Гороскоп Николая Коперника

Астрономы и астрологи во времена Коперника обращались к одному и тому же источнику информации о положении небесных тел на фоне звезд. До изобретения телескопа в XVII веке наука о планетах исчерпывалась их определением и предсказанием их положения, что, в свою очередь, служило основой для составления гороскопов.

Его окрестили в честь отца — Миколая на польском или Николаса на немецком, его родном языке. Позже, в студенческие годы, он латинизировал свое имя, но вырос как Николас Коперник — второй сын и самый младший ребенок в купеческой семье из области Силезии, где добывали медь. Их родная деревня Коперники могла получить свое название от славянского слова koper (укроп) или же от старонемецкого названия добываемого там металла — hopper, хотя, возможно, что влияние оказали оба этих продукта, которыми богаты местные холмы. Так или иначе, этимологические корни названия Коперники давно забылись к тому времени, когда представители молодого поколения начали уезжать в города на поиски своего счастья. Оружейник по имени Миколай Коперник упоминается в хрониках города Кракова в 1375 году, за ним следуют каменщик Николас Коперник в 1396 году и канатчик Миколай Коперник в 1439 году. Все они носили имя в честь родины своих предков и популярного там святого.

Около 1456 года глава гильдии Миколай Коперник, торговавший венгерской медью, переехал в Торн (Торунь), расположенный севернее Кракова, и женился на Барбаре Ватценроде. Они жили на узкой улице Се. Анны, позже переименованной в улицу Коперника, и воспитывали четверых детей в высоком кирпичном доме, где ныне расположен музей их знаменитого сына. Из двустворчатых дверей парадного входа под остроконечной аркой их двое мальчиков — Анджей и Николас — выходили в приходскую школу церкви Св. Иоанна или к семейному складу на берегу широкой реки Вислы, которая текла от Кракова через Торунь к Варшаве и служила торговым путем до Данцига и Балтийского моря.

Вскоре после того, как маленькому Николасу исполнилось десять лет, старший Николас умер. Лишившиеся кормильца дети и вдова Барбара Коперник обратились за помощью к ее брату Лукашу Ватценроде, мелкому клирику (канонику) близлежащей епархии. Хотя не исключено, что Барбара, дата смерти которой неизвестна, скончалась раньше мужа, а их потомки остались круглыми сиротами. Как бы то ни было, дети оказались под опекой дяди. Каноник Ватценроде поспособствовал заключению брачного договора племянницы Катерины с Бартелем Гертнером из Кракова, а ее сестру Барбару отдал в цистерцианский монастырь в Кульме. Своим юным племянникам он оплачивал учебу в школе, сначала в Торуни, а позже в Кульме или Влоцлавеке, пока их не подготовили к поступлению в его альма-матер — Ягеллонский университет в Кракове. К этому времени дядя Лукаш поднялся по католической иерархической лестнице до епископа Вармийского.

В архиве Коллегиум Майус Ягеллонского университета хранится страница текста, написанного готическим шрифтом и подтверждающая, что Николаус Коперникус, восемнадцати лет от роду, полностью оплатил свое обучение за осень 1491 года. Он изучал логику, поэзию, риторику, натуральную философию (естествознание) и математическую астрономию. Согласно учебному плану, медь, на которой зарабатывал его отец, и другие распространенные вещества не считались элементами в современном понимании периодической таблицы. Скорее, они представляли собой смешение четырех классических стихий: земли, воды, воздуха и огня. Небеса, напротив, целиком состояли из пятой субстанции (так называемого эфира), которая отличалась от прочих четырех, поскольку являлась неизменной и вечной. Обыкновенные предметы на Земле двигались более или менее прямо, находя естественные для себя места в окружающем мире или подвергаясь действию внешних сил. Небесные же тела лежали в небесных сферах как в коконах, вращающихся по вечным идеальным окружностям.

Движения планет заинтересовали Коперника с самого начала учебы в университете. Он купил два набора таблиц для вычисления положений небесных тел и сшил их вместе, добавив шестнадцать чистых страниц, на которых он делал выписки из третьей таблицы и разнообразные заметки. (Этот сделанный на заказ том и другие остатки личной библиотеки Коперника, захваченные как трофеи во время Тридцатилетней войны, ныне принадлежат Упсальскому университету в Швеции.) Коперник не раз объяснял свою тягу к астрономии, обращаясь к понятию красоты, например, когда риторически спрашивал: «Что же может быть прекраснее небесного свода, содержащего все прекрасное?» Он также упоминал о «невероятном наслаждении для разума», которое он испытывал, созерцая «вещи, построенные в наилучшем порядке и управляющиеся божественным изволением». «Среди многочисленных и разнообразных занятий науками и искусствами, которые питают человеческие умы, — писал он, — я полагаю, в первую очередь нужно отдаваться и наивысшее старание посвящать тем, которые касаются наипрекраснейших и наиболее достойных для познания предметов. Такими являются науки, которые изучают божественные вращения мира, течения светил, их величины, расстояния, восход и заход, а также причины остальных небесных явлений и, наконец, объясняют всю форму Вселенной»[1].

Аристотелева Вселенная

В школе Копернику объясняли, что мир вокруг него состоит из четырех стихий: земли, воды, воздуха и огня. Удаленные от этих обычных субстанций Луна и прочие небесные тела состоят из пятого вещества, устойчивого к изменениям или разрушению. В идеальных небесах тела движутся равномерно и строго по окружностям.

На портрете, висящем в здании муниципалитета Торуни, мы видим молодого красавца.

Созданное по мотивам предполагаемого исчезнувшего автопортрета, это полотно изображает Коперника с блестящими темными глазами и волосами, облаченного в красный камзол. (Если присмотреться, можно увидеть, что в обеих карих радужках отражаются высокие готические окна комнаты, в которой он часто бывал.) У юноши на портрете длинный нос, тень мужественных усов над полными губами и едва заметный шрам, тянущийся от уголка левого глаза к брови. Эта особая примета окрылила археологов, которые в 2005 году среди останков под церковью, где был похоронен Коперник, нашли его череп. Две вмятины над правой (а не левой) глазницей вроде бы подтверждают правильность идентификации, ведь портретист, рисуя себя, видит свое зеркальное отражение.

В сентябре 1496 года, вновь следуя воле своего дяди, Коперник отправился в Италию изучать каноническое право, описывающее права и обязанности духовенства, в Болонском университете. Спустя всего лишь год он сам стал каноником. После смерти одного из шестнадцати каноников Вармии образовалась вакансия, и епископ Ватценроде применил свои связи, чтобы должность заочно досталась племяннику. Как четырнадцатый каноник кафедрального капитула (а фактически — член административного совета богатой и влиятельной Вармийской епархии) Коперник теперь мог получать доход помимо ежемесячного жалованья.

В Болонье он квартировал у местного профессора астрономии по имени Доменико Мария Новара, которому помогал в ночных наблюдениях. Они вместе смотрели, как Луна проходит перед яркой звездой Альдебаран (глаз созвездия Тельца) 9 марта 1497 года, и Коперник сделал запись о том, как звезда скрылась «за рогами полумесяца в конце пятого часа ночи».

В завершение учебы летом 1500 года он приехал в Рим на празднование юбилейного года. Многочисленные паломники утроили население Священного города, где толпа из двухсот тысяч человек встала на колени, чтобы получить пасхальное благословение от папы Александра VI. 6 ноября, все еще находясь в Риме, Коперник наблюдал и описывал частичное лунное затмение. Он также читал лекции по математике, причем как студентам, так и сведущим людям. Но его будущее, связанное с Церковью, уже было определено. 27 июля 1501 года он принял участие в собрании кафедрального капитула в Вармии вместе со своим старшим братом Андреасом, который также получил здесь пост каноника благодаря дяде Лукашу. Оба молодых человека попросили об отпуске, чтобы вернуться в Италию для дальнейшего обучения, и получили благословение капитула. Почти сразу же они направились в Падую, где Коперник изучал медицину, готовясь к карьере «врача-целителя» при епископе и канониках Вармии.

В своем романе «Доктор Коперник» Джон Бэнвилл представляет, как братья берут в дорогу «два прочных посоха, добротные плотные куртки, подбитые овчиной на случай альпийских холодов, огниво, компас, четыре фунта галет и бочонок соленой свинины». Это и другие подробные описания (в одном из которых «Николас» из соображений безопасности зашивает золотые монеты в подкладку своего плаща) заполняют пробелы в подлинной биографии, которую историки собрали по крупицам из немногочисленных изданных работ Коперника и редких архивных документов, где обнаруживается его имя. Из его корреспонденции на сегодняшний день сохранилось всего лишь семнадцать подписанных писем. (Из них три адресованы женщине, которая жила у него в качестве кухарки и прислуги, а также, вероятно, любовницы.)

Зодиак

Геоцентрическая Вселенная, унаследованная Коперником, изображена на фронтисписе одной из его любимых книг — «Эпитомы Альмагеста Клавдия Птолемея», которую написали Пурбах и Региомонтан. Астрономы определяли движение «блуждающих» звезд — планет, Солнца и Луны — с помощью пояса «неподвижных» звезд, называемого зодиаком. Солнцу требовалось около месяца для прохождения через один знак, а весь круг, от Овна до Рыб, оно совершало за год. Несмотря на то, что в реальности размеры созвездий значительно различаются, астрономы произвольно приписали каждому знаку зодиака двенадцатую часть окружности, то есть 30 градусов.

«Постоялые дворы были отвратительны: они кишели вшами, жуликами и сифилитическими шлюхами, — продолжает Бэнвилл рассказ о путешествии братьев. — Однажды дождливым вечером, когда они шли по холмистой равнине под хмурым низким небом, их с криками окружила группа всадников. Это были отвратительные головорезы, худые и оборванные, дезертировавшие с полей какой-то далекой войны… Братья молча наблюдали, как уводят их мула. Подозрительно тяжелый плащ Николаса разорвали на части, и из него посыпались монеты». Все это, конечно, вполне могло произойти.

Будучи студентом-медиком университета Падуи, Коперник обучался терапевтическим приемам — например, кровопусканию с помощью пиявок, которое было призвано сбалансировать четыре жидкости тела: кровь, флегму, черную желчь и желтую желчь. Все проявления здоровья или болезни связывались с избытком или нехваткой одной или нескольких из этих жидкостей. Даже седина якобы вызывалась «испорченными жидкостями», и ее появление могло быть отсрочено при помощи надлежащих лечебных мер. Коперник также наблюдал за вскрытиями, изучал хирургические процедуры и учился применять астрологию для диагностики и лечения. Среди его учебников, которые он хранил до самой смерти и упомянул в завещании, было издание 1485 года Breviarium practicae Арнольда из Виллановы — врача и алхимика XIII века.

«Чтобы вызвать глубокий сон, при котором пациента можно резать так, чтобы он ничего не чувствовал, будто мертвый, — советовал Арнольд, — возьмите опиум, кору мандрагоры и корень белены в равных частях, растолките их вместе и смешайте с водой. Когда вам потребуется разрезать или зашить человека, смочите тряпку этим раствором и положите ее ему на лоб и ноздри. Вскоре он уснет так крепко, что вы сможете делать все, что пожелаете. Чтобы разбудить его, намочите тряпку в крепком уксусе».

Коперник прервал свое изучение медицины, отучившись два года из полагавшихся трех. Так и не окончив ни одного из университетов, в которых учился, Коперник в мае 1503 года оправился в Феррару, где сдал экзамен по каноническому праву и получил докторскую степень. Некоторые специалисты считают, что он поступил так, дабы избежать кутерьмы во время ритуала вручения дипломов во дворе университета Падуи (или «Иль Бо», как его неофициально называли), не говоря уже о тратах на экзаменаторов и пирушку, которую должен был закатить выпускник. Из Феррары он вернулся в Польшу, в Вармию, где и остался навсегда.

Собор в Вармии стоял и по-прежнему стоит на холме, с которого открывается вид на Вислинский залив. Внушительная кирпичная церковь поднимается готическими башнями и шпилями из каменного фундамента, заложенного в XIV веке. Ее окружает несколько маленьких зданий, колокольня и колодец под навесом; периметр защищен высокими укрепленными стенами, которые увенчаны зубцами и бойницами. Ров и барбикан не сохранились, но уцелели толстые деревянные ворота и средневековые решетки, которые даже сейчас способны раздавить насмерть своим весом.

Поскольку собор построили в честь Девы Марии, то прилегающее поселение стало называться Фрауэнбург — «город Богородицы». Фрауэнбург (ныне известный как Фромборк) был одним из нескольких городов, входящих в епархию Вармии. Впечатляющий дворец епископа, куда доктор Коперник впервые приехал жить и работать на своего дядю, располагался в пятидесяти милях от Фрауэнбурга, в Гейльсберге (сейчас Лидзбарк-Варминьский). Это пятидесятимильное отдаление кажется чрезвычайно неудобным, учитывая, что для преодоления такого расстояния с помощью доступного в то время транспорта требовалось несколько дней, но епископу Ватценроде лишь иногда приходилось появляться в соборе. Так, например, 11 января 1510 года он прибыл туда во главе официальной процессии и доставил из самого Гейльсберга священную реликвию — якобы подлинную главу святого Георгия.

Князь-епископ Вармии управлял провинцией размером в четыре тысячи квадратных миль (большая часть территории ему принадлежала лично) с десятками тысяч жителей. Он подчинялся непосредственно королю Польши. Более того, Ватценроде за время пребывания на посту епископа успел послужить доверенным советником у трех королей подряд, разделяя с ними мечты о величии Польши и ненависть к облаченным в белые мантии рыцарям тевтонского ордена, земли которых окружали Вармию. Хотя этот военно-религиозный орден был основан крестоносцами в конце XII века в Святой земле, после падения Акры он переместился в Старую Пруссию, где его члены пустились во все тяжкие и стали опасны. Рыцари часто выступали из своего замка в Кенигсберге и грабили города Вармии, атакуя даже Фрауэнбург и его собор-крепость.

Епископ Ватценроде зачал в Торуни внебрачного сына, но своим законным наследником он считал талантливого младшего племянника. Проведя Коперника через несколько церковных санов, он сделал его врачом и личным секретарем епископа, так что в будущем юношу ждал безграничный карьерный рост, однако он, казалось, этого совсем не жаждал. Его мысли были далеки от вопросов власти, о чем свидетельствуют записи, которые Коперник вел в годы работы у епископа. В них описываются положения Марса, Юпитера и Сатурна во время парада планет в созвездии Рака в 1504 году, а также лунное затмение, случившееся 2 июня 1509 года.

Французский ученый-универсал Пьер Гассенди, спустя более ста лет после смерти астронома (в 1654 году) написавший первую дошедшую до нас биографию Коперника, отмечал, что тот лечил бедняков совершенно бесплатно. Хотя в этом легко и соблазнительно усмотреть широту души, у вармийских крестьян, скорее всего, попросту не было денег, чтобы ему заплатить, да он и не нуждался в их грошах. Помимо жалованья, полагавшегося ему как канонику, Коперник на протяжении тридцати пяти лет получал дополнительный доход от синекуры в церкви Святого Креста во Вроцлаве. Кроме того, кафедральный капитул Вармии выплачивал ему ежегодную премию за медицинскую помощь епископу, когда у того появлялись жалобы. Согласно архивным записям, когда в 1507 году епископ Ватценроде заболел, племянник успешно его вылечил.

Коперник публично выразил благодарность дяде, посвятив ему свою первую работу со словами «О, преподобный правитель и отец нашей земли». Представленный таким образом текст был отнюдь не великой теорией Коперника, а переводом писем некоего константинопольского моралиста VII века с греческого на латынь. Коперник обнаружил 85 наставительных, пасторальных и любовных писем Феофилакта Симокатты в библиотеке капитула в книге под названием «Эпистолографы». Эти послания читаются скорее как басни и поучения, нежели письма, но, по собственному выражению Коперника, они понравились ему потому, что «Феофилакт так перемешал веселье с серьезностью и игривость со строгостью, что всякий читатель сможет выбрать из этих писем то, которое ему понравится больше всех, словно цветок в саду».

Одно из писем касалось обязанностей дяди перед племянником: «Среди кобыл есть правило, которое мне кажется очень мудрым. Более того, я возношу хвалу их глубокой доброте. Но что же это за правило? Если они видят, что жеребенку не досталось сосца, а мать его далеко, любая из них готова его покормить. Ибо они не забывают свой род и с этой единственной целью, без всякого злого умысла, вскармливают их, будто собственных детей…

А теперь я обращаюсь к вам. Вы отвергаете сына своего брата, когда тот стучится во все двери, одетый в жалкое тряпье. Ваши чувства имеют меньше смысла, чем чувства зверей. Вы кормите чужих собак, ведь как иначе назвать льстецов, что окружают вас? Они кажутся совершенно преданными, пока вы, грешники, набиваете их животы едой! И все же они вечно гавкают на вас, даже еще рыгая после недавней попойки. А все потому, что льстецы — это порода, которая долго помнит вред и скоро забывает милость. Поэтому… позаботьтесь, наконец, о своем племяннике. Иначе совесть ваша станет вашим заклятым врагом, который будет точить свой меч слезами природы».

К счастью для Коперника, его дядя Лукаш безо всяких назиданий протягивал ему щедрую руку помощи.

Беспокоясь о том, как будут восприняты эротические письма, Коперник, как он утверждает, очистил их от непристойностей ради епископа. «Как врачи обычно подслащивают горькие пилюли, чтобы пациентам проще было их проглотить, — писал он в посвящении, — так и эти любовные письма были исправлены подобным образом». Тем не менее в них упоминаются похоть, плотские желания, безумная страсть, проституция, неверность, аборт и детоубийство.

В 1509 году друг Коперника, Вавжинец Корвин (пользовавшийся псевдонимом Лаврентий Корвин) отвез рукопись этой небольшой книги в Краков для печати. В те годы ни в Вармии, ни даже в Торуни не было ни одного печатного станка. Корвин также написал вступительный стих к произведению. В своих строках он описывал характер епископа как «известный благочестием» и «почитаемый за строгий нрав» (это позволяет предположить, что Ватценроде, возможно, проявлял щедрость без особой личной теплоты). Что же до «ученого, переводившего сей труд», то Корвин знал, что тому были присущи и более возвышенные стремления: «Он обсуждает быстрый ход Луны и движения ее брата, а также звезд и блуждающих планет — прекрасных созданий Всевышнего — и знает, как найти скрытые причины явлений при помощи чудесных принципов».

Коперник уже тогда начал переосмысливать расположение небесных сфер. Более того, вся его затея с самостоятельным изучением греческого (и практика с наставительными, пасторальными и любовными письмами Феофилакта Симокатты) кажется подготовкой к изучению работ греческих астрономов и сверке с греко-египетским календарем, который бы позволил правильно датировать их античные наблюдения.

В середине 1510-х годов Коперник каким-то образом дал понять епископу Вармийскому, что не стремится стать его преемником, после чего покинул дворец. Поселившись рядом с собором во Фрауэнбурге, он перестал сопровождать дядю в дипломатических миссиях и даже не поехал вместе с ним в Краков в феврале 1512 года на свадьбу короля Сигизмунда и коронацию новой королевы — молодой венгерской аристократки Барбары Запольяи. Епископ Ватценроде наверняка сожалел об отсутствии племянника на этих празднествах, особенно по пути назад, когда у него случилась лихорадка. Он остановился в Торуни, надеясь отдохнуть там, прежде чем продолжить путь до Гейльсберга, но его состояние только ухудшалось. Он умер через три дня, 29 марта, в возрасте шестидесяти четырех лет.

Последнее письмо Феофилакта касалось смерти и ее уроков живым. «Прогуляйся меж надгробий, — советовал он тому, кого отягощали печали, — и ты познаешь, что высшие радости человека в конце пути обретают легкость пыли».

Коперник не знал, что Аристарх Самосский сделал почти такое же предположение еще в III веке до н. э. Копернику был известен лишь один труд Аристарха под названием «О величинах и расстояниях Солнца и Луны», в котором гелиоцентрическая система не упоминалась. На тот момент Коперник в одиночку отстаивал идею о движении Земли.

В первом параграфе своего «Малого комментария» Коперник замечал, что небеса требуют от астронома описания всех разрозненных движений небесных тел. Его самые ранние предшественники в деле изучения космологии (особенно он почитал Каллипа и Евдокса, живших в IV веке до н. э.) помещали Солнце, Луну и планеты на несколько концентрических сфер, окружающих Землю. Первые астрономы считали эти сферы твердыми невидимыми структурами, каждая из которых несет одну планету. Однако эта теория не учитывала периодического увеличения яркости планет в небе, из-за которого казалось, будто они иногда подходят ближе к Земле. Позднее ученые предпочитали говорить об эксцентрических окружностях с центрами около, но не на Земле, что помогало объяснить меняющуюся яркость планет, и определяли для плоскости каждого круга чуть отличающийся угол, чтобы планеты всплывали и опускались, двигаясь в зодиакальном поясе. Однако гипотеза одной окружности не объясняла периодического изменения направления движения планет на противоположное. Всякий, кто ночь за ночью наблюдал за планетами, видел, как они замедляются, останавливаются и движутся вспять по отношению к звездам, и так на протяжении целых недель или месяцев, а затем снова возвращаются на свой путь, все время то вспыхивая ярче, то угасая. Чтобы объяснить эти «мертвые петли», некоторые астрономы воображали небесные круги в виде четко ограниченных коридоров, в каждом из которых движется одна планета. Например, на сфере Марса полное движение планеты складывается из движений по одному или нескольким дополнительным кругам, называемым эпициклами[2], - их совокупность отвечает за изменение положения планеты на небосклоне. Самым выдающимся мастером по части такой эквилибристики был Клавдий Птолемей, живший в Александрии около 150 года н. э.

Птолемей так ловко управлялся с небесными сложностями во II веке, что оставался действующим авторитетом даже в XVI столетии. Следуя его инструкциям и используя его таблицы, астроном мог приблизительно рассчитать положение любой планеты в любой момент времени в прошлом или будущем. Как будто в память о великолепных достижениях Птолемея его книга стала широко известна по первому слову названия ее арабского перевода — «Альмагест» («Величайший») — вместо более скромного греческого названия, которое ей дал сам автор, Mathematike syntaxis, или «Математический трактат».

Коперник почитал Птолемея как «самого выдающегося астронома». В то же время он возражал против нарушения Птолемеем главной аксиомы астрономии, согласно которой все движения планет должны быть круговыми и равномерными или состоять из круговых и равномерных частей. Птолемей привел свою геоцентрическую идеологию в соответствие с накопленными данными о положениях и скоростях движения планет, выделив каждой небесной сфере так называемый эквант, фактически представляющий собой вторую ось вращения, не совпадающую с истинной. Хотя астрономы полагали невозможным равномерное вращение сферы относительно оси, они закрывали глаза на эту погрешность, потому что на бумаге небесная механика Птолемея работала, хорошо предсказывая результаты. Однако Коперник «содрогался» при одной мысли об этом.

Как объясняет Коперник в «Кратком очерке», он держался более чистого идеала и искал новое объяснение, которое привело бы к результатам Птолемея без преступного нарушения принципа совершенного кругового движения. На пути к этому новому решению, руководствуясь мотивами, которые Коперник предпочел не раскрывать, он снял Землю с ее привычного места в центре Вселенной и поместил туда Солнце. Он вполне мог бы пытаться «реконструировать» небеса, добиваясь равномерного кругового движения и без этой кардинальной перестановки небесных тел, но как только новая конфигурация пришла ему в голову, она сразу же стала доминирующей.

«Все сферы окружают Солнце, как будто оно находится в середине, а потому центр Вселенной близок к Солнцу, — писал он. — Все видимые нами движения Солнца производятся не им, а Землей и нашей сферой, вместе с которой мы вращаемся вокруг Солнца, как и всякая другая планета».

Легким движением руки он превратил Землю в планету и приказал ей вращаться. На самом деле, в его представлении, движение Земли было трояким, по трем кругам. По первому планета каждый год оборачивалась вокруг Солнца. По второму она ежедневно кружилась вокруг собственной оси, вызывая небесные фейерверки в виде восхода и заката, а также то, что Коперник называл «стремительным водоворотом» звезд ночью. По третьему же кругу медленно покачивались полюса на протяжении года, чтобы обеспечить неизменность наклона земной оси.

«Там, где видится движение в сфере неподвижных звезд, оно связано не с ними, а с Землей, — продолжает он. — Так вся Земля вместе с ближайшими стихиями (океанами и воздухом) ежедневно вращается вокруг неподвижных полюсов, тогда как сфера неподвижных звезд остается незыблемым и наиболее удаленным небом».

Небесные сферы

Каждая планета двигалась в собственной сфере или области неба. Как видно на этом рисунке из «Новой теории планет» (Theoricae novae planetarum), изданной в Нюрнберге в год рождения Коперника, сфера является трехмерной и достаточно высокой и широкой, чтобы охватить весь путь планеты. Внутри сферы главная траектория движения планеты оставляет тонкий круг с центром в точке с. deferentis. Это эксцентрическая окружность, поскольку Земля (центр Вселенной) расположена чуть ниже, в точке с. mundi. Верхняя точка, с. aequantis, показывает, где находится эквант, с которого движения планет представлялись бы равномерными.

Даже Птолемей однажды признал, что теоретически, возможно, было бы проще позволить Земле вращаться, чем ожидать, что весь небосвод будет совершать полный оборот каждые сутки, вот только идея о вращении Земли была «слишком нелепой, чтобы даже размышлять о ней».

Как только Коперник призвал Солнце и Землю поменяться местами, планеты тут же образовали новый логичный порядок. Они выстроились от Солнца в зависимости от скорости вращения, так что Меркурий (самый быстрый, согласно наблюдениям) оказался ближе всех к светилу, после него расположились Венера, Земля, Марс, Юпитер и, наконец, Сатурн — самый медленный. С геоцентрической точки зрения, ни наблюдения, ни теория не могли дать ответа на вопрос о том, какая планета находится сразу за Луной (Венера или Меркурий) и находится ли орбита Солнца перед, между или за ними. Теперь он знал. Все сходилось. Неудивительно, что красота системы взяла верх над абсурдностью идеи о движении Земли. Коперник надеялся, что его собственная убежденность заставит остальных посмотреть на сферы его глазами, но в то время не мог предоставить никаких доказательств. По его собственным словам, он решил «краткости ради не включать математические демонстрации в этот трактат, поскольку они предназначены для более крупной книги». Далее он высчитал и объяснил движения всех отдельных планет, подведя в последнем параграфе «Малого комментария» общий итог: «Таким образом, Меркурий движется по семи кругам, Венера — по пяти, Земля — по трем, а Луна вокруг нее — по четырем; наконец, Марс, Юпитер и Сатурн — по пяти кругам каждый. Таким образом, для Вселенной будет достаточно 34 кругов, при помощи которых можно объяснить всю структуру Вселенной и весь танец планет».

Коперник наверняка предвидел усмешки современников. Если бы Земля вращалась и оборачивалась с большой скоростью, утверждали они, то все, что не приколочено, слетело бы с нее. Облака и птицы остались бы позади. Более того, коллеги-астрономы могли настаивать на том, что Земля действительно находится в центре, причем не потому, что дом человечества заслуживал особой роли в космическом замысле, а потому, что тяжелые, земные вещи падали сюда и оставались здесь, а также потому, что жителей Земли не минуют перемены и смерть. Земля представляла собой яму, а вовсе не вершину творения. Поэтому никто не смеет засовывать Солнце («райское светило», как многие его называли) в адскую дыру — в центр Вселенной.

Несколько исламских астрономов XIII и XIV веков критиковали Птолемея по тем же причинам, что и Коперник. Например, Насир ад-Дин ат-Туси и Ибн аш-Шатир смогли скорректировать нарушения круговых движений у Птолемея, не заставляя Землю вращаться или покидать свое центральное место. Коперник прибегал к схожим математическим приемам, пересматривая Птолемея, но пришел к своим особым выводам о центральном положении Солнца, подвижности Земли и грандиозном расширении космоса, которых требовала эта картина мира.

Если бы Земля облетала вокруг Солнца, как он утверждал, тогда две соседние звезды должны были бы в течение года наблюдаться то чуть ближе, то дальше друг от друга. Однако звездам не было свойственно такое смещение, или параллакс. Коперник решил проблему отсутствия параллакса, предположив, что он не обнаруживается, поскольку звезды слишком далеки. Он увеличил расстояние до них более чем в сто раз — настолько, что дистанция между Солнцем и Землей в сравнении с ним теряла всякое значение. «По сравнению с огромной высотой сферы неподвижных звезд, — заявлял он, — расстояние между Солнцем и Землей несущественно». Бескрайняя бездна, вдруг разверзшаяся между Сатурном и звездами, не беспокоила Коперника, и он с готовностью объяснял ее всемогуществом Творца: «Столь грандиозно, без всякого сомнения, божественное творение Всевышнего». За пределами звезд в невидимых небесах Эмпирея обитал Бог и Его ангелы.

Закончив «Малый комментарий» около 1510 года, Коперник приступил к последовательной работе по разработке своей теории. Тридцать четыре круга планетарного балета требовали точных характеристик, таких как радиус, скорость вращения и пространственное расположение по отношению к другим 33 кругам. Он мог высчитать многие из ста с лишним параметров при помощи проверенных временем методов и таблиц, а затем приступить к проверке данных посредством собственных наблюдений.

Однако капитул имел на него другие виды.

В ноябре 1510 года Коперник и еще один каноник (Фабиан Лузяньский, учившийся с ним в Болонье) отправились с важной миссией в южные земли капитула. Там они приняли крупную сумму денег (238 марок, годовой сбор с крестьян, трудившихся на церковных землях), чтобы доставить ее обратно во Фрауэнбург. Учитывая то, что тевтонские рыцари регулярно и беспощадно грабили жителей Вармии, стомильный путь курьеров по лесным дорогам был сопряжен с постоянной опасностью: их могли подкараулить и отобрать ценный груз монет (бумажные деньги тогда еще не имели хождения в Европе). Добравшись до Фрауэнбурга без происшествий, они, по обыкновению, разделили средства между канониками.

В ноябре 1511 года капитул назначил Коперника своим канцлером, поручив ему следить за финансовой отчетностью и вести всю официальную переписку. Объем и частота этой переписки увеличились с внезапной смертью его дяди-епископа 29 марта 1512 года. Через неделю после кончины Лукаша Ватценроде (5 апреля) каноники встретились, чтобы избрать преемника. Они единогласно проголосовали за Фабиана Лузяньского (все, за исключением самого Фабиана, который написал на бюллетене имя другого кандидата). На следующий день каноники собрались снова и избрали Тидемана Гизе для проведения необходимой процедуры согласования с Ватиканом. К 1 июня капитулу потребовались еще два представителя, чтобы ответить на возражения короля против назначенного епископа. Король Сигизмунд не имел никаких конкретных претензий к Лузяньскому, просто он предпочитал ставить на такие должности собственных кандидатов. Борьба Рима, Кракова и Вармии из-за сана епископа продолжалась все лето и осень. 7 декабря Сигизмунд по новому соглашению наконец-то утвердил кандидатуру Лузяньского в обмен на право окончательного одобрения всех будущих кандидатов в епископы. Вдобавок он настоял, чтобы весь капитул присягнул на верность короне, что священники и сделали 28 декабря, уверенные в том, что король, со своей стороны, не забудет о своем обещании монаршего покровительства.

