Как появились небо, земля, животные и растения, окружающий мир и человеческая культура? Сколько существует человек, он задавался этими вопросами. Индейцы Южной Америки отвечали в этом случае просто: раньше было все то же, что сейчас, только наоборот. Небо было внизу, а земля наверху, а потом они поменялись местами. Люди превращались в животных и птиц, а животные и птицы — в людей. Из тела умершего ребенка выросла кукуруза, а из кукурузы боги сделали первые человеческие существа. То, что было соединено, разделилось на части, находившееся вертикально — упало, океан наполнился водой из разбитого кувшина, а горсть земли, добытая со дна моря, стала сушей.

Примерно те же логические приемы используют современные любители научных сенсаций. Слишком долго и тяжело отыскивать факты, объясняющие, например, появление древних цивилизаций Америки. Гораздо легче объявить, что те существовали всегда, вне времени — на другом континенте, в космосе, в эпоху неандертальцев, — а затем были чудесным образом перенесены в Мексику или Перу. Короче, достаточно небо и землю поменять местами, и мир объяснен.

К сожалению, не только читатели-неспециалисты, но подчас и историки, чьи профессиональные интересы не связаны прямо с цивилизациями индейцев, мало знают о древних культурах Америки, особенно Южной. Книги на русском языке, посвященные этой теме, можно пересчитать по пальцам. А между тем ученые, изучающие культуру индейцев Анд, — археологи, этнографы, фольклористы — достигли крупных успехов. Исследования последних 10–12 лет приблизили нас к решению многих загадок, казавшихся неразрешимыми, позволили по-новому взглянуть на древние цивилизации. О некоторых из недавних открытий и о еще нерешенных проблемах и пойдет речь дальше.

Откройте карту Южной Америки. От Карибского моря до Огненной Земли протянулись вдоль Тихого океана хребты Кордильер. Между Эквадором и Чили горная страна особенно обширна. Она состоит из нескольких параллельных хребтов, между которыми расположены долины и плоскогорья. Почти все реки, берущие начало в Андах, принадлежат к бассейну Амазонки. В Тихий же океан впадают только те, которые стекают со склонов самого западного из горных хребтов Кордильер. Исключение составляет река Санта. Ее истоки лежат в межгорной котловине Кальехон-де-Уайлас, но потом она резко поворачивает на запад и несет воды в Тихий океан.

В горных районах Анд природные условия очень разнообразны — от сухих субтропиков в долинах до высокогорной тундры — пуны. Наименее благоприятен для человека пояс горных лесов на восточных склонах — здесь всегда дождливо и круглый год держится температура около 15 °C. В Андах много озер. Одно из них, Титикака, — крупнейший пресноводный бассейн континента.

На западе перуанские Анды местами вплотную подходят к берегу Тихого океана, местами отступают от него на несколько десятков километров. В море вдоль берегов Южной Америки проходит холодное течение Гумбольдта. Воздух с океана, оказавшись над сушей, нагревается, в результате чего уменьшается его влажность. Поэтому на побережье Перу почти никогда не выпадают дожди. Вся жизнь здесь сосредоточена вдоль рек и ручьев. В древности долины были покрыты зарослями деревьев и кустарников но, по крайней мере к концу II тыс. до н. э. их место заняли обработанные поля.

Потоки морской воды у берегов Перу движутся таким образом, что постоянно выносят из глубины питательные вещества, богатые соединениями фосфора и азота. Благодаря этому океан здесь, как нигде в мире, богат рыбой и другими морскими организмами. Эти пищевые ресурсы имели огромное значение для древних перуанцев.

Если карта, которую вы открыли, помещена не в атласе, а в какой-нибудь книге по культуре народов Америки, на ней обязательно будут нанесены и границы государства инков — от Южной Колумбии до Центрального Чили. В каком-то смысле они вводят нас в заблуждение. Большая часть территории вошла в пределы инкского государства лишь незадолго до прихода испанцев. До этого Эквадор, Чили, Аргентина, крайний юг Перу и Боливии не входили в область древнеперуанских цивилизаций. Она была ограничена на севере рекой Тумбес у границы с Эквадором, а на юге — бассейном озера Титикака и прилегающими к нему долинами. Сравнительно высокоразвитые, но своеобразные культуры существовали на побережье Эквадора.

Прежде чем отправиться в путешествие по следам древнейших перуанских цивилизаций, посмотрим, какие народы и государства существовали в Андах в XV–XVI вв.

Ранний период инкского государства еще недостаточно изучен. Известно лишь, что в конце XIV — начале XV в. его столица Куско была маленьким городком, одним из многих других в бассейне реки Урубамбы.

Однако после удачных войн с соседями в конце первой трети XV в. Куско быстро усилился. Скончавшийся в 1463 г. инка Пачакути оставил в наследство своему сыну, помимо долины Куско, также и всю горную область от верхнего течения реки Мараньон до северо-западных берегов Титикаки. Это территория, почти равная по площади Великобритании без Уэльса, составляла, однако, лишь малую часть того государства, которое образовалось к моменту испанской конкисты.

В год смерти Пачакути под инкское господство, вероятно, попали еще лишь те племена, которые говорили на языке кечуа. В дальнейшем этот язык вытеснил в Андах почти все другие. Сейчас на нем говорят более 13 млн. индейцев. Но в середине XV в. многие жители стран, позже завоеванных инками, еще говорили на других языках, большинство из которых осталось нам неизвестно. Одно из немногих исключений — язык аймара. Ныне на нем говорят индейцы бассейна озера Титикака, но в древности он был распространен до самого Куско. Другой язык, мучик, вышел из употребления лишь в XX в. На нем говорили жители северного побережья Перу.

Именно на северном побережье располагалось в XV в. самое крупное в Андах и опасное для инков государство — Чимор. Оно протянулось вдоль моря на 200–250 км. Столицей Чимор был Чан-Чан — крупнейший город доиспанской Южной Америки, находившийся близ устья реки Моче. Площадь его оценивают в 26 кв. км, хотя не вся она была сплошь застроена. После инкского завоевания город Чан-Чан обезлюдел. Но и до сих пор на городище возвышаются сложенные из сырцового кирпича высокие стены, ограничивающие 10 прямоугольных комплексов. В каждый из них ведет один-единственный узкий проход.

Назначение зданий оставалось тайной до тех пор, пока 12 лет назад американские археологи не провели там раскопки. Оказалось, что огороженный стенами комплекс построек служил резиденций чиморского царя при жизни и его усыпальницей после смерти. Вещи из могил давно разграблены, но удалось обнаружить скелеты сотен женщин, вероятно, захороненных с каждым из владык. Известно, что всего в династии Чимор было 10 царей — столько же, сколько построено комплексов. В одном из них нет, однако, могилы. Он мог принадлежать последнему царю, Минчансаману, увезенному в Куско и умершему в изгнании.

В горах у границы Чимор находилось довольно крупное владение Кахамарка. Позднее здесь испанцы пленили и умертвили последнего инку — Атауальпу. Южнее Чимор, на побережье, значительных государств к моменту инкского завоевания не было. Жители отдельных долин воевали с наступавшими на них горцами и друг с другом. Некоторым правителям иногда, вероятно, удавалось объединить под своим началом 3–4 долины.

Долина Чинча на южном побережье славилась своими ремесленниками, рыболовами и торговцами, плевавшими на плотах из бальсового дерева к берегам далекого Эквадора. Они привозили оттуда раковины таких моллюсков, которые не живут в холодных водах Перу. Эти раковины считались священными и использовались при церемониях и жертвоприношениях.

В долине Лурин, недалеко от южных предместий современной Лимы, в устье реки находился город Пачакамак — второй по величине в Перу после Чан-Чана. Он вырос вокруг самого знаменитого в Андах храма, посвященного одноименному божеству. Со всех концов стекались сюда паломники. Как и храмы на древнем Ближнем Востоке, храм Пачакамака был не только культовым, но и торгово-ремесленным центром.

Все эти и другие земли были покорены инками во второй половине XV — начале XVI в. Одни государства и племена были разгромлены, другие мирно отдались под власть Куско, видя бесполезность сопротивления. Инки не ограничились простым взиманием дани с побежденных, как часто делали ацтеки в Мексике. Они заимствовали все то, что им казалось ценным в культуре покоренных народов, творчески это переработали, а затем упорно насаждали новую, синкретическую культуру.

Местные особенности отдельных областей к середине XVI в. стерлись настолько, что испанцы могли не обращать на них внимания, уделив его почти исключительно официальной инкской культуре. В этом одна из причин того, что до начала археологических исследований в Андах на рубеже XIX–XX вв. о доинкских культурах ничего не было известно. Одной из первых цивилизаций, вошедших в поле зрения науки, стала культура тиауанако.

Город Тиауанако принадлежит к числу тех немногих доинкских столиц, память о которых еще жила среди индейцев и в XVI в. Случилось это, может быть, потому, что каменные статуи и постройки на городище не были после исчезновения их создателей ни разрушены полностью, ни целиком скрыты под слоем земли и строительного мусора. Естественно, что древние изваяния волновали воображение, заставляли задаться вопросом, кто создал их и почему покинул.

Инки почитали Тиауанако как место, где бог Виракоча превратил первых людей за их непослушание в каменные статуи, либо, наоборот, как центр, откуда изваянные из камня и ожившие предки индейцев расселились по всей стране. По мнению московского этнографа С. Я. Серова, мифы о происхождении людей из Тиауанако были сравнительно поздно сочинены жрецами, в то время как народное предание инков повествует о выходе первопредков из расположенной недалеко от Куско пещеры Пакари-Тампу. Возможно, что какие-то легенды инки заимствовали от племен аймара, которые в XVI в. составляли основное население Боливийского плоскогорья.

Развалины Тиауанако расположены в 20 км от южного берега озера Титикака на высоте около 3800 м над уровнем моря. Они занимают площадь 4,2 кв. км. Вокруг простирается холмистая равнина, земли на которой дают хороший урожай картофеля и съедобной перуанской лебеды киноа. На прекрасных пастбищах пасутся стада лам и альпак.

По берегам озера Титикака тянутся заболоченные низины. В последние годы удалось выяснить, что эти пустоши были освоены древними земледельцами. Чтобы избежать переувлажнения почвы индейцы насыпали огромные гряды высотой до 2 м и шириной до 23 м. Если даже промежутки между грядами заливала вода, посаженные на возвышениях растения от этого не страдали. Площадь таких полей в районе Титикаки более 80 тыс, га.

Благодаря применению аэрофотосъемки подобные же грядковые поля были в конце 60-х и 70-х годах выявлены в низменностях Восточной Боливии, Эквадора, Колумбии, Венесуэлы и Гвианы. Пока не ясно, кто и когда впервые применил подобную агротехнику и обязаны ли ее очаги в Южной Америке общим происхождением. Обработка грядковых полей была, вероятно, столь трудоемкой, что во время войн работы на этих участках прекращались в первую очередь. Может быть, именно поэтому испанские авторы периода конкисты о грядковых полях ничего не сообщают.

Что касается бассейна Титикаки, то освоение болот здесь надо скорее всего относить именно к эпохе Тиауанако, а не к инкскому времени. Жившие здесь к приходу испанцев индейцы аймара были прежде всего скотоводами, а земледелию уделяли меньше внимания. Очевидно, в древности берега озера были заселены очень густо: лишь нехватка других земель могла заставить индейцев заниматься таким сложным делом, как мелиорация болот.

На городище Тиауанако высится несколько монументальных построек. Мы упомянем из них лишь три. Самое высокое сооружение — Акапана, сильно оплывшая ступенчатая пирамида высотой более 15 м. Самое большое — Каласасайя, огражденная каменными стенами платформа площадью 128X118 м. с ведущей на нее с востока каменной лестницей. Самое загадочное — полуподземный храм — углубленное на 1,7 м в землю почти квадратное в плане здание (28,5X26 м) к востоку от Каласасайи. Лестница ведет с юге.

Стены полуподземного храма и Каласасайи сложены одинаково. По всему периметру через равные промежутки поставлены огромные каменные столбы, участки между которыми заполнены гладко обтесанными плитами меньшего размера. Это сходство строительной техники говорит в пользу того, что оба сооружения были воздвигнуты примерно одновременно.

В стены полуподземного храма были вмурованы выступавшие из кладки каменные головы, а в центре стояли изваяния божеств (их нашли при раскопках поваленными). Главный идол, названный по имени его открывателя американского археолога стелой Беннетта, имеет высоту 7,5 м и весь покрыт мелкими, сложными и безупречными по исполнению рельефными изображениями.

Ныне эта статуя украшает одну из площадей в Ла-Пасе, но в 30-х годах, после того как она частично была освобождена от земли, но оставалась лежать в траншее, стела Беннетта чуть не погибла. Поверхностный слой непрочного песчаника, из которого высечен монолит, стал разрушаться под действием воздуха и грунтовых вод, а многочисленные туристы не считали святотатством топтать божество ногами. Наконец, по инициативе немецкого археолога А. Познанского боливийские власти подвели к раскопу ветку железной дороги и, погрузив двадцатитонное изваяние на платформу, отвезли в столицу. Можно только гадать, какие приспособления использовали в древности индейцы, чтобы перетащить столь тяжелый каменный блок от карьера к храму.

По мнению большинства археологов, стела Беннетта изображает женщину, богиню. Ее прическа, украшенная спускающимися на спину мелкими косицами, очень похожа на ту, какую носили индеанки народности чипайя. Племена чипайя и родственные им уру еще недавно жили по берегам рек и озер Боливии. В отличие от скотоводов и земледельцев аймара они занимались в основном рыбной ловлей.

Вместе со стелой его имени В. Беннетт обнаружил в 1932 г. на полу полуподземного храма несколько изваяний меньшего размера. Все они лежали рядом. Наиболее интересную статую из числа этих меньших окрестили Бородатым идолом: вокруг его рта было намечено нечто вроде бороды и усов (рис. 2). Между большой статуей и Бородатым идолом нет ничего общего, если не считать того, что оба представляют стоящие антропоморфные существа. Правда, на поверхности меньшего идола тоже были выделены какие-то изображения (змеи, пумы и пр.), но выполненные в совсем ином стиле, чем гравировка на стеле. Поэтому В. Беннетт предположил, что один или оба монолита могли быть принесены со стороны, а не изваяны одновременно со строительством храма.

Если статуи полуподземного храма были извлечены на свет при раскопках, то Дверь Солнца сохранялась в стоящем положении и была известна давно. Она находилась внутри Каласасайи и была расколота пополам. Когда и при каких обстоятельствах это случилось, — не известно. Впрочем, и место ее внутри Каласасайи (юго-восточный угол) вряд ли то, которое предназначалось для Двери в древности. Ее либо кто-то перетащил туда позже, либо строители Тиауанако вообще не успели использовать Дверь по назначению и поставить там, где полагалось. Во всяком случае, работа над отделкой монолита не была завершена.

Высота Двери Солнца примерно 3 м, а ширина — 4 м. Нынешнее название памятника условно и к почитанию дневного светила он, возможно, не имел отношения. По бокам от дверного проема расположены прямоугольные ниши, а в верхней части — рельефные изображения. Именно они и привлекают особое внимание.

Низ композиции занимает многократно повторяющееся изображение человеческого лица в лучистом ореоле. Выше, в центре, на возвышении стоит человекоподобная фигура, сжимающая в руках жезлы (рис. 16). На лице под глазами характерные метки — крылышки с кружками внутри. Обычно полагают, что мастера хотели изобразить слезы, но возможны и другие толкования этих знаков. Голову божества окружает ореол из коротких выступов, заканчивающихся головами пум и концентрическими кругами.

К центральной фигуре с обеих сторон устремились бегущие существа с жезлами. На головах у них короны, а за спиной — крылья, из-за чего их именуют «ангелами». Некоторые существа антропоморфны, а у других тела людей завершаются головами хищных птиц.

Божество в лучистой короне и «ангелы» изображены и на поверхности стелы Беннетта. В искусстве тиауанако представлены также фигуры обычных и крылатых пум (грифонов), кондоров, ушастых, клыкастых и иногда крылатых змей, человекоподобных чудищ с головой пумы, обезглавливающих людей (рис. 4).

Какой же народ оставил все эти загадочные изваяния, когда он жил и почему исчез? С самого начала исследований в Тиауанако, продолжающихся уже сто лет, на этот счет возникали разные невероятные предположения. Городище считали, например, столицей «мегалитической империи», существовавшей еще до того, как поднялись Анды. Один из сторонников подобных гипотез, А. Познанский, видел родину человечества в Антарктиде, откуда люди, по его мнению, и проникли в Америку, а в изображениях чудовищ на тиауанакских сосудах — фигуры ископаемых животных. Научных обоснований подобные предположения, естественно, не имеют.

Многие археологи конца прошлого — начала нашего века находились под впечатлением недавно открытой цивилизации майя с ее скрупулезно разработанным календарем. Поэтому и в древнеперуанских изображениях они спешили увидеть календарь. Именно так толковали и фриз на Двери Солнца. Эти гипотезы невозможно пока ни подтвердить, ни опровергнуть, так как нам мало что известно о перуанских календарях вообще. О календаре инков испанцы сохранили довольно скудные и противоречивые сведения, поэтому его приходится ныне реконструировать на основе различных косвенных данных. Лишь после завершения этой работы можно будет судить, соответствует ли чередование повторяющихся знаков на Двери Солнца перуанской календарной традиции.

Последним, кто пытался дать ответ на загадки Тиауанако с помощью «сенсационной» гипотезы, был Тур Хейердал. Он придумал легенду о том, как таинственные носители высокой культуры некогда появились в Боливии, а оттуда отправились заселять острова Полинезии. Знаменитый плот из бальсовых бревен, на котором плыли по Тихому океану Хейердал и его спутники, был назван именем инкского божества Кон-Тики-Виракоча, якобы почитавшегося в Тиауанако. Чтобы нарисовать его лик на парусе, был взят за образец Бородатый идол.

Не знаю, верил ли сам Хейердал в миф о бородатых мореплавателях, но статую он выбрал удачно. Как потом оказалось, Бородатый идол и в самом деле древнейшее и одно из самых загадочных изваяний в Тиауанако. Только борода его оказалась в действительности не бородой. Но об этом немного позже.

