Родился и воспитывался я в провинции, но о деревне долгое время едва ли знал больше, чем если бы появился на свет в городе. И жизнь крестьян довольно долго была известна мне лишь понаслышке, ибо родился я в пусте и прожил там до отроческого возраста.

По-венгерски пуста — это не только романтическое раздолье неоглядных, как море, пастбищ, оглашаемое топотом табунов, воспетых Петефи; в задунайском говоре это слово вообще не имеет такого значения по той простой причине, что ничего подобного там нет. Пуста означает там совокупность построенных посреди крупного имения и составляющих чуть ли не целую деревню батрацких домов, конюшен, хлевов, сараев и амбаров, что нельзя назвать хутором, поскольку на хуторе, как правило, проживает одна-две семьи, а здесь иной раз сто, а то и все двести. В задунайской пусте есть школа, есть церковь или хотя бы часовня, обычно прилепленная к одному из крыльев замка. Есть, стало быть, и замок с теннисным кортом посреди огромного прекрасного парка, с прудом, фруктовым садом и великолепными аллеями, и все это обнесено высокой кованой оградой — шедевром кузнечного искусства — и окружено — благоговейной памяти о крепостных рвах — канавой с водой. После замка самое красивое, а то и более солидное здание — воловня. Затем дом управляющего, почти повсеместно — по какой традиции, неведомо — обсаженный кипарисами и соснами. Чуть скромнее дом старшего приказчика, и еще скромнее — дом главного механика. Эти дома в большинстве случаев самостоятельные постройки. А дом для батраков (но не для желлеров, ибо желлер — это отработавший до последних сил, вынужденный переселиться в деревню батрак-поденщик) вообще лишен каких-либо украшений и представляет собой длинное одноэтажное здание, совсем как барак для рабочих на городских окраинах, где жилые помещения отделены друг от друга лишь тонкой перегородкой. Эти длинные перенаселенные дома устроены таким образом, что между двумя комнатами помещается одна общая кухня с открытым очагом. По закону, изданному еще в начале нашего столетия, в одной комнате может проживать только одна семья. Это предписание вообще-то выполняется, однако нередки случаи, когда его нарушают. Во внутренних районах комитата Шомодь я видел дома для батраков, в которых не было даже трубы: дым из общей кухни валил на улицу прямо через дверь, и в каждой комнате ютилось по нескольку семей. Составить верное представление о такой жизни можно, лишь памятуя о том, что батраки — народ весьма многодетный, в семье у них по шесть-семь человек, а то и все десять-двенадцать. Между конюшней, воловней и амбаром батрацкие дома размещены как попало, а вокруг них, как можно ближе — чтобы все было под рукой, — лепятся закутки и сарайчики для кур и свиней, держать которых разрешается батракам по договору. Эти сооружения, как установили этнографы, и поныне строятся методами и средствами наших азиатских прародителей — из нескольких жердей и замешанной на глине соломы. В большинстве пуст стоят три-четыре таких длинных-предлинных дома, отдельно для погонщиков волов и отдельно для возчиков, которые, согласно существующей в пусте иерархии, стоят на ступеньку выше батраков, хотя особо не отличаются от них ни размером дохода, ни характером труда. Удивительно, что самый низший слой здесь не свинопасы, как можно было бы ожидать по аналогии с деревней, а работники табачных плантаций.

Почти половина всей посевной площади в Венгрии обрабатывается батраками пуст. Не только нравами, обычаями, миропониманием, но и походкой и жестикуляцией этот слой населения резко отличается от всех других. Даже по сравнению с деревней он живет в глуши, замкнуто, в полной изоляции. Из-за повседневной занятости — батракам приходится работать и в воскресенье — они почти никогда не покидают пусты, и общение с ними из-за больших расстояний, скверных дорог и всякого рода местных условий, не исключая и исконной подозрительности этих людей, — задача, как я уже неоднократно говорил, более трудная, чем изучение какого-нибудь среднеафриканского племени. И и литературе упоминания о них стали появляться лишь в послевоенные годы. Живут они в каком-то странном, косном и все-таки придающем им силу сообществе, как материальном, так и духовном; по сплоченности его можно сравнить не с деревенской общиной, а скорее с коллективом фабрично-заводских рабочих, хотя, по существу, они не схожи. Это особый, неповторимый мир со своим совершенно самобытным языком и своими воззрениями, что, впрочем, вполне естественно.

Помню, какое глубочайшее, сродни испугу удивление завладело мной и целыми неделями не отпускало, когда я восьмилетним мальчиком впервые попал в деревню. Меня непрестанно удивляло и страшило, что между правильными рядами домов идут прямые улицы и площадки; последние полны кричащего и снующего туда-сюда народа, мычанием скота и гомоном ребятишек. Все это было для меня настолько непостижимо, так ошеломляло, что даже спустя несколько дней затащить меня на такую площадку-рынок удавалось лишь насильно. Раньше я никогда не видел и двух домов, построенных в одну линию, и теперь не мог надивиться их огромному скоплению, этому гнетущему порядку и тесноте. Как удручают прямолинейность, суровость и таинственность тюремных коридоров, так действовали на меня и улицы с заборами, воротами и прячущимися за ними домами. И поскольку та деревня (Варшад, комитат Толна), куда в обмен на другого, мальчика родители отдали меня для изучения немецкого языка, была деревней немецкой, я очень долго жил в твердом убеждении, что все это — изобретение немцев, пересаженное ими на нашу почву, в чем, как известно, был в основном прав. Немецкий язык давался мне с трудом, и в этом, несомненно, определенную роль сыграл страх, внушенный сходством этой деревни с тюрьмой, — страх, к которому примешивалось и какое-то другое чувство, похожее на жуткий восторг.

Я уже говорил, что у нас в пусте лишь замок был обнесен забором, прибавлю только, что, проходя мимо него, жители пусты не должны были шуметь, петь и, не знаю уж, по какому древнему указу, курить. Эти правила неукоснительно соблюдались даже молодежью, ибо нарушение их неминуемо влекло за собой наказание. В понятие «забор» я своим детским умом включал еще и собаку. Дело в том, что держать собаку батрак мог лишь с особого разрешения и с соответствующей мотивировкой, дабы, с одной стороны, не причинить ущерба хозяйству — я и представить себе не могу, каким образом, ведь даже козули не осмеливаются появляться вблизи пуст, — а с другой — чтобы у чистопородных сук, которыми кишел замок, не было соблазна вступать в унизительные для них отношения. Понятно, что, когда я там, в деревне, увидел дома, аккуратно огороженные заборами и охраняемые к тому же свирепыми псами, у меня создалось впечатление, будто во всех этих домах живут чуть ли не графы, надменные и недоступные, не допускающие шуток, в чем, как потом выяснилось, я опять же был прав.

По какому-то смутному инстинкту или даже из застенчивости я долгое время не считал население пуст составной частью венгерской нации. Я никак не мог отождествить этих людей с героическим, воинственным и доблестным народом, каким описывали нам в пустайской школе венгров. Венгерская нация представлялась мне неким далеким счастливым племенем, и я очень хотел пожить среди тех венгров; из мрачной среды, в которой я жил, меня неодолимо влекло к нему, словно к какому-то сказочному богатырю. У каждой нации есть свое идеальное представление о себе, и я, принимая этот идеал за действительность, искал его повсюду и поневоле отрекался от реально существующих венгров. Значительно позже, живя за границей, в Германии и во Франции, я начал осознавать действительное положение вещей, и это осознание, несмотря на мои наднациональные принципы, было для меня болезненным и унизительным.

Побывавшие в Венгрии иностранцы, чье объективное мнение о нас, венграх, меня интересовало, считали простых венгров — народ земледельцев — подобострастным, смиренным народом: он поспешно срывает с головы шляпу, становится во фрунт, а значит, нескольку придавлен и, вероятно, не лишен лицемерия… Такая характеристика была для меня совершенно неожиданной, потрясала и заставляла краснеть. С какими венграми имели дело эти чужеземцы? Я узнал, что все они пользовались гостеприимством провинциальных замков, вошедшим в поговорку, и наблюдали народ в окрестностях этих замков. Они познакомились как раз с теми венграми, которых знаю и я: знаю их достоинства, знаю и недостатки. Достоинства известны всем. Я говорю о том, что менее известно.

Поистине ничто так не чуждо жителям пуст, как кичливость и надменность, которые, по распространенному убеждению, будто бы характерны для нашего брата и которые, между прочим, присущи не только всем джентри на свете, но и всем независимым мелким землевладельцам вообще, в том числе и венгерским мелким землевладельцам. Судя по опыту — по моему личному опыту, — люди пуст — это порода слуг. Они раболепны, причем не по расчету, не из предусмотрительности; раболепие заметно уже в их взгляде, в том, как они вскидывают голову хотя бы на крик птицы. Видно, что это у них наследственное, чуть ли не кровное, приобретенное многовековым опытом.

Ни одна из теорий о происхождении венгерского народа так не захватила, не взяла меня за сердце, как новейшая из них, согласно которой венгры пришли на территорию нынешней Венгрии не с Арпадом, а еще с Аттилой в качестве его безропотных носильщиков, а быть может, и раньше. Во всяком случае, лишь благодаря своему смиренному нраву они не были изгнаны или истреблены вместе с гуннами или аварами, а пережили все и продолжали служить после гуннов аварам, потом франкам, словом, всем, кто садился им на шею, и, наконец, суровым тюркским витязям Арпада; они-то и сколотили государство из этого молчаливого работящего народа, который передал благородным завоевателям все, что у него было, даже свой прекрасный угорский язык, как это не раз уже закономерно бывало в истории между победителями и побежденными.

Поистине все, что только можно сказать положительного, доброго о слуге, все это относится и к людям пуст, которые по всей стране в своем языке, обычаях и облике сохраняют почти в чистом виде древний склад какой-то особой породы. Они не смешивались с другими, не вступали в брак даже с жителями соседних деревень, главным образом потому, что никто не желал с ними родниться. Люд этот совсем непритязателен; он настолько послушен, что и приказывать-то ему нет никакой надобности: такой человек на расстоянии читает мысли и волю своего господина и немедля исполняет ее, как это и полагается слуге, отец, мать, дед и прадед которого служили в том же месте господам из того же рода. Он инстинктивно знает все домашние обычаи, готов взяться за все, что угодно, а закончив дело, не дожидается предостерегающего взгляда хозяина и бесшумно выскальзывает из комнаты, как и вообще из жизни, из истории. Можно спокойно предоставить этому народу, скажем, право тайного голосования — никакими сюрпризами оно не грозит. Нет такой тайности, которая могла бы лишить его способности понять волю, желание или отеческий совет своего господина даже на таком расстоянии, как от пусты до Парижа, и он исполнит его волю, как исправно исполнял ее в прошлом. Если бы он поступал иначе, его сегодня уже не было бы здесь, да и сам он не был бы слугой. Правда, на конкретное дело его надо понукать. Но разве это противоречит нашему исконному инстинкту покорности? Разве не характерно для любой прослойки народа? Ведь вся она состоит из противоречий. Потому-то и нельзя познать ее сразу, с первого же взгляда, потому-то и требуется разглядеть ее со всех сторон. Истый слуга раболепен в большом. Руки, может, не столь гибки, как душа.

И мне тоже подсказывает инстинкт, причем с величайшей убедительностью, что в пору господства принципа «каков господин, такова и религия» не приходилось прибегать к насилию, чтобы эти люди немедленно усваивали довольно часто менявшиеся взгляды своих господ относительно того, какая из разновидностей христианского вероучения наиболее спасительна и благотворна. Я твердо убежден: как только становилось известно, что господин перешел в другую веру или возвратился в прежнюю, они тут же признавали его правоту и добровольно, во главе со старостой, распевая от восторга песни, перекочевывали то к протестантам, то к католикам. Как бы ни было мне больно и стыдно, я все-таки не осмеливаюсь ни гордиться унаследованным мной от предков вероисповеданием, ни быть в нем абсолютно уверенным, так как знаю, что оно досталось мне после многократной смены веры графской семьей, владевшей нашей пустой в XVII веке. Как раз в середине моего детства пуста перешла от графов к будапештской фирме «Штрассер и Кёниг». Если бы принцип «…такова и религия» оставался в силе еще три столетия, что с точки зрения вечности сущий пустяк, то в своем 7 внешнем облике, который мои знакомые находят монголоидным, я непременно обнаружил бы и семитские черты, не говоря уже о духовном, психическом складе.

Сказанное, разумеется, не опровергает того, что народ этот очень даже умен. Умен и обладает отличным нюхом, его историческое чутье прямо-таки потрясающее. Как всякий умный слуга, он в глубине души тоже, несомненно, жесток, мстителен и в мщении своем не знает границ, о чем свидетельствует, к примеру, восстание Дожи[52]. А его способность учиться доказывается тем, что он не забыл преподанного ему тогда чудовищного урока и с той поры всегда хорошенько подумает, прежде чем вмешиваться в господские дела, каковыми он называет политику. Явственно сказывается тысячелетняя привычка: в пустах не услышишь ни звука протеста, и, кроме разумности, этому есть и другая причина. Исследователи установили, что питаются и одеваются в пустах, по понятиям городского человека, совершенно немыслимо. И это действительно так, однако же, как стучат от холода зубы жителей пуст и урчат от голода их желудки, не услышишь нигде: ни прямо, ни через посредников, ибо нет у них ни своего депутата, ни своей партии, ни газеты, ни даже знакомого, который мог бы замолвить за них словечко. А между тем совершенно очевидно, что судьбы страны зависят от них, ибо на их плечах держится в колоссальных поместьях земля. Но разве не в том первейшая задача Атланта, чтобы стоять недвижно? И разве депутат, случайно заговоривший в палате представителей о положении даже не их самих, а только приказчиков, на очередных парламентских выборах уже не будет переизбран?

Люди пуст, являясь самыми рьяными почитателями авторитетов, составляют наиважнейший элемент государственности. Конечно, уважительное отношение к авторитетам — тоже результат воспитания, но такого древнего, такого основательного, что ныне оно уже вошло в кровь, пропитало нервную систему и стало почти инстинктом. Нравы то, кто называет это одной из древнейших основных черт характера людей пусты. У нас в семейном кругу я не раз с удивлением слышал, как даже в самых задушевных, самых доверительных разговорах графа называли не иначе, как его сиятельство. У меня и поныне хранится письмо моего двоюродного брата, который дослужился до приказчика, но в один прекрасный день без всяких объяснений был отстранен графом от должности. В письме как раз сообщается об этом возмутительном событии, грубо, с нескрываемым справедливым гневом по адресу графа, но и с суеверным уважением к графскому титулу. «Сейчас выяснилось, — говорится в письме, — что его сиятельство подлый кобель, пес поганый». Помню порицающие взгляды, когда, опять же в тесном семейном кругу, говоря о молодых гостях замка, ухажерах барышень-графинь, я называл их просто «этот Венкхейм», «этот Вимпфен». Лица присутствующих сразу становились беспокойными, напряженными. Вскоре я понял, что «его сиятельство господин Лаци», или уж в самом крайнем случае «его сиятельство Лаци», — предел фамильярности. Оказание почестей не есть дело выбора. Тут не играет роли ни блистательное историческое имя, ни общественное положение. Неправда, что новичков или выскочек встречают с издевкой. В начале этого столетия немало еврейских семей приобрело имения в наших краях. Уже на следующий день после приезда их окружала такая же подобострастная почтительность, как и их предшественников. Словно, въезжая в главные ворота, построенные в стиле псевдобарокко, они чудесным образом превращались в совершенно других людей, как, впрочем, и было на самом деле.

Возможно, простоты ради батраки и давали им в своей среде какие-нибудь клички для домашнего употребления, однако существенно то, что с новыми господами они говорили так же подобострастно, как и с прежними.

Почтение оказывается на всех уровнях. Один мой дальний родственник, почти мой ровесник, вследствие целого ряда чудес и случайностей также окончил среднюю школу. После многих метаний и раздумий (его тоже прочили в священники) он стал судьей, причем весьма скоро, благодаря усердию и действительно блестящим способностям, судьей высокопоставленным. В пору моего отрочества мне довелось видеть, как он гостил у своих родителей. За семейным столом его родной отец и родные братья, бывшие в пусте старшими работниками, а потому люди вообще-то не робкого десятка, едва осмеливались раскрыть рот. Мать, изумленная и растроганная, взирала на него, словно на какое-то неземное существо, как на сошедшего с неба посланца всевышнего. Но больше всего удивило меня поведение самого сына. Он принимал это поклонение и считал его вполне естественным. В силу древнего инстинкта он уже проникся глубочайшим почтением к собственной персоне и держался соответственно. Ел он, как привык есть на банкетах в комитатской управе, и разговаривал к такой же манере. Лишь позднее я со стыдом понял, что и сам перенял этот подобострастный тон и увлеченно разыгрывал презренную комедию, которую зрители смотрели, ничего не понимая, но с тем большим, почти религиозным, восторгом.

Иерархическое почитание более мелких авторитетов и воздействие на личность сознания собственной важности я имел возможность наблюдать и более непосредственным образом. Наша семья может служить примером выбивающихся из низов пустайских семей. Те из нас, кому удалось подняться, поднимались буквально на моих глазах; если кто был уже ступенькой выше, все равно был отмечен печатью прежней среды. В трех поколениях нашей семьи есть представители как самых низших, так и предельно достижимых вершин социального уровня в пусте. Большинство, разумеется, и поныне составляет простой рабочий люд — бедняки, батраки, работники крупных поместий, но есть и хозяин корчмы, и водитель автомобиля, и учитель, и даже один медик. Это своего рода живая лестница, по которой я могу прогуливаться вверх и вниз, если вздумаю заняться изучением расслоения нашего общества. Наивысшего положения достиг один из моих дядьев, второй чиновник в комитатском правлении. Он был ум и гордость всего нашего рода, о нем говорили у нас всегда; он был нашим могущественным покровителем, к которому мы льнули со всеми нашими бедами и невзгодами. Помимо исключительных способностей, своим успехом он был обязан еще и тому, что был «сын народа». На выборах избиратели охотно отдавали свои голоса за некогда босоногого парнишку, а потом завороженно взирали на него; они знали, что господа любят его, что и среди господ он не ударил в грязь лицом.

Еще будучи школяром, я оказался однажды проездом в Д. и решил навестить его на службе. По широкому коридору городской управы я шел к его кабинету. Напротив двери в его кабинет на вытоптанных красных кирпичах пола я увидел с десяток выходных шляп, шапок, бараньих папах, аккуратно уложенных рядком у самой стоны. Я остановился, удивленный, и чуть было не расхохотался. В этот момент со стороны входа приблизился человек, судя по внешности, житель пусты, сиял шапку и, даже не поискав глазами вешалки, хотя в деревенских домах таковые всюду имеются, самым естественным движением поместил ее рядом с другими.

«Не хватало еще для них специальной вешалки! — ответил позднее на мой вопрос один из мелких служащих управы. — И без того так избалованы, что нет с ними сладу». От этого же служащего я узнал, что крестьяне должны оставлять свои головные уборы в коридоре, ибо не раз случалось, что посетители, откашливаясь, от волнения сплевывали прямо в шапки, отчего одного сановника, человека весьма утонченного, стошнило.

В кабинете у дяди тесным рядком, совсем как шапки в коридоре, стояли немолодые уже батраки — депутация из ближней пусты. «Избалованные», переминаясь с ноги на ногу и запинаясь на каждом слове, излагали свою просьбу. Я поймал себя на том, что их страх и смущение каким-то образом передались и мне.

Дядя даже не смотрел на них, он уткнулся в папку с бумагами и что-то чертил пером. Поступал он так либо по доброте душевной, либо зная по опыту, что, взгляни он невольно на кого-нибудь из говоривших, тот и в самом деле не смог бы говорить членораздельно и только бы кряхтел. Речь шла о расходах на какие-то похороны. Батраки хотели получить возмещение этих расходов, так как покойника, или покойников, по сути дела, должны были хоронить местные власти за свой счет.

В весьма кратких и энергичных выражениях им сообщили, что никакого возмещения они не получат, и они тут же заспешили к выходу, скромно и вежливо прощаясь. Уже в дверях я узнал в одном из посетителей нашего близкого родича, двоюродного брата отца, он раскланивался перед дядей еще ниже и подобострастнее других. Я так смутился, почувствовал себя так тягостно, что мне и самому захотелось поскорее на улицу. Получив обычную при таких посещениях крону и поцеловав дяде руку, я без оглядки выскочил вон. Не помня себя от смущения, я потерял эту крону, не дойдя до ближайшего переулка. Впрочем, возможно, я выбросил ее невольно; позднее я только гордился бы этим, но тогда долго выворачивал карманы и, не найдя денег, расплакался от жадности.

Отождествлял ли я себя с жителями пуст хотя бы в силу безотчетного движения души? От этого я был еще далек. Тот, кто отправляется из батрацких лачуг в жизненный путь, чтобы стать человеком, неизбежно сбрасывает с себя и забывает пустайское прошлое, как лягушка — образ головастика. Таков путь развития, и иного пути нет. Тот, кто покидает атмосферу пуст, должен сменить сердце и легкие, иначе в новой среде он погибнет. А если вздумает возвратиться, ему придется обойти чуть ли не весь свет.

Я и сам прошел все стадии этой мучительной метаморфозы и только на шестом или седьмом кругу стал человеком настолько, что отважился не отрекаться от пусты, попытался снова дышать ее воздухом, забросил дворянский перстень с печаткой, который надел мне на палец на одном из этапов этой метаморфозы представитель высшего уровня нашей семьи в несколько торжественной обстановке с довольно смутными комментариями.

В природе все скачкообразно, и, естественно, моя реассимиляция также не обошлась без крайностей. Мне понадобилось стать пламенным оратором на митингах негритянских докеров в Бордо, на берегу Атлантического океана, прежде чем я задался вопросом: ради чего я отправился в путь? Во время вынужденных возвращений домой не только окрестности хлевов и батрацких лачуг, но и самый заход солнца в пусте представлялся мне более тусклым и безотрадным, чем где-либо, прежде чем я смог привезти домой и душу. Прежде чем, свободный от идеализации крестьянства и безмерного восхищения родиной знаменитых репатриантов, я смог оглядеться вокруг. Объективно все рассмотреть. Подобно тому как старый батрак, которого спросишь о чем-нибудь как чужого, незнакомого человека, и он внимательно слушает тебя, доверчиво моргая, и вдруг в один миг обращается перед тобой дядей Пали или дядей Михаем, отлично знакомым и близким тебе с детства, холмы и долы узнавали меня быстрее, чем я их. Кажется подозрительным, когда человек, еще не показав плодов, слишком много говорит о своих «корнях». Возвращающиеся весной в родные края аисты, пролетев над материками прямо, как стрела, часами кружат над своими старыми гнездами, пока наконец не спустятся в них. Чего они опасаются? Тщательно обследуют каждую хворостинку в своем гнезде. Так приближался и я, так обследовал колыбель своего детства — само собой, должно выясниться зачем.

В глазах новейших исследователей нашей литературы свидетельство о рождении, выданное в Задунайском крае, является отличным рекомендательным письмом. Тому, кто оттуда родом, вследствие какого-то странного, до сих пор не объясненного заблуждения заранее, так сказать, за глаза, приписываются образованность и просвещенная душевная уравновешенность, разумная умеренность, благодушие и прозорливость латино-католического духа — словом, все то, чем блещет Запад, сиянием которого залита эта часть нашей страны по той простой причине, что солнце в Венгрии заходит за горизонт позже всего здесь.

До поры до времени я глазом не моргнув присваивал незаслуженные дары. Согласно кивая головой, принимал похвалы в адрес задунайских городов — хранителей и форпостов западной цивилизации. И вдруг однажды был потрясен сознанием собственной вины, почувствовал себя укрывателем краденого, когда меня похлопывали по плечу: ведь я не знал ни одного задунайского города. До десятилетнего возраста я был в городе лишь один-единственный раз, в Сексарде, в больнице, куда привез в глазу железную крупинку, которую дома, в пусте, тщетно пыталась извлечь с помощью вязального крючка, лопуха и всевозможных мазей тетя Варга, местный врачеватель и культуртрегер в пусте.

Предоставим другим воспевать цитадели латино-католического духа и рассудочной философии — города, в которых благодушные горожане играют на виолончелях, а также господские усадьбы, хозяева которых, сидя на веранде, записывают на задней обложке Горация ежегодные отработки на барщине, — в местах, о которых я повествую, и за два дня пешего пути не встретишь ни одного города. Это обширный, ветреный, пустынный край, совсем как Лебедия[53].

Провинциал, начавший рассказывать о родине, рано или поздно доберется до родных мест, до «родины в узком смысле слова» — до своей деревни, своего двора, а оттуда через кухню до комнаты с двумя окнами, в которой от матери усвоил родную речь. По существу, он подсознательно возвращается к истокам слова, вновь ощущая то первобытное время, когда слова «родина» и «дом» обозначали одно и то же. Моя родина — это окрестность родного дома, которая по мере моего роста все расширялась, как раздвигался видимый мною горизонт, захватывая все большее пространство, подобно кругам от брошенного в воду камня; можно покорить целые миры, достигнуть звезд, в то время как старый дом давным-давно канул в вечность.

Думая о родных местах, я тоже вспоминаю маленький домик в провинции. Только он один и запомнился мне — две комнатки и между ними кухня с земляным полом. А двор этого дома — насколько хватает глаз. Когда я впервые в жизни неуверенными шагами перебрался через сбитый порог, передо мной распростерся бесконечный мир. Дом стоял на пригорке, а внизу, в долине, обычный для пусты, всюду такой одинаковый пейзаж: справа — дома ключника, приказчика, старшого каменщика, каретника вместо с кузницей и мастерской; слева — в три-четыре ряда длинные строения для батраков, среди вековых деревьев — замок и дом управляющего, напротив — большой сарай для повозок в стиле ампир, затем на небольшом возвышении — амбар и воловня. А вокруг бесконечные поля с выбеленными пятнами далеких деревень.

Коренные жители пуст мечтательно поглядывали на эти деревни: в которой-то и когда удастся кому-то из них бросить якорь после долгих скитаний, что длятся вот уже целое тысячелетие. Пусту каждый считал лишь временным местом жительства. Если кому удавалось урвать хоть крошечный клочок земли на краю какой-нибудь деревни, тот уже выдавал себя за ее жителя.

Быть жителем пусты считалось несколько зазорным: это означало безземельность, бездомность, безродность, как оно, собственно, и было на самом деле.

У кого уж нигде не было почвы под ногами, тот прибивался к какой-нибудь деревне по месту жительства или месту могилы отца или деда. Для привязанности к какому-либо одному определенному месту у пустайцев не было, да и не могло быть никакой почвы. Хозяева поместий, владевшие обычно несколькими пустами, в конце года, а то и среди года могли перемещать работников по своему усмотрению с места на место. Кто служил, например, семье Эстерхази, мог, пока был в милости у господ, считать своим домом пусту в комитате Толна либо в комитатах Шопрон или Шомодь — всюду, где были имения Эстерхази. У жителя пусты, если хотели узнать, откуда он, спрашивали, не где он живет и тем более не где он родился, а у кого он служит. Наша семья служила главным образом у Аппони, потом у Зичи, Вурмов, Штрассеров, Кёнигов и их родственников, поскольку землевладельцы-родственники охотно менялись работниками: толкового коровника обменивали на статного кучера для выездов или ловкого коновала, а иной раз работников даже дарили, что в глазах последних считалось как поощрение. Так вот и мы кочевали с места на место, иногда со всем своим скарбом, разборными закутами, курами и коровой; иной раз отправлялись в путь, чтобы только навестить родичей, тетку или свояченицу, которые после пяти-шести лет совместной жизни вдруг оторвались от нас. Иногда приходилось ехать целую ночь да еще полдня. Но всегда мы ехали на какую-нибудь пусту и всюду чувствовали себя как дома. Дом, в котором я родился, не принадлежал моему отцу, но в родном краю я получил бесподобное наследство: половину комитата я могу считать своим.

Там, где к струящейся из Балатона речке Шио присоединяется с севера другая — Шарвиз, но они не сливаются, а на протяжении целого комитата текут рядом в двух-трех километрах друг от друга, почти рука об руку, кокетливо переглядываясь, словно увлеченные мечтой влюбленные, — там я у себя дома, это мой мир. У двух рек одна долина, огромная, плодородная, широкая, можно сказать, двуспальное семейное ложе. По обеим сторонам красуются неглубокие долы и пологие холмы — панорама, словно написанная кистью на стене тоже мирного и гостеприимного жилища. Выше Шаррет, ниже Шаркёз — названия почти всех деревень здесь начинаются с «Шар»[54] — это и есть мой край. А позади, буквально на расстоянии вытянутой руки, родной Степной край, где, «приняв облик юности, мечтательно бродит» — бродила в течение всей жизни душа Вёрёшмарти «со скромной повязкой на светлых волосах». Если наши конопляники расположены на земле Шаррета, то наши хлевы на пригорке за домом находятся уже в Велдшеге.

Быть может, нескромно захватывать под свой родной край столько земли: ведь Шарбогард, например, находится на севере, в комитате Фейер, а Шарпилиш — уже в комитате Толна, на юге. Но я с радостью беру это на себя. Я со своим родным краем в таком же положении, как бедный король со своей страной. Собственной земли у него ни пяди, зато важничает и печется он о своей стране так, будто она вся его. Судьба уже самим местом моего рождения предопределила, что мне придется делить себя и свою любовь. По официальным документам я родился в Шарсентлёринце.

К своему удивлению и великой радости, я открыл это как-то в конце учебного года среди сведений, содержащихся в моем школьном табеле. И преисполнился большей гордостью, чем за костяные четки, полученные в награду за успехи в учебе. Шарсентлёринц я увидел впервые в жизни, когда пришел туда пешком, на собственных ногах, а на самом же деле родился в Фёльшёрацэгреше. В разное время наша пуста тянулась то к одной из ближних деревень, то к другой и до сей поры не решила еще, которую предпочесть. Таким образом, своих новорожденных она дарит то одной деревне, то другой. Так случилось, что местом рождения моей матери, появившейся на свет в том же доме, что и я, считается Палфа. Последний пункт, куда доставлялась почта, — Шимонторня, ближайшая железнодорожная станция — Вайта. Признаться, я рад этой пестроте и был бы счастлив, если когда-нибудь эти деревни вместо длящейся вот уже несколько столетий непостижимой поножовщины, первопричину которой, вероятно, следует искать еще в Азии, затеяли бы из-за меня благородный спор, как некогда семь греческих городов из-за Гомера. Кроме вышеназванных, заявку на участие в таком состязании могли бы сделать еще Кайдач, Бикач, Узд-Борьяд, Цеце, Озора, Кишсёкёй и Надьсёкей… Ну а Силашбалхаш тем более.

Фёльшёрацэгреш еще и древние римляне… Впрочем, не буду рассказывать его историю. О прошлом пусты батракам известны лишь перетолки. Были здесь турки, память о которых сохранилась так, будто они исчезли отсюда только в начале прошлого столетия. За ними следовали, предавая все огню и мечу, сербы. Живы кое-какие воспоминания и о куруцах[55]. От Габсбургов не осталось ни малейшего следа. Затем вместо заправских господ, словно растворившихся в воздухе, хозяйничали здесь будто и бетяры[56], вроде доброго капитана Банди Патко. Потом пришли графы, потом евреи-арендаторы. Вот и вся история здешних мест. В одном из отдаленных концов пусты, так называемом «вонючем углу», на берегу Шио, в развалинах храма эпохи Арпадов было устроено стойло для полуденного отдыха скота. Здесь же находили старинные кубки и золотые монеты времен татарского нашествия. Вполне возможно, что некогда Рацэгреш, как и все пусты Задунайского края, был цветущим селеньем. Ныне это милая, теплая ладошка, окруженная холмами, защищенными от ветров и бурь, где растет даже инжир и откуда слышатся визг поросят и ребятишек, мычание волов и окрики приказчиков. Это все, чем она дает о себе знать внешнему миру. Увидеть же ее не сможет даже путник, который следует из Шимонторни в Шарсентлёринц, барахтаясь в море песка по уездной дороге между высокими гледичиями, совсем рядом, вернее, над самой пустой. Снаружи она почти герметически, словно кастрюля крышкой, прикрыта густой листвой. От шоссейной дороги к пусте спускается крутая узкая дорога.

Взбегая время от времени по этой узкой крутой дороге, познавал я землю: свою родину, Европу. Проходящее вверху шоссе представляло для меня уже чуждый мир, опасный и запретный. Раза два в неделю проезжали по этой дороге цыгане, крестьяне на ярмарку или свадебный поезд. Далеко по ту сторону дороги синеет графский лес, перед ним раскинулось коровье пастбище. Как там, на лугу, суслики высовывали из нор свои чуткие мордочки, а те, что посмелее, приподнимались на задних лапках, чтобы видеть подальше, так и я осторожно выбирался из своего надежного и уютного укрытия. С любопытством обнюхивал, осматривал окрестности, стремясь все дальше, — таким живет в моей памяти то время.

Графское имение да пять-шесть деревень. Ныне, вспоминая о них, я вижу, что уже тогда судьба окружила мою колыбель всем тем, что мне предстояло выучить на всю жизнь по истории Венгрии. Я ласкал взглядом поблескивающие из-за холмов и лесов колокольни, словно любимые игрушки, перебирал в своем воображении притаившиеся под ними пусты и деревни, по одной открывая их для себя. Каждая представлялась мне новым, особым миром, книгой сказок с удивительными персонажами, обычаями и легендами; они, как хорошие учебники, развлекая, учили меня этнографии, отечественной истории, венгерскому синтаксису, обществоведению и еще многому такому, о чем в школе пусты и не упоминалось. Сейчас, мысленно возвращаясь к этой школе под открытым небом, вижу, что, по существу, и ныне сдаю письменные экзамены по тем знаниям, которые вобрал в себя там.

Я не собираюсь давать здесь зарисовки из собственной жизни, ибо вовсе не чувствую себя на такой высоте, с которой пройденный путь мог бы показаться прекрасным или образцовым. Описать духовный облик одного слоя народного — вот 4 все, к чему я стремлюсь. И если я все же нет-нет да и вылезаю с личными переживаниями, то они в данном случае — всего лишь пояснительные иллюстрации. Все эти воспоминания я привожу здесь для того, чтобы через них попытаться проникнуть в тот бурлящий глубинный слой, который ревниво оберегает свой сложный внутренний мир от посторонних взглядов и даже от беспристрастного света дня; узнать его, судя по опыту, кто-то, может, и узнает, однако понять способен лишь тот, кто принадлежит к нему по рождению. Я к тому же хочу еще и защитить его.

Эта повышенная чувствительность и замкнутость не случайны. Люди пусты, если покажут хоть самую малость из того уклада, в котором они живут, будут вынуждены отречься от всего, даже от самих себя, настолько несовместима сложная структура их быта с другим, господствующим над ними строем. Это как бы теплый нижний слой в недрах грязевого вулкана, а вверху над ним свищет суровый, холодный ветер. Если человек и выделяется из этого слоя, то выделяется в течение одного-двух лет, и за это время он проходит все этапы развития: от первобытного человека, скажем, до помощника дворника; однако тот, кто остается, если и высунет наружу хотя бы мизинец, немедленно отдернет его, чтобы не отморозить. Этот верхний мир свиреп и подобен земной коре с остывшими и окаменевшими принципами и моралью, в которых, надо признать, почти нет уже жизни, осталась одна форма. Это опасный мир со своими законами, обычаями, частной собственностью, личной жизнью — кто может в нем разобраться? Для этого тоже нужно в нем родиться.

О частной собственности, например, — чтобы начать с самого важного — пуста составила, хотя проповедовать и не проповедует, свое особое мнение, резко расходящееся с предписаниями ныне действующего закона. Я не считаю себя вправе решать, какой из двух различных взглядов более правомерен, более человечен; первородным, во всяком случае, является пустайское толкование, оно консервативнее, древнее и сохраняет традицию некоего давнего сообщества, в котором понятия «твой» и «мой» ни в отношении земли, ни в отношении любви не были разграничены столь глубокими рвами, как ныне.

Пуста, целое царство площадью в несколько тысяч, а то и десятков тысяч хольдов, не делится на мелкие полоски. Зрелище совместно обработанных обширных пшеничных и ржаных полей, волнующаяся безбрежность уходящих к горизонту зеленеющих нив настолько сродни единому небосводу и морю, что при виде их неискушенная душа и впрямь ощущает лишь силу, благодать или своенравие и при отсутствии непременных и частых напоминаний склонна забывать, что земля обрабатывается совместно по приказу, а урожай идет на пользу одного человека.

Природа вообще платит скупо, в этом жителей пуст со времен Арпадов убеждает опыт; если человек не умирает с голоду, значит, дела его идут хорошо — этому его научили столетия. Кто уносит с земли пшеницу, из которой можно было бы испечь побольше хлеба, — глядишь, и на калач хватило бы, — град, татары, граф или его управляющий, — это не более чем частность. Словом, люди трудятся, обрабатывают землю и, если не протягивают с голоду ног, не очень-то спрашивают, почему им достается столь возмутительно мало. Однако же не так-то легко выбить у них из головы, что с землей, с которой они борются, имеют дело прежде всего они, что природа — это природа, то есть принадлежит всем. Такая уж у них наклонность, как очень правильно выразилась при мне однажды супруга управляющего, — продукты, проходящие через их руки, липнут к пальцам. И с ними следует обращаться, сказала эта дама, озарив меня очаровательной улыбкой, точно так же, как с пчелами: отбирать все, чтобы они продолжали трудиться. Если бы у них все было, они целыми днями бренчали бы на цитрах да загорали бы на солнце; им было бы все равно — пусть сорняк в сахарной свекле поднимается хоть до пояса. Вероятно, это так — если бы у них все было.

Но у них нет ничего, и они работают, а между делом, где только можно, крадут что ни попадя. Как выразился бы социолог, их поведением еще руководит некий атавистический клановый дух, внушающий им, что совместно добытое должно и потребляться совместно; дух этот, однако, с каждым днем слабеет.

Я же мог чувствовать его еще в полную силу. Чувствовал я, ежась, и силу другого уклада; я был уже сложившейся в основном человеческой особью, когда он взялся за меня и начал перекраивать на свой манер. С невинностью только что родившегося барашка собрал я, например, скошенную на соседнем огороде зеленую кукурузу, когда хозяин-шваб, у которого я жил, обучаясь немецкому языку, послал меня за кормом для скотины. Такая же кукуруза была и в его огороде.

После третьей затрещины я понял, что украл.

— Разве это не господское? — спросил я возмущенно.

Господское или графское, то есть общее, откуда все загребают охапками, прежде чем с бездумной расточительностью браться за свое.

Точно такой же инцидент повторился со мной в гостях у бабушки с дедушкой — я переловил голубей сельского учителя; потом у дяди — меня привел к нему однажды вечером сторож из чужого виноградника; потом на станции Вайта — я вошел в купе вагона вслед за родителями с огромным железнодорожным фонарем. Будучи учеником первого класса гимназии, я пытался увести с сельского пастбища живую козу, чтобы подарить ее даме своего сердца, которая души не чаяла в козах. К моему несчастью, когда я тянул за веревку свой строптивый трофей уже по нейтральной территории, от стада вдруг отделились два козленка и с отчаянным блеянием поскакали за матерью. Мало-помалу я просвещался.

Рост материального благосостояния нашей семьи может вызвать больше нареканий в нравственном отношении, чем обогащение любой вошедшей в историю семьи или семьи, поднявшейся в эпоху паровой машины лишь в силу того, что меньший результат меньше оправдывает, меньше освящает. Мой дед по отцу был пастухом, старшим овчаром. Кто хоть краем уха слышал, что означало это занятие в десятилетия Компромисса[63], тот, я уверен, уже заранее улыбается. Был он старшим овчаром у герцога Эстерхази. Потом — у арендаторов имения.

Какие соглашения на самом деле определяли права и обязанности и этой должности, узнать от него было невозможно ни мне, ни, думаю, самому герцогу. Когда его спрашивали об этом, он пускался в сложные объяснения, часами говорил о спаривании, о первой траве, о промывке шерсти, о ярке, о том, как овцы трясут хвостами, о поголовной вертячке. Под конец иной раз оказывалось, что у него нет ничего своего, что он «нищий батрак», а в другой раз, что, собственно говоря, все овцы принадлежат ему и только по доброте сердечной он загоняет пару-другую во двор замка. В действительности же дело обстояло таким образом, что сверх предусмотренного договором он получал еще некоторый прямой доход от роста поголовья. Первая отара, которую он, будучи еще молодым парнем, принял в хозяйство герцога, со временем приумножалась, и был период, когда под его началом служило пять-шесть подпасков. В иные годы в его отаре насчитывалось пять тысяч голов. Таким состоянием обладал разве только князь эпохи переселения народов.

Сколько овец могло быть у Арпада? К чести деда, скажу, что своей статью, широкой грудью он выражал не имущественную спесь, а величавость вождя племени, гордость свободы. Вот это было время! Из настриженной с отары шерсти он получал определенную долю. Требовалось докладывать, когда ягнились овцы. Для подтверждения падежа сначала нужно было предъявлять овечьи черепа, а позднее и шкуру. А еще позднее господа сообразили, что овец принято и доить, по вкусу пришлась им брынза, которая прежде считалась грубой мужицкой закуской. Мир угрожающе быстро портился.

Но к тому времени у деда уже был виноградник в соседней деревне, дом с участком в уездном городке, сын — в кругу чиновников комитатского управления, другой сын — в корчме, при собственном доме, дочь — в другой собственной корчме, еще одна дочь — за бондарем, третья дочь — за хозяином молотилки, и еще сын, и еще… бог знает, что еще у него было. Был у него даже свой алтарь с выбитым золотыми буквами его именем в церкви одного из ближних сел. Всего этого он достиг только благодаря бабушке, ибо сам был человеком мирным, натурой созерцательной, большим любителем мастерить что-нибудь дома, мурлыча себе под нос; всюду он устраивался с удобством: даже на толстого осла, пока у него был осел, он водрузил подобие кресла и восседал на нем, облокотившись правой рукой о голову животного. Так он ездил, так и проехался по жизни.

Эта ветвь семьи расцвела благодаря бабушке, которую дед называл почему-то мамкой. От нас, детей, он требовал, чтобы мы называли его старым тятей, а бабушку — родительницей — обращения столь нарочито простонародные, что если тогда язык мой и поворачивался произносить их, то теперь перо выводит эти слова с трудом.

Наша бабушка была высокой, почти на полголовы выше деда, смуглой женщиной с энергичным взглядом; родом откуда-то из Верхнего Шомодя, но, разумеется, тоже из пусты, принадлежавшей герцогу. Это она привнесла в нашу семью гренадерский рост и несгибаемую силу воли. Ее отец также был овчаром, но подробностей о нем я никогда не знал. Сама она иногда, правда, очень редко, вспоминала только одного своего деда, некоего Ласло Берчека, который был «богатырь на редкость» и повидал свет; совсем один, без охраны, он ежегодно возил серебряные талеры герцогу в Вену. Из всех моих предков, которых я не видел воочию, этот Берчек представляется мне наиболее ярко. Я воображаю себе его стройную фигуру, смуглое энергичное лицо, слышу его отрывистую речь. Представляю, как он выпрыгивает из седла у какого-нибудь заезжего двора и, поправив оружие, проходит к буфету. Бабушка говорила, что мой старший брат очень похож на него. Берчека зарезали в возрасте двадцати девяти лет 3 октября какого-то года восемнадцатого столетия — в этот день бабушка отмечала его память, как и многих других, постом и молитвами с утра до ночи, так как была чрезвычайно набожна. Нам, детям, тоже приходилось вместе с ней молиться и громко просить всевышнего о спасении души некогда убиенного Берчека, поскольку он без покаяния вошел, как мы надеялись, в чистилище. Такова сила традиций.

Что за женщина была родительница? Как уживалась с дедушкой? Я боялся ее. Лучше всего я запомнил, какие холодные были у бедняжки ноги, когда она лежала в гробу, — мы с двоюродными братьями и сестрами по очереди трогали их, чтобы она не ходила привидением.

Много времени спустя, когда, рассчитав свои дни с минутной точностью, дед проводил их в церковных песнопениях и алкогольном дурмане, он остановился как-то перед давильней и после долгого молчания медленно, с большими паузами, выжал из себя ответ на вопрос, вероятно, заданный ему лет пятьдесят назад:

— Предлагали мне девушку и из Дюлая, и из Пулы, одна уж и платок мне отдала. «Дочь овчара, как раз по тебе, Янош», — говорили. А я все-таки не согласился, потому как работник вроде меня не должен идти зятем в чужой дом — там он только портянкой тестя станет, — а должен иметь над головой свою крышу. Мог бы я жениться и на ком-нибудь покрасивше и побогаче Нанчи, да ведь она в девках могла пройти целый день пешком, чтобы только принести мне смену белья. Ни разу не пожалел я, что взял ее, — добавил он, внезапно вскинув голову, и уставился на меня мутными глазами.

К тому времени прошло уже десять лет после смерти бабушки. Тогда-то и услышал я впервые ее имя, и это простое имя вдруг превратило ее в живой образ — крепкую девушку с твердым характером и честолюбивую молодицу, неутомимую, бережливую хозяйку, которая была в семье головой.

На чем она экономила? Недавно мне в руки попал один трудовой договор деда, в котором указывалось, что за верную тридцатилетнюю службу его годовое жалованье повышается с пятидесяти до семидесяти форинтов.

Свою религиозность, далеко превосходящую простую набожность, бабушка привила и мужу, и детям. Она наверняка ни за что на свете не смогла бы пойти против своей совести. Не было такого соблазна, который побудил бы ее протянуть руку к чужому. Если она и протягивала к чему-либо руку, то могла делать это только со спокойной совестью, без сознания греховности своего поступка. Они с дедом жили в добром полудне езды от нас, на третьей пусте; после каждого посещения мы возвращались от них с богатыми подарками, потому и ездили к ним часто. Однако живого или резаного барана мы погружали в задок телеги и прикрывали сверху сеном в большой тайне уже при выезде из пусты. Боялись управляющего или старшего пастуха? Нет. Поступали мы так только из-за бабушки, душа которой не вынесла бы, если бы что-то с ее ведома было увезено из пусты. А вот в границах пусты — там она все, совсем как императрица, считала своим.

Властвовала она и над людьми: кузнецы, огородники, кладовщики, сторожа, слепо подчиняясь, приносили и делали ей за счет имения все, что она просила. Повелевала она не властью мужа, а, можно сказать, на демократической основе, потому что смогла убедить всех, что в этом ее призвание.

Не будь на их пути стольких препятствий, женитьба моих родителей, я думаю, никогда бы не состоялась. Но после того, как они впервые увиделись, все вокруг словно сговорились помешать им встретиться еще хоть раз — так мне передавали. С первой же минуты им пришлось преодолевать сопротивление окружающих; вместо того чтобы лучше узнать друг друга, они должны были выведать мысли и намерения несговорчивых родителей, будущих своячениц и золовок, чтобы так или иначе обойти запрет. Этот запрет, собственно, и сплотил их. Оба — и мать и отец, — поднявшиеся над миром стариков, ощущали себя уже новыми существами и хотели действовать по своему разумению. В этой борьбе была для них, вероятно, и некоторая отрада: в постоянном подтверждении того, что они совсем другие, не такие, как все. Их «большая любовь» не угасала, хотя они почти не встречались. Позднее о моей матери в семье шептались, будто бы, когда ей было шестнадцать лет, она пыталась покончить с собой, а отец даже поднял руку на свою родную тетку. Хотя они охотно рассказывали нам о своей молодости, об этом периоде, однако, никто из них ни разу не обмолвился: как все родители, они стеснялись и до конца скрывали от своих детей ту страсть, которая призвала этих детей к жизни. Наконец они все-таки соединились. О том, при каких обстоятельствах, можно лишь догадываться по тому, что отец увез мать неимоверно далеко, на край света — в пусту в комитате Сольнок, в Эзехалом. А возвратились они, когда обе семьи более или менее помирились, уже после рождения моего старшего брата, и поселились в Рацэгреше, почти напротив дома, в котором жили родители матери со своими детьми и все прибавляющимися внуками: остальные их дочери вышли замуж за местных парней.

Я потому рассказываю все это, что среди жителей пуст затяжная вражда такого рода — большая редкость. Здесь все едины и, если и поругаются иногда, быстро мирятся, притираясь друг к другу, как песчинки на дне реки. Но все-таки в чем причина, что две эти семьи, поначалу вроде бы потянувшиеся одна к другой, от первого же соприкосновения, подобно двум улиткам, отдернули рожки? Ведь и тех и этих манила одна цель — подняться. Деды до того были похожи, словно их лепили из одного теста, и судьба смело могла бы поменять их местами. Потом они подружились. Однако что же это за стена, которая и ныне, уже в третьем поколении, почти нерушимо высится между двумя семьями? Если взаимная неприязнь очень редко выливалась в споры, на первый план выдвигалась религия.

Религия в пусте? В пусте, где была наконец построена часовенка, да и то на средства арендатора-еврея? А богослужение совершалось не чаще раза в сезон, если вообще совершалось? Среди жителей пусты, которые в лучшем случае верили лишь в приметы да ворожбу? Правда, родители отца были фанатичные католики, зато родители матери были из числа тех кальвинистов, чья вера — должно же быть какое-то высшее существо или высшее начало, чтобы поддерживать в мире порядок, — мало чем отличалась от атеизма. Только ведь и братья отца привели в дом невесток, которые осеняли себя крестным знамением лишь для отвода глаз и, если заходила речь на эту тему, не скрывали своего мнения о священниках и святых таинствах. Слыша такие разговоры, бабушка, мать отца, только с улыбкой покачивала головой и закрывала глаза, поскольку не могла же она закрыть себе уши.

То ли дело у нас! Приезжая к нам, она привозила столько четок, сколько нас было в семье. За метр до порога она останавливалась и, сложив ладони, начинала молитву, косясь одним глазом на дверь, словно ловя момент, когда оттуда вышмыгнет черт. Мы молча вытягивались перед ней, как солдаты на смотре, и притворялись, что молимся, с нетерпением ожидая конца спектакля и понимая, что он разыгрывается специально для нас. Наконец она глубоко вздыхала и, держась прямо, величественно протягивала руку для поцелуя — она подсмотрела это, наверное, в замке у господ, — а затем, шествуя впереди нас, с высоко поднятой головой вступала в дом. Начиналась сущая пытка; молча переглядываясь, мы робко шли следом за нею. Почему мы чувствовали себя виноватыми? У нас на кухне и в комнате было гораздо больше порядка, чем у них в Небанде, но мать уже всего стеснялась. Бабушка бросала взгляд на украшения, сделанные из песка на земляном полу, и мы заливались краской. Она осматривала комнату, и, хотя воздерживалась от замечаний, мы с ужасом обнаруживали страшное упущение: на стене ни одной картины на религиозную тему (кроме вставленного в рамку маминого миртового венка, мы могли похвастать только копиями портретов короля Матяша и Ференца Ракоци да репродукцией «Избрание Арпада вождем»). После ее взгляда даже кружевные занавески на окнах представлялись нам вопиющими признаками разложения. Вообще, на что бы она ни посмотрела, этот предмет сразу же, как по волшебству, становился уликой против нас. Вероятно, так чувствует себя человек во время обыска в своей комнате.

А ведь, в сущности, она была очень сердечной женщиной. С той высоты, на которой она ощущала силу своего имущественного положения и положения своих детей, она взирала на нас вполне доброжелательно. Но это постоянное снисхождение, непрерывное прощение в конце концов стало раздражать. По-видимому, она и детей, всех, сколько нас было, считала живыми уликами, доказательствами любви нашей матери и непоправимого падения отца. Но с этим она уже примирилась и теперь, помолившись, подолгу не отрывала взгляда от красивого лица матери. Однако мать так и оставалась для нее чужой.

Она явно считала ее соблазнительницей, как почти все эгоистичные свекрови — своих невесток. «Мог бы Янош и другим чем заняться», — ханжески вздыхала она, и в словах этих был целый колчан острых намеков.

В детстве отец и в самом деле очень отличался от своих сверстников: был он скромен, прост, всем доволен и, по мнению многих, не приспособлен к жизни; стремление чего-то достичь, подняться, которое ему прививали, еще не проявилось в нем. Он ни за что на свете не хотел покидать пусту (это желание вновь возродилось в нем под конец жизни) и даже в школу, в ближайшую деревню, ходил из-под палки. Он не боялся учения — соображал неплохо, — а просто у него было такое чувство, будто за тополевой аллеей, обозначавшей границы пусты, любой мог отнять у него все что угодно, вплоть до сапог. Так выходило по его словам. Он хотел стать, как и его отец, овчаром. Но он еще только подрастал, а уж и дедушку-то держали старшим овчаром лишь для престижа: все больше земли распахивалось, отары таяли с каждым днем, дни старого хозяйства были сочтены.

Довольно долго отец слонялся по пусте без дела. Пристроили его как-то учеником к кузнецу, который и сам знал кузнечное дело не лучше, чем цыгане на краю деревни. Да к тому же и к ученику своему этот кузнец относился несерьезно: тот целыми днями мог шататься где угодно, и шатался везде, куда только тянула его все возрастающая любознательность. В конце концов то, чему он мог научиться в той кузнице, он усвоил. Кузнец из него получился не лучший, чем пчеловод, столяр или огородник (он позднее, когда у него уже было постоянное занятие, проводил свое свободное время по воскресеньям в изучении какого-нибудь, всякий раз нового, ремесла: сколачивал шкаф, вязал сеть, делал дудку, даже за коновальство брался охотно, а уж резать баранов был просто мастер). С такой умелостью и любознательностью он мог бы стать ключником, кладовщиком, а со временем, может, и старостой в пусте.

Когда в его семье впервые заговорили об этом серьезно, он, проявив действительно потрясающую предприимчивость, удрал из дома. В пусте в то время стали появляться сельскохозяйственные машины. Он жадно рассматривал их, вертелся вокруг, но прикасаться к ним могли лишь механики, сдавшие на то специальный экзамен. Как он им завидовал, считая их самыми важными в мире людьми, а ведь большинство из них не говорило, да из спеси и не желало говорить по-венгерски. Получить квалификацию можно было только в Пеште. Туда он и направился, сбежав из дома, и несколько недель спустя сдал экзамен на кочегара котельной, а потом и на механика. Несколько лет он служил в задунайских пустах, не задерживаясь, однако, в каждой более одного-двух месяцев; можно сказать, кружил вокруг родной пусты, шаг за шагом приближаясь к ней. Так случайно попал он в Рацэгреш, где как раз требовался помощник механика.

Родителям матери он не понравился. Особенно когда после пяти недель знакомства вдруг посватался к матери, не попросив в приданое ничего, кроме велосипеда, и прибавил, что нужную мебель он и сам смастерит! Был он веселым, любознательным парнем, но порой впадал в молчаливую меланхолию. Поэтому многие считали его гордым и заносчивым. Со своими родителями он не общался, хотя и гордился своим происхождением. «Сын небандского пастуха!» — в том, как родственники матери даже спустя десятилетия произносили эти слова, я неизменно улавливал насмешку. Молодой человек, он тогда хотел нравиться людям, производить впечатление. Но в Рацэгреше эти наклонности не почитались. Родители матери были пуритане и видели откровенность не в том, чтобы человек до дна изливал душу со всем, что есть в ней хорошего и дурного, находя к тому же в этом удовольствие.

Бабушка, мамина мама, пошла пешком в Небанд, чтобы предупредить старшего пастуха и его жену: лучше будет, если они отошлют куда-нибудь своего парня, который никак не желает отказаться от намерения жениться. Даже умышленно она не смогла бы нанести им более тяжкой обиды. Что они узнали о намерении их сына жениться таким путем, это еще куда ни шло, но вот что он, оказывается, еще и не нужен? И кому же? Семье какого-то презренного столяра? Какого-то пришлого мастерового? Было воскресенье, но бабушку даже не пригласили к столу.

Вероятно, отец был тороплив не только в выборе профессий, но и в принятии решений. После недолгого раздумья он уехал из Рацэгреша, «оставив слово за собой». Он вернулся к родителям. Семья уже тогда твердо встала на ноги, все сестры отца вышли замуж в деревне, братья, все без исключения, ходили в штиблетах. Только отец был «позором» семьи, человеком, о котором ничего путного не скажешь. Если им и не помыкали открыто, то в глубине души наверняка презирали; порой он замечал это и сердито протестовал против того, чтобы им вертели как угодно; ему «каждый хотел давать советы», даже младшие сестры; у одной из них уже был запломбирован зуб, и это дало ей на всю жизнь большую самоуверенность и сознание того, что ей есть что сказать. Палку перегнули тем, что решили сами его женить, и подыскали богатую невесту, дочь одного овчара. (Я знаю ее. Когда мне было лет восемь — десять, бабушка по отцу на какой-то ярмарке схватила меня за плечо и подвела к толстой женщине: «Поздоровайся с тетей Жофи: ведь она чуть не стала твоей матерью». Я удивленно уставился на высокую, как каланча, женщину, а она подхватила меня на руки и засыпала вопросами и поцелуями, совсем как кровная, близкая родственница; мы пробыли вместе недолго, но все это время я доверчиво и искренне тянулся к ней.)

Когда стало известно о намерении женить отца, родители моей матери тоже решили выдать ее замуж, благо в предложениях недостатка не было: семья пользовалась доброй славой. Тогда-то якобы мать и попыталась наложить на себя руки. Отец явился в пусту и вел себя так обходительно, так почтительно, что родители матери, которые в принципе не собирались портить жизнь своей дочери, протянули ему руку и признали его женихом.