Лишь один каноник не подписал новое соглашение и отказался присягать на верность польскому королю. Это был брат Коперника — Андреас. Капитул освободил его от всех обязанностей во Фрауэнбурге, когда у него развилась проказа; опасаясь заражения, его заставили покинуть регион до формального введения в должность епископа Фабиана. Его не могли лишить канониката, дававшегося пожизненно, однако смерть должна была вскоре позаботиться об этом. Даже доктор Николай не мог ничего поделать с библейским проклятьем этой мучительной и обезображивающей болезни. Сразу же объявились желающие стать «коадьютором» Андреаса, то есть лицом, имеющим законные полномочия выполнять его прижизненные обязанности и получающим право на причитающееся ему жалованье после его смерти. Все без исключения каноники могли назвать какого-нибудь родственника, заслуживающего этого поста. Естественно, что свои кандидаты были и у короля Сигизмунда.

Когда Андреас уехал в Италию в поисках хоть какого-то утешения, Коперник получил новые обязанности по присмотру за мельницей, пекарней и пивоварней капитула. Они обеспечивали каноников хлебом и пивом, а также ими могли пользоваться крестьяне — за определенную плату, которую Копернику необходимо было собирать.

Астрономические инструменты

Между Фрауэнбургом и Римом (северной и южной границей его путешествий) Коперник мог видеть большинство из тысячи звезд, за которыми до него наблюдали астрономы Египта, Вавилона, Греции и Персии. Он измерял эклиптическую широту и долготу каждой звезды, чтобы составить звездный каталог, который опубликовал в 14-й главе второй книги «О вращениях». Он также отмечал положения планет на фоне звезд. При помощи деревянного трикветрума (подобного представленному на иллюстрации) он мог измерить высоту светила над горизонтом, сдвигая шарнирный стержень, пока одно из его отверстий не обрамляло планету или звезду. Высота высчитывалась с помощью шкалы, находившейся в основании треугольника.

31 марта 1513 года, согласно вармийской бухгалтерской книге, «доктор Николай заплатил в казну капитула за 800 кирпичей и бочку белильной извести с верфи собора». При помощи этих материалов он построил ровную площадку в саду рядом со своей курией. К этому моменту он продал свой первый дом и приобрел новый, который более соответствовал его целям. Большая мощеная терраса (или «павимент», как он называл эту конструкцию) позволяла беспрепятственно наблюдать за небом и надежно расставлять астрономические инструменты. Таковых у него было три: трикветрум, квадрант и армиллярная сфера. Ни одно из этих устройств не содержало линз и никак не обостряло зрение. Они лишь помогали наблюдателю наносить звезды на карту и отслеживать движения Луны и планет.

Весной 1514 года, воспользовавшись перераспределением собственности капитула, Коперник приобрел жилые помещения в кафедральном комплексе. Не отказываясь от имения с павиментом, он заплатил 175 марок за просторную трехэтажную башню в северо-западном углу крепостной стены, в которой были кухня и комната для прислуги. Верхний этаж был хорошо освещен благодаря девяти окнам и заканчивался галереей, однако наблюдения ученый предпочитал вести со своей террасы. Он недосыпал, чтобы подольше стоять там, на 54-м градусе северной широты, на поросшем лесом склоне холма, где воздух был тяжел от густого тумана с Вислинского залива.

«У древних было преимущество — чистое небо, — писал он в свою защиту. — Нил, как говорят, не испаряет столько тумана, как Висла». Там, где располагалась знаменитая обсерватория Птолемея, климат был близок к тропическому, и планеты поднимались почти строго вверх от горизонта, а не тащились над деревьями, поэтому на протяжении многих ясных ночей их было легко наблюдать высоко в небе.

Все, что Коперник знал о теории Птолемея, когда готовил «Малый комментарий», он прочел в сокращенном переводе его труда под названием «Эпитома Альмагеста Птолемея»[3], опубликованном в 1496 году в Венеции. Теперь, когда он взялся за собственный исследовательский проект с целью пересмотра астрономии, полный текст «Альмагеста» Птолемея впервые вышел из печати в латинском переводе. Коперник взахлеб читал свой экземпляр, исписывая поля заметками и диаграммами[4].

Для Коперника «Альмагест» послужил образцом книги, которую он хотел написать и в которой он бы перестроил астрономию в рамках столь же внушительных и долговечных, как у Птолемея. Между тем «Малый комментарий» — пролог к труду «О вращениях» — уже создал ему репутацию в астрономических кругах. Это растущее признание, без сомнения, повлияло на то, что Рим захотел проконсультироваться у Коперника насчет реформы календаря. Использовавшийся тогда юлианский календарь, введенный Юлием Цезарем в 45 году до н. э., переоценивал длительность года на несколько минут. Эта незначительная ошибка оборачивалась почти целым лишним днем в столетие. Пасха грозила стать летним праздником, да и другие церковные переходящие праздники начинали идти не в ногу с сезонами. Поэтому папа Лев X, в качестве части своего плана — V Латеранского собора, призвал теологов и астрономов всех стран помочь исправить ошибку. Коперник охотно отправил свои комментарии Павлу Мидцелбургскому, епископу Фоссомбронскому, который координировал работу по исправлению календаря с 1512 по 1517 годы. Епископ упомянул вклад польского каноника в официальном отчете. К сожалению, он даже вкратце не описал предложения Коперника, а позже, к еще большему сожалению, письмо Коперника было утеряно.

В середине июля 1516 года в городе Эльблонг, что неподалеку от Фрауэнбурга, тевтонские рыцари ограбили местного жителя и искалечили его руки. Вармийский капитул отправил в погоню за ними вооруженный отряд, который последовал за рыцарями в их часть Пруссии, где одного преступника удалось схватить и взять под стражу. Однако великий магистр Альбрехт потребовал возвращения своего подданного, а затем в отместку несколько раз приказывал напасть на Вармию. 22 июля Тидеман Гизе, сменивший Коперника на посту канцлера, записал жалобы каноников и передал их королю Сигизмунду вместе с отчаянной мольбой об обещанном покровительстве.

Тревожное состояние конфликта с рыцарями все еще сохранялось в ноябре, когда вармийский капитул поручил канонику Копернику управление обширными владениями на юге. Этот пост, поочередно занимаемый шестнадцатью канониками, ставил его обладателя намного выше остальных и обременял его новыми обязанностями.

Время и обычаи разделили епархию Вармии и ее девяносто тысяч жителей на девять областей. Епископ лично владел шестью из них, включая Гейльсберг, где располагался его дворец. Остальные три принадлежали общине капитула: Фрауэнбург на северном побережье (здесь находился официальный центр епархии и кафедральный собор), его близкий сосед Мельзак и Ольштын на самом юге. Между Мельзаком и Ольштыном раскинулись 150 ООО акров плодородных полей и пастбищ, кормивших вармийских каноников и ежегодно приносивших им приличный доход. Чтобы земля давала урожай, ее должны были обрабатывать крестьяне, на плечи которых ложился весь тяжелый сельскохозяйственный труд. Кстати говоря, эта кадровая проблема занимала Коперника все три года, что он пребывал на посту руководителя.

Сразу же после своего избрания он переехал из курии во Фрауэнбурге в южную резиденцию капитула. Он уже жил в брошенной крепости тевтонских рыцарей, когда служил своему дяде в Гейльсберге, а теперь оказался в замке Ольштын, в излучине реки Лыны. Новый пост он занял 11 ноября 1516 года, в день св. Мартина — первый день нового 1517 церковного года согласно церковному календарю.

Коперник обычно представляется нам одиноко читающим книги в аскетичной, почти монашеской келье или поднимающимся на какое-нибудь возвышение, чтобы изучать ночное небо, — но этот образ полностью разрушился в Ольштыне. Там Коперник оказался среди людей и принимал живое участие в их мирских заботах.

Крестьяне, оказавшиеся под его началом, жили в своих лачугах очень бедно и в постоянном страхе перед грабившими деревни рыцарями. Они платили капитулу одну прусскую марку в год за надел земли и право его возделывать, засевать и снимать урожай, хотя церковь в качестве ренты также взимала с них часть урожая.

В некотором смысле крестьянин владел своей землей, потому что мог ее продать кому-то или передать своим детям. Однако фактически всем распоряжался капитул, который записывал все обмены наделами и фиксировал их расположение в официальных бухгалтерских книгах. На чистом листе одной из таких книг новый администратор написал: «Сдача в наем поместий мною, Николаем Коперником, в 1517 году от Рождества Христова».

Долг позвал его сначала в Ионикендорф, где он одобрил передачу Мертену Кеслеру трех участков незанятой земли. Бывшего арендатора Иоахима повесили за воровство. Из-за своих преступлений (или последовавшего наказания) Иоахим не засеял землю, поэтому Коперник отложил уплату ренты Мертеном на целый год. Он также отметил несколько ценностей, доставшихся тому вместе с наделами: «Он получил одну корову, одну телку, топор и серп, а из зерна — мешок овса и ячменя для посевной, которую его предшественник пропустил». Коперник датировал свое описание «четвертым будним днем (имея в виду среду), 10 декабря 1515 года». После этого он написал: «Вдобавок я пообещал ему двух лошадей».

Коперник путешествовал верхом между 120 деревнями области, часто в сопровождении слуги Войцеха Шебульского или посыльного Иеронима. Их обоих он часто упоминал в бухгалтерской книге как свидетелей, однако каждое дело решал самостоятельно и говорил за весь капитул.

«Во владение Бартольда Фабера из Шоневальта переходят полтора надела, проданные ему Петером Преусом, который очень стар. Бартольд будет выплачивать господину полмарки в качестве ренты за половину надела. Что же касается оставшегося надела, капитул милостиво жалует одну марку вышеупомянутому Петеру пожизненно». Другими словами, Коперник позволил Бартольду Фаберу обокрасть капитул (господина), чтобы выплачивать престарелому Петеру Преусу ежегодную ренту на склоне лет. «После его смерти вся рента отойдет к господину. Сделано во второй будний день после четвертого воскресенья Великого поста (23 марта) 1517 года в присутствии моего слуги Войцеха, Иеронима и пр.».

Нечто похожее случилось, когда Альде Урбан, «старый и по факту, и по имени» и не имевший сыновей, вынужден был передать один из своих наделов и Коперник освободил его от платежей за остальные участки. В то же время Ян из Виндицы не получил такого послабления, когда вступил во владение четырьмя наделами. Очевидно, Коперник рассудил, что о Яне хорошо позаботился его дядя со стороны матери, Степан Копетц, работавший на этой земле до самой смерти и оставивший ему «4 лошади, 1 жеребенка, 6 свиней, 1 бочку свинины, 1 мешок ржи, 1 мешок муки, полмешка гороха, 4 мешка ячменя, 5 мешков овса, 1 большой чайник, 1 телегу, железные лемехи, 1 топор, 1 серп».

В Войцдорфе Коперник встретил еще одну семью с добрым дядей, который, наверное, напомнил ему о старом епископе: «Грегор Кнобель добавляет к своим двум наделам еще один, принадлежавший Петеру Гланде, который погиб при пожаре. Грегор приходится опекуном несовершеннолетним сыновьям своего брата Петера и обещает поддерживать их, когда они вырастут».

Собственный взрослый брат Коперника в то время скитался по Италии, где из-за проказы его все сторонились, а нервы его кожи медленно отмирали. В последнем сообщении от Андреаса, переданном через доверенного в феврале предыдущего года, говорилось, что он получил свою часть имущества дяди Лукаша, которой ему почти наверняка хватит до конца его дней.

«Ганс Клауке имеет два надела, за которые на него были возложены передаваемые по наследству платежные обязательства перед церковью в Бертинге. По причине длительной нетрудоспособности он продал эти наделы Симону Стоке с моего разрешения. Сделано 4 мая».

Если Коперник оказывал кому-либо из больных или пожилых крестьян медицинские услуги, он не записывал их в бухгалтерскую книгу. Смерть — будь то от повешенья, пожара, болезни или старости — как обычно, уменьшала количество работоспособного населения. Сказывалось и бегство.

«Якоб Вейнер, сбежавший с женой в прошлом году, был возвращен надсмотрщиком», — записал Коперник 2 августа 1517 года. Тяжкая крестьянская доля вынуждала многих из них устремляться на поиски лучшей жизни. Более четверти дел, о которых упоминает Коперник, касаются освобождения участка в связи с тем, что Симон (или Марцин, или Косман) сбежали. Деревенский надсмотрщик, как правило, преследовал таких беглецов от имени капитула и возвращал их к работе, чтобы земля не лежала под паром или, того хуже, не заросла лесом, в случае чего новым землепашцам пришлось бы приплачивать, чтобы они выкорчевывали деревья и заново засевали поля.

На этой гравюре по дереву работы Тобиаса Штиммера Коперник держит ландыш — характерный для эпохи раннего Возрождения символ врачевания (вероятно, потому, что этот цветок ассоциировался с богом Меркурием, чей обвитый змеями жезл-кадуцей способствовал исцелению)

«Якоб вступил во владение одним наделом, — продолжает Коперник свой отчет, — освободившимся после смерти Каспара Каше. Дом в руинах, земля не имеет большой ценности и потому была оставлена наследниками и опекунами Каспара. Когда Якоб вступил во владение, я дал ему одну лошадь, четверть ранее посаженного проса и освободил от следующего годового платежа». Коперник также назвал Микаэля Вейнера, брата беглеца, «его бессрочным поручителем», который должен был гарантировать, что Якоб никогда не сбежит.

«Грегор Носке вступил во владение полутора наделами, с которых сбежал Матц Леже, потому что его заподозрили в воровстве».

Земля переходила от одних крестьян другим в разные месяцы года: «за три дня до конца января», в «воскресенье перед Пасхой» и в «день Петра и Павла», в «день святого Михаила», в «день святой Сесилии» и в «день 11 000 непорочных дев».

Обозначая даты то числами, то церковными праздниками, Коперник не оставлял попыток в одиночку определить истинную продолжительность года. В своих замечаниях касательно проблемы юлианского календаря, отправленных Латеранскому собору, он наверняка сожалел о том, что астрономы не знали точную длину года. С календарной реформой или без нее, Копернику требовалось установить этот фундаментальный параметр. Продолжительность года была связана с орбитой Земли вокруг Солнца (или, как считали другие астрономы, орбитой Солнца вокруг Земли) и была важна почти для любого исчисления в гелиоцентрической или какой-либо другой теории движения планет.

«Петрус, пастух в Томасдорфе, вступил во владение двумя наделами, которые пустуют, потому что Ганс сбежал».

Коперник смастерил специальное устройство для измерения продолжительности года в открытой ложе на южной стороне замка Ольштын, рядом со своими покоями. Положив белую штукатурку на красные кирпичи, он нарисовал на выровненной поверхности сетку солнечных часов. Линии и цифры, скорее всего, были синими и красными, но на выцветшем фрагменте циферблата, до сих пор висящем на стене замка, остался лишь намек на цвет. Под ним, на столе или на полу, он установил зеркало (или, возможно, он использовал чашу с красным вином), которое отбрасывало отражение солнца на циферблат, где он отмечал меняющуюся с сезонами высоту Солнца.

«Якоб из Йомендорфа вступил во владение двумя наделами. Их ему продал с моего разрешения Маркус Кычол, который очень стар».

Солнце достигает своей высшей точки во время летнего солнцестояния, которое приходится на самый долгий день в году, а год может измеряться промежутками времени между одним летним солнцестоянием и следующим[5]. Можно также измерить временной отрезок между точкой весеннего равноденствия одного года (когда Солнце пересекает экватор в начале весны, деля день на равные части — светлую и темную) и следующего. Зафиксировать равноденствие Копернику оказалось проще, чем солнцестояние, потому что положение Солнца более явно меняется день ото дня в период приближения равных дня и ночи, чем вблизи самого долгого дня в году. Тем не менее точно определить момент равноденствия непросто даже самому прилежному наблюдателю. В некоторые годы это попросту невозможно, если этот момент выпадает на ночь или сумерки.

Коперник обошел эти естественные препятствия, проведя серию полуденных наблюдений в течение нескольких дней перед и после ожидаемого события, а затем интерполировал время. Его вычисления дали ему продолжительность года с точностью до минут и секунд, а ведь в ту эпоху еще даже не изобрели настолько точных часов. Он повторял этот процесс каждый год, накапливая данные, чтобы повысить точность. Кроме того, он учел некоторые результаты Птолемея, чтобы еще больше расширить исходные данные, и заимствовал у него метод вычисления дат по годам царствования древних правителей. Так, Коперник вспоминает, что наблюдал осеннее равноденствие во Фрауэнбурге «в 1515 году от рождества Христова на восемнадцатый день перед календами[6] октября; согласно египетскому календарю, это был 1840 год после смерти Александра в шестой день месяца фаофи[7], через полчаса после восхода». Несмотря на витиеватые формулировки, египетский календарь нравился современникам Коперника из-за его последовательности и логичности: список царей тянулся аж до VIII века до н. э., и каждый год состоял из двенадцати идентичных месяцев по тридцать дней с дополнительными пятью днями, добавлявшимися в конце года (без всяких високосных годов). Перевод любой даты XVI века на египетский стиль позволял легко вычислить, сколько времени прошло с момента того или иного подобного наблюдения Птолемея.

«Якоб владел двумя наделами и продал их с моего разрешения Лоренцу — брату надсмотрщика».

Монеты, которыми крестьяне расплачивались при сделках, представляли собой смесь старых и новых денег, как прусских, так и польских. Тевтонские рыцари чеканили прусские марки в этой области еще с XIII века, но в начале Тринадцатилетней войны, в 1454 году, король Казимир даровал привилегии чеканки также Торуни, Эльбингу и Данцигу. Горожане начали активно выпускать собственные прусские монеты привычного достоинства: марки, шиллинги, гроши и пенсы. Но в отсутствие какого-либо подобия государственных стандартов или официальных обменных курсов фактическая стоимость марки (количество содержавшегося в ней серебра) зависела от того, где была изготовлена монета. И даже один и тот же монетный двор мог ни с того ни с сего менять соотношение серебра и меди в пользу последней. Из-за подозрительно сокращавшейся при каждой последующей эмиссии доли серебра новая марка весила меньше старой, хотя претендовала на ту же стоимость. Коперник доказывал разницу в массе, сравнивая монеты на весах. Он знал, что хитрые граждане пользовались этим несоответствием и тратили новые монеты, а старые сберегали, чтобы отнести их потом к ювелиру и переплавить ради большей стоимости металла. К снижению ценности монет приводили и другие злоупотребления, например спиливание краев. Иногда монеты, которыми крестьяне платили ренту, несмотря на правильное соотношение металлов в сплаве, проходили через столько рук, что стирались и изрядно теряли в весе.

Будучи в курсе всех этих трудностей, Коперник потратил часть своего первого лета в Ольштыне на то, чтобы выразить опасения по поводу состояния валюты. 15 августа 1517 года он завершил Meditata — свои размышления о проблеме денег (на латыни) и распространил их среди нескольких единомышленников; подобным образом он поступил ранее с «Кратким очерком».

Мартин Лютер, «великий реформатор», на картине Лукаса Кранаха Старшего

Когда Коперник писал об этих финансовых проблемах, священнослужитель и профессор теологии Мартин Лютер в Виттенберге также составил список. В нем перечислялись многочисленные претензии к Католической церкви и критиковалась продажа индульгенций, якобы гарантировавших освобождение от грехов. «Когда монеты со звоном падают в коробку, — слышал Лютер от некоторых продажных клириков, — душа воспаряет на небеса». Подобно Копернику, Лютер познакомил со своими так называемыми «95 тезисами» лишь небольшую группу избранных знакомых. Но в то время как на свои финансовые советы Коперник получил вежливый ответ, который вряд ли отвлек его от повседневных трудов, гневные выпады Лютера разожгли пожар, от которого вскоре запылали городские площади.

«Войтек, имеющий два надела в том же месте, вступил во владение еще двумя наделами, которые были долгое время заброшены из-за бегства Штенцеля Разе. Войтек заплатит следующую годовую ренту».

«Луренц, купивший таверну в Брансвальте, с моего одобрения продал четыре надела».

В ноябре 1518 года Коперник узнал, что больной Андреас все-таки пал жертвой последней стадии проказы и отошел в мир иной. Пока он оплакивал смерть брата, его друг Тидеман Гизе потерял двух сестер, которые умерли от чумы в Польше.

«Штенцель Цупки вступил во владение двумя наделами, которые Матц Шландер с моего разрешения продал ему за 33 марки».

Некоторые местные чиновники, прочитавшие эссе о валюте, сочли его достойным обсуждения на провинциальном собрании. Для удобства представителей Данцига Коперник согласился перевести текст на немецкий, в те времена все еще являвшийся официальным языком этого города, несмотря на присягу польскому королю. Эту редакцию он закончил к концу 1519 года, когда срок его полномочий на посту администратора подходил к концу, и Коперник с нетерпением ждал одобрения предложений о стандартизации монет и совершенствовании чеканки. Однако через несколько недель после возвращения во Фрауэнбург разразилась давно ожидаемая война с Тевтонским орденом. 31 декабря Альбрехт напал на Браунсберг — крупнейший город Вармии. Коперник проехал верхом шесть миль от Фрауэнбурга, чтобы попытаться договориться с Альбрехтом, но после двухдневных переговоров в качестве эмиссара епископа (4 и 5 января) ему удалось лишь получить от великого магистра обещание безопасного проезда через эту область в случае, если он захочет возобновить переговоры. Потерпев неудачу, он вернулся домой.

Две недели спустя, 23 января 1520 года, рыцари Альбрехта атаковали Фрауэнбург. Город был разграблен и сожжен. Уцелел только обнесенный стеной комплекс собора, который защищали польские солдаты. Курия Коперника за крепостными стенами превратилась в гору обломков и пепла. Его терраса тоже была разрушена.

Пехота Сигизмунда прибыла на помощь в конце ноября. Однако каноников Вармии присутствие солдат ничуть не успокоило, и они в ужасе бежали из замка. Только Коперник и каноник Генрик Шнелленберг проявили твердость и остались в Ольштыне. Там в декабре они встретили королевскую кавалерию, но даже и тогда два каноника не ослабили своей бдительности. Самое сильное испытание им пришлось пережить в январе 1521 года, когда Альбрехт и разросшаяся армия его ордена потребовали сдать замок. Затем, неожиданно изменив планы, Альбрехт просто разграбил близлежащие деревни и отошел в сторону Кёнигсберга, согласившись на временное перемирие. Тем не менее Коперник не переставал укреплять оборону замка. Он заказал из Эльбинга несколько телег с длинными ружьями — аркебузами — и свинцом для пуль, а также едой и солью. Подготовившись к эскалации конфликта, он вскоре получил донесение о подписанном 5 апреля в Торуни четырехлетием перемирии.

Мир ненадолго вернул Коперника к более рутинным управленческим делам. В мае 1521 года он курировал переуступку земельных наделов, освободившихся «после смерти Михеля одноглазого», «казни через отсечение головы Петера в Хоэнштайне за составление заговора» и еще по ряду причин. Как крестьяне, так и земля понесли потери из-за войны.

В июне капитул вызвал Коперника обратно во Фрауэнбург, чтобы восстановить порядок на севере, пока его способный друг Тидеман Гизе присматривал за Ольштыном. Новый — третий — срок Гизе на посту управляющего оказался самым тяжелым в его карьере. Несмотря на перемирие, рыцари продолжали опустошать Вармию, но это же перемирие не позволяло капитулу им ответить. Гизе писал петиции об устранении несправедливости, произносил эмоциональные речи о мирных отношениях на важных встречах между прусскими сословиями и Тевтонским орденом. Казалось, ничто не способно прогнать рыцарей из города и окрестностей Браунсберга, который они занимали с начала последней войны. И все же Гизе на переговорах был настойчив. Король и епископ обещали поддержать его на встрече в Грауденце, запланированной на март 1522 года. Сигизмунд должен был отправить своих эмиссаров, а Фабиан — посетить встречу лично. Но в итоге епископ тяжело заболел и не мог встать с постели, поэтому отправил вместо себя своего врача доктора Николая.

Коперник присоединился к Гизе в Грауденце, чуть запоздав из-за разлива реки Буды, которая затопила мосты и едва не помешала ему добраться до Фрауэнбурга. 18 марта он стоял рядом с Гизе перед собравшимися представителями и подтверждал факты совершенных рыцарями преступлений, которые тот перечислял. Через три дня он представил свой трактат о деньгах, написанный до войны, в котором сурово порицал неудачную практику чеканки, обрушившую валюту.

«Самая грубая ошибка, — утверждал он, — которая совершенно невыносима», заключается в том, что правительство чеканит новые монеты меньшей подлинной ценности, претендующие, однако, на равную со старыми стоимость, и допускает их одновременное обращение. «Более поздние монеты, всегда уступающие в ценности старым… постоянно снижают рыночную стоимость предыдущих монет и вытесняют их»[8].

Коперник сравнивал выпуск худших денег с тем, как скупой крестьянин сеет плохие семена. Правительство, как земледелец, пожнет ровно то, что посеяло, говорил он, поскольку его действия так же вредят деньгам, как болезнь вредит зерну.

«И вот такие тяжелые пороки поразили прусские деньги, а с ними и всю страну, — продолжает он. — Их упадок на пользу только ювелирам, которые наживаются на разнице в ценности денег».

Для исправления ситуации («пока не случилось ужасной катастрофы!») Коперник рекомендовал объединить монетные дворы, чтобы «только одно место чеканило деньги, причем не для одного города и не под его гербом, но для всей страны». Во время объединения, советовал он далее, следует приостановить чеканку денег, а главное — ввести строгие ограничения на количество марок, которые можно изготовлять из одного фунта чистого серебра. Затем, как только в обращение будут введены новые деньги, нужно запретить использование старых, чтобы вынудить население обменивать старые монеты на новые, пусть и с убытком, но небольшим. «Ведь этот убыток придется стерпеть лишь единожды ради последующих многих выгод и долгого благоприятного положения, и одной денежной реформы за 25 или более лет может оказаться достаточно».

Его предложения зазвучали особенно актуально сейчас, когда Сигизмунд пожелал объединить разнородные валюты своего королевства. Чтобы согласовать между собой польские королевские монеты и прусские денежные системы, для них требовалось установить твердый обменный курс. Коперник еще на мартовской встрече 1522 года немедленно дополнил свой трактат и предложил специальный план для уравнения валют. Но собрание завершилось без изменения текущего положения дел как в том, что касалось хождения монет, так и в отношении засевших в Вармии рыцарей.

Великий магистр Альбрехт потворствовал чеканке второсортных прусских монет с того момента, как возглавил Тевтонский орден в 1511 году. И все-таки большие военные расходы поставили его на грань банкротства. В 1522 году Альбрехт отправился в Германию, чтобы посетить Нюрнбергский сейм, где он надеялся обзавестись новыми союзниками, а также получить достаточное основание, чтобы нарушить мир с Польшей. На сейме Альбрехт встретил Андреаса Осиандера — бывшего католического священника и одного из учеников Мартина Лютера. Осиандер, недавно обратившийся в новую евангелическую лютеранскую веру и не скрывавший этого, принялся убеждать Альбрехта сделать то же самое. После этого Альбрехт отправился в Виттенберг, чтобы посоветоваться с самим Лютером. Знаменитый ныне еретик, отлученный от Церкви Львом X в 1521 году, тоже призвал Альбрехта прекратить служить Католической церкви, а также и ордену тевтонских рыцарей. Лютер считал желательным, чтобы Альбрехт присвоил себе ту часть Пруссии, которую занимали рыцари, нашел жену, которая бы правила вместе с ним, и основал семейную династию, которая наследовала бы его привилегии. Пока Альбрехт изучал эти интригующие варианты, его враг на протяжении десяти лет, Фабиан Лузянский, епископ Вармийский, умер от сифилиса 30 января 1523 года.

Монеты эпохи Сигизмунда I

Коперник, однажды сошедший с легкого пути к епископству, проложенного для него дядей, оказался во главе Гейльсбергского дворца. Капитул избрал его, вверив контроль над всеми землями епархии, включая те, что относились к епископскому престолу, до назначения преемника Фабиана. Учитывая тайную ненависть, царившую вокруг выборов после кончины епископа Ватценроде, король Сигизмунд в феврале отправил в Гейльсберг своих эмиссаров, чтобы не допустить предварительных выборов, которые капитул мог бы попытаться провести. Коперник встретил его людей уверениями в том, что каноники не только чтут право короля на выдвижение и одобрение кандидата, но также заново присягнут ему на верность под началом нового епископа, кто бы им ни стал.

13 апреля капитул избрал королевского фаворита Мауриция Фербера. Он был дальним родственником Тидемана Гизе и принадлежал к политически влиятельной семье из Данцига, где один его родич в тот момент служил бургомистром. Ожидая папского одобрения кандидатуры Фербера, Коперник исполнял обязанности епископа всю весну и лето 1523 года. Он старался восстановить закон и порядок, избавляя регион от упорствующих рыцарей и арьергарда польской армии. Те самые силы, которые пришли на защиту Вармии, теперь незаконно оккупировали несколько деревень и крепостей. Они отказывались уходить до тех пор, пока не вмешался сам король. Повинуясь приказу Сигизмунда от 10 июля, все польские командиры и солдаты, самовольно поселившиеся в епархии, наконец-то выступили в поход. Рыцари, однако, остались.

В августе Луна покраснела. Это вовсе не метафорическое обозначение крови или войны, а реальное и естественное событие — результат полного лунного затмения. Коперник зафиксировал начало погружения полной Луны в земную тень в «2 и 4/5 часа после полуночи», то есть 26 августа в 2:48.

Проходя сквозь тень Земли, Луна постепенно тускнела, пока не погрузилась в нее полностью. Затем, вместо того чтобы исчезнуть в темноте, заслоненная Луна окрасилась цветом Солнца: она тлела, словно уголек, на протяжении часа полного затмения, отражая свет заката и рассвета, проникавший в земную тень из дня минувшего или грядущего.

Коперник никогда не пропускал лунного затмения. Ни один астроном не упустил бы такой шанс, ведь для Луны во время затмения можно точно определить небесные координаты, что невозможно ни для какого иного феномена. В такие моменты тень Земли становилась видна на поверхности Луны, а центр этой тени соответствовал центру Солнца, расположенному строго напротив, в 180° небесной долготы. Когда координаты Луны таким образом подтверждались, можно было также измерить расстояние от звезд и планет до Солнца или Луны. «В этой области, — замечал Коперник, — природа в своей доброте оказалась очень чуткой к человеческим желаниям, в том смысле, что место Луны определяется более надежно через ее затмения, нежели посредством инструментов, причем без какого-либо намека на ошибку».

Даже при помощи «природы в ее доброте» наклон лунной орбиты относительно большого круга Земли ограничивал частоту лунных затмений одним или двумя в году, хотя в некоторые годы их не случалось вовсе. После 26 августа очередного полного лунного затмения пришлось ждать до декабря 1525 года.

В центральный момент затмения, который, по записям Коперника, пришелся на 4:25 утра, Луна была в противостоянии, но осталась на своем курсе и дальше. В отличие от Юпитера или Сатурна, Луна никогда не «пятилась» ни после противостояния, ни вообще когда-либо, потому что только Луна из всех небесных тел действительно вращалась вокруг Земли.

«Что касается движения Луны, — писал Коперник без явной иронии, — я не могу не согласиться с верой древних в то, что оно происходит вокруг Земли».

Ценность затмений

Иоганн Штёфлер в «Большом римском календаре», изданном в 1518 году, предсказал затмения, ожидающиеся с 1518 по 1573 год. Коперник добавил к своему экземпляру записи о собственных наблюдениях, проведенных в 1530–1541 годах. При затмении Земля, Луна и Солнце выстраивались особым образом в так называемый сизигий, который мог служить естественным способом проверки небесных координат. Коперник был свидетелем как частичных, так и полных лунных затмений, но частичное солнечное видел лишь однажды. Если бы у него была возможность оказаться в Испании или на южной оконечности Италии 18 апреля 1539 года, он мог бы наблюдать и полное солнечное затмение.