Одновременно с предположениями о многотысячелетнем возрасте Тиауанако возникали и прямо противоположные — о том, что город построили предки нынешних аймара. По зрелом размышлении эта гипотеза столь же невероятна, как и легенда о «мегалитической империи». Если аймара — строители города, то почему он был покинут еще в то время, когда инкские армии шли от Куско к берегам Титикаки, почему в XV–XVI вв. эти индейцы не создавали ничего подобного? А может быть, дело обстояло иначе, и аймара не построили, а как раз разрушили Тиауанако?

Сейчас археологи установили, что культура тиауанако исчезла примерно в XII в. н. э. К тому времени город, вероятно, превратился в столицу крупного государства, влияние которого ощущалось не только почти по всей горной Боливии, но даже на побережье Южного Перу и Северного Чили. Самые крупные и известные образцы монументальной скульптуры тиауанако, в частности стела Беннетта и Дверь Солнца, были созданы в VII–VIII вв. н. э. Однако до сих пор не удалось выделить скульптур, относящихся к заключительному этапу тиауанакской цивилизации, времени ее наибольшего территориального расширения. Это тем более странно, что примерно с рубежа нашей эры в Тиауанако непрерывно высекались все новые и новые идолы (они сделаны в стиле пукурмата, из которого развился классический стиль VII VIII вв.). Прекращение подобной традиции свидетельствует о каких-то важных событиях и переменах, суть которых остается для нас неизвестной. Так как отделку Двери Солнца даже не посчитали нужным или возможным закончить, похоже, что перемены были внезапными.

В 650 км к северо-западу от Тиауанако, в долине Аякучо (Центральное Перу) находится другое обширное городище I тыс. н. э. Уари. Культура уари родственна тиауанакской. Город Уари тоже был, вероятно, столицей значительного по размерам государства. Археологи лишь расходятся во мнении, занимало ли оно только горные области от Кахамарки до Куско или же охватывало также часть Перуанского побережья.

Примерно в IX в., т. е. одновременно с прекращением монументального строительства в Тиауанако, Уари внезапно гибнет. Пустеют как столица, так и провинциальные центры этой культуры. На сельских поселениях жизнь некоторое время еще теплилась, но скоро заглохла и она.

По-видимому, гибель Тиауанако нельзя рассматривать изолированно. Ее, очевидно, вызвали события, развернувшиеся на громадных пространствах по всей горной области Анд. Какого же рода несчастья могли обрушиться на тиауанакцев — неурожай и голод, землетрясения, нападение государств, существовавших в то время на побережье?

Все эти предположения приходится отбросить, О крупных стихийных бедствиях, которые бы постигли Анды во второй половине I — начале II тыс. н. э., нет никаких сведений. Что же касается иноземного вторжения, то люди обычно возвращаются в разрушенные города и отстраивают их вновь, как только завоеватели уходят. В том же случае если бы они не ушли, а включили новые земли в свое государство, археологи проследили бы изменения в старой культуре за счет новшеств, привнесенных пришельцами.

Известно, что лучшим свидетелем культурных процессов в археологии служит распределение типов глиняной посуды, которую находят в разных слоях, в погребениях разных эпох. Это массовый и легко анализируемый материал. Так вот, после гибели культур уари и тиауанако в горных районах Анд распространяется очень грубая керамика, совсем не похожая ни на ту, которую изготовляли мастера на Перуанском побережье, ни на прежние местные сосуды. Инки столкнулись в горах с относительно примитивными племенными объединениями, каналы и поля были заброшены, города в развалинах. Только вторжение варваров, почти поголовно уничтоживших прежнее население и поглотивших его остатки, могло привести к такому запустению.

Но кто могли быть эти варвары, откуда взялись? Ведь древние культуры Перу, в отличие от цивилизаций Старого Света и Мексики, не были окружены бескрайними степями, из которых появлялись все новые и новые полчища бродячих и кочевых племен. Чтобы ответить на этот вопрос, посмотрим еще раз, какие народы жили в Перу в XVI в. Может быть, мы обнаружим среди них каких-нибудь южноамериканских гуннов?

В ранних испанских документах упоминаются сотни народов и племен, живших под властью инков. Казалось, что разобраться а этом сонме названий невозможно. Однако французский этнограф Пьер Дювиоль в конце 60-х годов попытался все же это сделать. И вот к каким выводам он пришел.

В первые десятилетия после конкисты во многих районах Анд индейцы делились на две группы — уари и льякуас. Уари — это коренные, оседлые жители, земледельцы долин, льякуас — бродячие или недавно осевшие на землю скотоводы-горцы, занимавшиеся также собирательством и примитивным земледелием. Древние развалины, происхождение которых индейцы забыли, они тоже обычно называли уари, откуда совпадение этого термина с названием городища и археологической культуры.

Уари и льякуас обменивались продуктами своего труда, Уари предлагали кукурузу, картофель, а льякуас — мясо и шкуры лам, форель, выловленную в горных речках, грибы. Из земледельческих культур льякуас выращивали одни только клубни мака. Это высокогорное растение, сейчас сохранившееся лишь в нескольких самых глухих уголках Анд.

К приходу испанцев уари и льякуас часто жили в пределах одного селения, но память о враждебности этих двух групп была повсеместно жива. Во время инкского завоевания правители Куско опирались на льякуас в борьбе с жителями долин. Во всяком случае так было в районе Лимы. Здесь, в горах и предгорьях по тихоокеанскую сторону водораздела, обитал принадлежавший к льякуас многочисленный народ яуйо. В легендах яуйо подробно описывается, как в прошлом они теснили и уничтожали юнка, т. е. жителей долин, пока не выгнали их совсем на побережье. Впрочем, и здесь не оставили их в покое. За помощь кусканцам яуйо получили земли в прибрежных долинах, отобранные у тех местных жителей, которые оказывали инкам упорное сопротивление.

Таковы заключения Дювиоля и его перуанских коллег.

Есть основания думать, что инки, до того как они завоевали долину Куско, тоже обладали сравнительно примитивной культурой и принадлежали к льякуас.

Известно, что в первоначальной религии инков господствовал не Виракоча, а бог грозы Ильяпа. Также и яуйо почитали выше других божеств громовника Париакаку. Некоторые соседи яуйо называли громовника Ливиак, т. е. именем, имеющим, возможно, одно происхождение с Ильяпа. В мифах рассказывается, как Париакака одержал победу над Уальяльо Кар'уинчо, которому поклонялись юнка. Кстати, этот Уальяльо требовал обильных человеческих жертв точно так же, как, судя по изображениям, божества уари и тиауанако. Инки тоже, конечно, приносили в жертву людей, но значительно реже.

В предании инков говорится, что их род основали 4 брата и 4 сестры, вышедшие из пещеры Пакари-Тампу. Перуанские ученые установили, что имена мифических персонажей и названия племенных групп, упоминаемых в связи с этой легендой, означают такие понятия, как «соль», «перец», «съедобный корень мака», какой-то злак и, может быть, «дикая гречиха». В этом списке нет ни картофеля, ни кукурузы, ни киноа. Это заставляет предполагать в инках эпохи создания мифа таких же собирателей диких растений и примитивных земледельцев, какими были льякуас. Естественно, что инкская культура XV в. восходит не столько к этим пришельцам, сколько к оседлым жителям долины Куско, которых инки завоевали.

Мы уже говорили, что племена аймара, расселившиеся в бассейне озера Титикака и в соседних районах, были преимущественно скотоводами, а не земледельцами. Их тоже можно отнести скорее к льякуас, тем более что по языку они родственны горцам-скотоводам Центрального Перу, таким, как яуйо.

Московский археолог В. А. Башилов показал, что те доинкские культуры, которые связываются с аймара, не могут восходить к культуре тиауанако. Гораздо вероятнее, что аймара — потомки сравнительно отсталых народов, живших по окраине тиауанакской цивилизации.

Драматические события, развернувшиеся некогда в Андах, можно представить так. В начале и середине I тыс. н. э. в долинах сложились высокоразвитые городские цивилизации — уари, тиауанако и некоторые другие (североперуанские). Их создатели были и земледельцами, и опытными скотоводами.

Вокруг, высоко в горах, жили более отсталые племена, для которых стада лам и альпак являлись главным источником существования. Кроме того, горцы охотились на диких животных, занимались собирательством и примитивным земледелием, но не имели высокоурожайных сельскохозяйственных культур, так как не только кукуруза, но даже картофель не растут на такой высоте. Раскопки перуанских и французских археологов в центральных городах Перу, проведенные в 70-х — начале 80-х годов, доказывают, что скотоводческие племена появились в Андах уже в глубокой древности, возможно, в V–VI тыс. до н. э.

Высокогорные пастбища Перу и Боливии позволяют содержать огромные стада. Вместе с количеством скота росла и численность населения. Племенам становилось тесно: начались перекочевки, вытеснение одних групп другими, поиски новых пастбищ.

В эпоху уари и тиауанако в результате самих по себе незначительных изменений климата (данные о них недавно получены) площадь горных пастбищ сперва возросла, а потом резко сократилась. В благоприятный влажный период горцы увеличили численность своих стад, зато потом оказались перед угрозой массового падежа скота и голодной смерти.

Выход из трудного положения мог быть только один: покинуть высокогорные пастбища и спуститься в долины.

Обрушившись на лежавшие в долинах города, горцы и овладели новыми землями и захватили накопленные в храмах сокровища. Можно лишь догадываться, как великолепно выглядели постройки Тиауанако в пору расцвета. На одном из рельефных монолитов найдены углубления с остатками золотых гвоздиков. Скорее всего рельефы покрывала золотая фольга, ослепительно сиявшая на солнце. Если судить по находкам предметов уари и тиауанако в погребениях (в основном на побережье), в руки врагов должны были попасть роскошные шерстяные ткани, драгоценные кубки из золота, ценные предметы из резной кости и цветных камней. В военном же отношении создатели цивилизаций вряд ли превосходили своих более отсталых соседей. Правда, тиауанакцы научились уже выплавлять бронзу, соединяя медь с оловом, но нет доказательств, что они делали из нее оружие.

Вряд ли, конечно, пришельцы истребили всех местных жителей. Однако их напор был достаточно силен, чтобы стереть с лица земли главные города.

Первой в IX в. была уничтожена культура уари. Что происходило в это время в Тиауанако, пока не ясно. Возможно, что при сохранении в основном прежней культуры существенно изменился состав населения. Так или иначе государство Тиауанако продолжало существовать еще два или три века, пока его не постигла судьба Уари. Сразу же после гибели Тиауанако или несколькими десятилетиями раньше на Боливийском плоскогорье возникают новые центры — города-крепости, расположенные на высотах от 4100 до 4400 м над уровнем моря (напомним, что Тиауанако расположен на высоте 3800 м). Их стены сложены из циклопических каменных блоков. Эти новые центры можно уверенно связывать с аймара.

Захватив долины, аймара, яуйо, инки и прочие горцы восприняли от прежних жителей земледельческую культуру. Процесс становления государств начался снова и завершился образованием империи инков.

Хотя изложенная гипотеза еще требует дальнейшей проверки, пока лишь она объясняет основные факты. Несмотря на то что Анды мало походят на равнины Азии, а яуйо и аймара — на скифов и гуннов, ход исторического развития в обоих концах света оказывается в чем-то одинаков. Раньше специалисты полагали, что а евразийских степях земледельческо-скотоводческие племена, оседло жившие по долинам рек, постепенно перешли к кочевничеству. Теперь высказывается и иная точка зрения. Земледельцы лишь под давлением исключительных обстоятельств покидают обжитые места. Гораздо подготовленнее к передвижениям охотники. Именно они, заимствовав у земледельцев скот и возросши численно, и стали ядром возникавших объединений кочевников.

Через тысячелетия тот же процесс повторился еще раз в степях Северной и Южной Америки. Там пешие охотники-собиратели, заимствовав от европейцев лошадь, в течение нескольких десятилетий превратились в конных индейцев пампы и прерий, о которых знает каждый школьник.

Итак, не аймара создали цивилизацию Тиауанако. Но тогда кто же? Возможно, речь должна идти об уру-чипайя. Еще в XVI в. этот народ был весьма многочисленным, но за прошедшие четыре века он оказался почти полностью поглощенным кечуа и аймара. Похоже, что тот же процесс ассимиляции шел и до появления в Андах испанцев. Вспомним прическу на голове женского божества со стелы Беннетта — это не главный, но тоже немаловажный аргумент в пользу отождествления создателей Тиауанако с уру.

Против этой гипотезы есть одно существенное возражение. Известные нам уру — народ культурно отсталый, занимавшийся в основном рыболовством, а не земледелием. Но ведь сохранившиеся группы уру — это лишь остатки некогда многочисленного населения плоскогорья. Наряду с рыболовами, в прошлом могли быть и уру-земледельцы, полностью поглощенные или уничтоженные аймара, либо согнанные со своих земель и вынужденные перейти к рыболовству. Ведь и среди народов майя в Мексике и Гватемале тоже есть как потомки создателей древних цивилизаций, так и бродячие лесные племена лакандонов; и те и другие говорят на очень похожих языках.

Кстати, в последние годы слова «майя» и «уру» все чаще упоминаются рядом. Лингвисты выдвинули гипотезу, согласно которой эти языки, а также язык индейцев северного побережья Перу — мучик — родственны. Если это предположение подтвердится, оно откроет совершенно новые перспективы в изучении древнейших этапов сложения индейских цивилизаций Америки.

Современные уру не сохранили память о древнем Тиауанако, но удивляться этому не приходится. Их культура оказалась в столь угнетенном состоянии, что собственная мифологическая и историческая традиция почти пресеклась. А вот отсутствие у аймара каких-нибудь мифов, которые бы помогли раскрыть содержание изображений на Двери Солнца и стеле Беннетта, необъяснимо, если считать этих нынешних жителей Боливийского плоскогорья потомками тиауанакцев. Зато древние мифы сохранил для нас другой народ, живший, по-видимому, у границ Тиауанако и продолжающий обитать на той же территории до наших дней. Этот народ — такана.

У восточных подножий Анд, как раз на широте озера Титикака, раскинулись леса и саванны, ежегодно затопляемые тропическими ливнями. Это и есть страна такана.

В 1952–1953 гг. местных индейцев изучала западногерманская экспедиция под руководством этнографа и лингвиста Карин Хиссинк. Ей удалось собрать грандиозную коллекцию мифов этого народа — более пятисот текстов.

Как оказалось, у такана описываются многие мифологические эпизоды, иллюстрации к которым давно известны по изображениям древних перуано-боливийских культур. Неоднократно индейцы рассказывали К. Хиссинк о летающих ягуарах — Эбакиэ Иба, или Иба Бана, очень похожих на тиауанакских грифонов. У этих существ голова пумы или ягуара, но крылья и хвост птицы. Вместе с другими чудовищами — гигантской змеей, вампиром, обезьяной — они охраняют вход в жилище главного бога такана Какиауаки. Когда на пути Эбакиэ Иба окажется человек, говорили индейцы, плохо ему придется, особенно если он вздумает развести огонь. Летающий ягуар не выносит огня и, видя его, свирепеет. Зато он может жить в реке и вообще связан с водой. Эбакиэ Иба летает от одного края мира до другого и на крыльях приносит дождь. Поднимается он к небу — на земле день, опустится — наступает тьма. Его полеты на край света не мешают ему поддерживать Землю.

Теперь понятно, почему «грифоны» и «ангелы» были столь популярны в искусстве древних жителей Анд. Страж божества, носитель дождя и держатель Земли — столь многие заслуги поневоле заставляют исполниться почтения. Мифы о летающих ягуарах специфичны только для такана и не встречаются больше ни в одной индейской мифологии. Их связь с древними изображениями в Андах несомненна. Скорее всего такана заимствовали подобные сюжеты от своих соседей-горцев, обладавших более высокой культурой. Заимствование продолжалось и позже: у такана есть мифы, очень похожие на те, которые характерны для аймара.

Однако вернемся к археологии. Мы рассмотрели гипотезы о гибели Тиауанако и о том, кто были творцы этой цивилизации, но каково ее происхождение? Эта проблема — одна из самых сложных в изучении древних культур Анд. Чтобы немного разобраться в ней, перенесемся для начала за тысячу километров от Титикаки к верховьям реки Мараньон в Северном Перу.

Здесь, на высоте 3170 м над уровнем моря, в месте впадения горного ручья Вачекса в реку Мосну (левый приток реки Мараньон) тоже высятся знаменитые древние развалины. Они упоминаются еще в испанских хрониках XVI в., причем в то время индейцы продолжали считать их обителью могущественного божества. Называются развалины по ближайшей деревушке — Чавин-де-Уантар.

Господствует над руинами прямоугольная пирамида с усеченным верхом и почти отвесными скатами. Высота ее сохранившейся части более 13 м, площадь — 75X72 м. Ее стены сложены из гладко отесанных плит и были украшены рельефным фризом С изображением змей и ягуаров. Ниже из кладки выступали каменные головы, вмурованные с помощью оставленных на затылке выступов. Сейчас от этих украшений мало что осталось. Лишь одна голова сохранилась в первоначальном положении, другие при разных обстоятельствах были выломаны и унесены.

В 50-х годах с восточной стороны пирамиды археологи откопали монументальный портал — лестницу с обрамляющими ее двумя колоннами. На колоннах изображены полуптицы-полулюди с клыками в клювах и когтистыми лапами. Примерно сто лет назад из развалин была извлечена огромная плита с фигурой божества, держащего в обеих руках жезлы (рис. 6). Где точно она помещалась, сейчас определить невозможно, но предполагают, что изображения на колоннах и на плите были сюжетно связаны: полуптицы-полулюди устремлялись с двух сторон к центральному божеству. Подобные композиции известны на золотых предметах и тканях культуры чавин.

Перед порталом расположены платформы, площади, лестницы, а далее заметны какие-то бугры. По-видимому, они скрывают остатки построек, раскинувшихся на площади не менее половины квадратного километра.

С севера к пирамиде примыкают два сильно оплывших массива кладки. Это древнейшая часть здания, имевшая в плане форму буквы П. В 1972 г. перед этим так называемым Древним храмом (в отличие от Нового храма — пирамиды) была раскопана круглая площадь, окруженная массивной стеной. Рельефы на стене вызвали изумление: здесь были не только обычные антропоморфные фигуры и шествующие цепочкой ягуары, но даже бабочка — редчайший мотив в перуанском искусстве! Впрочем, и бабочку древние ваятели снабдили мощной клыкастой пастью.