Как-то, спустя месяц, а может, и два, когда мать пришла за водой к колодцу, с ней заговорил незнакомый человек, якобы «из других краев», и спросил, кто она такая. Разговорились. Это был мой дедушка по отцу, овчар. Но как ни приглашала его мать, он так и не согласился зайти в дом будущего свата. «Слушай, дочка, я принес с собой десять форинтов, думал, понравишься — дам тебе как обручальный подарок», — сказал он и сунул в руку матери двадцатикроновую золотую монету. Мать взяла деньги и разрыдалась, словно в библейской сцене, так полюбился ей этот человек. Некоторое время они стояли молча. «Возьми-ка и остальные, — проговорил наконец дедушка, — ведь, по правде, я принес двадцать форинтов. Только об этом, дочка, никому ни слова!» Мать так никогда и не разменяла эти деньги; пожертвовала их на алтарь отечества в 1915 году во время движения «Золото — за сталь!».

Мать была красива свежей девичьей красотой, с лицом несколько монгольского склада, с кожей чистой и нежной и невинным, как у ребенка, взглядом. Мы сызмала привыкли, что люди незнакомые принимали ее за нашу сестру: зная заранее, что так будет, мы без устали хохотали; и она сама становилась ребенком душой, настоящей нашей сверстницей. Ее уже нет в живых. Иной раз, листая какой-нибудь иллюстрированный журнал, я просто замираю при виде «Шаркёзской молодицы» или «Женщин у храма»: это ее глаза смотрят на меня, ее улыбка играет на чужом лице, как будто отдельные черты продолжают жить самостоятельно; нередко и все лицо поразительно похоже, словно она не в могилу сошла, а переселилась куда-нибудь на юг комитата Толна, где, насколько мне известно, у нее не было даже дальних родственников.

Отец, который вообще-то любил похвастать — он умел радоваться любому пустяку, носился с ним, воображая, что все на свете разделят его радость, — надо полагать, ввел молодую жену в дом своих родителей, распираемый гордостью. Хотя сам он и немногого достиг, однако у кого из его сверстников была красавица жена, такая нежная, такая умная? Он чувствовал себя вознагражденным за все. Неуклюжие небандские золовки и волкодавы-девери подозрительно обнюхивали молодую хрупкую невестку, чуть не тая при этом от любезности. Судьба матери определилась.

Обо всем этом я знаю по весьма разноречивым слухам. К тому времени, когда я начал соображать и наблюдать, безмолвное сражение между двумя семьями уже разгорелось вовсю, и я считал это таким же извечным и естественным, как то, что сутки состоят из двадцати четырех часов и делятся на две части: днем светло, а ночью темно. Две семьи были просто неспособны понять друг друга, они были из разного материала — это я уяснил, и мне и в голову не приходило доискиваться причины и уж том более способов устранения. Каждая семья представляла собой целую страну со своими обычаями, населенную совершенно несходными расами; я мог бы даже точно указать географические границы. Например, Шимонторня и Игар, где жили родственники отца, относились к Небанду, а на север и восток отсюда простиралась зона родственников матери. И небо над ними, разумеется, было не то же самое. Одно было полно мучеников и святых угодников, здесь из-за облаков выглядывали херувимы, а ночью при луне святая Цецилия играла на скрипке; с другого же неба на огороды лишь трезво шел дождь или светило солнце. Мы сами были где-то на стыке этих двух миров.

От двух противоположных полюсов исходили свои особые мнения, свои намерения, свои сплетни. И в этом, пока все циркулировало лишь в собственной замкнутой цепи, не было беды. Но две эти цепи не были изолированы, между ними была живая связь, и здесь-то, в местах контактов, все чаще и чаще сыпались, шипя и сверкая, искры. Где бы ни сталкивались противоположные мнения, предохранитель выбивало в конечном счете не у них, а у нас, в нашей малой семейной цепи. Мы всегда жили в напряженной атмосфере предгрозья, полной запаха уже сверкнувших молний, и непроизвольно приспосабливались к такой обстановке.

Повторяю, прежде всего было неладно со спасением души, главным образом нашей, детской души. Все мы были католиками. Это значило многое. «А ну-ка, скажи мне благовещенскую молитву», — обращалась ко мне, выделив меня из семейного ансамбля, бабушка и, прежде чем я успевал слово сказать, бросала многозначительный взгляд на сына. В самом деле, ни о каком благовещении я и понятия не имел. Мать краснела и в беспомощности своей смущенно, словно прося извинения, улыбалась. Католических молитв она и сама не знала, хотя получила от свекрови в подарок прекрасный молитвенник в костяной обложке, в котором была такая уйма молитв, что, если она и выучила две-три наугад и заставила нас тоже вызубрить их, все равно никогда не могла бы отыскать нужную. Отец хорошо знал эти молитвы и, хоть сам не упражнялся в них, ожидал, что дети его будут их знать. Он полагал, что так требуют правила приличия. Его религиозность, если он вообще когда-либо задумывался над этим, тоже основывалась на принципе «как знать». Но независимо от того, верил он сам или нет, он, как всякий отец в те времена, почитал своим отцовским долгом воспитывать детей в вере. Прежде всего из утилитарных соображений. Ибо, если люди не будут никого бояться, они непременно начнут красть и грабить, и что тогда станет с миром? В те времена и сами священники, доказывая существование бога, прибегали прежде всего к аргументам такого же административного свойства. Семейный совет, то бишь бабушка, постановил, что дети должны более или менее продолжительное время проводить в Небанде или в Озоре, куда уже начали проникать родственники отца из пусты и где была настоящая начальная школа, не то что в пусте. Сперва наша мать обрадовалась этому решению, как радовалась всему, что могло расширить знания ее детей. Но позднее у нее появились все основания по-своему противиться ему.

В Небанде нас подвергли несколько облегченной процедуре изгнания бесов. Затем посвятили в веру. Не в католическую, как я сам тогда думал, а в пустайскую, которая кое в чем отличалась от первой. Я выказал большую способность к ее усвоению. Передо мной раскрылся прекрасный мир сказок. Дома, у родителей, мы почти не слышали сказок: по убеждению бабушки, маминой мамы, сказки годились лишь для запугивания детей. Если же дети, согласно другому ее основополагающему принципу, были заняты таким полезным трудом, как, например, лущение фасоли или изготовление из тряпок половиков, которому разговор не мешал, она рассказывала в назидание нам о своей жизни в прислугах, а позднее, когда уже состарилась, все чаще о том, как они с дедушкой познакомились.

В Небанде, на кухне, меня встретил Христос, полуголый, в толстой позолоченной раме; безо всякой видимой опоры он с зияющей раной в боку парил в воздухе над собственной могилой. Он возносился в небо, к отцу своему, изображенному в виде огромного глаза в цветном треугольнике. Я мечтательно уносился вслед за ним в пьянящий мир чудес; вскоре после проповедников и проповедниц состоялось мое знакомство с чертями, драконами и ведьмами. По вечерам за порогом витали призраки. На рацэгрешском водопое в колодце водились одни только лягушки, зато из небандского (особенно когда я, уже дома, вспоминал все задним числом) высовывался водяной. Что бог все видит и всюду присутствует, это я и впоследствии еще долго понимал с оговоркой; в Небанде. Это был волшебный край. В Небанде по ночам бродили чернокнижники; корова доилась молоком с кровью, конечно же, предвещая войну; выездной кучер посреди загона со всего маху запускал в небо топорик, отгоняя град. В споре, между двумя ругательствами, кумушки Небанда успевали помянуть дорогого Иисуса, причем лица их на мгновение благоговейно светлели, как у человека, поднявшегося из темного подвала на улицу в яркий солнечный день.

Церкви в пусте не было, и в Озору к обедне ходили одна-две молодые незамужние женщины, да и те довольно редко, только в хорошую погоду. Однако это нисколько не умаляло их набожности.

Почти каждый день, когда начинало смеркаться, у бабушки на кухне усаживались три-четыре старушки. Действительно ли жажда веры приводила их туда или только желание подольститься к бабушке, у которой они часто просили взаймы то мучки, то соли? Или за стопкой палинки, которой их угощала бабушка, они хотели посмаковать всегда и всюду одинаково сладкие сплетни? Устроившись на низеньких табуретках возле огня, свет которого в сгущавшихся сумерках становился все ярче, они тихо беседовали или напевали бесконечные псалмы, луща кукурузу, которую бабушка подкладывала им не только затем, чтобы получить от их присутствия какую-то пользу, но и для того, чтобы дать занятие их рукам: привыкшие к постоянной деятельности старые руки могли занеметь без дела. В такой вот школе я и должен был усваивать слово божье. Они тоже все знали: будучи осведомлены, вероятно, в подробностях об истории моих родителей, они могли знать и о том, зачем я к ним попал. Я был гибнущей душой, и по призыву бабушки они охотно взялись за мое спасение. Кто не любит учить? Они наперебой вливали мне в душу все, что за пятьдесят — шестьдесят лет накопилось в их душах о вере, чудесах, загробном мире и потусторонних силах. Они занимались мною и днем; особенно благоволила ко мне одна из них, тетя Мари. Само собой разумеется, мое воспитание очень скоро пошло по опасному руслу. Библейские слова девы Марии в моем воображении мешались с теми, которые она сказала жене пастуха из Кулы, явившись ей на вершине дерева в тамашском лесу. Исповедная молитва путалась в моей голове с той, которую нужно читать над нарывом. Ведь разве не святого Иосифа упоминала тетя Мари, даже когда бросала в кружку с водой три раскаленных уголька? Если они тонули, значит, действительно сглазили ее внука, корову или хотя бы тутовник возле их дома, а если всплывали, тогда — нет. (Вот только они никогда не всплывали.) А то еще, вылив расплавленное олово в воду, тетя Мари в застывшей фигурке неопровержимо узнавала человека, который навлек на ребенка падучую.

Бабушка тоже сажала курицу на яйца только в полдень, под доносящийся издалека колокольный звон, или же когда свинопас гнал свое стадо, но при этом яйца надо было вынимать из какой-нибудь старой, обтрепанной мужской шляпы. В пятницу (в «кривую» пятницу, а что это значит, я и сейчас понимаю не лучше, чем тогда) она ни за что на свете не посадила бы курицу на яйца, так как тогда все цыплята родятся кривоногими.

Троицу встречали не только с христианским благоговением, которое приличествовало такому большому празднику, но и с бутылкой дождевой воды, набранной в день святой троицы: умывшись этой водой, похорошеешь, особенно если после умывания еще выпьешь красного вина. Новой кошке и у нас дома показывали зеркало, чтобы она, привыкая к новому месту, думала, что в доме, кроме нее, есть еще кошка, и искала ее.

Но все это были пустяки по сравнению с тем, что знали небандцы. Одна девица принесла тете Мари дикого голубя, и та вырезала у него сердце, высушила и размолола в порошок — оказывается, таким порошком можно приворожить парня. Завязку от его штанов и волосы тетя Мари закопала под берегом, подобрав землю потяжелее, чтобы парня сильнее тянула любовь к той, которую она взяла под свое покровительство. Что сказать еще? Сестра тети Мари взяла кусок глины со следом ноги своего ненавистника, завернула в тряпку и повесила в дымоходе: от этого его будут мучить колики в животе до тех пор, пока след его будет в трубе; подозреваю, что след и поныне там. Как-то мне велели обрызгать святой водой кровать одной роженицы — для этой цели нужен был мужчина как раз моего возраста. В Небанде знали всё. Хочешь отделаться от надоевшей тебе зазнобы — воткни три булавки там, куда она ходит по малой нужде. От бородавок лучше всего помогает кусочек веревки, на которой опускали в могилу гроб. Всякий раз я уезжал из пусты, обогащенный новыми знаниями. Восьми лет я уже знал, что женюсь на дочери человека, носящего военную форму, и что у меня будет трое детей.

Я много молился и возвратился в Рацэгреш, как Георгий Победоносец — в полной готовности к сражению. Я решил пожертвовать собой, в голове у меня зрел план обратить в истинную веру всю мамину семью, которая, по убеждению небандцев, неудержимо катилась вниз, прямо в преисподнюю. Как меня встретили? С высокомерием? Да никак.

Дедушка протянул мне руку для рукопожатия (чмоканье в щеку он считал слишком женской, а целование рук — барской манерой), кротко взглянул на меня и с засветившейся в глазах улыбкой спросил: «Что это такое у тебя на шее, сынок?» И не было в этом вопросе ни издевки, ни удивления, ни даже любопытства, но он поразил меня прямо в сердце. Я убежал подальше и молча сорвал с себя медальончик с девой Марией, который в Небанде в чрезмерном рвении сам выпросил в качестве талисмана от огня геенны: ведь и там такие безделушки носили только девочки.

Меня поражало и смущало то равнодушие, с каким семья матери относилась к вечным мукам, ожидавшим грешников в аду. Как-то за ужином в их доме я вдруг разволновался, мне захотелось громко и отчаянно крикнуть, как кричат человеку, идущему по краю пропасти: «Дедушка! Ведь вы в ад попадете!» Но я молчал и не мог слова вымолвить, как бывает во сне. Как во сне было и все, что я видел вокруг себя, и эта невероятная дерзость бабушки и дедушки. В то время мать, явно запуганная небандцами, не желая обременять свою душу ответственностью за судьбу мужа и на том свете, готовила пищу, соблюдая требования поста, насколько вообще могла ориентироваться в запутанном лабиринте церковных предписаний на этот счет. Во всяком случае, по вторникам и пятницам мы решительно воздерживались от мясного, в чем, собственно, не было особой жертвы, поскольку мяса мы не ели и в прочие дни, разве что в воскресенье, да и то если были отходы после убоя свиньи. А тут, в третьем от нас доме, дедушка, ухватив двумя пальцами большой кусок сала, спокойно нарезал его ломтиками, а затем, разгладив усы, принимался поглощать лоснящиеся белые кусочки — воплощение смертного греха. В ужасе смотрел я на это оскорбление господа, с трепетом ожидая, как дедушка либо вспыхнет, охваченный серным пламенем, либо кусок застрянет у него в горле — таково было одно из устрашающих чудес, о которых я немало наслышался и от святых отцов. Я тревожился, боялся за него потому, что любил его больше, чем всех небандцев, вместе взятых. «Ничего, с годами это у тебя пройдет», — сказал дед, когда я во время одного спора о вере, будучи вынужден сделать признание, несколько вызывающе заявил, что я католик. Я рассказал деду обо всех тех грехах, что приписывались в Небанде таким, как он, еретикам. Он выслушал меня с интересом, но, помнится, особенно возражать не стал. «Мужичье», — сказал он, и в душе я был согласен с ним, хотя небандцы были в десять раз богаче его, в их семье уже тогда были самостоятельные мастера и даже один чиновник комитатской управы.

Однако остальные реформаторы из маминой семьи оружия не сложили. Некогда утонченные религиозные аргументы к этому времени загрубели, как в эпоху пророков. Спор о непорочном зачатии выродился в непристойности, разногласия отвлекали спорящих от самой святой Марии, они говорили о ней с насмешкой, неуважительно: она принадлежала католикам! Некоторое время я молчал, затем как-то незаметно перешел на их сторону. И в следующий раз прибыл в Небанд снова язычником. Даже хуже, чем язычником, — вероотступником. И сколько понадобилось уговоров, заклинаний, запугиваний, гневных выпадов, пока не отмыли меня начисто, пока мое душевное равновесие не восстановилось и я склонился на сторону Небанда! Подобно стрелке весов, колебался я между двумя пустами, а мои поездки в Небанд между тем все учащались. Я стал жить двойной жизнью — но понял это, когда уже невозможно было что-либо исправить. В этой тяжбе «чья возьмет» были раздвоены не только мои привязанности, но и все мое поведение, мои мысли. Эта рана часто дает о себе знать и поныне. Меня учили, что обе противоборствующие стороны могут быть правы, что я должен понимать и учитывать мнение обеих сторон, в результате чего я чувствовал себя в лабиринте. Меня невольно воспитали в духе истинного христианства, приучили к тому, что можно любить и врагов. Перед боем мне всегда приходится сражаться с самим собой.

Небандцы жили только верой и будущим. Эти шоры закрывали обзор и слева и справа, чтобы они не сбились с пути, не тревожились понапрасну и не превратились с опасной внезапностью из тяглового скота в людей. А семья матери по мере своего подъема ориентировалась на будущее, не теряя из виду прошлого. Членов ее занимали и такие вещи, в которых они не были прямо заинтересованы и без которых спокойно могли бы прожить. В духовном отношении эта семья формировалась и развивалась, активно взаимодействуя с внешней средой, подобно попавшему на солнечный свет микроорганизму. В семье матери имели понятие о родине и едва ли не решались высказывать свое собственное мнение по политическим вопросам. Правда, если и проникала в такую среду, подобно метеориту из межпланетного пространства, какая-нибудь более или менее значительная идея, то обычно с пятидесяти-шестидесятилетним опозданием и тут же, окаменев, превращалась в идола. Так, например, в семье матери скорбели по случаю арадских казней[66], непримиримо ненавидели Габсбургов. В Небанде же и ведать не ведали о том, что, кроме пусты, есть еще родина, что и марево над пустой — это тоже родина.

На чьей же стороне была правда? Усвоив в надлежащем порядке, на какое имя мне следует откликаться, кто мои родители и кто я сам, а именно сын батраков, я узнал наконец, что я еще и венгр. Эту особую, полученную в придачу утешительную причастность открыла мне семья матери, хотя, разумеется, тоже по-своему.

Та разновидность родины, которую познают эти люди, к сожалению, всюду означает одну лишь преемственность традиций — прошлого, к сиянию которого каждый примерно в равной мере может считать себя причастным. Кое-что о прошлом им было известно. Отцу матери в 1848-м было четыре года, он помнил казаков, проскакавших по его родной деревне, чтобы растоптать свободу. Дедушка сожалел об этой свободе. В его глазах подавление освободительной борьбы было тем великим «если бы не», тем крайним поворотом, тем решением слепого рока, без которого всё на нашей земле, в том числе и судьба бедняков, возможно, сложилось бы иначе. Дедушке по отцовской линии в 1848-м было семнадцать. Я уже слышал о детях — героях революции. С волнением ждал я очередной поездки в Небанд, чтобы попросить его рассказать, что он делал в тот великий год.

То время он провел в тамашском лесу. «Забирали в солдаты тогда и венгры, и немцы, — проговорил он неуверенно, наконец нащупав в своей памяти годы, о которых я расспрашивал. — Вот мы и ушли в лес. Пекли там себе хлеб: мучки-то мы с собой прихватить не забыли».

Всю освободительную войну и последующий за ней смутный период он провел в лесу, в весьма приятной компании. Некоторые эпизоды из той жизни он и через шестьдесят лет вспоминал с улыбкой. Они строили себе шалаш, охотились с топором на диких кабанов. Никто не мог так вкусно приготовить мясо в котелке, как наш дедушка. Выставляли стражу со всевозможными способами сигнализации об опасности. По ночам пробирались в пусту. Однажды вышибли из пусты целый отряд жандармов. Глаза у меня загорелись, значит, они были бетярами?

Нет, бетярами они не были. Хотя, несомненно, именно из таких людей в силу несчастливых случайностей выходили бетяры, и, столкнись они с подобными случайностями, они тоже стали бы бетярами. Но они были мирные пастухи, не гнушавшиеся даже откармливанием свиней желудями в лесу. Боялись ли они солдатской жизни? Нет. Дедушка просто не хотел уходить в «чужие края»; если бы сражение организовали там, в другом конце пусты, он охотно принял бы в нем участие. Гёргею он тоже готов был помочь, но, к сожалению, прибыл поздно, и ему пришлось повернуть обратно. Две зимы он провел в лесу, но какие именно — сказать не мог, потому что понятия не имел о том, когда вспыхнула освободительная война, да и вообще не знал, что она началась. О хорватах он знал только, что их можно гнать. В лес он входил у Домбовара и, поскольку таким парням, как он, то есть пригодным под ружье, небезопасно было и два года спустя появляться в пусте, выходил уже с другой стороны, у Озоры, откуда была родом его мать. «Потому что для овчаров земля тогда была всюду одна, они сватались иной раз за девушек из самых дальних областей, не то что батраки или „прилипшие к земле“ крестьяне». Он нанялся пасти овец в Небанде. «Я и там был такой же пастух, как и в Ностанье, и в Дюлае». Туда он уже не возвращался, даже чтобы погостить у родителей. Они сами, когда состарились и больше не могли служить в тамошнем имении, перебрались к нему. «А ведь там осталось девять братьев и сестер». (Позднее, побывав в тех местах, я пытался их разыскать, но никого не нашел.)

Все это он рассказывал весьма бесстрастно: ему и в голову не приходило, что, скрываясь в лесу, он проявлял либо трусость — когда вербовали представители правительства Кошута[67], либо храбрость — когда рекрутировали императорские власти. Вербовщики враждующих армий ездили по деревням чуть ли не следом друг за другом, и положение труса-дезертира сменялось положением героя чуть не каждую неделю. Дедушка отсиживался в лесу не раздумывая, просто считал все это господским делом; он уже тогда отказался от попыток разбираться в такого рода вещах.

Это был трезвый человек, образец так называемого рассудительного венгра. Мысли свои он выражал с такой леденящей объективностью, что они превращались в почти осязаемые предметы, как, скажем, тарелка или дудка; в них нельзя было сомневаться, можно было только рассматривать. Он охотно мог беседовать хоть по нескольку часов кряду, однако слова человека, с которым он был не в ладах, отлетали от него как от стенки горох. Идеи он не воспринимал, только опыт. Замыслов или догадок у него не было, были одни переживания. Он ни в чем не соглашался с дедом по материнской линии, однако, совершив великое, истинное «предательство», возмутившее всю его семью, мог подолгу беседовать и с ним. Дело в том, что дед совершенно неожиданно стал на сторону нашей матери. Даже я помню, как в Небанде он в присутствии всей семьи, перед лицом своих многочисленных дочерей и снох спокойным голосом вдруг заявил, что все они, вместе взятые, не стоят одной нашей матери. Все так рты и разинули. Прошло десять лет, потребовалось десять лет внимательного наблюдения, прежде чем дед окончательно определил свое отношение к матери. Но уж тогда он не поленился пуститься в путь и, проскакав полдня, под вечер явился к нам. С той поры он каждую неделю навещал нас.

«Что стряслось с этим пастухом?» — проворчал отец матери, когда после первого посещения сват запылил по дороге, изо всех сил стараясь, чтобы его одноглазая серая кобылка бежала рысью хотя бы те минуты, что мы смотрели ему вслед. В каждом шаге небандцев дед по материнской линии подозревал какой-нибудь подвох. Когда же сват приехал во второй раз, он тоже пришел к нам, словно хотел присмотреть, чтобы тот не прикарманил чего. Так начиналась их дружба. Вскоре небандский дед решился и на другой шаг: посетил родителей своей снохи, переступил их порог. Но чаще всего они устраивались за домом в садике, значительную часть которого занимала пасека, обеспечившая деду существование позднее, когда он уже состарился и не мог служить. Гость стягивал с ног огромные сапожищи и получал шлепанцы. Завязывалась беседа. Порой к ним подлетала пчела и всякий раз, без исключения, кружила над нервно отмахивающимся гостем, словно почуяв в нем чужого. Хозяин снисходительно улыбался: пчелы никогда не жалили его. Он во всех отношениях чувствовал свое превосходство.

О чем они разговаривали? Овчар делал обстоятельнейший доклад о том, как хлопотно, например, истреблять у овец кишечных паразитов. А отец матери, ничуть не короче, рассказывал о жизни дюлаварских крестьян в пору его молодости. Вообще каждый рассказывал о таких вещах, в которых другой всю свою жизнь не видел ни малейшего проку. Но они внимательно слушали друг друга и даже задавали вопросы, если что-либо было недостаточно ясно. Иной раз невольно говорились и обидные для собеседника слова; например, гость, характеризуя кого-то, сказал: «Честный был человек, хотя и кальвинист». Хозяин-кальвинист кивал головой, и разговор продолжался как ни в чем не бывало.

А ведь именно религия была единственной областью, где иной раз сталкивались лбами. Но и здесь они умели разойтись мирно. Нередко приходилось высказывать друг другу весьма жесткие взгляды, но это всегда делалось спокойно, в безличной форме — так на переговорах двух враждующих сторон парламентеры высказывают лишь то, что им поручено, держа при себе свое личное мнение. Дедушка по отцу, например, стихийно считал страну собственностью католиков, к которой лишь в позднейшее время каким-то образом примазались реформаторы. Дедушка с материнской стороны высоко вскидывал брови: «Что такое?!» — и заводил кальвинистскую песню, в которой, как известно, примерно с таким же правом утверждается прямо противоположное. «А Кошут? А Петефи и Янош Арань, а Чаконаи, Бержени, Кёльчеи, Томпа, Йокаи, Кальман Тиса, Дежё Силади, Миклош Барта, да еще…» Как удары молота, сыпались на голову гостя имена, большинство из которых дед запомнил специально ради аргументации, тщательно выписав их из какого-то церковного календаря. Или все это не венгры? Да в этой стране всякий мало-мальски стоящий человек — протестант! Побежденный Небанд слушал хлопая ушами, он ничего не знал о перечисленных знаменитостях, но и тут подозревал подвох… Он отпивал сомнительной палинки, которую варил сам хозяин по рецепту журнала для пчеловодов из гвоздики, сока хрена и сбродившего меда; и от этой палинки с очень странным вкусом еще более терялся и искал другую тему для разговора.

«Вот когда я попал в Тоти…» — наугад вытягивал он из запутанного клубка памяти первую попавшуюся нитку и спасал положение — часа на два поле боя оставалось за ним.

На эти беседы в качестве слушателя допускался и я. Мой взгляд, как испуганная пичужка, перепархивал с одного лица на другое; общая судьба сделала эти два старых лица удивительно похожими. Я ждал, когда деды наконец схлестнутся и, как ангелы — воины веры, ради меня сразятся в духовной борьбе. Но мне недоставало смелости вмешаться в их разговор, подтолкнуть их на более решительную защиту своих позиций. Я смутно чувствовал, что нечто более важное связывает их и стоит над их религиозными разногласиями, над самим адом и раем. Однажды речь зашла о паломниках. «Нет, сват, не мужское это дело», — махнул рукой отец матери, и сват-изменник согласно закивал головой. Да, оба они были мужчинами.

Как все старики, они воскрешали в памяти отдаленное прошлое. Я постоянно торчал возле них и впитывал в себя их слова, так что рассказанные ими истории, всегда более яркие и более характерные, чем действительность, врезались мне в память прочнее, чем реальные события детства. Например, о том времени, когда через пусты прокладывалось полотно железной дороги Будапешт — Фиуме, я знаю столько забавных приключений, что долго мне казалось, будто все это произошло при мне. Пора молодости моих родителей, 90-е годы, теряется для меня в тумане, зато в периоде, предшествующем Компромиссу, я ориентируюсь довольно хорошо; не заблудился бы я и в Капошваре 60-х годов, куда небандский дед однажды пригнал на убой двадцать четыре барана и на полученные за перегон деньги гулял целую неделю в компании свинопасов из Укки… Вот почему я иной раз чувствую себя втрое старше, чем есть на самом деле.

Прошлое, конечно, всегда было лучше настоящего. Сначала я слушал стариков с восторгом, потом — с некоторым сомнением, с обычным для молодежи чувством собственного превосходства, потом — вновь соглашаясь с ними. Прошлое, о котором вспоминали они, действительно было лучше.

Ведь и в самом деле: сколько, например, рубах теперь у молодого батрака? В сундуке небандского деда, когда он женился, было шесть простых широких штанов и шесть отороченных бахромой, шесть рубах с широкими рукавами. Сверх того, было там две пары сапог, топорик из серебра да еще шуба, такая, что и сейчас была бы хороша, если б не сгорела вместе с колодезным журавлем, на котором висела, когда в него ударила молния. А как питаются сейчас жители пусты? Во времена деда женщины носили мужьям обед в поле в корзинах, таких тяжелых, что еле удерживали их на голове. В одиннадцать утра от батрацких домов в поле отправлялся целый караван женщин. Овчарки за версту чуяли аппетитный запах жаркого, приправленного красным перцем, струившийся среди тысячи полевых запахов. Тогда ведь все было. Рыба и та была. «Только бедных тогда не было». Нищий ездил в повозке. Не было еще керосина, потому что за него полагалось платить деньгами. Ну а денег и тогда не было.

Впрочем, откровенно говоря, не особенно-то в них и нуждались — такие были все господа! Деда такая жизнь вполне устраивала. «Вот оно какое было это крепостное право», — говорил он мечтательно, печальным покачиванием головы выражая скорбь по ушедшему времени, которое, по его счету, закончилось в 80-х годах. Все это сбивало меня с толку. Почему дед не радовался отмене крепостного права? «Да-а! Славное было время!»— вздыхал он и рассказывал про веселые зимы и лета, которые, как я, к великому своему удивлению, установил, приходились на годы жесточайшего национального гнета. «Разве вы не получили свободы, дедушка?» — спросил я. Дед удивленно уставился на меня. О завоевании свободы печати ему ничего не было известно. И даже отмена барщины, оброка и десятины мало его интересовала.

Когда произносилось имя Кошута, сердце у деда, как у любого другого жителя пусты, не билось чаще. Кошут, 1848 год, свобода — все это в глазах обитателей пуст было делом жителей деревень, так же как и выборы депутатов, сторонники которых, разъезжая по селам, иной раз с громкими песнями проносились и через пусту, размахивая трехцветным национальным флагом и баклагой с вином. Правда, ведь и Кошут про них забыл. Да и вообще о них все всегда забывали — это было в порядке вещей. Про них забывали не только отцы отечества, но и ученые. Вот почему «достоверных» сведений об их прошлом, естественно, еще меньше, чем о настоящем. Откуда они взялись? Тут я не мог больше довольствоваться рассказами стариков, которые только и могли сказать о своих дедах, что «совсем нищий был, бедняга, упокой, господи, его душу», и чаще всего даже не знали, где покоятся кости бедняги.

Об освобождении крепостных у меня тоже долгое время сохранялось примерно такое же представление, как о венгерской нации вообще. Произошло это где-то далеко-далеко, в каком-то счастливом краю, и, уж во всяком случае, не там, где жил я. Бывшие крепостные получили землю, стали сами себе хозяева, свободные граждане нашей страны…

Как же все-таки вышло, что все вокруг, насколько хватает глаз и воображения, вся земля принадлежала какому-то незнакомому, еще более таинственному, чем средневековый сюзерен, господину, посланники которого лишь изредка наезжали в замок четверней? Люди отупело гнули спину, ломили шапки и ничуть не походили ни на независимых, ни на свободных… Этих-то почему не освободили? Взволнованно принялся я отыскивать ошибку и с трудом добрался до нее. То, что я понял, понято мной по большей части инстинктивно, почти никаких конкретных указаний или источников я не нашел. Люди пуст и прочее батрачество, подобно скрытому потоку в горах Карст, появляются в венгерской истории совершенно неожиданно, вызывая удивленно, и, надо признать, неприятное удивление. Описал ли хоть кто-нибудь их историю — историю половины всех тружеников нашей земли? Я, во всяком случае, не знаю такого человека. В течение ряда лет я просмотрел множество замечательных книг и лишь очень изредка в полумраке придаточных предложений нападал на едва заметные следы. Я также спрашивал выдающихся экономистов и социологов и выяснил, что они не знают о прошлом, да и о настоящем этой прослойки населения и столько, сколько знаю я, а в моей памяти лишь случайно сохранились отрывочные сведения. Вот почему я не удивлюсь, если эта книга окажется в руках читателя первой работой, пытающейся дать более или менее общее обозрение, — я говорю это в оправдание погрешностей почина.

Старостой в пусте был дядя Фекете, старшим батраком — дядя Мозеш, первый возчик — дядя Ференц… Рядом с членами нашей семьи прежде всего их фигуры встают на утреннем горизонте моего детского сознания, огромные, упирающиеся головой в самое небо. Они склонялись над моей колыбелью — у меня была колыбель, раскачиваемая с помощью хитроумного педального приспособления, изобретенного и изготовленного моим отцом. Когда я поднимал глаза вверх, к небу, их загорелые усатые лица склонялись надо мной, их широкие, как лопаты, ладони тянулись ко мне, готовые ласково погладить по головке или дать затрещину. Они были вхожи в наш дом, а также гуменщик дядя Иштван Надь, ключник и вся многочисленная семья Тотов с нижнего хутора, считавшаяся нам почти родней на том основании, что их дед тоже был овчаром. Это была аристократия пусты.

Сквозь годы испытаний они вели хозяйство имения, как корабль. Непрестанно гикая, без конца заглядывая в подвалы и на чердаки, днем и ночью бдительно следя за порядком отовсюду, даже со сторожевых вышек. Господа управляющие менялись, хозяева и арендаторы тоже, они же не менялись никогда. Они родились здесь, в пусте.

Их должности переходили от отца к сыну, в пусте царил строжайший кастовый дух. Сын ключника рано или поздно становился ключником или равноценным ему по положению; сын старосты, если и проходил все стадии батрачества, от батрачонка, простого батрака до батрака с тяглом, к преклонному возрасту непременно становился старостой. Но кто однажды нанялся простым батраком, тот вместе со своим потомством если не отсеивался вовсе, то есть если приживался в пусте, так и оставался простым батраком до скончания рода. Я даже не знаю случая, чтобы кто-либо из таких батраков становился возчиком. Почиталось за великое чудо, если кто-нибудь из батраков с тяглом выбивался в первые возчики. Первый возчик — это тот, кто в длинном обозе управляет головной повозкой… Ярмо упряжки его волов разукрашено ярче, чем у других, он имеет право надеть на их рога металлические шарики… Он выбирает наикратчайший или наидлиннейший путь к цели; ту лужу или рытвину, которые объезжает он, объезжает и вся колонна; перед кем он снимет папаху, того приветствуют и все остальные. Его должность — заветная мечта батрака. Но сам он все-таки остается батраком, поскольку его в любое время могут снять с этого высокого поста и перевести просто в батраки. А вот смещение старосты невозможно себе представить: такой, скорее, уволится совсем. Не обходится без трагедии и перемещение батрака с тяглом в простые батраки. Батрак с тяглом и — в простые батраки?! Да это же все равно, что сделать из янки негра. Браки между членами их семей случались весьма редко, считалось, что подобные браки чуть ли не ведут к вырождению расы.

В этой среде, где со скрупулезной тщательностью учитывались все предки, я был принцем. Мое происхождение по обеим линиям считалось самым благоприятным. Овчар — я скоро усвоил, что значит это слово. Пастушество с древнейших времен было в глазах батраков наиболее привилегированным занятием. Коровьи пастухи расхаживали по пусте с высоко поднятой головой, как аборигены среди пришлой шушеры. Девушка-батрачка, если молодой табунщик обнимал ее за талию, заливалась краской, польщенная его вниманием. Так вот, и коровьи пастухи, и табунщики сразу же замолкали, как только в их кругу начинал говорить овчар. «Откуда такое уважение?» — спрашивал я деда, от которого все мы набирались ума. Тому была тысяча и одна причина. Достаточно сказать только о праве сидеть…

Ведь, вообще-то говоря, и свинопас тоже пастух, но какой? Скорее сторож, если не сказать — поденщик. Ему совсем нельзя сидеть. Он должен все время следить за стадом. В левой руке — кнут, потому что настоящий свинопас должен уметь щелкать кнутом и с левой руки, в правой — короткая толстая палка, ею он разгоняет сбившихся в кучу свиней. На эту палку он может опереться задом, когда стоять уже невмоготу. «И стоит он, как каменный истукан», с полной торбой на шее: ведь положить торбу на землю он не может, потому что свиньи вмиг разорвут ее в клочья. На боку у него балашка — маленький аккуратный топорик, он носит его с собой, чтобы защищаться от взбесившихся боровов, но в ход пускает по большей части только на танцах по воскресеньям да по престольным праздникам.

Коровьи пастухи, эти вроде бы и присесть могут… «когда поскользнутся на лепешке», — с гордым злорадством добавлял дед. Он всегда твердо отстаивал исключительное положение пастухов вообще, но одна речь заходила о разновидностях, уже не скупился на колкости и насмешки. «Коровьи пастухи, табунщики — голодранцы с большой дороги», — смеясь, говорил он… Эти могут и присесть, если их хватит, чтобы окружить все стадо. Но и тогда только так, чтобы подбородком упираться в колени, быть все время начеку. «Такое у них правило. Да ведь разве это сидение?» Конечно, нет. Правда, они могут опереться: палки у них длинные. «Иной умеет так опереться, что даже и вздремнет немного». Но о чем тут спорить? «Разве им дают для езды верхом хоть какую-нибудь скотину?» — выкладывал дед свой последний козырь, осторожно, из деликатности называя скотиной осла, из-за которого ему самому наверняка пришлось выслушать не одну хлесткую притчу. «А ведь свинопасу или коровьему пастуху приходится ходить не меньше, чем овчару».

Даже еще больше, что верно, то верно. «Ну а табунщики, дедушка?» — «Целый день тянут из колодца воду», — махал он рукой, склонив набок голову, и видно было, что не сплевывал он только из приличия. «Эти-то?» И он снова махал рукой. С ними у него, очевидно, были серьезные счеты. Оставим же их в покое. Ведь и у них жизнь не ахти какая сладкая.

Несколько слов, однако, об овчарах. Дед уже и от стола до кровати ходит с трудом, тяжело дыша, а все еще приподнимается на стуле, когда случается затронуть эту тему, и я тоже не могу говорить о них походя. Об овчарах следовало бы написать отдельную книгу, хотя бы только из уважения к ним. Сидеть? Да овчары могли даже лежать, когда, где и как им заблагорассудится. У них был неписаный, но полный свод вольностей, которые дед и, несомненно, все его предки защищали с не меньшим рвением, чем вольные города — свои привилегии. Об ослике говорить не будем. Как-то раз дед лежал на склоне холма, где было немало винных погребов. На дороге остановилась коляска, кучер закричал с облучка: «Эй, ты! Поди сюда!» Не то что дед, даже его собака ухом не повела. Из коляски вылез господин — кучер должен был удерживать лошадей — и с трудом вскарабкался вверх по склону. «Что же вы, не слышите, что ли? — спросил он. — Мой кучер, наверное, уже с полчаса кричит, и все попусту. Я член опекунского совета в Сексарде!» — «У пустого человека и речь пустая — вот и не слышу», — изрек дед. «Где можно напоить коней?» — поперхнувшись, спросил тот. «Там-то и там-то», — ответил дед, и не подумав приветствовать проезжего, поскольку тот с ним тоже не поздоровался. Отвечал он, лежа на боку и подперев голову рукой, совсем как владетельный князь на диване. «Сразу видно — овчар!» — процедил сквозь зубы член опекунского совета.

Отару свою дед пас где хотел. К полудню подгонял ее поближе к пусте и обедал дома. После обеда перегонял овец к виноградникам Озоры, чтобы заглянуть в погребок. Но и там еще выбирал, из чьего кувшина хлебнуть, ставя себя куда выше любого земледельца. Вот каким авторитетом пользовались овчары.

Мой отец стоял на том же пьедестале, хотя от овчара сохранились у него лишь манера держаться и разговаривать да еще некоторые черты характера. На добром овечьем молоке и паприкаше из баранины, на мягкой, ласковой родной земле эти овчары вымахали ростом с мачтовые сосны. По сравнению с худосочными, сгорбленными батраками мужчины из семьи моего отца выглядели великанами в стране лилипутов.

Среди низших чинов пусты мой отец стоял не на первом месте: под его началом было всего два-три батрака, и то он не распоряжался ими, а скорее показывал им пример в работе. Но престиж небандской семьи озарял своим светом и нашу. Батраки и приказчики, когда путь их лежал мимо нашего дома, обязательно заглядывали к матери на кухню, чтобы сказать ей несколько добрых слов. Когда к нам приезжал дед, все по очереди приходили к нему — это чем-то напоминало аудиенцию при дворе монарха.

Управляющие и их помощники, если изредка и проносились в коляске среди дня по пусте, вообще жили в какой-то таинственной выси, в одном из крыльев замка, годами пустовавшего, и как только входили через калитку в сад, исчезали словно за облаками. Различия в рангах, естественно, существовали и среди них. Помощники управляющих жили немногим лучше, чем мелкие комитатские чиновники; ныне они получают по 800–1000 пенге годового оклада, полное содержание и жилье. Им приходилось годами служить помощниками, прежде чем они удостаивались места распорядителя. На таком месте довольствие уже значительно больше. Распорядители получают ежемесячно по 100–300 пенге наличными и сверх того ежегодно 12 центнеров пшеницы, 12 центнеров ячменя, имеют право держать на хозяйских кормах 3 коров и 2 телок. Им отводят 4 хольда земли и удобный дом, как правило, среди огромного сада. Свиней и птицы они могут держать сколько угодно. Надзиратели получают натурой примерно столько же, только наличными им платят меньше: ежегодно 200–300 пенге. Но какие бы различия между ними ни существовали, сколько бы они между собой ни ссорились — смертные там, внизу, этого не видели, даже самый младший из администраторов стоял недосягаемо высоко. Были среди них и добрые, понимающие люди — такие появились главным образом после того, как начали урезать и их довольствие, когда и для них закатились золотые денечки свободного приобретательства, когда им дали почувствовать, что они тоже всего лишь служащие. Но большинство их сохраняло традиционную энергичность, что и требовалось от них неизменно. Те, кого я знал в детстве, избегали соприкасаться с народом, да и не очень-то умели с ним обращаться. Не умели говорить его языком и чаще всего лишь метали громы и молнии, словно боги, и действовали через всевозможных приказчиков. Эта средняя прослойка процеживала и проводила в жизнь полученные сверху указания. Различные старосты не были господами, за редким исключением, они были хуже господ — господские холопы.

Например, сам помещик не сумел бы быть высокомернее старшего коровника Балога, вся внешность которого — широко расставленные ноги, выпяченная грудь, двойной подбородок, закрученные усы и взгляд исподлобья — говорила об упоении властью.

Это был ограниченный и вместе с тем очень хитрый человек. Он бил своих людей, жену, детей, родителей. Только скотину свою не бил. У него был порядок, и этим он гордился. Валившиеся с ног от усталости и недосыпания люди, едва заслышав его голос — глубокий красивый баритон, звучно раздававшийся в просторных стойлах, — спешили выказать необычайную прыть. Его отец и дед тоже были старшими коровниками и, по рассказам стариков, отличались таким же лютым нравом. Это было у них в семье наследственное. Как ни странно, он не сбавлял гонора и перед господами. Другие старшие батраки, даже самые жестокие, перед управляющим вели себя подобострастно и зачастую приторно льстиво. Он же, если и стоял, как полагается, сняв шляпу, выслушивал распоряжения, пыжась и хмуря брови, словно и самих управляющих подозревал в кражах и плутовстве. «Мои стойла, — говорил он, — моя скотина». Если бы он знал графа лично, то и его наверняка считал бы бездельником и вором. Ради кого он работал? Ибо он работал самозабвенно, до изнеможения. В силу навязчивой идеи, унаследовав традиции? Его ненавидели все, даже обитатели замка. Но и господа и батраки, представляя себе, каким должен быть образцовый слуга, в первую очередь думали, конечно, о нем. Он точно исполнял все, что было ему поручено.

Вверху, на холме перед воловней, на огромной гледичии, ствол которой был отшлифован трущимися об него животными, висел на стальном тросе большой ржавый лемех. На рассвете, в три часа без нескольких минут, из воловни выходил сторож и железным шкворнем или занозой от ярма бил по этому лемеху, судя по звучанию — надтреснутому. Он издавал противный пронзительный звук, и эхо вдали напоминало скрежет грифеля о доску или ножа о тарелку. Пуста пробуждалась в легком испуге.

Гремели колодезные цепи, батраки набирали в рот из ведра воды и, сплюнув ее на ладони, наспех терли лицо или, вернее, глаза. Одевались тоже молниеносно. Там и тут слышались громкие крики. Подобно тому как в мусульманском селении все пробуждается от призыва муэдзина к утренней молитве, здесь жизнь начиналась с ругательств, раздававшихся со стороны хлевов.

По заведенному порядку в коровниках, воловнях и конюшнях корм первый раз задается ровно в три часа. Таким образом, в три часа на рассвете коровники, пешие батраки и погонщики уже вовсю работают вилами: закладывают корм в ясли, сгребают в кучи навоз, а потом на носилках выносят его. Около четырех часов утра приходят старшие батраки — в это время животных уже обтирают соломой, чистят скребницами, расчесывают. В пять часов скоту задается вторая порция корма. Затем животных выгоняют на водопой. Пока волы пьют воду из длинных корыт, отрывая от них морды, чтобы вместо утреннего позевывания издать зычное, возносящееся к небу мычание, батраки быстро меняют соломенную подстилку и подметают хлев. После этого и они могут поесть: с полшестого до шести — перерыв для завтрака. Тогда же можно и подремать те пять минут, которых как раз не хватало для перехода от сна к полному бодрствованию. В это время батрак может и причесаться как следует, и усы подкрутить. Точно в шесть раздается кроткий заутренний благовест, к этому моменту все уже должны сидеть в повозках. Тем временем с громкими криками выгоняют свои стада пастухи и свинопасы.

В конюшнях и свинарниках побудка в четыре часа. В четыре же встают и табунщики, поскольку им не приходится особенно возиться с подстилкой. Овчары — в пять… А жнецы поднимаются в два часа. Поденщики — когда начинает светать; женщины — когда выгоняют коров и свиней. К тому времени, когда полумрак распадается на свет и тень, пуста уже завершает первый этап трудового дня.

Повозки скрипят уже далеко; в одной стороне, где-то за скирдами, шумит молотилка, в другой, за спинами работающих поденщиков, — надзиратель. Странное дело: каждое мельчайшее звено этого огромного механизма движется слаженно, живет, словно знает зачем. Батраки работают.

Батраки разбуртовывают картофель, очищают, сортируют, сажают, окапывают раз-другой, потом снова буртуют. Большими деревянными лопатами переворачивают пшеницу, протравливают, очищают ее от осота, гнут спины над решетом, крутят молотилку для обмолота кукурузы. Батраки с тяглом пашут, боронуют, свозят хлеб, доставляют обмолоченное зерно на железнодорожную станцию, потом вывозят на поля навоз пли навозную жижу в больших бочках.

То же делают и возчики. По полевой конной узкоколейке отправляются вагончики с молоком, которое коровники надоили, процедили, остудили и налили в бидоны на прекрасно оборудованной молочной ферме. Бегают и кричат старшие батраки. Помощники управляющего иногда растерянно потирают лбы и, махнув на все рукой, уезжают в колясках на другой участок. Из кузницы слышится непрерывный стук молотов по наковальне. Бондарь тешет клепки, каменщик кладет кирпич, виноградарь моет бочки. А что делает хозяин поместья? Этого сказать нельзя, его в пусте нет.

О полдневном перерыве оповещает свисток молотилки, а зимой — вышеописанный лемех. Отдых в период между Юрьевым днем и Михайлом, то есть между 24 апреля и 29 сентября, — полтора часа и служит главным образом для того, чтобы несколько восполнить ночной сон. Около одиннадцати жены батраков неизменно отправляются в путь — несут мужьям обед, но обычай этот уже несколько потускнел, и процессия не выглядит так торжественно, как было во времена дедов, хотя женщины и приоделись, и держатся так же прямо — на голове у них большие корзины, — но хорошо, если в котелке плещется хоть немного супа. Шествие напоминает какую-то странную средневековую религиозную процессию, но она уже утратила свой смысл, однако блюстители традиций ревностно следят за ее соблюдением. Еду, которую доставляют работникам в поле из пусты, легко могли бы принести две-три женщины — зачем же тогда снимаются с места жены всех батраков? Ни одна не останется дома. Каждая в отдельности укладывает корзину так обстоятельно, словно посылает кому-нибудь праздничное угощение. Котелок, если даже, как зачастую бывает, в нем и нет супа, а всего лишь ломоть хлеба да приложенный к нему сморщенный соленый огурец, аккуратно прикрывают платком и платком же покрывают голову, словно готовясь к обедне. Ждут, когда все будут в сборе. Чинно отправляются в путь; они — жрицы кормления, исполняющие свой обряд. У цели женщины расходятся. Поденщики питаются все вместе из общего котла, постоянные батраки — раздельно: они — люд самостоятельный, у них свое хозяйство. Жены уводят мужей в разные стороны, накрывают под деревом или в тени копен, на почтительном расстоянии друг от друга. Зачем такое разобщение? «Ох, и хитер же этот народ!» — сказал мне впоследствии один служащий конторы, объясняя причину этого; один известный проповедник считал это замечательным доказательством духовной силы нашего народа. В чем же дело? Чуть ли не каждый батрак вместо мяса загребает ложкой пустоту. Иной даже рот после такого обеда вытирает! Неужели они и меня вводили в заблуждение? Помню, в Рацэгреше ели все, каждый по-своему, но все-таки ели. Если ничего другого, то хотя бы хлеб. Были семьи, которые осенью по нескольку недель подряд питались одним фасолевым супом. Зимой, правда, временами приходилось плохо… Моим любимым лакомством была вареная кукуруза, охлажденная и чуточку подсоленная. Ну а те, кто изо дня в день ел эту кукурузу на завтрак, а нередко и на обед, посолив покрепче, чтобы потом хотя бы напиться вволю воды?.. Мясо ели редко, иные семьи годами его не видели. Мелкую домашнюю птицу приберегали на период тяжелых летних работ. Мучное, особенно лапшу с картошкой, охотно ели бы хоть каждый день. И мучное ели, пока хватало муки. А когда мука кончалась, женщины пытались приготовить повкуснее кормовую свеклу, но не особенно успешно: они не были сильны в кулинарии, как справедливо отмечали наши ученые социологи.

Батраков били. Бить по лицу неписаным правилом разрешалось лишь до определенного возраста: лет до тридцати — тридцати пяти. После этого батрак получал удары только сзади: по затылку или по шее, да и то всего раз-другой, не больше. Если же ситуация требовала ударить все-таки спереди, то удар, по утверждению знатоков дела, должен был быть коротким и обезоруживающим, решительным и завершающим, как точка в конце предложения, чтобы к моменту, когда имярек придет в себя, все было уже позади и воспринималось как нечто совершенно безоговорочное. В отношении старых батраков к столь прямым методам воздействия прибегали с опаской. Ибо старики, когда на них еще только замахиваются, начинают плакать. И вовсе не от страха, а из-за унижения. Годам к шестидесяти у них уже созревает чувство человеческого достоинства. Вообще старались избегать применения палки, трости, плетки и т. п. к работникам старше двадцати лет. Дело в том, что телесное наказание, приводимое в исполнение над живым телом живой невооруженной рукой, воспринималось, как правило, с покорностью, а то и с улыбкой, почти с признанием в этом одной из форм общения между людьми, тогда как телесное наказание с применением вспомогательных средств вызывало противодействие иногда с непредвиденными последствиями. К аналогичным выводам приходят и исследователи поведения животных. Ответная реакция не зависит от степени болевого ощущения. В связи с этим приведу из своих отроческих наблюдений слова одного молодого, только что женившегося батрака. «Ну уж палкой, господин, чур, не драться!» — закричал он, вдруг побагровев, когда надзиратель, довольно долго колотивший его правой рукой, в завершение, словно бы на прощание, замахнулся левой, в которой была тонкая трость. А вот детей можно наказывать любыми методами и средствами.

Несовершеннолетний батрак до восемнадцатилетнего возраста, как говорится в последнем абзаце 3-го параграфа статьи XIV закона 1907 года, должен подчиняться дисциплине, установленной хозяином. Описание этого мы находим, почти как обмолвку законодателя, несколько ниже — в пункте «б» 46-го параграфа; там говорится, что договор между батраком и хозяином может быть немедленно расторгнут, «если хозяин, член семьи хозяина или лицо, им уполномоченное, наносит оскорбление действием батраку, не подчиненному дисциплине, установленной хозяином, или же подвергает опасности жизнь и здоровье батрака или членов его семьи».

Таким образом, в духе действующего закона и практически по его предписанию хозяин может подвергнуть опасности жизнь и здоровье работника моложе восемнадцати лет. И лишь за указанным возрастным пределом хозяин теряет право подвергать опасности жизнь и здоровье батрака. Это явно традиция. «Man kann behaupten, daß in keinen der bis jetzt entdeckten Länder unseres Planeten so viel und so con amore geprügelt wird, als im Lande der Magyaren»[92], — пишет немецкий путешественник Эльрих в своей книге «Die Ungarn wie Sie sind» («Венгры как они есть»), вышедшей в свет в 1843 году. Как в свое время святой Геллерт[93] не мог уснуть от песни, так этот путешественник нигде на обширном пространстве венгерских пуст не мог сомкнуть глаз от воплей избиваемых людей.

Разумеется, эти обычаи в разных местах имеют свои особенности и оттенки. В комитате Верхний Шомодь, например, небезопасно применять телесные наказания именно к молодежи: очень уж «трудно привыкают». В районе О. с вечера субботы до полуночи воскресенья от наказания батраков вообще лучше воздерживаться. Насколько кротки и покладисты они в будни, настолько буйны и обидчивы в воскресенье, а также и в некоторые другие праздничные дни, например на Петра и Павла, в день святого Иштвана; интересно было бы дознаться, почему именно в эти дни. Почти везде побои сносят молча. Есть даже поговорка: «Батрак пикнет, лишь когда богу душу отдает». Вот только район П. известен тем, что там даже мужики, когда их бьют, кричат так, «будто их режут»; поэтому о них даже батраки всюду отзываются с некоторым Презрением и насмешкой. Протестанты, вообще говоря, чаще нарушают дисциплину, чем католики, вот почему и на работу их принимают менее охотно. Якобы именно протестанты распространили дух противления. Ведь после войны уже случалось, когда на удар батрак отвечал ударом. Таких, естественно, незамедлительно увольняли. Опять же после войны батраки иногда стали обращаться с жалобами в суд или в ближайшую жандармерию. Но от этого они быстро отвыкли. Жандармы довольно часто гостят в пусте, но не у батраков. Их принимают хозяева, нередко отводя для них в отдельном домике постоянное помещение, которое в зависимости от ситуации можно приспособить для разных целей. Батраки зовут его «камерой допросов».

К представителям администрации обитатели пусты относятся с недоверием. Они с трудом находят дорогу в высшие инстанции, чему, кроме вполне понятных, есть еще и причина, коренящаяся в специфике самих пуст. Дело в том, что многие поместья являются одновременно и административной единицей, отдельной, так называемой в принципе «самоуправляющейся общиной», бурмистр которой обычно один из администраторов поместья. В свое время поместья объявлялись «самоуправляющимися общинами», несомненно, для того, чтобы не нести расходов на содержание школы и другие общественные нужды, эти расходы соседние с поместьем сельские общины распределяют между своими членами пропорционально имуществу. Такая община существует только на бумаге, она автономна, то есть может назначать налоги только исходя из своей выгоды, по усмотрению независимых членов представительного органа: последние также принадлежат к администрации поместья. Они-то и рассматривают всевозможные дела батраков, стремясь найти справедливое, объективное решение, если даже жалоба затрагивает интересы поместья, а может, и их самих лично.

Совершенно верно, что с обитателями пуст все спорные вопросы решаются лишь на повышенных тонах. Постороннему в пусте кажется, что воздух там имеет иную, повышенную плотность и едва подчиняется закону распространения звука; там все словно бы глуховаты и вынуждены объясняться несколько громко, повторяя фразы дважды или трижды, и главным образом сверху вниз. С невозмутимым, каменным лицом выслушивает батрак крикливые приказания и двигается будто спросонья, как, наверно, двигался Адам, когда был еще наполовину из глины.

От одного батрака я слышал, что прежде, в пору его детства, выстроенных на охоте цепочкой загонщиков отправляли в путь, наддав как следует двум крайним. «Такой сигнал был понятен всем!» — пояснил рассказчик, заражая своим громким смехом слушателей. Этот метод надзиратели применяли обычно при начале какой-либо работы или для ускорения ее темпа. Работа идет под строгим контролем. На трех-четырех батраков с мотыгами приходится один надзиратель с палкой, единственная обязанность которого — погонять людей. Занятие это не из легких, да и не особенно эффективно. Очень может быть, что один такой надзиратель сделал бы больше, чем — трое его подчиненных, если бы всю энергию, затрачиваемую на непрерывное понукание, брюзжание и ругань, вложил бы в непосредственный труд. Ну а чрезмерный контроль всегда приводит к тому, что люди, как только почувствуют, что за ними не следят, сейчас же прекращают работу. Как утверждают распорядители, тут батраками руководит некое шестое чувство.

Почти вошло в поговорку, что батрака словом с места не сдвинешь. Да и не принято. Не случайно и без малейшего намерения обидеть, говоря о них, прибегают к примерам из животного мира. Тот, кто всю жизнь ходит за медлительными, как улитка, волами, поднять которых из лежачего положения удается лишь железными вилами, тот, кто с утра до вечера сидит в повозке, запряженной волами, которые, как известно, так и норовят остановиться и лечь в первую же лужу, как только сзади перестает щелкать острый бич и утихают крики погонщиков, — тот рано или поздно перенимает темп движения этих животных, особенно если целыми неделями не общается с людьми. Вол трогается с места лишь после того, как на него несколько раз прикрикнут, и погонщик, который в известном смысле точно так же запряжен, как все тягловые животные, непроизвольно начинает уподобляться этим животным, поведение которых не лишено определенной мудрости, более глубокого подхода к жизни. Это инстинктивная самозащита наподобие мимикрии, которая сама по себе небеспричинна и небесполезна.

С такой черепашьей неторопливостью батраки делают не только порученное им дело, таковы вообще все их движения, всегда и всюду, такова их интонация, мимика, само мышление. «Пока батрак вытрет себе нос, пройдет полчаса». Обитатели пуст и в самом деле ленивы, вернее сказать, медлительны в движениях. Эта размеренная медлительность просто кошмарна; на человека, привыкшего к обычным темпам работы, она производит такое впечатление, будто он видит либо сумасшедших, либо какие-то заведенные механизмы, либо просматривает фильм в замедленной съемке.