Птолемей писал в «Альмагесте» о том, как он делал выводы о движении Луны, следя за ней на протяжении трех затмений близкой продолжительности и геометрии. Коперник шел по его стопам, наблюдая свои три затмения: одно в ночь с 6 на 7 октября 1511 года, второе значительно позже — 5–6 сентября 1522 года, а третье — в ночь на Троицу, 26 августа 1523 года. С помощью этих данных он собирался скорректировать маршрут Луны.

На том пути, который много столетий назад начертил Птолемей, расстояние между Луной и Землей на протяжении месяца менялось столь значительно, что Луна должна была становиться вчетверо крупнее в самой близкой точке по сравнению с самой удаленной. Однако наблюдатели никогда не замечали, чтобы Луна так себя вела. Ее диаметр вообще практически не менялся, но Птолемей и большинство его последователей игнорировали этот бросающийся в глаза факт. Коперник попробовал исправить это несоответствие, предложив альтернативную траекторию, при движении по которой Луна сохраняла бы свой вид.

13 октября епископ Фербер наконец занял свой законный пост, позволив Копернику вернуться во Фрауэнбург. На проведенных в ноябре выборах капитул вновь назначил его канцлером, но он полагал, что служебные обязанности больше не помешают его астрономическим исследованиям или написанию книги. В свои пятьдесят лет ему оставалось только догадываться, сколько времени судьба отпустит ему на эти замыслы, пока неизбежно не наступит утрата жизненных сил, зрения и ясности ума.

Совместное присутствие Юпитера и Сатурна, а также нескольких других небесных тел в двенадцатом знаке зодиака — созвездии Рыб — наполняло ужасом сердца астрологов, предсказывавших наводнение, которое на этой картине «Предзнаменование» Леонарда Рейнмана в 1524 году извергает на землю преувеличенно огромная рыба-небо.

Ваповский и Коперник в качестве студентов посещали Коллегиум Майус («Величайшую коллегию») в Кракове в 1490-е годы. Наверное, именно тогда, в компании друг друга, у них возник общий интерес к теории планет. Ваповский, позже также изучавший право в Болонье, затем прослужил несколько лет в польском посольстве, а теперь вращался в кругу интеллектуалов из разных стран. Коперник намекает на близкий характер их давней дружбы в первом предложении «Послания».

«Не так давно ты, дражайший Бернард, послал мне изданное Иоганном Вернером из Нюрнберга сочинение «О движении восьмой сферы»». Ваповский интересовался мнением Коперника об этой восхваляемой многими работе, которая была опубликована в 1522 году вместе с несколькими другими более поздними рассуждениями этого же автора. Коперник, однако, сомневался, прежде чем ответить, потому что нашел ошибки в сочинении Вернера и не был уверен, что о них стоит сообщать. Теперь же он извинялся перед старым другом за долгое молчание: «Я сделал бы это более охотно, если бы тоже мог похвалить его вполне искренне и с чистой совестью». К сожалению, наивысший комплимент, который он мог сделать («можно похвалить только усердие и намерения автора»), потребовал от него «некоторого времени», чтобы собраться с духом. Сначала он признал, что опасается, как бы другие не рассердились на него за критику. Возможно, лучше было бы вообще ничего не говорить против Вернера, чем рисковать навлечь на себя гневную реакцию, которая могла лишить его шансов на благоприятную оценку его собственных трудов.

«Однако я подумал, что одно дело — порицать кого-нибудь оскорбительным образом, а другое — возвращать заблудшего на верный путь; так же, как существует большая разница между похвалой и бесстыдной лестью паразита». Итак, он решил поделиться своими соображениями, руководствуясь благим намерением исправить ошибку коллеги-астронома. Он не знал тогда, что Вернер — священник в нюрнбергском лазарете — умер от чумы в 1522 году, когда его работы еще только выходили из-под печатного станка. «Может быть, моя критика немало будет способствовать более правильному пониманию сущности этого предмета».

В «восьмой сфере», которая упоминается в заглавии работы Вернера, вращались звезды. Все они были вкраплены в нее, словно драгоценные камни в корону. Такое их расположение объясняло, почему звезды всегда оставались на своих местах друг относительно друга, каждая в своем созвездии, хотя небосвод каждый день вращался вокруг Земли. Восьмая сфера, быстро вращаясь с востока на запад, тем не менее предательски обнаруживала и слабозаметный дрейф в противоположном направлении, который астрономы долгое время пытались объяснить. В космосе Коперника, напротив, восьмая сфера оставалась неподвижной. Ее кажущееся движение объяснялось вращением Земли. Но в своей критической рецензии Коперник не стал задерживаться на этом фундаментальном различии, а сосредоточился на технических ошибках Вернера.

«Итак, он прежде всего ошибся при вычислении времени». Вернер запутался в переводе дат египетского календаря на юлианский стиль, так что отнес некоторые наблюдения Птолемея к 150 году, хотя на самом деле, как продемонстрировал Коперник, они были сделаны на одиннадцать лет раньше — в 139 году. Затем Вернер усугубил свою изначальную ошибку, обвинив Птолемея и других античных астрономов в небрежной технике наблюдений, и тут Коперник утратил самообладание:

«Мы должны идти по стопам древних математиков и держаться их наблюдений, завещанных нам по наследству. И если кто-нибудь, напротив, хочет думать, что верить им не следует, то, конечно, врата этого искусства будут для него закрыты, и он, лежа у ворот, будет в горячечном забытье грезить о движении восьмой сферы, и вполне заслуженно, ибо он клеветой на древних хотел помочь собственным галлюцинациям. Ведь хорошо известно, что они наблюдали все эти явления с величайшей тщательностью и большим хитроумием». Вообще-то наблюдения Птолемея не были столь уж неопровержимыми, как страстно утверждал Коперник, но он защищал их, потому что они служили единственным фундаментом, на котором он строил свое сравнение.

Первопроходцем в деле изучения восьмой сферы был еще один почитаемый им древний грек — Гиппарх Никейский. За два с лишним столетия до Птолемея, около 130 года до н. э., Гиппарх составил карту неба, на которой были отмечены координаты и сравнительная яркость тысячи звезд. Коперник планировал использовать этот труд как основу для будущих исследований, но сначала сверил его с несколькими дошедшими до него наблюдениями более ранних астрономов. Как он и подозревал, созвездия не меняли своей формы на протяжении человеческой истории. Тем не менее их общее положение систематически сдвигалось. Например, Гиппарх наблюдал яркую звезду Спика в созвездии Девы на 6° западнее положения Солнца во время осеннего равноденствия, тогда как его предшественник Тимохарис в IV веке до н. э. в первую ночь осени увидел Спику в 8° западной долготы. Каждая звезда, которую проверил Гиппарх, сдвинулась за это время на те же два градуса, то есть на расстояние, вчетверо превышавшее видимый диаметр Луны.

Чтобы объяснить этот восточный дрейф восьмой сферы, последователи Гиппарха предположили наличие внешней невидимой девятой сферы, которая заставляла восьмую поворачиваться. Но усеянная звездами восьмая сфера, лишь немного не поспевавшая за девятой, постепенно отставала от нее. Мизерная разница в их скорости оставалась незамеченной от ночи к ночи, но в итоге накапливалась и приводила к сдвигу примерно на 1 градус за столетие. Чтобы звезды преодолели полный круг, должны были пройти столетия, даже многие тысячи лет. Крайне низкая скорость и непостоянный темп движения, которые стали называть прецессией, или предварением равноденствий, гарантировали, что астрономы не останутся без работы в будущем. Ко времени Вернера и Коперника в описаниях предварений для точной регулировки положения неподвижных звезд появились десятая и одиннадцатая сферы.

Если говорить современным языком, то прецессия является результатом суточного вращения Земли, вызывающего ее сплюснутость с полюсов. Солнце больше притягивает выпирающую у экватора часть, из-за чего земная ось медленно поворачивается[9]. Требуется двадцать шесть тысяч лет, чтобы ось лениво очертила свой круг в небе со скоростью один градус в 72 года. Северный полюс земной оси сейчас указывает на звезду в созвездии Малой Медведицы, которая называется Полярной. К этой точке нас подвела прецессия, и она же сделает так, что в течение ближайшего тысячелетия ее место займет другая звезда — Алрай в созвездии Цефея.

Далее в своем «Послании» Коперник исправил «вторую ошибку, не менее грубую, чем первая» и разъяснил третью «детскую оплошность», окончательно развенчав труд Вернера.

«Наконец, что же я сам думаю о движении сферы неподвижных звезд? — спрашивал он риторически. — Так как всему этому предназначено быть изложенным в другом месте, то я счел излишним и неподходящим останавливаться здесь долее». Он пожелал своему другу Бернарду доброго здоровья и подписался.

Между тем в сфере церковных дел новый первосвященник Рима папа Климент VII с ужасом наблюдал, как ересь Мартина Лютера распространяется за пределы германских границ на окружающие территории. Епископ Фербер свидетельствовал, что Пруссия кишит лютеранами, причем это были не новые поселенцы, а коренные жители, бывшие католики. В самбийской епархии, к востоку от Вармии, на территории рыцарей, епископ Георг фон Поленц нарушил свои священные клятвы, публично принял лютеранские учения и подверг суровой критике Католическую церковь. В пасхальное воскресенье 1524 года он провел в своем соборе лютеранскую мессу. Последовав его примеру, епископ Померании — западного соседа Вармии — также отрекся от католичества в пользу протестантства.

Несмотря на то, что епископ Фербер горячо осуждал «еретическую волну», некоторые каноники в Вармии относились к событиям Реформации иначе. Тидеман Гизе ответил на действия епископа Поленца призывом к умеренности. Он полагал, что христиане всех мастей должны вместе славить Христа, а не поносить друг друга. «Несмотря на постоянные упоминания Святого Духа, — говорил он на межконфессиональном диспуте, — мы совершенно отстраняемся от любви».

Коперник прочитал письмо Гизе и так сильно проникся его настроением, что убедил автора издать его содержание в виде памфлета. В феврале 1525 года в Кракове был напечатан «Антилогикон», призывавший одновременно к терпимости по отношению к лютеранам и к защите католической традиции. «Нельзя отрицать, что многое в Церкви подошло близко к суеверию и что в нее проникли злоупотребления, — признавал Гизе. — Но урожая следует ждать, поэтому мы не губим пшеницу ради искоренения сорняков». В надежде, что его призыв падет на благодатную почву, он отправил свою книжицу в Виттенберг ученому и реформатору Филиппу Меланхтону — близкому соратнику Лютера.

Было ли распространение лютеранства тем наводнением, которое якобы предсказано Великим соединением планет 1524 года? Астрологи, считавшие так, пытались найти подтверждение в дате и месте рождения Лютера, но даже сам Лютер не мог с уверенностью сказать, в каком году он родился — в 1483 или 1484-м. Один практик составил натальную карту Лютера для 22 октября 1484 года — то есть во время Великого соединения планет в знаке Скорпиона, в час, когда планеты стояли в девятом доме, считавшемся обителью религии. Все замечательным образом сходилось, пока брат и мать Лютера не подтвердили более раннюю дату его рождения — 10 ноября 1483 года.

Вскоре появился еще один кандидат на роль исполнителя пророчества, а именно Крестьянская война, из-за которой между 1524 и 1525 годами по всей Германии пролилась кровь многих тысяч человек. Отряды крестьян в лохмотьях нападали на аристократию и вооруженных рыцарей, защищая право рыбачить в любимых ручьях или охотиться в лесах, считавшихся собственностью аристократии. Хотя их борьба не касалась религии, те из крестьян, которые слышали о Мартине Лютере, ожидали его поддержки. Он разочаровал их, решив не вмешиваться: никакие войны крови и плоти не могли отвлечь его от собственной кампании против духовных пороков. Вскоре он даже выступил против них, заявив, что крестьянин, осмелившийся на открытое неповиновение, стоит вне закона Божьего.

В Вармии воцарился мир, наконец-то положивший конец затянувшейся борьбе священников и рыцарей, когда весной 1525 года Альбрехт почтительно преклонил колени перед королем Сигизмундом в Кракове. 10 апреля Альбрехт отдал свою территорию королевству, а Сигизмунд вернул ее ему в новом качестве герцогства Прусского — личного феодального владения Альбрехта. Став первым герцогом Пруссии, он отказался от титула великого магистра и, вернувшись в марте в Кенигсберг, распустил орден тевтонских рыцарей. Он не только обратился в новую веру, как обещал Лютеру, но даже сделал герцогство полностью протестантским государством — первым таким объектом на карте Европы.

Соглашение Сигизмунда с Альбрехтом предусматривало, что герцогство не будет чеканить новую монету как минимум год, в течение которого король соберет официальную сессию, чтобы согласовать валюты герцогства и королевства. Коперник с сознанием долга последний раз обновил латинский вариант своего трактата о деньгах, приспособив его к образованию герцогства Прусского. Он добавил так много примеров злоупотреблений при выпуске денег со стороны предыдущих великих магистров и столько рецептов по исправлению ситуации, что его сочинение стало вдвое толще. «О том, какими этим деньгам суждено стать впоследствии, и о том, каково их состояние сейчас — об этом стыдно и больно говорить», — с сожалением отмечал Коперник.

Хотя католик Альбрехт был настоящим бичом Вармии, лютеранин герцог Альбрехт вел себя в делах с капитулом более благодушно. Теперь у него появились новые враги из числа преданных им рыцарей и аристократов. Несмотря на то, что некоторые члены ордена перешли в лютеранство вместе с ним, большинство перебрались в Германию, где плели против него заговор, клеветали на него и требовали на суд императора Священной Римской империи. Когда он отказался явиться на таковой, то был объявлен вне закона. Тем временем Альбрехт занимался развитием своей новой вотчины и даже решил открыть школу в каждом городе герцогства. 12 февраля 1526 года он женился на датской принцессе Доротее, которая родила ему одного за другим шестерых детей.

Так же, как и «Малый комментарий» Коперника, его «Послание против Вернера» многократно переписывалось вручную и пересылалось от одного любопытствующего астронома другому. Изображенная на фотографии копия датирована 1569 годом и насчитывает десять страниц

Король Польши, терпевший присутствие больших еврейских общин, искавших на его территории убежища от преследования в других странах, постепенно занимал все более жесткую позицию по отношению к лютеранам. Весной 1526 года Сигизмунд приказал сжечь дома немногочисленных протестантов в Кракове. Летом того же года последовало восстание лютеран в вармийском городе Браунсберге. Большинство горожан тогда уже обратились в новую религию, включая градоначальника Филиппа Тешнера — внебрачного сына епископа Лукаша Ватценроде. После того как королевские войска подавили беспорядки, епископ Фербер решил изгнать из епархии всех некатоликов. Он дал им месяц от даты своего эдикта (22 сентября), чтобы собрать вещи и уйти. Кроме того, он потребовал, чтобы по пути они сдали свои лютеранские книги для сожжения (к тому времени сам Лютер издал несколько книг и сотни брошюр, а также немецкий перевод Нового Завета).

Коперник и Гизе не могли отстаивать свою толерантную позицию, поскольку она шла вразрез с мнением большинства каноников, епископа, короля и самого папы. Им пришлось проголосовать за принятие эдикта и изгнание лютеран из Вармии. Тем не менее Гизе продолжал призывать к любви и проявлению доброй воли, а Реформация приобретала все больше сторонников. Есть несколько писем, ссылающихся на поздние трактаты Гизе, которые, к сожалению, не были напечатаны и не сохранились даже в виде рукописей. В одном из них он старался продемонстрировать отсутствие противоречий между теорией Коперника и Библией.

Король Сигизмунд Август I, миниатюра Лукаса Кранаха Старшего

Остается только догадываться, как Гизе совместил идеи о воспетой в псалмах «неподвижной и твердой» Земле с утверждениями своего друга о том, что Земля движется и вращается. Или как он комментировал то, что, согласно Библии, Иисус Навин остановил Солнце, если, по Копернику, Солнце никогда и не двигалось. Возможно, что Гизе не рассматривал каждое библейское упоминание отдельно, а сосредоточился на изображении Коперника как благочестивого человека, вдохновленного Богом и осененного пониманием истинной природы Вселенной. Как бы он ни строил защиту, он явно чувствовал, что без нее не обойтись.

Коперник тоже начал обороняться. По собственному признанию, он не был настолько уверен в своей работе, чтобы не обращать внимания на мнение других людей о ней. Он соглашался с Гизе в том, что несведущие в астрономии читатели могут легко раскритиковать его идеи, исказив с этой целью главы. Другие могут попросту высмеять абсурдность исходного предположения. Так, про него ходила шутка, что он перепутал Землю с говяжьим боком и насадил ее на вертел, чтобы поджарить на солнечном огне.

Возможно, что сложность этой работы, а также бремя других забот помогали Копернику не думать о тревогах, пока он писал книгу о небесных вращениях. Поскольку дневника он не вел и никто не наблюдал его трудов, трудно сказать, в какой очередности он писал главы и сколько времени посвятил той или иной из них. Последнее наблюдение, упомянутое на страницах книги, было сделано 12 марта 1529 года, когда Луна проходила перед Венерой и скрыла ее из виду.

«Второе положение Венеры мы наблюдали сами… через час после захода Солнца и заката, в начале восьмого часа после полудня, — писал он. — Мы видели, как Луна начинает покрывать Венеру своей темной частью посередине расстояния между ее рогами, и это покрытие продолжалось до конца того часа или немножко более, пока планета не была замечена выходящей с другой стороны посередине выпуклости рогов по направлению к западу. Таким образом, ясно, что в середине этого часа или около того происходило соединение центров Луны и Венеры, и это зрелище представилось нам во Фрауэнбурге». С помощью этого и ряда других наблюдений, проделанных древними астрономами, он убористым аккуратным почерком описал на нескольких страницах с диаграммами и геометрическими доказательствами вращения и среднее движение Венеры[10].

Уже почти закончив свою книгу в 1535 году, Коперник упал духом. Он беспокоился о том, что его сделанные с таким трудом вычисления и таблицы не дадут того, к чему он стремился, а именно точного предсказания положения планет. Он опасался общественной реакции. Он сопереживал древнему мудрецу Пифагору, который делился своими самыми прекрасными идеями только с родственниками и друзьями, и то лишь устно, а не письменно.

Несмотря на десятилетия, потраченные на составление текста, Коперник воздерживался от его публикации. Он говорил, что если его теория будет напечатана, то его поднимут на смех. Никакие доводы Гизе не могли его переубедить.

Другие сторонники тоже пытались изменить его мнение. Например, летом 1533 года известный лингвист и дипломат Иоганн Альбрехт Видманштеттер (тогда секретарь папы Климента VII) прочел лекцию об астрономии Коперника в садах Ватикана. После смерти Климента в следующем году Видманштеттер продолжил служить кардиналу города Капуи Николаю Шёнбергу и пробудил в том глубокое желание увидеть книгу Коперника изданной.

1 ноября 1536 года кардинал писал из Рима: «Несколько лет назад мне стало известно о вашем мастерстве, которое было у всех на устах». Кардинал Шёнберг в 1518 году ездил в Польшу с миротворческой миссией. Хотя Альбрехт и Тевтонский орден пренебрежительно отклонили его предложения, в Вармии его тепло встретил епископ Фабиан Лузяньский.

Вот уже несколько лет слышу я со всех сторон похвалы твоему гению. Я проникся глубоким уважением к тебе и поздравляю наших современников, среди которых ты стяжал себе славу.

Мне известно, что ты обладаешь не только полным знанием открытий древних, но и создал свое новое учение о мироздании. Ты учишь, как я узнал, что Земля движется, а Солнце находится в середине Вселенной. Небо неподвижных звезд, которое составляет восьмую сферу, недвижимо и остается постоянно на том же месте. Далее, Луна со всем, что включено в ее сферу, находится между сферами Марса и Венеры и в продолжение года описывает свой путь вокруг Солнца.

Эту полную перестройку астрономии, слышал я, ты изложил в «Комментарии»[11], в котором исчислил пути планет и представил свои расчеты в таблицах ко всеобщему восхищению. Поэтому от меня к тебе, ученому человеку, исходит теперь настоятельная просьба (если только я тебя не очень тем затрудню), чтобы ты свою новую систему не скрывал от друзей науки и плоды твоих ночных размышлений о строении мира, вместе с таблицами и всем сюда относящимся, при первой возможности переслал мне.

Теодорик Радзыньский[12] получил от меня поручение все списать и прислать мне. Если ты решишь удовлетворить мою просьбу, то ты узнаешь, что вступил в отношения с весьма благосклонным к тебе человеком, который стремится только к тому, чтобы обеспечить тебе заслуженное большое признание.

Желаю здравствовать![13]

Коперник получил это письмо, прочел его (возможно, что и не один раз) и, не ответив, убрал в архив на будущее.

Вернувшись в Польшу в 1532 году в качестве назначенного епископа Кульмского, он оказался сильным кандидатом на роль коадъютора немощного епископа Фербера. Ожидая исхода этого соперничества, он пригласил двух знакомых каноников — Коперника и Феликса Райха (но не Гизе) — на свою долгожданную церемонию введения в должность, которая должна была состояться в Лёбау в воскресенье, 20 апреля 1533 года. Оба приглашенных каноника отказались прийти.

«Ваше Преосвященство, достойный отче во Христе! — писал Коперник. — Я получил Ваше письмо, которое не оставляет сомнений в Вашей доброте, милости и расположении ко мне… Это, конечно же, может быть отнесено не на счет оказанных мною услуг, но скорее, по моему мнению, на счет хорошо известной щедрости Вашего Преосвященства. Хотел бы я когда-нибудь действительно стать достойным этого! Мне не хватает слов, чтобы описать, как счастлив я обрести такого покровителя и защитника.

Ваше Преосвященство, однако, просит меня присоединиться к вам 20 числа сего месяца. Хотя я сделал бы это с превеликим удовольствием, ведь у меня есть веская причина, чтобы посетить столь видного друга и покровителя, к несчастью, в это время каноник Феликс и я вынуждены из-за неких дел и по неотложным обстоятельствам оставаться на своих местах. Посему я прошу Ваше Преосвященство извинить мое отсутствие. В любое другое время я безоговорочно готов приехать к Вашему Преосвященству, перед которым я во многом в долгу, и делать то, что Вам угодно, если Ваше Преосвященство даст мне об этом знать. Я сознаю, что впредь мне будет должно не столько удовлетворять Ваши просьбы, сколько исполнять Ваши распоряжения».

Тем не менее он продолжал избегать контактов с ним. Два года спустя, отказываясь от приглашения на свадьбу в семье Дантиска, Коперник извинялся за то, что все еще не посетил Лёбау. На этот раз он сожалел, что некие новые неотложные обязанности в Вармии не дают ему явиться на бракосочетание. «Потому соблаговолите извинить меня и сохранить ваше прежнее отношение ко мне, несмотря на мое отсутствие, ибо мысленное единение обычно значит даже больше, чем личная встреча».

Коперник не мог бесконечно держаться в стороне от Дантиска. 1 июля 1537 года епископ Фербер умер от удара, пока доктор Николай мчался к его постели. Вскоре после этого, как и было предопределено, каноники избрали Дантиска епископом Вармийским. Что же до освободившегося места епископа в Кульме, то его занял Тидеман Гизе. Ему пришлось уехать от Коперника и других старых знакомых в гораздо более бедную Кульмскую епархию к юго-западу от Вармии, хотя пост каноника в Вармии за ним сохранился.

Видимо, все минувшие годы Дантиск таил злобу на пренебрегавших им каноников Вармии, и теперь это проявилось в мстительном поведении. Он начал с Гизе. Коадъюторское состязание с ним грозило стать слишком напряженным, и Дантиск решил навсегда лишить Гизе шансов на епископство в Вармии, даже в случае смерти Дантиска. Хотя Гизе был на пять лет старше Дантиска и вряд ли мог его пережить, последний все-таки хотел уничтожить даже малейший шанс. С этой целью он приказал, чтобы Гизе, епископ Кульмский, отказался от поста каноника в Вармии. Он также требовал от Коперника продавить отставку Гизе через официальные каналы капитула.

«Что касается вопроса о канониках, который Ваше Преосвященство поручили мне, — писал Коперник в Гейльсберг Дантиску из Фрауэнбурга в пасхальное воскресенье 1538 года, — то я получил Ваши указания и поделился ими с Его Преосвященством епископом Кульмским». Однако, как с сожалением констатировал Коперник, обратиться с этим вопросом к капитулу в настоящий момент не представлялось возможным, поскольку сначала там должны были слушаться другие, более неотложные дела. «Когда это будет сделано, появится лучшая возможность обсудить данное предложение, если только Ваше Преосвященство, да будут ему угодны мои услуги, не предложит к тому времени другой план».

До нас дошла удивительно богатая подборка корреспонденции того периода, свидетельствующая о плетущихся вокруг собора интригах. В одном из таких писем королева Бона поздравляла Дантиска с назначением на должность епископа Вармийского и напоминала ему о его недавнем обязательстве прислать породистых немецких коней, «пусть даже из собственной конюшни», ее сыну принцу Сигизмунду Августу. Королева Бона далее призывала Дантиска отказаться от поста каноника в Вармии из тех соображений, что «не подобает служить епископом и каноником в одной церкви». Независимо от того, существовал ли раньше такой прецедент или нет, Дантиск практически ничего не терял, согласившись удовлетворить ее просьбу. На фоне полагавшихся ему епископальных земельных владений и дохода ежегодное жалованье на посту каноника было мизерным. Поэтому он легко уступил его, причем не тому достойному кандидату, которого выбрала Бона (троюродному брату Коперника), а собственному протеже Станиславу Гозию. В результате этого шага Дантиск обретал нового союзника в капитуле, а также получал возможность использовать озабоченность Боны по поводу совмещения должностей каноника и епископа как оружие против Гизе. В действительности Гизе являлся епископом в одной церкви (в Кульме), а каноником — в другой (в Вармии), но Дантиск игнорировал эти подробности.

Пока Коперник тянул время, защищая Гизе, Дантиск занялся вопросом служанок, работавших у каноников. Епископ постановил, что если они не приходятся им родственницами, то должны быть уволены. Тогдашняя кухарка Коперника Анна Шиллинг — замужняя женщина, расставшаяся со своим законным супругом, — возможно, была той самой персоной, которая вызвала недовольство покойного епископа Фербера.

«Мой всемилостивый господин, достойный отче во Христе, Ваше Преосвященство, которому внемлю я во всем, — так начал Коперник свой ответ Дантиску 2 декабря 1538 года. — Я принимаю отеческое и даже более чем отеческое порицание от Вашего Преосвященства, которое я прочувствовал до глубины души. Я ни в коей мере не забыл и предыдущего, кое Ваше Преосвященство лично вынесли мне в общих чертах. Хотя я намеревался поступить, как вы советовали, однако тотчас найти подходящую родственницу оказалось непросто, и потому я собирался решить этот вопрос к пасхальным праздникам. Однако теперь, дабы Вашему Преосвященству не показалось, будто я ищу предлога для промедления, я сократил этот срок до месяца, то есть до рождественских праздников, ибо быстрее поспеть уже невозможно, как Ваша Светлость может заметить. Я хочу, насколько это возможно, не обидеть добрых людей и особенно Ваше Преосвященство. Вам, в высшей степени заслуживающему моего почтения, уважения и любви, я посвящаю себя и все свои способности».

В конце письма вместо обычного названия родного «Фрауэнбурга» Коперник на греческий манер написал «Гинополис». С одной стороны, можно сказать, что это буквальный перевод названия. Но, принимая во внимание контекст дискуссии, Коперник, похоже, ехидно намекал на то, что «город Богородицы» обрел новое значение благодаря своим менее величественным женщинам — служанкам.

«Теперь я сделал то, что не мог и не имел права не сделать, — смиренно признавал он в начале января 1539 года. — Я надеюсь, что сделанное мною вполне соответствует пожеланиям Вашего Преосвященства». Итак, она уехала. Однако ее отъезд не удовлетворил желание Дантиска наказать Коперника и двух других каноников, насмехавшихся над ним в этом деле о служанках. Епископ вступил в тайную переписку с каноником Феликсом Райхом, который без угрызений совести доносил на своих братьев во Христе, даже когда Коперник лечил его открывшуюся язву. В обмен на информацию епископ Дантиск обещал предоставить Райху все, что тому требовалось в его болезненном состоянии, включая легкое пиво в полезных для здоровья дозах и неограниченное количество венгерского вина для укрепления сердца.

Годы, проведенные на посту нотариуса, сделали Райха знатоком юридического протокола. Теперь он советовал епископу Дантиску отправить скрепленные печатями предписания трем провинившимся каноникам. Отдельные предписания для женщин надлежало отправить местному священнику, который должен был сделать им предупреждения.

«Следует проявить осторожность, — объяснял Райх, — и не упоминать в письмах двум другим, не имеющим законных супругов, того, что содержалось в более раннем письме о кухарке Николая, у которой законный супруг есть. Ожидание начала судебной процедуры против женщин также вызовет немалый страх.

Как бы ни сложилась ситуация, пусть Ваше Преосвященство действует решительно. Господь Вседержитель укрепит Вашу руку, чтобы вы довели до счастливого завершения то, что начали столь ревностно. Все мы сделаем все возможное, чтобы помочь Вам добиться успеха в этом начинании. Однако Ваше Преосвященство должно все-таки обратить внимание на то, чтобы при исполнении процедур силой закона впредь не включать в письма ничего такого, что противоречило бы так называемому формальному и общепринятому юридическому стилю. Ибо нередко случается так, что ничтожная оговорка может испортить все дело, и оно будет аннулировано и утратит силу, если попадет на рассмотрение вышестоящего судьи».

У самого Дантиска тоже была интрижка в Испании, от которой родились как минимум одна дочь и сын, умерший в младенчестве, однако это не мешало ему преследовать каноников и их сожительниц. Он пытался действовать так, как предлагал Райх, но не мог составить бумаги без ошибок.

«Я отправляю Вам назад все письма, потому что в одном из них необходимо исправить одну серьезную ошибку переписчика, а сделать это здесь невозможно», — сетовал Райх 23 января. Секретарь епископа адресовал одно из писем Генриху Скультету, тогда как на самом деле этого каноника, который признавал себя отцом нескольких детей и воспитывал их совместно с жившей у него служанкой, звали Александр.

«Кроме того, в своих предыдущих письмах я предупреждал насчет изгнания из пределов «десяти миль» и «из епархии», ведь Ваше Преосвященство не обладает полномочиями высылать кого-либо, находящегося вне пределов их епархии, граница которой в отдельных местах (как, например, здесь, во Фрауэнбурге) проходит не далее как в одной миле. Следовательно, придется убрать это упоминание о десяти милях как о расстоянии, на которое должны переехать эти женщины». Райх советовал епископу после исправления этих и многих других недочетов возвращать письма с осторожностью:

«Письма каноникам следует перевязывать отдельно от писем кухаркам, кои затем надлежит запечатывать в один конверт и отправлять священнику. Иначе может случиться большое несчастье, ведь если открытые письма кухаркам попадут в руки тех трех каноников, то, без сомнения, не достигнут своей цели. Поэтому пусть Ваше Преосвященство прикажет своему курьеру сперва доставить священнику документы, относящиеся к женщинам, а уж затем везти документы, предназначенные каноникам. Разумеется, что каждый из них должен получить именно свое письмо, ведь в противном случае я окажусь под большим подозрением.

Я полагаю, у Вашего Преосвященства есть веская причина писать Николаю очень кратко, и это не имеет большого значения. Без сомнения, они обо всем договариваются друг с другом».

