Плодовитости Эжена Скриба – французского драматурга, члена Французской академии – можно позавидовать: его перу принадлежит около 150 пьес. Водевили и комедии – остроумные и насмешливые, с забавными положениями и парадоксальными ситуациями, живым образным языком и ловко закрученной интригой – составили основу репертуара французского театра XIX века. Наиболее известной в России стала комедия Эжена Скриба «Стакан воды, или Причины и следствия». Эта пьеса до сих пор экранизируется и не сходит с подмостков многих театров. В сборник включена также комедия Скриба «Товарищество, или Лестница славы», сохранившая злободневность и остроту, «Адриенна Лекуврёр», имеющая условно-исторический сюжет, и «Бертран и Ратон, или Искусство заговора».
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© Предисловие. Е. Дунаева, 2007
© Перевод Е. Гунста. Наследники, 2007
© Перевод Н. Любимова. Наследники, 2007
© Перевод М. Левиной. Наследники, 2007
© Перевод К. Фельдмана. Наследники, 2007
© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство Эксмо», 2007
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Нет такой книги, в которой не было бы чего-нибудь полезного.
Srcibe для любого француза слово понятное – писака, писарь, публичный писатель, журналист. В незапамятные времена оно пришло во французский язык из древней латыни, из великого прошлого всех романских народов, от почтеннного слова scribere – писать.
Эжен Скриб получил свою фамилию от отца, торговца шелком, появившись на свет в Париже в 1791 году. Скриб – это родовое имя, а вовсе не псевдоним, и такая «говорящая» фамилия, вероятно, доставляла особую радость его литературным и театральным недругам, коих у Скриба было несметное количество. Ведь миллионное состояние, нажитое на водевилях и комедиях, настоящий триумф его пьесок на всех театральных площадках Европы уже при жизни, ошеломительный успех его либретто, навсегда соединенных с именами Мейербера, Обера, Галеви, Россини, Верди, Доницетти, – это не повод для радости коллег по цеху и строгих театральных журналистов. Интересно, что критиковали Скриба яростно и жестоко, и справа, и слева, и либерально настроенные критики, и критики, отличавшиеся устойчивым консервативным академическим вкусом. После 1836 года, когда Скриб был избран в число «бессмертных» Французской Академии, в прессе поднялся настоящий стон и вой! Подумать только – Гюго было отказано в этой чести, а ему, автору сотен пустяковых пьесок, водевилисту, куплетисту, какому-то писаке, Скрибу… Но, наверное, не напрасно сын почтенного буржуа получил право на такую «говорящую» фамилию. Ведь как поется в одной известной песенке: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет!»
Маленький «писака» рано лишился родителей и перешел на попечение к известному адвокату, что, безусловно, повлияло на его судьбу. Отныне атмосфера финансовых тяжб, судебных исков, имущественных споров между родственниками, биржевых махинаций формировала ум будущего драматурга. Интересно, что многие крупнейшие драматические авторы прошли эту блестящую школу юриспруденции: где, как не в суде в жестком диалоге сторон, конфликт встает в полный рост! До адвоката юный Скриб не дослужился, но опыт стряпчего в суде научил его видеть механизм современного мира. Вот она, его школа жизни, отточенная в форме театрального диалога:
– В современном обществе царит абсолютное равенство!
– Звания и титулы ничего не значат!
– Все французы равны.
– Да, я знаю – перед лицом закона!
– Нет, перед деньгами!» («Пуф, или Ложь и истина»)
Как же критиковали Скриба за такое циничное утверждение многие его современники, называя его пьесы «поэзией прилавка», «конторским героизмом» (А. И. Герцен), «антитезой романтизма» (Э. Легуве), «острым словом, сказанным за столом» (Белинский). Но, к счастью, Скриб не слышал всего этого, а потому, не задумываясь, променял выгодную карьеру адвоката на трудный и поначалу совсем не усеянный розами путь драматического писателя.
Театр и только театр манил молодого человека, тот театр, который был рядом, на Больших бульварах, куда ежевечерне собиралась веселая и шумная толпа парижан, ищущих хотя бы небольшой паузы от тех невероятных кошмарных событий, которые, как в страшную воронку, затягивали жизнь каждого француза. Когда Скрибу было три года, Людовику XVI, «народному» королю, «наихристианнейшему» Людовику отрубили голову, затем судили «вдову Капет», так стала именоваться самая красивая императрица Европы, вдова короля, – Мария-Антуанетта. Она была обвинена в растлении собственных детей и также гильотинирована. Когда из складок ее платья выпрыгнула маленькая собачка, то казнили и ее. Вероятно, как пособницу ненавистной королевской династии.
Маленький Скриб не мог этого видеть, но именно таким был жизненный опыт зрителей, ломившихся в театры Больших бульваров, парижан, переживших не только казнь королевской четы, но и лидеров революции, которых одного за другим кровавым потоком сметала со сцены История. Вот откуда, наверное, происходит невероятная тяга революционного поколения французов к театру. «Здесь танцуют!» – написала революционная толпа на месте, где стояла разнесенная по кирпичику Бастилия. А потом чехардой конвент сменялся директорией, директория консульством, консульство империей! Чтобы не сойти с ума от калейдоскопа и водоворота исторических событий, в театрах Бульваров к танцам добавили пение – родились куплеты. Не от легкомыслия, не от пустой веры в будущее, не от надежды на построение справедливого общества, а от невыносимого осознания исторического абсурда рождался французский водевиль. В нем навсегда зафиксировано ощущение той легкости бытия, которая возникает у человека, случайно выздоровевшего после смертельной болезни. «Нельзя не удивляться легкости, игривости и остроумию, с какими французы воспроизводят свою национальную жизнь»[1], – восклицал Белинский. А Герцен, усматривавший в водевиле, кстати, вопреки историческому подходу к явлениям искусства, только национальную особенность, подытожил: «Водевиль такое же народное изобретение французов, как трансцендентальный идеализм – немцев».
В 1811 году Скриб начинает писать одноактные пьески, с танцами и куплетами. Кто только не писал для театров в те годы! Великие в будущем писатели – Дюма, Гюго, Бальзак, Мериме – были молоды, неизвестны, и сцена была для них самым простым и быстрым способом заработать деньги. Ведь гонорар за пьесу выплачивался сразу после того, как она попадала на сцену. У Скриба были серьезные конкуренты, и четырнадцать раз его сочинения с треском проваливались. Публика ждала настоящих страстей, острых интриг, запоминающихся куплетов. Но что могло по яркости и эмоциональному потрясению сравниться с 1815 годом? Ватерлоо… Великое поражение Наполеона. Но именно этот год, год национального позора, Ватерлоо Наполеона, стал «Тулоном» для Скриба! Его водевиль «Ночь в казармах национальной гвардии» стал первой ступенькой его лестницы славы.
Скриб всегда умел извлекать исторические уроки, не обольщаясь красивыми и трескучими лозунгами, которыми переболела революционная Франция: «Талант вовсе не в том, чтобы соперничать с провидением и выдумывать события, а в том, чтобы уметь ими пользоваться» («Стакан воды»). Он наконец научился строить действие, он понял тот стремительный закон пружины, которая, распрямляясь, движет сюжет, логику театрального характера, который только один и может объяснить самый неправдоподобный поступок героя. Скриб в полной мере оценил силу театральной репризы, например такой:
«– Он глуп, но он мой дядя, и мне нужно непременно, чтобы мы посадили его куда-нибудь.
– Что он умеет делать?
– Ничего.
– Посадите его в министерство народного просвещения!» («Товарищество, или Лестница славы»)
Скриб стал Скрибом! Он писал много, быстро, налету схватывая словечки, складывая их в блестящие реплики. Любой жизненный эпизод, любая история превращалась им в увлекательнейший сценический сюжет. Точно обнаруживая зерно драматического действия, он умел легко построить интригу, а дополнив ее куплетами на распеваемые всем Парижем мелодии, он добивался абсолютной узнаваемости, а значит, доверия и любви зрительного зала. Ведь рядовой зритель любит только то, что хорошо знает! Завсегдатай бульварных театров, Скриб усвоил и особенности французского актерского стиля, в котором внешняя выразительность и пластичность должны идеально сочетаться со Словом! Искусству построения диалога Скриб, скорее всего, учился у жонглеров, кидающихся на Сен-Жерменской ярмарке кинжалами. Обмен репликами, к которому нечего добавить! Все сказано! Он знал, что актеры терпеть не могут длинные монологи-сентенции, которые приходилось заучивать на пару недель, пока спектакль приносит сборы, потому его персонажи сыплют остротами и афоризмами. А это уже не только дань времени и условиям бульварных театров, к которым приспосабливался молодой драматург. Это связь с глубокой театральной и литературной традицией Франции, в которой глубина мысли облекается в краткую блестящую форму.
Водевиль захватил европейскую сцену. Он вызревал незаметно в куплетах балаганных зазывал на парижских рынках XVII века, в представлениях ярмарочных театров Франции эпохи Просвещения, в годы революции он заявил о своих правах на равенство с высокими жанрами – трагедией и комедией, которые по праву крови шли на первой сцене Франции – Комеди Франсез. Но ни водевиль, ни мелодрама, ни романтическая драма поначалу не были допущены на привилегированную сцену, эти жанры оказались в первую очередь востребованы революционной толпой. Один из первых послереволюционных декретов разрешал каждому гражданину Франции открыть «публичный театр». Своими правами воспользовались тогда многие, и в районе Больших бульваров, отделяющих тогда центр Парижа от окраин, возникла целая цепь театров. Кажется, что сама ось художественной жизни Парижа тех лет сместилась на Бульвары. Это, кстати, заметил еще А. И. Герцен в письме 1847 года: «Пале-Руаяль перестал быть сердцем Парижа с тех пор, как из него извели лучшее население его. Он стал нравственен. Слишком добродетелен. Париж переехал из него. Париж начинается с бульвара Капуцинов, с Итальянского бульвара… ходят какие-то слухи о бульваре Пуасоньер»[2].
Водевиль, мелодрама, романтическая драма – такое же порождение Великой Французской революции, как свобода, равенство, братство. Эти жанры шли поначалу на подмостках бульварных театров, но постепенно они проникнут и в святая святых французского театра – на сцену Комеди Франсез. В этих жанрах фиксировалось катастрофическое мироощущение обыкновенного француза, который воспринимал жизнь как некую таинственную непостижимую силу, как рок, который может вознести человека выше высокого, но и скинуть ниже низкого. В романтической драме герой вступал со всем миром в неравный бой, в котором был заранее обречен. Романтическая драма обнаруживала нравственные чувства человека, не желавшего мириться с воцарившимся миром зла. Мелодрама показывала обыкновенного человека, жизнь которого была принесена в жертву обстоятельствам, его страдания и муки заставляли зрителя ужасаться и сострадать, но неугасимая вера в благополучный исход, надежда на то, что «все перемелется – мука будет», заставляли людей стойко переносить подлинные лишения. И романтическая драма, и мелодрама рушили все театральные правила, отменяли все классицистские единства. «Романтизм – это либерализм!» – провозгласил Гюго. И выкованная великим веком чеканная драматургическая форма разваливалась в угоду создания новой, более неуклюжей, рыхлой, которую все романтики, как один, возводили к великому Шекспиру, новому пророку современного мира. Содержание, как пробка из шампанского, вырвалось наружу, и писатели не поспевали за своими героями, а уж драматические авторы с трудом удерживали хоть какую-то логику сценического действия. Пушкин признавался, как ему едва удалось сохранить единство действия в «Борисе Годунове», написанном в «подражание отцу нашему Шекспиру».
На это разрушение прежних драматургических форм совсем не претендовал водевиль. Он совсем не должен был походить на жизнь, ведь водевильные герои чуть что – поют куплеты и в такт им танцуют.
В основе водевиля лежит анекдот, с четкой завязкой, кульминацией и развязкой. Структура его конфликта абсолютно правильно и жестко выстроена, это особый микромир, в котором, как в капле воды, отражается океан. Легуве, друг и соавтор Скриба, автор превосходных театральных мемуаров[3], вспоминает об одном замечательном случае, в котором ярко раскрывается гений Скриба-драматурга. Однажды Скриб слушал чтение длинной пятиактной драмы, от сцены к сцене он мрачнел, пока в конце концов не расхохотался, заявив: «Можно лопнуть от смеха!» Эту длинную бесформенную печальную историю он в уме перевел в жесткий драматургический конфликт, отчего получилась «изящная красивая комедия в одном акте». Ну, как тут не повторить за Репетиловым: «Да! Водевиль – есть вещь!» Обладая безупречной театральной формой, водевили Скриба стали мгновенно переводиться на все языки. Кто, как не актеры, знают, что настоящая драматическая форма – редкость, как счастливый лотерейный билет, ведь играя такую «самоигральную» пьесу, всегда можно рассчитывать на успех, так как даже при очень слабом актерском исполнении само действие пьесы вывезет.
Спрос на водевили этого «писаки» Скриба был так высок, что у удачливого драматурга появляются помощники. Он, как и многие в те годы, создает целый цех литературных сотрудников[4], число их колебалось в разные годы, доходя до 57. Имена многих известны, они не только попадали на обложку пьес рядом с именем Скриба, но и продолжали самостоятельную, как правило, не очень удачливую деятельность без своего мэтра. Другие навсегда оставались анонимными сотрудниками, выполнявшими какую-то одну техническую функцию: кто-то, например, придумывал анекдоты, кто-то сочинял хлесткие остроты, кто-то специализировался на театральных эффектных выходах, кто-то – на комических диалогах, когда герои говорят одновременно. Все это было лишь сырьем, которое под рукой мастера Скриба приобретало четкую законченную форму, способную в полной мере ожить именно на сцене. Труды сотрудников вознаграждались, и никто никогда ни на что не жаловался. О таком способе работы Скриба было известно не только во Франции, но и за ее пределами, что, конечно, вызывало презрение к этому «драмоделу», к писаке! Но одно дело, мнения и суждения о самом Скрибе, и совсем другое, реальный живой интерес театров к его пьесам. Конечно же, не только превосходная форма действия привлекала театры.
Скриб был проницателен и умен, а действительность навсегда отучила его от мысли, что в мире возможна победа истины. В 1825 году он пишет прекрасный водевиль «Шарлатанство», в котором предугадает не только основную тему своих лучших комедий, но и будущее всех государств, строящих демократические и либеральные институты. Вот как молодого и наивного врача просвещают журналист и известный литератор:
«– Не думай, что мы единственные. Во всех слоях общества, во всех классах царит сплошное шарлатанство.
– Торговец объявляет о прекращении торговли. А она продолжается.
– Книгоиздатель выпускает третье издание книги раньше первого.
– Певец предупреждает, что простужен, в надежде на снисхождение публики. Шарлатаны! Все в этом мире построено на шарлатанстве…
– И на круговой поруке!»
1830 год. Июльская революция. Бурбоны в очередной раз свергнуты. Банкир Лаффит, один из активных революционеров, проницательно заявил: «Отныне господствовать будут банкиры». Победа Июльской революции означала повсеместную победу Романтизма. В театре Комеди Франсез на премьере «Эрнани» в зрительном зале произошел настоящий бой – традиционный аристократический зритель этой цитадели старой Франции был в пух и прах разбит сторонниками Гюго. Символом, знаком этого времени станет знаменитое полотно Делакруа «Свобода, ведущая народ».
Всеобщее ликование по поводу свершившегося Скриб, похоже, не разделял. С тридцатых годов он начинает писать пятиактные комедии, по сути не очень отступая от уже освоенной драматической формы водевиля. К 30-м годам он написал около ста водевилей и свой опыт начинает переплавлять в нечто новое. Комедии, как правило, пишутся Скрибом в одиночку, без соавторов. Диалог и действие тщательно выверяются, но структура конфликта, принцип организации действия Скриб по-прежнему повторяет за водевилем.
«Бертран и Ратон, или Искусство заговора» – таков был ответ Скриба на Июльскую революцию. В 1833 году комедия шла с огромным успехом на сцене Комеди Франсез. Парижский зритель, уже глядя на афишу, начинал давиться от хохота. Басня Лафонтена про кота Ратона, обжигающего лапы, – он таскает каштаны из огня, которые мгновенно засовывает себе за щеку и съедает ловкая обезьяна Бертран, – была хорошо знакома всем и каждому. Скриб обращается к историческому сюжету, к далеким и малоизвестным широкой публике историческим событиям, происходившим в Дании в 1772 году в период царствования короля Кристиана VII. Для него, как и для всего поколения романтиков, отношение к историческим сюжетам было точно сформулировано Гюго: «История – это гвоздь, на который я вешаю свою картину». Именно эта свобода в любом повороте события раскрывала для Скриба возможность для искусного построения действия.
В первом акте подробно излагаются предлагаемые обстоятельства действия. Во главе Дании психически больной король, который передал всю полноту власти своему врачу, фактически отстранив от власти королеву. Искусно подставляя второстепенных эпизодических персонажей, давая им точные характеристики, Скриб заслонял экспозицию, в которой содержались обоснования и причины всех действий главных героев. Постепенно на сцену выводились главные лица пьесы – граф Бертран Ранцау, который на подстрекательства королевы к заговору замечал: «Я давно отошел от заговоров, так как понял, что те, кто больше всего рискуют, реже всего извлекают выгоду: они почти всегда работают для других. Другие приходят после них и спокойно пожинают то, что они посеяли с такой опасностью для себя. Так рисковать могут только сумасшедшие юнцы и молодые честолюбцы… Это дворцовая интрига, в которой народ не принимает участия. Для того чтобы такой переворот увенчался успехом, нужно, чтобы он был подготовлен или проведен народом; следует учитывать интересы народа или, по крайней мере, внушать ему это. Тогда он поднимется; вам нужно будет только не мешать, и народ сделает больше, чем вам того хочется. Но когда за вами не стоит общественное мнение, не стоит нация – вы можете возбуждать волнения, устраивать заговоры, мятежи, но не революции!»
Такой кристально ясный механизм революций можно найти разве что у классиков марксизма, которые, кстати, яростно критиковали Скриба! В конце первого действия Скриб размещает событие, запускающее механизм интриги, – найден молодой честолюбец, который возьмет на себя народное возмущение. Пусковой крючок взведен, и Скрибу нужно только соблюдать логику интриги.
Выводя на сцену новых персонажей, Скриб в нескольких репликах очерчивает каждый характер. Характер и оказывается залогом поступка, а дальше действия, совершаемого персонажем. Ратон богат и уже начинает стыдиться своей торговли, он метит в бургомистры. События закручиваются умно и просто, его делают народным вождем. Ловко закрытый в собственном винном погребе Ратон превращается чуть ли не в узника совести. Скриб точно просчитывает театральные эффекты. И тихая, внешне маловыразительная сцена, в которой Бертран понимает, какое сокровище для революции Ратон, сменяется эффектной массовой сценой, сопровождаемой торжественным маршем, шествием цеховых мастеров со своими стягами. Революция началась!
Как круги по воде от брошенного камешка, действие вовлекает все новых и новых персонажей: король, и королева, и правящее окружение. Революция просчитывается Бертраном, как партия в шахматы, с учетом всех обстоятельств, он точно знает, что «народ всегда становится на сторону угнетенного» и что вождем революции надо выбрать героя. «Конечно, я вождь! – восклицает Ратон. – Но мне ничего не говорят, мне ничего не приказывают. Это непостижимо!» Все узлы, искусно сплетенные Скрибом, начинают развязываться в пятом действии. Революция победно завершена! Бертран становится первым министром при королеве, а Ратон назначается поставщиком шелковых товаров для двора. Фактически он и был им, снабжая шелком двух королев. Теперь, после революции, вчерашний вождь подводит итог – рискуя сыном, жизнью, состоянием, Ратон растерял половину своей клиентуры.
После этой пьесы Французская Академия начала всерьез рассматривать кандидатуру Скриба на место одного из сорока «бессмертных». Надо заметить, что сам Скриб ни до своего избрания, ни после него никогда не испытывал особого пиетета перед Академией. Как и все, он с детства знал историю знаменитого «спора о Сиде», когда великий Корнель, стихи которого часто цитируют персонажи Скриба, был подвергнут смешному шестимесячному разбирательству, результатом которого стал позорнейший вердикт: «Сид», прекраснейший «Сид» не является шедевром! Вполне достаточно уже этого факта, чтобы Академия была скомпрометирована навеки. Но «бессмертные» академики без устали придумывали все новые и новые способы саморазоблачения. Они долго торговались с самим Мольером, великим Мольером, в обмен на членство в Академии вынуждая его, первого актера короля, перестать выходить на сцену. Но и этого им показалось мало, когда, получив отказ от Мольера, уже посмертно, они все-таки причислили его к «бессмертным», украсив его бюст весьма двусмысленной надписью: «Rien ne manque a sa gloire, il manquait a la notre». («Ничто недостает для его славы, его недоставало для нашей»). Можно ли после всего этого стремиться стать «бессмертным»? В разные годы Скриб так или иначе «проходился» по поводу Академии в своих пьесках:
«– Жена академика! Ни слова, сударь… Я требую уважения к нашим шефам, к ветеранам литературы.
– О, я готов снять шляпу… Но нельзя же не признать, что муж-академик – самый удобный муж на свете! Прежде всего, он привык закрывать глаза…» («Шарлатанство»)
Или же такой пассаж: «…когда-то во времена Мольера, над женщинами развитыми было принято смеяться; тогда они были только «учеными женщинами»… Но в наши дни, когда им наскучило служить вечной мишенью для острот, ученые женщины превратились в журналисток, и с этой минуты насмешники притихли… они боятся… Ну вот, как раз в моем салоне и создаются литературные репутации и подготавливаются выборы в Академию! Слава и выгода моим друзьям, горе тем, кто не из их числа!» («Пуф, или Ложь и истина»)
Трезвомыслящий, а потому циничный, Скриб не стремился в Академию; «бессмертные» были вынуждены его принять. Во-первых, Скриб, пожалуй, единственный из поколения «романтиков» не посягнул на разрушение классической формы пьесы, напротив, он виртуозно владел ею. И, во-вторых, от «феномена Скриба», самого популярного, самого плодовитого, самого репертуарного автора Франции 20—40-х годов, нельзя было просто отмахнуться. С действительностью приходилось считаться даже «бессмертным». Интонация оправдывающаяся, вынужденная, легко читается в приветствующей Скриба речи секретаря Академии, Вильмена: «Вас прельщал успех более легкий и скорый. Вместо того чтобы сосредоточить вашу комическую силу на каком-нибудь предмете, требующем долгого размышления, вы раздробили ее на тысячи блистательных очерков»[5]. Высокой оценки Вильмена удостоилась пьеса «Бертран и Ратон», которую он назвал политической комедией. Это высокая похвала из уст почтенного историка литературы! Академики не могли знать, что лучшие комедии Скриба еще впереди.
В 1837 году в Комеди Франсез с блеском прошла его новая комедия, «Товарищество, или Лестница славы». Как раз в эти годы правительство Луи-Филиппа издало закон, воспрещающий всякого рода общества, – власть боролась с политическими заговорами и тайными объединениями. Скриб, беспристрастно вглядывающийся в действительность, в лихорадочную жизнь делового Парижа, немедленно раскрыл самый мощный, самый крупный заговор, который невозможно уничтожить, даже разоблачив! Он – продукт любого либерального общества. «А что тут странного, – говорит один из персонажей этой пьесы, – мы живем в век акционерных обществ. Все устраивается через предприятия и объединения… и точно так же создаются репутации… В одиночку человек не в состоянии возвыситься. Но если мы взберемся друг дружке на плечи, то и последний из нас, как бы ни был он мал, покажется великим». «Быть последним даже выгодно, – подтверждает его собеседник, – последние забираются выше всего».
В этот мир, в котором все сферы насквозь коррумпированы, Скриб помещает наивного молодого человека Эдмона, адвоката, который говорит о себе: «Я – сирота, почти без средств…» Не вспоминал ли Скриб самого себя? Эдмон честен и убежден в том, что достоинства и заслуги каждого человека при честном труде обязательно будут оценены.
Такие герои, как Эдмон, не первый раз появляются у Скриба. И в водевилях и в комедиях легко отыскать застенчивого молодого человека без средств, но с идеей, с уверенностью в победе морали, с надеждой добиться успеха честным путем. Скриб никогда не смеется над ним, потому что в таком персонаже заложено то здоровое нравственное чувство, которое есть в каждом человеке. Именно перед таким персонажем, через его восприятие показывает Скриб механизм воцарившихся после революции отношений:
«– В будущем месяце мне дадут орден Почетного легиона. Теперь моя очередь.
– Кто же так решил?
– Наши… те, которые, как и я, возглавляют фалангу молодых – они ведь тоже возглавляют, мы все ее возглавляем. Нас человек десять закадычных друзей, и мы друг друга продвигаем, друг друга поддерживаем. Друг другом восхищаемся, мы составляем общество взаимного восхваления… Один вкладывает свое состояние, другой вкладывает свой гений, третий ничего не вкладывает, но в конце концов все уравновешивается, и, продвигая друг друга, мы все как один достигаем своей цели».
Но не разочарование Эдмона представляет для Скриба интерес. К тому же Скриб знает, что освободить человека от собственных иллюзий невозможно, если он не захочет это сделать сам. Потому какие бы тайные пружины механизма современного мира ни раскрывались перед таким Эдмоном, он все равно будет уверен, что благополучный исход – результат его честного и искреннего служения Истине.
Перед зрителем новоиспеченный «бессмертный» разворачивает широкую картину выборов депутатов, борьбу за голоса избирателей, прохождения законов, борьбу за вакантное место – одним словом, все хорошо знакомые нам атрибуты демократического государства, в котором залогом процветания и успеха является многопартийность: «К чему эти споры? Они только разобщают нас, вредят нам… Мы все здесь товарищи, друзья! У дружбы может быть только одно мнение… А если на первый взгляд представляется, что у нее их два, три и даже больше, так тем лучше. У нас есть поддержка и опора во всех партиях. Мы стоим друг за друга, и если мы, по видимости, находимся в противоположных лагерях, то это только для нас выгодно… Вот вы, допустим, за империю, вы – за монархию, мой друг Дютилье – за республику, ну а я – я за всех вас! Прекрасный союз, тем более прочный, что основан он на самых почтенных началах – на началах взаимной выгоды». Нам сейчас остается только удивляться, как все эти скрибовские пассажи пропускала цензура! Но Скриб – король водевиля – помнил о законах жанра. Направо и налево рассыпая такие вот, например, афоризмы: «На свете существует три сорта друзей: друзья, которые нас любят, друзья, которые нас не любят, и друзья, которые нас ненавидят», он последовательно продолжал играть свою роль – роль легкомысленного остроумца, точно давая характеристику современного театрального мира:
«– Да, мой друг, у нас теперь гений на гении!
– Это жаль! Лучше побольше бы умов.
– Э, мой друг! Сейчас не те времена… Это было хорошо прежде… когда пользовались успехом всякие безделицы и пустячки… во времена Вольтера и Мариво. В наш положительный деловой век развлекаются, сыплют остротами одни глупцы».
Когда Скриб держал ответную речь при вступлении в Академию, он точно сформулировал: «Театр и общество всегда находились в прямом противоречии». Он, человек театра, идеально владеющий законами сцены, понимал, что комедия – единственный способ заставить людей смеяться над собой, над пустотой современной жизни. Налаживающийся, входящий в более или менее упорядоченный после всех революционных потрясений быт современному зрителю неинтересен. От сцены он ждал неистовых страстей, роковых любовных историй, чудовищных преступлений, всего того, что давало ощущение жизни, насыщенной, наполненной чувствами, поднимающими человека над механистичностью буржуазного существования, когда цели определены и задачи поставлены. Романтическая драма и мелодрама с лихвой восполняла это чаяние. Потребность современной публики остро чувствовал также Скриб, который нагнетал не страсти, а веселье, не ужасы, а смех. Особое место среди комедий Скриба занимает «Стакан воды, или Причины и следствия».
Написанная в 1840 году, она и по сей день является самой популярной и самой репертуарной у нас в России комедией Скриба. Кажется, что история безвольной королевы, умного и ловкого герцога Болингброка и хитрой интриганки герцогини Мальборо способна вызывать постоянный интерес у зрителя. Конечно, дело совсем не в том, что Скриб открыл вечный театральный сюжет. В «Стакане воды» им воплощена идеальная модель драматического текста, такого, который французы сразу же назовут «хорошо сделанной пьесой». Этот самый идеальный тип сценического действия, в котором характеры движут сюжет, в котором события логично вытекают из столкновений характеров и обстоятельств, в котором вовремя совершенное действие способно повернуть вспять казалось бы неотвратимые обстоятельства.
«Хорошо сделанная пьеса» – это мечта любого театра, школа для начинающего драматурга, залог актерского успеха. Не случайно на пьесах Скриба будут учиться все его младшие современники: Сарду, Дюма-сын, Ожье. Постепенно осваивая форму хорошо сделанной пьесы, они никогда не поднимутся до легкости и изящества скрибовских оригиналов. Осознание своего несовершенства заставит их весьма иронично отзываться о своем мэтре. Скриба они упрекали в погоне за богатством, в коммерциализации искусства написания пьес. Да, бедный и рано осиротевший маленький «писака» благодаря своему таланту и уму нажил миллионное состояние. Ему удалось совершить в жизни такой же прыжок, как плохо говорящему по-французски молодому корсиканскому офицеру, ставшему Наполеоном. Время создавало своих героев. Но так ли уж хищен и корыстолюбив был Скриб? Так ли он шел за вкусами своего зрителя?
Его пьеса «Пуф, или Ложь и истина» была сыграна в Комеди Франсез 22 января 1848 года, почти за месяц до революции. Несмотря на свержение монархии, на бурные политические события, на смену правительств, Скриб не обольщался переменами, он видел действительность глубже, раз и навсегда усвоив действие тех законов, которые приводят механизм жизни в движение. В новой комедии он пользуется как будто уже известным драматическим приемом – сталкивая честного молодого офицера, вернувшегося из Африки, с современным ему Парижем. Вот как охарактеризован Париж кануна революции: «Всякий, за исключением вас, знает, что в столь населенном и столь коммерческом городе нельзя ни купить, ни продать ни одного слова правды, но зато ложь здесь производится в открытую, ложь вне конкуренции, патентованная, гарантированная… и единственное неподдельное в наше время – это пуф, или реклама! Пуф – это искусство сеять несуществующее и пожинать плоды его. Это вымысел, превращенный в спекуляцию, ложь, ставшая всеобщим достоянием, пущенная в оборот для нужд общества и промышленности! Все бахвальство, все фокусы и причитания наших поэтов, ораторов, государственных деятелей – все это пуф! И известная красавица, ломающая себе голову над тем, как бы получить в подарок бриллианты, – это пуф! Поэт, раздающий звание великого человека всем и каждому ради того, чтобы каждый встречный и поперечный именовал его великим поэтом, – тоже пуф! А дамы-патронессы, а железнодорожные компании, а биржевые акции – разве все это не пуф? А ласки, расточаемые избирателям, а предвыборные посулы депутатов, а их речи после избрания! А промышленник, предлагающий свои товары, торговец, расхваливающий свои шелка, министр, угрожающий отставкой, все это пуф и еще раз пуф! Не говоря уже о том, что существует пуф благотворительности и пуф бескорыстия, пуф патриотизма и пуф благочестия… ибо к помощи пуфа прибегают все сословия, все круги, все классы. Хотя и следует признать, справедливости ради, что чаще других и в наибольшем количестве используют его адвокаты, журналисты и врачи!»
Примечательно, что уроки жизни молодому герою преподносит современный Скрибу Гарпагон. В отличие от мольеровского персонажа, он совсем не богат. Разорившись в молодости, он в полной мере испытал на себе не только истину человеческих отношений, но и превратился в настоящего философа-практика, почти слово в слово повторяя за Мольером: «Достоинство мое отталкивало всех, а когда я присвоил себе порок, то всюду встречаю одно уважение!» Он стал искусно играть роль богатого скряги, так как усвоил еще один урок демократического общества: «В наши дни для того, чтобы разбогатеть, нужно иметь деньги». Деньги дают не только почет и власть, но и право быть писателем. Один из персонажей пьесы, бездарный граф, пишет стихи, издает чужой текст под своим именем, потому как, поясняет издатель: «Литературу миллионеров мы можем выпускать и в атласных переплетах, и с цветными иллюстрациями».
Эта пьеса писалась Скрибом на излете романтизма, и он, существуя в органичной естественной связи с большой литературой, чутко ощущал финал большого стиля. В его комедии появляется девица, которая пишет «Секретные мемуары молодой дамы, могущие служить пособием для истории Франции девятнадцатого века». Это изящная комедийная саморефлексия романтизма, литературная игра. Причем у Скриба она возникает не сама по себе, не как литературная виньетка. Ему, знатоку законов сцены, точно известно, что любая деталь, любая мелочь должна играть. В конце второго действия девица от литературы формулирует четкую цель: «Глава восемнадцать. Каким образом Коринна добилась союза Альбера и Антонии. И как она отомстила коварному графу, став его женой». Заканчивается пьеса главой двадцатой, в которой происходят две свадьбы – Коринны и Антонии. «Вот так и пишется история, друзья!» – завершает пьесу герой Скриба.
Понимание того, как создается и пишется история, не придавали больше комедиям Скриба легкости и оптимизма. После революции 1848 года, после Второй республики и во времена Второй империи в нем происходит какой-то надлом, появляется усталость. Он пишет все реже и реже. Его комедии, в которых со всей ясностью и очевидностью раскрывается современное шарлатанство, оказываются не ко времени. При Наполеоне III общество нуждается в утверждении моральных норм, в изучении положительных образцов. Этот двойной «пуф» нагромождался в Париже времен Второй империи так быстро и стремительно, что на Скриба с удвоенной силой посыпались нападки со всех сторон. Его снова критиковали и в правых, и в левых журналах. Его ученики и соавторы начинали мягко советовать ему, «писаке», побольше думать об искусстве. Единственный, кто поставил Скриба выше всех современных драматургов, был Ибсен.
Скриба, осмеянного за буржуазный практицизм, охаянного за французское здравомыслие, Ибсен выделил из толпы всех пишущих для сцены. Создатель «новой драмы», великий пророк режиссерского театра, «мрачный норвежец», как называли его современники, Ибсен видел в Скрибе Драматурга. Реформируя драму, в скрибовских пьесах он находил ту отточенную драматическую конструкцию, которой не было ни у одного из его критиков. «Хорошо сделанная пьеса» Скриба подводила важную черту в развитии всего европейского театра. Старые формы были исчерпаны, новые еще не созданы.
Доведя до блеска форму старой ренессансной драмы, Скриб сочинял прежде всего текст для сцены. Он, опытный «писака», не морализировал, подражая авторам большой литературы. Остро чувствуя связь со своим временем, он почти буквально следовал формуле, выведенной Стендалем в его статье «Расин и Шекспир», статье, которая считается одной из теоретических основ романтизма: «Романтизм – это искусство представлять народам такие произведения, которые при современном состоянии их обычаев и верований могут доставлять им наибольшее наслаждение»[6]. Скриб и писал для той публики, которая битком набивалась в театры Бульваров. Но от театра высокое искусство и его деятели всегда требовали особых функций – воспитательных, вспоминая, между прочим, именно ту идею, которая была сформулирована ненавистным для романтиков классицизмом. Со времен кардинала Ришелье театр начал рассматриваться как средство интеллектуального и нравственного воздействия на публику, превратился в «кафедру», в «трибуну», на которой проповедь чередуется с исповедью. Французская революция, сметая все прежние сословные рамки и разграничения, выпускает на сцену истории народ, массу, толпу, которая стремительно создает свое искусство, свой театр. Этот театр оскорбляет вкус настоящих ценителей, он больше не воспитывает публику, а потакает вкусам толпы. Рождающийся драматический театр раздражал и драматических авторов, которые в 1829 году обратились к королю с просьбой вмешаться и повлиять на литературные и театральные процессы, как это когда-то делал великий король французов – Людовик XIV. Но, вероятно, Карл X в большей степени, чем деятели искусства, понимал суть происходящих во Франции событий, ответив ревнителям за чистоту искусства: «Как и у всякого француза, у меня есть лишь место в партере». Скриб, осуждаемый и критикуемый коллегами, уничтожаемый театральной критикой, писал для партера, точно осознавая свою связь со временем.
Принадлежащий искусству романтизма, как и Гюго, Скриб уже не вписывается в парижскую жизнь после 1848 года. В 1848 году покидает Францию Гюго. В 1849 году Скриб пишет последнюю свою большую пьесу – «Адриенну Лекуврёр». Он пишет ее уже не один, а вместе со своим постоянным коллегой – Э. Легуве. Заглавная роль писалась для звезды французского театра, последней трагической актрисы уходящей Франции – Рашель.
Ее сценическая индивидуальность, ее особенная манера заставляли современников восхищаться, казалось бы, навсегда разрушенной романтиками классицистской трагедией. Она блистала в трагедиях Корнеля, куски из которого в пьесе Скриба Адриенна Лекуврёр будет читать в самые острые, самые патетические моменты, она покоряла зал в трагедиях Расина, которого романтики противопоставляли Шекспиру как антитезу. Сила ее воздействия на зал была поразительной, ее голос воспет всеми, кто видел актрису на сцене Комеди Франсез в те годы. Многие тогда считали, что Рашель вернула на сцену уничтоженную романтиками классицистскую трагедию. И только самые проницательные, остро чувствующие природу театра знатоки, такие, как театральный критик Жюль Жанен (который, кстати, издевался над Скрибом с момента его вступления в Академию), понимали глубинную связь искусства Рашель с романтизмом, с уходящим стилем французского театра, отмечая неровность, бурные страстные всплески, сменяющиеся эмоциональными спадами в ее актерской игре: «Она не забывает ни на минуту господствующей страсти в роли своей. Хотя могла бы этим произвести большой эффект. Потом, когда она не сможет больше так сильно чувствовать, когда устанет, измучается от страданий, тогда играет до конца трагедии – как позволят ей силы; она не играет, не слушает; голос ее падает вместе с жестами… Будьте же снисходительны, если увидите, что она идет ощупью по дороге, по которой сейчас шла с такой энергией: что делать! Погас свет, указывающий ей дорогу»[7]. Эту актерскую манеру Рашели точно уловил Скриб, выстраивая действие пьесы, как гарнир вокруг главного блюда, – вокруг Рашель.
В его пьесе Адриенна Лекуврёр не присутствует на сцене постоянно, действие разбавляется дополнительными персонажами, новыми и новыми сюжетными ходами. Скриб будто намеренно отвлекает внимание зрителя на коварные козни, на интриги, которые плетутся вокруг первой трагической актрисы Комеди Франсез XVIII века – Адриенны Лекуврёр, отравленной великосветской соперницей. Скриб расчищает место для Рашель, для актрисы, наделенной редким даром живого чувства на сцене. Но он, искусный театральный мастер, знает, что это чувство не может длиться долго, что подлинность может обернуться манерностью. Скриб виртуозно ограняет драгоценный дар Рашели, точно дозируя длительность ее пребывания на подмостках. Вот какое впечатление, благодаря Скрибу, производила Рашель на зрителей: «Другой раз в «Адриенне Лекуврёр», когда она погибает, убитая во всем, что составляло всю жизнь ее. Она еще с последней страстью обращается со своим последним призыванием к старому верному Корнелю, которого великий дух не отступал от нее во всю жизнь ее. Это обращение к великому своему богу, этот голос, которым она говорит, это имя Corneille, точно выговаривает самое святое, самое торжественное слово, какое только есть на свете – эту страстность… я всегда чувствовал себя раздавленным величием таких минут…»[8]
Пьеса о театре, об актерах – это великолепный повод, казалось бы, для водевильного веселья, которым прославился Скриб, для всевозможных комедийных розыгрышей, трюков, использования старинного комедийного приема qui pro quo, которым виртуозно владел старый «писака». Все элементы «хорошо сделанной пьесы» присутствуют и в «Адриенне Лекуврёр», но в ней уже нет того театрального блеска, праздничной мишуры, ироничного легкомыслия, которое сформировало манеру Скриба-драматурга. В ней появляются печальные ноты, интонации финала. Безошибочным чутьем люди театра поймут, что «Адриенна Лекуврёр» – история о судьбе художника, всегда одинокого, всегда обреченного на конфликт с миром. Именно эта тема станет главной в знаменитом спектакле Камерного театра, поставленного А. Я. Таировым в 1919 году с единственной в русском театре ХХ века трагической актрисой – Алисой Коонен. Гениальный русский режиссер комедию-драму, так определяет жанр пьесы сам Скриб, превратил в трагедию. Таиров словно произвел операцию, обратную той, что проделывал Скриб со всякого рода длинными трагедиями, превращая их в изящные комедии-водевили.
С театральных подмостков Второй империи уходил Романтизм, уходила эпоха. В 1861 году не стало Скриба, но французская сцена жила уже в предвкушении новых грандиозных перемен. Только Париж, верный и памятливый, назвал именем Скриба улицу, расположенную в самом центре Парижа, – rue Scribe.
Мария-Юлия[9] – вдовствующая королева, мачеха Кристиана Седьмого, короля Дании.
Граф Бертран Ранцау – министр в кабинете Струэнсе.
Граф Фалькенскильд – военный министр в кабинете Струэнсе.
Кристина – его дочь.
Фредерик Гёлер – племянник морского министра.
Коллер – полковник.
Ратон Буркенстафф – фабрикант шелковых тканей.
Марта – его жена.
Эрик – его сын.
Ханс – его приказчик.
Берген – придворный.
Йосеф – лакей Фалькенскильда.
Председатель Верховного суда.
Действие происходит в Копенгагене в январе 1772 года.
Коллер
А, это вы, дорогой Берген!
Берген. Да, полковник. Полюбуйтесь, какая толпа в приемной.
Коллер. Они ожидают пробуждения премьер-министра…
Берген. …который с утра до вечера изнемогает от визитов.
Коллер. Увы, это верно! Будучи лекарем, он посещал больных; пусть же теперь, когда он стал министром, больные посещают его… Вы читали сегодня газету?
Берген. И не говорите. Все возмущены – это отвратительно, подло!
Лакей
Берген
Коллер. И он туда же! Тоже будет клянчить! Вот люди, которые получают все лучшие места, пока мы напрасно их добиваемся… Да, черт возьми! Лучше умереть, чем зависеть от них. Я для этого слишком горд. Мне, полковнику Коллеру, четыре раза отказывали в чине генерала! Вот уже десять лет, как я хлопочу об этом, хотя, могу сказать, давно заслужил этот чин. Но я заставлю их раскаяться! Я им покажу! А мои услуги, которых они не захотели купить, я продам другим!
Королева. Это вы, Коллер?
Коллер. Не тревожьтесь, ваше величество. Мы одни. Все сейчас у ног Струэнсе или королевы Матильды[11]. Говорили ли вы с королем?
Королева. Вчера, как было условлено. Я застала его одного, грустного и задумчивого. Из глаз его текли слезы; он гладил огромного пса, своего верного друга, единственного из приближенных, не покинувшего его. «Сын мой, – сказала я ему, – узнаете ли вы меня?» – «Да, – ответил он, – вы моя мачеха… Нет, нет, – живо добавил он, – вы мой друг, мой настоящий друг, потому что вы жалеете меня! Вы пришли меня проведать?» И он с благодарностью протянул мне руку.
Коллер. Значит, он не совсем, как говорят, лишился ума?
Королева. Нет, но он раньше времени состарился, истощенный всевозможными излишествами. Его голова чересчур слаба, чтобы перенести малейшую умственную работу или малейший спор. Он говорит с трудом, с напряжением, но, когда слушает вас, глаза его оживают и блестят как-то по-особенному. Однако на этот раз его лицо выражало только страдание. Он сказал мне со скорбной улыбкой: «Вы видите, мой друг, все покинули меня… А Матильда, которую я так любил, моя жена Матильда, где она?»
Коллер. Нужно было воспользоваться этим случаем и открыть ему правду.
Королева. Я так и сделала, и притом достаточно искусно и осторожно. Я напомнила о его путешествии в Англию и Францию ко дворам Георга и Людовика[12] и о том, как Струэнсе, сопровождавший его в качестве врача, вошел к нему в доверие, добился его дружбы и по возвращении в Данию был представлен молодой королеве; о том, как он, во время долгой болезни ее сына, был принят королевой запросто и ежечасно виделся с нею. Я описала ему восемнадцатилетнюю принцессу, которая доверчиво слушала речи молодого, красивого и честолюбивого человека. Вскоре он стал ее руководителем и советником. Под его влиянием она присоединилась к тем, кто требовал реформ, и, наконец, поставила во главе министерства этого Струэнсе, дерзкого выскочку, заносчивого фаворита, который благодаря доброте своего государя и государыни последовательно стал воспитателем принца, советником, графом, затем премьер-министром и, наконец, теперь, вероломно забыв долг чести и благодарности к своему благодетелю и королю, осмеливается оскорблять королевский трон!.. При этих моих словах огонь негодования заблестел в глазах несчастного монарха, его бледное, страдальческое лицо оживилось; оно внезапно покрылось краской, и с силой, которой от него нельзя было ожидать, король закричал: «Королеву! Королеву! Пусть придет королева, я хочу с ней говорить!»
Коллер. О боже!
Королева. Несколько минут спустя появилась Матильда с тем видом амазонки[13], который вам известен, с высоко поднятой головой и высокомерным взглядом. Она посмотрела на меня торжествующе и одновременно презрительно. Я вышла и не знаю, как ей удалось защититься. Но сегодня она и Струэнсе могущественнее, чем когда-либо. Вот указ, который ей удалось вырвать у слабовольного монарха. Этот указ, опубликованный в «Королевской газете», предоставляет премьер-министру, нашему смертельному врагу, все королевские прерогативы…
Коллер. И власть, которую Матильда использует против вас. В этом я не сомневаюсь…
Королева. Значит, надо предупредить ее намерения. Сегодня же…
Коллер
Королева. Фрейлина королевы Матильды… При ней надо молчать.
Гёлер
Королева
Кристина
Я направлялась к вам, ваше величество.
Королева
Кристина. У меня поручение к вашему величеству.
Королева. Вы можете его выполнить здесь.
Фалькенскильд
Гёлер. И я с вами. Я хочу поздравить премьер-министра и передать ему поздравления моего дяди: он сегодня нездоров и не может сделать это лично.
Фалькенскильд. Вот как!
Гёлер. Да, вчера вечером он сопровождал на яхте королеву Матильду… и у него морская болезнь.
Королева. У морского министра?
Гёлер. Обойдется!
Фалькенскильд
Королева
Коллер
Фалькенскильд. В данный момент это невозможно. Королева Матильда рекомендовала нам одного молодого драгунского офицера…
Гёлер. Очаровательного кавалера, который на последнем балу прекрасно отплясывал венгерку.
Фалькенскильд. Мы вернемся к этому впоследствии. Полагаю, при первом производстве в генералы… конечно, если вы будете служить нам с прежним рвением…
Королева. И научитесь танцевать.
Фалькенскильд
Королева. Говорите, мадемуазель. Вы пришли…
Кристина. От королевы.
Королева. От Матильды
Кристина. Просит вас завтра почтить своим присутствием бал в ее дворце.
Королева
Кристина. Да, государыня, и великолепный.
Королева. Конечно, она будет праздновать свою новую победу и хочет, чтобы я при этом присутствовала.
Кристина. Что должна я ответить, ваше величество?
Королева. Что я отказываюсь.
Кристина. А по какой причине?
Королева
Кристина. Я не знаю, ваше величество, что послужило поводом для ваших суровых и резких слов… Я не смею судить о них: этого не позволяют мне ни мой возраст, ни мое положение. Я повинуюсь своему отцу. Я уважаю мою государыню, я никого не обвиняю, и если меня в чем-нибудь обвинят, только мое хорошее поведение послужит мне защитой.
Королева. Как, вы меня покидаете и спешите к вашей королеве?
Кристина. Нет, государыня, но у меня есть еще другие обязанности.
Королева. Верно… я и забыла, что у вашего отца сегодня тоже праздник, – теперь всюду празднества. Кажется, это большой обед, на котором будут присутствовать все министры?
Кристина. Да, государыня.
Коллер. Политический обед.
Королева. Который имеет еще другую цель – ваше обручение…
Кристина
Королева. С Фредериком Гёлером, который только что был здесь, племянником морского министра. Разве вы об этом не знаете? Неужели вы услышали это только от меня?
Кристина. Да, государыня.
Королева. Очень сожалею. По-видимому, новость вам неприятна.
Кристина. Нисколько, государыня. Мой долг и мое самое горячее желание – всегда повиноваться отцу.
Королева
Коллер. Что же из этого следует?
Королева
Коллер. Что вы говорите?
Королева
Коллер. Вы полагаете…
Королева. После того, что я видела вчера, мне ясно: король чересчур слаб, чтобы решиться на что-либо, но он одобрит всех, кто сделает это за него. Как только Струэнсе будет свергнут, против него и королевы окажется достаточно улик. Но нужно свергнуть его!.. Это будет нетрудно, если верить списку, который вы мне показали и который я вам возвращаю. Это единственный способ добиться регентства[14] и управлять королевством от имени Кристиана Седьмого.
Коллер
Королева. Нет, нет; его я прошу пощадить.
Коллер. Его меньше, чем других. Я не выношу его за постоянные насмешки над военными, которые получают чины не на поле битвы, а в дворцовых приемных. Он их называет «интриганами в эполетах».
Королева. А что вам до этого?
Коллер. Он намекает на меня. Я знаю это и отомщу ему.
Королева. Только не теперь. Он нужен нам, чтобы привлечь на свою сторону двор и народ. Его имя, состояние, его личные способности придадут силу нашей партии… а силы-то нам и не хватает. Все названные вами люди, кроме него, не пользуются влиянием. Недостаточно свергнуть Струэнсе, нужно кому-то занять его место и удержаться на нем.
Коллер. Я понимаю! Но искать союзников среди врагов…
Королева. Ранцау не враг, у меня есть тому доказательства. Он мог погубить меня, но не сделал этого и часто даже предупреждал об опасностях, которым я подвергалась из-за своей неосторожности. Да, наконец, я уверена, что и Струэнсе опасается его и хотел бы от него отделаться. Ранцау же со своей стороны ненавидит Струэнсе; он был бы рад его падению, а отсюда один только шаг до помощи нам.
Коллер. Возможно, все это так, но я не терплю Бертрана Ранцау. Хитрый маленький старикашка, у которого, правда, нет врагов, но зато нет и друзей. Если он интригует, то один и для своей пользы – его можно назвать заговорщиком-эгоистом, с которым ничего не выиграешь, а следовательно, с ним и нечего делать.
Королева. Ошибаетесь.
Коллер. Это нелегко. Во всяком случае, я и дальше буду рассылать по городу преданных нам людей, которые подготовят общественное мнение. Герман и Кристиан – заговорщики второго сорта, но они работают прекрасно, если им хорошо платят… Я это уже сделал. А теперь до вечера. Рассчитывайте на меня и на сабли моих солдат. В заговоре это самое надежное.
Королева
Ранцау. А если я пришел, чтобы приветствовать ваше величество?
Королева. Это очень благородно и достойно вас – приветствовать меня, когда я в немилости… И, может быть, даже буду изгнана…
Ранцау. Неужели вы думаете, что они осмелятся?
Королева. О! Об этом я хочу спросить вас, Бертрана Ранцау, влиятельного министра… члена Королевского совета.
Ранцау. Я не знаю, что происходит в Совете. Я там почти не бываю. У меня нет честолюбия, нет желаний. Я мечтаю уйти в отставку… Что мне там делать? Иногда защитить неосторожных друзей… Может быть, мне придется заняться этим и сегодня.
Королева. Вы говорите, что ничего не знаете, но все-таки вы…
Ранцау. То, что вчера произошло у короля?.. Конечно, знаю. Согласитесь, у вас было странное желание доказать ему… Но ведь в это не поверил бы даже простой горожанин Копенгагена. А вы надеялись убедить коронованное лицо! Ваше величество ошиблись.
Королева. Вы меня порицаете за верность Кристиану, несчастному королю? Вы считаете, что разоблачить предателей – это ошибка?
Ранцау. Когда это не удается – да, ваше величество, ошибка.
Королева
Ранцау
Королева
Ранцау. Да… А разве она есть?
Королева. Могу ли я на вас положиться?
Ранцау. Да… мне кажется, я уже знаю несколько тайн, которые могли бы погубить ваше величество, но я никогда…
Королева
Ранцау. Да, государыня, а завтра будет большой бал, где они также будут присутствовать. Так мы и решаем все государственные вопросы. Я не знаю, преуспевает ли Совет в делах, но в танцах он вполне преуспевает.
Королева
Ранцау
Королева. Допустим… если вас такое объяснение удовлетворяет.
Ранцау
Королева. Вы правы. Я предпочитаю сказать вам все. Преданные мне солдаты окружат особняк Фалькенскильда и займут все выходы.
Ранцау
Королева. Ими командует Коллер. А он подчиняется только моим приказам. Со своими солдатами он устремится на улицы Копенгагена, крича: «Предатели уничтожены! Да здравствует король! Да здравствует королева Мария-Юлия!» Оттуда мы пойдем ко дворцу, где с вашей помощью король и вельможи выскажутся за нас и объявят меня регентшей. После этого, назавтра я или, вернее, вы и Коллер будете диктовать законы в Дании. Таков мой план, таковы мои замыслы. Хотите участвовать в их осуществлении?
Ранцау
Королева. Вы отказываете мне? Вы, который всегда был на моей стороне, на которого я так рассчитывала?
Ранцау. В отношении заговоров? Вы ошиблись, ваше величество.
Королева. В чем?
Ранцау
Королева. Вы собираетесь меня обмануть?
Ранцау
Королева. Чтобы быть первым человеком в государстве, чтобы перед вами склонялись ваши коллеги, соперник, который старался сбросить вас… Да, я знаю наверно, что Струэнсе и его друзья хотят отстранить вас от министерства.
Ранцау. Это говорит вся Дания, но я не верю. Струэнсе – мой ставленник, моя креатура; благодаря моей помощи ему удается ворочать делами.
Королева. Вы злы на Коллера?
Ранцау. Я… ни на кого не зол. Но я часто говорю себе: пускай придворные и дипломаты хитрят и изворачиваются, это их дело, но профессия военного обязывает к честности и прямоте. Он не может променять свою шпагу на кинжал… Военный, который предает – предатель в мундире, – это предатель вдвойне. Быть может, вы еще сегодня раскаетесь в том, что доверились ему.
Королева. Все средства хороши, если достигаешь цели.
Ранцау. Но вы ее не достигнете! В ваших действиях все увидят либо желание отомстить, либо проявление честолюбия. Ведь толпе безразлично, что вы отомстили вашей сопернице, королеве Матильде, и что в результате этих семейных раздоров полковник Коллер получил теплое местечко. Это дворцовая интрига, в которой народ не принимает участия. Для того чтобы такой переворот увенчался успехом, нужно, чтобы он был подготовлен или проведен народом; следует учитывать интересы народа или, по крайней мере, внушить ему это. Тогда он поднимется; вам нужно будет только не мешать, и народ сделает больше, чем вам того хочется. Но когда за вами не стоит общественное мнение, не стоит нация – вы можете возбуждать волнения, устраивать заговоры, мятежи, но не революции! Так у вас и получится…
Королева. Что ж! Пусть мое торжество длится хоть один день, но я, по крайней мере, отомщу своим врагам.
Ранцау
Королева. Что вы хотите этим сказать?
Ранцау. Сюда идут.
Королева. Что такое? Да это сын моего торговца шелком, господин Эрик Буркенстафф… Подойдите, подойдите! Что вам угодно? Говорите, не бойтесь.
Эрик. Я проводил во дворец моего отца, который принес ткани королеве Матильде и вам, ваше величество. Пока он ждет в приемной, я… конечно, это очень дерзко с моей стороны… Я решил попросить милости у вашего величества.
Королева. Какой?
Эрик. Нет, я не смею… Так тяжело просить… особенно мне, который не имеет на это никакого права…
Ранцау. Впервые вижу такого просителя. И чем больше я на вас смотрю, тем больше мне кажется, что мы с вами уже встречались…
Королева. В лавке его отца… в «Золотом солнце»… У Ратона Буркенстаффа… самого богатого купца в Копенгагене.
Ранцау. Нет… не там… а в гостиной моего сурового коллеги, господина Фалькенскильда, военного министра.
Эрик. Совершенно справедливо, ваше сиятельство. Два года я был его личным секретарем. Так хотел мой отец: из честолюбия он добился этого места, предоставив кредит дочери господина Фалькенскильда, которая часто приходила к нам в магазин. Вместо того чтобы оставить меня при магазине, что больше подходило бы мне…
Ранцау
Эрик
Королева. За что?
Эрик
Королева. Получить другое место?.. Он обязан помочь вам.
Ранцау
Эрик
Ранцау. Почему?
Эрик. Извините меня, но дело в том, что… Я хочу стать офицером… Однако обратиться с этой просьбой к господину Фалькенскильду я, естественно, не могу.
Королева. Вы говорите правду? О, если бы это зависело только от меня, вы еще сегодня получили бы назначение. Но, увы, я не у власти, я в опале.
Эрик. О боже! Возможно ли?.. Мне остается только умереть.
Ранцау
Эрик. Что я слышу?
Ранцау. То в качестве вашего друга я постараюсь добиться этого от моего сурового коллеги…
Эрик
Ранцау
Эрик
Ранцау. Я вам верю, мой молодой друг, верю!
Королева
Ранцау. Я верю всем, кому еще нет двадцати лет. После этого возраста – другое дело.
Королева. А почему?
Ранцау. Потому что тогда они люди.
Королева. Вы считаете, на него можно положиться и он вполне подходит для того, чтобы поднять народ?
Ранцау. Нет… в этой голове не честолюбие, а нечто другое, и на вашем месте… Но нет, пускай ваше величество поступит так, как ему будет угодно. Запомните хорошенько – я советов не даю!
Ратон
Эрик. Боже! Голос моего отца.
Ранцау. Какое замечательное совпадение.
Эрик. Ваша светлость, молю вас – отец ничего не должен знать.
Ратон
Эрик
Ратон. Боже! Королева!
Королева. Что с вами, господин Буркенстафф?
Ратон. Простите меня, государыня. Я смущен, я в отчаянии. Как я осмелился нарушить этикет в покоях государя и особенно в присутствии вашего величества! Но после оскорбления, которое в моем лице нанесено всему торговому Копенгагену!..
Королева. В чем дело? Я вас не понимаю.
Ратон. Заставить меня ждать с моими материями два с четвертью часа в передней! Меня, Ратона Буркенстаффа, старейшину купеческой гильдии[15]! И услышать от привратника: «Убирайтесь, любезный! Королева не может смотреть ваши шелка: ей нездоровится!»
Ранцау. Возможно ли?
Ратон. Поймите, что, если она действительно больна, я бы кричал: «Да здравствует королева!»
Королева. Конечно.
Ратон. Так вот… когда я дожидался в передней королеву, я увидел ее из окна, выходящего во внутренний парк. Она весело гуляла, опершись на руку графа Струэнсе.
