Сквозь водоворот уличного движения на Элгейт пробирался набитый битком красный двухэтажный автобус. Казалось, он совсем не торопится освободиться от непосильной ноши — армии горластых, простоватых поденщиц и служанок. Это были толсторукие, полногрудые, ширококостные женщины, из-за частых родов безвозвратно утратившие всякую грациозность, краснощекие и слегка вспотевшие от ранних трудов, теплого майского утра и бьющей через край энергии. Все в них, от крашеных волос, торчавших из-под туго завязанных аляповатых косынок, до крепких с большими ступнями ног, похожих на стволы деревьев, говорило о прочности и незыблемости.

Все они везли большие тяжелые сумки, и воздух наполняли самые разнообразные запахи, но один забивал остальные — запах рыбы. Эти женщины чем-то напоминали мне крестьянок из романа Стейнбека — горожанки, но одетые по-крестьянски, похожие на крестьянок, говорящие как крестьянки. У них были свои коровы — фургоны с надписью «молоко», свои орудия труда — швабра, ведро и подушечки для колен, свои фермы — лабиринты из стали и бетона. И чувство собственного достоинства, несмотря на бесхитростные заколки и косынки.

Они поддевали и подначивали друг друга, а заодно и кондуктора — это был бесконечный поток довольно прозрачных и непристойных шуток и прибауток, совсем не боясь, что их могу услышать я — негр, к тому же, единственный, помимо кондуктора, мужчина на весь автобус. Кондуктор, общительный весельчак, который хорошо знал всех женщин, так и сыпал грубоватыми, но безобидными шуточками, а женщины не оставались в долгу, и в автобусе стояло общее веселье. Секс был для них поводом лишний раз позубоскалить, они говорили о нем так же свободно и бойко, как о погоде или о своих болезнях.

Я сидел у окна, а с другой стороны меня поджимала огромных размеров женщина, ее рыхлые в ямочках руки держали на коленях сумку. Она вовсю болтала с приятельницей, сидевшей прямо впереди нее.

— Ну, Герти, и чем ты угостишь своего муженька на обед?

Похожее на глыбу туловище Герти осталось величественно-неподвижным, однако она повернула голову, насколько позволяла ее мощная шея, и ответила:

 — Помажу ему хлеб жирком — и пусть радуется.

 — Будешь так его кормить, Герти, у него для тебя сил не хватит.

 — Да ему, Рози, хоть бифштекс или цыпленка подавай — все одно. Ну да ничего, пока он меня еще греет.

Это было произнесено нарочито громко, чтобы позабавить окружающих, и действительно, женщины вокруг захихикали и стали поворачиваться, насколько позволяла теснота. Рози покосилась на меня, потом наклонилась к Герте и громко зашептала ей на ухо:

 — Вот бы такой подарочек найти в чулке под рождество, а, Герти?

При этих словах она захохотала, и ее затрясло словно в лихорадке. Я почувствовал, что весь автобус смотрит на меня. Герти снова пришлось проделать сложный трюк: повернуть голову на неподатливой толстой шее. Ее глаза-бусинки с трудом поймали меня в фокус. Она негромко ответила:

 — Куда там, Рози, тебе такой подарок не по зубам, ведь сколько лет как овдовела, поди забыла, как это делается.

 — А ты за меня не бойся, Герти, — весело возразила Рози. — Это все равно что кататься на велосипеде: раз научился — в жизни не забудешь. Хочешь верь, хочешь нет, а я его еще научила бы кое-чему.

 — Вы только послушайте ее, — воззвала Герти к попутчицам, с удовольствием внимавшим этой незлобивой пикировке. — Ничего, Рози, не горюй, я как-нибудь вечерком пошлю к тебе моего Элфи. Когда он не ленится, он совсем не плох.

Как просто и естественно держатся эти люди! Ведь они — неотъемлемая часть одного из крупнейших в мире городов, а непосредственны, как жители самой темной деревушки. Вот они сидят вокруг меня, сильные, полные жизни — на таких держится мир.

Видимо, скрыть улыбку мне не удалось, потому что во взгляде Рози мелькнуло удивление, она наклонилась к Герти и что-то шепнула ей на ухо. Та в свою очередь шепнула соседке, и удивительная новость — надо же, он все понял! — разнеслась по автобусу с быстротой цепной реакции: все шушукались, хихикали, подталкивали друг друга в бок. В общем, им было все равно, понял я что или нет: если люди живут рядом с нищетой, опасностью и смертью, смутить их не просто.

Автобус повернул за угол и поехал вдоль Коммершиэл-роуд. Водитель прибавил скорость, и трескотня в салоне поутихла. Теперь на каждой остановке сходило по нескольку человек, они тут же растекались к своим домам по узким улочкам и переулкам, отходившим от главной дороги, — улочки эти, словно нити пугающе огромного клубка, переплелись бессмысленно и неразделимо. За окном мелькали выцветшие фасады магазинчиков и кафе, яркие размашистые надписи вовсю славили заморские края. Длинная Коммершиэл-роуд бежала передо мной, на ней, словно на майском дереве[1], колыхались ленточки с названиями разных стран. Здесь были представлены греки и евреи, поляки и китайцы, немцы и бельгийцы, индийцы и русские и многие другие. Земмельвайс и Смейли, Шульц и Цинь-Ен, Смит, Зейбт и Литобараки.

Автобус притормозил и остановился. Рози убрала сумку с колен, что-то пробурчала себе под нос и поднялась с места. Да, величественная женщина! Она широко улыбнулась мне, потом со смехом обронила: «Пока, Герти, пока, девочки!» — и поплыла по проходу к двери. Я с облегчением повел плечами — как только она меня не раздавила!

Мы поехали дальше. Место рядом со мной освободилось, и возле него остановился востроглазый паренек в курточке и школьной фуражке. Однако он тут же шагнул вперед и вежливо предложил сесть стройной, хорошо одетой женщине, которая шла следом. Она с улыбкой поблагодарила мальчика и уже собиралась сесть, но тут наши глаза встретились. На лице ее мелькнуло удивление, она выпрямилась, прошла чуть вперед и остановилась в узком проходе рядом с мальчиком. Тот непонимающе смотрел на нее снизу вверх.

— Кто еще не взял билет? У кого нет денег, пусть слезает с автобуса, садится на веник! — К ним подошел кондуктор, он без конца потчевал пассажирок такими прибаутками. Женщина полезла в сумочку за мелочью. Принимая деньги, кондуктор мимоходом заметил:

 — Вот свободное место, миссис.

Она взяла билет и буркнула: «Спасибо», но не подала виду, что слышала слова кондуктора.