Прежде чем епископ успел отреагировать или ответить, Райх снова написал 27 января, чтобы поблагодарить Дантиска за новую присылку вина и пива, а также чтобы предупредить еще одну возможную оплошность:

«Вместе с вином из Ольштына стараниями досточтимого управляющего мне также было доставлено Ваше письмо капитулу. Боюсь, однако, что оно может содержать кое-что о процессе против кухарок каноников и против них самих. Я не осмелюсь доставить это письмо в капитул, чтобы его члены не подняли шум… Умоляю Вас не гневаться на меня за то, что я без каких-либо инструкций задержал письмо по собственному разумению».

Вмешательство Райха вскоре прекратилось из-за осложнения его болезни, приведшей к смерти 1 марта. Капитул похоронил его на следующий день. 3 марта Коперник истребовал освободившееся место Райха для родственника — Рафаэля Конопацкого, чью кандидатуру ранее предложила королева Бона. В апреле отец этого молодого человека (Георг Конопацкий) написал Дантиску, чтобы облегчить вхождение Рафаэля в кафедральную общину: «Я со всей покорностью прошу Ваше Преосвященство (поскольку Вы всегда с особой добротой поддерживаете меня и моего сына в наших делах, и мы возлагаем на Вас свои надежды) соизволить помочь ему с той же высочайшей добротой и благосклонностью».

В то же самое время (в мае 1539 года), когда Рафаэль приехал во Фрауэнбург, чтобы занять пост каноника, другой юноша — блестящий математик — вошел в город, чтобы найти каноника Коперника. Никто его не приглашал и даже не подозревал о его приезде. Если бы он заранее предупредил о своем намерении, ему, без сомнения, рекомендовали бы держаться подальше от Вармии. В последнем решении епископа Дантиска, вынесенном в марте, вновь говорилось об изгнании всех лютеран из провинции, а двадцатипятилетний Георг Иоахим Ретик был не только лютеранином, но даже профессором в собственном университете Лютера в Виттенберге. Он читал там лекции о новом направлении древнего искусства астрологии, которую он надеялся превратить в уважаемую науку. Осуждая неправильное бытовое применение астрологии, например с целью выбора удачного времени для сделки, Ретик считал, что звезды говорят лишь о самых серьезных вещах. По его мнению, гороскоп таил в себе знания о месте человека в мире и о его судьбе, а не о мелочах его повседневной жизни. При верном подходе небесные знаки могли предсказать появление религиозных пророков и становление и закат светских империй.

Ретик покинул Виттенберг предыдущей осенью, в октябре 1538 года, в разгар перебранки вокруг каких-то стихов, в которых его друг осмеивал Мартина Лютера. Взяв отпуск и уехав из университета, он несколько месяцев путешествовал по Германии, чтобы найти лучших специалистов, которые просветили бы его в астрономии и ее астрологических применениях. В Нюрнберге он впервые узнал о польском канонике, который объяснял движения небесных тел, поместив их вокруг Солнца. Ретику эта концепция показалась спасительной космологической моделью, и он без промедления отправился в пятисотмильное путешествие на север Пруссии, чтобы узнать о деталях этой теории из первых уст.

Имя Ретик, так же, как и Дантиск, происходит от места, а не от человека. Ретик носил бы настоящую фамилию, но его семья лишилась такой привилегии после того, как его отцу, лекарю Георгу Изерину из Фельдкирха, отрубили голову в 1528 году. Некоторые обвиняли Изерина в колдовстве, другие называли его вором, который якобы приходил в их дома для оказания медицинской помощи, а уходил, прихватывая с собой ценные вещи. Ретик, которому на момент казни отца было четырнадцать лет, сначала взял девичью фамилию матери (де Поррис), но позже сменил ее на более немецкую по звучанию — фон Лаухен, которая, впрочем, означала то же самое: лук-порей. К началу учебы в Виттенбергском университете в 1532 году он взял себе псевдоним Ретик от древнего названия родной провинции Rhaetia.

Ретик начал учиться, испытывая интерес к медицине, но вскоре проявил поразительные математические способности. Вскоре он попал под крыло знаменитого гуманиста и педагога Филиппа Меланхтона — «учителя Германии» и верного помощника Лютера по надзору за делами университета. Как Ретик потом рассказывал, Меланхтон относился к нему по-отечески и подталкивал в сторону математики, а именно к изучению арифметики, геометрии и астрономии. В 1536 году, чтобы не потерять Ретика после присвоения ему степени магистра гуманитарных наук, Меланхтон специально для него учредил вторую должность профессора математики. Ретик, которому тогда было 22 года, отметил свое превращение из студента в преподавателя факультета в Виттенберге торжественной речью. Чувствуя себя неловко в центре внимания, он предупредил публику, что «от природы застенчив» и особенно почитает «искусства, любящие уединение и не удостаивающиеся аплодисментов толпы». Тем не менее он выступил замечательно. «Благородному уму свойственно, — говорил он, — искать истинную науку универсального свойства, изучающую религии, движения и влияния небес, причины изменений, и не только живых тел, но также городов и государств, происхождение благородных потребностей и тому подобное». Математика, признавал он, объединяла в себе все эти искания.

Натальная карта Ретика

Страшные перспективы, которые сулил этот гороскоп Георгу Иоахиму Ретику, вынудили его студента Николаса Гуглера, составлявшего карту, пересчитать дату и время рождения профессора. Истинная дата (16 февраля), написанная на полях, расходится с более благоприятной датой на диаграмме — 15 февраля.

Помимо взаимной симпатии, Ретика и Меланхтона объединяла страсть к астрологии, чего нельзя сказать о скептически настроенном Лютере. «Астрологию придумал дьявол, — однажды сказал в застольной беседе реформатор, — потому что любителям смотреть на звезды они не предсказывают ничего хорошего». Однако, по мнению Меланхтона, в астрологии не было даже намека на дьявольщину или магию. Ее догматы поддерживались текстом Книги Бытия, в которой говорилось, что Бог поместил «светила на небосвод» не только чтобы «отделить день от ночи», но и чтобы они служили «знаками».

Ретик, конечно же, составил собственный гороскоп. Его рождение (ранним утром 16 февраля 1514 года) совпало с соединением Луны и Сатурна в двенадцатом доме. Нельзя было не обратить внимания на зловещее значение таких условий: они предвещали чрезмерно короткую жизнь. Будучи экспертом в астрологии, Ретик знал несколько способов исправить плохую карту. В ходе одного из таких экспериментов ему технически удалось обмануть судьбу, передвинув свой день рождения на предыдущий день, 15 февраля, и поменяв время с 9 минут до второго часа утра на 3:26 дня. Эти изменения разделили Сатурн и Луну, которые оказались в разных домах, что обещало ему отсрочку. Однако кажется маловероятным, чтобы такие махинации избавили Ретика от страха перед надвигающимся роком. Меч, подобный тому, который отсек голову его отца, угрожающе висел теперь и над его головой.

Коперник берет таз, но Епископ выхватывает его и, исторгнув рвотные массы еще раз, без сил падает на кровать.

Епископ. О, Господи, смилуйся. О-о-о-х!

Коперник. Унеси это, Франц. Молодец.

Франц кланяется и выходит с тазом. Епископ корчится и стонет.

Епископ. Я думал, что точно умру.

Коперник. Скоро боль стихнет. Рвотное средство вывело токсин из тела. Завтра вы должны поправиться.

Епископ. «Токсин»?!

Коперник. Его больше нет. Вы его исторгли.

Епископ. Яд?!

Коперник. Нет. Нет, токсин — это…

Епископ. Лютеране!

Коперник. Ну-ну.

Епископ. Меня отравили! Если бы не вы, я был бы мертв.

Коперник. Не яд, ваше преосвященство. Скорее, вы что-то съели и…

Епископ. Конечно же, я что-то съел! Они подмешали яд в мою еду. Как еще они смогли бы заставить меня принять его?

Коперник. Возможно, вы вкусили несвежей рыбы.

Епископ. Кухня! Этот подлый повар наверняка сочувствует лютеранам.

Коперник. Обычный кусок испорченной рыбы, а вовсе не яд.

Епископ. Лютеране хотят меня убить.

Коперник. Или, быть может, слишком много угря. Ваше преосвященство обожает угря.

Епископ. О чем я только думал! Изгнать их из провинции было недостаточно, чтобы устранить угрозу.

Коперник. Проглотите это, ваше преосвященство. Это успокоит ваши нервы и поможет заснуть.

Епископ. Заснуть? Какой сон, когда за мной гонятся лютеранские псы!

Коперник. Сон сейчас — лучшее лекарство.

Епископ. Даже хуже псов. Паразиты! Злобные и опасные. Они просто плюют на закон. Они вне закона. И притаились среди нас, выжидая момента для удара. О, Николай, а если они попробуют снова?! Что, если они еще раз покусятся на мою жизнь, а вы не успеете вовремя? Что если?..

Коперник. Примите это, ваше преосвященство.

Епископ отказывается от лекарства и отталкивает Коперника.

Епископ. Мы должны преследовать их строже. Нужно пригрозить обидчикам более суровым наказанием. Я не позволю им сделать со мной то, что они сделали с епископом Фербером.

Коперник. С епископом Фербером?

Епископ. Теперь все ясно.

Коперник. Никто не травил епископа Фербера.

Епископ. А им и не пришлось! Он позволял им делать все что угодно. Они об него ноги вытирали. Пока Господь Всемогущий не вмешался, чтобы покарать его за то, что он не покарал их.

Коперник. Епископ Фербер умер от сифилиса.

Епископ. Одно из любимых Господних наказаний.

Франц возвращается и начинает прибирать в комнате.

Епископ. Э-э-х! Теперь уж поздно. Он в могиле, да упокоится он с миром. Но почему я должен разбираться за него со всем этим лютеранским сбродом?

Епископ пытается встать с кровати, но Коперник его сдерживает.

Епископ. Я должен с ними разобраться жестко. Нельзя проявлять слабость.

Копернику удается снова уложить Епископа в постель.

Епископ. Ох, мое сердце! Франц! Принеси-ка мне бокал молдавского вина. И один для доктора Коперника.

Франц выходит.

Епископ. Это вино прекрасно тонизирует. Поможет укрепиться перед боем. Я издам новый указ. На этот раз я запрещу и их книги, чтобы они не могли… Запретить и сжечь! А их музыка — вот уж мерзость!

Франц возвращается с двумя полными бокалами.

Епископ. Никому не будет позволено петь эти отвратительные гимны. Под угрозой… А вот и наши напитки.

Коперник берет бокал, кладет в него лекарство и подает Епископу, который делает глоток.

Епископ. Фу! Проклятый яд! Убил вкус удовольствия.

Коперник. (поднимая второй бокал). Доброго здоровья, ваше преосвященство!

Епископ. Аминь.

Оба выпивают. Коперник отдает свой бокал Францу и собирается уходить.

Епископ. Не торопитесь, Николай.

Коперник. Сон сейчас будет вам лучшим компаньоном и придет совсем скоро.

Епископ. Останьтесь и выпейте еще бокал. Беседа с вами меня утешает.

Поняв знак Епископа, Франц выходит.

Коперник. Мне нужно идти.

Епископ. К чему такая спешка?

Коперник. Я прописал вашему преподобию сон и не должен ему мешать.

Епископ. Торопитесь домой к своим… мужским делам?

Коперник. Прошу прощения?

Епископ. Не смотрите так невинно. Вы знаете, о чем я говорю.

Коперник. Я не…

Епископ. К своей блуднице!

Коперник. Вы имеете в виду мою?..

Епископ. Вы знаете, о ком я, черт побери!

Коперник. Она не…

Епископ. Вы должны избавиться от нее.

Коперник. Но она…

Епископ. Она не лютеранка часом?

Коперник. Нет.

Епископ. И все равно, избавьтесь.

Франц возвращается, неся еще вина, наливает.

Епископ. Я не шучу, Николай. Я хочу, чтобы ее не было в вашем доме. Это неприлично, вот так держать у себя незамужнюю женщину.

Коперник. Она лишь прибирает и готовит для меня.

Епископ. Она вам даже не родственница. Это непристойно.

Коперник. Если бы у меня была родственница, которая могла…

Епископ. И слишком хороша собой.

Коперник. Она ни в чем не виновата.

Епископ. Найдите себе старую каргу. Или мальчишку, который мог бы позаботиться о ваших… нуждах (выпивает второй бокал). Послушайте, Николай. Лично мне без разницы, с кем вы делите постель. Я понимаю мужские желания. Видит Бог, я отдал дань своим. Зачал ребенка или двух, там и сям, когда-то… Но теперь всё иначе. Сейчас, когда Лютер со своими бесами подняли крик до небес и до Рима о злоупотреблениях Церкви, человек в вашем положении… Каноник собора! Вы должны быть безупречны.

Коперник. Да, ваше преподобие.

Епископ (зевая). Ступайте домой. Прикажите ей искать новое место. Где-нибудь подальше отсюда.

Коперник выходит.

Свет гаснет. Звонит колокол: три часа.

Сцена вторая. У дома Коперника. Приезд незнакомца

Несколько минут спустя, за стенами собора, Коперник идет домой с фонарем в руке. У двери он обнаруживает лежащего на земле Ретика. Коперник сначала отшатывается, потом склоняется над ним, осматривает, проверяет пульс и расстегивает одежду. Ретик с криком просыпается и бранится.

Ретик. Эй! Не тронь меня!

Коперник. Ты болен?

Ретик. Отойди от меня! Вор!

Коперник. Я лишь пытался…

Ретик. Вор!

Ретик набрасывается на Коперника; они начинают бороться.

Коперник. Нет! Ох!

Ретик. Что ты взял?

Коперник. Ничего… Ох!

Ретик. Отдай назад!

Коперник. Хватит!

Ретик (прижимая Коперника к земле). Верни, или я тебя задушу!

Коперник (с трудом, задыхаясь). Я врач.

Ретик. Что?

Коперник. Я врач. Я думал, ты ранен. Я пытался помочь.

Ретик отпускает Коперника, затем встает, хлопает себя по одежде, проверяя, все ли на месте, заглядывает в сумку. Коперник пытается встать.

Ретик. Не двигайся.

Коперник. Кто ты?

Ретик. Ты напугал меня до смерти.

Коперник. Я думал, ты мертв. Я решил…

Ретик. Я просто ждал там, когда ты проходил мимо и…

Коперник. Ты лежал на земле.

Ретик. Вон там. Я сидел точно вон там.

Коперник (с трудом вставая). Кто ты?

Ретик. Я ждал, чтобы увидеть…

Коперник. Ой!

Ретик. Вы ранены?

Коперник. Моя лодыжка. Наверное, я…

Ретик. Должно быть, вы подвернули ее, когда упали.

Коперник. (показывая на сумку Ретика). Подай, пожалуйста.

Коперник кладет сумку под ногу и делает повязку из своего шейного платка.

Ретик. Простите, что ранил вас, доктор. Я не знал…

Коперник. Что вы здесь делаете?

Ретик. Я жду каноника Коперника. Это его дом, не так ли?

Коперник. И зачем он вам понадобился?

Ретик. Он заболел? Вы поэтому пришли?

Коперник. Нет, он здоров.

Ретик. Слава Богу! Представьте, если бы я проделал такой путь и обнаружил, что великий каноник, звездный каноник, слишком болен, чтобы принять меня.

Коперник. Как вы его назвали?

Ретик. Пожалуйста, простите меня, доктор. Я обычно не дерусь. Вы, быть может, не поверите, но я ученый.

Коперник. Вы?

Ретик. Математик.

Коперник. В самом деле?

Ретик. Вообще-то я профессор математики (подавая руку). Мое имя Ретик, пан. Георг Иоахим Ретик.

Коперник начинает протягивать ему свою руку.

Ретик. С математического факультета в Виттенберге.

Коперник (убирая руку). Виттенберг?!

Ретик. Вы, конечно, слышали о нем?

Коперник. И вы приехали сюда? Из Виттенберга?

Ретик. По правде говоря, я был в Нюрнберге, когда решил приехать сюда.

Коперник. Но Виттенберг — это…

Ретик. Нюрнберг еще дальше. Из-за этого мое путешествие удлинилось на сотню миль.

Коперник. Но это небезопасно.

Ретик. Нынче везде небезопасно путешествовать. То разбойники, то собаки. А этот дождь! Дважды за один день я чуть не утонул, переходя вброд реки.

Коперник. Из Виттенберга.

Ретик. Канонику известна его репутация…

Коперник. Да уж.

Ретик. Как места, где всегда процветали математические науки.

Коперник (возвращая сумку). Вот, возьмите назад.

Ретик. Оставьте, пожалуйста. Пользуйтесь, сколько понадобится.

Коперник (с трудом вставая). Это Польша, профессор. Католическая Польша.

Ретик. Уверен, что каноник Коперник, как естествоиспытатель, будет рад меня принять.

Коперник. Ничего подобного. Он не может.

Ретик. Посмотрим, что он… Ой, осторожно, доктор, вы уверены, что можете идти?

Коперник (показывая на дом). Мне недалеко.

Ретик. Здесь? Но… Вы хотите сказать, что вы?..

Коперник кивает.

Ретик (вставая на колени). О, нет. О, Боже мой! Ох, пожалуйста, простите меня!

Коперник. Ну, ну, перестаньте…

Ретик. Я так долго представлял нашу встречу, и подумать только… Боже правый, как же я все испортил!

Коперник. Ничего страшного. Я в порядке. Но вам лучше уехать. Здесь вам не место.

Ретик. Если бы вы только знали, как я…

Коперник. Прошу, поднимитесь.

Ретик. Всю дорогу сюда я репетировал, снова и снова, что скажу вам при встрече.

Коперник. Ну, так скажите. Но прежде встаньте на ноги.

Ретик (вставая). Каноник Коперник, я… Я правильно к вам обращаюсь, пан? Или мне называть вас «отче»? Вы сказали, что вы врач?

Коперник. Это неважно. Говорите свою речь.

Ретик. Прошу прощения, пан каноник. Доктор. У меня здесь письма… (роется в сумке) Рекомендательные письма от…

Коперник. Не беспокойтесь об этом.

Ретик. Вот они, пан. От Шёнера в Нюрнберге. И еще от Хартмана, и от Петера Апиана, и от…

Коперник. Как вы сказали, от Шёнера?

Ретик. Да, пан (подает письмо). Вот, взгляните сами. Он был настолько любезен, что позволил мне прожить у него несколько недель. А вот это от Камерария в Тюбингене. Он пытался убедить меня не искать вас. Он сказал что вы, должно быть, уже умерли. Простите, пан. Я не хотел вас обидеть. Просто долгое время никто о вас ничего не слышал. Они все ждут. Им хочется знать, почему вы молчали все это время.

Коперник заканчивает читать письмо.

Коперник. Мне… нечего сказать.

Ретик. Вы слишком скромны, пан. То, что вы сделали… Право, вы совершили величайший прорыв в астрономии с тех пор… как Птолемей изобрел эквант (размахивая письмами). Все о вас только и говорят. «Польский каноник, — так они вас называют, — который вертит Землю и заставляет Солнце и звезды стоять на месте». Они говорят, вы работали над своим трудом дольше, чем я живу на свете.

Коперник. Теперь я покончил со всем этим.

Ретик. Вы закончили? И готовы обнародовать детали?

Коперник. Здесь для вас нет ничего интересного, профессор. Вам лучше вернуться в Виттенберг. Уверен, что студенты по вам скучают.

Ретик. При всем моем уважении, пан. Занятия приостановлены на летние каникулы. И, кроме того, я вот уже два семестра нахожусь в специальном отпуске с личной миссией — познакомиться с самыми просвещенными математиками современности. Я убежден, пан, что вы — кульминация моих поисков. Тот самый ключ к совершенствованию небесных сфер.

Пауза.

Ретик. Пан, я хотел бы вернуть королеве математики, то есть астрономии, ее заслуженное место во дворце и пересмотреть границы ее царства.

Коперник. Я не могу вам помочь.

Ретик. Только вы и можете мне помочь.

Коперник. Доброй ночи, профессор.

Коперник направляется к двери.

Ретик. И я тоже могу вам помочь. Позвольте посвятить вас в мой план.

Коперник. Желаю счастливого пути!

Ретик. Выслушайте меня!

Коперник. Тихо! Приказываю вам, ради вашей же безопасности, покинуть это место.

Ретик. Среди ночи? После того, как я несколько недель искал вас?

Свет гаснет.

Сцена третья. В доме Коперника. Дары

Через несколько мгновений Коперник входит в гостиную своего дома (не столь изысканного, как дворец Епископа, но вполне приличного). В доме горит тусклый свет, но на протяжении сцены комната очень медленно освещается лучами утреннего солнца. Ретик входит в комнату вслед за Коперником.

Коперник. Можете постелить себе вот здесь.

Ретик. Я ничуть не устал. Я думал, может быть, мы хотя бы недолго…

Коперник. В кладовой найдете хлеб. Можете взять, что вам нужно для…

Ретик. Ах! Чуть не забыл! Из-за всей этой неразберихи я не отдал вам дары, которые привез.

Коперник. Я не могу принять их.

Ретик (доставая книги из сумки). Вы должны! Это Птолемей.

Коперник. Благодарю вас, но нет. Я изучал Птолемея, разумеется. Как и всякий астроном…

Ретик. Должно быть, вы читали латинский перевод с арабского или иврита. А это оригинальный греческий текст.

Коперник. Да?

Ретик. Найденный лишь недавно и напечатанный впервые.

Коперник. Позвольте я лишь взгляну.

Ретик. А это «Геометрия» Эвклида, тоже на греческом. А вот Региомонтан «Обо всех видах треугольников». Мне так нравится момент в начале, когда он пишет: «Нельзя обойти стороной науку треугольников и достичь убедительного знания звезд».

Коперник. Превосходные тома.

Ретик. Я знал, что они вам понравятся, пан каноник.

Коперник. Я не могу. Я… Сохраните их для своей библиотеки.

Ретик. Но я уже подписал их для вас.

Коперник (читая). «Н. Копернику, моему учителю…». Вашему учителю?

Ретик. Я надеялся…

Коперник. У меня нет учеников.

Ретик. Я знаю, пан.

Коперник. Вообще никаких последователей.

Ретик. Поэтому я и приехал.

Коперник. Мне очень жаль, профессор.

Ретик. Стать вашим учеником. Какие бы проблемы ни мешали вам завершить свой труд, я хочу помочь вам решить их. Я показал вам свои письма. Даже Меланхтон говорит, что у меня выдающиеся способности.

Коперник. Филипп Меланхтон?!

Ретик. «Учитель Германии», он самый.

Коперник. Избранный преемник Лютера? Его правая рука?!

Ретик. Он сказал, что я прирожденный математик.

Коперник. Скажите-ка, профессор, а с Лютером вы тоже близко общаетесь?

Ретик. О, теперь я понимаю, чего вы… Но клянусь вам, пан, я не разделяю мнение преподобного Лютера о ваших идеях. В самом деле.

Коперник. У Мартина Лютера есть мнение о моих?..

Ретик. Это лишь его личное мнение. Я же считаю, что астрономии нужен как раз такой смелый новый подход, который избрали вы.

Коперник. Что он об этом говорит?

Ретик. Ну… Что-то иногда упоминается на заседаниях факультета. Или за обедом. Вы знаете, как это бывает.

Коперник. Нет.

Ретик. Кто-то рассказал ему в общих чертах, и он…

Коперник. И?

Ретик. Ну…

Коперник. Что он сказал?

Ретик. Он сказал, что только дурак переворачивает с ног на голову всю астрономию единственно ради новизны.

Пауза.

Коперник. Полагаю, что из его уст «дурак» — не самое обидное оскорбление.

Ретик. И, разумеется, он ничего не смыслит в математике. Он отверг вашу теорию только потому, что она противоречит Библии. Он процитировал книгу Иисуса Навина, главу 10, стих 12. Ту часть, где Иисус говорит: «Стой, солнце, над Гаваоном».

Коперник. Да, да, прекрасно знаю.

Ретик. «И луна, над долиною Аиалонскою».

Коперник и Ретик (одновременно). «И остановилось солнце».

Ретик. Вот именно, пан. И остановилось Солнце. В этом-то все и дело. Потому что если Солнце уже стояло на месте, как вы утверждаете, тогда зачем Иисус приказал ему остановиться?

Коперник. А вы как думаете?

Ретик. Я считаю, что математика для математиков. Священное Писание к ней не относится.

Коперник. Вы ему так и сказали?

Анна входит в комнату, в домашнем платье, шали, ночном колпаке и со свечой в руке.

Анна. Все в порядке?

Коперник (подходя к ней). Анна, ты почему не спишь в такой час?

Анна. Ты поранился, Микой?

Ретик. Она не впускала меня, когда я приехал.

Коперник. Пустяки.

Анна. Что случилось?

Коперник. Просто растяжение, ничего страшного.

Ретик. Я думал, она меня обольет водой.

Анна. Он подошел к двери после того, как ты ушел..

Ретик. Я пытался ей сказать, что я лишь…

Анна. Мне было страшно его впускать.

Коперник. Ты все сделала правильно.

Пока Анна и Коперник разговаривают, Ретик ищет в сумке какие-то бумаги.

Анна. Что ему нужно?

Коперник. Ему? Он уйдет через несколько…

Анна. А что насчет Епископа?

Коперник. Ох!

Анна. Он не?..

Коперник. Нет, нет. Он… отдыхает. Возвращайся в постель, дорогая. Прости, что разбудили тебя.

Анна. Я ждала и волновалась всю ночь, Микой.

Коперник. Сейчас все в порядке.

Анна. Что-то он мне не нравится.

Коперник. Я с этим разберусь. Не волнуйся.

Анна неохотно уходит.

Коперник. Терпеть не могу быть негостеприимным, профессор. Если бы…

Ретик. Я привез вам кое-что еще, пан.

Коперник. Нет, прошу вас, больше никаких подарков.

Ретик. Это от Шёнера. Кое-какие недавние наблюдения за Меркурием. Он настоял, чтобы я передал их вам.

Коперник берет бумаги, изучает их.

Ретик. Он не сам делал наблюдения. Он сказал, что получил их от кого-то еще, но вспомнил, что вы всегда хотели…

Коперник изумленно качает головой, затем восхищенно кивает и вздыхает.

Ретик. Он сказал, вы будете довольны. Он даже был уверен в этом. Вы же не бросили в самом деле свои труды, пан? Наверняка вы все еще работаете. Я прав? Пан?

Коперник. А?

Ретик. Я говорю, вы ведь не бросили, не так ли? Это просто передышка. Правда ведь? Поэтому я подумал, что могу…

Коперник. Нет, мне жаль. Даже если бы я хотел, я… Мои руки связаны. Видите ли, Епископ… Он, хм… Боюсь, эту пилюлю не подсластишь, профессор. Епископ изгнал лютеран из епархии.

Ретик. И при чем здесь я?

Коперник. То есть вы не лютеранин?

Ретик. Я не собираюсь здесь жить. Я лишь хочу поговорить с вами о вашей работе. Коперник. Даже это не было бы… Нет.

Ретик. Я математик, а не теолог. Не могли бы вы ему это объяснить? Быть может, он бы выдал нам… Как это называется? Индульгенцию?

Коперник. Диспенсацию. Но нет. Ни единого шанса.

Ретик. О, пожалуйста, попытайтесь. Можете заверить его, что наш разговор никак не будет связан с верой. Мы строго ограничимся арифметикой и геометрией. Крыльями человеческого разума. На таких крыльях мы могли бы преодолеть наши религиозные различия. И вообще какие угодно религиозные различия. Разве Авраам не учил иудеев астрономии? А Моисей, еще один еврей? И видит Бог, все те астрономы, что исповедовали ислам и по пять раз на дню молились Аллаху, ночью тоже наблюдали за звездами. И даже египтяне и греки! Прометей и похищение божественного огня! То преступление, за которое орел выклевывал ему печень! Что это значит, если не то, что Прометей принес смертным свет астрономии?

Пауза.

Коперник. Как вы молоды, профессор.

Ретик. Вы ведь не боитесь говорить с ним?

Коперник. Я? Я личный врач Епископа.

Ретик. Вот и хорошо.

Коперник. Меня вызвали к нему сегодня, после того как его якобы отравил лютеранский шпион.

Ретик. Не может быть!

Коперник. Ничего этого и не было. Однако знание интимных подробностей его пищеварения не поможет мне поколебать его мнение. По какому бы то ни было предмету.

Ретик (вставая на колени). Умоляю, попытайтесь! Если вы это сделаете, то клянусь...

Коперник. Довольно, профессор. Хватит преклонять колени и клясться. Не забывайте, что вы не католик, да и я не священник.

Ретик. Разве нет?

Коперник. Я служитель церкви, но рукоположен не был. Однако я веду дела собора. И я не могу укрывать еретика.

Пауза.

Коперник. Простите, если обидел вас. Я не хотел оскорбить ваши убеждения.

Ретик. То есть… Я представляю опасность для вас?

Коперник. Вы представляете опасность для самого себя, молодой человек. Несетесь сломя голову, непонятно куда, стучитесь в двери к незнакомцам, кричите о миссиях и поисках.

Ретик. Я лишь хотел…

Коперник (поднимая сумку и всучивая ее Ретику). Имейте в виду, на этих дорогах нужно быть осторожным. Смотрите в оба.

Ретик. И после всего этого вы не позволите мне остаться?

Коперник. Мне жаль разочаровывать вас.

Ретик. Что мне теперь делать? Как же я?.. О Боже!

Коперник. Если вы действительно хотите следовать моим идеям, почему бы вам не написать мне? Когда вернетесь в Виттенберг, вы могли бы… Только не прямо. Придется отправлять письма через посредника. Возможно, Шёнер согласился бы стать… посыльным между нами. Меня бы это устроило.

Коперник подходит к Ретику, дружески кладет ему руку на плечо, чтобы подбодрить его.

Коперник. Ну а пока, профессор, собирайте вещи. Заберите книги, пожалуйста. Мне совестно оставлять их у себя. Право, жаль отправлять вас вот так, но все мы — жертвы этих тяжелых времен.

Ретик мрачно повинуется. Они вместе идут к двери. Когда Коперник открывает ее, комнату наполняет солнечный свет.

Коперник. О, Боже правый!

Коперник захлопывает дверь, отталкивая Ретика обратно в комнату.

Коперник. Сейчас нельзя!

Ретик. Почему?

Коперник. Слишком поздно. Смотрите! Уже светло. Придется мне… Где же это?.. А, знаю!

Коперник сдвигает в сторону скамью и находит люк, который безуспешно пытается открыть. Ретик ошеломленно наблюдает за ним.

Коперник. Помогите мне!

Ретик хватается за ручку люка и тянет, пока он, наконец, не открывается.

Коперник. Сюда! Скорее!

Они исчезают в проеме, закрывая за собой люк. Некоторое время сцена пуста. Солнечный свет становится ярче. Слышен мужской хор, поющий заутреню. Кто-то настойчиво стучит во входную дверь. Анна выходит из внутренней комнаты, повязывая фартук.

Анна. Кто там?

Она оглядывает комнату, переставляет скамью, пытается быстро навести порядок, подходит к двери.

Франц (входя). О, пани Анна! Вы все еще здесь.

Франц обнимает ее, словно ребенок свою мать, едва не плача.

Анна. Что такое, милый? В чем дело?

Франц. Вы здесь. Вы все еще здесь.

Анна. Ну, хватит, хватит. Где же мне еще быть?

Франц. Я не знаю. Ох, пани Анна, я не хочу, чтобы вы уезжали.

Анна. Что же это с моим храбрым мальчиком? Ах, бедняжка. Ну, будет, будет.

Франц. Он сказал, что вы должны уехать.

Анна. Кто сказал такое?

Франц. Епископ.

Анна. Епископ?

Франц. Я слышал его.

Анна. Нет.

Франц. Это правда. Он сказал доктору, чтобы тот прогнал вас. Пожалуйста, не уезжайте, пани Анна! Прошу, не уезжайте.

Свет гаснет.

