10-Й ГОД ПРАВЛЕНИЯ ЦАРЯ ТУТАНХАМОНА,

ЖИВОГО ОБРАЗА AMOHA

ФИВЫ, ЕГИПЕТ

Троекратный короткий стук. Я вслушивался в наступившую за ним тишину, и мое сердце грохотало в ответ. Затем, к моему облегчению, послышался знакомый последний короткий удар условного сигнала. Я медленно перевел дух. Возможно, старею. Было еще темно, но я уже проснулся, ибо сон вновь изменил мне, как часто случалось в эти печальные предрассветные часы. Я поднялся с ложа и быстро оделся, кинув взгляд на Танеферет. Голова моей жены изящно покоилась на подставке для сна, однако ее прекрасные встревоженные глаза были открыты и наблюдали за мной.

— Спи. Обещаю, я вернусь домой вовремя.

Я нежно поцеловал ее. Свернувшись клубком, словно кошка, она смотрела, как я ухожу.

Я отодвинул завесу и какое-то время смотрел на трех моих девочек — Сехмет, Туйу и Неджемет: они спали в своих постелях, в их общей желтой комнате, заваленной одеждой, старыми игрушками, папирусами, грифельными досками, их детскими рисунками и прочими вещами, важность которых ускользает от меня. Наш дом становится слишком мал для таких взрослых девочек. С минуту я прислушивался к хриплому, натужному дыханию отца в его комнате в задней части дома. Вот оно надолго затихло, но затем новый вздох принялся с трудом прокладывать себе путь через его старое тело. Напоследок, как всегда перед тем, как покинуть дом, я постоял возле моего младшего сына, Аменмеса, который спал в совершенном умиротворении, раскинув руки и ноги как попало, словно пес перед очагом. Я поцеловал его в лоб, влажный от жары. Он даже не шевельнулся.

Взяв с собой ночные пропуска — поскольку в городе действовало ограничение на передвижение по ночам, — я беззвучно закрыл за собой дверь. Тот, мой умный бабуин, ринулся ко мне вприпрыжку, покинув свое лежбище на дворе; он задрал вверх свой короткий, с кисточкой, хвост и, приветствуя меня, привстал на задние лапы. Я дал Тоту понюхать свою ладонь, потом прошелся пальцами по его густой бурой гриве. Сделал короткое движение, означающее возлияние, в сторону маленького домашнего бога в его нише, который знает, что я не верю в него. Затем я открыл калитку и шагнул в тень переулка, где меня ожидал Хети, мой помощник.

— Итак?

— Мы нашли тело, — спокойно сказал он.

— И ради этого ты разбудил меня? Нельзя было подождать до рассвета?

Хети знает, насколько плохим может быть мое настроение, если меня потревожить слишком рано.

— Подожди, пока ты его не увидишь, — отозвался он.

В молчании мы тронулись в путь. Тот натягивал поводок, взволнованный прогулкой в темноте и готовый исследовать все, что бы ни ждало впереди. Стояла замечательная ясная ночь — закончился жаркий сезон шему, время сбора урожая, и с появлением на небе Сириуса, Собачьей звезды, пришла высокая вода, затопив берега Великой Реки, и принесла на поля плодородный ил, дающий жизнь. И снова вернулось время празднества. В последние годы вода зачастую поднималась недостаточно высоко или, наоборот, разливалась слишком сильно, причиняя большие разрушения. Но в этот год половодье было идеальным, к облегчению и радости населения, подавленного и даже угнетенного этими мрачными временами правления Тутанхамона, царя Верхнего и Нижнего Египта.

Сияющий лик луны давал достаточно света, чтобы мы могли идти, словно бы она служила нам светильником. Она была почти полной, в окружении безмерного звездного роя, словно тонкой накидки, — богиня Нут, на которую, как говорят жрецы, будут смотреть наши мертвые глаза, когда мы будем лежать на спине в маленьких погребальных ладьях, что понесут нас через океан Иного мира. Я размышлял об этом, лежа без сна на своей постели, ибо я человек, который видит тень смерти во всем: в радостных лицах моих детей, в переполненных людьми улицах города, в суетном золотом великолепии дворцов и государственных зданий — и почему-то всегда лишь краем глаза.

— Как ты думаешь, что мы увидим после смерти? — спросил я.

Хети знает, что должен потакать случающимся у меня иногда наплывам философских раздумий, как должен потакать много чему еще. Он моложе меня, и несмотря на то, что за свою жизнь на службе в Меджаи ему довелось видеть много жестокостей, его лицо в какой-то степени сохранило открытость и свежесть, а волосы (в отличие от моих) — естественный цвет, черный как ночь. Он по-прежнему остается в форме, словно породистый охотничий пес, сохраняя прежнюю страсть к охоте. Насколько это непохоже на мою собственную пессимистическую, склонную к быстрой усталости натуру! Ибо с приближением старости жизнь кажется мне попросту бесконечной чередой проблем, требующих разрешения, а отнюдь не цепью удовольствий. «Каким смешным я нынче становлюсь», — укорил я себя.

— Ну, я думаю, мы увидим зеленые поля, где все надутые аристократы станут рабами, а рабы — надутыми аристократами. И все, что от меня будет требоваться за целый день, — это охотиться на уток в камышовых зарослях да пить пиво, празднуя такую блистательную удачу.

Я оставил его шутку без ответа.

— Если нам предстоит увидеть хоть что-нибудь, зачем тогда бальзамировщики кладут луковицы нам в глазницы? Луковицы! Эти яблоки слез…

— Возможно, истина состоит в том, что Иной мир можно увидеть лишь мысленным взором… — отозвался он.

— Вот теперь ты говоришь как мудрый человек.

— И все же — те, кто был рожден в богатстве, целый день бездельничают, наслаждаясь роскошью и любовными похождениями, в то время как я работаю как собака и не зарабатываю ничего…

— Да, эта тайна поистине гораздо глубже!

Мы шли лабиринтом древних, узеньких проулков, петлявших между шаткими домами, выстроенными безо всякого плана. Днем в этом квартале будет шумно и людно, однако ночью, когда ходить по улицам запрещено, здесь царила тишина; дорогие лавки с роскошными товарами укрылись под защитой ставней, словно погребальные дары в могиле; повозки и прилавки на Фруктовой улице были убраны на ночь; столярные, кожевенные и стекольные мастерские стояли покинутые и погруженные в тень; даже птицы в своих клетках, вывешенных в лунном свете, не издавали ни звука. В нынешние темные дни страх держит всех в подчинении. Губительное правление Эхнатона, когда царский дворец и храмы были перемещены из Фив в новый, выстроенный в пустыне город-храм Ахетатон, кончилось десять лет назад. Могущественные жрецы Амона, при Эхнатоне лишившиеся своих мест и имущества, получили обратно власть, обширные земельные угодья и неисчислимые мирские богатства. Однако это не восстановило стабильности, поскольку урожаи были скудны, а чума унесла тысячи жизней — и большинство людей верило, что эти несчастья были наказанием за тяжелые ошибки, допущенные при правлении Эхнатона. А затем, словно чтобы доказать это, один за другим умерли все члены царского семейства: сам Эхнатон, пять из шести его дочерей и, в конце концов, Нефертити, его прекраснейшая супруга, чьи последние дни до сих пор оставались предметом многочисленных домыслов.

Тутанхамон унаследовал власть над Обеими Землями в возрасте девяти лет, и непосредственно вслед за этим его женили на Анхесенамон, единственной оставшейся в живых дочери Эхнатона и Нефертити. Это был странный, но необходимый союз, поскольку они оба — дети Эхнатона, от разных матерей, и так как они были последними представителями своей великой династии, кто еще кроме них мог взойти на престол? Однако они были всего лишь детьми; не кто иной, как Эйе — регент, «Отец Бога», как его официально именовали, — с тех пор правил безжалостной рукой, насаждая свою власть страха, опираясь на чиновников, которые, казалось, были преданы одному лишь страху. Ненастоящие люди. Для мира, в котором столько солнца, мы живем в темном месте, в темное время.

Улицы внезапно заполнились людьми. Они появлялись отовсюду — и из особняков знати, скрывающихся за высокими стенами и укрепленными воротами, и из нищих закоулков и усыпанных мусором проходов между домами. Сегодня, в кои-то веки, на улицах не было мулов, нагруженных сырцовыми кирпичами и булыжником, овощами и фруктами; и рабочие-переселенцы, которые в обычный день уже спешили бы к своему тяжелому труду, сегодня наслаждались редким днем отдыха. Высокопоставленные чиновники в белых, со складками, одеждах ехали, вцепившись в борта своих маленьких запряженных лошадьми колесниц, которые со стуком и грохотом катили по городским улицам, нередко сопровождаемые бегущими рядом телохранителями. Те, кто занимал более низкие ступени бюрократической иерархии, вышагивали по улицам в окружении несущих зонты слуг, вместе с богатыми детьми и их охранниками, холеные женщины отправлялись с ранними визитами в сопровождении взволнованных прислужниц; все двигались, словно повинуясь некоему неслышному барабану, по направлению к Южному храму у самой границы города, чтобы присутствовать на праздничных церемониях. Все хотели полюбоваться на прибытие священных лодок со святынями богов и, еще более важно, кинуть взгляд на царя, публично их встречающего — прежде, чем он вступит в самый тайный и священный из храмовых покоев, чтобы соединиться с богами и получить от них их божественные качества.

Но если раньше всякий заботился прежде всего о том, чтобы члены его семейства были как можно более богато, опрятно и красиво одеты, выглядели упитанными и производили самое благоприятное впечатление, то в нынешние времена вынужденной покорности чувства изумления и благоговения сменились неуверенностью и тревогой. Праздники теперь стали уже не те, что я помнил из своего детства, когда весь мир казался сказкой без границ: торжественные шествия и процессии, совершающие остановки в определенных местах, на золотых барках несут в золотых раках божественные фигуры, и все это разворачивается в блистательное действо, представая перед разгоряченными толпами будто огромные изображения ожившего свитка.

Я вошел в свой двор и спустил Тота с поводка. Он немедленно подскочил к своей лежанке, где уселся и принялся искоса наблюдать за одной из кошек, занятой своим сложным туалетом — она самым тщательным образом вылизывала поднятую изящную переднюю лапу. Кошку можно было принять за кокетливую женушку, привлекающую к себе внимание более старого мужа.

Внутри дома царил хаос. Аменмес сидел скрестив ноги на низеньком столике, словно маленький царь, молотя сжатым кулаком в такт какой-то мелодии, игравшей в его жизнерадостной голове, и молоко из чашки выплескивалось на пол, откуда его слизывали другие кошки. Девочки, занятые приготовлениями, бегали взад-вперед. Они едва заметили мое появление. «Доброе утро!» — крикнул я, и они хором ответили чем-то наподобие приветствия. Танеферет, проходя мимо, коротко чмокнула меня в щеку. Мне ничего не оставалось, как усесться за стол рядом с сыном, который мгновение разглядывал меня с легким любопытством, словно никогда не встречал прежде. Затем он внезапно одарил меня широкой приветливой улыбкой и продолжал стучать по тарелке, чтобы показать мне, как здорово он умеет это делать. Он — золотое дитя, которого мы не ожидали, предмет удивления и восхищения в мои зрелые годы. В своем возрасте он все еще верит всему, что я ему говорю, поэтому я говорю ему только самое хорошее. Разумеется, он не понимает ни слова. Я попытался его развлечь, угостив молоком, и, словно делая одолжение по особому случаю, он важно выпил.

Глядя на сына, я думал о мертвом мальчике и его переломанных костях; его гротескный образ бросил внезапную тень на мою жизнь. То, что его убили подобным образом именно в день праздника, не могло быть совпадением. Также ни в коей мере не могло быть совпадением то, что физические недостатки жертвы наводили на мысли о неполноценности молодого царя. Хотя, разумеется, никто не осмеливается публично упоминать о недугах Тутанхамона — о его предполагаемых недугах, — по слухам, царь был далек от совершенства в своем земном теле. Но поскольку он редко показывается на людях — и даже в таких случаях всегда едет в колеснице или сидит на троне, — никто не может сказать наверняка, какая истина скрывается за всем этим. Однако общеизвестно, что он ни разу не воспользовался властью по своему усмотрению, несмотря на то, что уже достиг совершеннолетия.

Я несколько раз встречался с его отцом, много лет назад, в городе Ахетатоне. И в одну из этих встреч мне удалось также мельком увидеть мальчика, который стал теперь нашим царем, пусть даже и номинально; я запомнил легкий стук его тросточки в гулком коридоре этого бессмысленного, трагического и теперь совсем заброшенного дворца. Я запомнил его лицо, харизматическое, угловатое, с маленьким слабым подбородком. Он выглядел так, словно это молодое тело населяла старая душа. И еще я запомнил, что мой друг Нахт сказал мне об этом мальчике, которого в те дни звали Тутанхатон: «Когда время Атона пройдет, вновь вернется Амон. И возможно, тогда его будут звать новым именем: Тутанхамон». Так оно и вышло. Ибо безумца Эхнатона заключили в стенах его дворца в пыльном Ином мире разрушающегося города его грез. А после его смерти все эти громадные, открытые храмы и множество огромных статуй царя и Нефертити начали свое неизбежное возвращение к мусору; самые кирпичи, из которых были наспех сложены городские постройки, теперь, как говорили, вновь становились глиной, из которой они были сделаны.

После смерти Эхнатона во всем Египте — в Обеих Землях и покоренных странах — культ Атона был отвергнут. Ни в одном из наших городов больше не вырезали на стенах храмов изображение солнечного диска со множеством протянутых вниз рук, держащих анх — символ жизни, благословляющий мир. Жизнь в Фивах продолжалась так, словно все согласились делать вид, будто ничего этого никогда не случалось. Но, конечно, стереть историю из памяти отдельных людей не так просто; у новой религии было множество преданных сторонников, и еще больше было тех, кто, в надежде на мирские блага, поставил свои средства к существованию и свое будущее на ее победу. И еще многие оставались втайне недовольны непомерным земным могуществом жрецов Амона, и в особенности абсолютной властью одного человека — Эйе, словно бы не совсем принадлежавшего к естественному миру, с холодной кровью, с сердцем столь же размеренным и безразличным ко всему, как капли водяных часов. Современный Египет — богатейшая, могущественнейшая страна, какую только знал мир, и все же никто не чувствует себя в безопасности. Страх, этот непознаваемый и всемогущий враг, завладел всеми нами, словно тайная армия теней.

Мы протолкались сквозь толпу к великолепному особняку Нахта, который стоит поблизости от Аллеи сфинксов, к северу от входа в храм. Здесь живут только самые богатые и самые влиятельные семейства города, и мой старый друг Нахт принадлежит к этой группе избранных, хотя уж он-то никак не походит на нелепо самодовольных гордецов, составляющих подавляющее большинство нашей так называемой элиты. Вновь я отметил свое непреходящее презрение к этим людям и приготовился к неизбежному высокомерному тону, которым встретят меня в их компании.

Нахт встречал своих многочисленных богатых и знаменитых гостей в своем лучшем одеянии, стоя в широком дверном проеме. Черты его лица были острыми и тонкими и с течением времени должны были стать еще более отчетливыми, а необычные крапчатые глаза цвета топаза, казалось, глядели на жизнь и людей как на занимательный, но не имеющий к нему прямого отношения спектакль. Человека умнее я никогда не встречал; для него жизнь ума и рациональное проникновение в загадки мира — это все. У Нахта нет спутницы жизни, и, судя по всему, она ему не нужна, поскольку его жизнь и так полна интересных вещей и людей. В нем всегда было что-то от ястреба: словно он попросту присел отдохнуть здесь, на земле, но всегда готов взмыть в эмпиреи одним кратким усилием своего могучего ума. Я не очень понимаю, почему мы с ним дружим, но, кажется, ему приятно мое общество. И он от души любит мою семью. Как только Нахт увидел детишек, его лицо осветилось восторгом, поскольку они его обожали. Он обнял детей и поцеловал Танеферет — которая, мне кажется, обожала его немножко чересчур, — после чего поспешно повел нас всех через великолепный внутренний двор, неожиданно спокойный, полный необычных растений и ярких птиц.

— Идемте наверх, на террасу, — сказал он, протягивая, словно добрый волшебник, особые праздничные сладости каждому из детей. — Вы чуть не опоздали, а мне бы не хотелось, чтобы вы пропустили что-нибудь в этот особый день.

Он сгреб в охапку восхищенную Неджемет и, сопровождаемый по пятам двумя старшими девочками, запрыгал вверх по широким ступеням, пока мы все не очутились на необычайно просторной крыше его особняка, В отличие от большинства людей, которые на крошечном пространстве своих крыш сушат овощи и фрукты и вывешивают белье, Нахт использует террасу на крыше своего просторного жилища для более занимательных целей, например для наблюдений за прохождением звезд по ночному небу, ибо это таинство — его глубочайшая страсть. А еще он устраивает на крыше свои знаменитые собрания, куда приглашает людей всех родов деятельности. Так и сегодня: плотная толпа теснилась здесь, попивая превосходное вино, подкрепляясь изысканными закусками с многочисленных подносов, расставленных повсюду на столиках, и болтая о том о сем под защитой украшенного великолепной вышивкой тента или под зонтами, которые терпеливо держали над ними потеющие слуги.

Открывавшийся с террасы вид был одним из лучших в городе. Крыши фиванских домов расстилались вокруг по всем направлениям — лабиринт цвета умбры и терракоты, усеянный красными и желтыми пятнами сушащихся злаков, ненужной или выброшенной мебели и ящиков, птиц в клетках и других таких же групп людей, которые собрались на этих наблюдательных площадках над хаосом улиц. Глядя на открывающуюся панораму, я осознал, насколько город разросся за последние десять лет.

Тутанхамон желал, чтобы все видели, как он демонстрирует вновь обретенную верность и щедрость правящей семьи по отношению к богу-покровителю этого города, Амону, и жрецам, владевшим и управлявшим его храмами, для чего возводились новые монументы и храмовые постройки, одна амбициознее и блистательнее другой. Для строительства требовалось множество инженеров, мастеровых и в особенности чернорабочих, чьи лачуги и поселения вырастали вокруг храмов, отодвигая границу города все дальше на распаханные земли. Я поглядел на север и увидел древние темные улочки, застроенные лавками, свинарниками, мастерскими и крошечными домиками — неукротимое сердце города, рассеченное пополам неестественно прямой линией Аллеи сфинксов, проложенной еще до моего рождения. На западе серебристой змеей сверкала Великая Река, и на обоих ее берегах, словно аккуратно разбитое зеркало, ослепительно сияли затопленные паводком поля.

Гораздо дальше, на западном берегу, в пустыне за полосками пашен находились огромные каменные заупокойные храмы, а еще дальше — тайные подземные гробницы в скрытой от глаз Долине царей. К югу от храмов виднелся царский дворец Малькатта в окружении административных зданий и жилых домов, а прямо перед ним — обширные застойные воды озера Биркет-Абу. Позади города с прилегающими территориями проходила отчетливая граница между Черной и Красной землями: там возможно стоять одной ногой в мире живого, а другой в царстве пыли и песка — там, где каждую ночь пропадает солнце, куда мы отсылаем наши души после смерти и наших преступников на гибель и где рыщут чудовища из наших кошмаров, преследуя нас в огромной, бесплодной тьме.

Прямо перед нами с севера на юг, между великими храмовыми комплексами — Карнаком и Южным храмом — тянулась Аллея сфинксов, пустая, словно высохшее русло реки, если не считать подметальщиков, которые старались как можно быстрее вымести последние следы пыли и мусора, дабы все выглядело безупречно. Перед огромной, сложенной из глиняных кирпичей и покрашенной стеной Южного храма молчаливыми рядами стояли фаланги фиванского войска и толпились жрецы в белых одеждах. После бурлящего хаоса пристани здесь царили сплошной регламентированный порядок и подчинение. Стражники-меджаи сдерживали толпы, напиравшие со всех сторон на площадь и Аллею и сливавшиеся вдалеке с дрожащим маревом; едва ли не весь народ собрался тут, привлеченный надеждой на благосклонный взгляд бога в этот праздник праздников.

Возле меня возник Нахт. На минуту мы оказались наедине.

— Мне кажется, или в воздухе витает что-то необычное? — спросил я.

Он кивнул:

— Атмосфера никогда не бывала настолько напряженной.

Ласточки, одинокие в своем веселье, резали воздух над нашими головами. Я тайком вытащил холщовый амулет и показал Нахту.

— Что можешь мне сказать об этом?

Он удивленно взглянул на него и быстро прочел надпись.

— Это заклинание для усопших, как даже ты наверняка знаешь. Но особенное. Говорят, его написал Тот, бог письма и мудрости, для великого бога Осириса. Чтобы заклинание имело ритуальный эффект, чернила должны быть сделаны из мирры. Как правило, к подобным ритуалам прибегают при погребении лишь самых высочайших из высокопоставленных особ.

— То есть? — спросил я озадаченно.

— Высших жрецов. Царей. Где ты это нашел?

— На трупе одного хромого мальчика. Это был совершенно точно не царь.

Теперь Нахт выглядел удивленным.

— Когда?

— Сегодня, ранним утром, — ответил я.

Поразмыслив над странными фактами, он затем покачал головой.

— Пока что я не могу понять, что это значит, — заключил Нахт.

— Я тоже. Помимо того, что не верю, будто это совпадение.

— Называя что-то совпадением, мы просто признаемся, что видим связь между двумя событиями, но не можем обнаружить, в чем эта связь состоит, — лаконично изрек Нахт.

— Все, что ты говоришь, друг мой, всегда звучит истинной правдой. У тебя дар — превращать неразбериху в эпиграмму.

Он улыбнулся.

— Верно, но для меня этот дар — едва ли не тирания, поскольку я мыслю гораздо более четко, чем нужно в моих же интересах. Ведь жизнь, как мы знаем, в основном представляет собой хаос.

Под моим внимательным взглядом Нахт вновь погрузился в размышления о полоске холста и странном заклинании. У него на уме было что-то, чего он не хотел мне говорить.

— Да, тут какая-то загадка… Но пойдем же, — проговорил он в своей безапелляционной манере, — у меня прием, и здесь собралось множество людей, с которыми я хочу тебя познакомить.

Нахт взял меня за локоть и попел в гущу гомонящей толпы.

— Ты же знаешь, я не выношу сильных мира сего, — пробормотал я.

— Ох, не будь таким замкнутым снобом. Здесь сегодня собралось много людей с выдающимися интересами и пристрастиями — архитекторы, библиотекари, инженеры, писатели, музыканты и еще несколько предпринимателей и коммерсантов вдобавок, поскольку искусство и наука тоже зависят от хороших вложений. Как наша культура будет развиваться и расти, если мы не будем делиться своими знаниями? И где еще сможет стражник-меджай наподобие тебя пообщаться с ними?

— Ты прямо как пчелка, что перелетает с цветка на цветок, — то тут попробует нектара, то там…

— Очень неплохое сравнение, разве что в нем я выгляжу дилетантом.

— Друг мой, я никогда не обвинил бы тебя в дилетантизме, или любительщине, или непрофессионализме. Ты — нечто вроде философа, наделенного духом искателя.

Он удовлетворенно улыбнулся.

— Мне нравится, как это звучит. Этот мир, как и мир Иной, полон странностей и загадок. Уйдет много жизней, чтобы понять их все до конца. А нам, сдается мне, отведена только одна, как это ни печально.

Прежде чем я успел ускользнуть под благовидным предлогом, он представил меня группе людей средних лет, что вели беседу под навесом. Все они были пышно разодеты: и ткани, и драгоценности были самого высшего качества. Каждый из них разглядывал меня с любопытством, словно некий странный, но интересный объект, который, возможно, стоит купить, если цена окажется сходной.

— Это Рахотеп, один из моих старинных друзей. Он главный сыщик здесь, в Фивах, специализируется на убийствах и загадочных происшествиях! Кое-кто считает, что его стоило бы при первой же возможности сделать начальником городской Меджаи.

Я постарался, как мог, справиться с этой порцией публичной лести, хотя ненавидел такие вещи, и Нахт прекрасно об этом знал.

— Думаю, всем вам известно, что мой дорогой друг славится своим красноречием, — заметил я. — Он может грязь обратить в золото.

Они все разом кивнули, явно довольные этим высказыванием.

— Красноречие — опасное искусство. Это манипуляция различием — кто-нибудь мог бы сказать «расстоянием» — между истиной и образом, — произнес низенький толстый человек с лицом, напоминающим подушечку для сидения, и испуганными голубыми глазами ребенка. Он сжимал в кулаке уже опустевший кубок.

— И в наши времена это расстояние стало средством осуществления власти, — сказал Нахт.

Последовала небольшая неловкая пауза.

— Господа, это собрание попахивает чуть ли не заговором, — сказал я, чтобы разрядить обстановку.

— Но разве не всегда было так? Красноречие стало средством убеждения с тех самых пор, как человек начал разговаривать — и уверять своих врагов, что на самом деле он является их другом… — высказался еще один.

Раздались смешки.

— Верно. Но насколько более запутанно все стало сейчас! Эйе и его приспешники сбывают нам слова, выдавая их за истину. Но слова изменчивы и ненадежны. Уж я-то знаю! — хвастливо заявил голубоглазый.

Несколько человек рассмеялись, подняв руки и шевеля своими изящными пальцами в знак одобрения.

— Хор — поэт, — объяснил мне Нахт.

— В таком случае, вы мастер двусмысленностей, — сказал я, обращаясь к толстяку. — Вы овладели скрытыми значениями слов. Это очень полезное умение в наши времена.

Тот радостно хлопнул в ладоши и загикал. Я понял, что он слегка пьян.

— Верно, ибо это времена, когда никто не может сказать, что он в действительности имеет в виду. Нахт, друг мой, где вы отыскали это замечательное создание? Стражник-меджай, понимающий поэзию! Что же будет дальше? Танцующие солдаты?

Компания рассмеялась еще громче, явно настроенная поддерживать легкую и непринужденную беседу.

— Уверен, Рахотеп не обидится, если я открою, что и он тоже писал стихи, когда был помоложе, — сказал Нахт, словно желая загладить те трещинки толщиной в волосок, что начали проявляться в разговоре.

— Они были очень плохи, — возразил я. — И от них не осталось никаких вещественных доказательств.

— Но что же произошло, почему вы оставили это дело? — озабоченно спросил поэт.

— Не помню. Наверное, мною завладел мир.

Поэт повернулся к собравшимся, широко раскрыв глаза от изумления.

— Им завладел мир! Хорошая фраза! Пожалуй, мне придется ее позаимствовать.

Компания благосклонно закивала.

— Осторожней, Рахотеп! — сказал один из них. — Я знаю этих писателей — они говорят «позаимствовать», когда имеют в виду «украсть». Вскоре вы увидите свои слова в ходящем по рукам свитке современной поэзии!

— И, насколько я знаю Хора, это будет какая-нибудь злая сатира, а вовсе не любовные стихи, — прибавил другой.

— Лишь очень немногое из того, что я делаю, достойно занять место в стихотворении, — сказал я.

— И именно поэтому, друг мой, это так интересно, поскольку в противном случае все искусственно, а ведь как легко устать от искусственного! — отозвался поэт, сунув свой пустой кубок проходящему мимо слуге. — Нет, вкус истины — вот это по мне!

Одна из служанок приблизилась, вновь наполнила наши кубки и удалилась со спокойной улыбкой и завладев вниманием нескольких, если не всех, мужчин. Я подумал о том, как мало, должно быть, знает этот человек о реальности. Затем беседа возобновилась.

— Мир определенно во многом изменился за последние годы, — сказал кто-то.

— И несмотря на рост нашего международного влияния, и наши успехи в сооружении величественных построек, и уровень достатка, которым многие из нас теперь наслаждаются…

— Болтовня! — насмешливо перебил поэт.

— …не все изменения были к лучшему, — согласился говоривший.

— Я против перемен. Их переоценивают. От них ничто не становится лучше, — заявил Хор.

— Бросьте, что за нелепое мнение! Оно противоречит всякому смыслу. Это попросту признак возраста — мы стареем и нам кажется, что мир становится хуже, нравы вырождаются, нормы этики и знания размываются, — сказал Нахт.

— А политическая жизнь все более и более напоминает зловещий фарс, — подхватил поэт, вновь опустошая свой кубок.

— Мой отец постоянно сетует из-за подобных вещей, и я пытаюсь с ним спорить, но у меня ничего не получается, — заметил я.

— Так будем же честны по крайней мере друг с другом! Великая тайна заключается в том, что мы оказались под властью людей, чьих имен мы почти не знаем, занимающих какие-то загадочные должности, и всем этим правит старик, страдающий манией величия, но не имеющий даже царского имени, чья отвратительная тень, кажется, простирается над всем миром с тех пор, как я себя помню. Из-за амбиций великого генерала Хоремхеба мы втянуты в долгую и до сего дня бесплодную войну с нашими старинными врагами, в то время как дипломатия несомненно могла бы дать гораздо больше и при этом избавить нас от бесконечного истощения наших финансов. Что же до двоих царственных детей, то им, похоже, никогда не будет позволено вырасти и занять свое законное центральное место в жизни Обеих Земель. Как случилось, что возникло такое положение, и как долго это может продолжаться?

Хор высказал истину, которая не могла быть высказана; казалось, ни у кого не хватало храбрости ему ответить.

— С нашей точки зрения мы устроились весьма уютно; если взглянуть на окружающую нас обстановку, мы процветаем. У нас есть достаток, есть работа, есть наши роскошные дома и слуги. Возможно, для нас это неплохой компромисс. Но вам, я полагаю, открыта совершенно иная сторона жизни? — спросил меня высокий утонченный господин, поклонившись и представившись как Неби, архитектор.

— Или, возможно, вы действительно видите ужасную реальность жизни, как она есть, в то время как мы, живущие в заколдованном круге нашего комфортабельного существования, надежно защищены от нее, — добавил поэт с ноткой высокомерия в голосе.

— Почему бы вам как-нибудь ночью не составить мне компанию и не выяснить это самому? — предложил я. — Могу показать вам глухие закоулки и лачуги, где честные, но неудачливые люди поддерживают свое существование благодаря объедкам, которые мы выбрасываем, даже не думая. А еще я мог бы познакомить вас с некоторыми весьма успешными профессиональными преступниками, знатоками порока и жестокости, для которых люди — не больше чем товар. У многих из них есть богатые конторы в городе, а также красивые жены и дети, живущие в отличных домах в новых комфортабельных пригородах. Они закатывают щедрые обеды, они вкладывают деньги в земельные участки, но их богатство построено на крови. Я могу показать вам реальную сторону этого города, если вы этого хотите.

Поэт театральным жестом поднес свои короткопалые ручки ко лбу.

— Вы правы. Лучше я оставлю реальность вам. Я не могу выносить ее в больших количествах — да и кто может? Признаю, я трус. При виде крови мне становится плохо, я терпеть не могу глядеть на бедняков в их ужасной одежде, и даже если кто-нибудь случайно сталкивается со мной на улице, я начинаю вопить в страхе, что меня сейчас ограбят и изобьют. Нет уж, я предпочитаю оставаться в безопасной, хорошо воспитанной компании слов и свитков в своей уютной библиотеке.

— Даже слова в наше время могут оказаться не столь уж безопасны, — заметил еще один из гостей, стоявший позади всех, где навес отбрасывал самую прохладную тень. — Не забудьте, здесь присутствует стражник-меджай. А ведь Меджаи — тоже часть реальной жизни этого города. Она и сама не защищена от разложения и упадка, о которых мы говорим. — Он устремил на меня спокойный взгляд.

— А, Себек! Я как раз думал, не собираетесь ли вы к нам присоединиться, — сказал Нахт.

Мужчине, к которому он обращался, можно было дать около шестидесяти лет, у него были короткие с проседью волосы, не тронутые краской. Я отметил пронзительные серо-голубые глаза и печать недовольства жизнью в чертах лица. Мы обменялись поклонами.

— Я не считаю слова преступлением, — произнес я осторожно. — Хотя кое-кто может со мной не согласиться.

— Вот именно. То есть, по-вашему, преступлением является само действие, а не намерение или высказывание? — спросил он.

Остальные переглянулись.

— Да, это так. В противном случае мы все были бы преступниками и сидели бы за решеткой.

Себек задумчиво кивнул.

— Возможно, самое чудовищное — это человеческое воображение, — сказал он. — Ни одно животное, насколько я понимаю, не страдает от мук воображения. И лишь человек…

— Воображение способно побудить к действию как самое хорошее в нас, так и самое худшее, — согласился Хор. — Уж я-то знаю, что мое хотело бы сделать с некоторыми людьми!

— Ваши стихи сами по себе достаточно мучительны, — съязвил архитектор.

— И именно поэтому цивилизованная жизнь, нравственность, этика и так далее имеют значение. Мы наполовину просвещены, но наполовину остаемся чудовищами, — настойчиво сказал Нахт. — Мы должны основывать свою вежливость на разумности и взаимной пользе.

Себек поднял свой кубок.

— За вашу разумность! Желаю ей всяческих успехов!

Его тост был прерван ревом, донесшимся снизу, с улицы. Нахт хлопнул в ладоши и крикнул:

— Пора!

Все, кто был на террасе, поспешили к парапету, и компания рассеялась в стремлении занять места, откуда открывался лучший вид на праздничное действо.

Возле меня возникла Сехмет.

— Отец, отец, пойдем, не то ты все пропустишь!

Она потащила меня прочь. По улице вновь прокатилась широкая волна ликования, подобная грому; все дальше и дальше катилась она по толпам, запрудившим сердце города. Нам открывался превосходный вид на открытое пространство перед стенами храма.

— Что там происходит? — спросила Туйу.

— Царь и царица ждут в храме нужного момента, чтобы появиться и приветствовать бога, — сказал Нахт.

— А что там, в храме?

— Тайна внутри тайны, покрытая тайной, — ответил он.

Туйу искоса бросила на него раздраженный взгляд.

— Это все равно что вообще ничего не сказать, — отметила она, совершенно справедливо.

Нахт улыбнулся.

— Там находится совершенно новое сооружение — Колонный зал. Его только-только закончили после многих лет работы. На всей земле не существует ничего подобного. Его колонны вздымаются до небес, и они целиком покрыты резьбой и удивительными изображениями царя, приносящего жертвы, а крыша разрисована бесчисленными золотыми звездами, посреди которых изображена богиня Нут. За этим залом расположен просторный Солнечный двор, окруженный множеством высоких, стройных колонн. А дальше нужно идти через множество входов, проходя дверь за дверью, а полы поднимаются все выше, а потолки опускаются все ниже, а тени сгущаются все гуще и гуще — и все это ведет в сердце всего сущего: в тайный склеп бога, где его будят на рассвете, кормят самой лучшей пищей, одевают в самые роскошные одежды, а потом укладывают спать на ночь. Однако входить туда позволяется лишь очень немногим жрецам и самому царю, и никто из них не может даже говорить о том, что они видели. И ты тоже не должна никогда говорить о том, что я только что тебе рассказал. Потому что это великая тайна. А великие тайны влекут за собой великую ответственность. — Он строго посмотрел на девочку.

