Все как-то сразу узнали, что меня вызывают к директору.

Коридор в нашей музыкальной школе был длинный и полутемный. Неяркие лампочки горели здесь всегда — ни одного окна. И только двери по обе стороны.

Справа — классы, а слева зал, учительская, кабинет директора. А еще дальше, за поворотом, — уборная, где на дверях висят белые эмалевые квадратики с буквами «М» и «Ж».

Давно когда-то, в детстве, мы их постоянно перевешивали и тем самым создавали путаницу. Потом, наконец, завхоз догадался намертво прибить таблички.

Шел я медленно и уныло. Уборщица тетя Нюра поймала меня на месте преступления. Сейчас за моей спиной она приговаривала: «Иди, иди, голубчик!..» У нее в руках была длинная швабра, и я невольно поеживался.

Из дверей классов высовывались головы моих приятелей: «Сережка! Пивоваров! За что тебя, а?»

Я молчал.

Отвечала тетя Нюра:

— За дело! За порчу казенного имущества… Как же я не заметил ее? Вот лопух. Сидел за инструментом и разбирал этюды. Белая костяшка на одном клавише держалась неплотно. Дай, думаю, оторву ее совсем. Как раз такая мне нужна.

Я вынул перочинный ножик, просунул лезвие под костяшку, нажал. И тут — голос тети Нюры. Громкий. Даже струны у пианино задрожали…

Вот и вся история.

У директора Владимира Федоровича был насморк. Он почти не отнимал платочек от носа. Высокий, худой, совершенно лысый, директор, как всегда, смотрел на меня строго, слегка насмешливо.

— Ну? — спросил он. — Зачем ты это сделал?

Я мог бы ответить, что костяшка еле держалась и я ее снял, чтобы потом плотно приклеить. Но врать почему-то не хотелось. Я показал на лацкан кургузого пиджачка, на свой комсомольский значок.

— Хотел под него костяную подкладку сделать. Теперь все так делают…

— Тебя недавно в комсомол приняли? Поздравляю, — сказал Владимир Федорович. — Это, что же, твой первый комсомольский поступок?

Он подержал костяшку и махнул рукой тете Нюре: мол, идите, пожалуйста. Она ушла, угрожающе взмахнув напоследок шваброй.

— А ты знаешь, Пивоваров, сколько у нас в школе комсомольцев?.. Н-да, этого ты можешь и не знать. Ну, а сколько белых клавишей у рояля?

Я пожал плечами. Владимир Федорович искренне удивился:

— Ты же семь лет учишься, неужели не знаешь?

Он не кричал на меня, говорил спокойно, и поэтому я чуть обиженно сказал:

— Как так — не знаю? Знаю. Семь октав по семь тонов, сорок девять. Ну, еще там немножко. Полсотни, примерно.

— Вот и посчитай, дорогой. Если все так начнут, то что от инструмента останется? — Он отдал мне костяную пластинку. — Возьми, приклей на место, и аккуратно. Я проверю.

Директор что-то черкнул красным карандашом на листочке настольного календаря.

«Только-то? — подумал я. — Даже маму не вызывают». И, расчувствовавшись, сказал:

— Там, Владимир Федорович, многие клавиши попорчены. Это взрослые, которые вечером, папироски на них кладут.

Вечером у нас занимались студенты музучилища.

Директор кивнул, снова сделал пометку в календаре, помолчал немного и спросил:

— Как у тебя с ученьем вообще?

— Хорошо, — ответил я. — Буду бросать школу.

— Что-о? — он высморкался, спрятал платочек. — Ты хорошо подумал? Не советую, именно тебе.

Вопрос этот давний, затянувшийся. Пора кончать. Хватит с меня и одной школы, нормальной. Ведь в музыканты я все равно не собираюсь… Вообще-то я был почти отличник. По специальности одни отлично, по другим предметам — хор. и отл. Но педагоги уже понимали: вот-вот брошу.

На последних экзаменах произошел конфуз. Все ученики, как правило, играют на память, не заглядывая в ноты. Я же, когда настал мой черед, спокойно выволок на середину пюпитр. Поставил его возле длинного стола, где комиссия, раскрыл ноты. Настроил скрипку и кивнул аккомпаниаторше.

Играл я концерт Виотти номер 23. В целом прошло неплохо, в ноты я почти не заглядывал. Я их для уверенности поставил. Тем не менее, когда закончил, в наступившей тишине раздался спокойно-насмешливый голос Владимира Федоровича:

— Я всегда говорил, что Пивоваров хорошо читает с листа.

Конечно, директор шутил. Но после такой шутки комиссия с трудом поставила мне хорошо.

Ну ладно, это уже позади. Сейчас я был рад, что возник такой разговор. Решился я, рубанул — правильно сделал. Чего тянуть?..

Раньше музыка доставляла мне одни огорчения. Идешь со скрипочкой через двор, а пацаны наши улюлюкают, свистят. Зимой я иногда запихивал футляр под пальто. А летом, спрашивается, куда денешь?

На улицу выйду — сразу легче. Но и здесь люди смотрят: маленький скрипач идет… Вон идут парни, у одного в руках футбольный мяч, у другого теннисная ракетка. И хоть бы кто взглянул на них. А тут… Несчастье мое!

Ну, потом я все-таки привык. Перестал стесняться. Повзрослел. Если теперь кто-то смотрел на меня, я делал узкие надменные глаза и не отрывал их от лица встречного. «Плевать. Что хочу, то несу. Хочу — скрипку, хочу — кочергу».

И пацаны наши присмирели, стали прибегать ко мне. Сыграй, говорят, чего-нибудь такое… «У самовара я и моя Маша» или «Утомленное солнце».

Я играл. Чего мне стоит? Подбирал легко.

Пришел как-то один, сын часового мастера, и говорит:

— Сережка, сыграй мне, пожалуйста, одно только слово… «Чапаев»! — и сделал руками отчаянный жест, вроде бы ударил смычком по струнам.

Я взял скрипку и растерялся:

— Слушай, она ведь не говорит. Она только звуки издает.

Пацан никак не мог с этим примириться.

— Звуки? А разве это не звуки «Ча-па-ев»?

— Нет, — говорю, — не звуки, это буквы.

Он ушел сильно огорченный. Мальчишка этот просиживал по три сеанса в день на новом кинофильме — «Чапаев»…

Со временем меня стали приглашать в оркестр. Музыка уже не огорчала как прежде. И все-таки…

Надо бросать. Решил быть военным моряком — значит все остальное по боку. Восьмой класс скоро за спиной останется. Там еще два года — и прощай, десятилетка.

А пока нужно к морскому делу приобщаться.

С мая по сентябрь мы все из Днепра не вылазили. Плавали, гребли, иногда уходили далеко на шлюпках.

Что я умел еще? Вязать морские узлы. Не все, правда.

Кое-что знал об оснастке парусного судна и управлении им. Но только верхушки. Копни поглубже — и я пуст совершенно.

Как-то в цирке, в буфете, я стал в очередь. Подошел моряк. Я купил бутерброд, и он купил. Отошли в сторонку, разговорились. Конечно, о море, о парусных кораблях. И тут оказалось, я не знаю, что такое бакштаг, ветер такой. Фордевинд я знал, бейдевинд, галфвинд. А про бакштаг — нет.

А это ведь самый лучший ветер. Он дует попутно, в корму, но чуть под углом. И наполняются его силой не только бизань — задний парус, но и все остальные.

Замечательный ветер. А я — не знал. Потому что, решил я, за всем не угонишься: морское дело и тут же — музыка. К черту! Надо бросать.

Костяшка от клавиша стала влажной в моем кулаке.

Я шел по коридору, и снова тетя Нюра, в своем синем несвежем халате, недружелюбно смотрела на меня.

— Накрутили хвост?

— Накрутили…

Ножичком я соскабливал желтые затвердевшие комки. Оборотная сторона пластинки стала гладкой. Теперь осталось тонко намазать клеем и приложить ее к оголенной клавише. Но где достать клей?

Придется идти на поклон к завхозу. Ничего другого не придумаешь. Я вздохнул.

Завхоз тоже ругал меня. В консервной банке он разварил клей. Клей был вонючий. Потом завхоз мазнул по пластинке и сказал:

— Жми.

Я нес костяшку, не переставая на нее дышать. Как на замерзшего воробья. Или — как канцеляристы на печать, прежде чем ударить ею по документу.

Приложил, наконец, пластинку к клавише и нажал пальцами.

Потом я осторожно отнял руку и посмотрел, как попрощался, на эту клавишу — «си» малой октавы.

На улице была весна. Самая настоящая. Даже взрослые без пальто ходили.

Апрельский ветер приятно трогал лицо. Он дул со стороны Днепра, — там вторые сутки шла ледяная поножовщина.

«Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» — пронеслась у меня в голове знаменитая фраза Остапа Бендера.

Покинув здание музшколы, я просто ликовал. Я не различал лиц прохожих. И буквально наткнулся на Бориса Костылина, своего одноклассника.

— Ты чего как пьяный?

— А я и правда пьяный.

— Врешь, — он взглянул на вывеску музыкалки. — Наверное, здорово сыграл своего Баха или Врубеля?

— Дубина, — сказал я. — Врубель это художник.

— Ну? — спокойно удивился Борис.

И тогда я поведал ему, как меня поймала тетя Нюра и что было потом.

Теперь уже «дубиной» Борис называл меня:

— Надо же додуматься! Что бы ты с той костяшкой делал? Ты бы горе с ней хлебнул. Ножницы ее не возьмут. Нож… Да и то не всякий.

Я виновато помалкивал. А Борис продолжал меня поучать:

— Тут не кость нужна. Купи в военном универмаге белый подворотничок из целлулоида. Так? Из него штук десять таких пластинок получится. А, главное, режется легко.

Меня всегда удивляла практичность Бориса Костылина. Знал он, где что продается, где какие фильмы. И многое другое.

Борис смотрел на всех нас чуточку свысока. Его полуоткрытый рот с приклеенным к нижней губе окурком слегка перекашивался — от превосходства, наверное. А еще он называл нас, весь восьмой «Б», «вагоном некурящих».

Курил он виртуозно. Выстреливал сизые кольца так, что мне казалось: захочет он — и не только кольца, любая фигура получится.

Своими же знаниями — что, где, когда — он делился охотно. И всегда был готов составить компанию. Поэтому я наперед знал — он и в военторг со мной сходит. И не ошибся. По дороге я доложил ему о своих планах:

— Буду бросать музыку.

Борис на секунду скривился, будто акрихин принял. Наверное, подумал, что зря я. Но затем все-таки утешил:

— Моя двоюродная сестра в консерватории училась и то бросила.

Он умел утешать. Но делал это несколько своеобразно.

Года три назад у меня в диктанте была ошибка. Одна-единственная. Дурацкая. Написал не «корова», а «карова».

Я почти не писал диктанты без ошибок, а этот наверняка мог бы. Просто рука не туда повела, какой-то несчастный лишний крючок!

Костылин тогда тоже утешил меня:

— Подумаешь! Вон Фимка Соколов в слове «океан» четыре ошибки сделал. Это тебе не корова…

Позже я вспомнил: «Что ж это мне Борис говорил? Четыре ошибки в слове «океан»? Нарочно не придумаешь: тут ведь всего пять букв».

Был урок географии, но я и штришка не нанес на контурную карту, плохо слушал учителя. Я полурока думал, комбинировал так и этак, — никак не получались у меня четыре ошибки.

А слово такое в диктанте есть: «И на Тихом океане свой закончили…» и так далее — из популярной песни.

Еле дотерпел до перемены. Подошел к Фимке, попросил показать диктант.

Фимка Соколов действительно написал: «И на Тихом акияни…»

Моя «карова», разумеется, сразу поблекла…

Плохо выговаривающий «р» Фимка сказал тогда:

— Квепко? Вековд поставил!..

Плохие оценки его засасывали, как трясина, с трудом ноги вытаскивал. Но мы с Соколовым дружили. Лишь один Денис иногда шарахался от него и даже говорил:

— Плохие оценки, как вши. Могут переползти.

О Денисе я расскажу позже. А пока что мы с Борисом Костылиным, обдуваемые апрельским ветром, торопимся в военный универмаг…

Давно я не был в этом магазине. Он после ремонта, оказывается, стал вдвое больше.

На полках лежали ремни, полевые сумки, гимнастерки… Помахивая целлулоидным подворотничком, я направился к выходу, как вдруг заметил на прилавке, под стеклом, эмблемы различных родов войск. У меня было немного денег, и я накупил всяких эмблем: танковых, артиллерийских, даже медицинских. Даже лиру — знак военных музыкантов.

— Пойдем ко мне, — предложил я Борису.

До школы оставался час. Мы могли бы спокойно рассмотреть эмблемы и сделать, наконец, подкладочку под мой комсомольский значок. Я был уверен, что Борис пойдет. Но ошибся.

— На кой черт! — сказал он, сутулясь. Окурок едва держался на оттопыренной губе. Кепочка с маленьким козырьком сдвинута на затылок.

На лице Костылина — полное равнодушие. Что же, подумалось мне, ему неинтересно. Не хочет человек быть комсомольцем и военным. У каждого свои взгляды, вот и все.

Но когда мы уже расстались, я понял: равнодушие это напускное. Хочет Борис быть комсомольцем, и об армии, скорее всего, мечтает. Может быть, он перед сном, закрывая глаза, как и я, видит себя большим, рослым, в серой шинели.

Я и раньше что-то такое чувствовал. Сейчас мне необходимо было додумать. До конца… Да! Костылин просто боится, что не примут его ни в комсомол, ни в военное училище. Хочет, но боится.

А все из-за отца. Мы знали, года три тому назад его отца арестовали. Отец Бориса был крупным военным, работал в штабе округа.

