеянным видом, а его спутник, напротив, нервно переступал тощими ногами в серых вельветовых брюках, как скаковая лошадь, принужденная стоять на месте.

Наконец женщина повернулась и, опершись на предложенную ей руку, спустилась с подножки. Держалась она очень прямо и чуть запрокинув назад голову, как часто держатся женщины, привыкшие скрывать внутреннюю усталость; по спокойной уверенности ее движений, мне казалось, она должна быть моложе обоих мужчин и хороша собой.

Покинув машину, все трое направились к тротуару и исчезли под козырьком ресторанного входа. За все это время дог не проявил ни малейшего интереса к действиям своих хозяев и остался теперь невозмутимо сидеть, ничего не удостоив из окружающего — ни площадь, ни дома, ни прохожих — даже беглого осмотра.

Позади меня слышались оживленные возгласы и возник разговор, в котором участвовал приветливый баритон Юлия. Я не оглядывался, не желая отрываться от выделяющейся на фоне асфальта черно-рыжей фигуры пса, торжественно и важно несшего свое одиночество. Вскоре, однако, Юлий меня окликнул, и мне пришлось отойти от стекла.

Те трое уже были здесь. Они успели умыться и слегка привести себя в порядок и не были похожи на чужестранцев, только сейчас сошедших на берег, — просто трое приятного вида людей, удобно одетых по-дорожному. Они, как и Юлий, были в радостном возбуждении — видно, с кем-то из них он был в давнем знакомстве — и, как только он представил меня, я окунулся в море радушных улыбок и взглядов.

Они все по очереди протянули мне руки — Наталия, Дмитрий и Дмитрий — и мы принялись устраиваться за столиком. Началась суматоха, какая всегда получается, когда люди хотят случайную ресторанную встречу превратить в праздник. Особенно усердствовали Юлий и бородатый Дмитрий, которого женщина, Наталия, именовала Димой, в отличие от второго, худощавого, называвшегося Димитрием.

Наш стол через полчаса был уставлен бутылками, и официантка теперь приносила всякую снедь, веселая и счастливая, как будто обслуживала не компанию приезжих, а свадьбу любимой подруги.

Я старался включиться в атмосферу всеобщего радушия и поддерживал общий, дружелюбный и нарочито простой разговор о крымских винах и мелких дорожных происшествиях, но не мог отделаться от тайной досады — бессмысленной и несправедливой по отношению к этим милым людям — словно они собирались посягнуть на мое душевное спокойствие.

Юлий взял на себя роль распорядителя — ему нравилось в шутку изображать из себя здешнего старожила, почти коренного жителя города. По его просьбе официантка расставила чуть не дюжину лишних рюмок, и он наливал нам разные вина, попутно о них рассказывая, будто читал лекцию в дегустационном зале. Профессионально-приятный тембр его голоса действовал умиротворяюще, хотя я вслушивался только урывками.

— …он бродил у монастырских развалин, собирал одичавшие лозы, и коллеги объявили его помешанным… диссертацию ему провалили. Но судите сами, — в рюмки лилось вино, тяжелое, темно-красное, с терпким запахом листьев черной смородины, — вот чем причащались монахи тысячу лет назад…

На столе появилось шампанское, его охлаждали специально для нас, ибо, как неходкий товар, постоянно в холодильнике не держали.

— Итак, — Юлий поднял бокал, взявшись двумя пальцами за длинную тонкую ножку, — добро пожаловать в наш кошачий город!

Он успел своими речами внушить нам почтительное отношение к винам, и все пили шампанское медленными маленькими глотками, словно участвуя в важном ритуале.

— А что, действительно город кошачий? — лениво поинтересовался бородатый Дмитрий, Дима.

— Неужели вы не заметили? Этим городом правят кошки, у них есть даже памятник неизвестной кошке!

— Прекрасно, — засмеялась Наталия, — а теперь мальчики соорудят памятник здешней самой известной кошке, и кошачий король назначит кого-нибудь из нас министром!

— Не иначе, министром культуры! — хихикнул худощавый Димитрий.

— Не смейтесь над местной властью, — строго сказал Юлий, — иначе вас заколдуют в кошек, и у вас отрастут усы и хвосты.

— Что ж, — поднял бокал Дима-бородатый, — пьем за усы и хвосты!

Я поднес мой бокал к глазам и посмотрел сквозь него на Юлия — улыбка его раздалась вширь и стала янтарно-желтой, заострились и вытянулись вверх уши, прищурились и перекосились глаза — кошачье лицо, кошачья улыбка… почему я раньше не замечал, как он похож на кота…

Он отклонился влево, к бородатому Диме, и стал прежним, привычным Юлием, но кошачьи черты остались в его лице, осталась кошачья улыбка и выражение глаз.

Поддаваясь дурному соблазну, я передвинул бокал — и увидел на месте Димы добродушного большого кота, а позади него, за соседним столиком, тоже маячили кошачьи физиономии.

Думая, что я приглашаю его выпить, Дима взял свой бокал, взял округлым кошачьим жестом, кивнул мне и улыбнулся, и это у него вышло тоже по-кошачьи.

Я опустошил мой бокал, надеясь вернуться в нормальный мир, но исчез лишь янтарный цвет, а за всеми столиками сидели по-прежнему кошки, кошачьи лапы держали рюмки, кошачьи глаза оглядывали соседей, и топорщились кошачьи усы.

Я старался не смотреть на Наталию, сидящую рядом со мной, не желая, чтобы с ней случилось такое же превращение. Она же с интересом следила за моей игрой с бокалом и заговорила первая:

— Эта игра опасная… и даже очень опасная, сквозь шампанское можно увидеть страшные вещи… лучше налейте мне чего-нибудь крепкого, и себе тоже.

К счастью, в ее лице ничего кошачьего не было. Взгляд у нее был открытый, доверчивый и веселый, и хотя веселье ее выглядело чуть напускным, я в нем видел желание развлечь меня, и это радовало.

После я вспоминал с удивлением, как парадокс, что она мне тогда в ресторане не показалась красивой. Впрочем, я чувствовал, что другие воспринимают ее как очень красивую женщину и она, помимо собственной воли, всегда представляет для мужчин приманку.

— Расскажите о кошках, — попросила она, — их и вправду здесь много?

На другой стороне стола шел разговор о делах — оба Дмитрия, как я понял, не случайно расположились около Юлия и, то ли советуясь с ним, то ли ожидая помощи, наперебой рассказывали о своих неурядицах. Через стол долетали обрывки их разговора:

— …заказ был, проект утвердили, даже макет одобрили… А он говорит, я этот договор не подписывал!.. Разбирайтесь, мол, сами… жалко, большой заказ… положение-то безвыходное…

Несмотря на увлеченность своими делами, они время от времени бросали на нас короткие взгляды, точнее на Наталию, которая была центром притяжения в их компании; она же как будто была полностью поглощена моими рассказами о ночном городе и первом знакомстве со сфинксом.

Слушать она умела удивительно хорошо — слушали глаза, слушали чуть приоткрытые губы, слушали мягкие каштановые волосы; мне казалось, в зале нет никого, только она да я, и рассказывать ей было так приятно, что я все не мог остановиться, хотя опасался, что говорю слишком много.

— Как интересно… — ее глаза и губы по-детски на миг округлились, — меня кошки всегда привлекали… как символ… символ домашнего очага и символ загадки… а как они ходят, лежат, как вытягивают лапы — предельный уют и предельная дикость… удивительное соединение… — она говорила с паузами, как бы думая вслух, и от этого возникало впечатление совершенной открытости и полного понимания друг друга. Значительно позднее я понял, что это была своего рода изысканная любезность по отношению к собеседнику, но тогда — тогда мне казалось неожиданным для обоих подарком судьбы возникшее между нами прелестное общение. Я думал, как хорошо, что она не кажется мне слишком красивой, иначе я был бы порабощен ее чарами, и настал бы конец спокойной жизни. И думая об этом, я уже любовался необычной красотой ее лица и слушал, стараясь не упустить ни одной интонации, ни одного оттенка.

— Кошка — она ведь совсем домашняя, ее можно погладить, она теплая и пушистая… и она же — совершенно чужая и непонятная… сколько презрения кошка может вложить в один взгляд… или в поворот головы… никакое другое животное… да и человек, пожалуй, тоже…

— Наталья! Отзовись же, Наталья! — громко прервал нас Димитрий, в голосе его были нотки пьяной нервозности. — Как вы, однако, увлеклись разговором! Мы хотим перебраться в дом, — он обернулся ко мне, — а вы не против?

— Да-да, — сказал Дима, — пойдемте… только мы как-то странно, давайте выпьем и все перейдем на «ты». — Он взялся за ножку рюмки.

Наталия на него посмотрела внимательно, словно с сомнением, медленно подняла свою рюмку и выпила вместе со всеми.

Настали томительные дни, с удручающей душной погодой. Голубизна неба, будто пыльным налетом, покрылась сероватой дымкой, с берега, как обычно, тянул слабый бриз, но он не приносил запаха моря, листья деревьев почти не отбрасывали теней и выглядели сделанными из жести.

Мелкая живность, чуя в природе неладное, старалась спрятаться. Как-то вечером, уже за полночь, я курил, сидя в плетеном кресле, и вдруг на полу уловил шевеление — по крашеным доскам, не смущаясь ярким электрическим светом, деловито дрыгая лапками, перемещалась лягушка; спокойно пропрыгав через комнату наискось, она скрылась в углу за шкафом. Непостижимо, как она могла миновать высокие ступени крыльца и две закрытые двери, и я, хорошо понимая, что надо бы выкинуть ее на улицу, остался сидеть неподвижно, охваченный неожиданным оцепенением.

Потом в дом проникли цветные мохнатые гусеницы, по потолку стали ползать летучие насекомые с раздвоенными хвостами и мягкими длинными крыльями и в невероятных количествах обычные божьи коровки, пребольно кусавшиеся, и вскоре мне стало казаться, что все нечистые твари из окрестных садов перебрались в мое жилище.

Больше всего действовали на нервы коричневые глянцевитые червяки, очень медлительные и тонкие, похожие на коротенькие обрезки телефонного провода, — к вечеру они выползали из стены, и если случалось одного из них раздавить, раздавался отвратительный тихий хруст и распространялся запах гнили. Не в силах дотрагиваться до этой пакости пальцами, я их стряхивал со стен спичкой в пустые сигаретные пачки и выбрасывал на помойку.

Юлий оказался отчасти прав: в этом городе было нечто вредно действующее на психику. У меня появилась беспричинная настороженность, я стал на ночь запирать двери и проверять задвижки окон. Вечерами мерещилось, что в доме кто-то или что-то прячется, и я с трудом поборол возникшую было привычку оглядываться, чтобы убедиться, что за спиной никого нет. Твердо зная, что следить за мной некому, иногда я не мог удержаться и, мысленно ругая себя по слогам идиотом, внезапно отдергивал оконную штору — и, конечно, обнаруживал за ней лишь черноту стекла.

Микроклимат, объяснял я себе, духота и перепады давления — но от этого легче не становилось. Из пустующей половины дома порой слышались непонятные шумы, и я, чуть не вслух повторяя, что любой звук имеет свою механическую причину и описывается точным уравнением колебаний, тем не менее плохо спал.

Каждый день заходил я на почту и, стараясь казаться рассеянным, протягивал девушке через стойку раскрытый паспорт. Она доставала тонкую пачку конвертов, небрежно и ловко перебирала их левой рукой, одновременно правой возвращая мне паспорт, и качала отрицательно головой. Через несколько дней для этого молчаливого «нет» ей не нужно было смотреть ни письма, ни паспорт, и, еще не успев войти, я видел покачивание ее челки.

Оставались поиски дога, покуда безрезультатные, они все еще связывали меня с Наталией какой-то нитью — запутанной и готовой порваться, и, скорее всего, реально не существующей, — но у меня не было сил трезво оценить обстоятельства. Любые сведения об Антонии я должен был передать в Москву по адресу тетки Наталии.

Город скоро мне опротивел, в нем появилось что-то фанерное, что-то от декораций, забытых давно за кулисами, белесых от известки и пыли. Я решил уехать и назначил себе три дня сроку, но эти три дня прошли, а я никуда не уехал и по-прежнему аккуратно являлся на почту.

Поэтому что касалось дога — тут я готов был клюнуть на любую приманку. Она не заставила себя ждать, и невозможно было придумать ничего ни смешнее ее, ни нелепее. Преподнес мне ее Лаврентий Совин, школьный учитель химии, по прозвищу Одуванчик. Он привлекал внимание круглым блестящим черепом, на котором торчали иглами редкие белые волоски. Лицо его издали казалось застывшим в улыбке, причиной тому был курносый нос и складки около губ; вблизи же, напротив, его выражение оказывалось нервозным и даже страдальческим. За ним числились, по слухам, чудачества, и его недолюбливали — говорили, чудак он небезобидный, но, чем именно, объяснить не могли или не хотели. Мне его показали сначала, как местный курьез, а теперь предстояло иметь с ним дело.

Изловил он меня на рынке в подземном баре, которым немало гордились пьющие граждане города. Раньше тут помещался подвал для хранения овощей, а потом его стены обшили досками, до сих пор пахнущими смолой, и поставили стойку. Бочки содержались в прохладе, благодаря чему торговля дешевым сухим вином шла весьма бойко.

Я сюда приходил по утрам, когда посетителей почти не бывало. Предварительно я заглядывал в овощные ряды, где лежали кучами помидоры, такие спелые, что просвечивали на солнце, и выбирал несколько штук. Шесть ступеней, шесть мраморных плит, утащенных, видимо, с каких-нибудь античных развалин, вели вниз, в сумрак погреба — там рыночный шум исчезал, и можно было услышать, как шелестят пузырьки, всплывая со дна стакана.

Одуванчик возник неожиданно, как Петрушка в кукольном представлении, и поставил свой стакан рядом с моим.

— Я не стал искать вас дома. Так для вас будет меньше риска. — Он произнес этот странный текст с изрядной значительностью.

Я смотрел на него, не скрывая недоумения, но он не смутился.

— Я видел вас на кошачьей пустоши, где статуя черной кошки, я понял, что вы тоже догадываетесь! Вы должны мне помочь, — он понизил голос до шепота, — речь идет о большом зле, о страшной опасности… ведь мы оба служим науке, только на разных флангах… и кому, как не нам… — Он умолк на неуверенной интонации, но глаза его блестели и настойчиво сверлили меня.

— Да что вы, — я старался вложить в слова как можно больше лени и безразличия, все еще надеясь, что разговор заглохнет, — Бог с ней, с наукой… я отдыхаю здесь от нее…

— Понимаю, понимаю, я вам не ровня! Простой деревенский учитель! — Он обиженно покивал головой, оттопырив нижнюю губу, но продолжал с азартом: — Все равно я на вас рассчитываю! — Он дышал энергично и шумно, и в голосе появился металлический призвук, чем-то он напоминал паровоз, готовый тронуться с места. — Когда вы ознакомитесь с моими данными, — останавливать его было уже бесполезно, он успел набрать скорость, — вы поймете, какой страшный зародыш развивается в нашем городе! Что может быть страшнее — если низшие существа научились управлять человеком! Кошки! Не силой, конечно, внушением, незаметно, неслышно… не считайте меня сумасшедшим… я вас могу убедить…

Меня захлестнула тоска, как в дурном сне, когда надо бежать, а ноги не двигаются, и в горле, не давая кричать, поселяется ледяной холод.

— Вы лучше меня знаете, все великие открытия считались сперва бредом! Циолковского объявляли же ненормальным, и не кто-нибудь, а ведущие академики, лучшие умы!

Он почувствовал, что я готов улепетывать от него, как от нечистой силы, и решил пойти с козырной карты:

— И вас лично это касается: я насчет черно-рыжей собаки. Тут я много обещать не возьмусь, потому что собаки, как таковой, уже нет… то есть я так думаю, — не сомневаясь, что я проглотил наживку, он, как опытный рыболов, проверял, насколько крепко я за нее держусь, — но ведь вам важно, как ее… того?

— Мне все важно, — разрешил я его сомнения, — что вам о ней известно?

— Почти ничего… пока. Моя рабочая гипотеза такая, что ее растерзали кошки.

— Вы шутите? Кошки — взрослого дога?

— А если их много? Если их ОЧЕНЬ много? — Он уперся в меня многозначительным взглядом.

— Чепуха! Да он бегает в сто раз быстрее!

— Вы уверены, что тигровый дог будет спасаться бегством от кошек? Пока еще МОЖЕТ бежать?

Оказалось, он отлично знает, как называется «черно-рыжая собака». Несмотря на внешнюю бестолковость, у него все время хватало хитрости выворачивать разговор в нужную ему сторону.

— Завтра! Приходите в школу, там ОНИ не подслушают! Но вам нужен хороший повод… — он профессионально поднял указательный палец и выкатил грудь колесом, в такой позе, наверное, он приобщал школьников к премудростям менделеевской таблицы, — сначала нужно зайти… лучше всего к редактору. Что знает редактор, знает весь город. Пройдоха! Скажите, что нужен анализ грунта. Или воды! Понимаете? — Палец его опустился. — Другой лаборатории нет! Он пошлет вас ко мне!

Я чувствовал себя завербованным шпионским агентом. Мне уже давали инструкции… и довольно курьезные.

— По-моему, у вас мания преследования. Я просто приду к вам, чего тут бояться?

— Нет, нет, не делайте этого! Они раньше времени выведут вас из игры! О, вы не представляете, как они коварны! — Его носорожьи глазки буравили меня взглядом, словно отыскивая трещину, за которую можно было бы зацепиться. Он рывком наклонился ко мне и медленно произнес шепотом: — Ваши друзья здесь ничего не добьются, посоветуйте им уехать.

— Так это писали вы? Для чего?

— Хотел вам показать, что кое-что смыслю в здешних делах. Я знал, мы будем союзниками!

Утром я вышел из дома с отвратительным настроением, будто мне предстояло сделать какую-то гадость. По пути я смотрел внимательно вниз, наблюдая со странным любопытством, как мои башмаки погружаются в рыхлую известковую пыль, оставляя оттиски, повторяющие каждую царапину на подметках.

Добросовестно следуя инструкции Одуванчика, я добрел до центральной площади и проник в кабинет редактора «Черноморской зари».

— Кого я вижу! — завопил он отчаянно, едва я приоткрыл дверь; на лице его заколыхалась улыбка, словно вода в резиновой грелке.

— Кого я вижу! — проорал он еще раз. — Редкий, редкий гость!

Пока я умещался в вертящемся кресле из белого пластика, он следил за мной счастливым и укоризненным взглядом, как если бы его посетил любимый непутевый племянник.

— Он курит, я помню, он много курит! — Приходя в восторг от этого моего порока, он дергал и тряс ручку ящика, тот наконец подался со скрипом и выдвинулся противоестественным образом рядом со мной, снаружи стола — на дне ящика — пестрели сигаретные пачки.

— Не эту! Не эту! — Он возбуждался все больше. — Американские! Там, в углу!

Дождавшись первых колец голубого дыма, он мечтательно проследил, как они уплыли наверх, и радостно объявил:

— Я терпеть не могу табака! Меня прямо тошнит от него! — Не слушая моих извинений, он потянулся к стене и щелкнул выключателем.

Все пространство заполнилось стрекотанием и хлопаньем лопастей, пять или шесть вентиляторов жужжали и пели на разные голоса, устраивая вокруг меня миниатюрный циклон. Дуло со всех сторон, даже откуда-то из-под кресла, на столе с громким шелестом трепыхались бумаги, дым моей сигареты исчезал в этом тайфуне, прежде чем я успевал его выдохнуть. Мне почудилось, что весь кабинет, подобно диковинному дирижаблю, парит уже над землей и вместе со мной, с редактором, с его сигаретами, полетит сейчас над степью и морем, подгоняемый буйным ветром.

Редактор смотрел на меня, подперев щеки руками, и получал несомненное удовольствие; я решил, что можно перейти к делу.

— Как? Лаборатория? Анализ воды? — Улыбка его всколыхнулась волной удивления, постепенно утихшей, лицо разровнялось и стало задумчивым, как блюдце с водой, простоявшее долго в спокойном месте. — Нет! Чего нет, того нет! И не ищите!

— Неужто и в школе нет кабинета химии?

Его передернуло, и морщины прорезали наискось кожу лица, словно за ней повернулось нечто массивное, твердое и угловатое, вроде литои стеклянной чернильницы.

— Кабинет есть. Но учитель!.. Никуда не годится. Псих, клинический! Он вам не поможет.

— Но мне нужны простейшие реактивы. Самые простые вещи.

— Он и простых вещей не может. Чокнутый!.. Да у него все пробирки давно перепутаны.

— Это пустяки, я разберусь.

С сомнением склонив голову, он повернулся в кресле. Взгляд его направлялся на верхние полки книжного шкафа, где я увидал с удивлением белую кошку, спящую на пачке бумаг.

— Попробуйте! Но уж если что выйдет не так, то покорно прошу, на меня не обижайтесь… Вот та улица, за рестораном. Школа — дворов через десять. И поменьше с ним говорите. Пакостник!

— А что он делает?

— Все! Все делает! Всюду суется! Все вынюхивает! Вообще лучше с ним не разговаривайте!

С этим напутствием я и ушел, и он на прощание поколыхал мне любезно лицом.

Когда я уже был на площади, от редакции долетел приглушенный крик:

— Кого я вижу! — туда входил следующий посетитель.

В ресторане гремели посудой, швейцар только что отпер дверь и вынес на крыльцо табуретку, символ его присутствия на посту и одновременно оповещение горожанам, что ресторан действует. Вид ее подсказал мне способ оттянуть свидание с Одуванчиком.

По случаю субботнего дня бар открылся с утра. Лена уже работала, то есть сидела за стойкой со штопором и книгой в руках. Для меня она ее отложила, механическим рассеянным жестом выдернула бутылку из гнезда холодильника и поставила передо мной. Этикетка — сухое вино — выражала ее точку зрения, что именно прилично пить по утрам в одиннадцать.

— Что мы читаем? — спросил я, как мне казалось, беззаботно и весело. Но, по-видимому, вышло фальшиво: она оглядела меня, словно врач пациента, округлым движением убрала бутылку и выставила другую, теперь с коньяком.

Я невольно загляделся на ее губы — в меру полные, точно очерченные и яркого розового, чуть оранжевого цвета. Следов помады как будто не было.

Она наклонилась вперед, слегка запрокинула голову и, опустив ресницы, подставила себя моим взглядам, как подставляют лицо дождю или ветру.

— Цвет натуральный, — она снова выпрямилась, — это у нас семейное, у бабушки были такие губы до самой смерти… и даже в день похорон.

В ее руке, как у фокусника, возникла сама собой рюмка; ее ножка коротко звякнула о стекло стойки, отмечая конец вводной части беседы.

— Вторую, — потребовал я.

Укоризненно покачав головой, она таким же загадочным способом добыла еще одну рюмку; второй щелчок означал, что пора поговорить обо мне.

— Вы пришли о чем-то спросить…

Спросить у нее?.. О чем?.. Чепуха какая… хотя… можно спросить…

— Что бы вы сделали, если бы вам предложили съесть лягушку?

Она нисколько не удивилась, не раздражилась нелепостью вопроса и не стала ничего выяснять дополнительно, а просто заменила мою рюмку стаканом. Это был ловкий трюк — она показала его уже вторично — убрать одну вещь и, взяв неизвестно откуда, из воздуха, поставить на ее место другую, и все это одним-единственным плавным движением. Да и способ изъясняться — с помощью бутылок и рюмок — тоже был недурен, своего рода профессиональный жаргон.

Она снова оглядела меня, но теперь уже не как врач больного, а как профессор студента, перед тем как в зачетке проставить отметку, налила мне почти полный стакан, себе рюмку, и убрала бутылку вниз.

Интересно, что мне поставили… это не двойка и не пятерка… если бы двойка, было бы полстакана, а если пятерка, бутылку бы не убрали…

Взяв свою рюмку, она уселась пить поудобнее, поставив ноги на что-то под стойкой, и колени ее приходились теперь как раз против моего носа. Я смотрел вдаль, близкие предметы двоились, и я видел четыре колена в ряд, четыре круглых красивых колена, как на рекламе чулок. Но вскоре их стало два, и я слишком уж хорошо чувствовал цвет ее кожи — цвет топленого молока, и ее теплую упругость. Она же считала, видимо, интерес к своим коленям законным и смущения не испытывала.

— Летом плохо в чулках, — она с сожалением погладила ноги ладонями, — а директор настаивает… говорит, пусть лучше кухня обрушится, чем барменша без чулок.

Покончив с сигаретой и коньяком, я встал.

— Ну вот, — сказала она медленно, — я немного вас развлекла… моими губами и коленями… что еще есть у женщины, — она тоже встала и, протянув руку, стряхнула с моего рукава пепел от сигареты, — что-то вас беспокоит… но плохого с вами не будет, если захотите, расскажете вечером.

— А все-таки, — спросил я, — что мы читаем?

Она показала обложку: Джек Лондон, Сказки южных морей.

— Интересно… но как там страшно… они все там живут прямо посреди океана, я умерла бы от страха.

Отсчитав вдоль улицы десять дворов, я очутился в безлюдном месте. Школьное здание я опознал без труда. Как полагается всякой провинциальной школе, она была окружена тополями и, как всякая школа летом, носила отпечаток запущенности. Не верилось, что внутри может быть кто-то живой, даже такая странная личность, как Одуванчик.

И все-таки он там был. Он открыл мне дверь и запер сейчас же снова. У кабинета химии, прежде чем повернуть ключ, огляделся по сторонам, а войдя, первым делом проверил задвижки на окнах и заслонку трубы вытяжного шкафа. Он демонстрировал явственные замашки мелкого сыщика, и я гадал, изобрел ли он их самостоятельно или насмотрелся детективных фильмов.

Найдя все запоры в порядке, он торжественно протянул мне руку:

— Наконец! Наконец-то! Мне даже не верится! — Он часто моргал глазами. — Восемнадцатое июля, запомните этот день! Он войдет в историю науки! Я не успею, но вы, вы-то будете об этом писать мемуары! — Он повернулся к столу и дрожащим пером обвел число восемнадцать в календаре красными чернилами.

Энергично потирая ладони, он подбежал к окну, резко остановился и выбросил правую руку вперед, указывая на ближайшее дерево:

— Ага! Вот уже и подглядывают!

На толстом суке тополя, выгнув спины, яростно шипели друг на друга две рыжие кошки; если они ухитрялись при этом подглядывать за нами, их коварство действительно превосходило все мыслимые пределы.

— Ничего, ничего! — Погрозив кулаком тополю с кошками, он вывалил из ящика стола кучу листков, частью исписанных, а частью с наклеенными печатными вырезками. — Вам нужно ознакомиться с моей картотекой! А я… вы меня извините. Я так взволнован!

Он удалился к лабораторному шкафу и принялся трясти над мензуркой аптекарским пузырьком, торопясь и разбрасывая капли по сторонам. До меня докатился удушливый запах валерьянки.

Я взялся за бумаги. Почти все были выкромсаны из популярных научных журналов, хотя попадались выписки и из серьезных изданий — он ездил за ними, наверное, куда-нибудь в крупный город; не брезговал он и газетами. Его занимал любой текст, где упоминались кошки.

«Профессор Кроуфорд (США) считает, что устройство зрачка и радужной оболочки глаз некоторых представителей кошачьих обеспечивает им, помимо ночного зрения, еще и возможность гипнотического воздействия на прочих млекопитающих. Особенно развита эта способность у обыкновенной домашней кошки. Относительно того, как данная особенность могла возникнуть в процессе эволюции, профессор утверждает, что здесь могут существовать по крайней мере три точки зрения…»

«…доказано, что структура нейронной сети кошачьего мозга не проще, например, человеческой.

Корреспондент: Что же это, профессор, выходит, кошка может быть умней человека?

Профессор Дюран: Приспосабливаясь к нелепому уровню вашего вопроса, если хотите, да! Грубо говоря, у кошки достаточно сложная система связей, чтобы обдумать любой вопрос не хуже человека (это не означает — она может его обдумать), но у нее нет ячеек, чтобы надолго запомнить процедуру и ее результаты.

Корреспондент: Все равно не поверю, что моя кошка умнее меня!

Профессор Дюран: И напрасно, молодой человек!»

«Лаборатория фирмы „Тэкагава“ продолжает исследование возможностей применения головного мозга животных в качестве малогабаритных биологических компьютеров. При полной загрузке всех клеток одного полушария белой крысы, мощность его превзошла бы самые крупные вычислительные устройства, созданные людьми, однако долговечность такого компьютера составила бы менее одной десятой секунды. В обозримом будущем фирма надеется создать дешевый настольный компьютер на базе композиции из нескольких полушарий головного мозга домашней кошки».

«…но никто из туземцев кошку ловить не решился: кошки якобы насылают ужасные болезни…»

«…и Дженни Скопс ответила, что чувствует себя увереннее, когда ее кошка присутствует на съемках…»

Я вытащил наугад еще несколько листков — все они содержали примерно такую же чепуху. Неужели он заставит меня все это читать?

Одуванчику, к счастью, не терпелось начать разговор.

— Заметьте, что это, — он любовно пошлепал ладонью бумажную кучу, — я стал собирать потом, когда обо всем догадался.

— Но на чем же основаны ваши догадки?

— Как, вы все сомневаетесь? Это уже не догадки! Вы же знаете, в городе нет ни одной собаки — это они запрещают держать собак. И то, что случилось с вашими друзьями? А вы обратили внимание, какие кошки у всех начальников? Где вы видели белую кошку с такой длинной шерстью? А тут их много, и заметьте, все у начальства! Это они тут всем заправляют, а остальные — на побегушках. Людям внушают, что захотят. Редактора видели? Ни строчки в набор не пропустит, пока кошка, что в редакции, не одобрит!

Я представил себе кошку за корректурой, с толстым синим карандашом в когтях.

— Ну уж это, вы знаете, слишком. Она что же, макет подписывает, или он читает ей вслух?

— А вы не смейтесь, не смейтесь! Может, и вслух, может, и подписывает. Они всё могут! Да, главное, и читать не нужно, он и так, сам чувствует, что ей не понравится! И все другие тоже.

— Отчасти вы правы — в том, что на кошек тут чуть не молятся. Но вот в Индии коровы — по-настоящему священные животные, а они, это уж точно, никаким гипнозом не занимаются. Какие у вас основания думать, что сами кошки кем бы то ни было управляют?

— У них есть свой центр — памятник на кошачьей пустоши, их правительство там заседает. Он для них очень важен, и они его охраняют.

— «Заставляют» людей охранять?

— Нет, охраняют сами!

— Не может этого быть.

Одуванчик слегка приосанился, его руки перестали дрожать, и глаза многозначительно выпучились.

— Давайте проверим! Вы бывали на пустоши — сколько кошек вы там встречали?

— Не считал… десятка два или три.

— Дежурные — их всегда столько. Но попробуйте что-нибудь сделать с этим самым памятником — и они соберутся сотнями! Сейчас мы с вам выйдем на улицу…

— Нет, нет, — перебил я его, — объясните мне лучше, чего вы добиваетесь и зачем я вам нужен? Почему вы не приведете в систему ваши наблюдения и сами их не опубликуете?

— Сам? Да меня тут же в сумасшедший дом! Они и так не прочь это сделать. А вы — другое дело, им до вас не дотянуться. Мы должны открыть глаза людям, показать, что ОНИ на все способны. Конечно, это опасно, да ведь кто из ученых не рисковал жизнью! Это же касается всего человечества. Пока они захватили наш город и владеют им не хуже, чем какие-нибудь помещики, потом захватят весь Крым, а потом — кто знает, каких бед они могут наделать!

— Но помилуйте, люди и кошки вместе живут не одну тысячу лет. Почему же раньше ничего подобного не было?

— Откуда вы это знаете? Кто вам сказал, что они не меняли правительства, как хотели, не начинали войны, не загубили целые народы? Нужно еще покопаться в истории. Но это после, а сейчас главное, чтобы вы мне поверили, поддержали меня! Надо им сейчас дать понять, что мы намерены взорвать памятник, а вечером привезем туда безвреднейший ящик, — неожиданно он хихикнул, — с чистым песочком. И посмотрим, что они будут делать!

— Это кажется мне слишком нелепым. Я не буду участвовать в таком ни с чем не сообразном предприятии.

— А если я вам покажу труп черно-рыжей собаки?

— Где он?

— Недалеко от города, можно съездить сегодня же. Приходите в семь к западной развилке шоссе, я буду на мотоцикле. А сейчас уж позвольте, по поводу статуи… объявить, пусть покрутятся… Там уж сами решите: не пожелаете, так я один поеду на пустошь.

Я не стал спорить — в конце концов, какое у меня право что-либо ему запрещать.

Мы вышли вместе. У канавы в пыли возились несколько кошек, и Одуванчик, хитро прищурившись, сказал им почти ласково:

— Ну, пришел вам конец, шелудивцы! Конец вашим делишкам и конец вашему памятнику. Конец черной статуе — поняли? И осколков от нее не останется!

В серьезности, с которой он это выпалил, крылось нечто заразное — мне вдруг померещилось, что кошки его слушают с особым вниманием.

Без пятнадцати семь я отправился в путь. Двигался я механически, ощущая пустоту в мыслях. Навязчиво, гулко, как шаги в ночных улицах, в голове отдавались слова, и я с трудом наводил среди них порядок. Я увижу труп черно-рыжей собаки… труп, черно-рыжий труп… и напишу письмо… буду ждать ответа… нет, ждать не буду… ответить попрошу телеграммой… да, телеграммой, и не сюда, а в Ленинград… и уеду из этого города… уеду из города…

Чтобы прийти в норму, я произнес вслух:

— Наконец я уеду из этого города.

Вдали, вдоль цепочки телеграфных столбов, полз игрушечный автомобильчик, зеленый «газик» с желтыми дверцами, — неутомимый майор спешил куда-то по своим милицейским делам. Должно быть, он на хорошем счету у начальства. Да, несмотря на выпивки, несмотря на частые выпивки. Несмотря, на хорошем счету… какое странное слово: счету… почему слова выходят из-под контроля… да, выходят из-под контроля… тьфу!..