Сцена четвертая. Спальня епископа. Два епископа

Епископ в своей постели мучается кошмарами. Стук в дверь усиливает ужас его сна, но одновременно будит его, и он вскрикивает.

Гизе (за кулисами). Простите, что потревожил…

Епископ постепенно приходит в себя и окончательно просыпается.

Гизе (открывая дверь). Сегодня мы играем в шахматы, Иоганн. Помните? Можно мне войти?

Епископ (отбрасывая одеяло и садясь). Нет.

Гизе (входя). Что с вами? Почему вы до сих пор в кровати?

Епископ. Мальчик впустил вас?

Гизе. Вы больны?

Епископ. Да нет! Но мне нехорошо. Как будто лошадь в голову лягнула.

Гизе. Нужно послать за Николаем, чтобы он пришел и осмотрел вас.

Входит Франц с кувшином и тазом, ставит их на умывальник и выходит.

Епископ. Николай провел здесь всю ночь. Она выдалась для меня ужасной. Какой-то проклятый лютеранин пытался меня отравить.

Гизе. Яд?!

Епископ. Убить меня хотел. И едва не добился своего.

Гизе. Боже правый!

Епископ. Ах! Скажите мне, Тидеман: если мне угрожает опасность в собственной столовой, то где же безопасно? Лютеране повсюду. В кухне. В супе.

Гизе. Вы задержали подозреваемого?

Епископ. Никому больше нельзя доверять. Возможно, придется пытать кого-то, чтобы добиться правды!

Епископ встает, идет к умывальнику и по ходу диалога снимает ночную рубашку и приводит себя в порядок.

Гизе. Вы уверены, что это был яд? Что сказал Николай?

Епископ. Николай! Его мастерства хватает, чтобы справиться с одной попыткой отравления. И слава Богу! Но его лекарства не остановят распространение лютеранской чумы. Она просачивается всюду и отравляет все вокруг. Бог свидетель, это уже настоящая эпидемия!

Гизе. Вы говорите как солдат, Иоганн.

Епископ. А вы, Тидеман! Сидите в сторонке и наблюдаете. И ничего не делаете, чтобы остановить эту волну.

Гизе. А что прикажете делать? Осадить Виттенберг?

Епископ. Вы все еще не ввели мой эдикт в своей епархии. Не так ли?

Гизе. Ну же, Иоганн.

Епископ. Вы даже этого не сделали.

Гизе. Вы же знаете, как я отнесся…

Епископ. Остались только мы, Тидеман. Вы и я. Мы — последние, кто сопротивляется, во всем этом крае. Все остальные епископы, до единого, склонились перед этим дьяволом Лютером. Да поможет нам Бог, даже герцог обратился в иную веру. Мы окружены. Мы должны сокрушить угрозу.

Гизе. Мы люди Божьи, Иоганн.

Епископ. Церковь зовет нас на помощь. Мне нужна ваша поддержка. Пока вы позволяете лютеранам жить и работать в Кульме…

Гизе. Наши лютеране в Кульме никому не причиняют вреда. Они просто…

Епископ. Послушайте меня, Тидеман. Если здесь, в Вармии, случится беда, Кульм она тоже не минует. У нас с вами общие неприятности. Откуда вам знать, что покушение на меня совершил не один из ваших лютеран?

Гизе. Они же крестьяне. Купцы. Торговцы. Те же люди, что жили промеж нас несколько поколений, еще задолго до…

Епископ. Они предали нас, предав Церковь. Нельзя позволить им расхаживать безнаказанно.

Гизе. В глубине души вы знаете, что есть лучший путь примирения с нашей протестантской общиной.

Епископ. Ну хватит, Тидеман! Когда вы наконец признаете факты?!

Гизе. Мы все христиане в глазах Господа.

Епископ. Неужели последние двадцать лет ничему вас не научили? Этот сопливый маленький монах! Он всё ныл и жаловался и… и теперь у него масса сторонников! Как это случилось? А? Никто и не думал, что его когда-то будут слушать. А теперь полюбуйтесь на него. Спел несколько гимнов, и вот уже полконтинента думает, что он второй Мессия.

Епископ заканчивает свой туалет и бросает полотенце на пол, словно перчатку.

Епископ. Это кощунство.

Гизе. Церковь сносила штормы и посильнее этого. Если мы будем крепки в своей вере и милосердны к согражданам…

Епископ. То есть вы отказываетесь меня поддержать?

Гизе. Я говорю, что наступившие перемены требуют от нас запастись терпением, чтобы мы могли мирно договориться…

Епископ. У вас для лютеран больше терпения, чем для меня.

Гизе. Давайте вместе помолимся о наставлении на путь истинный. «Отче наш, Сущий на небесах…».

Епископ. Готов поспорить, вы были бы рады, если б один из них разделался со мной. Чтобы вы могли занять мое место и стать здесь священником.

Гизе. Не поддавайтесь столь темным мыслям, Иоганн. Помолитесь со мной. «Отче наш, Сущий на небесах! Да святится имя Твое…».

Гизе продолжает молиться шепотом, когда говорит Епископ, и громче между его репликами.

Епископ. Вот почему вы не отказываетесь от поста каноника здесь, не так ли? Хотите успеть просунуть ногу в закрывающуюся дверь, чтобы, когда я умру…

Гизе. «Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…».

Епископ. И как я раньше не видел этого? Зачем еще вам оставаться каноником здесь, в Вармии?

Гизе. Аминь.

Епископ. Вы должны отказаться от поста каноника!

Гизе. Что?!

Епископ. Вы больше не можете быть здесь каноником.

Гизе. Не глупите, Иоганн. У меня есть полное право…

Епископ. Я хочу, чтобы вы отказались от должности. Прямо сейчас. Уйдите по собственной воле. Не заставляйте меня вынуждать вас это сделать.

Гизе. Вы не можете меня вынудить… Это пожизненное назначение. Всем это известно.

Епископ. И все же вы вольны отказаться от него.

Гизе. С какой стати? Я живу на доход от этой должности.

Епископ. Вы теперь епископ Кульмский.

Гизе. Кульм — такая бедная епархия. Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было, Иоганн. Когда вы были епископом Кульмским…

Епископ. Вы не можете одновременно служить епископом в Кульме и каноником в Вармии.

Гизе. Конечно, могу! Вы же могли. В вашу бытность епископом Кульмским вы не отказались от должности каноника в Вармии.

Епископ. То, что делал я, не имеет никакого отношения к тому, что должны сделать.

Гизе. Но это в точности такое же положение. Вы оставались каноником здесь все время, пока служили епископом в Кульме. А иначе вас никогда не избрали бы епископом Вармии.

Епископ. Ага! Значит, признаете! Все-таки метите на мое место!

Гизе. Я старше вас, Иоганн. Вряд ли я вас переживу.

Епископ. Вряд ли, да. Разве что если я не умру скоропостижно.

Гизе. Вы не можете обвинять меня в таком вероломстве!

Епископ. Неужели?

Гизе. Тут дело принципа. И дохода, конечно же. И потом, я… Я все еще принадлежу к этой общине. Это мои старые друзья. Мы с Николаем…

Епископ. Не рассчитывайте, что ваш друг Николай придет вам на помощь. Он сам ступил на весьма зыбкую почву.

Гизе. Николай?! Да мы живы благодаря ему!

Епископ. Я могу его отлучить.

Гизе. Вы с ума сошли, Иоганн?

Епископ. Я не вижу иного пути в то время, как эта его блудница приходит и уходит, когда ей заблагорассудится.

Гизе. Вы о его служанке?

Епископ. Служанка, блудница. Какая разница? За кого вы меня принимаете? За простака? Думаете, я не узнаю блудницу, когда увижу ее?

Гизе. Но он обучил ее, Иоганн. Рецептам из трав и… целебных трав, я имею в виду. Она делает… лекарства… Она…

Епископ. Понятия не имел, что вы ее так обожаете, Тидеман. Почему бы вам не забрать ее к себе домой? Это бы решило все проблемы. Блудница уедет. Николаю будут отпущены грехи. А вы будете наслаждаться жизнью в Кульме со своими лютеранами и новой любовницей.

Свет гаснет. Хор поет хвалебный гимн (служба первого часа у католиков).

Сцена пятая. Комната в башне. «Машина мира»

В тусклом свете можно едва различить тесную и пустую комнату в башне — пыльную и почти жутковатую, с крохотными окнами и низкой дверью. Из мебели здесь стол и стул, койка и возвышающаяся на пьедестале «Машина мира» — напоминающее глобус переплетение колец размером примерно с пилотируемую космическую капсулу.

Ретик (за кулисами). Куда вы меня ведете, пан?

Коперник (за кулисами). Уже совсем близко.

Ретик (за кулисами). Но куда?..

Коперник (за кулисами). Мы уже почти на месте… Ох!

Входит Коперник, тяжело дыша, с фонарем в руке.

Коперник. Вот мы и пришли.

Ретик входит за ним, держась рядом.

Коперник. Можете остаться здесь.

Ретик. Здесь?

Коперник. Да, вот тут.

Ретик. Что это за место?

Коперник. Здесь вам ничто не угрожает.

Ретик. Это ваша обсерватория?

Коперник. Это? Нет.

Ретик. Надеюсь, это не тюремная камера?

Коперник. Нет-нет. Это мое логово. Убежище. У нас всех есть такие комнаты. Когда становится опасно там, снаружи, мы поднимаемся сюда и… и пережидаем здесь… пока опасность не минует.

Ретик. Вы и вправду рассчитываете, что я буду сидеть здесь?

Коперник. Никто и не подумает вас здесь искать. В мирное время.

Ретик. И как долго?

Коперник. Только сегодня.

Ретик. Целый день?!

Коперник. После заката сможете уйти. Как только стемнеет, я за вами приду.

Ретик. Вы не останетесь со мной?

Коперник. Нет.

Ретик. Но теперь у нас есть целый день.

Коперник. Я не могу остаться с вами. Мне нужно…

Ретик. Прошу вас! Останьтесь и проживите этот день со мной. Только посмотрите, как Бог все-таки дал нам время. Это наш шанс поговорить. Как математик с математиком. Я…

Ретик замечает «Машину мира».

Ретик. Что это?

Коперник. Это?

Ретик. Что это такое?

Коперник. Просто… одно устройство.

Ретик. Вы его построили?

Коперник. Очень давно.

Ретик. Но что это? Какой-то инструмент для наблюдений?

Коперник. Нет. Нет, это, скорее… модель.

Ретик. Как армиллярная сфера?

Коперник. Что-то вроде.

Ретик. Только больше.

Коперник. Да.

Ретик. Намного больше.

Коперник. Я уже ей не пользуюсь.

Ретик. А почему она такая большая?

Коперник. Ну, человеку внутри требуется место, чтобы…

Ретик. Там есть кто-то внутри?

Коперник. Сейчас нет.

Ретик. Нет. Но человек мог бы?..

Коперник. Да. Человек должен сидеть внутри, чтобы достичь нужного эффекта.

Ретик. И какой же эффект он испытает? Внутри?

Коперник. Ощущение… как бы сказать, последствий моей теории.

Ретик. Значит, вы сидели там, чтобы понять, как?..

Коперник. Нет. Я стоял здесь, чтобы ею управлять.

Ретик. Внутри был кто-то другой?

Коперник. Да.

Ретик. Так у вас был ученик? До меня?

Коперник. Нет.

Ретик. Тогда почему?..

Коперник. Нет, я собрал это для моего… друга. Кое-кого, кто не мог осознать математические идеи. Кому нужен был способ… представить сферы.

Ретик. Да, вам определенно пришлось потрудиться.

Коперник. Пожалуй, да.

Ретик. Ради друга.

Коперник. Да. Ну что ж, ждите здесь, и…

Ретик. А можно попробовать?

Коперник. Нет, не думаю.

Ретик. Мне бы очень хотелось увидеть, как она работает.

Коперник. Никто не пользовался ей много лет. Сомневаюсь, что получится.

Ретик. Давайте попробуем и узнаем.

Коперник. В этом нет нужды. Уж вы-то наверняка разбираетесь в математике.

Ретик ходит вокруг машины, пытаясь найти вход.

Ретик. Я надеялся прочесть ваш труд, пан. Не знал, что в нем можно еще и прокатиться.

Коперник. Не трогайте.

Ретик. Как залезть внутрь?

Коперник. Не здесь. Нет, не так.

Ретик. Тогда покажите мне. Пожалуйста.

Коперник. Отпустите это. Вот здесь. Залезайте сюда.

Ретик лезет внутрь, но это дается ему с трудом.

Ретик. Здесь намного теснее, чем кажется. Почти нет места, чтобы… Должно быть, ваш друг вдвое меньше меня.

Коперник. Может, не стоит…

Ретик. Отлично. Я поместился.

Коперник закрывает люк. Внезапно свет гаснет.

Ретик. О Боже! Что случилось?

Коперник. Нужно немного времени, чтобы…

Загорается очень слабый свет, которого едва хватает, чтобы Ретик мог различить внутренности машины.

Ретик. Здесь совершенно темно. Я своей руки перед лицом не вижу.

Коперник. Зажигаю свет… Еще секундочку…

Ретик. И душно. Я едва могу дышать.

Коперник. Готово!

Появляются похожие на звезды мигающие огоньки, как в планетарии.

Ретик. Что за?..

Коперник. Видите что-нибудь?

Ретик. Боже мой!

Коперник. Видите?

Ретик. О, Боже правый! Да тут… звезды кругом. Повсюду. Как вам это удалось? Коперник. А теперь я вас поверну.

Ретик. Что?

Коперник. Я говорю, что сейчас буду вас вращать.

Ретик. Не слышу.

Коперник (ворча от напряжения и что-то бормоча). Повернуть. Надо повернуть… ух…

Ретик. О, повернуть. Так вы сказали?

Коперник. Ох… Застряла. Погодите…

Ретик. Мне что-нибудь сделать?

Коперник. Нет… Ух… Ага, вот так!

Ретик поворачивается на своем месте. Он продолжает медленно вращаться, пока идет следующий диалог.

Ретик. О Господи! Что происходит? О, это… Это невероятно.

Коперник. Видите, как это работает?

Ретик. О, пан! Вы воссоздали ночь! Эффект совершенно… Это так красиво. Так… О, вы только гляньте! Зодиакальные созвездия.

Коперник. Искать нужно…

Ретик. Вот Овен, Телец…

Кресло под Ретиком неожиданно дергается.

Ретик. Ой! Что это было?

Он начинает вращаться быстрее.

Ретик. А-а!

Коперник. Простите.

Ретик. Боже милостивый!

Коперник. Что-то соскочило. Я пытаюсь…

Кресло Ретика замедляется.

Ретик. Уфф!

Коперник. Прошу прощения. Я же говорил вам, что машина…

Ретик. Пожалуйста, продолжайте.

Коперник. Боюсь, что больше не получится.

Ретик замедляется еще больше.

Коперник. Я уже не так силен, как раньше.

Кресло Ретика останавливается. На сцене вновь зажигается свет.

Коперник. Вам лучше вылезти.

Ретик (появляется из машины, покачиваясь). Ну и ну! Это было…

Коперник. Осторожно.

Ретик. Я все еще вижу звезды.

Коперник. Пусть глаза привыкнут к свету.

Ретик. У-у-х!

Коперник. Ну как?

Ретик. Спасибо, пан.

Коперник. Находите ли вы это убедительным?

Ретик. Убедительным?

Коперник. Да. Вас убедило?

Ретик. Убедило в чем?

Коперник. В движении.

Ретик. О, определенно!

Коперник. Хорошо. Вот и славно.

Ретик. Все звезды двигались. Я видел, как они все кружатся и кружатся.

Коперник. Нет, звезды не…

Ретик. Это было замечательно.

Коперник. Кружились вы. А не звезды.

Ретик. Нет, я видел… Звезды вращались вокруг меня.

Коперник. Это вы вращались. В этом маленьком кресле. Это единственная движущаяся часть.

Ретик. Но я этого не чувствовал.

Коперник. Вы и не должны были.

Ретик. Да?

Коперник. Да. Именно так. Вы думаете, что вращаются звезды, а на самом деле — вы. Точнее, это я вас вращал. И как только вы это осознаете, ваше восприятие меняется. Понимаете?

Ретик. Не уверен. Нет.

Коперник. Эта машина дает физическое ощущение, возникающее от вращения Земли… Ну, знаете, так же Земля, вращаясь, создает ощущение, будто звезды крутятся вокруг нее. И планеты тоже. Я пытался добавить планетарные эффекты… с обратными движениями… но у меня не получилось их совместить.

Ретик. Вы хотите сказать?..

Коперник. Думаю, те детали все еще где-то здесь…

Ретик. О, нет!

Коперник. Что?

Ретик. То есть вы действительно хотите заставить Землю вращаться?

Коперник. Вы же знали об этом.

Ретик. Но… по-настоящему вращаться?

Коперник. А вы что думали?

Ретик. Я не думал, что вы хотите вращать ее… физически.

Коперник. А как еще это возможно, если не физически?

Ретик. Она могла бы вращаться… теоретически. Ну, знаете, гипотетически. На бумаге. Чтобы…

Коперник. Нет.

Ретик. Теоретически. Математически. Но не…

Коперник. Нет, движение реально. Разумеется, да.

Ретик. О, Боже мой.

Коперник. Я думал, что вы поняли мою работу.

Ретик. Я…

Коперник. Разве Шёнер вам не объяснил?

Ретик. Он, э-э, я…

Коперник. Что он вам сказал?

Ретик. Не уверен, что он смотрит на это точно так же, как вы, пан.

Коперник. Но как это?..

Ретик. Он ничего не говорил о реальном движении.

Коперник. Вы уверены?

Ретик. Он лишь сказал… Нет, он ничего не говорил о…

Коперник. То есть он тоже ее не понимает?!

Ретик. Я думаю, он вряд ли интерпретировал ее… буквально.

Пауза.

Ретик. Да и с чего бы?

Коперник. С чего?!

Ретик. С чего бы ему было сделать такой вывод?

Коперник. О, Боже правый!

Ретик. В самом деле, пан, вряд ли кто-то осознает, что именно у вас на уме. Коперник. Что же, по их мнению, я делал все эти годы?

Ретик. Даже просто… применить эту идею как основу для новых вычислений было бы… Но утверждать, что это вращение — реальность?!

Коперник. Да.

Ретик. Я… ошарашен… Я… Послушайте! Вы и я. Мы просто стоим здесь. Земля… Ретик несколько раз топает ногой, как будто чтобы подтвердить свои слова.

Ретик. Она не движется.

Пауза.

Коперник. Нет, движется.

Ретик. Вы и правда верите, что Земля… вращается?

Коперник. Это не вопрос веры, профессор. Я знаю, что она вращается.

Начинается колокольный звон, который продолжается до конца диалога.

Ретик. В каком смысле вы знаете?

Коперник. В том смысле, что доказательства убедили меня.

Ретик. Какие доказательства?

Коперник (услышав колокола). Батюшки, время!

Ретик. Хотите сказать, Земля оставляет за собой след? Как лодка?

Коперник. Извините, я должен идти.

Ретик. Нет, подождите минуту.

Коперник. Вы должны меня простить. Я вернусь сегодня вечером.

Ретик. Подождите!

Коперник. Я… Меня ждут в…

Ретик. Вы уходите только потому, что я задал несколько вопросов?

Коперник. Вы разве не слышите колокола? Начинается месса. Если меня не увидят в соборе, тогда…

Коперник выходит.

Ретик. Стойте!

Колокола продолжают звонить все громче. Ретик не отрываясь смотрит на дверь, ошеломленный тем, что только что услышал, одновременно разгневанный и напуганный. Он оглядывает машину, берется за нее и трясет.

Свет гаснет. Перезвон заканчивается. Колокола бьют полдень.

Сцена шестая. В доме Коперника. Болезнь

Примерно два часа спустя в дом входит Гизе.

Гизе. Здравствуйте. Николай? Вы здесь?

Анна (за кулисами). Микой?! О, слава Богу. Я так волновалась всю… (входя) Ой! Простите, святой отец.

Гизе. Его нет?

Анна. Нет, ваше преподобие.

Гизе. Я должен был встретиться с ним после мессы.

Анна. Он не был на мессе?

Гизе. Конечно же, он был на мессе.

Анна. Да, разумеется. Конечно, был.

Гизе. А сейчас?

Анна наклоняет голову, пряча лицо.

Гизе. Я понимаю. Какие тяжелые, должно быть, для вас эти времена.

Анна. Ваше преподобие, я… могу я довериться вам?

Гизе. Вы хотите исповедаться?

Анна. Нет, просто… просто рассказать вам кое-что. Один секрет. Как доброму и верному другу этого дома.

Гизе. Вам не обязательно мне что-то говорить.

Анна. Прошлой ночью я…

Гизе. Ну-ну, не берите всю вину на себя. В таких ситуациях нельзя винить кого-то одного. Я-то знаю. Честно говоря, я тоже чувствую ответственность. Ведь мне было известно об этом все время. Но я ничего не говорил. Как друг Николая я должен был дать ему совет. Я мог бы уберечь его от этого… от этой нелепой опасности. Но не бойтесь. Ничего плохого с ним не случится, если вы проявите смелость и сделаете то, что полагается. Скажите, у вас есть семья, которая могла бы вас принять?

Пауза.

Гизе. Или, быть может, друг? Есть какое-то место, где вы знаете людей и где вам будут рады?

Из-под пола, там, где расположен люк, доносится шуршание, и затем что-то ударяет в него снизу. Анна подскакивает и вскрикивает от испуга.

Гизе. Что это было?

Еще один удар в люк.

Коперник (за кулисами, тяжело дыша, шепотом). Анна?

Гизе. Боже милостивый!

Коперник пытается поднять крышку люка снизу.

Гизе. Там кто-то в проходе.

Коперник (за кулисами). Тидеман? Это вы? Впустите меня.

Гизе отодвигает скамью и с большим трудом поднимает крышку, пока Коперник толкает ее снизу. Коперник, тяжело дыша, втаскивает бесчувственное тело Ретика. Анна вскрикивает, затем приходит в себя и подходит, чтобы помочь. Втроем они втаскивают Ретика в комнату. Анна подкладывает ему под голову свою шаль, трогает его лицо.

Анна. У него жар.

Коперник, изможденный усилиями, садится на пол рядом с Ретиком. Ретик дрожит и стонет.

Гизе. Кто это?

Анна. Я принесу одеяла.

Гизе. И кору ивы.

Анна (выходя). Знаю.

Гизе. Бедняга. Что с ним?

Коперник все еще не может отдышаться.

Гизе. А, неважно. Позже расскажете. Но что вы там делали, Николай?

Коперник (пожимая руку Гизе). Так приятно…

Гизе. Я знаю. Я пока не буду задавать больше вопросов… Боже, я не был там с тех пор, как…

Пауза.

Гизе. Там все еще стоит эта… ваша машина со всеми?..

Анна (возвращаясь с одеялами и водой). Почему ты не оставил его в башне?

Коперник. Он слишком болен.

Коперник придерживает голову Ретика, капает несколько капель лекарства ему в рот.

Гизе. А что с ним случилось?

Коперник. Болотная лихорадка. Заразился. Одному Богу известно, где он спал в последние недели, пока путешествовал.

Гизе. Откуда он приехал?

Анна. Его одежда вся мокрая от пота.

Коперник. Лучше ее снять.

Анна и Коперник раздевают Ретика и заворачивают его в одеяла, пока идет следующий диалог. Ретик трясется от озноба, стонет и неосознанно им сопротивляется.

Анна. Как ты объяснишь это?

Коперник. Я что-нибудь придумаю.

Анна. Не надо было впускать его в дом.

Гизе. Что здесь происходит?

Коперник. Я скажу, что возвращался домой от Епископа поздно ночью и нашел его лежащим у порога.

Анна. Ты не можешь сказать, что ты…

Коперник. Это правда. Он был болен. Как я мог оставить его там, больного и слабого?

Гизе. Вы втащили его в дом? И в башню? А затем обратно вниз?

Коперник. Нет, Тидеман. Он вошел в дом сам. А затем… Нам пришлось… Но я действительно нашел его лежащим там. Поэтому принял его.

Анна. Совершенного незнакомца?

Коперник. Я поступил по-христиански.

Анна качает головой, продолжая заниматься Ретиком.

Гизе. Я бы сделал то же самое. Но ему гораздо лучше здесь, с вами. Ему очень повезло, что провидение привело его к вашей двери, Николай.

Коперник. Вот именно! Провидение привело его. Чтобы я мог позаботиться о нем в этот час крайней нужды.

Анна. Но он же лютеранин?

Гизе. Что?

Коперник. Откуда мне было знать? Он был без сознания.

Гизе. Он лютеранин?

Коперник. Позже он начал бредить. Невозможно было понять, что он говорит. Мы по-прежнему не знаем, кто он. Или откуда. Все его бумаги украдены. Разбойниками. С большой дороги.

Анна. Почему ты защищаешь его?

Гизе. Анна, пожалуйста. Постели ему в кладовой. Больше ничего нельзя сделать, пока его жар не пройдет.

Анна, по-прежнему недовольная, слушается и идет в кладовую. Коперник тяжело садится, обхватив голову руками. Гизе подходит к нему, похлопывает и гладит его по плечу.

Гизе. Ну что, мой друг. Давайте-ка сначала. Кто этот малый?

Коперник. В такое время встретить человека, как он… Человека таких талантов… Ну почему сейчас? Эх! Приехал бы он ко мне двадцать лет назад.

Гизе. Двадцать лет назад он был еще в пеленках, как я погляжу.

Коперник. Впрочем, и тогда это бы ничего не изменило. Мои идеи слишком шокирующие, чтобы позволить им увидеть свет.

Пауза.

Гизе. Он пришел к вам за этим?

Коперник. Так он сказал.

Гизе. И что же?

Коперник. Ничего. Это неважно. Он все равно не понимал.

Гизе. Но он приехал сюда, чтобы найти вас?

Коперник. Невероятно, правда?

Гизе. Откуда он?

Коперник. Вы не поверите.

Гизе. Что он сказал?

Коперник. Проделал такой долгий путь. С письмами от… У него было рекомендательное письмо от Шёнера.

Гизе. Шёнера из Нюрнберга?

Коперник. И от Хартмана тоже. И целая стопка книг, которые он хотел мне подарить. Птолемей в оригинале на греческом. Представляете? И вот еще. Взгляните.

Коперник передает Гизе записи.

Гизе. Что это?

Коперник. Ни вы, ни я никогда не видели Меркурий под таким углом западной долготы. Таких значений даже близко не было.

Анна (возвращаясь). Готово.

Все трое поднимают Ретика и несут его к кладовой. Входит Франц и наблюдает эту сцену. Его никто не замечает. Коперник и Гизе возвращаются.

Коперник. Ты тут давно, парень?

Франц. Я… Меня послали его преосвященство, доктор.

Коперник. Ты видел?..

Франц. Его преосвященство желает, чтобы епископ Гизе посетил его в его покоях, чтобы засвидетельствовать подписание эдикта.

Коперник (Гизе). Он все-таки сделал это? Так быстро?

Гизе бросает последний оценивающий взгляд на записи наблюдений.

Гизе. Одно бесспорно, Николай. Пути Господни неисповедимы.

Гизе возвращает записи Копернику и выходит с Францем. Возвращается Анна.

Коперник. Здесь был епископский служка.

Анна. Снова?

Коперник. Думаешь, он что-нибудь видел?

Анна. Что он подслушал, Микой? Из разговора между тобой и епископом?

Коперник. Он рассказал тебе о нем?

Анна. Так это правда? (Бросается к нему.) Ох, Микой!

Коперник (обнимая ее). Он был крайне возбужден вчера ночью. Болен и напуган. Он забудет о нас.

Анна. Епископ Гизе сказал мне что-то о…

Коперник. Нет, нет. Успокойся.

Анна. Да, он сказал. И спросил, куда я собираюсь ехать. И есть ли у меня семья, которая меня приютит.

Коперник. Не волнуйся, дорогая моя.

Анна. Ох, Микой!

Коперник. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Анна. Он же не может заставить тебя отослать меня? Не может?

Коперник. Сперва ему придется меня убить.

Они целуются и продолжают обнимать друг друга.

Анна. Я не уеду. Я не оставлю тебя, Микой.

Коперник. Я тебя не отпущу.

Ретик вскрикивает в другой комнате. Коперник и Анна оборачиваются, подаются было в его сторону, но он затихает, и они остаются на месте в той же позе.

Свет гаснет.

Сцена седьмая. Приемная епископа. Сделка с правосудием

Епископ сидит за письменным столом, подписывает и ставит печать на эдикт. За ним стоит Франц, а перед ним — Гизе.

Епископ. Он просто впустил его? Даже не зная, кто это такой?

Гизе. Таков Николай. Если он видит, что человек болен, он просто действует. Епископ. Но откуда ему было знать, что этот парень не шпион?

Гизе. Нет, он математик.

Епископ. Я думал, вы сказали, что никто о нем ничего не знал.

Гизе. Всё правильно. Никаких бумаг. Но у него было с собой несколько книг. В его дорожной сумке.

Епископ. Книги в сумке не могут служить доказательством профессии человека.

Гизе. Это большие научные пособия по математике. И разбойники их не взяли. Епископ. Неудивительно.

Гизе. Я думаю, что он приехал сюда с определенной целью, Иоганн. А именно, чтобы разузнать у Николая о его теории. Вывести его из оцепенения.

Епископ. Ну и что, если так? Что с того?

Гизе. Подумайте, к чему это могло бы привести, Иоганн. Вы знаете, я всегда говорил, что однажды Николай прославит Вармию своими математическими трудами.

Епископ. Вот уж безрассудная идея, эта его теория. Я думал, ему хватит мудрости, чтобы не упоминать о ней больше.

Гизе. Его нужно воодушевить, чтобы он снова ей занялся.

Епископ. Пусть лучше уберет ее подальше. Это опасная идея.

Гизе. Она противоречивая, я согласен, но…

Епископ. Возможно, даже еретическая.

Гизе. О, нет, Иоганн.

Епископ. Тогда смехотворная. Слышали бы вы, что о нем говорили при дворе. Как он перепутал Землю с куском говядины, а потому насадил ее на вертел и попытался поджарить на огне Солнца.

Гизе. Его идеи недоступны простым умам, вроде наших с вами.

Епископ. Даже у математиков есть здравый смысл, Тидеман. Но довольно. Хватит менять тему. Поставьте вашу подпись под этим документом. Вы сделаете это? Встанете рядом со мной на защиту Вармии? И Кульма. И остальной части провинции, и всей Польши, и всего мира, от ясной и реальной угрозы?!

Гизе. Я не могу оправдать наказание невинных людей.

Пауза.

Епископ. Я уже написал свою рекомендацию настоятелю капитула, попросив его освободить вас от должности каноника. Вот она, ждет моей подписи и печати. Подпишите эдикт, Тидеман, и я порву письмо.

Гизе. Мне пора возвращаться в Кульм.

Епископ. Подписывайте, черт возьми!

Гизе. Мне нужно готовиться к приему гостей. Я пригласил нежданного гостя Николая в Кульм, как только юноша выздоровеет и сможет ехать.

Епископ. Чем скорее он уберется отсюда, тем лучше.

Гизе. И сиделку, которая бы присматривала за ним, пока он совсем…

Епископ. Скатертью дорога.

Гизе. И Николая, разумеется.

Епископ. Николай никуда не поедет.

Гизе. Он не упустит шанс поучаствовать в ученом разговоре с другим математиком.

Епископ. Можете забирать незнакомца. Но я не позволю увезти от меня Николая.

Гизе. С каким же удовольствием я буду слушать, как они обсуждают движения планет в небе зримом, пока я думаю о незримом.

Епископ. Он нужен мне здесь, рядом со мной. Он принадлежит мне.

Свет гаснет.