Ранцау. В самом деле?
Ратон. Она громко смеялась, и, несомненно, надо мной.
Ранцау
Ратон. И все же, господин граф, я уверен, что это так. Но, вместо того чтобы насмехаться над старейшиной гильдии, над уважаемым гражданином, который аккуратно оплачивает государству свой патент и налоги, министру было бы куда полезнее заняться государственными, а королеве – семейными делами. И те и другие далеко не в порядке.
Эрик. Отец, ради бога!..
Ратон. Конечно, я только купец. Но все, что у меня производится, принадлежит мне. Прежде всего мой сын, так как моя жена Ульрика-Марта, дочь бывшего бургомистра Геластерна, честная женщина. Она всегда ходила с высоко поднятой головой, и благодаря ей я тоже ни перед кем не сгибаю шеи. Мало кто из придворной знати может этим похвастаться.
Ранцау
Ратон. Я никого не называю. Да хранит господь короля, но что касается королевы и ее фаворита…
Эрик. Ну о чем вы думаете? А если вас услышат, отец?
Ратон. Я никого не боюсь. У меня восемьсот работников! Да, черт возьми, я не такой, как мои собратья; они получают материи из Парижа и Лиона, а я вырабатываю их сам в Копенгагене. Мои мастерские занимают целое предместье!.. Пускай попробуют со мной расправиться! Если с моей головы упадет хоть один волос, в городе начнется восстание.
Ранцау
Вот подходящий человек для роли вожака.
Королева. Что вы говорите? Хвастливый дурак!
Ранцау. Тем лучше! Нуль, поставленный на правильное место, приобретает большую ценность. Выдвинуть такого человека – это просто удача! Если бы я принимал участие в вашем заговоре, я бы использовал этого коммерсанта. Он принес бы мне сто процентов прибыли.
Королева
Ратон
Королева. Я в отчаянии, что вам не было оказано должного почтения. Я уважаю торговлю и хочу ей покровительствовать. Если я могу быть вам полезной…
Ратон. Вы слишком добры… Так как ваше величество удостаивает меня вниманием, я осмеливаюсь ходатайствовать о милости, которой прошу давно, – о звании придворного поставщика шелка.
Эрик
Ратон. Он не выполняет своих обязанностей, он отходит от дел, у него нет достаточного выбора тканей… Милость, о которой я прошу, ведь не в ущерб справедливости… а ты же слыхал, что ее величество хочет содействовать развитию торговли… Разрешите, ваше величество, сказать: я имею право на это звание, ведь я фактически поставщик двора. Я давно продаю шелка вашему величеству, продавал королеве Матильде… когда она не была больна. И сегодня утром я продал немало материй его превосходительству графу Фалькенскильду, военному министру, для предстоящей свадьбы его дочери…
Эрик
Ранцау
Эрик. Она выходит замуж!
Ратон. Ну что тебе до этого?
Эрик. Ничего! Я рад за вас.
Ратон. Конечно! Прекрасное приданое: прежде всего подвенечное платье, а затем вся обивка мебели из широкого китайского шелка типа лионского – все с наших фабрик. Это чудесно, блестяще!
Ранцау. Я вижу Фалькенскильда, он направляется в Совет.
Королева. Не хочу с ним встречаться. Прощайте, граф, прощайте, господин Буркенстафф, вы скоро обо мне услышите.
Ратон. Я буду поставщиком двора!.. Бегу сообщить жене. Идешь, Эрик?
Ранцау. Нет, ваш сын останется. Я хочу с ним поговорить.
Эрик
Фалькенскильд
Ранцау. Вопреки моему обыкновению. Ведь я редко бываю в Совете.
Фалькенскильд. Мы об этом очень сожалеем.
Ранцау. Что поделать? В моем возрасте…
Фалькенскильд. Это возраст честолюбия, но у вас оно не развито.
Ранцау. Зато многие имеют его вместо меня… О чем сегодня пойдет речь?
Фалькенскильд. На Совете председательствует королева. Будет обсуждаться весьма щекотливый вопрос. Теперь царит такая распущенность нравов, допускаются такие вольности…
Ранцау. При дворе?
Фалькенскильд. Нет, в городе. Все судачат о королеве и премьер-министре. Я за строгие и решительные меры. Струэнсе боится беспорядков и восстания, а пока наглость черни все возрастает – распространяются песенки, памфлеты, карикатуры.
Ранцау. Но ведь нападки на королеву считаются государственным преступлением. В подобных случаях закон дает вам чрезвычайные полномочия.
Фалькенскильд. Совершенно верно. И эти полномочия надо использовать.
Ранцау. Бог мой! Достаточно одного хорошего примера – и все замолчат. Между прочим, здесь есть один недовольный болтун, но человек умный и пользующийся влиянием среди горожан. И тем более опасный, что он оракул своего квартала.
Фалькенскильд. Кто это?
Ранцау. Мне говорили о нем. Но я путаю имена… Торговец шелком в «Золотом солнце».
Фалькенскильд. Ратон Буркенстафф?
Ранцау. Как будто он… Но правда ли это?.. Я ничего не знаю, я ничего не слышал.
Фалькенскильд. Не важно; сведения, которые вы получили, совершенно точны; я только не могу понять – почему моя дочь все материи покупает у него?
Ранцау
Фалькенскильд. Скажем, восемь!
Ранцау. Как вам будет угодно.
Фалькенскильд. Прекрасная мысль.
Ранцау. Которая принадлежит вам. Я не хочу отнимать ее у вас и преуменьшать ваши заслуги в глазах королевы.
Фалькенскильд. Племянник графа Гёлера, нашего коллеги, женится на моей дочери, и я рекомендую его на довольно хорошее место, которое даст ему возможность попасть в Совет. Надеюсь, с вашей стороны не последует возражений по поводу его назначения?
Ранцау. Разве вы ожидаете возражений?
Фалькенскильд. Могут сказать, что он слишком молод.
Ранцау. Теперь это достоинство… Ныне царствует молодежь, и королева не может считать преступлением то качество, за которое ее еще долго будут упрекать.
Фалькенскильд. Ее можно будет убедить. Правильно говорят, что граф Бертран Ранцау самый любезный, самый миролюбивый и самый бескорыстный из всех государственных мужей…
Ранцау
Фалькенскильд. Согласен… сию же минуту.
Ранцау
Фалькенскильд
Ранцау
Фалькенскильд
Ранцау. Это относится к отцу, а сын не болтлив. Он ничего не говорит, и как раз это будет мудрой политикой: сопоставить поощрение с наказанием.
Фалькенскильд. Я не отказываюсь. Но дать чин лейтенанта двадцатилетнему молодому человеку…
Ранцау. Мы только что говорили, что ныне царствует молодежь.
Фалькенскильд. Согласен. Но этот юноша работал сначала в лавке своего отца, а затем в моей канцелярии и никогда не состоял на военной службе.
Ранцау. Не больше, чем ваш будущий зять – в административных учреждениях. Но если вы считаете, что это препятствие, я не настаиваю. Я уважаю ваше мнение, дорогой коллега, и всячески буду прислушиваться к нему.
Фалькенскильд
Ранцау
Фалькенскильд. Поздно. Уже два часа.
Ранцау. Без четверти два.
Фалькенскильд. Ваши часы отстают.
Ранцау
Фалькенскильд
Ранцау. Не знаю еще. Боюсь, что боли в желудке не позволят мне… Во всяком случае, в Совете я буду точно в назначенное время… и мы увидимся.
Фалькенскильд. Я рассчитываю на это.
Эрик
Ранцау. Вы назначены, вы – лейтенант!
Эрик. Возможно ли?
Ранцау. После заседания Совета я заеду к вашему отцу. Мне надо выбрать кое-какие материи, и я сам привезу вам приказ.
Эрик. Вы слишком добры.
Ранцау. Я вам дам по секрету один совет. Ваш отец неосторожен… он слишком громко говорит… это может навлечь на него неприятности.
Эрик. О боже! Его лишат свободы?
Ранцау. Не знаю, но и это не исключено. Во всяком случае, вы предупреждены. Вы и ваши друзья должны оберегать его. Прежде всего – молчание.
Эрик. Скорее я дам себя убить, чем из меня вырвут хоть одно слово, которое может вас скомпрометировать. Прощайте!.. Прощайте, ваше сиятельство.
Ранцау. Честный молодой человек! Сколько в нем благородства, сколько иллюзий и счастья!
Марта. Вот заказы для Любека и для Альтоны: пятнадцать кусков атласа и столько же флорентийского шелка.
Ратон
Марта. Вот письма наших корреспондентов, на которые нужно ответить.
Ратон. Ты же видишь, я занят.
Марта. Нужно сейчас же написать этому богатому драпировщику в Гамбург.
Ратон
Марта. Он один из наших лучших клиентов.
Ратон. Писать какому-то драпировщику, когда я пишу сейчас королеве!
Марта. Ты?
Ратон. Да, вдовствующей королеве! Прошение от имени моих собратьев, потому что вдовствующая королева не может мне ни в чем отказать. Если бы ты, моя дорогая жена, видела, как она меня сегодня приняла, если бы ты знала, как она меня уважает!
Марта. А что это даст тебе?
Ратон. Что даст? Ты говоришь, как торговка шелком, которая ничего не понимает в делах!.. Что это мне даст?!
Марта. И все для того, чтобы быть поставщиком его величества? Тебе нужны титулы! У тебя никогда не было других желаний и стремлений.
Ратон. Оставь меня в покое… Конечно, речь идет не только о назначении меня придворным поставщиком.
Ханс
Ратон
Ханс. Черный бархат ей не подходит. Она предпочитает зеленый и просит, чтобы вы сами принесли ей образцы.
Ратон
Ханс. А потом еще…
Ратон. Что еще? Конца нет.
Ханс
Ратон
Ханс
Марта
Ханс
Марта. О чем же сегодня говорили?
Ханс. Право, не разобрал. О каком-то указе короля.
Ратон
Ханс. Мне это безразлично. Я все равно ничего не понял. Я знаю только, что все шумели, спорили, размахивали руками… Ну и заваруха будет!..
Ратон
Ханс
Марта
Ханс. Мне нравится, когда происходят беспорядки, потому что тогда закрывают лавки, не работают, а для приказчика одним воскресеньем на неделе больше. И потом, как весело бегать по улицам и кричать вместе со всеми…
Марта. Кричать? А что кричать?
Ханс. Да я не знаю. Кричать, и все…
Марта. Хватит. Ступай наверх, там и оставайся. Сегодня ты больше не выйдешь.
Ханс
Марта
Ратон. Пойду посмотрю, что делается на улицах.
Марта. И ты тоже?
Ратон. А ты испугалась? До чего вы, женщины, ужасные создания. Я хочу только узнать, что происходит в городе: потолкаться среди недовольных и заодно вставить пару словечек в пользу вдовствующей королевы.
Марта. Зачем тебе она и ее покровительство? Когда в кассе есть деньги, – а у нас они есть, – можно обойтись и без светского общества; нам не нужны вельможи – мы свободны и независимы, мы короли в своей лавке. Оставайся дома, твое место здесь!
Ратон. Ты хочешь сказать, что я только и годен мерить аршином. Этим ты унижаешь торговлю!
Марта. Это я-то унижаю торговлю? Я, дочь и жена фабриканта! Я, считающая, что купцы – самое нужное сословие в стране, источник ее богатства и процветания! Я не знаю никого почетнее купца, занимающегося торговлей… Но если он сам стыдится своего сословия и меняет свой прилавок на дворцовые приемные, он уже не купец… Когда ты говоришь глупости как придворный, я не могу больше уважать тебя как торговца шелком.
Ратон. Замечательно, госпожа Ратон Буркенстафф! С того времени, как наша королева командует мужем, любая женщина в Дании думает, что она тоже может командовать своим мужем… И ты, порицая двор, делаешь то же самое.
Марта. О проклятье! Ты все время думаешь о дворе, который совсем не думает о тебе. Лучше оглянись вокруг себя. Неужели тебе надоело быть счастливым? Разве твоя торговля не процветает? Разве тобой не дорожат друзья? Разве жена, которая хоть и бранится, не любит тебя? Все нам завидуют, у нас такой сын!.. Разве он не наша гордость, наша слава, наше будущее?
Ратон. Уже села на своего конька.
Марта. Да! Да, в этом мое честолюбие, мои государственные дела! Я не интересуюсь тем, что делается кругом. Мне безразлично, есть ли у королевы фаворит, правит ли королевством один или другой честолюбец! Мне важно знать только одно – у меня все хорошо, в моем доме порядок, мой муж здоров, мой сын счастлив. Я занята только тобой, твоим благополучием. У каждого свое ремесло, свой долг.
Ратон
Марта. Ты каждую минуту заставляешь меня беспокоиться за тебя, вечно болтаешь на пороге лавки, громко порицаешь все, что делается и что не делается. Ты тщеславен, ты забываешь своих лучших друзей… например, Михельсона. Сколько раз он приглашал тебя в воскресенье поехать с ним на дачу?
Ратон. Что ты хочешь? Торговец сукном – ничтожное лицо в государстве… Да, наконец, что он вообще такое?
Марта. Он наш друг. Но тебе нужно величие и блеск. Из честолюбия ты не разрешил сыну остаться дома и вынудил его поступить на службу к вельможе. И у него теперь одни огорчения, которые он скрывает от нас.
Ратон. Возможно ли это!.. Наш ребенок… Наш единственный сын… Он несчастен!
Марта. А ты и не заметил? Даже не подозревал?
Ратон. Это дела домашние, я в них не вмешиваюсь. Я надеюсь на тебя. Ведь я так занят! А что же Эрику надо? Денег? Спроси, сколько… или даже лучше – вот ключ от моей кассы… дай ему…
Марта. Молчи. Вот он!..
Эрик
Ратон. Говорят. Но я еще не знаю, в чем дело, – твоя мать не позволяет мне выйти на улицу. Расскажи, мой мальчик.
Эрик. Ничего, отец, пустяки, но теперь, даже если для этого нет особых причин, следует вести себя с осторожностью. Вы самый богатый коммерсант квартала, вы влиятельное лицо в городе. Вы не боитесь громко высказывать свое мнение о королеве Матильде и ее фаворите. Еще сегодня утром во дворце…
Марта. Неужели?
Эрик. Кончится тем, что об этом станет известно правительству.
Ратон. А мне какое дело? Я ничего не боюсь, я не безвестный обыватель; такого человека, как Ратон Буркенстафф из «Золотого солнца», не посмеют арестовать. И хотели бы, да не осмелятся.
Эрик
Ратон
Марта. Я была в этом уверена! Я ему только что говорила. Боже мой, боже! Что с нами будет?
Эрик. Не тревожьтесь! Успокойтесь, мама!
Ратон
Эрик. Из верного источника, от одного лица, которое слишком много знает. Я не могу назвать его имени, но вы можете мне поверить.
Ратон. Я тебе верю, мой мальчик. Но, согласно тем точным сведениям, которые ты имеешь, что мне надо делать? Посоветуй.
Эрик. Приказ еще не подписан, но это может случиться каждую минуту. Всего проще и осторожнее было бы незаметно покинуть дом и несколько дней скрываться.
Марта. Где?
Эрик. За городом, у кого-нибудь из друзей.
Ратон
Марта. Видишь, как хорошо, если купец занимается только своим делом.
Эрик
Марта. Ты прав! Будем думать только о том, как бы спрятать отца.
Эрик. Непосредственной опасности нет, но все же я провожу вас, отец.
Ратон. Нет, лучше оставайся дома. Ведь когда за мной придут и не обнаружат меня, начнется шум, а ты сумеешь унять этих людей, присмотришь за лавками… А потом успокоишь мать; видишь – она вся дрожит.
Марта. Да, сын мой, останься.
Эрик. Как прикажете.
Ханс, тебе придется выйти из дома.
Ханс. Неужели? Какое счастье! Госпожа разрешает?
Марта. Конечно. Ты пойдешь с хозяином.
Ханс. Слушаю, госпожа.
Эрик. Только не покидай его.
Ханс. Да, господин Эрик.
Ратон. И главное – будь скромным. Не болтай. Не будь любопытным!
Ханс. Да, хозяин. Что-нибудь произошло?
Ратон
Ханс. Ну, вот еще! Пускай попробуют! Представляю себе, какой шум поднимется в нашем квартале. Да, да, вы увидите, хозяин, что здесь будет происходить! Госпожа услышит, как я кричу.
Ратон. Замолчи, Ханс. Спокойнее!
Марта. Ты крикун!
Эрик. Да и все это ни к чему: ничего не случится.
Ханс
Ратон
Марта. Можешь ли ты мне обещать, что через несколько дней мы снова увидим отца?
Эрик. Да, матушка. Одно высокопоставленное лицо покровительствует нам и, конечно, употребит все свое влияние, чтобы прекратить преследования и вернуть нам отца.
Марта. Как я буду счастлива! Когда мы опять окажемся вместе, ничто нас больше не разъединит! Но что с тобой? Почему ты мрачен? Что означает твой грустный взгляд?
Эрик
Марта. О боже!
Эрик
Марта. Покинуть? Я правильно расслышала? Но почему же?
Эрик. Я хочу быть военным. Я подал прошение о производстве меня в чин лейтенанта.
Марта. Ты? Мой бог! Но что я тебе сделала дурного, почему ты меня покидаешь, бежишь из отцовского дома? Разве мы причинили тебе горе? Прости меня, сын. Я всегда желала тебе добра… Может быть, я в чем-нибудь ошиблась? Я это исправлю.
Эрик. Вы ошиблись? Вы лучшая и самая нежная из матерей. Нет, я обвиняю только самого себя. Но я не могу больше здесь оставаться.
Марта. Почему? Где тебя так будут любить, как здесь? Чего тебе не хватает? Ты хочешь блистать в свете, хочешь затмить самых богатых господ? Что ж, мы тебе поможем.
Эрик. Не говорите так. Я не хочу, я ничего не хочу, я недостоин вашей доброты. Это состояние, которое мы скопили своим трудом, – я бы хотел теперь отказаться от него, а ваша профессия, которой вы так честно занимались и которой я прежде гордился, теперь стала причиной моих мучений и моего отчаяния; она мешает моему счастью, моей мечте, всем страстям моего сердца.
Марта. Как же так, о господи?
Эрик. Я расскажу вам все. Эта тайна давно тяготит меня. Кому доверить свои огорчения, если не матери?.. Вы вложили все ваше счастье в сына, который причинил вам столько страданий. Вы воспитали его чересчур заботливо, чересчур нежно, быть может…
Марта. Как вельможу, как принца. Все самое лучшее, самое дорогое – все было для тебя.
Эрик. Почему вы не оставили меня за прилавком, там, где мое настоящее место?
Марта. Это не я. Это отец устроил тебя личным секретарем господина Фалькенскильда.
Эрик. На мое несчастье. Там меня приняли запросто, я проводил все дни с Кристиной, его единственной дочерью. Все время я видел, я слышал ее, смотрел на ее очаровательное личико, а красота – самое незначительное сокровище из тех, которыми она обладает… О, если бы вы имели возможность любоваться ею каждый день, как это делал я! Если бы вы видели, как она в одно и то же время увлекает своим разумом и своим изяществом, таким простым и скромным! Кажется, что она сама не знает своего ума и своих способностей, своей благородной души и своего великодушного характера!.. О, если бы вы только узнали ее, вы поступили бы так же, как и я, – вы начали бы обожать ее.
Марта. О небо!
Эрик. И вот уже два года эта любовь составляет мое мучение и счастье, в ней – все мое существование. Но не думайте, что, забыв свои обязанности и законы гостеприимства, я раскрыл ей свою душу; никогда я не осмелился признаться ей в страсти, которую хотел бы скрыть даже от самого себя… Она, наверно, даже и не подозревала о моей тайне, но другие, более прозорливые глаза отгадали ее; отец заметил мое беспокойство и волнение, так как при виде ее я забывал все на свете… Увы, меня лишили моего счастья… Вы знаете, граф уволил меня, не сообщив даже о причинах немилости; он изгнал меня из своего дворца. С этого дня я потерял покой, радость, счастье…
Марта. Увы!..
Эрик. Но вы не знаете, что все вечера, все утра я бродил вокруг сада графа, чтобы увидеть поближе Кристину или хотя бы окна ее комнат. А в последний раз, неизвестно, лихорадка или бред овладели мною, но я лишился рассудка и, не знаю как, проник в сад.
Марта. Какая неосторожность!
Эрик. О да, матушка, я не должен был искать встречи с ней… Даже ценой своей крови… Но успокойтесь, было около одиннадцати часов вечера, никто меня не заметил, кроме молодого фата, который в сопровождении двух слуг пересекал аллею, направляясь к себе. Это был барон Фредерик Гёлер, племянник морского министра, который, оказывается, каждый вечер бывает у нее… Да, матушка, это ее жених, она должна выйти за него замуж! Я тогда еще ничего не знал, но догадался по той ненависти, которую почувствовал к этому человеку. И когда он с презрением, высокомерно окликнул меня: «Куда вы идете? Кто вы такой?» – я ответил ему не менее дерзко. И тогда… Это воспоминание никогда не изгладится из моей памяти! Он приказал слугам наказать меня. Один из них поднял руку – да, матушка, он ударил меня. Но только раз: после первого удара я бросил его к моим ногам. Но все-таки он ударил меня, он нанес мне оскорбление. Я подбежал к его хозяину и потребовал удовлетворения. «Охотно, – сказал он, – но кто вы?» Я назвал себя. «Буркенстафф! – воскликнул он с презрением. – Я не дерусь с сыном лавочника. Будь вы дворянином или офицером, другое дело!»
Марта
Эрик. Дворянин! Я никогда им не буду – это невозможно… но офицером…
Марта
Ханс
Эрик. Что? Ты уже вернулся? Отец у Михельсона?..
Ханс. Нет, он в лучшем месте.
Марта
Ханс
Марта. Боже!
Ханс. Не пугайтесь: все в порядке, дело принимает хороший оборот.
Эрик
Ханс. Мы пересекали улицу Стральсунд, когда нас остановил патруль. Солдаты оглядели нас и обратились к вашему отцу. «Господин Буркенстафф, – сказал один из них, снимая шляпу, – от имени его светлости графа Струэнсе я приглашаю вас следовать за нами. Граф желает говорить с вами».
Эрик. Ну и что же?
Ханс. Видя, что солдат так обходителен и вежлив, хозяин ответил: «Я готов вас сопровождать». Все это произошло так спокойно, что никто на улице ничего не заметил. Но я, не будь дурак, начал кричать изо всех сил: «Ко мне, на помощь! Арестовывают моего хозяина!.. Ратона Буркенстаффа! Ко мне, друзья!»
Эрик. Как это неблагоразумно.
Ханс. Вовсе нет. Ко мне подбежали рабочие, за ними устремились женщины и дети. Собралась толпа. По улице уже нельзя было пройти, экипажи останавливались; купцы бросились к порогам своих лавок, а горожане – к окнам. За это время рабочие окружили двоих конвойных, освободили вашего отца и торжественно повели его. Их сопровождала толпа, которая все увеличивалась. Когда они подошли к улице Альтона, где находится наша фабрика, началась кутерьма. Кто-то пустил слух, что собираются убить нашего хозяина, что из-за него произошло ожесточенное сражение с войсками. Поднялась вся фабрика, все предместье. Толпа направилась к дворцу с криками: «Да здравствует Буркенстафф! Верните нам Буркенстаффа!»
Эрик. Какое безумие!
Марта. И какое несчастье!
Эрик. Из-за пустяка затеяли целую историю. Это скомпрометирует отца и оправдает меры, принятые против него.
Ханс. Вовсе нет!.. Не бойтесь. Больше нечего бояться! Поднялись все предместья. Толпа разбивает уличные фонари, колотит стекла в особняках… Все идет великолепно, и это очень забавно. Толпа никому не причиняет зла, но когда на ее пути встречаются придворные в своих экипажах, их забрасывают грязью и таким образом очищают улицы… Слышите, слышите крики?.. Видите, у лавки остановили прекрасную карету и пытаются опрокинуть…
Эрик. Что я вижу? Герб графа Фалькенскильда! Боже, неужели это она?
Марта
Ханс. Оставьте его… Сын нашего хозяина ничем не рискует, он не подвергается никакой опасности… Его будут носить на руках, если только он этого захочет.
Марта. Слава богу! Но мой муж! Я хочу знать: что с ним? Я побегу к нему.
Ханс
Марта
Ханс. Невозможно ее удержать.
Эрик. Скорее на помощь!.. Мама!..
Ханс. Она ушла узнать что-нибудь о хозяине.
Эрик
Ханс. Мне ничего другого не надо.
Кристина
Эрик
Кристина
Эрик. Да, это я. Я снова вижу вас. Я счастливейший из смертных, потому что могу защищать… охранять вас… предоставить вам убежище!..
Кристина. Где я?
Эрик. У меня, у моей матери. Простите, что я принимаю вас в таком помещении. Эта лавка не похожа на блестящую гостиную вашего дворца. Но мы ведь только купцы…
Кристина. Это уважаемое сословие. Но отец и я – мы ценим вас и за другие качества. Услуга, которую вы оказали мне…
Эрик. Услуга! Не говорите этого слова!
Кристина. Но почему?
Эрик. Потому что это слово заставляет меня молчать. Оно связывает меня оковами, которые я хочу наконец разорвать. Да, пока я служил у вашего отца, пока он принимал меня в своем гостеприимном доме, мне казалось бы грубым нарушением чести и моих обязанностей выдать тайну. Но нанесенное им оскорбление освобождает меня. Я ничем больше не обязан вашему отцу. Мы квиты! И, раньше чем умереть, я хочу, даже если вы будете презирать меня, рассказать… как я мучился, переходя от горя к отчаянию…
Кристина
Эрик. Нет, вы должны знать!
Кристина. О несчастный! Неужели вы думаете, что я не знаю этого?
Эрик
Кристина
Однако сегодня вы дерзнули прервать его; надеюсь, что это в последний раз, ибо я уже предназначена другому. Этого требует отец, а мой долг подчиняться ему…
Эрик. Ваш долг?..
Кристина. Да, мой долг перед семьей, перед моим аристократическим происхождением, к которому я не стремлюсь, но которое дало мне небо, и я обязана быть достойной его.
Эрик. Нет, этого не будет! Пока я жив, никогда, клянусь вам в этом!.. Боже, сюда идут!..
Марта
Кристина
Марта и Ранцау
Эрик
Ранцау. О, вы как будто стараетесь оправдать поступок, который делает вам честь.
Эрик
Марта
Ранцау
Эрик
Ранцау. А почему бы и нет? Именно сейчас пешеходы – сила; они забрасывают грязью кареты. Я держу слово и ни при каких обстоятельствах не меняю его. Я обещал вам, молодой человек, что, когда приду сюда за покупками, принесу приказ о назначении вас лейтенантом.
Эрик. Какое счастье! Я – офицер!
Марта. Что мне делать?
Ранцау
Марта. Что вы хотите этим сказать?
Ранцау. Разве вы не знаете, что происходит?
Марта. Не знаю. Я была у нас на фабрике; там нет ни души…
Ранцау. Все на дворцовой площади; ваш муж стал божеством толпы. Всюду развеваются стяги со словами «Да здравствует Буркенстафф! Наш вождь Буркенстафф!» Его имя стало лозунгом.
Марта. О несчастный!
Ранцау. Шумные толпы его приверженцев окружили дворец и кричат во весь голос: «Долой Струэнсе!»
Эрик. О боже! И вы не боитесь…
Ранцау. Нисколько. Я прогуливаюсь, сохраняя инкогнито, как любитель острых ощущений. А если мне будет угрожать опасность, я прибегу к вам.
Эрик
Ранцау
Марта
Ранцау
Ханс
Марта, Эрик, Ранцау. Говори! Говори же! Что случилось?
Ханс. Не могу больше. Я так кричал, так кричал!.. Мы вышли на дворцовую площадь. Нас было три или четыре тысячи человек… И мы повторяли: «Буркенстафф! Буркенстафф! Отмените приказ об аресте Буркенстаффа!» Тогда на балконе появилась королева и рядом с ней Струэнсе в прекрасном костюме из синего бархата. Он – красивый человек с прекрасным голосом. Он заговорил, и стало тихо. «Друзья мои, вы введены в заблуждение ложными слухами. Я отменяю всякие аресты и клянусь именем королевы и своим, что господин Буркенстафф свободен и ему нечего опасаться».
Марта. Я вздохнула свободно.
Кристина. Какое счастье!
Эрик. Все спасено!
Ранцау
Ханс. Тогда толпа начала выкрикивать: «Да здравствует королева! Да здравствует Струэнсе! Да здравствует Буркенстафф!» Когда же я сказал моим соседям: «Кстати, а ведь я Ханс, приказчик его лавки», они закричали: «Да здравствует Ханс!» Они разорвали мой костюм, качая меня, чтобы показать толпе. Но это еще не все: рабочие выстроились с цеховыми старостами во главе и пошли поздравлять нашего хозяина. Они торжественно несут его сюда, в лавку.
Марта
Ранцау
Ратон
Марта
Ратон. …в наших общих интересах я их принимаю. Я буду ждать здесь, пока подойдет торжественное шествие граждан Копенгагена. А вас, мои дорогие собратья и уважаемые члены нашей гильдии, попрошу потом пожаловать ко мне на ужин.
Все
Ратон. Ваш вождь?.. Вы слышали?.. Какая честь!
Марта. Ты еще накличешь на себя болезнь! Отдохни… Ты совсем измотался.
Ратон
Ранцау
Ратон
Ранцау
Ратон
Марта
Ратон. Ну, не сердись!.. Я пойду в лавку сам.
Тысячу раз прошу извинить меня, ваше сиятельство, но знаете – сколько дел, сколько забот!..
Ранцау. Отвезти мадемуазель в особняк ее отца.
Ратон. Вы мне напомнили то, что я хотел сказать. Ханс, распорядись, чтобы мадемуазель вернули ее карету… Скажи – приказываю я, Ратон Буркенстафф!.. И пускай мадемуазель сопровождают до ее дома…
Эрик
Ратон. Отлично. Если с вами что-нибудь приключится, если вас арестуют… Тебе достаточно только сказать: «Я Эрик Буркенстафф»…
Ханс. Сын Ратона Буркенстаффа, известно.
Ранцау
Ратон. Вас заставили ждать, я в отчаянии.
Ранцау. А я в восторге… Значит, я дольше с вами; а ведь так приятно общаться со знаменитостями.
Ратон. Знаменитость!.. Вы чересчур добры. Да, это непостижимо!.. Сегодня утром еще никто, в том числе и я сам, об этом и не думал. Все это пришло в одно мгновение.
Ранцау. Слава так приходит всегда.
Ратон. Но ничего еще не кончено. Вы слышали… За мной придут, чтобы воздать мне почести… Простите, я переоденусь. Если я заставлю депутации ждать, они будут волноваться и решат, что меня похитил двор.
Ранцау
Ратон. Совершенно верно… Народ меня так любит!.. А ужин, который я даю сегодня в честь именитых граждан, произведет большое впечатление. Когда едят и пьют…
Ранцау. …то воодушевляются…
Ратон. Произносят тосты за Буркенстаффа, вождя народа, как они меня называют. Вы понимаете?.. Прощайте, граф.
Ранцау
Ратон
Ранцау
Ратон. Да, это было бы неплохое место для денег.
Ранцау. Прошу вас… а я поднимусь в лавку.
Ханс
Где наш хозяин? Наверно, наверху.
Марта
Ханс. Зову хозяина.
Марта. Он внизу.
Ханс. Нет, наверху.
Марта. А я тебе говорю – внизу.
Народ
– Да здравствует наш вождь!
Ханс. Его нет… Что ж, пускай кричат без него.
Народ
– Пусть покажется… пусть покажется!
Ханс
Приказчики. Мы его не нашли.
Другие приказчики
Народ
Ханс. Вы слышите? Они теряют терпение! Ропщут. Сначала кричали в его честь, а теперь будут кричать на него. Где он может быть?
Марта. А что, если его опять арестовали?
Ханс. Бросьте! После всех обещаний, которые дали королева и министр.!..
Марта. Что с ним?
Ханс
Голоса. Вот мы…
– Да здравствует Буркенстафф, наш вождь!..
– Наш друг!..
Марта. Ваш друг… а вы ломаете его лавку.
Ханс. Энтузиазм и сломанные стекла… Неплохо! Идем во дворец!
Все. Во дворец!
– Во дворец!
Ранцау. Ну и прекрасно, по крайней мере, опять начнется.
Все
– Да здравствует Буркенстафф!
– Верните нам Буркенстаффа, верните навсегда!
Кристина. Да, господин барон, но что это значит? Что случилось?
Гёлер. Ничего, мадемуазель.
Кристина. Граф Струэнсе заперся в кабинете моего отца, они послали за Ранцау. Зачем?.. Это чрезвычайное собрание? Уже утром состоялось заседание Совета, а вечером все эти господа прибудут сюда на обед.
Гёлер. Я не знаю… но ничего важного, ничего серьезного… а то бы меня предупредили. Мое новое назначение секретарем Совета обязывает меня присутствовать на всех заседаниях.
Кристина. А вы уже назначены?
Гёлер. Сегодня утром. По предложению вашего отца, а королева утвердила его выбор. Я только что видел королеву, она, как и все дамы, несколько взволнована выходкой этих мещан. Сначала боялись, как бы это не помешало завтрашнему балу, но, слава богу, обошлось. Мне по этому поводу пришло в голову несколько острот, которые ее величество одобрило и даже соизволило засмеяться самым милостивым образом.
Кристина. О, она смеялась!
Гёлер. Да, мадемуазель, поздравляя меня с моим новым назначением и моим браком… Она по этому поводу сказала
Кристина. Вы у власти!..
Гёлер. Конечно, и могу сказать, между нами, что это будет скоро. Нужно «омолодить» Данию. Таково мнение королевы, Струэнсе, вашего отца… И когда удастся выгнать старого графа Ранцау, который больше ни на что не годен – его держат за былую репутацию: она импонирует иностранным дворам, – то мне формально обещано предоставить его место. Вы понимаете, что, когда во главе будут господин Фалькенскильд и я – тесть и зять, – мы поведем дело иначе. Сегодня утром, например, я заметил, что все были испуганы, а я улыбался. Да разреши они мне действовать, ручаюсь вам, что я в одну секунду…
Кристина
Гёлер. В чем дело?
Кристина. Мне послышались крики вдали.
Гёлер. Вы ошиблись.
Кристина. Возможно.
Гёлер. На улице спорит или дерется чернь, не мешайте ей развлекаться. Это было бы просто жестоко. Нам же надо обсудить более серьезные вопросы – о нашей свадьбе, о которой мне не удалось вам еще сказать ни слова, о завтрашнем бале и о свадебных подарках, которые, боюсь, не будут готовы. Самое ужасное в смутах и восстаниях то, что рабочие прекращают работу и ничего не бывает готово вовремя.
Кристина. А! Для вас только это неприятно. Вы очень добры… А я сегодня утром попала в уличную сутолоку.
Гёлер. Что вы!
Кристина. Да, сударь. И если бы не храбрость и благородство господина Эрика Буркенстаффа, который защитил меня и проводил сюда…
Гёлер. Господин Эрик!.. Во что он вмешивается? И с каких пор ему дозволено вас защищать? У него, право, еще более странные притязания, чем у его отца.
Йосеф
Гёлер. От кого?
Йосеф. Не знаю… Мне передал молодой военный, офицер. Он внизу ждет ответа.
Кристина. Наверно, донесение о происходящих событиях.
Гёлер. Возможно!
Кристина. Что в записке?
Гёлер. Пустяк.
Кристина. Вы от меня скрываете. Что-то случилось. Мы в опасности?.. Я вижу по вашему волнению…
Гёлер. Я взволнован?
Кристина. Да. Покажите мне записку. Только тогда я вам поверю.
Гёлер. Я вам говорю – не могу.
Кристина
Кристина. Говорите, полковник, что случилось?
Коллер. Мятеж, который, казалось, утих, разгорелся снова, и сильнее, чем раньше.
Кристина
Коллер. Обвиняют двор, который обещал освободить Буркенстаффа. Теперь его заставили исчезнуть и, таким образом, не выполнили обещанного.
Гёлер. Эге! Это совсем неплохо.
Кристина. Что вы!
Коллер
Кристина
Гёлер. Это неслыханно. А вы, полковник, останетесь здесь?
Коллер. Я пришел за распоряжениями в Королевский совет, куда меня вызвали.
Гёлер. Но надо торопиться. Королева и придворные дамы испугаются. Я уверен, что они ни о чем не думают… надо принять меры.
Кристина. Какие?
Гёлер
Кристина. Но вы-то, сударь, что бы вы сделали?
Гёлер
Кристина. Но вы только что говорили…
Гёлер. Конечно, будь я министром, но ведь я не министр… Я пока еще не министр, и это меня не касается. Но непостижимо, что люди, которые стоят во главе… люди, которые должны были бы управлять… Черт возьми! Они ничего не делают. Вот мое мнение… мое единственное мнение… И будь я на месте королевы, я бы им показал!..
Гёлер
Ранцау
Коллер. Я получил приказание явиться в Совет.
Гёлер
Ранцау
Гёлер
Ранцау. Господин Фалькенскильд за применение силы. Он предлагал другие методы. Он хотел выдвинуть артиллерию.
Гёлер
Ранцау. А мое мнение сначала было всеми отвергнуто, но затем поневоле одержало верх.
Коллер, Кристина и Гёлер
Ранцау
Гёлер. Быть может, они и правы, потому что народ покричит…
Ранцау. …И утихнет.
Гёлер. Это я и хотел сказать.
Коллер. И сделает, как сегодня утром.
Ранцау
Гёлер
Коллер. То, что они сегодня уже сделали во дворцах всех министров.
Гёлер. Нет, это уже слишком!
Ранцау. Что касается моих окон, за них я спокоен.
Гёлер. Почему?
Ранцау. Потому что после недавнего восстания я не вставил ни одного стекла в окнах моего дворца. Я сказал себе: это в скором времени принесет пользу.
Кристина
Гёлер. Я в этом был уверен. Не надо пугаться криков… А что говорит об этом мой дядя, морской министр?
Ранцау
Гёлер
Ранцау
Гёлер. Кто же это?
Ранцау
Гёлер. Есть и такие, которые хотят быть вашими наследниками еще при жизни.
Ранцау
Гёлер. Нет, сударь.
Ранцау
Гёлер. К кому относится эта аксиома?
Ранцау
Гёлер. Сударь, вы слишком далеко зашли.
Ранцау
Гёлер
Ранцау. Вы с ней танцуете? Кадриль составляете вы?
Гёлер. Я узнаю, что означает ваше глумление?
Ранцау. Вы обвиняли меня в том, что я слишком занесся. Я спускаюсь теперь до ваших пределов.
Гёлер. Это уже слишком!
Кристина
Гёлер
Кристина. О боже мой! Все потеряно. О мой отец!
Фалькенскильд. Успокойтесь! В этих криках, которые слышны издалека, для нас нет ничего угрожающего.
Гёлер. Я же говорил – долго это длиться не может.
Кристина. Значит, все уже кончилось?
Фалькенскильд. Нет еще! Но дела идут лучше.
Ранцау и Коллер
Фалькенскильд. Толпе много раз твердили, что никто не посягал на Буркенстаффа и что, наверно, он сам из осторожности или из скромности сбежал от почестей, которые ему подготовляли… и от взглядов…
Ранцау. В момент такого торжества? Трудно поверить.
Фалькенскильд. Я не отрицаю. И убедить этих бюргеров без поддержки полка было бы трудновато. Мы не рассчитывали на полк, но в это время он, направляясь в свой новый гарнизон, шел с музыкой и развернутыми знаменами. Его неожиданное появление изменило настроение умов. Толпа пошла на соглашение и после повторных уверений, что на поиски Ратона Буркенстаффа будет обращено чрезвычайное внимание, разошлась по своим домам. Кроме нескольких субъектов, которые старались мутить воду и продолжали беспорядки.
Коллер
Фалькенскильд. Они арестованы.
Коллер
Фалькенскильд. На этот раз их нужно прикончить.
Гёлер. Это то, что я повторяю с самого утра.
Фалькенскильд. Так как нельзя, чтобы подобные сцены повторялись, мы решили принять строгие меры.
Ранцау. Кого удалось схватить?
Фалькенскильд. Люди эти подозрительные и неизвестные.
Коллер. Их имена?
Фалькенскильд. Герман и Кристиан.
Коллер
Фалькенскильд. Вы понимаете – негодяи действовали не самостоятельно. Они получили инструкции, деньги, и нам важно узнать, кто эти люди, заставившие их действовать.
Ранцау
Фалькенскильд. Несомненно… Если они заговорят – их помилуют, если будут молчать – их расстреляют.
Коллер
Фалькенскильд. У вас, Коллер?
Коллер. Да, сударь.
Ранцау. А почему вы раньше не поделились с нами вашей осведомленностью по этому вопросу?
Коллер. Я только сейчас в этом убедился. Я ждал конца заседания Совета, чтобы поговорить с графом Струэнсе, но поскольку вы, господа…
Фалькенскильд. Хорошо. Мы согласны вас выслушать.
Кристина
Фалькенскильд. Да, выйди ненадолго.
Кристина. Господа…
Фалькенскильд
Ранцау
Фалькенскильд. Говорите, полковник… дайте сведения, которыми вы располагаете. Впоследствии мы сообщим их Королевскому совету.
Коллер
Гёлер. Вот это называется ловкостью.
Ранцау
Коллер
Гёлер. Подумайте только!..
Коллер. Они должны проникнуть во дворец переодетыми и, вторгнувшись в столовую, захватить всех врасплох.
Фалькенскильд. Что вы говорите?
Гёлер. И не только министров?.. Какой ужас!
Ранцау
Коллер. Уверен… то есть я уверен, что мне это предложили… и я поторопился вас предупредить.
Ранцау
Коллер. Конечно, знаю. Это Герман и Кристиан. Те самые, которых вы только что арестовали… и которые не упустят возможности, защищаясь, обвинить меня… Но, к счастью, у меня есть доказательство… список, написанный под их диктовку.
Фалькенскильд
Ранцау
Фалькенскильд
Ранцау. Я в этом не вижу ничего определенного. Любой может состряпать список заговорщиков – это еще не доказательство существования заговора. Нужно доказать цель и назвать руководителя.
Фалькенскильд. А вы не видите, что во главе заговора – вдовствующая королева Мария-Юлия?
Ранцау. Это ничем не доказано. Только если полковник…
Коллер. Нет, ваше сиятельство.
Ранцау
Гёлер. Тогда дело становится очень щекотливым.
Ранцау. Несомненно.
Гёлер. Верно.
Фалькенскильд
Ранцау
Фалькенскильд. Как только появится кто-либо из заговорщиков, впустите его и затем схватите. Его присутствие у меня в столь поздний час, оружие, которое будет при нем, надеюсь, явятся неоспоримыми доказательствами.
Ранцау. Отлично.
Гёлер
Ранцау. Значит, полковника обманули: нет ни заговора, ни заговорщиков.
Фалькенскильд
Ранцау
Фалькенскильд
Ранцау. Обязательно. Сегодня я могу обедать только у вас – это дело чести. Я пойду и дам отчет его светлости о превосходном поведении полковника Коллера; ведь если эти добрые люди не арестованы, то это отнюдь не его вина… он сделал все и заслуживает награды.
Фалькенскильд. Он получит ее.
Ранцау
Коллер
Ранцау
Коллер
Гёлер. Я за вами, полковник.
Фалькенскильд. Все эти люди слабые и нерешительные, и если не действовать за них, не направлять их… Особенно граф Ранцау – он нигде не видит виновных, никого не решается обвинять, колеблющийся, безвольный, а в общем – добряк, который охотно уступит свой портфель, как только он понадобится моему зятю. А это произойдет очень скоро.
Кристина. Вы спуститесь в гостиную, отец?
Фалькенскильд. Да. Сию минуту.
Кристина. Хорошо, потому что сейчас начнут собираться ваши гости, а когда вы оставляете меня одну занимать их, бывает так тягостно! Особенно сегодня я чувствую себя неважно.
Фалькенскильд. Отчего?
Кристина. Наверно, от волнений этого дня.
Фалькенскильд. Если это так, успокойся. Я освобождаю тебя; можешь не спускаться в гостиную и даже не присутствовать на обеде.
Кристина. Правда?
Фалькенскильд. Я предполагаю, что могут произойти всякие события… а женщины пугаются… им становится дурно.
Кристина. Что вы хотите этим сказать?
Фалькенскильд. Ничего! Тебе не надо знать.
Кристина. Говорите, говорите, не бойтесь… Я угадала… Этот обед имел целью отпраздновать обручение, которое теперь откладывается и, быть может, не состоится, и вы боитесь мне сказать об этом…
Фалькенскильд
Кристина. О боже!
Фалькенскильд
Кристина
Фалькенскильд. Мои мысли не настолько погружены в государственные дела, чтобы не заметить происходящее вокруг меня. Недавно мне показалось, что один молодой человек – безродное ничтожество, – который благодаря моей доброте получил доступ в этот дом, осмелился тайно влюбиться в вас.
Вы это знали, Кристина?
Кристина. Да, мой отец.
Фалькенскильд. Я его выгнал. И каковы бы ни были его таланты, его личные достоинства, которые, как я слыхал, вы слишком высоко оценивали… я вам объявляю, что никогда не дам согласия, а вы знаете, мои решения тверды и непоколебимы, даже если бы от этого зависело все мое существование.
Знаете ли вы это, Кристина?
Кристина. Успокойтесь, отец; я знаю, что даже мысль о неравном браке была бы несчастьем всей вашей жизни. Я обещаю вам – вы никогда не будете несчастным.
Фалькенскильд
Кристина. А… он ушел! Наконец я могу поплакать! Бедный Эрик, такой верный, такой любящий, вот награда ему! Забыть его! И ради кого? О мой бог! До чего несправедливо небо. Почему оно не дало ему при рождении достойного происхождения? О, тогда мне бы разрешали любить его… за все его прекрасные качества. И все бы одобрили мой выбор. А сейчас даже думать об этом – преступление… Но сегодня, по крайней мере, я еще принадлежу себе, я еще не отдала свою руку другому, я свободна, и если я не должна больше его видеть…
Эрик
Кристина. О боже!
Эрик
Кристина. Что привело вас сюда? Откуда такая дерзость? По какому праву, сударь, осмеливаетесь вы появиться здесь?
Эрик. Простите, простите, тысячу раз простите! Закутавшись в плащ, я только что пробрался во дворец, как вдруг на меня набросились какие-то люди. Я вырвался из их рук. И так как я знаю лучше их все углы и закоулки дворца, я добрался до этой лестницы, где уже не были слышны их шаги.
Кристина. Но с какой целью вы проникли в дом моего отца? Почему такая таинственность?.. Этот плащ… оружие, которое я вижу на вас. Говорите, сударь, я этого хочу, требую…
Эрик. Завтра я уезжаю. Полк, в который я зачислен, покидает Данию. Я послал вызов Гёлеру и требовал срочного ответа; он не ответил, и я сам пришел за ним.
Кристина. О боже, вызов!.. Я уверена, что лихорадка помутила ваш разум! Вы губите себя!
Эрик. Пусть так. А может быть, мне удастся помешать вашему браку? У меня только эта единственная возможность… других я не имею.
Кристина. Эрик!.. Если у меня есть какая-то власть над вами, вы не отвергнете мою просьбу и откажетесь от вашего намерения. Не наносите барону Гёлеру оскорблений, не вызывайте скандала. Это будет ужасно и для вас… и для меня… Да, я вверяю вам свою репутацию, я отдаю ее под защиту вашей чести… Неужели я ошибаюсь, доверяя вам?
Эрик. Чего вы просите у меня? Пожертвовать вам всем, даже своей местью, а вы будете принадлежать тому, кого я пощажу?
Кристина. Нет, клянусь вам.
Эрик. Что вы сказали?
Кристина. Если вы исполните мою просьбу, я откажусь от этого брака. Я останусь свободной, я сама хочу этого… Да, клянусь вам, я не буду принадлежать ни Гёлеру, ни вам.
Эрик. Кристина!
Кристина. Теперь вы понимаете, что происходит в моем сердце. Мы больше не увидимся, мы расстанемся, но, по крайней мере, вы будете знать, что не вы один страдаете, и, если я не могу принадлежать вам, я не буду принадлежать никому.
Эрик
Кристина. Теперь же уходите. Вы и так слишком долго находитесь здесь! Не рискуйте единственным, что у меня осталось: моей честью и моим добрым именем. Это все блага, которые у меня есть, и если я их потеряю, буду опозорена – я предпочту умереть.
Эрик. А я предпочту умереть, чем навлечь на вас малейшее подозрение. Не бойтесь ничего. Я ухожу.
Кристина. Солдаты!
Эрик
Кристина
Эрик. Погибли… Нет, я отвечаю за это своей жизнью.
Кристина. О боже! В мои комнаты!
Фалькенскильд. Это единственное место во дворце, которое мы еще не осмотрели. Они могут быть только здесь.
Кристина. Бог мой! Что произошло?
Гёлер. Заговор против нас.
Фалькенскильд. Я не хотел, чтобы ты знала о нем. Но какой-то человек проник во дворец.
Гёлер. Караульные, которые несли службу в первом дворе, видели, как проскользнули трое.
Ранцау. А другие уверяли, что видели семерых!.. Так что, возможно, вообще никого не было.
Фалькенскильд. Нет, один был, и он вооружен. Доказательство – пистолет, который он уронил во время бегства. Думаю, что он искал убежище в беседке. И тогда он мог проникнуть только через потайную лестницу. Я удивлен, что ты его не видела.
Кристина
Фалькенскильд. Но ты, по крайней мере, слышала что-нибудь?
Кристина
Гёлер. Это невозможно. Мы сами пришли оттуда. И если бы солдаты не стояли внизу у лестницы, можно было бы предположить…
Фалькенскильд. А может быть… Посмотрим, Коллер.
Ранцау
Коллер
Ранцау
Коллер. Не понимаю, по какому случаю они изменили план?
Ранцау
Фалькенскильд
Кристина. Это мои комнаты! Понимаете?!
Фалькенскильд. Безразлично. Ступайте!
Все
Кристина. Умираю!
Эрик. Вот я! Тот, кого вы ищете.
Фалькенскильд
Гёлер. В числе заговорщиков.
Эрик
Все. Возможно ли?
Коллер
Ранцау. И он тоже.
Коллер
Фалькенскильд. Где ваши соучастники? Кто они?
Эрик. У меня их нет.
Коллер
Ранцау
Фалькенскильд
Эрик. Мне вам нечего отвечать. Вы от меня ничего не узнаете, кроме того, что я замышлял против вас; да, я хотел свергнуть позорное ярмо, под которым стонут король и Дания. Да, среди вас есть люди, недостойные власти, подлецы, которых я безуспешно вызывал на дуэль.
Гёлер
Фалькенскильд. Молчите, Гёлер! И поскольку господин Эрик признает, что он участвовал в заговоре…
Эрик
Кристина
Эрик. Нет, мадемуазель, то, что я говорю, я должен говорить. Я счастлив громко признаться
Гёлер
Ранцау
Фалькенскильд
Эрик. Да, я заговорщик и согласен подписать это кровью. Больше вы от меня ничего не узнаете.
Кристина
Эрик
Фалькенскильд
Эрик. Пошли!
Ранцау
Королева. Никого! Все еще никого! Мое волнение с каждой минутой усиливается, и я ничего не понимаю в этой записке, написанной неизвестной мне рукой.
Камер-лакей
Королева
Ратон. Видишь, жена, нас не заставили ждать ни одной минуты; как только мы пришли, нас сразу и приняли.
Королева. Скорее, я вас жду.
Ратон. Ваше величество слишком добры. Вы вызывали только меня; но я взял на себя смелость привести жену; мне очень хотелось показать ей дворец и главным образом благосклонность, какую ваше величество соизволит проявлять по отношению ко мне.
Королева. Это не имеет значения, если ей можно доверять.
Марта. Вот несколько образцов, которые я могу показать вашему величеству…
Королева. Сейчас не до этого. Вам известно, что случилось?
Ратон. Ничего не известно! Я не выходил из дому, по непонятной для нас случайности я оказался под замком.
Марта. Не получи я тайной записки, он и сейчас сидел бы под замком.
Королева
Ратон. Возможно ли это?
Королева. Настало время использовать ваше влияние, показать вас, наконец.
Ратон. Вы полагаете?
Марта. А я, да простит меня ваше величество, считаю, что сейчас как раз такое время, когда мужу надо сидеть смирно; о нем и так уж слишком много говорили.
Ратон
Тебе хочется помешать моему возвышению, моему благополучию!
Марта
Ратон
Королева. Чтобы вы соединили ваши усилия с моими для спасения нашего угнетенного отечества и вернули ему свободу!
Ратон. Слава богу! Меня все знают и знают, что я сделаю все на свете для спасения своей страны и во имя свободы.
Марта. И для того, чтобы быть назначенным бургомистром; ибо сейчас ты желаешь именно этого.
Ратон. Я желаю, чтобы ты замолчала, а не то…
Королева
Ратон
Королева. Коллер, участник нашего заговора, ознакомил вас с выработанными вчера планами?
Ратон. В первый раз слышу.
Королева. Это невероятно! И это меня настолько удивляет, что…
Ратон
Королева. Особенно после ареста вашего сына.
Марта
Ратон. Они посмели арестовать моего сына?!
Королева. Как? Вы этого не знали?.. Он обвиняется в участии в заговоре, его жизнь в опасности; вот почему я вас вызвала.
Марта
Ратон. Конечно! Следует поднять наш квартал, поднять весь город.
Марта
Королева. Это все, о чем я вас прошу.
Ратон. Я понимаю, но следует сначала обсудить положение.
Марта. Необходимо действовать… необходимо поднять оружие… бежать ко дворцу!.. Я требую, чтобы мне отдали моего сына! Чтобы нам его отдали!
Ратон. Свобода!.. И ты туда же!
Марта
Королева. Все в ваших руках; я вам помогу всем, чем только смогу, я и друзья, преданные моему делу; но действуйте!.. Действуйте, чтобы свергнуть Струэнсе.
Марта. Хорошо, государыня, и чтобы спасти моего сына; рассчитывайте на нашу преданность.
Королева. Сообщайте мне обо всех ваших действиях и об успехах мятежа.
Ратон. Это очень хорошо… но если бы вы мне сказали, что я должен…
Марта
Королева. Что случилось? Что вам нужно?
Камер-лакей. Ваше величество, вас хотят видеть два министра, которым от имени Совета поручено передать важное для вашего величества сообщение!
Королева
Фалькенскильд. Государыня, со вчерашнего дня спокойствие в городе нарушалось несколько раз; в некоторых местах собирались толпы, раздавались мятежные выкрики; наконец, вчера вечером в моем дворце пытались произвести покушение. Организаторы его пока еще неизвестны; но вам нетрудно догадаться, кто они.
Королева. Я полагаю, господин граф, что вам легче иметь подозрения, чем доказательства вины.
Ранцау
Фалькенскильд. Это упрямство или благородство, которое будет стоить ему жизни. Но пока, во имя осторожности и дабы в корне пресечь заговоры, зачинщики которых недолго останутся безнаказанными, мы, от имени королевы Матильды и Струэнсе, объявляем вам приказ не покидать этот дворец.
Королева
Фалькенскильд. По праву, которого мы не имели вчера и которое взяли себе сегодня. Раскрытый заговор делает правительство сильнее. Струэнсе еще колебался, но решил наконец принять действенные меры, которые я ему давно предлагал. Недостаточно нанести удар, надо нанести его возможно скорее. Поэтому дела о государственных преступлениях больше не будут рассматриваться в обыкновенных судах; они будут решаться в единственном компетентном суде – Совете регентства. Именно на этом Совете в настоящий момент решается судьба Эрика Буркенстаффа, в ожидании появления перед нами преступников более высокого ранга.
Королева. Граф!..
Гёлер
Фалькенскильд. Хорошо.
Гёлер
Фалькенскильд
Гёлер
Фалькенскильд
Королева
Фалькенскильд. Да, государыня, и та же участь ожидает отныне всякого, кто захочет ему подражать.
Гёлер. Я встретил также депутацию судейских и советников Верховного суда. Узнав, что в нарушение их прав и привилегий Совет регентства взял на себя рассмотрение дела Эрика Буркенстаффа, они направились с жалобой к королю и, чтобы получить доступ к нему, хотели обратиться к королеве.
Фалькенскильд. Вот видите; вокруг вас, ваше величество, собираются все недовольные.
Королева. И благодаря вам мой двор с каждым днем увеличивается.
Фалькенскильд
Фалькенскильд. Господа советники, мне известно, что привело вас сюда. Мы оказались вынужденными изменить обычные формы судопроизводства, чтобы быстрой карой предотвратить повторение событий, которые так опечалили нас в последнее время.
Председатель суда
Фалькенскильд
Ранцау
Все. О боже!
Фалькенскильд. Почему?
Ранцау. Потому что приговор представляется мне несправедливым, равно как и решение о лишении Верховного суда привилегий, которые мы не имеем права у него отнимать.
Фалькенскильд. Милостивый государь!..
Ранцау. Таково мое мнение. Я не одобряю этих мер; они противны моей совести, и я приговора не подпишу.
Фалькенскильд. Вы должны были выступить с этим заявлением в Совете.
Ранцау. Против несправедливости следует протестовать громко и повсеместно.
Гёлер. В таких случаях, милостивый государь, подают в отставку.
Ранцау. Вчера я этого сделать не мог, потому что вы были в опасности, вам угрожали. Сегодня вы всемогущи, ничто не противится вам. Потому я могу уйти, не будучи трусом. И я подаю в отставку, которой с таким нетерпением ждет господин Гёлер.
Фалькенскильд. Ваше прошение об отставке я передам королеве, которая, надеюсь, ее примет.
Гёлер. Мы ее примем.
Фалькенскильд. Господа, вы слышали то, что я сказал… Вы можете идти.
Председатель суда
Фалькенскильд. Я доложу королеве и Струэнсе о вашем поведении, которое явилось для меня полнейшей неожиданностью.
Ранцау. Но которое вас очень радует.
Фалькенскильд
Гёлер. Сейчас.
Ранцау. Поблагодарить меня?.. Не за что… Вот вы и министр.
Гёлер. Я бы и так стал им.
Ранцау
Гёлер
Ранцау. Кто знает?.. Может быть, еще меньше. Поэтому я был бы в отчаянии, если бы заставил вас потерять хоть несколько мгновений власти; эти мгновения слишком драгоценны!
Гёлер. Вы правы.
Королева
Ранцау
Королева. Я все еще не могу прийти в себя! Вы, Ранцау, подаете в отставку?
Ранцау. Отчего же нет?! В некоторых случаях человек чести должен показать себя.
Королева. Вы губите себя.
Ранцау. Нисколько. Отставка, поданная вовремя, – превосходная вещь.
Королева. Да, они хотят запереть меня в моем дворце!
Ранцау. Если бы только это!