Он действительно очень спешил. За ним катилась лавиной белесая пыльная туча, она долго висела в воздухе, скрывая кусты акаций. Пыль не садится на землю, вот почему душно… и Одуванчик не едет, поэтому душно… Одуванчик злодей… кошка просто животное… неприкосновенное древнее животное… а Одуванчик злодей… я тоже злодей… нет, я помощник злодея… помощник злодея…

Одуванчик подкатил со стороны города. В парусиновых белых брюках, в светло-зеленой рубашке, он был полон жажды погони и выглядел помолодевшим. В посадке его, в оттянутом вперед подбородке было что-то собачье, что-то от разгоряченной легавой, идущей по верному следу; будь у него хвост, он дрожал бы от нетерпения. Мне показалось сперва, он улыбается — нет, лицо его превратилось в маску азарта. Мотоцикл, старый, замызганный, трясся, трещал и как будто еле удерживался, чтобы по собственному почину не сорваться с места.

Одуванчик все же нашел в себе силы извиниться за опоздание:

— Гнался Крестовский! Выслеживал, бестия! Еле ушел, отсиделся в коровнике! Забирайтесь в коляску. Осторожно, там ящик!

Что-то здесь было не так — сомнительно, чтобы Крестовского мог надуть Одуванчик; я хотел ему об этом сказать, но мотоцикл взревел, окутался дымом и ринулся вперед с громким железным лязганьем.

Дорога медленно поднималась в гору. Мотоцикл, каждый метр преодолевая с трудом, сотрясался конвульсиями, чихал и оглушительно хлопал, казалось, вот-вот он взорвется, но Одуванчик нещадно выжимал из него мощность, словно погоняя усталую лошадь, и стрелка спидометра менее двадцати не показывала.

Мы въехали на плато. Каменистое, голое, испещренное трещинами и извилистыми желобами, оно походило на сморщенное, невероятных размеров лицо. Пучки редкой бурой травы едва прикрывали скальное основание, там и тут зияли черные дыры промоин.

— Мраморовидные известняки! — рявкнул мне в ухо Одуванчик. — Дальше пойдут жилы мрамора!

Подъем прекратился, и Одуванчик прибавил ходу. От нас непрерывно разбегались веером суслики, их было так много, будто они специально собрались нас встречать.

Меня резко бросило вперед, мотоцикл упруго присел, раскатисто громыхнул и умолк. Одуванчик спрыгнул на землю:

— Мраморные карьеры! Четыре километра от города!

Он повел меня в сторону от дороги, и шагов через сорок открылось море. Далеко внизу, недоступное и спокойное, оно играло зеркальными блестками, и над краем его плыло красноватое солнце, словно примериваясь, где ему следует нырнуть в воду.

— Осторожнее! Осторожнее!

Я опустил глаза — в двух метрах от нас начинался провал в белую пустоту. Внизу, в глубине, все — и скалы, и отдельные глыбы мрамора, и осыпи мелких обломков — слепило фарфоровой белизной. Несколько глыб лежало на дне, белея сквозь синеву воды. Скалы у берега были искромсаны прямоугольными выемками, ступенями, прорезями, как будто здесь великанские дети выпиливали себе кубики. Мы вспугнули стрижей, и они сновали под нами в заполненном белизной пространстве, черные, как закорючки копоти на крахмальной скатерти.

В планы Одуванчика не входило, чтобы я долго любовался пейзажем.

— Идемте к шурфам! Они свежие, недавно били геологи! — Он давал на ходу торопливые пояснения, желая убедить меня в своей основательности. — В этих мраморах что-то ценное. В позапрошлом году били. Глубокие, метра по три… Стойте, кажется, здесь! Нет, сюда. Сюда, вот он!

В шурфе, на мраморном дне, лежал, выделяясь желтоватым пятном, скелет крупной собаки, и рядом — клочки черно-рыжей шерсти. Снежно-белые гладкие стены мерцали цветами неба, золотистым и голубым, и казалось, это сияние, отделяясь от стенок, плавает облачком в воздухе.

— Сначала солнце и жажда, а потом муравьи! — важно объяснил Одуванчик; усилившись эхом снизу, слова его прозвучали, как жуткая деловитая эпитафия.

Так вот он, труп черно-рыжей собаки… бедный Антоний… бр-р… какая скверная смерть.

Оттуда тянуло прохладным болотным запахом. Неужто таков запах смерти… запах белого мрамора.

Тишина в шурфе казалась какой-то особой, звенящей. Я почувствовал неприятный озноб, как от недружелюбного взгляда, и стал невольно осматриваться. Одуванчик же, словно нетерпеливый ребенок, тянул меня за рукав к мотоциклу.

— Как его сюда заманили?

— А вот это спросите у НИХ! — Его голос был полон самодовольства.

Дорога назад, каких-то несколько километров, была бесконечной. Гадкий озноб в спине не проходил, и никак не удавалось отделаться от этого тонкого болотного запаха, мы везли его с собой в мотоцикле, он исходил не то от брюк Одуванчика, не то от его мерзкого ящика, который ерзал по дну коляски и больно давил мне ногу.

Одуванчик направился к пустоши далеким кружным путем, имея в виду не попасться Крестовскому на глаза, если тот возвратился в город, — оттого на кошачью пустошь мы вкатили уже при луне.

Я с наслаждением закурил сигарету, а Одуванчик копался с ящиком, извлекая его из коляски, и отдавал мне последние распоряжения:

— От мотоцикла не отходите! Ни в коем случае! Что бы ни показалось вам, что бы вы ни увидели! Главное, чтобы он не заглох! Если пойдут перебои, прибавляйте немного газ, он это любит!

Он удалился к сфинксу, еле видному в свете еще низкой луны, таща с собой ящик, перевязанный крест-накрест веревкой.

Прислонившись к сиденью, я терпеливо ждал. Но вот сигарета кончилась — значит, прошло минут десять, — а Одуванчика нет.

Мне почудилось, там, у сфинкса, происходит возня. Слышно ничего не было — мешал мотоцикл, мешали цикады, но мне упорно мерещилось, что там что-то творится.

Мотор тарахтел исправно, и я рискнул пойти на разведку. Приближаясь, сфинкс вырастал в размерах, и рядом с ним мельтешили серые тени, теперь стало ясно, там шла борьба, молчаливая и отчаянная.

Я побежал. Слева возник новый звук, урчащий, навязчивый, но думать о нем было некогда. Я бежал изо всех сил, оставалось еще метров пятнадцать.

В лицо мне ударил свет — пришлось оглянуться и потерять на этом пару секунд — меня накрыла прожекторная фара автомобиля. Кроме нее и обычных фар, там мелькали еще короткие серо-лиловые вспышки, часто следующие одна за другой. В этих мгновенных импульсах ослепительного мертвого света я и разглядел Одуванчика, лишь только прожектор оставил меня в покое. Его одежда висела клочьями, по светлой ткани расползлись черные пятна. На земле живой серой массой теснились кошки, они на него непрерывно бросались, стараясь повиснуть на нем, он стряхивал их, но тут же прыгали следующие, выдирая из него все новые лоскутья одежды. Я понял, что черные пятна на нем — это кровь. Вспышки выхватывали из темноты жуткие фантастические картины: лиловый изогнувшийся человек и вокруг него неподвижно висящие в воздухе кошки, с лиловой вздыбленной шерстью, с протянутыми к нему лапами, с растопыренными когтями.

Машина остановилась, и прожектор ярко освещал Одуванчика, но кошки не разбежались. Одуванчик упал. Из машины к нему прыгнули два человека — теперь я видел, что это милиция. Я успел добежать к Одуванчику одновременно с ними и тоже принялся расшвыривать кошек ногами, но те с нами воевать не решились и оставили нам поле боя и поверженного на траву Одуванчика. Он потерял сознание и вид имел ужасный: весь в крови, одежда изодрана, кожа располосована следами когтей.

Пока мы грузили его в машину, Крестовский, стоя на переднем сиденье, продолжал щелкать своей автоматической камерой, поспешно снимая все подряд, кадр за кадром. Я стал рядом с ним на подножку, машина двинулась. Он успел на ходу еще дважды снять сфинкса, две короткие лиловые молнии осветили феерическое зрелище: черное изваяние, и на нем — на плечах, на хвосте, на лапах, на ступеньках его пьедестала — всюду сидят кошки, черные и лиловые, они все ощетинились и злобно шипят в нашу сторону.

У мотоцикла машина притормозила.

— Прыгайте! — крикнул мне Крестовский и влево, шоферу: — Доставишь домой профессора! — Он перегнулся и взялся за руль.

Шофер открыл дверцу и выскочил на дорогу, а Крестовский, успевший уже ногой нащупать акселератор, перебирался на его место. Я спрыгнул, автомобиль наддал ходу и скрылся из вида.

Когда я подошел к мотоциклу, милиционер сидел за рулем, и мне пришлось опять забираться в коляску. Мотор не заглох, и я только тут понял, что если бы оставался у мотоцикла, то еще, может быть, не успел бы выкурить вторую сигарету.

Он возился на щитке с выключателем, и ему наконец удалось включить фару. В ее радужном свете возникла женская фигурка — торопливая настороженная походка, короткая юбка и распущенные черные волосы, перекинутые с плеча на грудь, — заслоняясь от света ладонью, она шла нам навстречу.

— Лена!.. Зачем вы здесь?

Она ничего не ответила, беспокойно нас оглядела и поспешно, как будто мы ее ждали, а она слегка — опоздала, залезла на заднее сиденье.

По дороге, от неудобной скорченной позы, мне свело ногу судорогой, и, стоя, наконец, на земле, я осторожно растирал бедро, стараясь это делать не очень заметно.

— Тебя подвезти? — спросил милиционер, полуобернувшись к Лене. Судя по тону, он был хорошо с ней знаком.

Она медленно, словно через силу, покачала головой, но продолжала сидеть неподвижно. Потом перекинула ногу через заднее колесо и опустилась на землю.

Мотоцикл уехал, и треск его смолк за изгибом улицы. Стало тихо, так тихо, будто мы находились глубоко под водой. Волны жидкого лунного света затопили, залили город и растворили в себе все звуки, все шорохи. Огни нигде не горели, в окнах струилось только лунное серебро — этой ночью, казалось, город впал в летаргический сон.

Судорога меня отпустила, и я, хотя и прихрамывая, мог подойти к Лене. Губы ее шевелились, пытаясь что-то сказать, и лицо выглядело бледной безжизненной маской. Вблизи я узнал эту, заметную даже сейчас, белизну ее губ, округлившиеся глаза и застывший взгляд — я все это видел однажды — ее, как тогда у моря, мучил животный немой ужас.

— Что с вами, Лена? — Я хотел взять ее за руку, но она отшатнулась, точно я собирался ее ударить, и тут же вцепилась в мою руку сама. Ее пальцы были влажными и холодными.

Она не разжимала их ни по пути через сад, ни на крыльце, ни в прихожей, где вдруг остановилась так резко, что мы оба чуть не упали.

— Дверь, дверь… запереть дверь, — умоляла она глухим хрипловатым шепотом.

— Чего нам бояться? Сюда никто не придет.

Она не ответила — не могла или не хотела, и я долго искал ключ в темноте на ощупь, на столе среди всякого хлама, досадуя и на собственную неряшливость, и на Лену, не желающую освободить мне другую руку.

Лунные квадраты на полу комнаты вызвали у нее новый прилив страха, и она бросилась задергивать шторы. Ее пугал даже электрический свет — когда я притронулся к выключателю, она буквально повисла на моей руке:

— Не надо, нигде больше нет света, они будут ходить кругом, они найдут нас.

— Кто они?

Она сразу отпустила меня и отошла, судя по звуку шагов, куда-то к середине комнаты. Я оставил выключатель в покое, но решил, как только она отдышится, все-таки допытаться, чего она так боится.

Сквозь неплотные шторы кое-какой свет просачивался, и я уже мог приблизительно различать предметы. Я тяжело плюхнулся в кресло и закурил сигарету, огонь спички на миг выхватил из темноты съежившуюся фигурку Лены, сидящей на моей кровати.

Я понял, что смертельно устал. Какой бесконечный день… И все время перед глазами проклятые кошки — лиловые, злющие, висящие в воздухе с растопыренными лапами, с выпущенными длиннущими когтями.

Сигарета моя догорела, и я потушил окурок, на ощупь найдя пепельницу. Кровать беспокойно скрипнула — видимо, огонек сигареты Лену как-то подбадривал.

— Мне страшно, посидите со мной, — жалобно позвала она, но уже довольно нормальным голосом.

Я сел рядом с ней и обнял ее за талию — ее била мелкая дрожь. Она тотчас рукой обвила мою шею, я поцеловал ее, и она старательно, даже слишком старательно ответила на мой поцелуй, но губы ее были холодными и одеревенелыми. Она искала во мне лишь защиты от страха, и у нее не было никаких желаний, кроме единственного — избавиться от терзающего ее кошмара; первобытный инстинкт подсказывал ей запрятаться в теплую тьму постели, как дикие звери прячутся в норах. И я, против воли, почти верил в неотвратимость воображаемой опасности и чувствовал, как в глубине сознания шевелится, пока еще еле заметно, темный необъяснимый ужас.

Я старался его подавить, помня ее гипнотическую способность передавать свои состояния, и испытывал перед ней, прячущей лицо на моем плече, и перед возможной близостью с ней суеверный страх.

Счастливое наитие подсказало мне верный ход:

— Хочешь водки? — спросил я, неожиданно для себя переходя на «ты».

Она кивнула, и я нашел в буфете бутылку и рюмки. В доме не нашлось ничего съедобного, но выйти на улицу — сорвать хоть несколько яблок — она не позволила, и я где-то был этому рад, в ночном саду мне уже мерещилось нечто безликое, но осязаемо-жуткое. Я поддавался ее внушению.

От водки она начала приходить в себя. Я боялся пока выспрашивать что-нибудь, но она заговорила сама:

— Сегодня страшная ночь… я редко боюсь по ночам… но сегодня такая страшная ночь… я еще утром поняла, что вы пойдете туда… а перед закатом все началось… смерть ходила кругами, кругами… вокруг вас ходила… она и сейчас ходит… по кругу ходит и выбирает… — Голос ее стал низким и чуть гортанным, слова, подчиняясь однообразному ритму, звучали странной дикарской музыкой, как заклинания. Наверное, среди ее предков были когда-то шаманы.

— Постой, — перебил я ее, — перед закатом ничего такого не происходило! Я видел скелет собаки, погибшей плохой смертью, и смотреть было не так уж приятно — вот и всё.

— Не надо, не надо было… какие безумные люди… и этот майор окаянный, ох, как он плохо кончит… я хотела вас увести, опоздала… теперь всем будет плохо… слишком страшная ночь… всех, всех вызвали… вызвали самых страшных… они сейчас ищут, ищут… — Она в такт словам, почти в трансе, раскачивалась из стороны в сторону.

Ее ворожба меня гипнотизировала, еще немного, и я начну вместе с ней корчиться от гадкого беспредметного ужаса — я решил сейчас же, любой ценой, прекратить это.

— Перестань! — Я вскочил и, взяв ее руки в свои, встряхнул их. — Тебя просто мучают кошмары! Это нервы, твои нервы, а на самом деле ничего нет, из того, что тебе чудится!

— Не надо так громко, тише, — попросила она, — они услышат.

— Они! Кто они? Они — твои собственные видения, твои выдумки, твои нервы! Они! Объясни мне пожалуйста — что это такое, они?

— Я боюсь… боюсь о них говорить, приманить боюсь… они меня там заметили, все равно найдут… не хочу, чтоб сейчас… не хочу, чтоб тебя нашли…

— Спасибо! Вот уж «им» была бы находка! — Я старался придать своей реплике насмешливость и даже развязность, чтобы не подчиняться внушению, не начать принимать всерьез ее невротический бред. Она это почувствовала и пропустила мои слова мимо ушей.

— Я не знаю, как их назвать… они есть везде… выходят из моря… выходят в неподвижную ночь… как сегодня… а ты видел, как затаился город, как все застыло… их все чувствует… — Она испуганно замолчала, услыхав слабый шорох, я замер невольно тоже. И тут за окном раздались отвратительные хлюпающие, клокочущие звуки, словно трель издевательского злобного смеха.

Потом уже я пришел к выводу, что это была ночная песня какой-нибудь травяной жабы, но тогда мне послышалось в ней дьявольское злорадство кого-то или чего-то мерзкого, чуждого, жуткого, и померещилось, будто на штору легла тень.

Лену всю передернуло, она зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать, а другой рукой схватила мое запястье, так что ногти ее больно впились в кожу. Мы выжидали — может, минуту, а может, дольше, — но звуки не повторялись.

— Не могу, не могу больше, — простонала она тихонько. Резко откинув одеяло, судорожным движением она скинула туфли и через мгновение уже лежала в постели, собравшись в комок и укрыв себя с головой.

Я думал, она снова окаменеет от страха, но нет — то ли постель ее защищала, то ли алкоголь сделал свое дело — она выпростала из-под одеяла руку и осторожно, как бы с опаской, дотронулась до меня:

— Не сиди, не сиди так, пожалуйста, я буду тебя бояться!

Она успокоилась, лишь когда я устроился рядом, и тесно прижалась ко мне, не давая пошевелиться.

— Подожди… подожди немного… я ведь никуда не денусь… я должна досказать, а то буду об этом думать, будет страшно, а тебе станет противно… — приподняв край одеяла, она тревожно прислушивалась к тишине, — я знаю, всегда знаю, когда они появляются, когда уходят… сегодня они близко… и сейчас близко… кружат около дома, нас с тобой ищут… холодные, скользкие, жидкие… а один, самый страшный — сверху… расползся по крыше, по дому, к окнам свешивается… и шарит, все шарит щупальцами, щели ищет, ищет…

— Ты видела осьминога в книжке и забыла об этом, — я твердо решил вразумить ее хоть немного, — ты говоришь: щупальца, холодные, скользкие, это все отголоски страха теплокровных перед рептилиями, и очень жестокого страха, ведь выживали те, у кого он был сильнее! Но тому уж не один миллион лет!

— До чего же ты образованный. — Она тихо засмеялась, и я попытался ее поцеловать, но она прикрыла мне губы ладонью. — А знаешь, как я их чувствую? Вот в этих местах! — Она передвинула руку и тронула пальцем у меня за ухом. Темная волна жути приблизилась снова, грозя захлестнуть сознание.

— Хорошенько запомни, — во мне поднималось нешуточное раздражение, — все это, от начала и до конца, — химические процессы в твоем мозгу, и ничего больше!

— Это хорошо, что ты так думаешь, — она смеялась уже вслух, — тебя они, значит, не замечают, у них нет над тобой власти.

Она закрыла глаза и поцеловала меня, и губы ее теперь были теплые, влажные и требовательные.

Потом меня сморил сон, точнее, не сон, а напряженное неспокойное состояние, полуявь-полудремота. Я все время ощущал руку Лены, теребившую мне плечо, чтобы я не спал слишком крепко. А перед глазами мелькали яркие беспорядочные видения, словно обрывки цветных кадров, — белые мраморные карьеры над синей водой, черно-рыжая шерсть на мраморе, лиловые шипящие кошки и полная луна над степью. Еще я плутал в чем-то вроде траншей, выбитых в мраморе, в бесконечном каменном лабиринте, со стен его, как в музее, смотрели белые барельефы, лица мужские и женские, и мне нужно было найти среди них мое собственное лицо. Когда я к ним приближался, они оживали и беззвучно шевелили губами, но я откуда-то знал, что все они говорят одну и ту же фразу: «Разгадай мою тайну!» Я подходил еще ближе, пытаясь узнать их, но они расплывались, наливались изнутри мутной жидкостью, превращаясь в нечто похожее на гигантских амеб, и, выставляя чудовищные ложноножки, ползли по стене, быстро высыхая на солнце, и от них на мраморе оставались потеки лишайника. Я нашел наконец собственное лицо и узнал его, хоть оно оказалось вовсе на меня непохожим, оно мне улыбалось одними губами, и улыбка эта источала такую нечеловеческую жестокость, что сейчас же должно было случиться что-то невообразимо ужасное, от чего бежать уже поздно. Я пытался успокоиться тем, что все это сон, но меня продолжал душить ужас.

Лена дергала меня и трясла, пока я не проснулся совсем:

— Не спи, нельзя спать, когда они рядом… от них такие кошмары, умереть можно…

Мне казалось, все это длилось невероятно долго, но Лена сказала, я спал не более часа. Как ни странно, я чувствовал себя отдохнувшим.

Она же спать и не думала и, лежа теперь на спине, всматривалась в потолок, словно ожидая увидеть там нечто важное.

— Да, — сказала она неожиданно, села и стала прислушиваться, — да!

Она коротко засмеялась, скинула одеяло на пол, подбежала к окну и, раздернув шторы, распахнула створки наружу.

Потоки света полной луны нахлынули в комнату и растеклись по стене, рисуя на ней кружевные тени листвы и силуэт Лены. Я залюбовался ее тенью и впервые за ночь подумал о том, как она красива. Ветер за окном шелестел листьями, и тени вокруг нее слегка колыхались. Комнату постепенно наполнял аромат спящих кустов.

Она вернулась ко мне, тормошила меня, смеялась, целовала и снова смеялась — как человек, от радости помешавшийся, а после легла рядом, и целовалась уже без смеха, и вела себя так отчаянно, точно это была в ее жизни последняя ночь с мужчиной.

Когда она, успокоившись, лежала совсем тихо, я думал, она захочет поспать, но оказалось, ничего подобного.

— Где у тебя сигареты? — не успел я ответить, как она нашла их сама и принесла вместе с пепельницей в постель. Но ей этого показалось мало: — Я хочу еще чего-нибудь выпить!

Она покопалась в буфете, но нашла только водку, принесла ее тоже в постель и стала расставлять между нами рюмки. Это у нее вышло очень смешно, и мое сонливое настроение улетучилось.

От водки она закашлялась:

— Ну и гадость! Я принесу яблок.

Она открыла все двери настежь, и в прихожую, и на крыльцо, и, как была, совершенно голая, отправилась в сад за яблоками.

Вернулась она с грудой холодных, покрытых росою яблок, часть — прямо с листьями, и высыпала их мне на колени. В полосе лунного света — казалось, она в нем купается — на лице ее, на плечах, на груди мерцали капли росы, которую она натрясла с веток, пока рвала яблоки.

Мы пили водку и заедали еще влажными яблоками, и смотрели, как в лунных лучах плавают кольца дыма от наших сигарет, и не хотелось помнить мрачную и недобрую первую часть ночи. Но из нее в моей памяти засела фраза — «этот майор окаянный», и я все не решался спросить, что это значило, из боязни испортить ей настроение. Но, как видно, ее жизнерадостность сейчас не имела границ.

— За что не люблю Крестовского? Да я его ненавижу! — Она с удовольствием откусила яблоко и продолжала с набитым ртом: — Он заставил меня переспать с ним! Он тут большой человек, кого хочешь со света сживет… Да не в том дело. У меня к нему — как ты сказал? — ненависть теплокровного к рептилии… мне кажется, изнутри он жидкий!

— Как так, — не поверил я, — он довольно костляв.

— Ну и что? Это только снаружи, как устрица — сверху раковина, а внутри студень. Он тоже оттуда, из моря, он ИМ родственник, он у них свой! Когда он со мной проделал все, что хотел, я встать не могла — меня всю свело от страха, казалось, ОНИ все собрались, смотрели и радовались. Чего-то он понял, сказал, больше не тронет — думает, поступил благородно. — Она еще раз откусила яблоко и, смакуя слова, закончила: — А я его все равно ненавижу!

Она доложила все это беспечным тоном, но бросала исподтишка любопытные взгляды, проверяя, насколько ей удалось меня шокировать. Внезапно ей надоело валять дурака, и она на минуту задумалась.

— Я сегодня ему зла пожелала… когда шла на пустошь… а зря… если я желаю злого всерьез… ночью… то обязательно сбудется… это темная власть, и за это мне еще придется расплачиваться… ему будет плохо… и мне будет плохо… — она помрачнела и немного ссутулилась, испортил я все-таки ей настроение, — да ну его, этого майора… я хочу под одеяло… давай уберем все это, — она невесело усмехнулась, — а то здесь для нас не осталось места.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко, и Лены не было. На подушке ее, во вмятине от головы, лежало оранжево-красное яблоко, на черенке с двумя листьями.

Разбудили меня стуком в дверь, чтобы вручить повестку, обыкновенную милицейскую повестку: «Гражданин … предлагаю явиться … к … часам … по делу …». Многоточия заполнены не были, зато наискось шла размашистая надпись: «Постарайтесь зайти до обеда», придавая приглашению несколько домашний оттенок; получилась как бы визитная карточка, хотя и не лишенная зловещего смысла.

Умышленно или нет, но времени для размышлений он мне не дал, и уже это настораживало. Домыслы Одуванчика — чушь, это во-первых… все должно иметь разумное объяснение… а если все-таки… нет, нет, чепуха… Другая ниточка — майор Крестовский… почему он опасен?., не считаю же я его кошачьим агентом?., а может, наоборот, майор как-то использует кошек? Играет на суевериях… он ведь здесь окружен неким мистическим ореолом…

Последняя мысль мне показалась спасительной, ибо давала моральное право, не веря выдумкам Одуванчика, не доверять и майору и хитрить с ним.

Он встретил меня радушно и сразу перешел к делу:

— Ваш учитель в больнице, говорят, выживет. Пока без сознания. Сильный шок и потеря крови. Если протянет ноги, меня ждет в управлении неприятнейший разговор.

Перед ним стояли два стола: один огромный и совершенно пустой и другой, поменьше и сбоку, на котором покоились в безупречном порядке, как в музейной витрине, разнообразные трубки, штук двадцать, не меньше. Он усадил меня за стол с трубками, что, несомненно, было благоприятным признаком. То и дело он поднимал со стола одну из трубок, чистил ее щеточкой и осторожно укладывал на прежнее место.

— Объясните, пожалуйста, как вы оказались в его мотоцикле?

— Он показал мне труп дога, я его долго разыскивал.

— А, вот оно что. Красивый был пес… А что вам понадобилось на пустоши?

— Мне ничего. Он просил меня подождать в мотоцикле, но мне почудилось что-то неладное, и я пошел за ним.

— А он для чего отправился к статуе?

— Толком не знаю. Что-то проверить, его собственные научные изыскания.

— Ха-ха, вот потеха! Это чучело еще что-то исследует! А что же именно?

— Не знаю.

Мой ответ его огорчил. Он умолк и бархатной тряпочкой долго полировал очередную трубку.

— Ох, профессор! — Он сокрушенно покачал головой. — Да это же уголовщина! Вот наделали дел!

— Каких таких «дел», майор?

— Потревожили ни в чем не повинных животных, пинали ногами, из-за вас мы троих задавили, а покалечили сколько! — мне стало казаться, что он издевается.

— Да у вас же не заповедник! И они человека чуть не убили!

— Он сам к ним полез!

— Не знаю, не знаю, майор… признать уголовщиной ЭТО мог бы лишь суд, где судьей сидела бы кошка и на скамье присяжных — тоже кошки.

Он посмотрел на меня исподлобья, как бы ожидая дальнейших пояснений.

— Хорошо… А вооруженный налет на памятник архитектуры? Столичный ученый, как террорист какой-нибудь, разъезжает туда-сюда с бомбой?

— Не видел никакой бомбы!

Он помедлил, потом, наклонившись, пошарил у себя под ногами и выставил передо мной Одуванчиков ящик.

— Сделано, в общем, грамотно, — ворковал он над ящиком, снимая бережно крышку, будто там был старинный фарфор, — химик все-таки… и часики имелись… если вот эти проволочки соприкоснутся, — он небрежно поиграл какими-то проводами, — мои трубки уже больше никто не набьет табаком.

Словно вдруг испугавшись реальности такой перспективы, он протянул к себе трубку с черным резным чубуком и принялся ее набивать.

— Одного я понять не могу: как она не взорвалась в мотоцикле? В электричестве он ни черта не смыслит, вот уж ваше слепое счастье… Кстати, я поздравляю пана профессора! Вы катались верхом на собственной смерти — это не всем сходит с рук! Вы бы въехали на тот свет в недурной компании! — Что-то в трубке ему не понравилось, он вытряс табак в пепельницу, прочистил мундштук щеточкой и стал набивать снова. — Поймите меня правильно: я не собираюсь начать против вас уголовное дело, да и не мог бы. Я хочу вас предостеречь… Люди науки в житейских делах легкомысленны… Вы связались с подозрительной личностью, мало того, что он вас чуть не угробил, он хотел еще взорвать памятник. Разве это способ исследования?

— Здесь какая-то путаница, — заупрямился я, — не мог он его взрывать. Не сумасшедший же он!

— Само собой, сумасшедший, — майор благодушно попыхивал, раскуривая трубку, — не сомневайтесь… и лучше с ним не водитесь!

Оба его стола, и трубки, и злополучный ящик утонули в пластах дыма. Я вытащил сигареты, и он любезно поднес мне спичку.

— Я боюсь вот чего, — он глядел на меня недоверчиво, — вам везде теперь будет мерещиться разветвленный кошачий заговор, это бывает с приезжими. Вы попробуете устроить шум, вас, конечно, поднимут на смех, но скандал есть скандал, а провинция есть провинция, и моей репутации — увы, конец! И спрашивается, из-за чего — из-за того, что в маленьком городе жители слишком сильно любят своих кошек!

Ах, вот в чем дело!.. Пришла моя очередь задавать вопросы:

— Я тоже так думал. Но вчерашнее — как вы его объясните? Почему они все взбесились? Да и где это видано, чтобы они нападали на человека, и еще стаей, как волки?

Он достал из стола бумажку с цифрами, будто заранее написанный ответ на мои вопросы.

— За три года, последние три, ваш учитель в различных аптеках района купил девятьсот с лишним пузырьков валерьянки, то есть почти двадцать литров. Это не человек, а губка, пропитанная валерьянкой!

Я вспомнил дрожащие руки, мензурку и голос: «…я так взволнован!»

— Так чего же вы хотите от кошек? Обмажьтесь вареньем и ложитесь спать в муравейник! Одно и то же!

— Ну, а зачем они забрались на памятник? Помните, сколько их было?

— Дошкольный вопрос, профессор. Если кошка хочет удрать, что делает кошка? Кошка лезет на дерево… или на что попало.

— Но откуда их столько? Для чего они там собираются? И почему именно вчера — ведь не каждую ночь они там торчат?

— О, это уже история!.. Там стояла пристань рыболовецкой артели, там же рыбу сортировали, разделывали, солили. Тогда-то и развелись кошки, они поедали отходы и плодились в страшных количествах. Потом санитарный инспектор прикрыл это дело. А они, по привычке, что ли, все равно там болтаются… берег плоский, вровень с водой — в отлив разная живность копошится по — лужам — вот и еда… Что еще, почему вчера? Полнолуние! Морские черви выползают на берег, отменная добыча для кошек. Да что я вам толкую, вы про морскую фауну всё лучше меня знаете!

Ответы его словно были разложены перед ним на столе, как деньги у расторопной кассирши, и он не глядя выбрасывал мне нужный набор монеток. Я же чувствовал себя простаком, которого дурачат на ярмарке, а он все не может понять, как это так получается.

— Если вся загвоздка в валериановых каплях, то зачем пан майор так подробно фотографировал? Все подряд и без передышки? Уверяю, вы выглядели вполне серьезным.

— Помилуйте, пан профессор, как мне не быть серьезным — я же на работе! А снимки — на случай придирок… начальство. — Он усмехнулся и направил под стол густую струю дыма. — И еще, я фотограф-любитель, разве вам не насплетничали?.. Затмение снимал год назад в телескоп — так, поверите ли, взяли журналы… цветной снимок, могу показать.

Я не мог придумать новых вопросов, разговор как будто заканчивался.

— У меня к вам просьба, профессор. Вы-то поиграли в индейцев, и делу конец. А мне придется отчитываться… замять невозможно, необычное дело, все равно станет известно. Будут спрашивать разные глупости — почему не давали предупредительных выстрелов, почему при проведении операции отказались от использования взрывпакетов, и все такое… как у вас на ученых советах, — трубка его догорела, он ее выколотил и теперь чистил ершиком. — Опишите подробно все, что вы вчера видели! Про собаку не надо, только на пустоши. Машинка в соседней комнате, пишите, пожалуйста, в трех экземплярах. И главное, перед подписью — все ваши чины, все ученые звания, не забудьте… Провинция есть провинция!

После событий того дикого дня и сумасшедшей ночи следующие несколько дней рисуются мне до сих пор неясно. Я чувствовал, вот-вот должно что-то случиться, и даже жил в определенном ожидании этого «чего-то», как в шахматах ждут хода противника, но не давал себе труда хорошенько подумать, какой это будет ход. Из состояния бестолковой расслабленности жизнь меня вывела резким и довольно жестоким толчком.

То, ради чего я застрял в городе — письмо с докладом о мрачной судьбе Антония и его мраморной гробнице — написано пока не было. Мне казалось, оно обязательно свяжется с дальнейшей моей судьбой, и хотелось писать его, имея в мыслях какую-нибудь ясность. О главной же причине промедления я тогда не желал дать себе отчета: письмо означало точку, жирную точку, замыкающую главу, и руки отказывались ее ставить. Письмо написалось вскоре, само собой, как только выезд из города стал невозможен.

Припоминаю, что самым отчетливым чувством тех дней было раздражение против Крестовского. Мало того, что он вызвал меня в участок и допросил, как карманного вора, теперь он установил за мной бесцеремонную слежку. Он встречался по десять раз в день, иногда в совсем неподходящих местах; стоило мне отправиться гулять в степь, тотчас мимо пылил, как деловитый жук, «газик» с желтыми дверцами. У него еще хватало нахальства при каждой встрече изображать радостную удивленность и махать из машины рукой. Я измышлял разнообразные способы отделаться от него, но все мои уловки не имели успеха. Только раз удалось улизнуть от него надолго, и тогда же со мной произошел сквернейший случай. Кажется, это было на пятый день после той ночи.