Сцена восьмая. Дом Коперника. Астрология

Коперник и Анна по-прежнему обнимают друг друга; они вздрагивают, когда… Ретик входит пошатываясь, завернутый в одеяло.

Анна. Боже правый!

Ретик. Что случилось? Почему вы не сказали мне?

Коперник. Что?..

Ретик. Уже темно. Разве не видите? Темно!

Ретик запинается, начинает падать. Коперник и Анна подхватывают его и усаживают.

Коперник. Принеси ему мясного бульона.

Анна выходит.

Ретик. Вы обещали, что скажете мне, когда стемнеет.

Коперник. Вы заболели. Помните? Сегодня вы никуда не поедете.

Ретик. Где моя одежда?

Коперник (снимая свою рясу и накидывая ее на Ретика). Вы все еще слабы. Вам нужно…

Ретик. Я не могу здесь оставаться.

Ретик пытается встать, но падает на стул.

Коперник. Через пару дней вы окрепнете. Тогда можете делать, что пожелаете. Но пока что вы на моем попечении.

Ретик. Это ваш дом. Мы были в этой комнате.

Входит Анна с чашкой.

Коперник. Вот, выпейте это.

Ретик. Но мы же не здесь… Мы ходили куда-то еще…

Коперник. Давайте же, выпейте. Это пойдет вам на пользу.

Ретик. Вы посадили меня в эту… машину.

Коперник. Пейте скорее. Это отличное лекарство.

Ретик (берет чашку, роняет ее). О, нет!

Коперник. Ничего страшного. Там есть еще.

Анна (возвращаясь с одеждой Ретика). Его вещи все еще сырые.

Коперник. Пожалуйста, налей ему еще бульона.

Анна (выходя). Развешу их на кухне у огня.

Ретик. Теперь я вспоминаю. О, нет. О, нет, нет, нет.

Коперник. Наверное, вам снился сон.

Ретик. Я думал, вы спасете меня.

Коперник. Иногда от лихорадки бывают очень яркие пугающие сны.

Ретик. Вы! Я думал, вы поможете мне.

Коперник. Я сделал все, что умею, чтобы…

Ретик. Что мне теперь делать?

Коперник. С вами все будет в порядке.

Ретик. Что со мной станет?

Коперник. Вы полностью восстановитесь, вот увидите.

Ретик. Я приехал сюда из лучших побуждений…

Коперник. Да, да, я знаю.

Ретик. И кого я нахожу? Сумасшедшего! Бредящего старого… отшельника! Одержимого безумной идеей.

Коперник. Ну же, возьмите себя в руки.

Ретик (вскакивая, уже немного окрепший). Где моя одежда? Где моя сумка?

Коперник. Сейчас вам это ни к чему.

Ретик. Там мои гороскопы.

Коперник. Мне необязательно смотреть ваш гороскоп. Я и без него знаю, как лечить ваши симптомы.

Ретик. Вы не понимаете. Где эта сумка?

Коперник. Успокойтесь.

Анна (возвращаясь со второй чашкой). Вы, должно быть, оставили его вещи в башне.

Коперник. Пусть пока полежат там. Вот.

Ретик сопротивляется, но затем снова слабеет, выпивает бульон.

Анна. Думаю, нам всем нужно поесть.

Анна выходит.

Ретик. Я знаю его наизусть. Могу прочесть вслух не глядя.

Коперник. Прочесть что?

Ретик. Каждый дом, аспект, соединение и противостояние. Каждый признак рока.

Коперник. Только не говорите, что верите во все это.

Ретик. Похоже, у меня нет выбора.

Коперник. Вам лучше знать.

Ретик. Если бы я только мог забыть то, что знаю.

Коперник (немного саркастично). Ну так измените это. Если вам не нравится то, что предвещает гороскоп, просто составьте его заново. Разве я не прав? Перераспределите дома или поменяйте предполагаемое время рождения и… заставьте его сказать что-то другое. Что-нибудь получше. Все, что захотите.

Ретик (совершенно серьезно). Я уже пробовал. Испробовал все. Всегда получается одно и то же.

Коперник. Мне жаль, профессор. Я не могу помочь вам с вашим гороскопом.

Ретик. И вы еще называете себя математиком?

Коперник. За кого вы меня принимаете? За предсказателя?

Ретик. Судьбы целых империй зависят от расположения планет.

Коперник. Нет, профессор. Судьбы империй зависят от расположения армий на поле боя. А не планет в небесах. Небо непричастно к человеческим делам.

Ретик. Вы не понимаете.

Коперник. Судьба человека в руках Господа.

Ретик. Расскажите это папе! Разве вы не слышали, что он вызвал в Рим своего любимого астролога?!

Коперник. А разве ваш Лютер не осуждает всю эту практику?

Ретик. Я говорил вам, он ничего не смыслит в математике.

Коперник. Так вы только за этим сюда приехали? За новым фокусом в составлении вашего гороскопа?

Ретик. Не только моего! Вашего. Шёнера. Всех! Войны. Наводнения. Чума. Ради всех глобальных предсказаний на ближайший год. На годы вперед! Вот что я считал плодами вашего труда. Весь долгий ход истории. Возвышение Лютера. Падение ислама. Второе пришествие нашего Господа Иисуса Христа!

Коперник. Я показал вам истинное положение планет. То, как устроен весь небесный механизм, в котором я устранил все неполадки. Однако все это вас не интересует, если не оправдывает неудачу каждого ничтожного человека.

Ретик. Вы считаете, что можете кружить Землю в небе, как какой-то… как… как… О, Боже мой! Погодите секунду. Если бы Земля двигалась… тогда… Если бы Земля двигалась в небе…

Коперник. Так и есть, она движется.

Ретик. Если бы Земля двигалась промеж планет, то она бы подходила к ним и удалялась, и возможно даже… Точно! Да! Если так, она бы усиливала воздействие каждой планеты.

Коперник. Нет.

Ретик. Это бы происходило как естественное следствие. Изменение того влияния, которое каждая планета оказывает на отдельное…

Коперник. Одно никак не связано с другим.

Ретик. Как вы можете быть так уверены? Вы проверяли эти воздействия?

Коперник. Нет.

Ретик. Даже по собственной карте? Это было бы так просто сделать. Сравнить, скажем, Марс при противостоянии и Марс при соединении с Солнцем, а затем…

Коперник. Нет!

Ретик. Это лучше, чем я надеялся. Даже лучше, чем я мог бы мечтать! Вы только подумайте, что это означает! Это и правда могло бы рассеять туман абсурда, висящий над вашей теорией.

Коперник. Если хотите знать будущее, зарежьте козла и изучите его внутренности. А планеты оставьте в покое.

Ретик. Я думаю, в этом действительно что-то есть. Допустим на минуту, просто спора ради, что Земля… вращается. Как быстро она?.. Она должна вращаться очень быстро, так? Чтобы это обращение вызывало смену дня и ночи?

Коперник. Быстро, да.

Ретик. Насколько быстро?

Коперник. Сами посчитайте.

Ретик. Ну, хорошо. Окружность Земли составляет… Сколько? Двадцать тысяч миль?

Коперник. Двадцать четыре.

Ретик. Двадцать четыре, правильно. И она должна делать полный оборот за… двадцать четыре часа.

Коперник. Не так уж сложно посчитать, правда?

Ретик. Боже милостивый! Тысяча миль в час?

Коперник. Выходит, что так.

Ретик. Но этого не может быть. Мы бы почувствовали.

Коперник. Нет, мы этого не ощущаем.

Ретик. Мы этого не ощущаем, потому что мы не вращаемся.

Коперник. Мы этого не ощущаем, потому что мы тоже движемся вместе с Землей. Это как ехать верхом на лошади.

Ретик. Когда я еду верхом, я это чувствую.

Коперник. Ну, тогда на корабле. Когда море спокойно, вы движетесь в направлении ветра, но совершенно этого не замечаете.

Ретик. Неправда, замечаю. Я чувствую, как ветер дует в лицо.

Коперник. Тогда представьте себя в каюте.

Ретик (удрученно). Нет, не получится. Это слишком… Это… Если бы Земля вращалась, как вы утверждаете, постоянно бушевала бы буря, как ветер Бога, дующий и завывающий все время.

Коперник. Нет, ветра нет.

Ретик. В том-то и дело.

Коперник. Ветра нет, потому что воздух вращается вместе с Землей.

Ретик. Воздух? Вращается?

Коперник. Это все единое целое. Они вращаются вместе, одновременно. Земля и воздух. И вода, разумеется.

Ретик. Мы не могли бы вращаться так быстро и ничего не чувствовать. Это невозможно.

Коперник (хватая Ретика за плечи и тряся его). Она вращается! Все время вращается. И именно из-за этого вращения кажется, будто Солнце встает…

Коперник грубо поворачивает Ретика за плечо, так что он оказывается спиной к нему.

Коперник. И заходит…

Коперник поворачивает Ретика еще на пол-оборота, так что они оказываются лицом к лицу.

Коперник…И снова встает на следующий день.

Коперник держит Ретика так несколько секунд (их лица близко друг к другу), затем отталкивает его, опускает руки и делает шаг назад.

Ретик. А что насчет другого движения?

Коперник. Думаете, я не понимаю, что это кажется безумием? Вы хоть представляете, как долго мне пришлось убеждать себя? Пойти против вековых убеждений, заявить о чем-то столь… столь противоречащем повседневному опыту?

Ретик. Расскажите мне про другое вращение, вокруг Солнца.

Коперник. С ним все то же самое. Мы его не ощущаем. Оно естественно, как дыхание.

Ретик. Нет, я имею в виду, оно… такое же быстрое?

Коперник. Ох.

Ретик. Да?

Коперник. Нет.

Ретик. Хорошо.

Коперник. Оно быстрее.

Ретик. Проклятье!

Они отворачиваются друг от друга.

Ретик (снова поворачиваясь к Копернику). И как быстро она движется?

Коперник. Вокруг Солнца?

Ретик. Да, вокруг Солнца.

Коперник. Я не знаю.

Ретик. Да ладно, расскажите мне.

Коперник (поворачиваясь к Ретику). Я правда не знаю. Никто точно не знает, какое расстояние Земле нужно преодолеть для полного оборота, но это, наверное, миллионы… многие миллионы миль. А это означает, что мы движемся вокруг Солнца как минимум… как минимум в десять раз быстрее, чем вращаемся.

Ретик. Значит, десять тысяч миль в…

Коперник. А может быть, и в сто раз быстрее.

Ретик. Сто тысяч миль?

Коперник. Возможно.

Ретик. Вот тут-то все и рушится.

Коперник. Почему?

Ретик. Почему?

Коперник. Почему больше смысла в том, что Солнце вращается вокруг Земли? Солнце должно быть светилом для всего сущего, недвижимым, в центре Вселенной. Как король или император, правящий со своего трона. Он не носится туда-сюда, от города к городу. Как только мы позволяем Солнцу занять свое законное место в центре, Земля и все другие планеты располагаются в идеальном порядке вокруг него. И скорость их определяется велением Солнца. Вот почему Меркурий, ближайшая к нему планета, движется быстрее всех. А после Меркурия каждая следующая планета все медленнее, и так вплоть до Сатурна, который медленнее всех.

Ретик. В самом деле? Они выстраиваются вот так? По скорости?

Коперник. Как будто они черпают какую-то движущую силу в солнечном свете.

Ретик. Что же это может быть? Какого рода сила?

Коперник. Я не знаю. Это мне пока неведомо. Но она существует. И поэтому все их движения взаимосвязаны, как будто они скованы одной золотой цепью. Нельзя изменить одно, хотя бы даже на дюйм, не нарушив остальные.

Ретик. Вы только послушайте себя. Можно подумать, вам известен Промысл Божий.

Коперник. А зачем еще вы изучаете математику, если не для того, что узнать это?

Пауза.

Ретик. А звезды?

Коперник. Сфера звезд, как и Солнце, неподвижна. Она не может вращаться вокруг Земли каждый день. Она слишком велика.

Ретик. Я пытаюсь увидеть это вашими глазами. Правда, пытаюсь. Но если Земля движется вокруг Солнца… Не должны ли мы видеть какие-то изменения в звездах? Не должны ли некоторые из них выглядеть… я не знаю… то ближе друг к другу, то дальше? Должна быть перемена от весны к осени, на которую люди обратили бы внимание.

Коперник. Это можно было бы предположить.

Ретик. Я уже не знаю, что и думать.

Коперник. Однако нет. Со временем года ничего не меняется. Просто звезды намного дальше, чем кто-либо может себе представить. Масштабы Вселенной практически невообразимы. Расстояние до звезд столь велико, что на его фоне дистанция от Земли до Солнца ничтожна. По сравнению с расстоянием от Сатурна до звезд расстояние от Земли до Солнца… пренебрежительно мало.

Ретик. Пренебрежительно мало?

Коперник. В самом деле, оно сжимается до точки.

Ретик. Вы все выдумали. Это плод вашей фантазии. Звезды вам помешали? Не беда, вы просто передвинули их куда подальше.

Коперник. Не накладывайте жалкие человеческие ограничения на мир, каким его создал Бог. Космос — это вам не хрустальный шар для решения мелких личных дел.

Ретик. Тогда ради Бога, скажите мне: какова польза от всего этого пустого пространства между Сатурном и звездами?

Коперник. Польза?

Ретик. Да.

Коперник. А какова польза от величия? От красоты? От славы? Уверяю вас, оно действительно огромно, это творение Всемогущего Бога!

Свет ненадолго гаснет, снова виден планетарий, который вращается, а затем исчезает. Конец первого акта.

Теория Коперника, впервые обратившая на себя внимание в 1510 году, поразила ученых и заставила их представить мир в движении. Почти за десять лет до приезда Ретика во Фрауэнбург на этой карте впервые было изображено вращение Земли вокруг центральной оси под действием херувимов, вращающих ручки на полюсах. Карта была издана в 1532 году в Базеле и приписывается Себастьяну Мюнстеру или Гансу Гольбейну

Ретик. Почему вы не опубликовали это?

Коперник. Вы знаете, почему.

Ретик. Не теорию. Но вот эти разделы. Математики отдали бы все на свете за… Коперник. Я не хочу так делить свой труд. И делаю вид, что не знаю того, что знаю. Ретик. Ну, хорошо, пусть весь труд. Опубликуйте его. Почему нет?

Коперник. Теперь вы говорите как сумасшедший.

Ретик. Нет, это… Это должно быть издано. Это станет сенсацией.

Коперник. Меня поднимут на смех.

Ретик. Все зависит от того, как это представить. Конечно, нельзя начать с заявления о том, что Земля движется.

Коперник. Но как же иначе? Мне придется это сказать.

Ретик. Нет, это только приведет всех в бешенство. Это можно сказать позже. Сперва покажите им все другие… где же это?.. Первое, что вы мне показали. Вот! Прекрасный пример. Эта часть, где вы объясняете свой подход к проблеме экванта. Боже мой! Люди пытались решить ее на протяжении…

Коперник. Нет, право. Это не для публикации.

Ретик. Вы должны это опубликовать.

Коперник. Я думаю, Пифагор правильно сделал, что сохранил свои тайные числа в секрете. Он никогда не разглашал этих сведений никому, кроме родных и друзей. Да и тогда лишь устно. Никогда не передавал никаких записей.

Ретик. Он боялся, что кто-нибудь украдет его идею.

Коперник. Нет.

Ретик. Ваше имя будет на титульном листе вашей книги.

Коперник. Он не этого боялся. Поверьте, я знаю, что он чувствовал. Он хотел защитить свои самые прекрасные идеи от насмешек.

«Мой учитель написал труд из шести книг, — рассказывал он Шёнеру, — в которых в подражание Птолемею охватил всю астрономию, выдвигая и доказывая отдельные утверждения математически и при помощи геометрического метода». Отметив темы, освещенные в каждой из шести частей, Ретик умолчал о том, что сегодня считается наиболее важной отличительной особенностью этой работы. Он на удивление долго ничего не говорит о движении Земли — вплоть до девятнадцатой страницы своего пространного описания. Возможно, он предполагал, что Шёнер и другие читатели сочтут движение Земли нелепостью, и поэтому намеренно оттягивал упоминание об этом. Или, что тоже вполне вероятно, он полагал более важным другой аспект работы Коперника, отдав ему предпочтение. Им могло быть объяснение восьмой сферы или того, как ежедневное вращение неба постепенно отстает во времени, что было предметом спора Коперника с Вернером. Ретик представил полученные Коперником цифровые результаты, не говоря о том, что в его модели звездная сфера остается неподвижной. Вместо этого он сосредоточился на цикличных временных зависимостях, которые Коперник выявил благодаря наблюдениям за Солнцем и звездами. По мнению Ретика, эти длинные циклы совпадали с переломными моментами в мировой истории, и он не преминул выдвинуть интерпретацию, которая должна была понравиться Шёнеру:

«Мы видим, что все монархии основывались, когда центр эксцентра (здесь Ретик имеет в виду долгосрочные изменения видимого положения Солнца) находился в каком-нибудь замечательном месте упомянутого малого круга. Так, когда эксцентриситет Солнца был наибольшим, Римская империя склонилась к монархии; по мере уменьшения эксцентриситета Рим приходил в упадок и в итоге пал. Когда центр пришел в четверть круга, или в средний передел, появился закон Магометов; еще одна великая империя зародилась и очень быстро выросла в соответствии с мерой движения эксцентриситета. Через сто лет, когда эксцентриситет достигнет минимума, эта империя тоже завершит свой жизненный цикл. В наше время она находится на пике, с которого столь же быстро, если будет воля Божья, и рухнет. Мы ждем прихода Господа нашего Иисуса Христа, когда центр эксцентра достигнет другого среднего предела, ведь именно в этом положении он находился при сотворении мира».

Ретик явно нашел именно то, за чем приехал: тщательно проработанный математический трактат Коперника предлагал прочное новое основание для самых судьбоносных астрологических предсказаний. Конечно, ничто не могло продлить собственную жизнь Ретика, но он верил, что за небольшое отведенное ему время он еще успеет сыграть важную роль или даже достигнуть славы, выведя Коперника из тени.

«Бог наградил моего премудрого учителя безграничным царством в астрономии, — восклицает Ретик, прерывая свое повествование. — Пусть же он, его властитель, соблаговолит править им, охранять и укреплять его, во имя возрождения астрономической истины. Аминь».

Далее Ретик с гордостью рассказывает Шёнеру о том, как Коперник решил проблему движения Луны без уменьшения или увеличения ее диаметра. О движении Луны вокруг Земли можно было говорить свободно, не предполагая движения самой Земли. И только когда Ретик затрагивает тему движения других планет, ему наконец приходится признать, что центр Вселенной в новой картине мира может сместиться. И практически на одном дыхании он оправдывает это смещение: «Право, есть нечто божественное в том обстоятельстве, что для верного понимания небесных феноменов требуется принятие постоянных и единообразных движений самого земного шара».

Дальнейший путь (а именно борьба за то, чтобы убедить других признать мудрость Коперника) обещал быть тяжелым. Но Ретик готов был взяться за эту задачу и ожидал того же от Шёнера.

«Поэтому, я надеюсь, Вы согласитесь, что результаты, к которым приводят нас снова и снова наблюдения и свидетельства самого неба, должны быть приняты и что следует смело встретить и преодолеть всякую трудность, взяв Бога в проводники, а математику и упорную учебу — в попутчики». Даже Птолемей, заявлял Ретик, «если бы мог вернуться к жизни», аплодировал бы этой «чистой науке небесных явлений».

Ретик с неистовым энтузиазмом расхваливает труды Коперника. Он находит почти невероятным то, сколь огромные усилия пришлось приложить его учителю, чтобы собрать все разрозненные астрономические феномены и «превосходно соединить их вместе, как будто золотой цепью». В оставшейся части своего 66-страничного отчета (это вдвое больше «Малого комментария» и «Послания против Вернера» вместе взятых) Ретик неоднократно прямо обращается к Шёнеру, как будто стараясь подготовить его к новой реальности: «Чтобы ты мог оценить этот момент, высокоученый Шёнер… Позволь мне между делом обратить твое внимание, высокоученый Шёнер… Но чтобы ты быстрее постиг все эти идеи, высокоученый Шёнер», — и так далее, вплоть до финального пылкого воззвания: «Прославленный и высокоученый Шёнер, всегда почитаемый мною, как отец, теперь я уповаю на то, что ты примешь эту мою работу милостиво и благосклонно. Ведь хотя я отдаю себе отчет в том, какое бремя мои плечи способны вынести, а какое они откажутся нести, все же твое беспримерное и, так сказать, отеческое расположение ко мне побудило меня без всякого страха прикоснуться к этому небесному своду и сообщить тебе все в меру своих возможностей. Я молю Всемогущего Милосердного Бога позволить моей затее обернуться к лучшему и дать мне сил закончить ту работу, за которую я взялся на верном пути к намеченной цели».

Это письмо, останься оно просто письмом, могло бы на том и закончиться. Однако Гизе и Коперник надеялись увидеть отчет Ретика опубликованным, что стало бы проверкой приемлемости гелиоцентрической теории, а потому его окончание в силу необходимости приняло политическую окраску. На заключительных страницах Ретик воздает хвалу Пруссии:

«Было бы справедливо сказать, что здания и крепости подобны дворцам и храмам Аполлона; что сады, поля и вся здешняя местность является отрадой для Венеры, так что эту страну можно не без оснований назвать Родосом. Более того, Пруссия — дочь Венеры, что совершенно ясно, если оценить благодатность почвы или красоту и очарование этой земли».

Ретик превозносил прусские леса, полные оленей, медведей, кабанов, зубров и лосей; пасеки, сады и пастбища; крольчатники и птичники; озера, пруды и ключи, которые он называл «рыбными угодьями богов». Он перечислял знаменитых персонажей этих мест, а также с почтением кланялся «прославленному принцу Альбрехту, герцогу Прусскому» и «красноречивому и мудрому епископу, Его Преосвященству Иоганну Дантиску».

В какой-то момент между серединой мая 1539 года, когда Ретик прибыл в Вармию, и 23 сентября, когда он закончил свой отчет, епископ Дантиск, по-видимому, узнал о его присутствии через свою сеть осведомителей, но обвинений против него не выдвинул. Возможно, Гизе убедил Дантиска в том, что профессор оказывает неоценимую помощь в публикации труда каноника Коперника, который мог прославить Вармию. Или, быть может, дело Ретика поблекло на фоне продолжавшихся встреч Коперника с Анной Шиллинг. Анна так и не уехала из города, как сообщал Дантиску его ближайший союзник во Фрауэнбурге, настоятель Павел Плотовский. Гизе даже вступился за Коперника в письме, призывая Дантиска не верить таким безосновательным слухам. Однако доносы Плотовского продолжались, распаляя гнев Дантиска.

«В его пожилом возрасте, — жаловался Дантиск на Коперника, отвечая Гизе, — когда отпущенное ему время почти истекло, он, как говорят, все еще часто имеет тайные свидания со своей любовницей». Дантиск просил Гизе выразить Копернику протест от его лица и поговорить с ним так, как если бы он, Гизе, давал ему личный добрый совет. Отчитываясь перед Дантиском 12 сентября 1539 года, Гизе сказал, что сделал выговор Копернику, как и обещал, но что его друг отрицает все обвинения Плотовского.

Завершая последние страницы своего повествования, Ретик составил витиеватую благодарность Гизе за его доброту и любезность, поставив в заслугу священнику то, что он вдохновил Коперника на труды.

«Он с необычайным рвением овладевал учением и воспитывал в себе добродетели, которых требует от епископа Павел. Он принял священнейшее решение и понял, сколь важным станет для славы Христовой, если церковь будет обладать правильно установленной последовательностью времен и надежной теорией в науке о движениях. Он неустанно побуждал господина доктора, моего учителя, труды и ученость которого знал уже долгие годы, чтобы он взял на себя эту область знания и, наконец, полностью склонил его». Эта версия, хотя документально и не подтвержденная, позволяет предположить, что Гизе стал вдохновителем Коперника еще до рождения идеи гелиоцентризма.

«Поскольку господин мой учитель по натуре koinonikos (общественный), — продолжал Ретик, — и хорошо знает, что исправление движений будет полезно и всему сообществу ученых, он легко склонился к просьбам досточтимейшего прелата и своего друга и приступил к составлению астрономических таблиц с новыми правилами; если его работа будет в какой-то степени полезной, то он не скроет свои труды от государства… Ему давно уже было ясно, что его собственные наблюдения по праву требуют таких гипотез, которые, если и не должны ниспровергнуть учение о последовательности сфер и движений, принятое всеми в качестве достоверного после обсуждения и обработки, то все же будут противоречить свидетельству наших чувств».

Оказавшись меж двух огней, как говорит Ретик, Коперник решил «составить таблицы с точными правилами, но без доказательств». Иными словами, он хотел предложить инструкции для вычисления планетарных позиций, не упоминая о своем умопомрачительном обосновании. Ретик наверняка знал, что Гизе и Коперник достигли именно такого компромисса в 1535 году, поскольку провел в их компании несколько недель. Их друг Бернард Ваповский (получатель «Послания против Вернера») навестил их во Фрауэнбурге осенью того года, когда Коперник заканчивал сокращенный трактат с полным набором таблиц. Ваповский отвез копию альманаха в родной Краков. В октябре он пытался, используя связи с королевским двором, договориться об издании работы в Вене, но переговоры закончились в ноябре, когда Ваповский умер.

«Затем, — продолжал Ретик, — Его Преподобие указал, что такой труд будет несовершенным даром государству, если он (Коперник) не изложит теорий, лежащих в основании его таблиц, и не добавит по примеру Птолемея, на основании каких рассуждений, расчетов, основных принципов и доказательств он получил свои средние движения и простаферезы и установил начальные данные для различных эпох». Вот так решилась судьба книги Коперника. Хотя автор отложил ее на потом, Гизе никогда не переставал торопить его с публикацией.

«Этими и многими другими доводами, как я узнал от друзей, хорошо сведущих во всем этом, ученейший прелат наконец добился от господина наставника обещания, что он представит ученым и потомству возможность вынести суждение о его трудах. Поэтому все добрые люди и занимающиеся математикой должны быть действительно благодарны господину епископу Кульмскому за то, что он выполнил этот труд для Respublicae (государства)».

Другим покровителем, о котором Ретик очень почтительно отзывался в конце своего повествования, был Иоганн фон Верден, консул Данцига. «Он, услыхав от некоторых друзей о моих занятиях, не счел недостойным для себя приветствовать меня, ничем не выдающегося человека, и пригласить меня встретиться с ним до моего отъезда из Пруссии. Когда я уведомил об этом своего учителя, он порадовался за меня и так описал мне этого человека, что мне стало казаться, будто меня пригласил гомеровский Ахилл. Ведь помимо успехов в искусствах войны и мира он, пользуясь благосклонностью муз, занимается еще и музыкой. С помощью ее сладостных гармоний он укрепляет и вдохновляет свой дух для тяжких трудов на своем посту».

Можно подумать, что Ретик немного хватил через край со своей гиперболой, однако благодаря его восторженности «Первое повествование» попало в городскую типографию Данцига, где было напечатано в начале 1540 года. Как только первые три листа вышли из-под пресса в марте, друг и одноклассник Ретика отправил их Филиппу Меланхтону в Виттенберг в качестве подтверждения того, чем все это время занимался Ретик, отсутствовавший в университете уже почти два года.

На титульной странице «Первого повествования» вместо имени автора значится просто «некий юноша»:

Закончив с этой преамбулой, он подошел к настоящей причине, заставившей его искать протекции папы: «Возможно, найдутся какие-нибудь болтуны, которые, будучи невеждами во всех математических науках, все-таки возьмутся о них судить и на основании какого-нибудь места Священного Писания, неверно понятого и извращенного для их цели, осмелятся порицать и преследовать это мое произведение…» Он и Ретик не раз обсуждали вероятность этого с Гизе. Они предчувствовали, что приказ Солнцу остановиться, который отдал Иисус Навин, будет обращен против Коперника, чтобы доказать движение Солнца и тем самым разрушить весь его теоретический фундамент. Критики также могли обратиться к псалму 93, где сказано, что основы Земли всегда останутся недвижимы, или же к Книге Екклесиаста, утверждающей, что Солнце движется от восхода к закату, а затем спешит туда, откуда встает. Чтобы ответить на такую негативную библейскую реакцию, Ретик подготовил трактат, в котором примирял Священное Писание с коперниковским идеалом, однако еще не опубликовал его. Даже если бы защита Ретика была опубликована, она не сравнилась бы по силе влияния со словом папы.

«Астрономия пишется для астрономов», — утверждал Коперник в конце своего посвящения, по той простой причине, что лишь они одни способны разобраться в математических доказательствах. Та же аудитория астрономов могла вспомнить, как Лев X и Латеранский собор пытались реформировать церковный календарь и как эти попытки провалились из-за отсутствия правильных измерений «длины года и месяца, а также движений Солнца и Луны». С того самого времени Коперник «начал заниматься более точными их наблюдениями… То, чего я смог добиться в этом, я представляю суждению главным образом Вашего Святейшества, а затем и всех других ученых астрономов. Чтобы Вам не показалось, что относительно пользы этого труда я обещаю больше, чем могу дать, я перехожу к изложению».

В июне 1542 года, когда Коперник завершил это посвящение, во Фрауэнбург для его одобрения прибыла первая часть набранного в типографии текста — главы с первой по шестую книги I. Они смотрелись вполне симпатично. Петреус выбрал красивый римский шрифт, а каждая глава начиналась с крупной, элегантно декорированной заглавной буквы, нарисованной нюрнбергским художником Гансом Зебальдом Бехамом. Единственная геометрическая фигура на этих вступительных страницах выглядела четко и аккуратно, подтверждая, что издатель нанял опытных резчиков для изготовления деревянных досок для гравирования 142 чертежей. Петреус вызвался взять на себя эти и все остальные производственные расходы, включая более сотни стоп бумаги с водяным знаком Р для изготовления нескольких сотен экземпляров книги. В то же время Коперник не мог удержаться от того, чтобы не указать на некоторые неточности, которые хотел бы исправить и на которые указал в своем ответном письме. Хотя Петреус не стал тормозить процесс, чтобы заново напечатать каждую исправленную Коперником страницу, он все же включил многие из внесенных автором изменений в напечатанный отдельно список ошибок.

Ретик проводил время у станка, исправляя ошибки. Это вряд ли занимало у него целый рабочий день, ведь для того, чтобы уложить и покрасить литеры в плоской печатной форме, расположить бумагу и сделать оттиски, развесить и высушить с обеих сторон двойные листы, требовалась масса времени, а читал он гораздо быстрее. И без того невысокий темп (вероятно, две страницы в день) еще больше замедлялся из-за того, что приходилось ждать гравюр; случались и другие проволочки, что позволило Ретику тем летом взять несколько недель отпуска. Два визита к родным и друзьям в Фельдкирх и окрестности — сперва в начале июня, а затем в сентябре — лишь чуть-чуть отвлекли его от работы над книгой. Не уклонялся он и от своих основных обязанностей, подготовив две речи ко дню присуждения ученых степеней, которые Петреус напечатал в августе.

Вычерчивая несколько планетарных сфер при помощи циркуля, Коперник случайно проткнул эту страницу своей рукописной копии «О вращениях небесных сфер»

Однако переговоры о новой преподавательской должности (и их успех) внезапно оборвали карьеру Ретика в качестве корректора Коперника. В середине октября, когда было сделано меньше половины книги, он покинул Нюрнберг, чтобы занять должность профессора математики в университете Лейпцига, в двухстах милях от типографии. Если раньше, в Виттенберге, Ретику приходилось преподавать начальную, или рудиментарную, математику, то теперь ему предстояло читать довольно обстоятельные лекции по астрономии. Он также добился большой денежной прибавки по сравнению с предыдущим жалованьем: в записях Лейпцигского университета за 1542 год указано, что, когда Ретик отказался от стандартного профессорского жалованья в 100 флоринов в год, руководство решило привлечь его более щедрым предложением в 140 флоринов.