 — Пожалуйста, садитесь сюда, миссис.

Кивком головы кондуктор указал на свободное место, прошел чуть вперед и проверил школьный билет у мальчика, перекинулся с ним парой слов. Возвращаясь, он остановился и взглянул на женщину. Та выдержала его взгляд с холодным высокомерием патрицианки.

 — Если есть места, стоять в автобусе нельзя, миссис.

Кондуктор намеренно возвысил голос, чувствовалось, что он рассержен. Женщины в автобусе завертели головами — что это случилось с таким веселым кондуктором? Стройная женщина не шелохнулась. Она была холодна и неприступна, ее не испугали ни угроза в голосе кондуктора, ни откровенно враждебные взгляды пассажирок, немедленно взявших сторону кондуктора — ведь он схватился с кем-то, кто не принадлежал к их классу. При виде этого неприкрытого появления расизма я было вспыхнул, но вдруг поймал себя на том, что восхищаюсь этой дамочкой — держаться так надменно, так уверенно! Да, силы были явно неравны. Она посмотрела кондуктору прямо в глаза, и я увидел, что за ее сомкнутыми губами прячется дерзкая улыбка. Наверно, она получала удовольствие от этого спектакля. Какая холеная, прилизанная, надменная стерва!

На здании впереди мелькнула табличка: «Нью-роуд». Я быстро поднялся и сказал кондуктору: «Остановите, пожалуйста, на следующей». Он окинул меня неодобрительным взглядом — видимо, посчитал, что я предал его, помешал ему схлестнуться с дамочкой, проучить ее. Наверно, он хотел как-нибудь унизить ее, может быть даже высадить из автобуса. Он потянул за сигнальный шнур, и автобус резко остановился. Я соскочил на тротуар и увидел: она уже заняла мое место у окошка и спокойно, как ни в чем не бывало, смотрела перед собой. Кажется, сойдя, я оказал кондуктору услугу. Этот орешек был ему явно не по зубам.

Автобус уехал, и мне вдруг стало не по себе. Что ждет меня здесь? Похоже, сложившийся в моем воображении образ лондонского Ист-Энда с его космополитическим населением и захватывающей историей оказался слишком романтическим и наивным. Я много читал об Ист-Энде у классиков и современников, поэтому страстно желал увидеть своими глазами Лондон Чосера и Эразма Роттердамского. Я мечтал о том, как буду бродить по мощенной булыжником Кейбл Мейкерз-стрит, прислушиваясь к отзвуку шагов Ченслера и братьев Уиллоби[2]. Я хотел взглянуть на верховья Темзы у Блэкуолла, откуда капитан Джон Смит на доброй посудине «Сюзан Лоренс» отправился в дальнее плавание и основал английскую колонию в Виргинии. Я мечтал…

Но что я видел вокруг? Шумная замусоренная улица, по бокам — неровный, хаотичный частокол из обшарпанных магазинчиков и растерзанных бомбежкой домов. Какая тут романтика! Зажегся зеленый свет, я пересек Коммершиэл-роуд и вышел на Нью-роуд. Здесь картина была еще хуже. Несколько домов уцелело, но как над ними надругалась, как поглумилась война! А люди в них жили. Во многих окнах не было стекол — их заменяли либо доски, либо яркие жестяные плакаты, рекламирующие мороженое, крем для обуви или конфеты-тянучки. Кругом обломки стен, щебенка. Грязь и мухи. И запахи.

Пахло все. Запахи смешивались, и в воздухе стоял терпкий до омерзения аромат. Запахи неслись из гастрономической лавки — непокрытые лотки с маринованной сельдью, мелкие открытые жбаны с солеными огурцами и луком, вяленая рыба и копченое мясо, влажные, словно вспотевшие, стены и пол; из рыбной лавки, вопреки всем нормам гигиены; из еврейского мясного магазинчика и соседнего с ним магазина птичника, над входом в который почти неподвижно — ветра нет, сплошь зловоние — висела «роскошная» гирлянда из свеженащипанных перьев; и из придорожных канав, где полчища жужжащих мух пировали на кучах фруктовых и овощных отбросов.

Я словно прикоснулся к чему-то гадкому и липкому. Лишь необходимость заставила меня идти дальше сквозь запахи, мимо этих магазинов, мимо местной публики, разномастной и суетливой, — люди здесь были заняты своими делами, ни мухи, ни запахи их не смущали.

Ближе к железнодорожному виадуку линия домов по обе стороны Нью-роуд резко обрывалась — дальше улица рассекала пополам пустыню из развалин и мусора. Природа-мать постаралась как-то сгладить картину, но, видимо, не хватило времени — сквозь обломки прорастал чертополох, дикий кустарник и густая буйная трава. Там и сям валялись отслужившие свой срок вещи. Пружинная кровать и детская коляска — от них остались только ржавые каркасы; треснувший унитаз и помятый, похожий на американский, стальной шлем — реликвии войны и мира ржавели и гнили в одной куче. Кругом роились мухи и тут же — маленькие ребятишки, еще не доросшие до школы, однако вполне бойкие для того, чтобы без боязни лазить по этой Совсем не детской площадке. Они смеялись, кричали, отпихивали друг друга, а на чумазых лицах светились счастливые глазенки.

Вдруг вся ватага, затянув хором какую-то считалочку, высыпала на тротуар. Весело галдя, детишки пробежали мимо меня, и я поймал несколько полных счастья взглядов. Детишки, детишки, ваши озорные, радостные лица словно прибавили мне сил перед встречей с новым и неизведанным.

Вскоре я очутился в узком переулке. На стене висела табличка:

Переулок вывел меня в покрытый щебенкой школьный двор, в углу которого стояла выкрашенная зеленой краской уличная уборная с надписью «Мальчики». Оттуда вышел темноволосый с кукольным лицом паренек. На нем были голубые джинсы и некогда белая футболка. Мальчишка курил, но, увидев меня, спрятал окурок, зажав его между большим в указательным пальцами правой руки.

 — Кого-нибудь шлете? — Писклявый голосок, а выговор — как у всех простых лондонцев. — Вы ищете кого-нибудь? — повторил он. Правая рука была надежно укрыта в кармане джинсов, однако вдоль костлявого предплечья тянулся предательский дымок.

 — Мне нужен мистер Флориан, директор школы.

Я едва сдерживал смех — ну и горе-конспиратор!

 — Вот по ступенькам. — И, вытащив руку из кармана, мальчишка небрежным жестом ткнул в сторону полуоткрытой двери в конце двора. Я поблагодарил его и пошел к входу в здание.

Ступеньки привели к зеленой двери с маленькой белой табличкой:

Я постучался и немного подождал. Раздался чуть нетерпеливый голос:

 — Входите, открыто.