Я завтракал на бульваре в столовой и со скукой смотрел на столь надоевший зеленый «газик», в лучах солнца искрящийся каплями утренней обильной росы. Трижды в день я сюда заявлялся принимать пищу, кстати, довольно скверную, главным образом, чтобы досадить Крестовскому: вот, мол, ваш поднадзорный.

Дверь отделения хлопнула и выпустила шофера, который лениво поплелся к машине, выражая, однако, лицом спешку и озабоченность. Мотор, как на грех, не завелся, и бедняге пришлось начать в нем копаться. Тут же вышел Крестовский, спешивший уже неподдельно, на ходу он застегивал пуговицы мундира, другой рукой шарил в полевой сумке и отпускал в адрес шофера отрывистые, видимо нелестные, замечания. Я впервые видел его по-настоящему раздраженным, что доставило мне некоторое удовлетворение; если бы, конечно, я знал, отчего он торопится, то вряд ли стал бы злорадствовать.

К полудню в городе только об этом и говорили: на берегу двое парней с нефтяной вышки изнасиловали и убили молодую курортницу. Такие дела, признанные нормальными на окраинах больших городов, здесь пока не случались, и следственно, происшествие будет поставлено в минус районным властям — оттого-то майор и нервничал.

Народ возбужден был до крайности, не столько самим фактом, сколько сопутствующими обстоятельствами. Легкомысленная девица, не зная того сама, возродила небезызвестный культ древности — она загорала целыми днями в пустынном месте и ни в чем не отказывала забредавшим туда мужчинам, находя интерес в гадательном характере такого контакта с сильным полом. В подобных условиях факт изнасилования становился совершенно абсурдным, и все-таки в разговорах речь шла именно об изнасиловании.

Я никогда не думал, что в сонном заштатном городишке можно в одно утро взбудоражить поголовно все население. Даже у самых благонравных девиц, шептавшихся за калитками среди мальв и подсолнухов сквозь гримаски брезгливости, в глазах теплился загадочный огонек. Мужчины, улыбаясь откровенно и сально, перебрасывались короткими фразами и возбужденными смешками и по-особому фамильярно заговаривали на улице с незнакомыми женщинами. Больше всех суетились старухи — они парами или по трое, на крылечках, у дверей магазинов, просто на мостовой, вслух, не снижая голоса, с горящими любопытством глазами, смаковали детали, не смущаясь никакими подробностями. Сформировалось ходячее мнение — парней не судить, отпустить, да и все; а вот если бы девица осталась жива — ее расстрелять; заодно осуждалась вся молодежь, водка, женские брюки и местные власти; предлагалось также запретить загорать и купаться вне городского пляжа и в необычное время.

Над пыльными улицами, над съежившейся от зноя листвой, над раскаленными черепичными крышами витал дух недоброго и мрачного соблазна, словно злая комета, промчавшись в небе, подчинила весь город разом своему влиянию. Мы будто попали в поле гигантского страшного магнита, наделенного властью взращивать зародыши зла; мне мерещилось, я чувствую, как в моем собственном сознании оживают, до сих пор неведомые, злокачественные клетки, пробуждаются ростки скверноты.

Меня потянуло к морю. Бессознательно выбрал я тот же путь, по которому шел в самую первую ночь, ставшую сейчас такой далекой и сказочной. Да, тогда шагалось легко, а теперь я старался, как мог, изобразить бодрую походку и все время с нее сбивался.

Я подошел к воде, присел и погрузил ладони в пену прибоя, как в ту первую ночь. Мне казалось, я действую не по собственным импульсам, а расслабившись, выполняю чужую, неизвестную мне, но не враждебную волю, вернувшую меня к исходной точке круга, чтобы напомнить мне о чем-то, чтобы я пережил еще раз ушедший, казалось бы, в прошлое кусочек жизни.

И я, человек из той ночи, не чувствовал зноя, не видел слепящих бликов на волнах, а ощущал лишь прохладу воды, оставляющей песок на ладонях, смывающей тут же его и приносящей снова. Другой же, сегодняшний я, хладнокровный и рассуждающий, ясно видел сверху, как с воздушного шара, голубую воду, играющую легкими волнами, жемчужно-серый, тяжелый и влажный песок, кружевную кайму из пены, трепещущую от ветра и волн, и человека, склонившегося над этой границей между двумя мирами. И тот, кто смотрел сверху, знал все, что дальше случится с тем, который сидел внизу. Это странное ощущение раздвоения не покидало меня весь день, по крайней мере, до того момента, когда я перестал ощущать что бы то ни было.

Человек внизу поднялся и пошел вдоль берега, к маяку, виднеющемуся короткой белой царапиной на серо-голубом фарфоре горизонта, а тот, другой, наверху, размышлял об этом холодно и насмешливо. С отъезда Наталии я упрямо избегал пустоши, мне казалось, она что-то хранит от пасторали тех дней, аромат или музыку, и было страшно неосторожным вторжением разрушить хрупкость воспоминаний. Ночь лиловых бешеных кошек уничтожила все, и теперь тот, сверху, спрашивал, вежливо улыбаясь: мой наивный друг, зачем себя мучить напрасно, неужели ты думаешь, хоть что-нибудь там осталось?

Черный силуэт сфинкса вырос над плоским берегом, и я привычно расположился курить на теплом шершавом камне его постамента. Несколько кошек носились, догоняя друг друга и наклоняясь на поворотах, как мотоциклисты на треке; сверху были видны округлые петли узоров, что они рисовали на буроватой траве.

Ах, мой умный друг, конечно, осталось… осталась нежность и, увы, горечь… каким давним стало все это… и каким недоступным…

А впрочем, не пора ли проснуться?.. Что за гипноз?.. Во-первых, письмо, поскорее… и больше здесь не торчать… ехать, ехать в Москву… найду, человек не иголка… там и Юлий поможет… и главное, сегодня же отправить письмо…

Я стал лихорадочно шарить в карманах: хотя бы клочок бумаги — но, как назло, ничего не нашел.

— Дяденька, дай закурить! — произнес голос с глухими неуклюжими интонациями, похожими на непонятный акцент.

Галлюцинация, подумалось мне, — память по собственной прихоти воспроизвела фразу, слышанную раньше на улице. Но у самых моих глаз возникла рука, мускулистая, грязная, протянутая в ожидающем и требовательном жесте. Я взял со ступени открытую пачку, протянул ему и поднял глаза. Парней было трое, все в замызганных клетчатых ковбойках; двое особого интереса не представляли, а вот на третьего, что стоял поодаль, стоило посмотреть. Массивный и глыбоподобный, он на голову возвышался над своими приятелями. Его толстые, с мускулатурой мясника, руки, не сужаясь в запястьях, прямо переходили в кисти. Страннее всего был взгляд — без сомнения, зоркий, но отрешенный, как у наркомана; на плоском лице блуждала неопределенная улыбка. Он вовсе не походил на идиота, но в уме своем, видимо, был настолько незаинтересован, что воспринимал его почти как физиологически ненужный придаток; подобно звукам в пустом запертом зале, в нем бродили какие-то мысли, порождая удивившую меня отвлеченную улыбку.

Первый из парней, запустив пальцы в мои сигареты, вытащил чуть не полпачки и со смущенно-наглым смешком взглянул на меня, как бы спрашивая разрешения. Вместо ответа я спрятал пачку в карман, и все трое, повернувшись без слов, направились вразвалку к дороге.

Не желая еще раз встречаться с ними, я выждал, пока они удалились, и пошел к городу не по дороге, а вдоль полосы прибоя по мокрому плотному песку. И снова, как с птичьего полета, я видел прихотливый узор вскипающей пены и цепочку моих следов, смываемых волнами.

Вскоре я приметил опять моих знакомцев. Они сидели на пыльной обочине и пили водку из горлышка, передавая друг другу бутылку. В центре важно восседал глыбообразный, и они втроем напоминали заседание некоего подозрительного трибунала.

Когда я поравнялся с ними, крайний слева стал показывать на меня пальцем с каким-то глупым кудахтающим смехом. По-видимому, их рассмешило, что я иду по песку, когда рядом проходит дорога, как, впрочем, и я не понимал, почему они пьют теплую водку, сидя в известковой пыли, если рядом есть трава и каменные плиты у моря.

Неожиданно левый, перестав кудахтать, поднял небольшой камень и бросил в меня — камень просвистел мимо и плюхнулся в воду. Парень же тотчас запустил еще один голыш, который попал мне в ногу; после этого метнул камень и правый, а за ним и глыбообразный.

Особой злобы в них видно не было, и я не сразу сообразил, что вот так, развлекаясь, они преспокойно могут меня прикончить. Я круто свернул и побежал к ним: ведь не смогут же они убить, ни с того, ни с сего, стоящего перед ними человека! Могут и убить — откомментировал мой двойник, наблюдавший всю сцену сверху и, как ни странно, продолжающий существовать. К сожалению, попав на сухой рыхлый песок, быстро бежать я не мог.

Они, очевидно, поняли тоже, что, если я окажусь перед ними вплотную, они просто не будут знать, что со мной делать, — град камней участился, и камни стали крупнее. Я, как мог, защищал лицо, но скула и подбородок были уже разбиты; боли я, как будто, не чувствовал, во всяком случае, не помню ее, и ощущал только толчки от ударов.

До них оставалось еще шагов десять, и тут глыбообразный встал во весь рост с большим булыжником в руках: они считали, правила игры уже установлены, я должен идти вдоль берега, а они будут кидать камни, и теперь он показывал, какое наказание мне грозит за грубое нарушение правил.

Из-за булыжника я слегка зазевался и получил тяжелый удар повыше уха, и еще один, в щеку; я думал, что продолжаю бежать, но неожиданно оказалось — сижу на песке, и он подо мной кружится и качается.

С трудом остановив вращение песка, я нашел взглядом противников — правый кидаться перестал, левый же, наоборот, действовал с максимальной скоростью: один камень еще не успевал долететь, а он уже бросал следующий, и я вяло пытался от них отмахиваться. Глыбообразный стоял с булыжником и с недоумением смотрел на него, словно он к нему в руки свалился с неба. Внезапно он повернулся к левому и с маху обрушил камень на его голову.

Я звука не слышал, но удар почему-то отдался во мне болезненной судорогой. Парень стал оседать, потемнел, сплющился и расплылся в огромное черное пятно, застлавшее мне глаза.

Пришел я в сознание дома, в собственной постели. Рядом сидела Амалия Фердинандовна в кружевном белом переднике. Мне это показалось смешным, я вообразил ее хозяйкой кондитерской, и стало еще смешнее.

Увидев, что я очнулся, да еще улыбаюсь, она просияла от радости. Она что-то хотела сказать, но передник так занимал меня, что я ее перебил:

— А зачем вам передник с кружевами, Амалия Фердинандовна?

— Вы должны закрыть рот и молчать, вам нельзя разговаривать, так приказал доктор. Лучше я буду что-нибудь говорить, а вы будете слушать. Вы ужасно меня напугали: целую ночь без памяти! У вас был даже бред, я дрожала от страха. А передник вместо халата, чтобы вы знали, что вы настоящий больной и должны меня слушаться.

Она уплыла в кухню и вернулась с чашкой бульона. Есть самому она мне не позволила — так приказал доктор — и стала кормить с ложки.

Меня продержали в кровати еще три дня. Дважды в день из больницы приходила сестра делать уколы, а в остальное время Амалия Фердинандовна кормила меня бульонами, поила чаем с пахучими травами и развлекала своей болтовней.

— Утром, когда вы спали, приходили разбойники, те самые, что хотели вас убить. Представьте, майор Владислав посоветовал им идти к вам извиняться, чтобы их не посадили в тюрьму! Я испугалась, но поставила их на место. Я сказала: вам полагается находиться на каторге, а профессору вредно видеть ваши ужасные лица! Лучше отправляйтесь в церковь и поставьте свечку за здоровье профессора! Но им даже это нельзя, майор Владислав запретил им выезжать из города.

Она могла говорить часами без передышки, да в общем-то так и делала, когда убедилась, что я более или менее оправился. Это было бы невыносимо, если бы не детская чистота ее восприятия и еще, пожалуй, мелодичный поставленный голос. Вникать в ее речь все время я, конечно, не мог, она этого и не требовала, но изредка я прислушивался, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного.

В тот день, когда кончилось мое заточение, она отлучилась с утра на час или больше, а я сидел под виноградом на садовой скамейке (так приказал доктор) и радовался тому, что небо безоблачное, голубое и безразличное, что тени виноградных побегов легкие и прохладные, и на улице нет прохожих, и не нужно ни с кем разговаривать. Я удивлялся тому, что не тянуло выходить за калитку и даже не тянуло курить.

Явилась Амалия Фердинандовна с видом торжественным и с какой-то бумажкой в руках. Бумажка эта вызвала у меня невнятное раздражение, как возможный источник беспокойства. Секунду еще я надеялся, что бумажка случайная и ко мне касательства не имеет, — но нет, она несла ее бережно, мне напоказ, перед своей пышной грудью.

— Теперь я могу вам сказать! Я так мучилась эти дни, но все боялась вас волновать: Леночка больна, она больше недели в больнице. Вирусный грипп, говорит доктор, но делает такое лицо, что становится страшно! А майор Владислав не велел к ней пускать, ей даже не с кем поговорить, — и почему он распоряжается, он же не главный врач! Я думаю, за этим скрываются чувства, он ведь раньше за ней ухаживал. У него ничего не понять, майор Владислав, он таинственный, как граф Монтекристо. И все-таки я добилась, я уговорила его, ради вас! — Она протянула мне слегка уже смятый листок.

Записка была лаконичной: «Пропустить в палату номер двенадцать», и подпись, для чтения невозможная, но знакомая всему городу, похожая на ряд узелков, завязанных на проволоке.

Я повертел бумажку в руках — на обороте обнаружилось послание для меня: «Если достаточно хорошо себя чувствуете, после больницы зайдите ко мне».

Не пойти я теперь не мог, но собирался медленно и неохотно, с ощущением, что все это специально подстроено, чтобы не дать мне покоя и испакостить настроение.

Но, оказалось, майор и больница — еще не всё. Когда я шел мимо почты, на крыльцо выбежала девушка, та самая, что столько раз безразлично возвращала мне паспорт. Сейчас она млела от любезности:

— Что же вы не заходите! Загляните на минуточку!

Если бы мне вручили письмо от марсианина, оно, наверное, не так бы меня ошарашило. Розоватый изящный конверт, яркая марка в углу и лиловые строчки адреса — казалось, письмо пришло из чудесного недоступного мира, где все весело, красиво и беззаботно.

Я брел по бульвару и дивился своей бесчувственности. Еще две недели назад я принял бы это письмо, как сказочную драгоценность, как источник безмерного счастья, а теперь — оно лишь слегка взволновало, и я хорошо понимал, что волнение это в основном дань прошлому, память о тогдашнем моем состоянии. Думать об этом было как-то невесело, и я вдруг взглянул на розовый конверт с неприязнью — что они, сговорились, что ли, причинять мне сегодня беспокойство? Как нелепо все получилось… та ночь, ночь лиловых кошек, что-то съела, что-то отрезала… каким давним прошлым все это стало…

Нашлась наконец скамейка, затененная ветвями акаций, и я разорвал конверт.

«Милый, вот я и в Москве. Заходила к тетке, думала, от тебя будет весточка. Почему-то я беспокоюсь, у тебя все в порядке? У меня тут по горло дел, недели на две, а то и больше. Постараюсь с ними расправиться поживее, а потом приеду к тебе, если захочешь. А знаешь, я по тебе соскучилась. Напиши о твоих делах. Конверт не выбрасывай, на нем мой новый адрес. Целую и жду вестей. Н.»

От письма веяло уютом, оно всколыхнуло то, что казалось забытым. Поехать в Москву?.. Немного оправиться и поехать… а если это ей неудобно… впрочем, есть телеграф…

Я перечитал письмо еще раз и сунул в карман — там зашелестела записка Крестовского. Экий проныра… теперь-то он чего хочет?., даже любопытно… и главное, зачем ему нужно, чтобы я посетил больницу?.. да, действительно любопытно…

За слепыми белыми стеклами больничных окон было прохладно и пусто. Серый линолеум пола, белые радиаторы отопления, масляная краска стен и липкие ленты от мух около электрических лампочек — все дышало той специфической больничной тоской, которой я научился бояться еще в детстве, и сейчас ее чувствовал особенно остро, как человек, пролежавший несколько дней в постели и потому в чем-то подвластный этой стерилизующей мысли и желания атмосфере.

Дежурная долго изучала записку и, обработав меня настороженным, словно дезинфицирующим взглядом, передала дежурной по этажу, маленькой остроносой женщине неопределенного возраста. Та позволила мне, в знак особой любезности, остаться в обычной обуви, и пока я подбирал халат, по собственному почину снабжала меня разнообразными сведениями, видимо надеясь в обмен получить что-нибудь в пищу своему любопытству.

В двенадцатую палату, единственную одиночную палату больницы, попадали лишь привилегированные больные; как правило, она пустовала. Лену перевели туда три дня назад по требованию майора Крестовского, что могло означать либо заботу о ней, либо ее изоляцию. Скорее последнее, ибо я — первый, кому разрешено посещение. Осматривает Лену сам главный врач, утром и вечером. Диагноз — вирусный грипп, температура под сорок, состояние тяжелое.

Направляясь в тупик унылого коридора и рассчитывая увидеть внутри тоже нечто унылое, я по пути собирался с силами, чтобы, войдя, придать лицу правдоподобно-бодрое выражение. Но никаких специальных усилий от меня не потребовалось.

За дверью, едва я перешагнул порог, открылся совсем другой мир, как бывает в театре, когда поднимается занавес. Стараясь понять, в чем дело, я огляделся — металлическая кровать, голые стены, столик ночной сиделки — все как обычно, лишь на окне, сверх обязательной марлевой занавески, висели цветастые шторы. И все-таки дверь с номером двенадцать вела не в больничную палату, а в женскую спальню.

В моей памяти до сих пор сохранилось ощущение красного цвета, темно-красных глубоких тонов, на самом же деле там имелась лишь одна красная вещь — покрывающее Лену клетчатое одеяло.

Опущенные ресницы прикрывали ее глаза, и черные волосы раскинулись на подушке. Она спала, ее губы чуть шевелились, будто что-то шептали, — слегка приоткрытые, чувственные, вишнево-красные губы, рядом с красным одеялом они казались ярче его.

Это был гипноз, наваждение — я забыл, что она больная, и притом тяжело больная, и не видел узкой железной койки — передо мной раскинулась прекрасная женщина, задремавшая в своей спальне в ожидании любовника. И попав во власть этого чувственного наваждения, я уже ревновал ее к воображаемому любовнику и не мог оторвать взгляда от ее губ, хотя в них таилось что-то мучительное, что-то страшное, напоминающее пробуждение от сна к дурной реальности — я напрягал память, стараясь найти источник гнетущего впечатления.

Я вспомнил: «Это семейное, у бабушки были такие губы до самой смерти». Реальность вернулась, я видел снова голые стены и уродливую кровать, окрашенную белой краской, и было жаль исчезнувшего видения.

Я решил ее не тревожить и тихонько уйти, но она открыла глаза:

— Почему ты стоишь, как чужой? Подойди же ко мне! — Ее голос, слабый, сонный, чуть хрипловатый, но зовущий и ласковый, вернул наваждение, я ей повиновался, как повинуются гипнотизеру. На миг прилив радости заслонил все — она ожидала именно меня, эти волосы, эти губы ждали меня с нетерпением, и на свете не было женщины желаннее, чем она.

Но в закоулках сознания, как на далеком экране, светилось предупреждение — не поддаваться гипнозу, не терять разума.

Я сел рядом с ней, наклонился и хотел поцеловать ее осторожно, но куда там — ее губы впились в мои, и я чувствовал ее жар, не понимая уже, что это просто температура, и задыхался, и тонул в ее поцелуе, готовый в нем раствориться полностью и желая, чтобы это никогда не кончалось.

Боль и соленый вкус на губах вернули мне крупицу ума. Я перевел дыхание и попробовал отстраниться, но она меня не отпускала.

Смущение и тревога захлестнули меня — и не из-за нелепой вспышки чувственности, можно сказать, под взглядом смерти — нет, меня поразила сама ее страсть, как подчиняющая сила, подобная парализующему полю электрических рыб. В детстве я с испугом читал о вакханках, раздиравших мужчин на клочья руками, и не в злобе, а просто от страсти. Самым страшным казалось, что находились мужчины, которые сами бросались в толпу испачканных кровью вакханок, чтобы быть разорванными, — и вот сейчас я понял, как можно прийти к этому.

Ее силы иссякли, она откинулась, прикрыла глаза и стала шептать, быстро и сбивчиво:

— Я ждала тебя долго, долго… знала, он тебя не пускает, этот Крестовский… он мне мстит, ненавидит… теперь я с ним справлюсь… я моей силы не знала, я его… его на куски разорвут…

С минуту она отдыхала, и я чувствовал приближение еще одной волны страсти, как нового порыва ветра после затишья.

Она высвободила из-под одеяла руку — это удалось ей с трудом, — и на ее руку страшно было смотреть: тонкая, она, казалось, должна просвечивать, суставы побелели и выпирали наружу, и чудесный цвет кожи сменила восковая желтизна.

— Отчего ты так странно смотришь? Поцелуй меня!.. Она не войдет, не бойся.

Я тихо поцеловал ее в лоб, и гладил по голове, надеясь, что она успокоится, но ее возбуждение нарастало. Она с неожиданной силой потянула мою руку под одеяло и положила ладонью себе на грудь.

Мне удалось не вскрикнуть и не выдернуть руку. Ладонь моя ощутила лишь выступающие ребра и лихорадочное биение сердца, которое трепыхалось, будто прямо в руке. Еще месяц назад я видел ее на городском пляже, и когда она куда-нибудь шла — а купальники ее были предельно открытые, состоящие в основном из тесемочек, — мужские головы, как ромашки за солнцем, поворачивались за ней, и многие из них, надо думать, томились от желания потрогать ее упругую грудь, почти целиком выставленную для всеобщего обозрения. А сейчас под моими пальцами выступали только лезвия ребер.

Ее взгляд, нетерпеливый и ждущий, и полуоткрытые губы снова звали меня, но теперь от этого становилось жутко — отчетливо, как только что сказанные, я слышал ее слова: «…такие губы до самой смерти… и даже в день похорон» — казалось, сама смерть приглашает меня в объятия.

Она расстегнула пуговицу моей рубашки и, просунув под нее руку, гладила меня сухой горячей ладонью. Я же ежился от ее прикосновений, мне мерещилось, в этой руке уже нет жизни и ласкает меня мертвец.

Я почувствовал вдруг к ней ненависть, первобытную дремучую ненависть, отзвук древнего страха живых перед мертвыми, и, прекрасно зная биологическую природу этого чувства, тем не менее справился с ним не сразу.

Пора уходить, думал я, не решаясь убрать ее руку, но тут явилась дежурная и пропела с фальшивободрыми нотками:

— Температурку измерим, укольчик сделаем!

Лена бросила на нее взгляд, который человеку впечатлительному испортил бы не одну ночь, в ее глазах, сверх сухого температурного блеска, возникло сияние, нервное и гипнотически-властное, не покидавшее ее до самого моего ухода.

Я поднялся, и Лена, цепко держа мои пальцы, шептала что-то, из чего я мог разобрать лишь несколько слов:

— Плохо придется, плохо… увижу сама… на куски разорвут… ты не бойся… тебя спасу, не бойся… — У нее, по-видимому, начинался бред.

Когда я поцеловал ее в лоб, она пыталась удержать мою руку и говорить еще, но сестра с градусником ловко меня оттеснила.

Крестовский встретил меня на крыльце отделения и провел в кабинет, не в служебный, в домашний. По его деловитой резкости я понял — у него ко мне разговор, и, наверное, важный, и он почему-то спешит; и хотя я порядком был выбит из колеи визитом в больницу, все же не решился просить об отсрочке.

В кабинете он жестом пригласил меня к письменному столу и сел сам.

— У вас не болит голова?.. Странно… — Он достал из ящика пачку анальгина и сунул себе в рот таблетку, немного подумал, встал и принес из столовой начатую бутылку коньяка. Налив себе и мне, он, болезненно морщась, проглотил наконец таблетку и запил ее коньяком.

— Как вы нашли больную? — Он вытащил из кармана кителя записную книжку и теперь ее перелистывал, ища нужную страницу, — оттого вопрос прозвучал безразлично, как бы из вежливости, но я усвоил уже, что он ничего зря не спрашивает.

— Ужасно, — признался я откровенно, — никак в себя не приду.

Он это понял по-своему и, оторвавшись от записной книжки, налил рюмки снова.

— Вам диагноз известен? Якобы вирусный грипп… только они сами не знают… Ага, вот оно… — Он вырвал страничку из книжки и протянул мне; видимо, это у него от юридического факультета — манера подкреплять слова в разговоре записочками с какими-нибудь сведениями; значит, действительно, беседа серьезная.

Записка мне показалась совершенно загадочной — нацарапанный знакомым проволочным почерком список из шести фамилий: Совин, стало быть Одуванчик, сам Крестовский, моя фамилия и еще три незнакомые — две мужских и одна женская. У каждой из них, исключая мою и Крестовского, стояли карандашные птички.

— Кто такая Юсупова?

Поглядев на меня с крайним недоумением, он спрятал книжку в карман.

— Вот, вот… люди науки… связался с женщиной и даже фамилию узнать не удосужился!

— Вы-то, конечно, спросили бы сперва документы! — я съязвил механически, по привычному ходу мыслей, и тотчас пожалел об этом: слишком уж нервозно он выглядел и от реплики моей отмахнулся невеселой усмешкой.

— Здесь шесть человек, все, кто были тогда на пустоши. Учитель в больнице, и от ран его вылечили — так он еще и заболел. Представьте, та же болезнь: вроде бы грипп, но не поддается лечению, не действуют ни инъекции, ничего. Правда, он сам выкарабкивается, пошел на поправку — то ли живучий, то ли просто везет человеку… Юсупову вы видели, у нее практически никаких шансов… Мой шофер, рядовой, — слег через неделю. Я его — в окружной госпиталь, потом диагноз запрашивал — само собой, вирусный грипп, состояние тяжелое… И наконец, сержант. Отпросился на пару дней, к родственникам, свадьба там, что ли, и вот его нет и нет — тоже заболел, в госпиталь переправили. Диагноз — вирусный грипп… Остаются еще двое — вы да я… У меня вот второй день голова болит, у них тоже болела… Я отправил доклад по начальству и еще — шифровку в Москву, есть у меня там знакомые в одном специальном отделе. Среагировали, требуют в область, срочно, сегодня же. Выпросил час на разговор с вами…

Он замолчал, собираясь с мыслями для дальнейшего, по-видимому, сложного для него разговора, а я ощутил такое же неприятное сосущее чувство, как в начале беседы с Одуванчиком, той, самой первой, в подземном баре, но теперь я знал точно, что это за чувство — предощущение вторжения в жизнь чего-то беспокойного и нелепого. Он сидел, немного ссутулившись, и я стал над его головой смотреть в окно; над каштанами небо сделалось прозрачным, и голоса с улицы доносились уже по-вечернему — отдельные негромкие фразы, словно сами по себе, без людей, плывущие вдоль бульвара.

Не желая демонстрировать майору мою невежливость, я заставил себя вернуться мыслями в комнату. По углам сплетался пятнами сумрак, но Крестовский не зажигал света, и от этого стало как будто спокойнее.

Наконец он был готов продолжать:

— Ваш учитель умом не блещет, и псих к тому же, — но нюх у него есть, кое-что он учуял. И ничего не понял. Кошки-де к власти тянутся, того и гляди, установят кошачью диктатуру… псих… Взял верный след и по нему — в обратную сторону. Я смотрел все его записи. А верный след, вот он: да, могут оказывать определенное влияние на людей, действительно. Эти самые белые кошки, пушистые… А как пользуются? Лишь бы жить в учреждениях или дома, у кого им положено… ну об этом потом… Я сержанту, ночному дежурному, говорю: не пускать! Понимать не обязан, а пускать не пускай, это приказ! И что же, прихожу утром, в приемной — кошка. Негодяй, как смел? Не могу знать, товарищ майор, — сам трясется — смотрела она, смотрела, и вроде бы мне кто приказал… Оставляю еще на ночь: пустишь — на губу сразу! А утром, само собой, сидит кошка, облизывается. Понимаете — ведь они могли бы здесь форменный рай построить… кошачий — так нет ничего такого! Едят где что, есть и бездомные, шелудивые, тощие, не лучше обычных кошек живут. Есть и такие, конечно, что как сыр в масле… кому как повезет. Но тут главное что — куда-нибудь сунуть нос им важнее хорошей жизни! Какой вывод?

Последний вопрос прозвучал резко и громко, как-то по-солдафонски, и я на миг испытал былую неприязнь к майору.

Не дожидаясь ответа, он заговорил снова:

— Вот еще случай. У меня в отделении две кошки, разумеется, белые. Я кормить запретил и слежу — отощали они, запаршивели. Вижу раз, сержант что-то за спину прячет, подхожу — колбаса. Почему приказ нарушаете? Виноват, товарищ майор, исправлюсь! Ну, говорю, ладно, если хочешь, бери домой и корми сколько влезет. Он их взял, и там, натурально, дочь и жена вокруг пляшут… понимаете, в общем, какой им там санаторий устроили… И что же? Через два дня оттуда сбежали, обе сразу, и здесь опять голодают. Получается видите что — у каждой кошки вроде бы свое рабочее место, каждой киске — свой пост! И дисциплина — моим бы такую! И чего я с ними только не делал! Одну из этих двоих, у другой на глазах, задушил… И вторая, вы думаете, сбежала? И усами не повела, в двух шагах сидела и на меня таращилась. Через несколько дней у нее новая напарница появилась… А любопытны!.. В отделении любой разговор — кошки уже тут как тут. А если собрание или приказ перед строем, в общем, когда много людей собирается, — тут их не выживешь, хоть удави. За каждым словом следят. Читать не читают, оставляю приказ на столе — ноль внимания, а когда объявляешь его, готовы на потолке висеть, я на хвост каблуком наступил, и то не ушла. Так на кой же черт им все это? Я проверить решил, понимают ли они хоть, что подслушивают? Благодарность двоим объявляю — мужество при задержании и прочее… тут же кошки, я будто не замечаю, дал все выслушать. А через два часа снова выстроил, и опять тот же самый приказ… вот тогда-то слушок и пошел, что я сдвинулся… так опять те же кошки. Отставить, кошек убрать, говорю… через три минуты уже на заборе, сидят, слушают… я одну моим стеком — терпит, вторую — все равно сидят… Заманил сюда в отпуск знакомого, эксперт по биотокам… детекторы лжи, знаете?., и всякое такое… делал записи. И уж если кошка липнет ко мне подслушивать, эти самые биотоки, осциллограммы конечно, точненько повторяют мои. Получается натуральная запись, будто магнитофон… И какой же вывод?

В этот раз он задал вопрос тихо и вкрадчиво и опять ответа не получил.

— А вывод простой и единственный: наши кошечки на кого-то работают! Кому-то хочется знать, как мы живем, и очень подробно.

Вот они, эти слова… наконец-то… легче все-таки, когда диагноз понятный… как они тут все… прав был Юлий, что-то есть в здешнем воздухе этакое… уж майор-то, крепкий мужик, с дисциплиной, службист… да, что-то такое в воздухе… может, и я уже… только не замечаю… ведь никто сам не замечает.

Он смотрел на меня терпеливо и, пожалуй, даже участливо.

— Это все интересно… с кошками, — начал я осторожно, — и весьма интересно… но, по-моему, вы уж слишком…

— А что, собственно, вас смущает? Чем магнитофон лучше кошки? Если уметь ее расшифровывать, эту самую кошечку? Для хранения информации годится любая вещь, даже вот эта рюмка… а как считывать, уже вопрос техники. — Как бы в подтверждение своих слов он налил в рюмки коньяк.

Справа от себя он выдернул ящик стола и одну за другой выложил несколько пухлых нумерованных папок.

— Вы потом полистайте. Вот здесь «материалы» Совина, само собой копии, а в остальных — документы. Почти все оформлено юридически, как показания… вроде вашего.

— Итак, — повторил он с нажимом, — наши кошечки на кого-то работают… На кого же?

Он упорно ждал моего ответа, и наступило безнадежное молчание. Я решил отшутиться:

— Не на уругвайскую ли разведку? Или на марсианскую?

— Вы почти угадали… но здесь не все просто… Вы, наверное, знаете, для подслушивания кошек используют, но пока до крайности примитивно. Вживляют под кожу миниатюрные передатчики — вот и все. А тут высший класс: записывающий аппарат — весь кошачий мозг. Я специалистов запрашивал — говорят, не бывает. Ни в Америке, ни в Японии, нигде. Не бывает, и еще долго не будет!

Он уставился на меня напряженно, и глаза его напоминали матовые серые линзы.

— Понимаете, — он понизил голос, — за нами следят, а кто — можно только гадать. Неизвестно кто и неизвестно откуда — но следят, и очень тщательно!

Я снова принялся смотреть в окно над его головой, небо стало уже черно-синим, и деревьев не было видно, словно дом окружала пустота, и со всех сторон, и сверху, и снизу, — только бесконечная пустота.

— Можете, конечно, считать меня сумасшедшим, если вам так удобнее. Но за этими кошачьими шашнями все равно нужно присматривать.

Он говорил еще что-то, я же старался придать моему лицу осмысленное выражение. К счастью, его подгоняло время, и он вылил в рюмки все, что оставалось в бутылке:

— Пью за ваше здоровье!

Листок из записной книжки все еще лежал на виду, и тост мне показался несколько зловещим.

Он выложил на стол два ключа и сложенный лист бумаги:

— Ключи и поручение вам следить за моей квартирой. Заверено у нотариуса.