Недавно я весь вечер просидел у Бориса. Он меня развлекал: показывал фокусы с картами. Потом рассматривали книги и фотографии. Я обратил внимание на одну, где военный с ромбами на петлицах. Хотел спросить… Но по тому, как он быстро и нервозно перелистнул страницу альбома, я все понял.

Была б моя воля, и в комсомол, и в училище принял бы его. Свой ведь парень, наш. Наверное, и другие так считают? Теперь я понимаю, о чем недавно говорил с ним директор школы, Иван Иванович:

— Подумай, Костылин. Если что, я тебе и рекомендацию дам. А сын за отца не ответчик.

Тогда, на большой перемене, мы с Денисом случайно оказались возле них. Директор как-то странно замолчал, будто усомнился: а правильны ли они, только что сказанные слова? И добавил:

— Главное, посредственные оценки исправь. Табель — не просто бумажка, а зеркало ученика.

Но это уже говорилось суетно, второпях. Директор ушел.

Мне показалось, Борису стало стыдно, что мы услышали этот разговор… Посредственные оценки. У кого их не бывает? Дело все-таки не в них.

Торопясь домой, я размышлял обо всем, о неравенстве. Вот у Фимки и у Дениса есть отцы, а у меня отец умер, а у Бориса — арестован. Соколовы жили хорошо, и Фимке часто покупали то, на что я просто не мог рассчитывать. Мама зарабатывает не так уж много.

Отец Дениса, наверное, получает больше всех: он директор вагоноремонтного завода. Но Денису, как и мне, тоже мало чего достается. Потому что он не один у родителей — еще два брата и две сестры у него. Костылины, видимо, и вовсе нуждаются. Вот как получается! Все живут по-разному…

Дома я проглотил бутерброд, запил холодным чаем: не терпелось рассмотреть эмблемы.

Я взял одну из них, танковую, и заскользил ею по столу. Этот маленький танк наткнулся на огромный — на пресс-папье. Огромный танк качнулся, шевельнул серым, в фиолетовых пятнах, хвостом рваной промокашки. Я мог бы еще долго «сражаться». Пора было в школу.

Шел я привычным путем, зигзагами. Дорога такая, будто одна буква «Г» приставлена к краю другой. Улица, переулок, направо, снова поворот на улицу и опять переулок. И всюду, куда бы я ни поворачивал, было сегодня солнце. Широкий поток солнца. Как месяц назад. Мне это запомнилось, потому что как раз тогда, в марте, закончилась война с Финляндией.

Казалось бы, где Ленинград — и где мы. Но ледяной ветер той войны долетел и до нас. Зима выдалась непривычно суровой. Даже в кинотеатрах мы мерзли. И, возможно, не только от холода.

Школа наша понесла потери. На зимней войне погибли два наших выпускника: Николай Тищенко и Зямка Бондарь. В прошлом году они закончили десятый класс и уехали в Москву — то ли в институт журналистики, то ли в институт философии. А потом ушли воевать добровольцами в лыжный батальон.

Я хорошо знал и того, и другого, особенно Кольку. Мы с ним марками менялись. Как-то он обдурил меня: за Сиам дал бракованный Гондурас.

Теперь я часто вспоминал ребят, старался представить их лица. Недавно я услышал, как бабушка говорила маме:

— Детей на войну посылали…

Я смолчал, не стал спорить. Но согласиться никак не мог.

Хорошенькие дети!

Колька прекрасный лыжник и спринтер. Зямка вообще здоровенный верзила… был.

Вот с этим «был», с этим прошедшим временем я примириться все-таки не мог. Ведь я их хорошо знал. Столько лет видел изо дня в день. Вместе в кино ходили…

И еще я думал, что, возможно, Колька и сам не знал… ну, тогда… что Гондурас бракованный, зубчики надклеены.

Мог же он не знать? Вполне.

Зря я до начала уроков ворочал головой во все стороны. Людмилы не было. Заболела? Или, может быть, испугалась двух контрольных?

Как-никак алгебра и физика.

Только вряд ли, — не такая она. Да и Людка эти предметы знает получше кое-кого.

Вообще-то случаи побегов у нас были. Точнее говоря, не побегов, а побега: одного-единственного. Но массового. Еще в прошлом году.

Как-то в течение недели шли подряд контрольные да диктанты. Наконец, кончились. Мы едва перевели дыхание. Прошло два дня. И вдруг — предупреждают — начинается опять.

Тут же поползли слухи, дескать, какой-то инспектор из центра приехал, — вот и снова проверка. Зашумели мы, загалдели.

Была большая перемена. Мы остались в классе и стулом закрыли дверь изнутри… Кто-то из девчонок плаксиво выкрикнул:

— Не жалеют нас, не щадят!

— Нисколечко…

— Ни капельки…

Борис Костылин взобрался на парту и размахивал портсигаром. Не закурить предлагал, а просил тишины и слова.

Но какая могла быть тишина? Фимка Соколов даже пытался запеть.

— Бватцы! — надрывался он. — «Вихви важдебные веют над нами…» — Соколов стал дирижировать указкой и сразу же задел чью-то голову.

Несколько человек неуверенно подхватили песню. Но она не получилась.

Мы распалили себя. Мы бастовали.

Ася Лесина пыталась успокоить нас. Она говорила, что мы обязаны подчиняться, что наш долг… И прочее. Но Аська староста, у нее такая должность.

Денис вопросительно взглянул на меня. Может, он хотел поддержать Лесину? Я пробормотал о «целой своре» контрольных.

— Их, как собак с цепи, спустили на нас! Решили одно: бежать.

Наш класс на втором этаже. С портфелями идти опасно — рядом учительская, в коридорах народищу. Посыпятся вопросы: «Куда?..» А ведь ясно, куда! Смываемся!

Ребята открыли окно. Черные, желтые, красные портфели посыпались сверху. Слышались глухие удары о землю.

Мне не повезло. Уже года три я вместо портфеля ношу полевую сумку с длинным ремнем. Людка пыталась удержать меня от побега, и поэтому я выбросил сумку не глядя.

Выбежали мы — и что же? Она ремнем зацепилась за дерево. Само собой, смех поднялся. Спасибо, Денис помог — сбил сумку камнем со второго раза. Она тяжело шмякнулась у моих ног. Сумка пузатая: учебники, тетради да еще уставы РККА. Я их всегда таскал с собой.

За воротами мы разделились. Борис Костылин потопал домой. Мы с Денисом — за город, в сторону казарм. Остальные двинулись в кино.

Недалеко от казарм находился плац. Там военные занимались строевой подготовкой, обучались ружейным приемам. Звучали команды: «На пле-чо!», «К но-ге!».

А поодаль занимались кавалеристы. Вот на что смотреть! Мы с Денисом так и замерли… Вовсю мчатся кони, а бойцы прыгают на них — с оружием, без оружия.

— Джигитовка! — сказал я.

— Вольтижировка, — поправил Денис.

— Нет, джигитовка, — упрямился я, хотя сразу же понял, что прав Денис. Прыжки на лошадь или с лошади на рысях это, конечно же, вольтижировка. При джигитовке упражнения более разнообразные: тут и на седло встают, и под крупом висят. И почти всегда на галопе…

В школе же, как стало известно позже, разворачивались события не менее головокружительные. Пришли учителя, инспектор, а учеников — половина.

В погоню были брошены комсомольцы из десятого класса и свободные от уроков учителя. Кинулся и сам Иван Иванович, директор.

Ребята рассказывали: едва погас в кинозале свет, как его дали снова. На сцену перед экраном взбежал Иван Иванович. Его фигура — вся в черном — резко выделялась на полотне.

— Эй, прогульщики из восемнадцатой школы, немедленно на выход!.

Крепенько нам тогда попало. Кто нас только ни пилил: директор, родители, общее собрание! Тeпepь в классе никто не пропускал уроков. Но почему не пришла Людка? Евгения Ивановна, учительница географии и наш классный руководитель, делала перекличку. Когда она дошла до Людмилы, то проговорила вполголоса:

— Так, Устиновой сегодня не будет, — и стала вызывать дальше.

Значит, Евгень-Ванна что-то такое знает, думал я. А я не знаю. Почему? Ведь у нее от меня секретов нет. Все давно привыкли, что мы с Людкой дружим. В начальных классах нам кто-нибудь да кричал вслед: «Жених и невеста, коробочка теста!» Я, бывало, кидался на обидчика.

Но помогло не это. Помогло время. Стали постарше — и никто уже не дразнил.

Иногда подшучивал надо мной лишь один человек — отец Людки, дядя Егор. Набьет свою капитанскую трубку табачком, попыхтит ею и скажет:

— Ага, женишок пришел, здоровеньки булы!

Я не знал, что говорить, куда девать руки и глаза. Людка краснела…

Вечером того дня, после школы, я направился к Фимке Соколову. Он дожевал бутерброд с маслом и протянул мне скользкую руку, будто мы и не виделись сегодня.

— Пвиветик, ты за монетами пвишел? Одни николаевские медяшки остались. Пвавда, есть еще египетская — десять пиаствов.

— Пиастры? — я так и задохнулся. Ведь это слово пиратское, морское!

Соколов показал монету. Серебряная, довольно крупная. С одной стороны какая-то непонятная вязь и дата: 1923-й год. На обороте — важный дядька в профиль.

— Коволь Фуад певвый, — пояснил Фимка.

Я с сожалением возвратил ему монету. Эх, зря дал Денису слово больше не покупать их. Фимка продавал по сходной цене. Иногда дарил безо всякого.

С прошлого года я охладел к маркам, переключился на монеты. Соколов был основным моим поставщиком.

Сколько я его помню, он всегда отставал в учебе, но постоянно посещает всякие кружки: то при детской технической станции, то при Дворце пионеров.

В прошлом году был объявлен конкурс на лучший самодельный радиоприемник. И Соколов — кто бы мог подумать — отличился на конкурсе. Об этом сообщила молодежная газета.

Из многих городов Украины в редакцию и лично герою посыпались письма от ребят: они обращались за советом. Газета иногда печатала письма, которые, как правило, начинались со слов: «Дорогой Фима!..»

Мы в общем-то радовались, Фимкина слава концом крыла задевала и нас. Лилька Бруно постоянно тараторила:

— Вот видите, вот видите, вовсе не обязательно быть отличником.

А Денис то ли восхищенно, то ли критически говорил:

— Вот бездельник! Вот ловкач!

Равнодушнее всех отнесся к событиям, пожалуй, сам Фимка. Техника ему вскоре опостылела. С нынешнего года Фимка стал посещать кружок при краеведческом музее.

Недавно я показывал Денису свою коллекцию. Монеты у меня лежали в пустой коробке от конфет, на куске черного бархата. Особенно выделялся петровский рубль.

Денис посмотрел и неторопливо сказал:

— Да, Серега, половина здесь у тебя ворованных.

— То есть как? — Я от обиды сжал кулаки и привстал со стула.

— Очень просто. Откуда, думаешь, у Соколова монеты?

— Ну… помогает он, сортирует… в музее…

— И ему их в виде зарплаты дают?

Я вздохнул. У меня и самого были смутные подозрения. Откуда-то, с самого донышка памяти, выплыли слова: «Деньги не пахнут». Я ухватился за них, повторил про себя дважды, трижды. В конце концов, моей вины здесь нет. Губы у меня, наверное, шевелились. Потому что Денис спросил:

— Ты что жуешь?

— Ничего я не жую, — сказал я печально. И взглянул на свою коробку искоса, из-за плеча Дениса.

Монеты продолжали сверкать на бархате, как звезды в глубокой августовской ночи. Но их блеск уже померк для меня. И я дал обещание…

Нет, не за монетами пришел я сегодня к Фимке и все-таки с сожалением вздохнул, когда он бросил пиастры в ящик стола, на тетради — зеленые, мятые, с загнутыми углами.

Я взял себя в руки и заговорил о другом. Соколов жил по соседству с Людмилой. Вызвать ее на улицу ему ничего не стоит. Но Фимка чесал живот и ерепенился: мол, не охота, мол, почему сам не идешь?..

— Да пойми ты, опять дядя Егор острить начнет…

— С каких это пов ты оствот боишься? — не сдавался Фимка, но я уже подталкивал его к дверям.

Я стоял в тени невысокого дерева. Желтый клин света падал на него из Людкиного окна. За плотной занавеской что-то дрогнуло, отсекая свет, — возможно, это Людмила и Фимка подошли к окну и высматривают меня?

И тогда я замер, прижался к стволу, хотя они прекрасно знали, что я где-то тут. Сам же послал Фимку… А небо было темным. Вернее, его не было совсем, не чувствовалось. Наверное, тучи заволакивали его от края до края.

В подъезде раздались голоса: Людкин, Фим кин и еще Ольги Якименко.

Фимка и Ольга сразу отошли в сторонку, давая возможность нам поговорить.

Люда, как всегда, порывисто дышала. Будто только что преодолела стометровку. Все-таки мне показалось, что она взволнована. Что у нее стряслось?

Мы отошли к дереву. Свет из окна еще больше золотил ее волосы.

Я не успел ни о чем спросить, Людка первая накинулась на меня:

— Ты бросил музыку?

Я ехидненько кашлянул в кулачок:

— Фимка наябедничал, ясно…

— Ты что же, решил это в тайне сохранить?

— Какая тут тайна, Людка! От кого, от мамы? Она первая узнала… Скажи лучше, почему сегодня уроки прогуляла?

— Так надо, — она упрямо тряхнула волосами и посмотрела в сторону.

Там Соколов и Ольга о чем-то говорили. Наверное, болтают о том, о сем, не то что мы. Я вгляделся. Нет, и там что-то происходит. Ольга низко наклонила голову.

Я представил ее глаза, черные и большие. Не глаза, а очи. И волосы чернющие, в две косы.

Людмила перехватила мой взгляд и быстро посмотрела в другую сторону. Прислушалась, наклонив голову.

— Ты чего? — спросил я.