— Я хочу увидеть все это! — Она улыбнулась широкой, самоуверенной улыбкой.

— Ты никогда этого не увидишь, — внезапно сказала Сехмет. — Ты же всего лишь девочка!

Я оставил свое семейство, распорядившись, чтобы они подождали в доме у Нахта, пока не смогут безопасно вернуться к себе под присмотром его личных телохранителей. Прихватив с собой Тота, я осторожно переступил через порог и вышел на улицу. Стражники-меджаи разгоняли остатки толпы, забирая и связывая всех, кого заподозрили в преступных действиях. Крики и вопли доносились словно бы издалека в душном, дымном воздухе. Аллея казалась широким свитком папируса, на котором была запечатлена истинная история того, что здесь сейчас произошло, — на ее утоптанном песке, исчерченном смазанными отпечатками множества ног, которые бежали, теряя тысячи сандалий. Порывы горячего ветра бесцельно перекатывали и кружили всякий мусор, и сердитые вихри затихали в дрожащей пыли. Маленькие группки людей собирались вокруг мертвых и раненых, плача и взывая к богам. Ворохи принесенных для праздника цветов, перепачканные и раздавленные, валялись на земле, словно отвергнутая искупительная жертва богу всего этого опустошения.

Я внимательно рассмотрел пятна расплескавшейся крови — черные лужицы, уже липкие и запекшиеся на солнце. Тот осторожно понюхал кровь, быстро взглядывая на меня снизу вверх. Мухи затеяли яростную борьбу над новоявленными сокровищами. Я аккуратно поднял один из пузырей, покачал его на ладони. Ничего особенно хитроумного не было ни в нем, ни в самом произведенном действии. Однако оно было радикальным в своей незаурядности — и грубой эффективности нанесенного оскорбления, поскольку злоумышленники своим поступком унизили царя не меньше, чем если бы просто перевернули вверх ногами и вымазали собачьим дерьмом.

Когда я вернулся домой, было уже поздно. Мы с Тотом открыли калитку и вошли во двор. Однако вместо того, чтобы подбежать к своей лежанке, он настороженно выпрямился, подняв хвост и внимательно прислушиваясь. В доме было неестественно тихо. Возможно, Танеферет с детьми еще не вернулась от Нахта — однако в передней комнате горел масляный светильник, хотя мы там никогда не сидели.

Я пересек двор, подошел к кухонной двери, беззвучно открыл ее и переступил через порог. Еще один светильник горел в стенной нише, но детей нигде не было видно. Я подошел к двери в переднюю комнату. Танеферет сидела на скамье возле стенной росписи, на завершение которой мы за все эти годы так и не собрали достаточно денег. Она не заметила меня. Вид у нее был напряженный. Я двинулся дальше и увидел еще одну тень, падавшую на пол. Затем тень шевельнула рукой, и я быстро скользнул в комнату и схватил сидевшего за предплечье сзади.

Кубок со стуком упал на пол. Вино разлилось небольшой лужицей. На меня глядело снисходительное лицо вельможи из высших кругов. Среднего возраста, роскошно одетый, он был заметно удивлен, но сохранял самообладание. Танеферет поднялась на ноги, встав как на параде. Кажется, я позволил своим нервам чересчур разгуляться.

— Добрый вечер, — проговорил гость ровным ироническим тоном.

Я отпустил его. Он поправил свое внушительное золотое «ожерелье славы» — чрезвычайно тонко отделанное, — затем, заметив, что плеснул вином на свою одежду, с недовольным видом осмотрел красное пятно. Возможно, это было худшее, что случилось с ним за многие годы.

— Этот господин ждет здесь, чтобы встретиться с тобой… И уже довольно долго. — Судя по выражению лица моей жены, она была мною недовольна. Подозреваю, без меня их разговор был не очень оживленным. Многозначительно глянув на меня, она исчезла в кухне, чтобы принести воды и чистую тряпку.

— Я должен извиниться за то, что явился вот так, — проговорил незнакомец бархатистым, приглушенным голосом. — Неожиданно, не предупредив…

— Ничего не объясняя… — добавил я.

Он оглядел комнату. Увиденное не произвело на него впечатления. В конце концов его взгляд вновь обратился ко мне.

— Даже не знаю, как продолжить этот разговор. Я нахожусь в затруднении. Мое положение двусмысленно…

— И неприятно.

— Да, если хотите, и неприятно. Неприятность состоит вот в чем: я не могу рассказать вам, зачем я пришел. Я могу лишь попросить вас пойти со мной, чтобы встретиться с одним человеком.

— И вы не можете сказать мне, что это за человек.

— Вы правильно поняли, в чем состоит мое затруднение.

— Это тайна.

— Ну, вы ведь и слывете чем-то вроде специалиста по тайнам. «Расследователь тайн»… Никогда бы не подумал, что встречусь с подобным человеком, и однако вот, довелось. — Гость наградил меня леденящим взглядом.

— По крайней мере, вы могли бы назвать мне свое имя и титул, — предложил я.

— Я Хаи, главный писец, управляющий царскими владениями. По крайней мере, это все, что я могу вам сказать на данный момент.

Что делает столь высокопоставленное лицо, занимающее одно из центральных мест в дворцовой иерархии, в моей гостиной, в этот странный день, полный зловещих предзнаменований и крови? Я злился сам на себя за то, что настолько заинтригован. Я налил нам по кубку вина. Гость покосился на свой кубок — качество напитка явно не произвело на него впечатления, — однако осушил его залпом, словно то была вода.

— Вы хотите, чтобы я пошел с вами прямо сейчас?

Он кивнул, почти небрежно, но я видел, что я очень ему нужен.

— Уже поздно. С какой стати я должен оставлять семью, даже не зная наверное, куда иду и когда вернусь обратно?

— Я, разумеется, обеспечу вам безопасность. Точнее, я могу дать слово, что прослежу за вашей безопасностью, что, наверное, не совсем одно и то же. И я, несомненно, гарантирую, что вы вернетесь домой до восхода солнца, если таково будет ваше желание.

— А если я откажусь?

— Ох… Боюсь, будет очень сложно… — он не договорил.

Внезапно он полез в складки своей одежды и вытащил из кожаного кошеля некий предмет.

— Тот, кто меня послал, просил показать вам вот это.

Это была игрушка: деревянный человечек и большая собака с широкими красными глазами, скрепленные веревочками и шкивами. У игрушки рычажок. Я знал, что если нажать на рычажок, то руки человечка поднимутся, защищая лицо, а деревянная собака встанет на задние лапы, нападая на человечка. Я это знал, потому что уже видел эту игрушку прежде, много лет назад, в детской комнате царской семьи — когда молодая царица, которую сегодня забрызгали кровью, была еще ребенком.

Управляющий царскими владениями взял из ниши зажженный масляный светильник. Все здесь казалось приглушенным, чересчур богато украшенным и наглухо отделенным от внешнего мира. Вдоль коридора, по которому мы торопливо шагали, стояли прекрасные статуи; плинтусы украшала резьба. Я подумал о том, что происходит в этих боковых комнатах — что за люди там собираются, что они обсуждают, какие принимают решения и каковы грандиозные последствия этих решений, достигающие самого низа иерархической пирамиды и уходящие дальше, в ничего не подозревающий, лишенный власти мир? Мы шли и шли, поворачивая то направо, то налево, минуя высокие гулкие залы, где переговаривались редкие группки чиновников, и стояла стража, углубляясь в дворцовый комплекс. Это был настоящий лабиринт теней. Время от времени нам попадался слуга или стражник, они низко склоняли головы с таким видом, будто их не существует, и продолжали поправлять фитили масляных ламп.

Комната за комнатой, украшенные великолепными стенными росписями со сценами забав и отдыха знати — птицы в болотных тростинках, рыбы в прозрачной воде, — возникали и пропадали в свете лампы. Мне было бы трудно отыскать обратную дорогу. Звук моих шагов был тут неуместен, он нарушал эту всеобъемлющую тишину. Хаи скользил впереди в своих дорогих беззвучных сандалиях. Я решил производить побольше шума, просто чтобы досадить ему, однако он не удостаивал мое поведение даже взглядом через плечо. Как ни странно, но это правда — вполне можно судить о выражении лица человека по его затылку.

Мы быстро миновали пропускной пункт, где Хаи отделался от элитных стражников царских покоев одним взмахом руки; затем он ввел меня в святая святых внутренних комнат, провел еще по одному высокому коридору, и наконец мы остановились перед огромной двустворчатой дверью темного дерева, инкрустированной серебром и золотом, с резным крылатым скарабеем наверху. Хаи коротко постучал, спустя мгновение дверь отворилась, и мы были допущены в просторную комнату.

Роскошное помещение освещалось большими коваными чашами, расставленными вдоль стен, огонь в которых горел очень ровно и ярко. Мебель и отделка были безукоризненно сдержанными. Здесь, как будто говорили они, можно жить, пребывая в спокойствии и возвышенных чувствах. Однако было в этом что-то и от нарочитого спектакля, словно бы за эффектным фасадом можно было обнаружить щебень каменотеса, кисти художника и незаконченные дела.

Молодая женщина тихо вошла в комнату из внутреннего дворика, видневшегося за открытыми дверьми, и остановилась на пороге, на полпути между светом от огромных чаш и черной тенью, поглощавшей все остальное. Казалось, в ней соединялись качества и того, и другого. Затем Анхесенамон, подходя ближе, ступила на свет. Ее лицо, несмотря на всю красоту молодости, было обаятельно уверенным. Черты царицы обрамлял заплетенный по моде глянцевитый парик; на ней было собранное складками льняное платье, подвязанное под правой грудью, и его струящийся покрой, казалось, вылеплял ее изящные, точеные формы. Широкое золотое ожерелье было составлено из многих рядов амулетов и бусин. Когда царица двигалась, на ее запястьях и щиколотках тонко позвякивали браслеты; на нежных пальцах посверкивали кольца из золота и электрума. Серьги в виде золотых дисков блестели в свете ламп. Анхесенамон тщательно подвела глаза темной краской и провела черные линии от уголков наружу в несколько старомодном стиле — когда она взглянула на меня с тенью улыбки на губах, я понял, что она сознательно накрасилась так, чтобы как можно больше походить на свою мать.

Хаи поспешно склонил голову; я последовал его примеру и принялся ждать, как того требовал этикет, чтобы она начала разговор первой.

— Не уверена, действительно ли я тебя помню или же помню только рассказы о тебе.

Ее голос был полон самообладания и любопытства.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы! Вы были тогда очень молоды, ваше величество.

— Это было в другой жизни. В другом мире, может быть.

— Все изменилось, — сказал я.

— Ты можешь поднять голову, — произнесла она спокойно и, таинственно блеснув темными глазами, повернулась и двинулась прочь, ожидая, что я последую за ней.

Мы вышли во внутренний двор. Хаи не покинул нас, однако тактично держался на таком расстоянии, где еще имел возможность нас услышать, но при этом мог делать вид, будто не слышит. Где-то в тени журчал фонтан. Темный воздух был прохладен и полон благоухания. Царица ступала по изукрашенной дорожке, также освещенной мигающими светильниками, направляясь в лунную темноту.

Я вспомнил маленькую девочку, которую видел много лет назад: та была капризна и всем недовольна. Здесь же была грациозная и воспитанная молодая женщина. Казалось, само время смеется надо мной. Куда подевались все эти годы? Возможно, она стала взрослой очень внезапно, чересчур быстро, как бывает с людьми, на которых в молодости обрушиваются сокрушительные перемены. Я подумал о моих девочках, о том, с какой легкостью они принимают изменения в своей жизни и в себе. У них, благодарение счастливым богам, нет нужды в подобной выверенности поведения и наружности. Однако они тоже взрослели, они росли, уходя прочь от меня, в собственное будущее.

— Итак, ты меня помнишь, — вполголоса проговорила Анхесенамон на ходу.

— В те дни вы носили другое имя, — осторожно ответил я.

Она отвела взгляд.

— Выбор мне был предоставлен небольшой. Я была неуклюжей несчастливой девочкой, не особенно похожей на принцессу, в отличие от моих сестер… А теперь, когда они все мертвы, оказывается, что я должна быть чем-то гораздо большим. Меня открыли заново, но, возможно, я до сих пор не ощущаю себя достойной той роли, для которой я была… определена. Это то слово? Или предназначена?

Она говорила так, словно речь шла о ком-то постороннем, а не о ней самой.

Мы подошли к продолговатому бассейну в центре двора, с масляными светильниками по углам. Луна отражалась в темной воде, медленно покачиваясь на ее сонной поверхности. Все здесь было окутано романтикой и тайной. Мы прошлись вдоль края бассейна. Каким-то образом я чувствовал, что мы движемся к сути нашего разговора.

— Моя мать говорила, что если мне когда-нибудь будет угрожать серьезная опасность, я должна послать за тобой. Она обещала, что ты придешь.

— И я пришел, — ответил я спокойно. Воспоминания о ее матери хранились в запечатанном ларце в дальнем углу моего сознания. Было бы слишком опасно и совершенно невозможным поступить с ними как-то иначе. И то, что сейчас она мертва, ничего не меняло, ибо она продолжала жить там, где у меня не было власти ее контролировать — в моих снах.

— И поскольку вы послали за мной, а я пришел, видимо, вам действительно угрожает серьезная опасность, — продолжал я.

Рыба разбила безупречную гладь воды, и по ней разбежались концентрические круги, безмолвно плескаясь о стены бассейна. Отражение луны разбилось на множество осколков, затем понемногу вновь собралось воедино.

— Меня тревожат знаки. Предзнаменования…

— Я не очень-то верю в знаки и предзнаменования.

— Да, я слышала об этом, но это-то как раз и важно. Нас слишком легко выбить из колеи — меня и моего мужа. Нам нужен кто-то, в ком меньше суеверий и меньше страха. Я считаю себя современной — человеком, которого не так легко испугать тем, чего здесь нет. Однако выясняется, что это не так. Возможно, дворец служит нам дурную службу: в нем столько пространства и так мало жизни, что воображение населяет его всем, чего оно боится. Стоит ветру подуть не с той стороны, из Красной земли, — и я уже чувствую, как злобные духи шевелятся в занавесках. Эти комнаты слишком велики, чтобы спать в них без страха. Я всю ночь жгу светильники, я полагаюсь на магию, хватаюсь за амулеты, как малое дитя… Это смешно, поскольку я более не дитя. Я не могу себе позволить питать детские страхи.

Царица поглядела в сторону.

— Страх — могучий враг, но полезный друг.

— Думаю, только мужчина может сказать нечто подобное, — со смешком отозвалась она.

— Наверное, вам стоит рассказать мне о том, чего вы боитесь, — сказал я.

— Мне говорили, что ты умеешь слушать.

— Мои дочери говорят прямо противоположное.

— Ах да, у тебя ведь есть дочери! Счастливое семейство…

— Это не всегда так уж просто.

Она кивнула:

— Не бывает таких семейств, где все просто.

Анхесенамон помолчала, размышляя.

— Я была выдана за своего мужа, когда мы оба были еще очень юны. Да, я на несколько лет старше, но мы были всего лишь детьми, которых государство соединило из соображений единства власти. Никто не спрашивал нас, хотим ли мы этого. Теперь нас выносят наружу, словно статуи, для государственных мероприятий. Мы проводим обряды. Мы совершаем необходимые движения. Мы повторяем молитвы. А затем нас снова убирают обратно в этот дворец. В обмен на такое послушание нас купают в роскоши, потакают нашим капризам, дают нам привилегии. Нет, я не жалуюсь. Это все, что у меня есть. Много лет я не знала другого дома, кроме этой великолепной гробницы. Это тюрьма, и тем не менее она казалась мне домом… Тебе, наверное, странно, что я так говорю?

Я покачал головой.

И снова она замолчала, продумывая дальнейший разговор.

— Но в последнее время… я больше не чувствую себя в безопасности, даже здесь.

— Почему?

— О, причин много! Отчасти, возможно, из-за того, что я ощущаю некую перемену в атмосфере. Этот дворец — чрезвычайно ограниченный, в высшей степени дисциплинированный мир. Поэтому когда что-то меняется, я замечаю это тотчас же: предметы, находящиеся не там, где им следует быть, или возникающие из ниоткуда. Вещи, которые могут не значить ничего, и тем не менее, если поглядеть на них с другой стороны, могут подразумевать нечто таинственное, нечто… И вот, наконец, сегодня…

Не в силах подобрать слова, Анхесенамон пожала плечами. Я ждал продолжения.

— Вы говорите о том, что случилось на празднике? Об этой крови?

Она покачала головой.

— Нет. Тут кое-что другое.

— Вы покажете мне?

— Да. Но прежде — есть еще одна вещь, о которой ты должен знать.

Она усадила меня на длинную скамью, стоявшую в тени, и заговорила еще более настороженно-приглушенным голосом, словно заговорщица:

— То, что я собираюсь тебе рассказать, — это секрет, известный только мне и еще очень немногим доверенным людям. Ты должен дать мне слово, что будешь хранить молчание. Слова — это сила, но и молчание имеет свою огромную силу. Эти силы принадлежат мне, и их следует почитать и повиноваться им. Если ты ослушаешься, я узнаю об этом — и не промедлю с наказанием для тебя.

Она тяжело поглядела на меня.

— Даю вам слово.

Она удовлетворенно кивнула и набрала в грудь воздуха.

— Тутанхамон вскоре объявит о своей коронации и о том, что принимает на себя царские полномочия. Это должно было произойти сегодня, после того, как он пообщался бы с богами. Но этого не случилось — по очевидным причинам. На сей раз нам помешали. Но нас не остановить. На кон поставлено будущее страны.

Она наблюдала за моей реакцией.

— Но он ведь уже царь, — заметил я осторожно.

— Только номинально, поскольку в действительности вся власть находится в руках Эйе. Царством правит регент. Его сила остается невидимой, и под этим покрывалом он делает все что хочет, мы же — попросту его куклы. Но теперь мы должны отнять у него власть. Пока еще есть время.

— Это будет очень трудно. И очень опасно.

— Разумеется. Итак, теперь ты лучше понимаешь, почему я послала за тобой.

Я почувствовал, как с каждым произнесенным ею словом тени дворца сгущаются вокруг меня.

— Могу я задать вопрос?

Она кивнула.

— Вы совершенно уверены, что Эйе сам не выступит в его поддержку?

На лице Анхесенамон внезапно возникло выражение такого одиночества, какого я не видел ни у одной женщины. Словно дверь ее сердца распахнуло порывом ветра. В этот миг я понял, что из этой странной ночи не будет пути назад и не будет выхода из угрюмого лабиринта этого дворца.

— Он уничтожил бы нас обоих, если бы знал.

В ее глазах читались одновременно решимость и страх.

— А вы можете поручиться, что он уже не знает?

— Нет, не могу, — сказала она. — Но если так, то он не подает виду. Он обращается с царем презрительно и держит его в зависимости от себя, словно тот еще не вышел из детства, из которого уже давно должен бы вырасти. Власть Эйе зависит от пашей покорности. Но в своем высокомерии он не замечает опасности: он недооценивает нас — недооценивает меня. А я не собираюсь более сносить подобного! Мы оба — дети нашего отца. И я — дочь своей матери. Я ношу ее внутри меня, она взывает ко мне, вдохновляет, побуждает к действию, невзирая на страх. Настало время нам вновь утвердить себя и свою династию! И я верю, что я не одинока в своем нежелании жить в мире, которым правит человек с настолько холодным сердцем.

Мне было необходимо тщательно все обдумать.

— Эйе очень могуществен. К тому же он очень умен и очень безжалостен. Чтобы перехитрить его, вам понадобится действенный и стратегически выверенный план, — наконец ответил я.

— У меня было предостаточно времени, чтобы изучить его и все уловки его ума. Я наблюдала за ним и думаю все же, что он не видел этого. Я ведь женщина, а следовательно, не заслуживаю его внимания. Я почти невидима. И кроме того — у меня есть идея. — Царица позволила себе принять на мгновение самодовольный вид.

— Уверен, вы понимаете, что стоит на кону, — осторожно проговорил я. — Даже если вам удастся провозгласить вступление царя на престол, Эйе почти наверняка будет по-прежнему держать бразды управления. Он контролирует множество могущественных фракций и политических сил.

— Всем известно, насколько Эйе безжалостен. Однако и у нас имеются союзники, а у него есть серьезные враги. Кроме того, надо помнить о его маниакальной любви к порядку. Он скорее даст разрезать себя на куски, чем станет рисковать повторением беспорядка в мире.

— Думаю, он наверняка предпочтет сперва разрезать на куски тысячу других, а уж потом себя.

Анхесенамон улыбнулась, в первый раз за нашу встречу.

— Эйе больше беспокоится о других, о тех, кто угрожает его единовластию. Вон военачальник Хоремхеб дожидается своего часа, о чем все знают. И помни, у нас есть еще одно огромное преимущество перед Эйе. Возможно, огромнейшее из всего…

— Что же это?

— Само время. Эйе стар. У него больные кости. У него больные зубы. Время-разрушитель добралось до него и взимает свою плату. Мы же, напротив, молоды, для нас время — союзник.

Она сидела передо мной во всем безыскусном очаровании молодости, одетая в золото Солнечного бога, улыбаясь этой мысли.

— Но время, как всем известно, еще и предатель. Мы все отданы ему на милость.

Царица кивнула.

— Мудро с твоей стороны напомнить об этом. Однако наше время — сейчас. Мы не должны упустить этот момент, ради нас самих и ради Обеих Земель. Если нам это не удастся, я предвижу, что нас всех ждет эпоха тьмы.

— Могу я задать вам последний вопрос?

Она улыбнулась.

— Мне говорили, что ты любишь вопросы. Вижу, это правда.

— Когда Тутанхамон объявит о своей коронации?

— Это произойдет в следующие несколько дней. Торжественное открытие нового Колонного зала отложено. Когда оно состоится, царю предстоит вступить во внутреннюю гробницу. Это наиболее благоприятный момент для перемен.

Насколько она была умна и быстро соображала! Царю предстояло посетить богов. После подобного события наступал наилучший момент для такого заявления — оно будет опираться на авторитет освященности свыше. Я ощутил дрожь возбуждения, возможности перемены — нечто, чего не чувствовал уже очень давно. Возможно, это сработает! Но я знал, что мой оптимизм опасен и может обмануть меня и толкнуть на опрометчивый шаг. Пока что мы пребывали в мире теней.

— Вы говорили, что хотите мне что-то показать?

Это было небольшое резное изображение Эхнатона и Нефертити, вместе с их старшими дочерьми, поклоняющихся Атону — солнечному диску, великому символу их революции. От диска простирались вниз многочисленные лучи света, оканчивающиеся божественными ладонями, которые протягивали анх — священный символ самой жизни — странным маленьким человеческим фигуркам с воздетыми навстречу божественному благословению руками. Несмотря на неестественно гибкие, продолговатые конечности, выполненные в стиле того периода, это был вполне узнаваемый семейный портрет. Камень был не слишком стар — его края не истер ветер, не исшершавило время. Не было сомнений, что камень принесен из города Ахетатон.

Имелись и еще несколько примечательных моментов. Во-первых, знаки, составлявшие имя Атона, были сколоты. Это важно, поскольку имена имеют силу, а значит, надругательство было произведено как угроза душе самого Ра. Во-вторых, диск Солнца, великий круг, знак жизни, также был стерт. Однако ни то, ни другое не было неожиданным, поскольку после упразднения этой религии подобное надругательство над ее символикой стало обычным делом. Гораздо большее значение имело то, что у всех членов царской фамилии были стесаны глаза и косы, чтобы лишить их в Ином мире зрения и обоняния. И еще я увидел, что царские имена самой Анхесенамон также были удалены. Надругательство носило глубоко личный характер.

Это изображение обнаружили сегодня днем в коробке в царских покоях, в те часы, когда проходил праздник. На ней была пометка о том, что ее содержимое преподносится в дар царю и царице. Никто не мог вспомнить, как ее принесли, и у ворот в царские покои не отыскалось никаких записей о ее вручении. Казалось, она попросту возникла из ниоткуда. В самой подарочной коробке не было ничего примечательного — резной ящичек, скорее всего из древесины акации, фиванского рисунка и фиванской работы. Я порылся в соломе, в которую он был упакован: ни записки, ни послания. Посланием было само оскверненное изображение. Должно быть, потребовались определенные усилия, чтобы заполучить его, ибо Ахетатон, Город Горизонта, хотя и не был совершенно покинут, но тем не менее медленно превращался в прах, из которого был создан, и туда больше почти никто не ходил. Теперь о нем говорили как о проклятом и заброшенном месте. Мы с Хаи стояли, размышляя над загадочным объектом.

— И вы думаете, что этот камень как-то связан с тем, что произошло сегодня возле храма и что, взятые вместе, эти два события представляют угрозу вашим жизням? — спросил я.

— Каждое из них и само по себе может считаться тревожным. Но оба в один день… — отвечала царица.

— То, что произошло сегодня, и появление этого камня не обязательно взаимосвязаны, — заметил я.

— Почему ты так уверен? — быстро спросила Анхесенамон.

— Публичное выступление было намеренно политическим актом несогласия. В то время как здесь — нечто более личное и скрытное.

— Звучит несколько расплывчато, — заметил Хаи.

— Первое было оскорбительной выходкой группы людей, не имевших других средств выразить свое несогласие и гнев. У них не было иного способа добраться до власть предержащих, кроме как швырнуть что-нибудь в царя во время церемонии. Сколь бы драматичен ни был эффект, едва ли это дело рук кого-то могущественного. Это изгои, не имеющие реального влияния, стоящие на периферии общества. Здесь же нечто совсем другое — более действенное, более значительное и более изощренное. Оно подразумевает умение писать и знание могущества имен, а также последствия их уничтожения. Для такого требовались значительные приготовления вкупе с конфиденциальными сведениями об охране царских покоев. Отсюда можно заключить, что второе действие было осуществлено кем-то из элиты, возможно, занимающим определенную ступень в дворцовой иерархии.

— На что вы намекаете? — сухо спросил Хаи.

— Что коробку принес кто-то, кто живет во дворце.

— Это совершенно невозможно. Царские покои тщательно охраняются в любое время дня и ночи.

— И тем не менее она здесь, — возразил я.

Теперь узкий подбородок Хаи был задран вверх. Царедворец кипел праведным негодованием, словно рассерженная птица. Но прежде чем он успел меня прервать, я продолжил:

— Кроме того, злоумышленник очень хорошо знал, что делает, поскольку своим деянием как раз и стремился породить страх там, где он будет разрушительнее всего: в сердце царя и тех, кто к нему близок.

Оба в замешательстве воззрились на меня. Возможно, я позволил себе слишком много, приписывая царю какие-либо человеческие слабости. Однако для церемоний и корректности было уже поздно.

— По крайней мере, преступник, видимо, на это рассчитывал. Смею надеяться, об этом никто ничего не знает?

Хаи посмотрел так, словно ему подали кислый фрукт.

— Мы поставили в известность Эйе. Он требует, чтобы ему докладывали обо всем, что происходит в царских покоях.

Какое-то время все молчали.

— Ты уже знаешь, о чем я собираюсь тебя попросить, — тихо проговорила Анхесенамон.

Я кивнул:

— Вы хотите, чтобы я выяснил, кто прислал этот предмет и злостно над ним надругался.

— Какая-то недобрая сила имеет доступ к царским покоям. Ее нужно обнаружить. Но нам требуется нечто большее: помимо этого я хочу, чтобы ты служил моему мужу и мне как наш… личный защитник. Наш страж. Кто-то, кто присматривает за нами. Кто-то, кого не видят другие…

— У вас есть дворцовая стража, — сказал я.

— Дворцовой страже я не могу доверять.

Я чувствовал, будто с каждой фразой силки затягиваются все туже.

— Но я — один и я всего лишь человек!

— Ты — тот единственный человек. Именно поэтому я и послала за тобой.

В этот момент последняя из дверей, которая еще могла вывести меня отсюда, обратно в мою собственную, избранную мною жизнь, беззвучно закрылась.

— Так каков же твой ответ?

В моей голове теснилось множество ответов.

— Для меня будет честью выполнить обещание, данное мною вашей матери, — ответил я наконец. Сердце мое сжалось, предчувствуя последствия этих нескольких слов.

Она облегченно улыбнулась.

— Но в то же время я не могу покинуть свою семью…

— Возможно, это только к лучшему. Наш договор должен оставаться втайне. Так что тебе следует продолжать жить обычной жизнью, а затем…

— Но Эйе знает меня, И другие узнают о моем присутствии. Я не смогу держать свои здешние дела в секрете, это сделает мою задачу невыполнимой! Вы должны просто объявить, что нанимаете меня в добавление к дворцовой страже, из-за полученных вами угроз. Скажите, что привлекли меня для независимой поверки внутренней охраны.

Царица взглянула на Хаи, который обдумал все варианты и наконец кивнул.

— Мы принимаем это предложение, — сказала она.

Мысль о ждущей впереди двойной жизни породила у меня тревогу. И, надо сознаться, возбуждение. Я обещал Танеферет, что никогда не покину семью, — но я рассудил, что не нарушу эту клятву, поскольку мне, чтобы распутать эту тайну, не понадобится покидать город. А в Меджаи, под ногтем у Небамона, меня ждало очень немного работы. Я сам удивился, что мне приходится себя убеждать.

Хаи уже издавал неопределенные звуки, намекая, что нам пора удалиться. Мы распрощались по всей форме. Анхесенамон сжала мои ладони своими, как бы желая запечатать в них те тайны, о которых мы говорили.

— Благодарю тебя, — произнесла она, глядя на меня лучащимися искренностью глазами. А потом улыбнулась, на этот раз более открыто и тепло, и я в то же мгновение уловил отблеск лица ее матери — не прекрасной маски для публики, а теплой, живой женщины.

А затем огромные створки дверей позади нас беззвучно растворились, и мы покинули царские покои, пятясь и кланяясь, и двери закрылись снова, и мы оказались в том же бесконечном, безмолвном коридоре со множеством одинаковых дверей, словно перенесенном сюда из ночного кошмара.

На пристани Хаи вручил мне папирус, удостоверяющий мои полномочия и позволяющий мне приходить во дворец Малькатта и просить у него аудиенции в любое время. Он сказал мне, что живет в самих царских покоях и что я должен обращаться к нему, когда мне только понадобится. Все, что он говорил, давало понять, что он — ключ ко всем дверям, человек, чье слово закон, кому стоит шепнуть, и его шепот будет услышан ухом власть предержащих. Когда я повернулся, собираясь уходить, он протянул мне кожаный мешочек.

— Что это?

— Считайте это небольшим авансом.

Я заглянул внутрь. Там лежало золотое кольцо превосходной работы.

— Почему такое маленькое?

— Думаю, его вполне хватит.

Эти слова прозвучали со скрипом, словно песок под жерновом.

Хаи повернулся и зашагал прочь, не дожидаясь, пока я удостою его ответом.

Стоя на корме ладьи, я глядел назад, на удаляющийся дворец, где томились одинокая царица и таинственный молодой царь, пока он не скрылся за огромными стелами вдоль берегов озера.

Ладья незаметно высадила меня в дальнем углу порта, и я двинулся мимо сотен пришвартованных судов, с нарисованными на каждом глазами, качавшихся и бившихся друг о друга на поверхности темных речных струй; паруса были сложены и убраны, члены команд и кое-кто из портовых рабочих спали на палубах и в тени сложенных в кучи товаров, свернувшись во сне клубком, словно уложенные в бухту веревки. В дальнем конце причала, в темноте, я к своему удивлению заметил две ладьи, с которых сгружали товар. Факелов там не зажигали, впрочем, для работы, наверное, было достаточно света луны. Люди трудились молча, сноровисто перенося многочисленные глиняные сосуды с кораблей к группе повозок. Среди грузчиков, направляя ход работы, расхаживал высокий худощавый человек. Скорее всего, контрабандисты, поскольку никто другой не отважился бы плавать по опасной реке в темноте. Ну что ж, это не мое дело. У меня были другие заботы.

Ходьба — мое лекарство от смятения; это единственное, что порой дает мне почувствовать себя душевно здоровым. Я возвращался домой по безлюдным улицам, и теперь ночной город казался мне пустым театром, сооружением из папируса, теней и грез. Я задался целью хорошенько обдумать все, что преподнес этот необычный день. Праздничные ритуалы с их неожиданно угнетающей атмосферой; поразительный акт святотатства; девушка-пленница и ее гнев, вызревший, словно вино, в нечто темное и могущественное; ночное свидание с правительницей царства, сходящей с ума от страха; встреча с царской кормилицей. И возможно, наиболее шокирующее из всего: мертвый мальчик, его жестоко раздробленные члены, его отталкивающе безукоризненная поза готовности к смерти и заклинание на полоске холста. Какое отношение все эти вещи, события этого дня, могли иметь друг к другу? Если, конечно, они вообще имели друг к другу отношение — ибо я склонен находить общие закономерности там, где их, возможно, никогда и не было. Тем не менее я почувствовал что-то — нечто интуитивное, ускользающее, почти недосягаемое для мысли, словно блестящая кромка глиняного черепка, на мгновение вспыхнувшая среди руин, — но оно тут же снова пропало. На настоящий момент ничего не складывалось. Я знаю, что люблю размышлять, каким образом несопоставимые, казалось бы, вещи могут внезапно оказаться связанными, скорее в виде мечты или стихотворения, нежели в реальности. Мои коллеги высмеивают меня, и, возможно, они правы — и все же мне почему-то не кажется, что тайна, сокрытая у человеческих существ в сердце, действительно так уж логически постижима, как они говорят. Но, с другой стороны, какой прок мне от этого сейчас?

Затем я стал раздумывать о резном изображении. На первый взгляд оно выражало враждебность по отношению к прежнему режиму Атона, который нынешний царь пережил, унаследовал и теперь (как это было ясно из его публичных заявлений, действий и вновь построенных зданий) разрушал. Однако совершенное кощунство не было чем-то исключительным, и тут возникал интересный вопрос: почему изображение доставили царю, да еще таким путем, который говорил о тщательном планировании и близком знакомстве с дворцовой жизнью? Если смотреть глубже, в послании таилась серьезная угроза, поскольку уничтожение знака символизировало уничтожение реальности. Царь был также и Солнцем. А значит, уничтожение Солнца и, еще хуже, уничтожение царских имен означало уничтожение царя и царицы в посмертной жизни. Здесь крылось и кое-что еще: откровенное неистовство, с которым были нанесены удары зубилом, говорило о сильнейшем, едва ли не безумном гневе, как будто каждый удар был направлен не на камень, а на вечный дух царя. Но почему и кто это сделал?