За огромным столом сидел небольшого роста человек, его крупную голову украшала аккуратно причесанная копна волнистых седых волос. Лицо, то ли от рождения, то ли от загара, было оливкового оттенка, бросались в глаза широкие скулы и на редкость гладкая кожа, словно молодость, отказав в благосклонности волосам этого человека, решила навсегда оставить свой след возле его орлиного носа, вокруг полногубого выразительного рта. Большие карие глаза были чуть навыкате, казалось, в них застыло удивление, будто человек этот стоял на пороге волнующего открытия.

Я подошел к столу директора, и он поднялся мне навстречу, но выше от этого почти не стал — он был мал ростом и даже немного горбат. Одет он был подчеркнуто тщательно, все в нем и в его кабинете отличалось радующими глаз опрятностью и порядком, особенно на фоне улиц, по которым я шел. Он протянул мне бледную с сильными пальцами руку и с улыбкой произнес: «Вы Брейтуэйт, верно? Мы вас ждем. Прошу садиться». Позже я узнал, что это «мы» было ему очень свойственно. Себя он считал лишь одним из группы людей, занятых важной и нужной работой. Да, он выражал интересы этой группы, был ее официальным представителем, но ни о каком возвышении над остальными не помышлял. Я пожал ему руку и сел в кресло — теплое, искреннее рукопожатие успокоило меня, придало уверенности. Он открыл стоявшую на столе коробку и предложил мне сигарету. Мы закурили. Откинувшись на спинку кресла, он заговорил:

 — Надеюсь, вы нас не очень долго искали. Вообще-то мы здорово спрятаны здесь на задворках, сразу нас находят не все.

 — Нет, я нашел вас сразу, спасибо. В районном отделе школ мне подробно объяснили дорогу.

 — Прекрасно. Одним словом, мы рады вас видеть. Надеюсь, и у вас возникнет желание остаться с нами, когда посмотрите, как мы здесь живем.

 — Пожалуй, можно не сомневаться, — поспешно заверил я его.

Моя готовность вызвала у него улыбку. Он сказал:

 — Все же, я думаю, первым делом внимательно осмотрите школу, а уж потом обо всем поговорим. Здесь многое делается не так, как в других школах, некоторые учителя считают нашу практику — ну, скажем, не совсем уместной. Побродите по школе, посмотрите, что и как. Если решите остаться с нами, поговорим после обеда.

С этими словами он поднялся и проводил меня до двери, в глазах у него при этом танцевали чертенята. Я вышел, и он закрыл за мной дверь.

От кабинета директора вниз вело несколько ступенек. Я очутился в узком коридорчике, с одной его стороны помещался зал, с другой — несколько классных комнат. Не зная, с чего начать «экскурсию», я остановился возле первой двери, как вдруг от сильного толчка она распахнулась, и в коридор вылетела высокая рыжеволосая девочка, а за ней — еще две. Она неслась как угорелая, избежать столкновения было невозможно, поэтому я быстро схватил девочку за локти — во-первых, чтобы она меня не сшибла, во-вторых, просто остудить ее пыл. Она, нимало не смущаясь, высвободила руки, вызывающе мне улыбнулась, потом бросила «извините» и умчалась по коридору. Ее подруги остановились, оглядели меня, потом юркнули обратно в класс, хлопнув за собой дверью.

Эта неожиданная встреча меня так ошеломила, что я целую минуту не двигался с места, не зная, что предпринять. Потом решился заглянуть в класс и выяснить, что там происходит. Я постучался, открыл дверь и вошел. В классе стоял невообразимый шум, и какое-то время мое появление оставалось незамеченным, но постепенно, по цепочке, все повернулись и принялись глазеть на меня.

Я искал кого-нибудь похожего на учителя, но тщетно. В классе находилось человек сорок мальчиков и девочек. Пожалуй, вернее было бы назвать их юношами и девушками, большинство из них выглядели достаточно взрослыми. Одни стояли в независимых и небрежных позах, другие сгрудились у большого камина в углу, третьи сидели на столах и стульях, причем осанка их оставляла желать лучшего. Почти все были одеты одинаково. Девочки, предметом гордости которых были бюст и настоящий лифчик, носили подчеркнуто облегающие свитеры, длинные узкие юбки и туфли без каблуков. Зато прически разные — наверно, у каждой был свой объект для подражания, своя любимая киноактриса. И волосы и одежда не отличались свежестью и чистотой, словно и сами девочки, и их броские туалеты не были дружны с водой. На мальчиках были синие джинсы и футболки либо клетчатые рубашки с открытым воротом.

От группы у камина отделилась крупная круглолицая веснушчатая девочка и подошла ко мне:

— Вы, наверно, ищете мистера Хэкмена? Его здесь нет, он в учительской, — объявила она. — Он сказал, когда мы придем в себя, пусть кто-нибудь его позовет.

Группки в разных углах начали раскалываться и собираться вокруг этого добровольного оратора, сорок пар глаз уставились на меня самым беззастенчивым образом. Черт возьми, вот это орава! Вдруг все они заговорили одновременно, словно где-то невидимая рука нажала на кнопку. Посыпались вопросы:

 — Вы что, новый учитель?

 — Вы будете вместо старины Хэка?

 — Неужто Хэкмен вправду уходит?

Ухватившись за первую фразу, произнесенную смелой толстушкой, я сказал: «Пожалуй, я зайду в учительскую» — и тут же выскользнул за дверь. Я был поражен. Когда я думал о школе, в воображении моем возникали ровные ряды столов и аккуратные, воспитанные, послушные дети. Но комната, из которой я только что вышел, скорее напоминала вертеп. Бедняга Хэкмен — как он мог с ними работать? Или такое поведение здесь — норма? Неужели и мне придется с этим мириться?

Одолеваемый беспокойными мыслями, я прошел по коридору к двери, за которой, судя по всему, находилась учительская. Неожиданно дверь открылась — и передо мной снова возникла рыжеволосая. С высокомерным видом она порхнула мимо меня и направилась к своему классу. Я посмотрел ей вслед: длинные рыжие волосы схвачены в «конский хвост», летающий слева-направо в такт ритмичному покачиванию бедер. Туманные намеки мистера Флориана начинали приобретать какой-то смысл — кажется, в этой школе действительно особые порядки.

Поднявшись в конце коридора на несколько ступенек, я оказался перед входом в учительскую. Дверь была открыта. Я увидел молодого человека, довольно крупного, бородатого, с бледным лицом.