— Чудаки! В темноте в волейбол играют, — она кивнула в сторону спортплощадки.

Оттуда доносились шлепки по мячу.

А вскоре ватага парней, перекидываясь мячом, пробежала мимо нас. Мы поздоровались. Это как раз те, кто еще несколько лет назад кричал нам: «Жених и невеста…»

Мне показалось, что Людка хотела отвлечь меня от вопросов. И я, конечно, насторожился.

— А Ольга что у тебя делает?

— Она у нас заночует.

Не понравилось мне и это. Не знаю, почему, но не понравилось. И я спросил как можно насмешливей:

— Что у нее, ремонт? Людмила вздохнула:

— Не ремонт у нее, а неприятности, — и сразу же заторопилась домой.

«Ах, так? — подумал я. — Неприятности? А какие?.. Знаем эти бабские тайны». Хотелось сказать что-то дерзкое, но я сдержался. Лишь проговорил:

— Значит, у тебя всякие секреты появились?..

— Сережа! — Люда подошла вплотную и поправила мне воротник белой сорочки.

А чего его, собственно, поправлять? Что еще за телячьи нежности?.. Какая-то щемящая нота тронула мое сердце. Молчать я уже не мог.

— Фимка! — заорал я. — Пойдем, нам тут делать нечего. Я передумал: покупаю у тебя эти несчастные египетские пиастры.

Обрадовался Фимка или не обрадовался, не знаю, но мы пошли.

— Сережка! — крикнула Людмила, на этот раз слезливо-капризным голосом.

Но я лишь ускорил шаги. Мне хотелось поскорее купить монету и тем самым нарушить слово, данное Денису. И совершить какой-то другой дурной поступок!

И стану самым последним человеком на земле. «И ладно, и хорошо», — думал я.

С чего начинается праздник: наряжается город? Дворники вывешивают флаги?.. Нет, не с этого.

Ночью в твой сон внезапно врывается гром барабана: бум-бум-бум. Да, именно ночью, я не оговорился.

Может быть, ты перед этим видел плохой, печальный сон. Но он уже отброшен. Ты на секунду открываешь глаза. Недоумение. «Где я?.. Ночь… Музыка…» И тут же догадываешься — началась подготовка к параду, войска идут на репетицию. В голове пронесется что-то вроде стихов: «Войска готовятся к параду, войска готовятся порадовать…»

Снова закрываешь глаза, спишь. Но волны военного марша, затихая, все же долетают до тебя.

Я заметил, что многие марши написаны в миноре. Редко кто отличает, минорный лад от мажорного по трезвучию первой, третьей и пятой ступени, как это положено. Нет, все проще. Минор звучит чуточку скорбно. Но я бы не называл этот лад грустным. Он, скорее, сурово-печальный, ему нельзя отказать в торжественности. Возьмите, к примеру, «Марш Буденного».

Минорные марши словно бы напоминают, что сперва были схватки, слезы, кровь; парады — потом…

А мажор? Что ж, мажорный лад — бодрый, ничего не скажешь. Кстати, в том месте, где поется «Веди, Буденный, нас смелее в бой», в мелодии, не покидающей своего общего минорного русла, есть как бы уход в мажор. Это мне нравится…

Разбуженный оркестром, я на этот раз долго не мог уснуть. За окнами храпели кони, лязгали гусеницы… Приближался Первомай.

В школе, на большой перемене, в класс вошел Алексей Никитич, наш литератор.

— Пивоваров, после уроков останешься, — попросил он меня. То же самое сказал и Асе Лесиной, и Людке, и Денису.

— Чего это нас? — спросил я, когда учитель ушел. Но сам уже догадался. Ведь Алексей Никитич всегда занимается художественной самодеятельностью. Людка и Ася пели в два голоса, получалось неплохо…

— А тебя зачем? — спросил я Дениса. Он пожал плечами:

— Наверное, как комсорга. У нас с тобой, между прочим, тоже получился бы дуэт.

Мы засмеялись: у Дениса был оглушающе-громкий голос, но не хватало слуха, у меня слух был, голос — никудышный…

Алексей Никитич пригласил человек пятнадцать из разных классов. Мы перешли в зал. Сперва шумели, а потом стало тихо.

Алексей Никитич постучал карандашом по раскрытому блокноту

— С кого начнем? Давайте с Большакова? Что ты, Володя, будешь читать?

Володька встал:

— Могу стихи о советском паспорте, а могу Чацкого.

— Давай монолог Чацкого.

Большаков вышел вперед, принял позу. Он учился в девятом «А», был высокий, как Денис, но тощий. Меня всегда поражал Володькин костюм. До того отутюжен — жуть! Будто из черного дерева вырезан, — складочки, углы. На переменах он не гонял, как мы, ходил солидно, садился осторожно. Или стоял в углу, как рояль. И всегда, между прочим, смотрел на Людку…

Я выскользнул в коридор. Не стал ждать, когда Володька завопит: «Карету мне, карету!» Сбежал по лестнице — только дробь от каблуков.

Внизу дверь застекленная и в ней видны, как в зеркале, мои рыжие волосы, вздернутый нос, веснушки. У других веснушки в начале лета появляются, а у меня чуть ли не с февраля. А костюм… разве сравнишь с Володькиным.

Наверху раздались хлопки. Ага, Володька закончил, и ему аплодируют. Наверное, Людка тоже старается. Артист погорелого театра. Ну, ладно же! Еще посмотрим, кто кого. Я заставил себя вернуться в зал.

Никто, конечно, моего отсутствия не заметил. Все поздравляют Володьку. Даже Алексей Никитич, скряга на похвалу, промолвил:

— Н-ничего. И жесты, и голос…

А сам Большаков морщился, кривил губы: вроде бы может и лучше.

Когда дошла очередь до меня, я решительно потряс кулаком:

— Играть не буду. Буду… рассказывать.

У Людки нервно дрогнули плечи. Сделала вид, что ее мало интересует происходящее. Рассеянно смотрела в окно.

Мы с ней за весь день не проговорили ни слова. Я лишь незаметно положил в ее тетрадь белый целлулоидный флажок — подкладку под комсомольский значок. Я ведь не только себе делал. А прежде всего — ей.

— Сергей, что же ты приготовил? — спросил Алексей Никитич.

— Монолог старого моряка Билли Бонса из «Острова сокровищ» Стивенсона, — сказал я. Ощущение такое, будто в холодную воду прыгнул. Но не давая никому опомниться, в том числе и самому себе, я начал:

— Все доктора — сухопутные крысы. А этот ваш доктор — ну что он понимает в моряках? Я бывал в таких странах, где жарко, как в кипящей смоле, где люди так и падали от Желтого Джека, а землетрясения качали сушу, как морскую волну. Что знает ваш доктор об этих местах? И я жил только ромом, да!..

В этом месте я почувствовал, как по спине покатились струйки пота. Лица у всех вытянулись, глаза удивленно-большие. А у меня, наверное, были вообще на выкате. Мелькнула мысль, резкая, как ожог: «Что ж я делаю?» Но остановиться не было сил. Я продолжал потрясать руками воздух и визжать, как поросенок:

— Ром был для меня и мясом, и водой, и женой, и другом. И если я сейчас не выпью рому, я буду как бедный старый корабль, выкинутый на берег штормом. И моя кровь будет на тебе, Джим, и на этой крысе, на докторе…

Минутная тишина показалась мне длинной-длинной. Алексей Никитич строго смотрел мне в глаза. Володька Большаков упал на парту и покатывался от смеха. У Людки было белое страдальческое лицо, казалось, она сейчас заплачет. А Денис по-деловому свел брови и начал что-то искать во всех карманах: в пиджаке, брюках; и никак не мог найти… Бумажку, что ли, какую?

Наконец Алексей Никитич сказал:

— Значит, ты, Сергей, решил на первомайском вечере порадовать нас пиратскими байками?

Я не знал, что ответить. Просто я любил все морское. А «Остров сокровищ» читал тысячу раз и помнил наизусть многие страницы… Понял лишь одно: опозорился. И чтобы не зареветь, до боли сжал зубы и выбежал из класса.

«Сам виноват, сам, сам», — подхлестывал я себя.

…Пошли круги, как от камня, брошенного в воду. На следующий день прохода мне не давали: «Слышь, Серега, как ты там про Билли Бонса? Расскажи еще!..»

Даже Фимка изрек:

— Пивоваров окончательно сдувел.

Меня в этой фразе особенно бесило слово «окончательно». Можно подумать, что я и раньше выступал с монологами или еще с чем-то подобным…

Что ж, Соколов, по всей вероятности, считал это более позорным, чем написать: «И на Тихом акияни». Об этом он забыл и с тех пор успел наделать массу других грамматических ошибок… «И житейских!» — сказал бы Денис.

Он, кстати, был единственным из хлопцев, кто не смеялся надо мной.

Денис нехотя признался, что дело дошло и до директора. Тот не на шутку рассердился: «Пропаганда пиратских идей!..» Не больше, не меньше. Однако Алексей Никитич как-то сумел выгородить меня. Заступился также — кто бы вы думали? — Володька Большаков. Странно.

А с Людкой мы по-прежнему не разговаривали.

На первомайской демонстрации мы шли не вместе. Впервые за многие годы.

Но что бы я ни делал, о чем ни говорил, все равно помнил о ней. А она? Думает она обо мне?

Почему люди боятся об этом говорить? Гордость мешает? Самолюбие?.. Сам-то я ведь тоже не спрошу — и отчего она смеялась на демонстрации из-за самой пустякой шутки, и отчего переговаривалась так громко с Ольгой Якименко… Впрочем, я улавливал лишь отдельные слова, а не смысл.

Может быть, его и не было, смысла. Была музыка, песни, шарканье подошв о мостовую.

Шли как обычно. Полквартала — и остановка. И сразу же напоминание: из колонны не выходить, не разбредаться. Мы все равно выходили, покупали мороженое и возвращались…

Вот к Людке и Ольге подошла Евгения Ивановна, классный руководитель. Как всегда, ее голова откинута, словно от тяжести большого узла волос. А Людка опять дышит, как после стометровки, глаза блестят. Ей это идет.

Учительница отошла. Ольга же ни на секунду не оставляла Людку. Ну и пусть… Я все равно не пойду мириться.

И что у них за дружба такая? Отцы их речники, капитаны. Дядя Егор на «Тимирязеве», а отец Ольги на грузо-пассажирском. Но раньше девчонки редко бывали вместе.

После демонстрации мы вернулись в школу. Оставили флаги, лозунги, портреты вождей — и кто куда.

В саду, возле школы, была колонка — железный столбик и короткая ленивая струя кверху. Растолкав всех, я сперва попил, а затем зажал трубочку пальцем. Брызги, как мокрые иголки, полетели по сторонам. Денис и Фимка успели отбежать.

Тогда я направил струю на девчонок.

Вот этого делать не надо было.

Ольга все-таки увернулась. А Людка стояла, как вкопанная. Лицо ее сделалось мокрым. Смотрела прямо мне в глаза — впервые за эти дни — и порывисто дышала. Но теперь было похоже, что она не просто пробежала, свою всегдашнюю стометровку, но и выиграла ее.

Мы стояли друг против друга. И одноклассники молча смотрели на нас. Я боялся, что Фимка или кто другой скажет что-нибудь пошлое, вроде: «Один-ноль в пользу Пивоварова».

Я и без этого был готов провалиться сквозь землю. Мне позарез хотелось достать из кармана платок и вытереть Людкино лицо.

Но я не решился бы на это, даже если бы мы были одни.

Я опустил голову. Ленивая струя мгновенно смочила мой рыжеватый чуб. Веснушки тоже стали мокрыми…

Девчата повернули к дому, а мы — к Днепру.

Паводок нынче затянулся, вода прибывала. Макушки островов выглядывали из середины реки и, казалось, вот-вот скроются, оставив после себя крученные воронки… Острова имели романтические названия: Фантазия, Капитанка, Зеленый.

Когда-то нашему городу постоянно грозило наводнение. Но несколько лет тому назад построили гранитную дамбу. Теперь черта с два прорвется вода!..

Мы, как всегда, вышагивали по широкому парапету, друг другу в затылок, спокойно смотрели вниз — на темные, еще не очень ласковые волны. И, как всегда, взрослые покрикивали на нас, поругивали: «Идиоты такие. Закружится голова и свалитесь в реку».

Не свалимся. Нам не впервой.

А купаться еще нельзя: вода прохладная. Но сезон уже на носу. Его начнут голопузые пацаны и наша городская знаменитость — сумасшедший дядя Ваня. Он был сумасшедшим со стажем: я его помню столько, сколько самого себя. Как-то давно, увидев, что он купается в ледяной воде, я спросил:

— Дяденька, вы не замерзли?

Все вокруг засмеялись — и ребята, и взрослые. Дядю Ваню никто не называл на «вы». Он не обижался, он был тихим и незлобивым.

Года два назад он исчез. Пошли слухи, что дядя Ваня — никакой не дядя Ваня, и вовсе не сумасшедший, а шпион. То ли японский, то ли немецкий. Но он вскоре появился вновь. Просто-напросто человек полгода пролежал в больнице…

Лодки и катера резали Днепр вдоль, поперек. Поднимали волну. Но она успокаивалась, и речная гладь снова блестела мелкими чешуйками.

Какой он сейчас широченный, Днепр! И красивый! Правильно сказал Гоголь: нет реки, равной ему в мире. А вот насчет того, что редкая птица долетит до середины, — это он… того… пошутил, преувеличил.

Правда, Алексей Никитич, наш литератор, объяснял, — здесь не шутка, а гипербола, литературный прием. Не знаю. По-моему, все проще. Вышел когда-то Николай Васильевич Гоголь на берег. В такой же паводок… И ударило ему в глаза расплавленное днепровское стекло. И сорвалось слово, неосторожное, в чем-то страшно правдивое.