Еще в XVI в. распространялись сведения, что внутри монументальных сооружений Чавина есть комнаты и коридоры. Одно из помещений находится как раз в центре древнего храма и связано лестницей с круглой площадью. Представим себе торжественную процессию жрецов, пересекающих площадь, выложенную черным и светлым камнем. На поясе у них яркие ткани, головы украшены перьями тропических птиц. Одни жрецы несут кактусы. Если выпить их сок, возникают видения, и человек переносится в мир духов. В руках у других священные раковины, доставленные с берегов Эквадора. Пронзительно и страшно воют горны и флейты. Люди поднимаются по ступеням и скрываются во тьме ведущего в глубь прохода. И вот в свете факелов появляется тот, кому предназначены дары. Оскаленные ягуарьи клыки, змеи вместо волос, круглые выпученные глаза. По форме статуя напоминает гигантский кинжал длиной 4,5 м. Кажется, что, упав с неба, он пробил толщу перекрытий и вонзился в пол посредине святилища.

Эта статуя сохранилась до сих пор и так и зовется Лансон, т. е. кинжал. Помимо галереи Лансона, храмы Чавина прорезаны и многими другими лабиринтами. Глубоко под землей они тянутся за пределы построек, уходя даже под дно реки. Никто еще не прошел их до конца. Но сейчас нас занимают не эти загадочные катакомбы. Взглянем еще раз внимательно на изображения на каменных блоках и плитах.

Еще путешественники XIX в. обратили внимание на сходство между рельефами на Двери Солнца и теми, что были найдены в Чавин-де-Уантар. В обоих случаях в центре композиции находится божество, смотрящее прямо перед собой и сжимающее в руках жезлы (рис. 6, 16). Справа и слева к нему устремились существа, похожие на птиц. В искусстве как тиауанако, так и чавина фигуры змей, как правило, наделены головой хищного зверя. Стены храмов в обеих культурах украшены каменными головами, имеющими сзади выступы для крепления в кладке.

Эти и другие черты сходства и послужили в свое время основой для гипотез о «мегалитической империи», появившейся задолго до инков от одного конца Анд до другого.

Со второй половины 40-х годов в археологии стал применяться метод радиоуглеродного датирования. Он основан на измерении соотношения в органическом веществе двух изотопов углерода — С¹² и С¹⁴. В живых растениях и животных это соотношение постоянно, так как тяжелый радиоактивный углерод усваивается ими из атмосферы. В мертвых он распадается, поэтому, зная период полураспада, можно с точностью до нескольких веков определить, когда в органической материи прекратился обмен веществ, например, когда был собран хлопок, из которого соткана обнаруженная в погребении ткань.

До того как памятники культуры чавин и тиауанако были датированы подобным образом, можно было еще надеяться, что их разделяет только пространство. Теперь оказалось, что между двумя культурами пролегли еще и полторы тысячи лет. Если расцвет классического тиауанако относится к VII–VIII вв. н. э., то храмы Чавина строились в конце II — начале I тыс. до н. э. (Лансон был, вероятно, воздвигнут за несколько веков до сооружения Нового храма). Поднимать вопрос о связях столь отдаленных друг от друга культур непросто — слишком мало было материала, чтобы заполнить огромный разрыв во времени и пространстве.

Может быть, сходство случайно, и своими корнями боливийская культура никак не связана со своей перуанской предшественницей? В конце концов в китайском и перуанском искусстве тоже можно отыскать близкие черты, что отнюдь не доказывает их общего происхождения.

Раскрытие тайны приближалось постепенно в ходе многолетних археологических исследований. Усилиями нескольких поколений ученых были открыты как культуры Боливии более древние, чем классическое тиауанако, так и культуры, явно связанные по происхождению с чавином, но близкие территориально к бассейну Титикаки.

В 1939 г. американский археолог А. Киддер обследовал городище Пукара северо-западнее озера Титикака. Пукара — значит «крепость», «укрепленное убежище». Это одно из самых распространенных названий в горном Перу. В данном случае оно, однако, неточно. Киддер увидел перед собой обширное городище на речном берегу, среди развалин которого выделялось несколько монументальных строений. Одно из них оказалось храмом, из-под руин которого извлекли много каменных статуй.

Подобные статуи — самая характерная особенность культуры пукара. Среди них есть и прямоугольные стелы с волютами наверху и орнаментом по сторонам, поле которого как бы прорезано зигзагами молний, и редкие в Андах образцы трехмерной каменной скульптуры.

Некоторые стелы служили опорными столбами: они имеют наверху уступ для крепления поперечной балки.

Сперва казалось, что статуи стиля пукара встречаются лишь в северной части бассейна Титикаки, но затем стало ясно, что они есть и в самом Тиауанако. Один из монолитов в прошлом веке обнаружил путешественник Антонио Раймонди. Этот камень служил притолокой в церкви селения Арапа, расположенного у одноименного озера. Озеро соединено рекой с Титикакой, а поселок Арапа находится как раз на противоположном от Тиауанако конце этого водного бассейна. Их разделяют по прямой 114 км.

В церковь стела попала с рядом расположенного поселения культуры пукара. Можно было надеяться, что, служа притолокой, она находится в относительной безопасности, но в дело вмешался бывший директор Археологического института в Куско. Он решил перевезти ее в свой музей, а для этого велел вынуть и разбить пополам. Рабочие выполнили приказание, но потом убедились, что и половины-то перетащить невозможно — слишком они были тяжелы.

Немецкий исследователь Макс Уле обратил в начале нашего века внимание на то, что по орнаментации со стелой из Арапы сходен так называемый «громовый камень» из Тиауанако. Он был сфотографирован в 1903 г. А. Познанским, но позже пропал. Каждый, кто когда-либо бывал в археологической экспедиции, легко догадается, что произошло с камнем: конечно же, местные жители искали внутри него золото и, потратив немало сил, раскололи на мелкие части. Их-то и нашел Познанский снова через много лет в пустующем помещении одного из домов.

В 1975 г. перуанский археолог Серхио Хорхе Чавес выступил с сенсационным сообщением. Оказалось, что притолока из Арапы и «громовый камень» из Тиауанако — части одного монолита, расколотого еще в древности. Его высота — 5,75 м, вес — около 6 т.

Начались догадки, как попала часть стелы в Тиауанако. По-видимому, ее дотащили до берега озера Арапа, чтобы дальше вести на плоту из связанных вместе тростниковых лодок, но тут случилась беда: монолит треснул и раскололся. А может быть, люди в древности действовали по методу директора Кусканского музея. Видя, что взяли на себя задачу не по силам, они раскололи стелу и повезли один только меньший кусок весом 2,5 т.

Технически такая операция представима, но вот зачем и кому сна была нужна? Сделали ли это тиауанакцы, которым потребовался чужой идол, или же сами создатели культуры пукара перевозили святыню на новое место за много веков до создания Двери Солнца?

Во всяком случае, уточнение культурной принадлежности «громового камня» облегчило отождествление и некоторых других памятников района Тиауанако с произведениями ваятелей пукары. На одном участке городища были найдены и черепки от сосудов этой культуры.

Мотивы орнаментации этих сосудов пока известны недостаточно. Слишком мало еще найдено крупных фрагментов, не говоря о целых экземплярах. Но и сейчас уже несомненно сходство с тиауанакскими изображениями. На керамике культуры пукара мы видим «грифонов» и «ангелов» с жезлами в руках (рис. 7), антропоморфное божество с прямоугольными метками под глазами. Правда, не удалось найти ни одного черепка с изображением лучистой короны.

Культура пукара существовала в последних веках до нашей эры. Она была одним из главных источников сложения культуры тиауанако и в отношении художественных образов, которым позже следовали мастера, и в том, что касается общественного устройства. Хотя конкретно об организации общества создателей культуры пукара мы не знаем ровным счетом ничего, наличие крупных поселений, монументальных храмов само по себе доказывает, что уже в ту далекую эпоху в бассейне Титикаки жили не первобытные племена, а создатели цивилизации.

Культура пукара стала одним из связующих звеньев в цепи, соединяющей тиауанако и чавин. Другое звено было обнаружено с противоположного конца цепи после открытия и исследования культуры паракас.

История этого открытия такова. В 200 км к югу от Лимы в океан вдается пустынный полуостров Паракас. В 1927 г. под руководством перуанского археолога Хулио Тельо здесь были раскопаны два могильника с превосходно, прямо-таки невероятно для их возраста сохранившимися тканями. Хотя некоторые из них пролежали в земле почти две с половиной тысячи лет, материя нe только не истлела, но сохранила и фактуру, и яркость красок. Объясняется это абсолютной сухостью и ровным температурным режимом.

Могилы одного типа из числа раскопанных на полуострове получили название «кавернас» — пещеры. Их вырыли в середине I тыс. до н. э. Покойники в них были захоронены в глубоких подземных камерах с узким выходом на поверхность. В каждой из пещер находилось до 30 погребенных, завернутых в ткани с несложным орнаментом. Были и могилы попроще, с меньшим количеством погребенных. Многие черепа носили следы совершенной еще при жизни трепанации. Нет никакого сомнения в том, что индейские врачи оперировали не из медицинских соображений, а преследуя ритуально-магические цели. Кусочек черепа живого человека мог считаться обладающим особой колдовской силой, Альберт Швейцер писал о подобных представлениях у негров Габона — вполне возможно, что они были распространены и среди индейцев Америки.

Уже после смерти Тельо культура типа кавернас была изучена в долине Ика, лежащей к югу от засушливого полуострова. Она получила наименование «паракас». Для нее характерны не только ткани, но и сосуды с нанесенной после обжига многоцветной росписью, причем края каждого цветового поля обведены прорезной линией.

Второй раскопанный Тельо на полуострове Паракас могильник был назван Некрополис и ныне ориентировочно датируется III–IV вв. до н. э. Мертвые находились в подземных камерах. На земле над камерой был дворик с очагом, где, возможно, совершалась мумификация тел перед захоронением. Вместе с покойными найдены почти неорнаментированные сосуды и роскошные ткани. Площадь полотнищ, потраченных на одевание и запеленывание некоторых мумий, достигает 300 кв. м. По некоторым техническим показателям эти ткани не имеют равных в мире, и можно лишь удивляться, как удавалось достигать такого совершенства на примитивных станках. Материалы из Некрополиса служат связующим звеном между культурой паракас и более поздней южнобережной культурой наска, о которой пойдет речь в следующей главе.

Здесь же нас будет интересовать только культура паракас — кавернас.

В самом начале развития культура паракас всецело находилась под влиянием цивилизации чавин с той разницей, что здесь, на южном побережье, жили проще и не строили монументальных храмов. Позднее местное население привносит свои традиции, изображения отходят от древнего канона, но тем не менее ясно, что предметом их остается все то же мифологическое существо, которое почиталось в Чавине-де-Уантар, — клыкастое божество с жезлами. И вот внезапно, примерно в VI в. до н. э., появляется новый сюжет — круглая голова с большими круглыми глазами и улыбающимся ртом (рис. 5). От головы отходят отростки, сбоку к ней приставлено неуклюжее тело то ли человека, то ли зверя. Немного позже существо превращается в сравнительно реалистическую антропоморфную фигуру с золотыми масками на лице.

Развитие новых образцов в искусстве происходит одновременно с изменениями в обществе. В ту эпоху на южном побережье впервые появляются крупные поселения площадью до квадратного километра, идущие на смену мелким поселкам земледельцев и рыбаков. В последних веках до нашей эры на этой основе складывается цивилизация наска.

Каков же источник новшеств в паракас? Откуда взялось большеглазое божество? Американский ученый А. Сойер пришел к выводу, что прототипом для него послужила обезьяна из рода капуцинов. Такие обезьяны не живут на побережье, они — обитатели тропического леса. Значит, новые элементы в паракас пришли откуда-то с востока. Древние культуры тропического леса и восточных склонов Кордильер пока изучены чрезвычайно плохо. Однако изобразительные аналогии с паракас действительно недавно обнаружены на юго-востоке — среди некоторых каменных изваяний ранних этапов культуры пукара.

Возможно, что неподготовленный читатель уже с трудом успевает следить за нашим рассказом. Культур и народов, с которыми мы хотим его познакомить, становится все больше, даже их названия нелегко удержать в памяти. В действительности картина исторического развития была еще сложнее, чем представляется археологам сейчас. Но если выделять в ней главное, то суть событий заключалась, видимо, в следующем.

В глубокой древности в Андах сформировались два главных культурных центра: один — на севере Перу, другой — в бассейне озера Титикака. Первоначально ведущее положение занимал северный центр. С течением веков все возрастало значение южного. Повествуя о событиях второй половины I тыс. до н. э., мы как раз описываем тот период, когда влияние племен района Титикаки впервые стало ощутимым за пределами Боливийского плоскогорья.

Итак, вернемся к древним культурам этого района.

Художественные стили, характерные для ранних этапов культуры пукара, получили наименование асируни и яя-мама (или пахано). Они выделены в 70-х годах по изображениям на камне, но считается вероятным, что один из типов керамики, найденный на городище Тиауанако, с ними связан. Он получил наименование каласасайя по названию упоминавшейся постройки. Возможно, что асируни и яя-мама правильнее считать не ранними этапами или вариантами пукары, а самостоятельными культурами второй половины I тыс. до н. э. Так или иначе все три художественных стиля между собой, несомненно, родственны.

У стиля яя-мама есть много общих мотивов с изображениями конца культуры паракас и начала культуры наска. Прежде всего это личины с отростками, т. е. изображения круглоглазого божества, во-вторых, маски. Более ранние маски полностью воспроизводят лицо этого мифологического персонажа. Они украшены волнистыми линиями, струящимися ниже глаз. Не тот же ли это символ, что и «слезы» у божества тиауанако? Более поздние маски закрывают не все лицо, а только подбородок и частично щеки. Положенные на голову покойного, они тоже уподобляют его божеству, так как само божество начинает изображаться с такой же закрывающей низ лица маской.

Наиболее вероятно, что и «борода» у идола из полуподземного храма в Тиауанако — это тоже изображение золотой маски. После выделения стиля яя-мама, хронологически и сюжетно близкого искусству индейцев южного побережья последних веков до нашей эры, стало ясно, что и знаменитая статуя — один из его типичных образцов. Не случайно она так разительно отличается от стелы Беннатта: два памятника созданы с промежутком почти в тысячу лет.

Но как оказался Бородатый идол в полуподземном храме — был ли он где-то найден в VII в. тиауанакцами и принесен как древняя реликвия? Скорее всего, нет. И этот храм, и Каласасайя тоже построены более 2 тыс. лет назад. Только в этом случае становится понятно, почему стены храма были украшены каменными головами. В то время еще сохранялись какие-то традиции культуры чавин, тогда как в пору расцвета Тиауанако во второй половине I тыс. н. э. столь явное копирование древних образцов уже вряд ли было возможно.

Итак, основная последовательность культурных взаимосвязей была такова: чавин — паракас — пукара — тиауанако. По этой цепочка идеи и образы распространялись с северо-запада на юго-восток. Одновременно выявляется и движение в противоположном направлении: яя-мама — паракас. Возникает, однако, такая проблема. Оказывается, что в прибрежной культуре паракас отсутствуют некоторые особенности, которые характерны как для чавина, так и для поздних культур бассейна Титикаки. К их числу, например, относятся изображения грифонов. Как это могло получиться, если именно паракас служила главным передаточным звеном?

Дело в том, что культура паракас известна в нескольких вариантах. Некоторые из них встречены не на побережье, а в горных долинах Центрального и Южного Перу. Нельзя ли предположить, что именно через эти горные варианты влияние чавина достигло бассейна Титикаки? Памятники паракас в горах раскопаны, но в результате этих работ не удавалось обнаружить хороших образцов культового искусства. И вот оказалось, что подобные образцы давно найдены, только их не могли правильно рассмотреть.

В 1835 г. где-то в районе Куско при неизвестных обстоятельствах был выкопан клад, состоявший по меньшей мерз из пяти золотых предметов. Самыми интересными были изделие длиной 20 см, напоминающее по форме инкскую булавку «тупу», и плоский диск диаметром 13,3 см. Предмет в форме булавки скорее всего служил не застежкой для одежды, а украшением головного убора. Клад поднесли в подарок тогдашнему президенту Перу генералу Хосе Руфино Эченике. С тех пор круглый предмет принято именовать «диск Эченике».

Первым из ученых, кто познакомился с предметами и зарисовал их (правда, очень плохо), был известный английский издатель хроник о завоевании Перу Клемент Маркхэм. Он показал его Вильяму Боллаэрту — одному из немногих людей, кто в середине XIX в. имел какое-то представление о доиспанских древностях.

Боллаэрт, конечно же, увлекался исследованием календарей и без колебаний определил находку как календарь инков. Изобилующая неточностями прорисовка «календаря» многие десятилетия ставила в тупик перуанистов, так как не находила в инкской культуре решительно никаких аналогий.

Лет десять назад американский исследователь Дж. Роу попробовал подойти к старой находке непредвзято. Для него было очевидно, что отношения к культуре инков она не имеет. Зато лицо персонажа, изображенного на диске, напоминало работу мастеров паракас. К счастью, поменяв множество владельцев, диск Эченике сохранился до наших дней, а кроме того в 1937 г. была опубликована его фотография. Сомнений не оставалось — предмет был выкован не инками, а за 2 тыс. лет до них. То, что Маркхэм принял за календарные знаки, опоясывающие по кругу лицо в центре, скорее похоже на отростки, окаймляющие голову круглоглазого божества, и в то же время на лучистый ореол божества на Двери Солнца. Это предположение стало особенно вероятным после того, как Роу нашел второй диск с гравировкой в одной из перуанских коллекций. На нем лучи сходят далеко в стороны и не сливаются друг с другом.

Еще интереснее дисков украшение в форме тупу (рис. 8). Мы видим на нем существо, тело которого передано в профиль, а лицо обращено к зрителю. Круглая голова с отростками, несомненно, принадлежит круглоглазому богу паракас или его ближайшему родственнику. В то же время расположение и характер отростков (с закругленными навершиями или с мордами хищников на концах) в точности соответствуют положению и форме лучей в коронах божеств уари и тиауанако. Есть и другие признаки, аналогии которым отыскиваются то в более ранних прибрежных, то в более поздних горных культурах. К сожалению, известная прорисовка украшения не совсем точная, а сам предмет куда-то затерялся.

Определение истинного времени создания вещей из коллекции Эченике в основном позволило замкнуть цепь, связывающую культуры чавин и тиауанако. Можно полагать, что на основе художественных стилей паракас, пукара, яя-мама в первых веках нашей эры сложился стиль пукурмата, в котором выполнены многие изваяния Тиауанако. В середине I тыс. н. э. этот стиль был переработан и унифицирован, дав начало блестящему искусству классического Тиауанако.