Он сидел развалившись в кресле, сцепив на затылке пальцы рук. На нем были мешковатые брюки из серой фланели и здорово поношенный пиджак с кожаными заплатами на локтях и у запястий. Весь он был какой-то неопрятный, бордовая рубашка и желтый галстук с большим узлом ничуть дела не меняли. Он поднял голову, увидел меня и произнес:

 — Так-так, еще один ягненок на заклание — или, лучше сказать, черная овца?

Он широко улыбнулся, довольный собственным остроумием, и показал мне пожелтевшие зубы — крупные и неровные.

Я всегда был человеком вспыльчивым, но с годами приобрел привычку сдерживаться — заставил себя. И сейчас посмотрел на него с готовностью и желанием не обижаться на шутку. Кажется, мне это удалось.

 — Моя фамилия Брейтуэйт. Меня прислали к вам из отдела школ.

 — Значит, вы новый учитель, — догадался он. — Надеюсь, вам с этими мерзавцами повезет больше, чем Хэкмену.

 — Я думал, вы и есть Хэкмен — кто-то из ребят сказал мне, что он будет ждать их парламентера в учительской.

 — Он ждал, секунд эдак десять, потом собрал манатки и был таков — Он ухмыльнулся. — Наверно, сейчас плачется в жилетку начальнику отдела школ.

 — А что будет с его классом? — поинтересовался я.

В ответ он расхохотался:.

 — Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться — этот класс достанется вам.

Пока я переваривал эту пугающую информацию, мой собеседник поднялся и вышел.

Некоторое время я стоял и смотрел на дверь. Все это никак не вязалось с моими представлениями о школе и слегка обескураживало. Но страшиться первых впечатлений и отступать я не собирался. Молодой человек, играющий в томную беспечность, его болтовня — скорее всего это просто поза. Наверно, при ближайшем знакомстве мое мнение о нем изменится. Будем надеяться.

Дверь открылась, и в комнату вошла высокая блондинка в хорошо подогнанном белом комбинезоне, который подчеркивал стройность ее фигуры. Лицо могло бы показаться заурядным, а тугой пучок волос на затылке — слишком строгим, но выручали серые глаза, большие и ясные, и красивой формы рот. Она улыбнулась и протянула мне руку:

 — Здравствуйте! Вы новый учитель из отдела школ, да?

 — Да, моя фамилия Брейтуэйт.

— А я — Дейл-Эванс, миссис Грейс Дейл-Эванс. Обязательно через дефис, он мне очень помогает, особенно когда в середине месяца я хочу произвести впечатление на своего бакалейщика. — Голос был низкий и приятный. — Со Стариком вы уже познакомились?

 — С мистером Флорианом? Да, он предложил мне прогуляться по школе и поглядеть, что к чему.

 — Детей вы уже видели?

 — Мельком. По дороге сюда я забрел в класс мистера Хэкмена.

 — Вон что! Ребята не сахар, это уж точно. Я веду у них домоводство, науку о домашнем хозяйстве. Науки тут, конечно, мало, стараюсь держаться с ними как раз по-домашнему.

Она разговаривала со мной, а сама в это время быстро собирала чашки, стоявшие на каминной полке, на полу, на подоконнике, и сносила их в маленькую раковину у дальней стены. Над раковиной висел «Эскот» — колонка для нагрева воды. Она принялась мыть чашки, и разговор продолжался под перезвон посуды.

 — Некоторые учителя ничуть не лучше детей: где сидели, там и побросали свои чашки. Кстати, садитесь, пожалуйста.

Я сел и принялся наблюдать за тем, как ловко она орудует щеточкой для мытья, потом полотенцем.

 — Преподаете давно?

 — Не сказал бы. Собственно, это мое первое назначение.

 — Ох-ох. — Она даже поморщилась. — К чему такой высокий слог? Мы называем это не назначением, а просто работой. — И она засмеялась, неспешно и мелодично, что, казалось, никак не соответствовало ее быстрой, энергичной речи.

 — После армии?

 — Да. Я служил в ВВС. Как вы догадались?

 — Не знаю, что-то в вас есть такое. Обедать с нами останетесь?

 — Еще не думал, но вели это принято, с удовольствием.

 — Прекрасно. Если хотите, пока посидите здесь, в перемену познакомитесь с преподавателями. Вот-вот будет звонок. Еще увидимся. — Она вышла и тихонько прикрыла за собой дверь.

Я огляделся. Маленькая плохо прибранная комната, кругом — стопки книг. У одной стены — большой открытый шкаф, набитый спортинвентарем: футбольный и волейбольный мячи, сетка и ракетки для настольного тенниса, резиновые тапочки, боксерские перчатки, связки перепачканных спортивных брюк из хлопчатобумажной ткани. В холодном камине и вокруг него валялось множество окурков, на некоторых были следы губной помады. На другой стене — гирлянда из пальто, зонтиков, сумок. Семь или восемь кресел, два деревянных стула с высокой спинкой, большой стол посредине — вот и вся мебель. Воздух в учительской был какой-то затхлый — табачный дым смешался с запахом человеческих тел, — поэтому я встал и открыл два окна. Впереди я увидел разрушенную бомбами и выпотрошенную церковь, которая приткнулась среди заросших травой могильных плит и развалин. Ржавый железный забор отделял этот священный хаос от небольшого ухоженного парка с аккуратными цветочными клумбами, с множеством больших усыпанных листвой деревьев. Раньше этот парк принадлежал церкви — вдоль одной стены его тянулись ровные шеренги надгробных плит. Маленькие лужайки, клумбы, а под ними — чей-то давно преданный забвению прах. Между церковью и школой пролегала высокая кирпичная стена.

Я вышел из учительской, спустился на первый этаж и вскоре очутился во внутреннем дворе школы. Он был покрыт щебенкой и ужасно замусорен: кругом валялись смятые бумажные пакеты, огрызки яблок, конфетные обертки, куски бумаги. Внутренний двор, он же спортплощадка, огибал здание школы с трех сторон и имел в ширину футов двадцать — двадцать пять. Он был обнесен высокой стеной, которая, смыкаясь со стеной церковной, отделяла территорию школы от площадки старьевщика с одной стороны и от фирмы подрядчиков — с другой. Кроме того, в эту же стену упирались запущенные задние дворы дышащих на ладан многоквартирных домов, которые почти полностью отсекали школу от оживленной улицы. Было яркое летнее утро, но почти половина внутреннего двора находилась в густой тени, и атмосфера была какой-то гнетущей, словно в тюрьме. В центре двора стояло здание школы, прочное, построенное без всяких претензий, довольно обшарпанное, одной высоты с соседними зданиями. Во двор вели две калитки, прямо из переулков. Они были выкрашены в темно-зеленый отталкивающий цвет, как и домики с надписями «Мальчики» и «Девочки». Эти домики и мусорные ящики, словно понимая, что отнимают у детей драгоценное место для игр, притулились в разных углах двора.