Обойдя стол вокруг, он энергично пожал мне руку и вышел. Через секунду хлопнула наружная дверь и лязгнула дверца машины.

Я озирался с недоумением — один в пустом доме. Странное наследство… неуютно, и словно тут кто-то прячется…

Я обошел все комнаты — две внизу и две на втором этаже, зажигая свет всюду, включая все лампы подряд, и светильники под потолком, и бра, и настольные лампы, и все они загорались исправно. В этой яркой иллюминации везде открывались идеальная чистота и порядок. Повинуясь все тому же бессознательному импульсу, включать все без разбора, я нажал клавишу радиоприемника, оттуда сквозь свист донесся мужской глуховатый голос, произносящий слова на незнакомом шепелявом языке, с той механической интонацией, с какой читают длинный перечень чисел, потом голос стал тише и на него наложился пронзительный писк морзянки. Я нажал клавишу снова, и все умолкло.

Я вернулся к столу, где лежало мое сомнительное наследство — папки и связка ключей, — и взял машинально сигарету из пачки, полной, но уже распечатанной, безликой любезностью заранее приготовленной для меня. Я попал на корабль, в открытом море, исправный, покинутый внезапно командой… Мария Целеста… вот так завещание… мне вручили штурвал и судовые журналы, и я уже чувствовал нечто вроде ответственности, и от этого внутри неприятно и беспокойно посасывало… корабль, населенный призраками… нет, просто пустой.

Я поднялся наверх, на балкон, откуда короткая лесенка вела на пологую, почти плоскую крышу. Узкие крутые ступеньки — капитанский мостик…

Под навесом в маленькой рубке я тронул очередную кнопку, и настольная лампа тускло, еле заметно, осветила листы чистой бумаги и заточенный карандаш; рядом бледно мерцал и лоснился кольцами латунный ствол телескопа.

Вот он, зловещий символ — символ власти и пугало для всего города, старый маленький телескоп, очевидно учебный, он сейчас был направлен низко, почти горизонтально. Странная, странная эстафета…

Слабенькая, и закрытая к тому же бумагой, лампа кое-как освещала лишь середину трубы и маленькие штурвалы, начало ее и конец терялись в темноте, и мне пришлось искать окуляр на ощупь.

Против ожиданий, поле зрения оказалось не совсем темным, оно излучало едва уловимый свет, то ли зеленоватый, то ли слегка лиловатый. Покрутив кремольеры настройки, я добился прояснения рисунка — круглое поле заполнилось игрой все того же неопределенного света, орнаментом танцующих линий, скользящих, как волны, наискось, сверху в левую сторону.

Ну конечно, конец июля… теплая ночь, и светится море — я глядел в телескоп на прибойную полосу.

Медный штурвал справа вращался легко и бесшумно, он приятно холодил пальцы, и я вертел его просто так, без цели — узор из пляшущих волн плавно скользил вбок. Перекрестие волосков угломера, черных прямых линий, словно обшаривало разводы беззаботно играющих волн, и я впервые подумал, что крест из черных, идеально прямых тонких линий — очень злой рисунок. Мне стало казаться, что там, далеко, куда попадает этот, беспощадный и точный, прицел врезанных в стекло волосков, там разрушается что-то, и в миры, о существовании которых я даже не подозреваю, вторгается чуждое и страшное для них влияние, и я подобен ребенку, играющему кнопками адской машины.

Чувство это усиливалось, и — самое непонятное, дикое — в полном сознании творимого зла, я не мог себя побороть и, завороженный плавным движением любопытного круглого глаза моего телескопа, его волшебным полетом в зеленоватом мерцающем мире, все вертел и вертел бесшумный медный штурвал.

В свечение круга, слева, стало вплывать пятно, черное и непроницаемое; занимая все больше места, оно подползало ближе и ближе к центру, не избегая перекрестия волосков, но даже будто стремясь к нему. Из непонятной угрюмой кляксы внезапно пятно обратилось в изящно обрисованный, хотя и тяжелый, силуэт. Я нисколько не удивился — как во сне, это само собой разумелось — над перекрестием плавало, чуть вздрагивая, маленькое изображение кошачьего сфинкса. Отсюда казалось — он обладает невероятной, пугающей тяжестью. Постамента не было видно, он растворился в фосфорической жидкой среде, и сфинкс висел в пространстве, словно самостоятельная планета.

Не в силах остановиться в новом для меня и неприятном азарте, будто движимый жаждой приобретательства, я ухватился левой рукой за другой штурвал и вращал их оба теперь наугад.

Сфинкс безразлично и медленно уплыл вниз и направо, и весь круг заполнился глубокой прозрачной чернотой, стершей даже жесткие волоски креста, — я пустился в плавание по ночному небу.

Тогда я совсем забыл, что представляет собой телескоп, от него осталось лишь круглое окно в бесконечность, — казалось, оно вмещает меня целиком и по-настоящему уносит с Земли, в глубину ночи, освобождает от здешней моей оболочки.

Перед моим иллюминатором проплывали тихие светляки звезд, и я чувствовал облегчение от того, что все они так далеки и светятся там только для своей вселенной, и мой любопытный взгляд для них ничего не значит.

У верха прозрачного круга в черноту неба вплелись нити голубого мерцания, они становились все ярче, и я стал скорее крутить штурвалы, стремясь к их источнику.

На краю показался и теперь пересекал поле зрения яркий голубой шарик. Я хорошо понимал, что это всего лишь точка, что видеть шарик — чистая моя выдумка, и все-таки достоверно видел его шарообразную форму. В его свете снова стали видны прямые нити, прочерченные на стекле телескопа. Шарик пересекал экран наискось, по дуге, обходя точку скрещения волосков, и прежний нездоровый азарт подбивал меня поймать его перекрестием. Вращая штурвалы в разные стороны, я заставил его подойти к центру, но он плясал вокруг этой точки, оказываясь правее, или ниже, где угодно, но только не в ней. Действуя штурвалами более осторожно, я добился наконец своего — пойманный шарик висел неподвижно точно на перекрестии, разрезанный волосками на четыре равные части. Тотчас я ощутил укол, несильный, но все же болезненный, и, невольно отпрянув от телескопа, стал тереть глаз. Что это?., предупреждение?., просто случайность?..

Тут же я почувствовал чей-то пристальный взгляд, направленный мне в затылок. Я резко оглянулся и, конечно, ничего не увидел. А чужой взгляд ощущался настойчиво, почти как физическое давление. Может быть, с улицы?.. Глаз все еще покалывало, я погасил настольную лампу и стал вглядываться вниз, в черноту теней под каштанами.

Человек на пустой крыше, во тьме, да еще зажмурив один глаз, пытается что-то высматривать… если кто-то за мной наблюдает, до чего же ему смешно…

— Кому ты нужен, — сказал я себе шепотом, — на тебя глядят только звезды.

Да, глядят только звезды… заезженная, потерявшая смысл фраза… а вот майору кажется, что и вправду глядят… неужели безумие заразно?..

Я снова склонился к трубе — голубой шарик выглядел более тусклым и плавал в стороне от угломерных линий. Что это за звезда? Я глянул поверх телескопа, она выделялась голубизной и яркостью, но ни в одно из знакомых созвездий не попадала.

Запрокинув голову, я смотрел вверх. Мне казалось, я вижу впервые звездное небо, впервые вижу так много звезд — нет, это не свод, не купол со светлячками, это пространство, и я видел отчетливо: одни звезды ближе, другие дальше, они сплошь заполняют бесконечный объем, движутся в разные стороны, и за каждым созвездием видны все новые рои светящихся точек. И я — не наблюдатель со стороны, я в самой гуще этой толчеи света. Такая чудесная картина, а нам в ней мерещится слежка… и я ведь тоже причастен… повторяю себе «это нервы», а на дне сознания копошится «а вдруг»… мы, наверное, все нездоровы…

Голова у меня кружилась, и стало ломить шею. Мне пришло на ум, что смотрю я неправильно, что смотреть, стоя, вверх — ничего не увидишь, и, если хочешь влиться в звездное небо, нужно лечь на спину. Не раздумывая, я сделал это, ощутив с удовольствием давление выступов черепицы, и прохладу ее, и глухое побрякивание.

Да, безумие заразно… поговорить бы с нормальным человеком… только кто он и где, этот нормальный человек… Наталия, вот она нормальная… а впрочем… «В детстве я верила, на звездах живут ангелы»… Ха, да ведь это почти то же самое… просто детский вариант… сидит на звезде ангел, грозит пальцем, а под крылом — розги… за недозволенные мысли… а у нее ведь и взрослая закорючка осталась… «я боюсь, когда так говорят… пройдут по небу лиловые трещины, зигзагами, как по ветхой ткани»… у каждого есть закоулок, где гнездится это «а вдруг»… вдруг и сейчас мои мысли где-то фиксируются… и однажды чудовищный следователь с мерцающими глазами-блюдцами, с тысячью звездных глаз на студенистом теле предъявит мне эту запись?..

— Не будь идиотом, — я хотел сказать это вслух, обычным голосом, но получилось опять шепотом, — там ничего нет!

Звезды стали еще ближе, они начинались над самой крышей и уводили вдаль, в бесконечность. Кто придумал, что там пустота?.. Какое нелепое слово… Они спускались сюда, к верхушкам деревьев, и мне стало казаться, я неудержимо падаю в это бездонное скопление светил. Я инстинктивно схватился руками за черепицу.

Как, однако, шалят нервы… в этом доме дурное поле, еще не открытое физикой… подслушивающее, подглядывающее, угнетающее… жилище колдуна или алхимика… ничего себе, майор милиции… чернокнижие, средневековье какое-то…

Голова кружилась по-прежнему, и звезды двигались все быстрее. Я осторожно встал, испытывая все еще страх, что меня оторвет от Земли и засосет наполненное светом пространство.

В доме, внизу, меня наконец оставило ощущение постороннего взгляда, и все показалось уже привычным и даже, на свой лад, уютным. Перед тем как уйти, я прошелся по комнатам, погасил все лампы и запер на задвижку окно.

На следующий день вся наша жизнь была изменена одним-единственным словом, проникшим в границы города на рассвете и к полудню произнесенным уже не раз каждым, умеющим говорить. Коряво написанное на тетрадном листке, в половине шестого утра оно закрывало окошко автобусной станции, затем опустошило рынок, вымело начисто от людей пляжи, и, когда я вышел из дома, власть этого звучного слова — карантин — стала повсюду непререкаемой.

Все четыре дороги, ведущие к нам извне, перегородили пары стоящих нос к носу тупорылых военных машин, словно играющих в «гляделки» бессмысленными мощными фарами и разъезжающихся только изредка, чтобы пропускать такие же желто-коричневые грузовики — отныне единственную нашу связь с внешним миром.

В тени гигантских радиаторов бездельничали солдаты. То ли случайно, то ли по специальному замыслу начальства, на каждом посту находилось ровно столько человек, чтобы составить партию в домино — по два шофера и по два автоматчика, и они, будто жрецы, служа культу неизвестного божества, не прекращали игру ни на минуту. Когда я приходил смотреть на этот непрерывно справляемый обряд, они на меня не обращали внимания, и мне иногда казалось, что вся история с карантином подстроена могущественным и злым духом по имени «домино», возжелавшим окружить и захватить город, чтобы все жители, разбившись на четверки, славили стуком костей самозваное божество.

В порту тоже появились солдаты, и черные кости их домино глухо стучали по горячим от солнца шершавым доскам деревянного пирса. Это занятие, целиком поглощая четырех солдат, оставляло свободным пятого, лишнего, и он, дожидаясь очереди, стоя наблюдал за игрой, с автоматом на животе, либо прохаживался по песчаному пляжу вдоль рядов рассохшихся лодок, малопригодных с виду для бегства от власти слова «карантин».

Подобно старшему жрецу, следящему за порядком в храме, дважды в день приезжал проверять, насколько исправно солдаты играют в домино, лейтенант, их начальник, — его желто-коричневый «газик», снующий теперь по городу, как бы возместил исчезновение такого же «газика» Крестовского. Вскоре, однако, выяснилось, что лейтенант представлял лишь среднее звено служителей культа карантина и домино, и мы увидели главного жреца.

Перед въездом его коричневые грузовики на южном шоссе раздвинулись в стороны заранее, и черная «Волга», не сбавляя хода, пролетела между их пыльными фарами, пропылила по улицам города и проследовала к пограничной заставе, находящейся на окраине.

Он почти не появлялся на улицах, иногда разъезжал по окрестностям и несколько раз посетил кошачью пустошь. Я видел его раза два в ресторане — сухой, неопределенного возраста, но скорее всего, за пятьдесят, с пергаментным лицом, с потухшими серыми глазами и редкими, расчесанными на пробор, седыми волосами, он носил серебряное пенсне и полковничий мундир с узкими серебряными погонами. Его личная свита состояла из трех штатских, а гвардия — из нескольких солдат и сержанта, ездивших иногда за ним в защитного цвета фургоне с ребристым металлическим кузовом и, по указаниям штатских, бравших пробы воды, грунта, а впоследствии и ловивших кошек. От простых смертных его отгораживала вежливая сухая улыбка, которая и служила единственным ответом на все попытки местных начальников вступить с ним в беседу.

На территории заставы полковник со своими штатскими устроил бактериологическую лабораторию, и, несмотря на полную изоляцию и строгое соблюдение секретности, сквозь стены ее, неизвестно как, вскоре проникли в город и стали в нем властвовать, оттеснив слово «карантин», новые, таинственные и страшные слова: культура шестьсот шестнадцать дробь два. Слова эти употреблялись практически в любом разговоре, и они сами собой упростились до сокращенного «культура дробь два» и даже до совсем уж свойски-фамильярного «дробь два». Речь шла о необычайно зловредном вирусе, уже однажды выведенном в лабораториях, но в живой природе до сих пор не встречавшемся.

В общественной жизни города наступил полный паралич. На службу ходили, но можно было бы и не ходить, ибо никто ни с кого и никакой работы не спрашивал. Улицы опустели, рынок тоже, но в ресторане и в винном баре обороты увеличились. Некоторая часть населения ударилась в отчаянную панику — боялись здороваться за руку, соблюдали при разговоре кем-то придуманную безопасную дистанцию в полтора метра, и даже в знойные дни на улице встречались люди в кожаных черных перчатках. Большинство же ограничилось тем, что перестало ходить на пляж, где купаться все равно запрещалось, и вечерами сидело дома, как бы исполняя этим свой гражданский долг; на многих лицах появилось выражение значительности и даже торжественности. Молодежь увидела в карантине просто повод к загулу; по ночам, почти до утра, в занавешенных виноградом двориках шло пьянство, по улицам разгуливали в обнимку компании по нескольку человек и пели песни, а днем где угодно, на тротуарах, около уличных ларьков и даже на ступеньках учреждений, попадались целующиеся парочки.

Всем владельцам кошек вменялось в обязанность предъявить своих животных для обследования — это оглашалось по радио, в местной газете и в специальных афишках на столбах и заборах.

Первые дни у дверей приемного пункта толпилась небольшая очередь; кошек, в основном, приносили женщины, как более дисциплинированная часть населения.

Доставленная кошка помещалась в специальный ящик, с дырками для дыхания, одновременно в регистрационную книгу вносились имя и адрес владельца, кличка и пол животного, после чего номер записи с помощью бирки присваивался ящику.

Считалось, что при благоприятных анализах кошку вернут хозяину, но я о таких случаях не слыхал — кошки просто бесследно исчезали. Да никто и не пытался наводить справки: вскоре после объявления карантина и распространения слухов о связи вируса с кошками ненависть к кошачьей породе достигла значительного накала.

За первую неделю после публикации таким вот, официальным путем удалось изъять у населения несколько сотен кошек, а затем их поступление прекратилось, хотя в городе поголовье кошек составляло по меньшей мере несколько тысяч.

Большая же часть населения решила проблему иначе, безусловно, не сговариваясь, но с поразительным единодушием. В первое же утро на улицах города обнаружилось более двухсот убитых кошек, и эта цифра почти не снижалась в течение пятнадцати-двадцати дней. Характер действий был везде одинаков. Трупы животных оказывались всегда посередине улицы, никогда на обочине, в близости к фонарям, причем исключительно на асфальтированных улицах. Орудие убийства, полено или кирпич, редко забрасывалось в канаву, а в большинстве случаев, как вещь, потенциально заразная, прилагалось к трупу. Иногда акция совершалась непосредственно в таре, в которой была доставлена кошка, в мешке или корзине.

Система поддержания порядка оказалась здесь достаточно гибкой и нашла возможным вступить в неофициальное соглашение с населением. В силу этого неписаного, но непререкаемого договора, объезд города и собирание трупов кошек производились раз в сутки, около шести утра, и опять же только по асфальтированным улицам. Во все время карантина это соглашение соблюдалось неукоснительно, то есть ни одной кошки в неположенном месте или в неправильное время не обнаружилось.

Я несколько раз наблюдал процедуру убирания мертвой кошки — она повторялась в неизменном виде, с тщательным соблюдением мелочей, словно разработанный до тонкостей важный обряд, и в ее методичности крылось нечто мерзостно-завораживающее.

На рассвете, каждое утро, военная грузовая машина продвигалась по улицам с малой скоростью, громко рыча и собирая необычный свой урожай. У очередного объекта она тормозила, на высокую подножку вылезал из машины сержант с папиросой в зубах и, держась левой рукой за дверцу, осматривал сверху труп кошки, затем по его указаниям шофер разворачивался и подъезжал к кошке задним ходом, сержант же в течение всей операции оставался на подножке. Любопытно, что проще всего было бы проехать над кошкой, но они никогда этого не делали, то ли из суеверия, то ли в силу инструкции. Далее два солдата сгружали из кузова на асфальт контейнер с раствором извести и большими щипцами, наподобие каминных, погружали в раствор труп животного; щипцы основательно окунались в раствор для дезинфекции и укладывались в машину, вслед за ними грузили на место контейнер. После этого уже сверху, из сосуда, напоминающего большой огнетушитель, асфальт поливали белой пахучей жидкостью, сержант перебирался в кабину, грузовик разворачивался и, натужно урча мотором, направлялся дальше.

Белая жидкость, будучи, видимо, каким-то абсолютным средством, отличалась невероятной едкостью: по высыхании ее на асфальте оставалось серебристое пятно, сохранявшее причудливую форму первоначальной кляксы; оно сияло на солнце радужными разводами, как нефтяная пленка на воде, и не смывалось уже ни дождями, ни поливальными машинами.

Разляпистые серебристые пятна, как своеобразные плоские памятники, скоро испещрили все основные улицы города и кое-где сливались в сплошные, сложной конфигурации, серебристые площадки, наводящие на мысли о братских могилах. Я стал в своих маршрутах избегать асфальтированных улиц.

В Петербурге зимой бывает, что с вечера, еще в сумерки, стихнет ветер и пойдет снег, и вот уж покрыты им и трамвайные рельсы, и светофоры, и брошенные на улицах автомобили, и всякие железные трубы, наваленные зачем-то у подворотен; он же все сыплет и сыплет — а потом вдруг небо очистится и ударит мороз, и тогда на короткое время старому городу вспоминается юность. Это час, когда город тешит себя миражами, морочит прохожих призраками и выпускает на волю оборотней. В этот час благоразумные люди занавешивают шторами окна и запирают двери на крюк, а меня неудержимо тянет наружу.

Вот приметы этого часа: безветрие, желтый туман и морозная дымка. Серый камень затаился под инеем и мерцает желтыми искрами, и над трубами примерз лунный серп. Туман гасит глаза домов, а мороз съедает все звуки. Лишь скрип собственных каблуков по снегу повторяет без устали: берегись… берегись… берегись…

Я давно уж брожу по городу, не встречая знакомых улиц, и забыл, где мой дом, и нет у меня имени — я готов к встрече с призраками.

Вымерзло кругом все живое. Нет прохожих и нет звуков. Только рядом, из переулка, тихий электрический треск.

Из-за дома выныривает трамвай и бесшумно плывет ко мне.

Странно, здесь же не было рельсов… впрочем, что мне за дело…

Неприятнее вот что: он похож на большую акулу. Серебрится мерзлая кожа, светится желтым бок, над спинным плавником полыхают лиловые искры. А внутри — пассажиры, добыча: рыба их переваривает.

Тормозит акула, охотится, не сыта еще, значит, съест сейчас и меня. Убежать бы от нее в подворотню — да как-то неловко. Стою и делаю вид, что все это меня не касается.

Говорят, они сначала переворачиваются: едят спиной вниз. Эта — нет. Тормозит, открывает пасть, ждет.

Я вхожу и сажусь.

Хлопает дверью акула, плывет сквозь темные улицы, сыплет искры, молотит хвостом.

Пассажиры у мерзлых стекол горбятся, моргают глазами. Усыпляет их акула, укачивает, переваривает добычу. Растворяются в желтом тумане подневольные сонные лица.

Хоть бы кто-нибудь взглянул на меня — неужели и я растворяюсь?

Нет, уверен, что нет. И твердо решаю: никогда, никогда, что бы со мной ни случилось, сколько лет бы мне ни исполнилось, никогда у меня не будет такого покорного лица и такого вялого взгляда.

Опять остановка, и снова открывается зубастая пасть. Еще один тусклый взгляд, еще унылая тень.

Ты ослеп, наверное, мальчик? Или начал уже растворяться? Погляди на нее еще раз.

Да, я ослеп! Разве можно так ошибаться? Не унылая и не тень!

Входит девушка — нет, входит ангел, видение из блаженного сна.

Совершается чудо: она садится напротив, лицом ко мне.

Но нельзя же так на нее глазеть, это может ее обидеть. Я пытаюсь отвести глаза в сторону, но они не желают слушаться. Паутинка досады омрачает ее лицо. Умоляю, прости мне невольное нахальство.

Очень глупо я, наверное, выгляжу — настолько, что она улыбается. Так легко, чуть заметно, и это счастье, помилование. Как же она добра.

И трамвай-акула добреет — начинает выпускать пленников, и они по одному разбегаются. На меня нападает страх — скоро ведь и она выйдет.

Как же быть? Который час, девушка? Или — разрешите вас проводить? Такие интересные и совсем одни?.. Разве можно к ангелу — с пошлостями.

Мы уже на окраине где-то, может и за городом. Две старушки, одинаково сгорбленные, направляются к выходу, и акула их выплевывает в сугроб.

Мы вдвоем. Она смотрит приветливо, но и с жалостью и все так же легко улыбается. Да нет, я сошел с ума. Она смотрит мимо меня, улыбается собственным мыслям.

Вот он, страшный момент. Она поднимается. Пойти вслед за ней? Разве можно преследовать ангела?

Она подходит ко мне. Останавливается. Глаза смотрят грустно и ласково.

— Нам пора выходить.

Прорезь бритвой в сознании, на мгновение — неспокойно и больно. Почему так уверенно, без тени смущения, обращается ко мне, незнакомому? Тон почти деловой, бесстыдный, будто она на работе. Так, наверное, говорят проститутки. (О, дурак, да ты разве их видел?) Чушь. Она совершенно неопытна, уж настолько-то я понимаю. Может, это ее врожденное или, хуже того, — тайное свойство всех женщин?

Тропинка. Снег скрипит под ногами, и снег в небе заметает луну.

Сзади — страшное.

— Не надо оглядываться. — Она берет меня под руку, робко и вместе с тем по-хозяйски.

Я не слушаюсь, не могу удержаться — оглядываюсь. Акула взбесилась. Бросается дико вперед, летит к повороту. Бьет хвостом, взмывает над рельсами — и падает под откос в темноту. Искры, вспышка — и темнота.

— Не оглядывайся больше, пожалуйста! — Она крепче на меня опирается, и сквозь варежку, сквозь рукав, ощущаю чудо прикосновения. Распускаются цветы на снегу, и луна сыплет с неба на нас не снежинки, а серебряные цветы.

Но водитель… ведь там был водитель!.. — подозрительность и страх просыпаются в моем сердце.

— Я не знаю, не могу объяснить… не умею словами… ты потом сам поймешь, — на лице ее лунный свет и покой, — это нам все мерещится… ну как в кино… поверь мне сейчас, пожалуйста.

Как она беззащитна в смущении — нежность режет мне сердце. И опять — цветы на снегу да впереди, близко, желтеют теплые окна.

— Нам нужно скорее идти, мы опаздываем. — Она отгибает рукав, глядит на часы, и снежинки садятся на нежную кожу. Я сдуваю их, снимаю губами, и она улыбается покойно и добро, будто это — детская шалость, а я шалею от счастья.

Вот и дом.

Полутьма и громкое тиканье, и желтые пятна блуждают над чем-то ярким. На него нестерпимо смотреть. Укол боли и страха. Электрический шок. Я попал внутрь больших часов и теперь стану их колесом, шестеренкой с зубцами, желтым пятном, буду вертеться и тикать среди других пятен. Шарахаюсь к двери, в лицо из щели — мороз. Меня ласково берут за руки. Страх уходит.

— Не пугайся… здесь живут мои родственники.

Улыбаются желтые пятна, мне кивают, здороваются. Над столом на цепях лампа, бахрома из зеленого бисера. А под ней то самое, страшное, яркое и пугающее — режет глаз, снова больно и страшно. Но сквозь боль — какое оно красивое.

— Не пугайся, это Игра. Ее дедушка привез из Германии.

Это очень похоже на карту, но не карта… О, ужас: оно настоящее! Это просто Земля. Как, оказывается, ее вид опасен для глаз — приходится щуриться. Но зато как красиво, какие яркие реки, бирюзовые и голубые, какая звонкая зелень полей, и все мелкое, будто глядишь с самолета.

Я смотрю, от яркости слепну, моргаю. Все ждут от меня чего-то. Тяжелая пауза.

— Как она называется?

— Никак… просто Spiel, Игра.

Слева — тощий мужчина, высокий и лысый, птичий клюв вместо носа. Целится длинным кием в серого уродца на карте, продвигает его через мост, и мост тут же рушится в реку, нарисованный мост в акварельную реку. Отдает биллиардный кий мне.

— Юноша, нашей Игре не хватает горячей крови. Вы счастливчик, — он косит глазом правее меня, и она опускает взгляд, — вы счастливчик, и вы — король, ваша фигура в углу.

Вот так король… ха-ха, это же просто матрешка…

— Смелее, ваш ход, счастливчик!

— Я не знаю правил Игры.

— Оттого-то вы и король, те, кто знает правила, — пешки. Ваши правила — ваше чутье.

За моей фигурой река, дальше серые полосы, и еще что-то темное, скучное, но зато чуть поодаль — зелень, может быть, лес, может — поле, зелень звонкая, яркая, меня тянет неудержимо туда.

Карта вдруг исчезает, я вижу цветы и травы и вдыхаю их аромат, на пологом пригорке тень облака тихо плывет по траве. Мы вдвоем и держимся за руки, она смотрит на облако вверх, заслоняясь от солнца ладошкой, ветер треплет легкое платье.

Я тянусь к матрешке кием, и она превращается вдруг в шестирукое клыкастое чудище, и в каждой из рук — по кривому стальному мечу.

Мы опять на лугу. Не могу удержаться — касаюсь смуглой кожи плеча губами, но она чего-то пугается и резко отстраняется от меня.

— Любезнейшая племянница, — ржаво скрипит клювоносый, — потрудитесь помнить о правилах!

Я хочу одного: сейчас же вернуться туда, на луг.

Толкаю кием свое чудище, оно прыгает резко вперед, но до зелени добраться не может, застревает, давит серые пятна и размахивает мечами.

Темнота, грохот, свист, запах гари. Под ногами качается пол.

— Что же, для начала неплохо, — довольно ворчит клювоносый, — вот что значит горячая юная кровь!

Черные точки и черточки суетятся муравьями на карте, моя же фигура проползает немного вдоль серых полос и становится снова матрешкой, с плоским бабьим лицом и в цветастом платке.

Сухая старушка с поджатыми жадно губами трясет пепельным узлом на затылке, и в печальных совиных глазах ее — слезы.

— Мерзавец… он меня разорил.

— Что поделаешь, тетушка, — хихикает кто-то, — Игра есть Игра.

Рядом тем временем мальчик, в пиджачке и клетчатом галстуке, исподлобья косясь на старушку, что-то тянет с карты к себе.

А со мной — непонятное: трудно дышать и еле стою на ногах.

— Прекрасно, на сегодня достаточно, — командует клювоносый, — любезнейшая племянница, вы законный трофей короля. Ах, король, какой вы счастливчик!

Яркий свет, длинный стол накрыт к ужину, скатерть слепит глаза. Перед каждым прибором багровый бокал. Нас сажают на почетное место.

Все жуют молча, тишина, только хруст челюстей.

Однорукий старик, пухлый, с детским румянцем, первый тянется за вином:

— Чего же мы ждем? За удачу! За успех Игры!

— Вы правы, любезный родственник, — поднимается клювоносый, и старик, как нашкодивший школьник, отставляет бокал.

— Мы пьем за прелестную пару, за бурлящую юную кровь, — клювоносый чокается со мной и племянницей, — и конечно, любезный родич, мы пьем за успех Игры! — чокается со стариком.

— За успех… за успех Игры… — шелестят над бокалами губы.

А старуха совиным взглядом смотрит злобно и горестно и бормочет что-то другое, проливает на стол вино. Чувствую: сзади, над шеей, нависли костлявые пальцы, надо бы оглянуться — и не хватает сил.

Я устал. Опираюсь на стол, слипаются веки. Но мне спать не дают, тянут за руку.

Открываю глаза с усилием. Белый призрачный свет, пустой стол, все ушли, осталась одна племянница, она тянет меня за рукав.

— Тебе нужно поспать, идем.

Взгляд неласковый, смотрит в сторону. Разеваю, как рыба, рот, язык еле ворочается:

— Чем я… тебя… рассердил…

Отводит глаза, берет за руку, ведет за собой, как ребенка.

— Осторожно, порог. Не споткнись.

Спотыкаюсь. Она наготове: поддерживает и не дает упасть.

Еще долго идем. Полутьма. Натыкаюсь на что-то и на этот раз падаю. Падаю приятно, на мягкое. Это кровать.

Не хочу отпускать ее руку, боюсь, что уйдет. Она поправляет подушку и садится рядом со мной. Я пытаюсь приподнять веки, но она накрывает глаза мне ладонью:

— Спи, не стесняйся. Игра отнимает все силы. Дядюшка толкует не зря о юной горячей крови.

Вижу близко ее глаза и в них вижу жалость. Хочу спросить: почему? Но на это уже нет сил…

Просыпаюсь от радости: ощущаю тепло ее пальцев губами. Голос строгий, но в нем слышу улыбку:

— Поднимайся, давно уже день! Ты проспишь все на свете, в том числе и меня.

— Тебя — ни за что. — Прижимаюсь к ее ладони щекой. А в памяти спряталась тень, копошится где-то соринка. — На что ты вчера рассердилась?

Взгляд веселый, но губы упрямо поджаты.

— Не скажу.

Я тяну ее за руку, она же со смехом старается не упасть на меня. Кажется, я догадался.

— Слушай: я сделал что-то не так, а ты не хочешь сказать из-за каких-то правил?

Отводит глаза.

Обнимаю за плечи и пытаюсь заглянуть ей в лицо — отворачивается, смеется, смотрит вверх или в сторону, и никак не поймать ее взгляд. Внезапно она наклоняется, быстро, как будто клюнув, целует меня и убегает прочь. Издалека, из-за двери, радостный голос:

— Вставай!

Мы на улице. Солнце и снег. Разноцветно сияют сосульки. Бродим по пустырям, по дворам, перепрыгиваем канавы, даже лезем через забор поглазеть на старую церковь. О чем-то важном молчим, болтаем — о пустяках и чему-то все время смеемся, знакомимся с бродячими кошками, лижем сосульки — одним словом, вдвоем принимаем во владение город и во всякую мелочь вникаем вместе, не разнимая рук. Даже пульс у нас и тот одинаков, это мы проверяли вполне серьезно.

Нам навстречу — гигантская серая глыба, бетон и стекло: кино. Входим в фойе. По воздуху летают большие рыбы, акулы из прозрачного пластика, в брюхе у каждой — сиденья, и в обнимку катаются парочки. Акулы взмывают, пикируют, делают мертвые петли, и девицы от страха визжат, а парни хохочут.

Я присматриваюсь к акулам. Что-то в них мне не нравится. Вроде бы — просто игрушки, наподобие больших воздушных шаров, и люди выходят из брюха довольные и невредимые. Но есть в них коварная акулья повадка, что-то от настоящей, живой и опасной акулы, и я продолжаю присматриваться. Вот одна из них отбилась от стаи, как мне кажется исподтишка, и кружит под потолком, пишет восьмерки между колоннами из бетона, а потом воровато плывет в дальний и темный угол, туда, где ее не видит старушка в сером халате — акулья надсмотрщица. Вижу — парочка в брюхе акулы становится все бледнее, стирается окраска одежды, и оба становятся вдруг прозрачными: акула переварила добычу. Лениво и сыто она возвращается и ложится как ни в чем не бывало у стойки буфета на пол, и еще разевает пасть, будто люди только что вышли. Подходит старушка со шваброй, подметает в полиэтиленовом брюхе и выбрасывает, ворча, две шапки:

— До чего народ непутевый… выпимши приходят с утра.

Наша очередь, и я не знаю, что делать. Объявить, что она только что съела двоих пассажиров? Не поверят, поднимут на смех…

Я оглядываю придирчиво пасть и пальцами пробую зубы:

— Нам не нравится эта, зубы плохо наточены… Пожалуйста, дайте другую.

И акулья надсмотрщица, вместо того чтоб ругаться, молчит, ухмыляется странно и ведет нас к другой, такой же лоснящейся твари. Нажимает у основания челюсти железный рычаг, и пасть открывается.