Хотя никакой переписки между Ретиком и Коперником за это (или любое другое) время не сохранилось, представляется вероятным, что ученик поставил в известность своего учителя, когда занялся другим делом и передал ответственность за корректуру кому-то другому, а именно Андреасу Осиандеру.

Осиандер раньше уже общался с Ретиком и Коперником. Его письма за предыдущий год полны живого интереса к их издательскому делу, хотя религиозные убеждения наложили определенный отпечаток на его мнение об астрономических моделях и гипотезах. Как он им говорил, наблюдаемые движения небесных тел могут объясняться множеством альтернативных наборов предположений, но лишь божественное откровение способно дать ответ на вопрос, соответствует ли какой-либо из них реальности. И поэтому, раз узнать истину невозможно, один астроном не должен оскорблять другого, утверждая, будто бы он выявил подлинное устройство небесных сфер.

Осиандер был также связан с книгой «О вращениях» через Петреуса, с которым он познакомился несколькими годами ранее. Петреус издавал некоторые проповеди Осиандера и иногда пользовался его услугами в качестве редактора и корректора. Неясно, кто именно, Ретик или Коперник, предложил кандидатуру Осиандера на освободившееся место, но возможно, оба они были хорошего мнения о его квалификации.

Коперник все это время продолжал получать посылки со страницами, выходящими из-под пресса, хотя после ноября 1542 года уже не мог их читать и комментировать. Поздней осенью, в возрасте 69 лет, он пережил инсульт — кровоизлияние в мозг, лишившее его памяти, речи и парализовавшее правую половину тела. Его друг Ежи Доннер, присоединившийся к капитулу в качестве каноника за два года до этого, немедленно сообщил об этом Гизе.

«Я был потрясен тем, что Вы написали мне о слабом здоровье почтенного старца, нашего Коперника, — отвечал ему Гизе 8 декабря 1542 года. — Он так любил уединение, когда его самочувствие было хорошим, что, думаю, теперь, когда он нездоров, найдется не так много друзей, которых интересует его состояние. Поэтому я прошу Вас… присмотреть и позаботиться об этом человеке, который был дорог Вам все время, как и мне. Не позвольте ему лишиться братской помощи в этих чрезвычайных обстоятельствах».

Андреас Осиандер, проповедник в церкви Святого Лаврентия в Нюрнберге

В конце декабря, когда новости о недуге Коперника достигли его родственников в Данциге, отец Яна Лойтца напомнил епископу Дантиску, что мальчик готов вступить в должность четырнадцатого каноника Вармии (должность Коперника), как только будет получено одобрение Рима.

Каноник Фабиан Эмерих, заместитель врача капитула, считал ситуацию безнадежной с медицинской точки зрения. Коперник мало на что был способен, кроме как лежать в постели, и почти ничего не ел. На протяжении зимы и весны, пока его навещал Доннер, Коперник постепенно слабел, все реже приходя в сознание, а с начала мая уже только спал. 24 мая 1543 года из Нюрнберга были доставлены последние страницы его книги. Доннер отнес их к кровати больного, вложил в его руки, а в следующее мгновение увидел, что жизнь покинула Коперника: он как будто ждал все эти месяцы, когда книга будет завершена, и теперь мог умереть спокойно.

Согласно традиции, его похоронили в песчаной почве под полом собора, где-то недалеко от его собственного алтаря. На его могиле не было ни надгробного камня, ни эпитафии — но это тоже была традиция.

По завещанию его сбережения в пятьсот марок полагалось разделить между детьми его племянниц — дочерей Катерины, которые уже давно вышли замуж и сами не раз становились матерями. Если он и успел скопить большие богатства за годы жизни, то, по-видимому, раздал их еще до болезни. Свои медицинские книги он оставил Эмериху, а прочие — библиотеке капитула. Собственная же его книга, единственное его долговечное наследие, осталась сиротой.

Последние дошедшие до Коперника тетради «О вращениях» содержали несколько первых страниц, включая титульную, на которой автор без всякой помпы указывался как «Николай Коперник из Торуни». Прожив большую часть жизни в Вармии, он все равно принадлежал родному городу, а его работа — «Шесть книг о вращении небесных сфер» — увидела свет (как значится внизу страницы) благодаря издательству Иоганна Петреуса в 1543 году. Над своим именем печатник разместил приветствие (и предупреждение) потенциальной аудитории.

«Эта новейшая работа, о прилежный читатель, — объявлял Петреус, — рассказывает о движениях звезд и планет, воспроизведенных на основе как древних, так и современных наблюдений, а кроме того, в ней содержатся новые изумительные гипотезы. Также ты можешь найти в ней чрезвычайно полезные таблицы, чтобы с предельной легкостью вычислить эти движения для любого времени. Поэтому покупай, читай, применяй».

А следующая же строка, написанная по-гречески, звучала как предостережение: «Да не вступит сюда человек, не сведущий в геометрии!» Это правило, предположительно украшавшее вход в Академию Платона, повторяло мнение Коперника о том, что математика пишется для математиков.

Перевернув титульный лист, храбрые читатели сталкивались с еще одним наставлением под заголовком «Читателю о гипотезах этой работы». Эта запись анонимно передавала те возражения, что сопровождали публикацию книги:

«Уже повсюду пошла молва о новых гипотезах этой работы, в которой заявляется, что Земля движется, тогда как Солнце покоится в центре Вселенной. В связи с этим некоторые ученые, без сомнения, были уязвлены до глубины души и считают, что свободные искусства, сложившиеся давно и имеющие прочное основание, не должны приводиться в беспорядок. Но если эти люди изучат вопрос внимательно, то обнаружат, что автор этого труда не сделал ничего предосудительного. Ведь слагать историю движений небесных тел посредством тщательного и умелого исследования есть прямая обязанность астронома. Затем он должен понять и описать причины этих движений или гипотезы о них. Поскольку он не может ни в коем случае постичь истинные причины, он принимает те допущения, которые позволяют правильно вычислять движения, исходя из принципов геометрии, как для будущего, так и для прошлого. Автор этой книги блестяще справился с обеими обязанностями, ведь эти гипотезы не обязаны быть верными или даже вероятными. Напротив, если они приводят к вычислениям, которые хорошо соотносятся с наблюдениями, то одного этого вполне достаточно».

Далее следовал знакомый текст: «И если какие-то причины рождаются воображением, как это действительно часто происходит, они выдвигаются не для того, чтобы убедить кого-то в их правильности, а лишь для обеспечения надежной основы вычислений. Однако поскольку для одного и того же движения иногда предлагаются разные гипотезы… выбор астронома падает на ту, которую проще всего понять. Философ, возможно, будет скорее искать подобие истины. Но никто из них не может понять и сказать что-либо наверняка, если только им не будет божественного откровения».

Некоторые читатели приписывали эти слова самому Копернику. Другие слышали в них голос кого-то другого, но им оставалось только гадать, читая далее:

«Поэтому наряду с древними гипотезами, которые ничуть не более вероятны, давайте позволим прозвучать и новым гипотезам, тем более что они восхитительны и одновременно просты и станут ценным подарком для тех, кто проводит искусные наблюдения. Что касается гипотез, то пусть никто не ждет от астрономии ничего определенного, ведь если он примет за истину идеи, задуманные для другой цели, то закончит чтение этого труда большим глупцом, чем был в начале. В добрый путь!»

Хотя сам Коперник в конце концов дал волю своему видению «построения движений мировых сфер», эта анонимная преамбула сводила все его усилия до статуса интересного и полезного пособия для вычислений, не имеющего ничего общего с реальностью.

Завершая свое письмо, Гизе спрашивал, отправил ли Ретик или кто другой эту книгу римскому папе, «и если это не было сделано, я хотел бы исполнить этот долг перед умершим».

Ретик выполнил все инструкции Гизе. В результате нюрнбергский сенат составил официальную жалобу на Петреуса, но издатель заявил о своей невиновности. Он утверждал, что вступительная часть была передана ему точно в таком виде, в каком появилась, и он ее не искажал. Петреус пользовался столь резкими выражениями, произнося речь в свою защиту, что секретарь сената попросил его «опускать и смягчать грубости», прежде чем обращать свои комментарии против епископа Кульмского. Сенат, поверив Петреусу на слово, решил не привлекать его к ответственности, и исправленного издания «О вращениях» его типография так и не выпустила.

Иоганн Петреус, нюрнбергский печатник

Несколько раз тем летом 1543 года, пока Ретик и Гизе отстаивали честь своего друга, Анна Шиллинг приезжала в В армию. Хотя она переехала в Данциг после того, как епископ Дантиск изгнал ее из епархии, она все еще владела домом во Фрауэнбурге. Возможно, теперь, когда Коперник ушел из жизни, она не ожидала, что кто-то будет против ее присутствия. Каждый визит длился несколько дней, в течение которых она собирала и отправляла свои вещи и искала покупателя. 9 сентября она наконец продала свою собственность. На следующий день служители капитула, все время следившие за ней, обратились с докладом к епископу. Они хотели знать, должна ли она оставаться изгнанницей из Вармии, учитывая то, что законного основания для ее выселения после смерти Коперника не осталось. Казалось, что она планировала уехать и не возвращаться, порвав все связи с этой местностью, но каноники все же задали свой вопрос, и Дантиск не замедлил ответить.

«Эта женщина, которой было запрещено появляться в наших владениях, отправилась к вам, мои братья. Я не очень этому рад, каковы бы ни были причины. Ибо следует опасаться, что те методы, которыми она подорвала здоровье недавно покинувшего наш мир человека, она может обратить против одного из вас… Я считаю, что лучше держать на большом расстоянии столь заразную болезнь, нежели позволять ей приблизиться. Как сильно она навредила нашей церкви, вам хорошо известно».

Из Лейпцига Ретик отправил друзьям в Виттенберг в дар подписанные им лично экземпляры «О вращениях», в которых он тоже зачеркнул ненавистные места красным карандашом. Их реакция на Коперника заметно отличалась от реакции Ретика. Меланхтон — интеллектуальный лидер факультета — последовал примеру Лютера и, опираясь на Библию, с презрением отверг новый порядок планет. Неизвестно, читал ли Меланхтон так понравившийся Гизе «маленький трактат» Ретика, в котором он «совершенно справедливо защищал движение Земли от конфликтов со Священным Писанием». Если и читал, то содержавшиеся в нем аргументы его явно не впечатлили. Однако в то же время Меланхтон признавал ценность вклада Коперника в определение положений планет и хвалебно отзывался о его более совершенном анализе движения Луны. Виттенбергские математики и бывшие коллеги Ретика: Эразм Рейнгольд и Каспар Пейцер — вторили Меланхтону. Они лишь вскользь упоминали идею гелиоцентрической Вселенной из первой книги «О вращениях», но внимательно рассматривали следующие за ней технические разделы; восхищались тем, как Коперник исправил ошибки Птолемея, вернув небесным телам равномерное круговое движение, но отвергали вращение и движение Земли по орбите; игнорировали изменение порядка расположения сфер, а равно и все следствия новой идеи в отношении расстояний до планет и общего масштаба Вселенной.

Рейнгольд сразу же начал разрабатывать новые таблицы данных о планетах, основанные целиком на методах Коперника. Хотя Коперник предложил в «О вращениях» целый ряд таблиц, многие цифры, необходимые для вычисления положений планет, были разбросаны по всему тексту. Рейнгольд собрал всю эту информацию в форму, удобную для практикующих астрономов, то есть астрологов. Меланхтон благословил усилия Рейнгольда, а затем попросил финансовой помощи для их публикации у герцога Альбрехта, который ее любезно предоставил. Казалось вполне уместным, что Рейнгольд назвал свой проект «Прусские таблицы» в честь родины Коперника и Альбрехта.

Никто не может сказать, какое воздействие Ретик мог бы оказать на виттенбергских ученых, если бы остался среди них, но едва ли ему удалось бы защитить космологию Коперника от критики Лютера и Меланхтона. В отсутствие же Ретика замысел Коперника, уже несколько пострадавший от обращения Осиандера к читателям, был еще больше искажен в Виттенберге. В опубликованных Рейнгольдом «Таблицах» планетарные модели соседствовали с неподвижной Землей, расположенной в центре Вселенной. Пейцер в своей книге «Астрономические гипотезы» восстановил девятую и десятую сферы за пределами неподвижных звезд.

После двух лет в Лейпциге Ретик вновь потерял покой и осенью 1545 года без разрешения покинул своих студентов, чтобы увидеться с математиком и астрологом Джироламо Кардано в Милане. В качестве подарка он взял с собой экземпляр книги Коперника, которую подписал для Кардано по приезде.

Они уже сотрудничали ранее, переписываясь по поводу собрания гороскопов знаменитых людей, которое Петреус издал в один год с «О вращениях». Теперь Кардано готовил новое расширенное издание, и Ретик передал ему несколько подробных гороскопов, чтобы включить в него. Один из них был составлен для Андреаса Везалия, врача, который в своем шедевре «О строении человеческого тела» 1543 года исправил некоторые заблуждения древних, тем самым сделав для анатомии примерно то же, что «О вращениях» — для астрономии. Другой гороскоп описывал характер и обстоятельства жизни гения математики Иоганна Мюллера по прозвищу Региомонтан, создавшего «Эпитому Альмагеста Клавдия Птолемея»[16] — книгу, которую Коперник тщательно изучал в юности.

В это же время Ретик привез Кардано гороскоп Осиандера. Он приехал с надеждой, что Кардано в свою очередь, возможно, посодействует ему в качестве соавтора большого проекта о науке треугольников, который задумал Ретик. Вместо этого Кардано «застрял» в треугольных ячейках своих гороскопных схем, выводя из них чрезвычайно детальные предсказания, вплоть до причины смерти человека и положения его трупа. Хотя эти методы наверняка завораживали Ретика, его пребывание в Милане омрачалось незаинтересованностью Кардано и его безразличием к книге Коперника.

Тем летом университет призвал Ретика вернуться к своим преподавательским обязанностям после года несанкционированного отсутствия. Он покинул Италию и направился в Лейпциг осенью 1546 года, но по пути остановился в Линдау, где с ним случился загадочный нервный и психический срыв, выбивший его из колеи на несколько месяцев. К счастью, его бывший одноклассник из Виттенберга Каспар Бруш — директор школы в Линдау — позаботился о Ретике и позже подробно изложил его испытания в письме их общему другу:

«Его здоровье частично восстановилось (после того как перенес здесь серьезную болезнь), хотя он еще не вполне поправился… Я знаю, что за границей торговцы что-то рассказывают о якобы вселившемся в него злом духе. Пусть если эти слухи и не вполне лживы и не вовсе лишены оснований, однако Иоахим принимает их близко к сердцу, опасаясь, что они могут повредить его прежней репутации». Мать Ретика, католичка, тоже жила неподалеку, в Брегенце, вместе с богатым вторым мужем. Она призывала сына избавиться от демонов, совершив паломничество к усыпальнице святого Евстафия в Эльзасе, но он отказался.

«Он пролежал больной почти пять месяцев, — продолжал Бруш свой рассказ в письме от конца августа 1547 года, — и каждый день я навещал его, чтобы говорить с ним и поддерживать его. За это время у него была возможность прочесть Библию из моей библиотеки, как на немецком, так и на латыни, а также многие библейские размышления Лютера, Меланхтона и Круцигера. Он изучал их с таким усердием, что в итоге знал их вдоль и поперек. И все-таки в некоторые моменты, переполняемый чувствами, нередко даже и со слезами на глазах, он взывал к Сыну Божьему, ожидая избавления лишь от Него одного».

Когда кризис миновал, Ретик вновь отложил возвращение в Лейпциг, чтобы набраться сил, проведя зиму в Цюрихе. Там он написал предложение об усовершенствовании трикветрума, поскольку теперь этот астрономический прибор на волне популярности «О вращениях» вновь стал пользоваться спросом. Коперник, судя по всему, «побудил некоторых выдающихся людей заняться наблюдением за движениями небесных тел», замечал Ретик. Он опубликовал свои идеи насчет трикветрума в Цюрихе в феврале 1548 года, но посвятил их «учителям и профессорам отделения гуманитарных наук Лейпцигского университета». В том же месяце, 13 февраля, он написал и им самим, заверив их, что скоро вернется. 16 числа ему исполнилось 34 года, и, возможно, он удивился тому, что дожил до этого возраста. Пасху он встретил в Бадене, купаясь в горячих источниках по совету своего врача, и в конце лета наконец приехал в Лейпциг. Как и в момент возвращения после долгого отсутствия в Виттенберг, теперь на него снова свалились обязанности декана факультета искусств.

Несмотря на тяжесть административной работы и преподавания, Ретик смог восстановить силы. В октябре 1549 года он написал Гизе, чтобы сообщить ему о том, как продвигаются несколько его новых работ, связанных с астрономией. Он надеялся, что его готовившийся к публикации календарь с предсказаниями на ближайший год будет хорошо продаваться и покроет расходы на частные исследования на более серьезные темы. Например, он недавно закончил усовершенствованный современный научный комментарий геометрической классики — «Начал» Евклида — и собирался вскоре издать «Эфемериды: Установление ежедневного положения звезд… Георга Иоахима Ретика согласно теории… его учителя Николая Коперника из Торуни». Он никогда не уставал напоминать читателям, что именно рука Коперника «усовершенствовала механизм этого мира». Как наследник этой традиции, он «не хотел отступать от учения Коперника ни на йоту».

Благодаря возобновленной переписке с Гизе Ретик узнал, что Дантиск умер, уступив место епископа Вармийского своему старому сопернику. Однако Гизе занимал этот высокий пост всего лишь год, пока сам не умер в октябре 1550 года в возрасте семидесяти лет. Его сменил Станислав Гозий (выдвиженец Дантиска), который так рьяно боролся с лютеранской ересью (и даже обратил нескольких важных людей обратно в католицизм), что его сделали кардиналом.

В начале 1551 года Ретик выбрал латинское слово canon (напоминавшее о Копернике, но также означавшее свод законов) для названия своей брошюры Canon doctrinae triangulorum («Таблицы науки о треугольниках»), В ней содержались лучшие на тот момент тригонометрические таблицы, очень помогавшие вычислениям астрономов. Чтобы никто не забыл о связи этой тоненькой книжки с Коперником, Ретик скрепил ее шутливым вступительным диалогом между Philomathes — «любителем математики» и Hospes — его посетителем (hospes по-латыни означает «чужестранец, гость», но также и «несведущий»). Когда Гость спрашивает: «Что за человек этот Ретик?», Филомат отвечает: «Он тот, кто сейчас несет нам плоды из дивных садов Коперника. После своего недавнего возвращения из Италии он решил свободно делиться со студентами математики всем, что узнал от этого высокочтимого старца, а также всем, чему он научился благодаря собственным стараниям, упорству и преданности».

Вопрос «Что за человек этот Ретик?» снова встал весной 1551 года, когда отец одного лейпцигского студента заявил, что профессор совершил «неожиданное, возмутительное и неподобающее христианину» действие против его сына. Искушая этого мальчика, «малое дитя» в глазах его отца, Ретик якобы «поил его крепким напитком, пока тот не опьянел, и затем с помощью силы принудил его к постыдному и ужасному греху содомии».

Закон карал преступников-содомитов «казнью огнем». Был ли Ретик виновен или нет, но он бежал в апреле, до окончания зимней сессии и начала суда над ним. Если верить слухам, он оказался в Праге. Многочисленные письма, вызывавшие его в суд, действительно нашли его там, но Ретик так и не вернулся в Лейпциг. После нескольких месяцев бесплодных маневров университет заочно приговорил его к ссылке на 101 год. Однако в знак признания его талантов и ради сохранения приличий подробности обвинения и судебного решения держались в тайне.

Ретик провел первый (а также, вероятно, и следующий) год в Праге, изучая медицину в Карловом университете. Затем, в 1554 году, он продолжал свое медицинское образование в Силезии. Похоже, он считал медицину идеальным средством обеспечения дохода в отсутствие преподавательской должности и поддержки покровителя. Его отец был врачом, как, впрочем, и Коперник.

«Доктор» Ретик переехал в Краков весной 1554 года. Он выбрал этот город за его географическое положение в трехстах милях прямо к югу от Фрауэнбурга, так что с Коперником его соединял меридиан картографа. Он оставался здесь почти два десятилетия (дольше, чем где бы то ни было еще), занимаясь одновременно старой и новой карьерой. 20 июля он написал бывшему студенту: «Я установил пятнадцатиметровый обелиск в совершенно ровном поле, которое предоставил мне для этой цели чудесный господин Иоганн Бонер. Таким образом, с Божьей милостью, я заново опишу всю сферу неподвижных звезд». При расчете новых, более точных таблиц, которые он собирался опубликовать, требовалось работать с десятимиллиардными долями углов, для чего пришлось нанять пятерых помощников. Заняв себя этими делами в Кракове, Ретик однажды осознал, что ему исполнилось сорок лет и что он, вероятно, ошибся, предсказав свою раннюю кончину. Привычка жить выработалась у него так давно, что в итоге он поверил в возможность достичь старости. Через десять лет, в 1563 году, он «снова взялся за работу Коперника» (имея в виду книгу, а не идейное наследие своего учителя), которую он собирался «пояснить комментарием».

Генрих Петри из Базеля (дальний родственник Иоганна Петриуса) выпустил второе издание «О вращениях» в 1566 году. Вместо разъясняющего комментария Ретика оно включало его оригинальное резюме под названием «Первое повествование». Если Ретик когда-либо чувствовал обиду за отсутствие признания его заслуг в первом издании «О вращениях», то теперь его роль сделалась очевидной.

Однако лица Ретика в книге не появилось, не обнаружено его изображение даже сейчас. Не сохранилось ни одного портрета, эскиза или карикатуры. Несмотря на многочисленные публикации и знакомства, университетские связи, несколько профессий и природное любопытство, приводившее его к столь многим дверям, представления о его физическом облике у нас нет.

В 1572 году Ретик переехал в последний раз — на юг от Кракова в венгерский город Кошице, где его готов был поддержать новый меценат. Ретик упорно продолжал свой великий опус о науке треугольников, но его отвлекали врачебные заботы, тормозили потерянные при различных переездах важные бумаги и устрашали горы вычислений, с которыми еще предстояло совладать. Однажды с ним произошло то, чего он никак не ожидал. Весенним днем 1574 года он открыл дверь нежданному гостю из Виттенберга, который прочел брошюру Ретика о треугольниках («Таблицы») и услышал о его намерении завершить более крупную работу.

«Мы едва успели обменяться парой фраз, — вспоминал позже молодой Валентин Отто, — когда выяснилась причина моего визита, и у него вырвались такие слова: «Ты приехал ко мне в том же возрасте, когда я сам посетил Коперника. Если бы не мое путешествие, его труд никогда не увидел бы свет»».

На этом сходство историй заканчивается. Хотя Отто оказался чрезвычайно преданным учеником, он работал рядом со своим учителем совсем недолго. Через несколько месяцев Ретик отправил Отто в Краков за оставленными там записями. Вернувшись 28 ноября из утомительного путешествия под дождем, преодолевая разливы рек («Дважды за день я чуть не утонул»), Отто застал Ретика тяжелобольным. Он ухаживал за своим наставником на протяжении нескольких дней, за время которых Ретик официально передал ему право (и обязанность) завершить «Науку о треугольниках». Отто поклялся это сделать, и Ретик умер у него на руках субботним утром 4 декабря 1574 года в возрасте 60 лет.

Подталкиваемый большой любовью к Ретику, Отто работал следующие двадцать лет не покладая рук, чтобы завершить доставшееся ему в наследство начинание. Почти сразу же, как только этот том в полторы тысячи страниц появился в 1596 году, обнаружились многочисленные ошибки и упущения. Однако Отто к тому времени уже был стар и не мог исправить текст, даже когда ему указывали на недочеты. Позже появился более достойный продолжатель работы в лице Бартоломео Питиска — придворного капеллана при курфюрсте Фридрихе IV в Гейдельберге. После смерти Отто в 1602 году Питиск тщательно изучил скопившиеся у того беспорядочные записи. «Я откапывал их, заброшенные, грязные, почти сгнившие, страница за страницей», — рассказывал он. В результате этой «нудной» работы он «собрал по крупицам многое, что чудесным образом восхитило меня». Питиск дождался публикации окончательного варианта этого вклада Ретика в теорию Коперника в 1613 году во Франкфурте. Он озаглавил книгу «Математическая сокровищница, или Таблицы синусов для радиуса из 10 000 000 000 000 единиц… ранее вычисленные ценой невероятных усилий и расходов Георгом Иоахимом Ретиком».

Не академические по общему признанию достижения Тихо вскоре обеспечили ему внештатную должность в университете Копенгагена, где он недолгое время читал лекции об идеях Коперника и раздавал своим студентам «Прусские таблицы». Прочитав «О вращениях», Тихо также приобрел рукописную копию «Малого комментария» у друга, который знал Ретика. Поняв важность этого документа для математики, Тихо заказал дополнительные копии, чтобы распространить их среди других математиков, хотя и отказывался признавать реальность движения Земли. Несмотря на свою смелость и нескрываемое восхищение Коперником, он твердо верил в неподвижную Землю. Ведь если Земля и вправду описывала большой круг вокруг Солнца, полагал Тихо, то наблюдатель на Земле должен был бы на протяжении года видеть, как расстояния между некоторыми звездами сужаются и расширяются. Он оценил это предположительное изменение, называемое параллаксом, в семь градусов, то есть примерно в пятнадцать диаметров полной Луны. Невозможность зафиксировать какой-либо, даже крошечный, параллакс убедила Тихо в том, что Земля не вращается. Объяснение Коперника (о том, что гигантское расстояние до звезд препятствует обнаружению параллакса), по мнению Тихо, отдавало фальшью. С какой стати, вопрошал он, расстояние до звезд должно подскочить с десяти тысяч земных диаметров по Птолемею до нескольких миллионов, требовавшихся в соответствии с концепцией Коперника? Какой цели служит вся эта пустота? Более того, звезды, видимые на таких колоссальных дистанциях, должны были быть неправдоподобно большими, возможно, больше всего коперниковского большого круга небесной сферы! Не веря в это, Тихо искал альтернативные способы реализации наиболее привлекательных аспектов идей Коперника без движения Земли и предложил компромисс, который носит его имя. В системе Тихо Браге Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн вращаются вокруг Солнца, в то время как Солнце водит их за собой, вращаясь вокруг центральной и неподвижной Земли.

Чтобы доказать превосходство своей системы, представленной публике в 1588 году, над системами Птолемея и Коперника, Тихо требовались достоверные данные о движении планет, такие, которые невозможно было получить раньше. Он установил новые стандарты точности наблюдений, для чего первоначально увеличил свои изготовлявшиеся на заказ инструменты до исполинских размеров. Например, вместо ручного угломера или компаса Тихо использовал гигантский квадрант двадцати футов в высоту, с которым управлялась целая команда слуг. Позже он заказал и другие инструменты, тоже внушительные, хотя и не такие громоздкие, позволявшие легко считывать данные с крупных четких шкал, на которых каждый градус делился на шестьдесят минут (а в некоторых случаях минуты даже раскладывались на секунды). При поддержке своей знатной семьи он построил первую в стране астрономическую обсерваторию, а затем и король Фредерик выделил ему землю и средства для строительства второй обсерватории, оснащенной большим количеством еще более грандиозных инструментов собственной конструкции Тихо, которые, по всеобщему признанию, давали самые точные в мире результаты при определении положений планет. Как сам Тихо, так и его великолепная обсерватория Ураниборг на острове Вен существовали на доходы от должностей каноников и прочих церковных бенефиций, выделенных ему королем. Здесь Тихо больше двадцати лет повелевал командой талантливых помощников, массой недовольных крестьян и всем ночным небом.

После смерти Фредерика датский трон занял Кристиан, а Тихо попал в немилость и вынужден был покинуть Ураниборг. Поиски нового покровителя в 1599 году привели его в Прагу, ко двору императора Священной Римской империи Рудольфа II. Будучи католиком, Рудольф тем не менее терпимо относился к лютеранам в целом и особенно тепло принял столь искусного в астрологии человека, как Тихо Браге. Император предложил ему на выбор несколько замков и поручил делать предсказания относительно государственных дел.

Переехав в Прагу, Тихо оказался неподалеку от Иоганна Кеплера, что поспособствовало их судьбоносному сотрудничеству. Кеплер, пока еще неизвестный большинству астрономов и ведущий скромный образ жизни, не мог бы позволить себе посетить остров Тихо. Он радовался приезду Тихо в Богемию как милости Божьей. Также волею судеб, присоединившись к команде замка в Бенатках весной 1600 года, Кеплер обнаружил, что главный помощник Тихо изучал Марс. «Я считаю божественным предопределением, — вспоминал Кеплер, — то, что я приехал туда в то самое время, когда намеревался заняться Марсом, движения которого дают единственно возможный ключ к тайнам астрономии».

Система Тихо Браге

В системе Тихо планеты вращаются вокруг Солнца, но Земля остается неподвижной в центре Вселенной. Хотя наблюдения Тихо продемонстрировали, что твердость небесных сфер — не более чем вымысел, он не мог поверить в то, что Земля движется по орбите и вращается вокруг своей оси.

В год описанной Тихо сверхновой Кеплер был еще грудным ребенком в Вайльдер-Штадте на юго-западе Германии, но в пять лет мать отвела его за руку на вершину холма за городом, чтобы посмотреть на Большую комету 1577 года. К тому времени зрение Кеплера уже начало слабеть. Благородное положение, когда-то отличавшее семью Кеплера, пошатнулось еще до его рождения, так что близорукий юный гений не унаследовал почти ничего, кроме геральдического щита. Однако благодаря своему интеллекту он получал стипендии на всем протяжении учебы в семинарии и университете. Он направлял свой «пылкий энтузиазм» на занятия астрономией, которые убедили его в правильности гипотезы Коперника.

Хотя Кеплер готовился к карьере лютеранского пастора, он принял первое полученное им предложение о работе — школьным учителем в Граце и математиком в провинции Штирия. Однажды в 1595 году, рисуя для школяров на доске повторяющуюся схему соединения Юпитера и Сатурна, он испытал озарение. Геометрия и божественная природа слились в его сознании и помогли интуитивно решить три космические загадки: почему планеты находятся на определенных расстояниях друг от друга, почему Бог создал только шесть планет и почему они вращаются с разными скоростями вокруг Солнца. В первые моменты восторга Кеплер представил сферы планет вписанными в правильные многоугольники — от треугольника к квадрату, пятиугольнику, шестиугольнику и так далее. Но поскольку правильных многоугольников существует сколько угодно, а планет только шесть, то Кеплер вскоре заменил их на более редкие трехмерные эквиваленты — так называемые правильные многогранники. Самый простой из них — тетраэдр из четырех граней, представляющих собой одинаковые равносторонние треугольники, — удачно вписался между сферами Марса и Юпитера. Куб (состоящий из шести равных квадратов) лежал в основе расстояния между Юпитером и Сатурном, а додекаэдр (образуемый двенадцатью идентичными пятиугольниками) объяснял расположение Земли внутри орбиты Марса. Чудесное совпадение пяти правильных геометрических тел с пятью межпланетными пустотами наполнило душу Кеплера ощущением счастья. Он расплакался слезами радости и направил все свои усилия в новую сторону.

«Дни и ночи я проводил за вычислениями, — писал он в своей книге 1596 года «Космографическая тайна», — чтобы проверить, согласуется ли эта идея с коперниковскими орбитами, или же мое счастье рассеется, как туман». Наконец все сошлось. Но Кеплер жаждал дополнительных подтверждений, которые, как он знал, мог дать только Тихо, владевший сокровищницей данных, полученных в результате многолетних скрупулезных наблюдений.