Настроение у меня еще больше упало, и я вспомнил о своих школьных днях, проведенных в теплом, солнечном Джорджтауне, — там все было иначе. Там, в большой деревянной школе из нескольких корпусов, светлой и прохладной, окруженной большими затененными лужайками (где мы резвились, захлебываясь от удовольствия), и прошел дни, наполненные жаждой новизны, каждое мое достижение встречалось любящими родителями как личный успех, как повод для гордости. А что чувствуют дети лондонской бедноты, вынужденные приходить каждый день сюда, в этот каземат? Приносит ли им школа столько радости, сколько приносила в свое время мне?

Мысли мои прервал звон колокольчика, и тут же захлопали двери, раздался топот ног, зазвенели молочные бутылки, двор наполнился смехом и гомоном — дети выбежали на перемену. Я поспешно вернулся в здание и направился к учительской, но где-то на полдороге в темном пролете мне пришлось прижаться к стене — по ступенькам вниз неслась шумная ватага ребятишек, и меня оттолкнули в сторону, словно я был одним из них.

В учительской миссис Дейл-Эванс готовила чай. Она подняла голову и воскликнула:

 — А вот и вы! Через минуту будет чай. Сейчас подойдут учителя, и я вас представлю.

Я шагнул к окну и стал смотреть на разрушенную церквушку, на стаи голубей, важно вышагивающих по разбитой крыше.

Комната стала заполняться учителями. Они рассаживались, наливали себе чай и обменивались утренними новостями. Увидев меня, они бормотали обычные слова приветствия, и когда собрались все, я был представлен каждому в отдельности. При этом миссис Дейл-Эванс еле слышным шепотом говорила мне о каждом несколько слов — к моему удивлению и смущению.

Первой была мисс Джозефина Доуз, попросту Джози, — молодая невысокая женщина крепкого телосложения, с квадратным довольно простым лицом, которое ничего не выигрывало от косметики. Темные, коротко подстриженные волосы делали ее еще более мужеподобной. Под расстегнутой у горла мужской рубашкой с короткими рукавами рельефно вырисовывался мощный бюст. Внизу строгая юбка из тяжелой серой фланели, короткие носки и прочные полуспортивные туфли без каблука. Голос у нее оказался низким, звучным и довольно приятным.

Затем мы подошли к мисс Юфимии Филлипс, совсем еще молоденькой, робкой, как мышка. Ее вполне можно было принять за старшеклассницу — большие серые глаза на круглом лице смотрели как-то беспомощно и в то же время с надеждой. Яркое шерстяное платье лишь подчеркивало незрелость ее худощавой фигуры.

Интересно, неужели этому ребенку удается держать свой класс в повиновении? Девочки-школьницы, которых я видел в коридоре, намного превосходили ее и ростом и весом.

Улыбка, которой нас встретил Тео Уэстон, должна была изображать дружелюбие, однако судить наверняка не позволяли мощные заросли его рыжей бороды.

 — Удивительное дело: достаточно сбрить бороду — и ты уже не мужчина, — шепнула мне на ухо миссис Дейл-Эванс.

— Я имел удовольствие первым приветствовать мистера Брейтуэйта в нашем салоне, — произнес Уэстон. Голос у него был на удивление тонким и визгливым. — Он принял меня за Хэкмена.

 — А кстати, — вмешался кто-то, — куда девался этот миляга?

 — Сбежал, — ответил Уэстон. — Смылся, исчез. Боюсь, он даже не удосужился сказать последнее прости нашему Старику.

 — Когда это случилось?

— Утром у меня было окно, — продолжал Уэстон. — Где-то после десяти сюда ворвался Хэкмен, злой, как тысяча чертей, сграбастал свое пальто, выхватил у меня из рук газету — только его и видели. Держу пари, нам уже не доведется работать вместе.

 — Ну что ж, — миссис Дейл-Эванс пожала плечами. — Такие, как он, приходят и уходят. Идемте дальше.

Она взяла меня под локоть и подвела к миссис Дру, седовласой матроне, во всем облике которой сквозила изысканность — от изящно уложенных волос до хорошо сшитых туфель. Чувствовалось, что она знает свое дело и на нее во всем можно положиться.

 — Одна из лучших. Заместитель директора, — шепнула миссис Дейл-Эванс.

После нее мы подошли к мисс Вивьен Клинтридж, тридцатилетней розовощекой брюнетке со статной фигурой. В ней была какая-то дерзкая чувственная привлекательность. Мы пожали друг другу руки, и я неожиданно увидел свое отражение в ее карих глазах — больших и смешливых. Голос ее звенел и искрился — в нем слышалось дружелюбие.

 — Клинти прекрасно рисует, но зарабатывать на хлеб приходится здесь. — Интересно, делилась ли миссис Дейл-Эванс этими наблюдениями с кем-то еще?

Наконец, осталась последняя учительница — Джиллиан Бланшар. У каждого мужчины есть свое представление о красоте. Много лет назад мне довелось побывать на острове Мартиника в Карибском море, и там я видел женщин, которых и по сей день считаю самыми красивыми в мире: высокие, гибкие, грациозные создания с мягкими, волнистыми, черными как смоль волосами и медового цвета кожей. У Джиллиан Бланшар был именно такой тип красоты: высокая, стройная, изящная, прическа — словно маленькая черная шапочка. Кожа — с оливковым оттенком, видимо, в ее жилах текла еврейская или итальянская кровь. Глубокие темные глаза, почти черные. Очень милая.

 — Она у нас новенькая, — услышал я шепот миссис Дейл-Эванс. — С прошлой среды.

Познакомившись со всеми, я отошел к окну возле раковины и стал прислушиваться к общему разговору. Говорили главным образом о том, что делается в классах. Всеобщим вниманием завладела мисс Клинтридж. Она стояла опершись о камин и довольно громко рассказывала о прошедшем уроке, сдабривая свой рассказ элементами теории Фрейда — получалось забавно. В углу устроились мисс Доуз и мисс Филлипс. Они словно не замечали оживления у камина и о чем-то заговорщически шушукались. Ко мне подошла миссис Дру, ее длинные наманикюренные пальцы с шиком держали сигарету.

 — Надеюсь, вы останетесь с нами, мистер Брейтуэйт.

Я посмотрел в ее доброе открытое лицо и молча улыбнулся.

 — За последние годы у нас сменилось несколько преподавателей-мужчин, больше семестра или двух не задерживался никто, — продолжала она. — Это плохо отражается на мальчиках, особенно в старших классах. Им нужна твердая мужская рука.