Королева. Боже мой!.. У них еще другие планы!.. Вам они известны?
Ранцау. Да, ваше величество; и теперь, когда я больше не член Совета, я из дружеских чувств могу их вам открыть. Арестован был не только Эрик. Двое других второстепенных агентов – Герман и Кристиан…
Королева. О боже!.. Они все рассказали!.. Бедный Коллер будет скомпрометирован!
Ранцау. Нет, ваше величество, этот «бедный Коллер» был первым, который вас покинул и предал.
Королева. Не может быть…
Ранцау. Доказательство то, что он в большем почете, чем когда-либо… именно ему поручена охрана дворца. Я вам говорил еще вчера: не доверяйтесь ему… он вас предаст!..
Королева. Кому же верить?.. Великий боже!
Ранцау. Никому!.. Вы, к сожалению, в этом убедитесь; ибо, в ожидании процесса, который будет начат против вашего величества, вас заточат в крепость, откуда вам не удастся выйти. Решено отвезти вас туда сегодня вечером. Это поручено… что я говорю? Тот, кто просил поручить ему это, был Коллер.
Королева. Какой ужас!
Ранцау. Он должен прибыть сюда с наступлением темноты.
Королева. Он! Коллер! Такая черная неблагодарность!.. Но известно ли вам, что я могу погубить его, что у меня хранятся письма, написанные его рукой?
Ранцау
Королева. Я вам их покажу.
Ранцау. Теперь я понимаю, почему он так настаивал на том, чтобы лично произвести ваш арест. Он хочет захватить ваши бумаги, а в Совет передать только те, которые найдет нужным.
Королева
Ранцау
Королева. Победить! Но как? Все мои друзья покидают меня, за исключением одного… Какой-то неизвестный – быть может, это были вы? – прислал мне письмо с советом обратиться к Ратону Буркенстаффу.
Ранцау. Я? Что вы!
Королева
Ранцау. Ему одному?.. Нет, ваше величество.
Королева. Но вчера ему это удалось.
Ранцау. Тем больше оснований, что сегодня ему это не удастся; власти предупреждены, они настороже и приняли все меры. Кроме того, ваш Ратон Буркенстафф не способен действовать по собственной инициативе! Это орудие, машина, рычаг, который, будучи приведен в действие умелой или мощной рукой, может оказать большие услуги, но только при условии, что он не будет знать, для кого и как он старается!.. Если он захочет понять это, он уже ни на что не будет годен.
Королева. Что же мне остается делать?.. Окруженная врагами, в западне, без помощи, без поддержки, под угрозой лишения свободы, быть может, жизни… Необходимо покориться судьбе и суметь мужественно умереть… Матильда победила… мое дело проиграно!
Ранцау
Королева. Что вы говорите?
Ранцау. Вчера ничего нельзя было сделать. За вас была всего горсточка интриганов, ваш заговор носил случайный характер и не имел определенной цели. Сегодня за вас общественное мнение, судейские, вся страна, которую оскорбляют, которую собираются угнетать, у которой хотят отнять все права… Вы их защищаете! А народ защищает ваши права! Нашего короля Кристиана вопреки всякой справедливости отстранили от власти, вопреки всякой законности осудили вас и Эрика Буркенстаффа. Народ всегда становится на сторону угнетенного: в данный момент, благодарение небу, угнетаемы вы; это преимущество, которое упускать не следует – им надлежит воспользоваться!
Королева. Но каким образом? Ведь народ не может прийти мне на помощь!..
Ранцау. Вам следует обойтись без него! Необходимо действовать без его помощи, в полной уверенности, что при всех условиях народ будет на вашей стороне.
Королева. Но если завтра Матильда или Струэнсе собираются меня арестовать, как я могу им помешать?
Ранцау
Королева
Ранцау
Королева
Ранцау. Сначала надо выяснить: действительно ли вы, как и я сам, твердо убеждены, что в настоящий момент у вас нет другого выбора, кроме регентства или пожизненного заключения?
Королева. Я в этом твердо уверена.
Ранцау. А с такой уверенностью можно решиться на все; то, что в иных условиях явилось бы необдуманным поступком, в данном случае лишь акт предосторожности.
Королева. Да. Я только что была у него… Одинокий, покинутый всеми, он сейчас уже почти впал в детство…
Ранцау
Королева. Несомненно!.. Но зачем? Какое значение имеет приказ короля, лишенного власти?
Ранцау
Королева
Ранцау. Нет, не я.
Королева. А кто же?
Ранцау
Королева
Ратон
Ранцау
Королева. Вы так думаете?
Ранцау. Не надо, чтобы он видел меня здесь. Велите ему подождать вас некоторое время… и пройдите со мной.
Королева. Куда?
Ранцау
Королева. В переднюю апартаментов короля!
Ратон
Королева
Ратон
Ратон. Это будет неплохо… Хотел бы я знать, что мне придется делать… Ведь все взваливают на мои плечи, и я уже не знаю, кого слушаться. Хозяин, куда надо идти?.. Хозяин, что следует говорить? Хозяин, что следует делать?.. А я почем знаю? Я им всегда отвечаю: подождите – ожидая, ничем не рискуешь… Всегда что-нибудь может прийти в голову, а когда торопишься…
Ратон
Ханс
Марта. Улицы пусты, лавки закрыты, и хотя наши люди, которых мы послали, изо всех сил кричали: «Да здравствует Буркенстафф!» – никто им не отвечал.
Ратон. Никто?!.. Непостижимо!.. Люди, которые меня вчера обожали!.. которые носили меня на руках… сегодня не выходят из домов.
Ханс. Как же им выйти из домов? Улицы полны солдат.
Ратон. Это правда.
Ханс. Двери наших мастерских охраняются кавалерийскими пикетами.
Ратон. Боже мой!
Марта. А те рабочие, которые пожелали выйти на улицу, были немедленно арестованы.
Ратон
Марта. Это уже невозможно: наш дом занят солдатами; в нем разместились на постой гвардейцы, они разграбили все; и если ты там покажешься, они предъявят тебе приказ об аресте и, может быть, о чем-нибудь похуже.
Ратон. Но этому нет имени! Это ужасно! Это произвол!.. Куда же нам теперь спрятаться?
Марта. Спрятаться? Когда жизнь моего сына в опасности, когда мне сказали, что его приговорили к смертной казни!
Ратон. Это невозможно!
Марта. Ты сам этого хотел; а теперь, когда это произошло, именно ты и должен найти выход из создавшегося положения. Ты должен действовать. Решайся на что-либо.
Ратон. Я и рад был бы что-нибудь сделать, но что именно?
Ханс. Портовые рабочие, норвежские матросы все на свободе; они не отступят. И если дать им денег…
Марта
Ратон. Позволь…
Марта. Ты колеблешься?..
Ратон. Вовсе нет; я не говорю «нет», но я и не говорю «да».
Ханс. Что же вы говорите?
Ратон. Я говорю, что следует подождать.
Марта. Ждать!.. А кто тебе мешает принять решение?
Ханс. Вы ведь вождь народа.
Ратон
Камер-лакей
Ратон. От королевы! Вот это прекрасно!
Марта и Ханс. Что же это такое?
Ратон. Тише! Я вам этого не говорил, я молчал; но мы договорились с королевой. У нас свой план действий.
Марта. Это другое дело.
Ратон. Посмотрим, что там сказано… Сначала эта записочка.
Марта и Ханс. Так что же было в этом письме?
Ратон. Замолчи, жена! Замолчи! Государственные тайны тебя не касаются; с тебя хватит, если я скажу, что теперь знаю, что должен делать… Посмотрим на конверт…
Марта. Коллеру!
Ратон
Марта. Да, верно.
Ратон. Он скоро получит это письмо, ручаюсь. Нам же, дети мои, остается тихо выбраться отсюда и скрываться в течение сегодняшнего вечера…
Марта. Что ты говоришь?
Ратон. Молчи! Это входит в наш план.
Марта. Спасет ли это моего сына?
Ратон. Глупый вопрос!.. Да, жена, это его спасет… И я буду советником, и у меня будет прекрасная должность, и у Ханса тоже… небольшая должность.
Ханс. Какая?
Ратон. Я тебе устрою кое-что… Но мы теряем драгоценное время, а у меня столько проектов! Когда следует думать обо всем, то с чего начать? Да, это письмо господину Коллеру, вот с него и начнем… Идем, следуйте за мной.
Коллер
Ратон. Какое вам дело? Я здесь у королевы, по ее приказу. А вы сами, какое вы имеете право меня спрашивать?
Коллер. Я полковник Коллер.
Ратон. Коллер! Какая встреча! А я Ратон Буркенстафф, вождь народа.
Коллер. И после того, как был отдан приказ о вашем аресте, вы посмели явиться во дворец?
Марта. О боже!
Ратон. Успокойся!
Коллер
Ратон
Коллер
Ратон
Коллер. Король Кристиан! Это его почерк, его подпись… Объясните мне, сударь, как это произошло?
Ратон
Марта
Ратон. Это тебя не касается, и тебе этого знать не следует. Пошли, жена.
Ханс. Я получу должность! Я надеюсь, что хорошую… иначе… Я иду за вами, хозяин.
Коллер. Великий боже! Господин Ранцау!
Ранцау. Господин полковник, по-видимому, очень озабочен.
Коллер
Ранцау. Я больше не член Совета. Я подал в отставку.
Коллер
Ранцау. Приказу?.. От кого?
Коллер
Ранцау. Не может быть!
Коллер. В тот момент, когда я по приказу Совета явился сюда, чтобы арестовать вдовствующую королеву, король, который давно уже не вмешивается ни в дела правления, ни в государственные дела, король, который, казалось, передал всю власть в руки первого министра, приказывает мне, Коллеру, своему верному слуге, сегодня же вечером арестовать Матильду и Струэнсе.
Ранцау
Коллер. Что вы об этом думаете?
Ранцау. А я только что хотел спросить вас об этом; ведь приказ дан вам, а не мне.
Коллер
Ранцау. Что бы я сделал?.. Прежде всего, я не стал бы спрашивать советов.
Коллер. Вы стали бы действовать; но в каком направлении?
Ранцау
Коллер. Милостивый государь…
Ранцау. Мне кажется, что вы спрашиваете у меня именно об этом, и я предлагаю вам для начала внимательно прочесть адрес, написанный на этом письме. Там написано: «Генералу Коллеру».
Коллер
Ранцау
Коллер
Ранцау
Коллер. Ратон Буркенстафф, вождь народа.
Ранцау. Это доказывает, что в народе имеется партия, готовая возмутиться и оказать вам содействие.
Коллер
Ранцау
Коллер. Понимаю…
Ранцау
Коллер
Ранцау
Коллер. А то, что завтра Струэнсе прикажет меня расстрелять или повесить.
Ранцау
Коллер. Да.
Ранцау
Коллер. Никаких.
Ранцау
Коллер. Что вы хотите этим сказать?
Ранцау. То, что если завтра Струэнсе будет еще у власти, он прикажет вас арестовать и в течение двадцати четырех часов приговорит к смертной казни.
Коллер. За какое преступление?
Ранцау
Коллер. Милостивый государь, вы хотите меня погубить!
Ранцау. Вовсе нет, только от вас зависит, чтобы эти доказательства вашего предательства превратились в доказательства вашей верности.
Коллер. Каким образом?
Ранцау. Надо выполнить приказание вашего государя.
Коллер
Ранцау
Коллер
Ранцау. Это касается только вас. Сегодня должен погибнуть Струэнсе, или завтра погибнете вы. Завтра вы будете генералом… или будете расстреляны… Выбирайте.
Коллер
Ранцау. Ну, что же вы решили, полковник?
Коллер. Я повинуюсь!
Ранцау. Очень хорошо!
Фалькенскильд
Кристина. Благодарю вас, гораздо лучше.
Фалькенскильд. Твоя бледность напугала меня. Я боялся, что через минуту, в разгаре бала, в присутствии королевы, в присутствии всего двора ты упадешь в обморок.
Кристина. Вы ведь знаете, что я хотела остаться у себя; но вы, несмотря на мои просьбы, пожелали, чтобы я присутствовала на этом празднике.
Фалькенскильд. Конечно! Чего бы только не говорили, если бы ты отсутствовала!.. Совершенно достаточно, что вчера, когда в моем доме арестовали этого молодого человека, все могли заметить твое волнение и страх… Ведь можно было подумать, что огорчение помешало тебе явиться на этот бал.
Кристина. Отец…
Фалькенскильд
Кристина. Нет, отец.
Фалькенскильд. Как – нет? Ведь он открыл бал в паре с королевой; он был этим более горд, чем своим новым званием министра, – он только что получил назначение. Поистине он начинает занимать место Ранцау, который, при всей своей ловкости, покидает нас именно тогда, когда счастье нам улыбается.
Кристина. Не всякий поступил бы так.
Фалькенскильд. Да, но мы не упрекаем его за это: он всегда любил оригинальничать. Пусть уходит и уступит место другим, его время кончилось. Королева боится его ума и была очень рада дать ему в преемники…
Кристина. Того, кого она не боится.
Фалькенскильд. Именно! Такого прекрасного и любезного кавалера, как мой зять.
Кристина. Ваш зять?
Фалькенскильд
Кристина
Фалькенскильд. Почему не теперь же?
Кристина. Поздно, уже ночь… а я не совсем еще оправилась после пережитого волнения…
Фалькенскильд. А в чем причина этого волнения?
Кристина. О, на это я могу вам ответить. Никогда еще я не чувствовала себя более одинокой, чем на этом празднестве. И, видя сияющие глаза людей и всю эту веселую толпу, трудно было поверить, что, быть может, всего в нескольких шагах от них стонут в оковах несчастные… Простите, отец, но это сильнее меня. Эта мысль беспрестанно меня преследовала. Когда Остен подошел к стоявшему подле меня Струэнсе и что-то тихо сказал ему, я ничего не расслышала, но заметила, что Струэнсе нервничает, а увидя приближающуюся к нему королеву, он встал, говоря: «Бесполезно, граф, никакой пощады за государственную измену не будет». Граф поклонился и ответил, глядя на королеву и Струэнсе: «Я не забуду этого и, быть может, скоро напомню вам об этом».
Фалькенскильд. Какая дерзость!
Кристина. Эта сцена привлекла внимание нескольких гостей. Я слышала, одни говорили: «Министр прав, пример необходим». – «Конечно, – говорили другие, – но казнить его!..» При этих словах я почувствовала, что кровь стынет в моих жилах. Казнить его! Какая-то пелена застлала мне глаза, и силы покинули меня…
Фалькенскильд. К счастью, я оказался около тебя.
Кристина. О да! Я знаю, что это был бессмысленный и нелепый страх, но, запершись с утра у себя, я никого не видела и ни с кем не говорила. Я не смею, вы знаете, произнести перед вами имя этого человека, но, не правда ли, я могу не опасаться за его жизнь?
Фалькенскильд. Полагаю, что нет. Успокойся.
Кристина. Я так и думала. Это невозможно. К тому же, если его арестовали только вчера, не могут же его казнить наутро. Ведь за него просят, хлопочут друзья, да и вы, отец мой.
Фалькенскильд. Конечно. Как ты хотела сама, мы поговорим об этом завтра. А сейчас я тебя покину…
Кристина. Вы вернетесь на бал?
Фалькенскильд. О нет. Я оставил там Гёлера, он отлично представительствует за нас и, вероятно, протанцует всю ночь. Уже скоро утро; я не лягу – у меня есть работа. Пойду в кабинет. Эй, кто-нибудь!
Ну, будь мужественной, дорогая. Спокойной ночи, дитя мое, спокойной ночи.
Кристина. Ну, слава богу! Моя тревога была напрасной… речь шла о другом… Увы, мне кажется, что все, как я, думают только о нем!
Йосеф
Кристина. В чем дело, Йосеф?
Йосеф. Какая-то женщина, видимо, в большом горе, давно дожидается вас. Она говорит, что прождет всю ночь, если понадобится, но не уйдет, не поговорив с вами.
Кристина. Со мной?
Йосеф. Об этом-то она и упросила меня доложить вам.
Кристина. Пусть войдет… Я приму ее, хотя и очень устала.
Йосеф
Марта. Простите, ваше сиятельство, что я осмелилась в такой поздний час…
Кристина
Марта. О чем же я еще могу говорить в том горе, которое на меня обрушилось. Мое бедное дитя… я только что его видела.
Кристина. Вы его видели?
Марта
Кристина. Что вы!
Марта. Смертный приговор подписан сегодня днем.
Кристина. Какой приговор? Что все это значит?
Марта
Кристина
Марта. Да, ваше сиятельство. Струэнсе подписал приказ, и королева тоже, а ведь она – мать, у нее есть сын…
Кристина. Успокойтесь! Еще ничего не потеряно, еще есть надежда!
Марта. А у меня надежда только на вас. Мой муж что-то замышляет, но не хочет поделиться со мной… Я не должна была говорить об этом, но вы ведь не выдадите нас. Мой муж пока не решается показываться, прячется. Друзья его либо вовсе не появятся, либо придут слишком поздно… Ну а я, чем я могу помочь, что сделать?.. Если бы потребовалось умереть, чтобы спасти моего сына, мне не о чем было бы просить вас… Вчера вечером я побежала в тюрьму и дала столько золота, сколько у меня потребовали за радость обнять его. Я прижала его к своему сердцу; сказала о моем отчаянии, горе, он же… увы, он говорил только о вас…
Кристина. Эрик!
Марта. Да… Этот неблагодарный, утешая меня, думал только о вас. «Я надеюсь, – говорил он, – что она ничего не узнает о моей участи, так как это произойдет очень рано, на рассвете…»
Кристина. Что – это?
Марта
Кристина. Убьют его!..
Марта. Да, да! Здесь, на этой площади. Они поволокут его перед вашими окнами… Тогда, как в лихорадке, как в бреду, я вырвалась из его объятий и против его воли прибежала сюда, к вам, чтобы сказать: они его сейчас убьют! Защитите его! Но вас не было, и я ждала. О, какая это была пытка! Сколько я выстрадала, считая минуты этой ночи, которую я хотела бы, но боялась сократить. Но вот наконец вы пришли, я вижу вас. Бросимся к ногам вашего отца, к ногам королевы и будем вместе умолять их о помиловании моего сына.
Кристина. Я вам обещаю!
Марта. Скажите им, что он неповинен. Я клянусь вам в этом. Он никогда не был замешан в мятежах и в заговорах, никогда не помышлял об участии в них. Он ни о чем не думал, кроме своей любви к вам.
Кристина. Я знаю. И эта любовь погубила его. Ради меня, ради моего спасения он пошел на смерть. Но нет! Это невозможно! Я отвечаю за его жизнь.
Марта. Правда?
Кристина. Да, сударыня, да. Погибнет кто-то другой, но не он.
Марта. Что вы хотите сказать?
Кристина. Ничего, ничего! Возвращайтесь домой, уходите. Через несколько минут он будет помилован, он будет спасен. Доверьтесь мне!
Марта
Кристина. Верьте моему слову, моей клятве…
Марта
Кристина
Марта
Кристина. Что с вами?
Марта. Мне показалось, что уже светает. Нет; хвала небу, еще темно. Да благословит вас бог и воздаст за эту радость, которой я обязана вам. Прощайте, прощайте!..
Кристина. Я скажу всю правду, я скажу, что он не виновен. Я объявлю во всеуслышание, что он сам обвинил себя, чтобы спасти мою честь. А я…
Фалькенскильд. Письмо? Кому же?
Кристина
Фалькенскильд. Королеве Матильде… Ну, не волнуйся так. Если тебе необходимо, чтобы ее величество получила письмо, я ей передам. Но мне кажется, я имею право знать, что пишет моя дочь, если даже она обращается к королеве Дании. Разреши…
Кристина
Фалькенскильд
Кристина. Да, да. Это правда! Излейте на меня свой гнев! Хотя я не провинилась перед вами и не была вас недостойна. Клянусь вам, я виновата в том, что моя неосторожность могла скомпрометировать нас. Поэтому я не пытаюсь оправдаться и избежать заслуженных упреков. Но я узнала, что вы скрывали от меня: он приговорен к смертной казни, он – жертва своей преданности и погибнет, спасая мою честь. Однако сохранить честь такой ценой – значит потерять ее навсегда. Я хотела спасти себя от угрызений совести, а вас – от преступления… и написала.
Фалькенскильд. Подписаться под подобным признанием!.. И этим засвидетельствовать перед всеми, перед королевой и ее министрами, что графиня Фалькенскильд, влюбившись в купеческого сынка, опозорила свое имя, свой род, своего отца, который и так уже стал мишенью для всякого рода насмешек и клеветы, а теперь окончательно падет под их ударами. Нет, это письмо, этот залог нашего бесчестья и гибели, не увидит света.
Кристина. Что вы осмелились сказать?! О небо!.. И вы не противитесь этому приговору?
Фалькенскильд. Не я один его подписал…
Кристина. Но вы единственный, кто знает, что он невиновен. И если вы отказываетесь передать это письмо королеве, я сама брошусь к ее ногам… Да, отец, да! Для спасения вашей чести, во имя вашего спокойствия, я крикну ей: «Пощады, ваше величество! Спасите Эрика и моего отца!»
Фалькенскильд
Кристина
Фалькенскильд. Я хочу помешать тебе погубить себя. Ты останешься здесь…
Кристина
Фалькенскильд. Оставь меня… Встань…
Кристина. Нет, я не встану. Я обещала матери Эрика спасти его жизнь; и когда она придет ко мне за сыном, которого вы убьете и которого я люблю…
Фалькенскильд. Мне жаль твоего безрассудства. Вот мой единственный ответ.
Кристина. А! Это уже слишком! Ваша жестокость порывает все, что связывало меня с вами! Да, я его люблю и никогда не полюблю другого. Если он умрет, я не переживу его, я последую за ним… По крайней мере, его мать будет отомщена. И у вас, так же как у нее, не будет больше детей.
Фалькенскильд. Кристина!..
Кристина
Фалькенскильд
Кристина
Фалькенскильд. Молчи, дочь.
Кристина
Ранцау
Фалькенскильд и Кристина. О небо!
Кристина. А шум, который мы только что слышали…
Ранцау. Это солдаты его освобождали.
Фалькенскильд
Ранцау. Возможно, увеличит опасность. А так как я теперь никто и ничем не рискую, я прибежал сюда, мой старый дорогой коллега…
Фалькенскильд. Зачем?
Ранцау. Чтобы предложить вам и вашей дочери убежище в моем дворце.
Фалькенскильд
Кристина. Что вы?
Ранцау. Это удивляет вас? А разве вы не сделали бы того же самого для меня?
Фалькенскильд. Я благодарю вас за великодушную заботу. Но прежде всего я хочу знать…
Ах, это вы, Гёлер. Ну, мой друг, в чем дело? Говорите же!
Гёлер. Да разве я знаю? Беспорядок, путаница. Я задаю тот же вопрос, что и вы! В чем дело? Что случилось? Все меня спрашивают, и никто не может ответить.
Фалькенскильд. Но вы же были там, во дворце?
Гёлер. Конечно, был. Я открыл с королевой бал. После отъезда ее величества я танцевал дворцовый менуэт с мадемуазель Торнстон, когда вдруг заметил что-то необычное. Группы гостей уже больше не смотрели на танцующих, они тихо переговаривались, в гостиных шел глухой ропот… «В чем дело? Что случилось?» – спрашиваю у моей дамы, но она тоже ничего не знает. И тут я узнаю у выездного лакея, совершенно бледного и испуганного, что королева Матильда только что была арестована в своей спальне по приказу короля.
Фалькенскильд. По приказу короля? А Струэнсе?
Гёлер. Он тоже арестован в момент своего возвращения с бала.
Фалькенскильд
Гёлер. Самое удивительное и самое неправдоподобное то, что эти два ареста были совершены – кем бы вы думали? Самим Коллером, у которого был в руках приказ короля.
Фалькенскильд. Он нас предал! Это невозможно!
Гёлер
Ранцау. В настоящее время бальный костюм безопаснее костюма министра.
Гёлер. В течение вчерашнего дня я еще не успел его заказать.
Ранцау. Вы можете избавить себя от этого труда. Что я говорил вам вчера? Не прошло еще и двадцати четырех часов, а вы уже не министр.
Гёлер. Сударь!
Ранцау. Вы успели протанцевать контрданс, и после такой министерской работы вам нужен отдых. Я вам предлагаю его у меня
Ханс
Кристина
Ханс. Отдайте богу ваши души!
Эрик
Фалькенскильд
Ханс и его товарищи
Гёлер. Как это может быть?
Ранцау
Все
Марта
Эрик. Нет, мать. Это пустяки.
Толпа. Да здравствует Ратон Буркенстафф!
Ратон. Да, друзья мои, мы наконец добились своего. Я могу похвастаться, что, служа королю, я всем руководил, все сделал.
Толпа. Да здравствует Ратон!
Ратон
Марта. О! А мне-то что? Мне ничего не надо. Мой сын со мной!
Ратон. Но теперь молчание, господа, прошу, помолчите. У меня приказы короля, приказы, которые я только что получил, так как наш августейший монарх доверяет мне абсолютно и безгранично.
Ханс
Ратон
Ханс. Да, хозяин.
Ратон. Ханс, замолчи!
Ханс. Да, хозяин.
Ратон
Ранцау
Ратон
Все. Да здравствует король!
Ханс. Это здорово! У нас будут на лавке королевские гербы!
Ратон
Ханс. А местечко, которое вы обещали мне?
Ратон. Оставь меня в покое.
Ханс
Ранцау. Поскольку король требует, нужно подчиниться, господа, и возложить на себя бремя власти
Эрик
Ранцау
Ратон
Марта. Ты должен быть доволен; это то, о чем ты мечтал.
Ратон. Фактически я им уже был, только я снабжал двух королев, и, отставив одну из них, я теперь потерял половину своей клиентуры.
Марта. А ты ведь рисковал состоянием, жизнью, сыном, который ранен, и, может быть, даже серьезно. Зачем?
Ратон
Марта. Вот и устраивай после этого заговоры!
Ратон
Все
Граф де Мирмон – пэр Франции.
Сезарина – его жена.
Агата – дочь графа де Мирмона от первого брака.
Эдмон де Варенн – молодой адвокат.
Бернарде – врач.
Оскар Риго – двоюродный брат Сезарины.
Граф де Монлюкар – литератор, аристократ.
Зоя – его жена.
Дютилье – книгоиздатель.
Сент-Эстев – романист.
Дерузо – живописец.
Леонар Савиньяк Понтиньи – товарищи.
Слуга графа де Монлюкара.
Слуга графа де Мирмона.
Слуги Оскара Риго.
Зоя. По-моему, довольно. В нашей гостиной помещается не больше полутораста человек.
Граф де Монлюкар. Ничего, ничего!
Зоя. А мы наприглашали уже триста с лишним.
Граф де Монлюкар. Ну и отлично, моя дорогая. Иначе было бы чересчур просторно… А уж тогда лучше совсем не устраивать приемов… Распишемся в том, что и мы нигде не бываем и к нам знакомые и друзья – ни ногой…
Зоя. Вы скоро начнете принимать друзей в передней.
Граф де Монлюкар. Можно и в передней… А кое-кого даже на лестнице – это хороший тон…
Зоя
Граф де Монлюкар. «…господина мэра Сен-Дени сделать им честь…» и прочее.
Зоя. Ловкий ход!.. А мне и в голову не пришло… В Сен-Дени скоро выборы депутата… Вам, мой друг, представляется удобный случай – ведь у вас там поместья, фабрика…
Граф де Монлюкар. Господь с вами, моя дорогая! Чтобы я выставил свою кандидатуру!.. Я, с моими воззрениями… Пусть хорошенько попросят… и то еще… Вы внесли в список моего друга доктора Бернарде?
Зоя. Внесла.
Граф де Монлюкар. А моего друга Дютилье, книгоиздателя, гения издательского дела? А моего друга Дерузо, пейзажиста?.. Гениального художника?
Зоя. Удивительное дело – все ваши друзья, как на подбор, гении!
Граф де Монлюкар. Да, мой друг, у нас теперь гений на гении!
Зоя. Это жаль! Лучше бы побольше умов.
Граф де Монлюкар. Э, мой друг! Сейчас не те времена… Это было хорошо прежде… когда пользовались успехом всякие безделицы и пустячки… во времена Вольтера и Мариво. В наш положительный, деловой век развлекаются, сыплют остротами одни глупцы. А нам не до этого!.. Вы написали приглашение моему другу Оскару Риго, адвокату, который пишет элегические стихи?
Зоя. Написала.
Граф де Монлюкар. Вышла книга его «Погребальных стихов»[19], и я велел купить шесть экземпляров… А, вот они!
Зоя. Шесть экземпляров… дрянной книжонки!
Граф де Монлюкар. Вы бы лучше помолчали!
Зоя. Нет, это просто невыносимо!.. Не смей шагу ступить, не смей слова сказать! Стоит мне неодобрительно отозваться о каком-нибудь произведении – «Вы бы лучше помолчали!». Вчера мы с вами слушали в Опере скучнейшую музыку – «Перестаньте зевать!». А где же еще и зевать, как не в Опере?
Граф де Монлюкар. Ну уж нет, моя дорогая! На вас в эту минуту могли смотреть мои друзья. Неужели вам трудно было ради меня хоть немножко поаплодировать?
Зоя. Слишком много чести!.. Вообще я отказываюсь вас понимать, мой друг: вы – граф де Монлюкар; ваше положение в обществе и ваше состояние дают вам возможность заниматься наукой ради собственного удовольствия, ваши труды выходят чуть не в двадцати изданиях… Между тем вы тратите все свое время на то, чтобы восхвалять и прославлять целую тьму всяких бездарностей, вы изображаете из себя их почитателя, их восторженного поклонника… А что у вас за цель – этого я так себе и не уяснила… Вот вы упомянули поэта-адвоката Оскара Риго – ведь уж как вы его превозносите!.. Однако, когда у вас возник процесс из-за фабрики в Сен-Дени, вы пригласили другого адвоката.
Граф де Монлюкар. Риго до того занят…
Зоя. …до того занят, что не ведет никаких дел… Вам пришлось обратиться к молодому человеку, о котором вы никогда доброго слова не скажете… Ваш процесс выиграл Эдмон де Варенн… Ну а этот ваш великосветский доктор, без которого вы дня не можете прожить, – доктор Бернарде?..
Граф де Монлюкар. Это великий человек! Необыкновенный человек! Он произвел целый переворот в медицине.
Зоя. Всем своим друзьям вы советуете лечиться только у него, а когда сами недавно заболели, так послали за другим.
Граф де Монлюкар
Зоя. Пэру Франции[20]?
Граф де Монлюкар. Это не важно, чин его и звание меня мало интересуют… Но он содержит весьма влиятельную газету…
Зоя. Меня это не касается… Я не выношу его жену.
Граф де Монлюкар. Прелестная женщина!..
Зоя. А на чем основана ее собственная репутация?.. Кокетка, кривляка, гордячка… Когда-то она служила в том пансионе, где я училась, а теперь смотрит на меня с высоты своего пэрства, которое на нее свалилось с неба… Нет, я ее не приглашу!
Граф де Монлюкар. Но, моя дорогая…
Зоя. Я лучше позову ее несчастную падчерицу Агату… Агата де Мирмон училась со мной в одном пансионе, и она всегда так приветлива, мила, добра! А ведь Агате есть чем гордиться: знатное происхождение, большое состояние; Агата – одна из самых завидных партий во всей Франции, но это не мешает ей бывать у своих школьных подруг, дорожить старинной дружбой… Агату я уважаю и люблю… Зато ее мачеху, надменную Сезарину, терпеть не могу… Впрочем, и она платит мне той же монетой!
Граф де Монлюкар. Тем более!.. Какой-то мудрец сказал, что на свете существует три сорта друзей: друзья, которые нас любят, друзья, которые нас не любят, и друзья, которые нас ненавидят. С этой третьей породой друзей нужно быть как можно любезнее… Вот почему, моя дорогая, я прошу вас непременно пригласить графиню де Мирмон и, если вам не трудно, полюбить ее.
Зоя. Нет уж, увольте!
Граф де Монлюкар. Ради меня!.. Умоляю вас!
Зоя. Ну хорошо! Ох уж эта моя уступчивость!.. Даю вам слово обходиться с ней как с подругой… как с подругой третьего сорта… Но зато я ставлю вам свои условия.
Граф де Монлюкар. Какие хотите.
Зоя. Во-первых, когда кто-нибудь из ваших гениев будет у нас читать, я не обязана аплодировать и восхищаться вместе с вами…
Граф де Монлюкар. Согласен.
Зоя. Я даже имею право совсем не присутствовать на чтении, если мне не захочется… а вместо этого поехать на бал или на званый вечер. Ведь я уже целый год ежевечерне слушаю великие произведения – когда-нибудь можно и развлечься.
Граф де Монлюкар. Согласен.
Зоя. Как раз сегодня утром в консерватории прелестный концерт – поедемте?..
Граф де Монлюкар. С удовольствием… Ах, боже мой!.. Нет, не могу… У меня сегодня холостяцкий завтрак.
Зоя. Ну, так не ходите!
Граф де Монлюкар. Немыслимо!.. Соберутся друзья… Придут все без исключения… Завтрак будет скучный, нудный, а не пойти нельзя… Это чрезвычайно важно!..
Зоя. В каком смысле важно?.. Что с этим связано?
Граф де Монлюкар. Вы не в курсе дела.
Зоя. Вечно одна и та же песня! С некоторых пор я не имею понятия, что вы предпринимаете, чем вы занимаетесь, – на всем лежит покров тайны. Вечно у вас какие-то заседания, тайные совещания – то здесь, у нас, то у ваших друзей!.. Стоило ли издавать закон, воспрещающий всякого рода общества?..[21] Уж не составляете ли вы заговор?
Граф де Монлюкар. Ну что вы, Зоя!
Зоя. Поневоле начинаешь думать… Если не против правительства, то против меня!.. Погодите, я прослежу, я дознаюсь… Например, вчера вы читали какую-то бумагу… Когда же я вошла, вы ее спрятали…
Граф де Монлюкар. Полно, моя дорогая!
Зоя. Я сейчас прочту.
Граф де Монлюкар. Зачем?.. Это набросок сочинения…
Зоя. Все равно!.. Когда подозреваешь заговор, каждая мелочь может навести на след.
Граф де Монлюкар
Зоя. Тем более!..
Граф де Монлюкар
Зоя. Почему вы лишаете меня удовольствия почитать ваше сочинение и полюбоваться на ваш почерк?..
Граф де Монлюкар
Зоя. Ах, это моя милая подружка Агата!
Зоя. Наконец-то!.. Как это мило с твоей стороны, что ты собралась меня навестить, да еще так рано!
Агата
Зоя. Да, верно… сегодня воскресенье! Ты идешь в церковь, а твоя мачеха не идет.
Агата. У нее сегодня музыкальный утренник: молодой композитор, которому она покровительствует, исполняет для нее свою оперу.
Граф де Монлюкар. А, юный Тимбаллини!.. Гордость Авзонии[22], пылкая, пламенная душа, гений музыки!
Зоя. Еще один ваш друг!
Граф де Монлюкар. Да, он член нашего кружка. О нем скоро заговорят в обществе.
Зоя. Уже говорят!
Граф де Монлюкар
Агата. Превосходно!
Граф де Монлюкар. А ваш батюшка, граф де Мирмон, которого все мы так любим и уважаем? Я вижу ясно, как он, всегда невозмутимый, восседает в своем курульном кресле в Люксембургском дворце[23] – волны всех революций разбились о его стойкость… Что бы ни случилось, он не уйдет со своего поста!
Агата. Спасибо вам на добром слове… Могу сказать, что и он и моя мачеха относятся к вам с неменьшим уважением. Не далее как вчера у нас в гостиной только и разговору было, что о вашей последней работе.
Граф де Монлюкар. О моих «Политических и литературных аномалиях»?
Агата. Кажется, да… Я, правда, сама не читала… это не моего ума дело… но доктор медицины Бернарде, композитор Тимбаллини и еще человек десять знатоков хором воскликнули: «Какая глубина! Какой размах! Каков гений!»
Граф де Монлюкар. Милые друзья!
Агата. Тут был сам Дютилье…
Граф де Монлюкар. Мой издатель!
Агата. …и кричал громче всех: «Монтескье[24] перед ним мальчишка!»
Граф де Монлюкар. Друзья склонны несколько преувеличивать… Они могут ошибаться… но ошибаются они всегда искренно… А что говорил ваш батюшка?
Агата
Граф де Монлюкар. Это его обычная манера!.. Солидный человек ценит свои слова на вес золота.
Агата. А может быть, он просто не читал ее, вроде меня! Но она лежит у него на столе… Он ее купил.
Граф де Монлюкар
Зоя
Граф де Монлюкар. Да, правда… Я имел честь… А как отзывается о моей работе ваша мачеха?
Агата. О, мачеха – это другое дело!.. Она рассыпалась в похвалах… Говорила, что ваше место – в Академии моральных и политических наук!
Граф де Монлюкар
Слуга
Граф де Монлюкар
Слуга. Вас спрашивает доктор Бернарде.
Граф де Монлюкар
Зоя. Вот он теперь всегда такой, милая Агата!.. Прежде, когда он еще не пользовался известностью, он был очень внимателен… Но с тех пор, как мой супруг забрал себе в голову, что он человек одаренный, с ним можно умереть от скуки…
Агата. Ах, милая Зоя, и у нас та же история!.. Помнишь, как у нас было весело?.. Какие балы задавал мой отец!.. Как мы танцевали!.. Теперь у нас повернуться негде – все заполонили великие люди… Я и не подозревала, что Франция производит их в таком количестве. И как это публика не устает преклоняться!
Зоя
Агата. А ведь я еще многих не знаю! О ком бы из знакомых ни заговорили, только и слышишь: «Наш великий поэт», «Наш великий артист», «Наша великая трагическая актриса». Не сумею тебе объяснить, как это делается, но только все у них великие. А мне жаль нашей молодости, нашего пансиона – тогда все были маленькие.
Зоя. Все были одинаковы.
Агата. Хорошее было время!
Зоя. Играли в серсо, в прыгалки.
Агата. Как мы любили друг друга! Как мы были счастливы! Помнишь нашу милую Адель? Бедняжка! Как рано она умерла! Мы трое были неразлучны, и все у нас было общее.
Зоя
Агата. …был и нам с тобой почти что братом.
Зоя. Он каждый день навещал в пансионе сестру.
Агата. А вместе с ней и нас – ведь мы же не расставались!
Зоя. Теперь все изменилось… Эдмон стал адвокатом, целыми днями в суде… Я редко его вижу.
Агата. А я – никогда… Его невзлюбила моя мачеха Сезарина, а мой отец принимает только тех, кто сумел понравиться его супруге…
Зоя. Как же он позволяет так собою вертеть?..
Агата. А он и не подозревает, что им вертят… Напротив, воля у него есть… и даже твердая воля…
Зоя. Каким образом они поженились? Это для меня просто непостижимо.
Агата. Ах, господи, это моя оплошность!.. Всему виной тут я!.. Сезарина немного старше нас с тобой, из бедной семьи; в нашем пансионе она была классной дамой, и она мне покровительствовала, благоволила ко мне…
Зоя. Еще бы! Ведь ты у нас была самая богатая, и поэтому к тебе было особое отношение. До сих пор помню эту вопиющую несправедливость: награду заслужила я, а досталась она тебе…
Агата
Зоя
Агата
Зоя. Теперь я понимаю, почему к Сезарине особенно расположен мой супруг и почему он сейчас настаивал, чтобы ее пригласить.
Агата. Но уж к врагам своим она беспощадна!.. Она их сокрушает, обращает в прах или же не дает им ходу… Помнишь, у меня был процесс из-за наследства, которое осталось после мамы?.. Я хотела, чтобы мои интересы защищал мой друг детства Эдмон де Варенн, но мачеха восстала!..
Зоя. А, собственно, почему?..
Агата. Она терпеть не может этого бедного Эдмона, не переваривает; она его возненавидела и вредит ему на каждом шагу.
Зоя. Это меня удивляет. В пансионе наша классная дама мадемуазель Сезарина Риго была о нем самого лучшего мнения. В дортуарах даже поговаривали, будто она к нему неравнодушна.
Агата
Зоя. Пансионерки – такие же люди, как все: они тоже могут ошибаться.
Агата. И вот первое доказательство: мачеха всячески пыталась убедить моего отца, что такое важное дело нельзя поручать юнцу. И знаешь, кого она предлагала вместо Эдмона?
Зоя. Нет, не знаю.
Агата. Этого болвана Оскара Риго…
Зоя. Мой муж иного о нем мнения; он постоянно с ним видится.
Агата. Да. А я имею удовольствие каждый день слушать его стихи. Сезарина ему покровительствует.
Зоя. Это почему же?
Агата. Во-первых, потому, что это ее двоюродный брат, а затем…
Слуга
Агата. Наверно, пришел сообщить тебе, что выиграл мой процесс.
Зоя. Разве он его выиграл?
Агата. А как же! Вчера! Дело окончательно решено в мою пользу.
Зоя. Милости просим, победитель, милости просим! Перед вами две школьные подруги, которые когда-то уделяли вам много внимания.
Эдмон
Зоя. Это не важно! Вы хорошо сделали, что пришли. Я вам очень признательна и от души поздравляю вас.
Агата. Я тоже. Я очень рада, что могу как следует поблагодарить вас, а то вчера, когда вы пришли к нам прямо из суда и поспешили сообщить мне эту новость при отце и при мачехе, я, верно, показалась вам холодной и неблагодарной?
Эдмон. О нет! Что вы, сударыня!
Агата. Ведь я с вами и двух слов не сказала.
Эдмон. Это правда… Но зато, здороваясь со мной, вы пожали мне руку, как прежде, в пансионе.
Агата. Да, я помню, это означало: «Здравствуйте, Эдмон, здравствуйте, наш милый брат!» Мы и сейчас вам это скажем.
Эдмон. Какое славное время мне это напоминает! Вчера, когда я защищал ваше дело…
Агата. Вернее, наше общее дело!
Эдмон. …я прежде всего подумал о моей бедной сестре!..
Агата. Как вам не стыдно! У вас есть близкие люди, и вы сами это прекрасно знаете. Неужели вы думаете, что мы забыли нашу детскую дружбу и наши обеты?
Зоя. Сейчас только мы говорили о вас и о вашей будущности.
Эдмон. Будущность! Какая у меня будущность! Я – сирота, почти без средств…
Зоя. Средства не так необходимы, когда у человека есть талант!
Эдмон. А кто вам сказал, что он у меня есть?
Агата. Это мы вам говорим! Мы вас знаем, мы верим в вас! Я это уже доказала, другие последуют моему примеру.
Зоя. Терпение, смелость – и вы далеко пойдете.
Агата. Все будет постепенно расти – клиентура, известность, состояние.
Зоя. И круг друзей! Тогда все будут добиваться вашей дружбы.
Агата. Но вы не забудете, что мы были вашими первыми друзьями.
Эдмон. Когда я слушаю вас, мне все представляется легко достижимым. В женском участии, особенно – в вашем, есть что-то опьяняющее, бодрящее; оно укрепляет веру в себя
Зоя. Пустое!
Агата. Вы же имели вчера огромный успех. Те, кто был в суде, рассказывали мне потом, что ваша речь произвела сильное впечатление – вам несколько раз аплодировали.
Зоя. Первый шаг сделан.
Агата. Идите смело вперед!
Эдмон. Не могу же я силой тащить к себе клиентов!
Агата. Можете! Привлекайте к себе всеобщее внимание, отрешитесь от глупой застенчивости и от ложной скромности!
Зоя. Она права.
Эдмон. Я не понимаю, о чем вы говорите, славные мои подружки!
Агата. Вот как раз сейчас в Сен-Дени предстоят выборы депутата.
Эдмон
Зоя. Это истинная правда – мне муж сказал.
Агата. Ваше небольшое имение находится там – вот и выставляйте свою кандидатуру.
Эдмон. Чтобы я?.. Господь с вами! Что это вам в голову пришло? Ни за что на свете!
Агата. Но почему же?
Эдмон. Для этого надо быть человеком выдающимся!
Зоя. Сразу видно, что вы никогда не бывали в палате депутатов!
Эдмон. Бывать-то я бывал, но что я такое в глазах избирателей?
Агата. Адвокат!
Зоя. Адвокаты всего добиваются!.. И вы всего добьетесь.
Агата. Вчерашний успех, несомненно, выделил вас…
Зоя. Заставил о вас говорить… Надо пользоваться случаем…
Вот и сегодняшние газеты!.. Сейчас мы будем праздновать вашу победу. Прочтите отчет о вчерашнем судебном заседании, скорей, скорей!..
Это вы так волнуетесь?
Эдмон. Да.
Зоя. Дитя!
Агата
Эдмон
Зоя и Агата. Что такое?
Эдмон. Все кончено! Этот последний удар меня доконал. Моя речь сокращена, искажена… Все шиворот-навыворот… А в наиболее удачных местах, вызывавших гром аплодисментов, в скобках стоит: «Публика ропщет».
Зоя. Да, правда!
Агата
Эдмон. Что я вам говорил? Мои усилия бесплодны – всё против меня… Мне не пробиться… Кончено, я сдаюсь.
Зоя. Не падайте духом! Найдутся очевидцы, которые восстановят истину. Публика может подтвердить, что вы говорили хорошо.
Эдмон. Сколько там было народу?.. Человек двести-триста, а газету читают пятнадцать-шестнадцать тысяч подписчиков. А завтра во всех читальных залах, во всех общественных местах двести тысяч читателей убедятся и потом станут повторять, что я – невежественный, бездарный адвокат, неспособный защитить чьи бы то ни было интересы!
Зоя. Почему вы так думаете?
Эдмон
Зоя
Эдмон. «Вот мысль, которая невольно придет в голову всем, кто ознакомится с последним произведением графа де Монлюкара».
Зоя
Эдмон. Такой хвалебный отзыв!.. Счастливец!.. Меня так никогда не похвалят…
Зоя. Может быть, и похвалят!.. Если сами захотите!..
Агата. Да, конечно. Стоит вам пройти в депутаты – и вас будут внимательно слушать и отдадут вам должное!
Зоя. С парламентской трибуны голос звучит громче.
Эдмон. Нет, нет… Благодарю вас обеих за ваши дружеские чувства, за ваше участие, за советы… Но решение мое неизменно… Для подобной карьеры у меня нет ни сил, ни бодрости. Опять пришлось бы распутывать интриги, расстраивать козни… Нет, никогда я до этого не унижусь!
Агата. Итак, вы решили не предпринимать никаких шагов?
Зоя. Прожить всю жизнь в безвестности?..
Эдмон
Агата
Слуга
Агата
Эдмон. Зачем?
Агата. О, это очень важно!
Эдмон. Боже мой!
Агата
Эдмон
Зоя. Бедный Эдмон! Как мне вас жаль!
Эдмон. О, я счастливейший из смертных!
Зоя. Что вы говорите?.. Ведь вы же сами только что…
Эдмон. Да, только что я был сумасбродом… безумцем… ничего не желал слушать… отвергал ваши советы… Но теперь я внял голосу разума… то есть вашим голосам… и хочу…
Зоя. Чего вы хотите?
Эдмон. Хочу быть депутатом!
Зоя. Как же так?
Эдмон. И я буду депутатом! Это моя единственная цель, единственная надежда!..
Зоя. Вы же отказались…
Эдмон. Я передумал… Мне необходимо стать депутатом. Я еще не представляю себе, каким путем, но это несущественно… Любой ценой, а я своего добьюсь… Я не сдаюсь… Понимаете, Зоя, или я умру, или сделаюсь депутатом…
Зоя
Эдмон. Ах, вы не знаете!.. Вы не можете знать…
Зоя. Я знаю только то, что вы становитесь благоразумным… И это все, о чем мы вас просили; это дорога почестей.
Эдмон. Я о ней не думаю.
Зоя. Путь к благополучию!
Эдмон. Не это меня прельщает. Мне бы только стать депутатом, а потом, если, впрочем, я не умру от радости… там посмотрим… Я поступлю, как вы мне подскажете… Прежде всего я должен пройти в депутаты, но что для этого нужно предпринять?.. К кому обратиться?.. Я же никого не знаю!
Зоя. Пойдите к графу Мирмону.
Эдмон. Да, он обязан моему отцу своей жизнью… своим положением… Отец мой умер в нищете… А он стал значительным лицом…
Зоя. Он всегда был к вам расположен.
Эдмон. В прежнее время – да!.. Но с тех пор как он женился, все изменилось… Я у него почти не бываю… Есть там одна особа, которая меня ненавидит и которой я, в свою очередь, открыто выражал свое презрение…
Зоя. Ах, зачем вам это было нужно!
Эдмон. Затем, что нет ничего отвратительнее молодой женщины, которая в корыстных целях или же из честолюбия соблазняет старика и женит его на себе…
Зоя. Перестаньте! Перестаньте!.. «Не ссорьте вы меня с республикой могучей»[29].
Эдмон. Нет уж, дело сделано! Там мне нечего ждать, не на что надеяться.
Зоя. Тогда обратитесь к моему мужу – у него есть связи в Сен-Дени… Там у него фабрика… Там у него приверженцы – он может рассчитывать на их голоса… Для начала попросите, чтобы он сам голосовал за вас…
Эдмон. Чтобы я стал клянчить… чтобы я стал вымаливать его голос!..
Зоя. Ну да! Не станет же он первый вам его предлагать… Нынче все так делают.
Эдмон. Очень может быть… Но я, по-моему, на это не способен… И потом, хотя ваш муж является моим клиентом, хотя я выиграл для него важный процесс… возможно, что я ошибаюсь, но, кажется, он меня недолюбливает.
Зоя
Эдмон
Зоя
Эдмон. Вы?
Зоя. Он рассердится, вспылит… Но меня этим не испугаешь… Может быть даже, мы потом еще не раз поссоримся… Я пойду и на это! Нужно же выручать друзей! В конце концов он уступит, ручаюсь вам!
Эдмон. Нет!.. Нет!.. При вашей поддержке!.. Что обо мне станут говорить? Скажут, что я завел интрижку, что я всем обязан успеху у женщин… Нет, это невозможно, я сгорю со стыда!
Зоя. Где вы воспитывались, мой друг?.. В пансионе для благородных девиц?.. Да и не во всяком пансионе так воспитывают – мы, по крайней мере, получили более передовое воспитание… Но если вы настаиваете, то пожалуйста, пожалуйста… Вот как раз и он! Говорите с ним сами.
Эдмон. Если бы вы знали, как мне это трудно!..
Зоя. Он совсем не такой страшный… А ну, смелей!
Эдмон. Да, да… Вы правы…
Граф де Монлюкар
Эдмон. Сейчас я с ним заговорю.
Граф де Монлюкар
Эдмон. Нет, я к вам.
Граф де Монлюкар
Эдмон. Я к вам по важному делу… В Сен-Дени предстоят выборы в депутаты…
Граф де Монлюкар
Эдмон. У меня там имение.
Граф де Монлюкар
Эдмон. Это естественно: ваше влияние, имя, состояние…
Граф де Монлюкар
Эдмон. Какие коллеги?
Граф де Монлюкар. Избиратели этого округа…
Эдмон. Нет, я по собственному почину…
Граф де Монлюкар
Эдмон
Граф де Монлюкар
Эдмон
Граф де Монлюкар. Как?.. Что вы говорите?
Эдмон. Я прекрасно понимаю ваши высокие побуждения… Я пришел просить вас за другого…
Граф де Монлюкар
Эдмон. Я.
Граф де Монлюкар
Эдмон. Но ведь это различие не помешало бы вам воспользоваться моим голосом.
Граф де Монлюкар. Да, но оно помешает мне голосовать за вас… Это повредит мне в глазах моей партии, в глазах моих политических единомышленников… Это создаст впечатление, что я в чем-то изменился, а я на это ни за что не пойду. Кстати, вчера вы защищали дело мадемуазель де Мирмон, которая принадлежит к новой знати, к знати, появившейся при империи, вы выиграли процесс у представительницы древнего французского рода, у аристократки из Сен-Жерменского предместья[30]…
Эдмон. Но если правда не на стороне аристократки…
Граф де Монлюкар. В наше время это не имеет большого значения…
Эдмон. Но если мне при ведении дела удалось обнаружить некоторые способности…
Граф де Монлюкар. В этом я не сомневаюсь… Но я только что прочел в газете отчет о вашей речи… И, по правде сказать, я, как друг, советовал бы вам не выставлять сейчас свою кандидатуру… Общественное мнение будет против вас…
Эдмон
Граф де Монлюкар. Разумеется…
Эдмон. Ведь вы же, надеюсь, не нуждаетесь в том, чтобы вам каждое утро предписывали, как должна вести себя сегодня ваша совесть?..
Граф де Монлюкар. Милостивый государь!..
Эдмон. А ведь еще так недавно я вам понадобился, вы явились ко мне по важному делу, опасному, трудному делу, хлопотливому, требовавшему не только усидчивости, но и… но и некоторого дарования… Я одержал победу… одержал на ваших глазах… В тот день, когда я выиграл дело, вы жали мне руки… вы целовали меня!.. Тогда я был даровит!.. И вот сейчас я взываю не к вашему чувству признательности – вы со мной тогда расплатились и, по-видимому, решили, что отблагодарили меня, – я взываю к вашей совести, к вашей чести… В тот день вы голосовали бы за меня?.. Отвечайте, отвечайте!
Граф де Монлюкар
Эдмон. А сегодня вы мне отказываете только потому, что вам не позволила ваша газета!.. Но вы же сами знаете, что я это заслужил, в глубине души вы это сознаете, вы это понимаете…
Граф де Монлюкар
Эдмон. Хороша независимость!.. А сами благоговеете перед газетной заметкой!.. Хороша независимость!.. А у самого не хватает смелости остаться при своем мнении!
Граф де Монлюкар
Эдмон
Эдмон. Так мне и надо! Вольно же было обращаться к нему, вольно же было унижаться, просить его поддержки!.. Так вот она, цена почестей! Нет, лучше всю жизнь прозябать в безвестности и нищете! Лучше отказаться от всякой надежды на счастье!.. Прочь! Прочь!
Оскар
Эдмон. Оскар Риго!.. Старый товарищ!
Оскар. Ну да, конечно! Коллеж Карла Великого! Я всегда был там последним учеником, а ты два года подряд переходил с наградой! Да, брат, судьба изменчива, по школьным успехам судить о людях нельзя.
Эдмон. Почем ты знаешь? Кто тебе сказал?
Оскар. Знаю из газеты… Она на другой же день дает подробнейшие отчеты. Ну, ничего! Нынче упал, завтра встал. Ты еще свое возьмешь. А как ты поживаешь? Что поделываешь? Мы с тобой не виделись со школьной скамьи.
Эдмон. Да, люди легко теряют друг друга из виду. К тому же ты уехал к себе на родину.
Оскар. Но когда я вернулся в Париж, я надеялся встретиться с тобой у моей прелестной кузины, графини де Мирмон. Говорят, ты прежде у нее бывал, а последнее время глаз не кажешь.
Эдмон. Времени нет… Я очень занят.
Оскар
Эдмон
Оскар
Эдмон
Оскар. Что же именно?
Эдмон. Мне не везет в жизни.
Оскар. Странно! А мне всегда везет… Я даже не понимаю, как это может не везти…
Эдмон. Для везенья нужно или большое счастье, или большой талант.
Оскар. Да нет же!.. Это выходит непроизвольно, само собой. Я палец о палец для этого не ударяю… Сам не знаю, как это получается, но только все у меня идет как по маслу, все мне удается!..
Эдмон. В самом деле?
Оскар. Я не стану говорить об адвокатуре. Хотя я и там преуспел, но я с ней окончательно расстался – меня влекут другие занятия, они мне больше по душе.
Эдмон. Какие же?
Оскар. Разве ты не знаешь?.. Я написал книгу стихов.
Эдмон. Ты?
Оскар. Нынче все пишут стихи!.. Вдохновение снизошло на меня в одно прекрасное утро, за завтраком… И я написал «Катафалк. Погребальные стихи Оскара Риго».
Эдмон. Ты?.. Такой весельчак?
Оскар. Да, пришлось настроиться на погребальный лад… Только эта область была еще не занята – все остальные расхватали друзья! Лучшие, то есть самые модные писатели, гении, открывающие новые пути, создали так много! Идти по их следам – значит перепевать их. Поэтому я оставил моим друзьям область туманного, область живописного, область Средневековья, а сам открыл область погребального, кладбищенского. Успех колоссальный: моими стихами зачитываются все… Вот, вот, смотри!..
Эдмон. Это для меня новость!
Оскар. Ты что, не читаешь газет?.. «Юный Оскар Риго, поэт, наделенный мрачным воображением, ныне стоит во главе фаланги молодых…» Ты это где угодно мог прочитать.
Эдмон. Читать-то я читал, но не догадывался, что это ты.
Оскар. Конечно, я, а то кто же?.. Я, со всеми моими титулами…
Эдмон. Кто же это решил?
Оскар. Наши… те, которые, как и я, возглавляют фалангу молодых, – они ведь тоже возглавляют, мы все ее возглавляем. Нас человек десять закадычных друзей, и мы друг друга продвигаем, друг друга поддерживаем, друг другом восхищаемся, мы составляем общество взаимного восхваления… Один вкладывает свое состояние, другой вкладывает свой гений, третий ничего не вкладывает, но в конце концов все уравновешивается, и, продвигая друг друга, мы все как один достигаем своей цели.
Эдмон. Непостижимо!
Оскар. А между тем это так. Живой пример тому – я. Если хочешь, тебе стоит только слово сказать – и я тебе помогу, протолкну… Одним человеком больше – какое это имеет значение?..
Эдмон. Спасибо, дружище, спасибо, но, к сожалению, исполнить мое желание не в твоей власти.
Оскар. Какое желание?
Эдмон
Оскар. Ну и что же?.. Мы их печем в изрядном количестве.
Эдмон. Да полно, так ли?
Оскар. Мы печем самых настоящих депутатов, голосующих депутатов, не обязательно – говорящих, ну, да это и не важно!.. Там говорящих без умолку и так много… Будь спокоен, мы тебя проведем. Я познакомлю тебя с моими друзьями, вы подружитесь, и – рука руку моет… Кого мы принимаем в свой кружок, у того сейчас же появляются и талант, и остроумие, и гений. Так уж у нас заведено, таков порядок… Ты можешь убедиться в этом на деле.
Эдмон. Где и когда?
Оскар. Да хоть сегодня. Приходи ко мне на холостяцкий завтрак. Вот мой адрес… Придешь?
Эдмон
Оскар. Ну как? Придешь?
Эдмон. Э, все равно! Приду.
Оскар
Эдмон. До скорого свидания!
Оскар
Бернарде. Шампанское будет замороженное и омары тоже – это для того, чтобы они были совсем-совсем свежие… Уверяю вас, это очень вкусно… ручаюсь!
Оскар. Вам тут и карты в руки, доктор!