Я сидел в повозке рядом со старым дядей Рока… Вот уже третий час плелись наши волы по дороге к хутору: пешком я проделал бы этот путь за полчаса; третий час мы молчали. Вдруг старик как бы проснулся, глубоко вздохнул и медленным движением, словно под водой, потянул кнут и положил его себе за спину. Затем очень осторожно, словно малейшее шевеление рукой вызывало у него острейшую боль, ощупал внутренний карман пиджака. Будто щупал больное сердце, касался жгучей раны. Трубки на месте не оказалось. Тогда он неподвижно уставился перед собой и глубоко задумался, как будто узнать, где лежит трубка, можно было лишь разгадав какую-то головоломку. Наконец, как человек, у которого нет выбора и принять лекарство все-таки нужно, он запустил руку в нижний карман пиджака. Запустил и снова вперил взгляд куда-то вдаль, так и забыв в кармане руку. Трубка объявилась, и дядя Рока, покачивая головой, принялся разглядывать ее, словно никогда прежде и не видел. С большой осмотрительностью открыл крышку. На подготовку ножичка для чистки трубки времени ушло больше, чем на поиск самой трубки. Наконец он почистил ее и достал кисет. Оставалось только набить трубку, но тут старик невзначай взглянул на небо. Неужто он собирается ждать, пока над нами проплывет вон то облачко? Со спичкой он обращался так, словно она давала ему последнюю возможность добыть огонь и от этого зависела судьба человечества, так как всюду на земле огонь погас. Трубка то и дело затухала, потому что старик забывал ее потягивать. Он работал батраком сорок лет.

Это объясняет все. Ежедневной работы, которая начинается в два-три часа утра и кончается вечером часов в девять-десять, человеку не вынести не то что сорок лет, а хотя бы четыре года подряд. Работы, которую не прерывает ни один по-настоящему выходной или праздничный день, поскольку ухаживать за скотом требуется постоянно. Эта непрерывность в работе тяжела даже для сторожа, чье занятие часто состоит главным образом в том, чтоб недвижно сидеть, опираясь задом на толстую палку. Если даже все время проводить, сидя на одном месте посреди цветущего луга, то и этого достаточно для тихого помешательства. Но труд батрака не забава. Доставать из колодца воду, носить навоз, загружать повозку, менять скотине подстилку — работать так по десять-восемнадцать часов ежедневно без всякого подъема, радости, безо всякого видимого результата в течение многих лет — попробуйте вообразить все это, если еще не испытывали на себе. Учтите к тому же, что и отдых, по существу, не отдых, ибо его в любой момент могут прервать. Сами надзиратели тоже знают, что, к примеру, труда коровника более трех-четырех лет никто не выдерживает. Кого не свалит непосильный труд, того доконает разъедающий легкие, насыщенный навозным запахом воздух, которым иной усердный работник дышит почти постоянно. А когда уже начнет он выплевывать собственные легкие, то и тогда остается настолько усердным, что кровь выхаркивает лишь за порогом хлева. Повторяю: все прекрасно осведомлены о таком положении вещей, но это вовсе не означает, что что-то делается для его улучшения, если только сам управляющий не предпримет что-либо на свой страх и риск.

Правовые отношения между хозяином и батраком регулируются статьей XIV закона 1907 года, который мы уже цитировали и будем цитировать.

Чтобы яснее, полнее представить себе описываемых здесь людей, вокруг которых сложилось столько ложных понятий, начнем с самого начала, посмотрим, какое определение дает им законодатель.

По тому, что закон 1907 года наконец-то запретил, можно представить себе порядки, господствовавшие до его принятия и существующие и поныне там, где этот закон обходят.

Закон запрещает нанимать в качестве батрака лиц моложе двенадцати лет. Запрещается также заключать договор, «который обязывает члена семьи батрака выполнять работу или оказывать услуги без установленного предварительным соглашением пропорционального отдельного вознаграждения (в счет лак называемой барщины, оброка, лихвы и т. п.)». То есть речь идет о повинностях, характерных для эпохи крепостного права. Не оставляет законодатель без внимания и вопрос о свободе переселения.

Дело в том, что «лицу, нанявшемуся на работу в качестве батрака, в период его службы вплоть до выписки ему свидетельства об увольнении, без согласия хозяина запрещается выдавать паспорт». Ясно, что это положение запрещает батраку эмигрировать. А вот и о прикреплении батрака к одному месту: «Если батрак без законной, уважительной причины, вопреки указанию властей, по злому умыслу не приступил в установленный срок к работе, по жалобе хозяина, которая может быть заявлена в течение восьми дней, орган власти первой инстанции обязан под стражей доставить батрака к месту работы». Если рабочий или служащий не явился на работу, значит, прогулял, и все тут; за батраком же в таких случаях высылается стража. Ну а если он, несмотря на принятые меры, не приступает к работе или выполняет ее кое-как, спустя рукава? «Его следует обязать возместить хозяину расходы и причиненный ущерб». Батрак не имеет права отказаться от работы, если даже он «в одностороннем порядке» решает возвратить хозяину задаток, полученный при заключении договора. Зато, если он не выполняет своих обязанностей, власти, сверх предусмотренного законом наказания, принудят его выполнить свои обязанности и полностью возместить хозяину причиненный ущерб и судебные издержки. Батрак вообще отвечает за все. «За нерадивое исполнение обязанностей хозяин может сделать батраку выговор, однако он не имеет права наказывать батрака денежным штрафом или вычетом из заработной платы». Впрочем, восемью строками ниже в том же законе говорится: «Хозяин может удержать сумму из платы и иного довольствия батрака, за исключением жилища, топлива и питания, соразмерно причиненному батраком ущербу, если батрак не возместил его или не обеспечил его возмещения». Хозяин может немедленно, без предупреждения уволить батрака, если тот отказывается сам или подстрекает своих товарищей отказаться от своих обязанностей до истечения срока договора всех сразу или по одному.

За все эти права хозяин обязан «следить, чтобы батраку не поручалась работа, превышающая его физические возможности или ставящая под угрозу его здоровье, и чтобы ему оставалось достаточно времени для ночного отдыха соответственно сезону и местным хозяйственным условиям».

Наконец-то законодатель заговорил о рабочем времени. Здесь тоже главное — уже хорошо знакомые «местные» условия, а также «порядок хозяйствования», применительно к которому «батрак обязан по указаниям хозяина (его уполномоченного) точно и наилучшим образом выполнять все то работы, для которых он нанимался». Более подробного определения рабочего времени закон не содержит.

Тем подробнее говорит законодатель о выходных, воскресных и праздничных днях, которые церковь предписывает отмечать под страхом смертного греха.

Согласно закону, «хозяин обязан позаботиться о том, чтобы воскресенья и великие праздники были у батрака нерабочими днями. Хозяин обязан распорядиться таким образом, чтобы батрак, без „упущения обязанностей“, время от времени мог участвовать в утренних богослужениях в соответствии с исповедуемой им верой».

Таким образом, если не каждую неделю, то — хотя бы «время от времени» батрак может отмечать праздник господний, поскольку в нерабочий день хозяин, как правило, не должен требовать от батрака никакой иной работы, кроме необходимого ухода за скотом и уборки хлевов, приготовления суточного корма и поддержания в порядке усадьбы. Если же возникает необходимость проделать неотложную работу, невыполнение которой грозит хозяину серьезным материальным ущербом, хозяин в порядке исключения вправе потребовать от батрака проделать такую работу и в нерабочий день при немедленной выплате обычного в данной местности поденного вознаграждения, а батрак такую работу обязан выполнить.

Тем не менее положения первого абзаца, к сожалению, «не распространяются на кучеров пассажирских экипажей, на батраков, которые нанимались для выполнения работ в домашнем хозяйстве, и, наконец, на тех, кто был нанят на такую работу, которая по своему характеру или назначению не может быть прервана (например, сторож, доильщик, егерь, пастух и т. п.)». Короче, эти благие предписания закона почти ни на кого не распространяются. «Ввиду этого хозяин — если договором не предусматриваются более благоприятные условия — обязан позаботиться о подмене, чтобы обеспечить батраку по крайней мере один полный нерабочий день ежемесячно или половину дня каждые две недели». Вот в чем суть. Как сейчас помню, впору моего детства в церковных проповедях довольно часто и весьма горячо порицали прихожан, не посещавших церковь по воскресеньям, однако батраков среди таких «прогульщиков» никогда не поминали. Духовные пастыри, разумеется, сознавали, что, хотя имения в принципе и могут позаботиться о подмене — ведь на полдня раз в две недели батрака все-таки как-то замещали, — более чем полдня в две недели обойтись без батрака невозможно.

Еще точнее «порядок хозяйствования», а также воскресный отдых батрака «без упущения обязанностей» описываются в так называемых правилах внутреннего распорядка. Они изложены на обратной стороне подрядной грамоты, выдаваемой батраку на руки. Эти правила освещают все, что закон оставляет в тени. Так, например:

А действующий закон добавляет к этому: «…Батрак не имеет права принимать у себя в жилище даже временно лиц, не входящих в состав его семьи, если хозяин это запрещает». Правила внутреннего распорядка со своей стороны добавляют к этому, что… Что хотят, то и добавляют. Ниже печатного текста оставлено чистое разлинованное место, ожидающее законотворческого вдохновения любого управляющего или надзирателя.

Ругань батраки выслушивают с азиатским бесстрастием. «Хотелось бы мне знать, а кого ругает этот несчастный вол», — покачав головой, сказал мне однажды в минуту так называемого душевного расслабления батрак, после того как его основательно, на чем свет стоит, отругали. Ибо у ругательств есть своя иерархия. Хозяин ругает управляющего, тот — своих помощников, те — приказчиков, приказчики — старших батраков, те — рядовых. Ниже последних стоят только дети и волы. «Должно быть, телегу кроет, — добавил батрак. — А телега — дерево. А уж дерево — самого господа бога всемогущего, который создал весь этот… чтоб ему…» И незаметно батрак вернулся в свою обычную колею.

Среди деревенских жителей господствуют строгие и сложные правила этикета, как некогда при княжеских дворах. Чувства, которые трудно выразить, или ответ на щекотливый вопрос, рады ли гостю в доме или может ли парень рассчитывать на взаимность девушки, за которой ухаживает, — высказывают не словами, а движениями. Движения эти неодинаковы не только в разных деревнях, но даже в разных частях одной деревни и к тому же варьируются в зависимости от возраста. Кто возьмет от пришедшего в дом шляпу: хозяин, хозяйка или их дочь — и куда положит: на сундук, на вешалку или на кровать? Уже по одному этому посетитель за минуту узнает столько, сколько на словах ему не узнать и за полгода. Посторонний же не разберется в этом и за всю свою жизнь.

Как-то раз я проводил школьные каникулы в деревне Б. и часто бывал у соседей моих тамошних родственников. Уходя, я обычно по очереди прощался за руку со всеми, кто был в доме, и однажды протянул руку и незамужней дочери хозяев. Она почему-то замялась, не сразу взяла мою руку и, как мне показалось, сильно смутилась. Вечером я узнал, что отец жестоко избил ее сразу же после моего ухода.

Оказывается, если девушка дает парню руку, это означает, что она с ним в интимных отношениях и даже не стыдится этого! Но такой смысл рукопожатие имеет только в присутствии родственников. Да и то лишь в верхнем конце деревни, а не в нижнем. В нижнем — рукопожатие явно не имеет такого смысла.

Среди жителей пуст нет такого формализма. Весь день и даже ночь они живут рядом друг с другом и соприкасаются так часто, что, по существу, и не прощаются. А если приветствуют друг друга, то не иначе как констатируя конкретный факт. «Что, прохладно?» — спрашивают рано утром и на это получают ответ: «Прохладно». Если навстречу попадается работник с мотыгой, его полагается спросить: «Кончили?», «Еще осталось?» или «Много еще?» На что следует ответ: «Осталось еще», — с добавлением ругательства по вкусу, если отвечает мужчина.

Приветствиями обмениваются обычно только при входе и выходе из дома. При входе: «Бог помочь» — «Бог помочь», при выходе: «Благослови господь» — «Благослови господь». Других форм, собственно, и не знают. Однажды я простился с тетей Сабо, сказав: «До свиданья, тетя Сабо!» Она растерянно заморгала глазами. «И тебе, сынок, тоже», — проговорила она, покраснев.

Формы общения тем более доверительны, что в пусте, при ее малых размерах, чуть ли не все приходятся друг другу родственниками.

Для молодых каждый старик по крайней мере крестный. У меня их было двадцать пять: крестными я называл не только крестных отца и матери, но и крестных моих родных и двоюродных братьев и сестер. Так же называются и восприемники при конфирмации, которые почитаются за еще более близких родичей, поскольку именно восприемника, когда придет время, духовный подопечный просит исполнять на свадьбе роль дружки и взять на себя все, что с ней связано.

Постоянная сопричастность страданию делает жителей пусты особенно раздражительными. Словно встречаясь с собственным отражением в зеркале, они с трудом переносят друг друга. Молодые еще как-то поддерживают между собой мир, а старики часто ссорятся. Ворчат, завистничают, скандалят. Сами они весьма удивились бы, если бы нашелся человек, который помог бы им осознать, что, несмотря ни на что, они все-таки единое целое. Вместе они как стая волков: то и дело грызутся; крайняя нужда и случайная добыча тоже сталкивают их, и все-таки в беде они не бросают друг друга.

Человека постороннего простота взаимного общения обитателей пусты приводит в крайнее недоумение. У этих по натуре мирных и кротких людей даже ухаживание и добрые намерения проявляются в грубой форме. Пользуясь своеобразной шкалой ругательств, они выражают все те тончайшие оттенки душевных переживаний, которые крестьяне передают посредством сложной системы обычаев. Шкала эта широка и разнообразна. «Чтоб гром ударил не в тебя, а рядом!» — вот, например, хоть и ругательство, но не очень оскорбительное. А вот пожелание молодой девушке: «Черт побери невесту среди твоих свадебных гостей!» С таким хитрым вывертом это пожелание сочтется, скорее, за комплимент. Фраза, побуждающая к работе: «Нечего землю разглядывать, разглядишь, когда в нее угодишь», или в том же роде: «Не вешай голову, ровно подсолнух!» Это звучит почти ласково. Нередки увещания, подкрепленные сравнением, их любят за афористичность, за сравнение само по себе. «Тут как тут, словно хорошие чаевые!» — такие слова действуют как дружелюбное похлопывание по плечу и веселят. Есть, к сожалению, выражения и похлеще, пооригинальнее и погрубее. В этом отношении люди пуст на редкость изобретательны.

Казалось бы, человек в пылу страсти, когда нм овладевает истинное чувство, должен выражать его наиболее точно. Как ни странно, это не так. Восторженный влюбленный начинает запинаться, и чем откровеннее его пыл, тем упорнее он твердит то единственное избитое выражение, которое имеется в распоряжении человечества со времен первой влюбленной пары. Для выражения гнева и возмущения в большинстве языков существуют всего одна-две скучные схемы. У некоторых народов лексикон, служащий этим целям, можно сказать, просто убог. Гнев по самым различным поводам лица с самой различной степенью образованности машинально выражают одними и теми же тремя-четырьмя словами. Иначе обстоит дело с обитателями пуст. Неужели и это следует приписать их первородной эмоциональности?

Мое так называемое художественное воображение в детстве занимали и, пожалуй, воспитывали ругательства. Меня поражала исключительная наблюдательность, смелые ассоциации и та истинно художественная способность, которая в поэтике называется образным мышлением. Для философской диссертации я заранее готовил себя по психологии ругательств.

В том, как в ругательстве сначала нагромождаются, а потом вдруг рассыпаются эпитеты, как пульсируют периоды, чувствуется подчиненная определенным законам композиция и ритмика. Импровизация, для которой, безусловно, необходимы чрезвычайное богатство мысли и постоянная, врожденная способность вдохновляться, напоминает нам поэзию наших языковых родственников — вогулов; у них, как известно, импровизация также является характерной чертой поэзии: поющий непосредственно выражает в песне свои чувства или описывает пережитое приключение, поездку или свежевание медведя, соблюдая при этом основные правила ритмики и образования рефренов. С артистичностью вогулов может быть сравнима и вместе с тем может служить духовным доказательством нашего родства способность обитателей пуст быстро сочинять довольно длинные и всякий раз новые ругательства.

Я с трудом переношу, потому что воспринимаю как признак распущенности (да и бездарности тоже), когда образованный человек сквернословит. А вот брань жителей пуст не раз завладевала моим вниманием. Я находил в ней даже юмор. Несомненно, здесь вышел из обычного русла редкий художественный дар и заболотился в зарослях сквернословия. Это один из жанров народной поэзии. Или, быть может, выродившийся пережиток какого-то древнего верования? Религии отчаявшегося народа, питающего к небесам одну только ненависть? Молитву люди пуст выговаривают с великим трудом, зато ругательство с привлечением всех святых угодников любой житель пусты выпаливает единым духом. Какая страшная затаенная страсть вырывается со свистом сквозь клапаны этих проклятий? Что кроется в душах, которые могут раскрываться только в крайностях азиатски сладостной нежности и азиатски вычурных заклинаний? Влюбленные сравнивают любимую с фиалкой, жемчужиной, голубкой, а потом вдруг призывают на ее голову такие напасти, что и описать невозможно. Откуда такое смешение тонкого аромата цветов со смрадом разлагающейся плоти? Это впитывается с молоком матери.

Долгое время я утешал себя тем, что все это, дескать, порча языка, а не души. Что просто иначе называются те же понятия. Что, когда батрачка вместо пристойно кроткого: «Ай-ай, как тебе не стыдно!» — кричит на своего ребенка: «Чтоб у тебя глаза лопнули!» или «Чтоб ты подох, зараза!» — все это ругательства лишь по форме. Но краска, заливавшая лицо матери, и побои, обрушивавшиеся на ребенка, говорили о том, что проклятие имеет корни, идет от самого сердца. К какому же выводу должен был я прийти, если каждое слово батрака, каждая фраза пересыпаются бранью, а когда появляется мысль, мозг также прежде всего в качестве какого-то своеобразного зачина выталкивает наружу ругань и ею же заполняет паузы в речи, когда работа мысли на мгновение приостанавливается? В присутствии начальства кое-какие границы еще соблюдаются. О том же, что они чувствуют себя в своей среде, батраки дают знать каким-нибудь крепким выражением. С первым же вздохом облегчения из их груди вырывается проклятье. И в каком самоубийственном порыве они, побагровев и дрожа от негодования, с утра до вечера громко призывают на головы друг друга, а значит, и на свою голову смерть в самых изощренных и мучительных формах! Совсем как одержимые. Иногда я пытаюсь представить себе то существо, которое в такие моменты вселяется в их души, существо, чей облик можно было бы обрисовать адресованными ему словами. Это не кроткий образ назаретянина, а скорее искаженная злобной усмешкой рожа китайского истукана.

Нищета наступала на нас упорными, неотразимыми волнами из комитата Фейер. В свое время бабушка по материнской линии наряду с собственными детьми взялась воспитывать дочь одной дальней родственницы, когда ребенок, можно сказать, был еще в утробе матери. Даже крестины были ее заботой. Девушка, тетя Мальви, самовольно, по любви, вышла замуж за красавца капрала сверхсрочной службы по имени Даниель Серенчеш. Бравый капрал, который попал в пусту с комиссией по закупке лошадей, ослепленный любовью, отказался от военной карьеры. Но после того как он сбросил блестящий мундир, тетя Мальви, очнувшись от грез, узрела суровую действительность: в гражданской жизни ее муж оказался простым кучером.

Однако она держалась героически, с высоко поднятой головой последовала за мужем; преисполненная гордостью святых мучениц, со счастливой улыбкой на лице погрузилась в ужасный мир Серенчешей. И сразу, словно окунувшись в какой-то заколдованный источник, полностью уподобилась им. В семье матери, где она воспитывалась, все говорили тихо, а тетя Мальви уже через месяц, залихватски подбоченясь, громко кричала, ругалась, как возчик, и готова была тащить все в свой дом. Разрешалась от бремени она только двойнями. В три или четыре приема произвела на свет шестерых детей, из которых каждый год умирало по одному, так что десятилетнего возраста достигли только двое. На четвертом году совместной жизни скончался от чахотки и сам красавец кучер. Тетя Мальви столовалась в семье свекра, тоже кучера, и после смерти мужа осталась там теперь уже в качестве нахлебницы, о чем ей частенько напоминали.

Серенчеши разбрелись по миру из имения Л., что близ деревни Вайда. Было их множество, и все они рьяно поддерживали родственные связи не только с нами, но и с семьей отца, стойко выдерживая равнодушно и ледяные взгляды. После ночи пешего пути, еле волоча ноги, заявлялись к нам столетние старушки и два-три дня сидели у нас на шее, одному богу известно, с какой целью, ибо они почти ничего не ели. «Мне бы, касатка, немного пахтанья», — ныла старушка таким скромным голосом, какой наверняка издавала бы состарившаяся птица, если б могла говорить. Тщетно угощала их мать, под конец уже багровея от досады, они лишь сосали размоченную в пахте корочку, это было их обычной пищей. Спать с нами в комнате они не соглашались ни за что на свете. «Чтобы я, да в такой хорошей комнате (в которой красовался даже самотканый ковер), чтобы я провоняла такое чистое место?» — сказала как-то одна из старушек, и мне запомнились ее слова, потому что и отец, весело смеясь, часто вспоминал их. Этот случай он приводил как любимейшую свою побасенку, когда мужчины, собравшись после ужина, рассказывают по очереди анекдоты и всякие смешные истории. Отец приметил в этой старушке душевную деликатность. «И надо сказать, тетя Тэца была совершенно права: пахло от нее действительно очень скверно». В этом и заключалась неожиданная концовка. Впрочем, отец никогда не обижал этих старушек и, пожалуй, даже по-своему любил их. Он спал обычно на кухне, а тете Тэце стелили на чердаке или на веранде. Днем старушки сидели и молчали с несколько обиженным видом, как люди, которые ждут, когда же, наконец, их начнут спрашивать, чего им хочется. И приходилось предлагать им по очереди все, что только было в доме, от пекарной лопаты до старого петуха. «Ну что ж, тогда я, пожалуй, возьму эти сапожки для Имрушки, коли вы их все равно выбросите», — вздыхала наконец тетя Тэца, тетя Рози или тетя Кати, подхватывала корзинку, которая, как голодная пасть, зияла дотоле в углу или на вешалке, аккуратно укладывала в нее сапоги, или рубашечку, или кухонную доску и тут же уходила. Приходили иногда и мужчины, пешком за сорок километров ради одного форинта. Были и такие, что высказывали свою просьбу только при третьем посещении. Их устраивали на ночлег в хлеву; они тоже были очень непритязательны. И все Серенчеши были такими. «Известные щеголи!» — смеясь, говорил отец: ему тоже случайно довелось увидеть, как один из них, по заведенному обычаю, маршировал по дороге к нам босой, перекинув сапоги через плечо, и натянул их лишь у самой околицы, возле воловни.

В сапогах, босые, в башмаках и шлепанцах тянулись к нам женщины, мужчины и дети вперемежку. Тетя Мальви была тем кратером, через который они могли вырываться из непрестанно клокочущих недр. Прежде всего, конечно, они атаковали бабушку. Она героически стояла на своем посту, но такого натиска не в состоянии была сдержать даже она. В своей бесконечной самоотверженности бабушка не обделяла и тетю Мальви вопреки ее странному превращению, на которое бабушка смотрела как на болезнь, увы, неизлечимую. Бабушка вообще всегда уделяла больше внимания тому и, пожалуй, даже любила больше того, кому приходилось хуже других; в удивительном разнообразии бед и испытаний, обрушивающихся на детей, она с зоркостью спортивного судьи устанавливала среди них очередность для оказания помощи. Тете Мальви, к сожалению, уже ничто не могло помочь. Ее беды смешались с бедами Серенчешей, ну а Серенчешей не смог бы поставить на ноги, наверное, и сам господь бог. Тетя Мальви не покидала постели: рожала и хоронила, каждую неделю прибывали от нее из Юрге-пусты посланцы и, скорбно вздыхая, уносили сало, муку, а больше мед, который, как утверждали злые языки нашей семьи, съедали еще по дороге; мы знали, что тетя Мальви терпеть не могла меда. «Сейчас голубушке хочется того-то», — причитала посланница, отлично зная, что для тети Мальви бабушка хоть крышу с хлева готова снять. Мы тщетно звали ее в свою семью: тетя Мальви не возвращалась. Она разделяла судьбу Серенчешей даже после смерти мужа и детей, защищала и хвалила их и, как мне кажется, мало-помалу даже возненавидела нас. «Хорошо тем, — сказала она однажды, — кто каждый день ест горячее!»

Иногда бабушка ставила на голову большую корзину, брала по кошелке в руки и отправлялась в путь, дабы задушить гидру голода в ее собственном логове. Я охотно сопровождал ее, потому что у Дорога был переход через железнодорожное полотно, и там бабушка просиживала со мной часами, чтобы только дать мне возможность посмотреть на поезд. Издали вдруг доносилось словно бы жужжание шмеля, и сердце у меня замирало. В покрытой свежей зеленью долине средь подножий поросших лесом холмов внезапно появлялся поезд. Мы поднимались и подходили вплотную к насыпи. И стоять было жутко, и уходить не хотелось, так что мы лишь немного отступали назад, крепко держась за руки. Я расставлял пошире ноги. Бабушка натягивала платок себе на нос, а я, задрав голову, наслаждался адским грохотом, колдовским порывом ветра, густым удушливым дымом, сотрясением неба и земли. Горячий, быстро остывающий пар лизал мне лицо, словно язык самого дьявола. Я закрывал глаза и жадно вдыхал пахнущий серой дым. А поезд свистел уже далеко; я успевал увидеть лишь хвост состава, когда следующая расщелина всасывала его, как утка червя. Все это производило на меня столь глубокое впечатление, что даже и теперь страшно вспомнить. И если бы мне, как Иову, явился в небе живой Левиафан, я только махнул бы рукой: уже не тот эффект.

Харомюрге-пуста расположена в чудесном месте, среди леса, на вершине холма. Я много раз бывал в тех краях, но почему-то всякий раз, когда я их вспоминаю, передо мной неизменно встает осенняя картина. Мы спускались в долину, там внизу, словно волшебное озеро в теплых лучах солнца, сверкали нити паутины. Справа и слева шелестели своими багряными кронами дубы-великаны. Высокая трава уже высохла, только на верхушках стеблей ослепительно сверкал тающий иней. То тут, то там высовывались мордочки зайцев, с шумом взлетали стаи куропаток, попадался и олень. Вся местность будто купалась в каком-то безмятежном первозданном блаженстве. По ту сторону долины, на холме, был сосновый бор, через который буквой «S» извивалась дорога. Над этим чудесным ландшафтом, на вершине холма и расположилась пуста, густо кишащая людьми, словно муравейник, роящийся на дохлой птице.

Кроме хлевов, сараев и амбаров, в пусте стояли еще три длинных батрацких дома — и все. Ни замка, ни домов для управляющего и его помощников здесь не было. Церкви и школы тоже. Харомюрге была подсобной пустой большого имения, скрывавшегося где-то далеко-далеко, за идиллическими лесами и холмами, и заправлял ею один приказчик. Здесь не было даже колодца: воду для скота возили из долины в бочках, а для себя батраки носили в бидонах.

Серенчеши вместе с семьей другого возчика жили под одной крышей, что означало — в одной комнате. Когда мы входили… Впрочем, прежде всего следует заметить, что всякий раз, когда мы прибывали в пусту, помимо уже ставших обычными бед тети Мальви, там обязательно приключалось что-нибудь чрезвычайное. Один раз сторож свалился в яму с известью, в другой раз загорелся овин — в Юрге-пусте всегда что-то происходило. Порой даже вырывался из загона бык и кого-нибудь затаптывал. Сам вид пусты вдали, в голубой дымке, заранее повергал нас в трепет. Случалось так, что одновременно там готовились к свадьбе и к похоронам, пока свинопас с топором в руке гонялся за своей дочерью на глазах у честного народа. Жизнь в пусте текла своим чередом.

Когда мы, преодолев место, где развертывалось главное событие дня, или пройдя через обезлюдевшую пусту, если чрезвычайное происшествие происходило в поле, когда мы, взволнованные и измотанные, входили наконец в жилище Серенчешей, нас встречал целый детский сад, взбунтовавшийся и признающий лишь принципы Руссо. На кровати, на земляном полу, на сундуках, на подоконниках, вцепившись друг дружку в волосы, сидели или лежали дети, по большей части голые. На нижней и верхней приступке куполообразной печи тесными рядами, плотно прижавшись друг к другу, тоже сидели дети, словно на алтаре ударившегося в крайности барокко мастера. Они хныкали — хотели есть.

Серенчеши голодали, однообразно и совершенно откровенно. Семья, живущая с ними под одной крышей, тоже голодала. Да и вообще вся пуста хотела есть. Правда, глаза у людей не лезли на лоб от голода и кричать, схватившись за животы, они не кричали, но голодали постоянно, молча и открыто. Собирали в лесу грибы и ели их. Когда не было грибов, воровали со свекольных полей ботву и ели ее. Ели все-таки каждый день, но так мало, что, пожалуй, едва восполняли энергию, потраченную на пережевывание пищи. «Угостила бы я вас, дорогие мои, — говорила тетя Рози, когда появлялась наконец в доме, и, сметя со стула кучу ребятишек, приглашала нас сесть, — да вот только немного пустой похлебки осталось, если ребятня еще не съела». Похлебку, конечно, уже съели. Через минуту они съедали и то, что приносили мы. Съедали и долю беременной или скорбящей тети Мальви, которая с пренебрежением отклоняла всякое угощение. В пусте одна только она не хотела есть.

На бродячих нищих я смотрел с любопытством, а вот этих людей, что жили оседло и постоянно голодали, я, откровенно говоря, поначалу просто презирал. Впоследствии, словно каясь в своем прежнем высокомерии, я привязался к ним всей душой. Мы не голодали. Если бы мне сейчас вдруг пришлось жить той жизнью, которой я жил в детстве, я, наверное, почувствовал бы ее убогость, тогда же я этого не ощущал. Мы тоже жили не особенно хорошо, но ели все-таки регулярно, хоть и не то, чего хотелось бы, иной раз очень неохотно: опять, дескать, шпинат, щавель или картошка «босиком», то есть без мяса. Многого мы вообще не знали, и, таким образом, если и страдали, то вопреки общественному мнению не сознавали, что страдаем из-за недостатка каких-то определенных вещей. Так, например, если зимой мы мерзли (а мерзли мы довольно часто), то приписывали это холодной погоде, а не примитивности жилища. Частые свои болезни мы объясняли тем, что «не береглись». Как чрезвычайное событие мне помнится, что однажды мы ели каштаны, полученные в посылке от дальних родственников. Помню я еще один знаменательный случай: отец вернулся с ярмарки с банкой сардин и, счастливый, как всегда, когда ему представлялся случай что-либо разъяснить, вдохновенно знакомил нас с происхождением этих рыбок и с тем, как их едят. После первого причастия мне подарили три апельсина, и только через несколько дней, когда уже вдосталь нанюхался их, я очистил первый, а отдельными дольками мы угощали всех соседей, вплоть до пятого от нас дома; корку и зерна мы тоже съели. Мороженое я впервые ел тринадцати лет от роду: во время весенних экзаменов меня подбил на это один школьный товарищ, и я в своем чревоугодии чуть было не проел не только поспешно проданные учебники, но и деньги на проезд домой — это запомнилось мне очень хорошо, так как скандала едва ли удалось бы избежать. Мороженое — тщетно пытался я описать дома то наслаждение, на котором попутал меня бес. Дома у нас разносолов не бывало, но зато у нас был завтрак и ужин, и даже в полдень нам нередко давали ломоть хлеба. Почему же так бедствовали Серенчеши, а с ними вместе не только вся Юрга-пуста, но и батраки чуть ли не каждой пусты? Да потому, что они-то и жили так, как обычно живут люди пуст. В батрацких домах, стоявших среди безбрежных пшеничных полей, хлеб был под замком, и дети напрасно пытались открыть сундуки, колотя по ним руками и ногами, напрасно кричали уже спустя час после совершенно пустого обеда. Но почему и работающие взрослые должны были лишать себя последнего куска хлеба? На этот счет я располагаю точными сведениями.

Мы, дети… Детям в пусте живется привольно, они без присмотра, как животные, рыскают в чистом поле. Существующий миропорядок, окружающую их жизнь, законы человеческой плоти дети пусты познают не столько среди сложившегося общества, сколько среди скачущих вокруг них, кусающих и обнюхивающих друг дружку жеребят, телят и бычков. Живя в общих жилищах, вместе бегая по лужам, барахтаясь в пыли на дорогах, они с девственным чистосердечием и бесстрашием осваиваются друг с другом, взаимно обнажая и изучая свои тела и души, совсем как щенки на дне корзины. Окрестности пусты безграничны, и нет нужды следить за детьми: они и так не выйдут за ее пределы, не заблудятся. За огромными, как вокзальные залы, амбарами, хлевами, сараями тянутся кусты акации, перелески, рощи и необозримые пастбища, поля пшеницы и подсолнечника, непролазные заросли лозняка по берегам реки, которая каждую весну целым морем разливается по низким пойменным лугам.

Я рассказываю о том, что было со мной, а если и не со мной, то со многими моими товарищами; события, участником которых я был, сливаются и смешиваются в моей памяти с событиями, за которыми я лишь наблюдал; таким образом, все сказанное мною в первом лице расширяется до исповеди давно забытых других людей. В комнате, в которой я провел свои детские годы, жило только пять членов нашей небольшой семьи, но я бывал и в комнатах, где нередко каким-то чудом умещались двадцать человек; мои друзья и товарищи по играм, почти все без исключения, по утрам вылезали из таких вот клетушек и были до того пропитаны духом этих жилищ, что и сквозь годы я прямо-таки чую их затхлый воздух, слышу их шум и гам. Иной раз мне чудится, будто я тоже провел свое детство в этих комнатах, в которых все всем видно и слышно, начиная от рождения, более того, от зачатия и кончая смертью.

Сколько видел я свадеб и пиров в сараях имения, а в хорошую погоду — на краю пусты, под акациями, откуда молодая пара возвращалась в полночь в общие жилища!.. Свадьбы всегда были расточительно богаты: длинные столы для лущения фасоли, взятые у имения взаймы, ломились от яств и вин; на собранных в трех пустах противнях длинными рядами располагались жареные куры и утки; батраки поглощали огромные, с детскую голову, голубцы, заедая их сдобными булками, вознаграждая себя за постоянное недоедание. Пожирался запас продуктов, полагавшийся семьям новобрачных на целый год. Но это безмерное обжорство тоже было неотъемлемой частью обряда, таким же атрибутом свадьбы, как и благословение священника. Даже важнее последнего, поскольку бывало и так, что браки заключались без одобрения церкви, но еще не было случая, чтобы какая-либо пара помыслила о церкви, не имея возможности сыграть «порядочную» свадьбу. Такого срама — «босого» венчания — никто не стерпел бы.

Все знали, что дочь нашего соседа была влюблена в одного парня с нижнего хутора, и не без взаимности, а это означало, что они уже были в близких отношениях; и все-таки замуж она вышла за другого, местного парня, хотя еще до свадьбы почуяла, и совершенно безошибочно, что всю жизнь он будет зверски бить ее. За любимого же она не вышла только потому, что не могли договориться об условиях свадьбы. Не могли договориться не две семьи, а просто сама девушка поругалась с предполагаемой свекровью из-за того, кому что готовить и кого пригласить на свадьбу.

В тех местах на свадьбы приглашали либо музыкантов-цыган за пятнадцать крон, либо духовой оркестр за тридцать крон, гремевший, словно иерихонская труба, на всю округу. В нашу пусту приглашали только духовой оркестр из немецкого села Надьсёкей. Одна девушка из семьи, бывшей с нами в кумовстве — красивее ее я не встречал среди батрачек, — полтора года откладывала свадьбу, чтобы наскрести денег на трубачей, потому что немцы всегда требовали от батраков деньги вперед. В Кёлешде один парень по той же причине повесился. «Наложил на себя руки, потому что не мог жениться на той, кого любил», — понимающе говорили батраки. Женщин из другой семьи, тоже состоявшей с нами в каком-то родстве, моя мать однажды попыталась уговорить не тратить деньги на пышную свадьбу, а лучше купить новобрачным мебель или хотя бы пару-другую поросят. В результате нас не пригласили на свадьбу и долгое время женская половина этой семьи была с моей матерью в ссоре. В этой пустыне нищеты и хронического голода свадьба должна была быть такой, «чтоб запомнили на всю жизнь». Она должна быть как бы местью за изнурительную голодовку. Свадьбы были не весельем, не праздником, а каким-то варварским самоистязанием, чем-то вроде дикарского человеческого жертвоприношения.

Пролетарий с городской окраины может напиваться каждую субботу, батраки же месяцами не берут в рот спиртного; в пусте нет ни корчмы, ни денег, чтобы ходить в нее, да и имение, осуществляя постоянный надзор, не держит в батраках любителей выпивки; когда же, очень редко, представляется возможность выпить, батраки с лихорадочной поспешностью умирающих от жажды предаются этой свободе на час, этому забытью, что дает алкоголь. До чего же хороши были эти свадьбы, в легком опьянении от радости и вина, ребячески, ангельски невинны после первого стакана, в первые часы искусственно пробужденного человеческого сознания!

Каким победным, торжественным было свадебное шествие по глубокой осенней пыли или зимней слякоти в церковь ближайшего села! Всю дорогу пели песни. Парни, уж если не могли, как сыновья деревенских богачей, гарцевать на лошадях, скакали на собственных ногах, взбивая пыль, перепрыгивая от радости через канавы и кусты, и даже ржали при этом, совсем как кони. Представление новобрачных по возвращении из церкви господам в замке или в доме управляющего, которое по заветам прошлого и, возможно, в память о праве первой брачной ночи должно было бы происходить безмолвно, в смущении и скорби, как некая траурная церемония, теперь проходило весело, со счастливыми улыбками на лицах. Жениха, по представлению обычно получавшего от господина в подарок стальной складной нож, и невесту, которую тоже как-то привечали, ожидавшие на улице встречали овациями и радостными возгласами. Веселости гостей хватило бы на целый комитат. Останавливали первого встречного и поперечного, пичкали его булками, печеньем, умоляюще совали в руки бутылку, заставляли пить, даже если у того, случалось, уж душа не принимала. Но алкоголь, который они употребляли очень редко, быстро расправлялся с ними.

По обычаю, невесте на свадьбе не полагается ни есть, ни пить; она лишь немного пощиплет чего-нибудь, чтобы устоять потом в длящемся по нескольку часов танце невесты, когда любой из гостей, принесший хоть какой-то подарок: солонку, эмалированную кружку, пару домашних шлепанцев или вилку с плохо затертой монограммой какого-либо имения или ресторана, — имеет право кружить невесту в вихревом танце, крича при этом до хрипоты: «Моя невеста!» А вот счастливец жених, этот может и есть и пить, и он действительно и ест и пьет, потому что приличие предписывает ему наесться на свадьбе так, как он не наедался никогда прежде, да, по всей вероятности, и после тоже не поест. Его начиняют едой, как откармливаемого гуся. К тому времени, когда с невестой протанцевали уже и те, кто выкупил право на танец не подарком, а деньгами, как правило десятью филлерами, а в чрезвычайных, рассчитанных на особое упоминание случаях — одним пенге, наступает и его черед протанцевать с ней последний танец — танец жениха, и затем на некоторое время увести ее. Бедняга, пошатываясь, поднимается с почетного места посреди скамьи и после одного-двух туров уже плетется, рыгая, к своему новому жилищу. Те из гостей, кто еще не утратили способности ходить, с восторженными криками следуют за брачной парой, отпуская в адрес жениха рифмованные непристойности, гремят доходом от танца невесты и наблюдают: заметит ли невеста веник, положенный у порога, и поднимет ли его, то есть будет ли она хорошей хозяйкой или нерадивой. Общая кухня тоже превращается в Сциллу и Харибду множества суеверных испытаний и попыток предсказать будущее. Наконец молодая пара попадает в комнату. Что бывает потом, об этом на другой день, хохоча и сверкая глазами, рассказывают мои пяти-шестилетние друзья, которых из-за свадьбы даже раньше обычного прогнали спать в общую кучу в углу комнаты, а если обитатели комнаты враждуют между собой — в углы, отгороженные спальными местами взрослых.

Все, о чем они достоверно рассказывают, четко называя своими именами все фазы и средства действия, — все это уже в таком возрасте не ново ни для них, ни для меня. Дитя пусты, как только начинает хоть что-то соображать, уже «просвещен», и просвещается он прежде всего в вопросах любви. Роясь в своих воспоминаниях, я задумываюсь над тем, не вредна ли для физического и морального развития эта полная осведомленность, которую не назовешь преждевременной, потому что она как раз совпадает с возникновением интереса к этим вопросам? Это постепенное посвещение в тайны, в результате чего человек шаг за шагом, то есть без юношеских потрясений, которых в наше время так боятся, узнает обо всем том сладком и горьком, что он в разных пропорциях волей-неволей должен принять от жизни? Мое дело не судить, а лишь информировать.

Чувственная жизнь ребенка в пусте уже с пеленок приспосабливается к законам пусты. Детей-сверстников, едва они встанут на ноги, собирают вместе не только из общих жилищ, но и из общих домов, а в конечном счете и со всей пусты, и присмотр за ними даже там, где хозяйство не нанимает по договору «пастыря для детей», поручают какой-нибудь уже только к этому пригодной старушке, поскольку призвание матерей в пусте не только в материнстве. Дети сами воспитывают друг друга. Покинув свой теплый райский закуток, они уже смотрят на мир такими пытливыми глазами, какими смотрел, наверное, Адам после изгнания его из рая. Кто сказал им, что и борьбу, и поражение переносить тем легче, чем скорее подберешь себе пару?

Я помню одну девочку. Помню прежде всего, что однажды, когда наша мать резала хлеб на полдник, она явилась к нам в кухню и объявила, что она моя любовница и поэтому тоже хочет получить кусок хлеба. Мне было тогда пять лет — я знаю это потому, что в школу еще не ходил. Спустя десять лет, когда этот эпизод повторился, я чуть не провалился со стыда, в первый же раз спокойно кивнул головой, а главное, все вокруг меня сочли это вполне естественным. Мать с улыбкой выполнила ее просьбу, впрочем, скорее даже не просьбу, а требование или заявку; погладила и поцеловала девочку, и с той поры она наш постоянный гость, так и висит у меня на шее. В школу пусты она попадает на год позже меня. Там она заявляет то же самое, что в свое время у нас на кухне, тем самым пытаясь обеспечить себе место и авторитет в детском обществе, организованном значительно более строго, чем у взрослых. Она сделала на меня заявку, командует мной и защищает меня, устраивает шумные сцены мне и другим, и не приходится сомневаться, что, если бы я остался жить в том мире, в котором она узнала и бог весть почему избрала меня, рано или поздно я должен был бы жениться на ней так же, как большинство моих сверстников женились на своих подружках по детским играм.

В течение многих лет она упорно держалась за меня, несмотря на мои продолжительные отлучки. С возрастающим беспокойством замечала она во мне внешние и внутренние перемены. Когда я приезжал летом на каникулы домой, она смотрела на меня такими же глазами, какими смотрит теленок на новые ворота, поставленные за время его блуждания за околицей; с животным страхом улавливает в моем голосе спесивые барские нотки, с отчаянием чувствует мою отчужденность и, не в силах разобраться во всем этом, потихоньку, стыдливо и смущенно, отступается от меня. А затем бежит, когда я уже хотел было приблизиться к ней, ибо, несмотря на свою кичливость и напыщенность, как раз тогда-то я и полюбил ее по-настоящему. Должен сказать, что ничего серьезного у меня с ней не было. Я не помню ее среди членов артели, с которой ходил на поденщину и прошел все ожидавшие там меня физические и духовные испытания.

Мать запрещала мне ходить к шоссейной дороге, а также к воде — реке и широким, как шахты, колодцам на водопоях. А еще — на господскую псарню, после того как собаки загрызли пятилетнего ребенка. Все остальное мне дозволялось. Меня даже гнали из дому, чему тоже была своя причина. В раннем детстве я был замкнутым, неловким ребенком, и, если мне говорили: «Посиди возле дома», я мог просидеть на пороге хоть полдня. «Ну а теперь походи немного», — как сейчас слышу я голос матери. Я отправлялся в дальний конец огорода и через минуту уже снова стоял на кухне с вопросом на лице: вот я уже походил, что мне делать теперь? Примерно в четырехлетием возрасте у меня начались серьезные нервные припадки; первый случился при вечернем субботнем купании: я хотел во что бы то ни стало забраться в чан с водой прямо в сапогах, и, когда меня оттащили от чана в третий раз, я вдруг весь посинел и упал без сознания. С тех пор, когда меня что-нибудь раздражало или обижало, я не плакал, не жаловался, а только начинал дрожать и синеть, и кончалось все обмороком, несмотря ни на какие ласки. Я был последним, младшим ребенком в семье, меня дразнили поскребышем, и мать совершенно справедливо страшилась самой большой беды, которая может постигнуть жителя пусты: как бы я не оказался нетрудоспособным. Плавили олово, мазали меня порошком из древесного угля, разведенным в вине, но про эту болезнь даже врач только и смог сказать, что со временем пройдет. И она прошла, благодаря интуиции бабушки, которая возложила мое лечение на других ребятишек и, когда они приходили ко мне, с радостью отпускала меня на улицу. С серьезным лицом я участвовал во всех их затеях. Целыми днями торчал вместе с ними на маленьких, поросших тростником островках, на чердаке сарая, в глубине пещеры, устроенной в стоге сена, в самодельных шалашах. Мы закапывали друг дружку по самую шею в вымолоченной пшенице; гуляли в сушильне по пышным облакам расстеленной шерсти, зарывая в нее друг друга. Жили привольно, как дикари. В детской среде вялость моя прошла, я стал таким, как все, и мельчайшие детали нашей общей жизни врезались в мою память, я всматривался во все так пристально, будто заранее знал, что когда-то мне придется писать об этом.

Первая ватага собирается из тех ребятишек, которых еще нельзя заставить работать на замок, которые еще не закончили и четырех классов начальной школы, которые еще свободны… А я даже немного младше их; помню, как однажды я отстал от всех, когда мы бежали на речку Шио. Запыхавшись, примчался я, когда все уже искупались и, рассевшись широким кругом на песчаной прогалине среди камышей, соревнуясь, онанируют, совсем голые, коричневые от загара, словно обезьянья стая. Я пристраиваюсь к ним, но еще не понимаю, что к чему, тщетны мои попытки, я только смотрю с завистью на других, на посвященных, и у меня возникает представление, что это тоже умеют делать только те, кто ходит в школу, там учат человека и этому, и догадка моя, между прочим, оказалась правильной. Меня же еще до школы пытается просветить одна девочка, которая сама-то еще меньше.

Утром, как только все кончают умываться, а то и раньше, на самом рассвете — к пяти часам вся семья уже на ногах, и у нашей матери тоже есть работа в поле, ведь окучивать можно только с росой, — она появляется у нашего порога и, взяв меня за руку, уводит. Мы идем за свинарники, что на склоне холма, там начинаются заросли крапивы, продравшись через которые мы добираемся до ямы, поросшей кустами акации. Это старый, давно обвалившийся батрацкий погреб, здесь, под зеленой листвой, и есть наш приют. Я дрожу от утренней прохлады, пока она раздевает меня. Ежусь, не зная толком, чего ей от меня надо. Я хорошо помню, что очень капризничал, — но тогда зачем же я ежедневно терпел холод и ожоги от крапивы? К ее великому огорчению, она и сама не знает толком, чего хочет. Она слышала, а может, и видела уже кое-что в общей комнате или в общей широкой кровати, притаившись где-то в ногах у взрослых; она еще шепелявит, делясь со мной своими наблюдениями, каждый день расширяя круг сообщаемых мне сведений.

Итак, мы сидим друг против друга, две невинности, разглядываем, исследуем взаимно свои тела со строгим, серьезным вниманием, с каким дикари смотрят на тикающие часы, а дети ощупывают новую игрушку, готовясь разобрать ее на части. Мы бежали из мира взрослых и теперь, претерпевая уколы шипов акации и ожоги крапивы, вышли навстречу будущей, таинственной, настоящей жизни, обрели некую исконную независимость и уже сами делаем попытки ощутить, что значит существовать. И вот мы сидим, беспомощные, в сладостном предчувствии того, что здесь, где-то совсем рядом должно быть какое-то счастье: ведь на нас повеяло его тяжелым дыханием, но сами вдохнуть его мы все-таки не можем, нам не удается вырваться на волю, мы все еще узники, и, что особенно досадно, тюрьма наша невидима; мы знаем все, что можно знать, и все-таки никак не проникнем в тайну, натыкаемся на невидимые стены, ключ в замке не поворачивается. С досады моя подружка топает ногами, плачет, но, сколько бы она ни плакала, дома она не пожалуется, не попросит у матери совета. Конечно, у нас хватает времени и на игры, у нее я научился играть в камушки. Но каждый день она снова и снова предпринимает свои исследования, растягивает и валяет меня в пыли на дне ямы, как вываливают в муке с сухарями рыбу, прежде чем зажарить, и я ее тоже. Наконец после продолжительных попыток она добивается какого-то результата, я почувствовал некое пробуждение дремлющего во мне мужчины. Я не изумился, как можно было бы ожидать; счел это вполне естественным, и гораздо лучше запомнились мне ее улыбающиеся моргающие глаза. Кстати сказать, это была наша последняя встреча. Она бросила меня, не являлась больше за мной; ушла с другим, мне же и в голову не приходило искать ее. Позже я исправился.

Жизнь деревенских парней и девушек — беспрестанное изучение, выяснение: кто на самом деле подходит им по характеру и материальным запросам? Они довольно часто меняют своих избранников, как парни, так и девушки, не вызывая этим скандала. Примерно таким же путем подбирают себе пару и сыновья желлеров, приютившихся на краю деревни и ходящих на поденщину. Они оценивают не землю, поскольку ее нет, а человека в целом, его силу, выносливость в труде — там это капитал, приносящий проценты. От приходивших к нам в пусту поденщиков я узнал, что, нанимаясь на уборку, парень берет себе в напарницы или в вязальщицы снопов девушку, которая приглянулась ему еще зимой и на которой он в свое время намерен жениться. Ведь пересмешки и перемигивания зимой, как ни приятны и ни утешительны, в нищете они в счет не идут, главное испытание — летом. Как собирает девушка колосья, как вяжет снопы, следуя за косцом, как с рассвета до позднего вечера гнет спину, спорится ли у нее работа — вот что решает, быть ли свадьбе. Молодой парень рассматривает свою будущую жену глазами знатока, словно покупку «на всю жизнь» на большой ярмарке. Так же смотрит и девушка на молодого мужчину, идущего с косой впереди под палящим солнцем, а к ним обоим критическим взглядом присматриваются все остальные: подходящая ли пара? Ведь выйдя работать вместе, они тем самым объявили всему свету, что останутся в паре на всю жизнь, если подойдут друг другу, и рассчитывают, что люди выскажут им свое мнение. Так уж у них заведено, лучшего и желать невозможно. Если они подходят друг другу в труде, то вынесут и другие испытания — сердца, духа, плоти.

Обручение у обитателей пуст — явление единственное в своем роде. Подобно потомкам княжеских родов, подобно индусам, они обручаются в большинстве случаев если и не в детской рубашке, то по окончании начальной школы, с той лишь разницей, что сводят их не родители, которым до этого дела нет. Да и вообще говоря, ведь совершенно все равно, кто на ком женится, если одна девушка не принесет в дом больше приданого, чем другая, а один парень не получит наследства больше, чем другой. Здесь даже и здоровьем не особенно интересуются. По невежеству? И по невежеству тоже, а еще потому, что, едва помрет муж или жена, найдется другой или другая — что еще можно заменить более легко, чем человека?

Таким образом, дети свободно, без ограничений и сознания греховности проверяют все, что подсказывает им медленно просыпающийся, еле брезжущий инстинкт о влечении, симпатии, любви к другому человеку того же или иного пола и даже к любому живому существу вообще. И к тому времени, когда они начнут уяснять закон далекого от них общества, который хоть и со столетним опозданием, но все же прокладывает себе путь и сюда и согласно которому каждый человек, если не в чем другом, то уж в любви-то непременно, должен располагать законной частной собственностью, — к этому времени почти каждый уже знает, с кем ему предстоит прожить всю жизнь. Выбор невелик: в одной пусте живет в среднем двадцать — тридцать семей. Спрос тоже небольшой. А те, кто все-таки не нашел себе подходящую пару в этом маленьком мире, либо по тем или иным причинам потерял свою избранницу, либо поселился в пусте, уже будучи взрослым — это касается исключительно парней, — ищут себе жену тоже в радиусе десяти — двенадцати километров. Разумеется, тоже в пусте, поскольку прочно держится поверье, что девушку из деревни брать в пусту не следует, если даже она и пойдет. Да она и не пойдет. По крайней мере я не знаю ни одного такого случая.

Пары, стало быть, составляются практически с детства и, по понятиям пусты, верны друг другу с момента того первого общения, которое можно назвать любовным. Из своих отношений обитатели пусты не делают секрета, их маленькое общество удивилось и высмеяло бы тех, кто попытался бы скрытничать. «Нет у них никакого стыда», — сказал мне однажды с традиционной мрачной гримасой возмущения на лице один управляющий. В тот день на рассвете он застал молодого батрака, поставленного охранять скошенный горох, в копне с шестнадцатилетней девушкой! Они спали, и, когда он разбудил их палкой, девушка даже не смутилась и тут же у него на глазах приводила себя в порядок совершенно спокойно, «прямо как аристократка перед собственной камеристкой». А какие понятия господствуют в пусте о чести женщины! Если бы я видел, что творится в хлевах! Спустя много лет я все-таки случайно стал свидетелем того, что там творится: парень с девушкой во время дойки устроились каждый у своей коровы таким образом, что спины их почти соприкасались, а головы были повернуты друг к другу, и в то время, как их руки тянули и выжимали коровьи соски, губы сливались в бесконечном неразрывном поцелуе. И это чуть ли не с вывернутой шеей, в мучительно неудобном положении, когда кровь приливает к голове во время работы, требующей большой физической силы. На мои глаза набежали слезы, и я отвернулся; уже у входа я еще раз заглянул в темный хлев: они все еще были слиты в поцелуе.

По понятиям пусты, даже девственность оценивается всего как один из атрибутов частной собственности — в этом я сам имел возможность убедиться. Верность здесь значит нечто большее, нежели сохранение телесной неприкосновенности, она понимается более широко, я бы сказал, более возвышенно. Любимая девушка или жена батрака, призванного в армию, в большинстве случаев в терпеливом воздержании ждет его возвращения, но, если даже и ведет себя иначе, особых осложнений из этого не возникает. А если осложнения и бывают, то опять-таки не потому, что женщина изменила отсутствующему мужу, а из-за того, с кем изменила. Один батрак, рассказывая мне историю совсем другого рода, ненароком заметил, что его девушка изменила ему, когда он в течение полутора лет был со стадом в Словакии. На мой вопросительный взгляд он ответил: «Да ведь этот Дели был мой хороший приятель, и, когда я вернулся, мы с ним славно погуляли». К девушке у него тоже не было особых претензий, поскольку она «все-таки осталась с ним». Действительно ли редки случаи разводов или только говорят о них редко? Очень нечасто бывает, чтобы батраки по таким вопросам обращались к властям. Но и это имеет место лишь в весьма серьезных случаях, когда муж начинает понемногу тащить из дома своей любовнице жир, сало, пшеницу или «достает» ей все это на работе и готов бросить из-за нее семью. Вообще же такие дела, как и многие другие, в пусте улаживают между собой.

Женщинами в пустах дорожат, и этому не противоречит то обстоятельство, что иногда их бьют. Женщин, как известно, по всему миру рождается больше, чем мужчин, исключение составляют лишь несколько особенно суровых стран, где, подобно цветам, требующим лучших почв и климата, их рождается и вырастает все-таки меньше. Возможно, и в пустах женщин меньше по той же самой причине, что и в Тибете. Чуть ли не в каждой пусте их меньше. В Рацэгреше, по данным переписи населения 1930 года, на 140 мужчин приходилось 125 женщин. Не потому ли, что в пусте нужна прежде всего мужская рабочая сила? Или потому, что общество скорее открывало девушкам путь к спасению, иные бежали в города и становились домашней прислугой? Старух в пустах было достаточно, даже слишком много, а вот молодых не хватало. Их нужно было беречь, и мужчины берегли их, то есть по-своему старались ладить с ними. Не требовали от них больше, чем нужно. Не особенно ссорились из-за той или иной женщины, да и как им было принимать всерьез обладание женщиной, когда и в этом вопросе испокон веков решающей в пусте является та же привилегированность, которая существует и в отношении прочих благ и которая батракам не доступна. Господа, от помещика до экономиста-практиканта, свободно распоряжались не только руками батрака, но и всем его телом, и против этого не могло быть и нет возражений. Есть места, где служащие конторы и даже выросшие в батрацких домах приказчики могут вызвать к себе чуть ли не любую девушку, если очень этого захотят. Это старое, общеизвестное, незыблемое, традиционное, чуть ли не идиллическое явление: мне самому совершенно случайно пришло в голову рассказать об этом.