При этих словах от группы у камина отделилась мисс Клинтридж и направилась к нам.

 — Кажется, я услышала слово «мужчины»? — насмешливо спросила она, усаживаясь на край раковины.

 — Я говорила мистеру Брейтуэйту о наших проблемах — не хватает хороших учителей-мужчин. А теперь, с уходом мистера Хэкмена, нам прямо-таки срочно нужна замена.

Мисс Клинтридж презрительно фыркнула:

 — Мистер Хэкмен! Ничего себе, хороший учитель! Кстати, зачем вы говорите за всех, дорогая? Вам не хватает одного, а мне, например, — совсем другого. Если мистер Брейтуэйт захочет, я сама ему расскажу, чего мне не хватает. — И она засмеялась — мягко, беззлобно, дружелюбно.

 — Все бы вам шутить, Клинти. — Миссис Дру тщетно старалась скрыть улыбку. — Ведь мы хотим не отпугнуть мистера Брейтуэйта, а как-то воодушевить его — тогда он останется с нами.

 — Что же вы сразу не сказали? Воодушевить — это я запросто! — И, подтверждая свои слова, она скорчила смешную гримасу — поджала губы я изогнула дугой брови. Я невольно расхохотался.

— Так что вы надумали? Останетесь? — спросила мисс Клинтридж, на сей раз серьезно.

 — Думаю, что да, — ответил я с некоторой заминкой. В общем-то, их расспросы меня даже забавляли — я ведь был несказанно счастлив, что получил это назначение, и мысль об отказе мне и в голову не приходила. Но эти люди, судя по всему, ожидали, что я буду колебаться. Что ж, не стоит их разубеждать — так благоразумнее.

 — Ну и отлично. — Она соскочила на пол, потому что прозвенел звонок — перемена кончилась. — Теперь старшеклассницы будут при деле, глядишь, нам полегче станет. — Она подмигнула миссис Дру и побежала к себе в класс. Вскоре учительская опустела, в ней осталась только мисс Бланшар. Она проверяла тетради — на полу рядом с ее креслом стояла целая стопка.

Шум и суматоха перемены сменились полной тишиной — сейчас даже скрип пера и шорох переворачиваемых страниц казались очень громкими звуками. Прошло несколько минут. Потом мисс Бланшар повернулась и взглянула на меня.

 — Может быть, вы присядете?

Я подошел к ней и сел рядом.

 — Это ваше первое назначение? — Голос был низкий, густой, бархатный. Она так и сказала: «назначение». Тут же закрыла проверенную тетрадь, положила ее на стопку рядом с собой, чуть откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях. Спокойные, неподвижные руки.

 — Первое. Но почему всех так волнует, останусь я здесь или нет?

 — Боюсь, я не смогу вам ответить. Я ведь сама здесь без году неделю. Точнее сказать, три дня. — Голос и вправду бархатный: тянется, как патока, шелестит, как ветер в пальмах. Чудесный голос. — Со мной был точно такой же разговор, — продолжала она. — Кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Школа-то не совсем обычная; многое здесь пугает и в то же время притягивает. — Она как бы рассуждала вслух: — В этой школе нет телесных наказаний, да, если разобраться, и никаких других, всячески поощряется инициатива у детей, желание говорить вслух. К сожалению, они не очень разборчивы и говорят иногда такое, что просто не знаешь, как себя вести. По-моему, не каждому учителю это по силам, хотя мисс Клинтридж и миссис Дейл-Эванс, кажется, чувствуют себя с ними как рыба в воде. Впрочем, обе они — местные, уроженки восточного Лондона, и смутить их не так-то просто.

 — И что же, вам с детьми приходится трудно?

Этот вопрос можно было и не задавать, но мне хотелось, чтобы она продолжала говорить: что она скажет — не так важно, мне просто нравилось слушать ее голос.

 — Да, трудно, ведь у меня почти никакого опыта работы в школе. Мне иногда кажется, что я их просто боюсь — такие они взрослые, самостоятельные. Мальчики в основном неплохие, девочки же смотрят на меня с какой-то жалостью, словно они намного старше и умнее меня. По-моему, их интересует не то, что я им преподаю, а моя личная жизнь и как я одета… — Голос ее чуть задрожал, она прикрыла глаза. Длинные ресницы бахромой легли на коричневатую кожу.

Дверь открылась, и на пороге появилась миссис Дейл-Эванс. Она улыбнулась нам и тут же принялась собирать чашки и мыть их — видимо, это было ее обычной обязанностью.

 — У Клинти в классе есть одна девочка, Мерфи, — хоть бери и мой ее сама. Другие дети жалуются, не хотят с ней рядом сидеть. Ну и матери же есть на свете — я бы таких стреляла! Допустить, чтобы от девочки пахло! Ну и ну!

Она вымыла посуду и подошла к нам, вытирая руки полотенцем.

 — Хотите, покажу вам мое хозяйство?

Я поднялся, извинился перед мисс Бланшар и вслед за миссис Дейл-Эванс вышел из учительской.

Кабинет домоводства находился на верхнем этаже. Это была большая, хорошо оборудованная комната, радость и гордость миссис Дейл-Эванс. Сверкающие газовые плиты, кастрюли, сковородки, ряды надраенных рабочих столиков, ножных швейных машин и стиральных машин — все чистенькие и щеголеватые, словно солдаты на параде. Вдоль одной стены стояла шеренга ящиков, в которых лежали ножи и прочие атрибуты домашнего кулинара. С потолка свисали электрические провода — не меньше десяти, — каждый из которых кончался розеткой для подключения утюга. В небольшой отгороженной нише я увидел детскую коляску, в ней лежала кукла — грудной ребенок. Рядышком на столике было разложено все необходимое для ухода за ребенком. Миссис Дейл-Эванс по ходу осмотра не переставала давать объяснения. Когда мы подошли к нише с коляской, она взмахнула рукой и сказала:

 — А в этом многие девчонки разбираются не хуже меня. Настоящие маленькие мамы. Они так и говорят: «Это для нас игрушки».

В комнату на урок кулинарии стали собираться девочки. Им было велено как следует вымыть руки, потом они спокойно встали за рабочие столики, а миссис Дейл-Эванс принялась объяснять им рецепт приготовления какого-то блюда.

Я остался с ней и весь урок восхищался — какая в классе чистота, какой порядок! Если она добивается от класса такого послушания без всяких телесных наказаний, я должен рискнуть и попробовать свои силы. Всегда внимательная, готовая выслушать и помочь советом, она была для этих девочек не только учительницей, но и матерью. Но я чувствовал: если понадобится, миссис Дейл-Эванс будет строгой, очень строгой.

Почти весь первый этаж занимала столовая, она же спортзал. Мы вошли и сели за стол, стоявший чуть в стороне от шеренги складных столов для учеников. Когда собрались все, мистер Флориан поднялся и прочитал молитву: «Возблагодарим бога за пищу, нам ниспосланную». Громкое «Аминь» тут же утонуло в перезвоне ножей и вилок, шумной болтовне и бряцанье кастрюль и сковородок.

Дети сидели по восемь человек, двое из них по очереди обслуживали остальных. Занимались этим и мальчики и девочки — миски они наполняли быстро и сноровисто. После каждого блюда дежурная пара собирала посуду и бегом сносила на кухню. Когда обед заканчивался, скатерть на каждом столе стряхивали и складывали, потом все спокойно ждали, когда разрешат расходиться.

После обеда мистер Флориан поднялся, и в столовой тут же наступила тишина. Он дал команду, и дети без спешки, одна группа за другой, вышли из столовой. Я вместе с остальными учителями направился в учительскую, где миссис Дейл-Эванс вскоре начала готовить чай.

— Я стоял у окна и смотрел на разрушенную церковь, как вдруг где-то совсем близко раздались громкие звуки ритмичной музыки. Я обернулся. Мисс Клинтридж заметила недоумение на моем лице и объяснила:

 — Это наши ежедневные танцульки. С часу до без четверти два спортзал отдается на откуп ребятне — как закон. Они крутят пластинки через громкоговоритель. Я и сама иногда могу с ними сплясать, и Трейс тоже. А по большим праздникам и директор не прочь тряхнуть стариной.

 — Это, мой будущий коллега, крайне слабо и неточно сказано, — при всей своей неопрятности Уэстон в придачу обладал на редкость визгливым голосом. — Подобными недомолвками вы, Клинти, можете ввергнуть нашего загорелого друга в заблуждение, а это по отношению к нему будет просто нечестно. Стоит ему увидеть, как дергаются эти кретины, он поймет, что отплясывают они отнюдь не из любви к искусству. — Он медленно поднялся и лениво оперся о камин. Все вопросительно смотрели на него. — Не такие они дураки. Танцы — это в данном случае разминка перед куда более увлекательной забавой, забавой под названием «травля учителей». Сегодня музыка звучит громче обычного, и этому есть свое объяснение — у них небольшой шабаш по поводу отречения нашего бывшего, но нисколько нами не оплакиваемого коллеги.

 — Ну и паяц же вы, Уэстон, — только и сказала мисс Клинтридж.

 — Не обращайте внимания на мистера Уэстона, — голос миссис Дру звучал ровно и сдержанно. — Он без подковырочек не может.

Уэстон обворожительно улыбнулся.

 — Что ж, — произнес он, — так или иначе наш живописный друг вскоре все поймет сам. Остается надеяться, что он будет удачливее некоторых его предшественников.

 — Послушайте, Уэстон, вы словно нарочно стараетесь отпугнуть человека, — вмешалась миссис Дейл-Эванс.

Уэстон воздел руки к небу, словно призывая бога в свидетели.

 — Вы несправедливы ко мне, милая Грейс, — нежно проблеял он. — Менее всего я хочу его отпугнуть. В конце концов, никому из нас не хочется, чтобы эти, как бы сказать, беспечные создания сели тебе на голову, верно?

— Интересно, дадут ли с уходом Хэкмена объявление о вакансии? — перебила его миссис Дру. Тут все заговорили разом, и я направился к двери — мне ведь нужно было зайти к директору. У выхода меня опередила мисс Бланшар. В коридоре на нас обрушилась лавина звуков.

 — Как-то странно, вам не кажется? — Она старалась перекричать назойливый вой трубы, но голос ее все равно звучал мягко и тепло.

 — Это вы об Уэстоне?

 — И о других тоже. Боюсь, если бы он разговаривал в таком тоне со мной, я бы просто ударила его по лицу. — Она произнесла эти слова с таким спокойным достоинством, что я понял — она бы действительно его ударила. — Но вас он, я надеюсь, не испугал?

Я посмотрел на нее и встретил прямой, открытый взгляд, в котором ничего не смог прочесть. Все же вопрос ее оставил неприятный осадок.

Мы приоткрыли дверь в зал, и меня захлестнула мощная волна звуков — вдохновенно солировала труба. Танцевали в основном девочки, пар двадцать, и только четыре смешанные пары. Лица сосредоточенно-нейтральные, рты чуть приоткрыты, юбки колесом. Повинуясь внутреннему ритму танца, тела покачивались и вращались, пары двигались легко и слаженно — наверно, результат постоянной практики. Вдоль одной из стен на низкой скамье сидели несколько мальчиков, они наблюдали за танцующими, перешептывались и перемигивались — снизу им открывалась щедрая перспектива на мелькающие ножки. Девочкам, судя по всему, было об этом хорошо известно, и каждая вовсю старалась привлечь внимание публики к себе.

На фоне вкрадчивого шелеста ударных приглушенная труба вела и вела танцующих, ритм захватил даже сидевших на скамьях наблюдателей, они легонько хлопали в ладоши, отбивали такт ногой и подергивали плечами. Мне вдруг захотелось попрыгать вместе с ними.

 — Здорово танцуют, да? — услышал я шепот мисс Бланшар. — Жаль, что я так не умею.

Я повернулся к ней:

 — Хотите попробовать?

 — Что? Я? Здесь?

В голосе ее прозвучало удивление с оттенком брезгливости, и я снова повернулся к танцующим. Музыка кончилась, пары слились в маленькие группки, и, пока меняли пластинку, со всех сторон слышалась веселая болтовня и хохот. От одной группы отделилась девушка и подошла к нам. Это оказалась рыжеволосая, с которой я столкнулся утром. В ее статной фигуре, гладкой коже, нарочито небрежной осанке было нечто неодолимо притягательное. Она остановилась прямо передо мной и спросила:

 — Вы танцуете джайв?

К такому вопросу я был никак не готов и что-то быстро пробормотал в ответ — надеюсь, отказ прозвучал достаточно вежливо. Девушка холодно взглянула мне в глаза, потом повернулась на каблуках и грациозно прошествовала назад к подругам. До меня донесся ее звонкий смех, который тут же растворился в начальных тактах новой пластинки.

Я обернулся к мисс Бланшар, но она успела куда-то исчезнуть, и я быстро пробрался к выходу, минуя танцующие пары. Мне вдруг стало ясно: иметь дело придется с почти взрослыми людьми — перспектива удручающая, но и заманчивая.