Бернарде. Я сам выбирал их, и не у кого-нибудь, а у мадам Шеве – во-первых, потому, что у нас, медиков, вкусы с ней сходятся, а во-вторых, из чувства признательности: преполезнейшее, я вам доложу, заведение!.. Все лучшие болезни исходят оттуда…
Оскар. Вы были так любезны, господин Бернарде, что сами заказали завтрак…
Бернарде. Эту услугу я часто оказываю друзьям… Каждое утро я выбираю самые лакомые кусочки, а тем, кто приходит позднее, говорят: «Это оставлено для доктора Бернарде», «Это отложено для доктора Бернарде» – всюду доктор Бернарде… Это все равно что дать свою визитную карточку иностранцам, чтобы те потом говорили между собой: «Черт возьми, да ведь он, как видно, светило! Да ведь он, как видно, богач!..» В Париже, знаете ли, таков закон: пользуются успехом одни богачи…
Оскар. На свое богатство-то я и надеюсь.
Бернарде. Еще бы! Папенька вам посылает немало… Это ваше неоспоримое достоинство!
Оскар. А я, не скупясь, трачу отцовские деньги на своих друзей! Лошади, обеды в лучших ресторанах, ложи в театрах – за все плачу я, и в этом мое счастье!
Бернарде. У каждого своя специальность!.. Вы – молодчина: вы избрали именно эту и поступили умно… Благодаря такому преимуществу вы у нас на особом положении, на вас постепенно начинают смотреть как на главное лицо, как на краеугольный камень, почти как на председателя нашего общества. Сегодня, например, нам предстоит обсудить одно весьма важное дело, и с этой целью мы идем завтракать не к кому другому, а именно к вам… У вас блестящее будущее!
Оскар. Вы так думаете?
Бернарде. Да вы сами знаете не хуже нас… Между прочим, у вас великолепное строение черепа… Я немножко разбираюсь во френологии[31]… У вас есть бугорок проницательности… Но вы и не из дотошных: вы не позволяете себе роскоши рассуждать, ни во что не вникаете, а прямо идете к цели. Так и надо!
Оскар
Бернарде. Я вам не зря сказал насчет бугорка проницательности!.. Кто же будет на нашем завтраке?
Оскар. Многие из наших товарищей, из наших самых выдающихся друзей не придут.
Бернарде. Где же они?
Оскар. Как всегда, у Итальянцев[32]. Сегодня генеральная репетиция оперы Тимбаллини.
Бернарде. Да, верно!.. Феноменальный талант! Мы непременно должны устроить ему триумф! Он нас отблагодарит за границей!
Оскар. Зато у нас будет Дютилье, наш знаменитый книгоиздатель; Дерузо, наш знаменитый художник; Сент-Эстев, наш знаменитый романист; Монлюкар, наш знаменитый… не знаю, как его назвать…
Бернарде. Экономист, наш знаменитый экономист!
Оскар. Вы все в один голос говорите, что это очень умный писатель!.. Но вот что странно: латынь я понимаю, а его понять не могу!
Бернарде. Да его никто не понимает!.. И в этом залог долговечности его славы. Когда кто-нибудь из нас, набравшись храбрости, скажет в салоне про его книгу: «Это гениально!..» – все думают: «Бедняга! Стало быть, он ее читал!» – и из сострадания верят ему на слово… Кто там станет проверять!.. Ну а еще?..
Оскар. Еще я пригласил моего родственника, пэра Франции, графа де Мирмона с женой, с моей очаровательной кузиной!
Бернарде. Превосходно! Мне как раз надо с нею поговорить… Граф изъявил согласие?..
Оскар. Сказал, что с большим удовольствием…
Бернарде. Отлично!.. Значит, придет.
Оскар. Правда, кажется, это неудобно его жене – она собиралась на торжественный утренник в консерваторию…
Бернарде
Оскар. Он же мне обещал! А если Сезарина не хочет, то это дело ее. Стану я церемониться со своей двоюродной сестрой!.. Ведь она же мне доводится двоюродной сестрой: ее отец – родной брат моего отца, дровяника из Вильнёв-на-Йонне… Разница между нами та, что наша семья богатая, а ее – нет… Ей пришлось поступить классной дамой в пансион… Я это очень хорошо помню…
Бернарде
Оскар. Я как раз на днях ей об этом напомнил.
Бернарде
Оскар
Бернарде
Оскар. Восемь должностей!
Бернарде. Восемь! И этот пэр Франции все так же заседает в Люксембургском дворце, как заседал и при Реставрации. Он враг потрясений, всего, что может повлечь за собой какое бы то ни было перемещение, он сторонник тех, кто не лезет вперед, он убежденный приверженец того, что есть, но такой приверженец, который держится в тени и ничем себе не напортит… Слава для него не блеск, а покров темноты; он не любит, чтобы о нем говорили, он укладывается в постель за два месяца до очередного политического кризиса или же до дебатов в парламенте… Я его знаю лучше, чем кто-либо: ведь я его домашний врач. Так вот, мы с ним выздоравливаем только после окончания дебатов… А во всем остальном это прекрасный человек, воображающий, что натура у него властная, между тем как он вечно у кого-нибудь на поводу… В настоящее время он на поводу у собственной супруги, а вот уж супруга ни за кем на поводу не пойдет… Мое дело вам сказать, а вы делайте свои выводы… Характер человеческий проявляется не только в чем-нибудь важном, но и в мелочах, и вот я вас предупреждаю заранее: если Сезарине наш завтрак не угоден, ее муж не придет.
Оскар. Вы ошибаетесь!.. Он вчера вечером дал мне слово.
Бернарде. Это не важно!
Оскар
Бернарде. По правде сказать, нет!
Оскар
Бернарде. Кто такой?
Оскар. Он адвокат.
Бернарде. Ничего не имею против, он может быть полезен – адвокаты произносят речи, шумят… Что же в нем хорошего?
Оскар. Он широко образован.
Бернарде
Оскар. Он очень талантлив.
Бернарде. Да я вас не об этом спрашиваю!.. Хороший ли он товарищ? Способен ли он продвигать других, обрисовывать их с хорошей стороны, проталкивать, подсаживать их?
Оскар. О да! Он за друзей в огонь и в воду.
Бернарде. Вот такие-то нам и нужны!.. Мы его продвинем!.. Мы его продвинем!.. Сразу же! А когда мы поближе с ним познакомимся…
Оскар. Он будет с нами завтракать.
Бернарде. Этого достаточно! Я его мигом раскушу!
Оскар
Оскар
Бернарде. Да еще так рано! Впрочем, меня это не удивляет. Точность – это учтивость… всех выдающихся людей… Вот почему вам и следовало приехать первому.
Граф де Мирмон
Оскар. Ах, боже мой!
Граф де Мирмон. …и чтобы лично принести вам свои извинения.
Бернарде
Граф де Мирмон. Сегодня у нас в Люксембургском дворце, в палате пэров, заседание, на котором я непременно должен присутствовать.
Оскар. А пропустить… никак нельзя?..
Граф де Мирмон. Тот же самый вопрос мне только что задала моя жена.
Оскар
Граф де Мирмон
Бернарде. Наверно, графу часто приходится вести бои… и притом – с опасным противником?..
Граф де Мирмон. Нет, нет, кроме шуток: Сезарина очень рассудительна… Чтобы доставить ей удовольствие, я охотно и даже с радостью уступаю в мелочах, но в делах серьезных, в делах государственной важности… тут она знает, что просить меня бесполезно… и даже не пытается.
Сезарина. Будьте же справедливы, граф, и подтвердите, что сегодня я не настаивала.
Граф де Мирмон. Верно.
Сезарина. А между тем при желании вы могли бы не причинять этой неприятности бедному Оскару, вы отлично могли бы не ездить в верхнюю палату – должна же она привыкать обходиться без вас: в конце концов, если б вы были больны…
Граф де Мирмон
Сезарина. Ну-ну, не сердитесь, я умолкаю… Ссориться из-за этого я не намерена. Раз уж вам так хочется, раз уж вас никак не упросишь, то поезжайте в свой Люксембургский дворец, а я поеду в консерваторию… если, конечно, вы ничего не имеете против…
Граф де Мирмон
Сезарина. Жена министра пригласила меня в свою ложу – к счастью, я не отказалась.
Граф де Мирмон. И хорошо сделала!
Бернарде
Сезарина
Бернарде. Всегда к вашим услугам!
Сезарина. Оскар, проводи графа… посади его в карету…
Граф де Мирмон. Как хотите… Я могу и сам…
Бернарде. Ну, конечно, графу помощь не нужна. Он так крепок и бодр для своего возраста… Он моложе нас с вами.
Оскар
Сезарина. Ты глуп, Оскар!
Оскар
Граф де Мирмон. До свиданья, моя дорогая!.. Не сердись на меня и не волнуйся!.. Через четверть часа карета будет здесь.
Бернарде
Сезарина. Почему вы так думаете?
Бернарде. Хоть это и не весьма лестно для всех нас, но я в этом убежден…
Сезарина. Тем лучше! Хорошо иметь дело с людьми, которые вас понимают… Итак, доктор, вчера вечером мы были у министра. Он сейчас в большой чести, и народу у него на приеме тьма… Поговорить с глазу на глаз немыслимо. Все-таки он успел мне сказать: «Хотите завтра в концерт? Моя ложа в вашем распоряжении». И добавил шепотом: «Непременно приезжайте, мне надо с вами поговорить».
Бернарде. О чем?
Сезарина. Понятия не имею… Вероятно, о законе, который завтра должен быть поставлен на голосование.
Бернарде. Говорят, закон не пройдет.
Сезарина. Министру не хватает четырех голосов… Надо их найти.
Бернарде. Откуда же мы их возьмем?
Сезарина. Там посмотрим!.. Дайте я с ним сначала поговорю.
Бернарде. Время у вас будет – концерт длинный… Если вы не сумеете между двумя номерами замолвить за меня словечко, я буду ужасно огорчен…
Сезарина. Относительно медицинского факультета?..
Бернарде. Вы знаете, меня все туда прочат! В интересах власти иметь там преданного ей профессора, оказывающего влияние на неспокойную молодежь… Это так важно – в дни волнений уметь вовремя сказать две-три фразы: «Молодые люди, студенческая молодежь, юные мои друзья!..» – и вот ты уже популярен… На лекциях у других преподавателей студенты стекла бьют, а тебя на руках носят, и это создает тебе имя, ты свой человек в высших сферах… Sic itur ad astra[34]… Простите, что я заговорил по-латыни… Привычка!
Сезарина
Бернарде. И об интересах моих друзей… Своей обширной клиентурой я обязан вам – это бесспорно… Благодаря вашим мигреням и нервным спазмам я вошел в моду, нажил себе состояние – этого я не отрицаю… я не принадлежу к числу людей неблагодарных. Но вы ведь тоже не станете отрицать, что я, ходячая газета, домашний листок, когда прописываю лекарства или же даю советы, все время говорю о вас – о ваших вечерах, о ваших успехах… И если какую-нибудь вашу тайну огласить нельзя, а между тем необходимо, чтобы ее таинственным путем узнал весь Париж, – я тут как тут: за двадцать четыре часа все уже сделано, цель достигнута, и концы в воду… Вот она, преданность!
Сезарина
Бернарде. Вы поговорите с министром?
Сезарина. Сегодня же.
Бернарде. У меня такое чувство, как будто я уже назначен… Еще один вопрос, касающийся уже не меня, а вас: ваш муж ревнив?
Сезарина. Странный вопрос!..
Бернарде. Самый обыкновенный!.. Ревнив?
Сезарина. Иногда… Если мне самой это нужно, то у него появляется что-то похожее на ревность, и время от времени я этим пользуюсь… но только в случаях крайней необходимости… А почему вы спрашиваете?
Бернарде. Говорят, будто министр с вами исключительно любезен.
Сезарина. Мой муж – пайщик влиятельной газеты.
Бернарде. Понимаю!.. Но я слышал, что министр ни в чем не может вам отказать по соображениям не только политическим – по-видимому, в надежде, что в один прекрасный день вы «в великодушии сравнитесь с Оросманом»[35].
Сезарина. От кого вы это слышали?
Бернарде. Это еще только слушок… Так как же быть – не обращать на него внимания или же немедленно опровергнуть? Я передам ваши распоряжения моим друзьям. Приказывайте! Что я должен говорить?
Сезарина
Бернарде. Так я и знал! Я был уверен, что хотя вы и окружены воздыхателями, но их поклонение на вас не действует – вы сами никогда никого не любили, и вас никто никогда не любил!
Сезарина. Почем вы знаете?
Бернарде. Доктора видят насквозь.
Сезарина. Доктора могут и ошибаться!..
Бернарде
Сезарина. Возможно!
Бернарде. Прекрасный юноша; он вас боготворил…
Сезарина. Напротив!.. По-моему, он меня не любил – вот что самое обидное…
Бернарде. Вы пошли не по тому пути… Вам бы управлять империей!
Сезарина
Бернарде. Все наши юные друзья, которые вам так преданы и которые от вас без ума, соберутся сегодня у вашего двоюродного брата Оскара
Сезарина. Конечно!.. Во всяком случае, это ничему бы не помешало…
Бернарде. Ведь правда?.. И я того же мнения… Так вот, округ Сен-Дени должен выбрать нового депутата, но прежде чем обработать избирателей, мы должны окончательно условиться, кого из нас мы все поддержим, кого из нас мы выдвинем единодушно.
Сезарина. Это, так сказать, предварительные выборы… Кого же вы хотели бы?..
Бернарде. А кого хотели бы вы?
Сезарина
Бернарде
Сезарина
Бернарде
Сезарина. То звание депутата ни к чему.
Бернарде. Лишняя обуза!.. Не стоит тратить на государственные дела то время, которое ты можешь употребить на свои личные дела… Впрочем, не зарекаюсь: когда-нибудь… если другие соображения, о которых вы пока не догадываетесь…
Сезарина
Бернарде
Сезарина. Я бы рада была ошибиться… Но вернемся к вопросу о депутате… Кого бы все-таки?
Бернарде. Один из нас об этом мечтает – я имею в виду Монлюкара. Но так как он человек независимых взглядов, то он нас очень просит, чтобы все это шло… помимо него… По-моему, это возможно.
Сезарина. Только не сейчас. Ведь он одновременно выставил свою кандидатуру в Академию моральных и политических наук[36]. Надо всем давать дорогу.
Бернарде. Вы правы.
Сезарина. Я прошу вас, дорогой Бернарде, а также ваших друзей, за одного человека – употребите все свое влияние, чтобы он прошел, а я со своей стороны похлопочу через мужа и через министра.
Бернарде. Кто же это?
Сезарина. Мой двоюродный брат Оскар Риго.
Бернарде. По правде говоря, вы и так для него много сделали, а между тем он был, есть и будет… добрым малым, и ничем больше.
Сезарина. Я это лучше вас знаю, но он мой родственник – должна же я продвигать свою родню!.. Не ради нее, а ради меня самой. Я не хочу, чтобы обо мне говорили: «Это двоюродная сестра дровяника» – я хочу, чтобы обо мне говорили: «Это двоюродная сестра депутата»… или там «советника»… В его лице я возвышаю самое себя, оказываю честь самой себе.
Бернарде. Хорошо!.. Но ведь он, счастливчик, недалек!
Сезарина. Тем лучше… Это будет всецело наш человек: он будет только числиться в разных местах, а дело делать будем за него мы. Кстати, я хотела поговорить с вами о его отце: не может же он оставаться в Вильнёв-на-Йонне!.. Он болван, но он мой дядя, мне необходимо его куда-нибудь сунуть.
Бернарде. Что он умеет делать?
Сезарина. Ровно ничего.
Бернарде. Пустите его по народному образованию – сделайте его каким-нибудь там инспектором, словом, придумайте какую-нибудь синекуру.
Сезарина. Его сын – докладчик, а докладчики же ничего не делают.
Бернарде. Ну, так он будет помогать сыну.
Сезарина. Я подумаю. Но насчет Оскара мы с вами уговорились, не правда ли? Я надеюсь на вас и на ваших друзей.
Бернарде. Я их настрою.
Слуга
Сезарина. Ах, боже мой! Концерт, наверно, уже начался, и я не услышу симфонии ре-минор. До свиданья, доктор! Я свое слово сдержу.
Бернарде. А я – свое. Как же насчет ответа?
Сезарина. Приходите ко мне в самое ближайшее время.
Бернарде. Я ваш верный раб на всю жизнь.
Бернарде
Бернарде. Все уже обговорено и предусмотрено… Скоро нам доложат, что завтрак готов?
Оскар. Разрешите сначала доложить о приходе гостя.
Бернарде
Оскар. Он самый!
Эдмон
Бернарде. С такими достоинствами еще и не того можно ожидать.
Эдмон. Значит, мой друг Оскар был так добр, что уже говорил с вами обо мне?
Бернарде. В этом не было необходимости. Ваша европейская слава… ваше громкое имя!
Эдмон. Милостивый государь…
Бернарде. И эта ваша непринужденность, изящество шуток и вместе с тем необыкновенная сила убеждения, пылкий темперамент!.. И потом, вы хорошо говорите, что нынче редко, – у вас прекрасный голос, величественные жесты…
Эдмон. Разве вы меня слышали?
Бернарде. Я с живейшим интересом следил за всеми процессами, в которых вы участвовали…
Оскар. В самом деле?
Бернарде
Эдмон. Так, значит, вы слышали мою последнюю речь?
Бернарде. Я сидел далеко, зал был набит битком, и, конечно, многого я не уловил. Тем не менее я тогда же сказал себе: «Вот с кем бы я хотел подружиться», ведь я друг всех талантливых людей. И вот сейчас благодаря нашему приятелю Оскару желание мое сбылось.
Эдмон. Я просто ушам своим не верю!
Оскар. Ага!.. Что я тебе говорил?.. Ты уже наш. А какой славный малый этот Бернарде! Общительный! Душа нараспашку!
Эдмон. Да, правда!
Оскар. То-то!.. Имей в виду, мой друг: все наши таковы.
Оскар. Входите, входите, дорогие гости!.. Вы запаздываете. Боюсь, как бы завтрак от этого не пострадал.
Дютилье. Уверен, что не пострадает.
Оскар. Я сейчас скажу, чтоб подавали. Здесь нам будет удобнее, уютнее, а для пиршества мудрецов необходим укромный уголок.
Дютилье. А, доктор, здравствуйте!..
Оскар. Наш новый друг. Бернарде его хорошо знает – он вас познакомит. А я пока велю открыть устрицы… Доктор, будьте за хозяина!.. Господа, прошу вас чувствовать себя как дома! Я сейчас!
Бернарде
Дютилье
Дерузо. Мы – одна семья.
Сент-Эстев. Мы все заодно.
Эдмон. Господа! Вы устраиваете мне чересчур торжественную встречу – я ведь в небольших чинах.
Бернарде
Дерузо. Так вы адвокат?
Дютилье. С тех пор как Оскар сделался поэтом, у нас не стало адвоката.
Бернарде. Я не зря вам его представил.
Дютилье. Послушайте, доктор…
Бернарде. Это вполне естественно: кто правит колесницей, тот приезжает первый… Он придумал издавать книги на вощеной бумаге с полями в восемь дюймов шириной, выпускать афиши размером в пятнадцать квадратных футов, а теперь занят выпуском афиши уже в тридцать квадратных футов.
Оскар. А когда же завтракать?
Бернарде. Ох уж этот Оскар! Не может не сострить.
Оскар. Ведь я с утра ничего не ел.
Бернарде. Состоялось. Они уже знают его не хуже меня.
Дютилье
Дерузо. Нет. А ты знаешь?
Дютилье. Знаю столько же, сколько и ты. Но, по-видимому, это человек с именем, человек известный – его все знают.
Дерузо. В таком случае он может быть нам полезен.
Дютилье. Он будет бесплатно вести мои дела – у меня что ни день, то тяжба с автором.
Дерузо
Эдмон. Да что вы?
Оскар
Сент-Эстев. Я полагаю, наш новый друг позволит мне сказать о нем несколько слов в моем новом романе?.. У меня давно уже заготовлена пламенная тирада о том, что такое адвокат, – по-моему, она прямо относится к вам, и все вас узнают.
Эдмон. Мне, право, неловко…
Сент-Эстев. А вы зато упомянете меня в следующей же вашей речи.
Дютилье. А я отпечатаю ее в количестве двух тысяч экземпляров… Только дайте мне ваши импровизации накануне… Оттиски получите сразу же после суда…
Сент-Эстев. Объявления во всех газетах!
Бернарде
Оскар. Видишь, дружище? Успех обеспечен… Я тебя предупреждал, что это успех на началах взаимности.
Эдмон. Странно!
Бернарде. А что же тут странного?.. Мы живем в век акционерных обществ. Все устраивается через предприятия и объединения… и точно так же создаются репутации!
Дютилье. Совершенно верно!
Бернарде. В одиночку человек не в состоянии возвыситься. Но если мы взберемся друг дружке на плечи, то и последний из нас, как бы ни был он мал, покажется великим.
Оскар. Быть последним даже выгодно: последние забираются выше всех.
Бернарде. Как раз сегодня нам предстоит обсудить один важный вопрос, и мы успеем обменяться мнениями еще до завтрака, благо его до сих пор не подают.
Оскар. Да ведь еще не все собрались.
Бернарде. Речь идет, друзья мои, о выборах депутата в Сен-Дени…
Эдмон
Бернарде. Все зависит от нас и от того, кого мы выбираем. Мы только должны твердо уговориться…
Эдмон
Бернарде. Тем-то мы и сильны, что дружба наша выдерживает любые испытания, что у нас союз не только оборонительный, но и наступательный… Отныне ваши враги – это наши общие враги…
Сент-Эстев. И мы будем их преследовать в стихах и в прозе.
Бернарде. За это, если вам представится возможность во время какого-нибудь громкого дела каким угодно способом уничтожить одного из ваших коллег, на которого у меня зуб…
Эдмон. Позвольте…
Бернарде. …адвокатишку, который, защищая моих недругов, позволил себе напасть на меня, поднять меня на смех… адвокатишку, никому не известного… без имени… какого-нибудь там Эдмона де Варенна…
Эдмон. Милостивый государь!..
Оскар
Дютилье. Мы всегда с опозданием, когда насчет нас заседание!.. Дело в том, что наш милый Монлюкар уже говорил со мною по секрету относительно выборов.
Дерузо. Со мной он тоже говорил.
Бернарде. И со мной… Прежде всего надо представить ему нашего нового собрата.
Эдмон. Граф де Монлюкар!
Граф де Монлюкар
Бернарде
Граф де Монлюкар. Как, и вы здесь?
Эдмон. Я то же самое хотел спросить у вас. Ведь вы же не собирались баллотироваться… Вы заявили, что не гоняетесь за голосами…
Граф де Монлюкар. Я последовал вашему примеру.
Эдмон
Бернарде
Бернарде
Эдмон
Бернарде. Среди нас предатель!
Дютилье. Он изменяет дружбе!
Эдмон. О, не злоупотребляйте этим словом! Дружба выражается и проявляется открыто, она не прячется, не шепчется по углам, не боится показаться на люди, ибо истинная дружба действует благородно! Ей глубоко чужды заговоры, происки, недозволенные приемы. Все это может иметь успех, но – кратковременный! Да, кто преуспел благодаря интриге, тот от нее же и погибнет. Талант всегда восторжествует. Интрига способна замедлить его победное шествие, но она не в силах преградить ему путь. И когда настанет день его славы, когда воссияет его свет, вы снова погрузитесь в изначальный мрак, где вам давно уготовано место.
Бернарде. Кто он такой?
Граф де Монлюкар. Эдмон де Варенн.
Оскар
Бернарде. Черт бы вас побрал, Оскар! Что у вас за скверная привычка знакомить нас со своими друзьями и не говорить, как их зовут?
Оскар. Чем же я виноват? Вы его так расхваливали – я решил, что вы знаете его лучше меня!
Бернарде. Вот она, святая простота!
Дютилье
Граф де Монлюкар. Надеюсь, вы понимаете, что этого так оставить нельзя?
Бернарде. А вы не подумали о том, что мы тем самым невольно окажем нашему противнику услугу, что мы прославим его?.. Ведь у нас многие согласятся, чтобы кто-нибудь их на тот свет отправил, лишь бы о них потом заговорили. И вы ему даете в руки столь крупный козырь?.. Я никак этого не ожидал от такого тонкого, проницательного и дальновидного человека, как вы.
Бернарде. Ну, вот теперь все в сборе, можно и потолковать о нашем серьезном деле… Поговорим откровенно, и пусть это останется между нами.
Леонар. Давайте поговорим.
Бернарде. Надо кого-нибудь одного из нас провести в депутаты. У кого больше прав?..
Понимаю… У всех… У нас у всех есть права… Итак, я не стану обсуждать заслуги каждого в отдельности – они бесспорны. Конечно, можно было бы тянуть жребий, это было бы даже лучше: как выйдет, так и выйдет – судьба, дескать, мудрее нас. Но все-таки, пожалуй, в общих интересах, в интересах нашего союза рассмотреть вопрос со всех сторон.
Савиньяк. Да, да! Прежде всего нужно думать об общей пользе.
Граф де Монлюкар. Надо, чтобы кандидатура была восходящая, или, вернее, возводящая, то есть такая, которая одновременно продвинула бы многих из нас.
Бернарде. Совершенно верно! На редкость удачное выражение! Вы сразу уловили мою мысль.
Дютилье
Граф де Монлюкар. Вот потому-то, господа, приняв в расчет мое общественное положение, мое происхождение и мое состояние, приняв в расчет, с кем я в родстве и как ко мне относятся в Сен-Жерменском предместье, я, пожалуй, могу принести вам больше пользы, чем мой достопочтенный друг…
Бернарде
Граф де Монлюкар. …я буду представлять для вас более надежную опору… Впрочем, пройду я в депутаты первым или вторым – это безразлично: ведь мы все заодно; стоит одному из нас где-нибудь утвердиться – и мы все уже там.
Сент-Эстев
Дютилье. Позвольте…
Сент-Эстев. Дайте мне договорить…
Дютилье. Я вас понял…
Сент-Эстев. Вы слишком много на себя берете…
Дютилье. А я вам говорю, что я вас понял… Я человек понятливый, можете мне поверить… Именно поэтому я и предлагаю поставить вопрос на голосование.
Леонар. И выберем мы единогласно!
Понтиньи. Конечно!
Савиньяк. Мы все будем единодушны!
Все. Голосовать!
Бернарде. Зачем?
Граф де Монлюкар. Так будет скорей… На листочках бумажки… Только одного кандидата… Одна минута…
Оскар. Можно приступить к трапезе… Все готово… Пожалуйте, господа!..
Бернарде
Леонар и Понтиньи
Граф де Монлюкар
Оскар. Серьезнее завтрака ничего быть не может… Собрались завтракать – значит, надо завтракать… Ах, я и забыл про шабли!
Дютилье
Бернарде
Савиньяк. Только вы, доктор, не получили ни одного.
Бернарде. Вы ведь так и предсказали: выборы прошли единогласно, от слова – един глас…
Дютилье. Очень странно!..
Граф де Монлюкар. Да, результат довольно неожиданный…
Бернарде. А все-таки мы должны во что бы то ни стало сегодня же выдвинуть своего кандидата.
Понтиньи. Давайте переголосуем!
Бернарде
Граф де Монлюкар
Бернарде
Дютилье. За этого олуха?.. А впрочем, что ж… Лучше он, чем иезуит Монлюкар.
Оскар
Дютилье
Оскар
Бернарде. Вы будете депутатом!.. Tu Marcellus eris[41]!
Оскар. Я?..
Дютилье. Мы выдвинули тебя в депутаты от Сен-Дени…
Оскар. То есть как?
Граф де Монлюкар. Это решено!
Оскар. Вот уж не думал, не гадал!.. На сей раз меня никто не заподозрит в интригах… Да, как это ни странно, а мне везет во всем!
Граф де Монлюкар. Значит, заслужили.
Бернарде. Чего-чего, а заслуг у него довольно… Выпьем по этому случаю шампанского! Пора за стол, господа!
Все. Пора!
Оскар
Граф де Монлюкар
Бернарде. Этим-то мы и сильны!.
Дютилье и Леонар. …все наше влияние…
Граф де Монлюкар, Савиньяк и Понтиньи. …все наши связи…
Бернарде. …чтобы провести нашего товарища Оскара Риго в депутаты!
Все. Клянемся!
Бернарде. Мы – ему, а он – нам!
Оскар
Бернарде
Оскар. А я пью за ваши кандидатуры, пью за товарищей, пью за дружбу!
Все
Агата. Присутствовать при подобном разговоре и держать себя в руках, не сметь возразить – нет, это выше моих сил!.. Я не могла там больше оставаться, я убежала… Сезарина – у отца в кабинете. Битый час расхваливает ему своего двоюродного братца Оскара… Она хочет сделать его депутатом – это яснее ясного. Но подстроила она все так, будто эта мысль пришла в голову моему отцу: теперь уже он собирается употребить все свое влияние, чтобы тот прошел, а она возражает… Отец говорит, что это его родственник, шурин, что представить Оскара избирателям – это его прямой долг… Обещал поговорить с министром… И вот, поездки, визиты, заметки в газетах, хлопоты друзей – все будет пущено в ход, чтобы вытащить за уши круглого дурака… Его, конечно, выберут! Что может этому противопоставить бедный Эдмон? За него только его достоинства…
Зоя. Что с тобой?
Агата. Ах! Небо услышало мою мольбу – ты пришла!
Зоя. Ну да, пришла и проведу с тобой весь день.
Агата. Какое счастье!
Зоя. Мой муж очень занят: собирается на выборы в Сен-Дени, а ведь он там пользуется большим весом благодаря фабрике – он один из ее главных совладельцев.
Агата
Зоя. Сначала мне так показалось, но на самом деле нет… Он вместе со своими друзьями поддерживает кандидатуру Оскара Риго.
Агата. И они туда же!.. Все за него!.. А ведь Оскар полнейшее ничтожество!..
Зоя. Может быть, именно поэтому; его никто не опасается!
Агата. А как дела нашего бедного Эдмона?
Зоя. Боюсь, что у него нет никаких шансов.
Агата. Что ты говоришь?.. То-то он смотрел на меня с таким отчаянием…
Зоя. Как тут не впасть в отчаяние!.. Неудача, несправедливость ожесточили его… Ты еще не знаешь, на что он способен. Он часто говорил мне, что судьба преследует его, что он никому не нужен, что жизнь ему в тягость, но в наше время это говорят все молодые люди: такое нынче поветрие, так нынче принято… Меня не это пугает… Дома я сказала, что уезжаю на целый день, но потом вернулась на минутку: оказывается, заходил Эдмон – по-видимому, прямо от тебя – и, не застав меня, тут же написал вот это возмутительное письмо…
Агата. Что же в нем такого?
Зоя. Дело не только в неблагодарности, хотя и это весьма непохвально, но он, такой тонкий человек, умница, прекрасно воспитанный, – и вдруг такие мысли!.. Это пошло… это дурной тон…
Агата
Зоя
Агата. А я… а я бы умерла!
Зоя
Агата. Я скрывала от него… от тебя… пыталась скрыть даже от самой себя… Да, я люблю его с детства, с той поры, когда он называл нас сестрами: ведь он и правда был для нас тогда братом, другом… а для меня даже больше, чем другом!.. Мне уже тогда нравилась его прямота, его непоколебимая стойкость, его привязчивая и вместе с тем бескорыстная натура, а главное – его бережное отношение ко мне, то, что он постарался схоронить на дне души одну тайну, о которой я догадалась, быть может, раньше его!.. Но я – я вольна распорядиться своей судьбой и своим достоянием, и я, не колеблясь, скажу ему: «Я богата – будьте же богаты и вы! Я люблю вас – будьте же счастливы!..» Зоя, что с тобой?
Зоя. Ничего… Продолжай…
Агата. Но я вижу, что ты…
Зоя. Не обращай внимания – нам не всегда удается сразу себя переломить… Ты хорошо сделала, что открылась мне: на то и дружба… Ты не думай – до сегодняшнего дня я была к нему совершенно равнодушна… Но в этом проклятом письме он никого не назвал, никого не указал… Признаюсь, я сперва вообразила, что он из-за меня… это очень страшно, но в то же время и лестно…
Агата. Как ты великодушна!
Зоя
Агата. Нечего сказать, крепкая опора!
Зоя. А что?.. Чувство товарищества в женщинах сильнее, чем в мужчинах… Уж если женщина им обладает, то это чувство у нее вполне искреннее.
Агата. Да, но женщины далеко не так влиятельны. Вот, например, можем ли мы с тобой вдвоем преодолеть все преграды на пути Эдмона, можем ли мы провести его в депутаты?
Зоя. Конечно, можем!.. Если не сами, так через других, которые сделают это для нас… Но только Эдмон ничего не должен знать о наших замыслах – он скажет, что это интрига, решительно воспротивится или же все испортит.
Агата. Ты думаешь?
Зоя. Убеждена… Но среди наших знакомых есть одно значительное лицо – тебе стоит быть с ним полюбезнее, и этот человек в наших руках…
Агата. Кого ты имеешь в виду?
Зоя. Доктора Бернарде, друга вашего дома, наперсника твоей мачехи… Он так о тебе заботится, так к тебе внимателен, боится, как бы ты не простудилась, накидывает тебе на плечи шаль, носит для тебя в кармане пастилки от кашля…
Агата. Да, я замечала… Но скажу тебе под большим секретом, что он, кажется, ухаживает…
Зоя. За тобой?
Агата. Не за мной, а за моим приданым!
Зоя. Тогда, значит, на нем надо поставить крест – помогать своему сопернику он не станет.
Агата. К кому же обратиться? Как быть? К какому средству прибегнуть?..
Зоя
Агата. Нет, это некрасиво!
Зоя. Пусть он за ней поухаживает!
Агата. Нехороший прием, нехороший… Он ни за что на это не пойдет – он же ее терпеть не может…
Зоя. Я знаю!
Агата. А она его!
Зоя. Может быть… Впрочем, ты никогда не принимала участия в моих начинаниях!.. В пансионе я от нечего делать наблюдала за нашей классной дамой, и должна сказать, что мадемуазель Сезарина Риго часто бросала на господина Эдмона такие страстные взгляды!.. Тогда я еще не придавала им значения, а теперь я стала старше, да и память у меня неплохая, и сдается мне… Ну, хорошо, можешь быть спокойна, у меня возник новый план…
Агата. Что ты задумала?..
Зоя. А тебе-то что? И ты и Эдмон останетесь в стороне, я одна попытаюсь осуществить мою затею – правда, может быть, безрассудную, ибо состязаться с Сезариной нелегко… Но она так уверена в своей непобедимости, в своей изворотливости и так мало думает обо мне, что ей и в голову не придет подозревать меня в чем-либо… Да и потом, у нас другого выхода нет. Она или осчастливит нас, или погубит, и если я потерплю неудачу…
Агата. Ты наживешь себе в ее лице врага!..
Зоя. Она и без того мне враг… А в случае удачи я устрою счастье и благополучие моего друга, счастье и благополучие моей Агаты, а значит…
Агата. Какая ты добрая, Зоя!
Зоя. Тсс!.. Вот твоя мачеха!.. Какой у нее деловой, озабоченный вид!
Агата. У нее почти всегда такой вид.
Зоя. Такой вид и должен быть у женщин, исполняющих обязанности государственных мужей… Поди к себе, оставь нас с глазу на глаз!
Сезарина
Зоя
Сезарина
Зоя. Здравствуйте, моя дорогая Сезарина!..
Сезарина. Вот неожиданно!.. Граф де Монлюкар часто радует нас своими посещениями, а вот вы – то ли забыли нас, то ли загордились: совсем перестали бывать…
Зоя. Да, со времен пансиона…
Сезарина
Зоя. …многое изменилось!
Сезарина. В каком смысле?
Зоя
Сезарина
Зоя
Сезарина
Зоя
Сезарина. Ведь я хорошо помню девочку Зою, шалунью и в то же время наивную…
Зоя
Сезарина
Зоя
Сезарина. Так в чем же дело?.. Вы по поручению мужа?..
Зоя. О нет!.. Он ни сном ни духом…
Сезарина. Значит, вы по своему делу?
Зоя. Нет, и не по своему!
Сезарина. Ну, так о ком же речь?
Зоя. В этом-то главная трудность и есть… Не знаю, право, как приступить… Может быть, я зря к вам с этим разлетелась… Впрочем, я вас предупредила: я за секунду еще не знаю, что я предприму… Теперь мне уже кажется, что это с моей стороны оплошность… Да, если все взвесить, то лучше не начинать этого разговора…
Сезарина. Ну как вам не стыдно!.. Ведь вы его уже начали…
Зоя. А вдруг вы рассердитесь? Что, если вы сочтете мое поведение глупым, неприличным?..
Сезарина. Но ведь мы же свои люди!.. Старинные подруги!..
Зоя. Хотя правда, речь идет именно о старом друге, и даже не о его счастье и благополучии, но о самой его жизни – она в опасности…
Сезарина. Кого вы имеете в виду?
Зоя. Эдмона де Варенна…
Сезарина
Зоя
Сезарина. Его жизнь в опасности?..
Зоя
Сезарина
Зоя
Сезарина
Зоя. Да, да, все это верно! Но мне ли, не обладающей ни вашим умом, ни вашим тактом, доказывать вам, на что может толкнуть молодого человека задетое самолюбие, утрата надежд, досада, ревность, а ведь все эти страсти владеют им уже целый год!.. Да, целый год, со дня вашего замужества… А вы хотите, чтобы он вас не избегал, чтобы он не испытывал к вам ненависти?.. Он вас любил, а вы по расчету или, быть может, из тщеславия отдали руку и сердце другому; вы поступили очень, очень нехорошо… Простите, я буду говорить только об Эдмоне, а Эдмон так горд, что не жалуется, до того несчастен, что в утешениях не нуждается, изливает свои горести только мне, и вот наконец, уверившись в тщете всех мечтаний и надежд, он решился нынче же положить конец своим мучениям и заодно покончить все счеты с жизнью. Ведь вы же знаете его почерк – прочтите!
Сезарина
Зоя. Да!.. И тайны этой он вам никогда не откроет, он скорее умрет, чем признается вам в любви, – можете мне поверить.
Сезарина
Зоя
Сезарина. Нет, я его знаю хорошо. Мне памятен его тяжелый, беспокойный и несчастный характер. Я бы дорого дала, чтобы его спасти, но это не в моей власти. Образумить его лучше всего сумеете вы, Зоя, а я не могу ни видеть его, ни говорить с ним.
Зоя. Разумеется! Я вас отлично понимаю. Ваши принципы мне известны. Я хочу только одного – чтобы вы не преследовали своей ненавистью бедного молодого человека. Что было для него последним, роковым ударом? Когда он дошел до полного отчаяния? Как только убедился окончательно, что вы его смертельный враг.
Сезарина. Кто? Я?
Зоя. Из-за ваших козней он никак не может пробиться, из-за ваших козней он бедствует. Это ли благодарность за его привязанность, это ли награда за его страдания? Где же справедливость, где ваша порядочность? Но если бы он получил доказательство, что вы покинули стан его врагов и даже как-то раз случайно выступили на его защиту, оказали ему услугу, поддержали его, – о, одна эта мысль вдохнула бы в него жизнь, веру в счастье, окрылила бы его! Вы спасли бы его, ни в чем не изменив своему долгу.
Сезарина. Вы так думаете?
Зоя
Сезарина. Да, да, Зоя, я с вами согласна, справедливость превыше всего.
Зоя. Даже выше двоюродных братьев.
Сезарина. Я даю вам слово, что если еще не поздно, то я приму меры… я попытаюсь. Не знаю, выйдет ли у меня что-нибудь, но, во всяком случае, я постараюсь.
Зоя. Я только об этом вас и прошу.
Слуга
Бернарде
Зоя и Сезарина
Бернарде
Сезарина
Зоя. Ну конечно, доктор, – ведь я тоже ваша союзница.
Бернарде
Сезарина. То есть?
Бернарде. Я прямо с предвыборного собрания первого участка, где меня, кстати сказать, на руках носят. Оскар держал речь перед избирателями, и его краткая импровизация произвела прекрасное впечатление. Правда, он несколько раз запнулся, но в общем речь была превосходная. Ее составил наш приятель Сент-Эстев, и мы ее сегодня же тиснем, сопроводим беспристрастными замечаниями и мыслями редактора, а в скобках поставим: «Получила всеобщее одобрение».
Сезарина. Значит, все собрание было за него?
Бернарде. Какое там! Только одна треть: наши друзья, цеховые мастера с фабрики графа де Монлюкара и еще несколько зевак, которые присоединились к нам единственно потому, что их места случайно оказались рядом с нашими. Все остальные были против – чувствовалось, что они готовятся дать отпор. Тогда я прибегнул к крайним мерам. Я выступил против нашего кандидата – и уж так его отделал!.. Камня на камне не оставил от его убеждений.
Сезарина. Да у него никаких убеждений нет!
Бернарде. Тем лучше! Значит, можно отделаться общими фразами! Я крикнул ему: «Милостивый государь! Я не скрываю: вы – не мой кандидат! Я против вашей кандидатуры потому-то и потому-то». И я его разгромил. Но потом взял слово Оскар и ответил мне.
Сезарина. Что же он ответил?
Бернарде. Вторую свою речь, заранее подготовленную в качестве реплики, он произнес уже без запинки, он говорил с жаром, он был прекрасен, он опроверг все мои доводы, я вынужден был с ним согласиться, и все наши приятели хором воскликнули: «Вы слышите? Даже враги не могут не отдать ему должное!» Этот последний ловко рассчитанный эффект убедил всех простачков, всех простофиль, все Панургово стадо[42], которое, само того не зная, всегда составляет большинство, – теперь это самые ярые приверженцы Оскара. «Так вот, Эмилия, как обстоят дела»[43].
Зоя
Бернарде. Ручаюсь! Во всяком случае – за первый участок. В общем, к вечеру все будет готово.
Граф де Мирмон. Вы угадали, доктор: сейчас за мной должен заехать Оскар, и мы вместе отправимся на предвыборное собрание.
Зоя
Сезарина
Зоя
Сезарина
Зоя
Сезарина
Зоя
Оскар
Сезарина. Доктор нам все уже рассказал.
Оскар. Доктор принял во мне самое живое участие… он, граф Монлюкар и все мои друзья…
Зоя. Долго еще не значит хорошо.
Граф де Мирмон. Вот это верно! Один говорит, а другие молчат! У нас в палате есть два пэра – проговорят все заседание, а ответить им уже нет времени.
Бернарде. Да, уж тут не возразишь!
Оскар
Граф де Мирмон. Я к вашим услугам, Оскар.
Зоя
Бернарде. Напротив: воздух, моцион – все это вам необходимо.
Сезарина. Да, да, конечно… такой солнечный день…
Граф де Мирмон
Зоя
Сезарина
Оскар. Какая ты у меня добрая, сестрица!
Сезарина. Ты уже не раз мог убедиться в моей привязанности, в моей преданности… Я с давних пор лелеяла мечту, что ты будешь славен и богат благодаря мне… Помнишь нашу раннюю юность?.. Как мы с тобой гуляли по берегу Ионны, как я опиралась на твою руку, как говорила тебе: «Оскар!..»
Оскар. Что-то не помню такого случая.
Сезарина. Не мудрено и забыть: это у нас часто с тобой бывало… Такие отношения возникают естественно, особенно если у родителей определенные виды…
Оскар. А, да, припоминаю!
Граф де Мирмон
Сезарина. Родители часто мечтают поженить двоюродного брата и сестру!.. Мечты не сбываются, но дружба остается, чувство не стареет. А потом, когда они снова встречаются, так приятно бывает сослужить службу другу детства, помочь ему пробиться… Понимаете, граф, это мое самое заветное желание!
Бернарде
Сезарина. Не проходит дня, чтобы я не говорила вам о нем.
Граф де Мирмон
Оскар. До чего же ты заботлива!
Сезарина. Не далее как сегодня утром я наговорила вам о нем столько хорошего…
Оскар
Сезарина. Я так просила вас за него…
Граф де Мирмон
Сезарина. А знаете почему?.. Из-за чепухи… из-за сущей безделицы… Я видела во сне… да, Оскар, я видела во сне тебя… Я видела во сне, что все наши старания оказались тщетными… что прошел кто-то другой… что тебя забаллотировали… Я была в отчаянии… Не могу передать, как мне стало горько.
Бернарде
Граф де Мирмон
Сезарина. Но, слава богу, предчувствие меня обмануло!
Граф де Мирмон
Сезарина. Не пугайте меня, граф!.. Мы уже одержали одну победу – благодаря вам одержим и другую!.. Вы же мне обещали!.. Вы все для этого сделаете, правда?.. Избиратели зависят от вас, и если вы произнесете вдохновенную, зажигательную речь, то они сразу поймут, что вы придаете этим выборам большое значение, что вы заинтересованы в том, чтобы прошел Оскар, не меньше меня!
Слуга
Сезарина
Граф де Мирмон. Я не поеду!
Сезарина
Граф де Мирмон. Почему?.. И вы еще спрашиваете?
Сезарина
Граф де Мирмон
Сезарина
Граф де Мирмон
Сезарина
Граф де Мирмон
Сезарина
Зоя
Граф де Мирмон
Бернарде. Я в полном недоумении!
Оскар. Я тоже… Я и не подозревал… Сестрица, неужели это правда?..
Сезарина
Оскар. Есть от чего!.. Такое счастье!..
Сезарина
Оскар. Твоя поддержка… твоя помощь…
Сезарина. У тебя еще есть возможность все поправить…
Оскар. Какая возможность, сестрица?
Сезарина
Оскар
Сезарина. Говори как можно больше, говори со всеми…
Оскар. Хорошо, сестрица!
Бернарде
Сезарина
Оскар. Лечу!.. В успехе можешь не сомневаться.
Бернарде. Ну, если он заговорит – все пропало!..
Сезарина. На это я и рассчитываю.
Зоя. Я уверена.
Бернарде. Хоть убейте, ничего не понимаю!
Сезарина. Вы так думаете?..
Бернарде. Так точно, графиня.
Сезарина
Бернарде. Благодаря вам!..
Сезарина. А знаете, я уже начинаю жалеть, что вас рекомендовала, – доктор вы, как видно, неважный!
Бернарде
Сезарина. Ну а если моя цель именно в этом и состоит?..
Бернарде
Зоя. Ну да!
Сезарина. Вы угадали.
Бернарде. Уж, кажется, я хорошо изучил ваш нрав, однако… По крайней мере, надо предупредить других!..
Сезарина. Я сама об этом подумала… Послушайте, доктор: я пользуюсь некоторым весом, некоторым влиянием в обществе…
Бернарде. Только благодаря вам я и стал профессором…
Сезарина. Но еще большим влиянием я, надо думать, пользуюсь здесь, у себя дома, тут я облечена известной властью… А ведь у вас, доктор, насколько я понимаю, связаны с нашим домом определенные планы…
Бернарде. На что вы намекаете?
Сезарина. На то, что профессора медицинского факультета обыкновенно не отказываются от хорошего приданого – они предпочитают богатых наследниц.
Зоя. Так, значит…
Бернарде. Неужели вы думаете…
Сезарина
Бернарде. С каким?
Сезарина. …что в депутаты сегодня пройдет Эдмон де Варенн.
Зоя
Бернарде. А что же я должен предпринять?
Сезарина. Это уж ваше дело, в подробности я не вхожу. Поговорите со своими друзьями-приятелями – пускай действуют…
Бернарде. Но я же сам уговорил их стоять за Оскара!
Сезарина. А теперь уговорите их стоять за Эдмона.
Бернарде. Да мы все его терпеть не можем, мы его ненавидим!..
Сезарина. Что ж из этого? В дружеской, в товарищеской среде чувства никакой роли не играют – все это пустое, превыше всего должны быть общие интересы.
Бернарде. Вы правы! Бегу!
Сезарина. Министр в одно ухо впустил, в другое выпустил – ему не до того, ему до зарезу нужны четыре голоса. Если мы их наберем, министр будет за нас – он нас поддержит, он продвинет нашего кандидата, и Эдмон пройдет наверняка.
Зоя. Да, но где достать эти четыре голоса? Одного-то нигде не найдешь!
Сезарина. Голоса нарасхват!
Бернарде. Сплошь да рядом один и тот же человек голосует от нескольких министерств.
Сезарина
Зоя
Бернарде
Сезарина
Зоя
Сезарина. Вот, доктор, пожалуйста!
Бернарде. А как же четыре голоса?
Сезарина. Уверяю вас, что через два часа они у нас будут. Мой план таков: скажите всем нашим друзьям, чтобы они распространили новость – и сами всюду ее распространяйте, – что мой муж граф де Мирмон тяжело болен.
Бернарде. Я? Его врач?
Сезарина. Через два-три дня, когда вы его вылечите, вам это поставят в особую заслугу.
Бернарде. А ведь и верно! Мы заставим наших друзей протрубить об этом чудесном выздоровлении и дадим заметку в «Медицинскую газету»…
Сезарина. Не для чего вам знать… Поезжайте!
Бернарде. Я не понимаю…
Зоя. Я тоже ничего не понимаю, но не все ли нам равно? Делайте то, что вам говорит графиня.
Сезарина. А вас, Зоя, я прошу свято хранить нашу тайну. Для вас, как и для всех, мой муж очень болен.
Зоя. Дня не протянет!
Бернарде. А если его увидят?
Сезарина. Он из своей комнаты никуда!
Бернарде. А кто его туда засадит?
Сезарина. Я!
Бернарде. А кто его удержит?
Сезарина. Я!
Зоя. Сама графиня!.. Она же говорит, что все берет на себя.
Сезарина. Имейте в виду, что министра сейчас дома нет, он в палате, – отвезите ему записку туда.
Бернарде. Бегу… Где-нибудь да разыщу: в кабинете, в кулуарах, в конференц-зале…
Сезарина. Распространите же новость!
Бернарде. Будьте спокойны!..
Сезарина
Зоя
Сезарина
Зоя. С удовольствием.
Граф де Мирмон. А ты уверена, мой дружок, что политические дебаты начнутся в палате пэров на будущей неделе?..
Сезарина. Толком никто еще не знает, но жена министра сообщила мне об этом по секрету, а вы неважно себя чувствуете и как раз к началу можете свалиться – это произведет очень неприятное впечатление.
Граф де Мирмон. Да, действительно!
Сезарина. Поберегитесь с недельку – это вам только на пользу пойдет, а если даже и расхвораетесь, то никто вас ни в чем не заподозрит: вы уже давно недомогали.
Граф де Мирмон. Да, правда, я этого не предусмотрел.
Сезарина. Надо быть осторожнее. Посидите дома, в тепле, никого не принимайте.
Граф де Мирмон. Да, моя дорогая.
Сезарина. А главное, не выходите – ведь вот сейчас вы чуть было не уехали в Сен-Дени.
Граф де Мирмон. Будь покойна! Ты знаешь мой характер: раз я что-нибудь решил, то уж решения своего ни за что не отменю… А что у меня такое? Что говорит доктор?
Сезарина. Говорит, что у вас сильнейший бронхит.
Граф де Мирмон
Сезарина. По-видимому, пустяки, но если вы не освободитесь на время от своих парламентских обязанностей, то дело может принять серьезный оборот. Вот, например, вчера я вас удерживала, а вы все-таки поехали в палату…
Граф де Мирмон. Но я же не произносил там речей!
Сезарина. А какая разница?
Граф де Мирмон. Правда, я с напряженным вниманием слушал.
Сезарина. Вот видите!
Граф де Мирмон. Что нам, парламентским ораторам, очень вредно, что нас вгоняет в гроб, так это проклятые дебаты… Я предпочитаю двадцать самых утомительных дискуссий вроде вчерашней, чем политические дебаты, – тут уж хочешь не хочешь, а высказывай свою точку зрения…
Сезарина. Сидите дома – право, так будет спокойнее!
Граф де Мирмон. Но это мне не помешает иметь свое мнение.
Сезарина. Конечно!
Граф де Мирмон. Я только буду держать его при себе – вот и все.
Сезарина. А потом, как вам угодно, но это уже решено: вы мне обещали посидеть дома.
Граф де Мирмон. Я и сижу!.. А ты за это обещай никогда больше не говорить со мной об Оскаре…
Сезарина. Клянусь!
Граф де Мирмон. …и не принимать в нем ни малейшего участия!
Сезарина. Ваши подозрения совершенно неосновательны, но раз вам это не нравится, то мой долг повиноваться… Больше я вам о нем ни слова не скажу… и даже, если хотите, откажу ему от дома… Как вы считаете?
Граф де Мирмон. Это уж чересчур… Этого я не требую… Но уж раз ты сегодня такая добрая, у меня к тебе будет другая просьба.
Сезарина. Какая?
Граф де Мирмон. Ты только что назвала между прочим одно имя и невольно напомнила мне, что своим благополучием и даже своей жизнью я обязан отцу этого человека, моему старому другу по фамилии де Варенн, а между тем мы с тобой совсем отвернулись от его сына Эдмона – я-то Эдмона люблю всей душой, а ты почему-то терпеть не можешь.
Сезарина. Да, это верно! Впрочем, я не отрицаю его способностей, его достоинств… Кстати: вы сегодня говорили со мной о выборах депутата, так вот, я думаю, мы с вами сойдемся, что это наиболее подходящий кандидат. Что же касается моей личной антипатии к нему, тот тут уж я ничего не могу с собой поделать.
Граф де Мирмон. А все-таки я тебя прошу: доставь мне удовольствие, будь с ним поласковее!
Сезарина. Сегодня вам нездоровится, и я, конечно, спорить не стану, но все же… Кто-то идет!
Зоя. Это я – пришла узнать, как наш больной… Ну что, как вы себя чувствуете?
Граф де Мирмон. Неважно, очень неважно.
Сезарина. Кроме вас, милая Зоя, мы никого не принимаем.
Граф де Мирмон. Я даже с вашего позволения пойду к себе – я очень ослабел.
Слуга
Граф де Мирмон
Сезарина
Слуга
Сезарина. К его сиятельству нельзя.
Слуга
Сезарина. Скажите, что я не могу его принять.
Вы довольны?
Граф де Мирмон. Ты ангел! Ну, так доверши благодеяние – обещай мне помириться с Эдмоном!
Зоя
Сезарина
Граф де Мирмон
Зоя
Сезарина. Не скажите, Зоя. С вашими способностями вам достаточно взять несколько уроков…
Зоя. О, я с удовольствием, я рада учиться! Но только нужно, чтобы кто-нибудь объяснял мне, как в шахматах, сложные ходы. Вот, например, для чего это импровизированное заболевание?
Сезарина. Как? Вы не догадываетесь?
Зоя. Нет.
Сезарина
Зоя
Сезарина
Бернарде
Сезарина
Бернарде
Сезарина. А как министр?
Бернарде. Министр получил вашу записку. От него я прошел в конференц-зал, с самым мрачным видом сообщил новость, и через секунду меня уже обступила толпа любопытных, но на все их вопросы я отвечал лишь тем, что хранил убитый вид и зловещее молчание… Поэтому, как только появился министр, все, решив, что дело отлагательств не терпит, бросились к нему, причем каждому хотелось поговорить с ним наедине – это вполне естественно. Чтобы получить место, нужно записаться заранее. А так как ваш муж занимает целых восемь мест, то можете себе представить, сколько наберется желающих, сколько «своих», которых надо устроить! Кто же откажется проголосовать за человека, который будет иметь в своем распоряжении восемь должностей? Конечно, никто. Таким образом, вместо недостающих четырех голосов у министра будет двадцать пять.
Сезарина
Зоя. Теперь я понимаю!
Сезарина. Как все удачно складывается!
Бернарде. Закон пройдет весьма внушительным большинством благодаря дурной вести, которая произвела благоприятное впечатление не только на членов палаты, но и на наших друзей – им я, кстати сказать, ничего не открыл, чтобы они играли свои роли как можно естественнее.
Сезарина. Это хорошо.
Бернарде. Они сами добровольно и вполне искренно отреклись от Оскара: они решили, что он скоро лишится своей единственной поддержки и единственного преимущества – состоять в родстве с пэром Франции. Вот почему мне ничего не стоило указать их дружеским чувствам иное направление и устремить в желательное вам русло.
Сезарина. Браво!
Бернарде
Зоя. И не думала, я вообще никому об этом не говорила – ведь я дала слово!
Бернарде. Он уже подготавливает почву, чтобы выставить свою кандидатуру в Академии моральных и политических наук вместо покойного графа де Мирмона. Я встретил вашего супруга у одного из моих пациентов – он приехал к нему просить голосовать за него. Там было много народу, и я не успел вывести его из заблуждения – он сейчас же сел в кабриолет и поехал дальше собирать голоса.
Зоя. Ах, боже мой!
Бернарде. Ничего, ничего! Голоса ему пригодятся для будущей вакантной должности. Это что! Нынче просить местечка идут прямо к тому человеку, который его занимает, – идут, пока он еще не умер, а то потом поздно будет. Ну а теперь я все уладил и имею право узнать и понять, какова причина произведенного мною переворота?
Сезарина. Какого переворота?
Бернарде. В пользу нашего общего врага Эдмона.
Сезарина. После скажу.
Бернарде. Мне же необходимо знать!
Зоя. Зачем? Он сам ничего не подозревает.
Сезарина
Зоя
Агата. Эдмон де Варенн пришел справиться о здоровье моего отца.
Сезарина и Зоя. Кто? Эдмон?
Агата
Зоя
Сезарина. …чужих и посторонних, но друзей моего мужа, старинных друзей нашего дома…
Агата
Сезарина
Агата
Зоя
Агата. Почему?
Зоя. Потом!
Эдмон
Сезарина. Да, он чувствует себя неважно. Вот лечащий его доктор Бернарде…
Эдмон
Сезарина. …но все же положение его не безнадежно, и я рада сообщить об этом человеку, которому он не менее дорог, чем нам.
Эдмон. Я не могу вам передать, как он мне дорог! Граф де Мирмон – друг моего отца, когда-то он был и моим другом, потом времена изменились, но у меня никогда и в мыслях не было в чем-нибудь его упрекнуть.
Сезарина. А кого же вы упрекаете?
Эдмон. Не спрашивайте, графиня, – я человек откровенный, я могу вам все сказать без утайки.
Сезарина
Эдмон
Зоя
Эдмон. Простите! Я забыл, что я у вас в доме.
Бернарде
Зоя
Бернарде. Тогда все ясно.
Сезарина
Эдмон. Нет, графиня. Признаться, я не рассчитывал, что буду иметь удовольствие видеть вас…
Сезарина. Это значит, что вы пришли не для меня?
Эдмон. По правде сказать, не для вас, графиня.
Зоя
Эдмон. Дело в том, что я получил записку от графини де Монлюкар; она почему-то просила меня прийти сюда.
Сезарина. Что? Зоя вам написала?.. Сама? Не предупредив меня?
Зоя
Сезарина
Эдмон. Я решил, что мадемуазель Агата вызывает меня по делу.
Агата. Кто? Я?
Зоя
Эдмон
Зоя
Сезарина
Эдмон. Я снял свою кандидатуру.