Я поднял голову и посмотрел на луну, которая опустилась уже к самым крышам и пилонам храмов, похожая на серпик света в левом зрачке Гора; мне вспомнилась старая притча, которую мы рассказываем детям, — о том, что это был последний недостающий кусочек в разрушенном глазу бога, и как его в конце концов восстановил Тот, бог письма и тайных знаний. Теперь-то нам известно, что это не так, — из наблюдений мы знаем о движениях и конфигурациях небесных тел, в наших звездных календарях записаны их постоянные перемещения и великие возвращения, и через год, и через бездну времен. А потом… внезапно мне пришла в голову мысль: что, если камень должен был донести более очевидный смысл? Что, если он означал затмение? Возможно, имелось в виду настоящее затмение? Возможно, помрачение Живого Солнца было всего лишь метафорой. А если нет? Это казалось возможным, и, так или иначе, мне понравилась эта мысль. Надо будет поговорить с Нахтом — он знает все о подобных вещах.

Я прошел по своей улице, открыл калитку и вошел во двор. Там меня поджидал Тот, настороженно сидевший на корточках, словно он знал, что я вот-вот приду, и заранее принял вид готовности. (Танеферет несколько лет назад настояла, чтобы я приобрел бабуина, поскольку городские улицы становятся все более и более опасными для того, кто работает в Меджаи. Она твердила, что просто хочет сторожа для дома, но ее подлинным намерением было защитить меня, когда я работаю. Чтобы сделать ей приятное, я уступил. А теперь я почти готов признать, что люблю это животное — за его сообразительность, преданность и чувство собственного достоинства.) Бабуин обнюхал меня всего, словно пытаясь догадаться о том, что со мной произошло, потом заглянул мне в глаза со своим обычным сдержанно-пытливым выражением. Я провел рукой по его гриве, и он принялся ходить вокруг меня кругами, не прочь получить еще больше внимания.

— Брось, старина, я устал. Ты-то дрых тут во дворе, пока я работал…

Тот вернулся на свое место и опустился на землю, но его топазовые глаза оставались настороженными, впитывая все, что происходило в окружающей темноте.

Я закрыл наружную дверь и тихо прошел в кухню. Вымыл ноги, налил себе чашку воды из глиняного кувшина, съел пригоршню фиников. Затем, пройдя по коридору, как можно тише отодвинул занавеску перед нашей комнатой. Танеферет лежала на боку: линия ее бедер и плеч, очерченная светом лампы, была подобна изящному курсиву на темном свитке. Я снял одежду и лег рядом, бросив кожаную сумку рядом с ложем. Я знал, что жена не спит. Я подвинулся ближе к ней, обнял обеими руками ее теплое тело, прижался к ней и поцеловал ее гладкое плечо. Она повернулась ко мне в темноте, улыбающаяся и в то же время недовольная, поцеловала меня и уютно устроилась в моих объятиях. Это ощущение, больше чем что-либо во всем мире, было для меня домом. Я поцеловал ее гладкие черные волосы. Что рассказать ей о событиях этого вечера? Она знает, что я редко говорю о работе, и понимает такую сдержанность. И никогда не обижается, поскольку знает, что мне нужно держать это отдельно, наособицу. Но, с другой стороны, она всегда улавливает мое настроение: сразу видит, что со мной что-то не так, что меня что-то беспокоит, по моему лицу или по тому, как я вхожу в комнату. Здесь не может быть секретов. Поэтому я рассказал ей все.

Танеферет слушала, поглаживая мою руку, словно пыталась успокоить собственную тревогу. Я чувствовал, как билось ее сердце — птица ее души в зеленых ветвях дерева ее жизни. Когда я закончил рассказ, она какое-то время оставалась в той же позе, молча обдумывая услышанное, глядя и на меня, и куда-то мимо, как смотрят на огонь.

— Ты мог бы отказаться.

— Думаешь, мне стоило так поступить?

Ее молчание было красноречивым, как всегда.

— Что ж, тогда завтра я верну это обратно. — Я взял сумку и вытряхнул в ладонь жены золотое кольцо.

Она поглядела на него и протянула мне.

— Не спрашивай меня, что тебе надлежит делать. Ты же знаешь, я терпеть этого не могу. Это несправедливо.

— Но тогда в чем же дело?

Она пожала плечами.

— Ну, что такое?

— Не знаю. Но мне от всего этого нехорошо.

— Где? — я потянулся к ней.

— Не разыгрывай дурачка. Я знаю, что каждый день полон опасностей — но что хорошего может из этого выйти? Дворцовые интриги, покушения на жизнь правителя… Все это темные дела, они пугают меня. Однако, погляди-ка: твои глаза снова поблескивают…

— Это потому что я смертельно устал! — Я широко зевнул в доказательство своих слов.

Некоторое время мы лежали молча. Я знал, о чем она думает. А она знала, о чем думаю я.

Потом Танеферет снова заговорила.

— Нам нужно это золото, — сказала она. — И к тому же, тебя все равно не переделаешь. Ты любишь загадки.

И она печально улыбнулась — в темноте, в подтверждение своим словам.

— Я люблю свою жену и детей.

— Но мы ведь достаточно таинственны для Расследователя тайн?

— Наши девочки скоро нас покинут. Сехмет уже почти шестнадцать. Как так получилось? Вот для меня величайшая загадка — то, как быстро пролетело время с тех пор, как они ползали по полу, мучились животиками и самоуверенно улыбались своими беззубыми улыбками. А теперь, посмотри только…

Ладонь Танеферет скользнула в мою.

— А посмотри на нас: стареющая пара, которой только бы поспать.

И она положила голову на подголовник и смежила свои прекрасные ресницы.

Интересно, посетит ли меня сегодня ночью сон? Я сомневался в этом. Мне надо было поразмыслить, как я стану подбираться к новой загадке, когда взойдет солнце — а произойдет это очень скоро. Я лежал на спине и глядел в потолок.

Вскоре после рассвета я появился в управлении казначейства. Уборщик со щеткой и тазом в руках пятился через огромный зал, ловкими движениями разбрызгивая свежую воду на пол и затем вытирая ее, пока камень под его ногами не начинал сиять. Он работал методично и бесстрастно, опустив голову; а тем временем на работу прибывали первые чиновники и служащие, люди в белых одеждах поглядывали на меня и Тота с легким любопытством, но проходили мимо уборщика так, словно его не существовало. Они оставляли грязные отпечатки своих пыльных сандалий на идеально вымытом полу, а он вытирал их, снова и снова, с бесконечным терпением. Он-то никогда не прошел бы по чистому, сияющему камню. И ни разу не взглянул он на незнакомца на скамье и бабуина рядом с ним, терпеливо кого-то ожидающих.

Наконец один из высоких чинов — заместитель главного казначея — пригласил меня к себе в кабинет. За его дружелюбно-уверенным видом скрывалось легкое беспокойство. Мне знаком этот тип людей: лояльный, втайне гордящийся своими достоинствами, наслаждающийся заслуженными наградами за свою работу — всеми удобствами, которые может доставить хороший особняк, плодородная земля и верные слуги. Я оставил Тота привязанным снаружи. Мы уселись на табуреты напротив друг друга. Передвигая предметы на своем низком столике — статуэтки, подносы, тростниковое перо, палетку, два маленьких мешочка для красных и черных чернил, — чиновник перечислил мне весь длинный список своих титулов, от начала профессиональной деятельности и до настоящего момента. Лишь после этого он поинтересовался, чем может мне помочь. Я сообщил, что желаю испросить о даровании мне аудиенции у Эйе.

Он изобразил изумление.

Я придвинул к нему папирус, выданный мне Хаи. Развернув документ, чиновник быстро пробежал взглядом по иероглифам, затем поднял голову и посмотрел на меня уже с другим выражением лица.

— Понимаю. Не могли бы вы подождать здесь несколько минут?

Я кивнул. Он удалился.

Какое-то время я слушал доносящиеся из коридора невнятные звуки и отдаленный хор речных птиц. Я представлял себе, как он стучится в двери, одну за другой, словно вложенные друг в друга коробочки, пока не оказывается на пороге самой последней, сокровенной усыпальницы.

Когда заместитель главного казначея появился вновь, у него был такой вид, будто он проделал длинный путь. Он задыхался.

— Пожалуйста, следуйте за мной.

Я вернулся в свой убогий кабинет — в самом конце последнего коридора, куда свет разочарованно отказывается проникать, а уборщики не добираются никогда. Никаких признаков власти и влияния. Эйе был, разумеется, прав: я медленно опускался на дно, словно опавший лист в стоячем пруду. И действительно, очарование прошлой ночи и встречи с царицей отступило перед резким светом дня, и я начинал понимать, что едва ли знаю, с чего начинать. В подобные дни я чувствовал себя, как в поговорке: хуже, чем помет стервятников. Бабуин брел впереди меня, он знал дорогу, как знает все, что действительно важно.

Хети ждал меня. У него есть манера сразу обрушивать на меня поток информации, который я способен переносить только в хорошие дни.

— Сядь.

Он на мгновение запнулся, смущенный.

— Говори.

— Прошлой ночью…

— Погоди.

Он остановился с раскрытым ртом, переводя взгляд с меня на Тота, словно животное могло объяснить ему причины моего дурного настроения. Так мы и сидели, словно трое болванов.

— Скажи, Хети, ты веришь в справедливость?

Судя по его лицу, вопрос его ошеломил.

— Что ты хочешь этим сказать? Верю ли…

— Это вопрос скорее веры, чем опыта, не так ли?

— Я… верю в нее, но не сказал бы, что когда-нибудь видел ее собственными глазами.

Хороший ответ. Я кивнул и сменил тему:

— У тебя есть новые сведения.

Он кивнул.

— Нечто, что ты видел собственными глазами, — продолжал я.

Он снова кивнул:

— Нашли еще одно тело.

— Очень печально, — спокойно промолвил я. — Когда оно было обнаружено?

— Сегодня рано утром. Я искал тебя дома, но ты уже ушел. Этот труп не такой, как прежний.

Посетить моего старого друга Нахта в его загородном особняке — значит перенестись из жаркого, пыльного городского хаоса в совершенно иной, более спокойный и разумный мир. При помощи своего огромного состояния он позаботился о том, чтобы сделать свою жизнь как можно более роскошной и приятной, создав в обнесенном стеной поместье за городской чертой собственное маленькое царство знания и изящных искусств. Благодаря своей славе цветовода и пчеловода он удостоился нового, доселе неслыханного титула: «Надзиратель над садоводами Амона». Цветы в тех тысячах букетов, что украшают храмы на празднествах и что преподносят в дар самим богам — чтобы напомнить им о загробной жизни, — выращивают под наблюдением Нахта.

Я вышел из города через южные ворота и двинулся по дороге к дому Нахта. Солнце стояло высоко в небе, и окрестности дрожали в полуденном жаре. Я не взял с собой зонтика; впрочем, пальмы, окаймлявшие путь, давали достаточно тени. По дороге я разглядывал обильный урожай, вызревавший на трудолюбиво возделанных полях, что расстилались по обе стороны дороги. То здесь, то там поблескивали линии вздутых паводком каналов, отражая ясное бело-голубое небо. Мне повстречалось немного людей, поскольку все работники либо наслаждались полдневной трапезой и пивом, либо же спали, улегшись ровными рядами в любой тени, какую только нашли, — под повозками, под пальмами, под стенами домов и зернохранилищ, — накрыв лица головными платками. В вышине ястребы расправляли в воздушных потоках свои широкие крылья цвета темной бронзы, парили, кружили и взирали вниз на землю. Я часто гадаю, как выглядит мир с их высоты, недоступной ни для кого из людей, обреченных ходить по земле на двух ногах. Я представляю себе блестящую змею Великой Реки, протянувшуюся от одного конца мира до другого, и развернутые по обоим берегам зелено-желтые веера возделанных участков. А за ними — бесконечность Красной земли, где царские семьи строят из вечного камня свои усыпальницы, а при них — храмы, возводя их вдоль края бесплодной равнины, пустыни, места величайшего одиночества. Возможно, ястребы видят то, чего не видим мы: то, что происходит с Солнцем, когда оно опускается за недостижимый горизонт видимого мира. Действительно ли существует в этом великом далеке бескрайний и полный опасностей темный океан, населенный богами и чудовищами, — там, где Солнце плывет по ночам на своей барке сквозь ужасы тьмы? Не об этом ли пытаются сказать нам эти хищные птицы своими резкими, пронзительными воплями, которые звучат как предостережения?

Вслед за Нахтом, вышагивавшим царственно, но с обычным элегантным проворством, мы с Тотом миновали посты охраны возле главного пилона Карнакского храма. Подняв голову, я взглянул на возносящиеся над нами величественные стены из глиняных кирпичей. А затем мы углубились в сумерки «Избраннейшего из мест» — запретного, тайного мира внутри мира внешнего, ибо никому, если он не принадлежит к высочайшему жреческому классу, не позволено вступать в этот обширный и древний каменный лабиринт колонных залов и сумрачных храмов, покрытых бесконечной загадочной резьбой, внутри которого таятся многочисленные, лишенные солнца святилища, где, в самом сердце темноты и тишины, держат статуи богов, где их будят, поклоняются им, одевают, кормят, вновь укладывают спать и стерегут на протяжении ночи.

Мы вышли на открытое пространство. Повсюду вокруг я видел аристократов в чистейших белых одеждах, они неспешно расхаживали по каким-то своим эзотерическим делам. Жреческие обязанности, по-видимому, не были для них чересчур обременительны. В заранее установленное время года, внося свою долю в значительные доходы храма, они переступали его порог на определенный период служения, на протяжении которого соблюдали древние заповеди ритуальной чистоты: купались на рассвете в священном озере, выбривали тело, носили белые льняные одежды, а также в точности и без отклонений, в соответствии с Наставлениями, выполняли свои обязанности в богослужебных церемониях.

Однако все храмы, от самой маленькой гробницы в каком-нибудь изнывающем от жары торговом городишке на южной границе до наиболее древних и священных мест в Обеих Землях, подвержены обычному спектру человеческих пороков: коррупции, взяточничеству, воровству, хищениям и всему прочему, от скандалов из-за сокращения срока службы и из-за краж священной пищи или реликвий до открытого насилия и убийств. Чем больше храм, тем больше богатств в его распоряжении. Богатство — это власть. А Карнак — величайший из наших храмов. Богатством и властью он долго соперничал с царским семейством и сейчас наконец превзошел его.

Обширное пространство за внешними стенами храма представляло собой, на мой взгляд, хаотическое смешение древности и современности: пилоны, обелиски, аллеи, статуи, молельни и недосягаемые храмовые здания с широкими колоннами в виде стеблей папируса и погруженными в тень залами. Некоторые из них были построены недавно, другие еще строились, какие-то начинали разрушаться, а некоторые даже развалились совсем. Были здесь и торговые лавки, отведенные под канцелярии помещения и жилища для служащих и жрецов. По сути, храм представлял собой маленький город, величественный и в то же время беспорядочный. Возле пилонов и порталов было полно жрецов, их сопровождало еще большее число слуг и помощников. Перед нами открылся еще один обрамленный пилонами вход, ведущий к новым пилонам, которые в конце концов вели к древним святилищам в самом сердце храма.

— За всеми этими дворами находится священное озеро, — сказал Нахт, указывая направо. — Дважды в день и еще два раза ночью жрецы обязаны окроплять себя его водой и полоскать рот с небольшим количеством соды.

— Тяжелая у них жизнь, — заметил я.

— Можешь иронизировать, если хочешь, но пока жрецы исполняют свои обязанности на территории храма, им полностью запрещены половые связи, и я вполне уверен, что ты, например, нашел бы такое условие невыполнимым, — ответил он со своей обычной в подобных вопросах прямотой. — Но разумеется, жрецы — самая недолговечная часть здешнего населения. Существуют еще певцы, прислужники при храмовых церемониях, жрецы-лекторы, писцы, жрецы-наблюдатели за точным временем проведения ритуалов… Однако те, кто действительно испытывает необходимость в точном исполнении ритуалов, — это управляющие и слуги, ткачи, повара и уборщики. Можно сказать, что бог Амон содержит на службе больше людей, нежели сам царь.

— То есть по существу это обширное государственное ведомство, — сказал я.

— Совершенно верно. Здесь имеются чиновники, надзирающие за всеми аспектами жизни храма, они отвечают за земли, доходы, войска, слуг, пашни, одежду, зернохранилища, сокровищницу…

Нахт остановился перед входом в комплекс внушительных зданий.

— А вот это — Дом Жизни, где располагаются скрипторий, библиотеки и архивы, а также кабинеты жрецов-лекторов.

Мы вошли внутрь. Прямо перед нами, за двойной дверью, находилась обширная, тихая комната.

— Это скрипторий, — шепотом пояснил мне Нахт, словно ребенку, поскольку я и сам уже увидел работавших там людей различного возраста, скрупулезно копировавших или сравнивавших тексты на старых и новых папирусах. Атмосфера в библиотеке стояла сонная, поскольку время было уже за полдень, и кое-кто из более пожилых посетителей архивов на самом деле трудился не столь уж ревностно, а некоторые даже дремали над разложенными на столах свитками. Вдоль стен располагались деревянные ячейки, где хранилось множество папирусов, словно бы все знания мира были собраны здесь и ждали своих читателей. Через ряд окон под потолком в комнату проникали косые лучи солнца, в которых плясали бесчисленные пылинки, то вспыхивая, то погасая, поднимаясь и опускаясь в потоках воздуха, словно осыпавшиеся со свитков крошечные осколки идей и знаков, утратившие свои значения в отрыве от основного текста, к которому они изначально принадлежали.

— Это старейший архив в мире, — так же шепотом продолжал Нахт. — Многие из хранящихся здесь текстов были написаны на заре нашей цивилизации. Папирус весьма прочный материал, но некоторые из свитков настолько древние, что их нельзя вынимать из кожаных футляров, ввиду чего прочесть их невозможно. Другие свитки можно разворачивать, но есть опасение, что даже малейший луч солнечного света может окончательно уничтожить оставшиеся следы чернил, и поэтому с ними разрешено работать только при свечах. Кое-кто читает такие тексты исключительно при свете луны, но я думаю, что это до известной степени предрассудок. Многие написаны знаками, которые сейчас никто не может понять, так что они значат для нас не больше, чем бессмысленные детские каракули. Ужасная мысль: целые миры потеряли свой смысл! Эта библиотека — громадное хранилище знаний, но увы, многие из них невозможно постичь. Утраченные знания… Утраченные книги…

Он вздохнул. Мы двинулись дальше по коридору, вдоль которого тянулся ряд дверей.

— Здесь хранятся мифологические и теологические трактаты, а также списки и изначальные образцы надписей, с которых со всей возможной точностью скопированы все резные надписи на стенах храмов и обелисках.

И здесь же расположены мастерские, где переписывают на заказ Книгу Мертвых. А затем идут комнаты для обучения, а также различные хранилища для текстов, посвященных разным предметам — письму, инженерному делу, поэзии, законам, теологии, магическим практикам, медицине…

— И астрономии, — добавил я.

— Именно. Вот мы и пришли.

Мы увидели старика в белой льняной одежде с поясом жреца-лектора, стоявшего перед двойными дверями, которые были завязаны шнуром и опечатаны. Он недобро взирал на нас из-под могучих белых бровей.

— Я Нахт, — представился Нахт.

— Добро пожаловать, — отозвался жрец тоном, не предполагавшим ничего подобного.

— Я хотел бы изучить некоторые свитки из астрономического отдела, — пояснил Нахт.

Жрец внимательно оглядел его, сощурив глаза и раздумывая над его просьбой.

— А кто ваш спутник? — спросил он с подозрением.

— Это Рахотеп, он главный сыщик фиванской Меджаи.

— Зачем сыщику понадобилось изучать астрономические таблицы?

— Ну, у него любознательный ум, и я стараюсь по мере сил отвечать на его вопросы, — ответил Нахт.

Жрец, по-видимому не найдя повода отказать нам, с тяжелым вздохом повернулся, словно гиппопотам в болоте, недовольно сломал печать и развязал шнуры. Он отворил дверь и коротким жестом предложил нам войти.

Помещение оказалось гораздо просторней и выше, чем я предполагал. Стены до потолка были заставлены полками; кроме того, середину комнаты занимали ряды высоких шкафов, расположенных наподобие рыбьего хребта. На каждой из полок хранилось множество папирусных свитков. Я бы не знал, откуда здесь начинать, однако Нахт тут же принялся быстро пролистывать описи в поисках необходимого.

— С точки зрения всего мира, астрономия — это всего лишь приложение к религии. Достаточно того, что мы знаем, когда появляется на небе нужная звезда, чтобы дни проведения обрядов и праздники совпадали с лунными таблицами, и все довольны. Однако до сих пор никто, кажется, не заметил, что эта регулярность, возвратный характер самих бессмертных звезд говорит о существовании неизмеримой упорядоченной вселенной превыше нашего понимания.

— В отличие от того, что древние истории говорили нам с незапамятных времен о богах и богинях, и о том, как все произошло из первоначального папирусного болота, и о ночном мире как месте вечной жизни…

— Именно так, — прошептал Нахт. — Звезды есть вечная жизнь, но, возможно, совсем не в том смысле, в каком мы всегда это понимали… Все это ересь, разумеется, — добавил он с веселой улыбкой.

Нахт развернул несколько свитков на низеньких столиках, поставленных между шкафами, и показал на колонки знаков и цифр, вычерченных красными и черными чернилами:

— Видишь, здесь тридцать шесть колонок, где перечисляются группы звезд, на которые подразделяется ночной мир. Мы называем эти группы деканами.

Я пробежал глазами по колонке символов, разворачивая старый свиток все дальше и дальше. Казалось, знакам не будет конца. Нахт предостерег меня:

— Осторожно! Со свитками нужно обращаться бережно, с уважением.

— А почему данные записаны таким образом?

— В каждой колонке указаны звезды, которые поднимаются за ночь над горизонтом в каждый из десятидневных периодов года. Вот смотри: это Собачья звезда, которая восходит точно во время паводка, когда начинается солнечный год. А вот Сах, «Сияющая душа Осириса», — яркая звезда, восходящая с началом периода перет, времени весны. Тебе, разумеется, знакомо изречение «Я звезда, попирающая стопами Обе Земли, плывущая впереди других звезд небесных на животе моей матери Нут»?

Я покачал головой.

— Мне иногда кажется, что ты вообще ничего не знаешь, — сказал Нахт.

— Ну, это не совсем обычная для меня область. Но что там с затмением? — напомнил я.

Несколько минут он сверялся с множеством прочих таблиц, переходя от одной к другой, сворачивая и разворачивая свитки, каждый из которых выглядел более древним и хрупким, чем предыдущий. В конце концов Нахт разочарованно покачал головой.

— Здесь нет никаких записей. Как я и думал.

— Это тупик.

— Что же, мысль была интересная и по крайней мере, теперь ты знаешь кое-что о предмете, — заключил он в своей лекторской манере.

Мы вышли из комнаты с архивом, и жрец неловко наклонился, чтобы вновь завязать и опечатать шнуры. Когда мы двинулись прочь, я вслух заметил:

— Интересно, где хранятся тайные книги?

Услышав этот вопрос, Нахт не смог скрыть своей тревоги.

— О чем ты говоришь? Какие тайные книги?

— Ну, Книги Тота, например.

— Брось, это скорее легенды, чем реальность. Подобно многим другим якобы «тайным» книгам.

— Но ведь правда, что существуют какие-то священные тексты, которые открывают только посвященным? — спросил я.

— «Посвященным» во что? И каких тайных предметов могут касаться эти тексты?

— Ну там, божественной геометрии и тому подобного, — небрежно ответил я.

— Никогда не слышал ни о чем подобном, — напряженно сказал Нахт, оглядываясь вокруг, чтобы удостовериться, что нас никто не слушает.

— Да конечно же слышал, дружище, — спокойно проговорил я.

Он гневно уставился на меня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты заранее знал, что в этих свитках не будет ничего интересного для меня. И я ценю то, что ты не пожалел времени продемонстрировать мне, что там ничего нет. Но я тебя очень хорошо знаю, и ты определенно чего-то не договариваешь.

У него хватило вежливости покраснеть.

— Иногда о важных предметах не следует говорить мимоходом.

— О каких предметах?

— Я действительно готов тебя презирать, когда ты обращаешь против меня свои методы ведения допроса. Я просто пытаюсь помочь, — сказал Нахт без намека на шутку.

— Тогда я скажу тебе прямо, что думаю. Я думаю, что тайные книги существуют — в том числе и по астрономии, — и еще я думаю, что ты принадлежишь к числу посвященных, что некоторые из этих книг ты видел и знаешь, где они находятся.

Он обратил на меня самый холодный взгляд, какой я когда-либо видел на его лице.

— У тебя слишком живое воображение.

С этими словами Нахт двинулся прочь.

У каждого из нас есть свое излюбленное место на скамьях вокруг низкого стола: мой отец обычно сидит в дальнем конце, Сехмет и Туйу по одну сторону от него, рядом с Хети и его женой, а Танеферет с Аменмесом — по другую, вместе с Нахтом и моей сладкой Неджемет. Малышка любит сидеть рядом с ним, обвивая руками его шею. Она наблюдает, как присутствующие реагируют на ее любовные жесты. Где она научилась такому кокетству? Я приготовил наше любимое блюдо — газель в красном вине, — предназначенное для торжественных случаев.

Сехмет выглядела спокойной и уверенной в новом платье со складками, она надела серьги, которые мы ей подарили на день рождения. Ее девчоночья стеснительность уже начала уступать место взрослому самообладанию. Она прочла гораздо больше, чем я за всю свою жизнь, и она ничего не забывает. Сехмет способна повторить те бессмысленные стишки, которые мы сочиняли вместе, когда она была ребенком. Знание для нее — все. Однажды она сказала мне откровенно: «Я не могу одновременно заниматься атлетикой и науками». И так она сделала свой выбор.

В такие вот вечера, когда я сижу вместе с семьей и друзьями и на столе перед нами расставлена еда, а в стенных нишах горят масляные светильники, я не могу понять, что я сделал, чтобы заслужить такое счастье. А в минуты более мрачные беспокоюсь, что моя работа может поставить все это под угрозу — поскольку, если со мной что-нибудь случится, какая жизнь их ожидает? И я не могу не спрашивать себя: почему этой жизни мне недостаточно? И чем я буду жить, когда мой отец отойдет в иной мир, дочки выйдут замуж и разъедутся по другим домам, а Аменмес будет где-нибудь учиться — может быть, в Мемфисе, — и мы с Танеферет окажемся наедине друг с другом, в преддверии нового, непривычного спокойствия последних лет нашей жизни?

— Отец, я вот тут подумала: а почему у девочек нет возможности получить образование и как-то продвинуться в нашем обществе?

Сехмет откусила кусочек мяса газели, наблюдая за впечатлением, которое произвело ее заявление.

— Очень вкусно, кстати, — пробурчала она с набитым ртом.

Нахт, Хети и мой отец весело воззрились на меня.

— Но у тебя же было множество возможностей!

— Только потому, что Нахт учил меня таким вещам, каким не стал бы учить никто другой.

— И она оказалась замечательной ученицей, — с гордостью вставил тот.

— Но мне кажется, из-за того, что я девочка, у меня было меньше возможностей учиться, чем у мальчиков, потому что в нашем обществе все построено на превосходстве мужчины над женщиной. И это нелепо! Таков наш современный мир. Если у меня растут груди, это еще не значит, что я потеряла рассудок!

Отец неожиданно закашлялся, словно кусок попал ему не в то горло. Нахт принялся хлопать его по спине, но он все кашлял и кашлял со слезами на глазах. Я-то знал, что эти слезы выступили от смеха — просто он не хотел ставить Сехмет в неловкое положение. Я подмигнул ему.

— Ты во многом права, — сказал я ей. — И если ты решила, что хочешь чего-то достичь, тебе придется быть очень стойкой.

— Я решила! И замуж выходить я тоже пока не хочу. Я хочу учиться дальше. Я буду врачом!

Она обернулась и посмотрела на мать. Мне сразу же стало ясно, что они уже обсуждали это между собой. Я взглянул на Танеферет, и она ответила мне взглядом, в котором читалась безмолвная просьба: «Пожалуйста, будь тактичен!».

— Но, моя дорогая и любимая дочь… — начал я, чувствуя шаткость своего положения и желая, чтобы Нахт сказал что-нибудь в мою поддержку.

— Да, мой дорогой и любимый отец?

Я замешкался, подбирая самые убедительные слова.

— Женщины не становятся врачами.

— Ну, вообще-то становятся, — вмешался Нахт, чем вовсе мне не помог.

— Какая разница, даже если этого и не бывало раньше? Это то, чем я хочу заниматься! В мире столько страданий, и я хочу это изменить. И невежества тоже слишком много. Знания могут уменьшить страдания и невежество. И вообще, зачем же ты назвал меня Сехмет, если не хотел, чтобы я становилась врачом?

— Да, зачем ты назвал ее Сехмет? — встряла Неджемет, почувствовав удобный момент, чтобы принять участие в разговоре.

— Потому что это означает «обладающая могуществом», — сказала Танеферет.

— Сехмет, Богиня-львица, может насылать болезни, но она может и отзывать их, — ответила сама Сехмет.

— Я вижу, ты многому научилась у своего духовного отца, — сказал я.

— Мы с ним многое обсуждали, — возразила она.

Почему-то я почувствовал себя единственной фигурой на игровой доске, которая так и не продвинулась дальше первой клетки.

Внезапно с дальнего конца стола заговорил мой отец:

— Из нее получится великолепный врач. Она спокойна, методична, и на нее приятно посмотреть. Чего не скажешь об этих вонючих и сварливых стариках, что машут в воздухе горящими пучками трав и заставляют тебя пить собственную мочу. Я, например, несомненно доверил бы ей приглядывать за собой, когда стану старым и больным.

Сехмет поглядела на меня с торжествующей улыбкой.

— Ну что же, первый пациент тебе обеспечен, — сказал я. — Но ты ведь понимаешь, что это значит?

Она глубокомысленно кивнула.

— Это значит, что мне придется много лет учиться, причем вдвое лучше, чем все остальные, потому что я буду единственной девочкой среди множества мальчиков. И я должна буду противостоять сопротивлению официальных кругов и оскорблениям со стороны ограниченных учителей старой школы. Но я справлюсь.

Я не мог придумать, что еще противопоставить ее желанию, к тому же, по правде сказать, я гордился ее решимостью. Всем сердцем поддержать дочь мне мешало сознание предстоящей ей борьбы, а также большой вероятности поражения, не из-за какой-либо слабости с ее стороны, а из-за неприятия ее выбора закосневшей системой.

Я как раз собирался что-нибудь сказать, когда со двора донесся резкий лай Тота. Короткий стук в дверь заставил всех нас примолкнуть. Я поднялся и, подойдя к двери, открыл ее. За порогом стоял высокий широкоплечий и недружелюбный человек в форменной одежде дворцовой стражи. Позади него стояли стражники с мечами, поблескивавшими в свете масляной лампы, что стояла в нише возле двери.

— Я знаю, зачем ты пришел, — тихо сказал я ему прежде, чем он успел открыть рот. — Пожалуйста, дай мне несколько минут.

Я повернулся лицом к комнате. Мое семейство глядело на меня.

Танеферет говорит, что у нас всегда есть выбор, но порой это не так. Я попросил Хети пойти со мной, а Нахта — остаться и продолжать праздновать. Сехмет вышла на кухню вместе со мной. Она пристально поглядела на ожидавших снаружи стражников и кивнула.

— Не волнуйся, отец. Работа — это важно. То, что ты делаешь, — это важно. Я понимаю. Когда ты вернешься, мы все будем тебя ждать.

Она широко улыбнулась и поцеловала меня в щеку.

И вот мы снова переправляемся через Великую Реку — Хети сидит напротив меня, а Тот скорчился у моих ног, поскольку он не доверяет коварству лодок и воды. Я поднял голову и поглядел на черный океан ночи, поблескивающий мириадами таинственных звезд. Мне вспомнилось старое изречение, не раз слышанное от деда: самое важное — не бесчисленные звезды, но великая тьма между ними. Выцветшие древние свитки папируса, которые показывал мне сегодня Нахт, с колонками цифр и знаков, казались лишь грубой человеческой интерпретацией этой величайшей из тайн.

Гребцы искусно подвели барку к дворцовой пристани, и черная вода тихо плеснула о посеребренные луной камни. Хаи уже ждал нас. Колышущиеся языки пламени в кованых медных чашах бросали свет на его костистое лицо, искаженное беспокойством, которое он тщетно пытался скрыть. Я представил Хети как своего помощника — тот, опустив голову, держался на почтительном расстоянии. Хаи внимательно оглядел его и кивнул:

— Вы отвечаете за его поведение и молчание, — промолвил он.

— Ну и зрелище! — сказал Хети, раздувая щеки. — Это место напоминает мне школу с особенно жестокими порядками. Там всегда есть большие мальчики и маленькие мальчики. Всегда есть те, кто использует кулаки, и те, кто использует мозги. Есть деспоты, воины, дипломаты, слуги. И всегда найдется какой-нибудь странный ребенок, где-нибудь в сторонке, который мучает несчастных животных, медленно доводя их до смерти… Так вот это Эйе, — заключил он.

Мимо нас проплывали залитые лунным светом берега; мы двигались по каналу к Великой Реке. Прежде чем заговорить, я какое-то время наблюдал, как черная вода исчезает под килем.

— Ты разглядел знаки на обратной стороне крышки? В особенности черный круг? Это какой-то язык…

Хети покачал головой.

— Я заметил, что у того, кто это сделал, нездоровое воображение и тяга к крови и потрохам, — отозвался он.

— Однако он образован, обладает определенными умениями и почти наверняка принадлежит к элите. Его одержимость кровью и внутренностями, как ты говоришь, вызвана тем, что они имеют для него какое-то особое значение. Они существуют скорее как символы, чем сами по себе.

— Скажи это той девушке без лица, или тому парню с раздробленными костями, или новой таинственной жертве, лишившейся головы, — ответил Хети вполне здраво.

— Это не то же самое. И еще — правы ли мы, предполагая, что во всех случаях имеем дело с одним и тем же человеком?

— Ну, нам стоит только поразмыслить над взаимосвязями, выбором времени и почерком преступлений.

— Я уже думал. Да, приемы одни и те же. И та же одержимость разложением и разрушением… И еще… во всех этих случаях я ощущаю любовь к красоте и совершенству. И даже почти печаль. Нечто вроде гротескной жалости к жертвам.

Хети взглянул на меня так, словно я сошел с ума.

— Когда ты говоришь такие вещи, я рад, что нас никто не слышит. Какая печаль может быть в том, чтобы срезать прекрасной девушке лицо? Я здесь вижу только кошмарную, извращенную жестокость. И кроме того, чем это нам поможет?