Ну и тварь нам досталась — носится, будто сошла с ума, тычется в стены и по-хамски толкает товарок. В брюхе тесно настолько, что можно сидеть, лишь держа друг друга в объятиях, — видно, в этом и есть смысл забавы. Мы не визжим, однако без причины смеемся и начинаем неожиданно целоваться. Я совсем уже забыл свои страхи, но внезапно ее щеки бледнеют, меркнут глаза, и губы теряют цвет. Я ее прижимаю к себе, но лицо растворяется в воздухе, и волосы, и одежда, и вот уже мои руки обнимают бессмысленно пустоту.

Я мечусь по кабине в бешенстве, что-то кричу, молочу кулаками, ногами в упругую кожу акулы, я готов ее рвать зубами в первобытной звериной злобе, но натянутая синтетическая пленка совершенно неуязвима. Проклятая тварь — должно же быть, наконец, у нее что-то, что можно было бы поломать! Под сиденьем нащупываю какие-то провода и рву их с остервенением. Акула перестает извиваться и застывает на месте, переворачивается вверх брюхом, плавно опускается на пол и опадает, как сдувшийся шарик.

Копошусь в полиэтиленовых складках, стараюсь из-под них выбраться, рядом копошится кто-то еще. Неужели это она? Я боюсь уже верить своим ощущениям, но мы сталкиваемся нос к носу. Она шепчет сердито и быстро:

— Что ты наделал? Нам может за это влететь!

Выбираемся на свободу.

— Подожди меня здесь, попробуем отделаться штрафом. — Она достает кошелек и скрывается в двери с табличкой «Администратор».

Я присаживаюсь на ограду бассейна, где плавают золотые рыбки, хочу отдышаться.

Приходит акулья надсмотрщица — то-то крику будет сейчас! Но старушка глядит равнодушно, берет дохлую акулу за челюсть и оттаскивает к стене.

За спиной заливистый свист. Вскакиваю от неожиданности — передо мной полукругом публика, показывают на меня и хохочут. А из бассейна лезет осьминог в зеленой фуражке, вращает глазами-блюдцами и дует в милицейский свисток.

С потолка хрипит радио: работник безопасности, срочно к аттракциону «Поймай браконьера»!

Глазами ищу, куда спрятаться. Наконец-то — вот и она.

— Идем-ка скорее отсюда, пока ты еще чего-нибудь не натворил.

На улице вечер, темно. Сворачиваем в глухой переулок, выжидаем — нас не преследуют. Ее разбирает смех, и она нисколько не сердится. Поправляет мне шарф:

— Ты дикарь, с тобой нужно жить на необитаемом острове.

Приближается время Игры. Снова желтый туман, снова громкое тиканье, будто кто-то проворный в пустом тазу отбивает палкой секунды. Вокруг карты, в тумане, плавают желтые пятна. Их пять: клювоносый, однорукий старик, перекормленный мальчик, старуха-сова и еще молодой человек в черном, присыпанном пылью костюме — он не родственник, приживал. Ему кий не дают, но зато он в огромную лупу высматривает что-то на карте и доносит потом клювоносому на ухо.

Определенно: Игра неприятна. С виду все безобидно — подумаешь, старички развлекаются, — но внутри комариный голосишко зудит: внимание, опасность, опасность! Начинает мерещиться: а вдруг эта забава под абажуром из бисера отзывается кому-то и где-то настоящий бедой?

Кий не беру и голосом изображаю важность:

— Ход пропускаю.

Заминка, и хмурый ответ:

— Ваше право, счастливчик.

У старухи забота — с ее фигурой беда. Летучий мышонок с серыми ослиными ушками, он лежит на боку, и красотка ему под стать, с горбом и вислой губой, закапывает его в песок и еще успевает лупить перепончатым крылом по ушам. Старуха передвигает своего любимца кием, бормоча что-то ласковое, — и вот уже все изменилось: обе химеры дружно засыпают песком одно из серых пятен, оттуда разбегаются крохотные черные мураши, но химеры сгребают их Лапками, возвращают назад и закапывают окончательно.

Клювоносый развлекается по-другому: его фигуры сбивают в толпы подвижные точки и смешных механических насекомых и гоняют их без конца с места на место.

А меня манит зелень — и вот я на том же лугу, где под солнцем танцуют цветы и бабочки. Мы опять с ней вдвоем, я ее обнимаю за талию, ощущаю нагретую солнцем ткань и под ней гибкое тело.

Между тем кий по кругу снова приходит ко мне. Решаю: раз матрешка выделывает нечто мне непонятное, но явно недоброе — загоню-ка ее в пустыню, пусть образумится. Взглядом выбираю подходящее место и — кое-что я уже усвоил — пытаюсь вызвать в воображении эту пустыню, песок и колючки и, главное — захотеть туда.

Но — тщетно. Хочется на пологую вершину холма, и мы вдвоем постигаем одно из чудес того мира: не нужно ни идти, ни бежать, достаточно только подумать — и вот мы без всяких усилий плывем над травой вверх по склону. Внизу, жемчужно блестя, река рисует двойную излучину и светится изумруд — остров в виде подковы.

Мой ход. Осторожно кием задвигаю матрешку в пустыню. Она же, увы, повторяя мои собственные желания, вожделеет к зеленым лугам, и лесам, и к горам со снеговыми вершинами. От обиды и злости начинает крутиться на месте, приобретает шаровидную форму и клубком темных шерстяных ниток катится к центру стола, давя по пути что-то живое и оставляя на карте парные следы гусениц, как игрушечный танк или трактор. Перед тем как остановиться, клубок особенно тщательно давит бегущих мурашек и сметает деревья на реке у двойной излучины, а затем сносит остров, напоминающий сверху подкову. Устает клубок, вертится медленнее и становится снова матрешкой со скуластым плоским лицом.

Все фигуры на карте приходят в движение. Игроки же до крайности возбуждены — переглядываются, подмигивают. Клювоносый от удовольствия щелкает языком, а старуха с глазами совы даже слегка припрыгивает. Их, как видно, приводит в восторг, что король, то есть моя матрешка, оказалась у центра стола, у подножия горной страны, с плоскогорьями, покрытыми снегом, и зубчатыми ледяными вершинами. Лихорадочно, словно боясь опоздать, все гонят свои фигуры тоже к этим горам. Перекормленный мальчик не может дотянуться кием до центра, но его фигура — серый бесенок — необычайно пронырлива и, добравшись к горам раньше других, взбирается на плоскогорье.

Клювоносый ее отодвигает назад:

— Осади, не лезь вперед старших! — Он кий прислоняет к стене. — На сегодня довольно, родичи. Я вас поздравляю: мы на грани великих событий.

Застывают, стекленеют фигуры, тускнеют на карте краски, и она похожа теперь на макет из школьного кабинета.

Снова ужин, слепящий свет, и жующие в молчании челюсти, и на белизне скатерти бокалы с багровым вином.

— За успех… за успех Игры!

Я боюсь их, боюсь этого тоста, комариный голос зудит: опасно, опасно!

— Что такое: успех Игры?

Меня будто только сейчас заметили.

— Ах, король! Ах, счастливчик! Успех Игры… Это просто, так просто… Это когда в центре Мира, в белых горах, сойдутся король и четверо серых химер!

Вот так штука — четыре химеры и я…

Вижу звезды на фиолетовом небе, и луну, и желтое солнце. Снег, сухой и сыпучий, искрится лиловым, и внизу, под ногами, горы до горизонта. Здесь ни птица, ни зверь не живет, здесь смерзается даже ветер, становясь тяжелым и твердым, и каждый его порыв — как удар ледяной кувалды. Мне что, я король, я матрешка. Я деревянный и круглый, выточен на токарном станке, выкрашен масляной краской, и корона к моей голове прибита гвоздями. Вижу — лезут химеры вверх, карабкаются по склону, скользят когтями по льду и метут снег ушами. Здесь нечем дышать, здесь так пусто, что трескаются и камни, но химеры неутомимы, месят снег тонкими лапками, падают и поднимаются снова. Приближаются неотвратимо, доберутся они до меня, то-то будет им торжество, а мне ужас. Страх вползает в деревянное сердце, наполняет его — вот-вот треснет. Что случится, не знаю. Жуткое. Что — не знаю. Оттого так и страшно. А спрятаться некуда. Был бы костер — в него. Ведь легко сгореть деревянному, вспыхнуть, треснуть, рассыпаться искрами — и химеры останутся с носом. Как же быть, они совсем близко. Помогите, спасите! Вижу серые уши, красные пасти и собачьи круглые глазки. Ну сейчас я вас обману! Аккуратно ложусь на бок и качусь вниз по склону — я круглый, я сделан на токарном станке! Качусь все быстрее, и страх отпускает. Обманул, обманул, укатился! Долго буду катиться, прилечу вниз со свистом и гулом, прокачусь по селениям с треском, все разрушу, все разломаю и сам разлечусь в щепки.

Что-то мягкое меня останавливает. Рыхлый снег, не качусь дальше. Кто-то тянет меня, кто-то дергает. Осыпается снег с лица, с нарисованных плоских глаз — и от страха ссыхается деревянное сердце. Две химеры меня катят, как бочку, катят вверх по крутому склону, спотыкаются, тужатся, напрягают когтистые лапы. Я им нужен там, наверху. Что они со мной будут делать? Вязкий страх залепляет глаза. Я пытаюсь кричать — не могу: ведь мой рот нарисован. Деревянная ярость раздирает меня — задушу химер, разорву, но куда там: и руки, и пальцы мои нарисованы краской. И от ужаса мутнеют глаза, выступают из них деревянные слезы-опилки, и скриплю по сыпучему снегу крашеным боком.

Отрываю с усилием нарисованную руку от тела, протираю глаза от опилок. Серый зимний рассвет. Надо мной почему-то нет звезд, вместо них потолок, тусклый отблеск стекла абажура. Я в постели, раздет, под одеялом. Жар стыда и обиды заливает лицо — отвели, как ребенка, в кроватку, уложили, раздели, как маленького. Ну какой из меня мужчина, если мной играют, как в куклы. От стыда я хочу провалиться сквозь пол или вовсе исчезнуть, стать ниткой в подушке, пылинкой на лампе, пятном на обоях.

Она рядом. Одета, лежит на одеяле. В серых сумерках чуть видно лицо. Осторожно беру ее за руку — открывает глаза. В них отсвет покоя и далекого мира, не доступного мне. Смотрит мимо меня, ей, наверное, снились полдень, лес, ручей и стрекозы. Меня же не замечает — миг, другой, целую вечность, и это обидно. Ну пожалуйста, взгляни на меня!

Миг за мигом, целую вечность, смотрит мимо, но в глазах засветилось лукавство.

— Почему ты меня не ласкаешь? Я больше не нравлюсь тебе?

Я целую ее, еще и еще, она, подставляя лицо, закрывает глаза, как котенок на солнце. Нравишься, конечно же нравишься, только это не то слово, и нет вообще таких слов, чтобы это назвать! Я пугаюсь собственной жадности, вернее — боюсь испугать ее, но сдержаться не в силах, и ласки становятся все ненасытнее, в них хочется задохнуться, раствориться, совсем пропасть.

— Подожди, — говорит она неожиданно рассудительно, — я замерзла, мне нужно сначала согреться. — Она садится в постели и преспокойно принимается раздеваться.

Это действует на меня, как ушат холодной воды, хотя я только что ненавидел ее одежду и пытался сам что-то расстегивать. Но сейчас неприятно, что она это делает так деловито. Неужели все это правда, что я читал в книжках о распутных девицах? К счастью, я замечаю, что она раздевается не так уж спокойно, ее руки слегка дрожат, и как же я ей благодарен за это!

Она юркает под одеяло, и действительно очень замерзла: ее бьет мелкая дрожь. Я пытаюсь ее согреть, отдать ей свое тепло, прижимаю ее к себе, не боясь уже сделать больно, мы переплетаемся руками и ногами, всем, что у нас есть, и нам скоро становится жарко, мы один в другом растворяемся, теряем свой прежний облик и превращаемся в огненный шар. И нет уж ни слов, ни мыслей, а только ощущение счастья, что теперь вместо двух — мы одно и останемся навсегда одним пылающим шаром.

Оттого мы удивлены и напуганы, когда в конце концов распадаемся снова на двух людей. Она не хочет с этим мириться, гладит мне щеку ладонью и тычется носом в висок, но мы оба уже знаем: я это я, а она — она.

Что-то странное сквозит в ее взгляде. Колет страх, вернее, воспоминание о страхе. Снова вижу, как четыре химеры катят в гору по снегу меня — разрисованную матрешку с плоским монгольским лицом. Уже близко вершина, и там будет мне ужас, а им торжество.

— Почему ты смотришь на меня с жалостью? И вчера, и сейчас?

Отводит глаза:

— Не знаю. Это с детства у меня спрашивали, я почти на всех так смотрю, то есть с жалостью. А сейчас я к тому же боюсь за тебя.

— Я тоже боюсь, за тебя, за себя, хотя толком не знаю чего. Не считай меня сумасшедшим, я всерьез боюсь этой вашей Игры, мне кажется, что вот-вот случится что-то скверное, страшное.

— Я и сама так думаю, — кивает она головой.

— Тебе это только кажется или ты что-то знаешь?

— Почти ничего. И толком никто ничего не знает, ведь тот самый Успех, за который они пьют каждый вечер, ни разу еще не случился. А теперь у них появилась надежда — ты пришелся по вкусу Игре, именно это меня и пугает.

— Что же может со мной случиться?

— Если бы кто-нибудь знал… Они говорят, Игра — очень древняя, и о ней у дядюшки есть старинные книги. А вчера за столом, когда ты заснул, они перестали стесняться и бабушка спросила у дяди, когда будет Успех Игры, обязательно ли король, то есть ты, должен погибнуть. Ты ей, видишь ли, симпатичен, и она жалеет тебя. Остальные стали кричать, что Игра есть Игра, а потом замолчали, ожидая, что скажет дядюшка. Он же только пожал плечами — так написано, мол, в старых книгах, а старые книги не лгут… Вот и все, что я знаю.

— Я для этого им и понадобился?

— Да, для этого.

— Значит, ты меня заманила в ловушку? — Я хотел, чтобы вышла шутка, но получился упрек.

— Я могу тебе дать полный отчет обо всех моих действиях. — Она решительно отодвигается и садится, обхватив ноги руками. От вида ее коленей у меня кружится голова.

— Нет уж, пожалуйста выслушай, — она отстраняет мою руку ладонью, — я вообще об Игре мало знаю, но знаю точно, что Игру не терплю, а они от нее сходят с ума… так вот, недавно фигурки на карте вдруг перестали двигаться, и они долго ругались, обвиняя друг друга в отсутствии темперамента. Тогда дядюшка напялил очки и стал в важную позу: «В старых книгах написано: чтобы спасти корабль, погибнуть должен невинный»… он любит многозначительно выражаться. И они сказали тогда, чтобы я привела с улицы человека, любого, какой мне понравится. Я думала, это шутка — они часто дурачатся, и иногда очень странно… а они говорят: иди. Я тогда разозлилась и решила привести им какого-нибудь пьяного хама — и даже одного присмотрела, но заговорить не решилась. Стала злиться еще сильнее, и тут ты подвернулся в трамвае… так смешно смотрел на меня… извини, ты мне понравился… подожди, — она снова отводит от себя мою руку, — теперь ты не считай меня сумасшедшей, но я знаю: как Игра оживляется, так на свете происходят несчастья… да послушай и сам. — Она тянется к столику, нажимает на транзисторе клавишу. Свист и треск, и сквозь них голоса: «Продолжаются военные действия… число убитых и раненых… наводнение, ураган… число жертв неизвестно…»

— Неужели ты думаешь — так, впрямую? Ты это что, серьезно? Сейчас ведь время такое, играй хоть в лото, хоть в шашки. — Мне становится вдруг смешно.

— Ну ты и хорош! — Ее голос сердитый и ласковый. — Если речь о тебе, ты боишься предчувствий, а когда о других — чепуха? — Она выключает транзистор. — Нет уж, давай придумывать, что со всем этим делать!

Далее мы вдвоем составляем заговор против Игры. Он рождается в промежутках между объятиями, и оттого это скороспелое дитя нашей любви несколько легкомысленно.

Сначала она предлагает мне попросту скрыться из дома. Я решительно против: во-первых, расстаться с ней даже на час — немыслимо, во-вторых, не хочу перед ней выставляться трусом, и, наконец, в-третьих, не можем же мы человечество бросить на произвол судьбы.

Я выдвигаю мужественный и простой вариант: перед началом Игры выкинуть за окошко фигуры и разломать окаянную карту. Теперь не согласна она:

— Бабушку тотчас хватит удар, и это будет убийство, а остальные убьют тебя. И еще, я хочу тебе кое-что рассказать. Я Игру невзлюбила сразу, как она появилась в доме. И однажды взяла кий и смахнула фигурки на пол. Что тут было! Карта стала ходить ходуном, а фигурки носились по полу. Все набросились на меня: бабушка таскала за волосы и вырвала бант, а двоюродный братец вцепился ногтями в лицо… потом долго был шрам вот здесь. — Она откидывает волосы около уха, и я покрываю его поцелуями, в ужасе оттого, что здесь когда-то был шрам.

— А потом оказалось, в тот день всюду были землетрясения. Дядюшка напялил очки и стал совершенно филин, целый день ходил очень довольный… Вот тогда-то я и свихнулась, то есть поверила, что от Игры в мире что-то случается… Как бы там ни было, шутить с ней не следует.

— Хорошо бы понять, как движутся эти фигурки…

— Немецкий фокус какой-то, средневековый к тому же, — пожимает она плечами, — Kunststuck.

В конце концов мы решаем подорвать Игру изнутри. Я должен во время игры на все реагировать вяло, ничего не хотеть, и тогда все само собой распадется.

После этого мы об Игре больше не разговариваем. Но мне иногда вспоминается — где-то в горах сейчас четыре химеры катят по леднику матрешку в короне, прибитой гвоздями. А что как докатят? Будет им торжество, а нам ужас.

Когда нас приходят звать, я внушаю себе полное равнодушие. Но увы, Игру не обманешь: только я подхожу к столу, как матрешка-король начинает трястись и подпрыгивать. Старуха и клювоносый смотрят на нас и многозначительно переглядываются, их руки дрожат, и в глазах — лихорадка.

И со мной творится что-то неладное. Меня тянет к карте, к горам, озерам и зелени, хочется окунуться туда как можно скорее, и с желанием этим не справиться. Последние крохи разума смутно подсказывают: опомнись, это самое худшее, если ты попадешь в рабство к Игре!

Старуха передает мне кий, и я его жадно хватаю. Стремления мои необъятны: я рвусь и к белым горам в центре мира, и к островам в океане, и к тенистым лесам.

Тотчас мы — на вершине холма. Солнце клонится к вечеру, жарко, где-то рядом жужжит пчела. Даже сквозь башмаки я чувствую, какая мягкая трава под ногами.

Мы переплели наши руки и радуемся, что не знаем, какие пальцы ее и какие мои. Я ласкаю ее шею и плечи, завитки волос на затылке. Так податливы ее яркие губы, так нежны и ласковы руки, что мне кажется — я сойду с ума, не выдержу ни этого счастья, ни чудесной ее красоты.

Я хочу заглянуть ей в глаза, погрузиться в их теплую глубь, но она отводит взгляд в сторону, смотрит куда-то вдаль. Там, далеко внизу, голубая река блестит чешуйками солнца, на ней двойная излучина, и небольшая отмель с торчащими из воды голыми скелетами деревьев обозначает место, где был остров в виде подковы.

Теперь и во мне холод, словно где-то внутри загорелась белым морозным пламенем крохотная ледяная свеча. Мы встречаемся наконец глазами — в ее взгляде тоска и жалость. Ледяная свеча полыхает, я понимаю внезапно, чего она хочет, чего она ждет от меня.

Я ее изо всех сил отталкиваю, она падает на траву и летит вниз, катится по крутому склону. Меркнет свет, в небе серые молнии, треск, свист, улюлюканье.

Мой король, матрешка-чудовище, падает с карты на пол. Карта трескается, разваливается, старуха визжит, а остальные в бешенстве кричат и ревут непонятное. Все четыре химеры превращаются в воробьев и начинают метаться по комнате, а моя матрешка в платочке обретает вдруг цепкие лапки, взбегает по обоям на шкаф и становится белкой-летягой с кровавой ощеренной пастью. Бросается вниз со шкафа, выбивает в окне стекло, и вслед за ней вылетают в дыру, в морозную ночь, воробьи.

А семейство совершенно взбесилось. Однорукий старик срывает со стены ржавую саблю, приживал — тупую рапиру, перекормленный мальчик целится в меня из рогатки, и старуха тычет под ребра ствол кремниевого пистолета. Племянница прижалась ко мне и готова со мной погибнуть.

Всей баталией руководит клювоносый. Он становится в фехтовальную позу и делает кием выпад.

— Любезнейшая племянница, — обращается он галантно, — просим сделать вас шаг в сторону, мы нечаянно вас можем задеть.

Она бледна и серьезна, качает головой отрицательно и прижимается крепче ко мне.

— Бунт в семье! — ревет клювоносый. — Прекрасно, устроим школу!

Все бросают оружие и садятся за обломки стола, как за парты. Клювоносый на клюв водружает очки и расхаживает, весьма профессионально размахивая кием-указкой.

— Сначала урок арифметики. Если к одному негодяю прибавить еще одного, сколько всего негодяев?

Однорукий старик тянет руку:

— Их будет трое, учитель. Потому что теперь их два плюс тот, что имелся вначале.

— Превосходно, родич, пятерка! А теперь урок рукоделия. Если в классе завелось три мерзавца, что мы делаем на большой переменке?

Однорукий тянет руку опять.

— Потрясающе, родич: вы станете скоро отличником, — клювоносый склоняет голову и оттопыривает себе ухо указкой, — мы вас внимательно слушаем.

— Трибунал! — рявкает старик.

— Трибунал… трибунал… — шелестят остальные.

Клювоносый их лупит указкой по пальцам:

— Не подсказывай! Не подсказывай!

И однорукому:

— Отлично, садитесь.

Мигом троих судей облачают в черные мантии и пыльные старые шляпы, и они очень важно занимают три стула: однорукий старик, клювоносый и перекормленный мальчик. Мне приносят телефонную книгу, я ее отодвигаю рукой, и все хором поют:

— Правду, одну только правду, ничего, кроме правды…

Клювоносый кивает мальчику:

— Ваше слово, господин прокурор.

Мальчик лопается от важности:

— Обвинение требует их отдать на съедение акулам. Пусть покушают рыбки мяса.

Клювоносый:

— Садись, пятерка… Ознакомьте обвиняемых с приговором.

Однорукий несет мне бумажку, и на ней — столбцы иероглифов.

— Почему приговор по-китайски? — возмущается вполне серьезно племянница. — Мы его не подпишем.

— Подписать приговор, — добродушно бубнит клювоносый, — ваше право, и только. Не хотите — не надо.

Старуха-сова хочет что-то сказать.

— Ваша честь, раз преступники осуждены как преступники, я требую аннулирования Игры с их участием!

— Иск отклоняется. Игра пересмотру не подлежит.

Она трясется от злости:

— А, вот оно что! Значит, ты их сообщник? Ты — главный преступник! Так умри же, предатель! — Она громко всхлипывает, выступает вперед по-дуэльному, становится боком, поднимает с трудом пистолет и спускает курок.

Вспышка, грохот, белесый дым — и затем тишина.

Клубы дыма расходятся. Клювоносый сидит в своем кресле и в зубах держит пулю.

— Карга, — скрипит он сквозь зубы, плюется пулей в старуху и продолжает елейным тоном: — А теперь, любезная тетушка, именем закона приказываю привести приговор в исполнение.

Старуха приносит веник и метет перед нами пол, потом к нам от двери раскатывает дорожку и приносит наши пальто. Надевает пальто на племянницу, я же пытаюсь свое отобрать и одеться самостоятельно, но старуха чертовски ловка, и после недолгой возни ей удается напялить пальто на меня. Открывает дверь, низко кланяется:

— Будьте любезны. Если что не так, уж вы извините…

Прямо от двери — мостки, сколоченные из грязных досок, под ногами гнутся, скрипят. Входим куда-то, загорается свет. Ха, да это просто трамвай, тот самый трамвай-акула. Мне становится весело: ну и шутки у этой семейки! Трогается с места акула, бьет хвостом, над спинным плавником лиловые искры.

— Не оглядывайся, — шепот над ухом.

— Почему?

Нет ответа.

— Отзовись! Отзовись же!

Молчание.

Оборачиваюсь — ее нет. Кругом пусто.

Я мгновенно теряю человеческий облик. Колочу кулаками в стекла, пытаюсь ломать сиденья, кричу непонятное что-то и бросаюсь вперед, к водителю.

— Что вы сделали с ней? Я убью вас, убью, понимаете?! — Я хватаю его за плечи и стаскиваю со стула. Он, нахохлившийся, замерзший, смотрит на меня печально и сонно, не пытаясь даже сопротивляться, только вялым движением поворачивает рычаг.

Остановка, открываются двери, и в лицо бьет морозный ветер.

Оставляю в покое водителя, шагаю с подножки на снег, и сразу — нет ни трамвая, ни рельсов, только желтый туман и морозная дымка.

Я не знаю, где нахожусь и как идти к дому, и не помню своего имени — бреду наугад и слушаю, как скрипят каблуки по снегу:

— Берегись… берегись… берегись…

Говорят ученые люди — из тех, которым известно, откуда жизнь на Земле, — что первая птица появилась из океана. Миллионов пятьсот лет назад в морях кишели зубастые ящерицы, они в воде и плодились, и поедали друг друга. И уж горе было тому, у кого или пасть поуже, или зубы чуть покороче. Вот тогда-то одна из ящериц, пока ее не успели сожрать, под водой отрастила крылья и взлетела однажды над морем — на куцых куриных крыльях и со змеиным хвостом. На пустынной земле первоптица снесла свое первояйцо и кудахтала над ним неумело.

Петербург, Петроград, Петроомут — он похож на большой котел, врытый по уши в землю. В нем глина и болотная жижа, на них — мостовые, а сверху — дома. Здесь когда-то чухонские черти для смеха купали в болоте своих местных ведьм, но потом пришел царь Петр с потешными полками и в одну ночь у чертей выиграл в кости болото. Заплакали черти, да с горя обратились в ящериц, рыб, во всякую ползучую нечисть и нырнули в желтую воду. А царь Петр настлал мостовые и давай пировать. Тем же, кто слышал, как черти под городом стонут и проклинают царя, обрубали для внушения уши.

И до сих пор в осенние безлунные ночи, когда на Маркизовой луже песок ухает и причмокивает, слышно, как под землей копошатся и плачут черти. А иной раз бывает вот что: ни с того ни с сего на улице вздуется асфальт пузырем, и выползет из трещины рыба — со змеиным хвостом и человечьими пальцами. Повращает глазами-блюдцами, нет ли рядом городовых, да как хватит оземь хвостом — и вот уже на асфальте не рыба лежит, человек, будто шел, да упал, споткнувшись. Встанет, отряхнется от пыли и идет себе вдоль гипсовых зданий, на белые колонны любуется. И теперь не узнать его, разве что удивится кто-нибудь прельстительному болотному взгляду да перепонкам на пальцах.

Так что в городе нашем немудрено встретить людей рыбоподобных либо с повадкой рептилий, а иные скрывают плащами хвост змеиный да серые крылья. Еще Петр приказал когда-то тех людей ловить, запечатывать в стеклянные банки и выставлять в кунсткамере, для развития наук в Государстве Российском.

И с тех пор, до сего дня, заводятся в городе время от времени оборотни, и городовые, как прежде, их ловят.

— Кто таков? Документы! — А машина с крестом уже стоит наготове, за рулем — усач в голубой фуражке.

Что тут скажешь? «Аз есмь бес болотный»? — мигом запечатают в банку. И плутуют черти, выдумывают себе имена и занятия да морочат городовых видением паспортов чудесных, в сафьяне и с двуглавым Лениным на обложке. Эх, усач, тебе бы перекреститься — и сажай рептилию в банку, неси на показ начальству. Да куда там, ведь нынче усачей креститься не учат, оттого невозбранно гуляют по городу оборотни.

Было время, когда у нас слыхом не слыхали о живописцах. Про живопись еще знали: были коллекции кой у кого, из старорежимных, а у одного академика был даже чайник, нарисованный Марком Шагалом. Но живой живописец — такого мы не видали. А потом они вдруг стали являться один за другим, продавать простым смертным картины задешево и устраивать выставки, причинявшие усачам беспокойство.

Первый же из живописцев, от которого они все расплодились, был человеком престранным. Имел чудовищную фамилию — Птерикс, и произносил ее постоянно с запинкой, будто с трудом вспоминая. Плохо сходился с людьми, жил бирюком и особливо остерегался женщин. Взгляд имел наглый, болотный, но опущенный чаще к земле, и, казалось, все время прислушивался к чему-то происходящему внизу, под ногами.

Поначалу Птерикс бедствовал, обитался на чердаке и панически боялся городовых. Как-то раз он устроил у себя на чердаке выставку в надежде, что какой-нибудь дурень что-нибудь купит. Забил в стену гвозди, развесил полотна, смотрят с них друг на друга ластоногие люди да люди-моллюски и мерцают зеленоватыми искрами. Ходит публика, но мало в том проку, сразу видно: людишки пустые, зеваки, покупать ничего и не думают.

И вот тут-то — может, на небе, а может быть, под асфальтом — кто-то сжалился над живописцем: входит розовый старичок, однорукий, в хорошо пошитом костюме, с сытой важностью на лице. Брюхом толст, а от брюха конусоподобно сужается вверх к лысой макушке и вниз, к башмачкам с каблуками. Ну ни дать ни взять рыба-карась: стоит на хвосте, губастый рот разевает, рассуждает о красках. А рядом, навытяжку, молодой человек — слушает.

Так столкнулся Птерикс со своим первым поклонником. И если, любезный читатель, вы однажды свихнетесь, раздобудете краски и начнете их размазывать по холсту, то пошли вам Бог такого поклонника. Ибо розовый старичок, осмелься спросить его кто-нибудь, кто таков, мог бы ответить:

— Я — начинка для атомной бомбы!

Да и сам он похож на бомбу. И начальник его, академик, у которого чайник Шагала, иногда ради шутки скажет:

— Ты, Иван Харитоныч, наша самая мощная бомба. В трудную для государства минуту мы тебя сбросим куда-нибудь! Жаль, хвостовика не хватает! — и потреплет слегка по лысине.

Начальнику что — у него птичий клюв вместо носа и лицо лошадиное, порода видна, — такие родятся с директорской печатью на лбу. А такие, как Иван Харитоныч, у кого нос помидором, — все трудами да послушанием.

— Будет сделано, — отвечает, — прикажите, и хвостовик отрастим!

Эх, Иван Харитонов сын, промолчать бы тебе, не угодничать. Быть тебе академиком-бомбой, и будет у тебя хвостовик.

А пока что Начинка-для-атомной-бомбы закупил чуть не два десятка Птериксовых полотен, приспособил их дома на стены, любуется.

На беду, жена в кабинет заглянула. Видит, срам поселился в квартире: здесь мужик с неприличным предметом заместо носа, там большая летучая мышь голую бабу лапает, и не только что эти картинки, но весь кабинет мутной зеленью светится, ровно аквариум. А семейные фотографии, где она еще молодая учительница, а Иван Харитоныч с двумя руками, — посерели и съежились.

Наконец к ней вернулся дар речи:

— Тьфу! Не дело ты, Харитоныч, затеял, ох плохо кончишь! Это ж нечисть всамделишная, не шутки!

— Это есть авангард, — надулся Иван Харитоныч, — движение в живописи и зрелый художник большой взрывчатой силы!

Она же отошла к стене и принюхивается:

— А по-моему, пахнет серой.

Рассердился он окончательно:

— Ты уж дуростью не хвались, если не понимаешь в искусстве!

— Много ты зато понимаешь! Смотри, вырастут у тебя ослиные уши.

С той поры пошли в гору дела живописца. Появились у него покупатели, в том числе и люди в чинах, и один среди них такой, что уже лучше мне о нем не писать, а вам не читать.

Чердак уж забыт, мастерская вместо него огромная, мебелью черной уставлена, резными шкафами и стульями с высокими спинками, со стен корчат рожи зубастые сушеные рыбины, на полках шкафов черепа то ли песьи, то ли козлиные, алхимические склянки да медные ступы.

При такой мастерской немыслимо не иметь учеников живописцу. Размножается взгляд болотный и манера прислушиваться к чему-то происходящему внизу, под асфальтом. Расползаются на полотнах люди-моллюски по городу, проникают в дома фосфорическим серым свечением. Волны древней памяти бесьей расходятся кругами, играют.

Пилы-челюсти, крючья-зубы. Хорошо быть большим и страшным, раздвигать упругую воду, гладким боком ощущать скорость. Хорошо нестись с разинутой пастью и не глядя глотать все живое, чувствовать, как оно копошится в желудке, а потом вдруг затихает.

Голубое яйцо первоптицы — вон оно парит в небе планетой, и ему поклонились звезды. Страшны смутные бесьи видения. Жутко, тесно в желудке акулы. Смерть в безмолвии, в темноте, и до первого крика ужаса еще миллионы лет.

На пустынной земле яйцо, из воды к нему тянутся щупальца. А что как утащат в воду? Спасайся, катись яйцо: будет им торжество, тебе ужас!

Катится по земле яйцо, раздувается — больше дерева, больше холма. Кланяйтесь! Кланяйтесь! Кланяйтесь!

Вырастают в размерах и щупальца, полосами тумана вытягиваются, настигают яйцо присосками — будет им торжество, яйцу ужас. Но дробится бесья хитрость на части, поселяется тут же в щупальца: и в преследователе она, и в преследуемом, и в яйце, и в присосках, что бы ни было — не прогадает.

До чего же хитра бесья выдумка — серой писанный патент на живучесть: каждый раз, когда в чье-то горло впиваются чьи-то зубы, размножается бес, как амеба, делением пополам.