Море, настоящее море было сейчас перед нами. Пораженный, я остановился. Борис Костылин налетел на меня, я зашатался на парапете, потерял равновесие.

Денис прикрикнул — сперва на Борьку, потом на меня:

— Раззява, ты же чуть купальный сезон не открыл!

Ерунда. Сбалансировал. А если бы упал, то не в воду, а по другую сторону парапета, на асфальт…

— Пведлагаю пойти в забегаловку! — Фимка соскочил с парапета. Мы за ним.

Недалеко от пристани стоял павильон. Старая обшарпанная вывеска: упоминание о тресте столовых, номер такой-то… Эх, была бы моя воля! Покрасил бы павильон светлой краской, убрал бы эту вывеску с номером. Тут нужна другая. «Лазурь», «Голубая лагуна», — что-нибудь в этом роде. А на стены наклеить фотографии кораблей.

Впрочем, нам и без этого нравится павильон.

Настоящих моряков у нас в городе не было. Мы с ребятами иногда удивлялись. Существует же Днепровская флотилия? Существует. Но она, должно быть, у Киева базируется, или, наоборот, где-то возле Черного моря.

Мы же — как раз посередине.

Правда, невоенных моряков, речников, у нас много. Их называли просто водниками. И магазин в центре так же назывался. Говорили к примеру: «У водников халву дают», «Возле водников керосином торгуют».

Керосин, между прочим, выходит из моды. Разве что для примусов берут. Во всех домах электричество. Но я еще помню большую керосиновую лампу над нашим обеденным столом.

Лампу по вечерам зажигала бабушка, — такая у нее была общественная нагрузка. Я любил смотреть на желтый, неколеблющийся язычок пламени. Он спокойный-спокойный. Но стоит поднести бумажку к верхнему срезу стекла — и сразу же язычок вытягивается. На стекле появляется копоть, а бумажка резко вспыхивает.

Сегодня в павильоне народищу — не протолкаться. И водники — их легко узнать по длинным лакированным козырькам фуражек — и всякие другие… Торжество.

У входа — пустые бочки. Борис вскочил на одну и стал отбивать чечетку. Фимка Соколов взобрался на другую. Но он плясать не умел и только гнулся вправо, влево.

Мы с Денисом подставили спины, Фимка и Борька оседлали нас. Тащили их метров десять. Соколов до того сжал мне горло, что я чуть не задохнулся… Потом мы снова ходили по парапету. Потом знакомый парень нас фотографировал. А потом мы опять вернулись к павильону.

Заказали по большой кружке браги. Когда-то мы пиво тоже попробовали, но оно нам не понравилось: горьковатое. А брага ничего.

Мы стояли, опершись восемью локтями на круглый мраморный столик. Мрамор почему-то всегда холодный. Даже сквозь рукава холодит.

В углу кто-то выгнул меха гармони и запел:

Девушку из маленькой таверны Полюбил суровый капитан…

Солнце, как золотой пенек, расщепленный на тонкие лучины, стояло в окне. Стекла были чистые, промытые дождями, — ни пыли, ни черных точек от мух… То поднимая, то ставя на стол пузатые кружки, мы разговаривали. О чем? Неважно о чем. В общем, о пустяках.

Нам здесь было хорошо.

Мы стояли долго. Медленно цедили сквозь зубы бурую брагу.

И в это время в павильон ворвались наши мамы. Трое: моя мама, Фимкина и Бориса. Мы оторопели. Денис, кажется, больше других.

Что же произошло?

Кто-то из знакомых увидел нас возле павильона и доложил маме Соколова. Та молниеносно обежала всех. И началось. «Пока мы здесь сидим, ничего не подозревая, наши дети… Дети? Наши?.. Да-да! Спиваются!»

Все завертелось, закружилось. Повезло лишь Денису: его родителей дома не оказалось.

Легко представить, что поднялось в павильоне номер такой-то. Бить пятнадцатилетних подростков — дело рискованное. Но град упреков, слезы, всхлипы — все обрушилось на нас. Мне некстати подумалось: именно таким бывает горный обвал.

Какие-то дяди пытались заступиться за нас: «Ну, праздник же, товарищи! Ради праздничка!..» Они лишь подлили масла в огонь.

Первым, однако, пришел в себя Денис. Ну, брага, как известно, напиток хмельной. Но в нашем городе она была совершенно безобидной, ей-богу. То ли рецепт такой, то ли жулье в торговой сети завелось, но… сладенький напиток. И только.

Денис подошел к буфету, попросил еще кружку и два стакана. Разлил.

— Попробуйте, пожалуйста, — сказал он мамам.

— Не хватало еще! Какая наглость! — Пришла в ужас Фимкина мама.

— Антуанетта Терентьевна, — убеждал ее Денис, — попробуйте. Она же вроде кваса, но сладкая. Газировку вы нам не запрещаете… почему же этого нельзя?

Вопрос законный.

Наши родители слегка отхлебнули. Мама Соколова широко раскрыла глаза и удивленно произнесла:

— Правда!.. Я четыре года работала на безалкогольном заводе. Ячменный солод здесь налицо, сахар, мед. А хмелем и не пахнет.

Наверное, она сказала слишком громко. Потому что буфетчица обиженно обронила;

— Чего везут, тем и торгуем…

Всю дорогу к дому продолжалось воспитание. Напиток напитком, а обстановка! Грязь… пьянчужки… накурено.

Что я мог возразить? По-ихнему так оно и есть.

А на то, что тут водники собираются и ведут интересные разговоры, мамам наплевать.

Скоро начнется навигация, она уже, собственно, началась. Крепкие люди с коричневыми обветренными лицами будут скупо перебрасываться словами. И вся речная житуха, от верховья до моря, отразится в этих словах. Погрузка-разгрузка в портах. И какие нынче фильмы в Николаеве и Херсоне. И что нового возле Хортицы на Днепрогэсе… О том, что кто-то сел на мель, здесь обычно не говорили.

А если ты бредишь дальними странами, Африкой, Сингапуром, то ведь их лучше видно именно отсюда, с этого места. Даже ниточку протянуть можно. Днепр впадает в Черное море, а там — Босфор, Дарданеллы, Средиземное. Взрослые этого не понимают…

На прошлой неделе загорали мы на берегу. Разделись. Борис даже по щиколотку вошел в воду. А мы с Денисом стали лепить из мокрого песка русалку. Я уже хвост заканчивал… Мимо нас прошла пара. В руках у мужчины удочка и на шнурке рыба, как связка серебряных дирижаблей. Он и слова не сказал. А женщина, взглянув на русалку, произнесла:

— Ну и молодежь пошла! Голую бабу лепят.

Я раскрыл рот от удивления. А разве на русалке должен быть свитер?

Все-таки наши мамы отходчивы. Вечером мы снова сошлись у меня: Фимка, Борька Костылин, Денис. Вышли во двор. Солнце медленно пряталось за горизонт.

На улицах было празднично. Под ногами валялись резинки лопнувших разноцветных шаров. Возле Почтового сада мы встретили наших девчат: Асю Лесину, Людку с Ольгой.

И вдруг я заметил, что у Людки под комсомольским значком — белая целлулоидная подкладочка.

Значит, она нашла ее в тетрадке. И, конечно же, догадалась, кто туда положил.

После первых грозовых дождей город стал неузнаваемо зеленым. Трава, листья — никакой тебе ритмичности, сплошная штурмовщина. Так и вымахивают, вымахивают!

Мы жили возле стадиона, и с утра я уходил туда. Воздух был прозрачен и свеж. Впервые я понял, что не только дышать — пить его можно. Сам он льется в легкие, глубоко-глубоко.

Денис решил тоже ходить на тренировки.

В седьмом часу он стукнул мне в окошко. Лицо его было сердитым.

— Вот, увязался, — Денис мотнул головой.

Перегнувшись через подоконник, я увидел Ростика, его брата.

Ростик был на пять лет младше, но тогда это нам казалось огромной разницей. Мальчишка забавный. Под темными дужками бровей два кусочка неба. Аккуратный чубчик. Веснушки, как у меня. А лицо круглое, будто циркулем прилежно описали окружность. Так и хочется дорисовать ко всему оттопыренные уши. Но уши у Ростика плотно прижаты к голове, а голова эта — на тонкой вертлявой шее.

Конечно, Денису не хотелось брать Ростика. Он способен на самые неожиданные поступки.

Зимой, помню, вышли мы на горку. У кого старые санки, у кого просто фанера. А Ростик, думаете, на чем скатывался? На деревянной подкове от унитаза…

Пошли мы как-то в кино. Честно стали в очередь за билетами. Ну, стояли, выходили, снова возвращались. Тут какой-то краснолицый дядя и раскричался: куда, мол, лезете без очереди? Дядю поддержала женщина. Другие, наоборот, заступились за нас. Пошла перепалка. А краснолицый — к Денису, с кулаками. Тут неожиданно из-под ног вынырнул Ростик. В руке у него кирпич.

— Отвяжитесь, гражданин, а то я щас кэ-эк врежу!

Все засмеялись. Мы благополучно взяли билеты. Ростик же укоризненно сказал Денису:

— Эх ты, яблоко раздора.

Меня это страшно удивило. Такой пацан, а такие слова произносит. Конечно, он вряд ли знал об их происхождении, о распре богинь Геры, Афины и Афродиты, — это в третьем классе не проходят, — но все-таки!.. Да и сам Денис мне подмигнул:

— Слушай, Серега, кто из нас старший брат, кто младший?

Впрочем, с ним он был всегда на равных. А мне это не удавалось. Я или сюсюкал, или покровительствовал, или поучал.

Вот и сейчас, ни к селу, ни к городу, спросил через окно:

— Ростик, кем ты будешь, когда вырастешь? Он малость подумал, почесал ухо.

— Буду, — сказал, — ночным сторожем.

Я, понятное дело, спросил, почему же обязательно ночным?

— Эх, Сережка-а, непонятливый ты. Ночью ведь что? Сплошная тишь. Гаснут огни. Ветер утихает. Все спят: люди, стрекозы, даже тигры в зоопарках. А сторож не спит, ходит — два шага туда, два обратно. И каждый звук ему слышен.

— Как поезда гудят, да?

Ростик насмешливо посмотрел на меня.

— Поезда!.. Как трава растет — слышно. Понял?

Я не успел сообразить, шутит он или говорит серьезно. Денис нетерпеливо вмешался:

— Слушай, парень, — проговорил он предельно сурово. — Возвращайся домой. Мы же на стадионе будем бегать… а ты?

— И я.

— Тебе нельзя, ты только что тяжелую ангину перенес. Что же ты там будешь делать?

Ростик подумал и ответил:

— Буду просто сидеть и улыбаться. Денис вконец раскипятился:

— Иди домой и улыбайся до упаду.

Ростик долу опустил два кусочка неба, повернулся, пошел… Мне жалко стало.

— Возьмем его, Денис? Пусть попасется на стадионной травке, а?

Но мой друг на этот раз был непреклонен.

Мы шли по влажному тротуару. Он подсыхал. Дома и деревья отражались серо-зелеными пятнами, расплывчатыми, нечеткими. Вокруг нас разливалось утро и ему, казалось, нет конца и никогда не будет…

У стадиона нам повстречалась седая женщина с черными кругами возле глаз. Она несла защитного цвета кислородную подушку. Денис нахмурился. И дважды оглянулся.

Пробежку мы начали сразу же от ворот. Потом прыгали — в длину, в высоту. Сняв майки, разлеглись на скамьях. Денис сцепил пальцы рук на затылке. Он смотрел в небо и философствовал.

— Вот, чувствуешь? Пролетела секунда… еще одна… еще…

Я стал смотреть по сторонам, будто секунды пролетают, как бабочки-капустницы; и их можно увидеть, а то и схватить за крылышки.

— …Пролетают они, превращаются в минуты, часы. Это значит, что на какой-то час мы ближе к смертному часу.

В словах моего друга не было никакого открытия: истина старая, даже для нас. Я беспечно пожал плечами: «Подумаешь! У нас этих часов в запасе о-го-го сколько!» Да и не вязались рассуждения Дениса с этим прекрасным утром… Не вязались?.. И тут я вспомнил женщину с кислородной подушкой.

Я вопросительно посмотрел Денису в глаза.

Но он не перехватил моего взгляда, он смотрел, как прежде, в небо. Но видел ли уходящие облака, стайку голубей, этого я с уверенностью сказать не мог. Уж очень задумчиво лицо. Распахнуты ресницы, влажно блестит снеговая полоска зубов.

Нет, настроение Дениса, конечно же, вызвано встречей.

Меня она тоже растревожила.

Воздух какой!.. Медовый, густо-весенний. Так и льется, льется… А кто-то, значит, задыхается, судорожно глотает его?

— Ты пойми, — продолжал Денис. — Вот, к примеру, человек попал под машину… Понял?

— Понял, — вздохнул я.

— Ну, ребра сломаны, голова пробита. Как говорится, на волоске от смерти. Но тут… приходят врачи. Одна операция, другая, целый год продолжается борьба. И вырывают человека из лап смерти… Понял?

— Понял, — сказал я, на этот раз веселее.

— …И человек тот будет жить, ну, еще пятьдесят лет.

— Понял! — закричал я, хотя сейчас Денис меня не спрашивал.

Солнце снова заливало улицы, стадион, скамейки. Весь мир. И была, конечно, весна. И радужные капли росы. И все такое.

Денис вздохнул:

— Ничего ты не понял. Сколько прошло лет, как человек снова стал здоровым? Пятьдесят. А с тех пор, когда был на волоске от смерти? Все-таки пятьдесят один… Вот что такое время… Ты чего?

Я, наверное, побледнел. Почувствовал страх. Я физически ощутил не просто жизнь, а жизнь, посекундно уходящую даже тогда, когда ты выходишь победителем из болезней и бед. Когда кладешь на лопатки врагов, воюешь с горем. Когда беспечно лежишь, как мы сейчас. Всегда, всегда… Я крикнул:

— Ты! Дуралей! Прекрати сейчас же свою гнилую философию!