Какое-то время мы сидели молча. Свернувшийся возле моих ног Тот глазел на луну. Хети, конечно же, прав. То, с чем мы столкнулись, было, скорее всего, просто безумием. Не придумываю ли я закономерности там, где их, возможно, нет? И тем не менее я чувствовал нечто. За всеми этими убийствами и жестокостью, за угрозой уничтожения святынь и разрушения крылось нечто более глубокое и темное: нечто наподобие поиска или видения. Но если мы правы и за все эти происшествия нес ответственность один и тот же человек, тогда вставал более серьезный вопрос: зачем? Зачем он это делает?

— А еще я думаю, что тот, кто это сделал, хочет показать нам, что он принадлежит к узкому кругу, чтобы еще больше усилить свою угрозу. То есть, фактически, игра состоит отчасти и в том, чтобы мы почувствовали, что он за нами наблюдает, — продолжал Хети.

И когда он это произнес, я внезапно понял, что у всех этих подарков и смертей есть еще один общий элемент.

Рахотеп, Расследователь тайн.

Мы как раз приблизились к причалу, так что вместо того, чтобы поделиться с Хети этой странной мыслью, я решил дать ей время отлежаться у меня в голове. Она казалась слишком глупой и тщеславной, чтобы высказывать ее вслух.

Царский кортеж вступил в огромный зал для совещаний в Карнакском храме, шум и крики смолкли, словно перед началом спектакля. Ослепительный свет позднего утра лился из ряда верхних окон в сложенный из камня зал. По толпе собравшихся прокатился шепот, эхом отдаваясь от величественных колонн, и затем стих.

Тутанхамон и Анхесенамон вместе шагнули на помост, попирая маленькими царственными ногами фигуры врагов государства, изображенные на ступенях. Они повернулись и уселись на троны в ярком круге света. Они были похожи на маленьких богов — и вместе с тем выглядели такими молодыми! Их безукоризненной формы руки сжали подлокотники тронов в виде резных львиных лап, как если бы они повелевали и самой дикой природой. Я заметил, как Анхесенамон быстро прикоснулась к руке мужа, словно подбадривая его. В белых льняных одеждах, в великолепных ожерельях, украшенных головой коршуна и распростертыми крыльями, они сияли славой.

И что за гротескную процессию представляли собой члены совета! Древние старики, сгорбленные, поддерживаемые слугами, которые оставили свои лучшие дни давным-давно в прошлом; лица с несмываемой печатью привычной для их положения роскоши и продажности, с навечно застывшей на них высокомерной усмешкой — она читалась и в морщинах стариков, и во вкрадчивой самоуверенности молодых. Мягкие руки, отвисшие животы… Жирные трясущиеся щеки, почти женоподобные рты, наверняка полные остатков гнилых зубов… Члены совета с быстрыми, смышлеными взглядами, оценивающими постоянные изменения в политической ситуации и возможные ходы многомерной игры, которую они ведут между собой. И тираны — эти дородные, пышущие злобой громилы, вечно выискивающие жертву, кого-нибудь, на кого можно напасть, а затем обвинить. Я вдруг понял, что один из этих последних пристально смотрит на меня. Это был Небамон, начальник городской Меджаи. Судя по всему, он пребывал в несказанной ярости из-за моего присутствия на этом элитном сборище. Я приветствовал его дружеским кивком, с виду полным почтения. Я надеялся, что он оценит всю глубину иронии, с которой был сделан этот жест. Затем я повернулся и принялся глядеть на царя. В конце концов, когда воцарилось абсолютная тишина, Тутанхамон заговорил. Его голос был высоким и не сильным, однако разносился громко и ясно в тишине огромного помещения.

— Сооружение Колонного зала в честь Амона-Ра, Царя Богов, осуществлялось в равной степени на деньги этого храма и нашей собственной царской казны. Это — знак единства наших целей. Строительство этого замечательного памятника было начато по приказу моего деда, Аменхотепа III. Он был бы горд, если бы увидел, как то, что он задумал много лет назад, было наконец приведено к величественному завершению силами его внука.

Тутанхамон помедлил, прислушиваясь к выжидающему молчанию, царившему в комнате.

— Наша страна сама по себе — великолепное здание, огромное сооружение, которое пребудет вечно. Мы, все вместе, строим новое государство — и этот новый зал, высочайший и наиболее впечатляющий из всех, что стоят или когда-либо стояли на земле, служит свидетельством наших побед и устремлений, а также нашей близости к богам. Я приглашаю всех вас, великих мужей совета этого великого города и Обеих Земель, присоединиться к нам на этом праздновании в его честь, ибо вы принимали участие в его строительстве, и мы желаем соединиться с вами в его славе!

Его тихая речь была поддержана молчаливым откликом собрания. Многие согласно кивали, довольные тем, что он не забыл никого из них.

— А сейчас я приглашаю Эйе, нашего регента, Отца Бога, который так хорошо служил нам все это время, обратиться к вам от нашего лица еще по некоторым государственным вопросам.

Возможно, я был не единственным, кто отметил новый и любопытный намек на напряжение в искусно употребленном царем прошедшем времени. Эйе наверняка должен был услышать это, с его-то вниманием к тончайшим нюансам, однако он не подал вида. Регент медленно выступил вперед из тени, скрывая боль, грызущую его старые кости словно собака, и занял положенное ему место ступенькой ниже царя с царицей. Он обвел властным взглядом лица перед собой. Его лицо было изможденным, взгляд — безжалостным и немигающим. Затем, своим почти лишенным интонаций голосом, он начал оглашать обширный, безжизненный, формальный ответ царю и собранию. Я поглядел вокруг: слушатели подались вперед, ловя каждое слово, словно были очарованы не содержанием речи, но его неотразимым спокойствием, гораздо более эффективным, нежели несдержанная и пустая шумливость. Закончив, Эйе обратился к настоящей повестке дня.

— Вслед за постыдным и недопустимым происшествием на празднестве было проведено тщательное расследование, со всей расторопностью и умением, на какие только способна наша городская служба охраны правопорядка.

Он принялся всматриваться в толпу, пока не обнаружил Небамона, и кивнул ему. Окружавшие начальника Меджаи люди тоже закивали, выражая ему почтение. Небамон моментально надулся от гордости.

— Зачинщики сознались и были посажены на кол, вместе с женами, детьми и всеми членами их обширных семей. Тела были выставлены напоказ на городских стенах. И хотя нет наказания, достаточного для подобного преступления, урок был преподан, и проблема, таким образом, полностью решена.

Он помедлил, оглядывая советников, словно вызывая их оспорить такую оценку правосудия и налагаемых оным наказаний.

— Глава городской Меджаи заверил меня, что впредь подобных нарушений общественного спокойствия не будет, и я поверил его слову. Его оперативность в расследовании этой смуты, а также дисциплинированность и усердие, проявленные им при аресте и наказании виновных, могут быть признаны образцовыми. Я лишь желал бы, чтобы другие трудились с такой же самоотдачей. Ввиду вышесказанного мы даруем ему, в знак признания его заслуг, ожерелье «золото славы», а также с этого дня удваиваем бюджет городской Меджаи, находящейся под его началом.

Небамон прошествовал через восхищенную толпу, принимая знаки одобрения и приветствия, кивки и похлопывания, и наконец со склоненной головой предстал перед костлявым стариком. Когда Эйе возложил ожерелье на толстую шею моего начальника, я ощутил желание подойти и избавить его от этой вещи. Ибо кто из присутствующих знал о несправедливостях и жестокостях, которые он совершил над невинными людьми ради этого момента, ради этого золота? В моей груди теснилось отвращение. Небамон поднял голову, жестами поблагодарил Эйе, царя и царицу, затем повернулся и направился обратно к своим приспешникам. По дороге он наделил меня холодным победным кивком, и я понял, что он воспользуется своими новыми почестями, чтобы еще больше осложнить мне жизнь.

— Порядок — это самое важное, — продолжал Эйе. — Мы восстановили Маат на территории Обеих Земель, и я не позволю ни преступникам, ни войскам неприятеля нарушать стабильность и безопасность нашего государства!

Регент говорил так, словно все должно было свершиться по его слову, словно бы он один был вершителем этого порядка.

— Поэтому давайте теперь обратимся к вопросу о войне с хеттами. Мы получили донесения о боевых успехах — завоеваны новые земли, а существующие города и торговые пути обеспечены всем необходимым, их оборона усилена. Вскоре мы ожидаем получить от хеттов условия для ведения переговоров. Старые враги Обеих Земель отступают!

В ответ на это пустое заявление раздалось лишь несколько угодливых хлопков, поскольку все знали, что война далеко не выиграна и битва с хеттами — которая представляла собой лишь последнее столкновение в нескончаемой борьбе в пограничных областях и странах лежащих между двумя государствами, — не может разрешиться так запросто.

— Если у нас с моими досточтимыми друзьями и коллегами больше не осталось тем для обсуждения, — продолжал Эйе, — предлагаю на этом закончить и перейти к пиру.

Он обвел своих слушателей мрачным взором. В зале царило молчание, и я видел, что никто не осмеливается противоречить регенту.

Все простерлись ниц, медленно и неубедительно, словно стая пожилых дрессированных обезьян, и Эйе, идя впереди Анхесенамон и Тутанхамона, спустился с помоста.

Когда я выходил из ворот храма, из толпы, собравшейся позади шеренги стражников, внезапно вынырнул Хети.

— Пойдем скорее, — проговорил он, задыхаясь.

— Еще одна жертва?

Он кивнул.

— Но на этот раз убийцу потревожили за работой. Поспешим.

Я заколебался. Вообще-то, сейчас Симут собирался допрашивать всех, кто имел доступ в царские покои, а я должен был при этом присутствовать. Но я понимал, что выбора у меня нет.

Стараясь не срываться на бег, я шел быстрым шагом, уже по памяти, к царским покоям. Сейчас, днем, я подмечал здесь больше людей: группы чиновников, иностранные посланники, представители и властители, которых принимали в различных комнатах. Я показал свой пропуск стражникам, которые тщательно изучили его и только потом позволили мне пройти. По крайней мере здесь охрана была усилена.

— Проведите меня к Симуту. Быстро! — приказал я.

Симут с Хаи ждали меня в кабинете главного писца.

Когда я вошел, оба кисло посмотрели на меня.

— Прошу прощения. У меня было другое неотложное дело.

— Какое неотложное дело может быть важнее этого? — осведомился Хаи.

Симут молча протянул мне свиток папируса. Я просмотрел список, состоявший не более чем из десятка имен: распорядители царского имения, министры Севера и Юга, главный министр Хуи, главный управляющий, главный казначей, носитель правого опахала…

— Всех тех, кто входил в царские покои за последние три дня, я собрал и опросил. Жаль, что вы не смогли присутствовать. Им не понравилось, что их заставляют ждать, и не понравилось, что им задают вопросы. Подобные расспросы вносят свою лепту в общую тревожную атмосферу во дворце. Боюсь, мне ничего не удалось обнаружить. Никаких показаний против кого-либо из них, — сказал Симут.

— Вы хотите сказать, они все заявили, что имеют алиби? — спросил я, раздраженный поведением Симута и собственным беспокойством из-за отсутствия какого-либо прогресса. Он был прав, я должен был быть вместе с ним. Симут кивнул.

— Разумеется, мы сейчас все проверяем, и утром я представлю вам другой отчет.

— Но где они сейчас?

— Я попросил их оставаться здесь, пока вы не поговорите с ними. А что еще я должен был сделать? Уже темно, и они в ярости, что не могут вернуться домой к своим семьям. Они уже заявляют, будто их держат под замком в царских покоях! — Он фыркнул.

— Ну, учитывая, что стоит на карте, это последняя из наших забот. Кто эти люди? Я имею в виду, на чьей они стороне?

Хаи моментально наскочил на меня.

— Они на стороне царя, а также Обеих Земель! Неужели вы смеете предполагать что-либо иное?

— Да, я понимаю, такова официальная версия. Но кто из них — люди Эйе?

Хаи с Симутом неуверенно переглянулись. Наконец Симут ответил:

— Все.

Пенту расхаживал взад и вперед, сложив руки за спиной; на его надменном угловатом лице ясно читалось напряжением. Как только я вошел и занавеска за моей спиной задернулась, он окинул меня оценивающим взглядом, словно надоедливого пациента.

— Ну, и зачем вам понадобилось меня видеть?

— Я понимаю, что вы заняты. Как здоровье царя?

Лекарь взглянул на Хаи, который кивнул, показывая, что тот должен ответить.

— Он перенес приступ беспокойства. И не в первый раз. Его ум чувствителен и легко уязвим. Со временем это пройдет.

— И как вы его лечите?

— Я боролся с недугом, вознося весьма действенную молитву Гору о защите от ночных демонов.

— И она ему помогла?

Лоб лекаря собрался складками, и он ответил тоном, подразумевавшим, что я лезу не в свое дело:

— Разумеется. Я также убедил царя выпить целебной воды. Сейчас он уже значительно спокойнее.

— Что это за целебная вода? — спросил я.

Пенту тяжко вздохнул.

— Чтобы вода приобрела магические свойства, ее следует пропустить над священной стелой, и когда она впитает в себя всю силу резного изображения, вновь собрать.

Он воззрился на меня, с вызовом ожидая дальнейших вопросов.

Мы помолчали.

— Благодарю вас. Мир медицины мне совершенно неизвестен.

— Очевидно. Что ж, если это все… — раздраженно проговорил Пенту, намереваясь уйти, но Хаи сделал успокаивающий жест, и лекарь остался на месте.

Настало время объясниться.

— Позвольте говорить ясно и конкретно. К настоящему моменту было три успешных попытки проникновения в самое сердце царских покоев. Каждый раз туда подкидывали предмет, угрожавший царю как в физическом смысле, так и — по крайней мере в силу намерения — в метафизическом. У меня также есть причины предполагать, что тот, кто это сделал, обладает знаниями в фармакопее…

— На что вы намекаете? — вскричал Пенту. — Этот человек хочет сказать, что я или мои подчиненные находятся под подозрением?

Лекарь гневно воззрился на Хаи.

— Простите меня, если я выразился неточно. Мои соображения вызваны совсем другими событиями, произошедшими за пределами дворца. Но я сказал бы, что подобное положение вещей, а также последствия, которые оно может иметь для душевного здоровья царя, должны быть для нас вопросом первостепенной важности. Поскольку, если злоумышленник способен проделывать подобные вещи с такой легкостью, есть ли что-либо еще, на что он не отважится?

Мы с лекарем молча смотрели друг на друга.

— Почему бы нам всем не присесть? — дипломатично предложил Хаи, воспользовавшись моментом.

Мы уселись на низкие скамьи, расставленные вдоль стен комнаты.

— Прежде всего, — продолжил я, — поскольку у меня есть причины полагать, что этот человек действительно может сам оказаться врачом, мне было бы полезно понять, как работают дворцовые лекари и кто из них имеет непосредственный доступ к царской особе.

Пенту напряженно откашлялся.

— Будучи главным лекарем Севера и Юга, только я могу непосредственно приближаться к царю. Ни один другой врач не имеет права находиться рядом с ним без меня. Все снадобья одобряю и прописываю я. Разумеется, на нас также возложена забота о царице и других членах царской семьи, а также обо всех обитателях царских покоев, включая слуг.

— Вы сказали — «о других членах царской семьи». А разве, кроме царицы, есть еще кто-то?

Лекарь бросил взгляд на Хаи.

— Я имел в виду членов семьи в широком смысле, то есть и те семьи, что служат царю и царице, — отозвался он подозрительно безразличным тоном.

— Сколько всего лекарей служат при дворе?

— Все лекари Обеих Земель находятся в моей полной власти. Среди нас лишь немного таких, кто полностью сведущ во всех аспектах мистерий, но имеются специалисты по глазам — как левому, так и правому, — по желудку, зубам, анусу и внутренним органам, и любого можно вызвать по первому требованию.

— Насколько я понимаю, у профессиональных лекарей имеется также некое иерархическое разделение?

— Ну конечно же, имеется! — прошипел Пенту. — Неужели вы не видите, насколько велики различия между каким-то рыночным костоправом и теми из нас, кто получил теоретическую подготовку и обладает знанием книг, позволяющих нам проводить необходимое лечение при помощи растений и магии?

— А что это за книги? Меня очень интересуют такие книги, — заметил я.

— Интересоваться ими можете сколько хотите, но эти книги тайные — в том-то все и дело!

Я умиротворяюще улыбнулся.

— Прошу прощения. А в настоящее время царь получает какие-либо лекарства? Не считая целебной воды?

— Он вполне крепок физически, здоровье у него в полном порядке, однако я все же прописал ему сонное питье. Он пережил серьезное потрясение. Ему следует отдохнуть перед завтрашним днем. Не следует его тревожить. Я буду сидеть с ним всю ночь.

Я поспешил на встречу с Хети, назначенную в том городском квартале, куда отправляются люди после тяжелого рабочего дня в чиновничьих конторах. Оговоренное время встречи уже давно прошло; улицы и проходы между домами освещались лишь масляными светильниками, горевшими в маленьких окошечках. Узкие переулки были полны пьяных, чиновников и рабочих — кто-то шел молча и торопливо, другие разгуливали шумными компаниями, горланя и перекликаясь. Девицы с обнаженными грудями и стройные, верткие юноши, а также те, кто мог бы сойти и за тех, и за других, сновали в толпе, едва заметно прикасались к мужчинам и оглядывались через плечо, ныряя в темные дверные проемы, что вели в крошечные каморки за занавесками, где они занимались своим ремеслом. Одна из девушек заговорила со мной. «Я могу научить тебя таким наслаждениям, каких ты себе и не представлял», — пробормотала она измученным голосом.

Я отыскал низкую, без надписей дверь в длинной стене, что уходила вбок от основной улицы. Миновав могучего привратника за тяжелой дверью, я оказался в нешироком проходе. Обычно подобные места представляют собой скопище душных низких комнатушек с потолками, черными от скопившейся за много ночей свечной копоти, но здесь меня ждало нечто совершенно иное. Я увидел перед собой множество комнат и внутренних двориков. Все, что предстало моим глазам, было высочайшего качества: роскошные настенные росписи, дорогие предметы искусства, наилучшие ткани на стенах. На всем лежал лощеный отблеск успеха, повсюду толпились модно одетые, преуспевающие люди со своими спутниками и спутницами, они пили и болтали; над кружками с пивом, кубками с вином и тарелками с обильными яствами слышались обрывки фраз, веселые голоса и раскаты хохота. В поле моего зрения появлялись и пропадали лица: накрашенная женщина в дорогих одеждах, ржущая как лошадь, с возбужденными глазами; пожилой краснолицый господин с широко раскрытым ртом, словно у орущего младенца; острый профиль мускулистого, сального молодого человека, который стоял за углом, ни с кем не разговаривая, но наблюдая за всем, выжидая удобного момента — гиена на пиру.

На стенах красовались сцены совокупления: мужчин с женщинами, мужчин с мужчинами, мужчин с мальчиками, женщин с женщинами. На лице каждой фигуры застыл карикатурно-экстатический оскал, набросанный несколькими штрихами красной и черной краски. Невероятно огромные члены торчали вверх. Были представлены различные способы проникновения. Подобные рисунки я видел на ходящих по рукам и конфискованных сатирических папирусах, но никогда — воспроизведенными в большом масштабе.

Хети ждал меня. Я заказал кувшин вина у немолодого слуги, чья пятнистая бледная кожа имела такой вид, словно не видела солнца уже много лет.

— Я старался пить очень медленно, — сказал Хети, напоминая мне, насколько я опоздал.

— Высший балл за самодисциплину, Хети.

Мы отыскали тихий угол и повернулись спинами к посетителям, не желая, чтобы наше присутствие заметили чьи-то лишние глаза, ибо ни один стражник-меджай не будет вести себя беззаботно в подобных местах. Их посещает множество богачей, занимающихся далеко не праведными делами, и возможно, им доставило бы немалое удовольствие застать блюстителей закона, таких как мы с Хети, там, где мы вряд ли могли рассчитывать на друзей.

Нам подали вино. Как я и ожидал, оно было слишком дорогим и не очень-то хорошим. Я пытался приспособиться к странному соседству двух разных миров: дворца Малькатта с его безмолвными каменными коридорами и высокопоставленными сановниками, поглощенными тайной драмой власти и предательства, и этим игралищем шумной ночной жизни. Подозреваю, что и там и тут происходило одно и то же — еженощные требования мужской похоти и ее удовлетворение.

— Есть новые зацепки? — спросил я.

— Я тут поспрашивал кое-кого. Дело сложное, поскольку эти детишки теперь прибывают со всех концов страны. Среди них попадаются рабы или пленники, другим просто не терпится сбежать из засиженной мухами дыры, которую они зовут своим домом, и проложить себе путь к золоту городских улиц. Большинство приходит, поддавшись на обещания местных вербовщиков, но многих продают даже их собственные семьи. Вавилоняне, ассирийцы, нубийцы… Если везет, они в конце концов оказываются в Фивах или Мемфисе.

— Или же, если удача отворачивается, где-нибудь в менее романтических местах — в каком-нибудь гарнизонном городишке вроде Бубастиса или Элефантины, — подхватил я. — Ни там, ни здесь их не хватает надолго. Предложить они могут одно — свою красоту и свежесть. Как только этого не остается… они годятся только в человеческие отбросы.

Я огляделся по сторонам и заметил на молодых лицах печать разрушения, порожденного необходимостью ночь за ночью служить всем этим требовательным клиентам. Отчаянные, сияющие лица, улыбающиеся слишком широко, слишком нарочито, пытающиеся угодить сверх меры; миловидные девушки и юноши, словно живые куклы, на коленях у безобразных мужчин, которые могут себе позволить купить новую плоть — хоть каждую неделю, хоть раз в год. Все выглядели преувеличенно возбужденными и буйными. Мимо нас прошла молодая женщина с поблекшими глазами; у нее был отрезан нос. Выглядела она так, словно двигалась на невидимых ниточках, управляемая невидимым кукловодом. Потом она скрылась в толпе.

— Однако вот что интересно: многие из них, помимо прочего, провозят через границу или вниз по реке незаконные снадобья, это входит в сделку. Такой метод доставки дешев. Все знают, что такое происходит, и если говорить об отдельных людях, то количество наркотиков слишком мало, чтобы вызывать тревогу. Стражей на границах подкупают или же взяткой служит возможность по-быстрому утолить похоть, а если для вида и ловят нескольких человек, то выгода оказывается гораздо выше убытков.

— В каком замечательном мире мы живем, — заметил я.

Хети хохотнул.

— Да уж, небольшое усовершенствование ему не повредит!

— И он становится все хуже, — добавил я мрачно.

— Ты всегда так говоришь. Думаю, если однажды действительно произойдет что-нибудь хорошее, ты не будешь знать, что сказать, — отозвался Хети с обычным для себя невыносимым оптимизмом. — Ты еще несчастнее Тота, а ведь он всего лишь глупое животное!

— Тот вовсе не несчастен. И он далеко не настолько глуп, как большинство двуногих созданий, что ты видишь вокруг. Он мыслитель.

Я отхлебнул вина.

— Кто владелец этого заведения?

Хети пожал плечами.

— Очевидно, тот, кто владеет большинством домов в этом квартале. Скорее всего, какое-нибудь из больших семейств, связанное с храмами, которые, несомненно, получают хороший процент с доходов.

Я кивнул. Не секрет, что огромные богатства храмов складывались из разнообразных и весьма выгодных капиталовложений по всему городу и в других номах государства.

— А с кем у нас встреча?

— С управляющей. Она смышленая женщина.

— Не сомневаюсь, сердце у нее из чистого золота.

Время близилось к полудню, и белое солнце охватывало все и вся своим безжалостным взглядом. Город был пропечен до сухой твердой корки, буро-желто-белой на жаре. Я поглядел вверх: то показываясь, то вновь пропадая в ослепительном зное, в небе парил сокол; его темные, широко распростертые крылья едва заметными движениями направляли парение птицы в потоках горячего воздуха пустыни. Это был Гор, чей правый глаз — солнце, а левый глаз — луна. Что он видел, глядя с высоты на наш странный маленький мир статуй и чудовищ, толп и парадов, храмов и лачуг, зажиточных домов и свинарников? Что мог он подумать о группе крошечных фигурок, что под защитой хлипких зонтов двигалась медленной церемониальной процессией вдоль Аллеи сфинксов, обсаженной идеально подстриженными деревьями, в направлении Южного храма? Замечал ли он меня, наряженного, словно актер, в белые жреческие одежды? Видел ли он всех нас, в нашем зеленом мире полей и деревьев, теснящихся вдоль блестящей змеи Великой Реки и окруженных бесконечностью вечной Красной земли? Что он видел там, за горизонтом? Я не отрывал от сокола глаз; он же помедлил над нами еще немного, а затем повел крыльями и косо спланировал в сторону реки, исчезнув потом за крышами домов.

Царь с царицей прошествовали из храмового комплекса обратно на Солнечный двор, где жрецы опустились перед ними на тщательно выметенную землю, и через колоннаду вышли к ожидавшей их колеснице, которая быстро унесла их прочь в коротком взблеске золота.

Прежде чем последовать за ними и отбыть вместе с Симутом на его колеснице, я оглянулся на заполненный толпой двор перед Колонным залом и увидел Эйе: он стоял в центре толпы, наблюдая за тем, как мы уезжаем, неподвижный словно камень. Казалось, волны спешных догадок и всеобщего волнения разбивались о него, расходясь кругами по сторонам. Очень скоро новости распространятся по всему городу, по канцеляриям и общественным местам, зернохранилищам и сокровищницам, и официальное заявление появится сперва в Фивах, а затем с гонцами будет переслано во все крупные города — Мемфис, Абидос, Гелиополь и Бубастис, а также к югу от Элефантины и в гарнизонные городки в Нубии.

Вслед за царской колесницей мы возвратились к реке, где собравшаяся толпа выкрикивала молитвы и приветствия, и быстро погрузились на царскую барку, чтобы переправиться через реку. Царь с царицей оставались в отгороженном для них отделении, за опущенными занавесями. Когда барка отплыла от берега и крики с причала стихли, я услышал, как они тихо разговаривают друг с другом; слов было не разобрать, но слух мой уловил интонации ее голоса, успокаивающие и подбадривающие, в ответ на его более недовольный голос.

Корабль пристал возле дворца, и сошедшую на берег царскую чету быстро окружила защитная фаланга дворцовой стражи. Они поспешили внутрь дворца, словно сам солнечный свет таил в себе угрозу.

Хаи шел вместе со мной и Симутом, оживленно разговаривая. В кои-то веки он казался взволнованным.

— Эйе будет просто в ярости! — восторженно шептал он. — Он не ожидал ничего подобного!

— А вы ожидали, — уточнил я.

— Ну, мне лестно осознавать, что я был удостоен доверия царицы. Она не стала бы делать этого хода в великой игре, не заручившись предварительно поддержкой среди тех, кто к ней близок.

И поддержка ей понадобится, подумал я. Эйе крепко держал Обе Земли за горло; он до сих пор правил жречеством, чиновниками и казначейством. А Хоремхеб контролировал армию.

— Но чуть не случилась еще одна катастрофа! Еще чуть-чуть, и… Как такое могло произойти? К счастью, это не заставило царя передумать, — сказал Хаи.

Симут ощетинился:

— Главного архитектора вскоре доставят сюда для допроса!

— А вы, Рахотеп, так и не приблизились к раскрытию преступления, а злоумышленник, кажется, свободно действует не только в царских покоях, но еще и в Колонном зале, на территории самого священного храма! — проговорил Хаи, словно решил, что настало время поровну распределить между нами обвинения.

— Мы боремся с тенью, — ответил я.

— Что не означает ровным счетом ничего, — фыркнул он, к моему раздражению.

— Важно понять, как этот человек думает. Все, что он делает, — ключ к его разуму. Поэтому нам следует внимательно рассмотреть каждую ситуацию и попытаться расшифровать и выяснить ее значение. Проблема в том, что все наши усилия контролировать ситуацию сводятся на нет благодаря разногласиям, которые он тщательно создает среди нас. Для него это нечто вроде изящной игры. Он бросает нам вызов, предлагая понять его, разобраться в его мотивах и затем поймать. До сих пор мы ни в чем не имели успеха. Мы едва-едва начали принимать его всерьез. Или, возможно, мы приняли его слишком серьезно, потому что если бы мы не обращали внимания на то, что он делает, разве приобрел бы он какую-либо реальную власть?

— Вы говорите словно воин, который восхищается своим врагом, — саркастически отозвался Хаи.

— Я могу уважать его ум и ловкость, но это не значит, что я уважаю или восхищаюсь тем, как он их использует.

Когда я вернулся к себе, то дом казался покинутым. Внезапно я понял, как редко мне доводилось оказываться здесь в дневное время. Я чувствовал себя чужим, как иногда бывает с мужчинами в собственном доме. Я выкрикнул приветствие, но на мой голос отозвался только Тот, подбежавший ко мне с поднятым хвостом.

Я нашел Танеферет на крыше — она поливала растения. Какое-то время я просто молча стоял наверху лестницы, под портиком, глядя, как она движется среди горшков, уверенная, поглощенная своим делом. В ее темных как полночь волосах виднелись несколько серебряных нитей, которые она отказывается закрашивать или выщипывать, и правильно делает. Мы вместе уже столько лет — больше, чем я прожил до встречи с ней. И я понимаю, насколько мне повезло. Моя жизнь до нашей встречи кажется мне призрачной грезой из другого мира, а жизнь после — новой историей, вместе с нашими девочками, теперь уже почти что женщинами, и нашим поздним неожиданным сыном.

Она поставила лейку и выпрямилась, потирая спину; множество браслетов засверкали, приглушенно позвякивая и скользя по ее нежной коже. На мгновение мне пришло в голову, что они символизируют все эти годы, которые мы провели вместе, поскольку я дарил ей по одному браслету на каждую годовщину нашей свадьбы.

Потом Танеферет осознала, что я стою рядом. Она вопросительно улыбнулась, удивившись моему появлению здесь в такой час. Я подошел, и мы встали рядом — бок о бок, моя рука на ее плече, — молча глядя на открывшийся перед нами город. День клонился к вечеру, солнце перекатилось на ту сторону Великой Реки и висело теперь над западным берегом. Отсюда нам были видны все крыши в нашем, квартале, на них было тесно от вывешенного на солнце белья, сушащихся на жердях овощей, выброшенной или подобранной мебели и птичьих клеток.

— Твои растения цветут вовсю, — осторожно начал я, прерывая молчание.

— Все, что им нужно, — это вода и солнце, ну, еще немного внимания.

Танеферет окинула меня одним из своих многозначительных взглядов, но больше ничего не сказала. Как всегда, она сразу же прочла все по моему лицу, но не собиралась облегчать мне задачу. Она ждала, поигрывая бурым, свернувшимся в трубочку листком.

Я не знал, как приступить к делу.

— Мне надо уехать на несколько дней.

Танеферет продолжала вглядываться в горизонт, подставив лицо свежему легкому ветерку с севера. Она тряхнула головой, распушив гладкие черные волосы, и они недолгое время обрамляли ее лицо, пока она снова не пригладила их, собрав в блестящий пучок.

Я мягко развернул ее к себе и обнял, но тело ее оставалось напряженным в моих руках.

— Только не пытайся делать вид, будто все в порядке. Я боюсь.

Я прижал ее к себе еще сильнее, и она немного расслабилась.

— Ничто в мире не значит для меня больше, чем ты и дети. Я отдал Хети распоряжение присматривать за всеми вами и помогать, если вам что-то понадобится.

Она кивнула.

— И надолго ты уезжаешь?

— Дней на десять… во всяком случае, не больше чем на пятнадцать.

— То же самое ты говорил в прошлый раз. И обещал, что больше этого не повторится.

— Прости. Поверь, у меня не было другого выбора.

Танеферет окинула меня мрачнейшим из своих взглядов.

— Выбор есть всегда.

— Нет, ты неправа. Я не чувствую, что у меня есть какой-то выбор. Я чувствую, что нахожусь в ловушке обстоятельств, которые не в силах контролировать. И каждый мой шаг, в любую сторону, лишь заводит меня все дальше и дальше в эту ловушку.

— А я боюсь стука в дверь! Боюсь, что, открыв ее, обнаружу на пороге какого-нибудь угрюмого меджая с официальным выражением лица, который собирается с духом, чтобы сообщить мне дурные вести!

— Этого не произойдет. Я могу позаботиться о себе.

— Ты не можешь знать наверняка! Этот мир — слишком опасное место. И кроме того, я знаю, что ты никогда не чувствуешь себя так хорошо, как в самом сердце опасности!

Я ничего не мог ответить.

— Куда ты едешь?

— На охоту.

Она против воли рассмеялась.

— Нет, правда. Я сопровождаю царя к его охотничьим угодьям к северу от Мемфиса.

Ее лицо опять потемнело.

— Зачем?

Я провел жену вниз по ступенькам, и мы уселись в тени и спокойствии нашего маленького дворика. Тот наблюдал за нами из своего угла. Звуки окружающего мира — выкрики уличных торговцев, вопли детей, ответные вопли матерей — доносились до нас как будто издалека. Я рассказал ей все.

— Анхесенамон…

— Да?

— Ты доверяешь ей?

Я заколебался, и она заметила мою неуверенность.

— Будь осторожен, — сказала Танеферет. И собиралась добавить что-то еще, когда дверь на улицу со стуком распахнулась, и я услышал, как Туйу и Неджемет идут по проходу, споря о каком-то своем деле чрезвычайной важности. Неджемет прыгнула на дремлющего Тота, упав на него всем телом, но бабуин уже приучился сносить ее неуклюжие объятия. Туйу обняла нас обоих и уселась ко мне на колени, чтобы съесть кусочек какого-то фрукта. Я с восхищением смотрел на ее гибкую красоту, на ее сияющие волосы.

Танеферет пошла принести им воды. Моя средняя дочь тут же высказала мне то, что было у нее на уме:

— Я не уверена, что когда-нибудь выйду замуж.

— Почему это?

— Потому что я могу сама писать и думать, и присматривать за собой тоже могу сама.

— Но это еще не значит, что ты не встретишь кого-нибудь, кого ты полюбишь.

— Но почему мы должны любить только кого-то одного, если людей так много?

Я погладил ее по голове.

— Потому что любовь — это выбор, милая.

Она задумалась.

— Но все говорят, что они не могут совладать с собой…

— Это влюбленность. Настоящая любовь — нечто совершенно другое.

Туйу в сомнении сморщила личико.

— Почему другое?

В этот момент Танеферет вернулась с кувшином воды, и Туйу, ожидая моего ответа, налила нам четыре чашки.

— Влюбленность — это нечто романтическое и чудесное, это особенный период. Именно тогда чувствуешь, будто ничто другое не имеет значения. Но жить в любви год за годом, в совместном сотрудничестве — вот настоящий дар.

Туйу оглядела нас обоих, подняла глаза к небесам.

— Просто это звучит так старомодно! — проговорила она, потом засмеялась и принялась за воду.