Сезарина. Почему же? У вас есть друзья…
Эдмон. Сомневаюсь. Я не знаю ни одного верного друга.
Сезарина. Ни одного? Это уже преувеличение.
Эдмон. В самом деле, я забыл… Один-единственный друг у меня случайно оказался, но я его совсем не знаю и видел-то до этого всего один раз – вчера, у Оскара Риго… Если не ошибаюсь, это Дютилье, книгоиздатель…
Бернарде
Эдмон. Я его только что встретил на улице. Он подошел ко мне, поздоровался и сказал: «Я всегда признаю свои ошибки. Теперь я наконец понял, что вы самый подходящий кандидат, и буду голосовать за вас. Мне вас обрисовал один друг». Но кто же этот-то друг?
Бернарде
Эдмон
Бернарде. Да, молодой человек, я за вас горой!
Эдмон. После того, что между нами произошло?
Бернарде. Это пустяки! Я вас не люблю, лгать не стану… Я вас не люблю, но уважаю.
Сезарина и Зоя. Подтверждаем!
Агата
Эдмон. Да я же вас оскорбил!
Бернарде. Можете мне поверить, что я и себя не забываю, ибо каждый, как говорится, за себя, а бог за всех, и у других не отнимаю достоинств в тех редких случаях, когда мне попадаются истинно достойные люди… Да, сударь, я прямо сейчас обегу всех друзей, всех избирателей, которых знаю, и буду всем расхваливать вас, а от вас мне за это не нужно ничего, даже простой признательности… До свиданья, сударыни!
Эдмон. Какой милый человек! Я был к нему несправедлив.
Сезарина
Эдмон. Кого вы имеете в виду?
Сезарина. Вы во всем видите дурное, вам все представляется в черном свете, нрав у вас тяжелый, подозрительный: всюду вам мерещатся ловушки, враги.
Зоя. Довольно верная характеристика!
Эдмон. А если все словно сговорились, чтобы меня уничтожить: суд, общество, печать?..
Зоя
Эдмон. Что я слышу? Эта же самая газета писала про меня бог знает что!
Зоя
Агата. Наконец-то человека оценили!
Эдмон
Сезарина
Агата
Зоя
Сезарина. Никогда не следует терять надежду…
Зоя. А главное – нельзя даже думать о самоубийстве…
Эдмон
Зоя. Ну уж нет! Я скажу во всеуслышание. Во-первых, это грех, а во-вторых, это нечестно по отношению к друзьям.
Эдмон. Я все еще не могу прийти в себя… Не сон ли это? Мне казалось, что меня покинули все, я разочаровался в себе самом!
Агата
Эдмон
Сезарина
Эдмон. Боже мой! Но кто же его разубедил, кто же за меня заступился?
Зоя
Эдмон. Его жена?
Зоя. Да! Я свидетельница. Она великодушно стала на вашу защиту…
Сезарина. Я могла бы вам отомстить, но я не воспользовалась правом мести.
Агата
Зоя
Сезарина. А вот на Зою я сердита: вы ничего не должны были знать о моих действиях, а она проговорилась. Я знаю, как вы обо мне отзывались…
Эдмон. Да, правда, я не отрицаю… я до самого последнего времени не скрывал от своих друзей…
Зоя. Например, от меня…
Эдмон. …как я к вам отношусь, и в этом моя ошибка. С вами я не должен был играть в прятки, мне надо было объясниться с вами начистоту.
Зоя
Сезарина. А почему бы нет? Я больше всего на свете ценю откровенность…
Эдмон
Зоя
Сезарина. Говорите!
Это мой муж.
Зоя
Сезарина. Одну минутку! Агата, милая! Подите, пожалуйста, к вашему отцу и спросите, что ему нужно, а я должна поговорить с господином Эдмоном о предстоящих выборах.
Агата
Зоя
Сезарина
Зоя. Что?..
Сезарина
Зоя. Конечно! Говорите, говорите!
Сезарина. Но вам же будет скучно!
Зоя. Нисколько! Все равно мне нечего делать.
Сезарина
Зоя. Вы обещали дать мне несколько уроков – вот я вас послушаю и чему-нибудь да научусь.
Слуга
Зоя
Сезарина
Слуга. Он к вам на одну минутку.
Сезарина. А, это другое дело!
Зоя
Сезарина. А что ж тут такого?
Зоя
Сезарина. Да в чем же дело?
Зоя
Сезарина. Нужно подумать и об интересах вашего мужа. Вы уж слишком добры ко мне. Идите, идите!..
Зоя
Сезарина
Эдмон. Право, графиня, мне трудно поверить глазам своим и ушам…
Сезарина. Да, нам всегда бывает трудно признаться, что мы были не правы.
Эдмон. Кто, я был не прав?
Сезарина. Вы же обещали быть откровенным!
Эдмон. И я сдержу свое слово, чего бы мне это ни стоило… Да, я был убежден, что вы мой враг, что вы питаете ко мне неодолимую неприязнь, что вы меня ненавидите. Более того, чтобы быть откровенным до конца, я должен вам сказать, что вы не упускали случая навредить мне.
Сезарина. На это вам ответят мои поступки.
Эдмон
Сезарина. Успокойтесь! Я не намерена злоупотреблять выгодностью моего положения. Поговорим сначала о вас, о вашей карьере – это мое единственное средство защиты. Так, значит, вы жаждете стать депутатом? Это и есть предел ваших желаний, вашего честолюбия?
Эдмон. Нет, графиня!
Сезарина. То есть как – нет?
Эдмон. Вы видите, я питаю к вам особое доверие. И вы так добры, так отзывчивы, что я почитаю своим долгом раскрыть перед вами всю душу, иначе я бы вас, по-моему, обидел.
Сезарина. Совершенно верно!
Эдмон. Так вот, графиня: у меня нет честолюбивых замыслов. Мне нужно положение в обществе не само по себе, а потому, что оно может приблизить меня к одной особе, от которой меня сейчас, к несчастью, отделяет пропасть.
Сезарина. Ах, вот какова причина…
Эдмон. Других у меня нет, клянусь вам! Не тщеславие, а другая страсть движет мною – страсть, в которой я долго не признавался самому себе и которую я скрывал даже от самого предмета.
Сезарина. Почему же?
Эдмон. Потому что до самой последней минуты у меня не было никакой надежды.
Сезарина. А теперь, значит, появилась?
Эдмон. Только сегодня.
Сезарина. Каким образом?
Эдмон. Хотел бы вам сказать, да не смею!
Сезарина. Отчего же? Разве я знаю эту особу?
Эдмон. Знаете, графиня, прекрасно знаете.
Сезарина
Эдмон
Сезарина
Эдмон. Что только от вас зависит мое счастье! Замолвите за меня словечко – вот моя единственная просьба! Вы так великодушно предложили мне свою дружбу, и я уже не сомневаюсь в вашей искренности, я умоляю вас принять во мне участие. А если только вы меня поддержите, поговорите обо мне, она непременно согласится выйти за меня замуж.
Сезарина. Замуж?.. Но кто же она?
Эдмон. Ваша падчерица Агата.
Сезарина. Боже!
Эдмон. Да, графиня!
Зоя
Сезарина
Зоя. Боже мой!
Сезарина
Эдмон. Да, я всю жизнь любил только ее!
Зоя. Да что с вами?
Эдмон
Сезарина. Ну конечно! Я рада сделать вам приятное, услужить вам…
Зоя. Услужить?..
Эдмон
Сезарина. Лошадей, и как можно скорее! Я сейчас еду.
Эдмон
Сезарина. Да, да, вы оба можете на меня рассчитывать! Я обещаю, даю вам слово. До свидания, Зоя! Мы с вами еще встретимся!
Эдмон. Я сейчас к графу де Мирмону.
Сезарина. А я к министру… Надо надеяться, что не опоздала.
Эдмон
Зоя
Сезарина. К министру не попадешь… Он в палате – там обсуждается новый закон… Его присутствие необходимо. Он никак не мог выйти и поговорить со мной… Сказал: «После заседания». Но ведь тогда будет уже поздно! Пока закон еще не прошел, я ему нужна, до известной степени ему выгодно ублажать меня, ему есть из-за чего кривить душой. Но потом он уже будет принимать во внимание не связи, а только личные качества, и Эдмон восторжествует… И выйдет, что меня провели… Не он – он ничего не знал, он и не подозревал, и это даже еще обиднее!.. Меня провела маленькая Зоя… Ну, уж я ей отомщу!.. Но как?.. Затеять роман с ее мужем?.. Это ей безразлично… Отбить любовника?.. У нее любовника нет!.. Вот беда!.. Ну, ничего, запасемся терпением и… А тем временем закон пройдет… Депутаты, чающие должностей, дружно проголосуют за министра… И все из-за моего мужа – впервые закон проходит благодаря ему… Всему виной его проклятая болезнь, которую я же сама и выдумала… А что, если его вылечить, привезти в палату и посадить на его место, лицом к депутатам?.. От одного его взгляда у депутатов руки отнимутся… А вот и он!
Сезарина. Ну, мой друг, я с радостью замечаю, что вам лучше.
Граф де Мирмон. По правде сказать, нет!
Сезарина. Выглядите вы превосходно!
Граф де Мирмон. Да, но чувствую я…
Сезарина. А что же вы чувствуете?..
Граф де Мирмон. Не могу определить – это-то меня и пугает.
Сезарина. А знаете, что вам было бы чрезвычайно полезно?.. Проехаться в экипаже…
Граф де Мирмон. Наоборот! На свежий воздух мне никак нельзя.
Сезарина. Но ведь мы могли бы поехать в закрытое, теплое помещение… ну, например, в палату депутатов, а там, говорят, как раз сегодня очень интересное заседание.
Граф де Мирмон. Ни в коем случае! Доктор Бернарде мне строго-настрого запретил.
Сезарина. Но, граф…
Граф де Мирмон. Запретил!.. Это очень опасно!
Сезарина. Да позвольте!..
Граф де Мирмон. Ты же сама с ним согласилась! Как только ты заметила, что я прихворнул, ты мне посоветовала не выходить!
Сезарина
Граф де Мирмон
Сезарина. Как?.. Он придет?
Граф де Мирмон. Да ты же сама сказала, чтобы я послал ему приглашение!.. Он славный малый, того и гляди станет моим зятем – дочка о нем очень высокого мнения.
Сезарина
Граф де Мирмон. Если бы она одна – я бы еще усомнился… Но ведь и ты, несмотря на свою антипатию, только что принуждена была отдать ему должное; ты же сама прекрасно о нем отзывалась.
Сезарина
Граф де Мирмон. Хорошо разбирается в людях доктор Бернарде – и ты и я с ним считаемся; к тому же Бернарде враг Эдмона, и все-таки он им восхищается и всячески мне его рекомендовал.
Сезарина
Граф де Мирмон. И я дал Агате честное слово, что если он пройдет в депутаты…
Сезарина
Граф де Мирмон. Но почему? Чем он хуже других?
Сезарина. Потому что у него нет ни протекции, ни авторитета, ни влияния…
Эдмон
Сезарина
Эдмон. Но вот что непостижимо: они все, как один, отвернулись от Оскара. Я его только что встретил – он в бешенстве… Но я же тут ни при чем… Он гоняется за голосами, а голоса от него ускользают… Я слышал, что на втором участке он потерпел неудачу.
Сезарина
Эдмон. А у меня все наоборот: люди, от которых я ничего не добивался, которых я ни о чем не просил, сами предлагают мне свои услуги.
Граф де Мирмон. Я напишу о тебе наиболее видным избирателям.
Эдмон. Да что вы!.. Ну, зачем?.. Сегодня на меня так и сыплются благодеяния и приятные новости, а ведь я этого не заслужил и даже не могу понять, в чем тут дело… Если так будет продолжаться, я, кажется, поверю в успех.
Сезарина. Еще рано! Все решает поддержка министерства… Если министерство выставит другого кандидата, то борьба бесполезна.
Эдмон
Граф де Мирмон. У тебя там связи есть?
Эдмон. Какие там у меня связи! Вот только графиня обещала поговорить с министром.
Сезарина. Да, но, к сожалению, мне не удалось повидать его. А без разговора с министром…
Эдмон. Ну, значит, все пропало – я там никого не знаю.
Бернарде. Уф! Жаркое было дело – я прямо из палаты.
Сезарина. Ну, и что же?
Бернарде. Закон прошел тридцатью пятью голосами.
Сезарина
Граф де Мирмон
Бернарде. Эдмона де Варенна.
Все. Что вы говорите?
Бернарде
Сезарина. Дайте сюда!
Бернарде. Лакей министра, он дожидается ответа.
Сезарина. Сейчас!
Бернарде
Эдмон. Зачем же мне ехать?
Бернарде. Как – зачем? Там сейчас решается ваша судьба, вам необходимо показаться, вы должны быть депутатом – мы все этого хотим, мы все в этом заинтересованы.
Эдмон. Ах, доктор!.. Вот уж, можно сказать, верный друг, друг не на словах, а на деле!..
Бернарде. Таким я на свет родился!.. Для меня нет ничего приятнее, как сделать что-нибудь приятное друзьям. Поезжайте!
Эдмон. Один я ни за что не поеду – меня же там никто не знает…
Бернарде. Это верно. Вам необходим высокий и почтенный покровитель.
Эдмон. Граф де Мирмон был так добр, что согласился дать мне рекомендательные письма.
Граф де Мирмон
Бернарде. Это займет много времени. Как бы не опоздать! Лучше, если бы граф соблаговолил самолично представить вас избирателям. Все эти податные инспектора, нотариусы, фермеры всецело преданы графу. Дело верное.
Граф де Мирмон
Эдмон
Бернарде. Ах, оставьте!..
Граф де Мирмон. Вы мне категорически запретили выходить на воздух, и, по-моему, доктор, это разумно: у меня сильный жар, меня лихорадит…
Эдмон
Бернарде
Граф де Мирмон. Ну и что же?
Бернарде. Я сказал, что прописал вам покой и деревенский воздух.
Граф де Мирмон. Что?
Бернарде
Граф де Мирмон
Бернарде. Это уже объявлено официально… Кого хотите спросите…
Эдмон. Да, да!
Граф де Мирмон. А что же мне говорила жена?
Бернарде
Граф де Мирмон
Бернарде. Пульс великолепный, лихорадочное состояние прошло, можете ехать.
Граф де Мирмон. Вы уверены?
Бернарде. Ручаюсь головой.
Граф де Мирмон. В таком случае – лошадей!
Бернарде
Эдмон
Граф де Мирмон
Бернарде. Не надо! Нам каждая минута дорога. Поезжайте в моем экипаже!
Эдмон. Вы нам предоставляете…
Бернарде. Ну разумеется! Что за счеты между друзьями!
Эдмон
Бернарде.
Эдмон. Нет! Счастьем всей моей жизни!.. Я вас заранее приглашаю на мою свадьбу и прошу быть свидетелем.
Бернарде
Эдмон. Ну да! Я женюсь на мадемуазель Агате. Ее отец согласен. А переговоры вела и хлопотала за меня ее мачеха.
Бернарде. Кто? Графиня де Мирмон?..
Эдмон. Все улажено: я помолвлен.
Бернарде
Граф де Мирмон
Бернарде. Нет, я не ослышался. Меня оставили в дураках, меня обвели вокруг пальца, меня провели за нос, меня, Бернарде, который привык водить за нос других! Нет, черт побери, я покажу графине де Мирмон… А вот и она!..
Сезарина
Бернарде
Сезарина. Что вы делаете? Вы с ума сошли!
Бернарде. Поздно со мной шутки шутить! Я знаю все.
Сезарина. Ничего вы не знаете! А где мой муж?
Бернарде
Сезарина. Боже мой!
Бернарде
Сезарина
Бернарде. Ну, это вы кому-нибудь другому расскажите! А я не такой дурак, как вы думаете!
Сезарина. Выслушайте меня…
Бернарде. Вы еще пожалеете, что меня предали. Я еще могу провалить господина де Варенна.
Сезарина
Бернарде. Я сейчас побегу на избирательный участок и разоблачу все маневры, все интриги, а там их был целый клубок… Мне все известно… У меня факты в руках.
Сезарина. Великолепно!
Бернарде. Если понадобится, я представлю доказательства.
Сезарина
Бернарде. А вам – вам я уже не верю!
Сезарина. Это не важно!.. Поезжайте!.. Ну, поезжайте же!.. Прошу вас, умоляю!
Бернарде. Можете не просить – я еду немедленно!
Оскар
Бернарде. Это еще что!
Оскар. А то, что вы меня обманули, вы меня предали… Вы не меня проводите в депутаты, а другого…
Бернарде. Ложь!
Оскар. Вы подали команду моим приятелям, и они все от меня отвернулись.
Бернарде. В ваших же интересах! Я все объясню потом… Пустите!
Оскар
Бернарде. Выслушайте меня!
Оскар. Ничего не желаю слушать!.. Я заказал обед на сто персон, букеты цветочницам, я всем сказал, что буду депутатом, и я буду депутатом!
Бернарде. Да для кого же я и стараюсь, как не для вас?.. А вы меня задерживаете, не пускаете… Каждая минута промедления на руку вашему сопернику.
Сезарина. Ну конечно!..
Оскар. Ах вот оно что! Ну, это дело другое! Тогда поезжайте!
Граф де Монлюкар
Бернарде. Еще чего не хватало!
Граф де Монлюкар. Вы меня уверяли, что граф де Мирмон болен, что ему очень плохо
Оскар. Слышите? В вашем же экипаже!..
Бернарде
Оскар. Кто? Моя сестра? Не может быть!
Дютилье. Победа будет за нами, доктор! Можете сказать графине, что все идет на лад… Афиши, объявления, статьи в газетах – все полно нашим кандидатом. Можно не сомневаться, что Эдмон пройдет!
Бернарде
Дютилье. Согласно вашим указаниям…
Оскар
Дютилье. …мы подговорили студентов юридического и медицинского факультетов… У нас будет настоящее торжество: музыка, цветы…
Бернарде. Позвольте!.. Я же имел в виду Оскара!..
Дерузо. Это сначала, а ведь потом был контр-приказ!
Бернарде
Сент-Эстев. Кто же это знал?
Бернарде. Экие вы тупицы!
Дютилье. А вы переметная сума!
Сент-Эстев. Флюгер!
Граф де Монлюкар. Интриган!
Бернарде. Граф де Монлюкар!
Граф де Монлюкар. Доктор Бернарде!..
Бернарде. Вы забываете, что я для вас сделал…
Граф де Монлюкар. А я для вас?.. Вперед мне наука: буду знать, как водиться со всякой шантрапой!
Голоса. Что?
– Со всякой шантрапой?
– Да как вы смеете?
Оскар. Правда, что шантрапа!
Дерузо. Форменная шантрапа!
Сент-Эстев
Граф де Монлюкар. Когда угодно.
Голоса. Сейчас!
Граф де Мирмон. Что я вижу? Товарищи, друзья затевают драку, да еще в моем доме?
Граф де Монлюкар
Дютилье
Граф де Мирмон. С выборов… Собственно, на самые выборы мы не попали – мы все узнали дорогой.
Все. Ну как?
Граф де Мирмон. Сейчас вам скажу.
Агата. Прошел!
Зоя. А сколько поздравлений, букетов!
Эдмон. Здравствуйте, дорогие друзья!..
Зоя
Сезарина
Зоя. Я только начала брать у вас уроки – потом, надеюсь, буду еще лучше учиться.
Эдмон. О, как я ошибался! Еще утром я проклинал людей, судьбу, утверждал, что наш век – это век корысти, козней, интриг, и что же я вижу?..
Зоя
Оскар
Зоя. Так-то оно так, но удержаться на ней можно, только если у вас есть талант.
Королева Анна[45].
Герцогиня Мальборо[46] – ее фаворитка.
Генри Сент-Джон, виконт Болингброк[47].
Мешем – прапорщик гвардейского полка.
Абигайль – кузина герцогини Мальборо.
Маркиз де Торси[48] – посланник Людовика XIV.
Томпсон – камердинер королевы.
Болингброк. Да, маркиз, королева получит письмо, чего бы мне это ни стоило… Клянусь вам!.. И отнесется к нему с вниманием, которого заслуживает посланник великого короля[50].
Торси. Рассчитываю на это, сэр Сент-Джон… Ваша порядочность, ваши дружеские чувства к нам позволяют мне вверить вам честь Франции и мою.
Болингброк. И хорошо делаете… Обо мне могут говорить все, что угодно; что Генри Сент-Джон – мот и вольнодумец, ум своенравный и непостоянный, задорный писака и неугомонный оратор… со всем этим я могу согласиться… но никто не скажет, что Генри Сент-Джон продал когда-нибудь свое перо или предал своего друга.
Торси. Знаю и возлагаю на вас все свои надежды.
Болингброк. О превратности войны!.. О судьбы королей-завоевателей! Посланник Людовика Четырнадцатого не может получить в Сент-Джемском дворце аудиенции у королевы Анны!.. И для того, чтобы вручить ей дипломатическую ноту, он вынужден прибегнуть к целой сети хитростей и интриг… Можно подумать, что речь идет о любовном письме!.. Бедный маркиз де Торси, он умрет от огорчения, если его миссия не увенчается успехом… Ведь он так любит своего старого государя, который еще льстит себя надеждой на почетный и славный мир!.. Что делать!.. Старость – это возраст разочарований…
Мешем
Болингброк. А юность – возраст иллюзий. Вот этого молодого офицера счастье посещает даже во сне.
Мешем
Болингброк. Бедный молодой человек. Он видит ее даже во сне. Ба! Юный Мешем! Старый знакомый!..
Мешем
Болингброк
Мешем
Болингброк
Мешем. Вы, которому я всем обязан!.. Несчастный школьник, бедный потерявшийся в Лондоне провинциальный дворянин, два года тому назад я собирался броситься в Темзу, потому что у меня не было двадцати пяти гиней… а вы дали мне двести, которые я не вернул вам и поныне!
Болингброк. О мой друг, я бы хотел быть на вашем месте… охотно поменялся бы с вами…
Мешем. Почему?
Болингброк. Потому что я должен во сто раз больше.
Мешем. О небо!.. Значит, вы несчастны?!
Болингброк. Нисколько… я разорен, только и всего!.. Но никогда я не чувствовал себя так хорошо, никогда я не был так весел и свободен. Пять лет богатства тянулись так долго, как никогда в жизни… Прожигая состояние, я пресытился наслаждениями. Ведь надо было чем-нибудь заняться! В двадцать шесть лет все было кончено.
Мешем. Возможно ли?
Болингброк. О, я не мог этого сделать скорее… Для того чтобы поправить мое состояние, меня женили на очаровательной женщине… Но жизнь с ней была невозможна… Миллион приданого и столько же недостатков и капризов… Я возвращаю приданое и снова выигрываю: моя жена блистала при дворе, она принадлежала к партии Мальборо, она была вигом… вы понимаете, что я должен был сделаться тори[51]. Я очутился в оппозиции: ей я обязан своим счастьем. Потому что с этого дня проснулось мое призвание, дала себя знать тяга к политике. Моя страстная душа, доселе пребывавшая в состоянии покоя, очутилась в своей среде! В атмосфере политических страстей, бурных заседаний палаты общин я дышу полной грудью, чувствую себя, как английский матрос в море, я здесь у себя, в своей стихии, здесь мои владения… Движение – счастье… покой – несчастье. Во времена моей праздной молодости, и особенно в период семейной жизни, мне раз двадцать приходила мысль покончить с собой.
Мешем. Возможно ли?
Болингброк. Да… в те дни, когда мне случалось сопровождать жену на бал. Но теперь я хочу жить! Было бы жаль отправиться на тот свет. К тому же у меня не хватит для этого времени: не остается ни одной свободной минуты для себя… Член палаты общин, известный журналист… я утром говорю с трибуны, а вечером пишу. Пускай торжествует министерство вигов, пускай оно властвует над Англией и Европой, я не прекращаю борьбы. Я один, со мной всего несколько друзей… но побежденные часто не дают спать победителям. Лорд Мальборо, стоя во главе своей армии, трепещет при одной мысли о речи Генри Сент-Джона или о статье нашей газеты «Экзаминейтер»[52]. С ним – принц Евгений, Голландия[53] и пятитысячная армия… Со мною – Свифт[54], Прайор[55] и Эттербюри[56]. У него – шпага, у нас – печать! Посмотрим еще, на чьей стороне будет победа… Знаменитый и алчный маршал хочет войны, которая опустошает государственную казну и наполняет его карманы… Я хочу мира и развития промышленности. Это лучше любого завоевания обеспечит процветание Англии! Вот что нужно заставить понять королеву, парламент, страну!
Мешем. Это не так просто.
Болингброк. Еще бы!.. Грубая сила и лавры, завоеванные пушечной канонадой, оглушают толпу, ей и в голову не приходит мысль о том, что знаменитый генерал может быть дураком, тираном или жуликом. А ведь лорд Мальборо именно таков. Я это докажу, я покажу, как он запускает украдкой свою победоносную руку в государственную казну.
Мешем. Вы этого не сделаете!
Болингброк. Уже сделал, написал и подписал. Статья готова… она появится сегодня утром… я повторю ее завтра, послезавтра, буду повторять ежедневно. Есть один голос, который будет в конце концов услышан, он звучит громче труб и барабанов… это голос истины!.. Но простите… я, кажется, вообразил себя в парламенте и заставил вас выслушать целую лекцию о политике – вас, мой милый друг, у которого в голове совсем другие мечты… мечты о богатстве и любви.
Мешем. Кто вам сказал?
Болингброк. Вы сами. Вы молчаливы наяву, но болтливы во сне… Предупреждаю!..
Мешем. Неужели!
Болингброк. Сейчас, сквозь сон, вы поздравляли себя с каким-то счастьем и богатством. О, вы можете без всяких опасений назвать мне знатную даму, которой так обязаны…
Мешем. Я?..
Болингброк. Если это только не моя жена… ее вы можете не называть… я пойму и оценю вашу деликатность.
Мешем. Вы ошибаетесь, тут нет никакой знатной дамы. Правда… должен признаться… у меня появился тайный покровитель… я не знаю даже его имени… должно быть, какой-нибудь друг моего отца… может быть, вы?
Болингброк. Нет.
Мешем. Между тем я только вас и мог подозревать… Бедный сирота, сын храброго дворянина, павшего на поле брани, я решил похлопотать о должности при дворе королевы. Трудность заключалась в том, чтобы дойти до ее величества и подать ей свое прошение. И однажды, в день открытия парламента, я смело прорвался сквозь толпу, окружавшую ее карету. Я почти достиг ее, когда какой-то знатный господин, которого я толкнул, обернулся и, полагая, что он имеет дело со школьником, дал мне щелчок по носу.
Болингброк. Неужели!
Мешем. Да, сэр… Я как сейчас вижу его нахальную, насмешливую физиономию… О, я запомнил ее и узнаю среди тысячи, если когда-нибудь встречу! Но в тот момент толпа разделила нас и бросила меня к карете королевы. Я подал ей свое прошение и пятнадцать дней напрасно ждал ответа! Наконец я получаю приглашение на аудиенцию к ее величеству… Я, конечно, поспешил отправиться во дворец, одевшись в самое лучшее свое платье, но, понятно, пешком… по очень простой причине… И вот, почти у самой цели, в двух шагах от Сент-Джемского дворца, как раз напротив балкона, на котором сидели придворные дамы, меня обогнал экипаж и обдал грязью с головы до ног… Меня и мой единственный атласный камзол!.. И в довершение всего за дверцами кареты я увидел того же самого нахала… щелкуна… и он опять смеялся!.. Взбешенный, я бросился за ним, но карета исчезла, и я вернулся в полном отчаянии в свое убогое жилье… Прощай, аудиенция…
Болингброк. И карьера!
Мешем. Напротив! На другой же день я получил от неизвестной особы богатый костюм придворного, а несколько дней спустя – ту самую должность при дворе королевы, о которой хлопотал. Не прошло и трех месяцев, как я достиг того, о чем больше всего мечтал в жизни… чин прапорщика гвардейского полка!
Болингброк. Вот как! И вы совершенно не догадываетесь, кто этот таинственный покровитель?
Мешем. Нет… А между тем он обещает оказывать мне свое неизменное покровительство, если только я буду достойным его… Я готов, конечно, стараться… хотя должен сказать – в этом покровительстве есть что-то стесняющее и неприятное: мне запрещают жениться!
Болингброк. Так!.. Так!
Мешем. Вероятно, из опасения, что это повредит моей карьере.
Болингброк
Мешем. Не вижу другого…
Болингброк
Мешем. Почему?
Болингброк
Мешем. Что за мысль?
Болингброк. Должно быть, вами интересуется какая-нибудь знатная дама.
Мешем. Нет, сэр… нет, это невозможно!
Болингброк. А что в этом удивительного?! Наша прелестная государыня, королева Анна, особа весьма почтенная и благоразумная, умирает от скуки… я говорю, конечно, фигурально… Но двор королевы Анны любит позабавиться… Все наши леди покровительствуют молодым, красивым офицерам, которые, не покидая Сент-Джемского дворца, дослуживаются до больших чинов.
Мешем. Сэр!..
Болингброк. Карьера тем более лестная, что награжденные обязаны ею только самим себе.
Мешем. Но это возмутительно!.. И если бы я только был уверен…
Болингброк
Мешем
Болингброк. Понял!.. Предмет вашего сновидения! Особа, которую вы только что видели во сне.
Мешем. Да, сэр… самая прелестная, самая прекрасная девушка Лондона… и без гроша в кармане, как, впрочем, и я. Ради нее я мечтаю о почестях и богатстве… и жду удачи, чтобы жениться на ней.
Болингброк. Вам придется еще долго ждать!.. А она?
Мешем. Еще беднее!.. Такая же сирота, как и я, она служила продавщицей в Сити[57]… у одного богатого ювелира, мистера Томвуда.
Болингброк. Что я слышу!
Мешем. Теперь он обанкротился, а она осталась без места и без средств к существованию.
Болингброк
Мешем. Вы ее знаете?
Болингброк. Разумеется. При жизни моей жены… о, я хотел сказать, когда мы жили вместе… я был частым посетителем магазина Томвуда… Мою жену влекли туда бриллианты, меня же – их продавщица… Вы правы, Мешем: Абигайль – прелестная, простодушная, грациозная и умная девушка…
Мешем. О, как вы говорите о ней… Уж не были ли вы влюблены в нее?
Болингброк. В течение недели, а может быть, и больше… Однако я быстро понял, что напрасно теряю время… а его у меня не так уж много, особенно теперь… Но я питаю к этой девушке чувство настоящей дружбы и, может быть, сегодня впервые пожалел не о том, что потерял свое состояние, а о том, что так глупо растратил его… я мог бы прийти вам на помощь… я бы вас женил… Увы! Сейчас у меня одни только долги и кредиторы, которые словно из-под земли выползают… и никаких надежд на будущее: все состояние нашей семьи перешло к Ричарду Болингброку, моему кузену, а он не имеет ни малейшего желания оставить его мне… Он молод и, к несчастью, как все дураки, отличается превосходным здоровьем. Но, может быть, нам удастся приискать для Абигайль какое-нибудь место при дворе?
Мешем. Я сам об этом думал… место компаньонки при какой-нибудь знатной даме, не очень деспотичной и не очень высокомерной…
Болингброк
Мешем. Я думал о старой герцогине Нортумберлендской. Говорят, ей нужна чтица.
Болингброк. Пожалуй… только она до смерти скучна.
Мешем. Я рекомендовал Абигайль пойти к ней сегодня утром, но она трепещет от одной лишь мысли явиться во дворец.
Болингброк. Пустяки… Надежда увидеть вас приведет ее сюда… Ба! Смотрите… видите, господин прапорщик гвардии… Что я вам говорил?! Вот и она!
Абигайль. Сэр Сент-Джон!
Болингброк. Он самый, мое прелестное дитя! Положительно, вы родились под счастливой звездой. Явиться впервые во дворец и найти сразу двух друзей… счастье редкое в этой стороне!
Абигайль
Мешем. Вы наконец решились представиться герцогине Нортумберлендской?
Абигайль. Ах, вы ничего не знаете! Это место занято…
Мешем. И вас это так радует?
Абигайль. Есть другое… более приятное… которым я обязана…
Мешем. Кому?
Абигайль. Случаю.
Болингброк. Превосходно!.. Вот самый покладистый и наименее требовательный из покровителей.
Абигайль. Среди знатных дам, которые бывали в магазине Томвуда, приезжала одна прелестная, очаровательная дама. Она всегда обращалась ко мне… а когда покупают бриллианты… обычно разговаривают…
Болингброк. А мисс Абигайль – прекрасная собеседница!
Абигайль. По-видимому, не очень счастливая в своей, семейной жизни, она была рабой своего домашнего быта, потому что часто говорила мне со вздохом: «Какая вы счастливая, крошка Абигайль! Вы делаете все, что хотите…» Это я-то счастливая!.. я… пригвожденная к своему прилавку… даже с Мешемом я могу видеться только раз в неделю… в воскресенье после обедни… да и то лишь в том случае, если он не дежурит во дворце… Однажды… это случилось месяц назад… прекрасной даме понравилась маленькая золотая бонбоньерка… прекрасная работа… очень дешево… почти даром… тридцать гиней… Но она забыла свой кошелек… «В таком случае, миледи, мы отправим эту вещицу вам на дом», – сказала я… Но это не очень устраивало миледи, ей не хотелось давать свой адрес… по всей вероятности, из-за мужа… хотела скрыть от него… Вы знаете, очень многие знатные дамы не посвящают в такие дела своих мужей… Тогда я воскликнула: «О, возьмите, миледи!» – «Решаетесь поручиться за меня? – произнесла она с очаровательной улыбкой. – Хорошо, я завезу вам деньги». Но вот… она не вернулась…
Болингброк
Абигайль. Я сама так думала! Прошел месяц… дела мистера Томвуда пошатнулись, а я должна была ему, или, вернее, его кредиторам, тридцать гиней, за которые поручилась… Было отчего прийти в отчаяние… ибо нет такой силы в мире, которая могла бы заставить меня сознаться в содеянном… Я решила продать все, что у меня есть, мои самые лучшие платья, даже это, которое… как все говорят… мне очень к лицу.
Болингброк. И даже весьма!
Мешем. И красит вас… если только вообще мыслимо быть более прекрасной!
Абигайль. Поэтому мне так трудно было решиться… Наконец я все же решилась… но вчера вечером подъехала карета… Из нее вышла знатная дама – то была миледи. Ее задержало множество дел… слишком долго объяснять мне их… потом, она не всегда может отлучаться из дому по своему желанию… а она хотела лично привезти мне свой долг… Разговаривая, она заметила на моих глазах следы слез… хотя я и пыталась наспех стереть их при ее появлении… И мне пришлось рассказать ей о своем несчастном положении и о затруднении, в котором я находилась… Она была так добра, а я так несчастна… Словом, я рассказала ей обо всем… умолчала только про Мешема… Узнав, что я хотела сегодня утром явиться к герцогине Нортумберлендской, она сказала мне: «Не ходите туда, вам будет тяжело у нее… впрочем, место уже занято… Но я, дитя мое, занимаю в свете и при дворе довольно хорошее положение… у меня большой дом… где, к несчастью, я не всегда чувствую себя хозяйкой… но это не важно… я предлагаю вам место… хотите?» Я бросилась в ее объятия со словами: «Располагайте мной и моей жизнью, я буду делить с вами все ваши неприятности и огорчения и никогда вас не покину…» Она была взволнована. «Хорошо, – сказала она, – явитесь завтра во дворец и спросите вот эту леди», – и тут же на прилавке написала два слова…
Мешем. Как это странно!..
Болингброк. Разрешите взглянуть на записку?
Абигайль
Болингброк
Абигайль. Конечно… Вам случайно не знаком этот почерк?
Болингброк
Абигайль
Мешем
Болингброк
Абигайль. Но это сказала королева, а королева глава двора!
Болингброк. Не эта… Ласковая и добрая, но слабохарактерная и нерешительная, она не принимает решений, не посоветовавшись с теми, кто ее окружает. Она вся во власти своих советников и фаворитов… а среди последних есть женщина очень ясного ума, волевая и смелая, обладающая характером и находчивостью. О, эта целит высоко и метко… Это леди Черчилль, герцогиня Мальборо. Она больше генерал, чем ее муж, герцог Мальборо. У нее больше хитрости, чем у него доблести, больше честолюбия, чем у него алчности, она больше королева, чем ее государыня, которою она управляет и как ребенка ведет за руку… за ту руку, что держит скипетр!
Абигайль. Должно быть, королева очень любит герцогиню.
Болингброк. Она ее ненавидит… называя своим лучшим другом… Впрочем, «лучший друг» платит ей тем же.
Абигайль. Почему же королева не порвет с нею? Почему она не сбросит с себя это невыносимое иго?
Болингброк. Это очень трудно объяснить вам, дитя мое… В нашей стране… в Англии… Мешем расскажет вам об этом подробно… властвует не королева, а парламентское большинство. А за партией вигов, вождем которой является Мальборо, стоит не только армия, но и парламент… У них большинство! И королева Анна, чье царствование так прославляют, вынуждена терпеть министерство, которое ей не нравится, фаворитку, которая ее тиранит, и друзей, которые ее не любят… Более того, самые сердечные интересы, самые заветные желания королевы заставляют ее почти ухаживать за высокомерной герцогиней. Потому что брат королевы, последний из Стюартов, находится в изгнании[58] и может вернуться в Англию только на основании парламентского билля[59]. А для того чтобы билль прошел, нужна поддержка большинства опять же партии Мальборо. Герцогиня обещала королеве вернуть брата; поэтому все склоняются перед ее влиянием. Первая статс-дама королевы, она приказывает, распоряжается, назначает на все дворцовые должности, и выбор, сделанный без ее согласия, возбудит подозрение герцогини, вызовет ее ревность и, быть может, отказ. Вот почему, друзья мои, мне кажется, что королева поступила несколько смело и назначение Абигайль еще весьма сомнительно.
Абигайль. О, если так… если все зависит только от герцогини, то успокойтесь… у меня есть некоторая надежда.
Мешем. Какая?
Абигайль. Я с ней немного в родстве.
Болингброк. Вы, Абигайль?
Абигайль. Да… благодаря неравному браку… Один ее кузен, Черчилль, поссорился со своей аристократической семьей, женившись на моей матери.
Мешем. Возможно ли? Вы – родственница герцогини!..
Абигайль. О, очень отдаленная родственница… Я никогда у нее не была, потому что в свое время она отказалась принять и признать мою мать… Но меня… бедную девушку!.. Ведь я попрошу ее только о том, чтобы она мне не вредила, чтобы она не противилась доброй воле королевы.
Болингброк. Это еще не основание… вы ее не знаете… Однако теперь я, кажется, смогу помочь вам. И я это сделаю… даже с риском навлечь на себя ненависть герцогини.
Абигайль. Как вы добры!
Мешем. Как отблагодарить вас?
Болингброк. Своей дружбой!
Абигайль. Это так мало…
Болингброк. Это много… Особенно для меня, государственного человека… который не верит в дружбу…
Абигайль
Болингброк. Более страшный, чем вы думаете. Благодарение небу… день будет жаркий… Нам надо одержать две победы. Место для Абигайль… и еще одну победу… ее я принимаю особенно близко к сердцу… речь идет о письме, которое мне необходимо вручить сегодня утром королеве… во что бы то ни стало!.. Я жду лишь случая, ищу средства… Вот если бы Абигайль получила назначение, если бы она была принята в число придворных дам, мои послания доходили бы до ее величества вопреки герцогине.
Мешем
Болингброк. Возможно ли?
Мешем. Каждое утро в десять часов… а уже скоро десять… я приношу ее величеству к завтраку
Болингброк. Чудесно!.. Какое счастье, что королева читает «Элегантный мир»… Впрочем, это единственная газета, которую ей позволяют читать.
Абигайль. Что вы делаете?
Болингброк. Вкладываю сюда же номер газеты «Экзаминейтер». Ее величество узнает, как честят герцога и герцогиню Мальборо… О, разумеется, она и двор будут возмущены… Но все-таки это доставит ей несколько радостных минут, а их так мало у нашей королевы! Десять часов!.. Пора, Мешем, пора!
Мешем
Болингброк. Вот видите: договор о тройственном союзе начинает давать результаты; на этот раз нам покровительствует и помогает Мешем.
Абигайль. Он… быть может… Но я в этом союзе такая маленькая величина.
Болингброк. Никогда не надо пренебрегать маленькими величинами, потому что через них мы приходим к большим. Вы полагаете, вероятно, как, впрочем, и большинство людей, что политические катастрофы, революции, падения империй вызываются серьезными, глубокими и важными причинами… Ошибка! Герои, великие люди покоряют государства и руководят ими; но сами они, эти великие люди, находятся во власти своих страстей, своих прихотей, своего тщеславия, то есть самых мелких и самых жалких человеческих чувств. Известно ли вам, что из-за одного окна в замке Трианон[60], которое не нравилось Людовику Четырнадцатому и нравилось Лувуа[61], вспыхнула война, и в ее пламени доныне корчится Европа. Французское государство обязано постигшими его бедствиями оскорбленному тщеславию фаворита и, может быть, будет обязано своим спасением еще более мелкой причине. Да зачем ходить так далеко: знаете ли вы, как лично я, Генри Сент-Джон, которого до двадцати шести лет все считали пустым фатом, вертопрахом и лентяем, стал государственным человеком, членом парламента и министром?
Абигайль. Право, не знаю.
Болингброк. Так вот, друг мой, я стал министром потому, что умел хорошо танцевать сарабанду[62], и перестал им быть потому, что схватил насморк.
Абигайль. Неужели?!.
Болингброк
Абигайль. Что же вам остается?
Болингброк. Надеяться и ждать.
Абигайль. Какой-нибудь великой революции?
Болингброк. Нет… случая… каприза судьбы… песчинки, которая перевернет колесницу победителя.
Абигайль. А вы можете создать эту песчинку?
Болингброк. Нет, но если я найду ее, то подброшу под колесо… Талант вовсе не в том, чтобы соперничать с провидением и выдумывать события, а в том, чтобы уметь ими пользоваться. Чем ничтожнее они, тем, на мой взгляд, они важнее. Великие следствия малых причин!.. Вот моя система!.. Я верю в нее и скоро дам вам доказательства ее правильности.
Абигайль
Болингброк. Нет… и это, пожалуй, еще лучше, – победоносная и гордая герцогиня.
Абигайль
Болингброк
Абигайль. Но я видела ее уже… в магазине.
Герцогиня
Болингброк. Он самый, герцогиня! Я только что говорил о вас.
Герцогиня. Вы часто оказываете мне эту честь, и ваши постоянные выпады…
Болингброк. У меня нет другой возможности напомнить вам о моем существовании…
Герцогиня
Болингброк. Соблаговолили прочитать?..
Герцогиня. У королевы… я прямо от нее.
Болингброк
Герцогиня. Да, сэр… Офицер дворцовой гвардии только что принес газету «Элегантный мир».
Болингброк. Я не имею никакого отношения к этой газете.
Герцогиня
Болингброк. Адресованное королеве.
Герцогиня. Потому-то я и прочла его.
Болингброк
Герцогиня. Это входит в мои обязанности. Вся корреспонденция ее величества должна проходить прежде всего через руки ее первой статс-дамы. Теперь вы предупреждены, сэр. Если вы захотите когда-нибудь довести до моего сведения эпиграмму или острое словцо, пущенное по моему адресу, вам достаточно будет адресовать их королеве. Это единственный способ заставить меня прочесть их.
Болингброк. Запомню, миледи. Но, надеюсь, ее величество ознакомилось с предложениями маркиза? Я только этого и добивался.
Герцогиня. Ошибаетесь… с ними ознакомилась я… этого достаточно… огонь воздал им должное.
Болингброк. Как, миледи!..
Герцогиня
Абигайль
Герцогиня
Абигайль. Ее величество соблаговолила рассказать…
Герцогиня. Предоставив мне решить… И так как назначение зависит только от меня… я рассмотрю… я подумаю, положитесь на мое беспристрастие и справедливость.
Болингброк
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня
Болингброк. Судя по ласковому приему, который вы оказали ей, я думал, что вы раньше догадались об этом.
Герцогиня. Я охотно назначила бы ее, но при дворе могут служить лишь люди знатного происхождения.
Болингброк. Она как раз блещет своим происхождением…
Герцогиня. Это надо будет проверить… Столько людей называют себя дворянами, не имея на это никакого права.
Болингброк. Именно из страха ошибиться леди боится признаться вам, что ее зовут Абигайль Черчилль.
Герцогиня
Болингброк. О, без сомнения, только дальняя родственница… Но все-таки кузина первой статс-дамы королевы, герцогини Мальборо, суровое беспристрастие которой заставляет ее колебаться и спрашивать себя, принадлежит ли ее кузина к достаточно хорошему роду, чтобы приблизить ее к ее величеству. Вы сами понимаете, миледи, что рассказ об этой истории может вернуть популярность у читателей такому устаревшему и вышедшему из моды писателю, как я, а газета «Экзаминейтер» найдет в нем богатую пищу для веселых статеек об одной богатой герцогине – родственнице простой продавщицы… Но успокойтесь, миледи. Ваша дружба слишком нужна вашей юной родственнице, чтобы я лишал ее вашей поддержки. Даю вам честное слово навсегда забыть этот анекдот… несмотря на всю его остроту… при условии, что Абигайль сегодня же будет допущена ко двору ее величества… Я жду вашего ответа.
Герцогиня
Абигайль. Что вы на это скажете?
Болингброк
Абигайль. Нет, нет, я отказываюсь от всего, коли на карту поставлена ваша свобода!
Болингброк
Абигайль
Мешем
Абигайль. Что случилось?..
Мешем. Я погиб!
Абигайль. И ОН тоже!
Мешем. В Сент-Джемском парке, на повороте уединенной аллеи, я внезапно очутился лицом к лицу с ним.
Абигайль. С кем?
Мешем. С моим злым гением, с моей судьбой… вы знаете… щелкун. С первого же взгляда мы узнали друг друга, он смотрел на меня и смеялся…
Абигайль. Он убит?
Мешем. О нет… нет… не думаю… он зашатался. Я увидел, что сбегается народ, и, вспомнив о суровом законе против дуэлей…
Абигайль. Смертная казнь!
Мешем. Могут и казнить… в зависимости от особы пострадавшего…
Абигайль. Все равно, надо бежать из Лондона.
Мешем. Да, завтра.
Абигайль. Нет, сегодня вечером.
Мешем. Но вы… но сэр Сент-Джон?
Абигайль. Он будет арестован за долги, а я не получу своего места… Но все равно… сначала надо подумать о вас. И прежде всего вам надо бежать!
Мешем. Да. Но прежде чем бежать, я хотел сказать вам, что никогда не буду любить никого, кроме вас… я хотел увидеть вас… поцеловать…
Абигайль
Мешем
Абигайль
Королева. Как ты сказал, Томпсон: члены палаты общин?
Томпсон. Да, государыня… они просили аудиенции у вашего величества.
Королева
Томпсон. Да, государыня, то, что я всегда говорю.
Королева. …что я не принимаю…
Томпсон. До двух часов. Тогда они вручили мне эту записку, прибавив, что они явятся в два часа выразить вашему величеству свои чувства и изложить свои ходатайства.
Королева. К этому времени здесь будет герцогиня… это касается ее… Хорошо еще, что она избавляет меня от этих забот… у меня столько других!
Томпсон. Их было четверо, я знаю только двух из них. Я видел их здесь, когда они были министрами и, в свою очередь, заставляли ожидать других.
Королева
Томпсон. Сэр Харлей и сэр Сент-Джон.
Королева. О!.. И они уехали?
Томпсон. Да, государыня.
Королева. Какая неприятность!.. Обидно, что я не приняла их… особенно сэра Сент-Джона. Все шло лучше, когда он был у власти… Мое утреннее время не было таким длинным… я так не скучала. И как раз сегодня, когда нет герцогини, я могла бы поболтать с ним. Такой хороший случай, лучше и не придумаешь. И не принять его! Нехорошо получилось.
Томпсон. Герцогиня мне столько раз повторяла: когда бы ни явился сэр Сент-Джон…
Королева. Герцогиня?.. Ну, тогда другое дело… Сэр Сент-Джон просил передать что-нибудь?
Томпсон. Записку, которую я имел честь вручить вашему величеству. Он написал ее в приемной.
Королева
Томпсон, отправляйтесь немедленно в Сити в магазин ювелира Томвуда… Найдите там мисс Абигайль Черчилль и передайте ей, чтобы она немедленно явилась во дворец. Я хочу этого, я приказываю, я – королева! Ступайте!
Томпсон. Слушаюсь, государыня.
Королева. Посмотрим, осмелится ли кто-нибудь противопоставить свою волю моей! Особенно герцогиня. Ее дружба и постоянные советы начинают утомлять меня… Боже мой! Она!
Герцогиня
Королева
Герцогиня. Что-нибудь огорчило ее величество?
Королева
Герцогиня. Быть может, мое отсутствие?
Королева
Герцогиня. Ваше величество не знает, что случилось?
Королева. Нет.
Герцогиня. Очень серьезное… очень неприятное дело…
Королева. Боже мой!
Герцогиня. Оно уже вызвало в городе известное возбуждение, и меня не удивит, если слух о нем…
Королева. Но это ужасно… никакого покоя!.. А у нас сегодня была намечена прогулка по Темзе с придворными дамами…
Герцогиня. Успокойтесь, ваше величество: мы начеку!.. Мы вызвали в Виндзор полк драгун; по первому сигналу он двинется на Лондон. Я только что сговорилась с начальником, они все преданы моему мужу и вашему величеству.
Королева. Ах, вот почему вы отправились в Виндзор!
Герцогиня. Да, государыня… а вы еще обвиняли меня…
Королева. Я?! О герцогиня!..
Герцогиня
Королева. Не сердитесь на меня, герцогиня, у меня сегодня нервы… плохое настроение…
Герцогиня. Я догадываюсь о причине… Ваше величество получили неприятное письмо!
Королева. Нет.
Герцогиня. Которое вы хотите скрыть из боязни огорчить или растревожить меня… я знаю вашу доброту!..
Королева. Вы ошибаетесь.
Герцогиня. Я все видела. Когда я вошла, вы с такой поспешностью и с таким волнением спрятали записку… нетрудно догадаться, что она касается меня…
Королева. Нет, герцогиня… клянусь вам… речь идет исключительно об одной молодой девушке…
Герцогиня
Королева
Герцогиня
Королева. Не важно… я обещала не называть его и не показывать его письма.
Герцогиня. Нетрудно догадаться… Сэр Сент-Джон?
Королева
Герцогиня
Королева. Ну, что ж! Это правда… он.
Герцогиня
Королева
Герцогиня. …что ваше величество боится показать его мне…
Королева
Герцогиня
Королева. Разве вы не противились назначению Абигайль?
Герцогиня. И буду противиться, пока хватит моего влияния.
Королева. Разве неверно, что она ваша кузина?
Герцогиня. Да, государыня… не отрицаю и заявляю об этом во всеуслышание. Но именно потому я не хочу назначить ее состоять при вашей особе. Меня давно обвиняют, что я злоупотребляю положением первой статс-дамы королевы, раздаю должности моим друзьям, моим родственникам, моим креатурам, что я окружаю ваше величество только членами нашего семейства или преданными мне людьми… Назначить Абигайль значит дать новую пищу клеветникам… Ваше величество слишком справедливы и слишком великодушны, чтобы не понять меня.
Королева
Герцогиня. Не беспокойтесь о ее судьбе… я создам ей блестящее и почетное положение… где-нибудь вдали от вас, вдали от Лондона… Ведь она – моя кузина… моя родственница.
Королева. Очень хорошо.
Герцогиня. О, я это сделаю… ради одного только интереса, который ваше величество благоволит проявлять к ней!.. Я так счастлива, когда могу угадать или предупредить желания вашего величества… Вот, например, недавно ваше величество обратили мое внимание на одного молодого человека… прапорщика гвардейского полка…
Королева. Я? Кто это?
Герцогиня. Мешем… Ваше величество отзывались о нем так похвально.
Королева
Герцогиня. Я воспользовалась случаем, чтобы произвести его в офицеры гвардии. Это был замечательный случай. Даже маршал, мой муж, подписавший назначение, ничего не заподозрил. И сегодня утром молодой капитан явится благодарить ваше величество.
Королева
Герцогиня. Я внесла его в список аудиенций.
Королева. Хорошо, я приму его… Но если газеты оппозиции начнут кричать о несправедливости, о фаворитизме…
Герцогиня. Теперь эта должность уже не числится по дворцовому ведомству… ведь подписал назначение маршал… Пусть он и отвечает.
Королева
Герцогиня. Видите, когда это возможно, я предупреждаю желания вашего величества.
Королева
Герцогиня
Королева
Герцогиня. А у королей ведь мало настоящих друзей… друзей, которые не боятся рассердить их… противоречить им… задеть их… Что делать! Я не умею ни льстить, ни обманывать… я умею только любить.
Королева. Да, вы правы, герцогиня, дружба – прекрасная вещь.
Герцогиня. Не правда ли? Какое значение имеет характер? Сердце – это все!..
Ваше величество обещает мне не вспоминать больше об этом деле?.. Я чуть было не потеряла из-за него милость вашего величества, чуть не стала несчастнейшей женщиной.
Королева. И я тоже.
Герцогиня. Одно воспоминание о нем причиняет мне боль… Пусть же оно будет навеки забыто.
Королева. Обещаю вам.
Герцогиня. Значит, согласны? И обещаете мне больше никогда не встречаться с этой крошкой Абигайль?
Королева. Разумеется.
Томпсон. Мисс Абигайль Черчилль!
Герцогиня
Королева
Абигайль. Ваше величество повелели мне явиться…
Королева. Ну уж, повелела! Я сказала, что я хотела бы… я сказала… если эта молодая особа…
Герцогиня. Ну, конечно… Ведь ваше величество хотели объявить мисс Абигайль, что ее просьба не может быть удовлетворена…
Абигайль. Просьба?! Я никогда бы не посмела… ее величество по своей собственной воле… по своей доброте… соблаговолили предложить мне…
Королева. Верно… но более веские причины… политические соображения…
Абигайль
Королева. …заставляют меня, к моему сожалению, отказаться от мечты, которую я была бы счастлива осуществить… Теперь уже не я, а герцогиня, ваша родственница, позаботится о вашей судьбе… Она обещала найти вам хорошее место… вдали от Лондона…
Абигайль
Герцогиня. Я займусь этим сегодня же.
Королева
Абигайль
Абигайль. Как мне жаль ее! Сэр Сент-Джон прав. Он хорошо их знает… Королева – не она, а та, другая… Но попасть под покровительство герцогини, под ее тиранию… лучше умереть!.. Я откажусь… А между тем теперь, более чем когда-либо, нам нужны друзья и покровители. Артур уехал еще вчера, сэра Сент-Джона все не видать… Я не знаю, что стало с Артуром… и мне приходится совсем одной изнывать от страха…
Болингброк. А почему? Я ни от чего не отказываюсь, черт возьми!
Абигайль. Это вы, сэр Генри! Слушайте, слушайте, я так несчастна, все против меня…
Болингброк
Абигайль. Случилось то, что счастье, которое вы нам всем обещали…
Болингброк. Оно сдержало слово… оно явилось точно в назначенный час.
Абигайль
Болингброк. Разве я вам не говорил о лорде Ричарде Болингброке, моем кузене?
Абигайль. Нет, конечно.
Болингброк. Самый безжалостный из моих кредиторов, воплощение жадности и ничтожества. Это он продал мои векселя герцогине Мальборо, хотя он, как и я, примыкал к оппозиции.
Абигайль. Никогда не поверю, что он был членом вашей семьи.
Болингброк. Он был ее главой. Ему принадлежали все поместья, все огромное состояние Болингброков.
Абигайль. Ну, и что же… этот кузен…
Болингброк
Абигайль. Вы? Сэр Сент-Джон?
Болингброк. Я! Ныне лорд Генри Сент-Джон, виконт Болингброк, единственный отпрыск знатной семьи и обладатель огромного наследства, о вводе во владение которым я пришел просить королеву…
Абигайль. Но что произошло?
Болингброк
Абигайль. А они зачем?
Болингброк
Болингброк
Абигайль
Болингброк. …был убит на дуэли… если только можно назвать дуэлью бой без свидетелей, после которого его противник… спасся бегством… конечно, не без чьей-то помощи… от карающей руки закона…
Герцогиня. Позвольте…
Болингброк. И как не предположить, что те же люди, которые помогли ему бежать, вооружили его руку?.. Как не заподозрить министерство…
Герцогиня
Болингброк. Да, миледи.
Герцогиня. Так вот вам истина, подтвержденная достоверными донесениями, которые я получила сегодня утром.
Абигайль
Герцогиня. К сожалению, это правда, вчера в одной из аллей Сент-Джемского парка лорд Ричард дрался на дуэли.
Болингброк. С кем?
Герцогиня. С дворянином, имени и адреса которого он не знал…
Болингброк. Я спрашиваю у вашего величества: можно ли этому поверить?..
Герцогиня. Но это так… это были последние слова лорда Ричарда. Их слышали немногие служители дворца, прибежавшие сюда. Вы можете их увидеть и допросить.
Болингброк. Не сомневаюсь в их ответах. Тому порукой занимаемые ими доходные места… Но допустим, что настоящий виновник, как утверждает герцогиня, бежал, прежде чем его успели увидеть… Замечу мимоходом, что это предполагает отличное знание всего расположения дворца и его закоулков. Но чем объяснить, что до сих пор не приняты меры для его поимки?
Абигайль
Болингброк. Чем объяснить, что мы вынуждены подстегивать усердие, обычно столь рьяное, миледи, первой статс-дамы королевы, в руках которой, в силу ее должности, сосредоточено все дело управления и охраны королевского дворца? Почему не отданы самые строгие предписания?
Герцогиня. Они отданы.
Абигайль
Герцогиня. Ее величество только что предписали принять самые строгие меры вот в этом эдикте…
Королева. Выполнение которого мы поручаем герцогине
Герцогиня. Теперь, надеюсь, вы не станете утверждать, что мы покровительствуем виновному и хотим избавить его от вашей мести?
Королева. Вы удовлетворены, милорд и джентльмены?
Болингброк. Как всегда, когда мы имеем счастье лицезреть ваше величество и быть услышанными вами.
Болингброк. Превосходно… но если они думают, что все кончено, – они ошибаются: с помощью этого указа я арестую, если понадобится, всю Англию…
Абигайль. Вы погубили нас.
Болингброк. Я?!
Абигайль. Виновник, против которого вы возбудили ненависть двора и народа… которого вы должны найти… арестовать… осудить…
Болингброк. Кто он?
Абигайль. Кто?!. Артур!
Болингброк. Как… эта дуэль?.. этот поединок?..
Абигайль. С лордом Ричардом Болингброком, вашим кузеном, которого он не знал, но который давно уже оскорбил его.
Болингброк
Абигайль. …предписывающего вам арестовать Артура!
Болингброк
Абигайль. Боже мой, что делать?