Денис рассмеялся и рывком сел на скамейке.

— Ну, чего ты, Сережка? — примирительно сказал он. — Расстроил я тебя? Плюнь. Это все ерунда… Я ведь к чему веду? Раз такое дело, нужно, значит, жизнь прожить по-настоящему. Все нужно делать хорошо. Если любить лошадей, то как Буденный. Играть в шахматы, как Ботвинник… А смерть? Что ж, за великое дело можно и жизнь отдать. С этим ты согласен?

— Согласен, — буркнул я.

Мне казалось, что лучше о смерти не думать вовсе, не рассуждать. Обходить ее в мыслях, в книгах, в жизни… А Денис? Мы — одногодки, но он во всем взрослее меня, умнее, может быть.

Вчера мы полдня читали вслух роман Ремарка «На западном фронте без перемен». Его принес Борис Костылин. Борис всегда приносил что-нибудь редкостное. Герои книги — вчерашние школьники, попавшие в окопы первой мировой войны.

Это нас, понятно, взволновало. Но и здесь Денис был зорче других, прозорливее. Он заговорил тогда о поколении тех, кто родился в начале и середине двадцатых годов. И сейчас незаметно перевел разговор на это.

— Я хочу быть не просто хорошим бойцом, а бойцом-фронтовиком. Хочу заранее испытать кое-что… Понял?

Я еще ни о чем не догадывался и только, хмурясь больше и больше, продолжал слушать его.

— Вот мы читаем в книгах, у Толстого, например. Ранили солдата. Лежит он, бедолага, на поле боя. Забытье, картины всякие проносятся перед ним… От потери крови, что ли? Я ведь, Сережка, чего хочу? Ну, ранят меня, ребра перебьют, ноги… А сознание я терять не должен до конца. Оно должно быть чистым, незамутненным. Надо тренироваться…

— Ах, вот ты о чем! — обрадовался я. — Ребра тебе перебить?

Я шутил. Но Денис просил именно об этом. Почти об этом.

Он отошел в сторону, к будке, где душевая. Вернулся, неся в руках увесистую короткую кочергу. Где он достал ее, когда успел припрятать? Не знаю.

— Я буду бежать. А ты… со всего маху… мне по ногам. Лады?

Я держал кочергу и никак не мог поверить, что разговор идет всерьез.

— А, может быть, — сказал я, — тебя сразу по кумполу съездить? Так надежнее.

Он задумался на мгновенье, будто допускал и такую возможность.

— Не надо, — сказал он наконец, — делай, как я прошу.

Итак, шутки кончились.

Денис вышел на беговую дорожку. Приготовился. Махнул мне рукой.

Бежал он, чуть пригибая свою стриженую голову. Во всей его фигуре была решительность, упрямство. Может быть, даже ослиное.

Что делать?.. Я насильно бросил кочергу, она скользнула по траве и чуть задела каблук Дениса. Он машинально пробежал еще несколько метров. Остановился. И подошел ко мне.

Впервые я видел такие глаза. В них был холодок, что-то очень и очень чужое. Капли пота наискось перерезали лоб Дениса. Я понял все и мне стало не по себе. Он ведь внутренне изготовился, он ждал удара. А я? Шляпа!

Все же я нашел в себе мужество и честно признался:

— Не могу…

Я ожидал насмешки и заранее опустил голову. Но он положил мне руку на плечо. И сказал:

— Сережка, а ты… через «не могу».

И все началось сначала: он встал на дорожке, а я замахнулся кочергой. Мне хотелось закрыть глаза. Но ведь тогда я мог бы попасть ему в голову, в туловище. Нет уж…

Он рванулся. А я, прицелившись, бросил кочергу, что было сил.

Она ему попала чуть ниже колена. На мгновение он как бы переломился в поясе, коснулся руками земли. Но сразу поднялся и, ковыляя, побежал дальше. Я — к нему. Хотелось оправдываться. Ведь я сперва не соглашался, он сам настоял.

Денис дышал трудно и сквозь зубы шептал: — Зараза чертовая… Ух, зараза!

Все это ко мне не относилось. Мне было сказано лишь одно:

— Больно-то как!.. Давай еще раз попробуем.

Минут через десять мы подошли к колонке. Денис закатал штанины. Ноги его были в кровоподтеках и синяках. Я открутил кран — ударила толстая, как трос, струя. Мы сели, подставили под нее ноги… Я-то зачем? Просто механически.

Стало неловко за свои, без ссадин. Я вскочил и побежал на другую сторону стадиона. Там была полоса препятствий.

Ну и гонял же я! Как скаженный. Ров… стена… забор… бревно. И снова, — но уже в обратном порядке. И ни разу не упал. Как назло. Только штаниной зацепился и оставил клок на заборе.

Денис подходил, опираясь на кочергу.

— Ну, чего ты тут навоевал?

Я думал — он смеется, но нет, голос спокойный, почти будничный.

— Пойдем ко мне, — добавил он, — зашьем как-нибудь. Ростик поможет, он даже футбольную покрышку зашивал.

Ростик?.. И тут я вдруг вспомнил, как еще зимой Ростик рассказывал, что Денис уже полгода спит на голом полу, а вместо подушки кладет книгу или стопку газет.

Тогда я не обратил на это внимания. К тому же Денис отвлек меня, перевел разговор на другое. А сейчас, после всего, родилась догадка.

Рахметов из «Что делать?» Чернышевского! Вот, оказывается, кому подражает Денис.

Зная характер друга, я не стал говорить об этом. Он бы смутился. И стал бы наверняка отнекиваться.

Экзамены кончились. Наступила самая счастливая пора.

Но когда человеку отводится слишком много счастья, он перестает его ценить. Так и мы. Бывало, объявят в школе карантин или дезинфекцию, лишний свободный денек выпадет — и радость! А сейчас…

Дни катились, горячие, докрасна раскаленные солнцем. Мы валялись на желтом речном песке, и время текло, как песчинки сквозь пальцы. Его было необозримо много. В июне мальчишки не думают о сентябре.

Чувство меры нам было незнакомо. Мы купались и загорали до изнеможения. Во второй половине дня на Днепре появлялись взрослые — после работы. Их поступки не всегда были понятны. Зачем, к примеру, стелить на песок какую-то ткань? Или к чему выкручивать трусики? Вышел из воды — и валяйся на здоровье на горячем песке. Красотища!

Ну, если уж домой собрался, тогда можно ополоснуть, выкрутить. Но и это не обязательно: песчинки, когда высыхают, сами осыпаются.

Во второй половине дня мы чаше всего уходили домой. Двор зеленый: цветы, трава. Было приятно лежать, смотреть в небо и наблюдать за облаками, если они появлялись.

А можно смотреть не вверх, а в землю, в траву. Тут своя жизнь. Ползут муравьи, перетаскивая зеленые бревнышки, божьи коровки, букашки всякие. И, наверное, у каждой есть свое название. Или нет? Может какую-либо букашку еще предстоит назвать? И это сделает кто-то из нас?

Вчера мы валялись на траве рядом с Борисом. Я спросил у него о букашках и сейчас думал над ответом.

— Нет, — сказал Борис, — все букашки названы, все острова открыты. Все в мире известно

— Ты хочешь сказать, что на нашу долю ничего не осталось? — спросил я, стараясь спрятать легкую тревогу.

— Ну, что-то все-таки осталось… — Борька сплюнул прилипший окурок и замолчал.

Денис, наверное, развел бы тут целую философию..

Когда тень заняла половину двора и все подсолнухи, как по команде, повернули на запад свои диски, украшенные протуберанцами, я решил, что пора собираться в город.

«В город» — это просто так сказано. Ведь не в деревне мы живем, а на проспекте. Даже в центре. Но все почему-то говорили «в город», а не на улицу.

Я встал, свернул толстое рядно. Оно сделалось похожим на длинную подзорную трубу. Я стал смотреть в нее. Солнце медленно скатывалось. Уже не колесо, полколеса осталось. Солнце слепило, но мне было интересно смотреть. Тут вышла бабушка и забрала «подзорную трубу». Незачем, сказала она, прижимать к лицу всякую грязь.

Я поплелся мыть ноги. Налил тазик, поставил табурет.

В это время звякнула щеколда. Во дворе появились Борис и Фимка.

— Нет, ты погляди на него, — кипятился Фимка. — Ножки свои моет. А в это время…

— Что в это время? — перебил я и рассмеялся. — Пожар? Где горит?

— Хуже, чем пожар, — мрачно пробасил Борис и кинул в рот папиросу. — Людка… знаешь, чем она сейчас занимается?

«Чем же она может заниматься?» — пронеслось в моей голове. Но спросил я как можно спокойнее:

— Ну, чем? Фимка взвизгнул:

— Он еще ухмыляется! Твоя Людочка сейчас на танцульках с летуном танцует. Дошло?

— С каким летуном? — не сразу понял я.

— Нет, он пвосто неновмальный… С летчиком! С лейтенантом!

Мне показалось, что вода в тазике стала холодной-холодной. Иголочки вонзились в ступни. Я сидел на табурете и опирался локтями в колени. Наконец спросил:

— Истребитель? — Вот дурак! Будто дело в том, кто тот летун: истребитель, бомбардировщик или штурмовик. Правда, я тут же добавил, чуть заикаясь: — М-мне какое дело?.. Мы с ней поссорились… Еще в апреле.

Но теперь уже Борис налетел на меня:

— Ссора ссорой, а Людка — предательница. Одевайся поживее. Пойдем к тому летчику… Поговорим.

Мне не хотелось идти говорить, но я подчинился. Вытер ноги, надел белые парусиновые туфли.

Товарищи торопили меня. Нужно еще забежать за Денисом, он ведь главная сила у нас. Собственно, это недалеко. Все мы жили рядышком, в одном микрорайоне, как сказали бы теперь…

Денис и Ростик проводили эксперимент. Низко над двором резали воздух летучие мыши. Братья натянули простыню, пытаясь поймать хоть одну из них.

— Зачем вы? — сказал я. — Они же пользу приносят, жрут вредных насекомых.

— Мы их не обидим, только посмотрим, какого вида они, — сказал Ростик.

— Они разве разные?

— Ну да! Есть ушаны, есть кожаны, есть нетопыри и так далее.

Я снова подивился начитанности Ростика. Интереса к мышам, обыкновенным и летучим, у меня никогда не было. Но это куда завлекательней, чем… идти разговаривать с летчиком.

Ростику, однако, было не до меня, он снова потянулся к простыне. На его пути встал Борис.

— Ладно, братья-разбойники, хватит, — сказал Борис. И добавил одному Денису: — Одевайся, пойдем. Есть дело.

Денис быстро собрался. Мы вышли. Лишь тогда он спросил — что за дело?

— Нужно Людку пвоучить, она пведательница, — выпалил Фимка.

Денис теперь глядел только на меня. Ситуация сложилась идиотская. Товарищи вроде бы охраняли мои интересы, заботились. А я? Не хотелось мне идти ни на какие танцы, я бы лучше домой убежал. Но… вдруг осмеют? И я неопределенно сказал:

— Поглядим… чего там.

Потом я отстал. Шел сзади всех и думал: «Людка предательница?.. Не знаю, не знаю. Но я-то предатель, это точно. Потому что бесхарактерный я… Нужно вернуться и остальных вернуть!»

Все я понимал отлично, но продолжал шагать к танцплощадке…

Чем ближе мы подходили к парку, тем оглушительней гремел духовой оркестр. Сквозь деревья просматривался деревянный помост, на нем люди яростно отбивали румбу. Мы прибавили шагу, но румба оборвалась.

Музыканты встали. Перерыв.

— Это ничего, — успокоил Фимка, — сейчас начнут пластинки квутить.

И действительно: зашипела пластинка, заиграла скрипочка. И роскошное танго тревожно тронуло мое сердце.

В эту минуту я увидел Людмилу. Рядом с ней Ольга Якименко и Лилька Бруно. А возле них стоял летчик — смеялся, рассказывал что-то веселое, жестикулировал. Он, судя по всему, был общительным парнем.

Не то, что я. Я иногда лишь бываю таким. Порою же — и слова не выжмешь. Какая-то неуравновешенность, что ли?..

— Во, посмотви! — Фимка толкнул меня в бок. — Сейчас он ее потянет танцевать.

Они и в самом деле взошли на помост, отвоевав у танцующих небольшое пространство. Летчик смотрел вверх, на черный раструб, ловил каждое слово популярного танго:

Утро было по-летнему горячим, но оно еще не успело стереть следы ночного дождя. Лужи — круглые, продолговатые — бестревожно синели повсюду. Воздух тоже был спокоен: ни малейшего ветерка.

Первыми высохли крыши. Я это почувствовал сразу же, как только ступил на красную ребристую кровлю. Сделал несколько шагов — и остановился у края.

Жаль, что наш домик одноэтажный: многого не увидишь. Но я, собственно, не для наблюдения сюда залез. Нужно привести в порядок свои вымокшие туфли, почистить их зубным порошком.

Крыша — самое удобное место для этого. Тут они в два счета высохнут. А потом — надеть, потопать: порошок отряхнется белым веселым облачком. И порядок! На все ухлопаешь минут двадцать — тридцать.

Но коль скоро я очутился здесь, надо сперва посмотреть, что делается на улице. Полез кверху: у нас крыша не плоская, покатая. Прилег.

Деревья, омытые ливнем, стали яркими, чистыми. Листья блестели глянцевито. Если смотреть вдоль улицы, зелень кажется вытянутой в две линейки. А там, дальше, две линейки как бы сходятся в одну. Улица впадает в сад. А за садом — рукой подать — река.

Часто, взобравшись сюда, я поднимался на цыпочки. Казалось, еще немного — и я увижу Днепр. Но сейчас я на цыпочки не поднимался, потому что смотрел в другую сторону. На Людкин дом. Его прекрасно видно.