Затем служанка вынесла на уже посвежевший вечерний воздух Аменмеса, только проснувшегося после полуденного сна. Он сонно и недовольно тянул вперед ручонки, требуя, чтобы его взяли, и я посадил его себе на плечи, чтобы он мог грохотать по птичьим клеткам своей маленькой палочкой. Вскоре все птицы уже возмущенно галдели. Тогда я спустил сына на землю, покормил медовой лепешкой и дал запить водой. Вернувшаяся Сехмет присоединилась к нам; она посадила маленького братика к себе на колени и принялась его забавлять.

После ежевечерней игры в сенет, в которую он играет со своими старыми приятелями, домой пришел мой отец. Мы обменялись приветствиями, и он прошел к своему обычному месту на скамейке; он сел в затененном уголке, обратив к нам свое морщинистое лицо. Девочки устроились рядом с ним и принялись болтать. Танеферет уже начала подумывать об обеде и отдала распоряжения служанке, которая поклонилась и исчезла в кладовке. Я выставил для всех тарелку инжира и налил нам с отцом по маленькой чашечке вина из оазиса Дахла.

— Возлияние богам, — проговорил он, поднимая свою чашку, и легко улыбнулся, мудрыми золотыми глазами наблюдая за тихой печалью Танеферет.

Я оглядел свою семью, собравшуюся вместе во дворе моего дома этим обычным вечером, и поднял собственную чашку в возлиянии богам, которые даровали мне подобное счастье. Несомненно, моя жена права: с какой стати мне рисковать этим настоящим, происходящим здесь и сейчас, во имя неведомого? И тем не менее тайна звала меня, и я не мог сказать ей «нет».

Солнце исчезло за плоскими крышами дворца Малькатта, и последние лучи света покидали долины. Длинное низкое плато западной пустыни за нашими спинами теплилось красным и золотым светом. Великое озеро было сверхъестественно плоским, его черная поверхность серебрилась, словно полированный обсидиан, отражая темное небо, лишь местами прерываясь вялой рябью от случайного плеска невидимой рыбы. Убывающая луна, словно изогнутая скорлупка белой лодки, висела в темнеющем густо-синем небе, где уже начинали появляться первые звезды. Слуги зажгли вдоль всего причала светильники и факелы, и вокруг запылали озера сумрачного оранжевого света.

Все необходимое для царского путешествия неспешно и старательно загружалось на огромный царский корабль — «Возлюбленный Амоном». Длинные изящные обводы судна поднимались к высоким носу и корме — прекрасных пропорций и украшенным резными фигурами; каюты были декорированы изображениями, на которых детально было показано, как царь попирает врагов в битве. Огромные паруса были убраны, и длинные весла до сих пор косо торчали в воздухе, опираясь на крышу кают; царские соколы на верхушках мачт простирали золоченые крылья в серебристом свете луны. Все сооружение, казалось, пребывало в совершенном равновесии на спокойной поверхности вод озера. Рядом с «Возлюбленным Амоном» был пришвартован другой корабль, почти столь же прекрасный — «Звезда Фив». Вместе они составляли замечательную пару — самый совершенный вид транспорта из изобретенных доселе любой цивилизацией, они были созданы для роскоши и построены с величайшим мастерством так, чтобы воспользоваться всеми существующими преимуществами ветра и воды: речными течениями, что вечно направлены вниз, к дельте, или же обратными северными ветрами, которые всегда смогут принести нас назад.

Симут присоединился ко мне на корме золоченого корабля. Позади нас скрывался из виду город. Фивы, где я родился и провел всю жизнь, темнели под ночным небом — сумрачные очертания предместий и кварталов бедноты, высящиеся стены храмов и пилоны, сияющие в лунном свете чистейшей белизной; и мне показалось, будто многолюдный город вдруг опустел, что он едва держится, сложенный из папируса и тростника, как будто он мог развалиться от одного дыхания враждебного ветра. Воображение способно покорять пространство, понял я, но сердцу это недоступно. Я подумал о спящих детях и Танеферет, лежащей без сна на ложе, рядом с которой продолжает гореть на столе свеча, и думающей обо мне, уплывающем вдаль на золоченом корабле. Я решил оставить Тота с ней, чтобы было кому охранять дом по ночам. Когда я уходил, вид у бабуина был несчастный, словно он понимал, что я надолго покидаю его.

— У вас там осталась семья? — спросил я Симута.

— У меня нет семьи. Я сделал свой выбор в самом начале карьеры. У меня и в молодости было мало близких, да и от них не было никакой помощи, поэтому я решил, что не буду скучать по ним, когда повзрослею. Моей семьей стала армия — и оставалась ею всю мою жизнь. Я ни о чем не жалею.

Это была самая длинная речь из всех, что я слышал от него до сих пор. Немного помолчав, словно взвешивая, может ли доверить мне более глубокие откровения, Симут продолжил:

— Думаю, это путешествие куда опасней, чем можно было подумать. Оберегать царя во дворце намного проще. Там, по крайней мере, мы в состоянии что-то предпринять для его безопасности. Там можно было бы ограничить круг допущенных лиц, держать под надзором входы-выходы… Здесь же может случиться все что угодно.

Я был согласен с ним — и тем не менее мы оставались в плену обстоятельств, от нас не зависящих.

— Что удалось узнать у главного архитектора храма об осквернении резных украшений? — поинтересовался я.

— Он сказал, что в последние недели на стройке царила полная неразбериха. Все отставали от графика, резьбу никак не могли закончить, и он нанял мастеров по рекомендации главного художника. Из-за спешки отступали от требований проверки и надзора, многие рабочие и мастера не были зарегистрированы как положено, а сейчас, разумеется, никто не возьмет на себя ответственность за работы на этом участке. Постороннему было не так уж сложно проникнуть в храм и добраться до резьбы.

Симут злобно поглядел на темную листву вдоль берега реки, словно за каждой пальмой притаились невидимые убийцы.

— Меня не больше, чем вас, радуют перспективы этого предприятия. Мемфис — настоящее змеиное гнездо.

— Мне это прекрасно известно. Я проходил там обучение. К счастью, у меня есть связи в городе, — отозвался он.

— А что вы думаете о Хоремхебе? — спросил я.

Симут уставился на темную воду реки.

— С военной точки зрения он великий военачальник. Но не могу сказать того же о его человеческих качествах.

В эту минуту к нам подошел младший офицер, отсалютовал Симуту и обратился ко мне:

— Вас требует к себе царь.

Могучее течение несло нас вперед, все дальше на север, к Мемфису. Симут и его стража несли вахту непрерывно. Я не знал покоя, не мог спать; на воде я чувствовал себя как в ловушке. Когда царь высказывал желание прогуляться, что случалось не часто, мы следили, чтобы прогулка проходила вдали от деревень. Но все равно, на любом поле и в любой пальмовой роще могла таиться опасность, поскольку мы представляли собой броскую мишень. Глядя с корабля, я видел нищие, жмущиеся в тени финиковых пальм деревеньки, где на узких, кривых, грязных улочках возились голые ребятишки и шныряли собаки, а семьи жили на головах друг у друга, вместе со своими животными, в халупах, мало чем отличавшихся от хлева. На полях женщины в удивительно ярких и чистых одеждах возделывали безукоризненно зеленые и золотые ряды ячменя и пшеницы, лука и капусты. Картина была идиллическая и мирная, однако внешность всегда обманчива: этим женщинам предстояло трудиться от восхода до заката, только чтобы выплатить зерновой налог на землю, которую они, скорее всего, арендовали у какого-то знатного семейства, живущего в довольстве и роскоши в богато обставленном особняке в Фивах.

Двумя днями позже могучие течения Великой Реки вынесли нас к южным владениям Мемфиса. Древние некрополи, выстроенные на границе с пустыней выше пахотных земель, и вечные храм и пирамида Саккары — первые великие сооружения в Обеих Землях — находились немного выше, на плато, и были не видны. Симут описывал и другие монументы, что лежали дальше к северу, но их мы также не могли видеть с реки: сияющие белые пирамиды Хуфу и его цариц, более поздний храм Хоремахета, а также великого Сфинкса, возле которого Тутмос IV воздвиг стелу Сна, на которой высек клятву очистить Сфинкса от наступающих песков, если станет царем — что и в самом деле произошло, хотя тогда у него не было законных прав претендовать на трон.

По сравнению с огромной столицей, медленно раскрывавшейся перед нашими глазами, Фивы вдруг показались маленьким поселением. Мы плыли довольно долго, глядя на множество отдельных храмовых комплексов, на обширные кладбища, граничащие на западе с пустыней, на предместья, где селился средний класс, и на кварталы бедноты, эти трущобы человечества, хаотические скопления лачуг, протянувшиеся в сторону бесконечной зелени полей. И повсюду, поднимаясь над низкими жилищами, вздымались белые стены, ограждавшие храмовые территории.

Мы отбыли вечером. Небо было молочно-белым от жары; на пристани собралась небольшая подавленная толпа провожающих. Течение быстро уносило нас прочь от великого города. Мы избежали возможных опасностей нашего официального визита. Здесь, на этом большом корабле, на Великой Реке, я чувствовал, что лучше контролирую ситуацию. Дальше к северу, на необъятных заболоченных просторах дельты, река начинала меняться, разбиваясь на бесчисленные рукава, которые все ветвились и ветвились, пока в конце концов, подобно огромному, замысловатому, непроходимому для судов вееру не впадали на севере в океан. Вечером мы причалили, выбрав место вдалеке от всех городов — даже местные деревушки лежали в отдалении. На ночлег мы расположились пораньше.

Главный царский охотник, сопровождаемый своим главным следопытом, махнул мне рукой. Как можно тише я пробрался сквозь невысокий кустарник к низкому хребту, откуда они наблюдали за водопоем. Я осторожно глянул поверх выветренного края откоса, и внизу передо мной открылось замечательное зрелище. Залитые вечерними лучами солнца, стада газелей, антилоп и несколько диких буйволов спокойно продвигались вперед, чтобы по очереди напиться воды, после чего принимались настороженно всматриваться в золотистые просторы саванны или опускали изящные головы, чтобы пощипать травы. Раньше днем следопыты расширили водопой, чтобы заманить к нему как можно больше животных; некоторые беспокойно обнюхивали темную землю, чуя людей, однако жажда притягивала их.

Главный охотник прошептал мне:

— Вода сделала свое дело. Теперь здесь будет хорошая охота.

— Однако льва так и не видно.

— Они могут долго обходиться без воды. К тому же, теперь они редко встречаются. Когда-то их было множество, так же как и леопардов, которых я вообще в жизни не видал.

— Так мы будем охотиться на то, что есть, или подождем еще?

Он погрузился в размышления, взвешивая возможности.

— Мы можем убить антилопу и оставить ее лежать. Может быть, лев учует ее и придет поживиться.

— Как приманку? — спросил я.

Он кивнул и сказал:

— Но даже если нам повезет и мы его встретим, необходимы великое искусство, огромная смелость и многолетняя практика, чтобы загнать и убить дикого льва.

— Вот и хорошо, что в нашей команде есть искусные охотники, которые смогут поддержать царя в момент его торжества.

Вместо ответа главный охотник обратил на меня чрезвычайно скептический взгляд.

Молчаливый следопыт, не сводивший свой острый взор с водопоя и его обитателей, внезапно сказал:

— Сегодня вечером льва не будет. И по-моему, вообще его не будет.

Главный охотник, казалось, был согласен.

— Лунный свет будет нам в помощь, но мы можем много часов прождать без всякого результата. Лучше занять царя и его охотников тем, что есть под рукой. Все подготовлено, так что давайте начинать охоту. Это будет хорошая тренировка. Завтра никуда от нас не убежит. Надо поискать подальше в пустыне.

Тутанхамон сидел на своем походном троне, глядя перед собой и держа ка коленях мертвую обезьянку, словно ребенка. Я склонил голову и подождал, пока он заговорит.

— Ты спас мне жизнь, — наконец произнес он бесцветным голосом.

Я промолчал.

— Ты будешь вознагражден, — продолжал он. — Подними голову.

Я повиновался и, к своему облегчению, заметил, что в нем произошла некая серьезная перемена.

— Признаю, что все, что произошло за эти последние недели, поселило в моем сердце величайший страх. Временами я боялся быть живым. И сам этот страх стал моим господином. Но владыка Обеих Земель не должен бояться. Настало время преодолеть мой страх, чтобы он не имел надо мной власти. Иначе чем я буду, кроме как добычей теней?

— Страх присущ человеку, господин, — осторожно сказал я, — но мудрый изучает его уловки и его власть, чтобы сдерживать и побеждать его.

— Ты прав. И поступая так, я изучу также уловки тех, кто хочет использовать мой страх против меня, тех, кто использует образы смерти, чтобы меня запугать. Но если я не дам власти смерти, то и страх не будет иметь надо мной власти. Разве не так, Рахотеп?

— Это так, господин. Но людям свойственно бояться смерти. Это естественный страх.

— И тем не менее я не могу себе больше позволить жить в страхе перед ней. — Он опустил взгляд на мертвую обезьянку и мягко погладил ее по шерстке. — Смерть лишь сон, от которого мы просыпаемся в еще более великолепном месте.

Я не мог согласиться с ним и поэтому промолчал.

— Я уже достаточно хорошо тебя знаю, Рахотеп, чтобы видеть, когда ты говоришь не от всего сердца.

— Смерть — это такая тема, которую я не могу обсуждать.

— И тем не менее работа, которой ты живешь, имеет дело со смертью.

— Возможно, и так, господин. Но у меня нет к ней любви.

— Можно было бы предположить, что, повидав столько всего, ты должен был несколько в ней разочароваться, — заметил Тутанхамон, и был совершенно прав.

— Она и разочаровывает меня и в то же время поражает. Я смотрю на трупы, которые днем раньше были живыми людьми, разговаривали и смеялись, совершали свои мелкие проступки и наслаждались любовными связями — и что теперь осталось от них, кроме безжизненного мешка с кровью и внутренностями? Что произошло? Мой ум по-прежнему пасует перед мыслью о том, что ждет нас после смерти.

— Мы с тобой похожи: оба слишком много думаем, — сказал он, улыбаясь.

— Хуже всего мне бывает перед рассветом. В эти часы я понимаю, что смерть на день ближе. Начинаю страшиться смерти тех, кого люблю. Собственной смерти. Думаю обо всех добрых делах, которые я не сделал, о любви, которую не смог взрастить, о времени, которое потерял. А покончив со всеми этими бесполезными сожалениями, я думаю о пустоте смерти. Как это — не быть здесь. Не быть вообще нигде…

Некоторое время Тутанхамон молчал; я даже засомневался, не зашел ли я слишком далеко. Однако потом он хлопнул в ладоши и засмеялся.

— Какой же ты замечательный собеседник, Рахотеп! Столько оптимизма, столько жизнерадостности…

— Вы правы, господин. Я слишком много размышляю. Дочки все время говорят, что мне надо быть повеселее.

— И они правы. Но меня беспокоит другое. В твоих речах я не слышу ни слова веры в богов.

Я ответил не сразу, поскольку внезапно почувствовал, что вступаю в разговоре на почву тонкую, как папирус.

— Я борюсь со своей верой. И я борюсь за то, чтобы верить. Возможно, таков мой личный способ бояться. Вера говорит нам, что духом мы не умираем. Но, как ни пытаюсь, я обнаруживаю, что не могу пока что поверить в это.

— Жизнь сама по себе священна, Рахотеп. Все остальное — тайна.

— Поистине так, господин. И иногда, когда я лежу и думаю свои бесплодные думы, ко мне подкрадывается рассвет; наступает утро, и просыпаются дети, улица снаружи наполняется людьми и суетой, как и все остальные улицы по всему городу, в любом городе страны. И я вспоминаю, что меня ждет работа, которую нужно делать. И тогда я встаю.

Мы немного посидели в тишине.

— Ты прав, — проговорил Тутанхамон. — Долг — это все. А перед нами великая работа, которую необходимо завершить. Все, что произошло в последнее время, лишь укрепило меня в абсолютной решимости стать настоящим царем, продолжив дело моих великих предков. Когда мы вернемся в Фивы, я установлю новый порядок. Власть тьмы будет упразднена. Настало время принести Обеим Землям свет и надежду, ради славных имен правителей моей династии!

Я снова склонил голову, приветствуя эти смелые слова, и попытался представить себе, каким может быть мир, если, все же, в конце концов свет сумеет одолеть тень.

Тутанхамон разлил вино в два кубка, протянул мне один и указал на табурет рядом с собой.

— Я понимаю, у кого есть причины желать мне смерти. Хоремхеб рвется к власти; во мне он видит лишь препятствие для учреждения собственной династии. А Эйе станет противиться новому порядку потому, что он лишит его влияния. Но мы с Анхесенамон сумеем воздать ему по заслугам.

— Царица, несомненно, очень ценный помощник, — заметил я.

— Она разбирается в стратегии, а я — в том, как себя подать. Очень удачное сочетание. К тому же мы доверяем друг другу. Мы полагались друг на друга с тех пор, как были детьми, сперва по необходимости, но это быстро переросло во взаимное восхищение.

Он помолчал.

— Расскажи мне о своей семье, Рахотеп.

— У меня три замечательные девочки и маленький сын, милостью моей жены.

— Ты воистину счастливец, — кивнул царь. — Нам с Анхесенамон до сих пор так и не довелось это испытать, а нам совершенно необходимо иметь детей, которые могли бы нам наследовать. Дважды мы терпели неудачу: дети рождались мертвыми. Девочки, так мне сказали. Их смерть наложила на нас тяжелый отпечаток. Из-за этого моя жена считает себя… испорченной.

— Но вы оба еще молоды. Время есть.

— Ты прав — время есть. Время на нашей стороне.

Мы оба молчали. Текли мгновения. Слабый свет от жаровни плясал на стенах шатра. Внезапно я ощутил усталость.

— Я сегодня буду спать рядом с вашим шатром, — сказал я.

Он покачал головой:

— В этом нет необходимости. Больше я никогда не буду бояться темноты. А завтра мы снова пойдем на охоту, и возможно, наша удача принесет нам то, чего мы желаем, — льва.

Я встал, склонил голову и уже собирался выйти из шатра, когда Тутанхамон неожиданно заговорил вновь:

— Рахотеп! Когда мы вернемся в Фивы, я хочу, чтобы ты стал моим личным телохранителем.

От изумления я не нашелся, что сказать.

— Это большая честь, господин. Но ведь это место занимает Симут?

— Я хочу назначить на эту должность того, кто будет ставить мою безопасность превыше всего остального. Уверен, я могу доверять тебе, Рахотеп. Ты — человек чести и достоинства. Мы с женой нуждаемся в тебе.

Должно быть, я выглядел обескураженным, поскольку царь продолжал:

— Эта должность будет щедро оплачиваться. Наверняка это пойдет на пользу твоей семье. И тебе больше не придется думать о дальнейшей карьере в городской Меджаи.

— Вы оказываете мне слишком большую честь. Можем мы вернуться к этому разговору, когда снова будем в Фивах?

— Хорошо. Но не отказывай мне.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы, господин!

Он кивнул. Я поклонился и отступил на шаг. Но не успел я покинуть шатер, Тутанхамон снова окликнул меня:

— Мне нравится разговаривать с тобой, Рахотеп… Насколько мне вообще нравится разговаривать с людьми.

Оказавшись снаружи, я поглядел на луну и подумал о том, насколько странно складывается судьба, обо всех разнообразнейших причинах, которые привели меня в это место, в эту пустыню, в этот момент. И я осознал, что, несмотря ни на что, улыбаюсь. Не только из-за необычности своих приватных бесед с самым могущественным человеком в мире, который все еще оставался немного ребенком, — но и из-за непредсказуемости судьбы, удачи, которая давала мне теперь то, чего, как мне казалось, я никогда не достигну, — высокую должность. И я позволил себе насладиться редким, восхитительным чувством: мыслью о торжестве над этим властолюбивым куском грязи, Небамоном. Мне доставит громадное удовольствие увидеть его гнев, когда я скажу ему, что больше в нем не нуждаюсь.

Этим утром один из следопытов вернулся с новостью: он обнаружил следы льва. Но они были далеко, в глубине Красной земли. Мы собрались в шатре Симута.

— Это одиночка, — сказал следопыт.

— И что это значит? — спросил Симут.

— Он не принадлежит ни к какому прайду. Молодые самцы живут в пустыне сами по себе, пока не найдут прайд, к которому смогут вновь присоединиться, чтобы завести детенышей, тогда как львицы всегда охотятся вместе и всегда остаются в своих родных прайдах. Так что нам придется последовать за львом в его владения.

Мы согласились с тем, что нужно снять лагерь и перенести его туда, где обнаружили следы. Из нового лагеря можно будет не торопясь выследить льва и выбрать подходящий момент для охоты. Наших запасов провизии и воды хватило бы еще по крайней мере на неделю. А если лев уйдет еще глубже в пустыню, то мы можем двигаться дальше — даже до самых отдаленных оазисов, если будет необходимость, — чтобы пополнить запасы воды и продовольствия.

Я смотрел, как наше временное обиталище снова разбирают на части. Вся золоченая мебель, кухонная утварь и животные в клетках были погружены на повозки. Коз снова связали вместе. Поварские крюки, ножи и огромные котлы навьючили на мулов. В последнюю очередь был свернут царский шатер; центральный шест, увенчанный золотым шаром, спустили вниз, длинные куски материи сложили и упаковали. Неожиданно место стало выглядеть так, будто нас здесь и не было, — настолько мимолетным был отпечаток, оставленный нами в бесконечности пустыни. После нас осталась лишь путаница следов да круг черного пепла от жаровни, который уже начинало разносить легким северным ветерком. Я припечатал угли подошвой и вдруг вспомнил черный круг на крышке коробки, там, во Дворце Теней. Из всех знаков этот больше всех преследовал меня. Я до сих пор не разгадал его значения.

Солнце уже перевалило далеко за зенит, когда мы тронулись в глубь Красной земли. Воздух мерцал над безжизненным, голым ландшафтом; мы медленно двигались по широкой пустой лощине, выстланной сланцем и песчаником и окруженной низкими отрогами. Раньше, в древности, ложбина могла быть ложем большой реки — поскольку известно, что время от времени ветер и смещающиеся пески открывают кости неизвестных морских существ. Но теперь, словно время и боги ниспослали на этот мир ужасную катастрофу, он обратился в серо-красные скалы и пыль, раскаленную в горниле солнца. Великие, медленно движущиеся песчаные моря, о которых я слышал в рассказах путешественников, должны лежать значительно дальше к западу.

Я ехал возле Симута.

— Возможно, судьба наконец-то смилостивилась над нами, — сказал он, понизив голос, поскольку каждый звук отчетливо разносился в стоячем воздухе.

— Теперь нам остается лишь одно — выследить льва.

— И потом мы должны будем приложить все усилия, чтобы помочь царю в его торжестве, — отозвался он.

— Он решительно настроен убить зверя собственными руками, но одно дело — убить страуса посреди толпы перепуганных животных, и совсем другое — встретить лицом к лицу и одолеть пустынного льва, — сказал я.

— Согласен. Нужно будет окружить царя лучшими охотниками из нашей команды. Может быть, если им удастся подстрелить льва, царь удовлетворится тем, что нанесет последний удар. Тогда он все равно будет тем, кто убил зверя.

— Надеюсь, что так.

Некоторое время мы ехали, ничего не говоря.

— Кажется, он вполне оправился после смерти своей обезьянки.

— Возможно, это даже усилило его решимость.

— Всегда терпеть не мог эту жалкую тварь. Если б мог, то уже давно свернул бы ей шею.

Мы тихо рассмеялись.

— Жаль, что ей пришлось так страдать, но, в конце концов, она принесла пользу.

— Да, в качестве дегустатора. И из-за своей жадности встретила несчастливый конец, совсем как в какой-нибудь басне, — отозвался Симут со скупой, кривой усмешкой.

На следующий день, на закате, мы выступили на наших колесницах, вооружившись и снарядившись как следует. Следопыты разведали местность и обнаружили новые следы. По всей видимости, центром владений льва были низкие, полные теней скалы на небольшом расстоянии от нашего лагеря. Без сомнения, они предоставляли убежище всем формам жизни, какие только могли выжить в этом суровом месте. Для приманки мы взяли с собой тушу свежезарезанной козы. Расставив колесницы широким полукругом, мы стали ждать, наблюдая с безопасного расстояния, как следопыт несет тушу животного через серое пространство, опускает ее на землю и возвращается обратно.

Следопыт занял место возле меня.

— Он будет очень голоден, потому что добычи здесь почти нет, а мы предложили ему хорошую поживу. Надеюсь, он возьмет приманку до того, как стемнеет.

— А если нет?

— Тогда нам придется еще раз попробовать завтра. Приближаться к нему в темноте неразумно.

Итак, мы молча ждали, а солнце тем временем продолжало опускаться. Тени отрогов перед нами незаметно росли, пока, подобно медленно набегающему приливу, не подобрались к туше, словно намереваясь поглотить ее. Следопыт покачал головой.

— Мы слишком поздно пришли, — прошептал он. — Надо вернуться завтра.

Но в тот же момент охотник вдруг напрягся, словно кошка.

— Смотрите! Вон он…

Я вгляделся в темнеющий пейзаж, но сперва не увидел ничего, пока наконец не засек почти неуловимое скольжение тени среди теней. Окружающие заметили реакцию следопыта, и вдоль цепочки людей и лошадей прокатилась внезапная волна движения. Следопыт поднял руку, призывая к абсолютной тишине. Мы погрузились в напряженное ожидание. Вот фигура зверя двинулась вперед и украдкой, припадая к земле, приблизилась к туше. Лев поднял голову и оглядел окрестности, словно недоумевая, откуда могло взяться готовое угощение, а затем, удовлетворенный, принялся пировать.

— Что нам теперь делать? — прошептал я следопыту.

Тот тщательно обдумал ответ.

— Сейчас слишком темно, чтобы начинать охоту — можно легко сбиться со следа. Местность здесь сложная. Но теперь мы знаем, что он примет наше угощение, и можем вернуться завтра и попробовать выманить его пораньше, предложив мясо посвежее. У такого молодого зверя должен быть хороший аппетит; наверняка он уже давно хорошенько не ел. А завтра мы будем подготовлены и займем лучшие позиции, чтобы его окружить.

Симут согласно кивнул. Но внезапно, без предупреждения и без сопровождения, колесница царя рванулась вперед и понеслась по неровной почве, набирая скорость. Для всех это оказалось полной неожиданностью. Я увидел, как лев поднял голову, встревоженный шумом. Мы с Симутом хлестнули лошадей и бросились в погоню за царем. Я снова взглянул на льва и увидел, что тот тащит тушу в скалы, где мы никогда его не отыщем. Я догонял колесницу Тутанхамона и кричал ему, чтобы он остановился. Он повернулся, но только махнул рукой, словно не мог, или не хотел, меня слышать. Его лицо горело возбуждением. Я яростно затряс головой, но он лишь расплылся в улыбке, словно проказливый мальчишка, и снова отвернулся. Колеса колесницы угрожающе грохотали, оси трещали и жалобно скрипели; деревянная конструкция с трудом справлялась с неровностями пересеченного рельефа. Я поднял голову и на кратчайший момент увидел льва — он стоял и смотрел в нашу сторону. Но царю еще предстояло преодолеть какое-то расстояние, и зверь не выглядел особенно обеспокоенным.

Тутанхамон мчался вперед, и я видел, как он пытается справиться с колесницей и одновременно наложить стрелу на тетиву. Вот лев повернулся и кинулся прочь размашистыми прыжками, очень скоро превратившимися в бегство — с невероятной быстротой, вытянувшись всем телом, лев несся к безопасности темных скал. Я подхлестнул коней и поравнялся с царем. Мне казалось, что уж теперь-то он наверняка поймет, что бессмысленно преследовать льва в таких обстоятельствах; но тут его колесница внезапно подпрыгнула в воздух, словно наткнулась на камень, и с грохотом рухнула обратно на землю. От удара левое колесо треснуло и раскололось, спицы и обод разлетелись по сторонам, и колесница завалилась на левый бок. Обезумевшие лошади продолжали слепо тащить ее по каменистой земле. Я увидел, как царь в ужасе цепляется за борт повозки, но в следующий момент его тело взлетело вверх, словно тряпичная кукла, с силой ударилось оземь и покатилось, переворачиваясь снова и снова, пока не замерло где-то в темноте.

Я натянул поводья, и мою колесницу слегка занесло, но потом она остановилась. Я подбежал к упавшему царю. Он не шевелился. Я рухнул возле него на колени. Тутанхамон, Живой образ Амона, издавал невнятные звуки, которые, как он ни старался, никак не могли сложиться в слова. Кажется, он не узнавал меня. По пыльной почве пустыни расползалась лужа крови, темной и блестящей.

Левая нога Тутанхамона выше колена торчала под тошнотворно-неестественным углом. Я осторожно отлепил от кожи край его льняного одеяния, липкого от крови. Из разорванной кожи и плоти торчали осколки раздробленной кости. В ужасную, глубокую рану набились грязь и песок. Царь издал пронзительный стон, полный острой боли. Я полил рану водой из своей фляги, и вода стекла пополам с кровью, густая и черная. Я боялся, что Тутанхамон умрет здесь, в пустыне, под луной и звездами, а я так и буду держать его голову в своих руках, словно кубок кошмаров.

Подъехал Симут. Ему хватило одного взгляда на устрашающую рану.

— Я привезу Пенту. Не двигайте его! — крикнул он, пускаясь прочь.

Мы со следопытом остались возле царя. От шока его начала бить жестокая дрожь. Я оторвал кусок шкуры пантеры от днища колесницы и как мог осторожнее накрыл его.

Тутанхамон пытался заговорить. Я наклонился к нему, силясь расслышать его слова.

— Мне жаль… — повторял он.

— Рана поверхностная, — сказал я, пытаясь его обнадежить. — Лекарь уже в пути. С вами все будет в порядке.

Он взглянул на меня из чуждого далёка своей муки, и я понял, что он знает, что я лгу.

Во время нашего обратного путешествия по реке в Фивы я ночи напролет проводил у постели Тутанхамона, ворочавшегося и метавшегося в горячке. Его сердце бешено колотилось о грудную клетку, словно маленькая птичка, оказавшаяся взаперти. Пенту прописал ему слабительное, чтобы предотвратить процессы гниения, которые могли начаться в кишечнике и распространиться к сердцу. Одновременно он боролся с раной на ноге, заново накладывая деревянные лубки и регулярно меняя льняные прокладки, чтобы у переломанной кости был шанс срастись.

Лекарь тщательно следил за тем, чтобы рана была чистой, сперва накладывая на нее свежее мясо, а затем припарки из меда, жира и масла. Однако каждый раз, как он менял повязки и мазал рану кедровой смолой, я видел, что края раны не желают сходиться и под кожей во все стороны уже расползается зловещая черная тень. Запах гниющей плоти был отвратителен. Пенту пробовал все: отвар из ивовой коры, ячменную муку, пепел растения, название которого он отказался открыть, смешанный с луком и уксусом, а также белую мазь из минералов, которые находят в пустынных копях рядом с оазисами. Ничего не помогало.

«Возлюбленный Амоном» в тишине вплыл в гавань Малькатта на следующий день, сразу после захода солнца. Темнеющее небо выглядело зловеще, что соответствовало общему настроению. Никто не говорил ни слова. Весь мир казался притихшим, единственным звуком был унылый, размеренный плеск весел, поднимаемых и опускаемых гребцами. На воде лежал странный тусклый шелковисто-зеленый отблеск, словно перед самумом. На длинной каменной набережной перед дворцом ожидало всего несколько фигур. Я заметил, что на всей пристани горел только один светильник. Мы выслали впереди себя гонца с вестями — самыми худшими вестями. Мы должны были вернуться вместе с царем в сиянии славы. Вместо этого мы привезли его домой, чтобы положить в усыпальницу.

Я стоял возле царского тела. Оно казалось таким маленьким и хрупким! Тутанхамона завернули в чистую белую льняную ткань; открытым оставалось только лицо, спокойное, неподвижное и безжизненное. Дух покинул его. Осталась лишь вот эта окоченевшая оболочка. Нет ничего более пустого в этом мире, чем мертвое тело.

Симут сошел на берег, я же остался с царем, ждать прибытия стражи. Я услышал шаги стражников на сходнях, а потом, в наступившей тишине, в царскую каюту вошел Эйе. Он склонился над телом Тутанхамона, удостоверяясь в реальности произошедшего несчастья. Затем, с усилием, он нагнулся еще ниже, к левому уху царя — уху, через которое вступает дыхание смерти. И я услышал, как он прошептал: «В жизни ты был никому не нужным ребенком. Смерть сделает тебя значительным».

Затем Эйе выпрямился и принял обычную чопорную позу.

Царь лежал на позолоченном смертном ложе, равнодушный к его словам. Эйе окинул меня коротким пронзительным взглядом — глаза, словно маленькие камешки, жесткое лицо не тронуто чувством. Затем, без единого слова, он сделал стражникам знак положить тело царя на похоронные носилки, и его вынесли наружу.

Мы с Симутом следовали за носилками по бесконечным коридорам и комнатам дворца Малькатта, совершенно безлюдного. Внезапно мне показалось, будто мы воры, возвращающие украденное сокровище в гробницу. Ладно хоть, мы пока еще не в оковах, подумал я. Впрочем, возможно, это только вопрос времени. Какова бы ни была правда, в смерти царя обвинят нас. Он находился под нашей ответственностью, и мы за ним не доглядели. Внезапно мне ужасно захотелось домой. Убраться прочь из этих покоев, подальше от равнодушных коридоров власти, переправиться через черные воды Великой Реки, тихо пройти по своей улочке к дому и закрыть за собой дверь, свернуться возле Танеферет и заснуть, а потом, проспав много часов, проснуться, увидеть честный солнечный свет и обнаружить, что все произошедшее было всего лишь сном. Реальность стала для меня пыткой.

Почему никто никогда не упоминал о Мутнеджемет? Даже Анхесенамон, ее родная племянница. Тем не менее все это время сестра Нефертити, жена Хоремхеба, главнокомандующего армиями Обеих Земель, жила в заточении здесь, во дворце Малькатта! Возможно, она была всего лишь бедной безумной женщиной, которой стыдится семья, из-за чего ее и держали под замком подальше от посторонних взглядов. Но все же она была ниточкой, связующей царскую династию и Хоремхеба. Он женился ради власти, а теперь, похоже, молча смирился с тем, что его жену держат взаперти.

Я размышлял об этом, когда дверь комнаты медленно, беззвучно отворилась. Я ждал, гадая, кто же войдет. К кровати по каменному полу тихо скользнула облаченная в темные одежды фигура.

— Остановись!

Вошедший застыл.

— Повернись ко мне, — приказал я.

Фигура медленно развернулась. Это была Майя, кормилица. На ее искаженном горем лице отразилось презрение. Затем она тщательно и прицельно плюнула в меня. Ей было нечего терять. Я вытер слюну с лица. Майя подошла к телу усопшего. Она нежно склонилась над своим царем и почтительно поцеловала его холодный лоб.