Болингброк
Абигайль. Какой вы милый и добрый! Теперь все чудесно складывается. Артур покинул Лондон вчера вечером; следовательно, теперь он должен быть далеко…
Болингброк
Мешем
Абигайль. Однако вчера вы простились со мной!
Мешем. Я не успел еще выехать из Лондона, как услышал за собой погоню… За мной мчался какой-то офицер. У него был хороший конь, и он скоро настиг бы меня… Одно мгновение я думал защищаться, но я ведь только что уже ранил одного человека… и убивать другого, который не сделал мне ничего дурного… Вам понятны мои чувства? Я остановился и сказал ему
Абигайль. И что же?
Мешем. Ничего не понимаю! Это был приказ о производстве меня в капитаны королевской гвардии.
Болингброк. Возможно ли!
Абигайль. Такая награда!
Мешем. После того, что я натворил!.. «Завтра утром, – продолжает мой молодой офицер, – вы отправитесь благодарить королеву. Но сегодня у нас полковой обед… будут все товарищи по полку; я берусь представить вас… Едем!.. Я вас похищаю». Что было делать? Я не мог бежать от него… это значило бы возбудить подозрение, выдать себя… признать себя преступником…
Абигайль. И вы последовали за ним?..
Мешем. На этот обед, который продолжался почти всю ночь.
Абигайль. Несчастный!
Мешем. Почему?
Болингброк. У нас нет времени давать вам объяснения; знайте только, что человек, который преследовал вас своими насмешками и оскорблениями, был Ричард Болингброк, мой кузен!
Мешем. Что вы говорите!
Болингброк. Первый удар вашей шпаги принес мне шестьдесят тысяч фунтов дохода; и я хотел бы, чтобы второй удар принес столько же вам. Но в ожидании этого на меня возложили обязанность арестовать вас.
Мешем
Болингброк. Но я не могу предложить вам ни офицерского чина… ни полкового обеда…
Абигайль. К счастью… потому, что тогда он последовал бы за вами.
Болингброк. Все, что я требую от вас, – это не выдавать себя… Я буду искать вас очень вяло; и если найду, то не по моей, а по вашей вине.
Абигайль. До сих пор… благодарение небу!.. еще нет никаких подозрений, никаких улик.
Болингброк. Не подавайте повода к их возникновению, ведите себя тихо, сидите дома, не показывайтесь.
Мешем. Сегодня утром я должен быть у королевы.
Болингброк. Это плохо!
Мешем. Это не все… вот письмо, которое предписывает мне совсем другое поведение.
Абигайль. Письмо? От кого?
Мешем. От моего неизвестного покровителя. Того самого, которому я, вероятно, обязан моим новым повышением. Мне только что доставили на дом эту записку вместе с этой шкатулкой.
Томпсон
Мешем. Королева ждет меня…
Абигайль. Что бы все это могло значить?
Болингброк. Прочитаем письмо.
Абигайль
Болингброк. Не жениться.
Абигайль. Платить за покровительство такую цену!.. это ужасно!
Болингброк. Возможно, даже ужаснее, чем вы думаете.
Абигайль. Почему?
Болингброк
Абигайль. Друг его отца… какой-нибудь лорд?
Болингброк
Абигайль. Что вы говорите! Он, Артур… такой скромный и верный юноша!
Болингброк. Он тут ни при чем! Ведь он не напрашивался на покровительство некоего инкогнито.
Абигайль. Нет, это невозможно. Может быть, эта приписка что-нибудь объяснит нам?
Болингброк
Абигайль
Болингброк
Абигайль
Болингброк. Кому? Говорите.
Абигайль. Не могу… не смею… одной очень знатной даме… Если она любит Артура, я погибла!
Болингброк. А что вам до этого? Ведь он не любит ее, он даже не подозревает, кто этот покровитель.
Абигайль. Узнает… я ему все скажу…
Болингброк
Абигайль. Почему?
Болингброк. Бедное дитя… Вы не знаете мужчин! У самого скромного из них, даже если он меньше всего фат, столько тщеславия. Это так лестно, когда тебя любит знатная дама!.. И если она действительно так опасна…
Абигайль. Больше, чем вы думаете.
Болингброк. Но все-таки кто же она?
Абигайль
Болингброк
Абигайль. Но она велела мне ждать ее…
Болингброк. Ну и что же? Она встретится со мной.
Герцогиня. Вы, милорд?!. Я искала эту юную девицу.
Болингброк. Осмелюсь испросить у вашей светлости небольшую аудиенцию.
Герцогиня. Говорите… Вы добыли улику, напали на след виновного, которого нам обоим поручено сыскать?
Болингброк. Пока нет… А вы, миледи?
Герцогиня. Тоже!
Болингброк
Герцогиня. Что же вам тогда угодно?
Болингброк. Прежде всего расплатиться с вами; чувство благодарности обязывает меня к этому. Первой моей мыслью, когда я случайно разбогател, было внести вашему банкиру тридцать тысяч фунтов, чтобы возместить израсходованные вами шесть… тысяч. Кажется, такую сумму вы столь доверчиво внесли за мои долговые обязательства?
Герцогиня. Милорд!
Болингброк. Это было слишком много, я бы не рискнул дать столько. Случилось, однако, так, что вы заработали на этом деле триста процентов… Я восхищен: дело оказалось далеко не столь отчаянным, как вы изволили мне сказать.
Герцогиня
Болингброк. О нет, миледи! Вы сами учили меня: чтобы преуспевать, государственный человек прежде всего должен держать в порядке свои дела, ибо порядок приводит к богатству, а богатство влечет за собой свободу и власть… благодаря богатству не надо продавать себя; наоборот, можно покупать других. Этот урок стоит миллион. Я его не пожалел и отныне буду извлекать пользу из ваших уроков.
Герцогиня. Понимаю: не опасаясь больше за свою свободу, вы объявите мне еще более жестокую войну?
Болингброк. Напротив, я хочу предложить вам мир.
Герцогиня. Мир между нами?.. Трудная задача!
Болингброк. В таком случае перемирие… перемирие на двадцать четыре часа…
Герцогиня. К чему? Вы можете, когда вам угодно, начать те разоблачения, которыми вы мне угрожали; я сама рассказала королеве и всему двору, что Абигайль моя родственница. Мои благодеяния опередили вашу клевету; я сейчас объявлю этой девушке, что выхлопотала ей должность за тридцать лье от Лондона в одном королевском замке. Многие знатные семьи королевства мечтают о такой милости.
Болингброк. Это очень великодушно, но я сомневаюсь, чтобы она приняла.
Герцогиня. Почему? позвольте узнать.
Болингброк. Она желает оставаться в Лондоне.
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня
Болингброк. А если бы и так?
Герцогиня
Болингброк. А почему?
Герцогиня
Болингброк. Я смотрю на это иначе… Я знаю многих чрезвычайно способных политических деятелей, которые сражаются одновременно и на фронте любви, и на фронте политики… которые отдыхают от серьезных забот среди сладких утех и покидают сложный лабиринт дипломатии, чтобы отдаться занимательным и таинственным любовным приключениям. Я знаю, между прочим, одну знатную даму… вы ее тоже знаете. Очарованная юностью и невинностью одного провинциального дворянина, она сочла для себя забавным и интересным
Интересно, не правда ли, миледи?.. Представьте, это еще не все! Недавно она заставила своего мужа, знаменитого генерала, произвести молодого человека в офицеры гвардии и не далее как сегодня утром тайно известила его о новом чине, послав ему знаки его нового звания… бриллиантовые наконечники к аксельбантам. Говорят, они великолепны…
Герцогиня
Болингброк. Вот они… вместе с письмом, которое их сопровождало.
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня. О, если бы это была правда!..
Болингброк. Нам с вами не нужны ни уверения, ни простые обещания. Только дела!.. Абигайль сегодня же будет допущена вами ко двору королевы, и все это будет возвращено!
Герцогиня. Сейчас же?
Болингброк. Нет… после того, как она приступит к исполнению своих обязанностей… От вас зависит, чтобы это случилось завтра… а то и сегодня вечером…
Герцогиня. Вот как! Вы не доверяете мне и моему слову?
Болингброк. Разве я не прав?
Герцогиня. Вас ослепляет ненависть.
Болингброк
Герцогиня. Вы думаете?
Болингброк. Это – сама истина! Вообще, когда я открываю свою душу, я – воплощенная искренность!
Герцогиня. Дайте же мне одно, только одно доказательство вашей искренности, и вы получите мое согласие.
Болингброк. Какое?
Герцогиня. Как вы все это открыли?
Болингброк. Не могу этого сделать без того, чтобы не выдать одну особу…
Герцогиня. Догадываюсь… вы теперь богаты и, как сами только что сказали, покупаете людей… Правда? Старый Вильям? мой доверенный?
Болингброк
Герцогиня. Единственный из моих слуг, которому я доверяла!
Болингброк. Ни слова, герцогиня! Особенно ему.
Герцогиня. Никому!
Болингброк. Я жду сегодня вечером назначения Абигайль.
Герцогиня. А я – письмо.
Болингброк. Обещаю… перемирие искреннее и честное… на сегодня!..
Герцогиня. Хорошо.
Абигайль. Я не могу прийти в себя от счастья! Вот уже два дня, как я не покидаю ваше величество, а все еще не могу привыкнуть к мысли, что мне, бедной девушке, дана возможность посвятить вам свою жизнь.
Королева. Это было нелегко. После моего холодного приема ты решила, вероятно, что все потеряно… Но видишь ли, моя девочка, меня плохо знают… я кажусь нерешительной… иногда даже на время уступаю, но никогда не теряю из виду своих целей и при первом же удобном случае показываю свой характер… Так случилось и на этот раз.
Абигайль. Вы говорили с герцогиней, как королева!
Королева
Абигайль. Как вы добры!
Королева
Абигайль
Королева. До смерти!
Абигайль. Не всегда! Иногда я грущу!
Королева. Бывает печаль, которая мне нравится… Вчера, например, мы разговаривали о моем бедном брате. Они его изгнали, и я, королева, не могу его увидеть и обнять без специального билля парламента, которого я, быть может, так и не добьюсь.
Абигайль. Это ужасно!
Королева. Не правда ли? Когда я рассказывала тебе об этом, ты плакала, ты сумела меня понять. С этого момента я полюбила тебя, как близкого друга…
Абигайль. Ах, недаром вас называют доброй королевой Анной!
Королева. Да, я добра, они это знают и злоупотребляют этим… Они мучают меня, осаждают всякими делами и просьбами; им нужны должности, они все хотят их!.. и всем нужна одна и та же должность… самая лучшая!
Абигайль. Ну что же! Отдайте им все почести и власть, а мне все ваши печали.
Королева
Абигайль. А зачем вам оставаться одинокой, без семьи? Ведь вы молоды и свободны.
Королева. Молчи, молчи! Они все твердят мне это. Послушать их, так я не могу выбрать себе мужа, я должна руководствоваться только государственными соображениями, вступить в брак по выбору парламента и нации. Нет… нет… я предпочитаю свободу… лучше одиночество, чем рабство!
Абигайль. Понимаю… Принцессы не могут выбирать себе мужей. Пусть так!.. Но любить?..
Королева. Даже любить.
Абигайль. Как! Даже в мыслях, даже в мечте им не разрешается думать о ком-либо?
Королева
Абигайль. И вы не смеете ослушаться? У вас не хватает на это мужества, у вас, у королевы?
Королева. Кто знает, может быть, я более смела, чем ты думаешь!
Абигайль
Королева. Я пошутила!.. Все это, как ты сказала, таинственная даль… фантастические проекты… игра воображения… Это сон наяву, осуществления которого не желаешь, даже если бы оно было возможно. Одним словом, это роман, который я сочиняю для себя одной и который никогда не будет прочитан.
Абигайль. А почему бы и нет?.. Мы могли бы прочитать его вместе… шепотом… чтобы я услышала только имя героя.
Королева
Абигайль. Я уверена, что это какой-нибудь прекрасный вельможа.
Королева. Быть может! Пока же я могу сказать только, что в течение двух или трех месяцев я обратилась к нему не больше одного раза, а он – ни разу. Еще бы! Ведь я королева!
Абигайль. Да, верно! Как скучно быть королевой! Но вы обещали не быть ею со мной… и в свободные минуты, когда мы одни, мы могли бы говорить о незнакомце, не боясь парламента!..
Королева. Ты права… здесь мы в безопасности… То чудесное, за что я люблю тебя, Абигайль, в том и заключается, что ты не похожа на всех них. Они говорят со мной только о государственных делах… Ты же – никогда!..
Абигайль. Ах, боже мой!
Королева. Что с тобой?
Абигайль. Я как раз должна передать вам одну просьбу, очень важную просьбу…
Королева. Чью же?
Абигайль. Лорда Болингброка… Ах, как это плохо – забыть о его интересах! Он доверил их нам – мне и мистеру Мешему.
Королева
Абигайль. Да, офицеру, который сегодня несет караул во дворце. Представьте себе, государыня, что некогда Болингброк, путешествуя по Франции, встретил там одного достойного дворянина… друга… который однажды помог ему… и он хотел бы, в свою очередь, получить для этого друга…
Королева. Должность?.. звание?..
Абигайль. Нет, аудиенцию у вашего величества или, по крайней мере, приглашение сегодня вечером ко двору.
Королева. Приглашения рассылаются моей первой статс-дамой, герцогиней. Я внесу его имя в список.
Абигайль. Маркиз де Торси…
Королева
Абигайль. Почему?
Королева
Абигайль. Что ж тут такого?
Королева. Она еще спрашивает! Возникнут подозрения… Начнутся сцены ревности, требования… все эти утомительнейшие проявления дружбы… Ну а если бы я приняла маркиза!..
Абигайль. Но лорд Болингброк рассчитывает на это, он придает этому приему огромное значение… Он говорит, что все будет потеряно, если вы откажетесь принять его.
Королева. Правда?
Абигайль. Вы!.. королева!.. повелительница!.. вы ведь этого хотите… не так ли?
Королева
Абигайль
Королева. Но… дело в том… Молчание!
Герцогиня
Королева. Продолжайте…
Герцогиня
Абигайль
Королева
Герцогиня
Королева. Разумеется…
Герцогиня. Пребывание в Лондоне маркиза де Торси произвело плохое впечатление, и я хорошо сделала, заявив от вашего имени… как это было условлено между нами… что вы его не примете и он сегодня же получит свои паспорта…
Абигайль
Герцогиня. Что с вами?!
Абигайль
Королева
Герцогиня. Выслушать?.. принять его?.. чтобы большинство, еще очень неопределенное и неверное, обернулось против нас и примкнуло к сэру Болингброку?..
Королева. Вы думаете?..
Герцогиня. Уж во сто раз лучше сразу взять обратно билль о возвращении вашего брата и не представлять его парламенту. Если ваше величество желает принять на себя все последствия и поставить себя под удары всеобщей смуты, которая последует за этим…
Королева
Герцогиня. Отлично!.. Пойду напишу маршалу о здешних делах и приготовлю письмо маркизу де Торси… Я представлю его на утверждение и подпись вашему величеству…
Королева. Хорошо…
Герцогиня. В три часа… когда я приду за вашим величеством, чтобы отправиться в часовню…
Королева. Отлично… Благодарю вас…
Герцогиня
Абигайль
Королева
Абигайль. Боже!.. Что вам надо здесь?
Мешем
Абигайль. Сэра Болингброка?
Королева
А, дежурный офицер. Это вы, капитан?
Мешем. Да, государыня.
Королева. Что вам надо?
Мешем. Милости вашего величества…
Королева. Наконец-то! Вы!.. человек, который никогда не обращался ко мне, ни о чем не просил…
Мешем. Да, государыня, я не смел, но сегодня…
Королева. Что же придает вам смелости сегодня?
Мешем. Затруднительное положение, в котором я нахожусь… Если ваше величество соблаговолит уделить мне несколько минут для аудиенции…
Королева. Сейчас это немного трудновато… важнейшие депеши…
Мешем
Королева. Нет… Прежде всего я обязана думать о благе своих подданных, должна принимать жалобы, выслушивать их просьбы… Ваша просьба касается, конечно, вашего чина?
Мешем. Нет, государыня…
Королева. Вашего повышения?..
Мешем. О нет, государыня, об этом я и не мечтаю.
Королева
Мешем. Простите, ваше величество… но я боюсь… говорить вашему величеству о своих секретных делах… Мне чудится в этом неуважение к королеве.
Королева
Мешем
Королева
Мешем. Дело в том, государыня, что у меня оказался, без моего ведома, очень влиятельный покровитель.
Королева
Мешем. Вас это удивляет?
Королева
Мешем. Этот покровитель… который так и не назвал себя мне… под страхом навлечь его гнев… запрещает мне…
Королева. Ну что… что он запрещает?
Мешем. Жениться… когда бы то ни было!
Королева
Королева. Это ты, Абигайль?.. Я поговорю с тобой позже…
Абигайль. Ах, нет, государыня, мне необходимо поговорить с вами немедленно! Преданный вам друг настойчиво просит меня привести его к вашему величеству.
Королева
Абигайль. Лорд Болингброк.
Королева
Абигайль. Речь идет об очень серьезном, об очень важном вопросе.
Королева
Абигайль. Но вы можете принять его до того, как она вернется.
Королева. Я, кажется, тебе сказала: не желаю больше ни беспокоиться, ни слушать ничего о государственных делах… К тому же теперь это свидание не приведет ни к чему…
Абигайль. Примите его, прошу вас, хотя бы для того, чтобы отказать ему… Я приказала впустить милорда…
Королева. А герцогиня?.. Я жду ее… она встретится с ним! Что вы наделали!
Абигайль. Накажите меня, государыня. Но он уже здесь!
Королева
Абигайль
Мешем
Болингброк. Кто знает? А может быть, талант или случай!.. особенно случай…
Королева
Болингброк. А между тем я пришел говорить с вами о деле, в котором замешаны важнейшие интересы Англии… об отъезде маркиза де Торси…
Королева
Болингброк. Они еще не подписаны, еще не поздно… Если маркиз уедет, вспыхнет самая страшная война, которой не будет конца. Благоволите выслушать меня…
Королева. Все уже решено и согласовано… Я дала слово… и… и не знаю, стоит ли говорить вам об этом… я жду герцогиню, чтобы подписать… Она придет в три часа, и если застанет вас здесь…
Болингброк. Понимаю…
Королева. Последуют новые сцены, новые споры, которые я не в силах больше выносить… Взываю к вам, Болингброк, к вам, преданность которого я знаю… ведь вы мой друг, настоящий друг.
Болингброк. И вы удаляете меня, чтобы принять моего врага! Простите меня, государыня!.. я уступлю место герцогине, но ведь пока еще не пробил час, когда она должна явиться. Уделите же по крайней мере эти несколько минут… моему рвению и моей искренности. Я не хочу утруждать вас, вы можете не отвечать мне, выслушайте только меня!..
Королева. Позвольте, милорд!..
Болингброк
Королева. Да, да, Болингброк… вы хотите мира, и вы, должно быть, правы… Но я ведь только слабая женщина… а для того чтобы прийти к тому, к чему вы меня призываете… необходимо мужество, которого у меня нет… Придется делать выбор между вами и людьми, которые мне тоже преданы…
Болингброк
Королева. Нет, нет… Лучше не знать… Опять придется расстраиваться, сердиться на кого-то, а я больше не могу.
Болингброк
Королева
Болингброк. Нет, государыня…
Королева. Этому я никогда не поверю…
Болингброк. Но это сама истина! Быть может, молодой офицер, который только что был здесь… Артур Мешем… даст вам более точные сведения…
Королева
Болингброк. Что его любит герцогиня…
Королева
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева.…И вследствие своей слабости к Мешему…
Болингброк. У меня имеются некоторые основания так думать…
Королева. Какие?
Болингброк
Королева. Верно!
Болингброк
Королева. Верно!!
Болингброк. И, наконец, она же выхлопотала ему несколько дней назад производство в офицеры королевской гвардии.
Королева. Да-да. Вы правы… прикрываясь моей волей, моим желанием…
Болингброк. …точнее, покровительница…
Королева. …запрещает ему жениться!
Болингброк
Королева. Молчание… она!
Герцогиня
Королева
Герцогиня
Королева
Герцогиня. Я принесла их на подпись вашему величеству…
Королева
Герцогиня
Королева. Да, конечно… Но другие соображения заставляют меня отсрочить это.
Герцогиня
Королева
Болингброк
Королева. Можно помешать истине дойти до меня; но с того момента, как она становится мне известной… когда заходит речь об интересах государства… я не знаю колебаний…
Болингброк. Сказано по-королевски!..
Королева
Герцогиня. Государыня!..
Королева
Герцогиня. Но позвольте…
Королева
Герцогиня. Одно только слово…
Королева. Не могу… Уже время идти в часовню…
Абигайль. Ваше величество так взволнованы!..
Королева
Абигайль
Королева. Да, ты приведешь его ко мне… Это уж твоя задача.
Абигайль
Королева
Абигайль
Болингброк
Абигайль. Она проиграна!..
Болингброк. Она выиграна!..
Герцогиня. Непостижимо!.. Первый раз в своей жизни она обнаружила волю!.. И какую!.. Чему это приписать? Талантам сэра Болингброка или влиянию этой девчонки? Неужели!
Мешем
Герцогиня. Кажется, мистер Мешем, недавно произведенный в капитаны гвардии герцогом Мальборо?
Мешем. Точно так, миледи.
Герцогиня. А какие права имели вы на это производство?
Мешем. Очень мало, если судить по моим заслугам, но не меньше, чем у других, если принять во внимание мое усердие и храбрость.
Герцогиня. Отлично! Мне нравится ваш ответ, и я вижу, что милорд правильно поступил, произведя вас…
Мешем. Мне хотелось бы только, чтобы к этой милости он прибавил еще вторую.
Герцогиня. Вы ее получите; говорите.
Мешем. Я хотел бы, чтобы маршал дал мне возможность оправдать его выбор, призвав меня под знамена…
Герцогиня. Он это сделает. Поверьте моему слову…
Мешем. О миледи, как вы добры! А мне говорили, что вы враг.
Герцогиня. Вот как? Кто же?
Мешем. Люди, которые плохо знают вас и которые отныне будут вам так же преданы, как и я.
Герцогиня. Значит, я могу рассчитывать на вашу преданность?
Мешем. Приказывайте!
Герцогиня
Мешем
Герцогиня. Вы меня слушаете?
Мешем. Да, миледи…
Герцогиня. Речь идет об очень важном поручении, которое дала мне королева. Для выполнения его мой выбор пал на вас. Каждый день вы будете являться ко мне с докладом о предпринятых вами действиях, совещаться со мной и получать мои указания о мерах, которые необходимо принять для розыска виновного.
Мешем. Виновного в чем?
Герцогиня. В тяжком преступлении, не заслуживающем никакого снисхождения, которое было совершено в самом Сент-Джемском дворце. Один из членов оппозиции, сэр Ричард Болингброк… о котором я, впрочем, была не очень высокого мнения…
Мешем
Герцогиня. …был убит!
Мешем
Герцогиня. Вот как! Вы знаете убийцу? Вам придется назвать его. Вы обещали повиноваться мне, а мы поклялись найти убийцу.
Мешем. Не ищите его, миледи; он перед вами.
Герцогиня. Вы, Мешем!
Мешем. Я, миледи.
Герцогиня
Мешем. Верно!
Герцогиня. …и мы не сможем защитить вас…
Мешем
Герцогиня. Вас может спасти только немедленный отъезд в действующую армию… что совпадает с вашим пламенным желанием.
Мешем. О, как я благодарен вам.
Герцогиня
Мешем. Когда?
Герцогиня. Сегодня вечером, после приема у королевы. Старайтесь пройти незамеченным… Иначе ваш отъезд покажется подозрительным.
Мешем. Обещаю вам! Но я не могу прийти в себя от изумления!.. И это вы, кого я так боялся… так страшился… вы… Ах, хотя бы из благодарности я должен открыть вам всю свою душу.
Герцогиня. Вы мне расскажете об этом сегодня вечером… а пока… молчание! Сюда идут.
Абигайль
Герцогиня
Абигайль
Герцогиня. Хорошо… я приду попозже.
Абигайль. Немедленно, миледи: королева вас ждет.
Герцогиня
Абигайль
Мешем. Подумать только, Абигайль! Так говорить с ней!..
Абигайль. А почему бы и нет? Я имею право… А вот кто дал вам право, мистер, защищать ее?
Мешем. Все, что она делает для нас… Вы мне изображали ее такой высокомерной, такой ужасной…
Абигайль. И такой злой… Я это говорила и говорю.
Мешем. Вы ошибаетесь… вы не знаете, чем я обязан ее доброте… ее покровительству…
Абигайль. Ее покровительству?
Мешем. Никто! Наоборот, это я только что признался ей в своей дуэли с Ричардом Болингброком, и она была настолько великодушна, что обещала мне защиту и покровительство.
Абигайль
Мешем
Абигайль. Я совсем не волнуюсь… просто так… я бежала… спешила исполнить повеление королевы. Но речь идет не обо мне… речь идет о герцогине… Что она говорила вам?
Мешем. Она хочет отправить меня завтра в армию, чтобы избавить меня от опасности…
Абигайль
Мешем. Конечно. Я обещал прийти к ней сегодня вечером на дом… за депешами для маршала…
Абигайль. Вы обещали это, несчастный!
Мешем. Что же тут плохого?
Абигайль. И вы пойдете?
Мешем. Разумеется!.. Она была со мной так добра, так ласкова… Я собирался рассказать ей о наших проектах, о наших планах, но вы пришли…
Абигайль
Мешем. О!.. сегодня вечером, когда я буду у нее, я обязательно поговорю об этом…
Абигайль. Нет, нет, заклинаю вас, не ходите к ней… найдите какой-нибудь предлог.
Мешем. Что за мысли? Это обидит ее и погубит нас.
Абигайль. Все равно, так лучше.
Мешем. Но почему?
Абигайль
Мешем. Понимаю! В таком случае я пойду к королеве.
Абигайль. Нет, и туда вы не пойдете…
Мешем. Но почему?
Абигайль. Я не могу объяснить вам… Сжальтесь надо мной! Я так мучаюсь, так несчастна…
Мешем. Что все это значит?
Абигайль. Послушайте, Артур: любите ли вы меня так, как я вас люблю?
Мешем. Больше жизни!
Абигайль. И я хотела это же сказать… В таком случае дайте мне слово исполнять все мои советы, все мои требования, не спрашивая почему, даже если они покажутся вам нелепыми, даже если вам покажется, что они могут повредить вашим успехам или вашей карьере…
Мешем. Клянусь вам!
Абигайль. Начнем же с того, что вы никогда не будете говорить о нашем браке с герцогиней…
Мешем. Вы правы. Лучше поговорить об этом с королевой.
Абигайль
Мешем. Но именно для этого я просил у нее сегодня утром аудиенцию, и я убежден, что королева поможет нам… Она была со мной так приветлива и проявила такую благосклонность.
Абигайль
Мешем. Она даже любезно протянула мне свою прелестную руку, которую я поцеловал.
Абигайль. Да нет же.
Мешем
Абигайль. Да, что-то вроде этого… Тише! Стучат! Это Болингброк! Я писала ему, просила прийти… Только он один может помочь мне советом…
Мешем. Вы думаете?
Абигайль. Но для этого вы должны нас оставить.
Мешем
Абигайль. Вы только что обещали повиноваться мне…
Мешем. И я сдержу свою клятву.
Абигайль
Да, Болингброк!.. Совсем забыла! Я теряю голову…
Болингброк
Абигайль
Болингброк. О небо!.. Неужели маркиз де Торси…
Абигайль
Болингброк
Абигайль. О, это еще ничего! Представьте себе, что Мешем…
Болингброк. Маркиз покидает Лондон…
Абигайль
Болингброк
Абигайль. Герцогини нам нечего бояться!.. Есть другое препятствие, еще более страшное…
Болингброк. Для кого?..
Абигайль. Для Мешема!
Болингброк
Абигайль. А я говорю вам о своих интересах… Европа может постоять сама за себя, а если вы меня покинете… мне остается только умереть!
Болингброк. Простите, дитя мое, простите… Конечно, прежде всего о вас… Властолюбие, видите ли, очень эгоистично и думает прежде всего о себе.
Абигайль. Как и любовь…
Болингброк. Итак, вы говорите, что королева подписала…
Абигайль
Болингброк. Понимаю… И теперь она в наилучших отношениях с герцогиней?
Абигайль
Болингброк
Абигайль
Болингброк. Ах да! Ну что же, поговорим об этом другом предмете.
Абигайль. Вы заметили сегодня утром, как я перепугалась, в какое я пришла отчаяние, узнав, что герцогине взбрела в голову мысль покровительствовать Артуру… Так это пустяки!.. Есть еще другая очень высокопоставленная дама…
Болингброк
Абигайль. Это секрет, который мне доверили… не спрашивайте меня.
Болингброк
Абигайль. Это нехорошо, не правда ли? Это несправедливо! У них у всех есть принцы, герцоги, знатные вельможи, которые их любят… а у меня – только он один! И как мне, бедной девушке, защитить его… как отвоевать его у двух знатных дам?
Болингброк. Но две… это менее страшно, чем одна!..
Абигайль
Болингброк. Очень просто… Если большое королевство хочет завоевать маленькую страну, к этому нет никаких препятствий: страна погибла. Но если и другая великая держава задумает то же самое, у жертвы появляется шанс на спасение. Две великие державы будут ревниво следить друг за другом, обезвреживать и нейтрализовывать друг друга, а находящаяся под угрозой страна избегнет опасности именно благодаря количеству своих врагов. Вы поняли меня?
Абигайль. Почти… Но вот в чем опасность: герцогиня назначила Артуру свидание у себя сегодня вечером после собрания у королевы.
Болингброк. Очень хорошо.
Абигайль
Болингброк. Именно это я и хотел сказать.
Абигайль. Но и другая особа, другая высокопоставленная дама также хочет принять его в тот же час.
Болингброк. Ну, что я вам говорил? Они вредят друг другу! Не может же он явиться одновременно на два свидания!
Абигайль. Надеюсь, ни на одно… К счастью, эта высокопоставленная дама еще не знает и узнает только вечером, перед самым свиданием, будет ли она сегодня свободна… она не всегда бывает свободной по причинам, которых я не могу вам объяснить.
Болингброк
Абигайль
Болингброк. О, она их преодолеет, я в этом уверен…
Абигайль. В таком случае она сегодня на вечере у королевы подаст условный знак Артуру и мне: она во всеуслышание пожалуется на жару и небрежно попросит принести ей стакан воды…
Болингброк. Это будет означать: я вас жду, приходите?
Абигайль. Слово в слово!
Болингброк. Легко догадаться.
Абигайль. Слишком даже легко… Я не рассказала об этом Артуру… ведь это ни к чему… я не хочу, чтоб он отправился на свидание… ни с той и ни с другой дамой… лучше умереть, лучше погибнуть!
Болингброк. Что за мысли?!
Абигайль. Я не о себе беспокоюсь… а о нем… Чем больше я думаю об этом… Разве я имею право разрушать его карьеру, поставить его под удары страшной ненависти, особенно теперь, когда из-за этой дуэли он может быть открыт и арестован?.. Что делать?.. Дайте мне совет… Я не знаю, как быть, и надеюсь только на вас.
Болингброк
Абигайль
Болингброк
Абигайль. О, Болингброк, если вы это сделаете, дарю вам свою преданность, свою дружбу, всю свою жизнь!.. Кто-то выходит от королевы… Уходите… Если нас увидят…
Болингброк
Болингброк
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня. О, я еще только восхищаюсь вашими талантами, вашей ловкостью…
Болингброк. Вы могли бы прибавить: и моей порядочностью… Я честно выполнил все свои вчерашние обещания.
Герцогиня. А я свои… Я назначила ту особу, с которой вы только что были наедине, состоять при королеве, и теперь она шпионит за мной и служит вам.
Болингброк. Разве можно что-нибудь скрыть от вас? Вы так проницательны…
Герцогиня. Во всяком случае, у меня хватит ума, чтобы расстроить все замыслы… ваши и мисс Абигайль, которая, по вашему приказу, пыталась упросить королеву пригласить сегодня вечером маркиза де Торси…
Болингброк. Я поступил неправильно… Не к ней, а к вам мне следовало обратиться. И я это сделаю…
Герцогиня
Болингброк. Само собой разумеется, что я в свою очередь тоже окажу вам услугу, еще большую… Ведь только так мы с вами обычно договариваемся? Все преимущества на вашей стороне… двести процентов выгоды… как при уплате моих долгов…
Герцогиня. Может быть, милорд опять перехватил или купил какую-нибудь записку? Предупреждаю, что я приняла самые решительные меры, чтобы лишить вас возможности прибегнуть еще раз к подобному приему. У меня имеется несколько очаровательных писем миледи, виконтессы Болингброк, вашей жены…
Болингброк
Герцогиня
Болингброк. Не важно как! Они у вас? Храните их: ни в каком случае я не хочу ни отнимать их, ни угрожать вам… Напротив, хотя срок нашего перемирия истек, я намерен действовать так, как если бы оно еще продолжалось… Я хочу сделать вам одно сообщение… в ваших собственных интересах…
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня
Болингброк. Есть при дворе одна леди, благородная дама, у которой имеются виды на капитана Мешема. Я имею доказательства: знаю день, час и условный знак свидания.
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня. О небо!..
Болингброк. И вот этому-то, несомненно, и хотят помешать… его хотят отбить у вас, одержать над ним победу… Прощайте, миледи!
Герцогиня
Болингброк
…приглашение по форме и согласно всем правилам, воздающее ему должное уважение и почести, что, впрочем, отнюдь не помешает вам не принять его предложений и продолжать войну с ним, как и со мной…
Он получит его через пять минут!
Герцогиня. Итак, милорд, эта особа!..
Болингброк. Должна быть сегодня здесь, на вечере у королевы…
Герцогиня. Леди Альбемерль! Нет, леди Эльворт… Я в этом уверена.
Болингброк
Герцогиня. Говорите же, кончайте… умоляю!
Болингброк. Она во всеуслышание попросит у капитана Мешема стакан воды.
Герцогиня. Здесь же… сегодня вечером?..
Болингброк. Да… и вы сами убедитесь, правильны ли мои сведения.
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня. Если бы даже мне пришлось разоблачить ее перед всем двором!..
Болингброк. Успокойтесь!.. Королева с дамами!..
Герцогиня
Королева
Герцогиня
Королева
Герцогиня. Это успокоит оппозицию.
Королева
Герцогиня
Член парламента. Говорю вам, джентльмены, переговоры с Францией прерваны. Сведения из вернейшего источника!
Болингброк. Вы думаете?
Член парламента. Влияние герцогини… Посол не был принят.
Болингброк. Поразительно!..
Член парламента. Он уезжает завтра, так и не повидав королевы.
Церемониймейстер
Королева
Герцогиня
Королева
Болингброк
Маркиз
Болингброк
Маркиз
Болингброк
Маркиз
Болингброк
Маркиз
Болингброк
Герцогиня
Королева. Мне все равно… выбирайте сами.
Герцогиня. Леди Аберкромби?
Королева. Нет.
Леди Альбемерль. Благодарю вас, ваше величество!
Герцогиня
Королева. Третий? Да вот.
Герцогиня
Королева. Не имеет значения!
Герцогиня
Королева
Герцогиня
Королева
Болингброк
Герцогиня
Болингброк. Что не мешает мне испытывать чувство живейшей благодарности к вам!.. Тем более что маркиз не лишен находчивости. Посмотрите, как ловко он сумел воспользоваться милостью королевы, как оживленно разговаривает он с ее величеством.
Герцогиня. В самом деле?..
Болингброк
Герцогиня. Да… но ни одна из этих дам…
Королева
Принесите мне стакан воды!
Герцогиня
Королева. Что с вами, герцогиня?
Герцогиня
Королева
Герцогиня. Возможно ли, чтобы ваше величество так забылись?
Болингброк и маркиз
Леди Альбемерль. Такое неуважение к королеве!
Королева
Герцогиня
Королева
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня
Королева. Что же, миледи… разве вы не слышали? Вы так настаивали на этом праве…
Герцогиня. Ваше величество впервые так разговаривает со мной!
Королева
Герцогиня
Королева
Герцогиня. Не хочу навязывать свои услуги; если они неугодны вашему величеству, я прошу принять мою отставку!
Королева. Принимаю.
Герцогиня
Королева. Я больше вас не задерживаю… Миледи и милорды, вы можете удалиться.
Болингброк
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня
Королева
Мешем
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня
Болингброк
Абигайль. Ах, милорд, наконец-то!
Болингброк. Простите… я был занят составлением министерства.
Абигайль. Какого министерства?
Болингброк. Моего! Теперь уж мое назначение близко.
Абигайль. Напротив, мы от него сейчас дальше, чем когда бы то ни было.
Болингброк. Что вы говорите?!
Абигайль. Дайте мне вспомнить… Да… я была в будуаре королевы, мы рукодельничали и говорили о Мешеме… (
Болингброк. Пока он под домашним арестом в самых лучших апартаментах моего дома… под охраной одного своего честного слова.
Абигайль. А в дальнейшем?
Болингброк. Ему нечего бояться, если мы победим…
Абигайль
Болингброк
Абигайль. К королеве приехали. Одна миледи… высокопоставленная дама, как ее… ну, она еще так набожна…
Болингброк. Леди Аберкромби?
Абигайль. Да! С лордом Девонширом и Уолполом.
Болингброк. Друзья герцогини.
Абигайль. Они пришли по собственному почину…
Болингброк. То есть… подосланы ею…
Абигайль. …предупредить королеву, что опала первой статс-дамы вызовет самые неприятные последствия… что партия вигов пришла в ярость… что сегодня же вечером будет провален билль о Стюартах.
Болингброк. Что же ответила королева?
Абигайль. Ничего… Колеблющаяся и нерешительная… она озиралась вокруг себя, как бы ища совета, и время от времени поглядывала на меня, точно спрашивая мое мнение…
Болингброк. Надо было высказать его.
Абигайль. Разве я в этом разбираюсь?
Болингброк. Плохо… но не хуже половины королевских советников… Чем же, однако, все это кончилось?
Абигайль. Королева еще колебалась, когда леди Аберкромби сказала ей что-то шепотом…
Болингброк. Что именно?
Абигайль. Не знаю! Хотя я и стояла очень близко, но ничего не расслышала, кроме двух имен: лорда Эвендейля и Мешема.
Болингброк
Абигайль. Я была в таком смятении, что одна только мысль вертелась у меня в голове – немедленно написать вам: «Приходите, вы узнаете, что произошло и о чем они договорились».
Болингброк. Кто?
Абигайль. Королева и эти господа… по поводу примирения.
Болингброк
Абигайль. Было условлено, что герцогиня, согласно церемониалу отставки, принесет сегодня королеве ключ от малых апартаментов.
Болингброк
Абигайль. Королева откажется его принять. Тогда герцогиня падет к ногам ее величества, королева поднимет ее, они расцелуются, и билль пройдет, а маркиз де Торси сегодня же…
Болингброк. О слабость женщины… и королевы! В тот самый момент, когда победа была уже в наших руках!
Абигайль. Придется отказаться от нее навеки!
Болингброк. Нет… нет… Удача и я – слишком старые знакомые, чтобы так легко расстаться. Я часто дразню ее, иногда она отвечает мне тем же… но в конце концов всегда возвращается! Итак, когда произойдет это примирение, это свидание?
Абигайль. Через полчаса.
Болингброк. Я должен говорить с королевой!
Абигайль. Но только что пришли министры, и она заперлась с ними. Поэтому меня и отослали.
Болингброк
Абигайль
Болингброк. Я знал, что между мной и удачей еще не сказано последнее слово. Оставьте нас, Абигайль, оставьте… Стойте на часах и предупредите нас о появлении герцогини.
Абигайль. Хорошо, милорд!.. Да поможет вам бог!..
Королева
Болингброк
Королева. Забыть? О, если бы это было угодно небу! Но как? Со вчерашнего вечера, с сегодняшнего утра мне только о нем и напоминают! Если бы вы знали, что тут происходило из-за этого несчастного стакана воды!.. Чего мне только не пришлось выслушать!.. Бедные мои нервы! Не хочу больше слушать об этом…
Болингброк. Что же, вас скоро помирят?
Королева. Вопреки моей воле! Но это надо было сделать. Вы всегда стоите за мир… Вас не удивят поэтому те жертвы, которые я принесла, чтобы установить его… И потом, эта бедная герцогиня…
Боже мой! Я ее не защищаю, сохрани меня небо!.. Но ее так часто и так несправедливо обвиняют… Вы – первый!..
Болингброк. Ну что же?
Королева
Болингброк
Королева. Она даже не думает о нем, наоборот…
Болингброк. Вы полагаете?
Королева
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева. Что вы хотите сказать?
Болингброк
Королева
Болингброк. С кем? Этого никто не знает!.. Сомнительно даже, чтобы это была правда… Но, если ваше величество желает этого… я узнаю… я открою…
Королева
Болингброк. Не подлежит, однако, сомнению, что вчера герцогиня назначила капитану Мешему свидание в своем доме… вечером… после собрания у вашего величества.
Королева. Свидание?
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева
Абигайль
Королева
Абигайль. Я прибежала сообщить, что видела, как во двор въехала карета герцогини!
Королева. Герцогини!
Абигайль. Она приехала принести вашему величеству свои извинения по поводу вчерашнего происшествия…
Королева. Я их не принимаю… Я могу простить свои личные обиды, но никогда не прощу обиды, нанесенной достоинству моей короны. А вчера не случайно, а преднамеренно герцогиня обнаружила в своей гордыне неуважение к своей государыне… хотела оскорбить ее…
Болингброк. Намерение было явное!
Томпсон
Королева. Абигайль, ступайте передайте ей, что мы не можем ее принять. Скажите, что мы уже назначили другую на ее место и чтобы завтра же она прислала нам грамоты нашей первой статс-дамы и прежде всего ключи от наших апартаментов, вход в которые ей отныне запрещен, так же как и ее появление в нашем присутствии. Ступайте!
Абигайль
Болингброк
Абигайль. Хорошо, милорд.
Болингброк
Королева
Болингброк. Мы видим это.
Королева
Болингброк. Создалось невыносимое положение вещей!
Королева. Которое не может дольше продолжаться!
Болингброк
Королева
Болингброк. У меня под домашним арестом. Мы займемся его делом, как только будет оформлено новое министерство, распущена палата и герцог Мальборо отозван из армии.
Королева
Болингброк
Королева. Нет, Мешема.
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева. Он лишил вас любимого родственника… и потом… герцогиня будет очень взбешена!
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева
Болингброк
Королева
Болингброк. Конечно, государыня!
Королева. Хорошо.
Болингброк
Королева
Болингброк. И как только ваше величество подпишет все эти указы…
Королева. Разумеется… Но не будет ли благоразумным поговорить с капитаном Мешемом хотя бы для того, чтобы узнать о планах герцогини и расстроить их?
Болингброк. Конечно, при условии, что это свидание будет совершенно секретным… чтобы никто и подозревать ничего об этом не мог.
Королева. Почему?
Болингброк. Потому что я отвечаю за него и не имею права позволить ему встречаться с кем-либо… особенно с персонами двора. Но сегодня вечером… когда все удалятся на покой… когда это можно будет сделать без всякого риска…
Королева. Понимаю!
Болингброк
Королева
Герцогиня
Королева
Болингброк. Что случилось?
Королева
Болингброк
Королева
Абигайль. Ах, если бы вы только знали!
Королева
Да садись же! Что она сказала?
Абигайль. Ни слова… но гнев и гордость исказили ее черты.
Королева
Абигайль
Королева. Да, Абигайль, ты будешь всем для меня – моим другом, моим доверенным лицом! О, так и будет!.. ибо с сегодняшнего дня я царствую, я повелеваю!.. Но продолжай свой рассказ. Так ты думаешь, что герцогиня пришла в ярость?
Абигайль. Я в этом уверена! Спускаясь по парадной лестнице, она сказала герцогине Норфольк, которая вела ее под руку… Это слышала мисс Прайс, а мисс Прайс – особа, которой можно верить!.. «Пускай я погибну, но королеву опозорю!» – сказала герцогиня.
Королева. О небо!
Абигайль. Потом она прибавила: «Я узнала важную тайну и сумею воспользоваться ею». Но затем они удалились, и мисс Прайс ничего больше не слышала.
Королева. О какой тайне она говорила?
Абигайль. Об очень важной.
Королева. Которую она только что узнала?
Абигайль. Быть может, это какой-нибудь политический секрет?
Королева. А может быть, речь идет о том свидании, которое мы проектировали вчера вечером?
Абигайль. В этом нет ничего дурного.
Королева. Конечно. Вчера я только хотела… в твоем присутствии допросить Мешема об одном очень серьезном и важном деле, хотела только узнать, до какой степени злоупотребляли моим доверием… узнать, наконец, правду.
Абигайль. А это позволительно, особенно королеве.
Королева. Ты думаешь?
Абигайль. Это ее долг.
Королева
Абигайль
Королева
Абигайль
Королева
Абигайль
Королева
Абигайль. А если герцогиня узнает, что в вашем дворце… в ваших апартаментах… в такой час! Но нет, ваше величество напрасно надеется… Мешем находится под домашним арестом у лорда Болингброка, а Болингброк не может, не рискуя сам, вернуть ему свободу… это невозможно.
Королева
Абигайль
Королева
Абигайль
Королева
Мешем. Лорд Болингброк прислал меня к вашему величеству с этими бумагами; он решился доверить их только мне, ибо, как он сказал, это документы первостепенной важности.
Королева
Мешем. Я должен вернуть ему их с подписью вашего величества.
Королева. Верно! Я и позабыла.
Мешем. Боже мой, мисс Абигайль, как вы бледны!
Абигайль
Мешем
Абигайль
Мешем
Абигайль. Ради вас… А вы? Поступили бы вы так же, если бы и вам улыбнулась судьба?
Мешем. Неужели вы сомневаетесь?
Абигайль
Мешем. Что вы говорите?
Абигайль. Молчание…
Королева. Вот указы, которые сэр Болингброк поручил вам принести мне на подпись.
Мешем. Благодарю вас, ваше величество. Бегу известить милорда, что он – министр.
Королева. Это очень благородно с вашей стороны, потому что, вероятно, свою власть он прежде всего использует для того, чтобы возбудить преследование против противника Ричарда Болингброка, его кузена.
Мешем. Мне нечего бояться… милорд знает, как произошла дуэль.
Королева. И потом, у вас столько высоких покровителей!.. прежде всего… мы, потом… что еще важнее… герцогиня…
Я знаю, вы будете отрицать… вы не любите говорить о таких вещах… но меня уверяют, что вы любили ее.
Мешем. Я, государыня?.. никогда!
Королева. К чему отрицать… герцогиня весьма красивая и приятная женщина… занимает к тому же такое положение…
Мешем. О, что значит положение, власть! Так мало думаешь о них, когда любишь!..
Королева
Мешем
Королева
Абигайль
Мешем
Абигайль. Какой там шум… в апартаменты хлынул народ…
Королева. Куда бежать!
Абигайль. Сюда, на балкон…
Королева. Теперь открой…
Абигайль. Хорошо, государыня, но спокойствие… немного хладнокровия…
Королева. Ах, я умираю…
Королева. Кто осмеливается в такой час… в мои апартаменты… О небо!.. герцогиня… подобная дерзость!
Герцогиня
Королева
Герцогиня
Болингброк
Герцогиня. Вот… слышите эти яростные крики народа?..
Болингброк. Он требует мира…
Герцогиня
Королева
Абигайль
Герцогиня
Абигайль
Мешем
Королева
Болингброк
Герцогиня
Болингброк
Королева и герцогиня
Королева
Болингброк
Немного мужества, государыня. И потом, разве можно было позволить обесчестить молодую девушку, которая пожертвовала собой ради вашего величества?
Королева
Абигайль
Болингброк
Королева. Что касается вас, Мешем…
Болингброк
Королева. …я знаю… что, может быть, другие чувства… но ваша королева просит вас об этом… из преданности к ней!..
Мешем. Ваше величество, я…
Королева. Она приказывает вам!..
Болингброк
Мешем
Болингброк. И все это – благодаря одному стакану воды…
Граф Морис Саксонский[74].
Принц Бульонский[75].
Аббат де Шазейль.
Мишонне – режиссер театра Комеди Франсез[76].
Кино[77] – артист-сосьетер[78] Комеди Франсез.
Пуассон[79] – артист-сосьетер Комеди Франсез.
Лакей.
Дежурный по сцене.
Адриенна Лекуврёр[80] – артистка-сосьетерка Комеди Франсез.
Принцесса Бульонская.
Герцогиня Атенаис д’Омон.
Маркиза.
Баронесса.
Мадемуазель Жувено[81] – артистка-сосьетерка Комеди Франсез.
Мадемуазель Данжевиль[82] – артистка-сосьетерка Комеди Франсез.
Горничная.
Придворные; актеры и актрисы
Комеди Франсез.
Принцесса
Аббат. Увы, ничего!
Принцесса. Придется вас разжаловать! Ведь знать все новости – ваша обязанность. Только ради них и принимают вас дамы по утрам, за туалетом. Подайте мне коробочку с мушками. Поищите, поищите! Однако по вашему таинственному виду мне ясно, что вы знаете больше, чем говорите…
Аббат. Кое-какие незначительные новости, конечно, я знаю. Но стоит ли вам сообщать, например, что сегодня мадемуазель Лекуврёр и мадемуазель Дюкло[83] обе играют в «Баязете»[84] и что театр будет переполнен?
Принцесса. Дальше. Минутку, аббат! Как по-вашему – мушку посадить на щеку… или возле глаза, вот тут, слева?
Аббат
Принцесса. Значит, вы затеваете целую революцию? По вашему невинному, застенчивому виду никак не думала, что вы такой отважный священнослужитель.
Аббат. Застенчив… застенчив я только с вами.
Принцесса. Ах, скажите! Итак, вы что-то рассказывали… Другая новость…
Аббат. Я говорил, что сегодняшнее представление будет особенно пикантно потому, что мадемуазель Лекуврёр и Дюкло – заядлые соперницы. За Адриенну Лекуврёр – вся публика, зато Дюкло открыто покровительствуют несколько вельмож и даже несколько знатных дам… в том числе и принцесса Бульонская!
Принцесса
Аббат. И все этим крайне удивлены, а в свете даже начинают посмеиваться.
Принцесса
Аббат
Принцесса. Щепетильность, у вас, аббат? А ведь вы говорили, что никаких новостей нет.
Аббат. Так вот, принцесса, раз уж вы требуете: у вас, внучки Собесского и близкой родственницы нашей королевы[85], есть соперница, и эта соперница – мадемуазель Дюкло из Комеди Франсез.
Принцесса. Неужели?
Аббат. Вот самая последняя новость. О ней все знают, кроме вас, а так как вы можете оказаться в неловком положении, то я и решился, невзирая на дружбу, которой удостаивает меня принц Бульонский, ваш супруг, сказать вам по секрету…
Принцесса. Что принц подарил ей экипаж и бриллианты.
Аббат. Совершенно верно.
Принцесса. И загородный домик.
Аббат. Совершенно верно.
Принцесса. За городским валом, в Гранж-Бательер[86].
Аббат
Принцесса. И гораздо раньше вас! Раньше всех. Выслушайте меня, милейший аббат, вам необходимо это знать. Мой муж, принц и вельможа, кроме того, еще и ученый. Он обожает искусства и в особенности науки. Он увлекся ими еще в минувшее царствование[87].
Аббат. Из склонности?
Принцесса. Нет, чтобы угодить регенту. Он старался стать его точной, совершенной копией. Как и регент, он начал заниматься химией; как и регент, он устроил у себя во дворце лабораторию; он целыми днями там что-то варит и перегоняет; он находится в постоянной переписке с Вольтером[88] и называет себя его учеником. Это уже не мещанин во дворянстве, а дворянин в мещанстве, но он тоже нанял себе учителя философии…[89] и все это ради того, чтобы быть похожим на регента… Вполне понятно, что, стремясь к наибольшему сходству, он не забыл и любовные приключения своего кумира[90]… Это не особенно огорчало меня. У жены всегда больше свободного времени… когда муж чем-то занят. А чтобы держать мужа, хотя бы и неверного, в руках – я простила Дюкло; зато она во всем следует моим распоряжениям и ничего от меня не скрывает. Вот цена моего покровительства, а свое обещание я, как видите, выполняю в точности.
Аббат. Чудесно задумано! Но какая вам от этого выгода, принцесса?
Принцесса. Какая выгода? Теперь мой муж, боясь разоблачения, трепещет предо мною, внучкой Собесского, как только у меня возникает подозрение… а подозрение возникает у меня, когда мне вздумается. Какая выгода? Прежде он был очень скуп, а теперь он не отказывает мне ни в чем. Начинаете понимать?
Аббат. Да, да… Это неверность высшей марки, и притом весьма доходная.
Принцесса. Пусть же свет жалеет меня и сокрушается о моей судьбе; я с нею мирюсь, и если вам, дорогой аббат, больше нечего сказать мне…
Аббат
Принцесса
Аббат
Принцесса
Аббат. Вы знали? Возможно ли! И вы молчали!
Принцесса. Я вовсе не обязана объявлять вам об этом.
Аббат
Принцесса. Бедняжка аббат!
Аббат. Но это лучшие мгновения моей жизни. Я перестаю слышать его голос и погружаюсь в мечты о вас! Согласитесь же, что такая преданность заслуживает какого-нибудь возмещения, какой-либо награды…
Принцесса
Аббат
Принцесса. Понимаю, аббат. И вы просите меня в виде возмещения… Ничего не могу поделать! Однако тише. Кто-то идет. Это мой муж с герцогиней д’Омон. Может быть, вы и к ней обращались с такой просьбой?
Аббат. Там место занято.
Принцесса. Вам не везет.
Принцесса
Принц. У герцогини к вам просьба.
Принцесса. Тем приятнее. Но как встретились вы с моим мужем; я сама не видела его уже двое суток.
Атенаис. Мы встретились у моего дяди, кардинала де Флёри[93].
Принц. У кардинала. Кардинала, который теперь управляет нами, я знал, еще когда он был фрежюсским епископом. Теперь он не только премьер-министр, но, подобно мне, член Академии наук… Он тоже ученый. Как ученому, я посвятил ему свой новый трактат по химии – работу, которой поразился сам господин Вольтер! Никогда еще ему не доводилось, говорит он, читать так хорошо написанную книгу. Это его собственные слова, и я вполне верю в его искренность.
Принцесса. И я в ней не сомневаюсь. Но что же кардинал премьер-министр…
Принц. Сейчас скажу.
Кардиналу, как государственному деятелю и ученому, хорошо известны мои способности; вот он и просил меня заехать к нему, ибо он намерен дать мне почетное и в то же время страшное поручение.
Все. Что такое?
Принц. О! Научное и судебное исследование вещества, которое хранится в этом ларчике. Это так называемый «порошок для наследников». Его изобрели в царствование великого короля для чересчур многолюдных семейств. Это тот самый порошок, в применении которого обвинялась племянница кавалера д’Эффиа, как и сам кавалер…
Принцесса
Атенаис
Принц
Принцесса. Отлично! Но какой научный анализ произвести мне, принц, чтобы узнать, где вы провели вчера весь день?
Принц
Аббат
Принц
Принцесса
Принц
Принцесса
Принц
Аббат
Принцесса. Посмотрите, дорогая, какой восхитительный браслет!
Атенаис. И что за работа! Прелесть!
Принцесса. Взгляните же, аббат! Полюбуйтесь тоже.
Аббат. Полюбоваться? Не могу. Я слушаю.
Принц. Да, я объясняю ему, а он ничего не понимает. Но я сейчас покажу…
Аббат
Принцесса. А мы с вами, дорогая, пока они заняты наукой, потолкуем о том, ради чего вы приехали. Чем я могу быть вам полезна?
Атенаис. Признаюсь вам, принцесса, я совсем очарована, совсем покорена талантом одной актрисы… Адриенны Лекуврёр.
Принцесса. И что же?
Атенаис. Скажите, правда ли, что мадемуазель Лекуврёр будет завтра у вас на вечере и обещала декламировать стихи? Принц Бульонский сейчас хвалился этим у моего дяди, кардинала.
Принц
Принцесса. Да, пригласили, дорогая, хотя я и не разделяю вашего восторга и, как всем известно, считаю, что мадемуазель Дюкло гораздо выше своей соперницы. Но все увлечены мадемуазель Лекуврёр, все сходят по ней с ума, все великосветские салоны стремятся залучить ее.
Аббат. Она в моде.
Принцесса. Этим все и объясняется. Но так как мадам де Ноайль, которую я терпеть не могу, рассчитывала, что мадемуазель Лекуврёр будет у нее завтра на рауте, я постаралась еще неделю тому назад пригласить ее к себе, и вот ее ответ.
Атенаис
Принц. Да, вы увлечены не на шутку!
Атенаис. Я не пропускаю ни одного ее выступления, но я никогда не видела ее вблизи. Говорят, она одевается с редкостным вкусом и у нее необыкновенно благородные, изысканные манеры.
Принц. Принц Бурбонский[94] на днях сказал, что она кажется ему королевой среди комедиантов.
Принцесса. А она на этот комплимент ответила довольно-таки неприличной шуткой. На это я и намекнула ей в своем приглашении… А вот ее ответ.
Атенаис. Письмо самого изысканного вкуса, и никому из нас, вероятно, не написать бы изящнее…
Аббат. Он совсем потерял голову!
Принцесса. Это у них семейный недуг. Ведь его отец, старик в парике минувшего царствования и с лицом покойника, отправился к Адриенне, намереваясь потребовать, чтобы она вернула его сыну рассудок, а вместо этого сам потерял последние остатки ума.
Атенаис. Какая прелесть!
Аббат. А история с викарием?
Принц. Разве была какая-то история с викарием?
Аббат. Он застал где-то на мансарде, у постели бедной больной, очаровательную молодую даму; когда они стали спускаться с шестого этажа, он взял ее под руку; в это время разразился проливной дождь, и викарий уговорил даму воспользоваться его каретой; так он и провез незнакомку через весь Париж в епископской карете. А дама была не кто иная, как мадемуазель Лекуврёр!
Атенаис. Мадемуазель Лекуврёр!
Аббат. После этого пошли слухи, будто он хотел ее похитить. Достойнейший викарий пришел в ярость и дал слово при первом же удобном случае обрушить на нее свой пастырский гнев; поэтому не дай ей бог умереть!
Атенаис. Она и не собирается, надеюсь.
Принцесса. Приедете? Мы вместе будем восторгаться мадемуазель Лекуврёр.
Атенаис. Прощайте, милая принцесса. Уезжаю.
Принцесса. Нет, нет, не слышала. Новости мне доставляет аббат, а он никогда ничего не знает.
Атенаис. Тот молодой иностранец, что поступил на службу Франции, тот, кого прошлой зимой оспаривали друг у друга все наши дамы, сын польского короля и графини Кёнигсмарк…
Принцесса
Атенаис. Вернулся в Париж!