Вот если бы еще разглядеть, что во дворе делается! Возможно, Людка тоже туфли сушит. Как-никак в одной дождевой луже плавали.

Вчера с ребятами мы стояли довольно долго под грибком. Наверное, больше часа. Пели песни, рассказывали анекдоты. А дождь все не переставал.

По одному, группами люди покидали спасительное место: не до утра же дежурить. Стало просторно, но и немного тревожно: сильнее погромыхивало.

— Нет ему конца и квая, — Фимка чуть высунулся из-под грибка.

— Смелее, смелее! — прикрикнул Борис… и вытолкнул Фимку.

Соколов заскользил по глине, но успел ухватиться за Борькину штанину, стал мстительно тянуть ее. Тот, не будь дурак, вцепился в мою рубаху. Мы втроем оказались под ливнем, и через несколько секунд — хоть выжимай нас.

В это время Денис закричал:

— Расступитесь! — И когда окружающие расступились, добавил: — Не желаю один оставаться в засушливом месте.

Он сделал гигантский шаг из-под навеса:

— Мамочки! Держите меня! — Дождь шомполами бил по его широкой спине.

Теперь терять нам было нечего и мы строевым затопали по лужам.

— Взять ножку! — командовал Денис. — Костылин, запевай…

С песней вышли мы к центру. Из окон углового дома лился спокойный уютный свет.

— Ховошо им там на суше, под абажувиком!

— Стуканем? — предложил Борис.

Я направился к окну, но Денис прикрикнул:

— Отставить!

Я догадался, почему «отставить». Просто вспомнил, как давно, года четыре назад, мы тоже шли по улицам и стучали в окна. На стук выходили люди, а мы — деру… Глупо? А нам это нравилось. И до поры, до времени сходило.

Но как-то выбежал взрослый парень и погнался за нами. Квартала два мы бежали легко, тем более думали — сейчас он отстанет. Не тут-то было. Парень жал вовсю!

Силы меня покидали, друзья, я чувствовал, тоже задыхаются. И вдруг… О, это спасительное «вдруг»! Из кинотеатра «Арс» прямо на тротуар выкатилась толпа людей: закончился сеанс. Толпа росла, разливалась в сумерках, как чернила на клеенке. Мы, конечно, забились в самую середину. Повезло нам.

…Дождь вчера шел просто свирепо — сводил счеты за весь засушливый месяц. Фимка Соколов орал на всю улицу:

— Гляньте, гляньте! Лужа — как Азовское море… А вон, а вон… как Великий или Тихий…

В одной из луж, по размеру средней, ну, вроде Каспия, кто-то барахтался. Людка!

— Людмила, не утонешь? — закричал Борька. — Иди, Серега, помоги ей.

И Денис подтолкнул меня.

Не успел я ничего сообразить, ребята разбежались — каждый к себе. Я один стоял перед Людкой.

— Ну, — заворчал я, — спасательная служба не требуется? Или ты теперь только на военно-воздушные силы надеешься?

Людка без внимания оставила мои колкости,

— Уронила туфлю, — сказала она беспомощно, — ее, наверное, в канаву унесло. Ты лучше помоги мне.

«Лучше…» Что значит «лучше»? Лучше, чем что? Чем говорить про воздушный флот?.. Я вздохнул и полез в канаву. Зашел с одного конца, она — с другого. Наконец, она нашла свою туфлю. Я с трудом скрыл раздражение. Уж если полез сюда, надо было хоть отыскать. К тому же она сказала:

— Спасибо, Сережка!

А за что, собственно, спасибо?..

Лежа на крыше, я думал только об этом. Кажется, ничего не упустил. Все было именно так. Потом я хмуро попрощался. И вот сейчас не знаю, помирились мы или не помирились?

Этот вопрос еще долго оставался бы нерешенным, но в эту минуту меня окликнула… сама Людка.

— Сереж-жж! Ты зачем на крышу залез? — она помахала мне рукой, улыбалась и, как всегда, шумно дышала.

— Загораю, — ответил я на всякий случай кратко.

Не проявлять же мне телячий восторг: еще не известно, что за Людкиным вопросом последует. Но неплохо уже и то, что она сюда пришла.

— Загораешь? И туфли загорают, да? — она говорила улыбчиво, спокойно. Никакого подвоха здесь быть не могло. «Значит, помирились», — догадался я.

Но эти два месяца не прошли бесследно. Я теперь не мог говорить с ней свободно. А когда начинаешь контролировать каждое слово, обязательно напорешь глупости. И я ничего лучшего не придумал, тоже спросил, сушила ли она свои туфли?

— Конечно, — ответила Людка, — только я на крышу не лазила.

Я пожал плечами. Ну и хорошо, что не лазила. Вообще-то я ненавижу девчонок, которые, скажем, боятся лягушек. Но, с другой стороны, не люблю и тех, кто ведет себя, как парень: свистит, по крышам бегает. Есть и такие… Девушка, по-моему, должна оставаться девушкой.

Но тут некий бесенок заворочался в моей душе, и я сказал:

— Зря не полезла на крышу. У вас второй этаж, как-никак ближе к небу, к самолетам…

Это я снова задел «воздушную» тему, намекнул на того летчика. Но Люда или не заметила ничего, или не хотела заметить. И тогда я швырнул на землю свои парусиновые и спрыгнул сам.

Людка смотрела на меня и слегка поднимала брови, как бы спрашивая: «Куда пойдем?..» Ну, братцы-кролики, теперь проблемы нет. Мы помирились и можем пойти хоть куда: на лодочную станцию, в кино. А можем остаться и во дворе.

— Пойдем есть пирожные с лимонадом, — предложила Людка. — У меня есть целых два рубля.

— Так-так, — рассмеялся я, — будем проедать трудовые рубли капитана Устинова?

Людка резко нахмурилась. Что с ней? На всякий случай я сказал:

— Терпеть не могу сладкого, ты же знаешь. Людка знала. Из всех сладостей я обожал только мед. Любил даже само слово и производные от него: медвяный, медок, медуница…

Внезапное облачко уже сошло с Людкиного лица.

— Пойдем, пойдем, — приказала она. — Не хочешь пирожных, купим другое. Газировку, мороженое.

— Все равно сладости, — нерешительно проговорил я.

Мы вышли за ворота. Кондитерская рядом, лишь перейти улицу.

Но отсюда и стадион виден. И я предложил:

— Пойдем лучше туда. Там сейчас соревнования по прыжкам.

Людка опять нахмурилась,

— Не пойду, — сказала она.

Наверное, ее завидки берут: когда-то она сама прыгала, но потом забросила секцию. А жаль. Из нее бы чемпионка получилась. Не сдержался и вслух сказал об этом.

— Конечно, — улыбнулась Людка. — Я бы рекорд поставила, я ведь способная!

— А я бы про тебя стихи сочинил.

— Давай, давай, — потребовала она, — прямо сейчас сочини!

— Ну что ты! Стихи — дело серьезное, с ходу нельзя.

Но Людмила не отставала, требовала; с ходу! Мы подошли к скамейке.

— Садись. Пока не сочинишь, дальше не двинемся.

Я шевелил губами долго. Наконец-то меня озарило, и я выдавил две строки:

Она тренирована люто: Прыжок — в лидирует Люда!

Я с пафосом продекламировал их. Но работу мою не оценили.

— Что значит «тренирована люто»? — спросила она. — Что я — лютая? Зверь?

Я вздохнул.

— Спасибочки!.. Куда встаешь? Не смей. Сиди и переделывай стихи.

Боже мой, зачем я все затеял, стихи какие-то! Я же моряком хочу быть! Борька и Денис — те бы вмиг сочинили, у них стенгазетная выучка, А у меня?.. Все же я с трудом выкарабкался, переделал начало:

Мое золотистое чудо, — Прыжок — и лидирует Люда!

И победоносно взглянул на нее:

— Теперь твоя душенька довольна?

— Довольна! «Чудо» мне нравится.

А, может, ей не только «чудо» понравилось, а еще больше — «мое»?

Лично мне не «чудо» и не «мое», а слово «золотистое» пришлось по душе. Оно было оправданным: у Людки ведь золотистые волосы. К тому же намек на другое золото — на медаль.

Мы сидели в кондитерской, пили газировку и ели слоеные пирожные. Их раньше называли наполеонами. Возможно, такие любил Бонапарт Наполеон? Кто его знает… Людка пожала плечами: она тоже не знала. И только добавила, что есть сорт яблок с этим же названием.

Мне всегда радостно, по-хорошему удивительно, когда кто-то из моих друзей знает то, о чем я и не подозревал. Оказывается, Люда всякие сорта яблок знает. Нли, к примеру, Ростик. Пацан, а в летучих мышах разбирается!

Но знаю ли я сам что-нибудь такое, чего не известно другим? Пусть самую малость, но — лучше всех на свете. А?.. Был бы я постарше, уже на флоте служил, и тогда…

Что тогда? Я мечтаю, а у кого-то уже сбылось. Кто институт окончил, кто военное училище. Взять вчерашнего лейтенанта!

Наверное, в это мгновение я смотрел на Людку сердито: все-таки трудно забыть танцульки. Людмила тронула мою руку.

— Ты все еще чем-то недоволен? Я сощурил глаза и сказал:

— Что ты, что ты! Я от всего просто в восторге.

Людка быстро отдернула руку, будто током ее ударило, А может, и в самом деле, когда мы злимся, в нас возникают токи?

В кондитерской было мало народа. Мы сидели за угловым столиком. Людмила смотрела прямо, но как-то мимо меня.

— Сережка… ты вот рассердился тогда… ну, что секреты у нас всякие с Ольгой. А знаешь, что произошло?.. Ее мама хотела руки на себя наложить.

— Как наложить? — не сразу дошло до меня.

— Покончить с жизнью. Она выпила уксус, эссенцию.

— Зачем? — не понимал я.

— Отец от них ушел, — Людка взглянула мне в глаза. — Ну что ты, как с луны свалился? Нашел он себе другую. Вот и все.

— А она? Ольгина мама?

— Спасли ее в больнице, еле выходили. Ты ее, кажется, знаешь?

Ольгину маму я видел несколько раз. Она была черноволосой, худощавой. Мы иногда собирались у Ольги, и всякий раз ее мама убиpaлa квартару, цветастой тряпкой смахивала пыль с тяжелого буфета и напевала одну и ту же песню. Точнее, единственную строку: «Ах, судьи, я его любила!»

Да-а, капитан Якименко выкинул номер! Еще в апреле, помню, забежал к Людке и услышал, как дядя Егор говорил домашним: «Петро откаблучивает…» Видимо, речь шла о Якименко…

Я и раньше знал, что взрослые иногда расходятся, сходятся. Но мало ли что я знал! Известно мне было, к примеру, и то, что люди попадают под машину, тонут. Но я ни разу не видел человека, раздавленного машиной. Утопленников видел, но издалека… По крайней мере, в нашем классе, даже в школе, никто не утонул и под машину не попал. Ни сам, ни родители. И рук на себя никто не накладывал.

Людка сейчас ни о чем не говорила и как бы давала мне возможность молчать самому. Удрученно. Вволю. Она, наверное, гипнотизировала меня и про себя повторяла: «Молчи и думай. Думай, молчи».

— Мужчины, — сказала она наконец, — все неверные… Неужели и мой батя может что-нибудь такое?

— Что ты, Люда! Ведь дядя Егор, он хороший…

— Помолчи… Я сама знаю, что хороший… Ладно, я могу и помолчать. Я ведь почему так

сказал? В моем представлении все отцы и матери были издавна родными — и навеки. А иначе как?

Я не ребенок. И понимаю, что они, возможно, и увидели-то друг друга впервые уже в солидном возрасте, когда им было по двадцать или больше. Но это умом понимаю. А сердцем — другое: издавна и навеки…

Мы вышли из кондитерской. Лицо Люды мне показалось пожелтевшим и больным. Потом она улыбнулась:

— Как ты сказал? «Мое золотистое чудо…» Надо запомнить, — она несколько раз повторила эти слова. — Ты тренируйся, Сережка, из тебя, может быть, поэт получится.

— Тоже… сказала! Я в Дзержинку буду поступать, в Высшее военно-морское имени Дзержинского. Да и слыханное ли дело — поэт Пивоваров! С такой фамилией нельзя быть поэтом.

Людмила пожала плечами: «Нормальная фамилия. Как у других».

В городе у нас литераторов не было. Но одного живого писателя я все-таки видел. Несколько лет назад Колька Тищенко, который недавно погиб на Финской, взял меня с собой на литературный вечер во вторую школу. Туда приехал известный украинский писатель Иван Ле.

Он рассказывал о первом съезде советских писателей, о Горьком. И еще о себе, о нелегком детстве… Парнишка вместе с товарищем решил броситься под поезд. Вышли они из села и направились к железнодорожному полотну. Легли. Поезд надвигался, как страшный железный ураган. «Не выдержал я, — рассказывал писатель, — отполз, кубарем скатился с насыпи. А мимо — грохот, колеса стучат. Гляжу… и дружок мой поднимается с земли, коленки отряхивает».

Жизнь побеждает! Конечно!.. Ольгина мама, вероятно, никогда больше так не поступит. А Людка, судя по всему, тогда в больницу ходила и Ольгу не оставляла. Потому и занятия пропустила.

— Не молчи, скажи что-нибудь, — попросила Люда.

«Молчи, не молчи!.. Разве поймешь ее!» — Тебе надо больше читать, Сережка, больше думать.

— Я и так думаю…

— Иногда даже по два раза на дню, да? — она рассмеялась. — Знаю, что ты читаешь. Один «Остров сокровищ». Как мой батя. Он тоже читает-перечитывает одно и то же.