— Он был моим дитем. Я кормила его и заботилась о нем со дня его рождения. Он доверился тебе. И погляди, что ты привез обратно! Я проклинаю тебя. Я проклинаю твою семью! Да постигнет вас такое же несчастье, какое постигло меня! — Ее лицо побагровело от гнева.

Не ожидая — и, очевидно, не желая — ответа, она принялась обмывать тело водой с раствором соды. Я присел на табурет и стал смотреть. Она действовала с бесконечной заботой и любовью, зная, что скорее всего в последний раз дотрагивается до него. Майя обмыла его безвольные руки, его вялые кисти, каждый палец по очереди, и вытерла их, словно беспомощному ребенку. Затем мягко прошлась тряпкой по неподвижной узкой груди, протирая каждое ребро во всю длину, протерла тонкие плечи, неглубокие подмышки. Затем провела тряпкой по всей длине его здоровой ноги и нежно — вокруг гноящейся раны на сломанной, словно тот еще мог чувствовать боль. Наконец она опустилась на колени у его ног. Я слушал тихий плеск в тазу с ароматной водой, маленький водопад, когда кормилица выжимала тряпку, повторяющиеся движения тряпки между пальцами ног, вокруг хрупких лодыжек и по всей длине его мертвых ступней, которые старая кормилица поцеловала, когда закончила работу.

Слезы капали с ее подбородка: она молча плакала. Затем Майя сложила руки Тутанхамона на груди, по освященному временем обычаю, для того, чтобы другие впоследствии вложили в них золотой скипетр и плеть, царские символы Верхнего и Нижнего Египта, а также Осириса, первого царя, владыки Иного мира. В конце концов она вынула из одного из сундуков для одежды изящное золотое ожерелье и украшенную драгоценностями золотую пектораль — в середину был инкрустирован скарабей, толкающий красный сердоликовый солнечный диск вверх, навстречу новому дню, — и возложила их на грудь усопшему.

— Теперь он готов встретиться с Тем, кто над тайной, — прошептала кормилица.

Она уселась на табурет возле стены, как можно дальше от меня, и начала шептать молитвы.

— Майя! — окликнул я ее.

Кормилица не обратила на меня никакого внимания. Я попробовал еще раз:

— Где находятся покои Мутнеджемет?

Майя открыла глаза.

— О, теперь, когда уже поздно, он наконец задает нужный вопрос!

— Скажи мне, почему это нужный вопрос?

— С чего я должна тебе что-то говорить? Для меня все уже кончено. Для тебя тоже. Ты должен был послушать меня раньше. Больше я ничего не скажу. Я буду молчать вечно.

Я решил не отступаться, но в этот момент дверь открылась, и в комнату вошел хери-сешета — «Тот, кто над тайной». На нем была маска Анубиса, Бога мертвых, в виде головы шакала; за ним шли его помощники. Обычно тело уносили в помещение для бальзамирования, подальше от жилых покоев, и там обмывали, извлекали внутренности, высушивали солями, намазывали маслом и забинтовывали. Но я предполагал, что в данном случае Эйе, настаивавший на секретности, приказал, чтобы тело оставалось в этой комнате. Жрец-чтец принялся декламировать первые указания и магические формулы, в то время как низшие чиновники вносили в комнату все необходимое — инструменты, крюки, обсидиановые ножи, смолы, воду, соль, пальмовое вино, пряности, а также множество бинтов, которые потребуются для всего долгого процесса. Помощники хери-сешета установили на четыре деревянные стойки, придав ей наклон, деревянную доску для бальзамирования и затем почтительно подняли тело царя и переложили его туда. Позже, в ходе долгого ритуала, набальзамированное тело будет облачено в погребальную пелену, затем забинтовано, а затем — поскольку это царь — в складках и между слоями тонкой льняной ткани будут спрятаны бесценные камни, кольца, браслеты, ожерелья и магические амулеты (в частности, с заклинаниями для особой защиты), причем каждое движение будет сопровождаться формулами и заклятиями, ибо любое действие, если ему хотят придать ценность в посмертной жизни, должно в точности соответствовать традиции. Под конец лицо царя накроют погребальной маской — последняя золотая личина должна будет отличать усопшего, чтобы его духи, ка и ба, смогли воссоединиться с его телом в гробнице.

Хери-сешета встал в изножье бальзамировочного стола, глядя на тело царя. Все было готово для начала работы по очищению тела. Затем он обратил свой взгляд на меня. Я мог видеть белки его глаз, спрятанных за изящными отверстиями в черной маске. В наступившей тишине все его помощники тоже повернулись и воззрились на меня. Настало время уходить.

Я постучал в дверь кабинета Хаи. Его помощник открыл почти сразу. Он обеспокоенно посмотрел на меня.

— Мой господин занят, — поспешно проговорил он, встав между мной и дверью, ведущую во внутреннюю комнату.

— Уверен, он сможет уделить мне несколько минут своего драгоценного времени.

Я пересек переднюю и вошел в кабинет Хаи. Его худое лицо покраснело. Он был захвачен врасплох и недостаточно трезв, чтобы это скрыть.

— О, вот оно, торжественное появление великого Расследователя тайн!..

На низеньком столике стояла полная чаша вина, а рядом на полу, на подставке, я увидел небольшую амфору.

— Прошу прощения, что беспокою вас в столь поздний час. Я боялся, что вы уже ушли домой, к своей семье. У вас ведь есть дом и семья?

Он поглядел на меня, сощурив глаза.

— Чего вы хотите, Рахотеп? Я занят.

— Да, я вижу.

— Должен же хотя бы кто-то из нас выполнять свою работу на достаточно высоком уровне.

Я пропустил колкость мимо ушей.

— Я обнаружил нечто очень любопытное.

— Приятно слышать, что наш Расследователь тайн сумел обнаружить хоть что-то.

Очевидно, его слова несколько опережали мысли.

— В стенах этого дворца обитает Мутнеджемет…

Подбородок Хаи дернулся вверх, взгляд внезапно стал настороженным.

— Какое отношение это имеет к тому, что вы здесь делаете?

— Жена Хоремхеба и тетка Анхесенамон.

Он хлопнул в ладоши, скривив лицо в насмешливой гримасе:

— Какое дотошное исследование родословного древа!

Однако, несмотря на иронию, было заметно, что Хаи нервничает.

— Так вы подтверждаете, что ее держат в этом дворце?

— Как я уже сказал, это не имеет никакого отношения к насущным вопросам.

Я подошел ближе. Крошечные разорванные сосудики мягко пульсировали под одутловатой, морщинистой кожей вокруг его глаз. Хаи быстро сдавался возрасту. Высокое положение, которое он занимал, тоже добавляло напряжения, и он был не первым, кто искал утешения в вине.

— У меня другое мнение на этот счет, поэтому, будьте добры, ответьте мне.

— Я здесь не для того, чтобы вы меня допрашивали! — ощетинился он.

— Как вам известно, царь и царица даровали мне полномочия продолжать свое расследование, куда бы оно меня ни привело, и я не понимаю, почему у вас возникают затруднения с ответом на простейший вопрос, — сказал я.

Хаи глядел на меня, моргая, в некоторой нерешительности. Наконец он ответил:

— Ее здесь не «держат», как вы говорите. Она здесь живет — ей отведено отдельное крыло дворца, где удобств и охраны не меньше, чем в царских покоях.

— Я слышал совсем другое.

— Ох, люди порой болтают такой вздор!

— Если все обстоит так мило и приятно, почему же никто не говорил мне об этом?

— Ха! Вам просто отчаянно нужно ухватиться хоть за какую-то ниточку в ваших тщетных попытках разгадать эту тайну. Но теперь они лишились смысла, и я бы посоветовал вам лучше оставить эту линию расследования.

— Почему?

— Потому что она ведет в тупик.

— Откуда такая уверенность?

— Это просто бедная помешанная, которая уже много лет не покидала своих покоев! Какое отношение она может иметь ко всему этому?..

Хаи отвернулся. Его руки слегка дрожали, когда он поднес к губам чашу с вином и сделал большой глоток.

— Проведите меня к ней. Прямо сейчас.

Он поставил чашу так быстро, что вино выплеснулось ему на руку. Казалось, это разгневало его, и вместо того, чтобы вытереть руку, он просто слизнул капли.

— У вас нет оснований для подобной встречи.

— Должен ли я обеспокоить этой просьбой Эйе или царицу?

Он заколебался.

— Это действительно смешно, когда так много всего другого, что действительно жизненно важно… Но раз вы так настаиваете…

— Тогда пойдемте.

— Уже поздно. Принцесса, должно быть, отошла ко сну. Завтра.

— Нет. Сейчас. Кто может знать, когда бодрствуют помешанные?

Представшее нашим глазам безрадостное помещение освещала масляная лампа в руке открывшей нам женщины, а также дешевые свечи в стенных нишах, дававшие масляный, дымный свет и отбрасывающие на все унылый отблеск. Мутнеджемет, сестра Нефертити, жена Хоремхеба, была очень худа; не видевшая солнца кожа обтягивала изящные кости, которые с мучительной ясностью угадывались под складками ее простого одеяния. Ее череп был выбрит; парика она не носила. Мутнеджемет сильно сутулилась. Ее лицо с такими же высокими скулами, что и у сестры, но не без уравновешенности Нефертити, было каким-то вялым, и глаза ее могли быть печальны, не будь в то же время столь безразличными. Мутнеджемет была пустышкой. От нее веяло отчаявшейся, жалостной, безответной нуждой. Но в то же время я понимал, что не могу ни в коем случае ей доверять, поскольку, несмотря на кажущуюся апатию, нужда свернулась в ней словно готовая к броску кобра.

По бокам от Мутнеджемет стояло по карлику. На них были одинаковые добротные костюмы и украшения, они носили одинаковые кинжалы, указывающие на их престижное положение. В этом не было ничего обычного — и в прошлом множество людей подобного телосложения и внешности пробивали себе путь к ответственным должностям при царском дворе. Необычным, однако, было то, что карлики были абсолютно одинаковы. Судя по всему, они не обрадовались тому, что их потревожили.

Мутнеджемет, наклонив голову, продолжала непонимающе, с полуоткрытым ртом, глядеть на меня. Очевидно, она никак не могла сообразить, кто я такой и что нам могло здесь понадобиться.

— Почему ты ничего мне не принес? — промяукала она тоном, в котором читалось нечто более глубокое, чем просто разочарование.

— Что я должен был вам принести? — спросил я.

Она оглядела меня пустыми глазами и внезапно разразилась потоком отборных ругательств в мой адрес, а потом, шаркая ногами, удалилась в соседнюю комнату. Карлики продолжали глазеть на нас с недружелюбными лицами. Я предположил, что своими кинжалами они умели пользоваться. Возможно, малый рост даже давал им преимущество; в конце концов, уныло подумал я, можно принести человеку немалый ущерб, нанося ему удары исключительно ниже пояса.

— Кто вы такие?

Они обменялись короткими взглядами, словно говорившими: «Что это за идиот?».

Хаи вмешался:

— Мы здесь лишь ненадолго, с визитом к принцессе.

— Она не принимает посетителей, — отозвался один карлик неожиданно звучным голосом.

— Совсем? — уточнил я.

— Зачем вы хотите ее видеть? — спросил второй карлик, точно таким же голосом.

Я словно разговаривал с двумя лицами, представлявшими один ум. В этом было нечто комическое. Я улыбнулся.

Однако они не видели ничего забавного; их маленькие руки потянулись к рукояткам кинжалов. Хаи начал было оправдываться, но тут его прервали.

— Ох, да впустите же их! — крикнула Мутнеджемет из соседней комнаты. — Мне нужно хоть чье-то общество. Кто угодно, только бы не вы двое!

Пройдя по коридору — куда, как я заметил, выходили несколько более или менее пустых кладовых, а также кухня с полками, на которых стояли горшки и кувшины с продуктами, — мы оказались в более просторной гостиной. Мы уселись на табуреты, в то время как принцесса прилегла на кровать. Комната была самой обычной, и казалось, будто в ней не хватает мебели, словно Мутнеджемет досталась пара второсортных помещений в бывшем семейном особняке. Она разглядывала нас своими пресыщенными глазами, обведенными слишком жирными и неаккуратно наложенными линиями краски. Она посмотрела на Хаи, словно на протухшую рыбину.

— Я привел к вам Рахотепа, Расследователя тайн. Он настаивал на встрече с вами.

Она поглядела на него свысока и захихикала.

— Ха, да это блюдо давно простыло! Я и кошке бы такое не дала. А вот ты… — Она посмотрела мне прямо в глаза.

Я игнорировал ее откровенный намек. Внезапно она разразилась хохотом, откинув голову, словно мелодраматическая актриса.

Я продолжал глядеть прямо ей в глаза.

— О! Я вижу — ты сильный и молчаливый. Замечательно!

Мутнеджемет попыталась поглядеть на меня как куртизанка, но у нее не вышло, и она снова захихикала, а затем внезапно разразилась истерическим хохотом.

Кто-то совсем недавно ее накачал дурманом. Она пребывала еще в радостной фазе. Вскоре веселье угаснет, и она снова окажется в тисках своей неумолимой потребности. Я почувствовал, как в груди у меня вздымается возбуждение, похожее на пленительную панику, ибо здесь было недостающее звено. Однако способна ли была она проделать все то, в чем я ее подозревал? Могла ли она подбросить резную вещицу, коробку с маской из останков животных и куколку? Она живет на территории царского дворца, однако свободы у нее вроде бы было не больше, чем у животного в клетке. Ее покои были запечатаны снаружи. Кто-то держал ее под контролем, но кто? Не ее муж — по крайней мере не непосредственно, поскольку он был далеко отсюда. Это должен был быть кто-то, у кого есть постоянный доступ во дворец, и в особенности в эти комнаты. Кроме того, это должен был быть тот, кто мог снабжать ее наркотиком. Ответ был так мучительно близок! Мог ли тот, кто убивал молодых людей, также управлять принцессой? Не торопиться, задавать вопросы по очереди — и я, возможно, сумею доказать эту связь, двигаясь медленно, осторожно, выверенно.

— Кто вас снабжает? — спросил я.

— Снабжает чем? — переспросила она. Ее глаза блестели.

— Опийным маком.

Хаи моментально оказался на ногах.

— Это вопиющее нарушение протокола и отвратительное обвинение!

— Сядьте и заткнитесь!

Он был глубоко оскорблен.

— У вас тоже есть свои привычки, — добавил я, исключительно для собственного мстительного удовольствия. — Пристрастие к вину ничем не отличается от того, как поступает она. Вы не можете жить без этого, и она тоже. В чем разница?

Хаи тяжело задышал, но ответить не смог.

— Это правда, — сказала она спокойно. — Это все, что у меня есть. Я пыталась отказаться. Но в конце концов жизнь без этого оказывается такой неинтересной! Попросту скучной. Никакой.

— И все же вы продолжаете жить ради этого. Хотя и выглядите так, словно уже умерли.

Мутнеджемет печально кивнула.

— Но когда оно внутри тебя, все превращается в сплошное блаженство!

Она казалась не ближе к состоянию блаженства, чем если бы находилась в челюстях крокодила.

— Кто приносит вам это? — спросил я.

Она загадочно улыбнулась и приблизилась ко мне.

— Тебе хотелось бы это знать, не так ли? Я вижу тебя насквозь. Ты такой же отчаявшийся, как и я. Тебе так же нужны ответы, как мне — снадобье. Ты знаешь, что это за чувство…

Ее холодная ладонь скользнула вниз, под мою одежду. Мне это не понравилось, поэтому я вытащил ее обратно и вернул хозяйке.

Мутнеджемет мягко потерла запястье.

— Теперь я ничего тебе не скажу, — произнесла она голосом обидчивого ребенка.

— Ну что ж, тогда я пошел, — отозвался я и встал.

— Нет, не уходи! — вскрикнула она. — Не будь таким жестоким. Не покидай бедную девочку!

Она снова замяукала, словно кошка.

Я повернулся к ней.

— Я останусь с вами еще ненадолго. Но только если вы будете со мной разговаривать.

Она покрутила бедрами, словно девочка-обольстительница. В случае почти пожилой женщины эти движения выглядели жалко. Потом она похлопала по скамье, и я снова сел.

— Спроси меня о чем-нибудь.

— Просто расскажите мне, кто приносит вам снадобье.

— Никто.

Внезапно она снова разразилась хохотом.

— Мне это начинает надоедать, — сказал я.

— Это у нас с ним такая маленькая шутка: он говорит мне, что он никто. Но он не знает, что я смеюсь, потому что вижу, что у него пустое лицо.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ты знаешь, что я хочу сказать. У него почему-то нет души. Он пустой.

— А сколько ему лет? Он высокий?

— Он среднего возраста. Примерно твоего роста.

Я поглядел на нее. Я чувствовал, как в моем мозгу зарождается новая цепочка взаимосвязей.

— Как его имя?

— У него нет имени. Я зову его «Лекарь».

Лекарь…

— Расскажите, какой у него голос.

— Не громкий, но и не очень тихий. Не молодой, но и не старый. Не слишком мягкий, но и не то чтобы жестокий. Спокойный голос. А иногда в нем появляется необычная доброта. Словно бы ласковость.

— А волосы?

— Седые. Сплошь седые, — пропела она.

— Глаза?

— О, его глаза… Они серые, а иногда голубые — а иногда и то, и другое вместе. Это единственное, что в нем есть прекрасного, — сказала она.

— Что в них прекрасного?

— Они видят то, чего не видят другие.

Я задумался.

— Расскажите мне о его поручениях.

— Нет, я не могу! — воскликнула она. — Он рассердится на меня. Он больше никогда ко мне не придет, если я вам расскажу.

Я взглянул на Хаи, слушавшего с огромным изумлением.

— А когда он к вам приходит?

— Я не знаю. Мне приходится ждать. Это так ужасно, когда я не вижу его по многу дней!

— Вы заболеваете?

Она жалобно кивнула, ее подбородок поник.

— А потом он приходит, приносит мне подарки, и все снова становится хорошо!

— Когда он что-то вам поручает, то указывает, как и что вы должны для него сделать. Я прав?

Мутнеджемет неохотно кивнула.

— Взять определенные вещи и положить их в определенные места?

Она помолчала, потом снова кивнула, наклонилась ко мне и принялась жарко шептать:

— Он позволяет мне гулять по коридорам, а иногда и в садах, если там никого нет. Обычно это бывает ночью. Я целыми днями сижу здесь взаперти! Я с ума схожу от скуки. Мне так хочется увидеть свет, увидеть жизнь! Но он очень строгий, и мне приходится быстро возвращаться, иначе он не даст того, что мне надо. И он всегда напоминает, что меня ни в коем случае не должны видеть, потому что иначе все придут в ужасную ярость, и тогда уже больше не будет подарков…

Мутнеджемет поглядела на меня: теперь ее глаза были широко раскрыты и невинны.

— Кто придет в ярость?

— Они!

— Ваша семья? Ваш муж?

Она кивнула с несчастным видом.

— Они обращаются со мной как с животным! — прошипела она.

— Неужели больше никто никогда не выпускает вас, не дает вам немного свободы?

Принцесса немного поколебалась, быстро взглянула на меня и покачала головой. Значит, кто-то все же ее жалел. Я подумал, что знаю, кто это мог быть.

Я поглядел на нее. Она нервно ерзала, ее пальцы бесконечно распутывали невидимый клубок.

— Итак, что происходит там, в большом мире? — спросила она, словно внезапно вспомнив, что он еще существует.

— Ничего не изменилось, — сказал Хаи. — Все остается по-прежнему.

Она посмотрела на меня.

— Я знаю, что он лжет, — спокойно сказала она.

— Я ничего не могу вам сказать, — отозвался я.

— У меня здесь мир, — она легко постучала пальцем себя по голове, словно это была игрушка. — Я живу в нем уже долгое время. Мой мир прекрасен, дети в нем счастливы, люди танцуют на улицах. Жизнь — сплошной праздник. Никто не стареет, слезы им неведомы. Повсюду цветы, яркие краски, чудесные предметы… И любовь там зреет, как плоды на лозе.

— В таком случае, подозреваю, вашего мужа там нет.

Она резко вскинула голову, ее глаза пришли в фокус.

— У тебя есть известия о моем муже? Когда ты его видел?

— Несколько недель назад, в Мемфисе.

— В Мемфисе? Что он там делает? Мы так давно не виделись с ним! Он пропадает на войне уже годы — так говорил мне Лекарь…

Казалось, она поняла, что ее предали.

— Откуда у Лекаря сведения о вашем муже? — спросил я.

— Не знаю. Он приносит мне новости. Он рассказывал мне, что мой муж — великий человек, и я должна им гордиться. Он сказал, что скоро тот вернется, и тогда все будет по-другому.

Я взглянул на Хаи, услышав эти зловещие слова.

— Но я боюсь, что мой муж никогда не любил меня так, как я его любила, и никогда не будет любить. Понимаешь, у него нет сердца. Может быть, он даже хочет, чтобы я умерла, теперь, когда я послужила одной его цели и не смогла послужить другой. Человеческие существа не имеют для него значения.

— Какой цели вы не смогли послужить? — спросил я.

Она поглядела мне прямо в глаза.

— Я бесплодна. Я не принесла ему наследника. Это проклятье нашего рода. И чтобы наказать меня, погляди, что он сделал! — Она подняла руки к своей несчастной голове. — Он сделал меня безумной. Он поселил демонов в моей голове. Когда-нибудь я вышибу себе мозги об стенку, и все это кончится!

Я взял руки Мутнеджемет в свои. Рукав ее сорочки слегка задрался, открыв зарубцевавшиеся шрамы на запястьях. Она хотела, чтобы я их увидел.

— Сейчас я должен вас покинуть. Если Лекарь вернется, может быть, вы не станете упоминать ему о моем визите? Я бы не хотел, чтобы он перестал носить вам подарки.

Она кивнула — вполне искренне, но было ясно, что полагаться на нее нельзя.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, приходи еще раз навестить меня! — сказала она. — Может быть, если ты придешь снова, я вспомню еще что-нибудь.

— Обещаю, что попытаюсь.

Кажется, это ее удовлетворило.

Она настояла на том, чтобы проводить меня до двери. Карлики появились снова, следуя за ней, словно злобные домашние любимцы. Она все повторяла: «До свидания, до свидания!», снова и снова, даже когда я уже закрывал дверь. Я знал, что она ждет по ту сторону, прислушиваясь, как мы завязываем шнур на засове ее гроба.

Я постучался. Прислуга — «Служанка справа от ее величества» — опасливо приотворила дверь. Отодвинув в сторону ее саму и отмахнувшись от ее протестов, я прошел в комнату, куда меня приводили в первый раз («Это было в другой жизни, — подумал я, — до того, как я вступил в этот лабиринт теней»). Ничто не изменилось. Двери во внутренний дворик были по-прежнему открыты, огонь все так же горел в кованых чашах, и мебель оставалась такой же безупречной. Я вспомнил свое прежнее чувство, будто все это — театральные декорации. Встревоженная царица вышла из спальни. Она явно испытала облегчение, увидев, что это я.

— Почему ты здесь? Уже очень поздно. Что-то случилось?

— Давайте выйдем наружу.

Она неуверенно кивнула, накинула на плечи легкую шаль и шагнула за двери в сад. Служанка поспешно зажгла два светильника и, повинуясь жесту своей госпожи, шмыгнула прочь. Со светильниками в руках мы в молчании прошли к пруду и уселись в темноте на ту же самую скамейку; лишь наши светильники отделяли нас от ночной тьмы.

— Почему вы не рассказали мне про Мутнеджемет?

Она попыталась было изобразить невинность, но потом вздохнула.

— Я знала, что если ты на что-то годен, то рано или поздно доберешься до этого сам.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Почему я тебе не рассказала? Разве это не очевидно? Она — наша страшная семейная тайна. Но почему ты спрашиваешь меня о ней? Она никаким образом не может иметь отношения ко всему, что произошло.

— То есть вы решили, что сами можете об этом судить.

Анхесенамон выглядела уязвленной.

— Почему ты сейчас говоришь об этом?

— Потому что она — тот самый человек, который подбросил вам резное изображение, коробку и статуэтку.

Царица коротко рассмеялась.

— Это невозможно!..

— Она опиоманка — как вам известно. У нее есть врач. Он называет себя Лекарем. Он заставил ее служить своим целям, воспользовавшись ее состоянием. В обмен на выполнение незначительных поручений, заключавшихся в том, чтобы подбрасывать его подарки в царские покои, он снабжает ее снадобьем. Таким образом, он держит ее в зависимости, и она делает все, что он от нее требует. Но могу сказать и больше: одновременно этот же человек убивал и калечил молодых людей в городе, прибегая к тому же самому снадобью, чтобы подчинить жертвы своей воле.

Она с трудом поспевала за мной.

— Ну хорошо, ты раскрыл загадку. Тебе осталось лишь арестовать его. И тогда твоя задача будет выполнена, и ты сможешь снова вернуться к обычной жизни.

— Она не может назвать мне его имя. Уверен, что Эйе или Хоремхеб смогли бы. Но я здесь не поэтому.

— Не поэтому? — настороженно переспросила она.

— Вы навещали Мутнеджемет и выводили ее из ее покоев.

— Разумеется, ничего подобного я не делала!

— Я знаю, что делали.

Царица оскорбленно поднялась, но вторично отрицать не стала. Потом она снова села и заговорила нарочито примирительным тоном:

— Я ее пожалела. Она превратилась в совершенно безнадежное существо, хотя было время, когда она не была такой жалкой. И она ведь по-прежнему моя тетка. Мы с ней — все, что осталось от нашей великой династии. Она — единственное, что связывает меня с моей историей. Не слишком обнадеживающая мысль, не правда ли?

— Но вы должны были знать о ее пристрастии?

— Да, наверное; но она всегда была странной, с самого моего детства. Так что я избегала думать об этом, а больше никто на эту тему не заговаривал. Я считала, что ее лечит Пенту.

— А потом, когда вы поняли, что происходит — что у нее такое пристрастие, — то решили, что ваше положение не позволяет вам помочь ей?

— Я не решалась встревать между ее мужем и Эйе. Так много всего другого было поставлено на карту! — Она выглядела пристыженной. — Я не могла рисковать, вызывая публичный скандал. Наверное, это было трусливо… Да, теперь я думаю, что это было трусливо.

— Как вы считаете, Мутнеджемет кому-нибудь открывала, что вы время от времени ее посещаете и выводите гулять?

— Она знала, что если сделает это, я больше не смогу к ней прийти.

— То есть это было секретом, и вы могли рассчитывать на то, что она его сохранит?

— Насколько я вообще могла на нее в чем-либо рассчитывать. — Анхесенамон, по-видимому, чувствовала себя стесненно.

— Позвольте мне говорить откровенно: вы могли видеть этого Лекаря. Возможно, он не знал о ваших визитах. Вы могли случайно натолкнуться на него.

— Я никогда его не встречала, — ответила царица, искренне глядя на меня.

Охваченный новым разочарованием, я отвел взгляд. Этот человек был словно тень; постоянно находясь на периферии моего зрения, он постоянно ускользал, скрывался где-то в сумраке.

— Но вы все-таки чего-то боитесь, — не отступал я.

— Я многого боюсь и, как тебе известно, не умею скрывать свои страхи. Я боюсь оставаться одна, боюсь спать. Ночи теперь кажутся мне длиннее и темнее, чем когда-либо прежде. Нет таких ярких свечей, чтобы рассеять тени в этом мрачном месте.

Внезапно Анхесенамон показалась совершенно потерявшейся.

— Я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда, — сказала она. — Я не могу здесь оставаться. Мне слишком страшно.

— И куда же я вас заберу?

— Ты мог бы отвести меня к себе домой.

Эта идея потрясла меня.

— Это совершенно невозможно!

— Почему нет? Мы могли бы жить вместе. Можем уйти прямо сейчас.

— Сейчас? Когда еще не похоронили царя, когда все колеблется, словно на весах, вы хотите исчезнуть?

— Я могу вернуться на похоронную церемонию. Давай я переоденусь, и ты уведешь меня. Сейчас ночь. Никто ничего не узнает.

— Вы не думаете ни о ком, кроме себя! Я рисковал для вас всем с того самого момента, как вы вызвали меня к себе. А теперь вы считаете, что я стану рисковать собственной семьей? Мой ответ — нет. Вы должны остаться здесь, во дворце, и проследить за погребением царя. Вы должны утвердиться в своей власти. А я всегда буду рядом с вами.

Анхесенамон повернулась ко мне — ее лицо внезапно подурнело от гнева:

— Я считала тебя благородным человеком, человеком чести!

— Для меня безопасность моей семьи превыше всего. Возможно, вам такая мысль кажется странной, — проговорил я, не выбирая слов, и отошел от нее. Я был слишком разозлен и не мог усидеть на месте.

— Я виновата, — помолчав, сказала она, опустив взор.

— Именно.

— Ты не должен так разговаривать со мной.

— Я единственный, кто говорит вам правду.

— Ты заставляешь меня испытывать отвращение к самой себе.

— Это не входило в мои намерения, — ответил я.

— Я знаю.

— Обещаю, я не позволю вам подвергать себя опасности.

Она пристально оглядела мое лицо, словно ища подтверждения.

— Ты прав. Я не могу убегать от всего, чего боюсь. Будет лучше, если я выберу борьбу, а не бегство…

В комнату вошел Эйе в сопровождении Симута, который закрыл за ним двери.

Эйе вперил в меня свой неподвижный взгляд. Я снова ощутил запах лечебной лепешки с гвоздикой и корицей, которые он непрестанно сосал, пытаясь успокоить свои больные зубы. Появление Эйе здесь в такой час, среди ночи, могло означать только дурные вести. Он уселся на ложе, тщательно расправил одежду и кивком пригласил Анхесенамон сесть напротив него.

— К северу от города заметили корабль Хоремхеба, — спокойно сказал он. — Скоро военачальник будет здесь. Когда он прибудет, то не сомневаюсь, что он запросит аудиенции у царицы. Подозреваю, ему, скорее всего, известно, что царь мертв, даже несмотря на то, что никакого объявления об этом не было — и не будет. Откуда ему это известно — вопрос для отдельного расследования. Но всему свое время. Прежде всего мы должны выработать план, как мы будем справляться с этим нежелательным происшествием.

Прежде чем Анхесенамон смогла ему ответить, Эйе продолжил:

— Несомненно, он примет к рассмотрению, так же как я, преимущества и недостатки брачного союза с вами. Подобно мне, он увидит ценность вашей родословной и того вклада, который ваш образ может внести в поддержание порядка в Обеих Землях. Уверен, он сделает вам предложение. Он облечет его в подходящие слова, наподобие того, что станет отцом ваших детей, будет содействовать вам как царице, что его армия принесет безопасность Обеим Землям и будет поддерживать ваши взаимные интересы.

— Неплохие и, на первый взгляд, приемлемые условия, — ответила Анхесенамон.

Эйе сердито глянул на нее и продолжал:

— Вы все так же глупы! Он избавится от Мутнеджемет и женится на вас, чтобы полностью узаконить и упрочить свое положение в царской семье. По той же причине он зачнет сыновей. Как только вы дадите их ему, он вас отошлет — или еще хуже. Поглядите, что он сделал с собственной женой! Примите его предложение, и в конце концов он вас уничтожит.

— Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? — отвечала царица. — Хоремхеб презирает мою династию и все, что она собой олицетворяет. Его заветная мечта — положить начало собственной. Вопрос, который стоит передо мной: будут ли мое выживание и сохранение моей династии через моих будущих детей лучше обеспечено с ним, нежели в каком-либо ином случае. Какой еще у меня есть выбор?

— Было бы наивно до идиотизма даже думать, что он обеспечит вам хоть что-то!

Анхесенамон поднялась и заходила по комнате.

— Но моя жизнь и будущее моей династии не обеспечены также и с тобой, — заметила она.

Эйе оскалил зубы в крокодильей улыбке.

— В этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Все сплошь стратегия и борьба за выживание. Поэтому вам стоит задуматься над возможностями, которые могут заключаться в союзе со мной.

Она окинула его царственным взглядом.

— Я не так глупа. Вместо того, о чем ты говоришь, я задумалась над преимуществами, которые дает этот союз тебе. Заключив со мной брак, ты приобретешь абсолютную законность моей династии. Теперь, когда царь мертв, я стану сосудом для твоих амбиций. Ты сможешь еще больше утвердиться в своей власти, будучи царем по имени и действиям, — сказала царица, расхаживая вокруг него.

— Мои предки были тесно связаны с царской фамилией на протяжении нескольких поколений. Мои родители служили вашим родителям. Но когда я стану царем, в ответ на согласие выйти за меня замуж я обещаю вам поддержку жречества, чиновников и казначейства, а также защиту от Хоремхеба и армии. Поскольку, не обманывайтесь, он готовит государственный переворот.

— Понимаю. Такая перспектива тоже интересна. Но что насчет будущего? Ты очень стар. Глядя на тебя, я вижу жалкого старика, человека, измученного зубной болью и слабыми костями. Измученного постоянным напряжением. Измученного необходимостью жить. Ты просто мешок со старыми костями. Твои мужские достоинства превратились в увядшие воспоминания. Как ты сумеешь дать мне потомство?

В его глазах блеснула ненависть, но он удержался от искушения заглотить наживку и ответить гневным выпадом.

— Потомство может появиться разными путями. Будет несложно найти, с моей помощью, подходящего отца для ваших детей. Но мы говорим о слишком личных вещах. Гораздо важнее осуществление власти во имя Маат. Все, что я делаю, я делаю ради стабильности и первенства Обеих Земель.

Анхесенамон повернулась к нему.

— Твое потомство — тени. Без меня цена твоему отцовству — пыль, и больше ничего. После твоей смерти, которая не заставит себя ждать — ибо никакая власть над царством не избавит тебя от собственной смерти, — Хоремхеб сотрет твое имя со стен всех храмов в стране. Он свергнет твои статуи, он разрушит твой зал для жертвоприношений. Ты превратишься в ничто. Станет так, словно тебя никогда не было, — если я не решу, что ты мне полезен. Поскольку только через меня твое имя продолжит жить.

Эйе бесстрастно слушал ее речь.

— Вы делаете ошибку, поддаваясь ненависти. Эмоции в конце концов предадут вас, как это всегда бывает с женщинами. Запомните: только через меня вы сможете остаться в живых, чтобы выполнить то, чего желаете. К этому времени вы должны были уже понять, что смерть меня не страшит. Я знаю, что она собой представляет. Вот он это понимает, — Эйе указал на меня. — Он знает, что нас ничего не ждет. Нет никакого Иного мира, нет никаких богов. Все это чепуха для детишек. Все, что действительно существует, — это власть в грубых руках людей. Вот почему мы все так отчаянно к ней стремимся. В противном случае, на что люди смогут опираться, противясь неизбежности собственного уничтожения?

Долгое время никто из нас ничего не говорил.