До сих пор, однако, остались важные вопросы, ждущие своего решения. Не все, например, ясно с происхождением круглоглазого божества в лучистой короне. Уже самые ранние его изображения изысканны и сложны, за ними чувствуется долгая художественная традиция.

А почему столь стойко сохранялись в искусстве традиции культуры чавин? Ведь позы, в которых запечатлены мифические существа, их атрибуты (жезлы, змеи, ягуарьи клыки) оставались неизменны на протяжении тысячелетий, переходили от культуры к культуре.

Приходится признать, что мы почти ничего не знаем ни о мастерах, создававших изображения, ни о жрецах, руководивших их работой. Мы видим и сравниваем только вещи, изготовленные древними перуанцами, но слабо представляем, как протекала повседневная жизнь этих людей, что заставляло менять устоявшиеся навыки или, наоборот, неукоснительно следовать традиции, что определяло выбор того, а не другого образца.

А теперь снова спустимся с гор на побережье. Южная его часть — самый засушливый район Перу, здесь никогда не бывает дождей. Деревянные столбы, служившие опорами какого-то здания 2000 лет назад, так и не сгнили, а только окаменели. В 1926 г. этот уникальный в археологии памятник, известный как Ла Эстакерия, сфотографировал американский ученый А. Кребер. Сейчас большинство из 188 столбов разрушено людьми.

Уже упоминавшийся полуостров Паракас делит южное побережье на две примерно равные части. К северу от него расположены долины. Писко, Чинча и несколько более мелких, к югу — Ика, Наска и Акари. Еще дальше на юг горы так близко подходят к берегу, что доступные для орошения земли совсем невелики, поэтому древних памятников там мало.

Основатель перуанской научной археологии Макс Уле одни из самых удачных раскопок в конце прошлого века провел в долинах Наска и Ика. Он обнаружил множество погребений с ярко расписанными сосудами. Встретились также ткани, золото, предметы из дерева. В основном найденные Уле могилы принадлежали двум культурам: поздней (IX–XVI вв.), получившей затем название ика, и ранней, наска (III в. до н. э. — VI в. н. э.). Сейчас в распоряжении археологов оказалось очень много сосудов этих культур. Сравнивая их, удалось детально выяснить, как изменялись во времени форма и декор. В ряде случаев мы способны определить, что один из сосудов изготовлен позже или раньше другого с точностью до 25–50 лет, хотя в абсолютных цифрах их возраст подчас оценивается лишь с точностью до двух-трех веков.

Сосуды начала культуры наска особенно декоративны. Они покрыты яркими, пестрыми изображениями животных, птиц, растений, мифических существ. Детали переданы в несколько условной манера, но зато просто, баз лишних линий. Часто один и тот же мотив повторяется, окрашенный в разные цвета. На одной росписи таких цветов бывает 7–8, а считая оттенки, и больше. На поздних сосудах наска ясные многоцветные изображения тоже встречаются, но появляются и другие — запутанные, переплетающиеся, вставленные одна в другую комбинации линий и завитков. Не сразу догадаешься, что они изображают уже знакомые нам золотые маски на лицах мифических существ, либо жезлы в руках у них. Черные раздвоенные завитки, усеивающие спирали и выступы — это доведенные до неузнаваемости изображения отрубленных человеческих голов. Более натуралистически выполненные фризы из подобных голов-трофеев украшают сосуды наска во все периоды. Кроме того, мифические персонажи держат головы в руках и пожирают их. Если изображены люди-жрецы, то рядом с ними на алтарях лежат все те же головы. Правда, встречаются в искусстве наска и другие сюжеты (охотники, рыбаки и пр.), но кто знает их подлинный смысл? Сколь грациозны и безобидны, например, кружащиеся у цветка колибри. Но вот на другой росписи те же легкокрылые создания показаны вместе со свирепым мифическим существом, держащим в руках кровавые трофеи. Очень похоже на то, что танец колибри вокруг цветка находится в какой-то загадочной связи с жестокими церемониями.

Чаще всего вазописцы и ткачи наска изображали божеств местного пантеона, который нам поэтому неплохо известен. В ранний период во главе его стоит антропоморфное существо в золотой маске — прямой потомок круглоглазого божества паракас и двоюродный брат держателя жезлов на Воротах Солнца в Тиауанако. С ним вместе мы видим человека-сокола, божков с культурными растениями в руках, морское чудовище, напоминающее кита-косатку, фантастическую птицу с челюстями фаланги вместо клюва, заглатывающую отрубленные человеческие головы. Позднее эти божества исчезают или отступают на второй план, скрываясь под своими гигантски разросшимися масками. Главное место теперь занимают богиня и усатый воин, возможно, ее супруг.

В искусстве наска всегда громче всего звучали три темы: культурные растения и плодородие полей, водные существа и рыбная ловля, человеческие жертвоприношения. В ранний период все эти темы замыкаются на главном божестве, потомке бога паракас. В руках он держит растения и отрубленные головы, а изо рта у него льется поток воды. Так же — с растениями и низвергающимся изо рта потоком — изображается богиня наска. Правда, с жертвоприношениями она прямо не ассоциируется. Возможность отсекать головы пленникам она предоставила своему супругу, который делает это с таким же равнодушным спокойствием, какое вообще характерно для божеств наска. Отрубленные головы прямо-таки преследуют зрителя, рассматривающего изображения этой культуры (рис. 9.)

В чем же причина такой кровожадности? Что знаем мы вообще oб обществе наска?

Известно, что в отношении технической оснащенности оно было еще более примитивно, чем другие цивилизации Анд. В отлично от создателей таких культур, как мочика и тиауанако, обитатели южного побережья в эпоху наска не знали металла, если не считать золотой фольги для украшений. Меди они или вообще не имели, или, во всяком случае, не умели выплавлять ее из руды. Умершим клали в виде погребальных даров изумительную по красоте посуду со стенками толщиной 2–3 мм, но лепили ее вручную, а обжигали в груде горячих углей. Они не употребляли ни гончарного круга, ни настоящего горна, ни даже форм для лепки фигурных изделий, которыми широко пользовались их современники на северном побережье. Не получил у наска распространение и прямоугольный сырцовый кирпич. На северном побережье такой кирпич делали в тростниковых формах. Благодаря этому на выделку каждого кирпича уходило меньше времени и вся продукция изготовлялась по единому стандарту. Строители же наска долго продолжали следовать древней традиции, когда-то распространенней по всему Перу, — они складывали стены зданий из конических глиняных комьев.

Но как бы ни убога была, с нашей точки зрения, оснащенность мастеров, общество наска нельзя назвать примитивным. Против такого мнения свидетельствуют руины на городище Кауачи — главном центре этой культуры в ранний период. Городище это почти не раскапывалось, поэтому трудно судить о его площади, но судя по фотографии, сделанной с самолета, она могла быть около квадратного километра. Главная пирамида значительно уступает одновременным ей постройкам на северном и центральном побережье, но сопоставима с Акапаной в Тиауанако. Ее высота — метров двадцать; впрочем, сырцовая кладка заключает внутри скальное возвышение.

В самом начале развития культуры сосуды наска немножко различаются в зависимости от того, из каких долин они происходят. Позднее всюду распространяется стиль, характерный для долины Наска, в которой расположено Кауачи. Возможно, правитель этого города одержал победу над своими соперниками и встал во главе довольно крупного государства. Другой, самостоятельный центр в это же время (на рубеже нашей эры) возник севернее полуострова Паракас, в долине Писко. В конце раннего периода истории наска Кауачи покинут. Можно лишь гадать почему, но резкие изменения в форме и орнаментации сосудов при переходе от раннего периода к позднему, а тем более смена божеств в пантеоне могут оказаться отголоском неизвестных нам социально-политических катаклизмов.

Весьма возможно, что их результатом был перенос политического центра из Наски в Ику. Несколько десятилетий назад в этой долине еще сохранялись развалины большого города времен поздней наски, который, возможно, был столицей всего южного побережья. Влияние наски распространилось и на часть горной области, К несчастью, большие мелиоративные работы в Ике развернулись до того, как предполагаемую столицу успели исследовать археологи. Сейчас городище срыто до основания.

Так или иначе о культуре наска можно вполне уверенно говорить как о цивилизации. Мотивы изобразительного искусства свидетельствуют о том, что в этом обществе царил культ войны, чему вряд ли следует удивляться. Где в древности имеем мы пример государства, которое не стремилось бы к уничтожению или порабощению своих соседей? Но было бы грубой ошибкой представлять военные экспедиции правителей Кауачи по образцу походов ближневосточных владык или римских императоров.

Во времена наска война еще не утратила своей тесной связи с ритуалом, с культом. Эта особенность индейской культуры, нерасчлененность в ней практического, мирского и сакрального, религиозного, долго оставалась непонятой. Общества индейцев сравнивались со стадиально более поздними — античными, средневековыми. При таком сравнении получалось, что аборигены Америки отличались патологической жестокостью и что нормальные человеческие чувства были им чужды.

Жестокость индейцев не раз служила поводом для их истребления. Все, правда, знают, что конкистадоры сами совершали еще большие зверства. Однако обе стороны руководствовались разными мотивами. Чем бы ни объясняли испанцы массовые убийства и пытки пленников, как бы ни оправдывали их особыми условиями, в которых вынуждены действовать, эти их «подвиги» все же считались преступлениями, пусть и совершенными иногда при «смягчающих обстоятельствах». По крайней мере, такого мнения придерживались мыслители и общественные деятели Европы, вспомним Бартоломе де лас Касаса — горячего защитника индейцев и притом видного иерарха католической церкви.

Иное дело войны индейцев друг с другом. В глазах враждующих племен убийства и жертвоприношения не только не подлежали осуждению, но и считались совершенными во имя высшего благополучия всей той группы людей, которая ощущала свое единство и противопоставляла себя чужакам. Что же касается иноплеменников, жителей соседних областей и государств, то те вовсе не считались людьми, а скорее приравнивались к диким животным или к демонам.

Подобный взгляд на мир не был свойствен только индейцам. В эпоху первобытности и ранних цивилизаций его в полной мере разделяли и народы Старого Света, наши предки. К счастью, с тех пор многое переменилось. Поэтому европейцам потребовалось немало труда, чтобы проникнуть в психологию людей столь отличной культуры. Только сейчас путем скрупулезного анализа документов XVI в. и наблюдений над современными индейскими обществами этнографы приблизились к пониманию мотивов, которыми руководствовались индейцы в своих действиях.

К приходу испанцев многие племена Колумбии, Центральной Америки, Бразилии, Венесуэлы непрерывно воевали с соседями. Целью войны были не только кровная месть, грабеж, захват женщин, рост могущества победившего вождя. Люди стремились повлиять на таинственные силы, от которых зависела жизнеспособность народа. Пролитие крови, своей или чужой, должно было магически обеспечить урожай лесных плодов или культурных растений. Когда жрец расчленял тело приведенного к алтарю пленника, он в глазах соплеменников содействовал установлению мировой гармонии, уравновешивал стихии, умилостивлял божества. Нередко жертва покорно ждала своей участи: умереть подобной смертью считалось почетным, убитого ждала завидная судьба в иной жизни.

С изображениями жертвоприношений наска интересно сравнить данные по бразильским племенам тупинамба. В XVI в. они жили на побережье Бразилии и отличались жестокостью и кровожадностью. Некоторые европейцы, побывавшие у тупинамба в Плену, красочно описали увиденное, причем немец Ганс Штаден оставил немного наивные, но чрезвычайно выразительные рисунки.

Когда тупинамба отправлялись в поход, их главной задачей было захватить живыми и привести в селение как можно больше врагов. Овладеть пленником было сравнительно легко. Если в бою воин хватал врага за плечо, тот прекращал сопротивление и следовал за победителем. Как правило, пленник и позднее не пытался бежать — его родичи просто не приняли бы такого беглеца назад. После пленения и совершения определенных обрядов человек терял место в своей старой общине и принадлежал отныне к общине победителей. Сородичи готовились за него отомстить, но дома встретили бы как труса.

В селении победителей пленник жил порой по многу лет. Он работал со всеми, женился, обзаводился детьми. Но ничто не могло отвратить его участь. Наступал день, когда и его самого, и его детей приносили в жертву. Сокрушительный удар палицей — и вот уже женщины разделывают тело и готовят из него каннибальские кушанья. Все поведение как жертвы, так и убийц определялось правилами, ритуалом. Перед смертью пленник обещал людоедам те или иные части своего тела, но тут же объявлял им, что его нынешние мучители сами найдут могилу в желудках его бывших соплеменников.

В основе всех этих жутких обрядов лежало представление о том, что духи и божества требуют жертвоприношений, что вкусившие человеческого мяса увеличат свои жизненные силы. Поэтому на жертву набрасывались прежде всего пожилые люди, которым требовался подобный магический стимулятор.

В отличие от тупинамба индейцы племени мундуруку не были людоедами, а лишь стремились добыть голову врага. Человек, принесший подобный трофей из похода, был окружен почитанием, хотя его жизнь с этих пор становилась нелегкой. В течение нескольких лет он был связан множеством запретов. Зато владелец отрубленной головы мог обеспечить удачу на охоте для целого селения. Стоило принести голову в лес, и хозяйка животных так радовалась, смотря на нее, что обязательно посылала охотникам множество дичи.

Но вправе ли мы сравнивать обычаи диких лесных племен с культурой создателей цивилизаций? Обратимся поэтому к колумбийским индейцам. В XVI в. у них существовали небольшие объединения во главе с князьками, может быть, не столь уж отличные от древнейших государств перуанцев. Встретили европейцы здесь то же, что у бразильских племен, только в больших масштабах: охоту за кровавыми трофеями, поголовное принесение в жертву пленников, отрубленные головы и вырванные сердца. Ну а ацтеки в Мексике? После удачного военного похода жрецы в их столице Теночтитлане умерщвляли на алтарях тысячи людей. И можно ли было поступить иначе? Ведь согласно ацтекской мифологии само солнце питается кровью жертв и, если лишится ее, мир постигнет страшная катастрофа. Кстати, очень сходные представления почти до наших дней сохранили племена уитото на северо-востоке Перу.

У них считалось, что головы убитых в бою воинов служат пищей бога Хусиниамуи — Солнца.

Что касается древних перуанцев, в том числе создателей культуры наска, то военные трофеи связывались у них прежде всего с плодородием полей. Об этом и говорят не только изображения, на которых отрубленные головы и культурные растения находятся в руках одних и тех же божеств, но и прямая традиция, дожившая до наших дней.

Если бы 30 лет назад кто-нибудь заявил, что в Перу и Эквадоре до сих пор ежегодно совершаются человеческие жертвоприношения, на такого человека посмотрели бы с недоумением. Что за нелепые выдумки? И тем не менее все оказалось именно так, хотя обряды эти происходят, конечно, не в столицах, а жертву умерщвляет не жрец.

В 1953 г. один из французских этнографов опубликовал статью, в которой сообщал, как в отдаленном районе департамента Куско индейцы ежегодно устраивают жестокие побоища с единственной целью — обеспечить богатый урожай на полях победителей. Сообщение не сразу привлекло должное внимание, но затем сведения такого рода стали поступать и из других мест. К началу 70-х годов стало ясно, что ритуальные битвы — характерная особенность культуры индейцев Анд. Вот как они происходят.

Перед началом сельскохозяйственного сезона жители деревень и городков, удаленных друг от друга на 10–20 км, собираются в назначенном месте, подальше от дорог и полей. Смотря по тому, из каких селений кто прибыл, люди присоединяются к одной из двух партий. В каждой набирается по нескольку сот человек.

Сначала они осыпают друг друга полушутливой бранью, а затем начинают метать камни из пращи. Стоящие поблизости женщины и старики подбадривают участников. После еды и принятия спиртного битва разгорается с новым азартом. Падают раненые, вот уже несколько человек убито. Их смерть никого не огорчает: чем больше жертв, тем щедрее будет земля! Мстить за убитых в дальнейшем не полагается. У пленников отбирают одежду и другое имущество. Захваченных женщин уводят с собой, некоторых навсегда. В отдельных районах пролитая кровь до сих пор предназначается в жертву языческому божеству, воплощенному в горной вершине. Старики помнят, как некогда из черепов убитых делали чаши, а их кровью окропляли поля.

Несмотря на попытки властей запретить ритуальные битвы, обычай все еще жив. Нет сомнения, что восходит он к седой древности. Создатели культур наска, тиауанако, мочика тоже, по-видимому, видели в пролитой крови пленников и врагов гарантию урожая. Подобные верования были распространены на западе Южной Америки повсеместно. О таких же ритуальных битвах, как у современных индейцев кечуа, сообщают, например, испанские авторы XVI в., описывая колумбийские племена лиле, лаче и кимбая.

І. Памятники древних цивилизаций Перу

2. Прорисовка изображения на «Бородатом идоле» из полуподземного храма в Тиауанако. VI–I вв. до н. э.

3. Так выглядят древние захоронения на перуанском побережье после раскопок грабителей.

4. Существо с телом пумы и птичьими крыльями.

Прорисовка росписи на сосуде. Культура тиауанако. VI–VII вв. н. э. На изображениях родственной тиауанако культуры уари (с южного побережья Перу) подобные существа имеют головы не птиц, а хищных зверей — пум и ягуаров.

5. Маска культуры паракас (поздний период), изображающая лицо круглоглаэого божества. VI–II вв. до н. э.

6. Божество с жезлами в руках. Прорисовка изображения на каменной плите, найденной в развалинах Чавин-де-Уантар. VIII–V вв. до н. э.

7. Мифические существа, напоминающие «ангелов» с Двери Солнца. Прорисовка изображения на сосуде культуры пукара. VI–II вв. до н.э..

8. Прорисовка изображения на золотом предмете из района Куско. В персонаже, который здесь изображен, соединены черты как «ангелов», встречающихся в искусстве тиауанако и пукары (положение тела), так и главного божества на Двери Солнца (лучистый ореол вокруг головы). Ср. рис. 4, 7, 16. Зубы во рту персонажа нарисованы в той же манере, что и на ранних изображениях культуры паракас. VI–III вв. до н. э.

9. Воины, держащие в руках отрубленные головы врагов. Сосуд культуры наска. I–II вв. н. в.

10. Зооморфные божества (сколопендра, колибри, морской орел), несущие в руках мешочки.

Прорисовка изображения на сосуде культуры мочика. VI в. н. э.