Дядя Егор нередко держал в руках томик в крепкой пурпурной обложке. И всякий раз похваливал:

— Во книга! Микола Островский написал — «Як гартувалася сталь», не оторвешься.

А замечание в мой адрес — несправедливое Я читал. Даже стихи читал: Пушкина, Шевченко, Багрицкого… Наизусть я их, правда, не заучивал, — только те, что в школе задавали. Но любил какую-нибудь строку или слово повторять много раз. «Свежак надрывается… свежак надрывается», и дальше: «Прет на рожон… прет на рожон Азовского моря корыто».

Какая здесь музыка! И мускулы чувствуются, напряжение.

Прошлой зимой, в один из субботних вечеров, мы с Борисом Костылиным пришли в редакцию местной газеты. Борис до этого написал в школьную стенгазету статью «Молодежь — на лыжи!» Ее заметили и перепечатали, и пригласили его заходить в редакцию по субботам. Здесь собирались любители литературы. Объединение такое.

В тот вечер звучали стихи: классиков, современных поэтов.

Когда мы вошли, какой-то военный читал неизвестное мне стихотворение. И сразу же меня поразила одна строка…

Я наклонился к соседу и спросил:

— Кто написал?

Но на меня зашикали, посмотрели искоса. И потом, в течение нескольких лет, я не знал, чьи же это были стихи?

А строка жила во мне, чуточку тревожная, стройная, необыкновенно выпуклая.

Вот она:

И деревья, как всадники. Съехались в нашем саду.

Все же Фимка Соколов — тип невероятный. Пристал ко мне, как банный лист:

— Давай посповим, шо ты на Фантазию не певеплывешь! Вот давай!

— Переплыву, — отвечал я.

— Ни за что. Сповим на амевиканку.

Если спор «на американку», победитель получает любое, что бы ни попросил. Проучить, что ли, этого упрямца?

Мы еще с утра переехали на Зеленый остров и несколько часов бродили в зарослях. А сейчас купались… На Фантазию с Зеленого я плавал. Правда, начинал не с этого места, а значительно левее. И течение мне помогало, теперь же будет мешать. В Днепре течение сильное, и всегда надо делать поправку на него. Фимка, по всей вероятности, бил именно на это.

— Ни за что не сможешь, — продолжал он. — Утонешь, как дважды два.

И что ему за охота спорить, недоумевал я.

Проиграет — огорчение, а выиграет — значит, я утону и, следовательно, получать американку не с кого. Да и… жалко же ему меня будет, черт побери! Что он скажет товарищам? Маме моей? Зеркальная поверхность реки резала мне глаза. Прищурясь, я смотрел и прикидывал. Пожалуй, можно рискнуть.

— Ладно, — сказал я, — отдохну на песке минут пять. И начнем.

Я лежал, уткнувшись лицом. Песчинки прилипали к мокрому лбу — на нем еще не высохла вода, но уже появились капельки пота. Песок жег. Скосив глаза, я увидел Фимкино лицо.

— Хватит валяться, — сказал он. — Уже пвошло не пять минут, а семь.

Что ж, ему можно верить: у него часы марки Мозера. Больше ни у кого в классе часов не было. Если требовалось уточнить время, все обращались к Соколову: «Ваше слово, товарищ Мозер!..»

Я тяжело поднялся с песка.

Денис, медлительно и не глядя на меня, уронил:

— Почувствуешь, что сносит — не ерепенься, держи мимо Фантазии… к пристани. Понял? Расслабься. Тебя само течение туда прибьет.

К пристани, значит, плыть еще столько же. Но Денис, пожалуй, прав: если отдаться течению, сохранишь силы.

— Нечестно! Не счетово! — обиделся Фимка. — Явный пвоигрыш! Тут же главное не васстоянье, а чтобы ты попал на Фантазию.

Я шел к воде. Не ори, Соколов, не ори. Подсказка Дениса — лишь на крайний случай. Я сперва попытаюсь выиграть американку. Поборюсь…

Начал заплыв хорошо. Даже несколько метров против течения преодолел, чтобы иметь запас… А несет здорово! Вот сила необузданная.

Примерно на полпути я понял, что, в лучшем случае, смогу ухватить Фантазию только за «хвост» — за ее правую оконечность, где острые камни. Да и то придется потрудиться!..

Плыл я неграмотно, не стильно, плыл как большинство: то разводил руками и ногами под водой, то навымашку. Но надежда меня не покидала ни на секунду.

Во рту пересохло. Заломило затылок, наверное, я чересчур высоко держал голову. Мимо проскользнула лодка. Захотелось крикнуть: «Ребята, подержитесь рядом!» Я давно убедился — если поблизости лодка, силы удваиваются.

Но я не крикнул: опять Фимка скажет, что не счетово… И осталось метров десять.

Кое-как по острым камням вышел на берег, покачиваясь от усталости. Упал на горячий песок и лежал, как убитый. Денис и Фимка на чьей-то моторке переехали сюда, перевезли одежду. Присели рядом, об американке пока ни слова. По-моему, Денис и вовсе забыл о ней, главное для него состоялось: я сумел. Но по лицу Соколова я видел — беспокоится. Что же все-таки я попрошу у него? Не выдержал Фимка и первый заговорил об этом:

— В пведелах возможного, — сказал он и пояснил. — Если ты у меня слона попвосишь, так у меня его нет. И, между пвочим, я не миллионев, в кавмане одна вублевка.

— Ладно, спрячь свою засаленную бумажку, — остановил я его.

Фимка перед носом помахивал рублевкой, как веером. Жарко ему стало. Ждет моего приговора. Но я не торопился.

Мы как следует отдохнули. Переехали на водную станцию. А я молчал и этим молчанием, неизвестностью мучал Фимку… Горячее солнце широкими, как весла, лучами било наотмашь по воде, по берегу, по нашим спинам.

— Одевайтесь, — сказал я наконец, — пойдем домой… А ты, Фимочка, подожди, не одевайся. Давай сюда брюки.

— То есть как?

— Очень просто. В этом и заключается американка…

Он инстинктивно схватился за резинку трусов: не пойду ли я еще дальше в своих требованиях? Но трусы я ему великодушно оставил.

Мы стали подниматься по каменным ступенькам. На набережной было людно. Денис шел сзади и беззвучно смеялся: в его руках узелок — штаны и рубаха Соколова.

Мы пересекли набережную и парк. Вышли на проспект. Я старался не замечать умоляющих глаз Соколова. Наконец, он прошипел:

— Жестокий ты человек, Севгей.

— Что ты! Был бы жестоким, я бы у тебя потребовал… знаешь что? Чтобы ты в кружки больше не записывался.

— И учился без плохих оценок, — добавил Денис, — и не списывал контрольные.

— Ты же сам мне давал! — огрызнулся Фимка.

— А что делать, ежели такая дубина тонет!..

Толпа вокруг нас, между тем, росла. В основном, конечно, ребятишки. Фимка цыкал на них, замахивался. Они отступали, и тогда его фигура рельефно, в полный рост, отражалась в окнах домов, в зеркалах и витринах кафе и кондитерских. Одна встречная бабушка вытерла платочком слезки и спросила:

— Ишто ето с ним, сердешным, приключилося?

Я на подобные вопросы не отвечал. Только косил глаза в сторону Соколова и крутил пальцами у виска: не все у него дома… Внезапно я увидел, что Денис бочком, бочком — и в сторону. Вроде бы не с нами он — отдельно. «Может, кто из учителей наших поблизости?» — с испугом подумал я, озираясь. Нет, не видать.

Просто Денису стало стыдно. А, думаете, мне? Я готов был сквозь землю провалиться.

Помаленьку стал отставать. Но Фимка это заметил и обрадовался.

— Не счетово! — закричал он. — Отстаете? Не вынесла душа поэта? Слабаки вы! Хилые!..

Он стоял и глотал воздух, судорожно подыскивая оскорбительные слова. Теперь люди смотрели и на нас с Денисом. Даже, может быть, больше, чем на Фимку. И он узрел возможность рассчитаться за все.

— Не отставать! Один спвава, двугой слева… Впевед! — и он бодро зашагал в своих красных трусиках к центру города.

«Еще петь начнет, — испугался я. — От него всего можно ждать». Чтобы помешать этому, я стал разгонять зевак:

— Товарищи-и, больному нужен воздух, расходитесь… Что-о? Давайте не будем, прошу освободить… Обычная история: человек перегрелся на солнце, удар у него.

— Кто больной? Кто певегвелся? — возмущался Соколов. — Не твепись!

Денис не выдержал, кинул ему брюки и рубаху. Мы бросились в сторону, в садик. Фимка — в первую же калитку, одеваться.

Людмила прибежала ко мне часа через два.

— Что с Фимкой? — запыхавшись спросила она. — Солнечный удар у него?..

Город, любимый мой город, узнаю тебя. Твой беспроволочный телеграф.

Есть в Средней Азии и на Кавказе обычай такой — узункулак. От кишлака к кишлаку, от дома к дому скачет всадник и передает весть о последних событиях, особенно важных… Мы не Средняя Азия, у нас на улицах не часто увидишь верхового. Но надо же знать наш город! Возвращается, к примеру, с работы техник вагоноремонтного завода Степан Перегибайло и еще в воротах говорит соседке:

— Чи вы не чулы, Роза Львовна? Хлопец е такый, Хвымка Соколов… Я його тильки-тильки у трусах бачив… Що? На вулыци, зразумиется. Люды кажуть — сонячный удар у него.

Не успеет Роза Львовна вволю посокрушаться: «Господи! Бедная Антуанетта Терентьевна!», как весть помчится дальше, ибо слова техника Степана были услышаны грузчиком Щербиной и доктором Соловейчиком, и еще двумя домашними хозяйками.

Короче, узункулак бывает не только в Средней Азии…

Как мог, я успокоил Людмилу, рассказал обо всем. Она долго смеялась.

— А я, глупая, поверила!.. Но и ты! Тоже хорош!

— Надо же было проучить этого спорщика!

— Я не об этом. Ведь ты мог утонуть… Мог?

— Не знаю. А тебе было бы жалко?

— Не пори ерунду, — попросила она.

Я прекрасно понимал — только так она может ответить. Все обошлось, я живой и невредимый. И еще много раз буду плыть против течения, бороться с ним. Потом окупится!..

Я подумал, что хорошо бы всегда и во всем создавать для себя дополнительную нагрузку. Ходить, скажем, с привязанными к ногам свинцовыми грузилами. Для чего? Вот для чего. Потребуется, допустим, куда-то быстро добраться — сбросил повседневные грузила, и порядок! Ноги понесут непривычно легко. Понесут сами.

— Нет, ты ничего не понимаешь! — внезапно сказала она. И хотя эти слова отдаленно можно было согласовать с тем, что говорилось выше, она, скорее, просто отвечала на свои невысказанные мысли. — Вот ты хочешь быть военным моряком, а… почему?

Я пожал плечами: мне-то самому ясно — почему, но объяснить нелегко. А Людка наседала:

— Скажи, когда ты мечтаешь о службе, где ты себя видишь: в бою или на параде?

Я чуть было не выпалил: «В отпуске. Чтобы с тобой увидеться». Но подумал и ответил:

— В бою… — и душой не покривил, потому что на парадах я себя «не видел».

Некоторое время мы шли молча.

— А мы с Ольгой поступаем на работу, — сказала вдруг Люда.

— Куда? Зачем? — не понял я.

— Отец берет нас на «Тимирязев», будем на кухне работать и одновременно в библиотеке. Батя и тебя может взять на «Тимирязев», он обещал…

— Меня? Кем же я буду, тоже коком? Недосол-пересол?

— Матросом, а не коком…

Предложение Людмилы было совершенно неожиданным. Раньше я никогда не думал о такой возможности. Я замахал руками:

— Это же… просто здорово! Понимаешь? Я за эти два месяца практику получу… Конечно, Днепр не море, но все же!

Люда спокойно ответила:

— Не спеши восторгаться. Работа у матроса нелегкая, иногда и поспать не придется. А капитан Устинов чего стоит!.. — она до конца выдержала интонацию и закончила об отце, как о постороннем. — Характер крутой, чуть что… разнос!

Дядя Егор не казался мне таким страшным. Но Людмиле лучше известно, я ведь его видел только в домашней обстановке. Можно, конечно, поработать на судне, где знакомых нет. Свободнее будет: допустишь ошибочку — легче исправить ее. Однако, с другой стороны, лучше уйти именно на «Тимирязеве». Ведь еще предстоит разговор с мамой, отпустит ли на неизвестную посудину? А тут — под крылышко дяди Егора. Наверняка разрешит.

Нет, я просто счастлив. И непонятной была сдержанность Люды. Улыбается скупо. Как взрослая. Говорит со мной, словно с маленьким:

— Не горячись, Сережка. Взвесь, обдумай, работа, повторяю, трудная…

«Сейчас она скажет, что нужно семь раз отмерить, — ухмыльнулся я. — Да что же это, елки-моталки! Работой нас не запугаешь!»

— Сама-то ты подумала? — буркнул я.

— Мы с Ольгой твердо решили еще весной, до навигации.

Я сидел над картой Австралии и Океании и медленно водил пальцем от Филиппин до Гавайских островов, от Новой Гвинеи до островов Туамоту. Мое любимое занятие.

Правда, подробностей на моей карте нет. Масштаб не очень-то. В одном сантиметре — шестьсот километров.

Но все равно интересно. Скользишь глазами от Новой Гвинеи на юго-восток — здесь Соломоновы острова, Новые Гебриды, Фиджи, Тонга… Несколько точек — и все. Так выглядят у меня острова Тонга. Но я знал, что это около ста пятидесяти мелких островов, и видел сейчас не просто точки на карте, а пальмы, каноэ туземцев, белые гребешки океанского прибоя.

И было еще одно, делающее мою карту похожей на самую подробную, цвет. Где голубое переходит в светлое, почти в белое, — там не очень глубоко, до двухсот метров, А темно-синие места, да еще со штриховкой, означают океанские впадины, глубже семи километров.