— Я подумаю над тем, что ты сказал, — произнесла царица. — Я встречусь с Хоремхебом. И когда наступит время, я приму решение. Это будет единственно верное решение для меня и моей семьи, равно как и для порядка в Обеих Землях.

Эйе поднялся с ложа и прошаркал к двери. Но, прежде чем выйти, он обернулся и мрачно сказал:

— Подумайте хорошенько, в каком из двух миров меньше зла — Хоремхеба с его армией или моем. И тогда делайте свой выбор.

И он вышел.

Царица немедленно принялась снова расхаживать по комнате.

— Хоремхеб уже здесь. Как скоро! Но почему он выжидает? — спросила она.

— Потому что знает, что способен создать атмосферу страха и неопределенности. Это расчет. Он хочет, чтобы казалось, будто он контролирует происходящее. Не давайте ему этого преимущества над собой, — сказал я.

Мгновение царица смотрела на меня.

— Ты прав. У нас есть собственные расчеты, и я должна им следовать. Я не должна позволять страху мешать мне.

Я кивнул и поклонился.

— Куда ты собрался? — спросила она с тревогой.

— Я должен еще поговорить с Эйе. Есть кое-что, о чем я должен его спросить. Симут останется с вами до моего возвращения.

Я закрыл дверь и поспешил за шаркающей фигурой по темному коридору. Услышав шаги, Эйе подозрительно повернулся. Я поклонился.

— Что еще? — резко спросил он.

— Мне хотелось бы узнать ответ на один вопрос.

— Не отнимай у меня время своими глупыми вопросами. Уже слишком поздно. Ты провалил свою задачу. Уходи.

И он взмахнул костлявой рукой, отпуская меня.

— Мутнеджемет держат в заточении здесь, во дворце Малькатта. Это было сделано много лет назад по вашему указанию и, насколько я понимаю, по соглашению с Хоремхебом. И насколько я понимаю, с тех пор о ней все более или менее забыли.

Он с удивлением воззрился на меня при упоминании ее имени.

— И что же?

— Она страдает пристрастием к опиуму. Кто снабжает ее снадобьем? Ответ: кто-то, кто навещает ее, втайне от всех. Она повиновалась его указаниям в обмен на приносимое снадобье, в котором, разумеется, испытывала отчаянную нужду. Это она подбросила в царские покои погребальную маску, а также резное изображение и куколку. Сказать вам, как она называет этого таинственного незнакомца? Она называет его «Лекарь».

Теперь Эйе слушал серьезно.

— Если бы только ты обнаружил это несколько недель назад!

— Если бы только кто-нибудь рассказал мне о ней несколько недель назад, — парировал я.

Он знал, что я прав.

— Думаю, вам известно его имя. Поскольку только вы могли изначально назначить его ухаживать за ней, — продолжал я.

Эйе долго раздумывал над услышанным. Казалось, ему ужасно не хочется отвечать.

— Десять лет назад я нанял лекаря. Он служил у меня главным лекарем. Но он перестал быть мне полезным. Дар покинул его, и его знания не могли помочь излечиться от осаждавших меня хворей. Тогда я назначил главным лекарем Пенту, а этому человеку поручил заботиться о нуждах Мутнеджемет. Это было частное соглашение; за услуги ему должны были хорошо платить, как за работу, так и за сохранение всего в тайне. Он должен был поддерживать в ней жизнь, до поры до времени. За любое нарушение секретности его ждало суровое наказание.

— И как его звали?

— Его звали Себек.

Отборные стражники Симута были расставлены вдоль темных соседних улиц и на соседних крышах. Город притих, придавленный ночным запретом выходить из домов; лишь одинокие собаки яростно перелаивались друг с другом сквозь темноту, под луной и звездами.

Хети вернул мне Тота; животное прыгало рядом со мной и тихо ворчало, радуясь нашему воссоединению. Однако время поджимало. И у меня, и у Хети имелись новости, которыми нужно было срочно поделиться. Пока мы шли до места, он вкратце рассказал торопливым шепотом, что моя семья цела и в безопасности и что состояние оставленного под присмотром Нахта мальчика улучшилось. Он не умер. Затем Хети принялся расспрашивать, каким образом я вышел на Себека. Я объяснил ему все как было.

— Так значит, дело сделано! — в восторге сказал он.

— К несчастью, нет, — ответил я.

И, заставив Хети поклясться, что он станет хранить тайну, я рассказал, как умер царь. В кои-то веки мой помощник стал молчалив.

— Скажи что-нибудь, Хети. У тебя всегда находится в запасе что-нибудь нелепо-оптимистическое.

Он покачал головой.

— Ничего не приходит в голову. Это ужасное несчастье. Абсолютная катастрофа.

— Спасибо.

— Я не хочу сказать, что это твоя вина. Ты сделал все, о чем тебя просили. Ты выполнял приказы, которые отдавал тебе сам царь. Но что станет теперь со всеми нами? В городе и так уже беспокойно. Никто не знает, что происходит. Как будто царство повисло на краю пропасти, и в любой момент мы все можем рухнуть вниз.

— Настали темные времена, Хети. Однако не надо так драматизировать, это не поможет. В городе были еще убийства, похожие на убийство мальчика и Нефрет?

Он помотал головой.

— Ничего. Во всяком случае, насколько я знаю. Ни о чем таком не докладывали. Нынче все попритихли. По улицам прошел слух об этих убийствах; он очень быстро разошелся по увеселительным заведениям. Люди перепуганы. Может быть, они попросту стали лучше следить за собой.

Я был обескуражен.

— Но такой убийца, как этот, всегда найдет себе новую жертву! Обычно с каждым убийством стремление проделывать подобное только возрастает. Оно становится непереносимой жаждой. Мы знаем, что у этого человека мания. Так куда же эта мания завела его сейчас? Почему он прекратил убивать?

Хети пожал плечами.

— Может быть, залег на дно. — Он кивнул в сторону дома. — Может быть, он сейчас там. Может быть, ты его застукал.

— Не говори заранее, — отозвался я. — Я начинаю чувствовать себя суеверным.

Я закрыл коробку, вновь вернув глаза в темноту. Этот дар был насмешкой. Лекарь обвел меня вокруг пальца. Он знал, что я выясню, где он живет. Он знал, что я до сих пор не понимаю, что он делает. Эти глаза были словно знаки: он следит за мной. И если он следит за мной, то что еще ему известно? Внезапно горло у меня перехватило от страха; возможно, Себек знает про мою семью — в конце концов, он видел их на празднике, на крыше особняка Нахта. Я должен защитить их! Надо немедленно послать Хети, чтобы тот организовал охрану. Но затем мне в голову пришла другая мысль, оттеснившая первую: откуда он узнал, что я обнаружил его связь с Мутнеджемет? И затем еще одна, еще более тревожная. Мы оставили Мутнеджемет без охраны.

Великолепный корабль Хоремхеба, «Слава Мемфиса», стоял на якоре посреди тихих вод озера. Возвышаясь над собственным прозрачным отражением в воде, он казался каким-то грозным оружием. Вдоль всего корпуса шли повторяющиеся изображения Ока Гора, дарующие особую защиту. Среди них можно было видеть баранью голову Амона, крылатых соколов и фигуру царя, попирающего ногами врагов. По наблюдательным постам возле бортов дерзко вышагивала фигура Монту, бога войны, а надстройки на палубе были разрисованы разноцветными кругами. Даже лопасти весел украшало Око Гора. Чувство исходящей от корабля угрозы усиливалось при виде гниющих трупов семи хеттских воинов, повешенных вниз головой; тела медленно крутились под лучами утреннего солнца.

— Интересно, не показывался ли уже он сам, — сказал я Симуту. Мы стояли бок о бок, разглядывая это устрашающее судно.

— Нет. Он наверняка хочет, чтобы его торжественный вход во дворец произвел как можно большее впечатление.

— Вы знаете его лично? — спросил я.

Симут долгим взглядом посмотрел на корабль.

— Я обучался военному делу в Мемфисе, когда он был заместителем командира Северного корпуса. Я помню, как он прибыл, чтобы произнести речь на закрытом обеде, устроенном для подающих надежды офицеров армии Птаха. К тому времени он уже женился и вошел в царскую семью. Все знали, что вскоре Хоремхеб займет еще более важный пост, и обращались с ним почти так же, как если бы он был самим царем. Его речь была интересной. Он сказал, что у жрецов Амона есть один серьезный недостаток: их организация основывается на богатстве, а, по его мнению, у человеческих существ жажда богатства никогда не бывает удовлетворена — она становится неутолима и всегда оборачивается упадком и разложением. Он доказывал, что это обязательно и неизбежно породит в Обеих Землях цикл нестабильности и тем самым сделает страну уязвимой для врагов. Он говорил, что на армию возложена священная обязанность прервать этот цикл, силой установив власть порядка. Но это право может быть даровано армии только при условии, что она сможет содержать себя в абсолютной нравственной чистоте.

— Когда люди заводят речь о нравственной чистоте, это означает, что они скрывают собственную моральную нечистоплотность за иллюзией добродетели, — сказал я.

Симут взглянул на меня.

— Для того, кто служит в Меджаи, вы говорите интересные вещи.

— Я знаю, о чем говорю, — отозвался я. — Люди не способны на абсолютную нравственную чистоту. И это хорошо, на мой взгляд, поскольку в противном случае они не были бы людьми.

Симут хмыкнул и продолжил разглядывать стоящий в гавани огромный корабль.

— Также он сказал кое-что насчет царской семьи, чего я никогда не забуду. Он заявил, что ее главной целью извечно является сохранение династии как представителей богов на земле. Разумеется, если эта цель совпадает с интересами Обеих Земель, то все в порядке. Однако, говорил он, когда начинаются беспорядки или разногласия или когда царская фамилия не способна выполнять свои божественные обязанности, то в таких случаях страна должна ставить собственные нужды и ценности на первое место. Отнюдь не нужды правящей семьи. И поэтому именно перед армией, которая не желает для себя ни власти, ни богатства, но лишь утверждения своего порядка по всему миру, встает священный долг насаждать свой закон ради дальнейшего существования Обеих Земель.

— И что же, по вашему мнению, он подразумевал под «беспорядками и разногласиями»? — спросил я.

— Он намекал на опасности, неизбежно связанные с наследованием Двойной короны царем, который слишком молод, чтобы править хоть в каком-то смысле этого слова, под эгидой регента, чьи интересы неясны. Но думаю, что на самом деле он имел в виду нечто другое. — Симут понизил голос. — Я думаю, он имел в виду то, что в царской семье частным порядком сохранилась вера в Атона. Запрещенного бога его отца. Эта опасная религия однажды уже вызвала ужасный хаос, память о котором жива по сию пору, и нельзя допустить, чтобы она восстать вновь. Он имел в виду, что армия не потерпит ни малейшего намека на ее возвращение в общественную жизнь.

— Думаю, вы правы. И в этом тоже недостаток Анхесенамон. Поскольку ей, как и ее мужу, трудно отделить себя не только от ошибок своего отца, но и от самого корня всех проблем: от запрещенной религии.

Я стремительно шагал сквозь шум и суматоху переполненных городских улиц, направляясь к дому Нахта. Воздух мерцал ослепительным светом. Каждый выкрик городских разносчиков, каждый погонщик мулов или стайка возбужденных ребятишек злили меня — все они были препятствиями на моем пути. У меня было такое чувство, словно я пытаюсь напасть на рой мух с ножом. Казалось, будто все, что происходило с тех пор, как я появился тут в последний раз, было каким-то странным, пустым сном, от которого я все еще не проснулся. Себек был неизвестно где, и я до сих пор не сумел его выследить. Каким образом я могу это сделать? Мне надо вернуться туда, где я впервые встретил его, к тому человеку, который нас познакомил.

Мне не терпелось вернуться домой, удостовериться, что там все в порядке и что охрана, которую я поручил Хети организовать, находится на месте. Я не мог позволить себе рисковать своей семьей. Однако когда я заворачивал за угол в путанице переулков в старой части города, я вдруг заметил какой-то предмет, со свистом рассекший воздух, и ощутил удар, какой-то болезненной теплотой растекшийся сбоку моей головы, и все скрыла тьма.

Я пришел в чувство, лежа в грязи и пыли переулка. Мне в лицо тыкалась мокрая морда Тота. Надо мной возвышались четыре темные фигуры. На них были форменные армейские набедренники. Один попытался пнуть Тота, но бабуин обернулся к нему, оскалив зубы.

— Отзови свою зверюгу, — буркнул кто-то из воинов.

Сглатывая желчь в горле, я медленно поднялся на ноги.

— Тот!

Животное тут же послушно подошло и смирно встало рядом со мной, глядя на солдат. Я позволил им заковать себя в ручные кандалы, и затем, образовав вокруг нечто вроде позорного караула, они поспешно повели меня вниз, к гавани. Меня пихнули в лодку, и мы с Тотом, возбужденно ерзавшим у моей ноги, поплыли через Великую Реку. Лодка причалила на противоположном берегу, немного дальше к северу. Меня втолкнули в ожидавшую колесницу, Тот запрыгнул внутрь и уселся у меня в ногах, и нас стремительно покатили по выложенным камнем дорогам, которые вели прямиком к пустынным холмам и заупокойным храмам, а затем мы свернули на северо-восток, к скрытой долине. Без промедления меня вытащили из колесницы и повели вверх по истекающим зноем склонам скалистых серо-оранжевых холмов. Наше дыхание шумно раздавалось в сухой, как трут, тишине. Мне вдруг подумалось, не ведут ли меня к могиле где-нибудь в пустыне — однако это был бы слишком нелепый способ избавиться от меня. Если в намерения солдат входила моя смерть, они могли бы попросту проломить мне череп и бросить мое тело крокодилам. Нет, меня вели на встречу с кем-то.

Когда мы наконец добрались до вершины холма и великая зеленая равнина, окружающая Фивы, распростерлась за моей спиной в дымке послеполуденного жара далеко к востоку, я не очень удивился, увидев в нагретом дрожащем воздухе навес, а под ним, в тени, рядом с лошадью — человеческую фигуру. Я узнал этот профиль. На Хоремхеба, как на ящерицу, жара, казалось, не действовала. Он с презрением глядел на меня, потного и тяжело дышащего. Меня поставили перед ним на солнце, сам же военачальник оставался в глубокой тени. Я ждал, чтобы он обратился ко мне первым.

— Меня мучает любопытство, — внезапно проговорил он. — Почему царица тебе доверяет?

— Если вы хотели просто поговорить, зачем было тащить меня сюда? — парировал я.

— Отвечай на вопрос.

— Я личный телохранитель царицы. Вам следовало бы спросить у нее, почему она мне доверяет.

Он подошел ближе.

— Пойми меня правильно. Если я не получу удовлетворительных ответов на свои вопросы, то не колеблясь отрублю голову твоему бабуину — я вижу, как ты привязан к этому животному. Мне не доставило удовольствия то, что ты слышал наш разговор с царицей, и это еще больше склоняет меня к мысли о необходимости насилия.

Я подумал над тем, насколько невелик мой выбор.

— Я сыщик городской Меджаи. Царица поручила мне расследовать одну загадку.

— Какого рода была загадка?

Я колебался, не спеша с ответом. Хоремхеб кивнул одному из своих солдат, и тот вытащил кинжал.

— В царских покоях были обнаружены подозрительные предметы, — уступил я.

— Мы потеряем меньше времени, если ты будешь отвечать как можно более подробно.

— Эти предметы представляли собой угрозу жизни царя.

— Вот это уже кое-что. И каковы же результаты твоего расследования?

— Злоумышленника так и не удалось с уверенностью определить.

Он с сомнением поглядел на меня.

— В таком случае вряд ли ты действительно так уж хорош.

Жестом Хоремхеб пригласил меня поглядеть в другую сторону, вниз, в скрытую долину, что лежала дальше и гораздо ниже того места, где мы стояли, и глубоко врезалась в холмы на западе. На изборожденном морщинами пыльно-сером дне долины я увидел движущиеся туда-сюда крошечные фигурки: это были рабочие.

— Ты знаешь, что это? — спросил Хоремхеб.

Я кивнул.

— Это гробница царя, которую готовят к погребению, — сказал он. — Или, точнее, это гробница Эйе, которую переделывают, чтобы похоронить в ней царя.

Очевидно, лучше всего было промолчать.

— Тебе, наверное, интересно знать, что я от тебя хочу.

— Я предполагал, что вам что-то нужно, — отозвался я. — Хотя непонятно, что может предложить вам простой сыщик Меджаи.

— Ты обладаешь влиянием на царицу. Я хочу, чтобы ты сделал две вещи. Во-первых, ты должен склонить царицу к положительному ответу на мое предложение заключить брак. И, во-вторых, докладывать мне обо всех разговорах, что ведет с ней Эйе. Тебе все ясно? Разумеется, в будущем тебе это сулит большую выгоду. Ты честолюбив, и твои амбиции следует уважать и считаться с ними.

— Очевидно, если я не сделаю, как вы говорите, вы убьете моего бабуина?

— Нет, Рахотеп. Если ты не сделаешь так, как я хочу, и если тебе не удастся убедить царицу, что брак со мной ей выгоден, я погублю твою семью. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Твои три дочки, твой маленький сын, твоя прекрасная жена и престарелый отец — только подумай, что я могу с ними сделать, если захочу. И, разумеется, я сохраню тебе жизнь, чтобы ты пережил их и стал свидетелем каждого момента их страданий. А затем я сошлю тебя на золотые рудники в Нубию, где ты сможешь на досуге оплакивать их смерть.

Чтобы не выдать себя, я старался дышать ровно. Мной овладело искушение выложить ему все, что я знал о личности Себека и его связи с женой Хоремхеба. Спросить о шариках с кровью, что были брошены в царя и царицу на празднике. Однако в этот момент, когда он, казалось, держал все в своих руках, я промолчал. Кроме этих сведений, у меня ничего не было. Я должен был оставить их при себе.

Я уже собирался ответить согласием на его предложение, как вдруг, совершенно необъяснимым образом — ибо до вечера оставалось еще несколько часов, — ослепительное сияние дня заметно поблекло. Словно бы воздух и свет замедлились во времени. Это заметили все. На какой-то момент Хоремхеб и его охрана пришли в замешательство. Бабуин принялся бегать кругами, возбужденно лопоча и прижимая уши к голове. Встревоженные крики людей и вой животных доносились уже со всех концов долины, а также от более отдаленных поселений. Мы все стояли, уставившись на солнце и прикрывая глаза ладонями, пытаясь понять, что происходит. По-видимому, в небесном царстве имело место какое-то большое событие. Огромные тени внезапно сгустились и задвигались вдоль склонов, ложбин и незаметных понижений холмов; казалось, они выползали из самой красной горной породы, словно призраки и духи подземного мира, поднимающиеся, чтобы отнять свет у мира живых.

Вдалеке я услышал высокие музыкальные ноты, настойчиво разрезавшие воздух, — видимо, это церемониальные трубы играли со стен храма сигнал тревоги. Должно быть, сейчас огромные ворота пилона уже накрепко затворяли от посетителей, а в самом храме жрецы в белых одеждах спешили принести жертвы, дабы поддержать Ра против беспримерной угрозы тьмы, что пала внезапно, накрыв собой все.

Это походило на конец света. Я подумал о детях и о Танеферет. Я надеялся, что они все сейчас дома, где, по крайней мере, могут укрыться за крепкой деревянной дверью. И еще надеялся, что они не слишком перепугались. Огромные тени набирали все больше густоты и стекались вместе, образуя странный полумрак, а затем внезапно наступила полная тишина. Даже северный ветер, всегда поднимавшийся в конце дня, ослабел, а потом и стих совершенно. Весь мир выглядел покинутым; внизу, на далеких полях, виднелись только несколько мулов, неуверенно топчущихся без присмотра, да горстка последних работников во весь дух бежала через аккуратно возделанные борозды. Я услышал далекие вопли брошенного ребенка, но не сумел его разглядеть, и в любом случае он тоже быстро затерялся в набегающем сумраке.

К тому моменту солнце поблекло уже настолько, что на него можно было смотреть сквозь щелочки в переплетенных пальцах — необычайное, непостижимое зрелище происходило в небесах. На великий солнечный диск, словно лезвие кривого меча, надвигался черный изогнутый серп. Полосы сумрака, подобные тем, что колышутся на дне освещенного солнцем пруда, стремительно пролегли повсюду, накрывая долину под нами, перекатились через нас и устремились дальше, через Красную землю. Я вытянул руки, чтобы их схватить, однако они почему-то вообще словно бы не коснулись моей кожи. По мере того, как свет все больше угасал, он становился каким-то странно серым, как бывает, когда линяет краска с одежды, слишком долго оставленной в воде.

Затем все пошло быстрее — огромная черная птица ночи окончательно закрыла лицо дня, и в то же мгновение в небесах ярко вспыхнули бессмертные созвездия; день сменился ночью в один-единственный момент, не измеримый каплями водяных часов. Ра, Господин Бесконечности, исчез так же несомненно, как если бы опустился за горизонт небес на закате. Оставался лишь тонкий венчик света вокруг огромного черного диска-победителя, как будто Солнечный бог был принужден, капитулируя, отдать ему свою славу. Вокруг меня расстилалась ночь — но тем не менее, как это ни невероятно, я видел, что самый окоем земли, вдоль всего отдаленного горизонта, освещен оранжево-желтым закатным сиянием. Внезапно стало холодно, словно зимой, и очень тихо.

А затем моему взгляду предстала картина, которую я буду помнить до самой смерти. Великое Око Творения глядело на меня сверху: эбеновый зрачок, слепяще-белый ореол радужки и вспыхнувшая на мгновение тонкая кроваво-красная полоска, окаймляющая тьму. Я не смел дышать, мир притих и перестал существовать, и это мгновение показалось мне прекраснейшим из всех таинств, что я когда-либо видел.

Однако так же внезапно, как тьма победила свет, баланс сил переменился снова и мерцающий серп тончайшего сияния, словно отточенное лезвие золотого ножа, поймавшее солнечный луч, возникло с противоположной стороны, ослепляя тьму своим торжеством. Вначале мир стал вновь опалово-серым, и фаланги теней опять ринулись быстрой рябью по нам и дальше, прочь — но на этот раз в противоположном направлении; и вскоре знакомая голубизна неба была восстановлена. Звезды быстро померкли, и мир вновь начал наполняться красками, жизнью и временем.

Хоремхеб был в восторге. Я никогда не видел его настолько захваченным зрелищем. Он обернулся ко мне с выражением триумфа на красивом жестоком лице:

— Ты видел? Атона пожрала тьма! Богами ниспослан знак, что они не станут поддерживать порочную власть этой жалкой династии. Будет установлен новый порядок! Это новое Солнце, сияющее над новой эпохой! — решительно вскричал он и победно ударил себя кулаком в грудь. Его офицеры дисциплинированно захлопали в ладоши.

Проговорив это, полководец вскочил на коня и поехал вниз по голому склону холма в сопровождении бегущих офицеров, предоставив нам с Тотом самим возвращаться во дворец. И пока мы шагали обратно по пыльной дороге, образ небесного Ока не покидал мое воображение. Это был тот самый черный круг, ставший реальностью. Моя интуиция не подвела меня: это был не просто таинственный символ некоего общества, это также было предсказанием действительного грядущего события. Внезапно мне вспомнилось то, что сказал Нахт о черном круге: «…это означает, что в самый темный час ночи душа Ра воссоединяется с телом и душой Осириса. Благодаря этому Осирис возрождается — а на самом деле с ним возрождаются и все мертвые в Обеих Землях. Это священнейший, глубочайший момент во всем процессе творения».

Но чем больше я думал об этом небесном событии, тем более двусмысленным оно мне казалось. Действительно ли оно предвещало чудо возрождения к жизни или же было знаком надвигающейся катастрофы?

Дворцовые чиновники в великом смятении бегали взад-вперед по коридорам, словно муравьи, чью колонию разворошили мальчишки. Я вошел в покои царицы и обнаружил, что она ведет оживленный разговор с Эйе, Хаи и Симутом.

Эйе коротко взглянул на меня. Его лицо было невыразительным от усталости. Это был редкий случай, когда он выглядел встревоженным.

Симут докладывал о последствиях затмения:

— В городе были значительные беспорядки. Толпа, собравшаяся перед воротами храма, отказывается расходиться. Были грабежи, несколько зданий подожжено. И должен заметить, что меджаи своими попытками контролировать толпу только усугубили положение. В нескольких кварталах разразились настоящие бои с несогласными элементами…

— Эти люди требуют царя, — прервал его Хаи. — Они отказываются уходить до тех пор, пока царь не появится и не поговорит с ними.

Эйе замер неподвижно, он напряженно думал. Отказавшись объявлять о смерти царя, он сам загнал себя в капкан. Ловушка лжи захлопнулась, и он не мог теперь отыскать приемлемого решения.

— Это лишь одна из наших проблем, — сказал Симут. — Хоремхеб наверняка ухватится за возможность ввести свои полки в город, чтобы усмирить беспорядки.

— И где же его войска? — резко спросил Эйе.

— Насколько нам известно, они в Мемфисе. Однако наша разведка небезупречна, — признал Симут. — Даже самый скорый гонец не сможет доставить приказы отсюда в Мемфис раньше, чем за три дня, а после этого войскам еще нужно сняться с места и плыть на юг. Это в случае, если Хоремхеб не предвидел произошедшего и не подготовил полки к быстрому маршу в Фивы.

Все погрузились в молчание, и каждый обдумывал, что необходимо сделать за то драгоценное время, что у нас еще оставалось.

— Я поговорю с народом, — внезапно произнесла Анхесенамон.

— И что вы скажете? — отозвался Эйе. Его глаза теперь блеснули мрачным любопытством.

— Скажу им правду. Скажу, что события на небесах — это знак возрождающегося порядка на земле. Объясню, что во время тьмы царь воссоединился с богом и теперь переродился в Ином мире. Я же остаюсь здесь как его преемница, с его одобрения. Если я так поступлю, то Хоремхебовы претензии на власть будут аннулированы.

Они уставились друг на друга: противники, объединенные общей необходимостью.

— Вы умная девочка. Это хорошая история. Но у многих она вызовет подозрение.

— Такая тьма — великое и редкое событие. Это зрелище не имеет себе равных, и народу необходимо получить какое-то объяснение произошедшего. Мои слова несомненно их убедят.

Эйе быстро прикинул возможные последствия ее предложения.

— Я поддержу вас, но слова обладают силой, и их следует выбирать с осторожностью. Когда вы будете говорить о себе, я бы предпочел услышать слово «представительница», а не «преемница».

Царица, подумав, ответила:

— Мы снова возвращаемся к нашим изначальным разногласиям. Времени мало, и я не вижу другого решения. Почему я не должна именовать себя его преемницей? Ведь именно ею я и являюсь!

— В вас течет кровь вашей семьи. Однако помните об одном: вы не сможете осуществлять свою власть, не имея возможности управлять государственным аппаратом. А дать такую возможность могу лишь я один.

— От моего имени, — быстро вставила она.

— Воистину. И вот поэтому мы и должны выработать стратегию, которая ведет к нашей обоюдной выгоде.

Анхесенамон задумалась. Она должна была сделать свой выбор быстро.

— Ну хорошо, — произнесла она.

— И содержание речи будет согласовано со мной? — спросил Эйе.

Она взглянула на Хаи, который кивнул ей.

— Разумеется.

— В таком случае подготовьтесь как следует, ибо более важного, чем это выступление, в вашей жизни еще не было.

Вечером мы с Тотом вернулись в городской особняк Нахта. Минмес предложил выбрить мне голову, поскольку мне вновь нужно принять обличье жреца, коли я намерен войти во врата храма. Когда я сидел под его бритвой, с повязанным на шее куском полотна, прибыл Хети. К его счастью, ему незачем было проходить через эти ритуальные гигиенические процедуры, поскольку он собирался играть роль жертвы Нахтова эксперимента — человека, не принадлежащего к элите.

— Охрана у моего дома на месте? — спросил я первым делом.

Он кивнул.

— Танеферет была не в восторге от нашего вторжения. Но я объяснил, что это необходимо, — как мог, так, чтобы ее не испугать.

Я облегченно вздохнул.

— И ты действительно внушил ей, что дети не должны выходить на улицу ни под каким видом?

— Конечно. Не беспокойся, они в безопасности. Их будут охранять днем и ночью. — Хети позволил себе тихий смешок. — Жрец из тебя не особенно убедительный.

— Будь осторожен, Хети. Скоро ты окажешься в гораздо более рискованном положении.

Он кивнул.

— Это-то я и ценю в нашей работе: каждую ночь что-то новенькое. Сегодня патрулируешь улицы, завтра — принимаешь опасные галлюциногены…

— Нахт состряпал какую-то смесь, которая будет достаточно похожа на грибы, но совершенно без всякого действия.

— То есть мне придется притворяться? — спросил он.

— Да, — сказал Нахт, входя в своем парадном одеянии. — Я изобразил что-то наподобие сушеных грибов при помощи молотой фасоли.

— Ненавижу фасоль, — отозвался Хети. — Моя жена ее варит, но на меня она оказывает ужасное действие…

— Тебе придется съесть не больше горсти, так что пагубное воздействие будет абсолютно минимальным, — заверил его Нахт. И добавил: — Что, несомненно, станет облегчением для всех нас.

— Но что примерно мне надо будет говорить после того, как я приму порошок? — спросил Хети.

— Вначале ничего. А потом — постепенно — представь, что тебе открывается свет небес. Пусть твой ум воспримет божественное просветление.

— А на что это похоже? — спросил Хети.

Нахт с сомнением поглядел на меня.

— Думай о свете. Описывай, какой он прекрасный, и что ты видишь богов, движущихся в нем, и что свет — это мысль, а мысль — это свет.

— Постараюсь, — неуверенно сказал Хети.

Я бежал сквозь ночные тени. Тот держался рядом; Хети, наверное, следовал за нами — я не оглядывался. Словно бы издалека я слышал отдаленный топот своих сандалий по пыльной земле, тихий гул крови в моей голове, буханье сердца в грудной клетке.

Охранник был на месте. Хети велел Танеферет не выпускать детей из дома ни при каких обстоятельствах и не открывать никому дверь. Дом должен был выглядеть так, словно он покинут жильцами. Так как же Себек сумел забрать мальчика? Я представил себе, какое горе охватило Танеферет, в какой ужас пришли дети — и меня не было рядом, чтобы спасти его! А что, если это блеф? Или нет?.. Я припустил еще быстрее.

Он будет ждать меня в катакомбах. Я должен прийти один. Если со мной кто-нибудь будет, мальчик умрет. Я должен принести с собой галлюциноген. Если я его не принесу, мальчик умрет. Если я кому-нибудь об этом расскажу, мальчик умрет.

Я должен идти один.

Добравшись до гавани, я сорвал камышовую лодку с причала и принялся бешено грести через Великую Реку. Мне и мысли не приходило о том, что сейчас время крокодилов. Луна была как белый камень; вода — как черный мрамор. Я скользил по полной теней поверхности, подобно крошечной статуе самого себя в макете лодки, в сопровождении Тота, пересекая воды смерти, чтобы встретить Осириса, бога теней.

Выбравшись на западный берег, я снова пустился бегом. Когда я миновал западную границу возделанных земель, воздух стал холоднее. Я был теперь зверем: все чувства на взводе, все отдано мести. У меня была новая кожа — цвета ярости. Мои зубы были остры как кинжалы. Однако время текло слишком быстро, а расстояния были слишком велики, и я боялся, что не успею вовремя.

Я остановился только перед низким входом в катакомбы. Опустил взор на Тота, который не отстал от меня. Он ответил мне лишь взглядом, тяжело дыша; его глаза были ясными и чистыми. Я накинул ему на морду поводок, чтобы он не лаял. Он понял: я прибыл не один, но он должен вести себя тихо. Я в последний раз глотнул вольного ночного воздуха, и мы нырнули под древний резной свод и стали спускаться по ступеням во тьму, что была темнее ночи.

Мы оказались в длинном зале с низким потолком. Я прислушался к царившей здесь величественной тишине. Казалось, в таком священном безмолвии можно услышать, как мертвые ахают, рассыпаясь в прах, или вздыхают, пытаясь убедить нас присоединиться к ним в блаженстве Иного мира. Кто-то оставил для меня в стенной нише зажженный светильник. Пламя горело неподвижно, беззвучно, не тревожимое течениями воздуха или времени. Я взял светильник и пошел вперед. Бездонные тоннели исчезали во тьме во всех направлениях, и в конце каждого из них, глубоко под землей, была приземистая каморка, доверху заставленная глиняными горшками всех форм и размеров — миллионы и миллионы горшков с набальзамированными тушками ибисов, соколов и бабуинов… Окруженный останками представителей своего племени, Тот нюхал воздух гробницы, насторожив уши, готовый уловить малейший звук — шорох сандалий в пыли, шуршание ткани о кожу, — нечто, чего не смог бы услышать я, но что выдало бы его обостренному вниманию присутствие Себека и моего сына.

А потом мы оба услышали: плач ребенка, потерянного и потрясенного, жалобно зовущего откуда-то из глубины катакомб — голос моего сына… Но откуда он раздавался? Внезапно Тот потянул за поводок, и мы принялись протискиваться в проход слева; тени на стенах повторяли наши движения в круге света, отбрасываемого светильником. Проход шел наклонно вниз, от него отходили новые коридоры, то влево, то вправо, бесконечно ветвясь во тьме.

Где он? Как я смогу спасти его?

Потом мы услышали другой крик, высокий, гулкий, на этот раз с другой стороны. Повернувшись, Тот натянул поводок, побуждая меня следовать за ним. Я позволил ему провести меня по боковому проходу. В конце проход делился надвое. Мы настороженно прислушивались — каждый нерв обострен, каждый мускул напряжен. Послышался новый крик, справа. Мы поспешили по правому проходу, мимо новых низких камер, заставленных горшками — большинство из них были разбиты, и мелкие кости и обломки черепов торчали из них вкривь и вкось, словно валялись тут уже очень долго.

Всякий раз, как эхо доносило до нас очередной крик, он уводил нас все глубже и глубже в катакомбы. Только тут мне пришло в голову, что даже если мне удастся спасти сына, то потом я навряд ли отыщу выход наружу. Это все игра, понял я. Он заманивает меня в ловушку! Я остановился, и когда послышался следующий крик, закричал в ответ:

— Я дальше не пойду! Иди сюда сам! Покажись!

Мой голос пронесся по переходам, отдаваясь от стен и повторяясь по всему лабиринту, пока не угас полностью. Мы с Тотом ждали в огромном темном пространстве, в нашем маленьком кружочке слабого, но утешительного света. Вначале мы не видели ничего. Но затем во тьме замерцало слабое сияние — было невозможно оценить, насколько близко или далеко она была от нас, эта крохотная точка света. Однако мы смотрели, как она растет и расцветает, и когда она осветила стены прохода, я увидел то, что было внутри нее.

Движущуюся тень.