Умер старый дракон на утесе, иссушило солнце серую кожу, разметал по свету ветер чешуйки. Иногда и до нашего Севера их доносят азиатские ветры. Залетит чешуйка в окно — и на рукав ненароком, не успеешь стряхнуть — прилипнет. И вот уж человек повторяет:

— Что мы здесь… ерунда… у Востока надо учиться… Дао, дао… Тибет, Гималаи…

Если же сядет на холст чешуйка — превращается тут же в серое драконье яйцо. Сдуй, художник, поскорее чешуйку! Не жди, чтоб змееныш вылупился! Погляди за окошко на небо, на зеленые кроны деревьев!

Сдуй — подумаешь — сдуй! Сам сдувай, когда будет охота! Есть советы поинтересней. Различай девять сходств дракона: глаза демона, оленьи рога и голова верблюда, брюхо морской змеи, шея змеи пустынной и чешуя, как у рыбы, когти сокола, лапы тигра и уши быка. Передай извивы при плавании. Щетину и гриву пиши сильной и острой кистью, сделай так, будто они растут прямо из плоти. Рисовать дракона легко с открытой пастью и трудно — с закрытой. Помни, что рисовать кошку с открытой пастью, а тигра с закрытой — две трудности.

Кисть! Впрочем, кисть устарела. Из тюбика прямо на холст выдавливается валиком краска — и сплетаются причудливо нити финской болотной зелени с желтизной китайской пустыни.

А дракон уже здесь, в мастерской, развалился, свернулся кольцами, хорошо дракону, удобно, здесь он у себя дома.

Дым клубится багровый и серый, будто над жерлом вулкана, и мелькают когтистые лапы. Перед холстом живописец: кисть в руке и водка в стакане.

— Что, как называется? Неужели сама не видишь? Четвертое измерение!

И поют почитатели хором:

— Он вышел в четвертое измерение!

Но девица не унимается:

— Где же? Я не вижу ничего, кроме дыма.

— Что же ты такая никчемная? — кто-то сжалился над глупышкой. — Видишь матовые темноватые пятна? Это вход! И смотри, осторожней: не то — раз, и ты в Бермудском треугольнике!

— А по-моему, пятна — оттого что холст плохо проклеен.

Ну уж, знаете, это слишком! Ты с суконным рылом не суйся: здесь — четвертое измерение!

Размножаются яйца дракона на холсте и бумаге, акварелью и маслом, мастихином и кистью, кистью сильной и слабой, тупою и острой. Кланяйтесь! Кланяйтесь! Кланяйтесь!

И приходит поклониться Яйцу и Иван сын Харитонов, Начинка-для-атомной-бомбы, и начальник его, у которого чайник Шагала, и даже персона, чье имя нам с вами нельзя называть. Да, впрочем, имена и не важны: имя им — легион!

Что касается Ивана Харитоныча, то знакомство с Птериксом принесло ему тоже успех, как и самому живописцу. Стал он ходить по выставкам, покупать, рассуждать, а кое-кого и учить, как надо писать. Приобрел он немалый апломб, и в лице его уже появилось лошадиное нечто (а для Академии это первое дело), — и вот результат: на первых же выборах прошел он в действительные. Да и как же иначе: ведь ежели у него тоже коллекция живописи, чем теперь он хуже начальника?

Живописцы его приглашали охотно: хоть и скуп был и любил торговаться, но зато покупал полотна по нескольку сразу. Говорили о нем разные слухи — будто денег у него три миллиона, будто дом, куда он заходит, сразу же оцепляет охрана, а у кого он купит картину, того милиция никогда не тронет.

А начинку для атомной бомбы он варит в новолуние ночью; если же оно выпадет накануне Иванова дня, получается водородная бомба — оттого водородные бомбы можно делать не каждый год.

В новолуние еще с вечера в институте ученики академика выходят на плоскую крышу и внимательно смотрят на лунный серп. Только месяц исчезнет с неба, они дуют в фарфоровые свистульки, и те запоют, застонут на разные голоса. В тот же миг Иван Харитоныч в подвале начинает сыпать совочком в котел обогащенный уран.

Тут в окрестных домах жители запирают двери и окна, гасят лампочки и прячутся под одеяла. А старушки перед иконами зажигают тонкие свечки:

— Спаси нас грешных, Господь! Нынче бесы опять бонбу варют!

Ученики же с крыши спешат в подвал института и, согнувшись, вязанками носят по лестницам чурочки канадской сосны (их привозят из Америки самолетом). У котла они быстро колют чурочки на щепки топориками, подают их Иван Харитонычу, и тот разводит огонь. Потому он и академик, что умеет ловчее всех разжигать чурочки под котлом.

Полыхает коптящее пламя, булькает начинка в котле, а Иван Харитоныч бормочет монотонные заклинания и, в порядке одному ему ведомом, бросает в котел листик папоротника, лапку жабы, клочок газеты и еще кое-что, что является государственной тайной. Пот течет по его лицу, на монгольские скулы ложатся багровые отсветы.

— Золо, минэвэ, сама токкивани буканка! Си сазанаси сэвэ хоктовани, амба хоктовани!

Ученики же раскачиваются, приплясывают и хлещут друг друга хлыстиками, которые накануне дают им в секретном отделе.

Раскрывается над Иван Харитонычем плоская крыша, задирает он голову вверх и сначала тихонько, а затем все громче и громче распевает гортанным голосом степные тоскливые песни. Видит — звезды танцуют в небе, в черноту его стартуют ракеты, превращаются в акул с плавниками, и танцуют акулы со звездами, а потом по одной их глотают.

Хорошо быть великой акулой, хорошо нестись со скоростью света и глотать колючие звезды. Копошатся они сначала в желудке, а потом затихают. Хорошо быть небесным охотником и гнаться за великой акулой, никогда не устанет акула, никогда не отстанет охотник.

Так поет Иван Харитоныч до рассвета свои дикие песни, и пляшут ученики до упаду. После же, когда отоспится, им за это дают ордена и присваивают ученые степени.

А теперь мы с вами, читатель, подходим к торжественному моменту. Живописец Птерикс, уже известный в Европе, и сын Харитонов Иван, Лучшая-в-мире-начинка-для-атомной-бомбы, приближаются к вершине успеха, каждый своей дорожкой, но, возможно, их колесницы делались в одной мастерской.

Союз Марса и Аполлона. Улыбаетесь, нелепая композиция, мол, немыслим такой союз? Соглашаюсь, с одной лишь поправкой: немыслим без участия третьего. Догадайтесь сами — кого?

Фейерверков и пушек не было. Вместо них — тихий и скромный щелчок фотографического затвора. Но зато фотоснимок каков!

Слева — любимец Марса. В пиджаке, полосатый галстук, уголочек платочка в кармане. Поворот головы — три четверти, гладко выбрит, надут, как в президиуме на партийном собрании, в руке золотой портсигар.

Справа — баловень муз. Блуза художника, взгляд, как обычно, опущен, на лице показное старание, вдохновение и умная пакость. Священнодействует на палитре с красками.

Посредине на мольберте портрет. Красный бархат камзола, повсюду золотое шитье, и густо напудрены букли, на столе — треуголка. Но лицо, что с лицом?

Оно багрово, раздуто и похоже не на лицо, а на что-то совсем неприличное.

Выползает краска из тюбика, жирно и вкусно лоснится, завораживает, извивается сладострастно.

Красивый кадмий пусть оглушает, пусть его будет много, чтоб пугать подчиненных и топтать их ногами, а противников душить насмерть. А на шею и щеки — краплак, в знак обжорства. Золотистую охру — на брюхо: ведь любишь, сытно поевши, на боку поваляться. Желтый кадмий — на кончики пальцев да в шитье на камзоле, и стесняться тут нечего: коль набита деньгами мошна, нет резона скрывать, что их любишь. Фон напишем жженою костью, в черноте ее поселим мы демонов, чтобы стерегли твою душу, пока не настанет время запечатывать ее в склянку. Видишь, обозначена склянка тонкими мазками белил?

Не досталась портрету одна только краска, пожалел ее живописец: изумрудная зелень, цвет вод подземных, цвет тины болотной, цвет волны древнего моря. Это не для других, для себя.

А Иван Харитоныч болтает, рассуждает о направлениях в живописи.

— Не откажите в любезности, — поднимает глаза художник, — не шевелить нижней челюстью, нарушается совершенство линии. — И тихонько бормочет: — Писать умного с открытым ртом, а дурака с закрытым — две трудности.

Эх ты, рыба-карась с треуголкой, ты и вправду похож на бомбу, треуголка — твой хвостовик. Вот тебе ультрамарин за ушами, чтоб виднее была твоя глупость! Будет, будет тебе портрет! Затаилась на холсте треуголка черным бархатным телом моллюска, но однажды она по стене, на бесшумных присосках, ночью, сползет и ляжет на грудь и перламутровым клювом остановит ожиревшее сердце.

Треуголки, шпаги, камзолы колючками царапают память, копошатся в ней черными пауками страха. Плохо чувствовать себя дичью, страшно чуять за спиною погоню.

Задыхается, нет сил бежать. Позади приближается топот и слышно чье-то сопение. Спотыкается, падает. Тяжелый удар по спине.

Странны, смутны бесьи видения. Кругом плавают рыбы диковинные, все в камзолах, при шпагах, и стоят на хвостах. Выше всех рыба-царь, осетр в треуголке. Взбудоражен, напуган, аж руки трясутся, — нешто можно так нестись на царя! Лицо вытянулось наискось бешенством, голос хриплый, глухой:

— Кто таков?

Молчание. Поднимается болотный взгляд медленно.

— Живописец.

Повторяется старый фокус: бесья хитрость расщепляется надвое, и вот уже под треуголкой в рачьих глазах полыхает зеленый огонь.

Словно в море осетра бросили — как, оказывается, пересохли жабры! Как вольготно, прохладно, как весело! Хорошо быть большим и страшным, раздвигать упругую воду, гладким боком ощущать скорость!

А лицо все еще перекошено. Бешенство — словно намордник, хоть сдирай по-собачьи лапами. Караси с бердышами, будочники, топорщат усы, радуются: будет оборотню казнь лютая, а им торжество! Вы бы замерли, караси, затаились бы и усы не топорщили, миновал бы вас, может, глаз царский.

— Батогами обоих. Нещадно. — Тяжелая пауза! Чувствует, недосказано что-то. Вот и бешенство улетучилось, но все же для порядка: — Отрубить одну руку. Каждому.

Увели карасей. Отпустило.

— Подойди, живописец. — В глазах зелень, на лице ласковость.

Берет за руку, гладкие пальцы разглядывает.

— Перепоночки, — говорит с умилением, — перепоночки. — Обнимает, целует в губы.

А Иван Харитоныч болтает — «экспрессивный гиперболизм», говорит; «синтетический супрематизм», говорит; много разных слов говорит.

Помолчал бы ты, Начинка-для-атомной-бомбы, не дразни болотного оборотня, будут тебе неприятности.

На мгновение лицо перекошено, и ложатся на него зеленые отсветы, играет мутная злоба, кругами расходится, сочится с кончика кисти. И уж кисть к холсту не притрагивается, а кусает его по-паучьи, клюет по-вороньи и по-змеиному жалит.

Разошлись по воде круги, успокоилась ряска зеленая, на болоте снова прохлада и тишь. Опускается взгляд к земле, прячет кисть ядовитые зубы, и раздвоенный язык отдыхает.

Дело сделано: получай свой портрет, Начинка!

Шевелит карась плавниками и плывет вокруг мольберта, выражая лицом неповторимость секунды.

Глянул — челюсть отвисла. Кадмий красный на лице — пятнами.

— Это как же!.. Это что же такое!.. Уши-то, уши о… — осекся.

— Какая странная реакция на искусство, — произносит участливо живописец и тихонько ворчит под нос: — Писать тыкву с ушами и осла без ушей — две трудности.

— Это как же… голубчик… уши надо написать заново… чтоб поменьше и покруглее…

— Удивительная реакция… Я давно уж заметил: все великие ученые мстительны. У вас просто крупные уши, посмотрите, наконец, в зеркало. А с позиций гиперреализма, они, наоборот, маловаты… да вы сами только что говорили…

Глянул в зеркало Иван Харитоныч — и там тоже ослиные уши. Ужас, ужас!

— Нет, голубчик, нельзя, нельзя… я вам денег не заплачу.

— Это будет приятно: мое лучшее полотно останется у меня… Разве в крайней нужде продам кому-нибудь… Удивительно, что при вашей эрудиции вы не оценили его новизны. Забывая на мгновение скромность, я назвал бы это супрематическим реализмом.

Вздохнул Иван Харитоныч, повторил про себя название для дальнейшего употребления и примирился с супрематическим реализмом. Да что там ослиные уши, говорят, даже у градоначальника клюв, как у филина, и ничего — начальствует.

Беспокойство, однако, осталось, и у первого же из учеников, посетившего его на дому, спросил Иван Харитоныч:

— Да вот, кстати, портрет… тебе не кажется… гм… трактовка ушей необычной?

— Это полотно — веха в живописи, — тараторит ученик без запинки, — а уши — в рамках гиперреализма это нормально!

— Учишь вас, учишь, все без толку, — ласково ворчит Иван Харитоныч, — гиперреализм устарел, пора знать реализм супрематический. Впрочем, ты молодец, пора тебе подумать о диссертации.

И никто из видавших портрет не признался, какие он видит уши. Ибо хорошо знали в институте, что с Иван Харитонычем шутки плохи.

Только раз, во время ночного радения, выпучилась пузырями начинка.

— Пфф! — сказала. — Ослиные уши! — рассмеялись пузыри и полопались.

А потом в подземелье, в бетонных шкафах, перекатывались атомные бомбы на полках и, толкая друг друга, хихикали:

— А вы слышали? Слышали новость? У нашего папочки отрос хвостовик!

Давно это было. Верный древней привычке, упорхнул из болота Птерикс.

Жив еще Начинка-для-атомной-бомбы. Спит ночами под бесценным своим портретом, и из черных глубин супрематического реализма слушают демоны, хорошо ли дышит Иван Харитоныч.

А в весенние белые ночи, на рассвете, ни с того ни с сего вдруг откроется люк на Невском проспекте и вылезет из него осьминог в треуголке. Повращает глазами-блюдцами и спешит прочь скорее. Из другого же люка за ним — со свистками — два осьминога в фуражках.

Шлепают они по асфальту, поднимаются на присосках по стенам, плюхаются через ограды в клумбы, ныряют в люки и опять вылезают наружу. Никогда не устанет осьминог в треуголке, никогда не отстанут осьминоги в фуражках.

Молодой император У Ито много времени уделял древностям. Как же так? Жил себе молодой человек в самое что ни есть допотопное время и уже — увлекался древностями! На Руси о таком читать даже как-то обидно.

Петербург был дитя скороспелое, нынче звали бы его вундеркиндом. Поднялся он в своей колыбельке на белых ножках колонн, глянул вниз, в холодную быструю воду, и сказал, увидав отражение:

— Ах, как я молод!

А потом протянул ручонку и говорит:

— Хочу древностей.

Умилился царь-нянька до слез:

— Ай-ай, красавчик! Быть тебе третьим Римом! — и пишет указ: отовсюду свозить древности.

Вот уж скоро тому триста лет, состарился город, сморщился, перепачкался заводской копотью, паутиною проводов затянулся — а нет-нет да и шамкнет беззубой челюстью:

— А ведь я… это… как его… молод… и все еще люблю древности…

И стекаются к нам до сих пор всякие старинные вещи, и от каждой тянется ниточка в земли чужие, диковинные, и во времена давние, для простого человека немыслимые. Возьмите любой музей — там этих нитей столько, что они уже сплелись в паутину, и ловит она, паутина, не мух, но души людские.

Не мертва паутина, поют ее нити, играют, и те, кто попался в нее, повинуются ее голосам.

От зеркал пустоты, из черных пространств, из тьмы спящей и тьмы играющей, чьи волны для сильных — забава, а слабым — погибель, я, сильнейший из сильных, из отважных отважный, крепкой нитью протянутый сквозь семь нижних миров, опоясавший их и скрепляющий, я, сгибающий острие моей воли лишь по зову великой Игры, путями ее иду к вам. К вам иду, мои родичи, давно меня ждущие, к вам иду, мои дети, давно без меня сиротеющие, начинаю нелегкий путь.

Играет, поет паутина, заманивает добычу.

Вот по залу идет девушка, деловито идет, не глядя, плавно огибает витрины, — видно, что здесь, в музее, не случайный она посетитель.

Неожиданно останавливается и глядит выжидательно на витрину у стенки, словно шорох оттуда послышался, затем медленно и рассеянно, как бы силясь что-то припомнить, подходит к витрине.

А поблизости, у окна, молодой человек с блокнотом, обернувшись на звук шагов, начинает глазеть на девушку. Вдруг спохватывается, это же неприлично, и пытается отвернуться, но глаза его не желают слушаться и по-прежнему глядят на нее.

Она чувствует его взгляд, пожимает зябко плечами и склоняется над витриной, что-то рассматривает.

Что ты горбишься, девушка, над холодным твердым стеклом? Распрямись, улыбнись ему, пусть увидит, что ты привлекательна, что груди твои упруги, а бедра выпуклы, пусть подойдет и возьмет тебя за руку!

Она хмурится: что за глупости нынче лезут мне в голову…

Не глазей так на женщину, мальчик — что павлин, перед тобой будет важничать. Хватай ее, держи крепче и неси скорей куда хочешь — сначала она будет кусаться, а потом обнимет тебя!

Улыбается тихо юноша: вот была бы потеха… трудно даже представить…

Скользит карандаш по бумаге, рисует ее профиль в блокноте… я давно, давно ее знаю… как сделать, чтоб она узнала меня… что она там рассматривает… что-то зеленое, странное… а ведь есть какая-то нить между нею, этой штукой и мной, треугольник… интересно, она это чувствует?..

Скользит карандаш по бумаге, рисует мягкие волосы.

— Как не стыдно, без спросу? Покажите сейчас же! — Взгляд сердитый, но голос добрый. — О, да вы недурно рисуете… это точно я, — снова хмурится, — но все равно, без спросу рисовать — безобразие! — Ей становится самой вдруг смешно, и она с трудом подавляет улыбку.

— Я давно-давно тебя знаю, мы бродили в зеленой стране, неужели не помнишь: солнце, мягкая трава под ногами, и танцуют цветы и бабочки?

— Вы, наверное, ненормальный?

— На тебе было легкое платье с рисунком из резных листьев, ты вот так заслонялась от солнца ладошкой…

— Я действительно так иногда заслоняюсь… и у меня есть такое платье… но вы все равно чепуху говорите.

— А потом мы плыли по темной воде… это был пароход…

— Послушайте, я ученая дама, точнее, учусь на нее — мне совсем не к лицу слушать глупости!

— От форштевня бежала вода… мы с тобой стояли рядом…

— Умоляю тебя, перестань, а то я заплачу.

— Хорошо, хорошо, перестал… Расскажи мне об этой штуке, на которую ты смотришь.

— Неужели тебе интересно? — Она молчит нерешительно и опять зябко пожимает плечами. — Вещь довольно банальная. Наконечник трехгранный, бронзовый, эта форма бытует на всей территории скифского мира. Ему больше двух тысяч лет… насаживался на тростниковое древко… Что еще?.. Из раскопок моего дядюшки, он великий ученый.

О чем ты болтаешь, женщина? Разве слышала ты хоть раз, как жужжит над степью стрела, разве видела, как упавшая лошадь бьет копытами в судорогах? Улыбнись же, не удручай мужчину серьезностью твоего лица!

Она улыбается:

— Вот что, нарисуй мне какую-нибудь из тех вещей… ну хоть этот же наконечник… только так нарисуй, чтобы был не хуже, а лучше, чем настоящий, чтоб хотелось взять его в руки и насадить на древко!

Скользит карандаш, рисует хищное острие стрелы, и грани, и пятна патины, и зазубринку на черешке.

Она наклоняется, смотрит, и он ощущает щекой мягкость ее волос.

— Превосходно, дядя будет доволен… Ну что же, я беру тебя в рабство.

— Что? Что?!

— На полгода беру тебя в рабство, что тут странного? Добровольно сдаешься?

Совсем распустилась женщина! Нужно оттаскать ее за косы, а потом проучить плетью!

Нет у меня плетки… а у нее нет кос.

— Да, сдаюсь.

Вот и попалась добыча, приклеилась паутина накрепко, играют ее нити, поют.

Скорей же ко мне, помощники, скорей ко мне, мои сильные, скорей же, отважные, быстрые. Ты, с иссохшими пальцами, как черви мясные скрученными, ты, со щекою выгнутою, ты, у которого ржавый лоб, взоры молниеносные, — равные мои, сюда, сюда!

Зал с высокими окнами, резные потемневшие двери, в рамах — мутные зеркала. На старинных часах — двенадцать: не качается маятник, время застыло, — может, в полдень, а может, в полночь.

Круглый стол с массивными ножками и желтые пятна: лица. Что-то злое повисло в воздухе, то ли ссорятся, то ли спорят.

— Дядюшка, вот художник, о котором я говорила.

Роговые очки с птичьим клювом кивают:

— Юноша, вам везет: вы можете сразу приняться за дело! Раздобудьте, пожалуйста, тушь для художника.

Выползают на лист бумаги черные головастики да паучки с рогами.

— Вот эти значки — для курганов, а эти — для грунтовых могил. И старайтесь, чтоб вышло красиво: эта карта пойдет заказчику!

А рядом старуха, с усами и в мужском пиджаке, стучит в пол суковатой палкой:

— Вы опять отвлеклись! Я требую, чтобы мой могильник отдали мне! Я его начинала копать, и вы знаете это!

— Мы не можем из-за таких пустяков перебрасывать ваш отряд.

— Это мой, мой могильник! Это был, — в совиных глазах появляются крупные слезы, — это был свадебный подарок моего мужа!

— К свадьбе надо дарить бриллианты, а не старые могилы с костями, — ворчит клювоносый, — не то вместо детей родятся зверушки.

— Что? Что вы сказали? — всхлипывает старуха и опять стучит в пол клюкой.

— Я сказал, — клювоносый встает, — что мы, как никто, чтим заслуги покойного. — Он выдерживает приличную паузу. — Он был великий ученый и прекрасной души человек. — Снова пауза, клювоносый садится. — Но ведь есть интересы общей игры. Мы обязаны также уважать интересы заказчика.

— Можно мне? — поднимается молодой человек с лицом перекормленного ребенка. — А что если я уступлю эти двадцать могил, а взамен возьму три кургана, те, что больше всего мешают заказчику, вы же, — он умильно колышет щеками в сторону клювоносого, — начнете могильник у берега.

Теперь злится однорукий старик, причитает, бормочет, клювоносый его успокаивает, а старуха от возбуждения колотит набалдашником трости по шелковой обивке стены.

Пыльный смерч пробегает по шелку, разрываются серебристые лилии, черное тело трещины с электрическим треском ползет к потолку. Разворачивается, разматывается темная паутинная нить, уплывает наружу в туман, повисает над серой водой, над мелкими застывшими волнами.

Скоро, скоро смешаю кости для моей отважной игры. Сорок лун я беру сорок раз, и так повторю сорок раз, и для каждой луны крепких помощников — выбираю, ищу, призываю!

Головастики и паучки располагаются все шире по карте, курганы большие и малые, разных эпох и племен. Стоят, ждут курганы в степи далеко на востоке, так далеко, что сейчас там не наши вечерние сумерки, а рассветное слепящее солнце. Пусто, поет ветер и треплет листья полыни, над сусличьей норкой сидит лисица с поднятой лапой, да редко-редко вдали покажется крохотный всадник и медленно уплывет к горизонту, к пологим лиловым горам. Резкие тени ложатся на траву от высоких камней, вкопанных по углам кургана, от камней с человечьей осанкой — стерегли они исправно покойников от врагов две тысячи лет. Скоро кончится ваша служба, сами ляжете в землю на отдых, некого будет стеречь: просятся мертвецы наружу.

Скоро стану я бессильным, беспомощным. Соберите меня из воздуха, из огня, земли и воды, пронесите меня, беспомощного, к источникам моего могущества, к моим родичам, к дедам и внукам!

— Дорогие коллеги, — встает клювоносый, — теперь мы встретимся в поле. Мне остается всем пожелать успеха!

Все аплодируют в шутку, а молодой человек, будто присыпанный пылью, проворно тащит бутылку шампанского. Пробка летит в потолок и падает с глухим стуком на пол, шелестит в стаканах шампанское, и шелестят губы:

— За успех! За удачный сезон!

Главное чудище, перестань вредить, лежа усмирись, сидя вздремни! Ты клыки заострил, ты движешь хвостом, ты спину выгнул, раздул живот, ты в шального юёр превращаешься — лежа усмирись, сидя усни!

— Скажи, не страшно выкапывать из земли покойников?

— Ох, ты опять с глупостями, — она берет его под руку, — давай лучше поговорим о делах.

— Ну а все-таки, неужели не страшно? Не мстят после загробные духи?

— Я тебе говорила, я — ученая дама, в числе прочего сдала этнографию. А когда поднаготную бесов, демонов и богов зубришь к экзамену — какие там духи!

— А мне было не по себе, когда вы делили могилы. Может, вам только кажется, что вы делите их, а на самом деле они, покойники, делят вас?

— Ха, да с тобой не соскучишься! Это в экспедиции ценность. Какие покойники, что ты… Это кости, истлевшие и давно перемешанные грабителями. Половины иной раз не хватает, целый костяк — удача. Успокойся, они никому ничего сделать не могут!

— Откуда ты знаешь, что они могут, а чего не могут? Может, они разыграли вас в кости или же в шахматы.

— Недурная идея. — Ей становится весело. — Мой дядюшка был королем… наверное, королем черных…

— А старуха-сова — ладья, однорукий старик — тоже. С толстыми щеками — он слон, а со ржавчиной на лице — пешка…

— И надеюсь, не проходная…

— Кто же тогда мы с тобой?

— Как кто? Я королева… лучше белая. А ты мой раб!

— Не бывает такой фигуры!

Она улыбается и косится лукаво:

— Откуда ты знаешь, какие шахматы… у мертвых?

Уходят они по набережной, по тяжелым гранитным плиткам, без причины смеются чему-то, натыкаются на прохожего, и тот, сторонясь, ворчит:

— Ну конечно, влюбленные… и не лень в такую погоду.

Они делают вид, что не расслышали реплики, взявшись за руки, идут дальше.

А черная паутина играет, но не слышат они ее песен, и на какое-то время образуется брешь в паутине.

Что ж, влюбленность делам не помеха, если дела делать вместе. Итак, на восток, в Азию, навстречу восходу солнца! Стартует самолет с громом, оставляет за собой шлейф черного дыма, ревут реактивные двигатели, поют однообразную песню.

Вы, безликие силы буйные, вы, стихии беснующиеся, вы, мошки, тонко жужжащие, и все твари летучие, вы, змеи, черной кожей лоснящиеся, и все твари ползучие, вы, черви безглазые, под землей копошащиеся, вы, птицы, крыльями машущие, вы, звери, в лесах ревущие, вы, люди, землю возделывающие и землю собой удобряющие, — от вас призываю помощников, прикрепляю к моей нити узлами крепкими!

Вот она, Великая степь! Здесь от гор и до гор ветры пролетают свистящими табунами, и нет им нигде помехи-препятствия. Простор поперек неведомый — сияющая широкая страна, протяжение вдоль неведомое — необъятная вдаль земля!

Забелели у курганов палатки, зафырчали автомобили, загорелись костры под котлами, и в древние песни степи вплетаются новые голоса.

Вы, кости пожелтевшие, хрупкие, в прохладной земле тлеющие, вы, горшки, от древней копоти черные, вы, кинжалы бронзовые, позеленевшие, вы, гладкие топоры каменные, — просыпайтесь, долгий сон ваш кончится, жизнь теперь обретете новую, важными, знаменитыми станете! Даже вы, черепки малые, ногами в землю затоптанные, презренные при жизни, ничтожные, — скоро и вы возвеличитесь, на важное лежание ляжете, во дворце на место почетное, и придут вам поклониться люди разных стран и племен!

Играет, дрожит паутина — скоро будет ей прибыль великая, новые нити тянутся, завяжутся новые узелки.

Поздно вечером, когда черное небо принялось разглядывать степь голубыми глазами звезд и от свечек засветились палатки, как большие китайские фонари, вызывает к себе клювоносый племянницу:

— С завтрашнего дня, любезная родственница, ты начальник раскопа. Можешь выбрать любой курган из первых восьми номеров. Да ты уж присмотрела, наверное? Ваш ход, юная леди, делайте вашу игру!

Она готова вспыхнуть от радости, но старается не показывать вида, сохраняет деловой тон:

— Если вы не возражаете, дядюшка, я скажу вам за завтраком.

Встала в рань несусветную, серую и по мягкой холодной траве выходит из лагеря. Серебрятся курганы росой, затаили они в себе время немыслимое, и чудится ей — не она, ее выбирают: как невеста на смотринах смущается.

— Вы, подземные духи древние, темных недр курганов хозяева, хоть я знаю, что нет вас, духи, хоть не верю я в вас, невидимых, помогите мне, духи, пожалуйста, покажите богатый курган, не дайте увидеть могилу разграбленную, никчемную, не введите меня в заблуждение, ибо это мой первый раскоп!

Показался из норки сурок, рыжим столбиком встал и громко стрекочет, ругается, — видно, недоволен вторжением.

— Здравствуйте, господин сурок! Извините за беспокойство, но придется вам рыть новую норку!

Ей становится радостно, весело: что я, глупая, мучаюсь, вот же он, мой курган!

Поднимается солнце выше, горячим, жгучим становится, вгрызаются в землю лопаты, и черные раны раскопов рассекают зелень степи.

Дни за днями идут, слой за слоем снимается насыпь кургана, и вот уже нет насыпи, начинается путь в глубину.

Все чернее становятся согнутые спины рабочих, пот течет по выступающим скулам, пылью щелочки-глаза забиваются.

Каждый день по утрам клювоносый объезжает раскопки. В белых брюках и белой тенниске, с черным пуделем на руках, он заходит в раскоп, обходя брезгливо рыхлую землю. Если что не так делается, клювоносый бросает пуделя и становится на колени, ему подают лопату, либо кисть, либо нож, и он, в назидание подчиненным, мигом наводит красоту и порядок. А потом поднимает пуделя:

— Ах, Пит, как ты испачкался! — и к машине, торопит шофера: — В лагерь, мой друг, поскорее, мне необходимо переодеться!

У племянницы все похваливает:

— Что же, дня через два можно будет вскрывать могилу, и дай Бог вам удачи. Как я вам завидую, родственница: первый в жизни курган! Сколько надежд, сколько удивительных ощущений!

Иногда в чертежи заглянет:

— Гм… недурно, недурно, юноша… но главный экзамен еще впереди… хм… принимать его будут покойники.

Она же все чаще и чаще — пятно ли в земле обнаружится, черепок или косточка — останавливает рабочих с лопатами и берется за нож и кисть. А в глазах блеск азартный, будто в крупной игре выигрывает, хотя под ножом темнеет всего черепок закопченный.

Что поделаешь: ведь археолог кладоискателю младший брат.

Наши двое пока неразлучны, и ему поминутно достаются от нее поручения:

— Натяни-ка вот здесь шнур. А потом нарисуй те камни. Принеси фотоаппараты. Кстати, перед сном не забудь намотать пленку в кассеты. Это что, последняя сигарета? Так о чем же ты думал утром, сбегай попроси у кого-нибудь!

Иногда ему кажется, что и впрямь он попал в рабство. И он был бы, наверное, счастлив, если бы удалось почаще бывать с ней вдвоем.

Иной раз осторожно предложит:

— Давай погуляем немного, посмотри, какой тихий закат.

— Не могу, дневник запустила, ох и влетит мне от дядюшки!

— А потом?

— Потом! Потом спать… если хватит сил дойти до палатки.

Она теперь на раскопе от рассвета и до темноты, и с тех пор, как из земли показались каменные массивные плиты, покрывающие могилу, блеск азарта в ее глазах, что раньше вспыхивал на секунды, горит напряженно и ровно.

Все, что тормозит раскопки хоть на мгновение, ее раздражает.

— Ты с ума сошел: в такую жару — целоваться! И не забудь, под нами могила, покойники могут обидеться. — Она оттягивает тесемку купальника и раскопочной кистью стряхивает с плеча пыль.

— Не понимаю, как женщина, покрытая слоем глины, может вызывать какие-то чувства. Лучше давай-ка взглянем, какие из этих плит попадают в разрез.

— Об одном жалею, — ворчит он обиженно, — что я не покойник и нет у меня могилы: это, видно, единственный путь к твоему сердцу.

— Ну вот, он готов уже ссориться. Тогда давай говорить серьезно, — она садится на борт раскопа, — когда мы сюда ехали, разве я обещала целоваться с тобой каждый день или сделаться твоей любовницей? Нет, не обещала… Это может произойти, но не вымогай у меня этого… и, главное, не употребляй при мне слова «любовь», у меня от него начинается резь в животе… к твоему сведению, я была уже замужем и имею жизненный опыт.

— Хорошо, приму к сведению, — говорит он вяло, лишь бы сказать что-нибудь.

Фу, какая глупая фраза… конечно, она права… для чего ей тупица… и сейчас молчу, как болван… а что я могу ей сказать…

— Нет, ты невозможен! Я уже полчаса подставляю ему губы для поцелуя, а он, как святой Антоний, разглядывает песок!

Он целует ее несколько церемонно, ощущая свою неуклюжесть. Она все же очень добра… если терпит его такого… и сейчас ведь опять ляпнет глупость… словно кто за язык тянет…

— А куда же делся твой муж?

— Ты… ты просто чудо, — от смеха она задыхается, — еще пара таких выходов, и я влюблюсь в тебя без ума! — Внезапно смех затихает.

Приблизив глаза к его лицу, она его внимательно рассматривает, будто видит впервые, ощупывает, как слепая, пальцами. И, словно проверяя ощущения пальцев, прикасается несколько раз губами. Затем отстраняется:

— Дай мне руку, помоги встать… что-то я притомилась сегодня.