Дочь одного нашего соседа кончила жизнь самоубийством. Отчаявшиеся батраки обычно вешались, а девушки и женщины бросались в колодец, к иным способам почти не прибегали, строго придерживаясь и в этом отношении традиций и приличий. Девушка «ходила» в замок, поэтому и лишила себя жизни.

На рассвете, во время утреннего водопоя, коровники вытащили ее из колодца. Когда мы по пути в школу подошли к месту происшествия, она уже лежала на хрупком льду, которым подернулась разлитая вокруг колодца вода; под тонкой пленкой черные комья земли, солома и куски навоза сверкали радужными переливами, подобно редкостным самоцветам, бережно хранимым под стеклом. Она лежала с отрытыми глазами, в которых застыл, словно разбитый на мелкие кусочки, ужас: открытый рот, чуть капризно вздернутый нос, глубокие раны на лбу и красивом лице, полученные при падении либо нанесенные позже ведром, которым коровники черпали воду, пока не заметили ее среди льдин в полумраке зимнего рассвета. Ноги ее были голы: свои сапоги она оставила в комнате помощника управляющего, у кровати, выскочив из которой побежала прямо к колодцу.

Стекавшиеся из хлевов и амбаров батраки молча, пожимая плечами, останавливались перед ней, пока помощник управляющего, из чьих объятий девушка бросилась навстречу смерти, не погнал их на работу, нервно похлопывая по голенищу сапога тростью, крича громче и грубее обычного, что явно было следствием его особой раздраженности. К его состоянию батраки отнеслись с уважением, подчинись по первому слову, и, если, уходя, и оглядывались украдкой, в глазах их светилось понимание и участие. Помощник управляющего (право же, я тут ни при чем, если все это звучит, как в страшном рыцарском романе, процеженном через воображение Этвеша[96]), бледный, кружил вокруг трупа в клетке своей беспомощности, с подергивающимся лицом озирался по сторонам и, пожалуй, отгонял людей излишне ретиво, как стерегущий добычу пес. Видно было, что этот низенький полный человек никак не может прийти в себя от возмущения: он явно считал себя жестоко обманутым. Девушка нарушила обычай, нормальный ход жизни, ибо никто бы и не подумал удивляться тому, что вчера он вызвал к себе именно эту девушку (спьяну, как потом сплетничали кумушки), — и разве долг батраков и батрачек не в том, чтобы подчиняться любому приказанию? Этого бунта не мог понять ни он, ни сами батраки. Из-за этого, право же, не стоило идти топиться! А девушка, умерев, вдруг обрела индивидуальность, выделилась из общей массы. Своим нерушимым молчанием она разгневала даже родного отца; старик, удивляясь и негодуя, стоял, сняв шляпу, то разводя руками, то хлопая себя по ляжкам, словно оправдываясь перед помощником управляющего. Позднее эта девушка, это бледное мертвое лицо с отрытыми ранами стало в моем воображении символом непокорности, мятежа. Я представил себе ее характер: «у простой крестьянской девушки» такая гигантская сила духа, проявившая себя в огне страданий, сродни духовному величию Жанны д’Арк… Но тогда и я сам тоже еще не мог уяснить себе толком, что заставило ее так поспешно бежать из жизни.

Из привычной для нее жизни, в которой, по насмешливой поговорке деревенских жителей, «только хлеб не общий». Быть может, у нее был жених? Пусть читателю и после уже прочитанного все еще трудно, как я думаю, освоиться с мыслью, что бывает преданность и без плотской верности, но, во всяком случае, эта девушка, как и ее жених, родилась в среде именно с таким мироощущением. Оба они, вероятно, знали, что, подобно укусам комара или вши, есть укусы и жала иного рода: от них нет защиты, но зато точно так же, как и первые, они не могут нанести ущерба чести или душе. Люди пуст реально смотрят на жизнь. Даже мне, ребенку, был знаком такой взгляд на вещи, и я считал его вполне естественным. Я видел немало его проявлений, в которых лишь сейчас, спустя много лет, нахожу нечто, над чем следовало бы поразмыслить. «Вот старый кобель!» — говорили незадолго до этого случая про старого ключника, когда пошел слух, что он злоупотреблял положением двенадцати-четырнадцатилетних девочек в прямом смысле слова, так как они, работая в амбаре, склонялись над низкими корытами для веяния… «И не стыдно хромому черту!» — покачивая головой, говорили люди, и их возмущение относилось только к ключнику, о девочках же никто и не думал. Ни управляющий, ни его помощники, которые во всех, а значит, и в подобных случаях принимали меры, лишь видя угрозу своим интересам. В другой раз обратили внимание на одного приказчика, который надзирал за поденщиками у машин на прополке кукурузы и прореживании свеклы. Он всегда брал в свою группу трех одних и тех же девушек и назначал их на самую легкую работу — носить воду. Правда, они тоже были еще несовершеннолетние. Когда выяснилось, что он «использовал их», только жалобные вопли на всю пусту жены и пяти детишек спасли его от увольнения. Но уволить его хотели не по моральным соображениям, а за нарушение дисциплины. Вся пуста с участливым беспокойством следила за судьбой этой семьи.

Однако случаи подрыва дисциплины подобным образом были редки. Обитатели пусты не злоупотребляли оказываемой им милостью. На этот счет не мог пожаловаться и помощник управляющего, который пользовался той злосчастной девушкой, несомненно, как пользуются кружкой для питья или разувайкой для снятия сапог. Даже семья погибшей не позволила себе с ним никаких дерзостей, не предъявила никаких претензий. Нет, и сама скорбь не создала какой-либо связи между ними и этим помощником управляющего (который, кстати сказать, даже не пришел на похороны). Девушка погибла, и ее смерть отложилась в людской памяти так же, как если бы ее задавила машина или забодал бык. Дядя Шевегъярто освидетельствовал труп и, как злословили, констатировав смерть по отчаянному плачу родственников, подписал нужное свидетельство: девушку отпели, предали земле. И пожалуй, один только я во всей пусте еще в течение нескольких лет видел в этом помощнике управляющего злого гения в романтическом ореоле смерти и все ждал от него чего-то.

Но он не взял на себя этой роли. Ругаться же он умел безобразно (явно желая уравновесить этим свою молодость и безродность) и свои душевные терзания, а может, и скорбь выражал тем, что еще довольно долго был грубее и раздражительнее обычного. И мы понимали это.

Я полагал, явно под влиянием романтических историй богатых графов с крепостными сиротками, будто господа должны беречь и защищать своих любовниц-крестьянок. Но никто их не защищал. Не очень-то козыряли такими связями и девушки, особенно в присутствии своих высокопоставленных любовников. В этом отношении у них уже был опыт. Господа не выносили фамильярности на людях. Помнится, несколько лет спустя мы работали в одной из ближних пуст на подвязке виноградных лоз, и я был потрясен, когда надзиратель заорал на отставшую в своем ряду девушку: «Ты что ж, думаешь, можешь весь день бездельничать за то, что вчера вечером я тебя…» — и назвал половое общение словом, которое и батраки-то употребляют лишь в презрительном смысле.

Лицо девушки побагровело: казалось, от публичного посрамления кровь вот-вот брызнет сквозь кожу. Она опустила голову, усерднее взялась за работу, а когда надзиратель укатил на дрожках, подняла на нас глаза, вымучила на пылающем лице улыбку и сказала вслед удаляющемуся надзирателю такое, чего я и не слыхивал раньше из уст девушки-батрачки.

Поначалу я чуждался этой девушки, и не потому, что считал ее развратной, а, возможно, потому, что она бывала в том мире, который был для меня закрыт и в отношении которого во мне уже пробуждалась детски трогательная гордость отверженных.

Замок, как бы хорошо я ни знал его обитателей, был рыцарской цитаделью, колдовской кухней, потреблявшей даже настоящих девственниц. Может быть, я завидовал девушке? Возможно. Я считал ее дурой за то, что она ходит в этом блистательном мире, как слепая, и ничто из тайн этого мира к ней не пристало, она по превратилась чудесным образом ни в фею, ни в кошку. Сонной приходила она к нам по утрам, зевала и терла глаза, бедняга. Я отворачивался от нее. Однако постепенно любопытство возобладало над моей странной обиженностью. Когда мы, работая, оказывались рядом, я начинал бесстрастно расспрашивать ее, что и как было ночью. Но довольно скоро к моему любопытству стало примешиваться нечто иное. Я уже подрастал. «Расскажи подробно все, начиная с той минуты, как ты вошла…» Поднявшись над кустом винограда, она удивленно посмотрела на меня. «Чего ж тут рассказывать-то?» — «Что тебе сказали, как ты узнала, что нужно делать? Как тебя позвали в первый раз?» И обедать я пристраивался рядом с ней. Чем упорнее она молчала, тем упорнее приставал я к ней, тем жарче разгоралось мое воображение. «Дали мне карандаш», — сказала она. Я всюду следовал за ней по пятам и, бывало, с нарочитой от неловкости грубостью пытался и сам приблизиться к ней. «Не все ли тебе равно?» — спросил я нахально, однако покраснев до ушей. Она толкнула меня в грудь. Что она «ходила» в замок, было не в счет. Это даже не сломило ее самосознания девственницы; совсем как если бы это происходило только во сне. И вокруг нее, возможно из-за ее молчаливости, мне тоже чудилось таинственное марево смерти; я бы не удивился, если бы и она бросилась в колодец. Но она этого не сделала, а стала счастливой матерью семейства с четырьмя детьми в одном из уголков дома возчиков.

А то, что мне так хотелось узнать поподробнее, я узнал значительно позднее, когда — далекий от прежней суеверной трепетности — не с притворной, а с настоящей, неподдельной скукой проходил по затхлым покоям знаменитых замков, ставших приютом для оленьих рогов, ярмарочной мебели, потрясающе безвкусных рукоделий и олеографий. Теперь я уже должен был разыгрывать признательность и удовольствие. Живущие в этих унылых стенах могли бы стать моими друзьями, и только от меня зависело, насколько откроют они передо мной свои сердца. С учтивой улыбкой внимал я им и кивал головой, услышав самую возмутительную историю или глупую мысль, совсем как иностранные послы, не имеющие права вмешиваться в дела чужой страны. Я был уже повидавшим свет писателем, а для тех, кто бывал в Будапеште, — господином редактором, хотя вполне возможно, что никто из них не прочел, к счастью, ни единой моей строки. Я задавал вежливые вопросы и лишь дивился про себя абсолютной неосведомленности даже старейших из них относительно того, что происходит в непосредственной от них близости; изумлялся стойкой самозащите духа, тому, что, несмотря на клокочущую вокруг грязь и всяческую мерзость, девушки сохраняют ангельскую невинность взгляда, а юноши — прекраснодушный патриотизм. Без сомнения, они умеют сохранить чистоту, чавкающая у них под ногами грязь не достает им и до щиколоток. Они просто не замечают ее, подобно тому как утолченная барышня-графиня, скачущая по весеннему лугу верхом рядом с кавалером, улыбаясь строго по этикету, не замечает, что галопирующий под ней конь то и дело отправляет свои естественные потребности.

Часто после обильного возлияния во время ужина в кругу уже обнимающихся приятелей, в задушевной атмосфере мужского общества я подкидывал вопрос: «Ну а как с девушками-батрачками?..» Этот вопрос принимался всегда благосклонно, ибо будил множество приятных воспоминаний, воскрешая в памяти всякие смешные истории и триумфы самцов. Грубое удовлетворение похоти оборачивалось теперь галантным приключением. «О-о, в наше время…» — начинал кто-нибудь, и взгляды слушателей блестели от смакования подробностей. «Год назад здесь, в пусте…» — продолжал другой, называя по именам девушек, которых я тоже знал или которых мне покажут завтра. Гомерический хохот перемешивал клубы сигаретного дыма. «Ну, за это надо выпить!» Я смеялся за компанию и лишь в короткие минуты затишья, когда пили по кругу или «все до дна», переводя утомленный взгляд с раскрасневшихся лиц на потолок, вдруг начинал сознавать, какая ничтожная малость удерживает меня от полного растворения в этой компании и что еще немного — и мое участие в общем веселье станет совершенно искренним. А что, если это бессознательное приятие развращенности и есть настоящая жизнь, а мои угрызения совести — патология? К счастью, в такой компании всегда находился человек, который хватал через край. Он брал меня под руку и с той слюнявой фамильярностью, которой малообразованные люди удостаивают писателя (ибо он все понимает, к тому же он большой ценитель всякой богемной грязи), рассказывал мне, маскируя свое бесстыдство хохотом, такие истории и открывал такие подробности, что если уж не что другое, то по крайней мере вкус подсказывал мне, в чем моя задача. «Из этого можно и впрямь состряпать небольшой рассказик!..» Я едва успевал слушать. «Не возражаешь, если я кое-что запишу?» — вставлял я. Мой собеседник хитро прищуривался: «Конечно, не называя фамилий, дружок…» — «Ну разумеется», — отвечал я.

Во мне воскресало прежнее любопытство. Истории были довольно однообразны и по большей части сводились к детальному описанию физического сложении девушек. А как же они себя вели? Этот вопрос интересовал меня так, что даже сердце начинало сильнее биться. Откуда они знали, что и когда нужно делать? «Расскажи все подробно, — с затаенным волнением говорил я теперь уже своим случайным приятелям, — начиная с того, как она вошла, как ты позвал ее. Как ты дал ей знать, что она может прийти или что она должна прийти?»

Все оказалось значительно проще, чем я себе представлял.

«Да просто человек говорит, что такая-то должна вечером прийти, — обняв меня за плечи, объяснил мне один молодой счетовод с довольно приятным лицом. — Чинить одежду. Ко мне девушки приходили только чинить одежду. Они уже знали. Если я, старина, у молотилки или на прополке спрашиваю какую-нибудь: „Шить умеешь?“ — она уже потупляет глазки, знает, что от нее требуется. А одну сам родной отец привел ко мне. Правда, ему был смысл подлизаться: мы как раз собирались дать ему по рукам за одно его свинство». — «А попадаются, которые неохотно приходят?» — «Попадаться-то попадаются, старина, да только все знают, что от них нужно. В худшем случае та, что поязыкастее, уже в комнате может закатить небольшой скандальчик. Но приходить приходят все! Знаешь, они считают это даже как бы за честь, вроде награды, и завидуют той, которая „ходит“, потому что та потом может рассказывать… А была раз одноглазая, так та страшно исцарапала меня, я целых три недели из-за нее болел. Может, она потому царапалась, что одноглазая, черт бы ее побрал. А другая привела с собой своего старшего брата, телохранитель, видишь ли, ей понадобился. Что ж, хорошо. У обоих ужасно серьезные лица. Садимся, беседуем. Под конец подружились. Часов этак в девять парень и говорит мне, ну ладно, господин счетовод, я пойду, а ее здесь оставить? Да, говорю, братец, оставь-ка ее здесь.

Разговор наедине с девушками завязывается, конечно, не без труда. Но и на этот случай есть хорошее средство. Вино, дружище, вино! Без вина сложнее, особенно с теми, что подпадают под параграф (моложе шестнадцати лет), на них меня одно время очень тянуло. Просто с ума сходил, вычитал где-то какую-то глупость, и вот давай мне только таких, нетронутых, как говорится, и как можно больше, одну за другой… Вот каким я был сумасбродом. Одним словом, бутылочка вина, без этого у них язык довольно туго развязывается, ну а без разговора, хоть самого коротенького, все это ни черта не стоит. Пить, конечно, не хотят, ужасно стыдливы. Но если не пьют вина, можно дать чаю, сдобрив его как следует ромом, это пьют они все. Ужин? Да они к нему и не притронутся. Печенья еще отломят кусочек и крошат его целый вечер. Одной я приготовил конфет, шоколаду. Взяла весь пакет и положила в карман юбки, при мне даже не посмотрела. Этот народ знает приличия. Ну а как только сумел уговорить выпить первый стакан, тогда все в порядке.

Беседовать с ними можно об очень многом, обо всем. „Где были в воскресенье? Как было на танцах? С кем дружите?“ Словом, о чем угодно, только не о работе, потому что это может напомнить о том, кто они, собственно, такие. Да, вот еще о матери нельзя с ними разговаривать! Об отце, братьях, сестрах — пожалуйста, говори сколько угодно, да и о бабушке тоже, а вот о матери, старина, лучше не упоминать даже случайно — это мой совет. Потому что тогда конец, начинай все сначала. Ну а охотнее всего они поют. Ах, какие чудесные бывали у меня с ними вечера! Сядет, голубушка, в уголок, подальше от лампы, и поет себе да тихонечко посмеивается, это уж от того зависит, сколько сумеешь заставить ее выпить. Вот когда я служил здесь по соседству, в Б., комната у меня была в доме управляющего, а у него три дочери — незамужние барышни… Словом, надо было быть начеку, чтобы не поднимать лишнего шума. А батрачки мои больно уж охочи были до пения. Ну что ж, в комнате у меня можно было петь, только так, тихонечко, вполголоса. И нет на свете такой образованной барышни, с которой я чувствовал бы себя так же хорошо, как с этими певчими пташками. Я готов был слушать их хоть до утра. Только они потом засыпали. Особенно после купания, я ведь давал им возможность и выкупаться.

Доверием они не злоупотребляют — таких прецедентов не было; в этом отношении все обстоит так, как я и предполагал. Те, которые „ходят в замок“, даже более усердны и послушны, чем другие. Словно стараются угодить человеку… Еще больше признают его начальником, будто из этого может что-то получиться… Словом — женщины. Но перед другими ни за что на свете не покажут, что имеют к тебе какое-то отношение. Вернее сказать, как раз тем и выдают себя, что, когда встречаешься с ними на работе, потупляют глаза, а работают при этом быстрее… По крайней мере в наших краях это так».

Я имел возможность слушать лекции про обычаи в разных областях. О различии между областями с твердыми и мягкими почвами, что имеет и свои моральные аспекты. Там, где почва глинистая и обработка ее требует больших усилий, люди более молчаливы, мрачны, вечером только и ждут, как бы скорее добраться до постели. А где земля песчаная и мотыга входит в нее сама собой, там по вечерам спать не торопятся, там непременно гулянка и все, что с ней связано. Доводилось мне слышать ораторов, говоривших и о людях нашего Задунайского края, сохраняющих свою исконную натуру (в устах этих ораторов слово «исконный», конечно, означает: рабский, животный, противный человеческому разуму), в отличие от жителей Верхнего Затисья, где мужики хоть и не могут содержать своих жен, как положено, зато готовы полезть в драку, стоит кому из господ лишь краешком глаза нескромно взглянуть на них. И о совсем мелких обычаях. Например, в комитате Фейер девушки без стеснения при тебе раздеваются, а у нас и передник-то никак не уговоришь их снять, им они все закрывают себе лицо, такие стеснительные.

(На другой день я имел возможность убедиться в противном. Я сидел в комнате одного из помощников управляющего на диване, когда туда вошла девушка-батрачка. Она хотела отказаться носить мякину на молотьбе под тем предлогом, что у нее болят плечи. Но то было два дня назад, так что теперь ей оставалось только гадать, зачем ее вызвали. Мой приятель, исполнявший и некоторые функции здравоохранения в пусте, должен был решать и вопросы трудоспособности, а именно — кого следует направить к врачу в село. «Сними рубашку!» — сказал он ей и по какому-то делу вышел из комнаты. Девушка посмотрела в мою сторону, потом, словно вдруг что-то смекнув, покраснела, и, когда я, оторвавшись от книги, поднял глаза, она стояла передо мной совершенно голая. Я встал, положил руку на ее обнаженное плечо и, смутившись, вдруг тоже направился к выходу. Я так неуклюже потянулся к дверной ручке, что разбил нижнее стекло застекленной двери и довольно сильно порезал запястье. Девушка, увидев кровь, испуганно подскочила ко мне и чуть было не вышла за мной следом во двор прямо как была — нагишом.)

Говорили мне и об истинной или притворной страстности девушек-батрачек, иллюстрируя сказанное смачными подробностями. «Ведут они себя, братец, точно бревно» («Но сучковатое!» — хохоча, вставил другой голос), и считается величайшим срамом выдать свое участие в таких вещах. Потом — об улаживании дел, грозящих иной раз большим скандалом; но все обходится: девушку либо выдают замуж, либо пристраивают к ней какого-нибудь молодого батрака — пусть с него и требует возмещения! Слышал я и о неимоверной глупости и наивной доверчивости таких батрацких парней, которые, хоть поначалу и ерепенятся, в конце концов ведут этих невест к алтарю с высоко поднятой головой. «В этом, братец, они на удивление примитивны, ей-богу! Скажу тебе, наведывалась ко мне одна девица, месяца два по крайней мере. Пошли, разумеется, пересуды, кто-то даже видел. И вот является ко мне вдруг парень — ее, значит, парень. Шляпу снял, конечно, в трех шагах от меня, вытянулся в струнку, как положено, и бормочет: „Слышал, дескать, я, ваше благородие, то-то и то-то“. Отрицать было невозможно. Но мне все-таки стало жаль парня: зачем, думаю, огорчать беднягу, не правда ли? Да, говорю, была она у меня, но я ведь только побеседовал с ней. И представьте себе, сразу поверил и даже поблагодарил меня… Неуклюжи они и алчны, как животные, и ужасно неотесаны. В прошлый раз во время гулянки одна девица чуть не выбила парню глаз. Обоих пришлось вызвать — случилось это на гумне, куда они ушли с танцев. Мне было непонятно: если девчонка идет с парнем на гумно, зачем же тогда глаза трогать? „Он, — говорит, — хотел меня изнасиловать“, назвав это, конечно, по-своему. „Чего ты от нее добивался?“ — спрашиваю. „Да только этого самого“, — отвечает он. „А ты хоть поцеловал ее?“ Он даже удивился: „Да неужто и это нужно?“ Они и со своими женами не так, как мы. А ведь есть у них очень мудрая поговорка: „Корову да жену не проведешь, понимаешь? Каждой отдай свое“».

Вот какие вещи я слышал в те душные вечера, которые уже на утро следующего дня казались мне далекими, передо мной лишь мелькали, словно разноцветные кусочки бумаги в калейдоскопе, причудливые даже в своей пошлости картины, анекдоты без соли с внезапными взрывами жуткого хохота слушателей. «Жеребцы», напоминающие героев раннего Морица[97], изощренные в забавах, подражающие вакханалиям Монмартра; лица девушек-батрачек, терявших сознание на ложе насильников; пощечины и окровавленные простыни; допросы, на одном из которых двадцать шесть парней признали своей любовницей одну батрачку; девушки, которым удалось вырваться из пусты и стать будапештскими официантками; аборты и детоубийство; смакование «правил», как вести себя с девицами (груди трогать в последнюю очередь); самоубийства среди женщин — все это читатель может домыслить, как ему подскажет его воображение, он наверняка слышит об этом не впервые.

Все мужское население какой-то пусты на целый год посылали на работу в другую область, и теперь там — это вызывало особенно веселый смех — все дети похожи на одного из побывавших там работников.

В одну из пуст приходили стричь овец работницы из алфёльдского местечка С. Каждый год они должны были приводить с собой «ученицу» для помощника управляющего, красивую девушку и непременно нетронутую, как в сказке о девственнице и драконе, но без доброго витязя-освободителя…

Для определения трудоспособности работников в имении Ч. был введен медицинский осмотр поступающих на работу, а потом его распространили и на батраков, поступивших ранее. Среди девушек, которым было назначено явиться в первый день, прошел слух, что будет проверка на девственность. Со всей пусты — снова громкий хохот рассказчика — осмелились явиться только две. «Но уже и этот народ начинает наглеть, портиться, как вообще все на этом свете». У господина счетовода В. была прекрасная «приходящая». Он настойчиво внушал ей, чтобы она не смела связываться ни с кем другим. И жили они в райском блаженстве, девушка была — воплощенная свежесть. А через две недели он находит ее под копной с подростком. «Вне себя от злости замахнулся я, а она так ловко отскочила назад и говорит мне прямо в глаза: „Какое, мол, ваше дело? Кого хочу, того люблю. В этом мне никто не приказчик!“ Такими словами обычно отвязываются от старых сплетниц. Вот они какие, старина, и понятия не имеют, что такое порядочность!»

Делать им подарки не принято. «По крайней мере в этом отношении они еще знают свое место». На самом же деле просто не осмеливаются принимать подарки, потому что если кто-либо из батрачек и становится «приходящей», то это знает каждый, и все-таки серьезные пересуды об этом возникают только тогда, когда есть и вещественные доказательства. И тут уж ей выносят беспощадный приговор. «Из зависти», — утверждает один приказчик, который разъезжает из пусты в пусту по молочным фермам и похваляется тем, что у него всюду есть женщина. Как-то, еще давно, он подарил одной девушке шаль. На другой день вечером у колодца женщины с криками и дракой сорвали с нее эту шаль, затоптали в грязь и с той поры называют ее всюду шлюхой, даже мать и та не зовет ее иначе.

Во всех этих историях наверняка немало и мужского бахвальства. В действительности же девушки пуст более беззащитны, чем городские служанки или машинистки, потому что более изолированны и необразованны.

Возможно, что тот, кто взялся бы описать положение заводских работниц, нарисовал бы не лучшую картину. Правда, обитатели пуст больше привязаны к одному месту. Они не могут бросить его, когда им вздумается, и даже в конце хозяйственного года сделать это не так-то легко. Батрак с восемью — десятью детьми не может сразу уволиться, погрузить на повозку свой скарб — мебель, поросят — и отправиться искать по белу свету другую работу только потому, что одной из его дочерей захотелось уехать отсюда. Ну а если в конце года он и снимается с места, разве в другом его ждет лучшая судьба? Иного же способа прожить, кроме батрачества, они не знают. В этой непроглядной тьме неосведомленности, беззащитности, невежества нет иного выхода, кроме капитуляции либо смерти. Умирать не хотят.

Остается еще месть совратителю по рецепту буржуазных романов. Но даже самые старые жители пуст не могут припомнить такого случая. Очень, очень редко случается, чтобы батрак во внезапном приступе гнева убил надзирателя или помощника управляющего; но если это и происходит, то, конечно, не по причине оскорбленной женской чести. Батраки прощают господам-соблазнителям, у которых власть, а то и жалеют их с той чрезмерной предупредительностью, с какой подчиненные бедняки подчас относятся к своим хозяевам. «Он ведь тоже человек, — говорят про натворившего бед служащего конторы, — и у него своя натура, ничего не поделаешь». И то правда. Что может поделать молодой служащий, угодивший на несколько лет в такое захолустье, откуда в лучшем случае только раз в сезон можно вырваться в ближайший город?

Конечно, кроме двух возможных решений — капитуляции или смерти, — девушки пуст пытаются найти и третье, почти невозможное. Из уст соблазнителей я немало слышал и об их галантных поступках и почти столько же забавных историй от избранных ими жертв, о том, как ловко уходили они от «рыцарского» покорения, когда покоритель им не нравился. Какие великолепные комедии неделями разыгрывались в пусте из вечера в вечер — комедии с неистощимым лукавством, каверзами, запутанными ситуациями, с париками и подставными старухами, когда какой-либо парень хотел спасти свою девушку и у него была надежда сохранить ее для себя. Какое всеобщее веселье и восторженное одобрение, а затем и долгие пересуды наблюдателей сопровождали эти комедии. В таких комедиях, бывало, и я несколько раз брал на себя роль помощника. Здесь я усвоил, что и бороться нужно не падая духом и не теряя чувства юмора (по крайней мере я только так и умею), если даже это и напоминает юмор висельника или издевку над самим собой. Но от этого получаешь примерно такое же удовлетворение, какое получает ребенок, когда, ежась и гримасничая, подталкиваемый каким-то непреодолимым желанием, сдирает корочку с едва зажившей раны.

Школьную дверь открывала утром, в половине восьмого, экономка дяди Ханака. Школу я вспоминаю с удовольствием. Что вобрал я в себя там такого, что, подобно лекарству, действующему постепенно, сказывается лишь теперь, спустя многие годы, и смешит меня? Ученики поусерднее шли в школу к половине восьмого и спешили распределиться по группам — старшим или младшим. У каждой группы было свое дело. Приятнее всего было попасть в группу водоносов, в которую тетя Папа назначала шестерых мальчиков и четырех девочек. Мы, мальчики, попарно брали бидоны или бадейки и, весело болтая, бежали к колодцу. За четыре или пять заходов мы наполняли водой чан в кухне и три кадки в огороде, а уж оттуда девочки несли воду к маленьким корытцам пчелиных поилок и к грядкам помидоров, где была создана особая система орошения. Дело в том, что дядя Ханак был образцовым огородником и знаменитым на весь комитат пчеловодом. Другая группа тем временем резала для коров свеклу, кормила свиней и птицу. Еще один небольшой отряд лущил кукурузу. Некоторых ребят ставили пилить и колоть дрова, но эту работу никто не любил. Однако самовольно переходить из одной группы в другую запрещалось: на этот счет здесь был полный порядок. И хотя в пусте уже ходила поговорка о том, что школьники работают на огороде учителя и в наказание, и в награду, эту работу мы никогда не принимали как наказание, разве что после благодатных майских дождей. Такой «урок» продолжался ровно один час. В школьном зале, куда после завершения утренней работы собирались все шесть классов, появлялся дядя Ханак. Мы встречали его бурным восторгом. В один ряд усаживались девочки, в другой — мальчики; обучение было совместное. Начинался урок.

Кто хотел, мог научиться очень многому и по собственному вкусу: выбор был богатый. Дядя Ханак объяснял урок сначала первому классу, потом — второму, затем — третьему и так далее. Пока он занимался с одним классом, остальные готовили задания, но могло быть так, что и в это время они носили воду, если, к примеру, в доме намечалась большая стирка. Опрос учеников проводился на основе свободной конкуренции, то есть учитель спрашивал, а отвечать могли как ученики старших классов, так и младших, и эти ответы учитывались дядей Ханаком при переводе в следующий класс. Вот почему я, будучи первоклассником, обладал довольно пространными познаниями по конституции, поскольку в нашей школе этот предмет тоже изучался. Зато таблицу умножения и четыре действия арифметики я решил выучить лишь перед экзаменами на аттестат зрелости, боясь, что инспектор может не понять моих «кратковременных затруднений», вследствие которых я, успевая по математике на уровне выше среднего, зачастую пасовал перед простым умножением. Под руководством дяди Ханака мы упражнялись главным образом в чтении исповедной молитвы в неимоверно быстром темпе. Дядя Ханак с часами в руке контролировал скорость и, дирижируя указкой, все ускорял темп. Это было настоящее соревнование, и среди нас были чемпионы.

Что касается церкви, то, как я уже упоминал, наша пуста была приписана к деревне Палфа. Раз в неделю за капелланом прихода Палфы посылали повозку; она либо привозила капеллана, либо нет. В конце школьного зала, против кафедры, была большая двустворчатая дверь, за которой находилась капелла с настоящим алтарем. Каждую субботу вечером мы раскрывали створки двери, расставляли справа и слева от нее скамьи для привилегированных посетителей, и зал обращался в храм. В понедельник дверь снова закрывали, и о близости священного места не забывали разве только особенно чувствительные души, вроде меня. В зале, в котором и несколько дней спустя чуткий нос улавливал запах ладана, иногда устраивались танцы. Здесь выступали забредавшие иной раз в пусту скоморохи, развлекая публику самыми непристойными номерами.

В субботу перед большими праздниками мы имели возможность выразить свое почтение и самому приходскому священнику, попечителю нашей школы. В таких случаях исповедовалась вся пуста, а на другой день причащалась. Говорят, что некогда сам граф требовал, чтобы все его люди соблюдали религиозные обряды. И Аппони и Зичи были истинными католиками и заботились о душах людей, порученных им от бога. Массовая исповедь на пасху и рождество осталась в обычае и позже, когда пусту стали арендовать евреи.

От дверей капеллы через зал во двор и дальше, чуть ли не к самым воловням, тянулась вереница батраков, ждущих своей очереди исповедоваться. Батраки разговаривали, курили — над очередью то там, то тут поднимался табачный дымок, раздавался веселый девичий смех. Парни, высоко подбрасывая сверкающие крейцеры, играли в орлянку, ибо они играли всегда, как только выдавалась свободная минута, и всюду, где их собиралось более одного. Дядя Ханак время от времени выглядывал в окошко: велика ли еще очередь? За один вечер исповедовалось по сто, а то и по двести человек. Вот когда выяснялось, для чего он требовал от нас так быстро читать исповедную молитву. Первыми к священнику являлись мы, школьники, и быстро, одним духом выпаливали молитву и грехи, написанные на бумажке с великим трудом, наспех и не без помощи матери.

Приходский священник был строг, именно таков, каков и нужен для обитателей пусты. Его манера говорить, взгляд и походка напоминали скорее солдата или служителя порядка, чем смирения. Исповедование походило на допрос. Разве Не был каждый явившийся уже наперед грешен, наперед не заслуживал наказания? Специальной исповедальни не было. Священник сидел в обыкновенном кресле прямо, положив ногу на ногу, крепко сцепив в замок руки. На входящего он смотрел пронзительно. Мы, помня об ожидающих во дворе, старались отделаться поскорее. Порой он мерял нас взглядом с головы до ног, порой метким замечанием заставлял краснеть: он тоже спешил. Мы изливали ему свои души, а он, не раздумывая, как опытный продавец, хорошо знающий, что почем, назначал нам покаяния и протягивал руку для поцелуя, давая этим понять, что можно уходить. И мы убирались чуть ли не бегом.

В воскресенье я прислуживал в алтаре, поскольку у меня всегда сапоги были в порядке и в них можно было стоять перед святилищем: «Ad Deum laetificat juventutem meam»[98] — начинал я, а он продолжал. Странные фразы звучали у него четко, как слова команды. Как-то от волнения я расплескал немного вина. «Болван», — рявкнул он, да так, что могли слышать и прихожане, если бы случайно вслушались в его слова. Я весь сжался, трепеща перед таким грозным толкователем господа. Втянув голову в плечи, с искренним страхом я простер к нему руку, подавая кадило.

Как только уживался с этим служителем дядя Ханак, который был революционером? Мы знали, что дядю Ханака сослали к нам в пусту в наказание откуда-то из Словакии. Но и здесь он не сдался. Задолго до него в школе было заведено, что отпрыски начальства сидят на уроках не вместе со всеми ребятами, а на кафедре: им отводилось особое место рядом с учителем. Дядя Ханак одним мановением руки отменил этот порядок. Правда, его сразу же лишили добавочного довольствия, посылаемого из замка в дар интеллигенции пусты, но его это не задело. У него была прекрасная пасека. Наш священник тоже занимался пчеловодством. Закончив свои официальные дела, он подолгу беседовал с дядей Ханаком, который и с попом, наверное, разговаривал только о пчелах, потому что ни о чем другом говорить не любил. Иногда они оба приходили к нам и удостаивали нас чести сидеть с нами за одним столом. Отец сразу же бежал к виноградарю за бутылкой вина. Священник вне своей службы был общителен и даже несколько фамильярен. Рассматривая на свет стакан с вином, он прищелкивал языком, весело хохотал над анекдотами, клал руку отцу на плечо и подтрунивал над еретическим происхождением моей матери. Дивясь и страшась, смотрел я на него: он вел себя так двойственно, словно бы в нем жили две души, два различных человека. Его сутана вызывала у меня беспредельное уважение, мне казалось, что моя судьба всецело в его руках, что он может одним мановением руки обречь меня на вечные муки. Мне больше нравилось, когда он был строг и недоступен, и меньше — когда в отличном расположении духа, отерев рот рукой, тянулся за вторым голубцом. В своей непосредственности он был просто кошмарен. Я не удивился бы, если бы он вдруг, встрепенувшись, обернулся орлом и вылетел в окно.

Я должен быть благодарен и ему, и дяде Ханаку. Они первые, не знаю уж по каким признакам, открыли во мне некие духовные задатки. Я «поразительно» ловко рисовал, главным образом по памяти, в любое время, и, если бы меня разбудили ночью, я и тогда бы рисовал. Охотнее всего локомобили. «Потрясающе! — восклицал после третьего стакана вина дядя Ханак. — И манометр не забыл!» Читать я тоже умел отлично и, хотя местами запинался, читал с правильной, естественной интонацией, «чувствовалось, что понимал прочитанное». Так я стал вундеркиндом, как случается со всяким без исключения ребенком, на которого взрослые обращают внимание. Это мнение мало-помалу утвердилось и в нашей семье, вскоре дошло и до меня и начало действовать разлагающе. Я возгордился, хотя вместе с тем боялся проверки, ибо молва представляла меня еще и отличным математиком.

Правда, в школу я ходил очень охотно. Детского сада в пусте не было, и мать еще задолго до того, как я достиг школьного возраста, отпускала меня со старшим братом и сестрой в школу. Учебников мне, конечно, не дали, но, чтобы все-таки я держал что-то в руках, мать сунула мне прейскурант запчастей к машинам, и я клал его перед собой, когда другие громко читали буквы. Многое я усвоил просто так, на слух. Читать я еще не умел, но, положив перед собой прейскурант, мог повторить многие из слышанных в классе стихотворений и рассказов. Педагоги считают, что писать ребенок рано или поздно научится, как бы ни была плоха методика. При дяде Ханаке мы научились читать. Более того, мы довольно быстро научились и писать, и вскоре я стал «известным писателем».

Писал я, конечно, и на заборах, но предпочитал гладкие, свежевыбеленные стены. В своих писаниях буквами в полный размах руки я сообщал простые физиологические факты, прямые, сами собой напрашивающиеся советы. Брал я на себя и функции оповещения, сочиняя главным образом объявления о помолвках, хотя не останавливался и перед личными выпадами вплоть до кратких, но выразительных характеристик своих недругов. К сожалению — то ли это было неудержимое стремление привлечь к себе внимание, то ли писательское честолюбие, — свои сообщения, хотя авторство лишь немногих из них полностью принадлежало мне, я подписывал все без исключения, так как в то счастливое время больше всего мне нравилось выводить собственное имя, ощущая при этом почти физическое наслаждение. Это приводило к тяжелым столкновениям, и они повторялись все чаще. Ничего еще, что на свежевыбеленной стене дома управляющего я, усердно потрудившись полдня, наколдовал целую выставку паровых плугов. Но только представьте себе табун лошадей, в котором каждая фигура, как лошади, так и табунщика, справляет малую нужду, и даже летящие над ними аисты — тоже. Мой талант явно стал вырождаться.

Иногда в пусту приезжали гости из таинственных, далеких эмпиреев; ступали по земле, как по трясине, словно между глиняными горшками пробирались. Всего чуждаясь, опасливо озирались они по сторонам, а если почему-либо останавливались, то трогались с места с трудом и опаской. Приходилось подбадривать их. Порой они заглядывали в окна батрацких домов, но войти не отваживались. В сопровождении помощников управляющего следовали они вдоль хлевов и конюшен, брезгливо обходя навозные кучи. Издали смотрели на быков, коров, баранов и на нас тоже. А мы разглядывали их также на почтительном расстоянии. И неотступно следовали за ними, соблюдая, однако, изрядную дистанцию, будто остерегались, как бы они не повернули вдруг обратно, не кинулись прямо на нас. Время от времени они прикладывали к носу платки — помню группу гостей, которые вообще не отнимали платков от носа. Тяжело было им дышать нашим воздухом.

Да и впрямь нелегко, позднее я убедился в этом на собственном опыте, когда получил возможность подняться по социальной лестнице. Я полагал, что смогу возвратиться запросто и голова у меня не закружится. На деле же все оказалось не так-то просто: в обществе, как и вообще в природе, на каждой высоте или глубине сохраняется свое, соответствующее давление. После резкой перемены места я физически ощущал те же самые симптомы, какие появлялись у меня, когда я опускался глубоко в шахту или когда в Альпах подъемник со мной застрял вдруг на самой вершине горы: меня выворачивало, пульс бешено бился, рассудок парализовало, я шатался, судорожно глотал воздух. Вот тогда-то я понял, как тяжело равенство, насколько социальное положение приучает к себе человека, как прочно привязан он весь, до последней клеточки, к своему месту в обществе.

Особенно натерпелся я от собственного носа уже в ранней юности, и это точно определил зоркий глаз моей бабушки. Против того, что я, будучи еще подростком, завязывал галстук бантом и до блеска начищал ботинки, она не возражала, а вот за моей все прогрессирующей манией проветривания комнаты следила с большой тревогой. «Ну хватит! Закрой окно, — говорила она, зябко кутаясь в свой столетний вязаный платок, — или уж и дух наш тебе невтерпеж?» И правда, дышал я тем воздухом с трудом, но стыдился признаться в этом, мучился угрызениями совести, сознавая себя презренным отступником.

Старые милые запахи превратились в страшные химеры и душили меня. Некогда уютный воздух общей комнаты во второй мой приезд буквально заставил меня отпрянуть, как только я открыл дверь. Аромат домашнего очага, о котором я так мечтал вдали, оказался смесью промозглых, затхлых запахов сажи, холодных вареных овощей, сохнущего в комнате белья. Милый передник, в который я когда-то с такой радостью зарывался лицом, отдавал прогорклым запахом помоев. Но обо всем этом я и заикнуться не смел. Да и что тут скажешь! По первому слову бабушки я закрывал окно и садился обратно к столу. Но в темном углу словно оживала свежесмазанная говяжьим жиром пара сапог, уподобляясь спруту, который душил меня своими длинными щупальцами, протянув их сквозь гущу смешавшихся запахов коптящей керосиновой лампы, скисшей в бочке капусты и шипящих в духовке сладких ломтиков тыквы. Я поднимался и выходил на улицу. «Ишь ты, какой господин стал», — закрывая дверь, слышал я о себе слова бабушки, обращенные к деду, смазывавшему свои сапоги настойкой чеснока на самогоне.

Я смотрел на зимние звезды и размышлял о ходе развития человечества. О пресловутом прогрессе, достижения которого пока что лишь увеличивают расстояние между людьми. В средние века феодал мог казнить своих крепостных, но, если сводил случай их под одной крышей, он спокойно мог находиться в одной с ними комнате. Когда же люди были ближе друг к другу? Один английский путешественник с возмущением вспоминал о китайском мандарине, который распорядился наказать палками всех кули, находившихся во дворе гостиницы, только за то, что они не оказали ему положенных почестей. Полчаса спустя английский путешественник застал мандарина в компании тех же грязных кули за дружеской игрой в кости прямо на голой земле. «Он мог себе это позволить, — говорит дотошный англичанин, пожалуй, даже с завистью, — смердил он точно так же, как и они». Запах его не отпугнул. О, этот нос! А прекрасное дитя XVIII столетия — демократия — утонуло в ванне не фигурально, а буквально оттого, что для одних людей ванн хватило, а для других — нет. И из-за таких мелочей погибали святые порывы? К сожалению, да. Было объявлено всеобщее братство. Господа протягивали руку народу и, тут же попятившись назад, только и ждали, когда наконец смогут вымыть руки. Естественно, целый общественный слой заметит и запомнит такие вещи лучше, чем отдельный индивидуум. Батраки чувствовали, что в мире опять произошли какие-то перемены, но за их счет. Выиграть они ничего не выиграли, зато потеряли то немногое, что еще у них оставалось.

Прав был небандский дед, который считал, что настоящие господа были только в старину. Некоего Берчека, когда он с сумкой серебра прибыл в Вену, сам герцог не раз приглашал к себе в кабинет, сажал на диван рядом с собой и беседовал с ним. А сейчас батраки, если и случится у них дело в замке, проходят только до коридора или в лучшем случае до прихожей, где их встречает господин, там он и разговаривает с ними, и как можно короче. Знал я жену одного управляющего, которая никогда в жизни не входила в батрацкий дом. Хотя комнаты батраков были не особенно грязны, да и сами батраки тоже, нательное белье они носили, как правило, одну-две недели, не снимая его, конечно, и ночью; спального белья, разумеется, не знали. Грязью считалось только то, что уже резко отличалось по цвету. И такую грязь стремились немедленно удалить. Старые батраки тщательно стряхивали пыль со своих неопределенного цвета, надетых ими еще в бытность парнями штанов, если случайно им приходилось опуститься на колени на голую землю. Чувство гигиены у них было, и, насколько возможно, они следили за чистотой. По рассказам побывавших на воине, самыми грязными на фронте были не батраки: они мылись и в ледяной воде, а чтобы выловить насекомых, снимали с себя рубаху даже в мороз. Кстати сказать, они и дома к разным насекомым относились по-разному. Вошь была срамом на всю пусту, а за блохой и в компании охотились не стесняясь, даже с некоторым юмором. Уборные имелись только в замке и возле домов начальства, но туда батраки, если б даже им и позволили, ни за что не ступили бы; к тому были у них свои причины: они просто не выносили зловония таких мест.

О беспочвенном предрассудке, будто батраки и вообще бедняки не прислушиваются к словам господ, говорить, я думаю, нет нужды. Тот, кто когда-либо вступал в разговор с бедняками и находил мало-мальски верный тон, знает, с каким вниманием, с какой охотой и благодарностью истомившейся души принимают они не только разъяснения, но и советы даже в самых щекотливых личных делах! О свиноводстве я знаю ничтожно мало, и вот как-то раз из-за этой малости пассажиры купе третьего класса после полуторачасового «семинара» со мной едва отпустили меня на моей станции, изъявляя готовность оплатить мне дорогу до Шомодьсоба и даже обратно. Вообще бедняки как раз очень прислушиваются к словам господ и, может быть, именно поэтому так быстро замечают, что те не понимают и половину того, о чем говорят, мелют чепуху, и это еще ничего, это могло бы вызвать увлекательную дискуссию, да вот беда: господа к тому же воображают себя на недосягаемой высоте. Бедняки взглядом психолога следят за их лицами и понимают в движениях губ и глаз больше, чем в сомнительно доброжелательных, округленных периодах, трудно воспринимаемых обычно не потому, что они слишком высоки по содержанию, а потому, что они слишком плоски и вздорны.

И действительно, жить среди этих бедняков трудно. У приезжающих в пусту гостей вполне закономерно могло создаваться впечатление, будто они вышли на сцену и должны играть какую-то роль. Играли они плохо. От волнения выходили из-за декорации не вовремя. Жизнь в пусте! Помещики питали непреодолимое отвращение к самому воздуху принадлежащих им пуст, и не только из-за постоянного зловония.

Знахари приходили тайно, так уж полагалось им по их ремеслу, хотя весть об их прибытии разносилась по всей пусте молниеносно. «Пришел человек из Игара, он у Хайашей!» — летело сообщение, и нас так и подмывало броситься к дверям Хайашей, однако некий таинственный голос требовал, чтобы мы молчали об этом чрезвычайном событии и смотрели в сторону дома, где жили Хайаши, только издалека. Человек из Игара действительно был там, сидел на кухне босой. В другой раз приходила женщина из Удвара или Меньхарт из Силаша. Все они занимались лечением как телесных, так и душевных болезней.

Визит был актом бескорыстия с их стороны, поскольку им хватало дела и дома. Деревенские жители валом валили к ним. У дома знахаря в Силаше иногда стояло три-четыре повозки. Батракам же было весьма трудно приезжать к ним из пусты. А когда какая-нибудь батрачка и приходила к знахарю, то приносила ему просьбы о помощи со всей пусты, просила совета, как лечить, кроме своей собственной болезни, по крайней мере еще тридцать недугов. Знахари лечили и на расстоянии, передавая свои указания через таких посланцев, но, когда имели возможность, навещали свою клиентуру лично. Останавливались они у кого-нибудь из клиентов, пользующихся их особым доверием. И комната, где они останавливались, сразу же превращалась в святилище. Дверь в святилище почти никогда не закрывалась. Посетители приходили по заранее оговоренному порядку: пока не стемнело — женщины, а как стемнеет — мужчины. Всю ночь продолжалась суматоха, слышалось нашептывание, шушуканье. Целители обычно оставались лишь на одну ночь, хотя обитатели пусты готовы были хоть месяцами держать у себя этих сморщенных старух с напевным голосом и благообразных стариков. Впрочем, не все они были стары. Силашский знахарь, например, был здоровый, высокий мужчина в цвете лет, без бороды; на его знахарство указывало лишь то, что говорил он зажмурившись. Но знахари нигде не оставались до рассвета: удалившись при дневном свете, они унесли бы с собой и силу своих заклинаний.

Жители пуст ни в малейшей степени не чувствуют на себе того, что в городе принято называть живительной силой земли. Нигде не слышал я так часто, как в их среде, жалоб на то, что «душа болит», это на их языке означает очень нервное состояние. Они и вправду нервные люди. Но дело не только в нервах. Страдали они от болезней легких, глаз, зубов, суставов, а особенно желудка и ушей, всех органов и частей тела в меру старения, как и все смертные вообще. И откуда только повелось думать в некоторых кругах, будто они не подвластны болезням? Они, правда, не объявляли себя больными, не ложились в постель. Чихали и умирали, и подчас легкая простуда уносила их в могилу. «И кровью тоже рвало беднягу», — жалобно говорила после похорон вдова, но это для него было дело привычное, ведь его рвало кровью уже лет десять. Возможно, он мучился и другой болезнью. Обычно так оно и было. По лицам пожилых людей — от сорока пяти — пятидесяти лет — было явственно видно, что у них по крайней мере три-четыре неизлечимые болезни и каждая стремится быстрее других достигнуть цели, чтобы в качестве причины смерти именно ее звучное латинское название произнес врач, сокрушенно покачивая головой: «Таких случаев я еще не встречал — рак поразил у него абсолютно все клетки. Когда он слег?» — «Вчера вечером… Еще утром хлопотал, бедняга, возле дома», — отвечал кто-нибудь из скорбящих родственников покойника. «Неужели не замечали, что он болел?» Пожимают плечами. «Он попросил только немного чая или кирпич на живот; сухая у него была болезнь».

Часто врач подозревал, что больного лечил знахарь, но ничего предпринять против этого не мог, если б даже и захотел. Люди пусты и врача причисляли к господам. И если только он выдерживал сложный экзамен, если удавалось ему завоевать симпатию этого народа, его безраздельное доверие всем своим сердцем, каждым нервом, каждой клеточкой своего существа, его принимали как равного, а иначе веры ему не было. А вот знахарям и знахаркам верили. Не только потому, что они были из своей среды и говорили на понятном батракам языке, но и потому, что для них не существовало безнадежных случаев. Они ни от кого не отказывались, не пожимали плечами с вымученной набожностью на лице, давая близким больного понять, что помочь тут может только всевышний. Они помогали всем. Уже тридцать лет тому назад в дяде Такаче душа еле теплилась; его посадили тогда рядом с черной курицей и сунули в зубы какой-то ужасно горький корень. И он выздоровел, сам не зная, от какой болезни. Ведь к знахарям полагается обращаться только с таким недугом, о котором никто ничего не знает, потому что люди, знающие, как лечиться от мелких хворей, были и в пусте.

Чужими в пусте по справедливости были нанимавшиеся на более или менее короткие сроки «месячники», сезонные работники, жнецы и деревенские поденщики. Но мы не считали их чужаками. Как только они приходили, сбрасывали с плеч кожух и связанные вместе мотыгу, косу, деревянные вилы и котелок, пуста захватывала и смешивала их с нами: мужчины называли друг друга по имени, к девушкам и женщинам обращались на «ты». Великая демократия труда и бедности мгновенно разрушала перегородки нравов и обычаев, разделявшие местных жителей и пришельцев. Не препятствием, а дополнительным стимулом доброжелательства, предупредительности и веселья оказывался и другой язык. Во время войны в пусту прислали русских военнопленных, их тоже встретили весьма приветливо, один из них даже остался в пусте насовсем. Женился и получил комнату в одном доме с дядей Сулиманом, предки которого застряли здесь явно еще со времен турецкого завоевания. Чужих, откуда бы они ни являлись, встречали в пусте как своих.

Жнецы-издольщики приходили из окрестных деревень, а «месячники» и поденщики — из комитата Ваш или из Словакии. И те и другие были из числа желлеров, но лишь поверхностный наблюдатель мог бы счесть их похожими. Разница между нижними слоями общества, на самом дне нищеты, пожалуй, еще большая, чем на верхах. Они отличались друг от друга как небо от земли, соприкасались же только в пусте во время совместного мотыжения кукурузы, совсем как аристократы и банкиры, встречающиеся в каком-нибудь нейтральном великосветском салоне.

К концу февраля один из служащих управления, обычно тот же, кто занимался и продажей скота, отправлялся в путь. Иногда он отсутствовал целую неделю: где-то в Гемере, Унге, Береге или в Боршоде он объезжал деревни, вербуя людей; те под водительством своих старших собирались в артели и, как некогда куруцы, ждали случая двинуться в более плодородные районы страны. Служащий договаривался наконец с одним из старших артельщиков и заключал соглашение по всей форме. Одновременно готовили договор и с артелью жнецов из какой-нибудь окрестной деревни. С потеплением крупный рогатый скот переводили из зимних хлевов в летние загоны. Из огромных хлевов выгребали солому и навоз. Со дня на день мы ждали «провинциалов», взволнованно гадали, придут ли те, что были в прошлом году? Иной парень или девушка осмеливались даже спрашивать в конторе, откуда, когда и кто нанят к нам в пусту на работу. Конторщики в таких случаях недоуменно переглядывались, качали головой, а какая-нибудь дородная супруга надзирателя вздыхала из самой глубины утробы: что за народ! Объяснялось же все очень просто: порой между местными и пришлыми молодыми людьми завязывалась любовь, и влюбленные не виделись по полгода.

Наконец нанятые работники прибывали в пусту. Если даже приходили те самые, что были в прошлом году, мы едва узнавали их, они так похудели, побледнели, что еле ноги волочили. Управляющий не возражал против приема их на работу: по всеобщему убеждению, из таких получались самые усердные работники. Они тут же просили выдать им все довольствие, что причиталось за неделю, и отсылали его домой, с ними приходил и человек, который сразу же отвозил их семьям объемистые посылки. На другой день они просили выдать им долю за следующую неделю. Служащие управления только рукой махали и улыбались: так уж было заведено. Прибывшим давали два дня на устройство и оборудование места для ночлега. В эти два дня они отъедались.

Как они жили дома? Как тянули зиму? Описать это может лишь автор из их среды. «Поэты-глашатаи», как мы уже видели, дают зарисовки, которые, несмотря на их фрагментарность, свидетельствуют о большой наблюдательности. Я сам не смог бы более достоверно, чем это делает Иштван Н. Ковач из Дебрекеза в одной из своих стихотворных прокламаций, рассказать об их жизни в пусте.

И действительно, работников размещают в хлевах и воловнях. Во всей стране от силы сыщется два хозяйства, где для сезонных работников строят отдельный саманный барак, наполовину врытый в землю, с широкими общими нарами вдоль стены. Вообще же почти повсеместно для этой цели используют воловни. Перед яслями рядами, так же как стояли зимой волы, работники устраивают себе постели. На месте, отведенном для скотины, вбивают четыре невысоких кола, на них накладывают вдоль и поперек хворост, на хворост — солому, а сверху — одеяло. Через маленькие подслеповатые окна воловни невозможно как следует проветрить помещение, топить его, конечно, тоже нельзя: кто видел, чтобы в хлеву была печка? Негде здесь и помыться, то есть все со скрупулезной точностью противоречит положениям 7 абзаца типового трудового договора, утвержденного в законодательном порядке, где говорится: «Работодатель обязан предоставить рабочим помещение, отвечающее требованиям социального здравоохранения и общественной морали, разделенное по половому признаку, в холодное время отапливаемое и дающее возможность соблюдать правила гигиены: банный день и прочее. Солома; используемая для устройства постели, должна по мере надобности меняться». В принципе осуществляется только разделение по половому признаку. У входа в воловню справа и слева можно увидеть табличку со стрелкой и надписями: «Мужчины», «Женщины» и с дописанными уже позднее остроумными примечаниями обитателей жилища. Впрочем, в большинстве своем эти мужчины и женщины одновременно мужья и жены, и, конечно же, они устраиваются вместе; нередко спят в одной постели. Здесь же, рядом с собой, сооружают они и место для детей. Таким образом, в хлеву образуются семейные гнезда, между которыми предписанный законом трехметровый интервал не выдерживается, потому что в таком случае все не уместятся. «Во время войны я был бы счастлив спать в таком месте хоть каждую ночь», — сказал мне помощник управляющего, весьма резонно разъяснив, что более подходящего жилья имение предоставить работнику не может. «Не строить же для них отдельную гостиницу! — воскликнул он. — Летом и здесь неплохо!» Что верно, то верно: работники и этого не имеют. «Они и такой малости рады». Это правда.

Что касается домов для работников, то хуже всего тут обстоят дела — и не по моему личному заключению — в церковных хозяйствах. Тому есть по-настоящему уважительная причина: пользователи этих хозяйств вступают в свои права уже в преклонном возрасте, и посему большинство их воздерживается — на оставшееся-то время — от долгосрочных капиталовложений и лишних расходов.

Существует ли столь низкая ступень нищеты, с которой уже невозможно с сожалением смотреть еще ниже? Местные батраки искренне жалели пришедших издалека сезонников; смотрели на них, сочувственно качая головой, и старались им помочь. Чем? Да разве существует такой предел, за которым человек уже не может помочь человеку? Помогали набрать соломы, чистили за них стойла, давали взаймы одеяла. И даже в гости приглашали. «Что это, Шандор, ты опять не ужинаешь?» — спрашивал кто-нибудь из приказчиков, заметив, что Шандор уклонился от общего ужина. «А я уже поужинал у Сабо». У Сабо? Да ведь эти несчастные Сабо с семью ребятишками сами жили в такой нищете, что, как говорится, облизывали дно миски даже снаружи. Чем это ужинал у них Шандор? Есть на земле вещи, совершенно необъяснимые!