На Себеке была черная маска Анубиса, шакала, Стража Некрополя; нарисованные зубы бело поблескивали в темноте. Я увидел у него на шее церемониальное золотое ожерелье.

— Ты привел с собой бабуина, — сказал он своим низким, бесцветным голосом.

— Он настаивал на встрече с тобой.

— Он — Тот, Писец Иного мира. Возможно, он и заслуживает места на этом собрании, — ответил Себек.

— Сними маску, Себек, и погляди мне в глаза, — сказал я.

Великие катакомбы, этот лабиринт мрака и тишины, походили на огромное, гулкое ухо богов. Может быть, они действительно слушали каждое слово?

Себек медленно снял маску. Мы поглядели друг на друга. Я с ненавистью смотрел в его серые как камень глаза.

— У тебя мой сын. Я хочу получить его обратно. Где он? — спросил я.

— Здесь, но спрятан. Я верну его тебе. Но сперва ты должен дать мне кое-что.

— Оно у меня, но я не отдам его тебе, пока мой сын не будет в безопасности, рядом со мной.

— Покажи это мне.

Я поднял кожаный мешочек так, чтобы он мог видеть его при свете лампы. Себек жадно воззрился на него.

— Мы уперлись в тупик. Я не скажу тебе, где мальчик, пока не получу этот мешочек. А ты позаботишься о том, чтобы я не завладел мешочком до тех пор, пока ты не получишь мальчика. Так давай будем вести себя как разумные люди и взглянем на проблему под другим углом.

— А именно?

— Цена жизни твоего ребенка — всего лишь небольшая беседа со мной. Я давно думаю о тебе как об уважаемом коллеге. В конце концов, у нас ведь очень много общего.

— Нам нечего обсуждать. И я ничем не похож на тебя. Мне нужен лишь мой сын. Живой. Сейчас же. Если ты что-то с ним сделал, если повредил хоть какую-то частичку его тела…

— В таком случае, чтобы получить его, ты должен проявить терпение, иначе я не скажу тебе ничего, — холодно ответил Себек. — Я давно ждал этой минуты. Подумай, Расследователь тайн. У тебя ведь тоже есть вопросы — возможно, у меня найдутся на них ответы.

Я заколебался. Как и все убийцы такого типа, он был одинок. Он жаждал быть понятым.

— О чем ты хочешь поговорить?

— Давай поговорим о смерти — поскольку это то, что очаровывает нас обоих. Смерть — величайший из даров, ибо она одна дает нам совершенство и превосходство над этим безнадежным и пошлым миром крови и пыли, — провозгласил Себек.

— Смерть — не дар. Смерть — это потеря, — возразил я.

— Нет, Рахотеп. Более всего ты чувствуешь себя живым, когда находишься совсем рядом со смертью. Я знаю, что это так, несмотря на милый уютный мирок твоей семьи. Дорогие детки, любящая жена… Однако смертные — это всего лишь мешки с кровью, костями и мерзкими тканями. Сердце, то самое знаменитое сердце, о котором столько говорят наши поэты и любовники, — это только кусок мяса, не более. Рано или поздно все это сгниет.

— Это называется человеческим состоянием, и мы стараемся использовать его как можем. То, что делаешь ты, тоже очень банально. Ты убиваешь беззащитных, одурманенных мальчиков и девочек, а также маленьких животных. Ты снимаешь с них кожу, ломаешь им кости и вытаскиваешь глаза. И что? В этом нет ничего особенного. На самом деле это просто жалко. Ты просто школьник, мучающий кошек и жуков. Мне доводилось видеть гораздо худшие вещи. Для меня не важно, почему ты убивал их именно так. Это не имеет значения. Это был просто извращенный спектакль смерти, который ты разыгрывал для собственного удовольствия. Ты говоришь о превосходстве, однако погляди на себя; ты залез глубоко в катакомбы, одинокий, разочарованный человечек, всеми презираемый неудачник, отчаянно жаждущий добраться до содержимого вот этого маленького кожаного мешочка.

Его дыхание участилось. Нужно было поддразнить его еще больше.

— А ты знаешь, что один из мальчиков не умер? Он жив. И он тебя описал. Он сможет опознать тебя, — продолжал я.

Себек тряхнул головой.

— Слепой свидетель? Нет, Рахотеп, это ты отчаялся, а не я. Это ты здесь неудачник. Царь мертв, твоя карьера закончена, а твой сын в моей власти.

Я с трудом сдержался, чтобы не хрястнуть его об стену катакомб и не разбить ему лицо лампой. Но этого делать не следовало, поскольку как тогда я найду Аменмеса? И к тому же мне по-прежнему нужны были ответы.

— Кстати, о тех нелепых предметах, которые ты подбрасывал царю, — этих твоих странных подарках. Неужели ты действительно думал, что они испугают его?

Себек нахмурился.

— Я знаю, что они вызывали в нем ужас. Они показывали ему и этой девчонке все, чего те боялись. От меня требовалось одно — поставить зеркало перед их страхом смерти. Страх — величайшая сила. Страх темноты, разложения, разрушения и обреченности… и прежде всего страх смерти. Страх, который повелевает всеми людьми. Страх, который лежит в основе всего, что мы сделали и делаем. Страх — великолепное орудие, и я умел им воспользоваться!

Теперь голос Себека звучал более напряженно. Я придвинулся ближе к нему.

— Ты — жалкий, глупый, извращенный старик! Эйе прогнал тебя, и в отместку ты нашел способ вновь почувствовать себя значительным.

— Эйе глуп. Он не разглядел того, что находится перед ним. Он меня выгнал, предал мою заботу о нем! Но теперь он жалеет об этом. Все, что произошло позже, весь этот хаос и страх — это дело моих рук! Даже ты, знаменитый Рахотеп, Расследователь тайн, не сумел меня остановить. Ты до сих пор не понимаешь? Это я позвал тебя. Я проложил тебе путь, с самого начала и до этого момента. И ты пошел по нему, словно пес, влекомый зловонием разложения и смерти!

Я знал это — и отвергал в душе. Он увидел это.

— Да. Теперь ты понимаешь. Теперь тебя коснулся страх. Страх поражения.

Я не переставал двигаться, чтобы отогнать этот страх.

— Но за что ты ненавидел Тутанхамона? Почему ты принялся нападать на него?

— Он был потомком угасающей и вырождающейся династии. Он не годился. В нем не было мужественности. Его ум был слаб, а тело несовершенно. Его семя было порченым, от какого можно ждать лишь негодного, бесполезного потомства. У него не было никакой доблести. Я не мог позволить ему стать царем. Это необходимо было остановить. Некогда, во времена мудрецов, а не глупцов, как сейчас, существовал священный обычай — убивать царя, если его ошибки ставили под угрозу здоровье и мощь страны. Я восстановил этот благородный ритуал. Я следовал старым обрядам. Его кости были переломаны, лицо выброшено прочь, глаза вынуты; его погребальная маска была сделана из тлена и гнили, чтобы боги никогда не смогли узнать его в Ином мире. Я возродил царскую власть! Царем будет Хоремхеб. У него есть и сила, и мужественность. Он станет Гором, Царем Живущих; что же до царя-мальчишки, то он сгинет во тьме забвения. Его имя никогда не будет упомянуто вновь.

Наконец-то он заговорил о военачальнике! Я тут же поддержал тему:

— Почему именно Хоремхеб?

— Эта страна — страна скорби. Наши границы под угрозой, наши сокровищницы и зернохранилища пустуют, в наших храмах и дворцах властвуют шлюхи, воры и фантазеры. Лишь у Хоремхеба достаточно влияния, чтобы восстановить славу Обеих Земель. Я же — тот, кто обладает властью над живущими. Я — тот, кто видит богов. Я — темное солнце! Я — Анубис! Я — тень!

— Так значит, все, что ты совершил, сделано по указке Хоремхеба? Подброшенные предметы, сбитая резьба в Колонном зале, убийство Мутнеджемет? И взамен он обещал тебе славу и власть?

— Я не следую ничьим указаниям! — крикнул Себек. — Хоремхеб принял мои дары и уполномочил мои действия. Однако он — солдат. В нем нет понимания более высоких истин. Он до сих пор не знает масштабов моей работы, поскольку она заходит гораздо дальше сил и политики этого мира. Какой прок в этом мире, если Иной мир вис нашей власти?

Я ходил вокруг него со своим светильником. Я знал, что он сказал еще не все.

— Спасибо тебе за подарок — коробку с глазами. Полагаю, они принадлежат тем жертвам, что я отыскал?

Себек кивнул, довольный.

— Они были собраны вместе для тебя. Как подношение. И как знак.

— Глаза — это все, не так ли? Без них мир исчезает для нас. Мы оказываемся во тьме. Однако, как и при затмении, тьма сама по себе есть откровение. «Солнце покоится в Осирисе, Осирис покоится в Солнце!»

Он кивнул.

— Да, Рахотеп. Наконец-то ты начинаешь видеть — видеть правду…

— В твоей мастерской я нашел какие-то стеклянные пузырьки. Что в них было? — спросил я.

— Ты и этого еще не разгадал? Ха! — внезапно гаркнул он с презрением. Тот заворчал и зашевелился возле моих ног.

— Я почувствовал вкус соли… — сказал я.

— Ты недостаточно глубоко мыслишь. Я собрал последние слезы мертвых — слезы с их глаз, когда они видели надвигающуюся на них смерть. Тайные книги говорят, что такие слезы — это эликсир, в котором содержится самая суть того, что умирающий видит в свой последний момент, когда переходит от жизни к смерти.

— Однако, когда ты выпил эти слезы, то не ощутил ничего. Только соль и вода — и все. Немногого же стоят секреты ваших тайных книг!

Себек вздохнул.

— Я был вознагражден удовольствием от самого действия.

— Полагаю, ты одурманивал своих жертв, чтобы с большей легкостью совершать свои изуверства? — сказал я. — Полагаю, они не сопротивлялись. И полагаю, ты сумел показать им агонию их жалкой плоти в мельчайших деталях.

— Как всегда, ты упускаешь более глубокий смысл. Я оставлял тела в качестве предупреждения царю. Однако мне было нужно нечто другое, нечто более важное.

— Тебе нужно было видеть.

Он кивнул.

— Смерть — самый великолепный момент в жизни. Созерцать это мгновение перехода, когда смертное существо отдает свой дух, передает его из величайшей тьмы в свет Иного мира — значит испытывать величайший восторг, какой только может предложить нам эта жизнь.

— Однако твои эксперименты обернулись ничем, не так ли? Все эти переломанные кости, золотые маски и мертвые лица оказались всего лишь жалкой бутафорией. Никакой трансценденции. Зелье давало иллюзии, но не видения. Мертвые попросту умирали, и все, что ты видел в их глазах, — боль и скорбь. Вот почему тебе и понадобилось вот это.

Я помахал перед его очарованными глазами кожаным мешочком. Себек потянулся к нему, однако Тот внезапно прыгнул на него, а я убрал руку.

— Прежде чем я дам его тебе, а ты вернешь мне моего сына, скажи мне одну вещь. Как ты добывал опийный мак?

Я был вознагражден искоркой удивления, блеснувшей в его неподвижных глазах.

— Его несложно достать, — осторожно ответил Себек.

— Разумеется — для медицинских целей, в небольших количествах, особенно если ты сам лекарь. Однако же это далеко не все: существует тайная торговля. И я думаю, ты знаешь об этом очень многое.

— Я ничего об этом не знаю, — пробормотал он.

— Ерунда. Спрос на даруемые этим зельем наслаждения сейчас настолько велик, что его не в состоянии удовлетворить доставляющие его отчаявшиеся девочки и мальчики, сколько бы их ни было. Однако они очень полезны, чтобы отвлечь внимание городской Меджаи от более масштабных дел. Позволь, я расскажу тебе, какова схема. Опийный мак выращивают в странах хеттов, а затем его сок контрабандой ввозится в Фивы — на кораблях, через порт. Зелье хранится и распространяется в увеселительных заведениях. Все официальные лица, на каждом этапе — от пограничных стражей и портовых чиновников до должностных лиц, санкционирующих эти заведения — подкуплены. Всем нужно как-то выживать, особенно в нынешние тяжелые времена. Но больше всего меня поражает вот что: каким образом в военное время удается переправлять грузы из страны наших врагов-хеттов через пограничные заставы нашей армии? Этому есть только одно объяснение. А именно: армия сама участвует в этом промысле.

— Что за необычная фантазия! — насмешливо фыркнул Себек. — С какой стати армии потворствовать чему-либо подобному?

— Прибыль от тайной торговли позволяет Хоремхебу добиться экономической независимости от царской казны. Мы живем в современном мире. Времена примитивного грабежа, мародерства и разбоя давно прошли. А независимо финансируемая, хорошо экипированная и обученная армия — чрезвычайно опасный зверь.

Себек надолго притих.

— Даже если эта нелепая выдумка и справедлива, она не имеет никакого отношения ко мне, — наконец проговорил он.

— Еще как имеет. Ты полностью в курсе дела. Ты лекарь. Твои знания галлюциногенных препаратов делают тебя чрезвычайно ценным. Хоремхеб нанял тебя не просто ухаживать за своей сумасшедшей женой — нет, ты должен был присматривать за делом здесь, в Фивах. Ты надзираешь за прибытием груза в порт и следишь, чтобы он без помех разошелся по увеселительным заведениям. Однако я не думаю, что Хоремхеб знал всю правду о твоих мерзких личных делишках. Не так ли?

Себек глядел на меня пустыми глазами.

— Ну хорошо, Расследователь тайн. Мои произведения искусства были персональным подношением Хоремхебу. Это был мой вклад в его кампанию по завоеванию власти, моя жертва: хаос и страх. Но какая польза тебе от этого знания? Наоборот, оно станет твоим приговором. Теперь я не могу тебя отпустить. Ты здесь в ловушке, в этом подземном мире тьмы. Ты никогда не найдешь выхода к свету. Поэтому сейчас я скажу тебе правду. И буду глядеть, как ты страдаешь. Зрелище твоего горя более чем вознаградит меня за отсутствие того, другого видения. Я ведь не глупец. Кто может сказать, что ты мне принес — настоящее снадобье или фальшивку?

И затем он издал крик, в точности повторяющий крик моего потерянного мальчика. Обсидиановый клинок страха скользнул мне меж ребрами и пронзил сердце. Неужели Аменмес, мой сын, мертв?! Я почувствовал, что опоздал. Он победил.

— Что ты сделал с моим сыном? — Мой голос звучал надтреснуто.

Я шагнул к Себеку. Он отступил назад, подняв лампу так, чтобы ее свет ослепил меня и скрыл его лицо.

— Ты знаешь, что крикнул Осирис Великому богу, когда впервые оказался в Ином мире? «О, что за безрадостное место! В нем нет воды, нет воздуха, его глубины неизмеримы, его тьма черна как ночь. Неужто мне суждено безнадежно бродить здесь, где невозможно жить в спокойствии сердечном или удовлетворить любовные желания?» Да, мой друг. Твой сын стал моей маленькой жертвой Осирису, богу мертвых. Я спрятал его — далеко-далеко, в глубине этих катакомб. Он еще жив, но ты никогда не найдешь его, даже если у тебя будет все время в мире. Вы оба погибнете здесь от голода, затерянные в вашем собственном Ином мире… Вот теперь, Рахотеп, твое лицо воистину открылось в Доме Тьмы!

Я набросился на него, Тот поднялся на задние лапы, рыча и скаля зубы, однако Себек внезапно швырнул в меня своей пылающей масляной лампой и скрылся во мраке.

Я спустил Тота с поводка, и он прыжками унесся во тьму. Красный свет от горящего масла, выплеснувшегося из лампы Себека, разлился по стене за моей спиной.

Я услышал лай, и затем — к своему удовлетворению — вопли. Однако Себек был нужен мне живым, он должен был еще дать показания, а прежде всего — вернуть мне сына. Выкрикнув резкий приказ бабуину, я побежал по темному проходу к скорчившейся на земле фигуре. Я поднял лампу. Зубы Тота оставили глубокие следы на шее Себека, на его изувеченном лице зияла огромная рана, один глаз был вырван из глазницы, и плоть щеки свисала клочьями, обнажив кости и сосуды. Из раны на шее толчками выливалась темная кровь. Я опустился на колени рядом с лежащим Себеком и притянул его изодранное лицо к своему:

— Где мой сын?

В его горле забулькала кровь: он пытался смеяться.

Я прижал большие пальцы к его глазницам.

— Что ты видишь теперь? — шепнул я ему на ухо. — Ничего! Там нет ничего. Ты сам — ничто. Нет никакого Иного мира. Тьма, которую ты видишь — это и есть твоя вечность!

Я нажимал все сильнее и сильнее, вдавливая его глаза в глазницы, и он забил ногами в пыли, словно пловец, утопающий на сухой земле; он запищал, словно крыса, и я ощутил под своими пальцами кровь. Я продолжал давить, пока его мерзкое сердце не выкачало из тела последнюю порцию черной крови. Себек был мертв.

Я пинал бесполезный труп и не мог остановиться, я втаптывал в пыль остатки его лица, пока у меня не кончились силы. После этого я рухнул наземь, всхлипывая от сознания своего поражения. Потому что его смертью я не добился ничего. Я все сделал неправильно. Масляная лампа быстро догорала, но мне было уже все равно.

И тогда я вдруг услышал нечто, где-то далеко-далеко: крики и плач ребенка, который проснулся после кошмара и обнаружил, что находится один в темноте.

— Иду!

Крики Аменмеса стали громче.

Бабуин скакал впереди, все дальше углубляясь во тьму, однако уверенный в себе; он сворачивал то вправо, то влево, делая выбор за меня. И все это время мы обменивались криками — сын с отцом, — криками ради спасения жизни.

Когда я пронес Аменмеса по нашему переулку и вошел в дом, Танеферет упала на колени, и ее рот раскрылся в бессловесном вопле боли и облегчения. Она крепко стиснула его в своих объятиях и больше уже не отпускала. Когда мне в конце концов удалось, при помощи ласковых слов, отобрать у нее сына и уложить в кроватку, она развернулась ко мне и принялась молотить меня кулаками и хлестать ладонями по лицу, словно желая разорвать меня в клочки, и, честно говоря, я был бы рад позволить ей это.

Потом она вымыла мальчика в прохладной воде, с бесконечной нежностью обтирая его тряпкой и тихо разговаривая с ним. Он устал и капризничал. Когда он наконец заснул, она глядела на него так, словно собиралась больше никогда с ним не расставаться. Ее лицо было еще мокрым от слез. Она избегала моего взгляда. У меня не было слов. Я пытался нежно погладить ее по щеке, но она не обратила внимания на мое прикосновение. Однако когда я хотел убрать руку, она внезапно схватила ее и принялась целовать и не могла остановиться. Я обхватил жену и прижал к себе так же крепко, как она до этого прижимала к себе нашего сына.

— Никогда не прощай меня, так же как и я никогда не прощу себе этого, — в конце концов проговорил я.

Танеферет поглядела на меня уже успокоившимися темными глазами.

— Ты обещал, что никогда не допустишь, чтобы твоя работа причинила вред нашей семье, — просто сказала она.

Она была права. Я положил голову на ладони, и она погладила меня по голове, словно ребенка.

— Как он сумел его выкрасть?

— Мне пришлось отправиться за продуктами, чтобы мы все могли поесть. Дети больше не могли есть на обед одно и то же. Они скучали и тревожились. А я не могла все время оставаться дома. Это было невозможно! Поэтому я решила сходить на рынок. В доме за старшую я оставила служанку. Возле калитки стоял охранник. Она говорит, что дети играли во дворе, а она сама стирала. А потом вдруг поднялся крик, она ничего не могла понять. Она выбежала — и увидела, что Аменмес пропал. Калитка распахнута, охранник лежал на земле, из головы у него текла кровь. Сехмет пыталась помешать этому человеку забрать Аменмеса, и он ударил ее. Этот изверг ударил мою дочь! Все это моя вина.

Танеферет скорчилась и принялась всхлипывать. От бессилия слезы навернулись у меня на глаза. Теперь пришла моя очередь утешать ее, заключив в объятия.

— Этот изверг мертв. Я убил его.

Танеферет подняла залитое слезами лицо, ошеломленно поглядела на меня и увидела, что это правда.

— Прошу, не задавай мне больше вопросов сегодня. Я все расскажу, когда смогу. Но он мертв. Он больше не причинит нам вреда, — пообещал я.

— Он уже причинил нам слишком много вреда, — отозвалась она с прямотой, которая разбивала мне сердце.

Из-за занавески выглянули девочки. Танеферет подняла голову и попыталась улыбнуться.

— С ним все в порядке? — спросила Туйу, грызя свой локон.

— Он спит, так что давайте потише, — отозвался я.

Неджемет уставилась на мальчика во все глаза.

А вот Сехмет при виде него не выдержала. Я увидел черный кровоподтек вокруг ее глаза, царапины на руках и длинные ссадины на ногах. Она сглотнула, всхлипнула, и по ее щекам покатились обильные, крупные слезы.

— Как ты допустил, чтобы с ним такое случилось?! — воскликнула она ломающимся голосом, с трудом переводя дыхание.

Я ощутил, как меня охватывает стыд, окутывает, словно грязная пелена. Я ласково поцеловал ее в лоб, вытер ее слезы и сказал, обращаясь ко всем троим:

— Простите меня.

И вышел из комнаты.

Убедившись, что моей семье ничто не угрожает, я нанес еще один визит во дворец, чтобы сделать свой последний доклад. Мне было тошно при мысли, что придется снова входить в это царство теней. Однако было совершенно необходимо, чтобы Анхесенамон узнала то, что я выяснил о Хоремхебе, — о том, каким образом он финансирует свою новую армию и какое поручение он дал Себеку. Эти сведения могли стать решающими в ее переговорах. Царица могла использовать их против военачальника, намекнув, что ей обо всем известно, или же раскрыть то, что знает, чтобы разоблачить его и заменить кем-то другим. У нее появилась бы власть, чтобы заключить договор между нею, Эйе и Хоремхебом. Анхесенамон, Хаи и Симут глядели на меня во все глаза, когда я рассказывал им, как обстоят дела. И когда они задали мне все вопросы и наконец удовлетворились моими ответами, я осуществил то, что задумал. Я сказал, что мне нужно время, чтобы побыть с семьей, прийти в себя после всего произошедшего. Поклонившись, я сделал шаг назад, а потом без разрешения повернулся и вышел. Я от всей души надеялся, что мне больше никогда не придется вступать в эти безмолвные покои.

В следующие дни округой завладел неподвижный, удушающий зной. Солнце безжалостно палило землю, так что даже тени спешили укрыться от него, а город тем временем кишел предзнаменованиями, миражами и слухами. Прибыли корабли Хоремхеба с несколькими из его мемфисских полков на борту, породив в жителях шумное смятение. Корабли встали на якорь возле гавани у восточного берега; горожане со страхом ждали в любой момент набега или захвата города, но дни проходили за днями, а ничего не происходило. Непрекращающаяся жара и неуверенность в будущем сделали повседневную жизнь трудной и непрочной, и тем не менее люди продолжали заниматься обычными делами: работали, ели и спали. Однако запрет выходить по ночам на улицу стал соблюдаться еще строже, чем прежде, и когда я, не в силах заснуть, сидел вместе с Тотом у себя на крыше, глядел на звезды, пил чересчур много вина, слушал, как сторожевые собаки яростно перелаиваются с бродячими и размышлял обо всем сразу и ни о чем конкретно, — то чувствовал себя последним оставшимся в живых человеком под луной.

Иногда мой взгляд устремлялся к хаотическому скопищу крыш в той стороне, где вдали, на другом конце города, находился дворец Малькатта. Я рисовал себе все то напряжение и борьбу за власть, которая, должно быть, до сих пор протекает там, пока тело Тутанхамона проходит через последние Дни Очищения, готовясь к погребению. Я думал о Хоремхебе, чей величественный корабль по-прежнему покачивался на волнах гавани, о Хаи, пьющем вино в своем кабинете, об Эйе, в одиночестве и в безупречности своих комнатах стискивающем кулаки от непроходящей зубной боли. Я думал об Анхесенамон — как она меряет шагами свои освещенные светильниками покои, придумывая способы победить в этой настольной игре, именуемой политикой, и обеспечить будущее своим еще не рожденным детям. И еще я представлял себя самого, погруженного в мысли и прихлебывающего вино посреди ночи, больше разговаривающего с Тотом, чем с кем-то еще, — возможно потому, что он прошел вместе со мной через все. Он один мог меня понять. Вдобавок, он не умел говорить.

Вот так получилось, что я присоединился к погребальной процессии Тутанхамона, некогда Живого образа Амона и владыки Обеих Земель, сопровождая его в вечность, как он сам и просил меня в свои последние часы. Тело лежало в дворцовых покоях царя, завернутое в белые льняные пелены, внутри последнего из вложенных друг в друга саркофагов. Царь выглядел чистеньким и аккуратным, словно большая, искусно сделанная кукла, перевязанная золотой тесьмой и украшенная амулетами.

Анхесенамон торжественно обвила его шею ритуальным ожерельем из живых цветов, синих и белых. На шею также надели золотую пектораль с изображением грифа и скарабея под ним, а на грудь возложили золотого сокола. Руки царя были скрещены на груди, золотые пальцы сжимали скипетр и плеть — символы царской власти. Мне вспомнилось, что я был последним, кто держал настоящую руку царя, когда жизнь утекала из него. Похоронные пелены венчало произведение искусства невероятной красоты и великолепия: погребальная маска, созданная из чистого золота лучшими ювелирами и изображавшая горделивое лицо бога Осириса. Но зато мастера аккуратно воссоздали глаза Тутанхамона, лукавые, настороженные и сверкающие, под темными лазуритовыми изгибами бровей — сработанные из кварца и обсидиана, они уверенно глядели в вечность. На лбу царя сверкали коршун и кобра, священные защитники. Я подумал, что, пожалуй, как раз такое лицо царь и захотел бы иметь для встречи с богами.

Наша процессия двигалась по дворцу. Мне было позволено идти позади Анхесенамон, рядом с Симутом, который кивнул мне, — он был рад меня видеть. Эйе шел рядом с царицей. Он сосал лепешечку с гвоздикой и корицей, запах которой время от времени долетал до меня: у старика снова болели зубы. Я не мог заставить себя почувствовать к нему жалость. Когда мы вышли из западных ворот дворца, свежий ночной воздух был прохладен и ясные звезды мерцали в глубинах вечного океана ночи. Мумию в открытом гробу положили на золоченый катафалк, украшенный защитным фризом из резных кобр и увитый гирляндами. Остальные гробы, вложенные один в другой, следовали за нами на другой колеснице, ее тащили быки, поскольку их вес был огромен. Двенадцать высокопоставленных сановников, среди которых были Хаи с Пенту, облачились в белое; на их головах в знак скорби были белые повязки. По сигналу они все вскрикнули в один голос и налегли на постромки: их задачей было тащить первый, более легкий катафалк на полозьях по вымощенной камнем Дороге Процессий.

Мы двинулись по Дороге Процессий, направляясь на запад и затем на север. В отдалении, на фоне посеребренных луной утесов, вырисовывались четкие контуры длинного, приземистого храма Хатшепсут. Продвижение было медленным и трудоемким. Вдоль всего пути, в стратегических точках маршрута, Симут расставил отряды охранников, вооруженных мощными луками. Окрестности дворца притихли под надзором луны, ночные тени лежали причудливыми глыбами. Наконец мы добрались до входа в Долину Царей и свернули к западу, влево, а потом еще раз налево, в самую потаенную долину восточного некрополя. Вскоре процессия медленно прошла между огромными, изъеденными временем каменными бастионами, обрамлявшими вход в гробницу.

Серп луны опустился к краю черно-синего контура долины. Мы сбились в кучу, нерешительно топчась под меркнущими звездами, в стране живых. Однако мы были здесь не одни. Во тьме нас поджидала внушительная фигура, и за спиной у нее виднелись вооруженные люди — оружие блестело в лунном свете. Хоремхеб! Я поискал взглядом Симутовых охранников и увидел в полумраке валявшиеся на земле темные мертвые тела.

Военачальник прошел вперед и остановился перед Эйе и Анхесенамон.

— Вы не сочли уместным пригласить меня на обряд проводов царя? — требовательно вопросил он.

Эйе поглядел ему в глаза.

— Теперь я царь. Я провел обряд и вступил в права наследования. Утром я объявлю о своем восшествии на престол и предстоящей коронации.

— А как же вы, царица? Неужели вы так низко ставите мое предложение, что даже не захотели обсуждать со мной свое решение? До того, как оно привело к этой печальной ситуации?

— Я все обдумала. Я вдова Тутанхамона, Восстановившего богов, и внучка Аменхотепа Великолепного. Ты же не принадлежишь к благородной семье.

— Как вы смеете оспаривать мою знатность?! — грозно прорычал военачальник своим низким голосом.

Она помолчала. Момент настал. Хоремхеб нетерпеливо ждал ее ответа.

— До нас дошли сведения — частным и секретным порядком, — которые весьма нас поразили и разочаровали. Они касаются репутации и чистоты нашей армии.

Зловещие слова повисли в темном воздухе.

— Ничто не может запятнать репутацию и чистоту армии, — угрожающим тоном ответил Хоремхеб.

— Что ж, тогда, возможно, наш полководец не осведомлен обо всем, что происходит во вверенных его командованию войсках. В армии есть элементы, которые, ради личной наживы, ведут торговлю с хеттами, нашими исконными врагами.

Хоремхеб придвинулся ближе, его дыхание клубилось в холодном ночном воздухе.

— Вы действительно осмеливаетесь обвинять мои войска в измене? Вы? — Он насмешливо поглядел на царицу, однако она не отступала.

— Я рассказываю о том, что мне доложили. Возможно, это не так. Но, с другой стороны, есть вероятность, что это правда. Опийный мак — так мне говорили — переправляют через позиции армии. Торговля с врагом? Будет очень прискорбно, если подобное предположение достигнет канцелярий, храмов и людских ушей.

Хоремхеб стремительным движением выхватил свой искривленный меч — полированный клинок блеснул в лунном свете. На миг я испугался, что он одним взмахом снесет царице голову. Он воздел оружие над головой, сжав рукоять рукой в перчатке, и в тот же момент его солдаты направили свои изящные, но могучие луки в наши сердца, готовые по приказу беспрекословно перебить всех нас. Симут шагнул вперед, защищая царицу; теперь и его кинжал был занесен над Хоремхебом. Двое мужчин мерили друг друга взглядами, напрягшись, словно псы перед жестокой схваткой. Однако Анхесенамон не собиралась сдаваться.

— Я не думаю, что, убив нас, ты добьешься своей цели, — вмешалась она. — У тебя недостаточно власти, чтобы взять в свои руки управление всеми канцеляриями и храмами в Обеих Землях. Слишком много твоих войск заняты на войне. Подумай как следует! Выслушай мое предложение. Все, чего я желаю, — это порядка в стране, а следовательно, справедливого разделения между нами тремя власти, необходимой, чтобы поддерживать этот порядок. Эйе будет править как царь, поскольку он контролирует канцелярии Обеих Земель. Ты останешься главнокомандующим. Тайная торговля должна быть прекращена. Если это произойдет, ты останешься только в выигрыше. У тебя будет будущее.

Хоремхеб медленно опустил меч и жестом показал своим людям убрать луки.

— И что это за будущее? Неужели вы выйдете за эту старую, немощную развалину? — спросил он, презрительно указывая на Эйе.

— Царь, мой супруг, мертв, но только я могу произвести на свет его преемника, сына, который станет царем вместо него. Таково мое предназначение, и я его выполню. Что же до отца моего ребенка, то он будет тщательно выбран — лучший из лучших, тот, кто наиболее пригоден для такой роли. Я выберу его сама, и ни один мужчина не станет мне указывать. Того, кто окажется достаточно благороден, я возьму в мужья, и он станет царствовать рядом со мной. Когда придет время, мы с ним станем вместе править Обеими Землями. Возможно, им будешь ты — если докажешь, что достоин этого.

Эйе, который хранил молчание на протяжении этого диалога, теперь счел нужным вмешаться:

— Таковы условия. Тебе следует знать, что наверху, над нами, а также у входа в долину размещена тысяча дворцовых охранников. Они готовы сделать все необходимое для обеспечения нашей безопасности. Каков твой ответ?

Хоремхеб взглянул наверх: там, на откосах по обе стороны, виднелись новые цепочки темных фигур с луками в руках.

— Неужели ты мог подумать, что я не предусмотрю всего, что только ни придет тебе в голову? — продолжал Эйе.

Хоремхеб окинул взглядом его и царицу, затем подступил к ним вплотную.

— Чудесно! Старик с больными зубами и слабая девчонка, мечтающая о славе, хватаются за бразды власти! Да еще бесполезный офицер-меджай, который знает, что отныне его семья никогда не будет в безопасности… Слушайте! — Он раскинул руки в стороны, словно обнимая огромное молчание ночи и пустыни, перед которым мы были карликами. — Вы знаете, что это такое? Это звук времени. Вы не слышите ничего, кроме тишины, и однако оно ревет словно лев. Нет другого бога, кроме времени, и я — его полководец. Я подожду. Мой час близок, и когда он наступит, в славе и победном сиянии, от вас обоих останется лишь прах! И от ваших имен останется лишь прах, ибо я сотру их, все до единого, со всех камней, и присвою себе ваши монументы! А ваше место займет новая династия, носящая мое имя, — доблестные сыновья, наследующие могучим отцам, поколение за поколением, и так будет вечно!

И Хоремхеб улыбнулся, словно бы победа была ему обеспечена, повернулся и зашагал прочь, во тьму. За ним потянулись и его солдаты.

Эйе с ненавистью глядел ему вслед.

— Все, что он говорит, — пустая болтовня! Пойдемте, у нас еще много работы.

Внезапно он сморщился и схватился за челюсть. Очевидно, даже вся власть в мире не в силах облегчить боль в гнилых зубах.

Прежде чем двинуться к своему туманному будущему, Анхесенамон не спеша повернулась ко мне.

— Я пришла к тебе с просьбой о помощи. Ты рисковал всем в эти дни, чтобы мне помочь. Я слышала, как он угрожал твоей семье. Однако будь уверен: я сделаю все, что в моей власти, чтобы они были в безопасности. Как ты знаешь, мне хотелось бы, чтобы ты стал моим личным телохранителем. Это предложение остается в силе. Я всегда буду рада видеть тебя.

Я кивнул. Царица печально поглядела на запечатанный вход в гробницу своего безвременно усопшего мужа. А затем она повернулась и в сопровождении Хаи и других царедворцев двинулась к колесницам — им предстоял долгий путь обратно, по мощеной дороге в полный теней дворец. А затем — работать, не ведая жалости к себе, на благо и ради надежного будущего для Обеих Земель. Я вспомнил, что говорил Хоремхеб о власти, называя ее диким зверем. Я надеялся, что Анхесенамон выучится тому, как следует управляться с этим зверем.