Встает, и с коротким смешком:

— Ах да, я тебе не ответила… Я вдова, мой муж умер, — она опирается на его руку, — а сейчас пойдем все-таки посмотрим те камни.

И опять он, как заведенный, измеряет и чертит камни, тянет через раскоп рулетку, перекладывает складной метр и опять измеряет и чертит. Она же ножом и кистью вычищает из щелей землю и смахивает какие-то только ей видимые пылинки, хотя розоватые плиты сфотографированы уже не раз и грани их важно лоснятся на солнце.

Лежат плиты прочно, уверенно, на века были положены, с заклятиями и плачем, и не верится, что можно решиться сдвинуть их с места.

— Молодец, — она смотрит готовый чертеж, и в глазах ее сосредоточенный блеск, — завтра будем вскрывать!

К торжественному моменту прикатил клювоносый. С пуделем на руках, осторожно, чтобы не испачкать белые брюки, поднимается на рыхлую кучу отвала. Собачонка юлит и повизгивает.

— Нет, Пит, на землю нельзя, для приличной собаки здесь грязновато.

Без стеснения, по-мужски, разглядывает племянницу. Недурна, недурна… ведь была таким журавленком… а сейчас все как надо… муж ее, говорят, был человек распущенный… так что с этим тихоней ей, наверное, скучновато…

И старуха не поленилась приехать, ковыляет с клюкой от машины, как всегда в пиджаке покойного мужа.

Оперлась на клюку, смотрит горестно. Это мой, мой курган, окаянные… подавиться бы вам этой могилой… да ведь эта семейка ничем не подавится… пирамиду Хеопса и то проглотили бы… а девчонка бесстыжая, в каком купальнике разгуливает… все прелести напоказ, мальчонка-то слюни пускает…

Все готово. Зарычал трактор, натянулся железный трос, и плита не в одну тонну весом, что исправно охраняла покойника больше двух тысяч лет, поползла по наклонным бревнам прочь от могилы.

А что под плитой — сухая земля да отверстие норки. Выскочил наружу сурок — беда, катастрофа, рушатся своды жилища!

Что же вы, господин сурок? Вам же сказано было: нужно рыть новую норку.

Мечется в раскопе зверек, деться некуда: кругом люди.

Не стерпело тут пуделиное сердце, забился в руках у хозяина, извернулся и — прыг на землю.

Сурок в панике мчится: собака страшней человека. Выбрал юношу с планшетом в руках — и шасть у него между ног. Пудель — вслед, да не тут-то было: почему, сам не зная, сдвинул юноша ногу с места, ткнулся пудель в тяжелый ботинок и застрял на секунду. А сурок уже за отвалом, юркнул в какую-то дырку. Для порядка порыл пудель лапами землю и вернулся с жалобным визгом к хозяину.

Тот берет его на руки и отряхивает ему лапки от пыли:

— Успокойся, не плачь, Пит. Я тебе обещаю: ты однажды поймаешь этого грызуна.

Старуха же все бормочет: подавиться бы вам, подавиться. Достает из кармана плоскую фляжку, наливает в колпачок зелья.

— Извините, я не расслышал, — поворачивается к ней клювоносый.

— Что же, батюшка, у тебя с ушами? За успех, говорю, за успех. Как-никак, первая могила сезона. — Наливает клювоносому тоже.

Всех обходит стаканчик по кругу, и старуха в конце, словно бы по забывчивости, наливает себе опять.

Вот и кончилась церемония вскрытия, потоптались еще гости в раскопе и разъехались, ибо каждого ждут свои дела и свои могилы.

На кургане остались двое. Она поспешно, будто за ней кто гонится, снимает ножом, слой за слоем, землю в могиле, он же сидит на борту и что-то дорисовывает в чертежах. Она поглядывает на него недовольно:

— Слушай, хватит копаться! Доделаешь после, в палатке. А сейчас помоги лучше мне.

Он покорно откладывает планшет и берется за нож.

Дело к вечеру. От курганных камней протянулись длинные тени. От прохлады она ежится, он приносит ей кофточку, помогает надеть.

— Спасибо. — Она торопливо и неправильно застегивает пуговки, а сама косится через плечо за спину.

— Что с тобой? — Он, как маленькой, расстегивает ей пуговицы и застегивает снова как следует.

— Не знаю, беспокойно чего-то… может, зря мы сегодня вскрывали могилу… — смешок, — да ты меньше слушай, что я болтаю… вот пройдем этот слой, и домой, спать.

Солнце уже багровое, сплющилось на горизонте, а на другом краю неба проступил бледно-серый круг полной луны.

Уж пора бы идти, но она продолжает упорно работать. Нож ее режет землю по прежнему быстро и точно, но ему кажется, что в глазах ее блеск азарта уступил место лихорадочному мерцанию страха. Иногда она что-то неразборчивое бормочет. Один раз он расслышал:

— Зря мы, зря его выпустили… — но не решился спросить, что это означает.

Да ему тоже не по себе: гул в ушах, будто зовут его чьи-то невнятные голоса, незнакомая ранее тяжесть гнет позвоночник к земле.

Может быть, перегрелся на солнце, а может — старухино зелье…

— Хватит, пора идти. — Он решительно кладет нож.

— Давно пора, — говорит она вяло, — я боюсь.

— Чего? — выпрямляется он в неожиданном раздражении.

— Посмотри, — прижимается к нему, говорит шепотом, — посмотри, какая луна.

Небо уже совсем потемнело, луна похожа на белый фарфоровый диск, каждая травинка в степи покрыты белой глазурью.

Он берет ее за руку, ведет из раскопа наружу. На фарфоровую траву ложатся их длинные черные тени.

— Ты с ума сошел, — она резко садится на землю, — слишком яркие тени, он увидит нас. — Прячет в полах его куртки лицо и тянет его вниз. От неожиданности чуть не упав на нее, он садится рядом.

Она совсем не в себе.

— Спрячь меня, спрячь! — Она пытается втиснуться под его куртку, расплющиться, целует в губы настойчиво, требовательно, обвивает тесно руками. Он ощущает ладонью ее горячую грудь, просовывает руку под лифчик, с треском лопается тесемка, оба валятся на траву, и теперь ни один не знает, кто чью терзает одежду. Его жадность не имеет предела, он приникает губами к ее шее, плечу, груди — ей бьет в лицо лунный свет.

Ее тело внезапно под ним каменеет, и она отталкивает его.

— Отойди! Он видит нас, видит!

Он пытается ее обнять, успокоить, но она вырывается с каким-то прямо звериным бешенством, катается по земле, закрывает лицо руками.

Да разве в степи можно спрятаться от луны… Он быстро и зло приводит свою одежду в порядок.

Она затихает, лежа ничком, уткнувши лицо в ладони.

Он приносит ей кофточку:

— Одевайся!

Она садится. Плечи и грудь расцарапаны, губы трясутся — сейчас будет опять истерика. Непонятно, как ее урезонить.

— Перестань, ты же образованный человек! Что тебе полнолуние?

— Мне плевать на луну! — И шепотом, быстро: — Он, он смотрит оттуда! Когда он болел, я ухаживала, сидела ночами рядом и молилась, чтобы он умер. Он меня очень мучил.

— Ну кому ты могла молиться? Ведь сама говорила, ни во что такое не веришь.

— Не знаю, кому молилась. Знаю только, он умер и преследует меня до сих пор. Не лови меня на словах. Да, да, конечно, ни во что такое не верю. Это просто был нервный припадок, — в ее голосе появляются виноватые нотки, — да от этого мне не легче… и тебя извожу зря… — Она торопливо собирает какие-то мелочи в полевую сумку.

А ему снова слышатся невнятные далекие голоса, они куда-то зовут, и к нему приходит вдруг ощущение, что это гораздо важнее, чем ее расцарапанная колючками грудь. Нужно, чтобы она ушла…

— Я готова, идем. Возьми эту сумку.

Из невнятного многоголосого гула выплывает вполне ясная мысль. Ты имеешь право обидеться., ты просто должен сейчас на нее обидеться…

— Извини, я с тобой не пойду… мне нужно побыть одному… до лагеря триста метров гладкой степи…

Она смотрит на него изумленно: неужели раб взбунтовался?

— Ну конечно, я сама доберусь, — говорит она очень спокойно и уходит прочь, превращаясь в белую фарфоровую фигурку.

Он садится на борт раскопа. Слова странные, непонятные возникают в сознании. Скрючатся лапы… вырастет горб… распахнитесь, серые крылья…

Пригибает к земле страшная тяжесть, он пытается ей противиться. Но сгибаются руки, сутулится позвоночник, тяжесть валит его на землю, вдавливает в нее.

Незаметным, серым ты станешь… быстроногим, отважным станешь…

У могилы какое-то шевеление… ничего не видно в тени… поглядеть бы поближе.

Он садится легко, как во сне. А, да это сурок… как смешно стоит, столбиком… лапки скрестил на груди… важно, по-человечески кланяется, а лицо пресерьезное, уморительное.

— Здравствуйте, господин сурок!

— Здравствуйте, — отвечает сурок степенно и чуть обиженно, — меня принято называть «господин хранитель костей господина покойника». Вы можете называть меня просто «господин хранитель». Очевидно, вы — господин гонец господина покойника?

Вот так штука… господин гонец господина покойника…

— Вы, наверное, шутите, господин сурок… виноват, господин хранитель?

А сурок вдруг заметался:

— Скорее! Сюда, сюда! — Машет лапами в ужасе. — Ну скорее же, господин гонец!

Заразительна паника, да и сам со спины что-то страшное чует — срывается с места.

Черной пастью разверзлась внизу пещера, и сверху легла черная тень.

Он бросается в темноту кувырком.

Мягкий толчок.

Тишина.

— Господин гонец! От имени господина покойника выражаю вам неудовольствие. Непростительный промах в начале игры: невнимательность, расхлябанность, риск. Хуже того, ведь лисица могла схватить и меня! Благородный marmota major в лапах вульгарнейшей vulpes-vulpes! Ужас, господин гонец! Ужас!

— Где мы, господин хранитель? Почему такое гулкое эхо?

— Идеальные своды, господин гонец, — сурок заметно смягчился, — совершеннейшие в мире своды! Мы находимся в грудной клетке господина покойника.

— Как темно, господин хранитель! Нельзя ли какой-нибудь свет?

— Свет? Вы смешите меня, господин гонец! Хе-хе-хе! Свет! Во-первых, он не нужен, во-вторых, вреден и, в-третьих, не существует. Я позволю себе процитировать один старый трактат. Извините, я выйду в библиотеку…

Пауза. Где-то внизу возня и шуршание. Тихо. Опять возня.

— Вот, господин гонец, слушайте… Сколь ошибочно мнение, будто свет — вещество, источаемое солнцем, огнем и нагретым металлом, будто свет существует сам по себе и способен заполнить пространство подобно воде или ветру. Посвященные знают: свет — всего лишь отсутствие тьмы. Темнота, а не свет дает форму предметам. Темнота состоит из тончайших нитей, и, когда она устает поддерживать порядок мира, ее нити сворачиваются в клубки, и невежды тогда говорят, что стало светло… Извините, господин гонец, здесь так написано… В это время начинается разрушение формы вещей. Оттого мы при свете всегда наблюдаем тление и распад, всякое же восстановление и зачатие совершается в темноте… Какая глубина, господин гонец, вы чувствуете?.. Древность!.. Ах, господин гонец, садитесь, простите мою рассеянность… смелее, не бойтесь… вы сидите на третьем ребре господина покойника… выступ — это костная мозоль… увы… плохо сросшийся перелом… господин покойник вел подвижную жизнь. Я закончил уже полное описание первых пяти ребер господина покойника. Ах, простите, я все болтаю… я не вправе вас долго задерживать. Вот ваш груз, господин гонец.

Что-то круглое и довольно мягкое… на ощупь шершавое… клубок шерстяных ниток…

— Господин гонец! От имени господина покойника я вам желаю успеха.

— Спасибо, господин хранитель костей господина покойника!

Прощай, прощай же, сурок, хранитель старых костей!

— Успеха, успеха, успеха! — стрекочет сурок вслед.

Хватит, хватит сурочьей тьмы! Фарфоровая луна в небе, фарфоровая земля под ногами, и звенящая лес-трава.

Кем был раньше — не знаю, чем-то мучался, чего-то хотел — не помню. Звенят осколки травинок, летит луна впереди над степью.

Крепким помощником будешь мне, проворным, отважным будешь! Посажу твоих дедов за сытый стол, до отвала накормлю твоих внуков!

Скрючатся лапы — скрючились, хищные, когтистые, быстрые. Вырастет горб — вырос, серый, твердый, врагов отпугивающий!

Позади, за спиною, — звон. Многолапый звон, многоногий. Быстрей, все быстрей бежит — а тяжелый звон приближается.

Страшно чувствовать себя дичью, жутко чуять за спиной погоню. Задыхается, нет сил крикнуть — а они все догоняют; нет сил больше ломать травинки — а они все настигают. Разливается душной волной страх над белой степью.

Вспомнить, что-то важное вспомнить…

Крылья, серые крылья… Распахнитесь же, крылья, — распахнулись, шершавые, перепончатые.

Взмывают крылья над степью, и ложится тень птеродактиля на фарфоровые морды волков, и они прижимают уши.

Широки и упруги крылья. Хорошо скользить серой тенью над белым фарфором земли, бежит впереди луна, освещает путь в черном небе, и поет в перепонках ветер.

Зачем я, могучий и сильный, на долгое лежание лег? Опоясаю средний мир прочной нитью с узлами крепкими! Туман — напевы мои, снег и дождь — вопли мои, мгла густая — песни мои!

Мерно машут серые крылья, когти держат черный клубок. Вертится клубок, шевелится, теплым, горячим становится, раскаляется понемногу.

От луны же тянутся волосы, фарфоровые белые нити. Дай мне, дай твою черную нить, я вплету ее в мои косы. Будет мне торжество, звездам ужас!

Раскалилась черная ноша, не стерпела когтистая лапа. На, луна, получай добычу!

Ты каталась бы, луна, по небу, летела бы над белою степью, не играла бы с черною нитью!

Побежали по луне черные трещинки, скользит она вниз, к земле, разбивается с хрупким звоном, взлетают осколки в небо, и каждый звенит: я луна. Гаснет белый фарфор, на востоке и западе тьма, на юге и севере тьма.

Хорошо бы упасть — некуда.

Хорошо бы разбиться — негде.

Крикнуть — нечем и некому.

Я ничто, я нигде.

Что осталось? Не знаю. Что-то осталось. Я — это я. И еще — воля стать.

Просыпается. Пробуждается медленно воля быть.

Поднимает веки с трудом — что-то серо-коричневое. А глаза ищут белый фарфор.

Закрывает глаза, открывает — и снова не то. Снова полог палатки.

На щеке что-то теплое, мягкое — гладит рука. Что-то теплое около уха — губы. Что-то шепчут, не понимаю… не буди меня, не буди, возврати мне мир светящегося фарфора…

Она же не отпускает добычу, будит его, целует, шепчет на ухо и снова целует.

— Просыпайся… я больше не буду тебя изводить… просыпайся, пожалуйста… буду ласковой и покорной… ты меня напугал… такой долгий страшный обморок… они все говорят: перегрелся на солнце… а я знаю, это старуха тебя отравила… и еще виновата я, но я больше не буду так…

Нет, не обморок это, девушка, — был твой милый в путешествии важном, в далекой стране, там, где травы звенят, где деревья гремят, где земля ревет, где болота поросли осокой стеклянною.

Он садится и глядит удивленно, будто видит ее в первый раз. Она же берет его за руку, деловито считает пульс, прикладывается губами ко лбу.

— По-моему, ты в порядке… — смотрит в глаза, — слушай, я не хочу больше тебя изводить. Переселишься сегодня в мою палатку, пусть родственнички судачат, как вздумается… — Кладет палец на его губы: — А сейчас мне пора. Когда сможешь, приходи на раскоп.

На раскопе идет все по-прежнему: сделай это, сбегай туда. Из земли уже показался скелет, гладкий череп оскалил зубы, она расчищает ключицы, работает кистью и скальпелем. Ее руки танцуют, в глазах радостное сияние, и смотрит на желтые кости прямо-таки с нежностью.

Он сидит на борту раскопа — танец рук ее завораживает.

— Как ловко у тебя все получается, кажется, кости сами стряхивают с себя землю! А губы твои шевелятся, о чем ты с ним разговариваешь?

— Я пою ему песню, и он мне тоже. Слушай: она кладет мои кости в мягкую рыхлую землю, она гладит их мягкой кистью, закрывает их теплой землей. Прорасту из земли, как семя, шумящим деревом стану. Хорошо работает девушка, за обильный, богатый стол посажу ее предков.

— Непонятная песня, — качает он головой, — почему закрывает, а не откапывает, почему не потомков, а предков?

— Так складнее, не придирайся к словам. А вот про тебя: он будет меня рисовать на голубой хрустящей бумаге. Не рисуй меня кое-как, рисуй меня тщательно, до отвала накормлю твоих внуков.

— Как блестят у тебя глаза, — он садится с ней рядом на корточки, — разве можно так возбуждаться из-за старых костей?

Ее руки продолжают свое непрерывное движение, освобождая от земли ребра скелета. Ей приходится нагибаться все ниже, и в косых лучах солнца на ее напряженной спине рельефно выделяется каждый мускул и каждый позвонок. Он непроизвольно кладет руку на ее загорелую до лилового поясницу.

— Какая разница, из-за чего возбуждаться — из-за костей или… из-за кожи…

— Ну знаешь… — Он с силой, почти грубо, привлекает ее к себе.

— Перестань, он рассердится, — в голосе ее беспокойство, — а впрочем, — она делает вид, что прислушивается, — он говорит: целуйтесь дети, резвитесь, пусть умножатся ваши внуки, — целует его в губы и со смехом отстраняется.

— Почему нам нужно его разрешение? — обижается он как бы в шутку. — Разрешение косоглазого пастуха, гонявшего невесть когда овец в пыльной степи?

— Ну какой же он косоглазый! Посмотри, какой лоб, лицевые кости — чистый европеоид! И наверное, хорош был собой: зубы даже сейчас жемчужные… А тебе он говорит вот что: что ты знаешь обо мне, не обученный антропологии мальчик? Десять пеших и десять конных — двадцать воинов мне под силу, а тебя каждый из них задушил бы одной рукой. Что ты знаешь о моих землях? О моей стране?.. Серебристые тополя и лиственницы повырастали вместе, и не было имени и числа другим прекрасным деревьям! Степные полынь и ковыль повырастали вместе, и не было в тучной траве пустого места — пространства! Ревут в лесах, ища пищи, силой страшные звери, шестидесяти родов жаворонки поют и забавляются в небе, семидесяти мастей антилопы идут, пасясь, друг за другом! Вот какова моя страна, мальчик!

А скальпель и кисть танцуют, обнажаются желтые кости, не стыдятся своей наготы, подсыхают, темнеют на солнце.

Вдруг под кистью — изумрудная зелень: наконечник стрелы, покрытая зеленью бронза.

Прожужжала стрела над степью, пропела и нашла свою цель — щель в доспехах, ямку между ключицами, основание шеи, седьмой позвонок. И вот уже конь без всадника запрокинул голову, ржет и уносится к горизонту.

Господин сурок, вы уже описали это? Да, да, господин хранитель, господин покойник вел подвижную жизнь! Не простой пастух лежит в этой могиле, сильный дух обитал в этом черепе, мощная воля светилась в его глазницах.

— Смотри, что творится! Еще бронза, да какая, кинжал! Нет, ты не понимаешь, что это значит, — посмотри перекрестие: крылья бабочки. Все пишут, и даже дядюшка, что это четвертый век, а здесь несомненно пятый! — Она ласково гладит желтые кости ладонью. — И за что мне такая удача? Может, ты мне приносишь счастье? — Косится на него, хмурится: — В чем дело? Почему у нас постная физиономия?

— Не по себе мне от всего этого… — не пытаясь скрыть раздражения, он встает и отходит в сторону, — от всей этой загробной лирики… что-то в этом больное, уродливое… неужели сама не чувствуешь?

— А, вот в чем дело… — она тоже встает, разминает затекшую поясницу, — ты просто ревнуешь меня к костяку, и напрасно, — смешок, — ибо можешь получить то, что ему недоступно!.. Хотя… — она снова как бы прислушивается, — может быть, в чем-то ты прав… он тоже мной недоволен.

Перестань болтать глупости, женщина, как ты смеешь дразнить мужчину. Повернись, покажи себя, пусть заметит он твои груди, живот и бедра, пусть целует и ласкает тебя.

Она делает шаг к нему, смеется возбужденно и нервно, и на миг в его мыслях мелькает: это развратный смех.

Чего же ты медлишь, мальчик? Сорви с нее эти тесемки, повали ее на горячую землю, искусай ее губы до крови, и пусть она под тобой стонет и извивается.

Она делает еще шаг, пальцы ее разжимаются, кисть и скальпель падают на песок. Ей в лицо бьет заходящее солнце, зрачки затуманены, губы красны и округлы.

Он берет ее за руку, и она еле слышно просит:

— Уведи меня из могилы, я боюсь его все-таки…

Ночь приходит, темнеет небо, закрывается черной тканью. Вновь колдует луна над землею, восстанавливает мир из фарфора, разрушенный солнцем за день.

Мчится черная тень по глазури, звон фарфора поднимается к небу.

В лапах черный клубок.

Сколько дней так лечу — не знаю, сколько лет мчусь в небе — не помню…

Вот уж смешаны кости великой игры, вот уж брошены на гладкую землю! Скоро будет мне выигрыш важный — утрою мое могущество! Кто сверху придет — вверх отправлю, снизу явится — вниз низвергну, будет мне торжество, врагам ужас!

Строит горы луна на пути, поднимаются они все выше и выше, мерцают плоскогорья и пики, протыкают белизной небо. Здесь ни птица, ни зверь не живет, здесь так пусто, что нечем дышать, — только гладкий холодный фарфор громоздится уступ за уступом.

Скользят по фарфору лапы, катят вверх черный клубок. Растет клубок, разбухает, огромным, тяжелым становится.

А луна распустила волосы: дай мне, дай твою черную нить, я вплету ее в мои белые косы!

Срывается черный клубок, захлестывает луну петлями нити, не выдерживают, подгибаются лапы, катится вниз клубок, и луна вслед за ним, гаснет белый фарфор с тихим звоном.

Дни сменяются днями, и раскопки идут в заведенном порядке. Исчезают холмы курганов, новые могилы вскрываются. Но первая пока остается гордостью экспедиции. Костяк уж расчищен полностью, красуется, как в витрине музея, со всеми своими вещами: боевой молоток — клевец, лук с налучьем, стрелы, кинжалы. Не простой человек — богатырь, сильный воин.

Приезжал на раскопки ЗАКАЗЧИК: вереница автомобилей, в них дородные люди, несмотря на жару — в темных пиджаках и при галстуках, кое за кем — люди помоложе, потоньше, с кожаными папками в руках, держатся на полшага сзади. Дородные пожимают клювоносому руку, с улыбочкой кивают племяннице, остальных не замечают. Скелетам тоже кивают.

Да что там заказчик — скоро явится гость посерьезней, знаменитый антрополог, японец. Будто с выгодными предложениями насчет костного материала.

В честь приезда японца клювоносый велел племяннице надеть что-нибудь кроме купальника, сам поехал в аэропорт.

Гостя сразу повез по раскопкам. Все дивятся иностранному воспитанию: чуть увидит кого японец, будь то шофер, повариха, — бежит навстречу вприсядку, вежливо шипит, улыбается, долго трясет руку. Скелеты ему страшно понравились, особенно у племянницы, — что-то радостное лопочет, похлопывает кости маленькой ладошкой.

За шампанским, в обед, пошел разговор о делах. Господин Дзабацу готов, получая из России скелеты, сообщать в течение месяца все о болезнях покойников, группу крови, давление, цвет глаз и волос, и даже тембр голоса.

Клювоносый решает немного приврать:

— Эти данные мы и так получаем.

Лицо японца расплывается в счастливой улыбке:

— Что касается остального, весьма возможно, но тембр голоса — уникальное достижение лаборатории Дзабацу.

— Тембр голоса нам не важен, — бросает клювоносый небрежно.

— Хорошо, — кивает японец, — но сейчас мы можем и больше. Реконструкция по губчатым тканям спектра эмоций покойника, это вам интересно? — Японец самодовольно хихикает. — Вы будете получать, хи-хи, полный слепок души покойника… разумеется, на магнитной ленте.

Все в восторге:

— Блестяще! Это большое открытие! Это новый подход к истории! Браво, Дзабацу!

Наливают шампанское, следует тост за успехи науки.

Однорукий старик даже пытается аплодировать — ладошкой и пустым рукавом.

— Это то, что нам нужно, — важно говорит клювоносый, — мы согласны подписать договор.

Далее идет торг, какие костяки едут в Токио, а какие остаются в России, — ведь своих антропологов совсем уж обижать тоже нельзя. Костяк из раскопа племянницы идет вне конкуренции, его господин Дзабацу увезет завтра с собой.

Старуха сидит в углу, молчит, глядит исподлобья и все время себе в шампанское подливает зелье из фляжки. Подавиться бы вам… подавиться…

Поднимается: пора уезжать. На прощанье ковыляет к японцу:

— Ну что, много наторговал мертвых? — Хрипло смеется. — Почем платишь, басурманин, за душу?

Клювоносый — переводчику, тихо:

— Это можно не переводить.

Тот переводит. Японец вежливо шипит, широко и радостно улыбается.

— Господин Дзабацу заметил: чем знаменитее археолог, тем больше он имеет чудачеств. Господин Дзабацу уверен, что мадам — великий ученый.

— Врет, наверное, сволочь. — Старуха садится в машину, тычет в спину шоферу клюкой: мол, поехали восвояси.

Все расходятся, у всех есть дела. И у господина покойника тоже: ему нужно собираться в дорогу. Да, господин хранитель, господин покойник опять ведет подвижную жизнь.

Извлекаются из могилы кости, стряхивают с них пыль кистью, протирают влажною тряпочкой. Рот заклеивают липким пластырем — чтобы не выпали по пути зубы, глазницы и переносицу тоже — не сломались бы тонкие кости, длинные кости — отдельно, в продолговатый пакет, позвонки, ребра и таз — в большой квадратный пакет, кисти рук, кости стоп — в специальные маленькие мешочки.

Вот дорожный костюм господина покойника: груда пакетов, перевязанных аккуратно бечевкой, как в универмаге в отделе подарков. Их складывают в посылочный ящик.

Горе, горе мне! Плохо кости упали в игре, легли на несчастливую сторону. Слышу с запада страшные звуки — полосатое облако мчится, вижу — бродячей дырявой тучей плач и горе ползут с востока, с севера облачная громада с тяжким грохотом подступает, и пылает облако с юга, огне-желтое, словно охра, злобно каркает по-вороньи. Пора за дело, помощники, лицом к врагу повернитесь, распалитесь на него яростью яростной!

Тяжелый вечер, недобрый. Это чувствуют все, угрюмо расползлись по палаткам. Душно, словно перед грозой, а небо — без облачка, сухое, сероватое, пыльное. На горизонте зарницы.

Он лежит на спальном мешке, одет, будто ждет чего-то. В горле жжение, во рту сухо, беспокойно и даже страшно, неизвестно чего.

Она рядом, усталая, спит свернувшись калачиком и иногда вздрагивает, — видно, снятся тревожные сны.

То ли грезит он наяву, то ли спит… нет, не спит и не грезит… это что-то другое…

Просто — странная легкость, просто — тяжесть исчезла, и это слегка пьянит. Думает: можно подняться — и тут же поднимается вверх. Видит внизу свое тело, лежащее на спальном мешке, смотрит на него равнодушно, как на что-то чужое, ненужное. Рядом она, на нее — с жалостью. Проплывает сквозь полог палатки, как сквозь завесу дыма. Плывет над землей. Темно. Опускается, становится на ноги, идет, вернее, плывет, чуть приподнявшись над степью. Что-то ищет, что-то должен найти. Никак не вспомнить, что именно. Мучительно роется в памяти. Вспомнил: черный клубок. И тут же находит: вот он, лежит под ногами. Поднимает: какая тяжесть, придавливает к земле, чего доброго, свалит с ног. Теперь уж не поплывешь в воздухе, еле удается идти, как против ветра. Да, для невесомого и пушинка — тяжелый груз.

Шаг за шагом, с трудом. Останавливается передохнуть. Впереди цветное мигание, приближается звук — трепетание крыльев большой стрекозы. ОНО опускается, садится на землю, останавливается совсем рядом.

Он разглядывает: самолет из бамбука, обтянут шелестящим пергаментом, под крыльями — цветные бумажные фонари. Они мигают ему. Красная вспышка, желтая, две лиловых и снова желтая. Их язык почему-то понятен:

— Беспрекословное повиновение. Поднимитесь на борт самолета.

Он стоит неподвижно: нечто вроде паралича.

Фонарики терпеливо ему повторяют:

— Беспрекословное повиновение. Поднимитесь на — борт самолета.

Его воля тускнеет. Он делает шаг вперед.

На носу самолета — рожа: необъятных размеров рот и косые глаза.

Он подходит вплотную. Пасть разверзается, нижняя челюсть отпадает к земле: трап.

Он с трудом одолевает ступеньки. Рот захлопывается, самолет взлетает. Дребезжит тихонько пергамент, и в бамбуковых раскосах жужжит ветер.

А внутри совершенно пусто. Везде бамбук и пергамент.

— Есть здесь кто-нибудь?! Отзовитесь! — Нет ответа, лишь пение ветра.

— Отзовитесь же! Отзовитесь! — Он стучит кулаками в обшивку.

Гулкий гром барабана, и опять становится тихо.

Значит, это просто ловушка?! Летучая мышеловка? Он в бешенстве. Молотит кулаками в обшивку, пинает бамбук ногами, старается поломать хоть что-нибудь — но пергамент крепок, не рвется, лишь ревет, как сто барабанов.

Он в бессилии опускает руки. Чувствует на себе чей-то взгляд. И внезапно видит пилота. Пропадает, испаряется злоба. Как же он не заметил сразу?.. Оттого, что тот сидит слишком низко. На полу, на циновке, в самом носу самолета. Глаза большие, раскосые и такие печальные, что от их взгляда хочется плакать. Курит длинную трубку с крохотным чубуком. От нее черноватый дым и дурманящий пряный запах. Аромат цветущего луга.

Пилот медленно поворачивается, вынимает изо рта трубку и печально кивает:

— Осторожно, сейчас вы споткнетесь.

Не хочу спотыкаться… не буду… аккуратно, осторожно шагнуть…

Спотыкается, падает. Ощущения пропадают. Остается: я — это я, и еще — глухая тоска.

Открывает глаза: светло и кругом голубое небо. Перед ним на циновках двое, лица белые, дряблые, женственные, курят тонкие трубки и во что-то играют, наподобие шахмат. Какая тоска… безнадежная глухая тоска…

На доске происходит что-то. Фигуры медленно двигаются. Он приглядывается… это что же такое… как же так… на доске мечется черный клубок…

Сквозь тоску пробирается ярость. Разрастается, бьется в виски, застилает глаза. Ах, грабители, воры, да я вас!

Не может сдвинуться с места.

Появляется девушка — распущенные черные волосы и печальные большие глаза. Первая мысль: с тем пилотом они брат и сестра. Она очень красива. Склоняется в поясном поклоне, касаясь маленькими пальцами пола:

— Вас приглашают сесть и наблюдать за игрой.

Он садится.

Она приносит низенький чайный столик, опускается на колени и разливает чай.

Он разглядывает игру. На доске нет никаких клеток или делений, она резная, из черного дерева. О, да это рельефная карта! Вырезаны искусно горы, моря и реки, леса, города. Красивая старинная вещь… А фигуры престранные — кубики, пирамидки с человечьими головами и диковинные несуразные чудовища, то ли ящерицы, то ли жабы.

Играют лениво, фигур почти не касаются, да и то не в центре доски, а с краю, поближе к себе. Клубок мечется в середине и как будто пытается пробить брешь в кольце из фигур. Но его теснят пирамидки и кубики, обступают со всех сторон, и ему больше некуда двигаться. Клубок затихает.

Один из женственнолицых говорит что-то тихо и коротко.

— Что он сказал?

— Фигура уходит с доски, — отвечает девушка и берет клубок в руки, — вы можете это взять на память о посещении. — Протягивает клубок ему.

Только это уже не клубок, а шарик из черного дерева, выточенный на токарном станке.

— Вы убили его. Зачем? — спрашивает он тихо.

Женственнолицый поднимает на него глаза, в них покой и скука. Углубляется снова в игру.

— Каждая фигура вступает в игру добровольно, — поясняет девушка бесстрастно-заученным тоном.

— Нет, вы должны мне сказать! Зачем, зачем это?

Она смотрит ему в глаза. Если бы не глубокий покой ее взгляда, его можно было бы назвать удивленным.

— Один из императоров дома У много сделал для государства. Но для личного усовершенствования у него не было времени, и его душа испытывает страдания. Высший разум находит это несправедливым и допускает повторное распределение ценностей.

— Это подло, ужасно! — На него накатывает звериное бешенство, и он даже успевает ему удивиться. — Это страшное свинство!

Пауза.

— Высший разум находит ваши доводы неосновательными.

Ярость наполняет его ощущением безграничной разрушительной силы.

— Я вам покажу высший разум! — Он бросается на женственнолицых.

Не может сдвинуться с места.

А они растворяются в воздухе, остается лишь черный дым и аромат цветущего луга. Дым сгущается в темноту.

Толчок. Ощущение тяжести.

Он садится на спальном мешке. В висках стучит злоба.

— Я вам покажу высший разум!

Выходит тихо наружу и в палатке, где хранятся находки, отыскивает на ощупь пакеты. Стараясь их не рассыпать, несет к раскопу.

Шуршит земля под лопатой в рыхлой земле отвала, опускаются в яму пакеты, закрываются надежно землею. А сверху, на всякий случай, он обрушивает еще слой отвала.