Аббат. Позвольте, позвольте! Слух такой действительно был, но это неправда!
Атенаис. Правда! Мне говорил мой кузен, Флорестан де Бель-Иль; он сопровождал графа в курляндском походе. Я… мы с мужем очень беспокоились за Флорестана. Но наконец сегодня утром он возвратился в Париж. Я уже виделась с ним, и он мне сказал, что возвратился вместе со своим молодым генералом…
Принцесса. Который, видимо, скрывает, что возвратился.
Аббат. Из-за долгов! У него долгов – не счесть! Насколько мне известно, одному только графу де Калькрейцу, шведу, он должен шестьдесят тысяч ливров; швед еще прошлым летом хотел засадить графа в тюрьму, да передумал, ибо там, где нечего взять…
Принц. Ничего не возьмет и сам король.
Атенаис. Аббат недолюбливает его; он не может простить, что в прошлом году граф мешал ему одерживать победы… Тут профессиональная ревность.
Аббат. Ошибаетесь, герцогиня. Наоборот, я очень люблю графа, ибо у него что ни день – то новое приключение, новый скандал, и тогда у меня находится что рассказать вам. А вы это любите, сударыни!
Атенаис. Аббат! Как вам не стыдно!
Аббат. Вам по душе все из ряду вон выходящее, а у него все необычно. Начать с того, что его зовут Арминий[96]. Мыслимо ли называться Арминием?
Принц. Это саксонское имя. Спросите у любого ученого.
Аббат. У него есть и другой талисман: он незаконнорожденный, он побочный сын короля.
Принц. Уже одно это – залог успеха.
Аббат. Ему он и обязан своей восходящей славой.
Атенаис. Нет, он обязан славой своему мужеству, своей отваге! В тринадцать лет он уже сражался при Мальплакё под командованием принца Евгения; в четырнадцать – при Штральзунде под командованием Петра Великого[97]. Я знаю это со слов Флорестана.
Аббат. Но ваш кузен, вероятно, позабыл рассказать вам о самом замечательном его подвиге: во время осады Лилля[98], когда ему шел еще только двенадцатый год… он завладел…
Атенаис. Редутом?
Аббат. Нет, девушкой. Ее звали Розетта.
Атенаис
Аббат. Судя по такому началу, сами понимаете…
Атенаис. Вы к нему несправедливы. Ведь во время последнего похода, который все называют баснословным, который принес ему титул герцога Курляндского, наследника царского трона, дочь императрицы почувствовала к нему такое расположение, что в один прекрасный день он мог бы стать российским императором[99].
Принцесса. И, вероятно, в восторге от столь блистательной победы, Морис сделал все возможное…
Атенаис. Я и сама так думала. Представьте себе – вовсе нет! Флорестан говорит, что граф решительно ничего не предпринял, чтобы добиться успеха. Наоборот, он откровенно намекнул московской принцессе, что сердцем его владеет некая парижанка…
Принцесса
Атенаис. Как видите, не всегда можно верить аббатам. До свиданья, принцесса.
Лакей
Атенаис. Ах, видно, сегодня мне от вас не уехать… Я остаюсь!
Аббат. Привет повелителю Курляндии!
Принц. Привет победителю!
Атенаис. Привет будущему императору!
Морис
Принц. Но ведь курляндский сейм избрал вас монархом?
Морис. Как же! Сейм меня избрал, народ приветствовал, в кармане у меня патент императора. Но Россия запретила мне принять это избрание, мне грозят московские пушки, а мой отец, польский король, страшась войны с соседями, приказал мне отказаться, и, если я ослушаюсь, на меня обрушится его гнев.
Принцесса. И как же вы поступили?
Морис. Императрице я ответил тем, что призвал к оружию все курляндское дворянство, а отцу написал, что до того, как меня избрали монархом, я был офицером, состоял на службе у короля Франции, что в армии его христианнейшего величества я привык не отступать и, следовательно, пойду напрямик.
Атенаис. Восхитительно!
Аббат. Ответить на это было нечего.
Морис. А потому, за неимением каких-либо доводов, отец объявил о моем изгнании из отечества; императрица назначила награду за мою голову, а ее полководец, князь Меншиков[100], не объявляя войны, занял Митаву[101], надеясь захватить меня врасплох в моем дворце. Под его командованием было тогда тысяча двести русских, а у меня – ни одного солдата!
Аббат
Морис. О нет!
Принцесса. Вы решили защищаться?
Морис. По примеру Карла Двенадцатого. «Ах, вот что! – воскликнул я, как шведский король при Бендерах[102], когда увидел вокруг дворца факелы и пищали. – Пожар и пули? Отлично!» Сзываю нескольких французских дворян, которые были при мне, отважного Флорестана де Бель-Иля…
Атенаис
Морис. Весьма, герцогиня! Он дерется, как бешеный. Он, да слуги, да мой секретарь, повар, шестеро конюхов… да еще молодая курляндская торговка, которая там случайно оказалась…
Аббат. Вечно женщины! Какая странная манера воевать!..
Морис. В вашем вкусе, аббат, не правда ли? Всего нас набралось человек шестьдесят.
Принц. Один против двадцати!
Морис. Будьте покойны; разница скоро уменьшится. Забаррикадировав двери всей дворцовой золоченой мебелью, я размещаю своих людей с мушкетами по окнам, а юную торговку с ведром кипятка…
Аббат. Вы и ее забрили?
Морис. Конечно. Мушкетный огонь попадал в самую гущу осаждающих… Потеряв человек сто двадцать, они наконец решились на приступ. Этого-то я и ждал. У правой башенки, в единственном месте, откуда можно забраться наверх, я собственноручно поставил два бочонка пороха, и в тот самый миг, когда казаки уже грянули «ура» и торжествовали победу, я взорвал победителей вместе с доброй половиной дворца.
Атенаис. А сами?
Морис. Остался на посту. Я стоял на развалинах и призывал к оружию митавских обывателей, которых разбудил взрыв. Всюду трезвонили колокола, перепуганный Меншиков отступил и поспешил к своей основной армии. О, если бы я только мог пуститься ему вдогонку, если бы у меня было хотя бы два, хотя бы один французский полк! Вот чего мне недостает, и за этим-то я сюда и приехал.
Принцесса. Это цель вашего приезда?
Морис. Да, принцесса. Пускай кардинал де Флёри предоставит мне, офицеру французской армии, несколько эскадронов гусар… дело не в количестве, мне важно качество, и, клянусь Арминием, моим покровителем, я надеюсь через год принять вас, сударыни, и беседовать с вами в царственных чертогах курляндских герцогов.
Принцесса. А пока позвольте вас считать нашим почетным гостем.
Принц. Прошу вас пожаловать завтра к нам на вечер.
Атенаис. Вы будете моим кавалером. Мне будет лестно опереться на руку победителя Меншикова.
Морис. Я буду возле вас, герцогиня.
Атенаис. Вы услышите мадемуазель Лекуврёр. Вы знаете ее, граф?
Морис
Атенаис. Что за волшебница! Она совершила в трагедии целую революцию. Она проста и естественна. На сцене она говорит. Как в жизни.
Принцесса. В чем же тут заслуга?
Атенаис
Принцесса. Но это и есть настоящая трагедия.
Аббат. Конечно. Ведь все поэты так и говорят: пою… пою…
Принц. «Arma virumque cano…»[103]
Принцесса. Что это такое?
Аббат. Либо Гораций, либо Вергилий.
Атенаис. Ах, аббат! Вы совсем становитесь педантом.
Принцесса. Словом, чем больше в трагедии напевности, тем лучше.
Аббат. Это совершенно очевидно.
Атенаис. Спросим мнения графа.
Принцесса. Что же, пусть решит наш спор.
Морис. Решить ваш спор? Но тут я, сударыня, плохой судья. Я солдат и умею только сражаться. Да к тому же еще иностранец, еле владеющий вашим языком.
Атенаис. Полноте! Говорят, что вы много занимаетесь, что вы делаете поразительные успехи, изучаете наших лучших писателей.
Принцесса
Атенаис
Принц. С какого времени?
Атенаис. С двенадцати часов.
Принцесса. Это не так уж долго.
Атенаис. Поедемте с нами, аббат. У нас есть для вас место.
Принц
Аббат
Принц. Отложить никак нельзя – типография ждет… Я увожу его с собой в кабинет.
Атенаис. Бедный аббат! До свиданья, господа!
Принцесса
Морис. Мой первый визит – к вам, принцесса. Я приехал сегодня ночью…
Принцесса. И утром еще ни с кем не видались?
Морис. Я побывал только у военного министра…
Принцесса. Зато вас порадовали другие.
Морис. Что вы имеете в виду?
Принцесса
Морис
Принцесса. От кого же цветы?
Морис
Принцесса. Что вы подумали обо мне.
Морис
Принцесса. Как это мило с вашей стороны! Принимаю, граф, принимаю…
Морис
Принцесса
Морис. Очень холодно.
Принцесса. Я постараюсь повлиять на него. Вы получите нужные вам два полка.
Морис. Ах, если бы это удалось!
Принцесса. Я отправлюсь в Версаль, а чтобы вы знали, чего я добилась, что разузнала…
Морис. Я явлюсь сюда.
Принцесса. Нет… не сюда. Здесь множество назойливых и любопытных, не говоря уже о принце; они не дают мне ни минуты покоя. Но вот что я вам скажу: мой муж купил для Дюкло прелестный, очаровательный домик неподалеку от Гранж-Бательер, в двух шагах от заставы. Я могу им располагать… там я и приму вас.
Морис. В доме, который принадлежит…
Принцесса. Моему мужу, принцу Бульонскому. Что тут такого? Его дом – мой дом.
Морис
Принцесса. Да, это не лишено остроумия. О том, когда нам можно и необходимо будет встретиться, напишу вам не я, а сама мадемуазель Дюкло.
Морис
Принцесса. Решительно ничего. Дюкло мне предана. Ее судьба в моих руках.
Морис. Понимаю. Но я…
Принцесса. Принять их – вот и все. Тише! Сюда идут. Кто это?
Морис
Аббат. Шестьдесят страниц химии!
Принцесса
Аббат
Принцесса
Аббат. Что вы хотите сказать?
Принцесса. Слушайте скорее. Одна моя приятельница… очень близкая приятельница…
Аббат. Герцогиня д’Омон?
Принцесса. Может быть. Я имени не называю. Хотела бы… горячо, страстно… словом, как нам, женщинам, иной раз хочется… хотела бы узнать одну тайну, которую тщательно скрывают.
Аббат. А именно?
Принцесса. Кто та загадочная, неведомая красавица, в которую сейчас влюблен Морис Саксонский? Ведь он влюблен. Вы, аббат, все знаете, вы по положению своему должны все знать…
Аббат. Разумеется.
Принцесса. Я и подумала, что вы могли бы оказать нам эту услугу.
Аббат. Задача весьма трудна.
Принцесса. Этого слова я не признаю.
Аббат. Особенно трудная для меня, потому что в настоящее время у меня нет никаких надежд и счастье мне не улыбается.
Принцесса. Счастье часто зависит от сметливости. Счастливые – это те же ловкие.
Аббат. А если я проявлю достаточно ловкости и выясню эту тайну…
Принцесса. Тогда, может быть, и я открою вам одну тайну… которая, кажется, очень вас занимает.
Аббат
Принцесса. Согласитесь же, что вы напрасно жаловались. На бога надейся, а сам не плошай! Теперь уже все зависит не от меня, а от вас. Прощайте!
Аббат. Не обманывает ли меня слух? «Будь победителем и завоюй меня»[105].
Но как выйти победителем? Граф Саксонский – сама скрытность, он мне ничего не доверит. Мы с ним не дружим… значит, предать его нет никакой возможности. К кому же обратиться, чтобы выследить, чтобы проведать… и чтобы заслужить награду?
Принц
Аббат. Да, размышляю… и над проблемой, которую нелегко разрешить.
Принц. Проблема? Проблемы – это наше дело, дело ученых.
Аббат
Принц. Говори же, аббат, говори, что тебя тревожит.
Аббат
Принц
Аббат. Мне что? По причинам, которые незачем вам объяснять… по причинам личным, чрезвычайно для меня важным, мне очень хотелось бы узнать, кем он сейчас увлечен… кто царит в его сердце?
Принц
Аббат. Узнаете?
Принц. Узнаю. Нынче же вечером.
Аббат. Полноте! Это будет просто неслыханный случай!
Принц. Пари на двести луидоров!
Аббат. Многовато! Однако, принимая во внимание исключительность обстоятельств…
Что вы делаете?
Принц
Аббат. Охотно. Но разве это имеет отношение к нашему делу?
Принц. Дюкло знает имя, которое тебя интересует.
Аббат. Неужели?
Принц. На днях я вошел в артистическую в то время, как разговор шел о Морисе Саксонском. Дюкло говорила, смеясь: «Я знаю, в кого он влюблен… это знатная дама…» При виде меня она замолчала. Но сам понимаешь, стоит мне только у нее спросить… ведь она мне ни в чем не отказывает… Она доверится мне… а я по секрету скажу тебе…
Аббат. И я узнаю это имя от вас! За это все отдать – и то мало!
Принц
Аббат. Да здравствуют ученые! Руку!
Принц. И – в театр!
Жувено. Мишонне, где у вас румяна?
Мишонне. Здесь, здесь, мадемуазель, в ящичке.
Пуассон. Мишонне!
Мишонне. Что угодно, господин Пуассон?
Пуассон. Хороший сегодня сбор?
Мишонне. Еще бы! Адриенна и Дюкло впервые обе играют в «Баязете»! Больше пяти тысяч ливров!
Пуассон. Черт возьми!
Данжевиль. Мишонне! Когда начнется вторая пьеса, «Безумства любви»?
Мишонне. В восемь, мадемуазель.
Кино. Мишонне!
Мишонне. Что угодно, господин Кино?
Кино. Не забудьте про мой кинжал.
Мишонне. Нет, нет.
Жувено. Адриенна будет играть в бриллиантах?
Данжевиль. Которые ей подарила королева?
Жувено. Да, по ее словам.
Мишонне. Эти бриллианты создали ей немало врагов!
Жувено. Подумаешь! Получить в подарок бриллианты не так уж мудрено…
Мишонне
Жувено
Мишонне. Ничего, мадемуазель, ничего!
Кино
Пуассон. Что это, господин Кино! Ты начал обращаться ко мне на «вы»?
Данжевиль. Это непочтительно!
Пуассон. Что ж поделать! С тех пор как мадемуазель Кино[113], его сестра, а наша товарка, вышла замуж за герцога де Невер, он воображает, что и сам стал герцогом и пэром. Скажи, положа руку на сердце, тебе хочется, чтобы я называл тебя «ваша светлость»?
Кино. Перестань! Скоро начало?
Мишонне. Будьте покойны, я предупрежу вас вовремя. Я все равно что часы.
Жувено. Часы, которые никогда не отстают.
Мишонне. Совершенно верно! Малейшее нарушение расписания выбивает меня из колеи, а дни, когда нет спектакля, для меня дни, просто вычеркнутые из жизни.
Мишонне. Ну вот, опять какие-то посторонние появляются в нашем фойе, пробираются за кулисы.
Аббат
Принц. Как и мадемуазель Дюкло!
Мишонне. А Адриенна! Божественна!
Кино. Да, в конце концов она добилась того, что требуется.
Мишонне
Кино
Мишонне
Аббат. Да, она повторяет роль.
Мишонне. Одна!
Адриенна
Нет, не так!
Аббат
Адриенна. Господин аббат де Шазейль!
Принц. Ослепительно!
Жувено. Вы о бриллиантах?
Принц. Подарок королевы? Да, великолепны! Я уже предложил мадемуазель Лекуврёр шестьдесят тысяч ливров в случае, если ей вздумается расстаться с ними!
Адриенна. Правды.
Аббат
Мишонне
Аббат
Адриенна. К сожалению, у меня не было руководителей!
Мишонне
Аббат
Мишонне. Такой плохой актер, хотите вы сказать, господин аббат? Я и сам частенько задумываюсь над этим. Это, вероятно, оттого, что я не сосьетер.
Дежурный. Господа и дамы, начинается первое действие.
Кино
Адриенна
Данжевиль
Кино. А мадемуазель Дюкло?
Мишонне. Я заходил в ее уборную четверть часа тому назад… она была уже загримирована и одета и что-то писала…
Принц. Ах, писала!..
Данжевиль. В гриме и в костюме!
Мишонне. Видимо, какое-то спешное письмо.
Данжевиль
Принц. Что это значит?
Жувено
Принц
Жувено. Держала сейчас в руках письмо, за которое, по ее словам, ваша светлость дорого заплатили бы.
Принц. Я? Заплатил бы за письмо?
Жувено. Отсюда можно заключить, что оно предназначается не вам. Впрочем, это всего лишь предположение… Но у нас, когда дело касается измен, охотно строят предположения, много болтают, сплетничают, выдумывают, а потом почти всегда все это оправдывается.
Пуассон
Принц
Аббат. Чудесно! Где же мы встретимся?
Принц. Здесь, после третьего акта.
Аббат. Хорошо!
Мишонне. Пожалуйте, мадемуазель Жувено. Пожалуйте, господин Кино.
Кино
Аббат. Прошу, ваше турецкое превосходительство.
Принц
Мишонне
Адриенна. Да.
Мишонне
Адриенна
Мишонне. Вот именно. Помнишь моего двоюродного дядюшку, лавочника с улицы Феру?
Адриенна. Как же.
Мишонне. Так вот – бедняга на днях умер.
Адриенна. Вот горе!
Мишонне. Конечно, конечно, горе! Но он завещал мне целых десять тысяч турских ливров.
Адриенна. Вот счастье!
Мишонне. Да не такое уж счастье! Потому что у меня никогда не бывало таких денег, я прямо-таки не знаю, что с ними делать, и это не дает мне покоя.
Адриенна
Мишонне. Да не такое уж горе, потому что теперь у меня возникла идея, которая, не получи я наследство, пожалуй, так и не пришла бы мне в голову… Я имею в виду: не жениться ли мне…
Адриенна. Превосходная мысль…
Мишонне
Адриенна. А разве вы не заметили, что с некоторых пор все они твердят: талант Адриенны совсем изменился.
Мишонне
Адриенна
Мишонне. А что случилось?
Адриенна. Ходили слухи о сражении… и не было никаких вестей… я думала: он ранен… убит, быть может. О, весь страх, всю боль, все отчаяние, которые может вместить сердце, – я все это поняла, все выстрадала… Теперь я могу все это выразить, а главное – радость… Я вновь увидела его!
Мишонне
Адриенна. Как скрыть это от вас, от вас, моего лучшего друга!
Мишонне
Адриенна. Это случилось у подъезда Оперы, после бала[117]. Несколько молодых офицеров вздумали преградить мне дорогу к моей карете. Они, вероятно, возвращались с веселого ужина, от которого рассудок их несколько помутился – а то кто из них решился бы оскорбить женщину? Но тут некий молодой человек, мне незнакомый, воскликнул: «Господа! Это мадемуазель Лекуврёр. Расступитесь!» Когда же мои недруги – их было четверо – ответили на это приказание взрывом хохота, мой таинственный покровитель мгновенно и с необыкновенной силой одним ударом свалил в разные стороны двух противников, взял меня на руки, донес до кареты и опустил на подушки. В это время офицеры, поднявшись с земли, прибежали со шпагами в руках: «Сударь, я требую сатисфакции!» – «К вашим услугам». – «Начните с меня!» – «С меня!» – «С кого вам угодно начать?» – «С обоих!» – ответил он и стал наступать сразу на двоих. Я вскрикнула, а он мне сказал: «Не беспокойтесь, мадемуазель. У вас будет ложа первого яруса. А мы с вами, господа, – на сцену!» Что же вам еще сказать? Меня объял ужас, и все же я не могла оторваться от этого зрелища… Если бы вы только видели, как он встречал острия четырех шпаг, направленные против него! Его рука, его взгляд выдавали в нем героя. Он не только не отступал, а, наоборот, подзадоривал, вызывал их. Он как бы говорил:
Вокруг уже собралась толпа, на ее крики со всех сторон сбегались стражники. Наши противники, устыдившись своего численного превосходства и боясь света факелов, один за другим исчезли с поля сражения.
Мишонне
Адриенна. На другой же день. Разве могла я запретить ему явиться ко мне, справиться о моем здоровье, особенно когда он мне признался, что он – иностранец, простой офицер, бедный, без титула, даже без громкого имени, что все его достояние – храбрость. Вот в этом-то и заключалось для меня его могущество. Будь он богатый и влиятельный, он был бы мне безразличен. Но как противиться бедному, несчастному, мечтающему, как и я, только о любви и славе?
Мишонне. О небо!
Адриенна. Три месяца тому назад он отправился искать счастья в свите своего соотечественника, молодого графа Саксонского, сына польского короля. Вчера он возвратился, и первый же его визит был ко мне. Но его генерал и министр ждали его в Версале, и потому он мог подарить мне очень мало времени. Зато он обещал, что вечером приедет сюда, в театр.
Мишонне. Приедет сюда!
Адриенна. Чтобы видеть меня в роли Роксаны.
Мишонне
Адриенна. Ну и пусть!
Мишонне. Как так «пусть»? Ведь ты сегодня в первый раз играешь вместе с Дюкло.
Адриенна
Мишонне. Не могу я не беспокоиться. Даже во вдохновении нужно спокойствие и самообладание. Дюкло будет держать себя в руках, она извлечет все, что можно, из своих преимуществ, в то время как ты… для тебя будет существовать только он один.
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Увы, нет!
Мишонне. Хоть на сегодняшний вечер, Адриенна, дитя мое, будь царственно хороша! Умоляю тебя – будь царственно хороша! Если не ради меня – пусть, – так хотя бы ради этой безрассудной страсти! Мужская любовь живет только честолюбием, и если Дюкло одержит над тобою верх, если не ты окажешься лучшей из вас обеих…
Адриенна
Мишонне
Адриенна
Мишонне
Пойми, Адриенна. Несчастной женщине особенно горько сознавать, что именно соперница… сама знаешь… ну и вот… она чувствует… она говорит себе… Сам я не могу точно передать интонацию… но ты меня понимаешь…
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Не беспокойтесь за меня! Но, а вы… вы ведь хотели мне что-то сказать… насчет женитьбы.
Мишонне
Адриенна.
Морис
Адриенна
Морис. Адриенна!
Адриенна. Вы? Здесь?
Морис. Я приехал в театр первым или почти первым, потому что дорожу каждой минутой, когда могу видеть вас.
Адриенна. Боже мой! Да вас, вероятно, приняли за какого-нибудь прокурорского писаря.
Морис. Пусть! Писари разбираются в искусстве не хуже остальных, если при одном имени Адриенны они приходят в восторг и кричат: «Браво!» Но занавес поднялся, и предо мной оказался лишь великий визирь со своим наперсником.
Адриенна. Немного терпения!
Морис. У меня ни капли терпения, когда я так близко и в то же время так далеко от вас… Я заметил в зрительном зале дверцу, куда вошел какой-то дворянин. Раз вошел он, значит, и я могу войти. «Вход воспрещен! Кого вы хотите видеть?» – «Мадемуазель Лекуврёр. Мне надо с ней переговорить. Она ждет меня».
Адриенна. Безумец! Вы меня компрометируете!
Морис. Чем же? Разве одним только вельможам дозволено любоваться вами вблизи? Остальные должны где-нибудь в уголке залы, втихомолку трепетать или плакать, не имея права поблагодарить вас за то, что вы привели в смятение их сердце и воспламенили ум? Надо было ждать конца спектакля, чтобы сказать вам: Адриенна, я люблю тебя!
Адриенна
Морис. Ах, если бы это зависело только от меня!
Адриенна. Однако вы очень требовательны! А ваш молодой генерал, граф Саксонский, о котором так хорошо отзываются и которого мне очень хотелось бы увидеть, – он вами доволен, сударь?
Морис. Ах, граф Саксонский еще требовательнее меня. Но как бы то ни было, я не расставался с ним ни одного дня. Я был ранен.
Адриенна. Неподалеку от него?
Морис. Совсем рядом.
Адриенна. Это хорошо. Я содрогаюсь при одной мысли, что вы были ранены, и все-таки мне кажется, что путь опасностей – это ваш путь, что крутые дороги – это ваши дороги. Я уже видела вас однажды со шпагой в руке, и, когда я слушаю вас, когда вы мне, шутя, рассказываете, как вели себя в бою, – не смейтесь над моими предсказаниями, – я вижу в вас будущую знаменитость, вижу героя.
Морис. Дитя!
Адриенна. Нет, героев я хорошо знаю. Ведь я живу среди героев всех стран! Так вот – в ваших речах, в вашем взгляде есть что-то напоминающее Родриго и Никомеда[121]. И вы непременно добьетесь славы!
Морис. Вы думаете?
Адриенна. Добьетесь славы! Я заставлю тебя добиться!
Морис. Каким образом?
Адриенна. Я буду так расхваливать вашего молодого соотечественника, графа Саксонского, от которого все дамы без ума, что вам волей-неволей придется равняться по нему, хотя бы из зависти!
Морис
Адриенна. Какая самонадеянность! А у министра вы были?
Морис. Нет еще. Но я ему напишу.
Адриенна. Нет, нет, не пишите.
Морис. Почему же?
Адриенна. Потому что… знаете, орфографические ошибки…
Морис. Не понимаю.
Адриенна. Так вот. Первое письмо, которое я от вас получила, было очень пылким, очень нежным, оно тронуло меня до глубины души, но в то же время и насмешило до слез… у вас нет никакого понятия об орфографии.
Морис. Ну и что же? Я не собираюсь в академики.
Адриенна. Да для академиков орфография, положим, и не обязательна. Но вы ведь помните, мой милый варвар, что я взялась воспитать вас, отшлифовать ваш ум.
Морис. А я не забыл своих обещаний. Находясь вдали, я не раз принимался учить наизусть отрывки из Корнеля.
Адриенна
Морис. Не о Корнеле, а о вас, которая так хорошо его передает.
Адриенна. А томик Лафонтена[122], который я подарила вам на прощанье?
Морис. Я с ним не расставался. Он всегда, всегда хранился у меня вот тут и однажды спас меня от пули. Она оставила на нем след. Вот посмотрите.
Адриенна. И вы читали его?
Морис. По правде сказать – нет.
Адриенна. Не прочли даже басню «Два голубя», о которой я вам говорила?
Морис. Да, говорили. Но, простите, ведь это всего лишь басня.
Адриенна
Морис. Как мы!
Адриенна.
Морис. Как я!
Адриенна.
Но не для вас, жестокий!
Морис. Там так и говорится?
Адриенна
Морис
Адриенна
Морис. Ах, когда читаете вы – какая разница! Получается куда лучше, чем у Лафонтена!
Адриенна. Безбожник!
Морис. При звуке вашего голоса сердце мое раскрывается, ум устремляется ввысь, все мне становится доступно!
Адриенна. Все! Даже правописание?
Морис. Когда же первый урок?
Адриенна. Сегодня, после спектакля. Зайдите за мной. Сейчас мой выход.
Морис. Прощайте!
Адриенна. Вы пойдете в зал?
Морис. В первом ярусе, справа.
Адриенна. Мне хотелось бы хорошо видеть вас. Хотелось бы обращаться к вам одному! Я постараюсь быть обворожительной! Да, я буду обворожительна.
Морис
Принц
Жувено
Принц
Жувено
Принц. Вы называете это «порадовать»?
Жувено. Что же вы не сказали раньше? Если бы я знала, что это доставит вам удовольствие…
Принц
Принц
Аббат. То есть как это?
Принц. Случилось нечто весьма пикантное для нас обоих.
Аббат
Принц. Во-первых, для тебя. Мы ведь с тобой только что поспорили на двести червонцев… насчет графа Саксонского.
Аббат
Принц
Аббат. Он в третьей ложе первого яруса.
Принц. Превосходно. Ведь задача заключалась в том, чтобы выяснить, кем он сейчас увлечен.
Аббат. Да, как же.
Принц. Так вот – мне удалось это выяснить, не выходя из театра.
Аббат. Нужны доказательства.
Принц. Я и собираюсь предъявить их. Во-первых, прочти и скажи свое мнение относительно этого вот приглашения…
Аббат
Принц
Аббат
Принц
Аббат. Это она вам передала?
Принц. Вернее, продала, притом за неслыханную цену…
Аббат. Ибо такие ценности – здесь не редкость!
Принц
Аббат. В каком смысле?
Принц. В том смысле, что я хочу, чтобы ты стал свидетелем сцены, которую я обязан устроить из уважения к самому себе. Прежде всего, я намерен сегодня же все у нее перебить…
Аббат. Однако это совсем не к лицу ни ученому, ни аббату.
Принц. Но когда науке изменяют…
Аббат. Наука должна уметь молчать. Устроить сцену дозволительно графу Саксонскому, солдату, но вам, чуть ли не родственнику королевы, вам, человеку женатому! Выйдет страшный скандал.
Принц. Все равно об этой истории все узнают… ведь здесь, в Комеди Франсез… Да вот тебе
Аббат. Так опередите ее! Сами рассказывайте каждому встречному! Больше того… вот вам месть, достойная вас: любовники решили провести сегодняшний вечер в полном уединении, в домике, который принадлежит вам?
Принц. Конечно, мне! Он арендован и обставлен за мой счет.
Аббат. Тем более. На вашем месте я расположился бы там как у себя дома. Устроил бы сегодня роскошный веселый ужин и пригласил бы всю труппу Комеди Франсез, всех актрис.
Принц
Аббат. На мой счет. Я ведь проиграл пари.
Принц
Аббат. Вместо любовного свидания – такой сюрприз! Совсем как в театре! Мифологическая картина!
Принц. Марс и Венера![123]
Аббат. Застигнутые…
Принц. А ты смотри – ни слова Дюкло! И нас ждет неслыханный успех!
Вот, уже начинается!
Мишонне
Принц
Мишонне. Что он говорит?
Принц
Мишонне
Мишонне. Вот и монолог! Какая теперь тишина! Как она заворожила их своим голосом!
Какое счастье! Божественна! Божественна!
Морис
Мишонне
Морис
Мишонне
Морис. Я хотел бы переговорить с мадемуазель Лекуврёр.
Мишонне
Морис. Но когда она выйдет…
Мишонне. Она уже не выйдет.
Морис
Мишонне. Простите, у меня дела…
Кино
Мишонне. Простите. В таком случае соблаговолите только напомнить мадемуазель Жувено, чтобы она перед выходом на сцену не забыла взять письмо… оно вот тут, на столе.
Кино. Хорошо, хорошо. Напомнят.
Мишонне
Морис
Мишонне
Жувено
Мишонне. Вот… на столе… А разве Кино не сказал вам?
Жувено. Конечно, не сказал. Сами знаете, какой он услужливый коллега.
Морис
Жувено
Мишонне. Да ведь ваш же выход!
Жувено. Ах!
Морис
Мишонне
Да, да, рукоплещите! Браво, Браво! Неподражаемо! Чудесно!
Данжевиль. Что с ними такое сегодня? Аплодируют как сумасшедшие.
Жувено. Они просто ошибаются, дорогая, – воображают, будто уже идут «Любовные безумства».
Аббат. Великолепно!
Данжевиль. Нелепо.
Пуассон. Меня прямо-таки смешит.
Кино. А меня огорчает.
Жувено. Бедняга!
Принц. Что ни говорите, я никогда не слышал ничего прекраснее, а я в театре кое-что смыслю.
Адриенна
Принц. И веселой! Едемте с нами!
Аббат. Я как раз собирался пригласить ее.
Адриенна. Меня?
Аббат. На веселый ужин со всей Комеди Франсез, со всеми артистками.
Адриенна. Я не могу.
Жувено
Адриенна
Аббат. Тем более надо развлечься. Будет прелестный ужин, мы предложим вам все лучшее, что только может быть
Адриенна
Принц. Вот видите!
Адриенна. Я хотела у него кое о чем попросить… об одном лейтенанте, чтобы его произвели в капитаны.
Аббат. Мы посадим вас рядом с графом, и, еще прежде чем подадут десерт, ваш подопечный станет… полковником.
Адриенна. Это очень заманчиво! Но спектакль кончится поздно, я очень устану, у меня нет кавалера.
Аббат и принц
Адриенна. Нет, не надо.
Принц
Адриенна. Она моя соседка. Там прекрасный сад…
Принц. Его ограда – прямо напротив вашей. Вот ключ от калитки с улицы… вам пройти всего несколько шагов.
Адриенна. И все же…
Аббат
Адриенна. Я этого не говорила.
Принц. И господин Мишонне будет.
Мишонне. Конечно, ваша светлость, как только все подготовлю к завтрашнему спектаклю.
Адриенна
Дежурный
Адриенна. Прощайте, господа! Прощайте!
Мишонне. Прошу, господа! Сударыни, прошу!
Данжевиль
Аббат
Данжевиль. Что вы!
Аббат. Другого?
Данжевиль. Да что вы! Влюбленная пара? За кого вы меня принимаете? Я привезу сразу двоих.
Аббат
Жувено. А вечерние туалеты… а экипажи… где они будут нас ждать?
Аббат. Все будет наготове. Кроме того, обещаем вам еще нечто… о чем пока еще не говорили… это тайна… сюрприз…
Жувено, Данжевиль и другие актрисы
Аббат. Сказать ничего не могу. Увидите. Узнаете.
Мишонне
Принцесса. Людовик Четырнадцатый однажды сказал: «Мне чуть было не пришлось дожидаться». А я, принцесса Бульонская, внучка Яна Собесского, жду!
Принцесса
Морис. Простите, ради бога, принцесса.
Принцесса
Морис. Представьте себе: когда я вышел из Комеди Франсез, мне показалось, что за мною следят. Я направился обходным путем, в противоположную сторону, и уже решил, что ускользнул от соглядатаев, но на пустынном бульваре, обернувшись, заметил двух неизвестных, закутанных в плащи; они следили за мною на некотором расстоянии. «Что вам от меня надо?» – спросил я. Вместо ответа они бросились бежать; хотя они удирали со всех ног, я непременно бросился бы вдогонку и расправился бы с ними, если бы не мысль, что я заставлю вас дожидаться, принцесса.
Принцесса
Морис. О добрая, великодушная принцесса! И что же?..
Принцесса. Так вот – кардинал предпочел бы не давать тех двух полков, которые у него просят. Ему хотелось бы и угодить молодой королеве и, в то же время, не вызывать неудовольствия Германии и России, которым вы собираетесь нанести ущерб, потому что сейчас у нас с ними хорошие отношения.
Морис
Принцесса. У него никакого мнения нет, он не высказался… сам он ничего предпринимать не хочет, но, идя вам навстречу, разрешает вам набрать два полка солдат… за ваш счет.
Морис. Это меня вполне удовлетворяет.
Принцесса. А меня – нет. У вас есть деньги?
Морис. Нет.
Принцесса. Как же вы будете платить жалованье двум полкам?
Морис. Французским?
Принцесса. Французским.
Морис
Принцесса. Допустим. Но есть и другое препятствие. Ходят слухи, что у вас долги, что вы должны семьдесят тысяч ливров шведу, графу де Калькрейцу, что у него ваш вексель и поэтому он может потребовать вашего ареста. Это правда?
Морис. Почему вы об этом спрашиваете?
Принцесса. Потому что вам грозит большая опасность; русский посол просил агентов здешней полиции не упускать вас из виду.
Морис. Ах вот почему за мной следили сегодня вечером! Как жаль в таком случае, что я не обрезал им уши!
Принцесса. Шпионам? Но ведь ушами они зарабатывают себе на хлеб, а они, быть может, отцы семейств. Оставьте это! Скажу вам больше того: русский посол хочет во что бы то ни стало разыскать этого шведа, а он сейчас, по-видимому, находится в Париже.
Морис. Зачем он послу?
Принцесса. Чтобы выкупить у него ваш вексель и, став его держателем, посадить вас в тюрьму.
Морис. Хороша месть!
Принцесса. Мало сказать – хороша, – великолепна! Ведь если вы попадете в тюрьму, Курляндия окажется без монарха, станет игрушкой в руках России, заговорщики лишатся вождя, войско разбредется.
Морис. Пожалуй, что так. Как же быть?
Принцесса. Я уже все обдумала. Я просила начальника полиции – а он обязан мне своей должностью, – чтобы в случае, если обнаружится местожительство господина де Калькрейца, прежде всего уведомили бы меня, а я сообщу об этом вам. Вы повидаетесь с господином де Калькрейцем…
Морис. Я вызову его на дуэль!
Принцесса. Нет, вы придете с ним к соглашению. Проще всего было бы расплатиться.
Морис. А как это сделать? У меня нет свободных семидесяти тысяч ливров.
Принцесса
Морис. Да я, разумеется, и не принял бы. Итак, остается один-единственный выход.
Принцесса. Какой?
Морис. Предоставить России, Швеции и полиции барахтаться во взаимных сложных интригах, в которых я все равно ничего не смыслю, и завтра же уехать.
Принцесса. Вы хотите уехать?
Морис. У меня были другие планы. Но часть моих рекрутов уже находится на границе, и вашим судебным приставам нелегко будет справиться с моими уланами. Там-то я и скроюсь. Патент, который вы для меня исхлопотали, расширяет права моих вербовщиков, а они набрали много молодежи, еще и не имея на то разрешения. Судите же сами, что будет теперь, когда у нас в руках королевское соизволение и патент! Мы взбудоражили все деревни возле границы. Знаю, в Версале и других местах поднимется шум, возражения, будет дан приказ приостановить… Но я не остановлюсь. Дипломатические ноты? Я буду их перехватывать. Курьеры? Я завербую их в свою кавалерию. А когда наконец европейские правительства наладят переписку, Курляндия будет уже занята, а меншиковские татары рассеяны французскими эскадронами. Вот мой план.
Принцесса. В нем ни капли здравого смысла.
Морис. Позвольте! Если бы имелось в виду устройство бала или кадрили, я попросил бы вашего совета. Но когда речь идет о кавалерии и маневрах, я все беру на себя; это мое дело.
Принцесса
Морис. Принцесса, поймем друг друга! Я никогда не был неблагодарным, а в настоящее время, когда я вам стольким обязан, быть неискренним значило бы быть неблагодарным. Я не умею обманывать и еще сегодня утром хотел все сказать вам, хотел во всем признаться…
Принцесса. Что любите другую?
Морис
Принцесса
Морис. Именно потому я и не хочу ее называть.
Принцесса. Морис!
Морис. Я решил всё сказать. Именно под знаком такого договора нам в один прекрасный день и улыбнулась радость, ибо ни вы, ни я не приняли всерьез завязавшихся отношений, и наши добровольные узы продержались дольше именно потому, что каждый сохранял за собою право их порвать. Значит, упрек несправедлив. Где нет клятвы, там нет и вероломства.
Принцесса. Вы не свободны изменять мне!
Морис. Осторожнее, принцесса. Если свободу мою оспаривают, я в конце концов всегда завоевываю ее.
Принцесса. Посмотрим. Пусть я даже погублю вас, вас и ту, которую вы мне предпочитаете; пусть мне придется всем пожертвовать, чтобы узнать, кто она…
Морис. Прислушайтесь. Что за шум на дворе?..
Принцесса. Экипаж!
Морис. Вы кого-нибудь ждете?
Принцесса. Да нет, никого… Одна только мадемуазель Дюкло могла бы приехать, но она не приедет, потому что знает, что мы здесь.
Морис. Посмотрите в сад… Вы ведь знаете расположение…
Принцесса
Морис. Да что вы?
Принцесса. Принц Бульонский, я уверена; я видела, как он выходил из кареты.
Морис. Что это значит?
Принцесса. Не знаю. Но он не один; с ним еще какие-то люди – темно, я не разглядела.
Морис. Слышатся их шаги. Они поднимаются по лестнице.
Принцесса. Я погибла!
Морис
Принцесса. Не защищать меня надо, а как-нибудь устроить, чтобы меня никто не видел! Если у принца, если вообще у кого-либо возникнет хотя бы малейшее подозрение, что я была здесь, репутация моя погибла.
Морис. Вы правы.
Принцесса. Идут…
Морис. Куда это?
Принцесса
Принц
Морис
Принц
Морис. Вы, вероятно, шутите?
Принц. Вовсе нет! Белое развевающееся платье… упорхнуло… Итак, Саксония бросает вызов Франции!
Морис. Что это значит?
Аббат. Это значит, что мы поймали вас с поличным, любезный граф.
Принц
Морис
Принц
Морис
Принц
Морис. Для поединка – всегда время. Главное, поскорее с этим покончить.
Аббат
Морис. То есть как это?
Аббат. При условии, что мирный договор будет подписан здесь же, за ужином, при свете факелов!
Принц. Под звон бокалов с шампанским.
Морис. Уж не надо мной ли вы, господа, собираетесь посмеяться?
Аббат. Вы угадали.
Принц. Ибо единственная моя цель – доказать Дюкло…
Морис. Дюкло?
Принц
Аббат. И что если бы Франция и Саксония вздумали драться из-за нее…
Принц. Защищая ее добродетели…
Аббат. То это была бы драка из-за пустяков, которую принц никогда не простил бы себе.
Принц
Морис. Да, сначала я был очень удивлен. Но теперь мне все представляется и в самом деле крайне своеобразным…
Принц. Признаете? Ха-ха! Похитить у меня Дюкло с моего согласия! Истинно дружеская услуга!
Аббат. И теперь вы не откажетесь, как новые союзники, подать друг другу руку…
Морис. Нет, конечно! Вашу руку!
Принц
Аббат
Морис
Принц
Морис
Принц. Готовьтесь еще к одному сюрпризу, которым мы вас порадуем: в числе гостей будет очаровательная молодая особа, давно мечтающая с вами познакомиться. Аббат исполняет здесь обязанности церемониймейстера – он пошел за ней, чтобы представить ее вам еще до ужина.
Морис
Принц
Аббат. Что с вами, дорогая, вы дрожите?
Адриенна. Да, в присутствии человека, окруженного славой, я всегда невольно волнуюсь.
Принц
Морис
Адриенна
Морис
Адриенна
Морис
Адриенна
Принц
Адриенна. Я в изумлении… это вполне естественно. Я была уверена, что никогда не видела графа, а оказывается, я его знаю… очень хорошо…
Аббат
Адриенна
Принц. Где?
Морис
Принц
Адриенна. Граф любит переряжаться. Я этого не знала.
Морис. А может быть, у меня были особые причины, и если я вам их открою…
Аббат. Вот и превосходно. Адриенна тоже хочет вас кое о чем попросить…
Морис. Попросить?
Принц. Только поэтому она и согласилась присоединиться к нам. У нее к вам просьба насчет какого-то юного лейтенанта…
Аббат. Которого она хочет произвести в капитаны.
Морис
Адриенна. Да… Но теперь я уже не решаюсь.
Морис. Почему же?
Адриенна. Он бедный лейтенант… я воображала, что у него нет ничего, кроме плаща и шпаги, а он, пожалуй, выйдет в люди и без моей помощи.
Морис. Ах, кто бы он ни был, ваше покровительство должно принести ему счастье!
Адриенна. В таком случае я подумаю… я еще справлюсь о нем и, если окажется, что он действительно заслуживает участия…
Принц. Вы еще поговорите о нем за столом; мы вас посадим рядом.
Аббат. Цветы и фрукты – это по моей части.
Принц. А я займусь более существенным; боюсь, как бы некая беглянка не ускользнула от нас… еще до ужина.
Адриенна
Принц
Морис
Адриенна
Морис. Адриенна моя!
Адриенна
Морис
Адриенна
Морис
Адриенна. Я буду молчать, буду молчать.
Морис
Адриенна. Да, буду защищать всегда! И даже сегодня, как ни была я огорчена, что не могу провести вечер с вами, я все же заботилась только о вас. За вас я хотела просить графа Саксонского, о котором все говорят, что он очень любезен. Да, сударь, любовь сделала меня кокеткой, и я приехала сюда с намерением его прельстить, очаровать. Вот чего я добивалась и добиваюсь и сейчас. Удается ли мне это?
Морис. Волшебница! Кто устоит перед вами? И вы, не зная графа Саксонского, хотели обольстить его?
Адриенна
Морис. А вы – единственная, которой я не изменю никогда!
Адриенна. Я надеюсь на это. Я верю слову героев. Тише! Сюда идут.
Аббат
Мишонне. А я все-таки надеюсь, что на минутку… с вашей помощью…
Аббат. В моем ведении только букеты для дам. Комендантом крепости является принц; он собственноручно запер все выходы из цитадели и спрятал ключи к себе в карман.
Мишонне. Но я по крайне важному делу… насчет завтрашнего спектакля.
Адриенна. Бедняжка! Только о театре и думает, даже по ночам.
Мишонне. Один артист заболел, и из-за этого завтра перемена. Я хотел бы сбегать к мадемуазель Дюкло, пока она еще не легла спать.
Аббат
Мишонне. Надо спросить, согласна ли она завтра сыграть Клеопатру.
Аббат. Только-то всего?
Морис
Аббат. Вы зря волнуетесь. Мадемуазель Дюкло будет здесь в числе гостей.
Мишонне. Ах вот как? Ну, тогда все устроится.
Аббат. Она будет королевой вечера. Спросите у графа Саксонского.
Мишонне
Адриенна
Мишонне
Адриенна
Мишонне. Да, правда. И раз вы уверяете, что она будет здесь…
Аббат
Адриенна. Что вы говорите?
Морис
Аббат
Морис. А я этого не допущу!
Аббат
Морис
Аббат. Я могу упустить какую-нибудь подробность, в то время как сам герой приключения…
Мишонне
Адриенна
Морис
Аббат
Морис. А я вам заявляю…
Аббат. Да вы же сами только что признались при мне…
Морис. Это совершенно излишне!
Аббат. Вы правы. Бедный принц! С него и так достаточно. Поэтому поверьте мне. Я видел…
Адриенна. Вы сами видели?
Аббат
Мишонне
Аббат
Адриенна. Я?
Морис. Послушайте!
Мишонне
Морис
От нее зависит моя будущность.
Адриенна
Морис. Ее здесь нет. И люблю я не ее! Клянусь тебе честью! Ты веришь мне?
Адриенна
Морис
Адриенна. Идите. Я посторожу.
Морис
Адриенна. Он сказал: клянусь честью! Такую клятву Морис не может нарушить! Он изменил бы тогда самому себе.
Мишонне
Адриенна
Мишонне
Адриенна
Мишонне
Аббат
Мишонне
Аббат. Ну и что же такого? Нас всего трое – притом я не в счет… я нем как рыба.
Мишонне. Так всегда говорят… а потом все становится известно.
Аббат
Мишонне. Откуда же мне знать? Но это не Дюкло, клянусь!
Аббат. Вы видели эту особу?
Мишонне. Нет, не видел.
Адриенна
Мишонне. Было совершенно темно… так, как в театре, когда рампа и люстра погашены. Но при входе, шаря рукой в потемках, я задел чей-то рукав и дамское платье
Аббат. Чудеса!
Мишонне. «Но кто бы вы ни были, – прошептала таинственная особа, – если вы поможете мне сию же минуту выйти отсюда незамеченной, вы можете рассчитывать на мое покровительство и ваше будущее обеспечено». Я ответил, что не честолюбив и хотел бы только одного: быть принятым в число сосьетеров… Подумать только: я – сосьетер!
Аббат и Адриенна
Мишонне. Ну и все. Как же теперь быть?
Аббат
Адриенна
Аббат. Она была здесь с графом. Я это утверждаю.
Адриенна. Тем более она заслуживает уважения. Совершить такую нескромность по отношению к ней значило бы нарушить все правила приличия… И как вы, светский человек… аббат…
Аббат. Да вы не знаете сути дела… Я не могу вам сказать, почему именно, но мне крайне необходимо узнать, кто она такая. Для меня это вопрос первостепенной важности.
Адриенна
Аббат
Адриенна. Нет, господин аббат, вы не войдете!
Аббат
Адриенна. Нет, господин аббат. Я скорее обращусь к принцу, к хозяину дома. И он, конечно, не допустит, чтобы у него…
Аббат
Адриенна
Мишонне. Что ты собираешься сделать?
Адриенна. Освободить даму, кто бы она ни была! Спасти ее!
Мишонне. Ради меня!
Адриенна. Нет. Ради другого… которому я это обещала.
Мишонне. Опять он! Вечно он! Зачем тебе вмешиваться в такие дрязги?
Адриенна. Я так хочу.
Мишонне. Нам, актерам, не следует путаться со знатными барами; это к добру не ведет.
Адриенна. Я так хочу.
Мишонне
Адриенна. Нет. Он сказал: никто не должен ее видеть…
Мишонне
Адриенна. Не беспокойтесь. Следите только снаружи, чтобы никто нас не застал.
Мишонне
Адриенна
Я так и знала, что перед этим талисманом ничто не устоит.
Принцесса
Адриенна. Спасти вас. Помочь вам уйти отсюда.
Принцесса. Все двери заперты.
Адриенна. У меня ключ от сада, который выходит на улицу.
Принцесса
Адриенна. Но в сад надо спуститься, притом так, чтобы вас никто не видел. А как это сделать? Я не знаю, потому что не знаю расположения дома.
Принцесса. Будьте покойны!
Адриенна. Не все ли равно? Уходите.
Принцесса. Я не могу разглядеть ваше лицо.
Адриенна. Так же, как и я – ваше.
Принцесса. Но голос ваш мне знаком. Я слышала его не раз… да, да… Зачем же уклоняться от моей признательности? Герцогиня де Мирпуа, это вы?
Адриенна. Нет. Но спешите же, вам грозит опасность.
Принцесса. Вы о ней знаете?
Адриенна. Не все ли равно, говорю я. Верьте мне и ничего не бойтесь.
Принцесса. Но откуда вы знаете об опасности, знаете тайны?.. Кто доверил их вам?
Адриенна. Человек, который мне доверяет все.
Принцесса
Адриенна
Принцесса. Всей душой!
Адриенна. И я тоже!
Принцесса. Ах, ты и есть та, которую я разыскиваю?
Адриенна. Кто же вы?
Принцесса
Адриенна. А где доказательства?
Принцесса. Я погублю вас.
Адриенна
Принцесса. О, это уже слишком! Я сейчас узнаю, кто вы…
Адриенна. И я сорву с вас маску!
Принц
Принцесса
Адриенна. Не выходите… не выходите… Сюда несут свечи.
Принцесса. Да… я останусь. Нет, нет… не могу!
Адриенна
Принц. А ты уверен, аббат, что там не Дюкло?
Аббат. Ручаюсь вам.
Принц. Вот счастье!
Аббат
Данжевиль и Жувено
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Вывела.
Мишонне. Значит, это она сейчас прошла через сад вместе с графом Саксонским?
Адриенна. Вы уверены?
Мишонне. Еще бы! Проходя мимо кустов, где я стоял, она обронила браслет. Вот он.
Адриенна
Мишонне. Уехал вместе с нею.
Адриенна. С нею?
Мишонне. Итак, успокойся. Теперь можешь не волноваться. Он защитит ее.
Адриенна
Принц. Там никого нет!
Данжевиль и Жувено. Никого нет!
Принц
Мишонне
Лакей
Мишонне. Так я и знал! Не дождалась!
Адриенна. Что с вами? Почему вы так задержались? Я жду вас больше двух часов и уже подумала, что произошла какая-нибудь неприятность, помеха…
Мишонне. Никакой неприятности. Все прошло так, как тебе хотелось. При одном твоем имени все двери передо мной распахнулись. Надо отдать вельможам справедливость: они любят артистов, они очень нас любят! «Принц, – сказал я ему, – вы не раз изволили говорить мадемуазель Лекуврёр, что охотно уплатите ей шестьдесят тысяч, если она вздумает продавать бриллианты, которые пожаловала ей королева». – «Да, говорил, не отрекаюсь». – «Так вот она послала меня к вам по секрету, в надежде, что вы окажете ей эту услугу и что никому о ней не расскажете». Видишь, я изложил дело довольно ловко.
Адриенна
Мишонне. Дальше? Он был, по-видимому, удивлен и спросил: зачем тебе расставаться с бриллиантами? Ради чего, с какой целью? На этот вопрос я не мог ответить, ты ведь не посвятила меня в свои намерения. Тогда он стал писать чек банкиру и произнес при этом следующие, весьма достойные слова: «Передайте мадемуазель Лекуврёр, я буду считать, что эта вещь просто дана мне на хранение». Потом прибавил с улыбкой, которая мне понравилась меньше: «Дана на хранение, и мадемуазель Лекуврёр, когда пожелает, может прийти ко мне за ней… лично».
Адриенна
Мишонне. У меня.
Адриенна. Ах, какое счастье! Но если бы вы знали, что выстрадала я за эти два часа, пока ждала вас, вы бы поторопились! Ведь уже поздно, а у меня еще другие хлопоты.
Мишонне. Да, тебе не хватает еще десяти тысяч ливров. Ты говорила. Вот они.
Адриенна. Боже мой!
Мишонне. Я сначала отправился за ними. Потому-то я и задержался. Прости меня.
Адриенна. Вы… их достали? Где?
Мишонне. У нотариуса, который ведает наследством моего дяди, лавочника с улицы Фёру.
Адриенна. Наследство! Ваше единственное достояние! Все, чем вы располагаете! Я не вправе принять такую жертву!
Мишонне. Почему?
Адриенна. Я готова рисковать своим состоянием, но никак не состоянием друга.
Мишонне. Рисковать? Как рисковать? Объясни мне.
Адриенна. Не могу. Я ничего не могу вам сказать.
Мишонне. Не можешь? Не надо. Но деньги возьми… Я так хочу. Все это – твое.
Адриенна. Мы об этом еще поговорим, а пока оставьте их при себе. Надо бы сию же минуту отнести всю эту сумму в русское посольство, на улицу Сент-Оноре.
Мишонне. В русское посольство?
Адриенна. Да, самому послу. Отдать ее в уплату по векселю в семьдесят тысяч ливров… вексель на имя графа Калькрейца.
Мишонне
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Вам и незачем понимать… Тише! Вот аббат!
Аббат
Адриенна. Нет, я буду. Я более чем когда-либо обязана сдержать обещание, которое дала принцу, и я приеду.
Аббат. Слава богу! Многие дамы, как мне известно, уже предвкушают наслаждение видеть и слышать вас. Но, к сожалению, все-таки будет недоставать одного из самых горячих, самых фанатичных ваших поклонников…
Мишонне. Кого это?
Аббат. Бедняги графа Саксонского.
Адриенна
Аббат. С ним стряслось препикантное, своеобразнейшее приключение. В мои обязанности входит разузнавать и распространять новости, и эту новость я получил из весьма надежного источника. Представьте себе: на этой неделе граф Саксонский должен был отправиться не более не менее как на завоевание Курляндии, с тем чтобы вернуться оттуда великим герцогом, что ли, или королем – уж не знаю.
Мишонне. Понятия не имею.
Аббат
Мишонне
Аббат. Этот вексель выкупил русский посол, чтобы передать дело в суд и без боя взять в плен полководца, от которого ему грозила опасность.
Мишонне
Аббат
Мишонне
Аббат. Вы его знаете?
Мишонне
Аббат. Так вот, говорят, что о существовании этого векселя татарскому послу сообщила любовница графа Саксонского, некая великосветская дама!
Адриенна
Аббат. Имени которой я, к сожалению, еще не знаю… но надеюсь узнать. Она выдала секрет графа в припадке ревности. Таким образом, саксонский герой, без скипетра и без оружия, сейчас вздыхает под замком в ожидании, чтобы политика или любовь выручили его. Вот приключение в общих чертах. Предоставляю его вам… отдаю в ваше распоряжение. Можете его развить и разукрасить! Сейчас расскажу все это принцу, дам ему пищу для умозаключений. Он ученый и любит размышлять на такие темы.
Мишонне
Адриенна
Мишонне. И ты хочешь его освободить?
Адриенна
Мишонне. Ценою твоего состояния?
Адриенна
Мишонне. Но разве ты не слышала, что он не любит тебя, что он любит другую?
Адриенна. Я это знаю.
Мишонне. И у тебя хватает смелости признаваться мне в этом! И тебе не стыдно!
Адриенна. Ах, вам таких чувств не понять… не понять, что можно любить помимо воли, вопреки всему…
Мишонне
Адриенна. Когда стараешься скрыть свою любовь от всех, даже от самой себя… когда сгораешь от стыда, когда и стыд этот – тоже не что иное, как любовь…
Мишонне
Адриенна. Ни на что.
Мишонне. Это, конечно, та самая, что потеряла браслет, та, которую он предпочел тебе, ради которой изменил тебе…
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Но я хочу знать, кто же эта соперница.
Мишонне. А он?
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Зачем? И вы меня спрашиваете зачем? Разве я не имею права отомстить, разве я не вольна выбрать месть? Разве вы только что не слышали, что в ближайшее время ему предстоит сражаться, победить, завоевать герцогство, быть может – корону? И подумайте только, подумайте… Вдруг он будет обязан ею мне… Вдруг он получит ее из моих рук? Вдруг он станет королем благодаря той, которую он покинул, которой изменил! Станет королем благодаря преданности бедной комедиантки! О, тогда, как бы он ни старался, ему не забыть меня! Тогда, даже если в сердце его будет молчать любовь, ему будут напоминать обо мне его могущество и слава. Понимаете вы теперь, в чем будет заключаться моя месть?
«Ты милости презрел, я их удвою сам»[131].
О мой старый Корнель! Приди мне на помощь. Поддержи во мне мужество, наполни мое сердце великодушными порывами, возвышенными чувствами, которые ты так часто поручал мне выражать на сцене! Докажи им всем, что, погружаясь в мир твоих благородных мыслей, мы, актеры, научаемся чему-то большему, чем только удачное истолкование твоего гения. То, о чем ты говорил, я исполню на деле!
Мишонне. Да, она права, что так рассчитывает на меня, потому что я, пожалуй, еще безрассуднее, чем она сама! Ведь она жертвует всем своим состоянием ради возлюбленного – тут все понятно. А я? Я свое состояние отдаю ради соперника!
Принцесса
Аббат
Принцесса. Я заранее приготовилась к приему гостей и в ожидании задумалась.
Аббат. Уверен, не обо мне.
Принцесса. Как знать? Я задумалась о мести, а помочь мне в ней я вам не запрещала – наоборот!
Аббат
Принцесса
Аббат
Принцесса. Дюкло!
Аббат. Ваш муж сам был в этом уверен; он сам мне говорил и доказывал.
Принцесса. Тем более нельзя этому верить. А вот я – то ли счастливее, то ли ловчее вас. Я видела эту загадочную красавицу. По странной случайности я оказалась… несколько дней тому назад, на прошлой неделе… одновременно с ней… в деревне… в темной, очень темной аллее…
Аббат. Быть не может!
Принцесса. Я не разглядела ее, но слышала фразу… несколько слов, которые она произнесла… Я запомнила их: «Не бойтесь. Вашу тайну мне поведал человек, который мне доверяет всё». Слова, конечно, ничего не значащие, но вот что странно: голос, выражение, с каким они были произнесены, мне хорошо знакомы. Чем более я вспоминаю этот голос, тем более мне кажется, что я где-то слышала его много раз.