Когда-то Колька Тищенко рассказывал мне, что в Полинезии есть маленький островок, колония, площадь ее около пяти квадратных километров — меньше нашего Зеленого острова! В конце позапрошлого века матросы одного английского судна, отправленного за хлебным деревом, взбунтовались, покинули корабль и основали здесь поселение.

В Тихом океане каждый остров, наверное, тайна, приключения, удивительные судьбы.

Но и днепровские острова небезынтересны. Что мы знаем о том же Зеленом? Мало, почти ничего… А если я уйду на «Тимирязеве», то побываю и на Хортице. Там была когда-то Запорожская Сечь, и стоит побродить по острову, наверняка можно найти что-нибудь примечательное: старинную монету или кинжал, или казацкую трубку (люльку!), еще пахнущую табаком (тютюном!). Тарас Бульба, сыновья Остап, Андрий. Ожившая история!

Я захлопнул атлас и выглянул в окно. Весь так и потянулся к необычайным и романтичным страницам. Мне было мало одному испытывать такое чувство. Хотелось поделиться. Я побежал к друзьям. Авось собеседника найду, союзника. Захлебываясь, перебивая друг друга, будем говорить, говорить…

Вернулся я домой через полчаса, унылый и опечаленный. За это время произошло многое. Настроение у меня — хуже быть не может…

Возможно, если бы Денис был дома, все сложилось бы по-другому. Но он убежал в кино, и я направился к Соколову.

— Это пвеквасно, что ты пвишел, — встретил меня Фимка. — Давай еще сповить на амевиканку!

Ему не терпелось взять реванш за свой проигрыш. Можно лишь предполагать, как в случае победы он издевался бы надо мной!.. Фимка вынул из стола коробочку с монетами.

— Давай словить, я любую из них пвоглочу и даже не помовщусь.

Он, видно, готовился к такому мероприятию: здесь были лишь мелкие монеты. Соколов решительно сунул одну из них в рот и протянул мне руку: поспорим — и никаких гвоздей!

— Не хочу, ну тебя! — отмахнулся я. — Выплюнь монету, ее же всякие люди держали, может быть, заразные.

Фимка выплюнул на ладонь полушку и с любовью осмотрел ее:

— Евунду ты гововишь. Ее, возможно, Екатевина или сам Петв девжали…

— Ладно, кто бы ни держал, глотать не советую. И спорить с тобой не стану.

— Думаешь, подавлюсь! Нетушки, пвеспокойиенько пвойдет.

Я махнул рукой, показал, что не хочу продолжать подобный разговор. И тогда Фимка выразил желание без всякой «американки» проглотить полушку. Не успел я остановить его, он мгновенно слизал ее с ладони и запрокинул голову. Под пупыристой кожей заходил быстро-быстро кадык, Фимка, как в цирке, грациозно развел руками: «Готово!»

— Ты хоть кипяченым молоком запей, — посоветовал я.

— Можно — с готовностью согласился он. — Полезу в погвеб, сойдет и сывое.

Соколов вышел из комнаты. Мне подумалось, что надул он меня: спрятал монету за щеку, а теперь перепрячет. Прогулка в погреб ему на руку.

Как бы то ни было, Фимка скоро появился, облизывая белые капли, предложил мне:

— Беви задавма остальные монеты, а то вмиг поглотаю. Можно вместе с ковобкой.

Я испуганно глядел на него, потому что сперва подумал, что он и коробочку будет глотать.

— Беви, беви, я в них больше не нуждаюсь и в музей не хожу. Там одна ветхость!

Отказаться я не мог. Правда, я давал слово Денису, да и монетки здесь ерундовые, но если не возьму, он, чего доброго, начнет их глотать. А потом — засорение желудка. И кто виноват? Я. Все начнут: «На твоих глазах происходило. Почему не принял меры? Не сигнализировал?» Я вздохнул и положил коробочку в карман.

— Меня, понимаешь, в стовону искусства потянуло, — продолжал Фимка, — в квужок балалаечников или еще куда.

Как человек, недавно ушедший из музыкалки, я не одобрил решение Соколова и скривил губы. Моя безобидная гримаса вызвала у него приступ гнева:

— Шо ты понимаешь! — закричал Фимка. — Может, во мне вундевкинд сквывается! А ты меня за квылья хватаешь.

— Я не хватаю.

— Не хватаешь? Посмотви в зевкало на свое выважение.

Я повернулся к зеркалу, чтобы взглянуть на выражение лица. Но, кроме веснушек и рыжеватого чуба, ничего подозрительного не увидел. И все же я чувствовал себя виноватым. Ведь Фимка, казалось, напрочь забыл о том, что я его заставил прогуляться в трусиках. Все монеты отдал. А я… неблагодарный, никак не могу оценить его талант!

Но какой же я товарищ, если не огражу его от напрасных стараний? Начинать заниматься музыкой в пятнадцать лет, по-моему, дикость. Могут, понятно, быть исключения, но здесь не тот случай, ей-богу. Ну, научится Фимка тренькать на балалайке «Во саду ли в огороде», а дальше?

Чтобы отвлечь Соколова от его новых планов и поделиться своими, я начал говорить о днепровских островах. О Хортице, о Запорожской Сечи, так ярко описанной Гоголем. Ведь я для этого и пришел, собственно… Фимка слушал и ничего не понимал: почему такой внезапный переход? Лицо его становилось недоверчиво-хмурым. Но когда я рассказал, что мы с Людой и Ольгой собираемся уйти на «Тимирязеве» до конца лета, Фимка от радости подпрыгнул:

— Ха-ха! Вот что вы задумали! А ты мне Гоголя поешь: «Тиха укваинская ночь, пвозвачно небо, звезды блещут…»

— Ну, это, положим, Пушкин, а не Гоголь…

— Плевать! Ты мне гоголями-моголями здвавый смысл не затуманивай. Вы с Людкой пвосто задумали свадебное путешествие. Со своей любимой Людочкой.

— Ты, тип! Ты что, с ума сошел? Фима победоносно смотрел на меня:

— Бвось! На мозги не капай, суду все ясно. — Он хлопнул ладонями, с силой потер их и засобирался.

Сердце мое упало: «Ну, все! Теперь Соколов разнесет по всему городу». Но я уже не защищался, не разъяснял. Мне опротивело все, и я ушел.

Сейчас, конечно, не было сил думать о чем-нибудь другом. Я представил себе, как Фимка прибегает к одному, другому: «Вы слышали новость? Невевоятную!..» Еще почему-то вспомнилось, как недавно наши мамы прибежали за нами в закусочную. Нет, теперь конец, Фимка растрезвонит всем на свете, он отомстит мне за проигранную «американку». Узнают учителя, вся школа. Пальцами будут показывать на нас, смеяться…

Я не расслышал, как бабушка несколько раз окликнула меня из кухни. Потом вздрогнул.

— Сережа, — просила она, — посмотри, не пришла ли машина с хлебом?

У нас во дворе склад булочной. Я выглянул в окно.

Шофер копался в моторе. Машина с поднятым капотом напоминала зверя, который железной пастью наполовину проглотил чумазого парня. Лишь сапоги да штаны остались.

— Ну, что там? — нетерпеливо спрашивала бабушка.

— Привезли, есть бел-хлеб.

— Только белый? А ржаной?

— Тоже. Я ведь так… пошутил.

Просто у меня иногда появляется желание читать слова наоборот, а на машине написано «хлеб». Вот и получается бел-хлеб!..

Когда стемнело, я поплелся к Людмиле. Густые тени в переулках перемежались с лунным светом, нарезанным ломтями. Тени шевелились, шумели. Усиливался ветер. Деревья сердито хлопали листвой, потому что им хотелось броситься в объятия друг к другу, но это не получалось. Пыль поскрипывала на зубах, жгла глаза… Люда укладывала чемодан. Она спокойно подняла на меня свои серые глаза:

— Ну? Ты готовишься? Поговорил с мамой? Из всех вопросов, которые она могла мне задать, это был самый тяжелый.

— Нет, — ответил я, — не поговорил. Я не поеду, Людка.

Ее лицо оставалось прежним: не шевельнулись брови, не опустились ресницы, только задышала чуть сильнее.

— Раздумал? — спросила она.

— Да вот… не хочется нарушать планы. Тут я, понимаешь, целую программу наметил: стильное плаванье, хождение по азимуту.

— Понимаю, — перебила она меня и с силой налегла на крышку чемодана. — Помоги!

Я нажал коленкой. Щелкнули никелированные замочки. Верилось и не верилось, что завтра на рассвете Людмила с Ольгой уйдут на «Тимирязеве», в настоящий рейс. Работать…

— Пойдем, я провожу тебя, — сказала Люда. Мы вышли.

На пустынном тротуаре ее туфельки стучали вызывающе громко. Ритмично. И — независимо. Мы молчали. Она, конечно, не поверила моей болтовне. Планы. Хождение по азимуту. Что она, дура? Наверняка сейчас думает, что я работы испугался. В лучшем случае.

Хуже, если она догадалась обо всем, об истинной причине моей трусости. Разговоров испугался, пересудов.

Мы дошли до угла. Людмила протянула руку.

— Пока.

Я пожал ладонь. Она была холодной.

Я шел, не оглядываясь. Стук каблуков быстро исчез там, за спиной. Ветер продолжал неистовствовать, шумные тени деревьев бросились мне наперерез. По лицу хлестнула пыль, в глазах появилась резь.

Я беспомощно оглянулся. Нет, не видать Людки. Была б она рядом, мы подошли бы вон к тому столбу. Там яркий фонарь. Я бы достал из кармана платок. Она бы мигом вытащила соринку.

Так было однажды…

Где-то у вокзала прогудел маневровый паровоз. И даже отдаленный лязг послышался. Я живо представил железнодорожную колею. Убегает она по насыпи, прямая, ровная. И вдруг в каком-нибудь месте рельсы сдваиваются. Намек на новую дорогу. Плавно, постепенно из одной колеи получаются две. Какое-то время они еще бегут рядышком. Потом одна из них ныряет в туннель, а другая, забирая все больше вправо и вправо, пересекает рощицу.

И с каждым метром они все дальше друг от друга. Так расходятся дороги.

После отъезда Людмилы ничего в моей жизни внешне не изменилось. Только стал я избегать Соколова.

Однажды на проспекте все-таки встретился с ним. Я пил газировку, и он подошел.

— Пвиветик, значит, ты не на павоходе? Ответ на этот случай был у меня заготовлен:

— Ко мне должен приехать Павлик, вот и остался.

— Какой Павлик?

— Двоюродный брат из Кривого Рога, тоже школьник.

— А-а… — Фимка, кажется, поверил.

На пляже он показывался редко. Видимо, записался в кружок балалаечников…

А от Дениса я теперь и на шаг не отходил. Даже ночевал у них частенько.

Во дворе мы ставили три раскладушки. Ростик спал на средней. Мне нравилось его попугивать:

— Знаешь, почему мы тебя в середку упрятали? Вдруг во время сна бандиты нападут на нас… Тогда, прежде всего, мне достанется или Денису. А ты — в центре, понял?

Но Ростик был не из пугливых. Посмотрел он на меня, как на помешанного.

— Ты чего, Сережка? Какие здесь бандиты? Да я во сне каждый шорох слышу на двести метров.

Может быть, и правда слышит? Тишина-то вокруг необычайная. Если засыпаешь дома, в помещении, почти всегда перед сном слышишь тягучий глухой звук. Будто в отдалении нескончаемо тянется и тянется обоз. Отчего это? Наверное, в комнату звуки проникают, как в морскую раковину: приложишь к уху — монотонно шумит.

А на дворе тишина. Она подчеркивается высокими небесами, щедрым звездным посевом, редким шорохом птичьих крыльев. Ти-ши-на.

Мы лежали молча, завороженные этой тишиной, небом, волшебной южной ночью. Сейчас хорошо рассказывать сказки — веселые, страшные, но обязательно со счастливым концом. Там найдены все клады, спасены все невесты.

Ростик нарушает тишину:

— Сережка, ты Полярную звезду видишь? Наконец-то я могу поторжествовать над этим маленьким всезнайкой. Для подробного ответа я набрал полную грудь воздуха:

— Конечно, вижу. Это крайняя звезда Малой Медведицы, самая крупная и яркая. Звезда Альфа. Она всегда находится на се…

— Это каждый знает, — перебивает меня Ростик насмешливо. — Ты лучше скажи, как определить части света днем, по солнцу?

— Пожалуйста! В семь утра солнце стоит на востоке, в семь вечера — на западе, а в полдень, от двенадцати до часу, оно на юге.

— А в остальное время как узнать? С помощью часов, например?

Когда-то я знал, но сейчас вылетело из головы. Кажется, нужно направить часовую стрелку на солнце, затем разделить какой-то угол пополам. Позабыл, какой именно. И поэтому отшутился:

— Мне этот способ ни к чему: часов нет. Это у Фимки часы марки Мозера.

— Ладно, — пощадил меня Ростик. — А по луне как ориентироваться?

Этого я вовсе не знал. Он объяснил мне: по луне куда сложнее! В полнолуние еще ничего. А в первую четверть ее не бывает на востоке, в последнюю — на западе.

Денис не принимал участия в нашем разговоре, и лишь когда Ростик мечтательно проговорил: «Эх, найти бы клад какой-нибудь!» — не на шутку возмутился:

— На кой черт тебе клад? Подумаешь, золото, плевать на него!

Ростик растерянно спросил:

— Как плевать? Оно же драгоценное.

— Пока драгоценное, — уточнил Денис. — А придет время, из него будут урны делать, плевательницы. Об этом Ленин говорил.

— Золотые плевательницы! Вот хорошо! — Ростик продолжал мечтательно глядеть на небо. — Хоть бы разок в жизни плюнуть на золото.