Пусть поищет теперь японец — вся рыхлая земля одинакова, и здесь ее сотни тонн.

— Я вам покажу высший разум!

Утром в лагере переполох.

Клювоносый действует энергично. Вызывает молодого человека с присыпанным пылью лицом:

— Когда выйдет к завтраку, чтобы рядом стояла машина с заведенным мотором. Повезешь его в город осматривать местный музей. Скажешь, я приеду в аэропорт, вместе с костями.

— А если он не поедет?

Клювоносый его мерит уничтожающим взглядом.

Вызывает щекастого:

— Обойдешь сейчас все раскопы. Упакуй костяк хорошей сохранности, мужчину лет сорока, в крайнем случае под пятьдесят.

Помчались гонцы с поручениями. Клювоносый сидит, думает, барабанит по столу пальцами.

— В старых книгах написано, что покойника всегда тянет к могиле…

Направляется не спеша на раскоп. Опускает на землю пуделя.

— Поищи беглеца, собачка!

Пудель кружит по раскопу, начинает рыть землю отвала. Медленно углубляется яма, и все молча ждут.

Неожиданно пудель с лаем бросается в глубину ямы. С чем-то возится там и, пятясь, вылезает наружу. В его пасти бьется сурок.

— Не откажите в любезности, взгляните в яму, племянница.

Пудель приносит добычу и кладет у ног клювоносого. Сурок дергается в агонии. Клювоносый берет пуделя на руки:

— Умница, молодец, Пит! Ты настоящий следопыт и охотник! — Достает из кармана конфетку. — Я же тебе говорил, ты поймаешь этого грызуна. Прекрасный экземпляр marmota major!

А племянница извлекает из ямы пакеты с костями.

— То-то же, — ворчит клювоносый, — старые книги не лгут.

Горе, горе мне! Растоптал меня бык гибели гибельной! Мать-душа моя на части расколота, на никчемные клочья разодрана, делят их барсуки и лисицы. Безобразным, уродливым стану, одноруким, перепачканным грязью, одноногим, с железной ногой, криво из пупа выросшею! Злобным, мстительным стану, с глупым глазом, как лужа болотная, с гвоздями вместо ресниц!

Вечером из палатки начальства слышны споры вполголоса:

— Нет, подумайте, любезная родственница, как мы можем держать сумасшедшего?

Пауза. Клювоносый ждет, барабанит ногтями по столу и мурлычет себе под нос: авекеси-авекеля, авекеля мармоте…

— А вам не приходит в голову, — тихо спрашивает она, — что я тоже могу уехать?

— Это было бы просто ужасно… да как же вы сможете, родственница? Ведь здесь ваша официальная практика.

Она притихает, съеживается.

Из подземного мира ржавого, где кусты из железной проволоки, выползать буду, воровато оглядываясь, приносить черную злобу, болезни да гнилые несчастья. Будет людям от меня ужас!

Вновь ревут реактивные двигатели, тянут на закат к западу, натягивают ночь над землею.

Горе, горе и вам, помощники, духом слабые, неудачливые! Не ребенка родите вы — зверя с красной пастью ощеренной! Не дитя будете нянчить — зверь-сурок с рыжим хвостом будет плакать у вас в колыбели! Будет, будет вам ужас!

Ах, стряхнуть бы все это, забыть… откуда тут звери с хвостами… мелкий дождь, асфальт и гранит, и дворцы белеют колоннами… какие тут звери… вечеринки, вино и друзья… какие тут духи… — а он все прислушивается к чему-то.

Главное чудище, перестань вредить! Ты клыки заострил, ты движешь хвостом, спину выгнул, раздул живот — лежа усмирись, сидя усни!

Перестань вредить, чудище.

BEGIN[1]

БЕГИН МАССИВ ЛЮДИ БЕГИН АЛФАВИТНЫЙ ПОИСК ПЕЧАТАТЬ ПОДМАССИВ РАППЕ ЕНД ЕНД

Толстые линзы очков близоруко склоняются к перфоратору. Неуклюжие толстые пальцы тычут в клавиши. Скрип за дверью — он судорожно прячет перфокарту в карман пиджака. Балансируя тучным телом, громко сопя, на цыпочках идет к двери, осторожно выглядывает. Будто нет никого… померещилось.

Машина жадно глотает карты. Дробный треск скоростной печати, и щелястая пасть выплевывает полосу белой бумаги.

Снова скрип и шорох за дверью. Он едва успевает из пасти машины вырвать бумажный язык, скомкать, сунуть в карман. А снаружи, на мягких лапах, кто-то подходит к двери и, затаившись, ждет. Потом тихонько скребется, приоткрывает дверь. Неожиданно высоко, над притолокой, просовывается голова — любопытная лисья мордочка — и поет гнусавым голосом Бабы-Яги:

— Ай, шалун, ай, негодник! Вот штанишки спущу! — Ниже головы на пол метра появляется грозящий указательный палец. — Остается работать вечером, а заявочка где? А как выпустят в коридор собачек, что тогда с шалунишкой будет? — В дверь просовывается, наконец полностью, длинное костлявое тело и уже не поет, скрипит: — Так что десять минут на сборы, и домой, баиньки!

— Я сейчас… как же так… я нечаянно. — Он смущен, суетится, запихивает бумаги в стол. Его щеки багрово краснеют, и потеют линзы очков.

Смятый бумажный клок громко хрустит в кармане. Ужас как громко. Тот слышит, наверняка слышит… вот сейчас запоет: «А что у шалунишки в карманчике, покажите скорей доктору».

Но костлявое тело частями удаляется в открытую дверь. Мягкое шлепанье лап становится тише, дальше. Скрипнула дверь на лестницу.

У него еще пять минут. Достает, расправляет бумагу.

РАППЕ ГЕНРИХ ИВАНОВИЧ НЕМЕЦ С ПЛОСКИМ МОНГОЛЬСКИМ ЛИЦОМ ПЕРЕКОРМЛЕННЫЙ В ДЕТСТВЕ МАЛЬЧИК КЛИЧКА ТИХИЙ АМЕРИКАНЕЦ СЛУЖЕБНЫЕ ДАННЫЕ ПО СПЕЦИАЛЬНОМУ КОДУ

Снова жар заливает лицо, и опять потеют очки. В близоруких глазах слезы. За что они его так? Почему каждый день издеваются?.. Блок-программу ни разу без коробки конфет не принес… и берут, улыбаются, радуются… и тут же отвернутся, хихикают.

Набирает код замка на двери. Дрожат пальцы. Наконец щелкает.

А навстречу опять тот, с лисьей мордой, теперь марширует, громко стуча каблуками. Командует сам себе:

— Налево-о… кругом! — поворачивается и марширует рядом.

— Молодцом, молодцом, собрался! По-солдатски, по-нашему! — И поет бабьим голосом: — Вот идет солдат!.. Вот идет маршал!.. Вот идет Суворов! Ту-ру-ру! — Поворачивает круто направо и скрывается за железной дверью.

Снизу, с лестницы, — новый звук. Снова мягкое шлепанье, но уже многолапое, дробное, и цоканье по камню когтей.

Он, прижавшись спиной к стене, уступает дорогу овчаркам и небритому человеку в фуражке с зеленым околышем. Пять собак — для пяти этажей, для пяти бесконечных пустых коридоров, освещенных мигающим призрачным светом.

Безразлично глядит охранник, и равнодушны овчарки, лишь одна щетинит загривок и нервно стучит лапами, а круглые желтоватые глазки смотрят алчно и ласково. Этот толстый сейчас не дичь… но в наследственной нашей памяти песьей копошится смутно что-то… а ведь мог бы быть дичью… вот такие, как он, были дичью… щелкнут языком, пальцами — и можно прыгать вокруг, сдирать с него по клочку одежду, а после вдруг повалить и по снегу катить лапами.

Провожает овчарок глазами. Ну и жизнь у них… одно слово, собачья… слоняться каждую ночь по коричневому линолеуму, меж коричневых стен, под жужжанием люминесцентных трубок. Им бы бегать по зеленым холмам, и паслись бы тонкорунные овцы, и играл бы пастух на свирели… Да куда там, свирелей уж нет, а пастух вот такой же небритый, наверное, и в фуражке с зеленым околышем… И волков, наверное, нет, а овчарки вот есть и будут, чтобы овцы соблюдали порядок, чтоб паслись тесной массой, чтоб ходили друг другу в затылок и, главное, чтоб верили в волка.

Да… зеленые холмы, овцы, это звучит как сказка. А ведь дед его, Генрих Иоганн Раппе, как говорила матушка, имел и холмы, и овец, и дом с высокой башней и флюгером… Да, так говорила матушка…

Он же овец видел лишь на картинке, и в кармане его, вместо чековой книжки, тощий кошелек да еще бумажка с гадкими и глупыми грубостями… да, с мерзкими, идиотскими грубостями…

Он выдергивает из кармана эту дрянную бумагу, мнет ее, бросает на снег и топчет, тяжело сопя, топчет ногами. Как они смеют, эти вульгарные девицы… восемь программисток в отделе, и все как одна неумные и невоспитанные, нос платком прилично вытереть не умеют. Придут на работу, запрутся — мол, программа идет сверхсекретная, — сразу блюдце на стол и давай вызывать духов. Подойдешь — горит красное табло «Не звонить», а сквозь дверь — приглушенный голос:

— Мы вызываем дух Александра Сергеевича Пушкина, — и тут же хихиканье: видно, дух с ходу отмочил что-то изрядное.

— Александр Сергеич, — вопрошает другой дивичий голос, — будет ли в этом месяце премия? — Молчаливая пауза и новый взрыв смеха. — Ну что же вы, Александр Сергеич, все матом да матом. Отвечайте, да или нет? — Пауза и опять хихиканье. И так целый день.

А он как-то ухитряется с ними работать, ему за это полагается орден… Но его терпение в конце концов лопнет, он пожалуется начальнику отдела… Да, да, расскажет ему все как есть.

БЕГИН ПРОГРАММА АВТОМОБИЛЬНАЯ КАТАСТРОФА ЗАКАЗЧИК МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ПЕЧАТАТЬ МАССИВ СМЕРТЬ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ЕНД

Мигают сигнальные лампочки, аппарат печати трещит пулеметом, и ползет, ползет широкая полоса бумаги, белыми воланами ложится на пол. Как их много, несчастных… как много людей, оказывается, гибнет в автомобилях…

Стоп. Внезапная тишина. Кладбищенская. Хвост бумажного змея с гулким шелестом падает в белый ворох. Пять метров тонкой хрустящей бумаги, пять метров фамилий и имен мертвецов…

Осторожно, двумя пальцами за угол, поднимает бумажный шлейф. Это самые последние строчки, значит — самые последние трупы. Еще в морге лежат, наверное… а это еще что такое?!. Опечатка?.. Да ведь их здесь не бывает…

Начинают потеть очки, он беспомощно моргает глазами. Двадцать пятого ноября… но сегодня-то двадцать первое… что же это такое… неужели опять программистки… это просто черт знает что…

Поднимает бумагу к глазам и сквозь мутные очки, щурясь, с трудом разбирает фамилию. Они просто сошли с ума… хулиганить с этой фамилией… он же их в порошок сотрет… нет, на это бы они не решились… это просто какой-то бред…

Он роняет конец полосы и силится что-то вспомнить… что-то он должен вспомнить… очень странное, но, пожалуй, приятное… двадцать пятое ноября… эти цифры царапают память… они значат что-то серьезное… смутно копошится воспоминание… он идет по темному коридору… сводчатый потолок, деревянные панели по стенам, в окнах витражи: рыцари и золотоволосые женщины… открывается тяжелая дверь, не скрипит, не скребет по полу… тихий голос явственно произносит: господин советник…

Это слишком уж странно, — наверное, снилось просто… Но не соглашается память, твердит: это было, когда-то и где-то было… Он не в силах противиться теплой волне видения.

Он идет по ковру к кафедре, не спеша, не стесняясь свой неуклюжести, тяжело поднимается по ступенькам. А студенты стоят, ждут — высокие ясные лбы и внимательные глаза, и раскрыты уже тетради в кожаных переплетах с готическими багровыми буквами: ШТААТСГЕХАЙМ.[2] И никто здесь не посмеет хихикать над его слоновьей походкой, и на лицах только почтение — да, да, только почтение, — ибо все, что он скажет сейчас, будет ШТААТСГЕХАЙМ, и сама его тучность и толстые линзы очков также есть часть ШТААТСГЕХАЙМ.

БЕГИН УЧЕБНАЯ ПРОГРАММА СМЕРТЬ АВИАЦИОННАЯ ШТААТСГЕХАЙМ БЕГИН ВВОД ДАННЫХ ГОСПОДИН Н ГОСПОДИН К БЕГИН СЧИТАТЬ ДАТА ГИБЕЛИ НИК ЕНД ЕНД ЕНД

Он выводит на доске мелом цифры:

— Дополнительные условия задачи.

Шелестят страницы тетрадей, тихо щелкают клавиши настольных компьютеров. Он ходит между рядами, ждет — и вот уже в двух тетрадях написан верный ответ: двадцать пятое ноября.

Он пытается вспомнить: кто же они, в самом деле, эти икс и игрек задачи? Не вспомнить… никак не вспомнить имена этих людей, их студентам не сообщают… листает блокнот: нет, не это… трет виски, напрягает память… свет в высоких окнах тускнеет…

Что с ним было? В висках стучит, в голове тяжесть. Но это не главное. Он решается, идет к двери. Какой отвратительный скрип… коричневый коридор, на полу грязный линолеум… да, он решился… пусть все это чепуха, пусть его за это накажут, но он должен предупредить генерального директора… да, да, это его долг, а когда речь идет о долге, думать нечего.

Секретарша его встречает улыбкой, приветливой и сострадательной:

— Не велел никого пускать, просто ужас как занят. Понимаете, на носу двадцать пятое.

Эта дата его подхлестывает. Да, он все понимает, ему очень неловко, но у него важное дело, очень важное, это долг его, добиться приема.

Сочувствие в ее глазах растет, она сейчас заплачет от огорчения, и, убитый этим, он замолкает. Ну конечно, сейчас его выгонят… разве можно говорить так бессвязно. Он глотает, как рыба, воздух. Ждет последнего решительного отказа.

Но для секретарши чутье — важное профессиональное качество. В руках ее уже полоска бумаги: отдел, фамилия, должность. Делает страшное лицо:

— Подождите здесь, я попробую.

Через минуту выплывает из кабинета торжественная и показывает глазами: идите.

САМ сидит за столом. Физиономия сероватая, бледная. Плечи узкие, грудь впалая. Прямо нежить какая-то. Говорят еще — сердце плохое и одна почка вырезана. А глаза пустые и цепкие… ртутные. Взглянет — что щипцами зацепит, и тянет из тебя что-то, чего и сам не знаешь. А ты отвечай… да, страху он не зря нагоняет… и голос — бесцветный, тихий, а угрожает чем-то… угрожает каждое слово…

Кончил перелистывать, расписался на трех экземплярах чего-то.

— Слушаю. — Нажимает клавишу диктофона.

Ну и пальцы — короткие, толстые, а у кончиков узкие… и ногти короткие, срезаны по прямой линии, словно маленькие копытца… специальная порода такая, чтоб было удобней тыкать в клавиши… раньше кнопки звонков делали вогнутые, это он с детства помнит, а теперь стали пальцы плоские… скоро у всех будут такие.

— Слушаю, — вертит в руках бумажку, — почему к начальнику отдела не обратились?

— Это… очень личное дело, — чувствует, что краснеет, снимает, протирает очки, — дело в том…

— Это неважно. — Генеральный придвигает к себе телефон, набирает номер.

— Нет, нет, не вызывайте его! Это вас, вас касается! Понимаете, лично вас!

Плоско срезанный ноготь нажимает рычаг телефона, а такой же ноготь левой руки останавливает магнитофон. На мгновение в ртутных глазах выкристаллизовывается что-то твердое.

— Говорите, у меня мало времени.

А пальцы с копытцами снова что-то делают с диктофоном, и не оторвать от них взгляда… и никак не заговорить… ага, перематывает назад пленку и стирает последнюю запись…

Тихий голос повторяет терпеливо и тускло:

— Говорите.

Как же так, господин генеральный директор? Вы, живая энциклопедия подвохов и подлостей, виртуозный мастер, когда нужно убрать вредного для вас человека, неужели вы думаете, что настольный микрофон перед вами — единственный в кабинете? Это называется беспечностью на официальном жаргоне, и вам грозит за нее взыскание.

Следующие три дня учреждение похоже на улей.

БЕГИН ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ БЕГИН К ДВАДЦАТЬ ПЯТОМУ БЕГИН О ДВАДЦАТЬ ПЯТОМ БЕГИН ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ ЕНД ЕНД ЕНД

В кабинете генерального елка. И никто не видал, как ее, великаншу, ухитрились протащить по узкой лестнице и сквозь низкую дверь коридора, — появилась сама собой, словно джины ее здесь, в приемной, вырастили за одну ночь. Никаких игрушек на елке, никакой мишуры, но убранство ее поценнее всякой дребедени из стекла и фольги.

На нижних ветвях веером разложены акты о досрочном выполнении плана — оттого-то и елка, что здесь Новый год уже наступил, сейчас, в полдень двадцать пятого ноября. Наверху самый ценный акт, он же самый последний, только что его подписал представитель германской фирмы. Подписал — и потерял сразу всю свою деловую хватку и въедливость и стал славным немецким буршем — улыбается во весь рот, всех подряд поздравляет, даже по спине хлопает. Секретаршу поздравляет отдельно и дарит ей сувенир.

А она — даром что за окном гололедица и мороз — стучит себе по паркету каблучками золотых босоножек, и в глубоком вырезе платья плотный летний загар грудей. Чмокает немца в щеку и, давая ему время рассмотреть родинку между грудями, заводит сувенир ключиком.

Игрушечная шарманка начинает играть музыку, вертится крышка шарманки, и с нею — медведь и баварский крестьянин, бегут они без конца по кругу, и не понять, кто за кем гонится.

Хлопает пробкой шампанское, со смехом разбирают бокалы, по порядку, сообразно чинам: директор одновременно с немцем, семь директорских заместителей, секретарша и переводчик. Только тут все замечают, что у двери неловко топчется слоноподобное существо в сером мешковатом костюме.

— Что же вы… — бормочет в его сторону генеральный.

— Что же вы, Генрих Иванович! — бросается к нему секретарша. — Нужно смотреть как за маленьким! — Тянет его к столу.

— Раппе, научный сотрудник, — бежит шепоток по кругу, — пригласил генеральный лично…

— Поздравляю всех с Новым годом, — произносит директор сухо, — желаю дальнейших успехов.

— Спасибо! Спасибо! Мы готовы стараться! — Почтительно позвякивают бокалы. — С Новым годом! Успехов! Успехов!

А немец-то оказался и вправду отличным парнем: выпил еще шампанского — да как хватит бокалом об пол! Хлопает по спине директора и радостно объявляет:

— Кончил дело — гуляй вокруг елки! — Хватает за руку секретаршу, кричит: — Коровод! Коровод!

Все смотрят на генерального — он, хоть и неохотно, все же направляется к елке:

— Всех прошу в хоровод, — и берет немца за руку, но между ними, по должности, мигом втискивается переводчик.

Хоровод медленно двигается, на столе играет шарманка, и немец ей подпевает блеющим тенорком:

Переводчик, сбиваясь с такта, добросовестно бубнит директору:

— Ах мой милый Августин… все прошло.

Генрих-Иоганн Раппе пляшет вместе со всеми. Кружится голова от шампанского, тоскливо ему и радостно. Пряничные зайцы и лошади улыбаются ему с елки, за спиной у него арбалет, он в коротеньких брючках, а держат его за руку, справа и слева, дети, такие же, как и он, умные, добрые и воспитанные. И кто-то добрый, невидимый, играет на фисгармонии, и маленький Генрих-Иоганн поет вместе со всеми:

— Ты что, петь сюда пришел? — шипит ему генеральный директор.

Он послушно умолкает, и теперь все танцуют молча, а шарманка все играет, все вертится, и крестьянин все бежит по кругу, за медведем и от медведя.

Ах мой милый Генрих-Иоганн, как же так получилось, что ты пляшешь у елки в полдень, за месяц до Рождества, и на елке вместо конфет и золоченых орехов — канцелярские бланки?

Не знаю, как получилось, не знаю… alles ist hin…

А этажом выше, за обитой железом дверью, склонилась к наушникам лисья мордочка с седыми бровями. На поджатых губах что-то вроде улыбки, а глаза мутные, злобные. Поет:

— Ай, ай, шалунишки! Кхе, кхе! Ай, как мальчики расшалились! Кхе-кхе-кхе!

Приписывает в открытой папке: на немецком языке исполняли песни.

Наушники затихают.

— Кхе-кхе. На сегодня довольно, — марширует по комнате, — кхе! Что-то мы сегодня раскашлялись! Кхе-кхе-кхе! Примем вечером горячую ванну!

А наушники вдруг начинают бормотать снова.

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР. Ну-с, прорицатель, что ты еще нагадал?

ТИХИЙ ГОЛОС (СРОЧНО ВЫЯСНИТЬ КТО ТАКОЙ) Ничего… то есть, может быть, это был сбой… нет, не повторялось больше… да, только две фамилии… извините, ваша… и начальника первого — отдела…

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР. Тсс! Хватит молоть чепуху! Я тебе деньги не для того плачу, чтобы ты ерундой занимался (НЕОЖИДАННО ЛАСКОВО ЗНАЧИТ ДЕЛО ВЕСЬМА ВАЖНОЕ). Я тебя, собственно, вызвал-то поругать за излишнюю мнительность. Специалист по технической кибернетике, и вдруг такое суеверие — да это мракобесие просто! Стыдно! Только ради Нового года прощаю… да, прощаю. И даже даю почетное поручение. Повезешь отчет в министерство. Думал сам, да сердце пошаливает. Так что не оплошай. Все, желаю успеха.

ТИХИЙ ГОЛОС. Я… да, то есть… (ТРЕСК В НАУШНИКАХ И ЕЩЕ ШЕПЕЛЯВИТ СВОЛОЧЬ КТО ЖЕ ЭТО ТАКОЙ ЕЛЕ МЯМЛИТ А ЖДАТЬ ЕГО НЕКОГДА).

Да, ждать некогда, это он сразу почуял. Нюх-то у старой лисы пока не притупился. Быстро, но торжественно набирает на диске номер, и с каждой цифры, порциями, на лицо выползает умильность и преданность. Голос — мед с патокой:

— Здравствуйте, здравствуйте, добрый день… это опять я, такой противный, вас беспокою… да, да, материальчики… на кого? Да на всех, везде безобразие, прямо еле справляюсь… Вот, поверите ли, простыл, кашляю, так горячую ванну принять некогда… а МОЙ меня в Москву угоняет, очень я ему тут мешаю… слушаюсь… ясно, спасибо… слушаюсь… доброго вам здоровья…

Не усидеть на стуле, радостно марширует по кабинету:

— Вот идет мудрец! Кхе-кхе!

Вот идет Сократ! Кхе-кхе!

Вот идет философ! Кхе-кхе-кхе!

Останавливается, скребется ногтем в директорский телефон без диска.

— Ну-ну-ну, — скребется и напевает, — ну-ну-ну… ну-ну-ну…

Наконец телефон звонит.

— Добрый день, здравствуйте, — голос преданный, но уже без восторга, плаксивый, — кхе-кхе-кхе… да, простыл… так поверите ли, столько работы, что горячую ванну принять некогда… а тут шефы еще вызывают… так что уж позвольте мне с отчетом не ехать, один раз полентяйничать… слушаюсь… второго охранника… слушаюсь…

БЕГИН ВОРОНЕ ГДЕ-ТО БОГ ПОСЛАЛ КУСОЧЕК СЫРА БЕГИН НА ТУ БЕДУ ЛИСА БЛИЗЕХОНЬКО БЕЖАЛА БЕГИН СЫР ВЫПАЛ С НИМ БЫЛА ПЛУТОВКА ТАКОВА ЕНД ЕНД ЕНД

Сидит у окна, нахохлившись, больная старая птица. Хищный клюв опустился, на глазах мутная пленка. Сыр… где он, сыр… давно не падает с неба… был сыр, да весь вышел…

А под ребрами что-то жесткое давит и давит сердце… ноющая глухая боль…

За окном тормозит машина. Что же они копаются… ага, вот это чучело Раппе с портфелем… два охранника с карабинами… втискиваются все трое назад… на директорское место никто не решился… может, это и есть сыр?.. Ноющая боль повторяется.

И лисичка глядит из окошка на улицу. Нюхай, нюхай, лисичка… где-то должен быть сыр… ну что же, что нет в клюве… значит, спрятал куда-нибудь…

Вот внизу тормозит машина. Ну и штука… сам не поехал, а машину вызвал свою, личную… как много интересного в мире…

Верно, верно, лисичка, это верная ниточка… нюхай дальше, лисичка.

— Ту-ру-ру! Кхе-кхе-кхе! Пора и нам собираться! Кхе-кхе-кхе! Пора в путь-дорогу!

Поднимает, кряхтя, чемоданчик. Не простой чемодан: снаружи вроде как портфель «дипломат», а на самом деле железный несгораемый сейф. Пухлая папка, тетради, записки на мятых бумажках и кассеты магнитофона складываются аккуратно и плотно, запираются хитрым ключиком.

А у телефона горит лампочка. Ай, ай, зазевалась лисичка! Схватил наушники, да поздно — поймал лишь последнюю фразу: «…нет, машину не надо…» Проиграла очко лисичка!

БЕГИН ПОДПРОГРАММА ГУСИ ГУСИ ГА ГА ГА БЕГИН НУ ЛЕТИТЕ ЕНД ЕНД ЕНД

Нюхай, нюхай, лисичка! Десяток машин в гараже, шоферы играют в домино и пьют водку, а генеральный директор бредет пешком, зябко кутаясь в шубу, скользит по заледеневшему снегу. Ах, как много непонятного в мире!

Скользко, холодно, ветер в лицо. Дрянь погода, почти нет прохожих. И никто не смотрит на старичка в дорогой шубе, что отчаянно спешит куда-то. А заглянул бы ему в лицо кто-нибудь, так надолго запомнил бы эту встречу.

Проснулась хищная птица. Напряглись мышцы лица, у рта желваки ходят, клюв слегка приоткрыт и дрожит, готовый терзать добычу, ртуть в глазах закипает.

Да, несчастное чучело, ты еще пожалеешь, что остался сегодня жив… прорицатель… сказки можешь другим рассказывать… уж паду в ноги хозяину, чтобы служба охраны правительства… КГБ, коты сытые, мышей ловить не хотят… а уж эти из тебя вытянут что угодно.

Белый пар клубится над улицей, и его не может разогнать ветер. Суетятся люди: милиция и рабочие в ватниках. И лежит на боку исковерканная черная «Волга». Он подходит уже не спеша. На лице безразличие, сухость, взгляд тяжелый, тусклый и цепкий.

Кивает полковнику: «Здравствуйте», и полковник ему козыряет, сразу понял, кто перед ним. Это, может быть, сыр?.. Пожалуй… Протягивает полковнику руку, тот умильно ее пожимает. Еще бы: депутат, член обкома, глава фирмы, десять тысяч человек под рукой, и, главное — личный друг самого Хозяина, а этим не шутят.

Прорвало магистраль, наледь… пар, ничего не видно, а скорость приличная… и фургон еще подвернулся, серый, с надписью «Хлеб»… да, прохожие записали, только здесь неувязочка вышла… этот номер, представьте, разбился трое суток назад, вдребезги, просто куча металла… ничего, не сомневайтесь, отыщем… не с того же света он на вашу машиночку выскочил… ну а если понадобится, ха, и оттуда достанем…

Полковник, усатый, румяный, важный и какой-то праздничный, говорит, словно тост произносит.

Генеральный директор осматривается. Вскрыт асфальт, вода уж не хлещет, и сквозь пар зияет черный квадратный провал. Серный запах повис над улицей. Деловито снуют люди в кожанках и мотоциклетных шлемах, измеряют что-то рулетками, чертят схемы в блокнотах.

Чуть поодаль стоит человек в серой шляпе и сером пальто, рукав вшит внизу не подмышкой, а пониже, почти у пояса. Лицо тоже серое, будто с год его держали в земле, и все в оспинах, что сыр швейцарский. Глазки маленькие, взгляд сонный. Ни во что не вмешивается, молчит, только смотрит. Теплая волна заливает лицо и расходится приятно по телу. Вот он, сыр! Служба безопасности правительства! Ради него, здесь! О! Это лучше любого ордена, это — настоящее! Как красиво звучит, как музыка: служба безопасности правительства! Это заслужить надо, это и есть сыр — единственно настоящий.

В этот миг генеральный директор полно и безоговорочно счастлив. Добродушно и снисходительно слушает он полковника, тот же, как гид на экскурсии, демонстрирует искалеченную машину, гордый, радостный, будто сам это сделал:

— А машиночка ваша везучая, не сочтите за суеверие, это точно известно, бывают машины удачливые. Шофер да три пассажира, и взгляните — ни одной капли крови. Переломов, даже тех нет, только шок и ушибы! Счастье, здесь никто не сидел. — Он небрежно постукивает стеком по вдавленной в сиденье дверце.

Это что же?! Ведь это его собирались сюда посадить! Его старческие хрупкие кости должна была дробить эта дверца! И вот этот железный угольник должен был проткнуть его грудь! Раздуваются ноздри в бешенстве — ну теперь вам мало не будет! Хищный клюв конвульсивно дергается, и сжимаются когтистые лапы. Только вот темно почему-то, и больно в груди… Помоги, где же ты, человек в серой шляпе, с изрытым оспой лицом?.. А в машине внезапно вспыхивает слепящий оранжевый шар. Он видит себя на сиденье, и в грудь вдавливается красный раскаленный обломок железа — помогите же, помогите!.. Какая дикая боль…

— Что с вами? — Полковник неловко поддерживает его под локоть, но генеральный директор медленно оседает на снег.

БЕГИН ВОРОНА КАРКНУЛА БЕГИН ЛИСА БЕЖАЛА ПОДПРОГРАММА СМЕРТЬ ЕНД ЕНД

Спешит с чемоданом лисичка. Из ворот — охранник с собакой, он в брезентовом комбинезоне на вате и в фуражке с зеленым околышем.

— Что же ты, татарва бестолковая, как на маскарад вырядился? Пойдешь сзади на десять шагов! — Отбирает у него поводок, наматывает себе на руку.

Скуластое лицо ощеривается, огрызается по-собачьи:

— Сама кричал: быстра-быстра! А у нас работа такая: не пуделям, овчаркам!

Пролетела «скорая помощь», на красный светофор, под сигналом, — хоть и в морг везут, а с почетом. Прогремел автокран, и за ним грузовик с останками черной «Волги». Опоздала, опоздала лисичка. Проиграла очко в игре — чует это и злится.

Ничего не осталось на улице — только белый густой пар клубится, да на тускло мерцающей наледи рабочие вокруг ямы: курят, ждут, пока перекроют воду.

Сердится лисичка, принюхивается — подозрительно все, ох подозрительно, слишком много совпадений сегодня. И у этих вот работяг рожи хитрые, что-то знают они, что-то скрыть хотят.

— Ну куда, старый хер, лезешь? Девяносто градусов вода, заводская. Кипятка не видал, что ли? Лучше псине бы намордник надел.

— Ты поговори, поговори у меня! Кто начальник?

— А ну сваливай, сука лагерная! — вдруг освирепел работяга, видно в интонациях узнал знакомое что-то.

А глаза угрюмые, страшные, в грязной лапище шведский ключ.

— Помогите!

От пронзительного бабьего визга рабочий шарахается, а овчарка прыгает на обидчика. Но ошейник ей врезается в горло, она падает боком на лед, и поверх нее плюхается хозяин. Что-то темное бьется в облаке пара и вдруг исчезает — бабий истошный визг раздается уже из ямы. Скидывает рабочий ватник и, став на колени, опускает его вниз в черноту, клубящуюся горячим паром, а другой работяга его держит за пояс. Визг стихает, снизу слышен плеск, и на ватнике повисает тяжесть. Тянут ватник, осторожно, чтоб самим не свалиться, и вытаскивают повисшую на рукаве овчарку. А в яме теперь все неподвижно и тихо.

Овчарка отбегает от ямы, трясет обожженным задом, рычит и бросается вдруг на подбегающего охранника.

Как учили: укус в запястье, прыжок в сторону, нога ниже колена, еще прыжок — и на шею. Но охранник ловким движением втискивает кулак в открытую пасть, а другой рукой тычет где-то пониже уха, и собака, скуля, подгибает задние лапы.

— Ай ты, падла, на кого тянешь? — Охранник укоризненно пинает ее в брюхо ногой и поворачивается к рабочим. — Вынимай мужик, быстра-быстра! Не простая мужик, начальник!

— Ну и хер с ним, что начальник, — басит бригадир добродушно, теперь все одно, вареный… спустят воду, достанем… ну а хочешь, ныряй за ним сам.

Охранник с опаской заглядывает в пахнущий серой квадратный провал:

— Не будем нырять, ждать можем. У нас работа такая. Папироса давай?

Да, лисичка, видать, был у тебя ангел-хранитель: надоумил ведь сложить в чемодан все твои материальчики — тетрадочки, записочки, пленочки — и в последний момент не оставить чемодан на земле — взять с собой в горячую ванну. Что-нибудь тебе за это зачтется, ибо человек сто, не меньше, поклонились бы тебе в ноги за утопление чемодана. И когда соберется трибунал по твоему делу, два ангела и между ними архангел, и прикажут ввести твою душу — вот тогда-то, лишь только ангелы начнут пальцами носы зажимать, шагнет вперед твой хранитель и скажет:

— Граждане судьи, то верно, что душа сия сволочная и запах издает неподобный — уж кому как не мне знать: нанюхался, — все ж возьмите в соображение, что его последний в жизни поступок уберег от великого горя человеков числом сто и дюжину, я вот списочек оных для вас составил…

Улыбнется печально архангел: