Признаться, меня немало потрясла смерть Шерлока Холмса, моего драгоценного друга. Эта утрата, от которой, несомненно, страдал не только я, но и вся страна, подорвала бы мое здоровье еще сильнее, если бы не насущная необходимость заниматься моей неуклонно расширяющейся врачебной практикой и если бы не забота моей любящей жены. Долгое время для меня почти невыносимо было посещать по различным деловым оказиям те места, где разворачивались триумфальные дела Холмса или где мы с ним плечом к плечу противостояли опаснейшим злодеям или мелким негодяям. Что касается Бейкер-стрит, то я даже не приближался к ней и всегда просил кэбменов выбирать объездной маршрут, когда они везли меня через эту часть Лондона.

Однако, как нередко подмечалось, время лечит, и мне, подобно всем сраженным горем, довелось испытать это на себе: сначала воспоминания чересчур мучительны, почти невыносимы, а потом в них даже черпаешь некое утешение. Я все чаще ловил себя на том, что листаю свои записные книжки и опубликованные рассказы о тех холмсовских делах, которые мне выпала честь занести на бумагу. Среди материалов о моем друге, которые я накопил у себя в закромах, весьма значительную часть составляют разного рода заманчивые обрывки — намеки на ранние годы его жизни, смутные упоминания расследований, о которых я ничего не знаю. В последующие месяцы я посвящал все больше досуга попыткам выстроить содержимое этого собрания в каком-то логическом порядке, стремясь хотя бы беглым взглядом охватить насыщенную жизнь Холмса. Я не упускал случая расспрашивать тех, кто знал моего друга, о подробностях, которые могли ускользнуть от моего внимания. Именно таким образом в поле моего зрения попало дело, которое я назвал «Утомительная история с голландским „Рождеством“».

Весной 1893 года Хангерфорды пригласили нас с женой провести несколько дней в Оксфорде. Эдриан Хангерфорд — один из преподавателей тамошнего Гринвилл-колледжа; как и его Августа, он состоит в дальнем родстве с моей Мэри. Сама Мэри упорно твердила, что меня непременно порадует знакомство с ее кузеном и кузиной, однако я без особого энтузиазма сопровождал ее в этой короткой поездке от Паддингтонского вокзала до древнейшей цитадели учености в Англии. Как обычно, мне пришлось признать правоту моей милой спутницы жизни: Хангерфорды оказались умной, спокойной, непринужденной четой средних лет и приняли нас с искренним радушием.

На второй вечер Эдриан Хангерфорд пригласил меня отобедать в колледже. Я в полной мере насладился замечательными кушаньями за преподавательским столом в древнем зале Гринвилла; во время трапезы мне, пусть и не без усилий, удавалось поддерживать интеллектуальную беседу с главой колледжа и деканом. После обеда я вместе с дюжиной преподавателей отправился в профессорскую комнату, где за традиционными кларетом, портером и сигарами разговор, к некоторому моему облегчению, перешел на менее ученые материи.

— Правильно ли я понимаю, доктор Ватсон, что вы какое-то время поддерживали отношения с этим детективом… как же его звали… Хатчинс? — спросил меня высохший человечек, облаченный в довольно неуклюжую мантию. Прежде мне его представили как Блессингема.

— Холмс, Шерлок Холмс, — поправил Хангерфорд, не дав мне возможности ответить. — В свое время Ватсон помогал ему распутать несколько дел, верно, Джон? — Он повернулся ко мне с извиняющейся улыбкой. — Уж простите наш изоляционизм, старина. Мы почти все время проводим в нашем замке и редко опускаем подъемный мост. Так что мы защищены от всякого рода громких происшествий, какие случаются во внешнем мире.

— Как-как? Вы помогали ему распутать несколько дел? — Блессингем, который явно был глуховат, приложил ладонь к уху и наклонился поближе. — Но во время его первого дела вас здесь не было, не так ли? — Он потянулся к графину с кларетом, перелил остатки в свой бокал и показал опустевший графин официанту, который тут же поспешил к нам с заменой.

— Вероятно, вы имеете в виду «Глорию Скотт», сэр, — предположил я.

— Какую еще Глорию? Никогда не слышал об этой женщине. — Старик осушил бокал. — Нет, я о нелепой истории с той картиной.

Я вдруг обратил внимание, что прочие разговоры прекратились и все взоры обратились на Блессингема. У кое-кого из присутствующих в глазах сквозила нескрываемая тревога.

Декан поспешно заметил:

— Вряд ли нашему гостю захочется слушать об этом прискорбном случае.

Разумеется, мое любопытство уже изрядно распалилось.

— Напротив, — возразил я, — мне всегда очень интересно услышать любые подробности о моем покойном друге.

Глава колледжа махнул рукой:

— Это сущая чепуха, о ней давно забыли. Холмс оставался с нами не так уж долго.

— Холмс был здесь, в Гринвилле? — с неподдельным изумлением спросил я. — Я понятия не имел…

— Да, в семьдесят втором, я полагаю… или в семьдесят третьем? В то самое время, когда выдвинулся Стернфорт. Сейчас он — большая шишка в парламенте. У вас есть о нем какие-нибудь новости, Гренсон? — Таким манером глава колледжа мастерски перевел разговор на другую тему.

Нетрудно представить, что меня очень заинтриговала эта дверца в неведомую мне часть холмсовской жизни — особенно то, что створку эту отперли и тут же затворили вновь. Мне стоило немалого труда удержать в себе все вопросы, которые я жаждал задать на сей счет. Однако лишь в середине следующего дня мне выпала возможность как следует расспросить Хангерфорда. Мы с Мэри бродили по лугам Крайстчерч-колледжа в сопровождении нашего хозяина и его жены, и мне путем хитроумных уловок удалось заставить Хангерфорда шагать чуть быстрее, так что мы несколько опередили наших жен.

— Что это за разговоры насчет Шерлока Холмса и какой-то картины, помните, вчера вечером? — осторожно поинтересовался я. — Кажется, они смутили кое-кого из ваших коллег.

— Некоторые преподаватели постарше до сих пор довольно тяжело переживают тогдашнее происшествие, хотя случилось оно много лет назад, — задумчиво произнес Хангерфорд, глядя на реку. — Пожалуй, меня это даже удивляет.

— Но что это за происшествие? — В раздражении я почти кричал. — Старый Блессингем назвал его первым делом Холмса, но я об этом деле ничего прежде не слышал.

Видя мое нетерпение, Хангерфорд улыбнулся:

— Что ж, из этого можно сделать вывод: Холмс — человек чести. Господа из Нового колледжа потребовали, чтобы он сохранил дело в тайне, и он сдержал слово.

— Но теперь-то уже наверняка нет необходимости скрытничать, — настаивал я.

— Видимо, уже нет. По большому счету это была просто буря в нашем местном стакане воды, однако в тесном мирке, подобном нашему, такие происшествия частенько приобретают куда бóльшую значимость, нежели они заслуживают.

— Послушайте, Хангерфорд, — взмолился я, — вы вполне можете рассказать мне про этот случай. Мы, доктора, умеем хранить секреты, вы же знаете.

Вот так, понукаемый мной, мой дальний родственник поведал мне эту историю, которую я теперь и представляю читателю — с некоторыми стилистическими поправками и переменой собственных имен (дабы соблюсти свою часть соглашения), а также с прибавлением подробностей, которые позже сообщил мне сам Холмс.

Для Холмса эта история началась на Паддингтонском вокзале. Стояла осень 1873 года, его только что зачислили в Гринвилл-колледж — после того, как он год или два проучился в дублинском Тринити. День склонялся к вечеру. Холмс возвращался в Оксфорд, проведя много часов в читальном зале Британского музея. Он выбрал пустое купе для курящих в вагоне первого класса и ожидал тихой поездки в обществе диссертации об алкалоидных ядах, получаемых из растений Северной и Южной Америки. Состав, лязгнув, содрогнулся, приготовляясь к отправлению, как вдруг на платформе объявился какой-то пассажир и отчаянно уцепился за ручку вагонной двери. Со вздохом, выражающим покорность судьбе, Холмс вскочил на ноги и помог этому молодому человеку в развевающемся плаще подняться в купе.

Холмс захлопнул дверь, поезд стал набирать скорость, а незнакомец обрушился на сиденье напротив своего спутника, выложив рядом целую груду книг, бумаг и прочего.

— Спасибо вам, сэр, спасибо, — задыхаясь, проговорил он.

— Ну что вы, не стоит благодарности. Думаю, у вас выдался нелегкий денек. — Холмс изучающе взглянул на собеседника. Перед ним сидел сравнительно молодой, неполных тридцати лет господин, отличавшийся необычайно белесой наружностью: от физических усилий его щеки лишь слегка порозовели. Волосы его напоминали по цвету белый песок, а глаза, смотревшие сквозь толстые стекла очков, отливали самой светлой голубизной. — Всегда досадно перепутать время отхода поезда, а потом еще и попасть вместе с кэбом в затор. Очень неприятно.

Пассажир наклонился вперед, изумленно приоткрыв рот.

— Но это же невозможно… как вам удалось? Вы что же, дух, какие водят знакомство с медиумами?

На сей раз уже Холмс испытал секундное замешательство.

— Вы хотите сказать — медиум, какие водят знакомство с духами? — уточнил он.

— Именно это я и имел в виду, сэр. Если это так, то я должен сразу же признаться, что без неодобрения отношусь к таким погружениям в запретные воды… Да-да, без всякого неодобрения.

Холмс расхохотался:

— Позвольте мне успокоить вас. Я студент и изучаю самые что ни на есть земные науки. И в моих наблюдениях нет ничего сверхъестественного и потустороннего. Что касается ошибки насчет времени отхода поезда, то я просто заметил, что у вас не самое новое издание Брэдшоу. — Он указал на пухлый «Железнодорожный справочник Брэдшоу», валявшийся среди бумаг незнакомца. — Видите ли, этот поезд с конца сентября отправляется на десять минут раньше.

— Верно, верно, — пробормотал тот, — ну а ваши слова по поводу затора на дороге?

— Тут еще проще, сэр. Уже десять минут моросит, однако лишь верхняя часть вашего платья влажная. Очевидно, перед вокзалом вам пришлось выйти из кэба, который, помимо всего прочего, укрывал вас от дождя. И сделали вы это в некоторой спешке: подтверждение — тот факт, что, расплатившись с кэбменом, вы все еще сжимаете в руке бумажник.

— Потрясающе, — отозвался пассажир, откидываясь на спинку сиденья. — Вы очень наблюдательный юноша. Нельзя ли узнать ваше имя?

— Шерлок Холмс, студент Гринвилл-колледжа, к вашим услугам, сэр.

— О, Гринвилл? Значит, мы с вами соседи. Я…

— Вы Уильям Спунер, преподаватель Нового колледжа. Прошу вас, не удивляйтесь, сэр. В Оксфорде вы — настоящая знаменитость.

«Спу», молодой преподаватель древней истории и философии, пользовался большой известностью среди студентов и успел стяжать репутацию человека весьма эксцентричного. Слава о нем впоследствии распространилась далеко за пределы университета[1].

Спунер скорбно закивал:

— Ах вот оно что. Это из-за тех штук, которые я иногда говорю, верно? Знаете, я ничего не могу с ними поделать. Они сами вытаскивают изо рва.

Обменявшись любезностями в том же духе, оба пассажира обратились к собственным занятиям. Холмс вернулся к своему ученому труду. Спунер провел некоторое время, располагая свои вещи в каком-то подобии порядка и раскладывая их на багажной полке над головой, после чего извлек из кармана сюртука томик Овидия, свернулся в углу и начал читать, поднося страницы близко к лицу. Однако ни тому ни другому не удавалось сосредоточиться. Холмса заинтересовал этот альбинос, к тому же он понимал, что и Спунер питает к нему не меньшее любопытство. Более молодой пассажир время от времени украдкой бросал взгляд в разделявшее их пространство и всякий раз обнаруживал, что самый примечательный обитатель Нового колледжа пристально смотрит на него. Один или два раза Спунер открывал рот, словно намереваясь заговорить, но либо ему не приходили на ум нужные слова, либо он успевал раздумать. Наконец он все же нарушил тишину:

— Прошу прощения, что беспокою вас, мистер Холмс. Просто я подумал… вдруг вы смогли бы обсудить со мной один случай… деликатный и весьма странный…

— Буду только рад, сэр. Если, конечно, я могу быть вам полезен.

— Эта история не из тех, о которых я решился бы беседовать с кем-либо после столь непродолжительного знакомства, но вы производите впечатление необычайно проницательного молодого человека. Мне кажется, само Провидение свело нас.

Холмс, старательно скрывая веселое удивление, ждал, какую загадку поведает ему чудаковатый профессор.

— Я убежден, что все это не более чем студенческий розыгрыш. Возможно даже, вы слышали о ней от самих участников.

— Слышал о чем, сэр?

Глаза Спунера за стеклами очков нетерпеливо сощурились.

— Разумеется, о картине. О голландском «Рождестве». Она уже три недели как пропала.

— Может быть, сэр, имело бы смысл начать с самого начала?

— Да-да, конечно. Видите ли, Гиддингс, председатель совета нашего колледжа, блестящий ученый, специалист по эпохе Возрождения, чрезвычайно любезный… не преуспел на выборах.

История, на которую у обычного рассказчика ушло бы около десяти минут, заняла у Спунера весь остаток пути. По своему обыкновению он перескакивал с одной мысли на другую, рискованно балансируя на проволоке слабо связанных ассоциаций. Холмс с интересом выслушал подробности, с не меньшим удовольствием следя за манерой их изложения, требовавшей от слушателя немалого терпения. События, если говорить коротко, сводились к следующему.

Около одиннадцати лет назад в Новом колледже проходили очередные выборы ректора. На них тогдашний декан соперничал с доктором Гиддингсом, председателем совета колледжа. Совет предпочел кандидатуру декана, ибо Гиддингс, хотя и пользовался большим уважением коллег, не отличался богатырским здоровьем, к тому же и годы брали свое. Престарелый профессор, демонстрируя благорасположение к колледжу и его сотрудникам, сердечно поздравил избранного ректора и подарил церкви при этом учебном заведении великолепное полотно — «Рождество» кисти Рембрандта. Именно эту картину похитили в октябре 1873 года.

Холмс поинтересовался, почему о преступлении не поставили в известность полицию, и получил ответ: члены совета предпочли рассматривать это дело как сугубо внутриуниверситетское. За прошедшие несколько месяцев в различных оксфордских колледжах произошел целый ряд подобных случаев. Так, со своего флагштока исчезло знамя Ориел-колледжа, а из зала Мертона пропала люстра. Кто-то украл старинные солнечные часы, висевшие на стене во внутреннем дворе Магдален-колледжа. А недавно кто-то вынес из библиотеки Рэдклиффа редчайшую инкунабулу, оставив на ее месте искусную подделку и тем самым введя в заблуждение служащих библиотеки. Руководство Нового колледжа сочло эти проделки студенческими шалостями и предприняло собственные изыскания, однако для Холмса было очевидно, что Спунера и, вероятно, его коллег эти потери тревожат куда больше, нежели они готовы признать.

Выслушав этот рассказ, мой друг лишь выразил свое сожаление по поводу утраты, постигшей Новый колледж, и с огорчением сообщил: он не знает ничего такого, что могло бы поспособствовать нахождению картины. В Оксфорде он новичок, и ему, объяснил он, еще предстоит познакомиться с тем, как расходятся слухи в студенческой среде, однако он в любом случае предпочитает такой болтовне уединение и ученые занятия.

Прибыв в Оксфорд, оба путешественника направились в одном и том же кэбе в центр города, где и разлучились. Холмс решил больше не думать об исчезнувшей картине, однако любопытные подробности Спунерова рассказа, как и бессвязный способ их изложения, трудно было изгнать из памяти. Потому-то на следующее утро он обнаружил, что забрел в церковь близлежащего колледжа и смотрит на обширное пустое пространство, выделяющееся на каменной стене. Пониже этого прямоугольника была приколота карточка, надпись на которой гласила: «Рембрандт ван Рейн. „Рождество Господне“. 1661. Картина находится на реставрации».

Холмс забрался на деревянную скамью, чтобы рассмотреть стену более пристально. Там, где полотно когда-то прикасалось к камню, ему удалось различить едва заметные следы пыли. Он знал, что между его растопыренными пальцами, большим и мизинцем, ровно девять дюймов с четвертью, и с помощью этого нехитрого инструмента стал определять размеры исчезнувшей картины. Как раз когда Холмс изо всех сил тянулся вверх, пытаясь оценить высоту пропавшего шедевра, он услышал позади возмущенный голос:

— Эй! Что это вы делаете?

Шерлок Холмс преспокойно спустился со скамьи и повернулся. Перед ним стоял престарелый служитель колледжа, чья выцветшая черная мантия свидетельствовала о том, что он — нечто вроде церковного сторожа или смотрителя.

— Вы здесь главный? — поинтересовался Холмс.

— Так оно и есть, и я порядком устал от ваших выходок, юные господа. Это дом Господа, здесь не место вашим шуточкам. А теперь убирайтесь, не то я позову декана.

— О, незачем его беспокоить, — непринужденно заметил Холмс. — Я уверен, вы сами можете рассказать мне все, что нужно. — Он извлек из кармана полсоверена. — Меня интересует ваша замечательная картина, и мне очень жаль, что я не могу ее здесь увидеть. Вы не знаете, куда ее отправили на реставрацию?

При виде поблескивающей монеты тон старика переменился.

— Да, сэр, — ответил он, протягивая руку за нежданными чаевыми. — У меня в книге имеется запись с адресом. Пожалуйте сюда. Я так понимаю, вы студент и изучаете искусство, сэр.

— Так и есть, — согласился Холмс.

— Навряд ли вам удастся много изучить по этой картине. Очень уж она темная и мрачная. На ней и людей-то почти не разберешь. Говорят, она очень ценная, но я бы за нее и ломаного гроша не дал. Прошу вас, подождите здесь, сэр.

Он отпер дверцу и втиснулся в комнатку, размерами лишь ненамного превосходящую дворницкую каморку, где обычно хранят веники и метлы. Спустя несколько мгновений он вновь появился, держа в руке визитную карту.

— Ах вот как, «Симкинс и Стритер», — произнес Холмс, одобрительно кивая. — Я их отлично знаю. Они сделают все наилучшим образом. Когда они ее забрали?

— Три недели назад.

— А кто руководил перевозкой? Мистер Симкинс или мистер Стритер?

— Вот уж без понятия, сэр. Меня тут не было.

— Вы хотите сказать, что они приехали из Лондона и увезли это сокровище колледжа без вашего личного надзора? — спросил Холмс с наигранным изумлением. — Не слишком любезно с их стороны.

Отношение сторожа к посетителю явно стало более теплым.

— Меня тоже это поразило, сэр. Похоже, все делалось наспех. Они должны были явиться в середине дня, но так и не приехали. А во вторник утром, когда я сюда вошел, картины уже не было. Правду сказать, я малость обеспокоился и побежал прямиком к декану. Но он меня мигом успокоил. «Незачем волноваться, Тэвисток, — так он мне сказал. — Реставраторы просто припозднились. Кажется, в дороге у них захромала лошадь, и, пока ей раздобыли замену, они уже никак не поспевали к назначенному сроку».

— Значит, вы так и не видели тех людей, кто забрал картину?

— Нет, сэр.

— А ведь наверняка понадобилось бы несколько человек, чтобы ее снять и унести. Она большая и тяжелая.

— Так оно и есть, — рассмеялся старик. — Да что говорить, когда старый доктор Гиддингс подарил нашему колледжу эту картину, мы ее аж вшестером поднимали, и декан — тот наш прежний декан, нынче он ректор, — все прыгал и выплясывал вокруг, кричал на нас, чтоб мы были осторожней.

Они шли по длинному нефу. По пути Холмс произнес:

— Вы говорили о каких-то неприятностях с распоясавшимися студентами.

— И они еще зовут себя джентльменами! — фыркнул престарелый смотритель. — Святотатцы, варвары и хулиганы, вот они кто. Дело было в первую неделю семестра. Я тут четверых застукал, они ошивались вокруг картин. У одного был фонарь, и он его поднес к этой голландской штуке. Я испугался, что он ее подпалит. Сами понимаете, сэр, когда я вас увидал на том же месте, сразу все припомнил. Уж простите, что был с вами малость резковат.

— Вполне вас понимаю, — сочувственно отозвался Холмс. — На вас лежит большая ответственность. А что произошло с этими буянами?

— Я позвал Джанкина, это наш старший уборщик, и пару его ребят. Их с лихвой хватило на шайку пьяных сорванцов. Мы вытолкали их вон, записали их имена, и я о них сообщил самому ректору. А что с ними потом сталось, не знаю. Но сюда они уж точно не возвращались.

— А вы не помните ни одного имени?

— Помню-помню, сэр. Все они из Магдалины, а их заправила — достопочтенный Хью Маунтси, сын лорда Хэнли. Уж аристократы-то могли бы получше понимать, что к чему, как вам кажется, сэр?

Они добрались до западной двери, и смотритель придержал ему створку. Холмс поблагодарил его за полученные сведения и вышел наружу, в узкий переулок.

Вернувшись к себе, Шерлок Холмс окончательно перестал притворяться, будто занимается своими учеными штудиями. Загадка исчезнувшего полотна захватила его разум. Он бросился на диван, закурил трубку и стал размышлять над дополнительными сведениями, которые добыл от смотрителя. Судя по всему, «Рождество» предполагалось в определенный день увезти на реставрацию: этот факт позволит руководству колледжа какое-то время скрывать похищение картины. И этот же факт, похоже, обеспечивает ворам великолепное прикрытие. Что же касается повес из Магдален-колледжа, которые так досаждали окружающим, то здесь может тянуться ниточка к более ранним проделкам, совершенным в течение летнего и осеннего семестров.

Ясно, что у этого пестрого собрания украденных оксфордских реликвий есть общие черты. Каждый предмет бережно хранило и лелеяло то учебное заведение, которому он принадлежал. И похищение каждого требовало известной смелости и дерзости. Такой поступок призван был посеять смятение среди владельцев той или иной реликвии, которые именно поэтому едва ли обратились бы в полицию, опасаясь огласки, скандала и всеобщих насмешек.

Но при этом, размышлял Холмс, здесь имеются и неувязки. Украденные вещи весьма разнятся по качеству, значимости и размеру. Похоже, воры не придерживаются какой-то одной линии действий. Чтобы добыть штандарт Ориела, потребовались скалолазные навыки; солнечные часы Магдален-колледжа аккуратно снял со стены некто хорошо владеющий ремеслом каменщика. Лишь ученый, разбирающийся в редких старопечатных изданиях, мог изготовить подделку, которая, пусть и ненадолго, ввела в заблуждение служителей библиотеки Рэдклиффа. Кроме того, можно рассмотреть эти проделки с точки зрения трудности их исполнения и степени риска. С каждой эскападой то и другое возрастает. Ночную вылазку в Ориел-колледж с целью украсть его флаг и похищение картины из Нового колледжа разделяет пропасть. Первая похожа на обычную студенческую шуточку. А второе — серьезное преступление, и его требовалось весьма тщательно подготовить.

И здесь мы невольно подходим к проблеме мотива. Зачем тем, кто это сделал, понадобилась столь причудливая подборка разнородных предметов? Три вещи из украденных не имеют особенной ценности в денежном выражении. Но инкунабула и картина, напротив, являются чрезвычайно дорогими реликвиями, которые можно сбыть лишь через особые подпольные каналы. Холмс отверг мысль о студенческих проделках. Такие проказы обычно не отличаются злостностью, скорее это лишь хвастливые выходки, досадные для окружающих: в подобных случаях молодые люди хотят просто заявить о себе, покрасоваться. Однако эта череда краж — совсем другое дело. Она обернулась смятением и даже страданиями для тех колледжей, которых коснулась. А что, если неизвестные добивались именно этого?

Холмс выбил трубку в камин и сверился с карманными часами. Без нескольких минут два. Самое время нанести еще один визит. Облачившись в легкое пальто и вынув трость из плетеной корзины, стоявшей за дверью гостиной, он вышел и сбежал вниз по каменной лестнице.

После двадцати минут бодрой ходьбы через центр города и по Банбери-роуд он оказался на границе пригородов. Солидные дома здесь стояли на значительном расстоянии друг от друга, обращенные к полям и лугам, что тянулись вниз, к реке Черуэлл. Холмс нашел нужное здание, дойдя почти до самого конца череды домов. Это было крупное строение с двойным фронтоном. К нему вела недлинная аллея, посыпанная гравием. Он дернул за шнурок дверного колокольчика, и появился слуга.

Холмс протянул ему свою визитную карточку.

— Я коллекционер-любитель, увлекаюсь искусством. Сейчас живу в Гринвилл-колледже, — объяснил он. — Приношу извинения, что явился без предварительной договоренности, но я бы счел за большую честь, если бы мне позволили лицезреть коллекцию доктора Гиддингса.

Дворецкий провел моего друга в просторный вестибюль и попросил подождать. Вскоре он вернулся, проводил посетителя в превосходно обставленную библиотеку и объявил о его приходе. Холмс стал озираться вокруг: сначала комната показалась ему пустой. Но тут он заметил инвалидное кресло на колесиках, стоявшее спинкой к нему и обращенное к французскому окну, из которого открывался вид на сад.

— Сюда, молодой человек, — распорядился голос, донесшийся из этого транспортного средства.

Пройдя по застланному персидскими коврами паркету, Холмс оказался перед ссохшейся фигуркой, которая скрючилась в кресле под клетчатым пледом. Сероватая кожа туго обтягивала лоб Гиддингса, прядь седых волос свисала из-под бархатной шапочки. Однако если вид престарелого ученого и навевал мысли о тихом угасании, это явно не касалось его ярких пронзительных глаз и того ума, который в них светился.

— Шерлок Холмс? Никогда о вас не слышал, сэр! — заявил Гиддингс писклявым голосом.

— А вот я о вас слышал, доктор Гиддингс. Как и все, кто более или менее серьезно занимается историей искусств. Ваши труды в области Северного Возрождения существенно расширили наше понимание творений великих мастеров, которые жили по эту сторону Альп.

— Ха! — фыркнул старик. — Я полагал, что меня давным-давно забыли.

Холмс изобразил потрясение:

— Никоим образом, сэр. Совсем напротив. Кое-какие смелые идеи, которые вы выдвинули в двадцатых — тридцатых годах, теперь принимаются как самоочевидная истина. Что же касается вашей частной коллекции…

— Полагаю, вы пришли посмотреть именно на нее, а не на меня. Так извольте. Но ради этой чести вам придется потрудиться. Толкайте меня. Нам вон в ту дверь.

Холмс взялся за ручки инвалидной коляски и покатил ее в указанном направлении. Они проследовали в расположенную на первом этаже анфиладу из трех комнат с высокими дверями между ними. Когда Холмс увидел, что размещалось в этих комнатах, у него перехватило дыхание. Их стены от пола до потолка покрывали картины и панно. Лишь кое-где проглядывали узкие полоски обоев не больше квадратного дюйма.

— Невероятно, — восхитился мой друг. — Я не был готов к такому пиршеству.

— Это труд всей жизни, молодой человек. Если вы начнете прямо сейчас, то, быть может, соберете столько же годам к восьмидесяти.

Во время неспешной экскурсии по этой частной галерее Гиддингс с нарастающим энтузиазмом и воодушевлением говорил о различных экспонатах. Шерлок Холмс усыпил бдительность старого профессора лестью, перемежаемой уместными замечаниями, и поджидал подходящего момента, чтобы внезапно перейти к тому предмету, который его сюда и привел.

Наконец он произнес:

— Как жаль, что я не смог увидеть Рембрандта, которого вы подарили колледжу. Когда я зашел в церковь, там висела записка, где было сказано, что картина сейчас на реставрации, но до меня дошли слухи…

— Вандалы! — Старик вдруг необыкновенно оживился.

— Правильно ли я понимаю, сэр, что картину украли? — спросил Холмс потрясенно.

— За ней следовало получше следить. Это бесценное полотно, великолепный образчик лучшего периода мастера. А они позволили каким-то хулиганам удрать с ней. И теперь она, видимо, покрывается плесенью в сарае где-нибудь на пустыре. Она погибнет! Навсегда пропадет!

Гиддингса охватил приступ кашля, и он приложил ко рту большой платок в горошек.

— Наверняка вас это очень расстраивает, сэр. Как я понимаю, эта картина Рембрандта была настоящей жемчужиной вашей коллекции.

Старик яростно закивал:

— Да, я частным образом приобрел ее в Гааге четверть века назад. Ее подлинность не вызывает сомнений. Расставаясь с ней, я шел на определенную жертву, но решил, что этот прощальный дар вполне подходит для того, чтобы отметить мою работу в Новом колледже, ведь я отдал этой работе всю жизнь. Возможно, они и не ценили меня по заслугам, но, по крайней мере, им осталось кое-что на память обо мне. Однако теперь…

Гиддингс пожал плечами и, казалось, еще больше съежился в своих покровах.

— А вам не кажется, что это работа профессиональных грабителей? Насколько я понимаю, в мире искусства хватает нечистоплотных господ.

— Исключено, — просипел старик. — Она слишком хорошо известна. Поэтому ее слишком трудно будет продать.

Холмс направил кресло к следующей двери, но остановился: все тело Гиддингса сотряс новый приступ мощного кашля.

— Позвать прислугу? — взволнованно спросил Холмс.

Вместо ответа калека молча кивнул, и мой друг поспешил в библиотеку, где потянул за шнурок колокольчика. Мгновенно появился слуга, который и доставил хозяина обратно в библиотеку. Старик оправился от приступа, но заявил, что слишком устал, и просил Холмса извинить его. Он пригласил молодого студента посетить его завтра, дабы завершить начатую экскурсию. Холмс рассыпался в благодарностях и отбыл.

Следующий визит он нанес мистеру Спунеру в его квартире при Новом колледже. Холмс сообщил преподавателю, что кража его заинтриговала и что, если тот позволит, он хотел бы развить некоторые идеи, пришедшие ему в голову. Он убедил профессора изложить кое-какие подробности, пролив свет на те или иные вопросы, а кроме того, попросил у него рекомендательное письмо к господам Симкинсу и Стритеру. Вооружившись таким образом, на следующий день Холмс поехал в Лондон. Кэбмен высадил его в начале узкого переулка, отходившего от Джермин-стрит. Идя по нему, Холмс заметил вывеску, а за дверью — лестницу, которая привела его на третий этаж, где размещались реставраторы. Мастерская состояла из единственной длинной комнаты, освещенной солнцем, которое проникало внутрь через большие окна-фонари в крыше. По всему помещению были расставлены мольберты и широкие столы; за ними мужчины без пиджаков работали поодиночке и парами над всевозможными старинными картинами. Разыскивая владельцев фирмы, Холмс ухитрился ненадолго привлечь внимание одного из этих тружеников и добиться от него кивка в сторону выгороженной в дальнем конце комнаты каморки.

Дверь в каморку оказалась открытой, и Холмс вошел. Приземистый человек средних лет, который сидел за столом, заваленным бумагами, поднялся ему навстречу. Одет он был, по мнению Холмса, с чрезмерной вычурностью: костюм слишком уж изящного покроя, галстук-бабочка с бриллиантовой булавкой — чересчур яркий.

— Генри Симкинс к вашим услугам, сэр, — представился он. — С кем имею честь?

Холмс передал ему свою визитную карту и письмо Спунера. Он внимательно следил за тем, как отнесется к ним Симкинс. Тот, казалось, на мгновение встревожился, но тут же постарался скрыть свои чувства.

— Что ж, мистер Холмс, присаживайтесь, присаживайтесь, прошу. Попытаюсь вам помочь чем сумею, хотя боюсь, вы совершили эту поездку напрасно, ибо мистер Спунер сам знает все, что известно об этом прискорбном случае.

Холмс смахнул пыль с предложенного кресла и расположился в нем.

— Благодарю, что уделили мне время, мистер Симкинс. Речь идет просто о кое-каких мелочах, которые мистер Спунер просил меня уточнить.

— Что ж, я весь внимание, мистер Холмс.

— Когда ректор и совет Нового колледжа пригласили вас провести реставрацию их картины?

— Пожалуй, примерно в конце августа. Могу сообщить вам точную дату, если вы соблаговолите минутку подождать. — Он развернулся вместе с креслом и подъехал к открытому бюро с выдвижной крышкой, стоявшему у задней стены. Из ящика он извлек пачку бумаг, перевязанных бечевкой, развязал их и стал просматривать. Холмс, любивший точность, подумал, что изыскания займут больше минутки, однако через считаные секунды Симкинс испустил негромкий торжествующий возглас и помахал листком почтовой бумаги с тиснением. — Вот она, мистер Холмс, — объявил он и положил листок на стол перед моим другом.

Холмс быстро проглядел официальное письмо, датированное двадцать пятым августа. В нем господ Симкинса и Стритера приглашали осмотреть произведение Рембрандта «Рождество Господне» с тем, чтобы обсудить возможность его реставрации.

— Очевидно, вы сразу же дали ответ, — предположил Холмс.

— Именно так, мистер Холмс. — Симкинс сверился с карманной записной книжкой. — Мы условились, что я приеду десятого сентября, в среду.

— А раньше вы когда-нибудь выполняли работу для Нового колледжа?

— Нет, сэр, прежде нам никогда не выпадала такая честь.

— Вы знаете, кто вас рекомендовал?

Симкинс откинулся на спинку кресла, сунув большие пальцы в карманы жилета.

— Полагаю, мистер Холмс, это мог быть кто угодно из клиентов, довольных нашими услугами. С гордостью могу сообщить, что о нас известно многим знатокам живописи, смотрителям музеев и наследникам фамильных коллекций. Мы оказывали услуги представителям дворянства и даже аристократии.

— В том числе и лорду Хэнли? — осведомился Холмс.

— Да, так и есть, сэр. Не далее как в прошлом году мы выполнили важный заказ для его светлости.

— А доктору Гиддингсу?

— Ему также, сэр. Доктор Гиддингс — блестящий знаток искусства. Несколько раз он удостаивал нас своими поручениями.

— Вы были знакомы с этой работой Рембрандта до того, как в прошлом месяце посетили Новый колледж?

— Лишь понаслышке, сэр.

— И вы никогда ее раньше не видели? — не без удивления спросил Холмс.

— Никогда.

— А коллекцию доктора Гиддингса вы знаете давно?

— Пожалуй, уже больше двадцати лет.

Холмс несколько мгновений обдумывал эти ценные сведения.

— А каково было ваше впечатление об этой картине, когда вы ее наконец увидели?

Бойкий Симкинс впервые выказал признаки некоторого замешательства.

— Пожалуй, сэр, если говорить откровенно, меня она несколько разочаровала.

— Вы сочли, что это не очень хорошая картина?

Кустистые брови реставратора нахмурились.

— Нет-нет, мистер Холмс, ничего подобного. Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я хоть сколько-нибудь усомнился в качестве самого шедевра. Речь идет лишь о том, что… Видите ли, я помню, как много лет назад обсуждал это произведение с другим моим клиентом, который видел его в Голландии и не жалел похвал его теплым светящимся тонам. Но в Оксфорде я увидел картину, с которой на каком-то этапе ее существования очень дурно обошлись. Ее покрывал толстый слой старого бесцветного лака. А если еще учесть, что в церкви весьма скудное освещение, легко понять, что мне было очень трудно рассмотреть штрихи и детали.

— И вы пришли к выводу, что ее нужно хорошенько очистить и что лишь тогда вы сможете дать заключение, необходимо ли проводить дальнейшую реставрацию.

— Именно так, мистер Холмс. Мы сделали предварительную оценку и запросили определенную сумму за первый этап работы. Разумеется, ректору и совету потребовалось некоторое время, чтобы рассмотреть наше предложение. Они дали ответ, — он снова заглянул в стопку бумаг, вынутых из бюро, — первого октября. Мы договорились, что заберем картину неделю спустя, восьмого числа.

— Но вы этого не сделали?

— Нет. Восьмого утром мы получили телеграмму, где сообщалось, что наш визит в этот день все-таки не совсем удобен, и предлагалось назначить другое число.

— У вас не было причин усомниться в подлинности телеграммы?

— Решительно никаких.

— А скажите, мистер Симкинс, — проговорил Холмс, — скажите мне как человек, хорошо знакомый с миром картин, торговцев и коллекционеров… Как по-вашему, трудно ли сбыть с рук такое знаменитое полотно?

— Пожалуй, очень трудно.

— Но возможно?

Склонив голову набок, Симкинс задумался.

— Конечно, существуют страстные коллекционеры, которые ни перед чем не остановятся, лишь бы заполучить то, чего не могут честно приобрести.

— А существуют ли международные шайки, которые как раз тем и занимаются, что удовлетворяют желания подобных любителей живописи?

— Увы, такие тоже есть, мистер Холмс.

— А вы, случайно, не знаете, как выйти на связь с такой шайкой? — спросил Холмс с обезоруживающей непринужденностью и стал внимательно наблюдать, как на это откликнется собеседник.

От негодования тучный Симкинс словно бы раздался еще сильнее.

— На что вы намекаете, мистер Холмс?

— Всего лишь на то, что к человеку вашей профессии могут время от времени обращаться разного рода сомнительные личности — возможно, требующие изготовить убедительную подделку или подтвердить ложную атрибуцию. Я уверен, что «Симкинс и Стритер» никогда не стали бы сознательно иметь дело с такими негодяями, но меня бы удивило, если бы вы не сумели опознать некоторых из них.

— Мы знаем, от кого следует держаться подальше, если вы это имеете в виду, мой юный господин, — признался Симкинс, еще не вполне сменив гнев на милость.

— Только это, и ничего больше, — с улыбкой подтвердил Холмс. — Простите, но вы, возможно, смогли бы назвать мне имена некоторых злодеев? — Собеседник упрямо покачал головой, и Холмс продолжал: — Понимаете, кто-то намеренно ввел вас в заблуждение, а потом выдал себя и своих сообщников за представителей «Симкинса и Стритера». И этот кто-то действовал весьма профессионально. Ergo[2], я делаю вывод, что он не новичок в деле похищения и продажи предметов искусства.

— Что ж, сэр, если вы так ставите вопрос… Есть, есть несколько человек, которые заслуживают того, чтобы их деяния хорошенько расследовали. Полиция могла бы допросить их — и не только допросить. Нет-нет, не то чтобы я выдвигал какие-то обвинения… — Он отыскал чистый клочок среди россыпи бумаг и бумажек, усеивавших его стол подобно конфетти, и, взяв с подставки перо, написал три имени. — Что ж, мистер Холмс, надеюсь, эти имена помогут вернуть «Рождество» в Новый колледж, хотя, боюсь, оно теперь на много-много лет исчезло из виду.

На обратном пути Шерлок Холмс старался в точности припомнить все сведения, имеющие отношение к делу, которое он взялся расследовать. И все приводило его к одному странному, но неизбежному выводу. Однако можно ли найти доказательства? Он твердо решил отыскать их, если это вообще в человеческих силах.

Руководствуясь этим намерением, он уже после того, как сгустилась тьма, покинул Гринвилл в теннисных туфлях, старых брюках и рубашке, имея при себе фонарь и экземпляр «Таймс». Он отсутствовал два часа и возвратился победителем. Ему оставалось нанести еще один визит, но для этого следовало дождаться завтрашнего вечера.

Часы на колокольне гринвиллской церкви били шесть, когда Холмс пешком отправился в Магдален-колледж, расположенный неподалеку. Подойдя к квартире Хью Маунтси, он обнаружил, что входная дверь не заперта, а изнутри доносятся голоса. Он дерзко постучал, и дверь открыл рыжеволосый молодой человек весьма беспутного вида, во фраке и с бокалом шампанского.

— Да? — томно произнес он.

Холмс протянул ему свою визитную карточку. Тот взял ее и придирчиво рассмотрел.

— Скажи-ка, Хьюффи, — обратился он к кому-то в глубине квартиры, — мы знаем человека по имени Шерлок Холмс? — Это имя он произнес не без веселого удивления.

— Нет. Пускай уходит, — донесся ответ.

— Убирайтесь-ка, любезный, — проговорил рыжий, возвращая карточку Холмсу.

Но прежде чем дверь закрылась, Холмс вручил ему конверт:

— Пожалуйста, передайте мистеру Маунтси.

Он встал на лестничной площадке и начал мысленно считать. Когда он добрался до тридцати двух, все тот же страж снова открыл дверь.

— Мистер Маунтси говорит, что вам лучше войти, — объявил он.

— Я полагал, что он так и скажет, — признался Холмс.

Он вошел в роскошно обставленную комнату. В одном ее конце виднелся стол, накрытый на четверых; сверкали столовое серебро, хрусталь, крахмальная скатерть. Вокруг горящего камина стояли кресла, в одном из которых раскинулся хозяин квартиры — достопочтенный Хью Маунтси, темноволосый молодой человек, долговязый и фатоватый. Он держал письмо Холмса за уголок, между большим и указательным пальцами.

— Зачем вы принесли мне эту чепуху? — требовательно осведомился он.

Глядя на аристократа сверху вниз, Холмс вспомнил уничижительные высказывания церковного сторожа Нового колледжа о некоторых вырожденцах, представляющих высшее сословие.

— Будь это чепуха, вы едва ли пригласили бы меня войти, — заметил он.

— Какого черта, кто вы такой? — фыркнул Маунтси.

— В данном случае важно лишь то, что я знаю правду о Рембрандте из Нового колледжа. Помимо всего прочего, я выяснил и вашу роль во всем этом деле.

Спутник Маунтси пересек комнату и схватил Холмса за рукав.

— Может быть, мне научить этого молодчика себя вести, Хьюффи? — спросил он. В следующий миг он уже лежал навзничь, прижимая ладонь к носу, из которого сочилась кровь.

Холмс потер костяшки правой руки.

— Уверяю вас, мне совершенно незачем осложнять вам жизнь. Мне хочется лишь прояснить эту утомительную историю с пропавшей картиной, тогда я смогу спокойно вернуться к своим ученым занятиям. Если вы окажете мне любезность и ответите на несколько вопросов, я тотчас же уйду.

— И как вы намерены поступить с этими сведениями?

— Я изложу руководителям Нового колледжа то, что достойно их внимания.

— Меня это никоим образом не устраивает. Я не собираюсь выдавать друзей.

— Видимо, «друзьями» вы называете тех, кто в ответе за эскапады в Ориеле, Мертоне и здесь, в Магдалине.

Маунтси кивнул.

— Не думаю, что мне так уж необходимо раскрывать кому-то их личность.

Несколько секунд темноволосый юноша смотрел на Холмса. Затем его губы медленно расплылись в улыбке. Он скомкал письмо, которое до сих пор держал в руке, и бросил его в огонь.

— Нет, мистер Холмс, вы — никто, и я намерен послать вас ко всем чертям. Сообщайте господам из Нового колледжа что хотите. У вас нет улик. И если вам придется померяться силами с теми из нас, кто чего-то стоит в этой жизни, вполне очевидно, кто проиграет, не так ли?

Он махнул в сторону двери, и его приятель открыл и придержал для визитера створку.

Но Холмс и не думал отступать.

— Однако в деле замешаны не только вы и ваши друзья, верно? В нем участвует и ваш отец, и его подручные.

Маунтси эти слова явно застали врасплох.

— Откуда вы знаете… — выпалил он, вскакивая.

Холмс достал из кармана листок бумаги и карандаш, написал несколько слов и протянул бумажку достопочтенному Хью.

— Проклятье! — Маунтси снова опустился в кресло.

— Так насчет моих вопросов, сэр… — проговорил Холмс.

На следующее утро в начале двенадцатого Шерлок Холмс явился к дверям мистера Спунера: тот как раз возвращался с лекций.

Профессор подошел поближе, глядя на него сквозь толстые стекла очков.

— А-а, мистер Гринвилл из Холмса, верно? Входите, сэр. Входите. Садитесь, прошу вас. Думаю, у окна вам будет удобнее всего.

Холмс расположился на подушках в оконной амбразуре.

— Я пришел сообщить вам об успешном завершении расследования, — провозгласил он. — Похищение картины из церкви, — добавил он, видя, что Спунер непонимающе смотрит в пространство.

— Ах да. Прекрасно. — На бледном лице профессора появилась улыбка. — Итак, вы обнаружили, кто виноват. Это был Рембрандт?

— Нет, сэр. — Холмс уже усвоил, что, дабы не завязнуть в бесконечных отступлениях, в которые то и дело норовит пуститься Спунер, следует всякий раз привлекать его внимание к одному лишь предмету — тому, о котором идет речь в данную секунду. — Возможно, будет лучше, если я по порядку и с самого начала изложу события, которые привели к пропаже картины, в их последовательности.

— Отличная мысль, молодой человек. Сыграйте роль древнегреческого хора, излагайте суть. И как можно яснее.

Холмс начал свой рассказ, ускоряя его, как только аудитория, казалось, хотела задать вопрос или иным образом прервать повествование.

— Прежде всего должен заметить, что ваши оценки характера доктора Гиддингса чересчур великодушны и небеспристрастны. Боюсь, председатель совета колледжа пришел в ярость, когда его обошли на выборах ректора. Вот почему он подарил Новому колледжу эту картину.

— Но ведь…

Холмс продолжил, едва переведя дух:

— Он считал, что таким образом отомстит. Видите ли, картина — подделка, а еще вероятнее — работа какого-то малозначительного художника, которую лишь слегка подправили. Я понял это из беседы с мистером Симкинсом. Он был озадачен, ознакомившись с этой картиной: один из его клиентов видел ее примерно в то время, когда Гиддингс ее купил. По словам этого клиента, картина сияла «теплыми светящимися тонами». Но сам Симкинс, рассматривая ее в церкви при колледже, обнаружил, что ее, судя по всему, затемнили старинным лаком. Так поступить с картиной мог только Гиддингс. И лишь по одной причине: уже добавив полотно к своей коллекции, он осознал, что это не работа прославленного голландца. Признать, что его обманули, для него было бы унизительно, вот он и распорядился, чтобы картину покрыли лаком, и стал ждать удобного случая, чтобы от нее избавиться. Отличный случай представился, когда ему не позволили занять пост ректора. Теперь он мог одним выстрелом убить двух зайцев — больше не смущаться из-за того, что в его собрании хранится фальшивый Рембрандт, и при этом подложить свинью коллегам по учебному заведению. Гиддингс знал, что рано или поздно картину очистят и тогда он, уже пребывающий на том свете, будет отмщен.

Но вдруг через много лет после того, как он задвинул эту историю на задворки собственной памяти, он с тревогой узнает, что совет колледжа решил отдать этого Рембрандта на реставрацию. Он понимает: «Симкинс и Стритер» непременно откроют правду. А тогда и его глупость при покупке картины, и его план отмщения раскроются. Что же делать, чтобы не омрачить последние дни своей жизни этим двойным позором? Ему способна помочь лишь пропажа картины, но в одиночку ему не провернуть всю операцию — нужны помощники. Тут-то он и вспомнил о своем друге и коллеге-собирателе — лорде Хэнли.

— Лорд Хэнли? Господи помилуй, но ради чего этот почтенный и знатный джентльмен стал бы ввязываться в столь постыдную авантюру?

— Должен вам признаться, меня тоже это озадачило. В конце концов мне удалось добиться правды от его сына, мистера Маунтси.

— Этот молодой человек — сущий негодяй.

— Похоже что так, сэр. — Холмс торопливо продолжал: — Судя по всему, два коллекционера не только обладают общими интересами: лорд Хэнли многим обязан доктору Гиддингсу. Несколько лет назад мошенник-торговец пытался вовлечь его светлость в весьма крупную аферу, связанную с подделкой предметов искусства. Если бы сомнительный делец преуспел, разразился бы чудовищный скандал. Пролить свет на деяния шайки, стоявшей за этим преступным замыслом, удалось во многом благодаря Гиддингсу. Репутация лорда Хэнли была спасена, и теперь он чувствовал себя в долгу перед Гиддингсом. Два старых друга подготовили похищение вместе. Посредством своих давних связей в колледже Гиддингс разузнал, когда «Симкинс и Стритер» должны забрать полотно. Затем лорд Хэнли устроил отправку фальшивой телеграммы с просьбой перенести их визит. Один из его сомнительных знакомых сыграл роль представителя реставрационной фирмы. И все же кому-нибудь из колледжа могло показаться подозрительным, что картину уносят: на этот случай он устроил так, чтобы всю работу проделали под покровом темноты, когда в церкви почти наверняка никого не будет.

— А другие кражи?

— Удачное стечение обстоятельств. Оно позволило заговорщикам половить рыбку в мутной воде. Сын лорда Хэнли участвовал в деятельности довольно глупого общества, чьей целью было подстроить ряд еще более дерзких «розыгрышей», как они сами их именуют. Проделки в Ориеле и Мертоне осуществили другие члены этого клуба, а солнечные часы со стены Магдален-колледжа снял Маунтси с приятелями. Похоже, лорд Хэнли знал об этих проказах и, будучи чрезмерно снисходительным отцом, не склонен был воспринимать их всерьез. Вот он и подговорил сына затеять скандал, который вспыхнул в начале этого семестра. Маунтси с дружками застали за осмотром церкви, власти колледжа связали этот случай с предыдущими их проделками, и подозрения только укрепились, когда картина пропала. Но, разумеется, никто не сумел бы доказать, что Маунтси участвовал в этой краже, так что он, можно сказать, оставался в безопасности.

Спунер нахмурился, усиленно размышляя.

— Но кто же украл Рэдклиффа из инкунабулы?

— Убежден, что книгу из библиотеки унес сам Гиддингс. Видите ли, Маунтси поклялся мне, что ничего об этом не знает. А такой уважаемый и дряхлый ученый, как доктор Гиддингс, конечно же считался выше всяких подозрений, так что он мог с легкостью вывезти это сокровище под пледом своего инвалидного кресла, а взамен оставить копию.

— Значит, книга и картина сейчас спокойно лежат дома у доктора Гиддингса?

— Книга — да. Уверен, доктор Гиддингс не стал бы причинять ей вред, к тому же он, думаю, не намерен надолго лишать библиотеку этого раритета. Что же касается полотна, то тут, боюсь, дело обстоит иначе.

Холмс открыл дорожную сумку, вынул из нее нечто наспех обернутое в газету и принялся разворачивать.

Спунер наклонился, чтобы осмотреть почерневший предмет: некогда это был позолоченный кусок дерева с белой гипсовой грунтовкой. К ней прилегал кусок обугленного холста.

— Прошлой ночью, — объяснил Холмс, — я тайком наведался в сад к доктору Гиддингсу. В углу там имеется кострище, в нем-то я и нашел эту вещь. Угли были еще теплые. Если не ошибаюсь, это все, что осталось от нашего поддельного Рембрандта, — и, возможно, оно и к лучшему.

— Но почему вы решили искать именно там?

— Когда накануне я посетил доктора Гиддингса, его явно обеспокоил мой интерес к этому Рембрандту. Он пытался убедить меня, что кража — всего лишь студенческая шутка, а потом внезапно оборвал мой визит приступом кашля, показавшимся мне довольно-таки театральным. Думаю, таким путем он рассчитывал помешать мне заглянуть в комнату, где в тот момент находилась пресловутая картина. Я посчитал, что после пережитого испуга он захочет поскорее избавиться от улики. И конечно, сделает это самым простым способом.

Спунер снял очки и тщательно протер стекла.

— Мистер Холмс, — произнес он, — вы весьма способный юноша. Предсказываю: вы далеко пойдете. Нельзя ли попросить вас изложить на бумаге то, что вы мне только что сообщили? Я знаю, мои коллеги пожелают ознакомиться с этим как можно внимательнее.

— Я ожидал такой просьбы, — откликнулся мой друг, передавая собеседнику запечатанный конверт.

— Как мудро, мистер Холмс, как мудро. Наш колледж перед вами в долгу. Несомненно, мы с вами еще свяжемся. А пока я могу только лично признать мою самую глубокую выразительность.

Он сердечно пожал Холмсу руку и проводил его до двери.

Все ближайшие дни Холмс размышлял об огромной радости и удовлетворении, доставленных ему этим небольшим изысканием. В то время он даже не подозревал, что его призвание лежит в области расследования преступлений, однако, как он сам мне позже сознался, утомительная история с голландским «Рождеством», несомненно, стала тем делом, которое открыло перед ним новые возможности.

Но все это относится к будущему. Одним из более непосредственных результатов стало полученное Холмсом несколько дней спустя неожиданное приглашение отобедать с главой Гринвилл-колледжа. К назначенному времени мой друг явился к нему на квартиру, ожидая, что окажется там в числе множества других лиц. Однако за столом оказался лишь еще один гость — ректор Нового колледжа. Едва они приступили к трапезе, как глава колледжа заговорил о недавних расследованиях Холмса. Члены совета Нового колледжа весьма признательны ему за прояснение всех обстоятельств, однако желают, чтобы никакие сведения, им полученные, не распространялись дальше. Учитывая создавшееся положение, он уверен, что Холмс понимает: сохранение этого дела в совершеннейшей тайне будет условием его дальнейшего пребывания в Оксфорде.

Холмс заверил профессоров, что даже и не думал о разглашении чьих-либо секретов. Однако он поинтересовался, что случится с теми, кто участвовал в серии проделок, главной из которых стало похищение той самой картины.

Ректор ответил:

— Любые действия, которые мы могли бы предпринять, лишь обеспокоили бы некоторых важных особ. Мы считаем, что при сложившихся обстоятельствах лучше всего опустить завесу тайны надо всем, что произошло.

Холмса поразил этот ответ.

— Прошу прощения, сэр, правильно ли я вас понял? Вы хотите сказать, что истина значит очень мало по сравнению с чьей-то репутацией?

— Возможно, это слишком сильно сказано, — заметил глава колледжа.

— Но вполне точно. Кража, подделка и обман останутся безнаказанными, даже незамеченными, ибо мы не вправе осложнять жизнь нашей знати. Мне странно слышать, что такую философию поддерживают столь достойные ученые. Боюсь, господа, подобную точку зрения я не приму никогда.

Разговор быстро перевели на другую тему, однако, вернувшись к себе по завершении трапезы, Шерлок Холмс тотчас же написал письмо, в котором объявлял, что прекращает занятия в колледже и навсегда покидает его.

Спунер Уильям (1844–1930) — реальное лицо. Благодаря особенностям речи Спунера от его фамилии произошел термин «спунеризм» — забавная перестановка слов, слогов или букв, нечаянная или намеренная («На голову короля была наложена корова»).

Следовательно (лат.).