Аббат. Вы думаете?
Принцесса. Я убеждена. Где я его слышала? Этого я сказать не могу. Сначала я подумала, что это герцогиня Мирпуа. Я поспешила к ней сегодня утром с дружеским визитом – у нее резкий, пронзительный голос, от которого ушам больно! Оттуда я отправилась к госпоже де Сансер, госпоже де Бово, госпоже де Водемон, чтобы справиться об их здоровье. Они были весьма тронуты моей заботой, не говоря уже о том, что я слушала их с редкостным вниманием. Какая болтовня! Какие все пустяки! Что за скука! Я все это вытерпела. Я совершила героический подвиг – и зря. Все это ни к чему. А между тем то был голос женщины, с которой я часто… постоянно… встречаюсь в своем кругу!
Аббат
Принцесса
Аббат. Идея! Наитие!
Принцесса
Аббат
Принцесса. Вы верите в кузенов?
Аббат. Ни капли. Ими пользуются обычно, как накидками во время грозы.
Лакей
Принцесса
Атенаис
Аббат
Принцесса
Аббат
Атенаис. Очень.
Аббат. Удивительный талант… удивительный.
Атенаис. Редкостный.
Аббат. Зато у Дюкло…
Атенаис. Никакого.
Принцесса
Атенаис. Вы хорошо играете комедию, принцесса?
Принцесса. Нет, что вы! Я чересчур смущаюсь. Когда вы вошли, мы с аббатом репетировали мою роль…
Атенаис. Я вам помешала?
Аббат
Атенаис. Продолжайте же. Я не пророню ни слова.
Аббат
Принцесса. Зачем же? Послушать вас, дорогая, мне чрезвычайно полезно, ибо самое трудное – это естественность, самое трудное говорить просто так, как… говорят. В первой сцене, например, у меня самая обыденная фраза, а я никак с нею не справлюсь.
Атенаис. Неужели?
Принцесса. «Не бойтесь. Вашу тайну мне поведал человек, который мне доверяет всё».
Атенаис. Но ведь это же очень легко.
Принцесса. Так только кажется. Я хотела бы слышать, как вы ее произнесете.
Атенаис. Я?
Принцесса. Как бы вы это сказали?
Атенаис
Принцесса
Аббат
Принцесса
Принц
Атенаис
Принц. О графе Саксонском.
Принцесса
Маркиза. Ах, вам уже известно? Как жаль! Я думала, что эту новость знаю я одна.
Баронесса. В самом деле, утром ходили слухи, что будущий правитель Курляндии посажен в тюрьму за крупные долги. Значит, это неправда?
Маркиза. Да нет, правда!
Атенаис. Как же он тогда на свободе?
Баронесса
Маркиза. Приключение самое простое и прозаическое – за графа заплатили!
Баронесса. Скажите, маркиза! И вы не считаете такой случай необыкновенным?
Принцесса. Случай, конечно, необыкновенный. Но кто же заплатил за него долг?
Маркиза. Об этом надо спросить у принца. Я больше ничего не знаю. Мне больше ничего не сказали.
Принц
Все. Что? Что?
Принц. Я тоже больше ничего не слыхал; значит…
Аббат. Значит, это неправда. Иначе я бы знал. А я не знаю, следовательно, это вздор.
Маркиза. Нет, не вздор. Мне говорила приятельница, которая очень близка с графом.
Принц. А мне говорил сам Флорестан, который уже виделся с Морисом и даже ездил по его поручению к графу Калькрейцу, чтобы передать ему вызов на дуэль.
Аббат. Тому шведу, который передал вексель русскому послу?
Принц. Да.
Атенаис. Калькрейц совершил бесчестный поступок, поступок, недостойный дворянина!
Принц. Потому-то граф Саксонский и вызвал его; дуэль, вероятно, уже состоялась.
Принцесса. Чем же она кончилась?
Принц. Еще неизвестно. Но ведь бедняга Морис собирался сегодня к нам…
Атенаис. Не беспокойтесь – он приедет.
Принцесса
Лакей
Аббат. А! Наконец-то.
Маркиза
Баронесса. И комедия.
Маркиза. Принц это любит.
Баронесса. Да и принцесса тоже.
Принц
Атенаис
Принцесса
Адриенна. Поверьте, сударыни, я смущена такой честью.
Мишонне
Адриенна. Вам и благородным дамам, которых я вижу здесь, угодно было…
Принцесса
Адриенна. …предоставить скромной актрисе возможность наблюдать тот изящный тон, те изысканные манеры, которыми только вы и владеете…
Принцесса. Что я слышу! Тот самый голос!
Адриенна. И я постараюсь быть наблюдательной, чтобы потом правдиво повторять все, что я здесь вижу, и я уверена, что если все хорошо усвою, то добьюсь успеха.
Принцесса. Чем больше слушаю, тем больше мне кажется… Нет, нет, быть не может, это заблуждение. Не в ушах, а только у меня в воображении все еще раздается, все звучит голос, который неотступно преследует меня.
Как мне могло прийти в голову, что соперница, которую он мне предпочитает, – актриса, комедиантка? А что же? Ведь у них обаяние, привлекательность, присущая им одним, талант и слава, которые сопутствуют их красоте и придают ей еще большее очарование.
Принц. Надо подождать графа Саксонского, раз уверяют, что он приедет.
Принцесса
Принц. Почему вы так думаете? Откуда вы это взяли? Ведь его же освободили, освободила любовь.
Принцесса
Адриенна
Принцесса
Аббат
Принцесса
Мишонне
Баронесса и маркиза
Адриенна
Лакей
Адриенна
Мишонне
Принц
Аббат. Позвольте, позвольте. Я протестую.
Морис. Что вы! После Карла Двенадцатого Швеция разучилась сражаться.
Принц
Морис. Был обезоружен при втором выпаде.
Принцесса
Морис. Я собирался уехать, даже не простившись с вами. Но после услуги, которую вы оказали мне, – услуги, которую я, правда, не принимаю, – я почувствовал…
Адриенна
Принцесса
Морис. Мне во что бы то ни стало надо переговорить с вами.
Принцесса. Вечером, когда гости разъедутся.
Морис. Хорошо.
Принц. Кстати о Швеции, дорогой граф… Мне хочется кое-что спросить у вас…
Аббат
Принцесса
Адриенна. Я, принцесса?
Принцесса. Конечно. Ведь уверяют, будто предмет его страсти принадлежит к театральному миру.
Аббат. Да что вы, нет!
Адриенна. Как странно! А в театре уверяют, что его нынешняя возлюбленная – знатная дама.
Аббат
Принцесса. Мне рассказывали даже о какой-то встрече ночью…
Адриенна. А мне – о поездке в загородный домик.
Атенаис. Ах, как интересно!
Принцесса. Говорят, будто актрису там застигла соперница.
Адриенна. Утверждают, что знатную даму выгнал оттуда ее муж, явившийся невзначай.
Атенаис. Однако вы обе знаете множество подробностей.
Аббат. Больше, чем я, сознаюсь.
Атенаис. Но ведь чтобы решить этот вопрос, нужны доказательства, а их нет.
Принцесса. Мое доказательство – букет, который красавица оставила в руках победителя… букет роз, перевязанный шелковой лентой с золотой каемкой.
Адриенна
Атенаис
Адриенна. У меня? У меня доказательство – вещь, которую знатная дама обронила в саду во время бегства…
Атенаис. Стеклянный башмачок, как Золушка[132]?
Адриенна. Нет, бриллиантовый браслет.
Принцесса
Аббат. Все это похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи»[133].
Адриенна. Нет, это самая настоящая действительность, потому что браслет мне принесли… мне его оставили.
Аббат
Принцесса
Принц. Что это такое? Чем вы так залюбовались?
Аббат. Браслет.
Принц. Моей жены?
Все
Принц
Адриенна
Принцесса
Адриенна
Мишонне
Морис
Адриенна
Принцесса
Адриенна
Принц. Что вы нам прочтете?
Атенаис. Сон Паулины[134].
Маркиза. Монолог Гермионы[135].
Баронесса. Или речь Камиллы[136] из «Горация».
Принцесса
Адриенна
Атенаис
Адриенна
Все. Просим! Просим!
Адриенна
Принцесса
Все. Великолепно!
Мишонне
Адриенна. Я отомстила!
Принцесса
Адриенна
Принцесса
Принц
Адриенна
Морис
Адриенна. Довольно!
Мишонне. Да, я знаю, что уже одиннадцать часов и что она ложится спать. Но если она еще не разделась, доложите ей, что это я, Мишонне.
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Мне так тяжело!
Мишонне. А мне-то! Я не мог вернуться домой, не справившись, как ты себя чувствуешь. Я бы не заснул.
Адриенна. Теперь вы со мной, и мне легче.
Мишонне. И мне тоже. Проводив тебя, я зашел в театр и сейчас оттуда.
Адриенна. А спектакль кончился?
Мишонне. Нет еще; кончится только через час.
Адриенна. Тем лучше. Я чувствую себя так плохо, что хочу послать в театр, предупредить, что завтра играть не смогу.
Мишонне. Я пойду передам. Я все устрою и вернусь сюда с ответом.
Адриенна. Как я утруждаю вас!
Мишонне. Полно! Я ведь живу рядом и чувствую себя отлично. Все это пустяки; тревожит меня другое.
Адриенна. Что именно?
Мишонне. Да сегодняшняя сцена… у этой знатной дамы. Неужели ты думаешь, что, кроме ее мужа, все присутствующие, в том числе и она сама, не поняли намека?
Адриенна. Надеюсь, что она поняла. Я смертельно ранила ее, правда? Как я рада! Это единственное счастливое мгновение среди стольких страданий. При каждом слове, которое я читала, мне казалось, что я вонзаю ей кинжал в самое сердце. А заметили ли вы, какой ужас был на всех лицах? Слышали, какая наступила тишина? Видели, как она сама, несмотря на всю свою дерзость, побледнела под моим взглядом? Да, я ее заклеймила несмываемым пятном, заклеймила женщину, «чье вовсе не краснеть приучено чело».
Мишонне. Вот это-то и пугает меня! Слишком уж сильно, слишком удачно получилось! Светские дамы, с виду такие красивые и изящные, в газовых платьях, увитых гирляндами цветов, на самом деле все злобные, все мстительные. Им все дозволено, они осмеливаются на любые поступки. Особенно та, которой я вчера по ошибке предложил сыграть Клеопатру. У нее все данные для такой роли: она не остановится ни перед чем, лишь бы отомстить за оскорбление и избавиться от соперницы.
Адриенна. Ах, не все ли равно? Разве она может причинить мне боль, которая терзала бы меня больше, чем мысль, заключенная в одном слове: «Любима!» Она любима! А рану, которую я ей нанесла, он залечивает словами любви. Слезы ее – если она проливает слезы – он осушает поцелуями. И даже сейчас, сейчас, когда у меня разрывается сердце, она счастлива, она возле него. Вы еще не знаете: я ведь умоляла его, шепотом, меня проводить, а она приказала ему не отходить от нее!
Мишонне. И что же?
Адриенна. Он остался. Остался с нею! Ах, это свыше моих сил! Я этого не вынесу!
Мишонне. Куда ты?
Адриенна. Я брошусь между ними, убью их… а потом пускай со мной делают все, что хотят.
Мишонне. Да в уме ли ты?
Адриенна
Мишонне. Нет, нет! К несчастью, ты и тут заблуждаешься. Это лихорадка, не дающая ни минуты передышки; это острая, непроходящая боль; от нее страдаешь, изнываешь, но никто от нее не умирает. Видишь – я ведь живу.
Адриенна
Мишонне. Ах, ты удивлена, не правда ли? Тебе не верится, что под этой толстой оболочкой бьется сердце, которое страдает не меньше твоего, что оно полно любви, что оно тоже истекает кровью?
Адриенна. Неужели? И вы испытали эти муки?
Мишонне. Да… давно, много лет тому назад. Поверь, человек ко всему привыкает, даже к горю.
Адриенна. Боже! Я и не подозревала в вас такой твердости духа! Я преклоняюсь перед вашим мужеством и постараюсь брать с вас пример. Я буду такой же мужественной, если у меня хватит сил. Я преодолею в себе безрассудную страсть… я теперь стыжусь ее.
Мишонне
Адриенна. Вы видите, я говорю о нем без злобы и негодования; мысль об обидах, которые он нанес мне, уже не возмущает, не волнует меня; самое имя его мне уже стало безразлично.
Горничная. Вам принесли шкатулку, сударыня.
Адриенна. Кто принес?
Горничная. Лакей без ливреи. Он только сказал: «От его сиятельства графа Саксонского».
Адриенна
Мишонне
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Я приподняла крышку, и меня сразу охватило какое-то тягостное чувство, по всему телу пронесся холодок… как бы предчувствие надвигающейся беды.
Мишонне. А что в ларце?
Адриенна. Мой букет!
Мишонне. Он не виноват! Вероятно, твоя соперница потребовала…
Адриенна
Мишонне. Адриенна! Адриенна!
Адриенна
Морис
Адриенна
Морис. Нет, я пришел, чтобы броситься к твоим ногам, чтобы молить тебя о прощении. Я не проводил тебя, когда ты мне это приказала, только потому, что меня удерживал долг чести, удерживало оказанное мне благодеяние. Так мне, по крайней мере, казалось. Оно камнем легло мне на сердце… И я хотел при первой же возможности сказать принцессе: «Я не могу принять от вас золото, потому что не люблю вас, потому что никогда не любил, потому что мое сердце принадлежит другой!» Но суди сама, как я был изумлен. Едва я заговорил, едва воскликнул: «Мне все известно, все», она, всегда такая выдержанная, затрепетала и как безумная бросилась мне в ноги. Обливаясь слезами – уж не знаю, притворными или искренними, – она призналась, что от любви и ревности разум ее помутился, что она – единственная виновница моего ареста. Она осмелилась сознаться мне в этом! А я-то думал, что обязан ей своим освобождением!
Адриенна. О небо!
Морис
Адриенна. Ты говоришь правду?
Морис. Клянусь небом… честью! Я сказал тебе истинную правду, как ни трудно было все это объяснить. Ведь я упал вниз с высоты своих надежд, был арестован, сидел в тюрьме и до сих пор не знаю, чья рука меня освободила. Как ни ищу, не могу выяснить, кем возвращена мне свобода, шпага и, быть может, моя будущая слава. Не знаешь ли ты? Не поможешь ли мне разгадать эту тайну?
Адриенна
Мишонне
Адриенна
Мишонне
Адриенна. Неправда!
Мишонне
Адриенна
Мишонне. От радости, от волнения… Прощай. Ведь ты знаешь – меня ждут в театре, мне надо поспеть туда до конца спектакля… Прощай… Прощай.
Морис. Значит, Адриенна, это ты меня…
Адриенна
Морис. При непременном условии… что ты тоже не отвергнешь ничего из того, что я тебе предложу. Не знаю, что готовит мне будущее, не знаю, завоюю я или потеряю на поле сражения герцогскую корону, которую предложил мне курляндский сейм. Но если я выйду победителем – клянусь, что разделю с тобою герцогство, которое ты помогаешь мне завоевать, и дам тебе имя, которое ты помогаешь мне прославить!
Адриенна. Мне… стать твоей женой?
Морис. Да! Ты королева по благородству сердца, ты достойна всеми повелевать. Кто расширил мой кругозор? Ты. Кто возвысил мои чувства? Ты. Кто вдохнул в меня дух героев, среди которых ты живешь на сцене? Ты! Все ты! Но что с тобою, ты побледнела?
Адриенна. Ничего. Такое счастье после стольких невзгод, вероятно, лишает меня сил.
Морис
Адриенна. Да, мне не по себе… Какая-то странная, глухая боль во всем теле… вот уже некоторое время… после того, как я поднесла к лицу букет.
Морис. Какой букет?
Адриенна. Неблагодарная! Я приняла его за прощальный привет, а он был вестником твоего возвращения.
Морис. О чем ты?
Адриенна. О букете, который ты прислал мне в ларце.
Морис
Адриенна. Я его сожгла. Я думала, что ты от него отказался, презрел его, как и меня. Как и мне, ему оставалось только умереть.
Морис
Адриенна. Нет, нет, теперь лучше!
Морис. Друг мой, возлюбленная моя, очнись!
Адриенна. Молчи! Сейчас мой выход. Ах, какое множество зрителей, какое блестящее собрание. Все взоры обращены на меня… все следят за малейшим моим движением. Как все внимательны, как любят меня! А вот и он в ложе… да, это он… он мне улыбается.
Морис
Вашей госпоже дурно. Бегите скорее… Зовите на помощь! А я останусь при ней.
Когда она убедится, что я возле нее, что я забочусь о ней, она, может быть, успокоится.
Адриенна
Морис. Он возле тебя…
Адриенна
Морис. Адриенна! Сжалься!
Адриенна
Морис. Неужели мой голос утратил власть над тобою?
Адриенна. Что вам от меня надо?
Морис. Чтобы ты послушала меня хоть минуту… чтобы ты взглянула на меня, на Мориса…
Адриенна
Морис. Боже, не оставляй меня! И никакой помощи, ни одного близкого человека!
Мишонне
Морис. Адриенна умирает.
Мишонне. Нет, нет, она еще дышит… Еще есть надежда.
Морис
Адриенна. О, какие муки! Кто это около меня?
Мишонне
Морис. Как? Неужели ты подозреваешь…
Мишонне
Морис
Адриенна. Ах, мне опять хуже. Вы меня любите – так помогите же мне, спасите… Я не хочу умирать. Еще недавно я призывала смерть как благодетельницу… я была так несчастна! Но теперь я не хочу умирать! Он меня любит! Он назвал меня своей женой!
Мишонне
Адриенна. Господи! Услышь меня! Господи, даруй мне жизнь… еще несколько дней… несколько дней жизни с ним. Я еще молода, предо мной раскрывается такая прекрасная жизнь.
Морис. Боже, какой ужас!
Адриенна. Жизнь! Жизнь! Тщетные усилия! Тщетная мольба! Часы мои сочтены. Я чувствую, как силы покидают меня.
Морис. Адриенна! Адриенна!
Адриенна. О театральные триумфы! Мое сердце уже не затрепещет от ваших жгучих волнений! И от моих долгих занятий любимым искусством ничего не останется после меня…
Мишонне
Морис. Благородная, великодушная девушка! Если в будущем мне суждена слава, я посвящу ее тебе, и имена Адриенны и Мориса Саксонского будут соединены и за порогом смерти, на вечные времена.
Эта комедия впервые поставлена 14 ноября 1833 г. в театре Комеди Франсез.
Бертран Ранцау – Ж. Сансон
Ратон Буркенстафф – К. Монроз
Коллер – Э. Жеффруа
Гёлер – Ж. Фирмен
Кристина – А. Нобле
Эрик – Ж. Давид
Марта – Р. Дюпюи
Ханс – Ф. Ренье
Комедия имела шумный успех, долго держалась в репертуаре и многократно возобновлялась в последующие годы.
Шла в советское время в Театре-студии имени М. Н. Ермоловой (Москва, 1935) в постановке М. Терешковича и в Ленинградском областном драматическом театре (1936).
Название пьесы «Бертран и Ратон» прямо намекает на басню Лафонтена «Обезьяна и Кот» и раскрывает сатирический замысел пьесы – показать, как торгово-промышленная буржуазия совершает революцию («таскает каштаны из огня»), а плодами ее пользуется захватившая власть финансовая аристократия.
Действие комедии протекает в Дании начала 1772 г. в период царствования психически больного короля Кристиана VII (1766–1808). При нем на короткий срок (сентябрь 1770 – январь 1772) у власти оказался Иохан Фредерик Струэнсе (1737–1772) – немецкий врач, лейб-медик короля и фаворит королевы; это был талантливый государственный деятель, стремившийся к осуществлению реформ в духе «просвещенного абсолютизма».
Скриб полностью искажает реальные факты датской истории. В его комедии Струэнсе (не появляющийся на сцене) изображен носителем тиранической власти, жестоким и честолюбивым авантюристом, равнодушным к интересам науки и государства. А пришедший ему на смену граф Бертран Ранцау (вымышленное лицо) хотя и ведет борьбу за власть в личных интересах, но представлен носителем антидеспотических устремлений и политического либерализма. На самом же деле Струэнсе, добившись отставки консервативного министерства, провел ряд реформ, урезавших привилегии аристократии и направленных против феодально-крепостнических отношений. Именно потому реакционная аристократия, духовенство, высшее чиновничество организовали заговор против Струэнсе и добились его ареста. После казни Струэнсе (28 апреля 1772 г.) в Дании наступил период тяжелой реакции, направленной на подавление буржуазного развития страны.
Первое представление этой комедии состоялось 19 января 1837 г. в театре Комеди Франсез.
Граф де Мирмон – Ж. Сансон
Сезарина – Ж. Вольнис
Агата – Ж. Плесси
Эдмон де Варенн – Ж. Манжо
Граф де Монлюкар – Ж. Прово
Зоя – П. Анаис
Бернарде – К. Монроз
Оскар Риго – Ф. Ренье
Впервые была переведена на русский язык в 1897 г. («Товарищи, или Дружеская помощь», перевод С. П. Версилова). С тех пор неоднократно переводилась и ставилась на русской сцене.
В советское время шла в Театре Революции в Москве (1936) в постановке М. М. Штрауха, с Ю. С. Глизер в роли Сезарины, и в Ленинградском театре комедии (1936), в постановке В. Н. Соловьева, где Сезарину играла Е. М. Грановская.
Премьера этой комедии состоялась 17 ноября 1840 г. в театре Комеди Франсез.
Болингброк – Ж. Манжо
Мешем – А. Меллар
Королева Анна – Ж. Плесси
Герцогиня – Л. Мант
Абигайль – Л. Доз
Впервые переведена на русский язык в 1842 г. («Репертуар и Пантеон», 1842, кн. XIX), но была запрещена для постановки (цензурное постановление от 23 ноября 1842 г.). Только после постановки «Стакана воды» труппой французского театра в Петербурге (1864), со знаменитой актрисой Ж. Арну-Плесси в главной роли, комедия эта появилась и на русской сцене (разрешена цензурой в 1872 г.). С тех пор она неоднократно переводилась на русский язык и стала самой репертуарной пьесой Скриба на русской сцене. В ведущих ролях этой комедии выступали М. Н. Ермолова (королева), Е. К. Лешковская (герцогиня), А. И. Южин (Болингброк), А. А. Яблочкина (королева), Е. Н. Гоголева (герцогиня), М. Ф. Ленин (Болингброк), Е. М. Грановская (королева), Н. Н. Бромлей (герцогиня), Н. М. Радин (Болингброк), Л. С. Вивьен (Болингброк) и другие.
Эта комедия-драма написана Скрибом совместно с Э. Легуве. Первое представление ее состоялось на сцене театра Комеди Франсез 14 апреля 1849 г.
Морис Саксонский – А. Мелар
Принц Бульонский – Ж.-И. Самсон
Аббат де Шазейль – П. Лери
Мишонне – Ж. Ренье
Кино – Ж. Шерп
Пуассон – Э. Го
Адриенна Лекуврёр – Э. Рашель
Принцесса Бульонская – Л. Р. Аллан-Депрео
Герцогиня д’Омон – П. Денен
Русский зритель познакомился с «Адриенной Лекуврёр» впервые на гастролях Рашели в 1853–1854 гг. В 1858 г. пьеса была переведена на русский язык В. Зотовым и в том же году поставлена на сцене Александринского театра в Петербурге. С тех пор она неоднократно ставилась на русской сцене. В советском театре выдающейся исполнительницей роли Адриенны Лекуврёр была народная артистка РСФСР А. Г. Коонен (Камерный театр, 1919 г., постановка А. Я. Таирова).
В. Г. Белинский. Статья о «Физиологии театров в Париже и в провинции» Куайльяка и «Физиологии вивера» Д. Руссо. 1843. – Полн. собр. соч. М., 1955. Т. 7. С. 80.
Герцен об искусстве. – М., 1954. С. 173.
E. Legouve. Soixante ans de souvenirs. – P., 1887.
Сегодня они называются «литературными рабами» и обслуживают множество известных авторов так называемой массовой литературы. Как правило, имена их неизвестны, да и мало кто из авторов книг признается в использовании такого «литературного раба».
Цит. по: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. В 6 т. – М., 1936. Т. 5. С. 141.
Стендаль. Собр. соч. В 15 т. – М., 1959. Т. 7. С. 26.
Ж. Жанен. Цит. по: Зотов В. Рашель в Петербурге // Пантеон, 1853, № 11. С. 19.
Стасов В. В. Письма к родным. – М., 1953. Ч. 1. Т. 1. С. 103.
Мария-Юлия – мачеха Кристиана VII. Скриб прав, ставя ее в центр заговора против Струэнсе. Но реальная Мария-Юлия, на которую опирались все реакционные силы Дании, мало походила на слабую, беспомощную «вдовствующую королеву» из пьесы Скриба.
Король Дании и Норвегии. – В XVIII веке Норвегия входила в состав Датского государства.
Королева Матильда – супруга Кристиана VII. На суде Струэнсе было предъявлено обвинение в интимной связи с королевой.
Ко дворам Георга и Людовика. – Речь идет об английском короле Георге III (1738–1820) и французском короле Людовике XV (1710–1774).
Амазонки – в греческой мифологии – народ женщин-воительниц, живших на берегах Азовского моря (Меотийского озера). В переносном смысле слова – всадница, мужественная, смелая, гордая женщина.
Регентство – временное управление государством, взамен малолетнего, больного или длительно отсутствующего монарха. Осуществлять власть может регент или регентский совет.
Купеческая гильдия – объединение (цех) купцов. Такие союзы купцов сформировались в средневековых городах для защиты прав и взаимопомощи в торговых делах и перестали существовать по мере развития капитализма.
Эмиссар – секретный агент правительства.
Кристианборг – королевский дворец в Копенгагене.
Парламенты – старинные судебные учреждения Франции. Регистрируя королевские указы, они имели право ремонстрации (представления), то есть сообщали королю о своем несогласии с его указами, задерживая их регистрацию. Абсолютистская власть боролась с этими правами парламентов, всемерно их ограничивая.
«Погребальные стихи». – Скриб высмеивает здесь увлечение ряда романтических поэтов «кладбищенской» поэзией, проникнутой мотивами угасания, меланхолии, смерти.
Пэру Франции… – члену палаты пэров, верхней палаты, созданной в 1814 г. после реставрации Бурбонов и существовавшей до Февральской революции 1848 г. Пожизненные члены палаты пэров были представителями французской земельной аристократии.
Стоило ли издавать закон, воспрещающий всякого рода общества… – С момента Июльской революции 1830 г. во Франции в течение ряда лет не прекращались революционные восстания. Стремясь подавить деятельность многочисленных тайных политических обществ, правительство Луи-Филиппа издало 25 марта 1834 г. закон, согласно которому ни одно общество не имело права существовать без специального правительственного разрешения. Закон этот был встречен негодованием широких общественных кругов. Сразу после его опубликования вспыхнули «апрельские» восстания 1834 г.
Авзония – земля авзонов, часть древней Италии. Но в поэтическом обиходе (начиная с римских поэтов Вергилия и Овидия) Авзонией принято было называть весь Апеннинский полуостров.
…в своем курульном кресле в Люксембургском дворце… – Курульное кресло – украшенное драгоценными камнями почетное кресло высших сановников в Древнем Риме. Люксембургский дворец – дворец в Париже на левом берегу Сены, выстроенный в XVII веке. В период Реставрации (1815–1830) и позднее в нем происходили заседания палаты пэров.
Пикет – старинная карточная игра.
Вильнёв-на-Йонне – маленький французский городок на правом берегу реки Йонны в кантоне Жуаньи.
Фома Аквинский (1225–1274) – видный ученый-схоластик, христианский философ, подчинявший философию религии.
«Не ссорьте вы меня с республикой могучей» – стих, произносимый вифинским царем Прузнем в трагедии П. Корнеля «Никомед» (1651), действие II, явление 3 (стих дается в переводе Е. Эткинда).
Сен-Жерменское предместье – аристократический район Парижа.
Френология – выдвинутое австрийским врачом Ф. И. Галлем (1758–1828) учение о связи психического склада человека со строением его черепа. Учение это было опровергнуто еще в XIX веке.
…у Итальянцев… – в театре Итальянской оперы. Организованный еще до революции (1789) и затем после перерыва (1792–1801) возобновивший свою деятельность, этот театр в 1830-е годы (то есть в период, о котором идет речь в пьесе Скриба) переживал самый блестящий момент своей истории. Здесь с огромным успехом шли оперы Россини, Беллини и Доницетти, выступали знаменитые итальянские певцы и певицы – Мария Малибран, Антонио Тамбурини, Джованни-Баттиста Рубини, Джудитта Паста, Джулия Гризи и другие. «Бывать у Итальянцев», «иметь ложу у Итальянцев» – означало принадлежать к зажиточному, светскому кругу.
В тысяча восемьсот четвертом году он стал членом консервативного сената… – Сенат – один из высших государственных органов наполеоновской Франции, созданный в декабре 1799 г., вскоре после государственного переворота 18 брюмера. Сенаторы назначались Наполеоном из числа его ближайших сторонников. Членами сената могли быть люди не моложе сорока лет. Если граф де Мирмон член сената с 1804 г., а действие пьесы, как указано в тексте, происходит в конце 1836 г., то ему не меньше семидесяти двух лет.
Sic itur ad astra
… «в великодушии сравнитесь с Оросманом» – стих из трагедии Вольтера «Заира» (1732), действие 1, явление 4. Султан Оросман, герой этой трагедии, пламенно любящий рабыню – христианку Заиру, изображен Вольтером как человек бурных страстей, высокого благородства и великодушия.
Академия моральных и политических наук – основана в Париже в 1795 г. для изучения философии, морали, права, истории и политической экономии. Упраздненная Наполеоном в 1803 г., она была вновь организована в 1832 г.
Амфитрион – в греческой мифологии супруг Алкмены, родившей от Зевса знаменитого греческого героя Геракла. Сюжет об Амфитрионе широко использован в мировой драматургии Плавтом, Ротру, Мольером, Г. Клейстом, Ж. Жироду и другими. Имя Амфитриона стало синонимом гостеприимного хозяина, по-видимому, благодаря одноименной комедии Мольера.
Цицерон, Марк Туллий (106—43 до н. э.) – знаменитый римский оратор и политический деятель периода аристократической республики. Речи Цицерона считались образцом политического красноречия.
«Он славою богат, нуждаемся в ней мы». – В оригинале: Rien ne manque à sa gloire, il manquait à la nôtre («Ничто недостает для его славы, его недоставало для нашей славы») – стихотворная подпись под бюстом Мольера, сооруженным в 1778 г. в зале заседаний Французской Академии после того, как она посмертно избрала Мольера своим сочленом. Стих этот принадлежит драматургу Бернару-Жозефу Сорену (1706–1781).
Легитимист – сторонник «законной» (легитимной) монархии. В данном случае речь идет о сторонниках свергнутой в 1830 г. династии Бурбонов.
Tu Marcellus eris! – Ты будешь Марцеллом
Панургово стадо. – Панург – один из героев романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1533–1552), циничный бездельник и мошенник, привлекательный, однако, своим веселым озорством. Вошедшее в поговорку выражение «Панургово стадо» имеет в виду эпизод, рассказанный в IV части романа Рабле (главы 6–8): чтобы отомстить купцу Дендено, с которым он поссорился во время путешествия на корабле, Панург покупает у купца барана, бросает барана в море, и вслед за ним в море прыгают все бараны, а затем и сам купец.
«Так вот, Эмилия, как обстоят дела» – стих из трагедии П. Корнеля «Цинна» (1640), действие I, явление 3, в переводе Вс. Рождественского.
Солому стелили на мостовой, перед окнами тяжело больных, чтобы заглушить грохот проезжавших экипажей, телег и пр.
Королева Анна – дочь Якова II Стюарта, свергнутого с английского престола дворцовым переворотом 1688 г. После изгнания Якова II на престол была возведена его дочь Мария, затем ее муж, Вильгельм III (Оранский), которому и наследовала сестра Марии Анна (1702–1714). Очень мало занимаясь государственными делами, она всю власть предоставила партии вигов. Почти все царствование королевы Анны падает на годы Войны за испанское наследство (1701–1713), которую вели Франция и Испания с коалицией европейских держав – Англией, Австрией, Голландией и др. Поводом для этой войны был вопрос о престолонаследовании в Испании. После смерти последнего короля из испанской ветви Габсбургов – Карла II (1700) Франция стремилась возвести на испанский престол внука Людовика XIV Филиппа Бурбона; коалиция, во главе с Англией, не желала этого допустить, боясь усиления Франции и стремясь овладеть огромными территориальными владениями Испании. Стоявшие у власти в Англии виги были заинтересованы в продолжении войны, которая принесла Англии территориальные завоевания и усилила ее как морскую, колониальную державу. Партия тори, напротив, склонялась к заключению мира с Францией, так как война приводила к экономическим затруднениям, к огромному росту государственного долга.
Эпизод, положенный в основу пьесы Скриба «Стакан воды», связан с приходом в 1710 г. к власти правительства тори, которое заключило Утрехтский мир (1713).
Герцогиня Мальборо – жена Джона Черчилля, герцога Мальборо, видного лидера партии вигов и главнокомандующего английской армией во время Войны за испанское наследство. Герцогиня Мальборо была близким другом королевы Анны и в качестве старшей придворной дамы оказывала значительное влияние на политическую жизнь страны.
Генри Сент-Джон Болингброк (1678–1751) – влиятельный политический деятель, философ и публицист. В конце царствования королевы Анны играл крупную политическую роль в правительстве тори. После воцарения Георга I Болингброк был обвинен в государственной измене и избежал смертной казни только благодаря поспешному бегству во Францию. Потерпев неудачу на политическом поприще, Болингброк возвратился к литературной деятельности и стал одним из видных публицистов Англии XVIII века.
Маркиз де Торси (1665–1746) – французский дипломат и государственный деятель.
Сент-Джемский дворец – королевский дворец в Лондоне, выстроенный при Генрихе VIII (XVI век).
Посланник великого короля – то есть короля Франции Людовика XIV.
Она была вигом… вы понимаете, что я должен был сделаться тори… – Виги и тори – английские парламентские партии, сформировавшиеся в конце XVII века, в период Реставрации Стюартов, и положившие начало английской двухпартийной парламентской системе. Виги вначале выступали как оппозиционная партия, тори же поддерживали правительство. Виги больше тяготели к буржуазии, а тори – к аристократии. Но после революции 1688 г., когда установился компромисс между дворянством и буржуазией, фактическое различие между этими двумя партиями господствующего класса, в равной мере заинтересованными в эксплуатации народных масс, в значительной мере сгладилось. Попеременно приходя к власти, виги и тори направляли всю политику Англии вплоть до середины XIX века, когда на основе этих партий возникли партии консерваторов и либералов.
В первой половине XVIII века парламентское большинство почти непрерывно было на стороне вигов, которые обычно и формировали правительство.
«Экзаминейтер» – название газеты Болингброка.
С ним – принц Евгений, Голландия… – принц Евгений Савойский, главнокомандующий австрийскими войсками в коалиции Англии, Австрии и Голландии в период Войны за испанское наследство.
Свифт, Джонатан (1667–1745) – выдающийся английский сатирик, писатель и политический деятель, автор «Путешествий Гулливера», «Сказки бочки» и других произведений, в которых он беспощадно бичевал захватнические войны, всеобщую погоню за наживой, продажность правящих кругов.
Прайор, М. (1664–1721) – английский поэт и дипломат, друг и единомышленник Болингброка.
Эттербюри, Френсис (1662–1732) – английский поэт и теолог, епископ Рочестерский, капеллан короля Вильгельма Оранского и королевы Анны.
Сити – деловой центр Лондона, где сосредоточены банки, конторы торговых компаний и т. д., то есть воплощение английского капитализма.
…брат королевы, последний из Стюартов, находится в изгнании… – Речь идет о сыне Якова II, претенденте на английский престол, которого Франция, Испания и папа римский признали английским королем (под именем Якова III). Впоследствии, в 1715 г., он предпринял неудачную попытку овладеть английским престолом.
Билль – законопроект, вносимый в парламент.
Трианон – название двух дворцов, построенных по приказу Людовика XIV для его фавориток в Версальском парке.
Лувуа, Франсуа-Мишель (1639–1691) – военный министр Франции при Людовике XIV. Лувуа умер за десять лет до начала Войны за испанское наследство, о которой в пьесе идет речь. Но стремление французского абсолютизма к гегемонии в Европе проявилось значительно раньше. Уже с 60-х годов XVII века Франция вела одну за другой агрессивные войны, в том числе и против Испании. Лувуа возглавлял эту политику, тем самым подготовив и Войну за испанское наследство. Скриб прав, упоминая о Лувуа в этой связи. Но следующая фраза: «Тщеславию фаворита обязано французское государство постигшими его бедствиями» – яркое проявление наивной идеалистической концепции Скриба в объяснении исторического процесса.
Сарабанда – испанский танец.
Ньюгейт – название долговой тюрьмы в Лондоне.
…ведь мы все изгнанники: они – во Франции, а я на этом троне. – Королева говорит о своих родственниках Стюартах, изгнанных из Англии после так называемой «славной» революции 1688 г.
Разорять Англию ради увеличения территории Австрии… – Как сказано выше, Австрия была союзницей Англии во время Войны за испанское наследство, имея в этой войне значительные территориальные притязания. В 1711 г. на австрийский престол вступил эрцгерцог Карл, претендовавший на испанский престол. Перспектива объединения Австрии и Испании вызвала беспокойство в Англии. Это дало возможность тори прийти к власти и вступить, тайно от Австрии, в переговоры с Францией и Испанией, закончившиеся Утрехтским миром.
Бушен – укрепленный форт на севере Франции.
Мальплакё – местечко на севере Франции, где английские и австрийские войска под начальством герцога Мальборо и принца Евгения одержали в 1709 г. дорого стоившую им победу над французскими войсками, сражавшимися под начальством маршала Виллара, которого Скриб ошибочно называет Вильруа.
Госпожа де Ментенон – морганатическая (то есть не имеющая права наследования) жена французского короля Людовика XIV, который вступил с ней в брак в 1684 г.
Вандом, Луи-Жозеф (де) (1654–1712) – генерал Людовика XIV. Несколько поколений Вандомов были прославленными французскими полководцами.
Катина, Никола (де) (1637–1712) – маршал Франции, один из выдающихся военных деятелей Людовика XIV.
Трик-трак – старинная французская игра в кости, требующая трех партнеров.
Будуар знатной дамы располагался обычно около ее спальни.
Денен – город во Франции, у которого произошла битва, решившая исход Войны за испанское наследство, – в ней французские войска под командованием маршала Виллара разбили армию Евгения Савойского (1712).
Герман-Морис, граф Саксонский (1696–1750) – один из крупнейших полководцев и теоретиков военного искусства в XVIII веке. Упоминая о различных фактах из жизни Мориса Саксонского, Скриб в целом более или менее придерживается исторической основы, но нарушает хронологию и ошибается в отдельных эпизодах.
Незаконный сын курфюрста Саксонского Фридриха-Августа (ставшего с 1697 г. польским королем Августом II) и графини Авроры фон Кенигсмарк, Морис Саксонский уже в детские годы начал свою военную карьеру. Его отец Август II вступил в начале XVIII века в союз с Петром I и на стороне России принял участие в Северной войне против Карла XII Шведского. Разбитый шведами и под давлением Карла XII вынужденный в 1706 г. отречься от польского престола, Август II воевал на стороне Австрии против Франции, под началом принца Евгения Савойского. Узнав о разгроме шведов под Полтавой (1709), Август II вновь вернулся на польский престол и соединился с Петром I, воюя вместе с русскими войсками в Прибалтике. Начиная с 1708 г. во всех этих войнах участвовал и Морис Саксонский. В 1720 г. он приезжает во Францию, с которой впоследствии была связана почти вся его жизнь. Блестящий молодой полководец, уже завоевавший европейскую славу, он был принят в Париже как восходящее военное светило. Бурная светская жизнь, которую он вел в этот период, сделала Мориса весьма популярным в аристократических кругах Парижа. Именно в эти годы он становится возлюбленным знаменитой актрисы Адриенны Лекуврёр. Но раньше, чем окончательно перейти на службу Франции, Морис Саксонский пытается добиться прав на курляндский престол. Вокруг вопроса о наследовании герцогского престола в Курляндии (одном из прибалтийских герцогств, расположенном на территории нынешней Латвии) завязалась сеть сложных династических интриг. Кандидатура Мориса Саксонского пришлась по вкусу курляндскому дворянству, стремившемуся отстоять независимость Курляндии, но вызвала резкий отпор со стороны России и Польши. Морис Саксонский, избранный Курляндским сеймом (1726), пытается утвердиться в Курляндии. В процессе борьбы за курляндский престол он вновь отправляется в Париж, ища там денежной помощи для создания военных формирований (именно этот эпизод использует Скриб в своей пьесе). Но добиться реальной поддержки в Париже ему не удается. В конечном счете, решительное противодействие России заставляет его отказаться от претензии на Курляндию.
Принц Бульонский – один из представителей знатного рода Ла Тур д’Овернь. В период, когда происходит действие пьесы (1730), реальному принцу Бульонскому было около восьмидесяти лет, и он был женат четвертым браком на молодой и красивой женщине. Выведенная в пьесе Луиза-Генриетта-Франсуаза, принцесса Бульонская, по рождению принадлежала к семейству герцогов Лотарингских. Она отличалась вольностью нравов – светская молва числила среди ее любовников графа де Клермона, актера Кино-Дюфрена, певца Трибу и др.
Комеди Франсез (Comédie Française), или Театр французской комедии, – старейший драматический театр Франции, основанный по приказу Людовика XIV в 1680 г. Являлся привилегированным театром, обладавшим монопольным правом на постановку литературной драмы. Получая королевскую субсидию, этот театр собирал в своих стенах лучших актеров Франции и потому завоевал широкую европейскую известность. Но в то же время положение придворного театра затрудняло проникновение на сцену Комеди Франсез передовых, новаторских тенденций. В течение всего XVIII века просветители (Вольтер, Дидро и другие) боролись за овладение подмостками этого прославленного театра, в котором они видели трибуну для пропаганды просветительских идей. Искания просветителей поддерживали передовые актеры, восставшие против рутинных традиций, в том числе и А. Лекуврёр.
Кино-Дюфрен (1693–1767) – актер Комеди Франсез. Играл роли фатов в комедиях и роли героев в трагедиях. Кино-Дюфрен первый создал в трагедиях Вольтера роли Оросмана («Заира», 1732), Замора («Альзира», 1736) и др.
Сосьетер (sociétaire) – член товарищества. Театр Комеди Франсез был организован как актерское товарищество, каждый из членов которого получал либо полный пай, либо часть пая. Актеры, входившие в это товарищество, – сосьетеры, считались главными членами труппы. Помимо них, в труппе имелись вольнонаемные актеры – «пенсионеры».
Пуассон, Поль (1658–1735) – происходит из актерской семьи Пуассонов, около ста лет игравшей на сцене Комеди Франсез. Отец Поля Пуассона – Раймон Пуассон (1630–1690) – был создателем остробуффонного образа Криспина. Поль Пуассон был преемником отца в исполнении ролей комедийных слуг. Он является создателем образа Криспина в «Безумствах любви» (1704) и «Единственном наследнике» (1708) Реньяра, «Криспине, сопернике своего господина» Лесажа (1707) и др.
Адриенна Лекуврёр (1692–1730) – выдающаяся французская трагическая актриса, поражавшая современников естественностью, глубокой правдой чувства. Новаторское искусство Лекуврёр сыграло большую роль в прогрессивном развитии французского театра. В своей драме Скриб использует многие исторические факты. Адриенна Лекуврёр действительно была возлюбленной Мориса Саксонского. Когда Морис Саксонский обратился из Курляндии в Париж к своим друзьям с просьбой снабдить его деньгами, Адриенна Лекуврёр продала свои драгоценности и послала Морису 40 тысяч ливров. Вернувшись в 1728 г. в Париж, Морис Саксонский вступил в связь с герцогиней Бульонской. Согласно современным слухам, знатная дама ревновала своего любовника к актрисе и даже пыталась ее отравить. Слухи эти основаны на странной истории, разыгравшейся незадолго до смерти Адриенны Лекуврёр. Однажды к ней явился некий аббат Симон Буре, который сообщил, что герцогиня Бульонская предложила ему крупную сумму, чтобы он вошел в доверие к Адриенне и угостил ее отравленными конфетами. Полиция, которой Лекуврёр сообщила об этом, арестовала аббата, но по ходатайству Лекуврёр он через некоторое время был выпущен на свободу. Вскоре после этого А. Лекуврёр неожиданно скончалась. 15 марта 1730 г. она в последний раз выступала в трагедии Вольтера «Эдип» и в одноактной комедии Лафонтена «Флорентинец». На спектакле она почувствовала себя плохо, у нее началось острое желудочное заболевание. 20 марта она скончалась на руках у Вольтера, Мориса Саксонского и врача Фаже. Распространились слухи об отравлении Адриенны Лекуврёр герцогиней Бульонской. Однако наиболее осведомленные современники, например Вольтер, категорически отрицают это. Больше того, сохранилось письмо аббата Буре (который снова был арестован и провел в тюрьме двадцать месяцев), где он сознается, что выдумал историю с отравленными конфетами, чтобы проникнуть к Адриенне Лекуврёр, которой он был, видимо, страстно увлечен. Вся эта печальная история сама по себе окрашена в романтические тона, а глубокое чувство, которое Адриенна Лекуврёр питала к Морису Саксонскому, и неожиданно ранняя смерть великой актрисы придают ее биографии поэтический и трагический колорит. Но Скрибу и Легуве всего этого показалось недостаточно, и они придумали эффектное убийство при помощи отравленного букета цветов.
Жувено, А.-Л. (1701–1762) – актриса Комеди Франсез, игравшая роли наперсниц.
Данжевиль, М.-А. (1714–1796) – одна из лучших комедийных актрис Комеди Франсез в XVIII веке. Прославилась в ролях комедийных субреток.
Дюкло, М.-А. (1672–1748) – актриса Комеди Франсез, игравшая роли трагических героинь. Обладая мощным голосом огромного диапазона, Дюкло читала стихи в утрированно напевной манере. Новаторское искусство Адриенны Лекуврёр было направлено против рутинного исполнения Дюкло.
«Баязет» – трагедия Ж. Расина (1674).
…внучки Собесского и близкой родственницы нашей королевы… – Ян Собесский (1624–1696) – польский полководец, одержавший ряд крупных побед над Турцией. В 1674 г. сейм провозгласил его польским королем. В пьесе аббат Шазейль говорит о родстве «внучки Собесского» с королевой, так как в 1725 г. Людовик XV женился на Марии Лещинской – представительнице другого польского магнатского рода.
Гранж-Бательер – улица в Париже, расположенная неподалеку от бульвара Монмартр.
Вольтер, Мари-Аруэ (1694–1778) – великий французский писатель, ученый и философ, глава старшего поколения французских просветителей.
Это уже не мещанин во дворянстве, а дворянин в мещанстве, но он тоже нанял себе учителя философии… – «Мещанин во дворянстве» (1670) – комедия-балет Ж.-Б. Мольера. Герой этой комедии – разбогатевший мещанин Журден – мечтает стать дворянином и поэтому нанимает себе учителей музыки, танцев, фехтования и философии, чтобы обучиться «дворянскому» обиходу.
…любовные приключения своего кумира… – Герцог Филипп Орлеанский вел весьма разгульную жизнь, в чем ему охотно подражала придворная знать.
Опера – имеется в виду театр Большой Парижской Оперы (Гранд-Опера), основанный в 1669 г.
Будуарный аббат, или светский аббат, – так называли во Франции лиц, посвященных в духовный сан, но ведущих светский образ жизни, завсегдатаев аристократических салонов и будуаров.
Кардинал де Флёри, Андре-Эркюль (1653–1743) – крупный французский государственный деятель. Еще будучи епископом Фрежю, он стал воспитателем Людовика XV, вступившего на престол в пятилетнем возрасте. С 1726 г. стал кардиналом и первым министром Людовика XV. Фактически правил Францией до 1743 г.
Принц Бурбонский – по-видимому, речь идет о герцоге де Бурбон, Луи-Андре, принце Конде (обычно называемом «monsieur le duc» – «господин герцог»), который с 1723 по 1726 г. был премьер-министром. Но если это так – Скриб ошибается: в 1726 г. герцог де Бурбон был смещен с поста министра и изгнан в свои владения. Действие пьесы относится к 1730 г., когда герцога уже не было в Париже.
Шарль-Огюстен граф д’Аржанталь (1700–1788) – французский дипломат, близкий друг Вольтера.
Арминий, или Герман, – имя вождя древних германцев, одержавшего в 9 г. н. э. победу над римскими войсками. Герман – одно из самых распространенных имен в Германии. Полное имя Мориса Саксонского – Герман-Морис.
В тринадцать лет он уже сражался при Мальплакё под командованием принца Евгения; в четырнадцать – при Штральзунде под командованием Петра Великого. – Битва при Мальплакё (север Франции) произошла в 1709 г., во время Войны за испанское наследство. Английские и австрийские войска под командованием принца Евгения Савойского и герцога Мальборо одержали в этой битве победу над французскими войсками. Штральзунд – город в Померании (Германия) на побережье Балтийского моря. Скриб ошибочно говорит, что Морис Саксонский четырнадцати лет (то есть в 1710 г.) сражался у Штральзунда. Осада Штральзунда произошла позднее, в 1714–1715 гг. Но в 1710 г. Морис Саксонский действительно сражался вместе с русской армией.
…во время осады Лилля… – Имеется в виду осада Лилля в 1708 г. австро-английскими войсками под командованием принца Евгения Савойского и герцога Мальборо.
…дочь императрицы почувствовала к нему такое расположение, что в один прекрасный день он мог бы стать российским императором… – Скриб опирается тут на светскую молву XVIII века, окружившую Мориса Саксонского ореолом победителя женских сердец. Однако в данном случае дело обстояло не совсем так, как это утверждает в пьесе герцогиня д’Омон. Морис Саксонский действительно неоднократно настойчиво домогался женитьбы на русской царевне Елизавете Петровне (дочери Петра I, ставшей впоследствии русской императрицей), но это сватовство было отвергнуто. Возможно, что под «дочерью императрицы» здесь ошибочно подразумевается вдовая герцогиня Курляндская Анна Иоанновна (племянница Петра I, ставшая впоследствии русской императрицей), с которой Мориса Саксонского связывали более близкие отношения и которая действительно собиралась выйти за него замуж, но не осуществила этого намерения из-за решительного противодействия русских властей.
Меншиков А. Д. (1673–1729) – ближайший сподвижник Петра I, талантливый политический и государственный деятель, генералиссимус русской армии. Меншиков принял активное участие в вопросе престолонаследования в Курляндии, тем более что сам он был одним из претендентов на курляндский престол.
Митава – главный город Курляндии. Рассказанная в пьесе история сражения Мориса Саксонского с Меншиковым мало соответствует исторической действительности. Хотя Меншиков, прибыв в конце июня 1726 г. в Митаву, ввел в город отряд русских войск, но он был облечен дипломатической миссией и к военным действиям не прибегал. Правда, переговоры проходили в резких тонах, но без вмешательства оружия. Вскоре Меншиков был отозван в Петербург. Только через год с лишним, в августе 1727 г., когда курляндская проблема еще больше обострилась и в Польше усилились стремления к захвату Курляндии, русский генерал Леси (Ласси) перешел Двину и добился изгнания Мориса Саксонского. (См.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. СПб., т. XIX.)
«Arma virumque cano…» – «Пою оружие и мужа» – начало поэмы Вергилия «Энеида».
Версаль – город вблизи Парижа. Знаменит замечательными дворцами и парками. С 1682 г. стал резиденцией французских королей.
«Будь победителем и завоюй меня…» – стихи из трагедии П. Корнеля «Сид» (действие V, сцена 1).
Барон, Мишель (1653–1729) – французский трагический актер, ученик Мольера. Уйдя со сцены в 1691 г., он вернулся в театр Комеди Франсез в 1720 г. и, несмотря на преклонный возраст, повел вместе с Адриенной Лекуврёр борьбу за усиление правдивости исполнения трагедии на французской сцене.
Шанмеле, Мари (1641–1698) – французская трагическая актриса, ученица Ж. Расина, воспринявшая от своего учителя манеру псалмодирующей напевной декламации. Ее прямой продолжательницей выступила М. Дюкло.
Затима – роль рабыни в трагедии Расина «Баязет».
Лизетта – роль служанки в комедии Реньяра «Безумства любви».
Визирь Акомат – один из героев трагедии Расина «Баязет».
Ипполит – главный герой трагедии Расина «Федра».
…Клеопатре змею… – Клеопатра (69–30 до н. э.) – египетская царица из династии Птолемеев. После поражения, которое Рим нанес ей и ее любовнику Марку Антонию, покончила самоубийством, по-видимому, при помощи укуса ядовитой змеи. Клеопатра египетская является героиней ряда французских трагедий XVII и XVIII вв. («Марк Антоний и Клеопатра» Мере, 1637, «Клеопатра» Буателя, 1743, «Клеопатра» Мармонтеля, 1784 и др.).
Мадемуазель Кино… вышла замуж за герцога де Невер… – Под именем Кино в XVIII веке в театре Комеди Франсез выступал ряд актрис, но ни одна из них не вышла замуж за герцога Невера.
Роксана – героиня трагедии Расина «Баязет».
«Я вам передаю властителева брата, чтоб выполнить приказ султана Амурата». – Стихи из трагедии Расина «Баязет» (действие II, явление 2) в переводе Л. Горпунга.
Крошка Пенелопа никогда не внушала мне доверия; в театре уже одно ее имя не сулит ничего хорошего. – Пенелопа – героиня поэмы древнегреческого поэта Гомера «Одиссея», воплощение супружеской верности и нравственной чистоты.
…у подъезда Оперы, после бала… – В помещении театра Большой Парижской Оперы давались публичные балы, посещаемые широкими массами парижан.
«Сюда, наваррец, мавр, Кастилья, Арагон, все, кто в Испании бестрепетным рожден». – Двустишие из трагедии П. Корнеля «Сид» (действие V, явление 1) в переводе М. Лозинского.
«И бой кончается, затем, что нет бойцов». – Стих из трагедии П. Корнеля «Сид» (действие IV, явление 3) в переводе М. Лозинского.
«Ужель сопернице лишь ими помогла я?» – Стих из трагедии Расина «Баязет» (действие III, явление 7) в переводе Л. Горпунга.
…что-то напоминающее Родриго и Никомеда. – Родриго – главный герой трагедии П. Корнеля «Сид» (1636); Никомед – главный герой трагедии П. Корнеля «Никомед» (1651).
Лафонтен, Ж. (1621–1695) – великий французский баснописец. Здесь цитируется его басня «Два голубя» в переводе В. Рогова.
Марс и Венера – боги римской мифологии. Марс – бог войны, Венера – богиня любви и красоты. Согласно мифологии Марс был супругом Венеры.
«И все же я люблю вас так же, как любила». – Стих из трагедии Расина «Баязет» (действие II, явление 1) в переводе Л. Горпунга.
«И будет вход в фойе отныне вновь закрыт, пусть наша жизнь опять обычный примет вид». – Перефразировка цитированных выше стихов из трагедии Расина «Баязет» (действие II, явление 2).
Мария Лещинская (1703–1768) – дочь Станислава Лещинского, воеводы Познанского, возведенного в 1704 г. на польский престол по требованию шведского короля Карла XII вместо свергнутого им с престола Августа II. После разгрома шведов под Полтавой (1709) Станислав Лещинский бежал во Францию. Его дочь Мария в 1725 г. стала королевой Франции, женой короля Людовика XV.
Рамо, Ж.-Ф. (1683–1764) – выдающийся французский композитор, сыгравший значительную роль в развитии французской оперы.
«Дай руку, Цинна, мне. Останемся друзьями». – Стих из трагедии Корнеля «Цинна» (действие V, явление 3) в переводе Вс. Рождественского.
Мельпомена – в древнегреческой мифологии Муза трагедии.
Годфрид Бульонский – французский рыцарь XI века, возглавивший первый крестовый поход, основатель рода герцогов Бульонских.
«Ты милости презрел, я их удвою сам». – Стих из трагедии Корнеля «Цинна» (действие V, явление 3) в переводе Вс. Рождественского.
Золушка (Сандрильона) – героиня одноименной сказки Шарля Перро (1628–1703).
Сборник арабских сказок «Тысяча и одна ночь» был переведен на французский язык А. Галланом в 1704–1717 гг.
Паулина – героиня трагедии П. Корнеля «Полиевкт» (1643).
Гермиона – героиня трагедии Ж. Расина «Андромаха» (1667).
Камилла – героиня трагедии П. Корнеля «Гораций» (1640).
Покинутая Ариадна – трагедия Тома Корнеля (1672). Ариадна – в греческой мифологии дочь царя Миноса, давшая царю Тезею нить, с помощью которой он вошел в лабиринт, убил чудовищного быка Минотавра и выбрался из лабиринта. Возвращаясь на родину, Тезей покинул Ариадну на острове Наксосе, и она в отчаянии бросилась со скалы в море. Именно на этот последний эпизод намекает герцогиня Бульонская.
«Вот он, день паденья моего…» – Монолог из трагедии Ж. Расина «Федра» (действие III, явление 3) в переводе С. Шервинского.
Эпизод, который происходит в пьесе Скриба в салоне принцессы Бульонской, на самом деле произошел на представлении «Федры» в театре Комеди Франсез. Под впечатлением сообщения аббата Буре о попытке отравить ее Адриенна Лекуврёр, играя Федру, произнесла стихи:
обратившись непосредственно к принцессе Бульонской, сидевшей в ложе. Так как слух о «разоблачениях» аббата Буре уже успел разнестись по городу, эта сцена была замечена зрителями и произвела впечатление скандала. В партере вспыхнули бурные аплодисменты, принцесса Бульонская была в ярости. В дело вмешался принц Бульонский, который потребовал наказания клеветника, и аббат Буре был вновь арестован (он был выпущен на свободу только в июне 1731 г., через год с лишним после смерти Адриенны Лекуврёр).
«Психея» – речь идет о трагедии-балете «Психея», написанном совместно Ж.-Б. Мольером, Ф. Кино и П. Корнелем (музыка Ж.-Б. Люлли). Приведенный ниже стихотворный отрывок, который в бреду произносит Адриенна Лекуврёр: «Не отвращайте взор: он сердце мне пронзает…» и т. д. (сцена объяснения в любви Амура и Психеи, действие III, явление 3), принадлежит Корнелю. Отрывок этот дается в переводе Вс. Рождественского.
«Клянись ей в верности, что мне принадлежала…» – стихи из трагедии Расина «Андромаха» (действие IV, явление 5) в переводе А. Оношкович-Яцыной.