Но сколь ни велико было радушие людей пусты, не меньше была и их враждебность, их стремление как-то подковырнуть пришельцев — одним словом, относились к ним, и правда, как к братьям. Жены местных батраков, совершенно забывая о том, как живут они сами, рассказывали всякие ужасы о нравах сезонных работников, прежде всего, конечно, девушек. С любопытством прислушивался я к чудовищным поклепам. В душе я уже заранее ожидал, что эти пришедшие издалека люди должны быть совсем иные; всему, что бы о них ни говорили, я верил. Вскоре я понял, что даже две соседние деревни могут разниться, как небо и земля, понял, как трудно составить общее представление хотя бы только об одном уезде. И как резко может измениться поведение одной и той же группы людей за какой-нибудь год, а также в зависимости от той среды, в какую они попадают.

Кёвешдцами мы называли не только жителей Мезекёвешда, но и вообще всякую группу, пришедшую из тех краев, в которых мужчины носили характерную высокую шляпу, а женщины — подчеркивающую стройность фигуры юбку, которая подвязывалась прямо под грудью. Все кёвешдцы были хорошими работниками — усердными, ловкими, неприхотливыми. И была среди них одна группа — из Р., о которой самые красочные рассказы не были бы преувеличением. Девушки — только помани — начинали кружиться в танце, и только подмигни — уже можно было вести их в кукурузу. В теплые летние ночи молодежь всей артелью устраивалась в скирдах, и до рассвета не утихала там возня, слышались песни, смех. У парней пусты сохранились о них самые лучшие воспоминания. На следующий год пришла группа из Х. Встретили их с настроением предыдущего лета: ведь это же были соседи прошлогодних. Ну и что эти? Как лед. Девушки ходили так, словно аршин проглотили, с высоко поднятой головой, и пощечины летели от них, как вспугнутые воробьи из виноградного куста, неистощимо. Жили они одной большой семьей: чужому к ним и не подступиться.

А на следующий год опять пришли прежние веселые танцоры. Но теперь и они сильно изменились. Словно этими людьми руководила чья-то незыблемая воля. Какой-нибудь старший артельщик с военной закваской, строгий старик, устанавливал свою суровую дисциплину, держа членов артели на почтительном расстоянии от обитателей пусты; но порой под влиянием какой-нибудь разбитной девушки или веселого парня за одно лето преображалась вся артель, так щепотка бродильного грибка преображает бочку вина. Это удивительным образом чувствовалось уже в первые полчаса после их прибытия в пусту.

И лишь однажды летом пришла к нам в пусту группа, которая действительно подтвердила россказни местных женщин о сезонниках. Были они не то из Ваша, не то из Залы и явились сильно пошатываясь, будучи уже навеселе, в том числе и девушки; почти с религиозным страхом смотрели мы на них. Правда, женщинам и у нас пить не возбранялось, но пьяную женщину презирали больше, чем парня, торговавшего, к примеру, своей сестрой. Были они лохматыми, грязными; мужчины оборванные, хуже цыган. Никакой постели себе не готовили, ложились спать прямо на землю, как животные. Я знаю, по тому, что говорят о себе девушки, еще нельзя делать какие-либо выводы об их нравственности; без тени стеснения произносили эти девушки самые непристойные слова, даже в присутствии парней. Но из разговоров пришедших многое можно было понять. Ссорились они друг с другом днем и ночью. И любовь им была не в утеху. Грубо, во всеуслышание миловались они в темных углах грязного хлева. На рассвете приказчик кричал им сначала снаружи, стучал в дверь ногами и только потом входил к ним: даже и он боялся, как бы не увидеть чего-нибудь совсем непристойного. Жители пусты сторонились их. Блохи по ним так и прыгали, как кукуруза на горячей решетке. Все они якобы поголовно были сифилитиками. Но как же тогда они работали? «К ним уже никакая зараза не пристанет», — говорили про них батраки. Впрочем, и работа их выеденного яйца не стоила. Женщины одна за другой беременели только для того, как считали в конторе, чтобы увильнуть от тяжелой работы. Управляющий чуть не выгнал служащего, который нанял таких работничков.

Но кёвешдцы были чистоплотны. И не только в чистоте и работе превосходили они людей пусты, а и своим дружелюбием и уважительным обхождением. Они всегда были благодарны за помощь, оказываемую им жителями пусты, и умели выразить это. Весной они приносили с собой подарки: детям — какие-нибудь игрушки, женщинам — вышитые платочки. У нас в пусте не было заведено благодарить за помощь. А кёвешдцы, если наша мать угощала их ребятишек, оставшихся в пусте, когда взрослые на работе, хотя бы лепешкой, являлись вечером к нам и сердечно благодарили. Я смотрел на них с уважением, искал их дружбы. Мне казалось, что они знают какую-то тайну, которую я ужасно хотел разгадать, и не одну ночь провел я с ними в хлевах. Позднее, уже подростком, я подыскал более звучное название своему любопытству — изучение нравов и обычаев народа.

Ничего таинственного в них я так и не увидел. Они знали, кто я такой, чувствовали мою симпатию к ним и, вместо того чтобы рассказывать, заставляли говорить меня. А меня захватила, пожалуй, впервые в жизни страсть рассказывать, и я самозабвенно, с неизъяснимой радостью, порой чуть ли не со слезами на глазах болтал обо всем, о чем бы они ни спрашивали и что приходило мне самому в голову, будто нес им некую благую весть. Между прочим пересказал я им в три приема один только что прочитанный мною французский роман.

Ходил я и в соседнюю пусту. Пришел как-то раз вечером, и тамошний старший батрак по предварительной договоренности устроил меня, как кочующего работника, среди пришлых, это были тоже кёвешдцы. Встретили они меня дружелюбно. Однако и там я узнал немного. Мужчины поболтали малость перед сном, потом заснули; еще долго в перерывах между приливами их храпа слушал я перешептывание девушек. Все, что парни говорили там о девушках, почти ничем не отличалось от того, что можно сказать о наших девушках-батрачках. Говорили кое-где о вольностях, которые приказчики разных степеней позволяли себе, конечно, и по отношению к сезонным работницам. Но однажды во время такого посещения мне довелось услышать, как какая-то девушка лихо отчитывала молодого счетовода, и тот убежал, словно ошпаренный пес, поджав хвост. Девушка лет шестнадцати, этакая кнопка, возмущенно отражала грубое посягательство, при этом с ее девственных уст слетали такие откровенные выражения, до того неприкрыто называла она все своими именами, не упустив и ту ритуальную операцию, которую перенес когда-то этот оказавшийся евреем служащий, что я вынужден был отвернуться. Мужчины артели слушали эту бурную отповедь улыбаясь. Они не вмешались. Промолчал и их старший, который, кстати сказать, был из числа умеющих держать свою артель в строгости.

У рабочих этих артелей, даже когда внешне они жили весьма свободно, было что-то от упорства и вынужденной организованности золотоискателей или племен, совершавших набеги. Уж не оттого ли, что они чувствовали себя в чужих краях? Раздоры в их среде возникали очень редко. По договору они должны были выполнять работу под руководством своего старшего. Хозяйство ежемесячно выдавало им по 7–10 пенге наличными, и тем, кому полагалось полное довольствие, — 120 килограммов пшеницы, 20 килограммов муки на хлеб, 10 килограммов муки для готовки, 3,5 килограмма сала, 1,5 килограмма жира, 3 килограмма фасоли, 12 килограммов картофеля, 1 килограмм соли, 3 килограмма солонины или парного мяса, 1 литр уксуса и 30 филлеров на пряности. Готовить еду из этих продуктов они должны были сами. Но и на этом ежедневном рационе они старались экономить, сколько могли. От ушедшего за сотню километров кормильца ждал еды целый выводок ребятни. Все старались съесть из выдаваемого пайка как можно меньше, чтобы побольше послать семье. Строгую экономию проводили совместно. Полученное первого числа небольшое количество муки, жира, сала, фасоли — при столь тяжелой ежедневной работе они могли бы съесть и в два раза больше — складывали вместе и решительно наставляли повариху, обычно жену старшего, израсходовать, например, жира только половину.

По воскресеньям ели один раз — в полдень. Для экономии хлеба придумали хитроумную систему. Пропорционально количеству полученной муки и картофеля каждому работнику ежедневно выдавалось полбуханки хлеба. Тот, кто не брал свою долю, получал взамен небольшую деревянную бирку с собственноручной подписью старшего, сделанной химическим карандашом. Эти бирки играли роль денег; их предъявителям повариха в любое время выдавала определенное количество муки и картофеля. Если бы нашелся среди них человек, кому пришло бы в голову подделать бирку, он, согласно их внутреннему закону, был бы изгнан из их среды навечно. Ведь они, чтобы накопить этот «капитал», буквально отрывали кусок от собственного рта; встречались среди них и такие, что за месяц голодания накапливали три-четыре буханки. Недельная порция сала выдавалась на руки, и здесь экономия шла уже по принципу свободной конкуренции. Победителя за истекшую неделю можно было установить, сравнивая по величине подвешенные над постелями куски сала. Питались в основном супами. Точнее, по понедельникам, вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям в обед съедали тарелку «мясного супа», который повариха готовила из 5 килограммов мяса с добавлением небольшого количества клецек в расчете на 38 порций. По средам и пятницам на обед ели фасолевый суп с лепешкой на шкварках. По вечерам в любой день недели — фасолевый суп, за исключением пятницы, когда ели картофелевый суп, и воскресенья, когда, как уже было сказано, вечером ничего не ели. По их собственному настоянию в договоре было указано, что ежемесячно им выплачивается на руки мужчинам — три, женщинам — два пенге. Они особо оговорили, чтобы заработанную пшеницу им раздавали уже дома, у них в деревне. Они не доверяли сами себе.

Трудились они, как и все в пусте, с рассвета дотемна, с перерывами: утром и во второй половине дня — по полчаса, в полдень — полтора часа. Им доставалась работа без применения тягловой силы, она требовала от работника большой сноровки и внимания: прорывка свеклы, молотьба, косьба. Только жатва им не поручалась — это было делом издольщиков.

Таким образом, после пяти-шести месяцев изнурительного труда они увозили домой пять-шесть центнеров пшеницы, 40 пенге наличными и примерно на 20 пенге сэкономленных продуктов. То есть, считая все округленно, в денежном выражении около 130–150 пенге. Столько везли они домой, если не отсылали по частям раньше. На этих продуктах их семьи тянули всю зиму, если оставшиеся дома не съедали еще лотом то, что полагалось бы приберечь на зиму.

Большим водоразделом между однообразными буднями, поворотным днем в году был канун дня всех святых — 31 октября, настоящий волнующий праздник. В этот день управление пусты сообщало, кого из работников оставляет на следующий год и кто будет на новый год уволен. Тогда же принимались на работу и новые люди. Это был «призыв», называемый с батрацким юмором «днем вытрясения порток». Позднее закон перенес день переезда на 1 апреля, потому что к этому времени грязь на дорогах уже подсыхает и груженые телеги легче катятся.

Рано утром вся пуста в иерархической последовательности выстраивалась у конторы; целый лес трепещущих душ, все батраки тщательно выбриты, одеты в праздничное. Впереди стояли мастеровые под предводительством главного механика — кузнецы и истопники; затем — бондарь и его работники; потом — выездной кучер, амбарщик, старший возчик, старший среди батраков без тягла, каждый со своим войском; затем шли овчары, пастухи, табунщики, сторожа, свинопасы хозяйства и, наконец, самым последним — батрацкий свинарь, содержание которого вычитается из доходов батраков. Этот смотр, как и всякий другой, происходит в безмолвии. Кто знает, кому скоро собираться в дорогу? Люди входят в контору бледные, словно их вызывают на поединок. Порой слышатся причитания, кто-то умоляет сжалиться. Сначала перед властью являются старшие и, если они остаются, тут же примыкают к судьям и в проверке работавших под их началом обычно участвуют в качество обвинителей.

Явление батраков коротко, как всякое решающее судьбу явление в драме. Диалог начинается по древней формуле. «Если я как человек и работник подхожу, то я хотел бы остаться», — произносит эти одинаковые по всей стране слова батрак, вытянувшись по стойке «смирно» перед сдвинутыми вместе столами, за которыми заседает, словно какой-нибудь трибунал, комиссия во главе с управляющим; по такому случаю тот приезжает в пусту самолично. Члены совета переглядываются. Каждый высказывает свои замечания, если они неблагоприятны. Работник получает советы и предупреждения относительно своего поведения в будущем. Он выслушивает их уже с легким сердцем. Кого сочли заслуживающим порицания, кого хотят исправить «хотя бы в его собственных интересах», того, значит, оставляют по крайней мере еще на год. Похвалу выражать не принято из педагогических соображений.

Кому вручают служебную книжку, тому не говорят ни слова, само это движение достаточно выразительно. Батраки в таких случаях тоже не говорят осмысленных слов, для этого явления нет и традиционного текста. Действующее лицо, предоставленное лишь собственной находчивости, дрожащими губами силится сказать что-либо вразумительное, глядя себе под ноги. «Ведь у меня семеро детей, ваше благородие!» — наконец со стоном выговаривает батрак. Но ответа не получает. Разве только старший, который, будучи надсмотрщиком, возможно, еще чувствует некую общность, с народом, бросит ему: «Надо было раньше думать». Жертва повторит еще один или два раза то, что уже сказала. Затем после более энергичного предупреждения направляется к выходу, либо продолжая сетовать, либо молча, либо цедя сквозь зубы проклятья. Это зависит уже от нервного состояния, как поведение человека на лобном месте. Уволенный сразу же отправляется в путь и старается в тот же день обойти ближайшие пусты, где можно найти работу. А если не найдет, что тогда? Этого и автор не знает. Растает, растворится в воздухе? Из пусты он, во всяком случае, исчезнет.

Затем следуют вновь нанимающиеся, которые еще накануне взяли с прежнего места свои служебные книжки. В книжке нет специальной графы для характеристики работника. Однако нежелательные элементы держатся различными хозяйствами на заметке. В обычае, например, делать тайные пометки на подрядной грамоте. Если, скажем, перед фамилией поставлен вопросительный знак, это значит, что предъявитель сего драчун; если же фамилия подчеркнута, значит, принимать его на работу ни в коем случае не рекомендуется. Приток нанимающихся продолжается и в следующие вечера.

Население пуст все убывает, хотя плодовитость его превосходит плодовитость всех других общественных слоев. Жена возчика и ныне рожает пять-шесть детей, из которых в среднем четверо достигают двухлетнего возраста. Но и это уже обуза. В прежние времена батраки обеспечивали себя в старости тем, что растили столько детей, сколько выдерживала их плоть. Какой-нибудь все-таки, может, удастся, у какого-нибудь найдут себе на склоне лет приют. Обманывались, конечно, и в этом расчете. Когда-то хозяева не обращали внимания на то, сколько у батраков детей, — чем больше, тем больше дешевых поденщиков, которые всегда под руками; теперь же обращают внимание и на количество детей. Для хозяйства дети — одна помеха, бремя, лишние расходы. Арендатор в Б. счел затраты на содержание школы, находившейся под его попечительством, слишком большими, поссорился с учителем и в конце концов решил упразднить школу. Он сделал ее просто ненужной, нанимая на работу только бездетных, и через несколько лет упорством и усердием добился-таки того, что школу ввиду отсутствия учеников пришлось закрыть. «Зачем такая уйма детей?» — отмахивался он от многодетных батраков. И правда, зачем? Из четырех выживших детей возчика в пусте останется максимум один. А то и ни одного.

Выброшенные батраки влачили существование на окраинах пуст пли в деревне, там, где живут желлеры, ожидая, когда их позовут на работу, если и не надолго, то хотя бы на две-три недели или на месяц. Ведь нигде больше они не умели работать. Куда пойти, куда податься батраку с его навыками? Из батрацкой среды не вышло ни одного квалифицированного рабочего или ремесленника прежде всего потому, что ученичество требует денег, хотя бы только на покупку приличной одежды. Кроме того, в ученичестве мальчик ничего не зарабатывает, в то время как на «свободе» он уже с десяти лет может ходить на поденную работу, если она есть. А она могла быть только в имениях. Годами батраки с надеждой смотрят на крупные хозяйства. Однако и там все больше людей становились ненужными из-за машин. В местах, о которых идет речь в настоящей книге, есть деревня, где на территории в 5600 кадастровых хольдов 4200 человек живет на «доходы от сельского хозяйства». В «общинном поселении» латифундии на 38 тысяч хольдов живет 3300 человек, точно на 613 душ меньше, чем тридцать лет тому назад. Я говорю об Озоре, каждый может проверить это по данным переписи населения.

В Канаде 100 тысяч хольдов в одном массиве засевают и убирают при надлежащей механизации один-два десятка специалистов. Батраков там вообще не требуется. Ожидает ли такое будущее и венгерское крестьянство? Если восторжествует принцип, ставящий во главу угла экономичность производства, а не человека, венгерские пусты тоже опустеют. В обществе, клетки которого, подобно раковым образованиям, делаются независимыми, и крупные хозяйства, естественно, стремятся к тому же, к чему стремится вообще любое промышленное, финансовое или коммерческое предприятие, — к прибыли. Кто упрекнет их в этом, тот столкнется с длинным рядом противников даже в том случае, если он считает, что земля-отчизна есть только одна, и она священна; более священна, более исконна, чем новоявленная святыня — частная собственность. Есть имения, которые, отказываясь от устаревшего одностороннего производства зерна, переходят к интенсивному ведению сельского хозяйства, заводят молочные фермы, свинооткормочные базы. Для этого нужно больше рабочих рук, чем прежде? Поначалу, возможно, больше. До тех пор, пока не появятся машины, которые и эти виды работ будут выполнять дешевле, быстрее и лучше. До тех пор, пока машины из помощников работника не станут его конкурентами; пока они, по существу, служат «прибыли», а не «прогрессу».

«Темп развития», «ветер прогресса», пока беспощадно свистит в пустах, врывается в окна батрацких домов и, как мякину, рассеивает по свету народ, который даже за тысячу лет не сумел пустить корней.

В тех районах Венгрии, где преобладают мелкие землевладения, плотность населения колеблется от 80 до 100 душ на квадратный километр. Комитат Фехер, наиболее плодородная часть Задунайского края, наполовину состоит из крупных землевладений. Здесь плотность населения 57 человек на квадратный километр. Но и это много, но рационально, и потому населенность здесь идет на убыль. Если механизировать все работы, то и половины жителей, что тут есть, было бы достаточно. В официальном отчете об итогах переписи населения 1930 года на каждой странице находим по четыре-пять сносок с объяснением, что население той или иной области убавилось за счет «сокращения количества сельскохозяйственных рабочих», за счет «переселения многих в город с целью получить там работу», за счет «ухудшения условий жизни для неимущих, вынужденных переселяться в другие районы».

Что принесет будущее, сколько человек сможет остаться в пустах, если сами пусты сохранятся? Это невозможно предвидеть, и это, пожалуй, уже не литературный и не политический, а экономический, то есть нескромный, вопрос. Однако будем держаться лишь объективной констатации фактов. Однажды какой-то пастух, распространявшийся о завидной доле заводских поденщиков, высказал мысль о том, что в пусте может не остаться ни одного человека, если имениям это придется по вкусу. «И даже ни одного щенка», — добавил он. Замечание этого человека из народа можно отнести почти к половине территории всей Венгрии. Чтобы как-то утешить старика, я сказал ему, что то же самое может произойти на фабриках и заводах. «О-хо-хо, такова жизнь!» — сказал он, одним вздохом освободив себя наконец от тяжелой мысли, которая, как видно, была тем для него мучительнее, чем больше он над ней размышлял.

В разбухших деревнях народ скопляется так же, как вода у плотины в половодье: все плотнее, все напряженнее. Миллионы деревенских желлеров готовы были ринуться в пусту, «под надежный кров», тогда как обитатели пуст взволнованно всматривались в горизонт, выискивая там щелку, через которую можно было бы выбраться из-под «надежного крова», если уж не в более человеческую атмосферу, то хотя бы немного напоминающую человеческую. А возможности к этому представлялись все реже.

Уходить из пусты можно было только «вниз». Батраки знали это и, если уж приходилось покидать пусту, готовились в путь с учащенно бьющимся сердцем. Они предчувствовали, что их ожидает темная глубокая пропасть, дна этой пропасти человеческим глазом не увидеть. Всю свою жизнь они страстно стремились в деревню, а теперь в ужасе пятились от нее. За десять — двадцать километров от старой пусты их встречала такая отчужденность, словно они попадали на другую звезду, на холодную заснеженную планету, на которой живут люди с ледяными сердцами. Обрести в деревнях отчизну они не могли.

Они могли бы стать сезонными или «месячными» рабочими, если б знали, что это такое. Но таковыми тоже надо родиться; чтобы с такой судьбой освоиться, тоже нужна целая жизнь. В непривычных условиях люди родом из пусты были ужасно неуклюжи, беспомощны. В деревне на них даже желлеры смотрели свысока. «Пришлые» робко просились в уборочные артели, их не особенно принимали, поскольку, как говорили старики, они и жать-то не умели. По правде говоря, не то чтобы не умели, у них просто не хватало сил.

Куда девалось то время, когда батраки переселялись из пусты в собственный дом! Куда девались мечты о домике где-нибудь на окраине деревни! Ныне уже и из числа приказчиков это мало кому удавалось.

Не было и других случаев, чтобы батраки устраивались так, как устроились родители моей матери в Цеце. В деревне батраков после долгих размышлений в лучшем случае принимали к себе желлеры, причем далеко не так охотно, как обычно принимали их батраки. Впрочем, что это означало? Что представляли собой желлеры в деревне? Хорошо еще, если крестьяне отвечали на их приветствия. Странный это был мир. Словно бы в деревне жили три совершенно чуждых друг другу племени, и у каждого свой, непонятный для других язык. Если уж общение было совершенно необходимо, крестьяне, владеющие наделом, обращались к старосте, священнику или учителю, запинаясь, ужасно путаясь в своих фразах. Желлеры, точно так же заикаясь и по-своему путаясь, обращались к крестьянам только в случае крайней необходимости. С местной интеллигенцией они разговаривали опять же каждый на своем особом языке. Интеллигенты тоже применительно к тем и другим пользовались разным языком. Всему этому нужно было научиться. И это было трудно, настолько трудно, что разноликие обитатели этой деревни, встречаясь на улице и приветствуя друг друга, только поднимали шляпы, а простое слово вроде «здравствуйте» застревало у них в горле. Жителям пусты было не по себе. Едва высунув голову из скорлупы своего старого мира, они готовы были тут же спрятаться обратно. И все время ворчали, ругались, клялись, что уйдут, но в период «призыва», как лягушки, ныряли в воду.

Кому из них удалось подняться наверх, на свежий вольный воздух, в мир свободной мысли, чтобы поведать людям, как живут те, кто остались внизу? Пожалуй, никому. Как батрак перед хозяином начинает заикаться и разводить руками — если не держит их по швам, — так и разные слои общества могут объясняться друг с другом, лишь запинаясь и помогая себе, где плечом, где кулаком. Если и случалось, что уроженец пусты проникал в более высокую в духовном отношении среду, то ничего от пусты он с собой не брал. Да и не мог взять. Сырую козью шкуру, чтобы превратить ее в тончайший сафьян, не отмачивают, не дубят, не мнут и не скоблят так, как паренька из пусты, попавшего благодаря какой-то чудесной случайности в среднюю школу и ставшего членом просвещенного общества. Но об этом уже шла речь в самом начале. Взглянем хоть и в том же направлении, но несколько дальше. Какой процент от общего числа слушателей высших учебных заведений Венгрии составляют выходцы из многомиллионной армии батраков и желлеров? Его трудно выразить не только в сотых, но и в тысячных долях. В этом кроется одна из форм ограничения, более того, это и есть самый настоящий ценз, хотя о нем даже самые ярые противники всяких цензов не сказали и полслова. Я не знаю ни одного батрака, который учил бы своего сына в средней школе.

Виноградарь из П. учил своего сына, пока хватило сил, — до третьего класса гимназии, до тех пор, пока пареньку не привилась мечта о лучшей жизни, а место прививки не превратилось в рану, никогда не заживающую и ноющую от малейшего прикосновения. Бывали, правда, иной раз случаи, когда барин устраивал сына своего лакея или выездного кучера на бесплатное учение. О капеллане из М. поговаривали, будто он сын полевого сторожа. Когда я осторожно, прощупывая почву, хотел расспросить его об этом, после первого же намека он густо покраснел и энергично запротестовал. Когда в местечке Д., почти слившемся с Т.-пустой, открыли гимназию, староста и амбарщик записали туда своих сыновей. Но они все же не были батраками и наверняка обиделись бы, если бы кто-нибудь назвал их таковыми.

Стремление батраков к образованию воспринималось неодобрительно. Даже приказчики смотрели на это косо. О том, кого до войны заставали за чтением, говорили, что он корчит из себя барина, а вскоре после войны — что он коммунист. Нелестное мнение складывалось и о тех, кто пользовался хотя бы элементарными достижениями цивилизации. В К.-пусте уволили одного работника только за то, что он в ноябре месяце натянул на руки перчатки, чтобы двигать рычаг сеялки. «Ай-ай, а вот в наше время…» — увидев у кого-нибудь из работников подтяжки, качал головой какой-нибудь помощник управляющего. А когда девушки стали надевать по воскресеньям туфли на высоких каблуках, жены сельской интеллигенции усмотрели в этом признак подрыва моральных принципов общества и не уставали сокрушаться: как же теперь отличить работницу от госпожи? Если какой-либо батрак не был груб и вульгарен, не сквернословил, это уже само по себе вызывало подозрение. Кого он из себя корчит? Боялись, как бы человек не стал барином. В этом весьма странным образом — ведь сами-то тоже были барами — усматривали мягкотелость, безволие и даже склонность к воровству.

Выбиться в люди потомки батраков получали возможность в лучшем случае лишь в третьем-четвертом поколении. Кого-нибудь из членов семьи, занесенной из пусты в село, иногда уносило еще дальше — в город. Люди практичные интуитивно подыскивали себе лакейскую работу. Поденной работы старались избегать, зная по опыту, что это такое; норовили устроиться курьерами в учреждение, сторожами в школы, швейцарами. Те, кому это удавалось, следуя примеру господ, пытались дать своим детям образование. Но что знают эти внуки и правнуки о жизни в пусте? И что они могут сделать для нее, если даже случайно и сохранили верность своему роду, чувство долга, налагаемое на человека происхождением, против чего нельзя возражать, поскольку это чувство зовет на борьбу не за какие-то незаконные привилегии, а за законные права? Сын дяди Хаяша стал курьером уездного суда в Пеште, а его внук — юристом. Об этом сам дядя Хаяш только слышал, юриста же этого видел лишь на фотографии, с гордостью поставленной на комод. Пожалуй, поспешно утверждаем мы порой, что под влиянием нынешнего, якобы народного направления мысли многие с гордостью говорят о своем происхождении из самых низов народных, совсем как магнаты — о своих предках. Не думаю, что внук дяди Хаяша в разговорах часто щеголяет своим дедом. По опыту знаю, что в салонах такие деды превращаются в благодушных помещиков, нередко получая к фамилии приставку, указывающую на их высокое происхождение.

Мало знаю я случаев такого феноменального взлета, какого достигли оба крыла нашей семьи. На нашей памяти из Рацэгреша еще никто не учился в средней школе, из Небанда же мой дядя был первым, а после него — никого. Хотя в каждой семье, особенно в семьях приказчиков и надзирателей, кого-нибудь да обязательно захватывало стремление подняться. До каких высот? И опять же какой прок был от этого прозябавшей внизу массе? И что выигрывали даже те, кто поднялся?

С несокрушимым упорством земляных жуков матери и бабушки выводили в люди своих отпрысков. Сами они до конца оставались в сырой мгле, черпая силы из грязной жижи, перерабатывая ее для потомства в медово-сладкую питательную среду. Не шло ли это преобразование слишком быстро? Молодое поколение пошатывалось, моргало глазами, ослепленное ярким сиянием сверху, хмелело от ядреного свежего воздуха и чуть что — теряло почву под ногами. Но все же развивалось… Так расцветает и разрастается растение, пересаженное из холодных широт к экватору; но именно этот Внезапный рост показывает, что оно пожирает само себя. Подгоняемое какой-то болезненной доверчивостью, оно стремительно растет все выше и выше и удаляется от корней. Дети «преуспевали» в жизни. Полученный импульс многих возносил над прежней средой, и чем выше, тем опаснее это было, потому что они попадали в еще более чужую среду. В сколь надежном союзе, прочном сообществе жили некогда отцы, в столь зыбкую почву попадали сыновья: они, потеряв сердце и душу, суетились, спотыкались в предчувствии какой-то таинственной кары, нависшей если не над ними самими, то над их сыновьями. Они не вызывали к себе симпатии, хотя были ни в чем не виноваты. Невольно они стали предателями, но что, собственно, они предали? Они и сами не знали, им и на ум подобное не приходило. И все-таки их не покидало беспокойство, мучили угрызения совести, как отступников пли в лучшем случае изгнанников.

С выходом из борьбы дедушки с бабушкой спал наступательный пыл и в нашей семье. Родители отца учили одного сына, других же, не останавливаясь ни перед какими жертвами, старались дотянуть по крайней мере до уровня деревенских мастеровых. Из их многочисленных внуков шестеро попали в среднюю школу; окончили же ее только двое. Второе поколение застряло на месте, а третье начало разлагаться, и возникла опасность, что оно опустится даже ниже того уровня, с которого начинали предки. Правда, время тоже их обмануло. Мир уже не был таким обширным охотничьим угодьем, каким он представлялся старикам. Все это было тогда, когда решалась и моя судьба.

Я получил табель успеваемости за четвертый класс начальной школы с той уже обычной припиской учителя, которая подходит к любому ученику четвертого класса: «С этим пареньком надо бы что-то делать дальше». Бабушка в Цеце прослышала об этом. И вот после того, как в течение нескольких недель ничего, кроме разговоров, предпринято не было, она явилась однажды к нам; еще с порога, развязывая платок, она сказала, что пришла из-за меня. Подозревая недоброе, я убежал к своей лошади. Мне было не по себе, когда в моем присутствии кроили и перекраивали мое будущее.

Мать, конечно, уговаривать не пришлось, а вот отец, тот не особенно-то чтил грамоту и школу. В то время ему казалось, что нет лучше доли, чем доля мясников: целый день сидят себе в повозке, разъезжают по пустам, купят теленка, завесят — и вот уже пять пенге заработали, да еще шкура в придачу. У него самого уже не было ни сил, ни веры, чтобы попытать счастья на этом поприще, зато и брата, и меня он прочил в мясники. Однако бабушка настояла на своем. Послала письмо дяде, который давно изъявлял готовность усыновить меня. Тщетно. Тщетно пыталась добиться она своего и у другого дяди, который жил в городе, где была гимназия. Ее приводило в отчаяние безразличие, и прежде всего мое безразличие. Просительные письма она диктовала мне, так как, хотя и читала сама очень много, почерк ее могли разбирать лишь ближайшие родственники.

С кислой миной писал я целыми днями хитроумные предложения в стиле Йокаи о моей неутолимой жажде знаний, о моих необычайных способностях, которые грешно было бы затоптать, потому что когда-то я могу стать гордостью всей семьи. Но я не ощущал никакой жажды знаний. «Кем же ты хочешь быть?» — спросила она как-то вечером, приостановив на минуту нашу совместную изнурительную работу, длившуюся с самого полдня. «Конюхом», — откровенно ответил я и потянул ее во двор, чтобы продемонстрировать ей свои способности. Бабушка смерила лошадь недобрым взглядом и через неделю продала ее. Сама отвела на дорогский базар, и то, что не удавалось сделать самому знаменитому в нашей семье знатоку лошадей, она сделала совсем легко. Холеная, с норовом лошадь во время пробы легко потянула воз по первому слову бабушки, и первый же покупатель взял моего друга почти за ту же сумму, на которую отец в свое время рассчитывал. Потом бабушка сердито удалилась, под каким-то предлогом прихватив с собой все, до последнего филлера, деньги, вырученные ею за лошадь. Меня записали в пятый класс.

В тоске своей я обратился к книгам. Во мне одновременно заговорила столь противоречивая кровь двух моих бабушек: я увлекся чтением, но читал только религиозные книги. Я ставил к узкому окошечку стул, становился перед ним на колени и подолгу копался в житиях святых, пока буквы, в которые я почти носом тыкался, не начинали в сумерках плясать перед глазами; тогда я смыкал воспаленные веки, и перед моим внутренним взором летали ангелы, шуршала синяя юбка девы Марии.

Теперь уже и я после занятий в школе должен был работать. Лишь на третий-четвертый окрик поднимал я голову и, очнувшись от грез, с трудом возвращался к действительности; все валилось у меня из рук. Я прятался на чердаке, на вершинах деревьев, чтобы без помех предаваться своей страсти — чтению. Я прослыл отлынивающим от работы лентяем. И тут отец понял, что более всего я гожусь для учения дальше.

А ведь я ежедневно поднимался на рассвете, чтобы прислуживать священнику на утренней мессе. Закону божьему в школе учили монахи, они знали, как религиозна семья отца и насколько еретична семья матери, и потому особенно охотно наставляли на путь истинный мою душу, подвергающуюся стольким искушениям. Они давали мне книги, которые я должен был читать матери вслух. И я читал. Вдохновенно рассказывал я ей о деве Марин: религиозность моя, как я теперь вспоминаю, заключалась прежде всего в почитании девы Марии. Мать недоверчиво и, пожалуй, даже с некоторой ревностью слушала мои восторженные речи. Хотя и в деве Марии я чтил лишь красивую, милую, так много страдавшую, но и сквозь слезы всегда улыбающуюся мать. В крестном ходе я возглавлял шествие. С колокольцем в руке, торжественно, с одухотворенным лицом выступал я впереди святых даров, время от времени поднимая глаза на майские облака, за которыми иной раз почти видел восседающую на троне деву Марию, живую, с теплым, ласковым взглядом. И я тоже сверху смотрел на людей, которые по звуку колокола покорно валились на колени слева и справа от меня: в широком, пропахшем ладаном хитоне служки я и сам чувствовал себя как бы среди облаков.

Бабушка по материнской линии, умеренная протестантка, с удовлетворением узнала о моем духовном преображении. Как-то она поставила меня перед собой и начала с пристрастием обо всем расспрашивать. Я воспользовался случаем и, раскрасневшись, принялся посвящать ее в таинства католической веры; только завершив свою миссионерскую проповедь, я почувствовал, что словно бы выдержал какой-то экзамен и что бабушку интересовали не столько мои рассуждения, сколько некий, мне самому еще неизвестный, скрытый во мне талант. Она решила, что я буду священником. Католическим или реформатским — какой получится.

Она пошла со мной на экзамен за пятый класс и, когда прозвучали ставшие уже привычными слова — на этот раз из уст священника: «Ну а с этим мальчиком…» — поймала его на слове. Патер смущенно скреб подбородок, и скреб его еще две недели, ибо с того дня мы с бабушкой каждый день приходили к нему. В результате родилось рекомендательное письмо на латинском языке к печским бернардинцам. Кроме того, бабушка заручилась еще одним письмом от реформатского священника к настоятелю коллегии в Папе.

Бабушка взяла дело в свои руки. Она уже знала, что рассчитывать на нашу семью нельзя. Начавшееся в последние годы на некоторых участках фронта отступление превратилось в паническое бегство. Бабушка по отцовской линии, расхворавшись, ослабила руководство боевыми действиями, ее приверженцы, все израненные, вынуждены были спуститься со стен осажденной крепости. Некоторые бастионы они еще удерживали, но уже чуждались тех, кто шел за ними снизу, искали примирения с теми, кто стоял выше. Мой старший брат так и не закончил средней школы, и матери с трудом удалось отдать его в обучение подходящему ремеслу. Удастся ли забросить меня в замок последним? Бабушка собрала все свои силы, всю свою изобретательность. План ее был трогательно замысловат и вместе с тем простодушен, как выдумки Одиссея.

Я не знаю, как велась тогда религиозная борьба в высших церковных сферах. Волны ее, докатываясь до нас, сшибались с диким грохотом, высоко взметая брызги и захлестывая порой целые комитаты. Чуть ли не каждое село было наполовину католическим, наполовину реформатским. С кафедр церквей, стоящих в разных концах главной улицы, святые отцы с гневом Пазманя и Альвинци[101] потрясали кулаками, грозили и проклинали. Будоражили и ревниво оберегали свою паству. За каждого новорожденного от смешанных браков разгоралась ожесточенная борьба: в чей загон попадает новый ягненок? Ну а паства хмыкала да отмахивалась, не особенно разбираясь в существе дела. А вот бабушка, та разбиралась. В один прекрасный день она, забрав с собой рекомендательные письма и свидетельство о моей успеваемости, отправилась в путь. Отобрала из моих рисунков несколько шедевров и даже заставила меня переписать начисто одно из моих стихотворений: к тому времени я в большой тайне уже кропал вирши. К сожалению, ни в Папе, ни в Пече меня не признали. Бабушка всюду предлагала мою душу по довольно сходной цене — за бесплатное обучение и общежитие. Ездила она и в Боньхад, в евангелистскую школу. Тщетно. Борьба была упорной.

Вернулась она вне себя от гнева и с тех пор весьма нелестно отзывалась о святых отцах и о религии вообще.

Снова приближался сентябрь, шестой класс начальной школы. Все махнули рукой на мое будущее, и я тоже. Целое лето я был на положении выставленного на продажу теленка: жалобно мычал, ну а теперь вдруг почувствовал свободу.

Но бабушку, как закаленного борца, упорного фехтовальщика, поражения только звали к новым боям. В последний момент она еще раз попыталась искусить судьбу. Это уже походило на жест азартного картежника, который, проиграв все деньги, продолжает игру в кредит. Был еще один план. В Веспреме меня обещали взять на бесплатное обучение в семинарию, если я окончу четвертый класс гимназии на «отлично». Короче, родителям придется со мной возиться, только пока я буду учиться в первых четырех классах. Обещание было дано устно, однако в благоприятные обещания бабушка слепо верила.

Одна из сестер отца жила в городке — центре соседнего уезда, там была гимназия. Она согласилась взять меня к себе на квартиру с питанием за плату, ничуть не меньшую той, которую могли бы запросить за это чужие люди. «Остальное будет зависеть от тебя», — сказала бабушка, когда все мои вещи были собраны и упакованы, и затем обратилась ко мне с пространным наставлением, столь обычным во всех романах с описанием подобных сцен. «Священника, конечно, из тебя не получится, — говорила она, — но все-таки готовься к этому». Я понял, что мне нужно притвориться, и не возмутился; кивнул головой, наморщил лоб и снова кивнул. Перед тем как проститься, она отозвала меня в сторону и сказала, чтобы я не робел: мое будущее обеспечено! Деньги, вырученные за лошадь — восемьдесят крон, — она положила в сберегательную кассу на мое имя. По окончании учебы я смогу взять их, чтобы заложить основу своей карьеры, однако разумнее будет не трогать их до самой женитьбы. «А до той поры как-нибудь и сам перебьешься», — сказала она. С серьезным видом, несколько даже чопорно я поцеловал ей руку; поняв игру, я почувствовал себя мужчиной. Деньгами на питание я не был обеспечен и на полгода.

Меня пригласил к обеду бывший граф, прежний хозяин той пусты, где появился на свет мой отец и ознакомился с земной юдолью и где мои деды и прадеды жили и умирали слугами и батраками.

Стало быть, мой род и графский испокон веку состояли в тесной связи, жили под одним небом, передвигались по тем же дорогам, правда, одни в карете, запряженной четверкой, — члены верхней палаты и дамы Звездного креста[103], а другие: пастух — верхом на осле, жопа и дочь пастуха — на своих двоих да босиком, с корзинкой провизии в руках и по праздникам в воскресном чепце на голове вместо Звездного креста и диадемы.

В первый момент меня, естественно, удивило это приглашение.

Но не было никаких оснований не принять его. Напротив, у меня были все основания принять это приглашение. Приглашение к обеду. «На пару картофелин» — по традиционной формуле английского аристократического общества.

Этому письменному приглашению предшествовало своего рода устное прощупывание почвы, какое, если верить газетам, принято в среде дипломатов. Впрочем, делалось это с весьма похвальным намерением, дабы в случае чего ни в хозяине, ни в приглашенном не застряла занозой «рефуза»[104], как донес это выражение — вместе с приглашением — первый гонец, восприняв его из уст обитателей замка в качестве своеобразной верительной грамоты; несмотря на искажения, которые оно претерпело в пути, слово это не вызывало сомнений в своей подлинности.

Все пастухи, а тем самым и все их отпрыски, приходились друг другу сродни. В этом смысле и сей дипломатический курьер был моим родственником, хотя столь же дальним, как библейские времена. Он выглядел дремуче старым, вернее, выдавал себя за дряхлого старца, или — еще точнее — позволял считать себя таковым. Долгие десятилетия он работал на местном конном заводе кем-то вроде управляющего, поскольку высокий ранг старшего конюха был унаследован им от дедов и прадедов: все бразды правления вплоть до распределения кормов были сосредоточены в его руках. Когда в эти места пришел фронт, старик оказал графу некую незначительную услугу, которая едва не стоила ему жизни. Об этом мне рассказали в одной компании, сдобрив историю чуть заметной долей язвительности. Мне самому весьма редко приходилось встречаться со стариком. Однако наше древнее родство вынудило меня взять сородича под защиту, и даже более того: одобрить его поступок.

Курьерская служба не из легких. Старик устрашающе высох, о чем свидетельствовала даже его видавшая виды бекеша. Она доходила ему чуть не до щиколоток; старик и летом не снимал ее. А отшагать в подобных веригах десять — двенадцать километров — труд немалый. Ибо графская семья, точнее, семья старого графа, жила не в пусте, а в ближайшем селе, в Эргёде, или, как теперь принято обозначать на картах, Иргеде.

Там, в центре Эргёда — иногда Эргеда, — укрывшись за вековыми деревьями парка, высился замок, старинное родовое гнездо в тридцать — сорок покоев, и он же давний центр некогда обширной сети тесно переплетенных между собой латифундий.

И на более отдаленных пустах громадных земельных угодий кое-где попадались «замки», как называли в народе любой мало-мальски приличный помещичий дом. Но те из графской семьи, кого пощадила война и кто после раздела земли остался здесь, теперь обосновались в эргёдском замке. Семья переселилась из более мелких усадеб, вернее, покинула их, когда приближался фронт, и обратно не вернулась, тем самым утратив на них все права. Исключение составил лишь «замок», расположенный на территории моей родной пусты.

Эту пусту старший сын графа получил в собственность еще при жизни своего отца. Сын этот погиб или, точнее, пропал без вести во время второй мировой войны, к тому же при обстоятельствах, которые можно истолковать как свидетельство некоторых его заслуг в движении Сопротивления. Учитывая, помимо того, что размеры имения не превышали тысячи хольдов, низовая комиссия по разделу земли выделила сто хольдов вдове сына. За ней оставили также некоторые права и на самый замок, относительно которого еще не было решено, к какому разряду его отнести: то ли это аристократические апартаменты, то ли дом простого земледельца.

Молодая вдова, дабы, выражаясь юридическим языком, сохранить за собой право владения, «символически» переселилась обратно в пусту. Облюбовала себе для жилья одну комнату с кухней и два-три раза в неделю оставалась там на ночь в обществе служанки.

Вскоре и она подключилась к курьерской службе.

— Свекру было очень приятно узнать ваше мнение от дядюшки Шебештьена.

— Это относилось исключительно к дядюшке Шебештьену.

— Что именно?

— Да это мое мнение. Ведь я имел в виду только старика Шебештьена.

— Вы в обиде на отца?

Ее голос — на описываемой стадии нашего знакомства — звучал на полтона выше и резче, чем надлежало.

Было бы слишком хлопотно объяснять ей, какой длинный ряд промежуточных понятий лежит между обидой на кого-то лично и обидой, как бы точнее выразиться, лишь в историческом плане.

— Я не знаком с вашим свекром.

Я не был знаком ни с кем из графской семьи. В годы моего детства пустой распоряжались сменявшие одни другого арендаторы, а о графской семье было ведомо лишь, что она разъезжает где-то по заграницам. Когда кончился срок аренды, мы тоже покинули пусту. У отца моего и у деда с арендаторами был заключен более выгодный договор. Графы же — возьми они снова правление угодьями в свои руки — согласились бы держать нас только на искони установленных ими условиях.

— Отец знает о вас! — сказала графиня, которая до сих пор была мне известна лишь как женщина с грациозной походкой. Хотя по приезде я представился ей, но, по сути дела, знал ее только в лицо. Несколько раз на дню она проходила мимо моего окна через небольшой парк, вспоротый танками. В замке прежде существовал водопровод, подававший воду от цистерны на чердаке, но и цистерна, и насосная установка, и трубы в ванной и уборной полопались от мороза. И обитатели замка были вынуждены проторить тропу к доброму, старому и надежному отхожему месту: уютной будочке, с незапамятных времен стоявшей во дворе дома управляющего.

Граф знал обо мне понаслышке. Относился ко мне «с искренним уважением». А посему он и раньше — следовало понимать, еще при старой системе — почел бы за честь познакомиться со мной лично. Мою книгу о народе, обитавшем в его владениях, как только ее перевели на доступный ему язык, граф тотчас велел приобрести и прочитал «с сочувственным интересом». Ибо по-венгерски, хотя говорил он уже вполне сносно, читать, получая от книги наслаждение, граф не мог.

— Более того, отец хранит вашу книгу не без гордости, — сообщила графиня, с неопределенной иронией в улыбке и взгляде, которую я не смог разгадать: относилась ли она к ее свекру или же ко мне.

— Вот как?

— Из чувства местного патриотизма.

Тем летом меня привела в пусту спешная литературная работа. Годами звали меня посмотреть на новую жизнь края, провести там несколько недель. Наблюдать жизнь в качестве зрителя нельзя даже в течение одного дня, а тем более нескольких недель. Надо быть занятым какой-либо работой. И вот мне представилась такая работа. За месяц надлежало перевести стихами комедию в пяти актах, неподражаемо остроумную и к тому же построенную на стилистических тонкостях: «Ученые женщины». Для этого мне необходимо было выбраться из тогдашней моей суматошной городской жизни. Как приятно, должно быть, это одиночество в пусте, тишина, простор! Знакомый с детства пейзаж, ласкающий слух родной говор. (И помимо того, новые наблюдения.)

В пусте я нашел все, кроме тишины и одиночества. Жизнь заиграла всею гаммою красок, наполнилась до краев. Так после снятия жгутов свежая кровь устремляется в перетянутые конечности — примерно то же самое значила для здешнего края свобода: нечто повседневно необходимое, осязаемое душою и телом. Вчерашних батраков захватила экспансионистская эпидемия: их буквально одолевала своего рода слоновая болезнь обрастания семьей, разведения домашней живности и последующего расселения по пусте. Всепоглощающая, неуемная. И это в местах, издавна известных нехваткой жилья, где война разрушила все, что можно было разрушить. Все жилища вдруг оказались битком набитыми: их заполонили корзины с выводками цыплят, ящики с недельными поросятами, и кое-где по кухням даже выкармливали из рожка телят.

Новые власти, приступая к разделу земли в пусте, наш родительский дом — в виде щедрой приманки — закрепили за мной, о чем и уведомили меня письмом. Но в двух комнатах стоящего на отлете и благодаря заботам моей матери некогда выглядевшего опрятным дома вместо одной молчаливой и вдохновенной Музы обитало целых четыре семейства.

В конце концов во всей бескрайней пусте отыскалась единственная свободная комната: большой зал бывшего «замка», зажатого среди конюшен. Власти зарезервировали зал под кино и другие «культурные мероприятия». Но на его открытие еще не было получено разрешение. Последнее зависело от того, в чьем ведении окажется это без меры растянутое одноэтажное, сырое, затхлое, неприветливое здание, откуда не только старую мебель, но даже гвозди из стен, все до последнего вытянула война.

Сразу же по прибытии я представился графине, засвидетельствовав ей свое почтение, в двух словах испросил разрешение вселиться, в одном слове получил его — и тотчас налег на весла своей галеры. С утра до вечера, не вставая со стула, но при этом непрестанно крутя головой и размахивая руками, я охотился за рифмами и гонял мух, ибо они тоже множились, будто кары небесные. Стояла середина лета, но в блаженном царстве вседоступного и вседозволенного никто и не помышлял о мерах санитарии. Разжиревшие мухи, сбившись в густые тучи, кружили надо мною, вернее, вокруг меня, и нередко в их жужжании слышались звуки человеческой речи — и столь отчетливой артикуляции, что я невольно оборачивался в полной уверенности, что кто-то вошел в комнату и заговорил со мной. В конечном счете мне все-таки удалось перехитрить их — раскрою секрет в порядке обмена опытом. Все окна зала я прикрыл ставнями. И лишь ставни самого дальнего окна распахнул настежь. Подавляющее большинство мух тотчас же устроило там свой конклав — жирные, ленивые, черные, словно созванные со всех концов света иезуиты в представлении вольтерьянца. Я же тем часом, устроившись в углу и пустив на бумагу ровно столько света, сколько падает от карманного фонаря, в относительном покое продолжал грести дальше. По душе мне была эта работа.

Здесь-то и застала меня с завершающим дипломатические переговоры визитом молодая графиня, которую я, правда, часто видел, когда с достоинством осужденной на казнь она шествовала мимо моих окон и через парк к небезызвестной будочке, но с которой мы до сих пор обменивались лишь мимоходом оброненными фразами вежливости да приветственным кивком головы. Меня уведомили, о какую пору на завтрашний день быть обеду у графа.

— Найти их можно в замке?

— Да. Но не с парадного подъезда, а…

И она принялась объяснять.

— Я найду и буду в условленное время, — заверил я.

— Если желаете, мы могли бы пойти вместе.

— Благодарю.

— Хотя вас, быть может, смутит прогулка в моем обществе через всю деревню!.. — обронила она с ненаигранным высокомерием.

Лишенной земель венгерской аристократии пришлось испытать нечто дотоле не изведанное. Она очутилась среди людей.

Датскому роду графов Хештетич удалась было одна великолепная комбинация. Они закопали, а потом преспокойно извлекли из тайника все свои фамильные драгоценности. В 1933 году, когда графиня Жеральдина Аппони выходила замуж за албанского короля Зогу, на свадьбу в Тиране была приглашена и графская чета Хештетич в качестве ближайших родственников. К их парадным туалетам полагались также драгоценности. Если драгоценности извлекали из несгораемого сейфа, их обычно страховали от кражи. Эксперты страховой компании оценили драгоценности, которым предстояло путешествие, в полтора миллиона пенгё и из расчета этой суммы получили страховые проценты.

Попав в нужду и откопав те самые драгоценности, графская семья вознамерилась было продать их, но вскоре, при осмотре первой же вещи, выяснилось, что это подделка. Правда, подделка незаурядная, выполненная необычайно искусно. В тяжелой золотой цепи действительно было сколько-то золота, но так мало, что не оправдало бы расходов по выплавке. Брильянтовые украшения были заменены не простым фабричным стеклом, а каким-то полудрагоценным камнем, но столь низко ценимым, что он даже не значился ни в одном прейскуранте. Подобной же подделкой оказалась вторая, третья и десятая драгоценность, извлеченная для продажи, и в конечном итоге весь гарнитур.

Предыстория событий такова: еще в год празднования тысячелетия (в великую эпоху вторичного всевенгерского процветания)[105] семья модернизировала свои драгоценности. Тогда это было своего рода модой и шло в ногу с модернизацией отопительной системы в усадьбах. Средневековые броши и цепи сменили новомодные сабельные рукоятки, шпоры, ожерелья и диадемы в стиле сецессион. Некая крупная венская фирма разослала агентов по усадьбам и вызвала своего рода страсть модернизации, поветрие, охватившее чуть ли не всю страну; вдохнула веяние новых времен в самую консервативную область коммерции. В те годы звание «поставщик двора» еще имело вес.

Излишне говорить, что весь этот консорциум «придворных поставщиков» время от времени снова скупал сбытые ими же драгоценности, учитывая скромный спрос в данной отрасли коммерции, ибо кому в Европе XX века могли понадобиться золотые шпоры в стиле сецессион, разукрашенный бирюзой султан из перьев цапли в style de nouille[106] или усыпанная сапфирами цепочка для ментика? Предусмотрительная фирма учредила особое — на любые сроки — страхование своих драгоценностей (известных на международных аукционах как ungarischer Schmuck[107]) и притом от имени одной из самых влиятельных страховых компаний Австро-Венгерской монархии.

А каким образом? Впрочем, это было бы слишком — распутывать целый клубок событий вековой давности! Удовольствуемся своей нитью и обрежем все посторонние. И то будет много.

Не меньшей неожиданностью для венгерского аристократического общества обернулось дело с отечественными и заграничными банковскими вкладами, свои сюрпризы таились и в связях его с верхушкой крупной промышленной буржуазии и биржевыми магнатами, с так называемой финансовой аристократией. Ну, да оставим и на сей раз в покое отдаленные нити. Подобные гнусности… Нет, мое чуткое к нюансам перо противится столь безапелляционным суждениям. (Еще весной 1945 года, взобравшись на один из холмов, образованных руинами дома, холмов, которые тогда возвышались на улицах Будапешта, кого узрел я карабкающимся по противоположному склону с новехоньким альпенштоком в руке, отчего и рюкзак за его спиной на первый взгляд вызывал ассоциации не с нищетой и ужасами, а с покрытыми снегом вершинами и счастьем блуждания в горах? Я увидел одного из богатейших трансильванских магнатов. Намеренно возвратив ему рукопожатие, которым он, видимо, по рассеянности, удостоил меня два года назад, и присовокупив к рукопожатию сигарету — в качестве процентов, — я завязал с ним беседу, давая ему возможность насладиться никотином. Он не жаловался. Лишь когда мой взгляд упал на обтрепанную, утратившую шнуровку шубу магната и никак не идущую к ней по стилю, но из-за поношенности все же подходящую к случаю простую меховую шапку — лишь тогда он сказал, как бы в оправдание: распоследний его кучер гораздо человечнее объединенного совета влиятельнейших банкиров мира. У меня готово было сорваться с языка утешение, что тут нечему удивляться: ведь бесчеловечность взаимоотношений в обреченном на отмирание капиталистическом обществе, между прочим, давно известна марксистской науке. Но я промолчал, а потом, прежде чем расстаться навеки, спустившись он по одну, а я по другую сторону холма, словно символического водораздела, я сунул ему в руку оставшуюся пачку сигарет.)

Нельзя сказать, что предала или из низменных человеческих побуждений покинула верхушка буржуазии — и вообще буржуазия — нашу аристократию. Нередко и сама история творит низости, да и как ей удержаться, особенно если она закусила удила.

Английская и французская знать, как только ходом истории она ставилась в критическое положение, ценой больших или меньших уступок устраивала себе вливание буржуазных кровей. С венгерской земельной аристократией произошло иное. Она оказалась уже настолько изжившей себя, настолько внеисторической, что даже гитлеризм не имел на нее никаких видов. Более того, он намерен был попросту смести ее, чтоб заполучить для целей своей расистской экспансии огромные, относительно малозаселенные степные просторы. Для этой акции у гитлеризма имелся наготове и соответствующий предлог, а именно: упомянутая земельная аристократия настроена проанглийски, в результате многочисленных браков тесно сроднилась с финансовой плутократией еврейского происхождения и не является, таким образом, чисто арийской. Когда советские танки появились в Карпатах, у крупной буржуазии, состоявшей в коалиции с венгерской аристократией, практически не оставалось власти.

Она бежала — когда еще можно было бежать — на Запад или оказывалась в положении узника, обреченного на гибель. Отчего же не бежали аристократы? С немцами, с гитлеровцами — в кромешный ад их последних дней? Аристократы не предугадали вовремя крушения всего мирового порядка. Да и земельные владения труднее перевести на заграничный счет, нежели банковский вклад. Это принято формулировать так: «Земля привязывает к месту».

Даже в Будапешт они не могли бежать, потому что сами будапештцы, кто сумел, бежали в провинцию от бомбежек и осады.

И вот в итоге аристократы оказались поставленными лицом к лицу с народом.

Так сложилась, пожалуй, дотоле небывалая историческая ситуация, даже самою своей абсурдностью возрождающая справедливость, то есть, иными словами, сложились на редкость поучительные общественные отношения. Венгерская аристократия в течение многих столетий испытывала истерический страх перед тем слоем, которому была обязана собственным благополучием и самой своей баснословной исключительностью, перед теми, кого она заставляла трудиться в своих имениях. Ее страх был вполне обоснован, ибо этот общественный слой аристократия угнетала с жестокостью, о какой ныне можно прочесть только в легендах и сказаниях, выжимала из него все соки, нещадно унижала его. Больше, чем некогда крепостных. Такое не проходит безнаказанно. Слов «граф» с вступлением в литературу Эндре Ади[108] будило в каждом думающем венгре два инстинктивных желания: сплюнуть и бросить соломенный факел. С этим духовным рефлексом у нас в стране выросло целое поколение интеллигенции — то самое поколение, которое, как и всюду в Европе, составлялось уже не из дворянских отпрысков, а было по преимуществу крестьянского или рабочего корня. Наша взыскательная литература — под бронею своей взыскательности — таила приверженность к народной теме: поджоги замков, воскрешение процесса Дожи, то есть возвеличение сожженного на железном троне, гимн многим мученикам, посаженным на кол.

Все эти настроения дошли до крестьян.

И тогда по стране раскатом грома прокатилась могучая сила, которая сорвала запоры с самых тяжелых ворот замков и лишила их обладателей оружия, казалось пригодного к любому случаю.

Тех знатных господ, что больше не пользовались правом первой ночи, ибо могли пользоваться своим правом в другой, более удобной и утонченной форме, сила эта выставила — в чем мать родила — перед толпой их слуг, третируемых, как в средневековье, но просвещенных в духе века нынешнего.

И не просто бросила их в толпу, но и ткнула в них пальцем: вот они, делайте с ними что угодно!

— Отцу не терпится узнать ваше мнение о теперешней ситуации, — доверительно сообщила мне молодая графиня.

Я не ответил. Именно потому, что слишком много мыслей пробудилось во мне.

Мы тронулись с пусты спозаранку, чтобы избежать самого пекла. Миновав выгон, мы прошли через посадки акаций — во времена моего детства их называли «охотничий парк», — а затем углубились в сосновую рощицу, тоже посаженную. Изготовившееся к жаркой схватке солнце слало сквозь деревья пока что косые, но уже слепящие стрелы лучей. Мы были по-летнему легко одеты. Тень заставляла зябко вздрагивать, на открытом месте лучи солнца обжигали кожу. Знакомые лесные запахи — всё, как в прошлом. К тому же день был воскресный, и это чувствовалось даже здесь, среди зелени. Праздничное, как и встарь, воскресенье.

Через цепь невысоких холмов мы вышли к просторной, в несколько километров, речной долине: по одну ее сторону — Шио, по другую — Шарвиз плавно текут бок о бок, рукав к рукаву, перемигиваясь плесами от Мезёфёльда до низин Шаркёза. Изобильная, словно райские кущи, перемежающаяся тучными нивами плодородная сторона. Вздымаясь вверх в таинственных токах чистого, напоенного влагой воздуха, даже сюда, в лесную глушь, долетают из шести-семи отдаленных сел ранние колокольные перезвоны, чтобы слиться здесь воедино, в этом точно бы уготованном им заветном краю. Все они — добрые старые знакомые моего детства.

— К первой обедне, в Борьяде.

И — не прошло минуты — вплетаясь в более ранние звоны, подобно тому, как девушки вплетают в косы прядь за прядью:

— В Бикаче зазвонили. А теперь в Богарде.

— Забавные здесь названия сел! Борьяд, Какошд, Тинод, Агард! Вы не обращали внимания? Даже Тевел есть[109]. Словно в одном селе держали только петухов, в другом — борзых или верблюдов.

Графиня была в хорошем настроении. Прогулка доставляла ей удовольствие. Встретив канавку, даже довольно широкую, она, не задумываясь, перепрыгивала через нее. Женщине было лет тридцать, может быть с небольшим.

Наши воспоминания обращались к одним и тем же холмам, полям, уголкам леса. Я провел здесь детство, она — первые годы замужества, словом, оба — счастливую пору жизни, хотя и в разное время. Вскоре мы уже беседовали непринужденно.

Мы снова углубились в лесок, а потом вышли на лужайку, где некогда случилось одно из удивительнейших событий моей жизни. Я поймал — сам, своими руками! — зайца. Было мне лет восемь, и не знаю уж, зачем забрели мы сюда с Клари, помню только, что у нас была игрушечная тележка, смастеренная дедом, — точная копия крестьянской телеги. (Тогда еще в пусте игрушки были не магазинным товаром, а поделками отцов и, конечно же, дедов — самым вожделенным предметом для ребятишек.) Вдруг в высокой траве я заметил большущего зайца. Шутки ради я побежал за ним, уверенный, что он мигом припустит наутек. Но заяц как бы нехотя скакнул несколько раз и приник, чтобы спрятаться. Мы схватили его, затолкали в тележку, закидали сверху травой. Даже детским своим умишком мы понимали, что дичь ловить запрещено. Принесли добычу домой, вызвав вместо радости страх: а вдруг дознаются?! Так и не убили мы зайца, мать попросила одного из подручных отца отнести его обратно в поле и выпустить.

Наверное, заяц был хворый (потому, думаю, он так легко и дался в руки), или же нам попалась зайчиха перед самым окотом.

— Вон там это случилось.

— А меня где-то здесь чуть не сбросила лошадь. Я стреляла с седла.

— В этом качественное отличие наших воспоминаний.

— Велики из нас графы!

Свекор графини был офицером, служил вне Венгрии, женился в Праге. В жены взял княжну.

Сейчас, направляясь к ним, я спохватился: что, собственно, мне известно об этих никогда не виденных мною людях, пригласивших меня в гости? Даже то, что я знал, я знал понаслышке, из сплетен и перешептываний прислуги, и сейчас этот темный источник смущал меня. Ведь, должно быть, оттуда дошел до меня слух, что старая графиня, разгневавшись, запрещала называть ее «ваша милость», в таких случаях — очевидно, как в девичестве — ее следовало величать «ваша светлость».

— Как приняла ваша почтенная свекровь новое положение?

— В конечном счете — великолепно! Венгры ее не съели! Она ужасно боялась венгров.

Из-за своего деда.

Я не понял.

Графиня, чья мысль была почти столь же проворна и непринужденна, как и походка, с готовностью снабдила меня пояснениями: без всяких расспросов с моей стороны, ободренная одним только вопрошающим взглядом, она сообщила мне уйму сведений и пополнила мои знания о ее семье и сословии подробностями, в которых теперь уже не было ничего зазорного.

Граф дослужился в армии до очень высокого чина. Был офицером генерального штаба. Начальником штаба второй армии в боях на Изонцо.

В то время немало герцогов и других титулованных особ назначалось командующими войсками, генерал-фельдмаршалами, которые принимали парады, совершали инспекционные поездки.

Но начальник генштаба не только принимает парады; он ведает дислокацией, он ответствен за проведение воинских операций. Ему должно разбираться в геометрии, картографии, стратегии. Заставить армию развернуться и действовать в полную силу — это мастерство, которое и просто освоить немалый труд, но еще труднее применить его в действии.

Однако в годы правления Хорти граф не принял предложенный пост.

— Отчего?

— Спросите у него сами. Они не ладили!

— Поэтому-то ваш супруг и угодил на фронт.

Молодая графиня уже четыре или пять лет была вдовой. Следовательно, прошел период, когда воспоминание о любимом человеке лишь бередит раны. Для нее настала та пора (и то состояние), когда вдовы с каким-то даже упоением ищут случая поговорить о потерянных мужьях.

— Его все равно бы не удержать. Он ушел вместе со своей командой.

— Он тоже был военным?

Графиня улыбнулась мне снисходительно, даже приостановилась на какой-то миг.

Речь шла о футбольной команде. Сейчас мы узнаем, под влиянием какой душевной потребности задунайская аристократия в период между двумя мировыми войнами формировала собственные футбольные команды.

В ту пору — после 1919 года — стали зарождаться всевозможные общества и ассоциации. Росли как грибы всякого рода тайные и открытые организации для более тесного обмена мнениями, хорового пения или совместных походов. Но в них — от Союза двойного креста до Ордена героев[110] — преимущественно заправляла дерзновенная мелкая буржуазия, провозгласившая себя основой государства; графы здесь были нежеланны, да они и сами не желали вступать в подобные союзы.

В результате они оказались в одиночестве — они, великие основатели кружков и лож минувшего века! Как это ни странно звучит, но аристократы на свой лад почувствовали себя осиротелыми, забытыми. И они занялись — с известной модификацией — тем, чем занимались в средневековье их предки, устроители рыцарских турниров.

А может быть, они хотели установить связь с народом? Например, неуемный дагский граф, который пошел в аристократическом увлечении дальше других: он заставлял своих футболистов играть в форме цветов его герба. Или вамский граф — тот выписывал тренеров непосредственно из Англии, в соответствии с сугубо аристократическим ходом мысли: если что где возникало, там оно до конца дней своих и пребудет верхом совершенства. Надо сказать, что в Англии уже тогда сведущие люди приглашали тренеров из Венгрии.

Я думаю, оба бравых отпрыска эргёдского графа усмотрели в сложившейся ситуации единственное рациональное зерно. На заре этой моды они были подростками. А какой подросток не любит носиться среди двадцати двух своих сверстников, и особенно если — по какой бы то ни было причине — он может ими верховодить? Тот, кто в свое время играл в футбол, не станет отрицать, что даже дряхлеющими ногами готов ступить на зеленое поле, если бы по какому-то волшебству к его ногам ежеминутно подкатывался мяч в голевой позиции. Юные графы организовали две футбольные команды, и сами тоже играли, все сильнее поддаваясь этой страсти, которая определенно развила в них больше положительных человеческих качеств, нежели в их заграничных собратьях-аристократах охота на лисиц; последняя, если вдуматься глубже, основывается лишь на страсти борзых. Так что это небо и земля. Эргёдский замок, как я уже упоминал, строился не в окружении конюшен и дворовых служб, а на людном месте, среди села. Юные графы набирали в сваи команды не дворню, а более или менее независимых крестьянских парней, а это означало, что они перезнакомились почти со всеми, поскольку не так уж легко отыскать в одном селе двадцать два крестьянских парня, в которых господь бог заложил способность к футболу. Бывали недели, когда обе команды трижды мерялись силами; тренировки и пробные игры не в счет. А воскресенья! Едва ли не все село собиралось на базарной площади. Игра шла сначала на окружное, а потом и на комитатское первенство. На матчах среди возбужденных родителей «болела» и графская семья в полном составе.

— И я тоже играла, центрфорвардом, — оживленно добавила молодая вдова, остановилась и, повернувшись, продемонстрировала, как она умеет бить по мячу. В этот момент она стояла передо мною на краю глубокой межевой канавы. И я был вынужден (из глубины канавы) восхищенно созерцать безукоризненные линии ее бедер и икр, удивляясь гармонической легкости, можно сказать художественному стилю, ее походки.

Общаться с народом таким образом — узнал я дорогой — старый граф считал в некотором роде солдатским долгом, делом, достойным офицера и полководца. Он и сам с ненаигранным радушием здоровался с крестьянами за руку. Его с крестьянами тоже связывало общее увлечение. Ведь граф — держа известный на всю страну конный завод — в то время бредил лошадьми и считал эту свою страсть тоже до известной степени народным, общим с крестьянами чувством. Но, как мы увидим, он и во многом другом имел иные суждения о народе и обществе, нежели его высокородные венгерские собратья. В Чехии он жил в более культурной, более демократической среде, и оба эти понятия, логически вполне правильно осмыслив, слил воедино. По какой-то отдаленной линии граф оказался в родстве с прусской знатью, а через нее с бельгийско-испанской и английской. Умонастроения этой знати тоже оказывали на него влияние — до 1914 года он по большей части только с нею и общался. (С англосаксами, правда, лишь благодаря весьма почитаемой и общей у них страсти к лошадям. Именно поэтому, объяснила молодая графиня, в одном уголке графского сердца в непосредственном соседстве с принцем Эдинбургским обосновался дядюшка Пали, лучший в Эргёде знаток племенных рысаков.)

И невестка графа, эта столь грациозно ступающая рядом со мной женщина, тоже, видимо, отличалась от серии аристократических дам, сошедших с отечественного конвейера. Хотя одна характерная особенность сближала ее с нашей знатью. Голос свой с обычного среднего тембра разговорной речи она могла вдруг направить в такие глубины, словно смычок с двух первых струн скрипки, которые он дотоле заставлял звучать, внезапно пробегал вдоль всей длины низких нот и дальше извлекал звуки только из «соль» самого глубокого регистра. И всякий раз я поражался музыкальной неповторимости ее голоса и невольно наклонял голову: столь чистокровно аристократическим было это звучание. Я даже сказал ей об этом.

— О, вы заблуждаетесь! — возразила она.

И непринужденно, словно бы мимоходом, с легкостью, как говорят, присущей патрицианкам, моя собеседница поведала некоторые подробности о себе самой. И прежде всего: титул графини полагается, вернее, полагался ей только по мужу. А сама она простого звания. Sine всякого nobilitate[111].

Она назвала свою девичью фамилию. Но все же с особенной, требующей почтения интонацией. Наверное, мне следовало знать это имя.

— Вы что, никогда не слыхали? — спросила она неприкрыто резко.

И тут меня осенило, разрозненные звенья соединились в моей памяти.

Она была балериной. Гастролировала главным образом за границей. Все газеты мира писали о ней. Всякое бывало в ее жизни, до того как она встретила своего будущего мужа. Это был брак по любви!

— С его стороны?

— С моей!

— Как я вас понимаю! — перешел я на светский тон.

Она без труда сбила меня с этого тона, назвав имя своего первого мужа — юного отпрыска одного из богатейших аристократических семейств. Они поженились еще за границей. Потом он привез ее на родину. И дома она покинула его, ибо союз с ним действительно стал браком по любви лишь с одной, с его стороны, покинула ради своего второго мужа и переселилась из замка — могу себе представить какого! — в здешнее скопище мух и вони.

— Кем был ваш отец?

— Вы будете смеяться. Как и ваш: механиком. И тоже в поместье, только при винокуренном заводе.

Удивительно, но это обстоятельство вовсе не сделало нашу беседу более непринужденной. Равно как и другое открытие: и она и я — оба мы люди искусства и в известном смысле принадлежим к одному и тому же цеху. А там хорошим тоном даже предписана этакая богемная вольность.

Дальше мы шли молча. Своего рода парвеню.

— Я танцевала даже в Опере.

— Вот как?

И снова — никакой обоюдной близости, напротив — острое ощущение отчужденности. Графский титул в те дни еще не утратил определенного ореола. Но оба мы знали, что в реальном мире этот титул подобен клейму прокаженного. И когда мы шли вдоль главной улицы Эргёда, трудно было сказать, кто из нас двоих «оказывал честь» другому в глазах направляющихся в церковь крестьян и жителей пусты.

— Я слышал, что некоторые здешние крестьяне и по сей день делают подношения его сиятельству?

— Да, с пусты тоже приходят. Даже вскопали на заднем дворе клочок земли под картофель. И по очереди мотыжат его.

— Настолько хороши отношения с крестьянами?

— С футболистами!

— Господин граф появляется на селе?

— Когда только может. И очень жалеет, что не делал этого прежде, что столько потеряно!.. Вон там, видите, то картофельное поле, о котором я говорила.

Участок занимал примерно двести квадратных саженей, заботливо, по-крестьянски возделанных.

У меня были свои основания не считать походы графа в деревню наивной идиллией в духе Руссо. По всей округе тогда ходила слава об одном из двоюродных братьев графа и к тому же бывшем владельце соседнего, канядского поместья — латифундии в сорок тысяч хольдов, — который именно таким способом общался с простым людом. Этот граф, одних лет с нашим — я его как-то видел мельком, — некоторое время был даже министром, партийным лидером, известным на всю страну политическим деятелем, — известным если не в силу каких-то личных качеств, то, во всяком случае, благодаря ходившему о нем анекдоту. В одной предвыборной речи он так обратился к толпе, собравшейся перед балконом его замка-дворца в шестьдесят покоев: «Достопочтенные мужики!»

Этот граф покинул родовой замок и жил теперь на нижнем краю Каняда у одного из бывших своих работников, вернее, спал, потому что остальное время с утра до ночи расхаживал по селу. Не по улице, а из дома в дом, по корчмам и винным погребам. У крестьян установился своего рода обычай — спозаранку зазвать старого графа на рюмку палинки или стаканчик вина со свежими коржами или с ломтем ветчины, который, наскоро отрезав, попросту совали ему в руку; дальше по ритуалу полагалось усадить графа за стол и потчевать до тех пор, пока тот, сообразуясь со старинным этикетом или, пожалуй, с канонами королевских приемов, почитал достаточно приличным свое пребывание в доме. Крестьяне выслушивали его страннейшие разглагольствования, переглядываясь и посмеиваясь за спиной. Слов нет, при сложившихся взаимоотношениях не было недостатка в человечности. Когда хмель причудливо перемешанных в графском желудке сливовой настойки, пива, виноградной палинки, крестьянского вина — стольких сортов, сколько домов, — когда хмель выдворял его сиятельство на край мостовой, всегда находилась сердобольная душа: кто-нибудь, поддерживая его под мышки, поднимал и препровождал до дому — под руку, а случалось, что и в тачке.

Достаточно было бросить беглый взгляд на пригласившего меня в гости хозяина, чтобы убедиться, что его взаимоотношения с народом иного свойства.

Граф поспешил нам навстречу. Но прошло некоторое время, прежде чем мы приблизились друг к другу настолько, что смогли обменяться рукопожатиями. Замок теперь служил домом отдыха для членов какого-то музыкального союза. Именно поэтому мы с самого начала направились не к главному входу, а подошли к дому со двора или, еще точнее, сбоку, держась конюшен. Здесь даже в середине лета стояла непролазная грязища, и в этом месиве на расстоянии шага один от другого были разбросаны битые кирпичи. Молодая графиня с хореографической легкостью пропорхала по ним: великолепно изучив все их повадки, она благополучно избегала уготованных ими каверз. Я же, вознамерившись проскочить столь же проворно, сразу пошатнулся. Граф, улыбаясь, с протянутой рукой ждал у края зловонной, заполненной бурым месивом лужи, и даже шагнул на один кирпич мне навстречу, чтобы помочь гостю без осложнений добраться до берега. Это обстоятельство весьма облегчило наше знакомство. Мы даже сочли излишним представляться друг другу.

Граф, которому было тогда около семидесяти, столь полно соединял в себе все внешние признаки будто отштампованных по шаблону аристократов, что на его описание, право, жаль тратить слова. Туловище как строительный каркас, на нем умная лошадиного профиля голова, что ни на его, ни на моем языке отнюдь не звучит оскорбительно, и живые глаза, любознательные и вместе с тем недоверчивые.

— Мы, собственно говоря, прекрасно знаем друг друга, хотя и заочно, — сказал граф, пропуская меня вперед в какую-то кухню, непосредственно выходившую во двор, где была та самая злосчастная лужа.

Какой художнический, красочно и со многими нюансами живописующий талант может сравниться по обилию подробностей и смелости определений со сплетней! В нашем комитате семейный роман графа, нигде, разумеется, не напечатанный, имел хождение значительно большим тиражом, нежели мой, напечатанный. То, что я по дороге узнал от молодой графини, было лишь малым фрагментом ранее вложенного в мою память. Фрагментом растянутого на десятилетия изустного романа с тремя действующими лицами, которые сейчас предстали передо мною воочию.

Этот неписаный роман — как любое великое творение фантазии и жизненной правды — по композиции своей был предельно прост. В деталях же он оборачивался порою трогательным до слез, порою уморительным до колик.

В том несуразном помещении, куда ввел меня старый граф, он жил вместе с супругой и прежней своей возлюбленной, причем жил там именно по милости любовницы.

Мне неловко заимствовать из неопубликованного романа это определение: «любовница». В сочетании с титулом графа столь смачное слово вызывает избитые представления о содержанке, особе легкомысленной. Эта же — в сравнении с прочими действующими лицами довольно молодая женщина — не была ни содержанкой, ни распутницей. Более того, она отличалась крайней серьезностью, и, к слову сказать, именно она содержала графа и его семью.

Хедда К. — так звали эту женщину — была простой машинисточкой при конторе поместья в ту пору, когда оставшийся без определенных занятий начальник штаба предпочел хортистской службе хозяйствование в имении. Молодая девушка знала немецкий, пожалуй даже была немкой по происхождению. И таким образом она сразу же стала доверенным лицом графа, который тогда не то что пшеницу от ржи, а даже плуг от бороны или бричку от телеги не мог отличить.

Тот, кто владеет нашими тайнами, в конце концов завладевает и нами. В руках графа с первой минуты все спорилось. Хозяйство шло без сучка без задоринки, и чем дальше, тем больше сам граф утверждался в мысли, что именно он его наладил: сущий пустяк — вести хозяйство, а может, он от природы наделен способностями ко всякого рода руководству. В действительности же все дела вела его секретарша.

В ней соединялись такт и энергия; редкий союз, который трудно переоценить. Ей не составило труда выведать все тайные слабости графа, учитывая, что применительно к хозяйству оных насчитывалось не так уж много. Граф был прижимист, но на свой конный завод не пожалел бы и последнего филлера. Ну так вот, означенный конный завод в умелых руках секретарши не только процветал, но и приносил немалую прибыль.

Бережливость не исключает рыцарской щедрости, отнюдь. Многие именно с тем и экономят, чтобы иметь возможность быть расточительными в нужный момент. У секретарши через год-другой появились собственный выезд, отдельные апартаменты в замке и даже своя секретарши. Любовь никогда не бывает так щедра на дары, как в том случае, когда полагают, что это вовсе не дары, а законно причитающаяся плата. Мебель, ковры, драгоценности, небольшая вилла в Буде — таковы были преподносимые к праздникам подарки, вполне заслуженные. Ну и, конечно же, деньги, собственный счет, даже в иностранных банках.

Она преспокойно могла замкнуться в своем личном мирке при крушении их мира. Они и прежде жили под одной крышей, пусть на расстоянии доброй сотни метров: под крышей венгерского замка. И никто не удивился, что время втиснуло их всех вместе в одну комнатушку. Но и это примыкающее к заднему двору помещение вытребовала себе Хедда на правах бывшей служащей.

Я с искренним почтением склонился к ее руке, которую мне протянули для поцелуя, наскоро вытерев, но не отмыв от запаха куриных потрохов.

Княгине — по распределению ролей и с некоторой жалостью — я также изобразил лобызание руки, конечно, до Хедды. Но я только сейчас рассмотрел княгиню вблизи. Большеглазая, с горящим взором и маленькой, хрупкой фигуркой, она была из той породы субтильных женщин, которых время словно обкатывает со всех сторон, чтобы они заняли потом как можно меньше места в земле.

С княгиней не очень-то почтительно обходилась изустная литература комитата. В лучшем случае над ней смеялись. Но не из-за историй, связанных с ее мужем, точнее, не из-за той, известной истории. Из-за ее религиозности. Остается лишь поражаться, как молва в каком-нибудь закутке страны может с куда большей основательностью, нежели конгресс сторонников прагматического исследования истории, вскрыть и выставить на всеобщее обозрение и обсуждение самые интимные стороны личной жизни определенных людей. Ну, и какие же качества перемывали, отшлифовывали языками, так сказать, до белизны кости, в характере супруги старого графа? Веру. То, что княгиня (за этот титул в действительности куда больше цеплялись окружающие, нежели она сама) была глубоко и искренне религиозна. В ту эпоху, когда она жила, подобное свойство души могло скорее всего выставить ее на посмешище.

Этому я самолично был свидетелем еще давным-давно, в некоем городе нашей округи и в одном из лучших домов — настолько «лучшем», что почти хорошем, — за непринужденной беседой после ужина, где присутствовали и шестнадцатилетние девушки. Графиня, то бишь княгиня — присоединимся и мы здесь к числу ревнителей титула, иначе возникнет неизбежная путаница, — итак, княгиня много раз рожала, и в сем вопросе следуя догмату церкви. Так вот, в той самой компании совершенно открыто говорили, что граф, буде пожелает выполнить свои так называемые супружеские обязанности, должен был загодя извещать об этом супругу, ибо княгиня по таким дням в обязательном порядке исповедовалась и причащалась, стало быть, прослушивала обедню, и, значит, уведомление должно было последовать не позднее десяти часов утра, остальную же часть дня княгиня проводила в молитвах и (я впервые услышал это выражение) в среднем посту. Тут даже девочки прыснули и слегка зарделись. В модных тогда анекдотах об аристократах княгиня фигурировала жалкой героиней «аристокретинизма» из-за своей вполне понятной, достойной уважения и — с точки зрения религии — весьма последовательной веры в то, что, если вечером в плоть ее вселится новая душа, ее воспримет там душа родственная и очищенная. Граф же, вероятно, не был глубоко набожным христианином или по крайней мере не в понимании первых бенедиктинцев (эпохи святого Имре), хотя именно тогда-то вера и была наиболее совершенной по сути своей: или верить до абсурда — или не верить. Итак, граф вступил на двойственный путь. Однако этот двойственный, вернее, тройственный путь на сей раз оказался весьма удачным. Каждый из триумвиров строго определил себе свой собственный круг занятий, нашел свои объяснения сложившемуся порядку и свою форму терпения. И пути эти не пересекались.

С интересом разглядывал я сырое, а сейчас, в летний зной, приятное своей прохладой помещение.

Село сильно пострадало во время боев, и сейчас всюду чувствовался жилищный голод. Относительно хорошо сохранившийся замок с самого начала подвергся осаде толпы претендентов на вселение, не только из Будапешта, но и из самого села. Насколько мне было известно, графскую семью — благодаря секретарше — вначале разместили во флигеле, в бывшей лакейской. Но и оттуда их затем выселили в прежнюю кухню для дворовой прислуги. Она резко отличалась от кухни для камердинеров, лакеев и горничных и еще больше от кухни, обслуживавшей графскую семью. Ведь прежде в замке каждодневно готовили трех видов завтрак, обед, полдник и ужин: лично для графской семьи, для прислуги, общавшейся или даже непосредственно соприкасавшейся с нею, и для прислуги, выполняющей более грубую работу, — последняя не притрагивалась к столовым приборам или одежде графской семьи, имея дело лишь с сугубо мужскими предметами, такими, как метла, совок для угля, топор, пила, — с вещами, которые члены графской семьи замечали только под углом зрения «ну-ка — посмотрим — интересно — на — что — ты — годишься». Садовники, кучера, дворовые ели опять же другую пищу: получая плату натурой, они довольствовались стряпней своих жен.

Отведенная под графские апартаменты кухня была довольно просторной и — не будь окошко в ней таким маленьким и вид оттуда столь неприглядным — в тот период представляла бы собой, пожалуй, оптимальное решение жилищной проблемы. А о том, что могут сделать вкус и упорство даже в самой курьезной ситуации, свидетельствовала теперешняя обстановка кухни. В одном углу сдвинули наискосок два огромных шкафа, задними стенками наружу, так что за ними получилась отдельная комнатка. Собственно для приготовления пищи служил огромный старый (сложенный из необожженной глины) очаг с восемью конфорками. Он был так велик, что на одной его половине можно было готовить, а на другой мыть посуду.

Стряпня шла полным ходом и была в той подготовительной стадии, когда для каждой пары женских рук находится работа. Нашлась работа и для сопровождавшей меня молодой графини. Мы выпили по стакану холодной воды, сполоснув руки и освежив лицо, и она тотчас занялась горшками и кастрюлями. Я сел, куда меня усадил граф, — рядом с ним, на редкостной работы кушетку; опорой для спины служила задняя стенка шкафа.

— Это наша столовая, — сказал граф радушно, без всякой иронии.

Я согласно кивнул.

— А там — спальня.

— Я так и предполагал, — ответил я и, не вставая, окинул взглядом полуотгороженную часть помещения.

Там тоже стояла софа, изумительная по красоте, старинная, а рядом с нею не менее замечательная в своем роде молитвенная скамья, но таких размеров, какие можно видеть лишь на картинах, изображающих кардиналов эпохи барокко в полном облачении.

На скамье пристроился кто-то, скорчившись и низко опустив голову.

Какой-то мальчик лет десяти.

Почувствовав мой взгляд, он поднял глаза и тотчас вскочил.

Не грусть согнула его щуплую фигурку, а работа. Кухонным ножом мальчик, высунув кончик языка, увлеченно выстругивал из бузины водяное ружье.

— Дай-ка взглянуть.

— Это мой внук, — представил его граф.

— Здравствуй.

— Он живет в Пеште, а летом мы забираем его сюда.

— На свежий воздух.

— И на деревенскую пищу.

— Вы разбираетесь в них? — с надеждой спросил меня быстроглазый мальчуган, видя, как я с улыбкой верчу в руках бузинное ружье.

Улыбка скрывала растроганность. Водяные ружья уже в годы моего детства умели делать далеко не везде; в Варшаде, например, именно я учил своих сверстников. Дома у нас к тому же были в ходу совсем особые ружья: отверстие для струи воды просверливали не посередине, а ближе к верхнему ободу ствола. Ружье у мальчика было точь-в-точь таким.

Я отодвинул в сторону несколько морковок со стоявшего перед нами столика эпохи какого-то из Людовиков — столика, более пригодного для подписания дипломатических документов, — разобрал ружье, извлек из кармана складной ножик и принялся за работу, лицом — насколько того требовало приличие — оборотясь к графу.

Он тоже в свою очередь отодвинул несколько морковок, чтобы опереться на стол.

То, что наша беседа протекала на кухне, где к тому же стряпался обед, сообщило мне чувство большей уверенности, какое бывает у спортсменов, когда они состязаются с иноземными соперниками на родной земле. Сковороды, горшки, горка муки — все как на кухне у моей матери. Потому что меня не оставляло подспудное ощущение, будто я вступаю на неприятельскую территорию, пусть даже неприятель этот уже… Но известно, что инерция власти господствует над нашими душами дольше, чем сама реальная власть.

Мысленно я держал наготове, можно сказать, целый вопросник. Да и они от меня, надо думать, ждали какой-то определенной услуги за сделанное приглашение. «Ну, так пройдем поскорее через этот искус», — решил я про себя. И потому уже с первых минут попытался направить разговор в деловое русло. Нет положения более неприятного, нежели отказывать гостеприимным хозяевам в их просьбе после обеда, ощущая внутри себя благодатную тяжесть от угощения, перевариваемого в качестве аванса; ничто нельзя так легко задобрить, как желудок; физиологические чувства — самые обязательные в нас.

— Как вы перенесли?

— Что?

— Переход на новый путь.

Граф улыбнулся.

— Под анестезией.

— Когда вы покинули замок? И как? Это было не слишком мучительно?

Мне представлялись цветные олеографии, изображающие сцены из времен Французской революции, как она совершалась в провинции: горящий замок, отблеск пламени на косах, карманьола…

Он понял.

Ничего подобного здесь не было и в помине. Увертюрой «перехода на новый путь» здесь послужила война, а во время войны испокон века замки занимались войсками. Когда фронт приблизился, замок заняли под немецкий штаб. Тогда граф покинул не только замок, но и село, где он находился.

Именно потому, что сам граф был штабным офицером, он желал уклониться от высказываний по поводу сложившейся для венгров ситуации.

Вместе со всей семьей он перебрался в Каняд к уже упомянутому двоюродному брату. Там тоже размещалось командование, но, поскольку он не считался хозяином дома, ему необязательно было общаться с пришельцами.

— Теди великолепно умел выходить из подобных ситуаций.

Там, в Каняде, они, помимо прочего, были в большей безопасности от бомбежек.

— За несколько лет до этого Теди отстроил превосходный бетонный подвал для своей коллекции художественных полотен.

Теди, или Тёди, а иногда Тади, я никак не мог уловить правильно, потому что каждый в семье выговаривал это имя по-своему (полагаю, Тэдди — на английский манер), был тот самый прежний депутат канядцев и нынешний деревенский забулдыга. Но для пущей уверенности я все-таки переспросил.

— Да, тот самый!

— Кто величал своих избирателей «достопочтенные мужики»?

Граф не воспринял юмора фразы. Он слышал ее впервые.

— Теди допустил gaffe[112]?

— Ни в коей мере. Ведь, по всей вероятности, его избрали бы, даже обратись он к ним «вонючие свиньи»!

— Тогда в чем же дело? Он был невежлив?

До сих пор наш разговор спотыкался на трех языках. Начали мы по-венгерски; граф при более сложных оборотах переходил на немецкий. Когда же упомянул немецкую армию, то внезапно — нетрудно было догадаться, по какому внутреннему побуждению, — заговорил по-французски. Но комизма «достопочтенных мужиков» он не мог уловить и на французском языке. «Первый признак классового различия в культуре, — подумал я, — одно очко в мою пользу».

— Теди всегда был удачлив.

Когда говорят о знаменитостях, никогда не следует называть их просто по имени. Как-то еще в давно прошедшие времена среди нас в Париже оказался один отечественный кандидат в писатели. «Жига, Фрици, Пади», — так звучали в его устах Мориц, Каринти, Тот[113]. Мы разнесли его в пух и прах, хотя у самих у нас то и дело срывалось Яни, Пали, Карчи, Вили, когда мы говорили о Расине, Верлене, Бодлере и Шекспире. Уменьшительное имя, данное государственному деятелю, которого во времена моего детства батраки пусты и поденщики от журналистики в Будапеште называли не иначе как полностью и с перечислением всех титулов и званий, — это имя костью застряло у меня в горле, но все же я проглотил ее наконец — следует понимать: выговорил его.

— А как Теди расстался со своим замком?

Граф рассмеялся изысканно и с той шаловливостью, какая свойственна избалованным старикам.

— Прелестно!

У Теди даже бетонированный подвал был обставлен как апартаменты. Его связь с внешним миром и с человечеством осуществлялась следующим образом. Звонком он вызывал к себе лакея, тот входил к нему и после оглашал человечеству волю Теди. Если каким-то чудом лакей (или секретарь, или старший егерь, или управляющий имением) не являлся по первому зову, Теди в конце концов сам открывал двери. Если и в этом случае он никого не обнаруживал, то перешагивал через порог и шел через прихожую к выходу, пока не натыкался на лакея или секретаря — словом, на какого-нибудь «человека». Свое желание и возможное недовольство в таких случаях он выражал в весьма сдержанной форме, даже тут Не делая большого различия, с кем — с какой разновидностью человечества — он говорит. Для него все были равны.

— Подлинный демократ, — добавил и я в духе не лишенного остроумия рассказа графа.

— Вот именно.

Когда прекратилась канонада и смолкли автоматные очереди, Теди, чьи привычки были установлены раз и навсегда и действовали с точностью часового механизма вот уже семьдесят лет подряд, появился в дверях убежища.

Там он не увидел ни одного лакея. У входа в замок стояла вооруженная охрана. Улица была безлюдна, ибо вдали еще похлопывали отдельные выстрелы. Наконец он все-таки встретил кого-то из «людей». Объявил ему о своем желании: пить и побриться. Оба его желания были выполнены. Пить он предпочел вино.

И с тех пор, как только ему что потребуется, он выходит на улицу; не гнушаясь, заходит даже в дома — он никогда не гнушался людьми.

— Я слышал, но…

Широкий мир простых смертных сперва ждал, пока Теди выскажет свое пожелание. Он выражался изысканно, хоть и лаконично. За все благодарил. Лаконично, но не без чувства, как прежде благодарил лакея за любую услугу. Было просто приятно слышать. Первый этап земельной реформы тогда уже завершился. Крестьяне на землях Теди косили люцерну, пшеницу… Они получили разукрашенную грамоту, что теперь эти земли их, и ничьи более. Но на этой грамоте, естественно, не было подписи прежнего владельца. И выпивка, которую принимал Теди, была своего рода мирным молчаливым соглашением, отступным, скрепляющим куплю. Совершенно тот же маневр, какой применил в свое время Арпад, посылая гонцом Кушида[114].

Позднее Теди даже не приходилось утруждать себя изъявлением желаний. Крестьяне сами угадывали их. Стоило ему зайти куда-либо, как хозяин дома предупредительно спешил навстречу: тарелку супа, ваше сиятельство? Теди кивал. Стаканчик палинки? Еще один? Еще? Ни для кого не являлось секретом, что под старость он пристрастился к выпивке, и теперь уже к напиткам простолюдинов, к домашней крестьянской палинке. Желудок его тоже претерпел демократические реформы.

Но если даже он выпивал столько, что, попрощавшись, вынужден был снова опуститься на стул, чтобы собраться с силами, его «благодарю» оставалось неизменно изысканным. Если не более церемонным.

Мой хозяин с артистическим совершенством передал это «благодарю» вместе с благосклонно-величественным кивком Теди.

И словно он сам наблюдал со стороны свое исполнение, граф разразился безудержным, до слез хохотом. Совершенство ли передачи тому причина или еще что другое, но меня ледяной молнией резануло вдоль позвоночника.

— Говорят, — сквозь смех продолжал граф, — на прошлой неделе сам партийный секретарь Смодич остановил его на улице. Не согласитесь ли пропустить со мной стаканчик, ваше сиятельство? И завел его в кооперативный погребок. И заставил рассказать, какова была расстановка политических сил в стране, когда он, Теди, чуть не стал хорватским баном.

— В конце концов он сделался популярным человеком.

Граф посерьезнел.

— Теди всегда был популярен. — Во всей округе, насколько мне известно, ни один аристократ так тесно не общался с народом, как он.

— На свой лад.

— А как еще он мог по-другому?

— Это верно.

— Он строго придерживался правила: перед каждыми депутатскими выборами пешком обойти все село и за руку поздороваться с каждым стоящим у порога избирателем.

— Выборы устраивались через четыре года или через пять?

— Сначала через четыре, потом через пять. Но он по меньшей мере десяток раз избирался в парламент от здешних мест. Даже епископ так часто не наезжал в село.

— И только поэтому «достопочтенные мужики» его содержат? А не из вечной ли предосторожности земледельца: мол, как знать, куда ветер дунет? Или из чувства раскаяния, что вырубили его прекрасный парк? Или просто из суеверного страха перед загробным миром? Как монеты кладут на глаза умерших.

— Откуда мне знать?! — беспечно воскликнул граф. — А почему содержат меня?

— Папу никто не содержит! Папа получает посылки из Лондона!

— С окраины села я получаю посылки — с картошкой и с мясом, когда режут свинью. А ты устраиваешь, чтобы они меня содержали! — Графский палец нашел секретаршу.

Кухонная атмосфера омолаживает женщин. Когда я вошел, секретарша показалась мне особой лет пятидесяти и весьма увядшей. Сейчас же она не только раскраснелась от жара, но и расцвела: преобразилась в жизнерадостную и крупную, упругую, как надутая шина, тирольскую блондинку.

— Здесь и устраивать нечего! — бросила секретарша с такой интонацией, что я невольно обернулся: уж не подбоченилась ли она задорно.

Я кончил возиться с водяным ружьем и протянул его востроглазому мальчугану. Он унаследовал жгучий взор своей бабки. Все время, пока я мастерил, мальчик стоял подле меня и неотрывно следил за движениями моих рук, точно умная собака за тем, как режут сало. Его ручонка доверчиво касалась меня.

Великий исторический катаклизм для всей центральноевропейской аристократии в конечном счете — и в результате игры случая — война сделала не столь ощутимым. Именно в силу тех потрясений, которые в войну претерпела вся страна.

Как-то на рассвете в коридоре убежища под канядским замком старый граф обратил внимание, что сапоги над его головой стучат по-иному, не так, как накануне. Какая-то другая армия, определил он опытным слухом военного. И действительно, русских солдат даже по маршировке можно отличить от немецких.

В замках — и в эргёдском тоже — теперь разместилось командование одной из советских частей. Прошло несколько месяцев, прежде чем они ушли оттуда и передали замок местным органам управления новосозданного государства. И так повсюду в стране удалось избежать даже мимолетной встречи лицом к лицу с тем призраком, которого венгерский феодализм так страшился: столкновения с «необузданным народом».

— И вот мы вернулись сюда только с тем, что на нас надето. Даже без куска хлеба.

— На ваше счастье, — сказал я, невольно повысив голос, потому что на какой-то из сковородок принялось немилосердно шкворчать топленое сало.

Сковороды совершенно определенно приняли мою сторону. Я попросил разрешения закурить и, получив его, предложил не только старому графу, но и дамам свой портсигар из березового корня, который я специально для этого случая наполнил лучшими сигаретами. Сигареты тогда были в обращении наравне с разменной монетой. Сигарету приняла даже княгиня. Но закурить — закурили только молодые (вернее, помолодевшие) женщины. Мокрыми, в жиру руками они не могли ни к чему прикоснуться, поэтому я раздал им сигареты и поднес огня, и они курили, не вынимая изо рта сигареты, отворачиваясь, чтобы дым не ел им глаза. И при этом ни на минуту не прекращали стряпню.

Невестка графа очищала совсем еще тонкие молодые корешки сельдерея, и от них исходил удивительный аромат. Княгине на колени поставили корзину с зеленым горошком, лущить его, и от горошка тоже распространялось деликатное благоухание. Время от времени поднимали какую-нибудь крышку, и тогда из горшка вырывался аппетитнейший дух. Секретарша разбила яйцо в горку муки и принялась месить тесто, ритмично покачивая стол… Можно было бы заполнить целые страницы описаниями одних только запахов сырой и готовящейся пищи, теша читателя и себя иллюзией, что подобные вычуры — искусство. Приготовлялся цыпленок — в виде рагу пли паприкаша, но пока что он давал о себе знать лишь резким запахом сырых потрохов.

Запахи обволакивали их сиятельств, и сиятельства двигались среди запахов все естественнее. Ничего необычного, ничего заслуживающего внимания в этом не было.

Через открытые окна — потому как время уже близилось к половине одиннадцатого — с первозданной силой рванулись внутрь два неотъемлемых врага венгерского лета: мухи и тропическая яркость солнца. Я перевидал на своем веку бессчетное количество мух — и скопом и по отдельности, — но таких полчищ еще не встречал.

Мерзкие твари терзали мне нервы, хоть я и разработал какие-то меры защиты от них. Из иностранной литературы у нас существует совершенно точное и живое представление, какой страшный бич для некоторых стран москиты, саранча, шакалы, тигры. Наша же отечественная литература определенно не запечатлеет для истории террор мух, в ней не отражена даже приблизительная картина чудовищных зверств, что творят летом мухи над обитателями целых областей страны. Как только они устремлялись ко мне, по телу электрическим током пробегало неудержимое отвращение. Они так и норовили облепить меня, и руки мои работали непрестанно, отгоняя назойливых бестий.

Правая рука графа недвижно покоилась на уголке стола, откуда он сдвинул овощи, приготовленные для супа. Мухи буквально сновали по ней стадами, густо, как овцы, хотя непонятно, чем бы они могли там поживиться? Огромными линзами глаз они с пристальностью близоруких дотошно изучали кожу, ощупывали каждый седой волосок, будто двигались по каменному изваянию, по неживой, словно мраморной, руке. И даже там они доставляли мне мучения!

Точно так же обследовали они и его лицо. Когда — весьма редко — граф вскидывал брови, чтобы согнать их, это поражало не меньше, чем если бы каменная статуя сделала вдруг эту мимолетную гримасу: с таким нетерпением я ждал ее! Иногда он все же чуть касался лба или носа. Чтобы изящным жестом прямого среднего пальца вовремя сиять каплю пота, готовую скатиться.

В окна вливался палящий зной Тимбукту, словно желал помериться силами с жаром огромного очага, который приходилось как следует протапливать, даже если еды готовили совсем немного.

— Не погулять ли нам по парку?

Граф отрицательно покачал головой.

— А все-таки прошлись бы! — вмешалась секретарша с неожиданной горячностью.

— Ну что же, пойдем? — поднялся я.

— Пойдемте, — живо поддержал меня мальчуган; он уже набрал из чайника полное ружье воды, но здесь, в помещении, мог лишь осторожно его опробовать.

— Нет. Останемся, — возразил граф топом, каким в затяжных дебатах человек терпеливо повторяет свое.

— И в самом деле могли бы пойти погулять! — высказала свое мнение молодая графиня.

Но мы не двинулись с места. Я взглянул на княгиню. Именно потому, что она никак не откликнулась, не взглянула, не оторвалась от гороха. По ее лицу тоже ползали мухи, словно пчелы по пасечнику во время роения. Только пчеловод в таких случаях надевает проволочную сетку. А она?

У моей бабушки по линии отца, католички, я часто замечал едва уловимое движение, легкий наклон головы — не только когда она сидела в одиночестве, но и на людях, когда она шла или мотыжила. В душе она постоянно молилась, мысленно перебирая четки, и эти чуть заметные поклоны отмечали повторяющееся в молитве имя Иисуса. Быть может, княгиня тоже молится? Или только быстро мелькавшие в ее пальцах, подобно четкам, перебираемые горошины натолкнули меня на эту мысль? Княгиня чуть заметно наклонилась, сидя с закрытыми глазами. Я про себя прикинул, с такими ли интервалами она опускает голову, как в «Богородице» повторяется имя Иисуса.

Граф перехватил мой любопытный взгляд и заговорщически улыбнулся.

— Молится? — шепотом спросил я.

— Можете говорить в полный голос.

И он показал себе на уши, затем изящно махнул рукой.

Теперь мы оба смотрели на княгиню. Изучали ее, словно некий неодушевленный предмет.

— Воскресная месса, — пояснил граф. Потом, склонившись к моим ручным часам: — Вынос святых даров!

И граф легко рассмеялся.

Затем объяснил мне, одними жестами, что княгиня потому не в церкви, что уже не в силах ходить так далеко. Ноги отказывают. Но она тем не менее перехитрила немощность плоти.

Мы помолчали какое-то время.

Неожиданно граф — словно передача мыслей действовала столь совершенно — заговорил о моих деде и бабке по отцовской линии. Старшего пастуха, того он знавал! В юные годы, еще до передачи хозяйства арендаторам, когда поместья управлялись владельцами самолично, граф бывал в этих местах. Молодой кавалерийский офицер, он целые дни проводил в седле, скакал по полям — естественно, по лугам, а не по хлебам, — бывал среди пастухов, табунщиков, чабанов.

И, к полному изумлению, он довольно верно обрисовал моего деда. Бурка, посох, ослик! Округлое лицо, несколько раскосые глаза…

Как же ему не помнить пастухов! Ведь он даже останавливался у них. Вместе хлебали из одного казанка, из примятой тульи пастушеской шляпы пили студеную родниковую воду. И он тоже!

Мой взгляд по-прежнему неотрывно следил за княгиней.

— Я слышал, ее светлость были встревожены надвигающимися событиями.

— О, да! Она боялась венгров.

— Крестьян?

— Венгров как таковых. Всей нации. Пожалуй, даже меня немного!

— Как это понять, почему?

Я переспросил дважды, но граф будто и не слышал вопроса: он неизменно возвращал разговор к старикам. И всякий раз — к моему «уважаемому», более того, «заслуживающему самого глубокого уважения» деду. Каждая цивилизация по тому познается и тем измеряется, как она чтит память предков! Почему Китай в свое время продвинулся так далеко? Потому, что там сама религия не что иное, как поклонение предкам!

— Да, это так, Китай продвинулся. Но после взлета начался спад.

— Когда отказались от почитания предков, от их обожествления, можно сказать. От того, что составляет краеугольный камень любой прочной и здоровой системы!

— В том числе и земельной аристократии.

Граф был ошеломлен неожиданным ударом. Затем покраснел. Гнев и подавляемое раздражение погнали кровь в микроскопические прожилки старческого лица.

— Я имел в виду отнюдь не своих предков, а вашего! Того самого, кого вы в своей книге обвинили в нарушении договора!

— Кого обвинил?! Я?

— Вы писали, будто ваш дед по собственному произволу объявлял овец больными и резал их для своих нужд.

— Я писал, что один такой случай имел место. Овец он послал на чью-то свадьбу… Но отчего же княгиня с таким беспокойством относилась к событиям? — повернул я отару слов на прежнее пастбище, невольно бросив взгляд на сидящую с закрытыми глазами и отсчитывающую поклоны княгиню.

Граф тоже посмотрел на жену.

— Потому что венгров она, в сущности, знала только из литературы. По книгам предубежденных иностранных авторов и семейной переписке. Главным образом по переписке своего деда. А у того действительно было немало недоразумений с венграми… Но что касается вашего деда, то к страницам, посвященным покойному, придрался вовсе не я. У вашего уважаемого деда был заключен договор с этим, как его… вампустайским арендатором. Так что упомянутый раздел вашей замечательной книги возмутил главным образом его… этого вампустайского арендатора. Он даже хотел писать опровержение в газеты, потому как уж он-то действительно хорошо знал того старого пастуха. Под его надзором не пропадала ни одна овца.

— А как сейчас, ее светлость уже примирилась с венграми?

Востроглазый мальчуган снова наполнил свое ружье водой из чайника и на этот раз, после деда и тетки, избрал мишенью бабушку. Несмотря на всю его осторожность, выстрел получился слишком сильным. Водяная струя обдала княгиню.

— И не только примирилась! Она буквально в восторге от их рыцарства.

Я узнал немаловажную вещь.

По жизнеописанию, мемуарам и переписке бывшего австрийского канцлера Меттерниха княгиня составила себе представление о венграх — об их строптивости, незатухающей жажде мести, которая охватывала сих кровожадных гуннов при одном лишь имени великого канцлера.

Старая княгиня была урожденной Меттерних, прямой наследницей князя Клеменса Меттерниха; единственной его ныне здравствующей внучкой.

Но графа занимали иные мысли.

— На мой взгляд, продажа одной-двух овец — это еще не повод усомниться в честности! Но вот вампустайский арендатор — граф сделал паузу, пытаясь восстановить в памяти и произнести наконец имя арендатора, однако после бесплодных усилий так и не произнес его, — тот посчитал тягчайшим обвинением, если о ком-то говорят, будто он за счет пропадавших овец построил себе дом или жертвовал на придорожные кресты.

— Публиковалась ли переписка Меттерниха касательно Венгрии?

— Этого я не знаю… Но вернемся к вопросу о почитании предков и в этой связи к незапятнанной репутации вашего деда…

— Позвольте моему медиумическому чувству потустороннего отметить некоторую gene[115], испытываемую, возможно, в том мире канцлером Меттернихом, поскольку ему пришлось восстать из прошлого в столь тесном соседстве, чуть ли не об руку с пастухом в грибообразной шляпе…

— А если, напротив, ваш дед почувствует себя задетым? — И граф рассмеялся.

— Знаком ли кто еще с замечаниями в письмах канцлера?

— И этого я не знаю… Печаталась ли переписка деда по венгерскому вопросу? — громко обратился граф к княгине.

Та бросила горящий взгляд не только на мужа, но и на меня. В глубине этого пламени вспыхнул страх. И тут я подумал, что княгиня обошла вопрос не только из-за своей глухоты.

Я успокоил ее: венгерский народ, во всяком случае пашущее и сеющее население этого округа, не столь непримиримо настроено к великому канцлеру, как это ей представлялось в давних кошмарах.

И во мне впервые прорвался развязный бес плебейской дерзости, впервые — это мне особенно хотелось бы подчеркнуть в свое оправдание, так сказать, post festum[116].

— Перегнул дедок!

Запах супа-рагу неоднороден, не такой, как, скажем, у букета, составленного из одних роз; обилием нюансов он больше напоминает букет, в котором согласно благоухают розы, гвоздики, лилия и, кроме того, еще десяток самых разнообразных цветов. Но затем все возможные аппетитные запахи — того, что варится в супе-рагу: лука, моркови, картофеля, — начинают выравниваться в один сложный ансамбль и в конце концов достигают того характерного аромата воскресного супа из птицы, который услаждает мужской нюх, когда суп на столе. Ждешь, когда коснется ноздрей единственный в своем роде запах обвалянного в сухарях и брошенного в топленое сало жаркого, неповторимо сладостное для венгерского носа благоухание хорошо подрумяненного цыпленка. Затем вступает в свои права, напоминая вольный запах полей, аромат хорошо промытой и разрезанной на четыре доли свежей головки зеленого салата.

Близилась торжественная и долгая церемония накрытия на стол, на тот единственный в кухне стол — устойчивое сооружение, сработанное в свое время на века, — на котором, возможно, был подписан Тильзитский мир, а сейчас, на заключительной стадии приготовлений, мелко рубили петрушку под непрерывными атаками наступающих сомкнутыми черными рядами и эскадрильями взмывающих мух.

— Вина у нас нет! — с вызовом объявила секретарша.

— Через какое время садиться за стол?

— Ну… еще добрых полчаса.

— А печенье? — вмешалась графиня.

— Ах да, конечно! Вы очень голодны?

Мне вспомнилось, что и тут, в Эргёде, у меня тоже есть дядя — по пастушеской родословной. Я поднялся. Уж бутылку вина, если не больше, он мне определенно даст. И предлог подходящий, чтобы хоть на какое-то время выбраться из этого пекла.

Шустрый мальчуган, залив ружье до краев, конечно же увязался за мной. Но и старый граф тоже принялся оглядываться, разыскивая свою шляпу.

— Папе лучше бы не выходить сегодня! — заметила молодая графиня.

— Пусть идет! Почему это не выходить? Он может выходить, когда пожелает, — возразила секретарша.

— Но лучше бы не через парк!

Дураки мы, что ли, делать этакий крюк, обходя парк: я хорошо знал дорогу.

Предметы, долго и верно служившие нам, будят не меньше мыслей, чем верность людей. На голове у графа была почти не надеванная соломенная шляпа, но моды 1908–1910 годов — так называемая «жирарди». Наверное, и эта шляпа все время хранила ему верность, но как она уцелела? Переплыв кровавые потоки двух мировых войн?

Я знал, куда идти, хотя в парке никогда не бывал. Во времена моего детства он был закрыт для простонародья. Обойдя сбоку замок и минуя колоннаду у парадного подъезда, мы направились прямо к воротам, ближайшим к селу.

Никогда не бывал я в самом парке, но в детстве мы столько раз смотрели издали, с холмов, на устремленные ввысь декоративные ели или — с более близкого расстояния, — взобравшись на каменный цоколь ограды, так часто разглядывали диковинные кустарники, что для меня он в конце концов стал реальным прообразом садов Эдема. Я даже посвятил ему стихотворение.

— Тут прежде павлинов держали, — сказал я графу. — До сих пор у меня в ушах стоит их крик.

— Да? Я здесь впервые.

Он никогда не ходил по собственному парку!

Я немного разбираюсь в деревьях. По акациям толщиною с мельничные жернова, по мощным шершаво-красным тисам легко определить, когда закладывался этот малый дендрарий. В одно время с большим дендрарием в Даге и с еще большим — в Эстерхази: около 1780 года, когда дошли до сих мест сочинения Руссо и вместе с принципами переустройства нравов и общества распространились и новые воззрения на природу. Тогда князь Линь, увидев сады Венгрии, назвал ее страной-идиллией. Мой взгляд задержался на пробковом дубе высотой с хорошую башню. Во всей Европе нечто похожее мне доводилось видеть только в коллегии Чурго: столь совершенно развитое пробковое дерево, что студенты — а потом и слушатели народных коллегий — использовали его при занятиях боксом вместо мешка с песком. Я только собрался предупредить своего спутника, чтобы дерево ни в коем случае не рубили, как вдруг со стороны раздался свисток.

От входа в замок к нам приближались двое мужчин и собака. Первые с раздражением — даже в походке, последняя — приветливо виляя хвостом, с любопытством и намерением подружиться.

— Здесь нет прохода! Вернитесь обратно!

Я знал этот тон.

— Слушаемся.

— Объявления не видели?!

— Просим прощенья.

— В другой раз открывайте глаза пошире!

— Постараемся!

Как можно догадаться, говорил я. В том же, с кем говорил, к своему немалому изумлению, я узнал Гуго Меллеша, десять лет тому назад бывшего — неизвестно благодаря каким своим качествам — специалистом по освещению в Национальной опере, а год спустя после этой нашей встречи ставшего экспертом по очернению коммунизма при одной западной радиостанции. Сейчас же — как и многие из причастных к искусству в ту пору — он носил униформу полицейского, с не меньшим количеством ремней, чем у какого-нибудь генерала на Среднем Востоке.

— Чтоб этого больше не повторялось!

— Ни в коем случае. Лобызаю ручки!

Все напрасно. Он не помнил своей прежней формулы приветствия.

— Вы знаете их? — спросил я графа, когда мы повернули обратно.

У графа достало юмора:

— Только собаку.

Кто в таких случаях знает больше десятилетнего мальчугана? Я получил от него столько самых различных сведений, что тут же и перепутал все услышанное.

Замок служил то ли домом творчества жрецов легкой музы комических опер и танцевальных мелодий, то ли местом отдыха какой-то определенной Комической оперы. Не так давно еще здесь целыми днями бренчал рояль; на фасаде замка — чуть ниже герба — большой плакат оповещал всех и каждого о несравненных заслугах в сфере популяризации мелодий даровитого автора многих либретто, какого-то Альберта; наверное, можно было бы вспомнить какого, хоть я и забыл. Нередко здесь проводились расширенные совещания — съезды из тех, что затягиваются на несколько дней и выявляют новые творческие проблемы. «Отчего же там, в Эргёде, у черта на куличках, — может спросить наивный читатель, — где нет ни железной дороги, ни мало-мальски порядочных шоссе?» Именно поэтому! В Венгрии тех времен легче всего жилось в местностях, где не было дорог, ведь дороги — это корни изголодавшихся городов, тянущие соки из провинции. Весьма опытный глаз присмотрел этот замок. И в самом деле, он был своего рода подсобным хозяйством. Сами композиторы, должно быть, уже набрали желаемый вес. В замке и закрытом парке сейчас в основном пребывали их ближние и дальние родственники, как мы сами могли убедиться, бредя обратно.

— А скоро опять конференция! Уже повесили объявление! — радостно сообщил мальчуган.

— Наверное, потому и нельзя проходить через парк.

— Теперь и в другие дни нельзя, — заметил граф.

— А в ваши времена можно было?

— Не знаю. Думаю, что нет.

— Вот видите!

Вскоре мы добрались до села. Люди как раз выходили из церкви и разбредались по своим партийным клубам. Тогда в селе еще насчитывалось пять партий (даже буржуазно-демократическая партия — это в крестьянском-то Эргёде!). Партийным руководителям оставалось только не упустить случай, когда мужчины — в кои-то веки одетые празднично — выбираются из дому и сходятся в центре села.

Итак, неширокая дорожка, по которой мы шли, на время превратилась в людный проспект. Шустрый мальчуган, простоволосый, в коротких штанишках, в рубашке с короткими рукавами, в сандалиях на деревянной подошве, обутых на босу ногу, с водяным ружьем в руках и орлиным, как у индейца, взором, шел впереди нас; глаза его высматривали во дворах корыто, наполненное водой.

Не было встречного, с кем бы мы не обменялись приветствиями. Равно как и со стоящими у ворот и даже в глубине двора, на крыльце.

Из этого еще, однако, ничего не следовало. Графа ввиду его преклонного возраста приветствовали все, кто моложе его, даже незнакомые, точно так же, как я первым здоровался с каждым, кто представлялся мне старшим по возрасту.

Какое-то праздничное ощущение заложено в самом этом процессе: пройти по главной улице, которая только что тщательно подметена, даже следы метлы сохранились. Я шагал легко, а граф рядом со мной — пружинисто и чуть ли не вприпрыжку, насколько позволял ему возраст.

— Доводилось ли вам прежде ходить здесь пешком?

— Ну… случалось. Безусловно, случалось!

— Похоже, вам доставляет удовольствие ступать по земле ногами.

— Да, я наслаждаюсь тем, что иду.

Он наслаждался ходьбой, как другие — плаванием в дивном прозрачном озере.

— И сюда, в церковь, вы тоже обычно ездили в карете цугом?

— Пока не было автомобилей.

— А после ездили на машине даже сюда, в церковь?

— Разве это не естественно?

— И вам не бросалось в глаза, что ни один крестьянин, даже зажиточный, в храм на телеге не ездит — ни в дождь, ни с дальнего конца села?

— Мы всегда ездили.

— Такова традиция?

— Очевидно.

— Эта карета, запряженная четверкой, своего рода передвижной трон, не так ли? Тот, кто сидел на нем, определенно знал, что привлекает всеобщее внимание, что на него смотрят, дивятся, оборачиваются вслед. Здоровое ли это чувство? Собственно, подобное выставление себя напоказ известно как сексуальное отклонение и называется специальным термином: «эксгибиционизм».

— А если так поступает целый слой?

— Следовательно, весь этот слой страдает эксгибиционизмом.

Мы посмеялись. Затем граф сказал:

— Для меня большое удовольствие ходить пешком, да еще по такой красивой крестьянской улице.

— Никогда не слыхал, чтобы улицу называли «крестьянской».

— Ну, а как назвать улицу, если на ней живут одни крестьяне?

— Никак. Просто улица.

— Как это можно?

— Слова, добрые старые слова, судя по всему, более устойчивы, нежели люди. Дольше сопротивляются.

— Чему?

— Подобострастию. Кастовому делению.

Тут он опять долго смеялся, качая головой: вот ведь, оказывается, какой я редкостный выдумщик.

Но мы уже подходили к дому, где я надеялся раздобыть вино.

Для этого нам пришлось пройти из конца в конец всю главную улицу. Здесь я, как летописец, склонный к социологическим наблюдениям, попутно отмечу один поучительный факт. То, что я в воскресный день прогуливался по главной улице в обществе графа, улыбаясь и непринужденно беседуя, — и даже более того, один раз подал оброненную им зажигалку, — в глазах крестьян не бросало ни малейшей тени на мою репутацию; а я слыл тогда весьма радикальным приверженцем народа. И еще одно. Когда говоришь как посторонний с одним человеком, никогда нельзя знать, есть ли вера твоим словам. Обратись к пятидесяти, и это сразу станет ясно. Независимые крестьяне окрестностей Эргёда — они почти не принимали участия в разделе земли, поскольку земля у них уже имелась, — с изрядной долей недоверия относились ко многим явлениям последних времен, в том числе и к тому, что «даром досталось» бывшим конюхам и батракам. Случалось, что на какой-нибудь сходке и я выходил на трибуну защищать правоту обитателей пусты. Спокойно и беспощадно я выкорчевывал в их сознании корни опрокинутого декретами феодализма. С первой же минуты устанавливалось такое внимание, что буквально сам слышишь — чувство далеко не обычное, — как в словах твоих звучит подлинность благородного металла… Тем часом мы добрались до дома моего родственника по пастушеской линии.

Можно подумать, действительно существовала особая масонская ложа для пастухов! И члены этой разбросанной по всей пусте семьи, подобно кротам, сообщались друг с другом подземным ходом. Кого же мы увидели в комнате рядом с хозяевами дома? Того самого сухонького старшего пастуха в бекеше до щиколоток, который выполнял роль первого дипломатического курьера.

Какая честь! Все встали: мужчины, вытирая усы — так как в этот момент сидели за обедом, — женщины, зардевшись или слегка покраснев, в зависимости от возраста (то есть насколько работа продубила кожу).

Я вынужден быть нескромным: этот почет относился ко мне. Старик, который в дни прохождения здесь фронта — как то утверждали злые и добрые языки, — рисковал жизнью ради графа и которого я, встретив в пусте, обычно приветствовал, лишь слегка касаясь шляпы, и он, кстати, отвечал примерно тем же, здесь поднялся навстречу мне с распростертыми объятиями и, сияя во все лицо, представил семье. Точнее сказать, обрисовал меня со всех сторон: и чей я сын, и брат, и внук, и чьему внуку двоюродный дядя, а какому брату троюродный сват. Все они были пастухами! А потому, из запутанного клубка родственных связей были извлечены на свет божий титулы совершенно незнакомых мне старших конюхов, пастухов и подпасков, неизвестные даже понаслышке Яноши, Иштваны и Йожефы, а еще того больше Катерины, Лидии и Марии — словом, народу набилось едва ли не целая пуста, и все возникали из прошлого, ничем не отличимые друг от друга, будто племя кротов, копошащихся в земле под бескрайним полем.

Впрочем, и здесь, в этой комнате, толпилось немало из названных: женщины и мужчины — все скопом, — молодые и старые.

Пожалуйте к столу. (Нет, нет, не будем мешать.) Откушайте с нами. (Никак нельзя, нас ждут дома.) Ну хотя бы отведайте пирога! (Не обращайте на нас внимания.) Не погнушайтесь нашей скудостью! (Ну, разве что кусочек.)

В конце концов они быстро управились с трапезой под ободрительные наши «пожалуйста» да «не стесняйтесь».

Как я понял, за вином мы пришли туда, куда следовало. Хозяин тотчас послал жену за посудой. Какого вам? Этого? Твое здоровье, племянник! Позвольте мне вас так называть. Если б видел нас сейчас мой бедный кум Яни!..

Это мог быть только мой отец, поскольку его тоже звали Яношем. Я знал, как полагается отвечать в таких случаях:

— Ну, тогда позвольте, дорогой дядя…

— За твое здоровье, дорогой племянник…

Затем он поднял стакан в честь графа:

— За ваше здоровье…

Но обращение застряло у него в горле.

Вино было превосходное. Для похвалы его тоже существовала традиционная формула:

— Давно ли в Эргёде стали пить такое отменное вино?! С какого виноградника?

Наступила небольшая пауза.

— С поделенного участка! — напрямик выпалил один из парней.

Потому что лучший виноградник поместья крестьяне из Эргёда поделили между собой.

Мои зрачки проделали путь до самых уголков глаз — в сторону графа, — но без малейшего движения головы. Нет, я был уверен: он даже не заметил, какой силы молния ударила рядом.

С самого начала, как мы переступили порог, то есть после того, как я отвернул щеколду и постучал в деревянную решетку дверей (ею забирают наружные двери понизу, для защиты от домашней живности), разговор, естественно, велся на языке венгров. Да вдобавок к тому же на эргёдском говоре, отличающемся редкостной скороговоркой, когда слова на вас сыплются точно горох, — особенность, должно быть, унаследованная нами еще от каких-нибудь печенегов. Граф понимал все. Живыми, все более разгорающимися глазами следил он за нагромождением родословных связей. Ему пришлось по вкусу вино в стакане, который — даже если граф отпивал всего один глоток — тотчас же снова наполнялся до краев, как предписывали приличия.

Его, казалось, не задевало и то обстоятельство, что разговор — вернее, эта дробная скороговорка — вертелся отнюдь не вокруг его особы. Старый, усохший в своей одежде дядюшка Шебештьен поначалу пытался было адресовать графу угодливые улыбки, но вскоре и его захватила эта стремительная, как блеск клинков и бряцание лезвий, беседа — и тема! Все новые и новые пастухи и их жены восставали из небытия где-то под далеким небом еще крепостных времен. Я вынужден был признать, что… Но что, собственно, мог я чувствовать к ним? Я пришел к выводу, что меня вовсе не радует генеалогическая принадлежность к определенному клану, каков бы он ни был, даже с его членами мне нужна общность иного типа. Да, но они! Они стояли неколебимо: что стало с этим, да что вышло из того, кто на ком женился да ровня ли она ему? Я с удивлением должен был констатировать, что попал в не менее кастовую среду, чем та, которую мы оставили, направляясь сюда.

Новая среда оказалась даже на свой лад еще более замкнутой. Старый граф все оживленнее вертел головой из стороны в сторону, со все большим желанием вставить хоть словечко в общий гомон. Но напрасно. Его оставляли вне этого круга.

Мало-помалу выжили и меня. Членом родовой общины я был теперь уже только в моменты, когда опрокидывалась очередная стопка — то есть когда требовалось мое, так сказать, физическое участие.

Это почувствовал и хозяин дома, мой дядя и тоже Янош (высокий, прямые плечи, округлое лицо). И стал все чаще поднимать заздравные в честь гостей.

— За твое здоровье, племянник.

— За всех присутствующих, дядюшка.

— Ваше здоровье, товарищ!

Это он сказал графу. Без всякой задней мысли. Он оступился на одной из не прополотых еще и поныне борозд нашего языка. Слегка оступился. Ведь назвать графа в лицо «господин граф» было бы невоспитанностью, а величать его по-старому «ваше сиятельство» дядюшка не мог. Но кто-то из присутствующих в горнице — молодой голос — все же не удержался, хихикнул.

Снова движение зрачков. Граф и на этот раз не заметил мелькнувшей молнии. Каждая черточка его старчески румяного лица говорила: он пребывает в великолепнейшем настроении. «Чувствует себя в гуще народной», — покосился я на него и с уважением подумал о литературе, которой он в немалой степени был обязан этим ощущением счастья переживаемого момента. Жаль, что душевные состояния невозможно фиксировать на фотографии! Что творится сейчас с графом? Как, на его взгляд, с какой средой он соприкасается? Чем вызвано это его выражение не просто великолепного настроения, а прямо-таки блаженства?

Члены общины как-то надвинулись на нас. Молодые уставили локти на стол и, подперев головы, широко раскрыв глаза и не менее широко — рты, разглядывали нас с уверенностью сытых людей. Все они, один к одному, подобрались черные, сухие, во взглядах наряду с бесцеремонным любопытством жалами стрел сверкали подозрительность и даже агрессивность. Двое мужчин постарше повернули свои стулья, оседлали их, точно конский круп, и надежно оперлись на спинки, дабы поза способствовала лучшему пищеварению и давала лучший обзор.

Я знал, что лицом пошел в материнскую породу. А тут то и дело обнаруживал отцовские черты лица или постав глаз — особенно у стариков, конечно; один из привалившихся к спинке стула наблюдателей чуть дернул носом — совсем как отец, когда щекотало в ноздре. Меня охватило легкое замешательство: в глубине через горницу прошла какая-то девочка; от двери она обернулась и — передо мною была моя дочь, вылитая копия поворотом головы и лицом! Я почувствовал себя пленником родословной. Подобно Гулливеру в корабельных канатах лилипутов. Все больше нитей захлестывало меня, замешательство отступило, сменилось нетерпеливостью. Глаза графа давно уже блуждали, минуя лица, по потолочным балкам, стенам, оглядывали настенные украшения; скользнули по вееру безвкусных пестрых картинок; задели окошко величиной не шире ладони.

Неужели и это ему по душе? В памяти моей вдруг всплыла вскользь оброненная им фраза, еще в разговоре о Теди. Что Теди, когда оставил замок и тут же переселился в крестьянский домишко на окраине села, поступил очень мудро — не иначе как по наитию свыше.

Наши взгляды встретились. Граф весело кивнул и, как мне показалось, даже подмигнул заговорщицки. И впервые без потчеваний поднял свой стакан.

Но не выпил, потому что горячий спор среди молодежи на другом конце стола неожиданно всплеснулся вверх, а разговор, и без того оживленный, стал еще громче. Все повернулись в ту сторону.

Я не хочу тут присочинять историй; да и помню лишь смутно, о чем шел спор. Ругали то ли каких-то фининспекторов, то ли смотрителей плотины; превысив свои полномочия, те задумали причитающуюся им плату взыскать с общины. Можно себе представить, как это было встречено.

— Холера им в бок!

— Верно сказано!

На мгновение наступила тишина, потому что родственник мой, Янош, покачал головой, похоже, собирался что-то сказать, но так и не сказал, раздумал. Тогда заговорил, впервые за время нашего здесь пребывания, граф. Но прежде я должен ввести скобки.

На языке анатолийских турок слово «кол» созвучно словосочетанию «жеребячий хвост». В наш обиходный язык это слово проникло в XVI столетии, в эпоху турецкого владычества, из лексикона османской армии, но уже только в значении кола для казни. Лингвисты и психологи не без оснований ломали головы, почему одно из самых распространенных в нашем языке и наиболее сильно действующих проклятий связано именно с лошадью. Даже было опубликовано психологическое исследование — обстоятельно аргументированное, которое усматривало в этом факте счастливо сохранившиеся следы архаического содомизма и даже, более того, элементы первобытной религии, — и это у народа, с древних времен привыкшего жить в седле! Но этимологи свалили все в одну кучу. Ругательство же, в сущности, означает не что иное, как «чтоб ты сдох на турецком колу!».

Скобки закрываются. Один из соленых солдатских вариантов этой идиомы и выдал граф во время наступившей паузы.

С ребячески блаженной улыбкой.

И вызвал всеобщее оцепенение.

Хоть и не так часто, как им приписывают в псевдонародных драмах, мужчины из народа сквернословят. Но не в присутствии женщины — или, как здесь, нескольких женщин, — а тем более не в присутствии своей матери или дочери. И уж ни в коем случае не выругается при подобных обстоятельствах потомственный пастух, до седьмого колена ведущий свое родство от старших табунщиков или чабанов.

Всех этих тонкостей граф не учел, и ситуация создалась мучительная. Меня тронула та ищущая поддержки детская полуулыбка на старческих губах, которую он, видимо ожидая похвалы, адресовал мне. Я улыбнулся ему в ответ, совершенно как ребенку.

На это граф выпалил еще одну фразу из солдатского арсенала. У мнемотехники те же законы, что и у техники прыжка. Чем удачнее разбег, тем выше взлет. Граф буквально выкрикнул…

Нет, этого нельзя описать даже в скобках!

Но тут подвернулся спасительный случай. Проворный мальчуган, набирая в ружье воду из колоды для водопоя, до сих пор обстреливал розы. Теперь он принялся поливать тянущийся к навесу плющ. Паф! И целый заряд угодил в крохотное оконце.

Я тут же поднялся и — ждут к обеду! — как можно скорее вывел графа из горницы.

В кухне на плите — завернутые в газету — две бутылки с вином стояли ровнехонько, по столь образцовой стойке смирно, что сразу делалось ясно: это для нас они выстроились, словно на перекличку. Одну из них хозяин дома сунул мне в руки.

— Сколько я должен?

Меня, естественно, чуть не пристукнули.

— А я? — спросил в свою очередь граф.

Хозяин взглянул на жену, передоверяя ей вопрос. Та слегка покачала головой. «Полно вам», — сказала она и опустила глаза.

— Ничего вы не должны, — сказал после этого и сам Янош.

— Берите спокойно, — подтвердил со своей стороны дядюшка Шебештьен. И засунул бутылку графу в карман; не дожидаясь, покуда тот изъявит желание попрощаться, протянул ему руку — первым! — и, слегка хлопнув графа в ладонь — по-другому это не назовешь, — отпустил его.

— Только бутылки хорошо бы вернуть!

Мы снова шли мимо церкви.

— Приятное общество! — нарушил молчание граф с видимым облегчением, что снова может говорить на языке, в котором чувствует себя уверенным.

— Знали вы прежде кого-нибудь из них?

— Никого.

— А этого, сухонького?

— Нет.

— Его чуть не расстреляла эвакуационная комиссия.

— В самом деле? За что?

— Причина не столь уж значительна. Он спрятал Фатиму.

— Куда? Она цела?!

— Устроил конюшню под землей. И для Хасана тоже.

Граф остановился и так, стоя, ждал продолжения.

— К сожалению, это не помогло.

Мы миновали церковь и опять какое-то время шли молча. Улица сейчас была так же безлюдна, как в свое время при воздушных тревогах. Настал великий момент разливки воскресного супа. Кощунством казалось бродить в такую пору по улице.

— Какое это ощущение — быть покровителем храма?

— Не знаю.

— Столь мимолетные чувства, очевидно, не проникали в ваше сознание?

— Я и теперь покровитель?

— Не знаю. Не могу утверждать наверное, связано это с личностью или с землей.

Правнук князя Меттерниха, проворный мальчуган, как только увидел, что мы повернули обратно, ловко скинул свои сандалии на деревянной подошве, сунул их в руки деду и босиком припустился к дому — предупредить о нашем прибытии; припустился таким счастливым галопом, что даже мне живо вспомнилось, какое это первозданное наслаждение приносить весть, опережая других, и мчаться не по пешеходной дорожке, а по середине улицы, утопая по щиколотку в прогретой солнцем пыли!

Ну, а мы — именно поэтому — могли не торопиться. Даже более того, могли и присесть на минуту.

Отдохнуть, дать выход скопившимся впечатлениям. Я предложил графу посидеть. Имея в виду два обстоятельства: что даже эта малость вина обернулась ему во вред — на голодный желудок, да еще при полуденном зное. И что духовно он тоже, наверное, быстро утомляется, особенно будучи в непривычном обществе; видимо, этим и вызвана его экстравагантная выходка.

Перед эргёдскими домами на улице еще сохранились низенькие скамеечки — распиленные на плахи стволы орешин. Я высмотрел наиболее тенистую, и мы кое-как примостились на сиденьице, сложившись чуть ли не втрое, словно складные аршины. Мы очутились в прохладе посреди раскаленного и вымершего, как Геркуланум, селения.

Я ошибался. Граф не выказывал ни малейших признаков опьянения или подавленности. Несомненно, стилистический сбой объяснялся шаткостью познаний в венгерском, ну и разностью общественных уровней. Сейчас же, с исчезновением первой причины как бы исчезла и вторая. Мы впервые оказались с глазу на глаз с графом.

Мой портсигар остался лежать на кухонном столе. Но я был застрахован от подобной забывчивости. Во внутреннем кармане пиджака у меня всегда хранилась щепотка табаку и бумага. Я свернул самокрутку, закурил.

— Может, желаете? Хотя бы такую? — перехватил я его жадный взгляд.

Я скрутил еще одну, образцово-показательную цигарку. Протянул ему — смочить слюной.

— Докончите сами, прошу вас. — И он показал на свои дрожавшие пальцы.

Затем, после первой затяжки и первой волны никотина, смывающей усталость:

— Я совершил gaffe?

— Ну, что вы!

— Я вел себя, как Теди.

— Вы никогда не будете вести себя, как Теди.

— Вы наблюдали за мной, я это чувствовал. Я скомпрометировал вас?

— Вы — меня? До чего же мы так договоримся!

Он положил руку мне на колено.

— Когда речь зашла о том, удостоите ли вы мой дом посещением (вот как!), женщины сказали: вы придете, чтобы понаблюдать за нами.

— Как детектив?

— Не кипятитесь. Мы ведь говорим начистоту, не так ли? Вы затем придете к нам, сказали они, чтобы изучить наше теперешнее ambiance[117].

«Ambiance» по-французски означает то же, что мы, венгры, называем укоренившимся у нас в языке словом «milieu»[118].

— Но к чему мне это?

— Вы воссоздали как бы одну сторону жизненной медали ваших уважаемых родственников, а теперь, полноты ради, взялись лепить оборотную сторону…

— В их жизни не ваша среда составляет оборотную сторону медали.

— Они взаимосвязаны, и самым теснейшим образом. Это одна материя!

— Как масло и пахта, пожалуй.

— Вы осмелитесь утверждать, что вас никогда не занимала жизнь тех, против кого — только не сочтите лестью с моей стороны — направлены ваши столь восхитительно колкие фразы?

— Осмелюсь. Вернее, занимала в очень малой степени, лишь косвенно.

— Когда вы отдавали себя политике.

— Когда слушал психологию. Меня заинтересовало, как влияет на психику сознание власти. На эту тему имеется обширная литература, излишне было бы пересказывать ее. Опасность, которую таит в себе власть приобретенная, относится к сфере психопатии; опасность власти унаследованной, полученной без заслуг и борьбы, много ближе к психозу.

И на этот раз неожиданный поворот разговора поразил графа; взгляд его весьма неуверенно блуждал по моему лицу, так что я невольно добавил:

— В одном случае — это область нарушений психики, в другом — разума.

Он поморгал. Чувствовалось, что он спрашивает, только чтобы выиграть время, чтобы как-то собраться с мыслями:

— А наша теперешняя жизнь?

— Жизнь аристократов в теперешней Венгрии?

— Под каким углом зрения сейчас вы склонны ее рассматривать?

Внезапно мне припомнилась одна сцена. Я знал о ней понаслышке, но она, очевидно, относилась к числу тех сцен, которые вызывают ощущение, будто мы не только слышали, но и видели, пережили их. Речь шла об одном пятнадцатилетнем мальчике. В доме для трудновоспитуемых детей составляли его, что называется, биографию. Его перевели туда из приюта для беспризорных. Судьба мальчика была полна злоключений, и в немалой степени из-за его фамилии. Несколько оттаяв душой среди благожелательных белых халатов, мальчик — еще раз повторив свою фамилию — вдруг встрепенулся. «Нельзя ли переделать ее на венгерский лад?» — спросил он, и в тоне его звучала мольба. Мальчика звали Зичи[119].

Я хотел рассказать о нем графу с двоякой целью. Прежде всего показать на примере, что в глубине сознания у каждого понятие «мадьяризировать» означает приблизить к народу: вернуть человека из касты обособленных. И затем развить точку зрения, достойную более долгих размышлений. А именно: какие огромные усилия понадобилось приложить аристократии, чтобы возбудить к себе подобную ненависть, причем ненависть не к отдельным ее представителям — тогда бы основания для антипатии могли быть случайными, — а ко всему классу, ко всей его структуре в целом!

Но граф по-прежнему размышлял над услышанным ранее.

— И вы вмещаете всю историю венгерской аристократии в одну главу психопатологии?

— С вашего позволения, в две. И только новейшую ее историю. Да и то я высказываю всего лишь предположения. Совсем не наверное она туда попадет.

— Ну, и слава богу! Могу я в компенсацию получить еще одну цигарку?

— Не наверное и то, что история или литература сохранит достаточно материала, достаточно ценных упоминаний об аристократии.

— О самом историческом классе?

— То, что в литературе он канет в безвестность, — это теперь несомненно. Нет и, судя по всему, уже не будет произведения, которое бы воссоздало для потомков верную картину жизни магната нового времени.

— Неужели совсем нечего написать о них? Кое-что мы все-таки делали!

— Например?

— Ну, если ничего иного, то хотя бы историю. Какую ни на есть, но историю.

— Правление страной действительно находилось в ваших руках: верхняя палата, палата представителей, двор, церковь — все! Верно и то, что это правление привело нацию к одной из крупнейших в истории катастроф. Однако сам путь к катастрофе прокладывался словно ощупью — столь слепо, лениво, примитивно, с таким отсутствием преднамеренности и предвидения, столь безвольно, стало быть, настолько неисторически, что о действиях, об активной роли не может быть и речи, не говоря уже о роли «исторической». И поэтому вам не резон обижаться, но я с чистой совестью могу утверждать, что в венгерской историографии, не считая одной-двух сносок, земельная аристократия не оставит никакого следа.

— Только в психопатологии? Хорошо хоть, что мой рассудок выдерживает это.

И он от души рассмеялся: вот ведь, чего только люди не нафантазируют.

— Но тогда…

Поднявшись со скамеечки, мы уже снова шагали по главной улице.

— Тогда мы по крайней мере составим отличную коллекцию типов, — снова рассмеялся граф, доверительно беря меня под руку. — Расскажите еще что-нибудь! — попросил он, отбросив тлеющую, докуренную до ногтей цигарку. Я затоптал ее, задержавшись на шаг, и потому лишь с некоторым опозданием выполнил его просьбу.

— Доводилось ли вам знать кестхейского князя?

— Превосходно.

— И вы бывали в Кестхее?

— Конечно.

— Тогда, наверное, вам случалось проезжать на машине из Кестхея на юг, по балатонскому тракту.

— И даже верхом на лошади.

— Отличная дорога; и такой она была во все времена. А от Кестхея до Уйфенека, параллельно этому великолепному тракту, в каких-нибудь двухстах метрах от него проходит еще одна дорога. По обе стороны заботливо обсаженная прекрасными деревьями. Ее на рубеже века проложил кестхейский князь.

— Вот как?

— Да. Потому что князь ежедневно выезжал на машине в одно из своих отдаленных поместий, куда, кстати, прямехонько вел и обычный тракт. Но князь считал оскорбительным для своего достоинства передвигаться по той же дороге, какой пользуются простые смертные.

— Пространственная моногамия!

— Вот именно. Можно было бы и посмеяться над этой причудой, но в действительности из-за нее пролито немало слез. Едва только кто отваживался, пусть даже пеший, ступить на эту персональную дорогу, гарцующие за княжеской шестеркой гайдуки тотчас же на месте творили суд: штрафовали или били батогами.

— Я полагаю, это крайность.

— Водились за князем и другие крайности. В какое бы из своих поместий он ни ехал, существовал приказ — и с помощью вышеупомянутого метода он неукоснительно соблюдался, — что каждый при виде князя должен повернуться к нему спиной и спрятать лицо в ладони.

— И об этом я, помнится, что-то слышал.

— В своем огромном парке среди прекрасно ухоженных аллей и куртин он настолько не выносил чужого присутствия, что изгнал оттуда даже садовников. При этом князь не заметил явного противоречия — если не пускать садовников, то кто же будет смотреть за парком? И садовникам приходилось работать украдкой. А когда появлялся владелец, они улепетывали сломя голову в кусты, прятались на дне канавы или за толстые стволы деревьев.

— Так оно и было. И я даже знаю почему.

— Если же глаз его светлости замечал нарушителя установленного порядка, то разил его, словно пуля; такому отказывали от места, он вылетал со службы мгновенно, как из ружья, по крайней мере так издавна утверждала молва.

— А в действительности разве не так было?

— Так. Но что лежало в основе его поведения? Его светлость считал нетерпимым, чтобы кто-то — будь кто угодно! — мог незаслуженно лицезреть его. Такого рода психику я наблюдал лишь у примадонн, да и то крайне редко. Простые смертные могли видеть их только за деньги, так что, садясь в трамвай, они чувствовали себя расточителями богатств и из такого рода скупости предпочитали вообще не ездить на трамвае.

— Поведение князя объяснялось тем, что он был рыцарем ордена Золотого руна[120]. Поэтому он не принял приглашения даже от румынского короля. Румынский король должен был первым явиться к нему и засвидетельствовать свое почтение, потому что король не входил в орден рыцарей Золотого руна. Точно так же и собственный зять князя не смел войти в его замок с парадного подъезда, а пользовался боковой дверью, потому как был всего лишь бароном. Даже самого Хорти он принял бы не иначе. Он, кто состоял в родстве с князем Монако, с королем английским и почитал Франца-Иосифа центром мироздания!.. Он, по-вашему, был сумасшедшим?

— Он не был сумасшедшим. Вернее, его сумасшествие было не личного характера — к чему я и веду свою мысль. Князь, если хотите, в своем поведении был строго последовательным. Он был органически ненормален в рамках всей своей общественной формации как таковой, а это уже иное дело.

— В таком случае сказанное применимо и к самому Францу-Иосифу, потому как за ним тоже водились странности.

— Прежде всего я бы хотел убедиться…

— Был у него флигель-адъютант, который ежедневно сопровождал короля на прогулках. Они рядом сидели в карете. По этикету, с королем нельзя заговаривать. И за два года король и адъютант не обменялись ни словом. Король вообще не слыхал голоса своего флигель-адъютанта, тот научился мастерски сдерживать даже кашель. Как-то они проезжали через Пожонь: король пожелал осмотреть памятник Марии-Терезии. Когда карета приблизилась к шедевру Фадруса, случилось, что король взглянул не в ту сторону. «Ваше величество, памятник», — шепнул флигель-адъютант. Король бросил взгляд, но не на памятник, а на флигель-адъютанта, и, как только карета остановилась, велел удалить адъютанта навсегда.

— Я почти убежден.

— Сейчас расскажу, чему я сам был свидетель. Завершались военные учения, прозвучал отбой, король обходил строй частей. Обратился к какому-то капитану с просьбой сдать рапорт. Тот, прежде чем заговорить, отсалютовал саблей, да так неудачно, что концом ее поранил себе глаз. Несмотря на это, капитан докончил положенный уставом рапорт, в то время как глаз его стекал по щеке, по ментику.

— Спасибо, я убежден.

— И король, будто каменный, безучастно выслушал до конца этот рапорт.

— Великолепный пример для моей коллекции.

— Только на следующее утро узнали — при зачтении ежедневного приказа по войскам, — что какое-то происшествие вообще имело место. Капитана произвели в майоры. Собственно говоря, даже мотивация этого повышения ничего не проясняла. Повышение состоялось в порядке поощрения за образцовое соблюдение устава.

— Я убежден до конца. Не в том, что его величество как индивид тоже был сумасшедшим. Вся система представляется анормальной, вернее, подверженной приступам упомянутого психоза.

Мы подошли к парку. Нам вновь предстоял выбор: или войти в величественные ворота, или же, направившись вдоль ограды, забранной высокой решеткой, на этот раз обойти парк стороной. Внезапно мне захотелось войти в ворота.

Граф воспротивился.

— Не беспокойтесь. Представим, будто теперь я здесь хозяин.

Я и действительно чувствовал нечто в этом роде.

— Но меня совершенно не тянет в парк!

В конце концов я уступил. В обход так в обход. Тем более что мне хотелось о многом еще расспросить его. Вернее, оставался один такой вопрос, который, как мне казалось, вместе мы лучше сумеем выяснить. Как-никак поднятая проблема захватила меня.

— Но… Я не докучаю вам этой темой? — справился я.

— Нет! Напротив. Меня она увлекает.

— Видите ли, я не испытываю желания красоваться в роли прокурора, тем более на процессе, по которому давно оглашен приговор. И, уж избави бог, случайным словом отправить на скамью подсудимых вас, пригласившего меня на обед!

— Скажу вам удивительную вещь. С тех пор как прежние титулы стали брать в кавычки, мне самому нередко кажется, что я тоже был таким вот ненастоящим графом, в кавычках.

— И вас это действительно не огорчает?

— Я же говорю, передо мной словно зеркальное отображение: я и в то же время как будто не я.

— Тогда я еще ненадолго займу ваше внимание.

— Продолжим коллекцию?

— Знали вы графа К. И.?

— Да.

— Как вы оцениваете его умственные способности?

— Выше среднего! Он писал статьи, окончил Оксфорд.

— Общеизвестный факт. Так вот, я слышал эту историю от человека, вполне заслуживающего доверия, а впрочем, почему бы и не назвать его: я слышал это от барона Морица Корнфельда, и в присутствии других людей. Однажды он вместе с графом ехал в автомашине. Какой-то встречный крестьянин недостаточно поспешно убрался с дороги, так что машине пришлось замедлить ход. Граф вылез из машины, подозвал к себе крестьянина, представился ему и собственноручно до крови исхлестал его по лицу, зная при этом, что тот, мало сказать, не мог дать сдачи, но даже защищаться. Такое уродство со стороны человека культурного, интеллекта выше среднего — чем оно вызвано?

— А как по-вашему, чем? Потому что я мог бы привести определенные мотивы…

— Прежде послушаем вас.

И полушутя, полусерьезно он дал поразительное объяснение. Видите ли, по его опыту, нигде в мире владельцы автомашин не обходятся так круто с пешеходами или с теми, кто передвигается на более скромном виде транспорта, как в Венгрии. Дорогу, улицу они считают чуть ли не своей личной собственностью. Эта точка зрения характерна и для наших правил уличного движения. Пусть пеняет на себя пешеход, если его задавят! В других странах принцип иной, там улицы принадлежат пешеходу и остерегаться приходится любителю быстрой езды. Эту своеобразную точку зрения граф объяснял тем, что венгры-де типично верховой народ. Лошадь для них — превыше всего! Да и сама повозка — чисто венгерское изобретение! У нас только тот человек, кто передвигается не на своих двоих. Поэтому и наши шоферы такси орут на тех, кто выскакивает у них из-под самых колес, точно так же как прежде покрикивали из своих карет дворяне. Подобно noblesse oblige[121], здесь обязывают вожжи, хлыст, педаль от акселератора — именно они внушают чувство превосходства.

Я привел ему встречный довод. Да, действительно, нация мало развивалась в городах; античность и средневековье не оставили ей в наследство городских ансамблей, созданных преимущественно для пешехода. Но все же я в ином усматривал причины разительной перемены в человеке, который на Западе ведет себя как безукоризненный джентльмен, а дома уподобляется бандиту или безумцу, на коего впору надеть смирительную рубашку.

— Мое объяснение такого рода поступков, — сказал я, — еще более парадоксально.

— С любопытством жду.

— Граф К. потому мог вести себя так, и только потому, что при первой вспышке самодурства не получил нокаута и ему не расквасили нос.

— Думаете — вы, психолог! — что все так просто?

— Сложные и запутанные ситуации всегда разрешаются до неправдоподобия просто.

— Но все же не так примитивно, как затасканная пословица? Где итог долгой работы ума, кропотливых домыслов? От науки можно бы ждать и большего.

— Ведь и динамит взрывается очень просто. Однако его появлению предшествовала напряженная умственная деятельность. И электрический свет не вдруг вспыхнул в лампочке Эдисона.

— Я полагал, что предписания ваши как клинициста будут по крайней мере более пространными. Особенно при недугах души. Ведь здесь речь может зайти об очень глубоких, коренящихся в подсознании, пожалуй даже атавистических, чувствах: о вере в божественное происхождение правителей, королей, — наставлял меня собеседник.

— Психология могла бы рекомендовать панацею даже Францу-Иосифу. Но с вами я не решаюсь входить в обсуждение. Еще рассудок ваш, пожалуй, и принял бы это средство, но воображение и ваши чувства интуитивно отвергли бы его как неприемлемое.

— И все-таки сделайте попытку.

— Это лечебное средство потрясает даже мое воображение, а ведь мой разум не столь долго и не столь упорно приноравливали к почитанию коронованных особ. Но вернемся к князю Тасило. Вообразим себе, что в момент, когда князь ощутил нервный шок, оттого что какой-то невежа-простолюдин дерзнул предстать перед его высочайшим взором на заповедной земле, вообразим, что этот самый невежа изо всей силы и, конечно же, босой ногой двинул бы в зад досточтимого рыцаря Золотого руна, да так, что…

— …данное лицо тут же рассталось с жизнью.

— …да так, что сиятельный князь ничего не мог бы поделать с данным лицом. Не имел бы над ним абсолютно никакой власти. Потому что данное лицо в качестве представителя другой системы принуждения, не ограничась пинком, еще смазало бы по физиономии князя.

— Мир пошатнулся бы.

— Один определенный мир… И определенного рода представления.

— А для короля каков будет бальзам?

— Точно такой же. Но прежде чем исследовать дальше методы лечения, я расскажу еще один случай. Интересно, как вы его истолкуете. То есть прежде всего сочтете ли правдоподобным. Потому что я сам долгое время считал его абсурдным или, во всяком случае, гротескно преувеличенным. Хотя и слышал о нем от человека, чьим словам можно верить. Правда, этот человек… Но не будем ходить вокруг да около — граф Михай Каройи[122] рассказал мне об этом эпизоде еще в студенческие годы, объясняя, что отвратило его, тогда еще подростка, от пути, уготованного ему по праву происхождения. Как-то раз дядя Каройи вместе с друзьями совершал прогулку в большой коляске, запряженной четверкой, и Михай с ними.

— В ландо, так это называется.

— Удивительно: с нашими графами чуть ли не все истории приключаются в каретах! Впрочем, это естественно, ведь именно таким образом они входили в соприкосновение с внешним миром. Так вот, дядя Каройи курил. А докурив, погасил окурок несколько необычным способом: наклонился и прижал горящую сигарету к обнаженной шее выездного кучера. Можно этому поверить? Можно себе такое представить? Каройи, по его словам, помнил даже темно-коричневую от солнца кожу и морщины на этой безликой шее. Самого кучера — нет, потому что лица его он не видел. Ведь кучер при этом так и не обернулся.

Граф задумался. Я помог ему:

— Ну что, он был садистом? Или кретином? Из той породы «высокоизбранных», в среде которых правящий общественный класс за своими кастовыми барьерами — по моей теории — нередко пестует столь же чудовищные экземпляры, как те, что содержатся за стенами дома умалишенных?

— Да, несомненно, это был изверг.

— Дядя или двоюродный дядя, не помню, благодушно мотивировал друзьям свой проступок — нет, даже не проступок, а привычку (как бы давая им совет): оказывается, в засушливую погоду за городом нельзя выбросить из коляски тлеющую сигарету — чревато пожаром! Но и в коляске ее не притушишь, не попортив при этом лакировку, обивку… В компании сыскался переимчивый человек. Он тут же и опробовал дядин способ. Правда, после этого дал кучеру форинт.

— Ну, тогда история заслуживает иной оценки. Видимо, это было своего рода представление. И даже не исключено — скажу и я нечто парадоксальное, — что с согласия кучера. И дядя, быть может, просто хотел прихвастнуть.

— Тем, как выдрессировал крестьянина — не хуже, чем своих лошадей и собак? Хотя сомневаюсь, что подобному можно обучить хоть одно животное.

— Есть народное выражение: тот молодец, кто стерпит. Считается, что стойкость — самая характерная черта венгров, и это, к слову сказать, правда.

— До поры до времени. Но чтобы терпеть такую бессмыслицу?

— А разве понимал Иов бога, наславшего на него проказу?

И граф улыбнулся.

Выверту собственной мысли. Очень уж алогично было систему дядиной власти обосновывать утратившей силу верой в бога. Граф посмеялся над этим курьезом.

— Такого рода испытания верности прежде позволяли себе короли. И полководцы. Да и теперь они далеко не редкость.

— Среди безумцев. Среди фанатиков власти. Вы только что изволили употребить выражение: заслуживает иной оценки. Если отдельная личность совершает преступление в невменяемом состоянии, то это действительно заслуживает иной оценки. Но если преступление — результат коллективного помешательства, его участникам нет и не может быть снисхождения. По моей скромной теории. Именно в интересах самого общества.

— А если именно общество взрастило такого рода преступи ников?

— Тем больше у него прав на перевоспитание! Или на изгнание их, если, помимо своей невоспитанности, они еще и невоспитуемы. Если сосуществование с ними невозможно.

— Так и произошло.

— Любая незаслуженная исключительность неизбежно влечет за собой нарушение психики, — делился я опытом своих наблюдений. — Но если заболевание такого рода угрожает группе людей, симптомы его много серьезнее. В результате кровосмешения и за отсутствием противоборствующей силы, бывает, целые слои превращаются в полноправных кандидатов дома смирения. И без проблеска надежды на выздоровление.

— Мне тоже известен случай, аналогичный истории с сигаретой.

— Он займет свое место в коллекции.

— Это граф В. из нашего комитата: граф был страстным охотником, но четыре раза в своей жизни он упустил добычу по вине загонщика, неудачно поднявшего дичь. И все четыре раза граф немедля разряжал в загонщика второй ствол своего ружья. Чтобы «дать разрядку напряжению».

— Подобное я где-то читал, помнится, еще о тех временах, когда охотились с луком и стрелами. Ну, и графа судили?

— В каждом случае он сам осуждал себя: говорят, он выплачивал такую высокую компенсацию, что загонщики буквально лезли под выстрел.

И мой собеседник взглянул на меня чуть ли не с вызовом.

— Стало быть, и жертва наплевательски относилась к основным правилам человеческого общежития. Если бы господин В. после первого казуса попал на мой суд, с ним не повторились бы опасные приступы. Сумасшествие господина В., как и всего его класса, было исторически обусловленным. Сегодня же, поскольку изменились сами условия, и ему пришлось бы горько раскаиваться в содеянном, вторично граф уже не выстрелил бы в загонщика, даю голову на отсечение.

— Стало быть, излечение все же возможно?

— Даже для загонщиков! Хоть я считаю это очень тяжелым случаем. Склонность к произволу — ореховая скорлупа в сравнении со склонностью к раболепию, которую можно уподобить морю. Именно ею, как на море, держится и не тонет шелуха произвола.

— Да, власть — ужасный соблазн. Вы этого знать не можете. А я знаю по опыту. Целые годы на меня возлагалась обязанность решать, кого из сотен тысяч отправить на смерть. Можете вы это представить?

— Целые годы на меня возлагалась обязанность решать, чье стихотворение опубликовать ведущему журналу страны, кого сделать бессмертным.

— Ну, и как же вы защищались?

— Подробности пусть останутся моим секретом. Один из древнейших способов защиты — разделение власти и введение контроля. Многие избирали смирение в качестве противовеса растущей власти. Но и на этом пути подстерегают крайности; иными словами, смирение тоже способно разрушить психику. Держаться золотой середины для человека незаурядного, пожалуй, самая большая заслуга. Оторвавшимся или оторванным от общества носителям власти следовало бы стать духовными флагеллантами: следовало бы ежечасно бичевать себя самопознанием, иначе их неизбежно приберет к рукам дьявол, даже если бога и не существует.

Мы оба от души посмеялись над столь неожиданным заключением.

— Ну, так следует думать, вся эта компания давно отправилась к дьяволу, — резюмировал граф.

Затем, не дожидаясь вопросов с моей стороны, он начал рассказывать, кого из прежней знати куда забросил случай. Что стало со знаменитыми «десятью тысячами» элиты. И эту жизненную одиссею я выслушал не без интереса, и это годилось в мою писательскую котомку. Тот, кто верит в человечество, способен беспристрастно следить за судьбами личностей, пусть даже сыгравших в обществе самую разрушительную роль. Важнейшее положение современной психотерапии гласит, что за пациентами следует вести наблюдение не только пока они в желтом доме, но и впоследствии, когда они окажутся предоставленными самим себе.

Часть венгерских аристократов, преимущественно те из них, что жили ближе к природе, нежели к людям, на удивление легко приспособилась к своему новому общественному положению.

Но многие никак не могли привыкнуть. Особенно те, что жили наглухо изолированными от мира, в апартаментах, укрепленных бастионами передних, будь то загородный замок, пештский дворец пли отель фешенебельного курорта; те, кто любой предлагаемый им предмет принимал не иначе как из рук, затянутых в белые перчатки, кто даже с таможенными чиновниками, служащими гостиниц, портными — более того, известен случай, когда и с врачом, — общались не иначе как через слуг.

И те, кто подобный образ жизни обратил в ритуал, можно сказать, в нечто сакральное. Они полагали, что сама их родовитость — ну и, конечно, всемогущий бог — предрекла им сей жребий. Что такова их миссия на земле. Как ни странно это звучит, сами они искренне полагали, что оказывают благодеяние человечеству, вкушая до нелепости изысканный ужин средь услужливой суетни метрдотелей со взглядом морских капитанов и официантов с юркими сорочьими глазками, — вкушая почти столь же торжественно, — то есть другим в угоду! — как это бывает, когда, например, кардинал или другой высокий духовный сан совершает богослужение. Сами они не получали от этой церемонии ни малейшего удовольствия: отсюда ледяное выражение их лиц. Но ведь нельзя же и уклониться от выполнения своего долга — отсюда царственность их холода. Они сознавали свое призвание.

Женщин, ведущих подобный образ жизни, еще как-то можно понять. В конце концов, нечто подобное предлагал им гарем. В мире крупной буржуазии женщина тоже была окружена атмосферой безлюдия. Но наблюдать в оранжерейной атмосфере взрослых мужчин, тут — как бы это сказать — воображению впору даже усомниться в их мужских достоинствах. Не говоря уж о более существенном: чрезмерная опека неумолимо порождает беззащитность.

Для части наших вельмож, застигнутых историческим переломом, серьезной проблемой стало усвоить науку одеваться. Не в смысле моды. До слепого подражания моде они вряд ли когда снисходили. С легкостью — а нередко и с вызовом — они пренебрегали диктатом элементарной буржуазной элегантности. По словам моего спутника, граф Л. Д. — обладатель восемнадцати тысяч хольдов — сорок лет охотился в одной и той же куртке. Беда заключалась в другом: они попросту не умели завязывать тесемки кальсон, обуваться. Они путали порядок, в каком европеец надевает на себя различные предметы одежды: утром снимает со стула, а вечером снова кладет их туда. Эту процедуру с младенческих лет за них проделывали другие, невольно оставляя их самих — в этой конкретной сфере — на стадии умственного развития ребенка.

Почистить ботинки? Среди аристократов, безусловно, были и такие, что не имели представления, как и чем их чистят. Известен случай — в начале века, — когда граф Б. на каком-то заседании совета министров вознамерился кликнуть своего лакея, потому что у него развязался шнурок ботинка; из этой беды его в конце концов вызволил один коллега-министр. Бриться? Пусть даже безопасной бритвой! Стричь ногти? Да еще на правой руке! Немыслимо! Добрая часть из них не умела без посторонней помощи не то что причесаться, но даже умыться. Невольно задумываешься, каким образом усвоили они все же ту определенную сноровку, которая требуется, чтобы подтереть зад. Единственное, что они умели, и притом виртуозно, — это завязывать галстук.

Что же стало с ними, когда их вынудили самих обслуживать себя, их, неспособных или делающих вид, что неспособны самостоятельно справиться даже с поставленным перед ними яйцом всмятку?

Они гибли. Гибли в ошеломляющем воображение количестве при первом же столкновении с реальной жизнью, то есть еще в период прохождения фронта. Нельзя долгое время безнаказанно даже делать вид, что мы к чему-то не приспособлены. Тогда и на самом деле станешь неприспособленным. И от обихаживания, нормального разве что для новорожденного, становится младенческой не что иное, как душа. Этим существам, которых до возмужания держали в пеленках, действительно предстояло заново научиться жизни. Ежели бы хоть их прежнее существование было не столь затворническим и ежели бы они не считали этот свой образ жизни естественным!

Судьба их — пребывающих в возрасте отцов семейств и даже дедов — неожиданно стала подобна судьбе подкинутого младенца. Одно могло бы спасти их: спешащий мимо людской поток, народ, если бы он осознал их положение и сжалился над ними. Однако обреченность их положения усугублялась тем, что они сами обособлялись от народа, и простой люд даже не подозревал об их бедственном положении. Большинство из них, забившись в угол, отвернувшись к стене, опустившись, обовшивев, погибало, даже когда в доме еще не иссякли запасы пищи и топлива, — погибало от замкнутости, от отсутствия человеческой опеки.

Но были и другие, способные совершить головокружительный скачок. Они и прежде жили в единении с природой и теперь естественным образом перешли к общению с людьми. Эти, в том числе и мой хозяин, выжили и, по общему признанию — а теперь и по моему убеждению тоже, — пребывая в весьма бодром расположении духа, ждали, куда повернет их судьба.

И погибающие, и те, кто выжил, старались избегать эмоциональных бурь. Они сохраняли власть над своими чувствами, если предположить, что у них были чувства, которые нуждались в сдерживании.

Богатые буржуа и вообще состоятельные средние слои, в негодовании готовые перевернуть весь мир, судорожно цеплялись за свое имущество и за свою мизерную исключительность. Многие предпочитали умереть, чем лишиться пятикомнатной виллы и летнего отдыха в Римини. Они не мыслили себе будущего без привычных аксессуаров. Впереди была пропасть, черпая пустота, в которую они, естественно, и низринулись. Не менее бурно протестовали провинциальные трактирщики, мелкие лавочники, мельники, которым пришлось отказаться от единственного слуги, помощника или приусадебного участка в несколько сот саженей!

Будто с пятьюстами слуг легче было расстаться. И с десятью тысячами хольдов.

Ни один граф добровольно не избрал смерть. Тех, кто уцелел, не страшило будущее. По крайней мере сначала.

Именно потому, что у них отсутствовало всякое представление о настоящем.

Потому, что и о себе самих, о собственном положении они не имели ни малейшего представления.

У большинства из них не удержалось в памяти ничего связанного с их обширными латифундиями. Ни одного воспоминания. Никаких личных переживаний или впечатлений. Были и такие, что за весь свой век ни разу не удосужились окинуть взором собственные имения. Даже не знали в точности, чем, собственно, владеют. Максимум их познаний — это сведения о количестве принадлежащих им хольдов и сумме доходов, которые они приносят. Для такого рода землевладельцев великая перемена равноценна была внезапному лишению пенсии или постоянной ренты. Так что, по логике чувств, у них вполне мог бы пробудиться интерес: откуда же шла эта «рента»? И заслужена ли она?

Что им полагался доход с латифундий, они верили свято и неколебимо. И, повинуясь сему наитию, могли бы со спокойной совестью убивать инакомыслящих — убивать слепо и так долго, пока этот глубинный голос звучал в них. Подобная разновидность подсознательной «душевной убежденности» — самая отъявленная шлюха наших интересов; она даже не дает себе труда рядиться в маску невинности подобно другой, созданной усилиями разума.

Находились среди аристократов в отрадном количестве и такие, кто вопреки обезличивающему и неблагоприятному воздействию обстановки, в которой они прежде жили, сохранил какую-то связь с реальной жизнью, пусть даже в простейших ее проявлениях и функциях. Я слышал, еще в детстве, о графе, который любил полоть и зачастую тайком пробирался в сад, чтобы удовлетворить свою страсть. О нем мне рассказывали примерно так же, как о заключенной в глухую башню невольнице, которая нет-нет да и запоет от тоскливой доли. Другой такой духовный узник — тоже известный мне понаслышке — любил бывать в хлеву; он даже объяснял почему: ему нравился специфический запах лежалого навоза.

Были и такие, что отводили душу травлей крыс — собаками, разумеется. Иные дробили камни. Единственная положительная черта в духовном облике императора Вильгельма состояла в том, что он пилил дрова. Никчемный недотепа Людовик XVI шаркал напильником. Оба, очевидно, в целях гимнастики. А Ференц Ракоци, например — что вызывает большое к нему уважение, — помимо прочих своих достоинств, был искусный мастер-краснодеревщик.

За то, что, и выйдя из детского возраста, аристократы все так же любили скакать на лошадке, палить из ружья, забавляться игрой «у кого колечко», иными словами — играть на скачках, охотиться и заниматься политикой, они не заслуживают особых похвал. И лишь о природной ценности человека как биологического индивида говорит то обстоятельство, что многие из них — когда их к тому вынудили — действительно стали безупречными кучерами, носильщиками, чернорабочими и даже барменами. К тому же — что отличало их от ci-devant[123] крупных буржуа и средних землевладельцев — бывшие аристократы выполняли свою работу без отвращения, а порою и с той естественной легкостью, которую могло породить чувство превосходства, широта натуры — исконно аристократические свойства характера.

Не имея возможности претендовать на более или менее активную роль в интеллектуальной сфере, они главным образом отличались в так называемой сфере услуг и на транспорте: в переноске грузов, в вождении машин и повозок. Но, насколько я слышал, они безупречно работали и полевыми объездчиками, ночными сторожами, саманщиками, а также пастухами или свинопасами.

Кое-кому может показаться — у меня на это отличный слух, — будто в приведенных строках автор прячет насмешку. Тот, у кого была возможность, как у автора этих строк, сравнить перечисленные профессии с другими, тот знает, какое упорство требуется, чтобы с утра до вечера (а не один-два часа после дождя — на цыганский манер) заготавливать саман, какое знание природы и самообладание необходимы свинопасу, чтобы переносить не только дикий нрав животных, но и палящее солнце, блох, навозных мух, неизбежную грязь и смрад. Потому что соломенная подстилка свиньи не чета коровьей, чей запах в сравнении с ней почти идиллический: подстилка свиньи пахнет отнюдь не парным молоком. Вышеприведенные строки продиктованы уважением.

Некоторые из наших графов достойным всяческой похвалы образом перешагнули через кастовые предрассудки. Правда, они и прежде легче умели поступаться условностями, нежели, скажем, представители финансовой аристократии. Они и тогда смели быть «оригиналами». Можно даже утверждать, что теперь, когда ликвидированы все общественные разграничения, — в период совершенной свободы! — они избрали именно те ремесла, которые были предначертаны им самой природой. О работе, требующей умственной деятельности, они не могли и помышлять. Так почему не пошел в конюхи или дворники ни один из представителей плутократического сословия, ни один из тех тунеядцев, что прежде жили в роскоши?

Не потому ли, что даже теперь всякое стремление, всякая связь со сферой материального, с реальной жизнью была им более чужда, нежели земельной аристократии?

Помнится, еще в первые недели после войны одной близко знакомой мне семье понадобился возчик. Земное и духовное тогда — в некоторых областях — вполне удачно сочеталось. И вот как-то после одного из важных совещаний, направляющих нашу духовную жизнь, я рассказал крупнейшему венгерскому историку современности о просьбе одного нашего общего друга найти возчика. Ученый знал возчика и тут же продиктовал мне нужный адрес. Он назвал имя, носители которого сыграли немалую роль в отечественной истории. Историк, роль в истории — я думал, им руководит профессиональная пристрастность.

— И он справится с этой работой? Предстоит ехать в горы.

— А он сам родом с гор, из Трансильвании. Эти трансильванцы нигде не теряются, и все у них ладится.

— А кто разгрузит?

— Он же. Мне он тоже как-то привозил уголь, и сам перетаскал мешки в подвал.

— Знаете, какая у меня мечта, кем бы мне хотелось стать? Лесничим! — сказал граф, когда мы огибали парк. — Теперь я начинаю понимать столько раз читанное, что венгерский крестьянин в глубине души — аристократ.

— А какое это имеет отношение к лесу?

— Я бы легко освоился.

— Лесничий далеко не крестьянин.

— Мои все были крестьянами.

— Два десятка графов не так далеки от крестьянина, как лесничий.

— Крестьянин или лесничий — совершенно одно и то же.

— Как одинаковы зеленеющие посевы сверху, с самолета; или из окна замка в сорок покоев.

— Вы меня сбиваете с толку. Что же, выходит, и пастухи не крестьяне?

— Ну, а это и подавно звучит так, как если бы вы спросили, относятся ли к крестьянам губернаторы.

— Вижу, вы снова равняете меня с Теди. К сожалению, не могу с вами согласиться. По-моему, каждый, кто живет землей, возделывая ее или разводя скот, в одинаковой мере крестьянин. А поскольку у нас и аристократия живет от земли, то в высшей степени справедливы слова: каждый крестьянин в душе аристократ.

Я считал этот спор беспредметным. Михай Бабич был блестящего ума человек, я и сегодня думаю о нем, как ученик о мэтре. В дискуссии, длившейся между нами года, пока я превращался из ученика в мастерового, мне так и не удалось убедить его в существовании классов. Он тоже унаследовал — и не мог с ним расстаться — мировоззрение своего отца, судьи либерального образа мыслей.

— Отчего же в таком случае не говорят, что каждый аристократ в душе крестьянин? — ограничился я вопросом, стараясь не поддаться раздражению.

Но графа вдруг, противу ожидания, охватил азарт спора.

— С тех пор как стоит мир, и крестьяне и графы жили землей! Благодаря одним другие получали возможность обрабатывать землю! А общее дело связывает! Особенно если длится тысячу лет! А то, что связывает, то и обязывает! (По-французски тут была игра слов.) Разве не так?

— Во-первых, прошу прощения, графы жили не землей, а крестьянами, за счет крестьян. Следовательно, и крестьяне жили за счет обрабатываемой ими земли лишь постольку, поскольку им оставалось что-то от содержания господ, которые сами лично ничего не возделывали. Даже нивы собственного просвещения.

— Потому что были заняты иными делами.

— К примеру?

— Позвольте, но ведь на этой земле, где жило столько разных народов, все-таки именно мы основали родину. Оставьте нам в удел хотя бы прошлое.

И поскольку я отрицательно покачал головой:

— Но ведь и порядок, и знания, и веру все-таки именно наши предки насадили в этих диких степях! Как ни парадоксально это звучит, произносимое на чужом языке, но из нас двоих все же я — и это научно доказуемо — в большей мере истинный мадьяр. Учитывая, что мои предки пришли в этот край вместе с Арпадом, чтобы обрести землю и родину.

И, сняв шляпу, в задумчивости потер двумя пальцами лоб.

— Ваши предки — научно доказуемо — пришли в этот край осенью тысяча семьсот сорок первого года.

— Вы это точно знаете?

— В былое время я весьма основательно изучал прошлое родного края. Тогда прошлое было единственным, что я мог считать своим во всей Венгрии.

Графа осенило.

— Зная, что и будущее ее станет вашим?

— Правильнее сказать, веря. Веря, что оно наше.

— Но вернемся à nos moutons[124], к тому, что я еще могу считать своим. Согласно родословной, мои знаменитые предки еще при святом Иштване[125] отличились достойным упоминания образом на стороне рыцаря Пазманя.

— В наших краях они объявились как расторопные маклеры, чтобы заполучить землю. Довольно простым способом: скупив все окрестные наделы у крестьян и мелких дворян. И — что действительно достойно упоминания — задешево! Оптом скупили и сразу же выложили наличными.

Граф не мог удержаться и сам улыбнулся своему любопытству.

— За сколько?

— К примеру, пусту, где я родился, со всем, что на ней бегает, летает и плавает, — за четыреста форинтов.

— И в самом деле недорого.

— Включая сюда и моих предков. Вот, кстати, лишнее доказательство того, что они жили здесь раньше ваших.

— На этом месте?

— Не знаю, точно ли на этом месте пасли они свои стада, но что где-то в этих краях — вполне вероятно. Этот край — золотая жила для археологов. По свидетельству захоронений, на холмах жили землепашцы из племени медьер[126], а в низинах и долах — кочевники: узы и печенеги. И многие века примитивным укладом. Потому и остались они по большей части пастухами. Один известный антрополог[127], который сравнивал покоящиеся здесь столетиями черепа с теми, чьи обладатели еще и поныне разгуливают в пусте, ощупав мой, — тем же способом, как при определении статей жеребца, — заключил: печенег. Такова моя родословная.

— Да, но этих диких, как их там зовут, все-таки мы, а не кто иной усмирили и цивилизовали.

— Напротив, мы — вас. Предоставив возможность и время.

— Но в таком случае мы защищали вас.

— Когда?

— Господи, ну, разумеется, всякий раз, как защищали страну! — И он чуть изменился в лице.

— А все-таки, когда конкретно вы нас защищали? Впрочем, оставим эту тему. Ведь мы уже достаточно говорили о прошлом!

— Венгерские аристократы, по-вашему, никогда не защищали страну?!

— Насколько мне помнится, никогда.

— Я не ослышался?

— Нет, с сожалением должен отметить. Об этой своей миссии защитников — о так называемом патриотическом долге, что хоть как-то оправдало бы все ваши привилегии и вообще само ваше существование, — вы начисто забывали.

— Нельзя так говорить! Это означало бы, что всякий раз, как на нас нападали, страна гибла.

А вы не знакомы с историей?

— Не шутите! Что ж, выходит, и самой страны не существует?

— Снова начну с извинений. Страна существует, но того, что на вас возлагала история, что вам могло бы служить оправданием — пусть это будут деяния в прошлом, — вот этого действительно не существует. И я со своей стороны вас прошу не шутить: народ как таковой существовал и существует! Народ, брошенный на произвол судьбы, в неслыханных страданиях кое-как выстоял и, насколько хватило его собственных сил, пытался стать нацией.

— С которой у нас нет ничего общего?

— Думаю, что так.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уходить!

— Мавр, который сделал свое дело, никогда не уходит, да и как он мог бы уйти из истории?!

— А нам нет в ней места?

— Вы заняли силой место в стране, но не выполнили своих функций! С самого момента прихода вы стали считать народ чуждым себе — своего рода животным, что ли, — лишь объектом для эксплуатации. Как принято в колониях. Впоследствии это повторила буржуазия. К слову отметим, я излагаю прописные истины.

— И потому венгерский народ не сохранит о нас даже памяти, так вы сказали?

— Вот наказание господне, да какую же память хранить?! Когда нет никаких деяний!

— Разве истории не известно ни одного внушающего симпатии и достойного упоминания венгерского аристократа?

— Множество. Не только внушающих симпатии, но достойных любви и скорби. Ибо те исключительные личности, кого мы имеем в виду, иными словами, те, кто стремился утвердить добро, — все они были одиночками и неизбежно все — люди трагической судьбы. Каждому из них вонзала нож в спину их собственная камарилья, едва только он дерзал вступиться за общее дело.

— К примеру, Зрини?[128]

— Совершенно верно. И еще Франгепан, еще Берчени.

— Или Хуняди?

— Истинная правда.

— Я знаю преимущественно военных. Хотя постойте — Сечени!

— Да. Предан многократно и заколот. Хотя это и не совсем удачный пример: прадед его был крестьянином.

Граф задумался на минуту. Я предупредил его мысли:

— О трансильванцах не говорите. Это особый случай.

— Я не имена отыскиваю. Я ищу причину. Революции и земельные реформы были и во Франции и в Англии. И все-таки аристократия там и по сей день сохранилась! Точно так же, как в Австрии и в Италии.

— Потому что эти страны всегда умели отстоять свою независимость, я ведь упоминал уже. Когда покоряют какую-нибудь страну, правящий класс теряет свои привилегии; более того, он лишается и самого права на существование, пока творчески не воссоздаст себя заново. Это, собственно говоря, простая, но истинная философия истории. Однако оставим мрачные мысли. Они не идут к столь прекрасному пейзажу.

— Я потрясен. И много у вас подобных теорий?

— Что поделаешь, если я не могу быть беззаботным жаворонком, не могу так же радостно взмывать ввысь! Видите? Вон там! Чудно! Если бы я мог так петь — о былой славе отечества!

— И все-таки в чем же причина нашей обреченности?

— В том, что вас не было.

— Как это понять, нас не было?

— Вы были, но так, словно вас и не было вовсе. Вы ничем не обнаруживали своего присутствия, даже если случайно и находились поблизости.

— А просвещение, культура?.. Просвещение все-таки несли мы.

— Я еще раньше хотел затронуть этот вопрос. За последние сто лет вас не было прежде всего в том смысле, что аристократы оставались потрясающе невежественными.

— Что?!

— У одного польско-английского писателя есть незабываемая и правдивая в каждой фразе своей история: слепой ведет корабль через морские мели и рифы. Должно быть, таких же слепцов видел народ — если вообще видел — в тех, кто стоял у кормила страны.

Меня тоже захватил полемический пыл. И я знал, что сам давно уже не столь объективен, как обычно взял себе за правило бывать — до скрупулезности объективным в такого рода спорах, — уверенный в собственной правоте.

Ударило в голову опьянение задора — боевой хмель, воздействие которого подобно алкоголю. Нет, поддаваться ему нельзя, если хочешь сохранить сознание своей правоты.

— Венгерские магнаты не были просвещенными? — удивился граф. — Простите, но роль, которую они играли, свидетельствует о противном.

— Вот именно, играли — как Теди. Кстати, окончательно судить о чем-то можно лишь по результатам.

— Я должен вступиться за Теди, Теди уйму всего знает: он занимался серьезными предметами. Историю хорватской конституции — одной из сложнейших конституций Европы — мало кто из юристов постиг лучше его. Годами он изучал ее — даже когда Хорватия давно уже стала частью Югославии и давно уже лопнул лелеемый им план стать хорватским баном, как прочила Теди мать с момента его рождения, а может, потому и зачала его: она происходила из рода Эрдёди, а все Эрдёди были великими хорватскими националистами.

— И почему не стал баном незадачливый Теди?

— Помешала демагогия! Его соперник в решающий момент заговорил по-хорватски — в Загребе! Правда, он читал свою речь по бумажке, но хорватские епископы и государственные мужи пустили слезу.

— А Теди оставалось засушить на память свою образованность.

— Но все-таки она была у него.

— Я не хочу сейчас обидеть Теди. Но даже просвещенности какого-то слоя общества, чтобы она могла обрести точку опоры и проявить себя действенно, образно говоря, нужны ноги, И не меньше двух: знать место и — время действия. Без них образованность отдельного человека может стать в лучшем случае тщанием кабинетного ученого, а образованность целого класса — причудой, ханжеством, манией.

— Мы знали языки.

— Так ли?

— Разве мы не знали языков?

— Я не хотел бы переходить на личности.

— Да, Теди не знал хорватского.

Он на мгновение запнулся.

— А я венгерского! Но мы знали языки мира.

— Насколько это потребно в конторах букмекеров и в отдельных кабинетах «Chez Maxim»[129].

Он рассмеялся.

— Не отнимайте у меня последних крох уверенности в себе. Истинная, непреходящая основа нашего превосходства именно в том, что мы блестяще знали западные языки и обычаи.

— Мы условились, что каждый парадокс будем раскрывать изнутри. Вы сами предложили известную игру на качелях, когда обе половины доски, установленной в качестве балансира, одинаковой длины.

Он действительно говорил подобное. Но сейчас, вдруг слегка покраснев, возразил:

— Но я не могу примириться с тем, что о нас не останется никакой доброй памяти! В конце концов, плевать мне на потомков! Нужно сказать, что лично мне эта перемена принесла немало здорового. Да! Я люблю людей, занятых каким-либо трудом. Даже сама их манера движений, жестов мне больше по душе, чем движения и жесты людей праздных. Это возвращает мне молодость. Поэтому, и только поэтому… Неужели мы действительно никогда и ничем не были полезны?

— Ну, приведите пример.

— По крайней мере добрые намерения — разве и этого не было? И они не останутся в памяти? Если предположить, хотя бы в порядке исключения, существование благих намерений!

— Невоплотившихся.

— Отчего?

— Их ждал кинжал в спину.

— А хотя бы и загубленные! Разве это их умаляет?

— С точки зрения класса? Даже напротив, все эти трагические судьбы еще более усугубляют его вину.

— И вся соль в невежестве?

— Не только.

— В том, что слепой ведет незрячего?

— Слепые — зрячего. Которого почти ослепили.

— Намеренно?

— Считайте, что подтверждение этому слышите из первых уст. Граф Иштван Бетлен[130], когда ему стал изменять успех, выдал — тогда он уже мог ее выдать — свою тайную политическую концепцию, а именно: что ему удалось помешать наделу крестьян землей. Этот, вне сомнения, хорошо тренированный ум, приведя в действие все свои пружины, выработал следующий тезис, своего рода философию истории. Трианонский мир материально сильнее всего ударил по крупным помещикам. Поскольку именно за счет их интересов — вне пределов новых границ Венгрии — проводилась земельная реформа. Следовательно, восстановление прежних границ в первую очередь в интересах крупных землевладельцев! Стало быть, патриотический долг — сделать их интересы оружием всей нации! Граф отстаивал свои тезисы вполне серьезно. Он даже использовал известную историческую аналогию, труд незаурядного ученого, чья концепция утверждала, будто уже само формирование крупного венгерского землевладения служило общенациональным интересам: ведь только с их помощью удалось разбить турок! Долгое время и Пал Телеки[131] придерживался той же концепции, но затем он отказался от нее, и гораздо раньше своего земляка.

— Отчего?

— Не люблю язвить попусту, даже если история на моей стороне и готова помочь мне своими шутовскими ухмылками. Наверное, в какой-то светлый момент его вдруг осенило, что ведь крупный землевладелец не воевал с турками. Не защищал народ. (Более того, еще пуще терзал, взимая двойной оброк в пользу турецких поработителей.) Не говоря уже о роли того же землевладельца в более поздние времена. Я затронул эту тему исключительно лишь в пояснение мысли, что доброе намерение, само по себе взятое, столь же мало значит, что и острый ум. Ведь любой острый ум, если его не направить как должно, может обернуться безумием. И всякий общественный класс на арене истории выступает только как единое целое, история может взвешивать и определять его ценность только так.

— А мы оказались сверх меры легковесными?

— Особенно в последнее время.

— И веса — ни грамма?

— Вот моя ладонь. Кладите сюда, коль угодно, я взвешу заново.

— Одним словом, нас как и не было; так скоро стирается след.

— И за это, как ни странно, вы могли бы еще быть благодарны.

Он вновь рассмеялся, но чуть раздраженно.

— Когда у меня отобрали землю, это не заставило меня так задуматься, как ваши слова.

— Я говорил не от своего имени.

— Что не меняет сути: я обчищен до нитки.

— Очень соболезную вам лично, как человеку.

— Вы соболезнуете. А я испытываю боль.

— А между тем сказанное могло бы служить бальзамом.

— Мне? В каком смысле?

— Что в применении к вам не было допущено несправедливости.

— Когда?

— Когда вас лишали владений.

Он задумался, посмотрел на меня.

— Потому что я не по праву владел ими? Из нас двоих устами одного вещает не иначе как сам Люцифер. Только не знаю чьими.

Затем после долгой паузы:

— Это тяжкий крест — чувствовать себя одиноким. А я всегда был одинок. И повторяю: для меня подлинное облегчение — бывать среди крестьян. Я могу говорить с ними о прошлом, о своих сыновьях. Сердце мое становится легким, словно камень, опущенный в воду. В море воды! Должно быть, отрадное чувство — сознавать себя одним из множества, быть причастным к нации.

— Признаться, кого я еще недосчитываю среди венгерских аристократов? Симпатичных чудаков, безумцев, перед которыми можно было бы преклоняться. Вроде князя Мышкина. Которыми полна зарубежная литература.

— Я знаю одного такого. Даже сами аристократы считали его кем-то не от мира сего. Баттяни-Штратман.

— Что же он делал?

— Его хобби были глаза. Он обучался на окулиста. Даже получил университетский диплом.

— Что же в этом ненормального?

— Только представьте, в собственном замке он устроил операционную.

— И в этом я не вижу ничего ненормального.

— Даже больных принимал — бесплатно, конечно; вначале, разумеется, только собственных слуг. А затем всех и каждого, кто обращался к нему. Более того, самолично обходил своих пациентов.

— Это в высшей степени разумно.

— Баттяни вообще слыли чудаками. Даже «красавец Лойзи». Тот, что добровольно пошел на казнь.

— Он тоже жаждал разумного, для своего класса в том числе. Впрочем, и я слыхал об одном Баттяни. Он состоял в дружбе с Кропоткиным, увлекался Толстым. Его звали Эрвином. Он тоже был заколот, и тоже ударом из-за угла! Свои имения он пытался преобразовать в некую утопическую земельную общину. Хотел разделить судьбу своих крестьян.

— Я уже спрашивал, что испытывает человек, сознающий свою слитность с нацией.

— А я умышленно не ответил вам. Не знаю.

— Разве у вас нет такого чувства? Или вы не ощущаете в нем необходимости?

— У меня еще нет нации.

— Нет венгерской нации?

— Пока еще нет; ведь я уже касался этой темы.

— И по нашей вине, конечно?

— Во всяком случае, по вашей вине она погибла. Но не будем повторяться.

— Да, не стоит!

Но он все же вернулся к этой теме некоторое время спустя; не смог удержаться. Устало и медленно переставляя ноги, как рабочая лошадь, он вдруг вскинул голову, словно его осенила спасительная идея. Даже глаза у него заблестели.

— Доводилось ли вам слышать историю рубашки «красавца Лойзи»?

Имя Баттяни только сейчас попало в мыслительный автомат моего собеседника и запустило его. Автомат извлек из недр своей памяти необычный случай. Я раздумывал, к чему граф припомнил эту историю.

Я не ответил. Только кивнул головой.

Но кивка ему было мало.

— Известна ли вам в подробностях дальнейшая судьба этой рубашки?

— Какого рода подробностях?

Речь шла о той рубашке, в которой глава первого венгерского полномочного правительства[132] стал под пули солдат, приводивших в исполнение смертный приговор. Известный, помимо прочего, редкостной красотой, граф, как истый денди своего времени, ежедневно менял костюм — и продуманно, в соответствии с обстоятельствами. В утро казни он надел рубашку из сурового румбургского холста, какие надевали на покойников.

Эту рубашку — с запекшейся кровью на ней — графская семья хранила как реликвию в своем знаменитом мезёфёльдском замке. Она, аккуратно разостланная, одна занимала верхний ящик большого комода. О рубашке знали не только слуги — тех она повергала в дрожь, — посторонним ее тоже показывали.

Бури войны и из этого замка повымели все мало-мальски пригодные вещи и мебель, содрали даже паркет с полов.

Однако семья довольно скоро вернулась обратно, и служащие, остававшиеся все это время на месте, стали обходить округу, чтобы вернуть хоть часть разбредшегося по разным дворам имущества. Это было непросто. Вещи не раз меняли хозяев, а зачастую и внешний облик.

Рубашку заприметил в пусте, в дальней деревне, сам — глазастый черт! — бывший управляющий имением.

В поле, одетой на батрачке!

Женщина работала в ней: копала, поскольку стояли первые недели весны.

Я намеренно позволил графу пересказать эту известную по всей округе историю. Он изложил ее, как и все, до момента обнаружения рубахи; в этом месте возмущение обычно прерывало слова рассказчика. Вот и граф — остановился и посмотрел на меня: как, дескать, я восприму эту историю?

— А меж тем существует и продолжение, — отозвался я.

— Продолжение? — переспросил он с ударением, означавшим: а разве этого мало?

Черной неблагодарности.

Бесполезности всяческого самопожертвования.

Бессмысленности хода истории.

— Рубашка была выстирана.

— Потому что та кровь пятнала ее?

— Рубашка была выстирана, а дырки, пробитые пулей, заштопаны.

— Воздали почести!

Теперь у меня достало больше терпения.

— На свой лад та женщина оказала почести рубашке. И если Лайош Баттяни был тем человеком, каким представляет его себе моя признательная память, эта женщина в принципе поступила согласно его взглядам на жизнь, в соответствии с его идеями.

Ответом мне были горько поджатые губы да грустный взгляд. Так что слово оставалось за мной:

— Лайош Баттяни отдал жизнь за народ, а значит, косвенно, и за эту женщину. Желая того или не желая! Если бы после смерти он мог выразить свою волю, я думаю, пожертвовав своей кровью, он не колеблясь отдал бы и рубашку — и, вполне возможно, именно этой самой женщине. И такая последовательность заслуживает особенного уважения в моих глазах.

— Жаль, что вы столь пристрастны. Как только заходит речь о народе, конец свободному парению вашего духа! Да, именно так! Я чувствую его… скованность.

Он употребил выражение, которое одновременно можно было перевести и как «ограниченность».

— Это вы пристрастны! Как только речь заходит о подлинном долге, о вполне реальных ответных обязательствах, то есть о живой связи с народом, или, короче, о самом народе.

— Не хотите ли вы сказать, что идти на казнь было долгом Лайоша Баттяни? Что он мог бы желать своей смерти?

— Было бы жестоко утверждать подобное в отношении человека, который просто погиб. Но есть призвания, или — выражаясь не столь возвышенно — профессии, практика которых предполагает и такую возможность: гибель. Эта сторона профессии выступает особенно наглядно, когда приходит момент исполнения долга. Вам понятна моя мысль? — Лайош Баттяни потому и стал героем, что не покинул свой пост, исполняя долг. Его предков когда-то именно для выполнения подобных задач призвала нация. И должность, и вознаграждение за нее передавались по наследству. Тот, кому в качестве наследника передавался доход, должен был принять на себя и выполнение обязательств. Лайош Баттяни поступил с инстинктивной честностью, приняв на себя исполнение долга. Поэтому его смерть — трагедия, боль всей нации. Толпы других уклонялись от выполнения долга, просто не думали о нем; их инстинкт проявлял себя скверно, вернее, эгоистически. И если личности такого рода умирали, это являлось сугубо их частным делом.

— Незадача, — сказал он.

— Вот именно. И это еще довольно мягкое выражение.

— Наилучший исход?

— Конечно. Ведь и в новейшие времена мы были свидетелями отвратительного пренебрежения долгом. Большие или малые народы целыми легионами нанимали таких людей, в обязанность которых входило лишь одно: при случае с честью исполнить свой долг. Их, как правило, ставили во главе государств, наделяли огромными полномочиями; стоило им появиться — и все вставали, потому как гремел национальный гимн или «тамтам» племени. А в ответственный момент они точно так же прятали головы, как и простые смертные. Более того, опережая простых смертных; заранее, еще ничем не проявив себя, они уверовали, что ценны сами по себе, как личности. Представьте себе, что некая человеческая общность столетиями платит кому-то, готовя его к исполнению определенной функции, а в ответ не получает ничего, хотя и вправе ждать компенсации. Вместо выполнения долга — бесконечные споры, пререкания.

— Представляю.

Он сглотнул комок и кивнул; но не в знак согласия, а как бы показывая всем своим видом: «Ну что же, я и это вынужден был выслушать до конца».

— Лайош Баттяни был моим прадедом, — выдал дополнительную порцию автомат.

После чего граф надолго замолк, удрученный. Потом, как человек, проглотивший что-то, пусть даже горькое:

— Я рад, что случай свел нас с разных полюсов. Случай, ну и политические обстоятельства, естественно. Но я верно вас понял? Если бы эти политические обстоятельства сложились так, как полагали женщины, то есть в нашу пользу, вы неизменно занимали бы позицию против нас, на прежнем отдалении?

— Вы поняли меня совершенно верно.

— Возможно, ваши суждения тогда были бы еще суровее?

— Возможно.

— Потому что не было и нет прощения?

— Потому что не связывал бы рыцарский долг щадить поверженного.

— Мне казалось, между нами возникли флюиды определенного взаимопонимания. Взаимного расположения. Такого рода рыцарство в основе своей — чувство всецело дворянское: понимание долга.

— Очень и очень даже крестьянское.

— Премного благодарен. Я стал еще более одиноким.

И в своей замкнутости он до самого дома больше не проронил ни единого слова.

Да и у меня пропало желание поддерживать беседу. С кем сражаться? С тенями, с призраками? Утомительная и не сулящая лавров борьба.

Я сожалел об инциденте. К счастью, дом был уже рядом, и граф моментально преобразился в гостеприимного хозяина.

У края бурой лужи он жестом гофмейстера предложил мне первым ступить на обломки кирпича, а когда я отклонил его приглашение, сам прошел вперед с естественностью, свойственной королям, и, видя, как неуверенно я шагаю, протянул мне руку помощи.

Мы основательно припозднились. Но дамы, приготовив обед, с пользой употребили оставшееся время.

Я едва узнал кухню. Шкафы, правда, повернули всего лишь на каких-нибудь пол-оборота, но плита исчезла начисто, как по мановению жезла. Больших пиршественных залов не существовало даже в эпоху Людовика XV. Теперь передо мною была уютная столовая в стиле барокко, где мебель той эпохи — с улыбкой, но с улыбкой серьезной и церемонной — как бы выполняла по просьбе хозяев несколько чуждую ей, временную роль. На подлокотниках большой молитвенной скамьи ждали своей очереди блюда с салатом и клубникой, на ступени для колен — кувшин с водой. На подоконнике — цветы, у княгини — кружевной воротник и лорнет с перламутровой ручкой, у мальчика руки-ноги отскоблены докрасна.

Я выставил бутылки с вином, попросив перелить его, потому как бутылки мне предстояло отнести обратно.

А стол! Выдвинут на середину помещения, застелен белой скатертью. Посреди стола — тоже цветы, не полевые, садовые. Одной из парадоксальных особенностей этой войны было то, что мародеры и спекулянты чуть ли не одинаково презрительным жестом отмахнулись от серебра. Так что среди тарелок было разложено несметное количество тяжелых предметов и — чтобы быть точным — в том же сложном порядке, как во времена оны: двадцатью годами раньше и этажом выше, когда к ним удостоил притронуться кронпринц одной великой державы. Точно так же обстояло дело и с бокалами для питья. С той все же разницей, что среди них — аристократов — затесалось несколько крестьянских кружек. Равно как и среди выстроившихся вокруг стола графских стульев скромно приткнулось несколько нечистопородных.

На верхнем конце стола восседала княгиня, справа от княгини — я, напротив меня — граф. Мы подождали, пока княгиня, прикрыв глаза, прошелестела молитву, а затем, подняв веки, чуть заметным кивком дала понять, что можно приступать к трапезе, и сама взялась за ручку поставленной перед нею чашки.

Суп мы ели из чашек. Он был приготовлен по-венгерски, но, помимо привычных ароматов и специй, был в нем еще какой-то очень приятный привкус.

— Великолепно! — обратился ко мне граф. — Вы чувствуете?

— Что это?

Он ответил, сопроводив свои слова высокомерным движением головы; сказано это было как нечто само собой разумеющееся, а главное, такой английской скороговоркой, что я — не будучи сведущ в редкостных английских пряностях — не разобрал названия.

— Брэдфорды прислали, — вмешалась молодая графиня.

— Ноттингэмы, — поправила ее секретарша.

У этой семьи действительно были обширные родственные связи, в том числе довольно тесные и с английской аристократией, — и выяснилось это как-то между прочим, при обсуждении супа. По странному стечению обстоятельств именно через какую-то английскую ветвь семья состояла в родстве и с кестхейским князем. Тот взял в жены девицу из рода Гамильтонов, которая в свою очередь доводилась кузиной матери нашей княгини, дочери лорда Эдинбурга. Я засчитал очко в пользу графа, что он прежде ни словом не обмолвился о своем знатном родстве.

— Ноттингэмы прислали не суповой концентрат, а сухой пудинг.

— Милочка, пудинг прислали отнюдь не они, а Шеффилды. Их зять. Как бишь его зовут?

Автор не силен в генеалогических переплетениях английских аристократических родов. И поскольку не может столь поспешно восполнить этот пробел, то, опираясь на сведения, почерпнутые некогда на уроках географии в гимназии, здесь, в тексте, заменяет подлинные аристократические фамилии наименованиями английских городов.

Новое расположение мебели, уютная обстановка в стиле барокко, воссоздание былых времен, панъевропейская ретроспектива — все это поначалу даже на мух повлияло несколько сдерживающе, что ли… Число их не убавилось, более того, любопытство привлекло сюда новые армады хищных тварей. Но пока что они описывали гигантские черные круги высоко над нами, словно ежесекундно готовые спикировать штурмовые бомбардировщики.

— Их зять Плимут, а племянница Портсмут, поэтому ты их путаешь!

Еще одно очко в пользу графа! Он нашел мой взгляд, и в его снисходительной улыбке было: ну, что вы скажете на всю эту абракадабру? И граф поднес ко рту чашку.

Из зловеще кружащих под потолком черных эскадрилий и раньше нет-нет да и пикировал вниз тот или иной бомбардировщик, заложив дерзкий крутой вираж. Но то, что случилось в этот момент, определенно можно было причислить к высшему пилотажу даже с точки зрения человека, хорошо знакомого с повадками этих стервятников. Граф делал глоток, когда одна из мух на бреющем полете врезалась в бульон у самых его губ. И граф втянул эту муху.

Я осознал случившееся в следующий момент, когда он правой рукой спокойно отстранил чашку, а двумя пальцами левой точно так же спокойно — я бы даже сказал, жестом, не лишенным изящества, — без тени стеснения вынул муху изо рта, водворил ее на край блюдечка. Затем, по-прежнему невозмутимо, дохлебал из чашки остаток бульона. Даже не обратив внимания, что муха улетела.

Я чуть не вскрикнул, потом меня едва не стошнило. Леопард набросился на ребенка-туземца — такую ассоциацию чувств вызвала во мне крошечная хищница; моя сопротивляемость этой каре божией нашего отечества была сломлена в считанные минуты. Но граф казался цивилизованным путешественником в пекле Африки.

Итак, мы продолжали обед; ел и я — несмотря на вкусную еду, на приветливые слова — в настроении, напоминающем те времена, когда в подвале мы поднимали головы, заслыша вой доподлинных бомбардировщиков. Даже румяную корочку теста с жареного цыпленка я снимал с инстинктивной опаской — нет ли там мухи. Потому что мухи были всюду. В уксусе салата, в картошке жаркого, в соке клубники; и едва успели налить вино в бокалы, как мухи, конечно же, плавали и там; даже в солонке они купались, как воробьи в пыли.

Но тут нечто постороннее отвлекло от них наше внимание.

Подали сладкое на десерт — известный сорт печенья, которое можно и допускается есть и руками и вилкой, в зависимости от того, к какому столу оно подано, и которое, подобно надежному научному тесту, определяет, кто из сидящих за столом к какому общественному слою относится. Его подавали на безупречно сохранившихся — без единой трещинки — новых тарелочках и с новой партией серебра.

Каждое блюдо первой отведывала княгиня, этот неписаный закон этикета я успел усвоить. Все уже держали в руках вилки, но… на сей раз приборы надолго замерли в воздухе. Потому что княгиня не опускала своей дирижерской палочки.

Так как она услышала звук. Она, глухая! Какое-то отдаленное, невнятное урчание, которое даже мы смогли отличить от жужжания мух только благодаря ее предупреждению.

Это была машина. И даже не одна. Две.

Вне всякого сомнения, они направлялись сюда.

По тому, как застыли в воздухе вилки, я почувствовал, что все присутствующие, должно быть, испытывают какое-то волнение. Наступила напряженная тишина, как в кино, когда громкая, тревожная музыка, достигнув кульминации, вдруг смолкает и немая тишина еще больше подчеркивается шелестом киноленты.

Мы, все шестеро, окаменели вокруг стола.

И если бы эту сцену действительно готовили для кино, можно было бы подсказать режиссеру удачную идею: через жест, манеру держать вилку выразить душевное состояние сидящих за столом людей. Потому что каждый застыл в своей, не похожей на других позе.

О княгине, с того момента как я вошел, у меня оставалось впечатление, что она живет в постоянном страхе, скованная предчувствием ужасов. Нежная китайская принцесса «Книги песен» среди диких гуннов, которые ко всему прочему затеяли еще теперь какие-то внутренние распри. Но вот она все же опустила вилку, коснулась печенья, отделила от него кусочек. Вспомнила, очевидно, что до нее никто не приступит к трапезе. Но есть она не могла, только смотрела горящими глазами угодившей в тенета птицы на кусочек печенья, словно ждала от него пророчества.

Нервы графа были закалены в военных походах. Он ел, сидя прямо, и походил на офицера, который под ураганным огнем обходит вверенные ему позиции.

Напряженное, мучительное ожидание длилось не меньше минуты.

— Опять всего лишь к этим приехали, — нарушила молчание графиня, подчеркнуто выделив интонацией «всего лишь» и «к этим».

Только человек, занимающийся физическим трудом, мог инстинктивно так зажать в кулаке вилку, держа ее зубьями кверху, как это делала сейчас секретарша: и выжидательно, и словно бы изготовившись к обороне.

— Иначе были бы уже здесь! — через некоторое время вновь прервала паузу молодая графиня с тем облегчением в голосе, когда неясно, себя ли мы желаем успокоить или окружающих.

Мальчик не скрывал желания поскорее разделаться с едой. Как вообще все мальчики, обедающие вместе со взрослыми. Он сказал:

— И еще понаедут. Из Будапешта. Здесь будет съезд. Я тоже пойду взглянуть на марки машин. Там потрясающие иностранные машины!

До Венгрии добрый десяток лет не доходили шикарные западные автомашины. В ту пору они появились снова — понавыдуманные за десять лет чудеса автомобильной техники. И так потрясли воображение детей, а также карьеристов, что казалось, будто машин иностранных марок стало по меньшей мере во сто раз больше. Среди повозок, запряженных животными — отнюдь не тягловыми, и тележек, подталкиваемых людьми, эти машины так часто проносились мимо, точно (по ехидному крылатому выражению тех лет) Венгрия разбила Америку и теперь американцы платили контрибуцию роскошными автомобилями.

На упомянутый съезд собирались делегаты — о них мы все до мельчайших подробностей узнали от шустрого мальчугана. Основатель движения бойскаутов проявил безошибочное чутье, когда предположил наиболее развитую наблюдательность у ребятни в коротких штанишках.

Еще две недели назад прошла аналогичная общевенгерская конференция. Сейчас ее продолжали краевые отделения.

— Можно надеяться, уж теперь-то они разрешат сию эпохальную проблему, — сказала молодая графиня.

В ее сарказме я впервые почувствовал плебейскую озлобленность. Темой двухдневных и, как правило, непрерывных заседаний было осовременивание текста эстрадных и танцевальных песен. Мелодию следует оставить, все люди и сегодня танцуют под те же ритмы, но текст — типичное проявление буржуазной деградации — надлежит переделать.

— Вы знаете это? Возможно, слыхали по радио…

И чтобы снять последнюю тень напряженности, принялась вполголоса напевать на мотив известного танго:

Заключительная строка сулила что-то вроде радостей новой жизни.

— Готовится еще один шлягер — о погонщике волов.

— Эстрадная песенка?

— Румба.

Я с уважением отношусь ко всякому начинанию, если оно продиктовано желанием что-то дать народу, массам. Слов нет, издеваться над подобного рода безвкусицей — тема благодатная, но это никак не способствует решению вопроса. Что же теперь, пролетариям нельзя танцевать танго? Погонщикам волов не петь шлягеры? Им, что же, на веки вечные заказано все, кроме мужицкого чардаша? Но это не что иное, как лишение прав, и, значит, столь высокомерная точка зрения еще более достойна иронии. Ну, а если они все-таки танцуют танго, где взять соответствующие ритму слова? Я не предполагал, что участники конференции с ходу разрешат этот вопрос — уже по одному тому признаку, что решать его сюда, в гущу народную, они прикатили на машинах, — но самую проблему я считал весьма серьезной. Капля яда, скрытая в словах графини, всколыхнула во мне море горечи. Меня не смешит, что рано или поздно сталеваров на холсте и в бронзе будет больше, чем в жизни. (Из-за выигрышности их облика — с рабочей штангой, подобно Нептуну с трезубцем.)

Без обиняков говоря, я придерживаюсь того мнения, что пламенная страсть — буде таковая существует — по праву должна прийтись именно на долю мартеновцев, только что отошедших от раскаленной печи, а там уж их личное дело решать, нужна она им или нет.

— Так пойдите растолкуйте им все это вашим блестящим стилем.

— Я подумаю.

Но подумал я о другом. Напряжение, казалось, вибрировало в воздухе. С каким бы «обезболиванием» ни проходил этот «переход на новый путь» — как раньше выразился граф, — больше они не желали о нем и слышать.

— Если вы сочтете мой вопрос бестактным, прошу вас, опустите ответ. То, что претерпели вы, и то, что произошло здесь с целым классом землевладельцев, в основном можно было предвидеть. В том числе и ваше теперешнее положение. Так почему же вы пассивно дожидались свершения событий, почему не стронулись с места?

— Вы хотите сказать, почему мы не бежали?

— Особенно в ту пору, когда это еще можно было проделать с комфортом.

Граф не успел ответить, в разговор вмешалась княгиня:

— А вы достаточно отложили для Матильды?

— Сегодня не наша очередь.

— Нет, наша.

— Там хватит еды.

— А если она принесет судки?

Речь шла о какой-то родственнице, которая, на манер бедных студентов прежних времен, постоянно, вернее, только по воскресеньям, питалась у разных людей.

— Во-первых, мы не стронулись с места оттого, — обстоятельно продумав ответ, начал граф, — что у меня был высший балл по стратегии. Даже более того, я сам преподавал стратегию.

— И по канонам этой стратегии сюда должны были прийти англосаксы.

— Вот именно. Сию азбучную истину можно высчитать с точностью до ста — двухсот километров. Мы были уверены, что союзники встретятся у Тисы.

— А русские перечеркнули ваши расчеты.

— Своей артиллерией. Как свидетельствует история, в этом они всегда показывали себя молодцами. Еще Петр Великий выигрывал сражения пушками. Скрытно сосредоточить огневые средства и, получив преимущество, ударить туда, где противник меньше всего ожидает.

— А когда стало ясно, куда ветер дует?

— Нельзя было удержаться, чтобы, наблюдая за событиями в перспективе, — а ничто не дает более наглядной перспективы, чем карта, — не потирать руки от удовольствия. Как суетились немцы! А Хорти!

— Ну, а когда началось повальное бегство? Ветеринаров, страхагентов, управляющих имениями, священников…

— Пардон. Священники — нет. Я не знаю ни одного бежавшего священника.

— Вношу поправку: управляющие имениями, судьи, да, пожалуй, и мелкие служащие. В Алшо-Эмшеде даже цирюльник полагал, что он подвергается «страшной опасности», поскольку он ходил в замок брить господ.

— Их поведение всецело зависело от душевной настроенности. А человеку иной раз довольно самого малого, чтобы успокоиться. Мы получили журнал из-за границы. Там был снимок: английский министр иностранных дел стоит рука об руку со своим советским коллегой. Многие сделали из этого далеко идущий вывод, что, как бы это сказать…

— Что революция откажется от раздела земли?

Граф рассмеялся: почти так!

— Теди, к примеру, почему не бежал?

— Художественная коллекция. В бронированном подвале!

— А у него осталось что-нибудь?

Поговаривали, будто Гойю из его коллекции в прошлом году внесли в каталог одного из нью-йоркских музеев.

— Ничего не осталось, даже простенькой репродукции.

— Ведь у него хранились четыре картины Гойи?

— Картин только две и два рисунка.

— А остальное?

— В основном голландцы.

— И все забрали сразу?

— Сначала только Гойю. Эти картины были широко известны.

— Кто забрал?

Граф ограничился паузой. Писатель последует его примеру. Теперь уже никто не помнил, какой музей изготовил ту бумажную липу с печатью в ладонь, по которой тогдашний хранитель замка дядюшка Мезеи выдал из рухляди, загромождавшей коридоры, именно то, что просили. Даже если бы ему принесли рецепт безымянной клиники и потребовали соответствующим тоном и достаточно напористо, он и тогда выдал бы все, что перечислено в бумаге. Некий видный — и дальновидный — заправила одной из наших крупных буржуазных партий якобы таким образом обеспечил себе благосостояние после отхода от общественной деятельности на заграничный покой. Хотя на те ценности, что углядели таким вот путем в венгерских замках глаза, зорко видевшие даже в смутные времена, можно было бы учредить солидный резервный фонд и обеспечить пенсией всех всплывших на минуту и вновь канувших в забвение общественных деятелей.

После обеда подали не кофе — сказали, кофе в доме нет, — а чай.

— Как у русских.

Я похвалил. Чай был отменный.

— Это от графа Саутгемптона.

— Что прислал граф Саутгемптон?

— Полфунта чая.

— И больше ничего?

— Просил принять как рождественское поздравление!

— Это меняет дело.

— Матильда идет!

— Как Матильда?

— Да-да, это она.

Окна кухни — как я уже упоминал — смотрели не в парк, а непосредственно в поле. Выжженная зноем степь открывала глазу простор на многие километры. По ней — очень далеко — двигалась едва заметная серая точка.

— Только Матильда, и никто другой, ходит вот так, напрямик, не признавая дороги.

— Никак не может усвоить, что существуют дороги для пешеходов!

С меня довольно было картин этого призрачного мира, этих туманных миражей. Нос мой воспринимал запахи вполне земные, с нёбом вступали в соприкосновение самые реальные вкусовые ощущения; мои органы чувств регистрировали факты. Тем абсурднее казались мне все эти выморочные фигуры, и сама эта призрачная ситуация становилась все более тягостной.

Материализованное из небытия несуразное положение начало утомлять, постепенно одурманивать меня.

На столе было полно крошек. Эскадрильи бомбардировщиков из-под потолка снизились до самой скатерти, не нарушая своих зловещих порядков, все такими же густыми тучами. К тому же дома меня ждали дела, я и на этот день назначил себе урок из перевода. Кроме того, я обещал занести бутылки. И — я не в силах сейчас отрицать еще одну причину, хотя в то время я всячески старался не допустить ее до своего сознания.

Кто из школяров пусты — на ногах еще яловые сапоги, но в голове уже чарующие песенные напевы Вёрёшмарти и Кишфалуди, — кто не засматривался на прямую и стройную, как амазонка, деву, с лицом, повернутым к ветру, под вуалью, трепещущей вслед, когда она верхом или в карете четверкой проносилась мимо него по малолюдной дороге отчего края. Маргаритой или Матильдой звали ту, что иногда пролетала по дороге мимо нашей пусты — сперва окруженная кольцом воспитателей, а после, видимо, кавалеров.

— О, это характер! Матильду вам надобно видеть всенепременно! Именно вам! Она, можно сказать, просится на перо! — в один голос принялись меня заверять и графиня и секретарша, наконец хоть в чем-то придя к единодушному мнению.

Я с беспокойством всматривался вдаль, где какое-то существо, не крупнее кузнечика, само того не ведая, двигалось прямо на мое перо.

— Какая же это Матильда? — спросил я несколько неестественным голосом, опасаясь разрушить свои воспоминания.

Та самая Матильда, обручение которой с лордом Галифаксом не состоялось оттого, что на свадьбу будущего герцога Дублинского ее пригласили второй свидетельницей, после графинь Оксфорд; и ее будущий свекор не возражал против столь вопиющего попрания иерархических прав, даже более того, выказал намерение склонить ее к уступке, хотя этот несостоявшийся свекор прекрасно знал, что, будь сии дамы хоть тысячу раз графинями Оксфорд, это ничуть не меняло дела, поскольку ее бабка по матери была Редеи, то есть состояла в родстве с королевским домом Ганноверов, и, значит, буде Матильда пожелает, она «по первому докладу» может быть принята самой королевой английской.

Я почтительно наклонил голову, потому что понял все — из этого длинного периода — о духовном облике Матильды, за исключением загадочного «по первому докладу». Но не счел существенным выяснять эту формулу этикета.

— Родственная вам душа! — сказал граф, оборотившись ко мне. — Придает большое значение языку! Точности выражений.

Раздался смех.

Матильда вышла замуж в Венгрии. За барона всего лишь. Хотя сама она была графиней. На языке простых венгров дочерей графа называли не барышнями-графинями, а контессами. По аналогии дочерей барона многие совершенно необоснованно стали называть баронессами. Матильда от своего мужа барона зачала и произвела на свет четырех дочерей. Со всевозрастающим раздражением терпела она, пока могла терпеть, слыша, как ее дочерей по невежеству, — о, это невежество! — посмотрел на меня граф, — величают баронессами, тогда как ее, и совершенно правильно, титуловали контессой. В конце концов — дети тогда уже подросли — Матильда стала немедленно увольнять прислугу, допускавшую иерархическую ошибку, а собеседника в таких случаях она попросту оставляла одного, даже если это случалось в ее гостиной. Правильно следовало называть: младшая баронесса.

По мнению общества, мне следовало дождаться Матильды еще и потому, что она, как и Теди, не менее диковинное насекомое, увековеченное в куске янтаря! Но полярное ему по качествам.

Поначалу ее тоже поддерживали горничные и дворовые. Ведь она в свое время была щедра, даже расточительна. Так что многие стремились ее отблагодарить, и она могла бы не знать житейских забот до конца дней своих. Но Матильда допустила просчет.

Она полагала: те услуги, которые она в течение всей жизни получала и теперь получает от своих слуг, ей положены по праву.

Теди придерживался того же мнения. Но его спасало врожденное чувство дипломатии. Обезоруживающая манера просить и вежливо благодарить за все подносимое с церемонностью посла. Как бы до смешного малой ни выглядела эта благодарность в сравнении с тем, что он получал. Между Теди и миром трудовых людей все-таки сохранялась взаимосвязь. А люди эти, судя по всему, вели себя в высшей степени по-рыцарски.

Матильда же, как и вообще все женщины аристократического круга, жила в полной изоляции от реального мира. В свое время ее не обучили правильному (применительно к ситуации) употреблению слова «спасибо». Горничную свою за услуги она награждала в лучшем случае королевским кивком. Ждала, чтобы та угадывала ее желания. И хмурила брови, топала ногами в том случае, если желания свои ей приходилось формулировать словами.

После общественного переворота эта — понимаемая отнюдь не в переносном смысле слова — невоспитанность баронессы навлекла на нее беду.

— И она ни за что не благодарила? — спросил я, глядя из окна на серое движущееся пятно, которое уже выросло до размеров воробья.

— Как же, благодарила неукоснительно! Только не так, как следовало. Уязвленно, холодно, свысока — один бог знает как! А ведь в столь щепетильном положении форма — это крайне важно.

— При соприкосновении двух классов? Важнее, чем во взаимоотношениях двух великих держав.

В зубчатом колесе, которое соединяло Матильду с реальным миром, не хватало, образно говоря, какого-то одного зубца. И этого оказалось достаточным, чтобы вывести из строя весь механизм, ну и, естественно, с препротивным скрежетом.

— Вы даже не представляете, сколь обостренно чувствительным может быть иногда простой народ.

— Пытаюсь представить.

Матильду в конце концов турнула прочь даже самая преданная ей горничная.

Баронесса обходила дома друзей и родственников не только ради того, чтобы откушать — едой Матильде всегда удавалось как-то разжиться, — а ради восстановления утраченного равновесия. «Дабы излить душу!» Зубчатое колесо «не срабатывало»; она всячески обвиняла в небрежении к службе именно тех, от кого непосредственно, из рук в руки, получала еду, одежду, топливо, экипаж. «Нимало не задумываясь, что и они в свою очередь должны где-то все это доставать!» — с улыбкой добавил граф.

Даже известен случай, когда она собралась было писать жалобу новым властям на своих бывших слуг. Что они-де не пекутся о ней, хотя она наняла их… двадцать лет назад! С трудом удалось отговорить ее. Во время своих слезных истерик она проклинала весь неблагодарный род человеческий в целом, а венгров в отдельности, как самых неблагодарных, и уж совсем особо — неблагодарнейшее на свете отребье — этих, из Эсёда. (Там находился ее знаменитый замок в мавританском стиле.)

— До известной степени я ее понимаю, — неожиданно вмешалась секретарша. — Почему бы, собственно, ей не настаивать на владении тем, чем она владела по праву, получив это как наследство?

Нависла пауза.

Особого рода пауза, за которой угадывалось сдержанное порицание, осуждение рода человеческого. Уже одно это вынудило меня заговорить.

— По-моему, незаконно приобретенное нельзя унаследовать по праву.

Граф пытливо взглянул на меня:

— А вы сами ничего не унаследовали?

— Уйму. Но только утварь.

— И старинную тоже?

— Кнутовища, арканы. Ну, и чудесную пенковую трубку с серебряной крышкой, выгравированным львом и датой под ним: тысяча семьсот.

— А если бы вы унаследовали хутор?

— Унаследовать орудия труда, то есть нечто неотъемлемое от профессиональной деятельности, — это совсем иное. Наследовать же средства эксплуатации — противоестественно, противно самому духу законов, поскольку такое наследование ущемляет интересы других людей.

Граф долго смотрел в одну точку.

— Вы следите за моей мыслью?

— Нет, — признался он откровенно. — Меня она не зажигает.

У меня тоже не оставалось ни энтузиазма, ни времени на подробные объяснения. Движущееся издалека существо величиной с воробья тем временем выросло до голубя, потом стало с дрофу. Затем оно приобрело человеческие очертания, но даже, когда гостья перебиралась по кирпичам через бурую лужу, еще не ясно было, женщина перед нами или мужчина.

Матильда приближалась неотвратимо. Вблизи она выглядела так, словно добрый боженька сотворил ее в назидание всем высокомерным девицам — вот, мол, какое наказание ждет вас в аду.

Ноги обуты в мужские башмаки — сейчас, в засуху, со следами наверняка еще весенней грязи; непромокаемая куртка перехвачена в талии красной тесемкой; очки с толстыми, выпуклыми, как лупы, стеклами — одно треснувшее посередине. Пучок волос — должно быть, подоткнутая коса, — как пакля, которой механики вытирают руки: серый и сальный. И все сие залито глазурью блистательной самоуверенности. Она появилась бодрая, сияющая, готовая к действию.

Услышав, на каком языке идет разговор, она, не дожидаясь представлений, приветствий, присоединилась к нему: так боевая кобылица вступает на поле брани, — столь раскованно, из таких глубин прорывающийся зазвучал в ее голосе аристократический тембр.

На мне был выходной костюм, лучший галстук: я счел уместным корректностью в одежде подчеркнуть свое уважение к хозяину дома — именно из-за его нынешнего щепетильного положения.

Ах! Ах! Матильда так сразу затруднялась припомнить. Но, боже, мое лицо так ей знакомо! Уж не из-за границы ли я? Ах! Только что? И прямо сюда? Ах!

— Ты могла знать его семью, — заметил старый граф, не в первый раз выказывая чувство юмора.

— Да?

— Это сын Н-ского столяра.

Редко мне доводилось видеть такую перемену в человеке. Очередное восклицание на губах Матильды промелькнуло лишь беззвучной тенью прежних. Говорят, будто молния в момент сжигает дерево. А тут как бы ударила холодная молния, которая так же мгновенно обращает в лед.

Я не мог удержаться, чтобы не поправить графа:

— Не столяра. Механика.

— Ах…

— Столяр — это мой дед.

Граф — сама церемонность.

— А разве не старшим пастухом имел честь состоять ваш уважаемый предок?

— Тот по отцовской линии. А по материнской — столяр. У меня было два деда.

— О-о!

— Ты тоже могла знать этого старшего пастуха. Его тут всякий знал. Наверное, и у вас он служил.

Матильда — до последней клеточки — обрела новый облик. Она велела повторить мое имя, уронила холодно, с высоты Монблана:

— Возможно. Имя чем-то знакомо мне.

Излишне упоминать: из-за скитаний нашей семьи в поисках работы я и фамильные владения рода Матильды знал как свои пять пальцев.

— У вас служил не старший пастух, а табунщик. Младший брат моего деда.

Надо отдать справедливость, и молодая графиня, и секретарша не остались нейтральными зрителями — они подыгрывали мне в этой игре. А уж граф!

— Ты запоздала с приходом! Тут велись такие дискуссии! С господином писателем.

Матильду они не интересовали.

— На тему: кто такие крестьяне! У господина писателя весьма оригинальная точка зрения на сей предмет. Вот сделай милость, спроси сама, — граф натравливал на меня Матильду, как пикадор задорит быка.

Но Матильде ее ледяная броня дозволяла только декларативные высказывания.

— Кто живет в провинции, тот и крестьянин, — объявила она, и не мне, а графу и дамам.

Я наклонил голову в знак согласия. Возможно, слишком подчеркнуто. И Матильда почувствовала иронию.

— Ну, эти, кто живет в деревне.

— Значит, и мы тоже! — торжествовал граф, одновременно подмигивая мне: пора наносить удар.

— Кто ходит в сапогах, — добавила Матильда. Потом еще раз поправилась, желая быть предельно точной: — По крестьянину тотчас видно, что он крестьянин! Так было и так будет, пока существуют крестьяне.

Потому что скоро они исчезнут.

Но я начинал томиться. И даже более того, неожиданно почувствовал жалость к Матильде.

Крестьян не будет потому, что, не разбираясь в землепашестве, они попросту вымрут с голоду на полученных ими землях, вследствие своей прирожденной лености и бестолковости. Потому, что они работают, только когда их подгоняют. Матильде известны тому тысячи примеров. А раз им грозит голодная смерть, они и теперь, как в девятнадцатом году, прогонят коммунистов из Пешта, потому что венгерского крестьянина, его не оставишь в дураках, ведь это самый разумный, самый независимый и старательный народ в мире. Тому она надежный свидетель! Крестьянина интересует только труд. И потому бесполезно сбивать его с толку политикой, подстрекательствами. Поэтому и аплодировала она Иштвану Бетлену, так же, как он, полагая, что венгерскому крестьянину любое место подходит, только не парламент, потому что там паркет и крестьянину легко поскользнуться. А кроме того, дела правления, состоящие из разного, рода хитросплетений, сам крестьянин считает делом господским — и совершенно правильно!

И так далее, чуть ли не на одном дыхании; не снисходя до логических переходов, не давая возможности вставить ни единого возражения в этот поток декларативных заявлений, подобный королевскому эдикту, к чему так и просился звук отдаленной фанфары, как на средневековой базарной площади. Развесив уши, с холопской покорностью я молчал, раздумывая о том, что много лучше и проще по крупицам составить анамнез патологии Матильды не здесь, а дома. Спокойно посмотреть по книгам жены, к какой клинической группе отнести данный случай, и в зависимости от этого сформулировать ответ — чисто академически, разумеется, то есть не для того, чтобы ее убедить, а только так, с сугубо познавательной целью.

Я подкарауливал удобный момент, когда смогу, не нарушая приличий, смотать удочки. Рожденные фантазией Мольера Генриета, Арманда, Филаминта с нетерпением реальных личностей во плоти и крови ждали меня дома, предлагая более одухотворенный обмен мыслями, нежели те люди, что меня окружали сейчас. Но граф не желал расставаться с корридой:

— Господин писатель на протяжении многих страниц проводит рассуждения, что, не будь земледелие трудом, наилучшим образом развивающим ум, человеческая культура никогда не достигла бы современного уровня!

Матильда неуклонно вела свою линию, как будто читала соответствующую главу из учебника:

— Крестьянин никогда не научится играть в теннис. У него совершенно иной постав корпуса. И в вист тоже ни один крестьянин никогда не сумеет научиться играть.

— А в бридж?

Вопрос задал не я, а молодая графиня.

— Тоже нет!

Граф снова пустил в ход копье пикадора:

— Господин писатель утверждает, будто именно мы не способны к учению. Даже европейские языки не знаем.

Матильда молча смерила меня взглядом с головы до ног.

— Не знаем даже того языка, на котором сейчас беседуем.

И во взгляде его мелькнул — так мне показалось — легкий укол для меня, чтобы и я наконец-то бросился в бой.

— В таком случае как же мы разговариваем? — снизошла до вопроса Матильда.

— Вот и я задаю себе тот же вопрос. Все же не следует преувеличивать. Потому что господин писатель подвергает сомнению даже исторический факт: что самое культуру и хорошие манеры в этой стране насаждали мы.

— И от чьего имени он это утверждает? — спросила Матильда, готовая к бою.

— От имени печенегов! Как последний из печенегов, не утративший чувства собственного достоинства.

Матильда не поняла. Однако это не убавило ей гонору. Но граф так смотрел на меня, что мне пришлось заговорить.

— Я никогда не утверждал подобного. Я лишь печенег по рождению, если здесь нет ошибки.

— Вы сказали, будто вы последний печенег, который сознает это!

Граф сопроводил свою фразу жестким смехом, произнеся ее впервые за время нашей беседы не терпящим возражений тоном. По-французски она прозвучала так: «Que vous étiez le dernier Petchenègue qui en ait conscience!»

Я сожалею о том, что сделал тогда. Я поправил графа:

— Le dernier Petchenègue qui en eût conscience. — И даже не счел должным добавить: «Monsieur le comte»[133].

Матильда взглянула на графа, в этом взгляде легко читалось: шпагу наголо, подобную дерзость можно смыть только кровью. Воцарилась тишина.

Должно быть, какой-то мой застарелый ген припомнил пощечину, полученную пятьсот лет назад, и взбрыкнул в моем подсознании, этим, видимо, и объяснялся мой грубый, как удар обухом, ответ.

— Merci, maître.

— Не стоит благодарности, mon général!

Хозяин был слишком тонким знатоком этикета и, конечно же, не мог дать почувствовать гостю, что сердит на него. Меня упрашивали остаться. Более того, любезно взяли с меня обещание наведываться.

Да, но мне же еще предстояло занести бутылки. Эта война — с ее взрывами и воздушными волнами — перебила все хрупкие сосуды и превратила в сокровища даже простые бутылки.

Мы перелили остатки вина. Потом я, расставаясь, приложился к ручкам дам — в соответствии со строжайшим этикетом. И чувствовал: сдержанный кивок княгини был точным повторением умеренно-благосклонного кивка времен Изабеллы Испанской, которым давали понять, что аудиенция окончена. Помолодевшие дамы также вели себя безукоризненно. И только на сжатых губах Матильды читалось немое: убирайся прочь, хам! Но, конечно, правую руку и она заученно протянула для поцелуя.

Граф проводил меня до первых кирпичей бурой лужи, проследил за переправой и приветливо махал мне всякий раз, как я оборачивался назад, пока мы не скрылись из виду.

Мы, говорю я, потому что шустрый мальчуган, конечно же, не утерпел, чтобы еще раз не обойти деревню, без малейших пауз исторгая из себя вдохновенные планы раскопок расположенной поблизости песчаной ямы и факты — один другого интереснее и неоценимее с точки зрения истории общества — о новом образе жизни своих деда и бабки. Я не хочу злоупотреблять ими.

Прошли годы. Граф умер. Но до его кончины я не раз еще встречался с ним. Мне казалось, что после беглых зарисовок аристократической среды я когда-нибудь поверю бумаге и другие события: как сложился в окрестностях моей родной пусты буржуазно-демократический, а затем и народно-демократический уклад жизни и, наконец, как создавалась сама атмосфера коллективного хозяйствования. По силам ли мне эта задача? Пока что меня захватили иные планы. О графе же мне и без того многое есть что написать. А сейчас, забегая вперед, скажу самое существенное, дабы завершить повесть, если, конечно, терпеливый читатель дошагал со мною до ее завершения по этой пустынной, не паханной дотоле и брошенной на наше призрение ниве — по полям минувших событий. Граф достиг цели, к какой стремился. Он закончил дни свои в крестьянском доме на окраине села, до такой степени «обтесавшись» среди деревенских стариков, своих соседей, что, как уверяют, пока он не начинал говорить, его никто не мог отличить от них.

Вечный покой он обрел на эргёдском кладбище — теперь уже навсегда среди людей из того сословия, к которому он так тянулся. А чтобы водворить его в огромном семейном склепе — рядом с предками, — пришлось бы выписывать каменщиков, раздобывать песок, известь, кирпич, разбирать и снова замуровывать стену, снимать мраморную плиту в несколько центнеров весом. Еще — я слышал — понадобился бы специальный металлический гроб, ведь в склепе останки не предают земле. Вместо того граф получил свой земельный надел по соседству с известным на деревне скупщиком яиц; могила этого скупщика может служить ориентиром, потому что на графском кресте, сколоченном из простых досок — его, очевидно, предполагали поставить временно, — имя графа написано чернильным карандашом; и конечно, первый же дождь смыл эту надпись.

Семь лет спустя. Бить лежачего — поступок недостойный не только рыцаря, но в такой же мере и писателя. Я старался избегнуть этого и на сей раз. По-моему, своего оппонента я изобразил в книге по-рыцарски: воздавая ему дань уважения, которого он заслуживал, более того, симпатизируя графу, я представил его чуть ли не жертвой своего класса — его истинного врага! И все же мне ставили в укор, что перо мое и даже сами стопы мои в замок направляла месть. Я помню, что это не так, и мог бы даже привести факты в свое оправдание, о которых в то время умолчал. Через несколько дней после моего визита в замок, бросив взгляд сквозь щели своей переводческой галеры, я вновь увидел в отданном сорнякам саду надвигающуюся на меня знакомую бекешу до пят, которая и вызвала к жизни всю эту историю.

Дядюшка Шебештьен и на этот раз нес письмо — теперь уже от секретарши, — где содержалось прошение к руководству села от имени графа, но написанное рукой секретарши. В руководстве села большинство тогда было сторонниками Национальной крестьянской партии, да и сам я в то время занимал кресло в главном штабе этой партии. Предмет прошения: разрешить переселиться в крестьянский дом; содержание письма: мне — моим бойким пером — сделать как можно более убедительными аргументы прошения. Я написал, отдавая себе отчет, что этот опус, конечно же, станет известным и моему противнику в диспуте. С беспристрастностью судьи, но и не без внутренней улыбки я констатировал, что тот общественный слой, который воспитал меня и который водит моим пером, более гуманно, более по-европейски обошелся с ним, нежели его общественный слой некогда обходился с нами.