Иоганн Кеплер — придворный математик императора Рудольфа II

Тихо тоже нуждался в Кеплере, а именно в превосходной способности немецкого математика добывать данные ради их скрытой ценности. Если, как верил Тихо, его данные подтвердят его версию устройства Вселенной, тогда труд его жизни превзойдет достижение Птолемея и все его жертвы будут вознаграждены. Но Тихо беспокоился, что Кеплер — явный коперниканец, перепечатавший «Первое повествование» Ретика в качестве приложения к своей «Космографической тайне», — может исказить свидетельства, говорящие в пользу системы Тихо, чтобы поддержать Коперника. Поэтому недоверчивый Тихо Браге тянул время, заставляя Кеплера томиться в ожидании каждой крупицы данных, которые он соизволял сообщить. Только после внезапной смерти Тихо в октябре 1601 года и неизбежной борьбы с его наследниками за право доступа к информации Кеплер наконец овладел сокровищами Тихо и принес их в дар памяти Коперника.

«Я построил всю свою астрономию на коперникианской гипотезе устройства мира», — заявлял Кеплер в книге «Эпитома коперникианской астрономии». Он благодарил Тихо за его наблюдения, но критиковал его систему, которую считал шагом назад. Земля, доказывал он, совершенно точно движется вокруг Солнца вместе с прочими планетами, как утверждал Коперник. Но Коперник считал центром вращения планет точку рядом с Солнцем, а не само Солнце. Кеплер полагал, что это представление физически неправдоподобно, и скорректировал его. Он переместил центр всех планетарных движений в тело Солнца и приписал ему силу, которая распространялась, как свет, сквозь Вселенную и заставляла планеты двигаться быстрее или медленнее, в зависимости от расстояния до них. Мало того, что ближайшие к Солнцу планеты двигались быстрее дальних, как заметил Коперник, так еще и каждая отдельная планета периодически меняла свою дистанцию до Солнца и, соответственно, скорость. Кеплер доказал, что траектория планеты представляет собой не идеальную окружность или какое-либо сочетание таковых, а немного вытянутую двухцентровую окружность, называемую эллипсом, в одном из фокусов которого находится Солнце.

По Кеплеру, слегка сплюснутая орбита Марса лишь чуть-чуть отклонялась от идеального круга, хоть и была намного ближе к элллипсу, чем у любой другой планеты. По этой причине Кеплер считал траекторию Марса (за которой Тихо наблюдал очень тщательно и которую описал наиболее полно) «единственно возможным» путем к истинам «новой астрономии», корни которых уходят в законы физики. Если бы он взялся, например, за Юпитер или Сатурн, то тонкие особенности эллипса ускользнули бы от его внимания, вызвав непреодолимые проблемы.

«Я чуть не сошел с ума, обдумывая и просчитывая этот вопрос, — писал Кеплер о ситуации с Марсом. — Я не мог понять, почему планета склонна двигаться по эллиптической орбите. Ох, как же я смешон!»

В отличие от Коперника, который не раскрывал в книгах своего мыслительного процесса, Кеплер делился с читателями многими подробностями своих успехов и неудач. Он восторженно переживал для них «божественное исступление» своих экстатических озарений, просил посочувствовать всему тому отчаянию, которое он вытерпел. «Если вас утомил этот нудный рассказ, — замечал он по ходу описания своей пятилетней «войны» с Марсом, — пожалейте меня, проведшего по меньшей мере семьдесят измерений, потратив массу времени». Иногда он чувствовал себя потерянным, «размышляя в сомнениях, как двигаться дальше, подобно человеку, который не может собрать шестерни разобранной машины».

Кеплер знал, кто являлся автором неподписанного обращения «К читателю» на первых страницах «О вращениях». Его подержанный экземпляр первого издания содержал имя Андреаса Осиандера, начертанное прямо над уничижительным текстом первым владельцем книги — нюрнбергским математиком, который был связан с Ретиком и Шёнером. Кеплера утверждения Осиандера задели особенно сильно. В 1609 году, опубликовав свою «Новую астрономию», в которой призывал к науке, основанной на физических силах, он обратился к Осиандеру и раскритиковал его на обороте титульной страницы. Теперь все узнали личность анонимного «адвоката» Коперника. «Это совершенно абсурдный вымысел, — упрекал его Кеплер, — обосновывать явления природы ложными причинами. Но у Коперника такого вымысла нет».

По собственной оценке Кеплера, его новаторское достижение состояло в «неожиданном переносе всей астрономии от вымышленных кругов к естественным причинам».

Кеплер упразднил древние идеальные круги, хотя и не расстался с пятью правильными геометрическими телами, хранившими пространство между орбитами планет (эту концепцию он едва не реализовал в серебре в виде этакого «космического фонтана» для своего покровителя герцога Вюртембергского). Он так и не нашел причины отказаться от этого фантастического образа вселенской гармонии. Не предал он и своей лютеранской веры, хотя ему неоднократно приходилось переезжать и менять работу, чтобы избежать обращения в католичество по настоянию местных властей. Эти убеждения помогли ему преодолеть и трудности его дела, и смерть первой жены и восьми из двенадцати детей, и суд над матерью по обвинению в колдовстве, и начало Тридцатилетней войны.

«О Ты, Бог Творец, светом природы пробудивший в нас тягу к свету благодати, — молился Кеплер, заканчивая свою книгу «Гармония мира» в 1619 году, — если я слишком поспешил, восхищаясь красотой Твоих творений, или если я гнался за собственной славой среди людей, занимаясь трудом, который должен был славить Тебя, будь милосерден и прости меня; и сделай так, чтобы эти аргументы ни в чем не помешали Твоей славе и спасению душ».

Вместе с законным правом пользоваться собранными Тихо данными Кеплер получил титул придворного математика императора Рудольфа II, а также поручение составить новые, улучшенные астрономические таблицы в честь императора. «Рудольфовы таблицы», изданные в 1627 году, действительно намного превзошли выпущенные ранее «Прусские». Если раньше погрешность в предсказаниях могла достигать пяти градусов и иногда приводила к ошибке в датировании важного события (например, соединения планет) на сутки или двое, то «Рудольфовы таблицы» обеспечивали точность до двух угловых минут.

Хотя «Рудольфовы таблицы» превосходили «Прусские», первоначальная схема Коперника, согласно которой Солнце покоится внутри нескольких колец с планетой на каждом (напоминающая мишень для дартса иллюстрация, которую он нарисовал в своем манускрипте и опубликовал в «О вращениях»), оставалась на удивление уместной. Коперник явно задумывал это изображение как очень приблизительный план расположения планет, поскольку не включил в него еще более тридцати описанных в тексте кругов. Но теперь, когда Тихо очистил космос от твердых сфер, а Кеплер ликвидировал все до последнего эпицикла, та же самая схематическая иллюстрация вполне соответствовала реальной карте небес.

Видение Кеплера

Во время подсчета соединений Юпитера и Сатурна Кеплера посетило мистическое видение, которое навело его на мысль о том, что орбиты планет расположены в соответствии с пятью правильными (часто называемыми Платоновыми) телами. Куб, занимающий центральное место на этом изображении, определяет интервал между Юпитером и Сатурном.

До того, как нововведения Галилея позволили улучшить примитивную подзорную трубу, инструменты помогали астрономам определять лишь положение небесных тел. Телескопы Галилея позволили наблюдателям кое-что узнать и об их составе. Например, лунный пейзаж вздымался скалистыми горами и проваливался в глубокие ущелья, примерно как поверхность Земли. Солнце выделяло темные пятна, собиравшиеся и скользившие по его поверхности, словно гонимые ветром облака. Телескоп еще больше нарушил спокойствие небес, показав неизвестные тела — не «новые» образования, такие как сверхновая звезда Тихо в 1572 году (или Кеплера в 1604-м), внезапно становившиеся заметными невооруженным взглядом, а никогда ранее не наблюдавшиеся объекты за пределами возможностей человеческого зрения, включая похожие на уши выступающие боковые части Сатурна и сотни тусклых звезд, заполнявших границы созвездий. Кроме того, у планеты Венеры обнаружилась смена фаз (от серпа до полного диска), что, без всяких сомнений, свидетельствовало о ее вращении вокруг Солнца. Фазы Венеры одинаково хорошо вписывались в системы Тихо Браге и Коперника, а вот Вселенная Птолемея не могла объяснить такого феномена. Галилей опубликовал свои выводы. Тоненький «Звездный вестник», в котором разъяснялось «послание звезд», разошелся за неделю после того, как был напечатан в Падуе в марте 1610 года. После этого Галилео не успевал строить телескопы, чтобы удовлетворить спрос.

Сведения о новых открытиях распространялись быстро и под громкие возгласы одобрения, но Галилей одновременно стал громоотводом для всей той критики, насмешек и ярости, которых страшился Коперник. Отчасти из-за щедрой похвалы Галилея «О вращениях» попала под подозрение Священной конгрегации Индекса — созданного в XVI веке надзорного органа Церкви, запрещавшего книги, которые, по его мнению, угрожали вере или морали.

Коперник предвидел неприятности от «болтунов, считающих себя знатоками астрономии, но совершенно не разбирающихся в этом предмете», которые будут искажать смысл Священного Писания, чтобы осудить его. Ретик тоже ожидал потока клеветы и пытался сдержать его, дополнив положения системы Коперника главами и стихами Библии с искреннего одобрения епископа Гизе. Даже Осиандер, чье анонимное обращение «К читателю» так задело Гизе и Кеплера, вероятно, хотел лишь защитить книгу, списав смелые утверждения Коперника на хитроумные вычислительные приемы. И действительно, как и ожидалось, «О вращениях» практически сразу же спровоцировала гнев религиозных властей.

Папа Павел III, которому была посвящена книга, учредил Священную римскую и вселенскую инквизицию в 1542 году, то есть за год до публикации книги, в рамках кампании по борьбе с лютеранской ересью. Стараниями Ретика или Гизе его святейшество получил экземпляр «О вращениях». Он передал его личному теологу Бартоломео Спина из Пизы — префекту Священного и апостольского дворца. Однако Спина заболел и умер, не успев отрецензировать книгу, и эту задачу передали его другу и брату-доминиканцу Джованни Марио Толосани. В приложении к трактату «Об истине Священного Писания», изданному в 1544 году, Толосани называл покойного Коперника хвастуном и дураком, рискнувшим отойти от веры.

«Соберите людей, сведущих во всех науках, и дайте им почитать первую книгу Коперника о движущейся Земле и недвижимом звездном небе, — бросал свой вызов Толосани. — Несомненно, они обнаружат, что его аргументам не хватает прочности и их легко можно опровергнуть. Ибо глупо противоречить убеждению, принятому всеми очень давно по чрезвычайно веским причинам, если только скептик не использует более серьезные и неоспоримые доказательства, совершенно опровергнув противоположные доводы. О Копернике этого никак нельзя сказать».

Раскритикованная таким образом книга «О вращениях» на время избежала официального осуждения. Однако все работы Ретика, наряду с произведениями Мартина Лютера, Иоганна Шёнера и многих других протестантских авторов, в 1559 году попали в римский «Индекс запрещенных книг». Имя Петреуса в том же году было включено в прилагаемый список запрещенных печатников, что побудило некоторое количество католических фанатиков уничтожить свои экземпляры «О вращениях» из-за их связи с опальным издательством. К счастью, в 1564 году его имя из «Индекса» исчезло. Два года спустя, когда его родственник Петри выпустил свое базельское издание, несколько читателей-католиков покорно вырезали вошедший в него текст «Первого повествования» ножницами и ножами. Некоторые также удалили имя Ретика с титульной страницы, перечеркнув его или заклеив кусочком бумаги.

В протестантских краях, где Индекс не имел никакого веса, «О вращениях» все равно подвергалась нападкам по религиозным соображениям. Поэтому Кеплер отстаивал идею Коперника во вступлении к своей «Новой астрономии» 1609 года. Он утверждал, что Священное Писание то разговорным, то поэтическим языком говорит об обычных вещах, таких как видимое движение солнца в небе, «о которых у него нет цели учить человечество». Учитывая акцент Библии на спасении, Кеплер советовал читателям «считать Святой Дух божественным посланником и воздерживаться от того, чтобы без всякой причины тянуть его в область физического».

Галилей поддержал Кеплера в вопросе интерпретации Библии. «Я считаю, что целью Священного Писания было убедить людей в истинах, необходимых для спасения, — объяснял он свою позицию в 1613 году, — которые не могли бы сделать убедительными ни наука, ни какие-либо другие средства, а единственно голос Святого Духа. Но я не считаю необходимым верить, будто Бог, наделивший нас чувствами, речью и разумом, учил бы нас таким вещам вместо того, чтобы мы сами, с их помощью, познавали устройство природы. Особенно это относится к наукам, о которых в Писании лишь несколько слов, и особенно к астрономии, которой вообще не уделяется внимания, ведь в нем не упомянуты даже названия планет. Очевидно, что если бы священные тексты должны были учить людей астрономии, то они не обошли бы стороной этот предмет».

Галилей сильно расширил свои комментарии два года спустя, в 1615 году, в ответ на слухи о том, что инквизиция планирует внести «О вращениях» в Индекс. Обращаясь к великой герцогине Тосканы Кристине Лотарингской, он указывал на недальновидность такого действия:

«Запретить Коперника сейчас, когда его доктрина ежедневно подкрепляется многими новыми наблюдениями и учеными, читающими его книгу; после того, как это мнение долгие годы допускалось и терпелось, еще не являясь сильно популярным или подтвержденным, было бы, по моему мнению, противоречием истине и попыткой скрыть и подавить ее, обнаружившую себя так ясно и несомненно. Если не уничтожить и не запретить всю его книгу, а лишь осудить как ложные отдельные части, то это нанесло бы (если я не ошибаюсь) еще больший ущерб сознанию людей, поскольку позволило бы им увидеть доказанное утверждение, верить которому считается ересью. А запретить всю науку — едва ли не то же самое, что предать цензуре сотни отрывков Священного Писания, которые учат нас, что слава и величие Всемогущего Бога чудесным образом различимы во всех Его творениях и читаются в открытой книге Небес».

Галилео Галилей, философ и математик при дворе великого герцога Тосканского. Картина Оттавио Леони

Галилей решительно высказался и по поводу Иисуса Навина. Он рассмотрел это чудо сначала с птолемеевской (геоцентрической и геостатичной) точки зрения, а затем заявил, что Вселенная Коперника гораздо больше способна ответить на молитвы Иисуса.

«Теперь давайте рассмотрим, в какой мере верно то, что знаменитый отрывок из Книги Иисуса Навина можно понимать буквально, и при каких условиях день мог быть сильно удлинен в результате исполнения Солнцем данного ему Иисусом приказа остановиться.

В птолемеевской системе это вообще невозможно. Дело в том, что в ней движение Солнца по эклиптике происходит с запада на восток, а значит, оно противоположно направлению движения primum mobile (самой дальней от Земли небесной сферы, которая считалась причиной движения всей системы небес), которая в этой системе вызывает смену дня и ночи. Таким образом, очевидно, что если бы Солнце прекратило собственное движение, то день стал бы короче, а не длиннее. Продлить день можно было бы, ускорив собственное движение Солнца; а чтобы Солнце оставалось над горизонтом некоторое время в одном месте, не клонясь к западу, необходимо было бы подгонять это движение, пока оно не сравнялось бы по скорости с primum mobile. Для этого общепринятую скорость Солнца пришлось бы увеличить примерно в 360 раз. Следовательно, если бы Иисус Навин хотел, чтобы его слова были поняты буквально в их истинном и точном смысле, он бы приказал Солнцу ускорить свое движение так, чтобы движущая сила primum mobile не увлекала его на запад. Но поскольку его слова предназначались для людей, которые, вероятно, ничего не знали о движениях небесных тел, кроме движения Солнца с востока на запад, то он снизошел до их способностей и говорил соответственно их разумению, поскольку намеревался не объяснять им расположение сфер, а лишь показать им величие своего чуда».

Вслед за этим Галилей рассмотрел возможность того, что Иисус Навин имел в виду остановку primum mobile, а вместе с ней и всех небесных движений. «И действительно, Иисус подразумевал, чтобы вся система небесных сфер остановилась. Это ясно из его одновременного приказа Луне, который никак не связан с удлинением дня. А приказ Луне касается и других планет, хотя здесь они никак не упоминаются, равно как и где-либо еще в Библии, которая не писалась с целью учить нас астрономии».

Возвращаясь к теории Коперника, Галилей напоминал великой герцогине Кристине о собственном открытии, что Солнце вращается вокруг своей оси с периодом около месяца, которое он описывал в своих «Письмах о солнечных пятнах».

«Если учесть величие Солнца и тот факт, что оно есть купель света (что я собираюсь убедительно доказать), которая озаряет не только Луну и Землю, но и другие планеты, сами по себе темные, то тогда, я полагаю, будет с философской точки зрения допустимо сказать, что Солнце — как верховный повелитель Природы и в известном смысле сердце и душа Вселенной — своим вращением передает другим телам, окружающим его, не только свет, но и движение. И подобно тому, как если бы сердце животного перестало биться, это парализовало бы и все прочие его члены, так и прекращение движения Солнца вызвало бы остановку всех планет».

Итак, остановки Солнца было достаточно, чтобы обездвижить «всю систему мира». В результате нее прекращались все вращения небесных тел и «день чудесным образом удлинялся». Для пущей убедительности Галилей отмечал, как «изящно» его сценарий соответствовал «буквальному смыслу священного текста».

Живо продолжая, Галилей перешел к вопросу о том, что Солнце стояло неподвижно «посреди неба», как написано в главе 10, стихе 13 Книги Иисуса Навина, и тщательно разобрал «Авторитетные теологи поднимают вопрос об этом отрывке, ибо кажется очень вероятным, что, когда Иисус захотел удлинить день, Солнце клонилось к закату, а не было в зените… Ведь если бы оно было в зените, то либо чудо не понадобилось бы, либо достаточно было бы помолиться о некоторой задержке». Эта головоломка заставила нескольких исследователей Библии, которых Галилей называл поименно, уклоняться от интерпретации фразы «посреди неба». Но все противоречия снимались, «если в соответствии с коперниковской системой мы помещаем Солнце «посреди», то есть в центр небесных орбит и круговых движений планет, как это и необходимо сделать. Тогда в любой час, хоть в полдень, хоть вечером, день бы удлинился и все небесные вращения прекратились в результате остановки Солнца посреди неба, то есть в центре, где оно и располагается».

Увлекшись системой Коперника, Галилей, по-видимому, забыл, что католическое право запрещало мирянам заниматься толкованием религиозных текстов. Лишь святым отцам разрешалось разведывать глубины библейских смыслов. Протестант Кеплер в своей стране мог безнаказанно идти по стопам Лютера к личному пониманию Священного Писания. Однако Галилей, в соответствии с выпущенными в 1564 году декретами Тридентского собора, не смел интерпретировать Писание «иначе как в соответствии с единогласным соглашением Отцов».

В число «отцов» входили не только старинные святые и мученики, но и кардиналы-инквизиторы времен Галилея, среди которых был и советник по богословским вопросам папы иезуит Роберто Беллармино, ударивший по аргументам Галилея своим авторитетным заявлением:

«Слова «восходит солнце, и заходит солнце. Восходя, спешит к месту своему, где оно восходит, и т. д.» принадлежат Соломону, который не только говорил боговдохновенно, но и был мудрее прочих людей, сведущ в человеческих науках и знал обо всех сотворенных вещах, и мудрость его была от Бога. Поэтому едва ли он стал бы утверждать что-либо, противоречащее доказанной истине. А если вы скажете мне, что Соломон говорил только о видимой стороне явлений и что нам лишь кажется, будто Солнце вращается вокруг Земли, тогда как на самом деле движется Земля, как стоящему на палубе корабля кажется, будто берег отодвигается от судна, я отвечу, что, хотя у путешественника может возникнуть такое впечатление, он все же знает, что это иллюзия, и способен исправить ее, ведь он ясно понимает, что движется именно корабль, а не берег. Но что касается Солнца и Земли, умному человеку нет нужды исправлять свое мнение, ведь его опыт не оставляет сомнений в том, что Земля покоится, и глаза не обманывают его, когда говорят, что Солнце, Луна и звезды находятся в движении».

23 февраля 1616 года комиссия из одиннадцати теологов поставила идею Коперника на голосование. Они пришли к выводу о том, что «идея о неподвижности Солнца в центре мира» является «с формальной точки зрения еретической», так как противоречит Писанию. Кроме того, они решили, что концепция гелиоцентрической Вселенной с философской точки зрения «глупа и абсурдна». Хотя движение Земли казалось им не менее смехотворной идеей, они назвали ее просто «ошибочным убеждением», поскольку она не отрицала явным образом истин Священного Писания. Эти суждения легли в основу принятого 5 марта эдикта, в котором учение Коперника называлось «ложным и противоречащим Священному Писанию». «О вращениях» будет позже упомянута в указе, связанном с Индексом запрещенных книг. Но вместо уничтожения (судьба прочих запрещенных книг) дальнейшее распространение книги «О вращениях» приостанавливалось до внесения исправлений. За несколько десятилетий после издания эта книга стала настолько полезной, что Церковь не могла открыто ее осудить. В самом деле, столь необходимая календарная реформа, которой занимался Коперник, была с тех пор осуществлена не без помощи этого текста. «О вращениях» и «Прусские таблицы» обеспечили данные о средней продолжительности тропического года и синодического месяца, что позволило иезуиту отцу Христофору Клавию из Римской коллегии иезуитов создать так называемый григорианский календарь, сменивший юлианский в 1582 году, во время пребывания у власти папы Григория XIII.

В 1619 году был принят еще один декрет, имевший отношение к Индексу, запретивший «Эпитому коперникианской астрономии» Кеплера и «все прочие работы этого автора». В следующем году очередной декрет перечислил десять исправлений для внесения в «О вращениях». Эти несколько изменений (всего лишь десять пунктов на более чем четыреста страниц) согласовывали текст Коперника с обращением Осиандера. Они перефразировали каждое доказательство движения Земли так, чтобы оно звучало как чисто гипотетическое. Цензоры удалили ту часть предисловия, где утверждалось, что «астрономия пишется для астрономов», потому что они присвоили эту науку себе. В параграфе появилась строка, воплощавшая страхи Коперника о «болтунах, считающих себя знатоками астрономии, но совершенно не разбирающихся в этом предмете», которые могут исказить «какой-то отрывок Писания ради своей выгоды» и ударить им по автору.

В своем наиболее известном произведении «Диалог о двух главнейших системах мира» Галилей описал четырехдневную беседу трех интеллектуалов. На фронтисписе первого издания эти мужи предстают в образах Аристотеля, Птолемея и Коперника (справа, с символом гелиоцентрического космоса в руке)

Каждому владельцу «О вращениях» надлежало самостоятельно внести в свой экземпляр книги указанные изменения. Галилей послушно внес их все, возможно, опасаясь проверки со стороны церковных властей. Сам он, будучи в 1616 году в Риме, получил от кардинала Беллармино указание прекратить преподавать и писать о Копернике и подчинился ему. Однако через несколько лет, в 1624 году, новый папа Урбан VIII, человек вроде бы широких взглядов, воодушевил Галилея написать детальное сравнение систем Птолемея и Коперника. Книга Галилея «Диалог о двух главнейших системах мира, Птолемеевской и Коперниковской», изданная во Флоренции в 1632 году, вскоре повлекла обвинения в ереси. Формальный суд инквизиции над Галилеем состоялся на следующий год и завершился его отречением. Затем «Диалог» занял свое место рядом с «О вращениях» в Индексе запрещенных книг. Оба произведения, вызывавшие непрерывные дискуссии и комментарии, оставались в нем на протяжении двух веков.

Гингерич отмечает, что примечания Кеплера хотя и скудны, но появляются в самых важных местах, вскрывая фундаментальные ошибки в теориях Коперника. И хотя Кеплер вполне мог обнаружить эти места без посторонней помощи, путь ему все-таки был указан.

Если Исаак Ньютон и владел копией «О вращениях», то она не сохранилась. В студенческие годы он явно обращался к одному из трех первых изданий в Тринити-колледже, которые до сих пор хранятся в его почтенной библиотеке. После того как Ньютон доказал, что всемирное тяготение является силой, удерживающей планеты на орбитах вокруг Солнца, многие другие гиганты астрономии тоже приобрели экземпляры книги Коперника, например Эдмунд Галлей, в честь которого названа комета, его преемник королевский астроном Джордж Биддель Эйри, изобретатель вычислительной машины Чарльз Бэббидж и космолог XX века Эдвин Хаббл, который первым подтвердил существование других галактик и постоянное расширение Вселенной.

Теперь, когда текст Коперника уже не служит описанием известных траекторий планет, он стал легендарным и ценится больше, чем когда-либо прежде. В последний раз выставленный на торги экземпляр книги (чистой, без пометок, первого издания) был продан в июне 2008 года на аукционе Christie's в Нью-Йорке неназванному покупателю за 2 210 500 долларов.

Как пишет Гингерич, «Первое повествование» встречается в десять раз реже, чем «О вращениях». Составляя свой «Аннотированный список», он нашел 37 экземпляров книги Ретика, в основном в Германии. В 2004 году научная библиотека имени Линды Холл (Канзас-Сити, штат Миссури) приобрела экземпляр «Первого повествования» за полтора миллиона долларов. С тех пор библиотека оцифровала этот том, дав возможность прочесть его любому пользователю Интернета[19]. Копии первого издания «О вращениях» также доступны для ознакомления на нескольких сайтах редких книг.

Коперник-человек тоже приобрел статус легенды. Ему ставят памятники, особенно в Польше, где его изображение часто появляется на марках, монетах и банкнотах. Его останки стали целью археологических раскопок, начатых летом 2004 года под каменным полом Фромборкского (Фрауэнбургского) собора, где исследователи в итоге обнаружили череп и несколько костей человека примерно семидесяти лет, подходившего под описание. От черепа сохранилась лишь верхняя часть, без челюсти, но его возраст и место захоронения у алтаря св. Вацлава (который ныне называется алтарем Креста Господня) посчитали убедительными свидетельствами. Полицейские художники-криминалисты, привыкшие составлять портреты по частичным описаниям, восстановили по фрагменту черепа все лицо с крупным сломанным носом и выступающей квадратной челюстью. После вечно молодого образа Коперника, известного нам по единственному его портрету, написанному в расцвете сил, неожиданная тяжесть лет исказила внешность астронома до неузнаваемости. На изображении, переданном новостным агентствам, пожилой человек одет в отороченный мехом красный камзол, напоминающий тот, в котором он позировал для портрета.

Последующее изучение черепа позволило сделать вывод о том, что вмятина над правым глазом является типичным для многих скелетов артериальным вдавлением и не соответствует шраму на портрете Коперника. Однако никто не высказал сомнений в том, что череп принадлежал ему.

Немногочисленные кости подверглись анализу ДНК для ее сравнения с ДНК современных потомков племянниц Коперника. Самое убедительное свидетельство обнаружилось во второстепенной находке — девять волосков, попавших в календарь затмений 1518 года, к которому Коперник часто обращался. Он хранился в Упсале с остальными книгами, которые шведская армия вывезла из вармийской библиотеки во время Тридцатилетней войны.

Когда Гингерич услышал о волосках, найденных в «Большом римском календаре», он предположил, что они могут принадлежать Копернику, ведь он много раз склонялся над этой книгой, изучая свои заметки в ней. Но анализ ДНК четырех подходящих волосков показал, что два из них демонстрируют убедительное совпадение с результатами анализа хорошо сохранившегося коренного зуба из фромборкского черепа. Когда в 2009 году ученые отчитались о своих достижениях в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences, они упомянули, что определенные гены, присутствующие в останках, характерны для людей с голубыми глазами. На полицейском изображении у Коперника карие глаза, как и на его торуньском портрете, цвета которого были скорректированы с учетом возраста картины.

Перезахоронение каноника Николая Коперника состоялось во Фромборке 22 мая 2010 года. В отличие от первых похорон, на эти собралась большая толпа, а примас Польши — первый архиепископ страны — провел мессу. Столь торжественной похоронной процессии в этом соборе не было с 1510 года, с тех пор, как дядя Коперника Лукаш Ватценроде вносил сюда голову святого Георгия.

На основании фрагментов костей черепа польские художники-криминалисты реконструировали лицо своего знаменитого соотечественника в возрасте семидесяти лет, то есть в том возрасте, когда умер Коперник

Новый могильный камень из черного гранита со стилизованным золотым Солнцем и планетами теперь примыкает к более старому мемориалу, установленному в соборе в 1735 году (который в свою очередь сменил разрушенную во время войны надгробную надпись). Но памятные доски и статуи — не главное, ведь «коллеги-математики» по-прежнему признают высокие профессиональные заслуги Коперника. Первые картографы Луны в XVII веке назвали в его честь крупный лунный кратер, а исследователи космической эры в 1972 году вывели на орбиту астрономическую обсерваторию «Коперник». На его 537-й день рождения, 19 февраля 2010 года, Международный союз теоретической и прикладной химии объявил о наименовании сверхтяжелого элемента с атомным числом 112 в его честь — коперниций (символ Cn).

Всякий раз, когда орбитальный космический аппарат «Кеплер» обнаруживает новую экзопланету вблизи какой-либо звезды, мы вновь слышим отголоски коперникианской революции. Но контрреволюция, немедленно начавшаяся в ответ на идеи Коперника, тоже продолжает давать о себе знать. Центральные и местные власти все еще претендуют на право контролировать содержание учебников и программ научных дисциплин. На юго-востоке США есть так называемый музей, в котором геологическая летопись Земли продолжительностью в 4,5 миллиарда лет сжата до библейских нескольких тысяч лет, а его посетителям рассказывают, будто динозавры существовали одновременно с людьми.

Коперник старался вернуть астрономии прежнюю чистую простоту, сделав ее этаким геометрическим эдемским садом. Он пожертвовал ради своего замысла стабильностью Земли и сдвинул с места звезды. Современникам, сомневавшимся в огромных масштабах гелиоцентрической модели, Коперник отвечал: «Столь грандиозно, без всякого сомнения, божественное творение Всевышнего».

В следующее после его смерти столетие инквизиция изъяла эту строку из его текста. Хотя Коперник явно хотел выразить уверенность в способности Вседержителя выходить далеко за рамки обыденного, цензоры сочли это утверждение необоснованным подтверждением вращения Земли.

Когда, несмотря на возражения Церкви, движение Земли подтвердилось, Коперник стал символом нового грехопадения. Из-за него человечество лишилось своего места в центре Вселенной. Он запустил процесс изменений, умаляющих наше значение: Земля — всего лишь одна из нескольких планет, вращающихся вокруг Солнца; Солнце — не более чем одна из двухсот миллиардов звезд Млечного Пути, расположенная далеко от центра галактики; Млечный Путь — просто одна галактика в местной группе соседей, окруженной бесчисленным множеством других галактик, разбросанных по Вселенной; все сияющие звезды всех галактик — ничто в сравнении с огромной массой невидимой темной материи, удерживающей их в своих гравитационных объятиях; и даже темная материя не столь впечатляет, как еще более неуловимая темная энергия, представляющая три четверти космического вещества, в котором само понятие центра уже не имеет никакого смысла.

Небольшая область известной ныне Вселенной, сфотографированная телескопом «Хаббл», во много раз превосходит размерами некогда поражавшее современников расстояние от Сатурна до звезд, о котором писал Коперник. Если говорить его словами, то весь его космос «ничтожен» по сравнению с миллионами световых лет, отделяющими наш Млечный Путь от других галактик