11. Зооморфные божества (олени, лиса, пума), держащие в руках фасолины со знаками.

Прорисовка изображения на сосуде культуры мочика. V–VI вв. н. э.

12. Сосуд из Пашана, сделанный на гончарном круге. Культура рекуай. Ill — VI вв. н. э.

13. Сосуд в виде кролика из долины Пьюры. Ранний период культуры мочика II–III вв, н. э.

14. Сосуд в виде женской фигуры. Культура викус. II–VII вв. н. э.

15. Маска, изображающая божество. Медь, инкрустированная раковинами. Лома Негра, ранний период культуры мочика. II в. до н. э. — II в. н. э.

16. Божество с жезлами в руках. Прорисовка центральной части изображения на Двери Солнца в Тиауанако. VI–VII вв. н. э.

17. Каменная плита с изображением воина. Серро Сечин. Середина II либо середина I тыс. до н. э.

18. Подвеска для носа из золота и серебра с изображением креветок. Лома Негра, ранний период культуры мочика. II в. до н. э. — II в. н. э.

Прежде чем оставить южное побережье Перу и обратиться к цивилизациям северного, нельзя, конечно, не упомянуть о некоторых загадочных памятниках наска. В последние десятилетия это название стало известно многим, кто вообще мало знает о Древнем Перу. Среди пустынных холмов южного побережья обнаружены пинии и фигуры, нарисованные на земле и хорошо обозримые только с самолета.

Фигуры хорошо сохранились из-за полной безлюдности местности и отсутствия дождей. Когда древние наска проводили черту, они просто сдвигали ногой лежавшие камешки. Первый же сильный ливень смыл бы эти рисунки, а проехавший автомобиль оставляет не менее отчетливый и долговечный след. Въезд машин в зону, где есть рисунки, сейчас запрещен, но из-за возросшей запыленности атмосферы в пустыне стали выпадать дожди, что угрожает дальнейшей сохранности изображений.

Многие недоумевают, как древним перуанцам удавалось вести идеально прямые линии, тянущиеся на много километров. Ведь посмотреть на них с воздуха они не могли. Не приложили ли тут руку «пришельцы»? Не поднимались ли индейцы в небо на воздушных шарах, сшитых из шкур гуанако? Нет, все можно объяснить проще.

Если один человек, стоя на вершине холма, руководил движением другого, то тому провести прямую черту было сравнительно нетрудно. Что же касается сюжетных изображений, то они не столь сложны, чтобы художник не мог выдержать пропорции фигуры даже не видя ее целиком. Изображены животные или божества животные: обезьяна, паук, птица, кит-косатка с человеческой рукой. Кстати, именно сходство этих фигур с рисунками на сосудах наска и позволяет их связывать именно с этой культурой.

Подлинная проблема заключена, конечно, в назначении фигур. Высказывались разные предположения. Может быть, линии связывали разбросанные по пустыне могилы предков? Или они были чем-то вроде огромной астрономической карты? Или же их рисовали во время каких-то церемоний, за которыми должны были наблюдать с неба боги?

Ошибочность первой гипотезы доказана — никаких могил в пустыне нет. Что же касается двух других, то их трудно проверить и конкретизировать. Линий так много, что всегда можно отыскать звезду, которая в день солнцестояния или равноденствия поднимается над горизонтом как раз там, куда направлена черта. А так как положение звезд с веками меняется, а время создания рисунков на земле известно лишь приблизительно, подобные суждения тем более произвольны.

Кстати, в 1980 г. подтвердилось старое предположение о том, что фигуры на земле рисовали не только жители южного побережья. В 430 км к северо-западу от Лимы в такой же прибрежной пустыне были найдены огромные изображения лам, птиц и человекоподобных существ. Их изучение будет продолжено.

Совершенно особый, отличный от прочих рисунок найден также на полуострове Паракас, лежащем на полпути между Лимой и Наской. Там на песке нарисован знак, который местные жители называют три креста. Он начертан на склоне и хорошо виден с моря, даже за 10 км от берега. Говорят, что кресты уже после прихода испанцев нарисовала благочестивая монахиня. Это, конечно, неверно. Подобные символы встречаются в искусстве древнеперуанских культур и обозначают скорее всего какое-то растение. Интересно, что ближайшие аналогии мы на этот раз находим не в культурах паракас и наска, в зону распространения которых входил полуостров Паракас, а в искусстве горцев — создателей цивилизаций тиауанако и пукара.

Оставим, однако, за жителями ближайшей к полуострову долины Писко право думать иначе. Каждый год под руководством священника они приезжают к трем крестам, совершают около них церемонию и обновляют рисунок, очищая углубления от песка. Люди говорят, что иначе ветер нанесет столько песка, что изображение совсем исчезнет. Но если так, то, следовательно, рисунок подправляли и раньше — в первые годы испанского завоевания, при инках и еще раньше — в доинкский период. Проходили века, менялись народы, а место почиталось священным. Не удивительно ли это?

А вот еще одна загадка наски. Она не столь сенсационна, как рисунки на земле, но ставит археологов в тупик куда в большей степени, чем вопрос, как удалось изобразить четырехсотметровую птицу или провести прямую линию от горизонта до горизонта.

Если вы помните, связующим звеном между культурой наска и ее предшественницей паракас служат материалы могильника Некрополис. Они демонстрируют поразительный пример того, как художественный стиль, на протяжении веков развивавшийся как искусство орнаментации глиняных сосудов, переходит затем на ткани. В это время декор керамики упрощается, сводится к несложным лепным изображениям. Затем, по прошествии не менее чем столетия, изображения снова переходят с тканей на сосуды и далее существуют параллельно и в том и другом материале.

Можно представить, как были бы озадачены специалисты, если бы ткани не сохранились. Между изображениями паракас и наска возник бы разрыв, и археологи бы тщетно придумывали хитроумные гипотезы, чтобы его заполнить. Но не все ясно и сейчас.

Многокрасочные криволинейные изображения на глиняных сосудах ранней наски словно созданы именно для этого материала. Но попробуйте передать тот же узор на ткани — для этого нужна поистине адская работа вышивальщицы! А ведь до того, как появились вышивки, найденные в могильнике Некрополис, ткачихи культуры паракас тоже не оставляли материю без орнаментации. Но эти узоры были естественны, выработаны с учетом используемого материала — прямые линии, острые углы.

Что же заставило мастериц изменить технику и изображать криволинейные фигуры? Было бы понятно, если б их цель состояла в копировании вазовых росписей, но дело-то обстоит наоборот: не ткачи в это время подражали керамистам, а керамисты ткачам. Кроме того, некоторые фигуры надо разглядывать чуть ли не с лупой — такие они крошечные. А ведь на каждом полотнище размещены порой сотни миниатюрных композиций. Что заставляло мастериц так усложнять свою работу?

Пока можно сказать лишь одно — какие-то звенья в культурной цепи от нас ускользают. Какие-то памятники все еще не раскопаны, а может, наоборот, давно уничтожены.

Итак, перенесемся, наконец, с южного побережья Перу на северное. Пейзаж останется прежним: синее море, горы в дымке на востоке, выжженные барханы и скалы пустыни, а между ними зелень долин. Вот только древних памятников в этих местах еще больше и выглядят они внушительнее: мощные пирамиды, стены, пересекающие равнину от моря до гор, разрушенные города.

В одном из них мы уже побывали — это Чан-Чан, столица царства Чимор, завоеванного инками. В той же долине Моче высятся и более древние руины, возраст которых уже не 500–700, а 2000 лет. В начале и середине 1 тыс. н. э. здесь был центр одной из самых блестящих цивилизаций Америки — мочика.

Эта культура была открыта в конце прошлого века немецким археологом М. Уле. В 30-х годах раскопки продолжил перуанец Рафаэль Ларко Ойле. История его исследований любопытна.

Рафаэль был наследником асьенды Чиклин — огромного поместья в соседней с Моче долине Чикама. Его отец, Ларко Эррера, поощрял интерес сына к истории и древностям. Вскоре в поместье появился домашний музей. За несколько лет Ларко Ойле стал обладателем крупнейшей в мире коллекции сосудов древнеперуанских культур. Одних только предметов мочика в ней насчитывалось 30 тыс. Местные крестьяне были рады возможности подзаработать и с энтузиазмом раскапывали для любознательного помещика погребения. Так как захоронения мочика сосредоточены в огромных могильниках, искать их не составляло труда. Обнаружив одну могилу, можно было смело копать все вокруг.

Разумеется, при подобных масштабах нарушались элементарные правила археологической методики. Никто не записывал, из каких именно могил взяты те или иные сосуды, при каких обстоятельствах извлечены. К счастью, Ларко Ойле все же не оказался лишь жадным накопителем, хорошо понявшим коммерческую ценность древних горшков. Он был трудолюбивый и талантливый человек и в течение десяти лет — с 1938 по 1948 г. — выпускал одну за другой статьи и книги. В них он изложил выводы, к которым пришел в ходе раскопок.

Многие найденные им мочикские вещи, особенно сосуды, были покрыты расписными, рельефными и скульптурными изображениями. Естественно, что ученый не мог обойти вниманием их содержание. Просто и выразительно переданные фигуры людей и божеств, рисунки растений, животных, различных предметов требовали, казалось, лишь небольшой доли воображения, чтобы соединить отдельные сцены в связное повествование.

Вот группа сражающихся воинов. Один из них что есть силы бьет врага палицей по лицу — брызги крови летят во все стороны. На другом сосуде показано возвращение победителей домой. Они несут почетные трофеи — оружие и одежду побежденных, а их самих тащат за собой на веревке. Печальна судьба пленников. Сперва их подводят к правителю, который сидит на троне в маленьком здании, возвышающемся на вершине ступенчатой пирамиды. Затем следуют жертвоприношения. Некоторым повезло — их просто сбрасывают со скалы. Других ждет более мучительная смерть. В общем нравы у мочика были не мягче, чем у их современников наска.

После жертвоприношений у победителей праздник, Под руководством жрецов они танцуют и пьют кукурузное пиво. Цепочка взявшихся за руки воинов устремляется в храм, где, вероятно, должно состояться какое-то священнодействие. Правителю подносят кубок — не кровью ли он наполнен?

На всех участниках церемонии роскошные золотые и медные украшения, богато орнаментированная одежда. Ее ткали женщины, собранные для этого в специальной мастерской при храме, а медные украшения отливали металлурги, долго дувшие в горн через специальные трубки. Ведь кузнечных мехов индейцы не знали.

Все эти сцены тоже изображены на сосудах. Но больше всего изображений божеств — людей-оленей, людей-лис, людей-птиц и многих подобных существ смешанной природы. Повелевает ими бог-человек с клыками ягуара со рту. В семье перуанских богов он не чужой — прямой потомок персонажа с жезлами культуры чавин и отдаленный родственник глав пантеонов тиауанако и наски. Как и люди, сверхъестественные существа то воюют друг с другом, то участвуют в каких-то церемониях.

Ларко Ойле казалось, что перед ним рисуночное письмо. Да и только ли рисуночное? Его привлек один мотив — постоянно встречающиеся изображения бобов, точнее фасолин, с нанесенными на них знаками. Встречается до 300 комбинаций 90 вариантов фона с 26 мелкими графическими элементами. В погребениях перуанский исследователь и сам находил фасолины с процарапанными на них линиями.

На некоторых росписях изображено, как существо с головой животного или птицы и с телом, руками и ногами человека как-то толкуют знаки на бобах (рис. 10, 11). Они сидят попарно, лицом к лицу, а фасолины разбросаны между ними на песке. В руках толкователей особые инструменты из связанных палочек. В других случаях бегущие люди или боги несут в руках мешочки. Бобы с маленькими ручками и ножками замыкают ряд бегущих и заполняют свободное пространство росписи. Ларко Ойле сделал вывод, что и в мешочках лежат фасолины со знаками.

В окончательном виде его гипотеза была такова. В эпоху инков сообщения из одного места в другое передавали специальные бегуны, дежурившие вдоль дорог. Если, например, наместнику удаленной области требовалось передать срочное донесение в столицу, оно зашифровывалось на связке разноцветных шнурков с помощью узелков. Такая связка называлась «кипу». Кипу вручали бегуну, который передавал ее по эстафете следующему и т. д.

Ларко Ойле стал доказывать, что мочика поступали так же, только не вязали узлы, а записывали сообщения на фасолинах, хранившихся в мешочках. Затем фасолины раскладывали на земле и читали. Что касается полуживотного облика бегунов и чтецов, то это не более чем символическое изображение художником выдающихся качеств людей: сова означает мудрость, олень и орел — быстроту и прочее.

С возражением Ларко Ойле немедленно выступил аргентинский этнограф Армандо Виванте. Он пояснил, что у племен области Чако к юго-востоку от Боливийских Анд до сих пор сохраняются традиционные азартные игры. Люди играют на земле, используя в качестве фишек небольшие предметы с нарезками. Сведения о такого рода играх в Древнем Перу содержатся в испанских хрониках.

Несмотря на долгую дискуссию, ни один из авторов не убедил другого. Последующие поколения ученых в основном склонялись на сторону Виванте. Действительно, если знаки на бобах — письменность, то почему они нигде не складываются в связный текст? На грудах песка фасолины лежат хаотично, тем более они должны были перемешиваться в мешочках. Вариантов расцветки фасолин много, если сопоставить все изображения, но на каждой отдельной росписи их не наберется и десятка. Да и несут ли бегуны всегда именно бобы — тоже еще вопрос.

Итак, письменность или игра? Страсти так разгорелись, что до самых недавних пор никто и не подумал о третьей возможности — да, игра, но не простая, а священная.

Исследователи из разных стран, изучающие искусство древних перуанцев, в 70-х годах, работая независимо друг от друга, пришли к общему выводу: индейские художники слишком серьезно относились к своей работе, чтобы уделять внимание предметам, не имеющим отношения к колдовству, религии, мифологии, скажем, изображать обычную игру. Да скорее всего в эпоху мочика и не было таких игр.

Людям с мифологическим сознанием, каким обладали индейцы Америки, свойственно целостное видение мира. Религиозные верования в некотором смысле утилитарны. Человек хочет от божества самых простых вещей — хорошего урожая, удачи на охоте, обильного потомства и, чтобы обеспечить все это, исполняет обряды и церемонии. Зато практические, повседневные действия священны. Совершая самые обычные поступки (работа по дому, уход за растениями), человек помнит о предках, делавших все это впервые, знает о правилах, ими введенных, и о страшных карах для нарушителей запретов. Каждое действие человека — это магический акт, который по всеобщей связи всего со всем отзовется и отразится на всех уровнях мироздания.

Когда европейцы стали изучать культуру индейцев Чако и, в частности, их игры, на которые ссылался Виванте, она уже находилась в состоянии деградации. Кроме того, не все этнографы имели возможность достаточно глубоко вникнуть в жизнь индейцев. Описывая виденное, они нередко довольствовались лишь краткими, предназначенными для непосвященных объяснениями. И лишь известный финский американист Рафаель Карстен, путешествовавший по Чако в 1911–1913 гг., выяснил, что распространенная у ряда племен азартная игра есть в действительности церемония, призванная увеличить урожай диких плодов. Поэтому в нее играют только в марте, когда людям грозит голод.

Карстен описал и ритуальные игры индейцев Анд. В одну из них играют на поминках, чтобы узнать об отношении покойника к оставшимся в живых. Невезение тут считается большим несчастьем, а удача позволяет надеяться, что дух умершего будет заботиться о своих родственниках и потомках.

Очень возможно, что на мочикских изображениях божества тоже играют на поминках какого-то мифологического персонажа, либо совершают обряд, способствующий плодородию полей.

Но проблема этим не исчерпывается. Жрецы и боги употребляли разноцветные фасолины для ритуальной игры. Но кто сказал, что те же фасолины не могли в других обстоятельствах служить знаками письменности?

В защиту старой гипотезы Ларко Ойле (сам он умер в 1966 г.) ныне высказывается его соотечественница Виктория де ла Хара. Оставив в стороне мочикские росписи, она обратилась к изображениям бобов из хорошо знакомого нам могильника Некрополис на полуострове Паракас. Там на тканях вышиты разноцветными нитями длинные ряды фасолин, имеющих до 240 вариантов раскраски. Подобные ряды и в самом дело похожи на закодированное сообщение. Не исключено в таком случае, что и у мочика на не сохранившихся погребальных мантиях изображались ряды знаков. В более сыром грунте северного побережья встречаются лишь полуистлевшие обрывки тканей. И что же — на одном из них действительно оказалась вышита группа из 12 разноцветных фасолин!

Острота дискуссии по поводу наличия у мочика письменности легко объяснима. Если бы удалось доказать существование здесь какой-то системы кодирования сообщений, древняя цивилизация перуанского побережья заняла свое место в ряду других, из которого она пока выпадает. В Мексике, Китае, на Ближнем Востоке везде в храмовых и царских хозяйствах велись записи о поступавших и израсходованных продуктах, о числе работников, количестве собранной дани и пр. Без подобного учета ведение крупного хозяйства просто непредставимо. Инки выходили из положения, используя кипу. Вполне возможно, что древним жителям побережья Перу служили разноцветные фасолины.

Но одно дело — передача числовой информации и совсем другое — настоящая письменность. Кипу, например, мог толковать лишь посвященный, знавший и правила расположения узелков, общее содержание сообщения. Историческую хронику или сюжет мифа с помощью кипу записать невозможно. С кипу можно сравнить орнамент, который до сих пор наносят на различные предметы некоторые индейцы Амазонии. Все жители селения примерно представляют круг значения его отдельных элементов (символизирующих, скажем, определенные категории духов), но ни одно «прочтение» не будет вполне совпадать с другими.

Спору о том, что собой представляют знаки на фасолинах, не видно конца. Похоже, что нет решающих фактов в пользу того или иного мнения. Но может быть, стоит на время отвлечься от перуанских материалов и обратиться к другим цивилизациям? Не встретим ли мы там нечто подобное раскрашенным фасолинам, что поможет понять их значение в Андах? Отправимся поэтому на Ближний Восток.

Многие десятилетия археологи, работавшие в Ираке, Иране, Сирии, Израиле, Турции, находили в слоях с VIII по III тыс. до н. э. глиняные фишки. Они имеют вид шариков, конусов, дисков и прочих геометрических фигур и усеяны нарезками. Особого значения этим находкам долго не придавалось. Но вот недавно французская исследовательница Д. Шманд-Бессера, основываясь на некоторых выводах своих предшественников, собрала и систематизировала данные о фишках, придя к поразительным заключениям.

Оказалось, что фишки определенной формы соответствуют главным категориям предметов, учет которых вели хозяева и торговцы (скот, металл и т. п.). Из века в век развивались хозяйственные связи, усложнялась и совершенствовалась знаковая система Фишки стали хранить в запечатанных глиняных конвертах, делая оттиски с них и на поверхности конверта. 3aтем кто-то догадался, что сами фишки излишни, достаточно оттисков. Так появилась древнейшая письменность.

Легко заметить сходство между ближневосточными фишками и перуанскими фасолинами. В обоих случаях знаками служат отдельные мелкие предметы, каждый из которых отличается сочетанием определенной расцветки (формы) с одним из мелких графических элементов. Ну а уж сумочки для фасолин и глиняные конверты просто напрашиваются на сравнение.

Но вот вопрос: как получилось, что на Ближнем Востоке в конце концов возникла настоящая письменность, а в Андах, в сходных исторических условиях ничего подобного не произошло? А может быть, условия были не совсем сходные? Так ли это, мы обсудим позднее, а сейчас расскажем о сенсационном открытии в горах Северного Перу, имеющем отношение к той же проблеме.

В 1969 г. Теренс Гридер, молодой археолог из Техасского университет, приехал в Перу, чтобы обследовать руины Пашаш в долине реки Таблачаки. Это крупнейший приток реки Санты, впадающий в нее там, где она резко поворачивает к западу, неся воды к морю. По некоторым сведениям именно из Пашаша происходили каменные изображения человеческих голов в натуральную величину с выступом на затылке для крепления в стене. Мы уже видели такие головы в стенах полуподэемного храма в Тиауанако и в Чавине-де-Уантар. Гридер надеялся найти связующую нить между чавином и более поздними культурами севера Перу.

Одна из них называется рекуай. Ее памятники встречаются по всему бассейну Санты. Создатели этой культуры были соседями и современниками мочика. Где только могли — на сосудах, на стенах храмов — люди рекуай рисовали зверя с когтистыми лапами, зубастой пастью, круглым глазом и длинным гребнем над головой. Ни на одно из существующих животных он не похож. Археологи поэтому так его и прозвали — зверь рекуай. В долине Таблачаки неоднократно находили его изображения.

Пашаш — огромный памятник. Здесь и там среди зелени холмов выступают остатки древней кладки. Некоторые каменные стены сохранились на высоту 10–12 м. В этих условиях маленький, всего лишь из нескольких рабочих отряд Гридера имел мало шансов на успех. Средств для того, чтобы раскопать какое-нибудь крупное сооружение, было явно недостаточно. Археолог надеялся главным образом вскрыть на небольшой площади разновременные слои, чтобы сравнить происходящие из них черепки глиняных сосудов. Ведь до него в этом районе никто научных раскопок не вел.

Удача, как это обычно бывает, пришла неожиданно. Во время второго полевого сезона, в 1971 г., на восточной террасе самого большого в Пашаше сооружения Ла Капилья были очищены от земли стены двух маленьких смежных комнат. Правильность планировки, выделенность постройки среди других развалин сразу обратили на себя внимание. В 1973 г. раскопки были продолжены и завершились крупным открытием: было раскопано самое богатое из научно исследованных древнеперуанское захоронение.

В самой могиле и в кладах выше нее и неподалеку были найдены десятки керамических сосудов, каждый из которых украсил бы экспозицию любого музея. С ними вместе лежали вещи из полудрагоценного красного камня, литые булавки с фигурными навершиями, обернутые золотой фольгой, сосуды из необожженной глины. Все это было положено в землю при строительстве заупокойного храма. Судя по набору предметов, захоронена была знатная женщина. Радиоуглеродный анализ показал, что это произошло в середине I тыс. н. э.

Однако не богатство погребения сделало его знаменитым. Самое удивительное было в том, что сосуды оказались изготовленными на гончарном круге (рис. II). Ровные горизонтальные штрихи, образующиеся при быстром вращении еще не обожженного изделия, указывали на это совершенно точно. Что касается каменных предметов, то отверстия и выемки в них были сделаны при помощи примитивного токарного станка. Мастер, трудившийся над изображением зверя рекуай, сумел на этот раз выточить ему безукоризненно круглый глаз.

Об использовании принципа вращения говорит и орнаментация сосудов и изваяний — на них несколько раз повторяется мотив бегущей по кругу спирали, исключительно редкий в других культурах Перу. При этом гончарный круг и токарный станок служили только для производства парадных сосудов со сложными, несомненно мифологическими изображениями и культовых каменных предметов. Найденные в Пашаше черепки бытовой посуды сделаны от руки. Технические приспособления, по-видимому, использовались на протяжении двухсот-трехсот лет, а затем были прочно забыты.

Открытие Гридера до сих пор еще как следует не осмыслена историками техники. В Старом Свете гончарный круг был изобретен в конце IV тыс. до н. э. в Месопотамии и оттуда распространился вплоть до Китая. Находка в Пашаше — единственный документально подтвержденный случай независимого изобретения того же приспособления в другом районе мира.

Но почему на Ближнем Востоке открытие круга привело к развитию массового ремесленного производства, а в Перу было ограничено нуждами культа? Может быть, жрецы Пашаша считали кощунством употреблять инструменты, основанные на принципе вращения для выделки предметов повседневного обихода? Если так, то не удивительно, что после исчезновения культуры рекуай гончарный круг не наследовали новые обитатели долины Таблачаки. Они либо вовсе не знали оберегаемой жрецами тайны, либо связывали употребление круга с почитанием враждебных божеств.

Думается, что в судьбе этого открытия отразились важные различия между культурами Перу и Ближнего Востока. В эпоху первых цивилизаций жители Передней Азии оказались внимательнее к практическим нуждам, нежели индейцы Анд. Есть ли этому объяснение? Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, расскажем еще об одной культуре Северного Перу, в некоторых отношениях отличной от всех прочих.

Если бы в начале 60-х годов кто-либо высказал предположение о том, что в Перу может быть еще найдена совершенно неизвестная культура, представленная десятками тысяч ценных в художествен ном отношении вещей из керамики и металла, большинство археологов категорически отвергло бы такую возможность. И все же это произошло.

Начиная с 1961 г. в пустынной местности на правом берегу реки Пьюра (примерно в 50 км от перуано-эквадорской границы) можно было нередко наблюдать такую картину. Тысячи крестьян из соседних поселков рыли лопатами землю. Кое-кто пригнал даже бульдозеры. Люди были заняты опасным, но чрезвычайно выгодным делом: грабежом древних могил. Опасность заключалась не в угрозе преследования по суду (законы против грабителей существуют, но нет эффективных средств для их выполнения), а в самих захоронениях: некоторые из них достигали глубины 12, а порой и 15 м. Забравшегося в подобную шахту раскопщика могло и завалить. Но дело стоило того.

Скоро музеи и частные коллекции Европы и Америки пополнились новыми экспонатами, которые специалисты затруднялись датировать. По сходству некоторых сосудов с керамикой культур мочика и рекуай можно было предположить, что происходят вещи с севера Перу. В то же время схематичная трактовка лиц и фигур напоминала некоторые произведения искусства индейцев Эквадора (рис. 14).

Когда обстоятельства открытия новой культуры, названной викус, стали известны и в долину Пьюры приехала западногерманская экспедиция под руководством крупного специалиста Г. Диссельхоффа, археологам удалось обнаружить и раскопать лишь шесть неразграбленных захоронений, притом не самых интересных.

Пьюра — река полноводная, но течет в глубоком каньоне, так что отвести из ее русла оросительные каналы очень трудно. Поэтому в древности этот район был мало освоен земледельцами. Люди жили ближе к горам, орошая свои посевы водой небольших ручьев. Здесь, в верховьях Пьюры, и были позднее обнаружены поселения культуры викус. Они были невелики по площади и не имели крупных пирамид. Лишь в некоторых местах найдены невысокие искусственные платформы, на которых когда-то, вероятно, стояли храмы.

В отличие от создателей других перуанских культур викусцы не носили одежды. Во всяком случае, такой вывод можно сделать, рассматривая их изображения. Это доказывает, что здесь, у границы с Эквадором, начиналась область распространения иных культурных традиций, близких к традициям эквадорских и колумбийских племен. Многие из древних жителей Эквадора и Колумбии тоже обходились без одежды, тогда как в Центральных Андах ее значение было очень велико: по покрою и орнаменту часто можно было определить, каково социальное положение человека или из какого клана он происходит.

Есть и другие признаки, сближающие обитателей долины Пьюры с их северными, а не с южными соседями. Так, модели домов, обнаруженные в захоронениях, больше похожи на колумбийские, а не на перуанские. И наконец, сами могилы. Такого рода глубокие шахты с подбоем внизу, в котором лежит погребенный, не характерны для андских культур, но зато широко распространены в Колумбии.

Культура викус просуществовала без особых изменений по крайней мере с первых веков до нашей эры и по конец I тыс. н. э., когда крайний север перуанского побережья попал под господство культуры чиму, распространявшейся с юга.

Не приходится сомневаться, что в целом культурный уровень викусцев был ниже, чем у создателей цивилизаций мочика или рекуай. Однако в одном отношении викус превосходит едва ли не все перуанские культуры I тыс. н. э.: могилы в долине Пьюры отличаются удивительным изобилием и разнообразием металлических изделий.

Подобного богатства нет больше нигде в доколумбовой Америке. Если обычно на поверхности разграбленных могильников валяются осколки сосудов, да выброшенные из могил черепа (рис. 3). в Викусе земля усеяна кусками меди. Здесь найдены разнообразные украшения, навершия палиц, крючки, булавки и многое другое Больше всего археологов удивила находка массивных проушных топоров из литой меди. Ранее считалось, что такие орудия (или, точнее, оружие, ибо топоры были скорее всего боевыми) употребляли лишь жители Старого Света.

Откуда же у бедных варваров такое изобилие металла и столь высокая техника его обработки? Похоже, что дело здесь опять же в связях с Древней Колумбией, бывшей одним из очагов древне-американской металлургии. Вполне возможно, что где-нибудь в горах на крайнем севере Перу, в Эквадоре или Южной Колумбии будут в дальнейшем найдены и другие неизвестные пока центры добычи и обработки меди.

Однако находки в долине Пьюры стали сенсацией не только из-за открытия неизвестной ранее культуры викус с ее высокоразвитой медной металлургией. Уже в первых партиях местных древностей, с которыми познакомились коллекционеры, наряду с предметами нового стиля, были раннемочикские (рис. 13). В 1969 г., через 8 лет после начала разграбления Викуса, был обнаружен новый могильник. Его нашли поблизости от Викуса, в урочище Лома Негра. Грабители разнесли могильник до основания за несколько месяцев. Он целиком принадлежал людям, культура которых была близка ранней мочике. И снова обилие металла, причем не только меди. Золотые и серебряные вещи из Лома Негра — шедевры искусства индейских ювелиров (рис. 15, 18).

К сожалению, помимо предметов из меди, золота и серебра, в погребениях Лома Негра были найдены лишь немногочисленные неорнаментированные сосуды, которые трудно сравнивать с фигурной керамикой, обнаруженной в других местах. Поэтому чтобы определить, к какому этапу в развитии культуры мочика относятся вещи из этого могильника, приходится искать сходные признаки у глиняных и металлических изделий, а это легко может привести к ошибочным заключениям.

Сами грабители могил внесли дополнительную путаницу: некоторые из них утверждали, что раннемочикские вещи и предметы культуры викус были найдены в одних и тех же захоронениях. А это значит, что эти вещи датируются началом и серединой I тыс. н. э., т. е. сделаны в то время, когда в более южных долинах культура мочика уже достигла своего расцвета.

Тщательный стилистический анализ предметов заставил археологов отказаться от этой гипотезы. По-видимому, местные крестьяне просто ошиблись, так как никто из них, надо думать, полевых дневников не вел. Иначе говоря, в долине Пьюры находился важнейший центр культуры мочика в период ее формирования, т. е. в первых веках до нашей эры. В более южных долинах, куда позднее переместился центр мочикской культуры, столь крупных памятников раннего этапа не обнаружено.

Находка древнего культурного центра в Пьюре, вне области распространения ранее известных перуанских цивилизаций I тыс. до н. э. — I тыс. н. э., заставила по-иному взглянуть на значение контактов этих цивилизаций с другими районами Южной Америки. Высокоразвитая древнеперуанская металлургия явно возникла не без влияния мастеров, работавших в Эквадоре и Колумбии.

Однако мы не будем сейчас подробно останавливаться на проблеме контактов — она заведет нас слишком далеко в сторону. Лучше отправимся дальше в глубь веков, к самым истокам перуанской цивилизации.

Во время похода в Египет император Наполеон обратился к солдатам с речью, ставшей впоследствии знаменитой. «Сорок веков смотрят на вас с этих пирамид!» — объявил он. На самом деле смотрели даже 47 веков, но это уточнение несущественно — важно, что их было очень много.

Цивилизации древней Южной Америки мы привыкли считать гораздо более молодыми. До начала раскопок европейцам вообще была известна лишь культура инков, потом появились тиауанако, чавин. Время существования культуры чавин сперва относили к рубежу нашей эры и лишь позднее отодвинули на тысячелетие в глубь времен.

Чавин считали древнейшей цивилизацией Перу, давшей толчок развитию всех остальных. Действительно, к той эпохе восходят многие особенности искусства индейцев Анд. Но откуда взялась сама культура чавин? В самом ли деле именно ее надо считать древнейшей цивилизацией Южной Америки?

Говоря о цивилизациях, мы противопоставляем эти общества первобытным по многим признакам. Цивилизации — это государства, а не племена; правители, знать и слуги, а не равноправные сородичи, города, а не деревни; золотая посуда и роскошные ткани, а не глиняные горшки и циновки. Когда все эти признаки налицо, мы без колебаний можем назвать общество цивилизацией.

Остаются, однако, две проблемы, которые до сих пор нельзя признать вполне решенными. Где граница, отделяющая древнейшие цивилизации от более примитивных обществ? Как появились первые цивилизации?

Ответить на первый вопрос трудно потому, что этнографам известно множество обществ, в которых представлены лишь отдельные признаки цивилизации, а не весь их набор. Таковы, например, общества многих индейцев Колумбии в XVI в. В особенно трудное положение мы попадаем, имея дело с археологическими культурами, некоторые стороны жизни создателей которых нам вообще не известны. Нередко поэтому граница между цивилизациями и более ранними культурами выбирается несколько условно. Как определяющие признаки цивилизации археологи подчас берут появление крупных поселений и монументальных построек. Эти особенности свидетельствуют о достаточно сложной общественной структуре, хотя они, конечно, прямо не говорят, было ли у обитателей поселений и строителей храмов государство.

На основании чисто археологических данных мы и относим культуру чавин к числу цивилизаций.

Что же касается проблемы происхождения первых цивилизаций и государств, то и здесь исследователи оказываются в исключительно сложном положении. Дело в том, что государства, возникновение которых отражено в исторических документах, всегда испытывали влияние других, давно сложившихся, более древних государств. Так было с Грецией, Римом, раннесредневековыми государствами Европы, а в какой-то мере даже с первыми цивилизациями Индии, Китая и Крита. И только на Ближнем Востоке и в Америке цивилизации самозародились. Никто не описывал, как это происходило, так как самой письменности еще не было. Нам остается строить на этот счет гипотезы, проверяя их в ходе археологических раскопок.

Историки приходят к таким заключениям. Для того чтобы появились дворцы и храмы, нужны строители. Строителей надо кормить, и, следовательно, нужны те, кто будет обеспечивать их пищей и всем необходимым, пока сами они добывать себе средства к существованию не могут. Это значит, что труд по добыванию пищи должен стать высокопроизводительным.

Но этого мало. Продукты надо запасти впрок и сосредоточить в нужном месте. Следовательно, они не должны быть скоропортящимися, а для их доставки требуются дороги, удобные водные пути и средства транспорта. Строителей храмов что-то должно понуждать к работе и кто-то руководить ими. Значит, в обществе должны были еще раньше выделиться люди, которые могли убедить соплеменников совершать действия, прямо уровень их благосостояния не повышающие. Именно убедить, а не заставить, так как в распоряжении руководителей не было особой вооруженной силы.

В общем, предварительных условий много, но главное из них — возможность накопить запасы пищевых продуктов. Каким путем будут они получены — в принципе безразлично. На северо-западном побережье Северной Америки, например, реки так богаты рыбой, что, заготавливая ее впрок, индейцы вполне могли содержать своих вождей, ремесленников и воинов. Но это скорее исключение.

Как правило, устойчивым источником средств существования оказывается только земледелие. Но земледелие, как и скотоводство, не появляется сразу, в результате открытия, которым все спешат воспользоваться. На протяжении долгих веков человек постепенно осваивал новые для него виды деятельности, медленно меняя привычки и навыки.

И это понятно. Недавние исследования показали, что ранние земледельцы живут часто хуже охотников. Им приходится больше работать, они хуже питаются, вероятно, больше болеют. Единственное преимущество нового вида хозяйства — возможность прокормить на той же площади угодий гораздо большее количество людей. Долгое время земледелие для первобытного человека оставалось побочным занятием, но из-за роста населения и истощения природных ресурсов он стал вынужден уделять ему все больше внимания.

Однако основой цивилизации может стать не всякое земледелие, а лишь высокопродуктивное. Обычно это происходит там, где люди начинают использовать соху, силу тягловых животных, употребляют орудия из металла. Примерно так было и на Ближнем Востоке. Первые опыты по приручению животных и культивации растений начались там еще в X–XI тыс. до н. э., а господствовать новые виды хозяйства стали с VII–VI тыс. до н. э. И лишь долгое время спустя, уже будучи искусными земледельцами и скотоводами, освоив плавку меди, колесо, гончарный круг, люди стали возводить монументальные храмы божествам и жить в больших городах. В конце IV тыс. до н. э. на юге Месопотамии возникли первые государства.

Логично было ожидать, что примерно тем же путем шли в своем историческом развитии и индейцы Перу. Предполагалось, что зародившиеся в глубокой древности земледелие и скотоводство в горных районах Анд к концу III тыс. до н. э. стали основой хозяйства. Затем на рубеже II и I тыс. до н. э. появились первые памятники монументальной архитектуры (культура чавин) и, наконец, в начале нашей эры высокоразвитые цивилизации тиауанако, мочика и др., которым почти несомненно соответствовали государственные образования.

Открытие древнейших земледельческих культур Южной Америки в конце 60-х — начале 70-х годов в основном подтвердило эту гипотезу, хотя и внесло в нее некоторые уточнения.

В 1969–1970 гг. специалисты из разных стран под руководством Ричарда Мак Ниша, ранее прославившего свое имя исследованием раннеземледельческих культур Мексики, предприняли поиски таких же памятников в горах Перу. Для этого был выбран район Аякучо — здесь много пещер и сравнительно сухой климат, что вселяло надежду отыскать в земле остатки растений. В пещере Пикимачай удалось обнаружить археологические напластования, начиная по крайней мере с XII, а может быть, и с XX тыс. до н. э. и кончая недавним прошлым.

Первые указания на существование земледелия были получены для периода хайва (6600–5500 гг. до н. э.). В отложениях этого времени были найдены остатки перца, тыквы-горлянки, плодов горлянкового дерева (т. е. калебас, из которых делают сосуды) и кустарника уруку, содержащего красный пигмент, широко используемый индейцами. Любопытно, что в Андах нет диких предков этих растений и в культуру они были скорее всего введены индейцами восточных низменностей. Особенно загадочно происхождение горлянки. Ее дикие предки росли в Африке и многие тысячелетия назад проникли в Америку.

В следующий период, пики (5500–4300 гг. до н. э.), в Аякучо впервые появляются культурные растения, имевшие существенное пищевое значение — лебеда киноа, амарант и, может быть, съедобная тыква. Наконец, в период чиуа (4300–2800 гг. до н. э.) обитатели пещеры Пикимачай уже выращивали фасоль, кукурузу, а также хлопок. Вероятно, люди имели и домашних лам.

Если после работ Р. Мак Ниша у кого-нибудь еще и оставались сомнения относительно раннего появления в Перу культурных растений, они рассеялись после раскопок другой пещеры, Гитарреро, расположенной в долине Санты. Ее обитатели уже 8000 лет назад выращивали фасоль.

Многих удивила находка в ранних слоях пещеры Пикимачай кукурузы. До этого считалось, что это растение проникло в Южную Америку из Мексики лишь во II тыс. до н. э. Мак Ниш не только обнаружил маис в более глубоких слоях, чем ожидали ученые, но и выяснил, что принадлежат остатки к своеобразным, исконно перуанским сортам. Ряд археологов вскоре подтвердили точность его данных. Мало того, во II тыс. до н. э. кукуруза, как недавно выяснено, проникает уже и на перуанское побережье, и в горные районы Чили. Оказалось, что по крайней мере в середине III тыс. до н. э. с ней были хорошо знакомы жители побережья Эквадора. Определить это удалось благодаря применению новых методов исследования.

Уже с рубежа IV–III тыс. до н. э. уровень культуры на побережье Эквадора был сравнительно высок. Поэтому археологи предполагали, что люди занимались здесь не только рыбной ловлей и охотой, но и земледелием. Доказать это, однако, не удавалось, так как во влажной почве растения не могли сохраниться. И вот, несколько лет назад, биологи обнаружили, что в клетках растений при жизни образуются кремнистые тела — что-то вроде микроскопических панцирей морских организмов. Они отличаются по размеру и форме в зависимости от вида растений. Исследуя под микроскопом почву с древних эквадорских поселений, ученые обнаружили в ней кремнистые тела кукурузы.

Итак, земледелие зародилось в Южной Америке где-то в VII тыс. до н. э., а господствующей отраслью хозяйства стало в конце III — начале II тыс. до н. э. Эти темпы развития в точности соответствуют тем, какие мы наблюдаем на Ближнем Востоке (и в Мексике). Посмотрим же, что происходит дальше.

Считалось, что в Андах между распространением сравнительно высокоурожайного земледелия (с кукурузой, фасолью, тыквой, арахисом, киноа, картофелем) и возникновением первой цивилизации (чавин) пролегло более тысячи лет. Недавние раскопки показывают, что промежуток между этими событиями мог быть меньшим и что монументальные храмы чавина не были самыми ранними в Южной Америке.

Первая брешь в традиционных взглядах была пробита в 60-х годах в ходе исследований на перуанском побережье. Со второй половины III и до середины II тыс. до н. э. там существовала своеобразная приморская культура. Ее создатели использовали в основном пищевые ресурсы океана, дополняя их земледелием. В орошаемых паводками поймах речек они сажали фасоль и хлопок, но засевать большие поля не могли, так как не умели строить оросительных каналов. Жили эти люди в землянках или наземных домах из глины и камня, в небольших поселках. Они знали ткачество, но гончарство оставалось им незнакомо.

Так было везде, кроме участка побережья длиной 300 км к северу от Лимы. Когда археологи впервые обнаружили там монументальные постройки и крупные поселения, в которых жили сотни, если не тысячи людей, они поначалу не хотели варить, что эти памятники связаны все с той же культурой рыболовов-земледельцев. Но это оказалось именно так.

На этот раз все объяснилось просто. Как раз на этом участке побережья из-за особой циркуляции морских вод ресурсы океана особо богаты. Кроме того, именно сюда уже в самом начале II тыс. до н. э. проникла с гор кукуруза — растение весьма урожайное. Ну и главное, постройки, о которых идет речь, невелики — высотой лишь несколько метров.

Однако открытия следовали одно за другим. Вы помните культуру паракас? Мы писали, что вначале она находилась под влиянием цивилизации чавин и что ее создатели в то время не строили ни храмов, ни городов. К северу от Лимы храмы были. Многие десятилетия ученые осматривали эти огромные, оплывшие глиняные холмы и считали, что их построили чавинцы, спустившиеся с гор в начале I тыс. до н. э.

В 1937 г. распространились слухи, что индейцы в долине Касма (южнее порта Чимботе) поклоняются фигуре воина, высеченной на гранитной плите. На место отправился тогдашний ведущий перуанский археолог Хулио Тельо. На холме Серро Сечин ему удалось найти и раскопать глиняную стену, в которую были вмурованы 90 подобных плит с прорезными изображениями. Тематика традиционная. На одних запечатлены воины-победители (рис. 17), на других — обнаженные пленники, которых приносят в жертву. Отрубленные головы и конечности, тела, рассеченные пополам, торчащие позвонки создают жуткую и впечатляющую картину. Не исключено, что стену соорудили в честь крупной военной победы. Внутри этой ограды были расчищены остатки храма.

Тельо не сомневался, что культуру сечин принесли в Касму чавинцы. Правда, по стилю изображения отличались от рельефов из Чавина — рисунок был проще, без подробностей. Однако и сходство тоже прослеживалось. После раскопок Тельо памятник был заброшен. В 1966 г. 10 лучших рельефов украли и только 2 из них удалось потом найти у перекупщика древностей. Во время землетрясения 1970 г. многие плиты упали.

Но это же землетрясение сыграло в судьбе Сечина благоприятную роль. Так как лежащий неподалеку городок Касма был полностью разрушен, правительство Перу ассигновало значительные средства для помощи местному населению и в том числе выделило деньги на реставрацию археологических развалин. Оно рассчитывало привлечь сюда туристов.

Перуанский археолог Лоренсо Саманьего, которому поручили работы, решил, однако, не ограничиться реставрацией. Под его руководством были очищены от земли боковые стены комплекса и часть задней стены. Оказалось, что не 90, а около 500 монолитов вмурованы в стены, окружающие храм со всех четырех сторон и образующие квадрат со сторонами по 52 м и скругленными углами. Заднюю стену еще в древности завалило песком и камнем и потому она сохранилась лучше передней — на высоту не 4, а 10 м. Не совсем ясно, засыпало ли ее оползнем с горы или это сделали люди.

В руинах Сечина раскопщики обнаружили керамику культуры чавин, но лишь в тех слоях, которые образовались после сооружения обводной стены, украшенной плитами. Это значит, что предполагаемую победу над врагами местные жители одержали до прихода чавинцев и что их культура вполне самобытна. Центральный храм Сечина был воздвигнут не менее чем за 1,5 тыс. до н. э., когда жители этого района побережья, возможно, еще не были знакомы с керамикой.

Справедливости ради надо сказать, что датировка развалин Сечина (по крайней мере стены с рельефами) столь древним временем не принята учеными безоговорочно. Ее, например, оспаривает американский исследователь П. Роу. В 70-х годах он провел стилистический анализ почти всех известных изображений, выполненных в стиле чавин и похожих на чавиноидные. В этот обзор были включены и рельефы из Сечина. Оказалось, что рядом деталей эти изображения напоминают те, которые заведомо относятся к самому позднему этапу чавинской культуры, видимо, к V–III вв. до н. э. П. Роу доказывает, что древнейшие (XII в. до н. э.) памятники чавина встречены пока только в самом горном центре этой культуры. В начале I тыс. до н. э. культура чавин проникает на центральное побережье и на юг северного, а потом и в другие районы Перу. В эту эпоху экспансии изображения повсюду довольно единообразны. На них появляются фигуры людей и божеств, держащих в руках отрубленные человеческие головы. Раньше, когда создавались древнейшие изображения, головы пленникам либо не отсекали, либо этот жестокий обычай имел меньшее значение. В середине I тыс. до н. э. связи между отдельными чавиноидными центрами стали слабеть. Причины этого не ясны (может быть, рухнуло древнейшее в Перу созданное чавинцами государство?) Возможно, что прежнее объединение распалось на несколько независимых центров, одним из которых и был Сечин.

Пока трудно судить, кто прав в споре о датировке Сечина. Ведь проведенный П. Роу стилистический анализ, не подкрепленный прямыми данными по стратиграфии находок, — дело очень тонкое и подчас ненадежное. С другой стороны, и Саманьего мог при раскопках что-то напутать — опубликован пока не детальный отчет о работах, а только выводы автора.

Одновременно с исследованиями в Сечине были начаты раскопки храмового центра Гарагай близ северной окраины современной Лимы.

Как и многие другие памятники доколумбового прошлого, Гарагай сильно пострадал в последние десятилетия. Раньше грабители могил ограничивались обычно тем, что рыли траншею поперек пирамиды, ища золото. Теперь при строительных и мелиоративных работах целые городища сносятся до основания. В 1961 г. Гарагай послужил карьером для дорожников, прокладывавших неподалеку магистраль. В 1963 г. на вершине пирамиды была смонтирована опора линии высокого напряжения. В 1970 г. среди руин обосновался кирпичный завод, владельцы которого не придумали ничего лучшего, как изготовлять кирпичи из культурного слоя.

Лишь в 1974 г. в Гарагае начались значительные археологические раскопки. По счастью, ученые вскоре очистили от земли монументальные росписи и рельефы и посмотреть на них устремились из Лимы туристы. Так как правительство заинтересовано в развитии туризма, приносящего стране доход, есть надежда, что разрушение памятника, наконец, прекратится.

Как и многие другие перуанские храмы II — начала I тыс. до н. э. (включая сам Чавин-де-Уантар), главные сооружения Гарагая выглядят в плане как огромная буква П (600X450 м). Вероятно, вокруг располагались и другие строения, может быть, жилые кварталы, но не известно, какую территорию они занимали. Сложены здания из конических сырцовых кирпичей.

Чтобы пройти с большой внутренней площади к центральному святилищу, надо подняться по лестнице. Часть площади перед входом отгорожена двумя зданиями, пока не раскопанными. Этот выделенный участок втрое больше святилища на вершине (размерь: того 24X24 м), но втрое меньше всей площади внутри П-образного холма. Подобная соразмерность имела, вероятно, символическое значение.

Стены святилища покрывают большие раскрашенные рельефы. Это личины клыкастых божеств и профиль непонятного существа — то ли рыбы, то ли насекомого с руками и ногами.

Предполагается, что древнейший храм в Гарагае был возведен еще в начале II тыс. до н. э. и существовал, постепенно расширяясь, много веков, в том числе и после распространения на побережье влияния чавина. Однако главные строительные работы были закончены примерно в XVI–XIII вв. до н. э. Помимо Сечина и Гарагая, на побережье высятся и другие монументальные постройки середины II тыс. до н. э.

Какова же была основа этой древнейшей прибрежной цивилизации? За счет чего создатели Гарагая могли позволить себе затратить на строительство пирамид гораздо больше труда, чем их предшественники в начале II тыс. до н. э.? Пока мы можем делать на этот счет лишь косвенные заключения.

Вероятно, источники средств существования оставались прежними — морской промысел и земледелие. Однако ресурсы океана уже и раньше использовались максимально. При существующей технике большего ожидать здесь не приходилось. Остается земледелие. Увеличивая площади посевов, внедряя все более урожайные сорта, жители побережья обеспечили в середине II тыс. до н. э. расцвет своей культуры.

Для орошения новых полей надо было проводить каналы. Почему же они не найдены? Остатки их уничтожены ирригаторами более поздних эпох, полагает американский ученый М. Мосли.

Серединой II тыс. до н. э., т. е. временем до появления культуры чавин, датируются и первые монументальные храмы в горных районах Перу.

Один из них, Пакопампа, был недавно исследован перуанскими археологами на севере Перу в долине реки Чотано. Река Чотано принадлежит к бассейну реки Мараньон. Неподалеку лежат верховья реки Ламбайеке, текущей к Тихому океану. Керамика середины II тыс. до н. э., характерная для Пакопампы, найдена вплоть до юга горной области Эквадора, а также на севере перуанского побережья.

Центральное, воздвигнутое из камня сооружение Пакопампы весьма внушительно: его высота 35 м, площадь 200X400 м. Вокруг расположены другие постройки. Как и в прочих храмах II тысячелетия, в Пакопампе найдены внутренний дворик-святилище на одной из верхних террас пирамиды, каменные колонны, центральная лестница. Каменные скульптуры ягуаров по форме не похожи на сделанные в Чавине, хотя тоже украшены кружками, передающими пятна на шкуре хищников. Есть в Пакопампе и вещи в стиле чавин, но они появляются лишь с конца II — начала I тыс. до н. э. В это время долина реки Чотано, вероятно, попадает под власть чавинцев.

Если в середине II тыс. в горном Перу уже возводились такие огромные сооружения, как пирамида Пакопампы, когда же храмовая архитектура появляется здесь впервые? Оказывается, уже в середине III тыс. до н. э., т. е. раньше, чем на побережье. Этого и следовало ожидать — ведь и земледелие распространяется сперва в горах и лишь потом проникает в долины побережья. Но подобная закономерность стала очевидна лишь сейчас. Десять лет назад еще никто не предполагал, что первые храмы в Перу могли быть воздвигнуты так давно.

В конце 70-х годов было обнаружено и частично раскопано поселение Ла Гальгада. Оно находится в долине реки Таблачака, притока Санты, в 80 км от моря. Раскопки вели Теренс Гридер, имя которого упоминалось в связи с открытием перуанского гончарного круга, и его перуанский коллега Альберто Буэно.

В центре Ла Гальгады расположены два холма — большой, северный, и меньший, южный. Южный холм площадью примерно 25X25 м состоит из множества строившихся один над другим храмов. Их последовательность была определена сразу же, так как западный край холма недавно срезали рабочие, строившие дорогу. Радиоуглеродный анализ показал, что первый храм был построен в середине III тыс. до н. э., но похоже, что другие холмы Ла Гальгады скрывают и более древние здания.

Керамики жители Ла Гальгады еще не знали. Обнаруженные в погребениях хлопковые ткани сделаны без применения ткацкого станка. Тканные на станке вещи, как и черепки глиняных сосудов, появляются лишь в самых поздних слоях, примерно в 1800 г. до н. э.

Нет сомнения, что хозяйство обитателей Ла Гальгады основывалось на земледелии. Помимо хлопка и тыквы-горлянки, найдены маис, бобовые и другие растения. В то же время кости животных почти не представлены.

Одновременно с раскопками в Ла Гальгаде велись исследования выше по течению Санты, в Кальехон-де-Уайлас. Там было открыто святилище Уарикото. Как и в Ла Гальгаде, культурный слой состоял из остатков храмовых сооружений, возводившихся одно над другим на протяжении многих столетий. Древнейшие из них относятся ко второй половине III тыс. до н. э.

Еще в начале 60-х годов экспедиция Токийского университета вела раскопки холмов Котош и Шильякото в верховьях реки Уальяга. Это ворота горного Перу, открытые на восток, к лесам Амазонки. В слоях периода уайра-хирка (около 1800 г. до н. э.) японские археологи нашли едва ли не самые ранние в Перу глиняные сосуды. В слоях мито (примерно 2000 г. до н. э.) керамики нет. Однако уже в то время были возведены здания, которые можно считать храмами. Они состоят из одной комнаты площадью в Котоше около 30 ко. м, а в Шильякото (святилище, существовавшем немного позднее, чем Котош) в полтора раза больше. В толстых стенах устроены ниши. Ниже одной из них удалось расчистить вылепленные на стене две скрещенные человеческие руки. Они могли принадлежать фигуре, стоявшей в нише, либо служить объектом почитания сами по себе.

Изображения человека, скрестившего руки, встречаются и в более поздних культурах Перу. Недавно глубокий анализ символики косого креста и скрещенных рук в мифологии индейцев дал колумбийский ученый Г. Рейхель-Долматов. По его мнению, это многозначный символ, имеющий отношение к космосу, окружающему ландшафту, жилищу и человеку.

В свое время раскопки в Котоше стали сенсацией. Но после исследований в Ла Гальгаде и Уарикото ясно: храмы в верховьях Уальяги не уникальный феномен. В конце III тыс. до н. э. повсюду в северных и центральных горах Перу начинают складываться цивилизации. Конечно, постройки того времени еще нельзя назвать монументальными. Пройдет 7–8 веков, прежде чем появятся Пакопампа и Гарагай. И все же важные изменения уже произошли: появились общественные здания из камня и глины, культ божеств, которым поклонялись в храмах, вероятно, влиятельные жрецы. Вся дальнейшая история Перу — развитие заложенных тогда основ.

Кстати, в планировке Ла Гальгады уже ясно ощущаются некоторые архитектурные принципы, которые были потом развиты строителями Сечина, Гарагая, Чавина.

Итак, первые цивилизации Анд возникли, по-видимому, в середине II тыс. до н. э. В горах им предшествует примерно тысячелетний период господства раннеземледельческих культур. Своим божествам эти земледельцы поклонялись внутри прямоугольных храмов из глины и камня.

В целом последовательность культурных этапов в Андах, несомненно, та же, что и на Ближнем Востоке, хотя промежуток между появлением первых земледельческих культур и первых цивилизаций в Перу оказался более коротким, чем можно было предполагать. На Тихоокеанском побережье развитие культуры шло несколько по-особому из-за огромной роли рыболовства и морского промысла в хозяйстве местных индейцев.

Посмотрим теперь, как развивались дальше перуанские цивилизации. В начальных главах речь шла в основном о культурной и политической истории индейцев Анд, об их искусстве и религии. Поговорим теперь об экономике.

В тот далекий период, когда возникли первые цивилизации Южной Америки, индейцы Перу еще жили в каменном века. Никакие технические приспособления не облегчали их труд, кроме примитивного ткацкого станка. Был ли прогресс в развитии ремесла в последующие века? Разумеется, да. Вслед за распространением гончарного ремесла был открыт и постепенно внедрялся оригинальный способ лепки глиняных сосудов в формах. Создатели культуры рекуай, как мы видели, даже изобрели гончарный круг. Что касается металлургии, то люди сперва познакомились с самородным золотом, затем стали обрабатывать ковкой медь, позднее отливать из нее массивные изделия и, наконец, научились выплавлять бронзу. Индейские строители сперва возводили стены из конусообразных глиняных комьев, а потом перешли к удобному стандартному кирпичу.

Все эти технические достижения существенно повлияли на развитие культуры Древнего Перу, но в какой мере затронули они экономическую основу этой цивилизации?

Многое свидетельствует о том, что в Андах ремесло оказалось связанным прежде всего с культом. Именно в этой сфере находили применение новейшие изобретения. А в повседневной жизни, в практической деятельности человек пользовался более примитивными приемами и орудиями.

До начала II тыс. н. э. главным орудием земледельца оставалась заостренная палка. Лишь с X–XII вв. н. э. в сельском хозяйстве, да и то не везде, начали применять орудия из бронзы. Землекопалки с медными навершиями известны, правда, и в культуре мочика с середины I тыс. н. э., но существует сильное подозрение, что их использовали только во время обрядов, когда царь-жрец лично сажал кукурузу на особом священном участке.

На весь мир знамениты великолепные изделия перуанских гончаров. Сотни тысяч причудливо украшенных сосудов найдены в погребениях. Но в том-то и дело, что в погребениях. Колоссальный труд затрачивался на то, чтобы сделать вещи, которыми никто уже не сможет воспользоваться после окончания траурной церемонии. Парадные сосуды служили, правда, и во время других ритуалов, стояли в храмах. Но в повседневной жизни перуанцы употребляли керамику реже, чем это можно было бы предполагать. Тарелки, чашки, миски — все это делали из скорлупы тыквы-горлянки. Такая посуда ничем не хуже глиняной. Важно, однако, что над ней не надо было трудиться профессионалу-ремесленнику. Каждый мог вырастить у себя во дворе лозу и наделать из спелых плодов столько бутылок и плошек, сколько нужно.

Археологам давно известна мочикская роспись с изображением ткацкой мастерской. В ней трудятся 14 человек, из них 8 ткачих. Было соблазнительно видеть тут доказательство высокого развития ремесла в Древнем Перу. Ведь женщины ткут не по одиночке, сидя дома. В мастерской их труд должен был стать более производителен.

Немаловажно, однако, знать, кому принадлежала подобная мастерская и для чего предназначались ткани. Учитывая как сообщения испанцев о ткацком производства во времена инков, так и данные самих мочикских росписей, можно сделать вывод, что женщины работали при храме и ткали одежду для участников церемоний. Что же касается рядовых мочика, то они наверняка довольствовались набедренной повязкой, сотканной дома матерью или женой.

Какую отрасль древнего производства ни взять, повсюду оказывается, что в большинстве своем древние перуанцы не только сами обеспечивали собственные нужды, но и пользовались при этом примитивными техническими приспособлениями.

Камнерезное искусство, обработка золота и обжиг керамики распространились в Андах примерно в тот же период, когда были построены самые ранние монументальные храмы. Освоение медных орудий и передовой технологии в гончарном деле (формы, круг) относится к еще более позднему времени. В противоположность тому на Ближнем Востоке профессиональное ремесло появилось раньше монументальных построек. Некоторые археологи даже выделяют там особый «период ремесел», переходный от раннеземледельческой эпохи к цивилизации. В Андах такого периода, судя по всему, не было. Профессиональное ремесло возникло здесь вместе с цивилизацией. Развитие его было вызвано главным образом нуждами религиозного культа. Постепенно новые материалы и приспособления стали использовать и в практических целях. Но это лишь непредвиденный побочный результат совсем иного процесса.

Но если не рост, говоря современным языком, технической оснащенности, то что сделало труд перуанского индейца производительным, как удавалось ему кормить не только себя, но и многих людей, не занятых в сельском хозяйстве? Разнообразные и высокоурожайные растения, высокая культура земледелия — вот главные основы перуанской цивилизации. Поэтому и возникает она вскоре после того, как эти основы сформировались — в середине II тыс. до н. э.

Несмотря на примитивные землекопные орудия, индейцы были прекрасными ирригаторами. Об этом говорят тянущиеся на десятки километров каналы побережья, «грядковые поля» Титикаки, сотни квадратных километров крутых склонов гор, превращенных в удобные для посева террасы. Вспомним также гуано, высохший помет морских птиц, считающееся лучшим удобрением. Точно не известно, когда индейцы открыли его ценные свойства. Вероятно, еще в начале нашей эры велись разработки гуано на прибрежных островках. В прошлом веке на одном из них под многометровой толщей птичьего помета были найдены остатки мочикского святилища, в том числе золотой сосуд.

В XVI в. индейцы поклонялись богу Уаманкантаку — хозяину гуано. Прибыв на остров, ему приносили дары, постились, а вернувшись, устраивали веселый праздник.

Но и без применения гуано земледельцы могли с избытком обеспечить себя продуктами питания. В Перу, особенно в горных районах, люди обычно использовали ресурсы сразу нескольких природных зон. Они засевали поля и в глубине долин, и на склонах, и в высокогорье. Так удавалось одновременно собирать и тропический маниок, и холодолюбивый картофель, а неурожай одной из культур не грозил голодом. Вероятно, с глубокой древности жители гор и побережья обменивались продуктами или же организовывали в местностях с другим климатом колонии, с которыми поддерживали постоянную связь. Так, создатели прибрежной культуры мочика были хорошо знакомы с картофелем и некоторыми сортами кукурузы, растущими только в горах.

Благоприятно сказалось на развитии перуанских цивилизаций и наличие домашних животных (которых, не считая индюшек, не было в Мексике). Роль скотоводства в Андах еще предстоит подробно исследовать, но уже сейчас ясно, что не только в горах, но и на побережье (в частности, у мочика) лама имела огромное значение и как транспортное средство, и как источник мясной пищи.

Говоря о специфике цивилизации Центральных Анд, нельзя обойти молчанием то своеобразное положение, которое занимали в Перу города.

В древнейшей Месопотамии понятия «город», «государство» и «народ» неразделимы. Именно город был основной политической единицей. В пределах территории, окаймленной его стенами, или в предместьях сосредоточивалась большая часть населения. Это были ремесленники, торговцы, храмовые служители, домашние рабы и, наконец, просто люди, владевшие где-то участком обрабатываемой земли, но жившие в городе. Рядовые горожане объединялись в различные корпорации, принимали участие в делах городской общины и защищали свой город от врагов.

Иное положение существовало в Перу. Хотя к приходу испанцев в Андах было много крупных поселений, их названия упоминаются лишь в чисто географическом смысле. На политической сцене действуют не города, а кланы, племена, жители определенной долины, храмы. Город не был средоточием населения, что особенно хорошо видно на примере Чан-Чана — столицы государства Чимор.

В этом огромном по размеру городе монументальные строения и дома знати занимают непропорционально большую площадь, тогда как жилища бедняков (в основном, вероятно, ремесленников) сконцентрированы в двух небольших районах, составляющих вместе менее 1/20 всей территории. По-видимому, ремесленники обслуживали только нужды жрецов и знати и полностью зависели от их заказов. Строили Чан-Чан не его постоянные жители, а крестьяне-общинники, которых пригоняли на работу.

То же можно сказать и о важном инкском центре Уануко Пампа. По сообщениям испанцев, этот город «обслуживали» 30 тыс. окрестных индейцев, численность же его постоянных жителей, судя по данным археологов, вряд ли превышала 5–6 тыс. человек.

За редкими исключениями, у городов Перу не было обводных стен. Для обороны служили либо высокие пирамиды, либо цитадели на вершинах гор, либо укрепления по краю долины, в пустыне. Отсутствие городских стен — одно из подтверждений того, что горожане не выделяли себя в особую группу, не противопоставляли сельским жителям.

Все историки согласны в том, что город — это не просто скопище людей и построек, а центр сельской округи. Центр административный, религиозный, культурный, хозяйственный. В нем высятся храмы и резиденция правителя, сюда свозят дань, здесь работают ремесленники. Все это было и в городах Перу.

Но есть еще одна особенность города. О ней часто забывают. Город — это особый стиль и уклад жизни, особое самосознание его обитателей. Нет никаких данных о существовании в Перу подобной городской культуры. Документы эпохи конкисты уделяют внимание положению отдельных общин и групп ремесленников и реже торговцев, но в них ничего не говорится о жителях городов вообще. Понятия «горожанин» в Древнем Перу, по-видимому, не было.

Письменность — одна из характерных черт городской культуры. Вместе с ней на древнем Ближнем Востоке и в Мезоамерике [1] зарождаются философия, математика, литература. Этого не случилось в Андах. Даже мифология перуанцев оставалась удивительно близкой первобытным верованиям племен Амазонки. И не случайно, что знаки на разноцветных фасолинах никто так и не догадался перенести на глиняную табличку. Сделать это мог только настоящий горожанин, а такого, похоже, не нашлось.

Возможно, конечно, что дальнейшие исследования внесут коррективы в этот вывод. Мы, например, ничего не знаем о внутреннем устройстве Пачакамака, планировка которого (плотная застройка, четкие границы, наличие обводных стен) не совсем обычна для Перу. Однако вряд ли какие-либо новые данные по отдельным центрам полностью изменят сложившуюся картину.

Несмотря из то что отдельные отрасли ремесла в Андах, особенно ткачество, были развиты весьма высоко, а некоторые города по своим размерам и внушительности монументальных построек могут сравниться с древними центрами на Ближнем Востоке и в Мезоамерике, в целом древнеперуанская цивилизация оставалась аграрной. Это не могло не найти отражения в идеологии ее создателей.

Хорошо известно, что земледелец, крестьянин иначе относится к природе, нежели ремесленник-горожанин. Он постоянно ощущает свою связь с ней, зависимость от нее. Впрочем, древний человек не знает никаких абстрактных природных сил и стихий — для него есть только боги. Вот и получается, что между божеством, посылающим урожай, и человеком в Перу была, пожалуй, меньшая дистанция, чем в древней Месопотамии.

Лишь в малой мере ремесленник приложил свои руки, чтобы обеспечить благосостояние жителя Анд. Золотые початки кукурузы, ватные коробочки хлопка, тугие стручки фасоли — все было даром богов. Так вознаграждался простой труд земледельца, а искусство ремесленника, хитрость торговца были здесь не при чем. Помимо работы на полях, боги требовали лишь жертв и точного соблюдения ритуалов.

Стоит ли удивляться после этого размерам богатств, погребенных древними перуанцами в земле, сосредоточенных в храмовых сокровищницах. Ведь от богов и предков зависело все их существование.

Когда в XVI в. Перу достигли отряды испанцев, в столкновение пришли две культуры, различавшиеся не только разной технической оснащенностью. Столкнулись два мировоззрения, два разных взгляда на то, к чему должен стремиться человек в этой и будущей жизни, как и зачем он должен действовать. И надо ли объяснять, каким страшным потрясением стал для индейцев приход людей, не ставивших ни во что местные святыни, принесших совсем иные ценности?

Во многих прибрежных долинах Перу индейцы вымерли уже к концу XVI в. А между тем испанцы не истребляли их здесь намеренно. Не было как будто и больших эпидемий. Некоторые этнографы полагают, что трагическая судьба этих людей — результат психологического шока. Даже в словах миссионера-августинца Антонио де ла Каланчи, описавшего события тех лет, слышатся тоска и отчаяние, когда он рассказывает о разрушенных индейских храмах, о божествах, считаемых ныне демонами. Вот отрывок из его книги, изданной в начале XVII в. в Испании:

«В этих долинах демоны общались с индейцами лицом к лицу как равные с равными, становясь видимыми на пиршествах и танцуя во время попоек. Все было подчинено им и они говорили через свой оракул. Главный их дворец и резиденция были в большом храме Сиан. Это был храм луны, и в первый день новолуния там приносили самые большие жертвы. Слепые в своей вере, они жертвовали собственных детей и считали, что те превращаются в божества, и почитали их одежду как реликвию. В помещениях этого храма (а было там много комнат) находились демоны, как у себя дома. Многие христиане слышали голоса и думали, что это индейцы, но потом распознавали обман, видя, что никого нет. Многие от этого чуть не умерли от страха. [А после того, как сюда прибыла святая дева], в холмах и далеких храмах слышался голос тамбурина, индейского инструмента, звучащего мрачно, печально и скорбно. Захотевшие узнать, в чем дело, выяснили, что этот печальный и заунывный звон слышен в новолуние. Они спросили стариков-индейцев, и те отвечали, что это плачут демоны, ибо в эту ночь им поклонялись и приносили жертвы [а после того как святая дева изгнала их, им больше не поклоняются и не служат]». (В квадратных скобках кратко пересказаны более длинные отрывки текста Каланчи.)

Наш рассказ подошел к концу. Перечислим вкратце еще раз главные события и эпохи в доиспанской истории Перу.

Основы всего дальнейшего развития были заложены в VII–VI тыс. до н. э. благодаря появлению культурных растений и домашних животных. В III тыс. до н. э. в Перу строятся первые каменные и глинобитные храмы, которые к середине II тыс. до н. э. достигают уже внушительных размеров. Главные центры в это время расположены на северном и центральном побережье и в северных горах. Они принадлежат культурам чавин, сечин и некоторым другим, которые пока еще недостаточно четко выделены.

Несколько позже возникает другой, совершенно своеобразный культурный центр в районе озера Титикака на Боливийском плоскогорье. О ранних этапах его развития пока мало известно. Местные индейцы выращивали прежде всего картофель, тогда как в других районах главными продуктами питания были кукуруза и фасоль. Жители плоскогорья разводили также несметные стада лам и альпак. Второй по значению центр андского скотоводства находился в горах центрального Перу, в районе озера Хунин.

Со второй половины I тыс. до н. э. культурные процессы в Андах значительно усложняются. К середине I тыс. н. э. возникает ряд цивилизаций, из которых на побережье выделяются мочика, лима и наска, а в горах кахамарка, рекуай, уари и тиауанако. Это время отмечено наивысшими достижениями перуанских индейцев в области изобразительного искусства. Создатели каждой из цивилизаций разрабатывали свой собственный художественный стиль. Мочика прославились безукоризненными по гармонии тонов (коричневый силуэт на кремовом фоне) рисунками на сосудах, полихромными росписями на стенах храмов, изготовлением сложных фигурных предметов из меди и драгоценных металлов. Гордостью любого музея являются «портретные» сосуды мочика в виде человеческих голов с тонко проработанными, выразительными лицами. В искусстве наска, у которых, как и у мочика, главным материалом служила керамика, поражают пестрота цветов, сложность, а иногда и вычурность образов. В противоположность жителям побережья, создатели горной культуры тиауанако стали знамениты прежде всего благодаря монументальным каменным изваяниям, которые они покрывали неглубокими рельефами. Для культуры уари особенно характерны гигантские (в метр высотой) глиняные урны с красочными изображениями божеств. Своей многоцветной палитрой эти вазовые росписи напоминают наска, но более величественны и торжественны. Потрясающее впечатление производят немногие сохранившиеся (найденные в могилах на побережье) ткани уари.

В период существования упомянутых цивилизаций в Андах, вероятно, утверждаются те формы политической и хозяйственной жизни, которые стали в дальнейшем характерны для инков. Впрочем основы их надо, конечно, искать еще в чавине и даже ранее. Это и своеобразное положение города как прежде всего административного, культового и ремесленного, но не торгового и не оборонительного центра. И так называемый «вертикальный контроль» — стремление каждой общины, каждого племени или политического объединения господствовать над землями в разных природных зонах, чтобы получать все необходимые продукты со своих собственных полей, а не выменивать их у соседей. И сильные пережитки родовой организации в сфере управления — отсутствие одного единственного полновластного властителя, царя.

Некоторые из подобных особенностей древнеперуанского общества свидетельствуют о его относительной отсталости от, скажем, создателей городов-государств древней Месопотамии или от майя. Другие отражают своеобразие того пути, по которому развивалась древнеперуанская цивилизация. Само собой разумеется что формы политической организации и хозяйство доинкских цивилизаций Перу изучены пока очень плохо. Наши предположения на этот счет — это пока лишь более или менее правдоподобные догадки.

Конец I тыс. н. э. ознаменован в Центральных Андах социально-политическими потрясениями, передвижениями народов, гибелью одних цивилизаций и зарождением других. Вероятно, решающую роль в этих событиях играли племена, родственные современным аймара. Они широко распространились по горным районам Боливии, южного и центрального Перу, уничтожая и оттесняя более древних обитателей этих мест. Остатками прежнего населения в Боливии, видимо, являются уру-чипайя, ныне почти полностью ассимилированные аймара.

На севере Перу древние традиции сохранялись лучше, чем в других районах. В XIII — начале XV вв. на побережье ведущее положение заняло государство Чимор. Однако его расцвет продолжался недолго. Постепенно происходит выдвижение нового центра, которому предстояло затмить все прочие, — Куско. В середине XV е. правители этого города разгромили своих соперников и вскоре объединили все Центральные Анды в границах единого государства. Языком Куско был кечуа, который стал постепенно вытеснять все прочие языки.

Естественно, мы не успели рассказать о всех цивилизациях Анд, о всех новейших открытиях, сделанных археологами на земле Перу, о всех гипотезах, эти открытия осмысляющих. Каждый день приносит новые данные, в свете которых снова и снова придется пересматривать устоявшиеся взгляды, выдвигать новые предположения. Это и неизбежно — ведь исследования продолжаются.

Мезоамерикой называют область древних цивилизаций Мексики, Гватемалы, Сальвадора и прилегающих районов Гондураса и Никарагуа.