Мистер Флориан сидел за столом в вертел в руках какой-то предмет. Он протянул его мне, когда я сел, — это была довольно убогая маленькая статуэтка из зеленоватой в крапинку глины, изображала она обнаженную.

 — Ужасная безвкусица, да? Попалась мне в Австрии уж не помню сколько лет назад. С первого дня собираюсь ее разбить, и все никак.

Он вздохнул и с преувеличенной осторожностью поставил статуэтку на стол.

 — Итак, что вы решили? — Вежливый, но прямой взгляд.

 — Я попробую. — ответил я, следя за своим голосом.

 — Отлично. Сейчас я введу вас в курс дела. — И не тратя лишних слов, он дал своей школе четкую характеристику: — Возможно, вы слышали о нашей школе, Брейтуэйт. О нас все время идут разговоры, к сожалению, ведутся они людьми, ничего толком о нас не знающими, но заранее настроенными против всех наших методов.

Большинство детей у нас — это те, кого обычно называют трудными. В младших классах они отличались непослушанием, не подчинялись преподавателям. Что это были за преподаватели — вопрос отдельный, важно, что вся система воспитания строилась на страхе, на наказании, телесном или каком-то другом. И вот в случае с нашими детьми эта система не сработала. Мы, преподаватели этой школы, считаем, что дети — это те же мужчины и женщины в процессе развития, и развитие это во всех его аспектах не должно зависеть от доброй или недоброй воли субъекта, которому судьба дала над ними определенную власть.

Дети нашего района не знают, что такое наесться досыта, у них нет изысканных нарядов, их жилищные условия оставляют желать лучшего. Обстановка в районе неизбежно оказывает на них дурное влияние, отражается на их духовном, нравственном и физическом развитии, и мы пытаемся разобраться в причинах этого влияния, устранить их — такова наша задача, наша цель.

Прежде всего мы должны помнить, что у большинства живущих здесь семей не хватает средств на минимум питания, тепла, гигиены жилища — стало быть, это отражается на здоровье. В некоторых семьях так называемый кормилец хронически не имеет работы, а иногда в не очень хочет ее искать. Поэтому питаются в такой семье от случая к случаю, о качестве пищи и говорить не приходится. Представьте себе ребенка, который проспал ночь в душной, переполненной комнате, а утром позавтракал, чашкой слабого чая с куском хлеба. Вряд ли у него возникнет живой интерес к математическим формулам, к тонкостям правописания, и наказание (или угроза его) тут совсем не лучший помощник.

Я слушал мистера Флориана, и в душе моей росла глухая волна протеста. Я вошел сюда преисполненный уважения к этому человеку, я был готов согласиться со всем, что он мне предложит, но рассказ о проблемах детей вызвал у меня раздражение. Вдруг вспомнилось все, что пришлось испытать за последние два года мне самому, и тут же возникла мысль: да ведь все эти дети — белые! Сытые или голодные, голые или одетые — они были белые, а чем еще отличаются друг от друга баловни и пасынки судьбы, как не цветом кожи? Да, я очень хотел получить эту работу, я был готов вложить в нее все свое умение, но это будет именно работа, а отнюдь не любимый труд.

— Должен вас также предупредить, — продолжал мистер Флориан, — об их поведении. Вскоре вы увидите, что многие из них курят, сквернословят и часто грубят. Мы пытаемся отучить их от дурных привычек без принуждения, потому что понимаем — это часть общей болезни, заразившей весь район. Вместо насилия мы отдаем им свою любовь, доверие, наставляем на верный путь, да, именно в таком порядке. Опыт показывает, что более всего эти дети обездолены духовно. Лишь малую часть дня они проводят в стенах школы — здесь за ними смотрят, здесь они в безопасности. Но вот уроки кончились, дети расходятся — сколько всякой мерзости подкарауливает их вокруг! Только поглядите, что творится в этом районе — он же просто наводнен всякими подонками, проститутками, сутенерами и извращенцами.

Я смотрел на него, внимая каждому слову. Глубокая, неподдельная забота о детях, искренность его любви к ним поразили меня. Раздражение прошло, но сомнения остались. Говорил он так, словно речь шла о каких-то крошечных, беззащитных созданиях, и это никак не вязалось с рослыми мальчишками и девчонками, лихо отплясывавшими в спортзале. Наверно, благополучие этих детей действительно было для мистера Флориана делом всей жизни, но верил ли он сам в то, что говорил, или просто хотел заинтересовать меня? Проводилась ли такая душеспасительная беседа с каждым новобранцем? А Хэкмена — его он тоже пытался вдохновить подобным образом? Мистер Флориан мне нравился: преданность делу, цельность натуры с лихвой компенсировали малый рост. Я снова услышал низкий, взволнованный, завораживающий голос:

 — Считается, что мы здесь проповедуем свободную дисциплину. Это не так, совсем не так. Было бы правильнее сказать, что мы стараемся — по мере сил и возможностей — ввести у себя свободу в рамках дисциплины, то есть достичь состояния, при котором дети будут вольны учиться, играть и проявлять свою личность, не боясь тех, кто обязан направлять их действия по нужному руслу. Пока мы не можем требовать от наших детей высоких академических показателей, но добиться того, чтобы их ограниченные возможности использовались максимально, — это в наших силах. — Тут он едва заметно улыбнулся, словно вспомнил что-то забавное. — Мы всегда с удовольствием даем им право отстаивать свою точку зрения, независимо от обстоятельств. Поначалу они пользуются этим правом в довольно грубой форме, но мы надеемся, что с помощью различных школьных советов и комитетов они постигнут разницу между прямотой и грубостью, между скромностью и заискиванием. Мы пытаемся показать, что между их работой на уроках и ими самими существует связь — она скажется, когда придет время проститься со школой.

Как можем помочь им мы, учителя? Мы должны заставить их уважать нас, уважать по-настоящему, чтобы наше влияние могло сгладить или даже перевесить окружающее зло.

Он поднялся и подошел к большому одностворчатому окну, выходившему на церковь, и несколько секунд смотрел перед собой, сцепив руки за спиной и прислонив львиную голову к прохладному стеклу. Потом с мягкой улыбкой обернулся ко мне.

 — Вот, собственно, и все. Боюсь, что предложить вам готовый рецепт не смогу. Он не подойдет, тем более для нашей школы. С первой минуты вам придется прокладывать курс самому. Разумеется, все преподаватели, включая меня, с радостью помогут вам делом и советом, но придет ли к вам успех — это будет полностью зависеть от вас. Я сейчас наметил вам самые общие контуры — если вы в своей работе не выходите за их пределы, я не вмешиваюсь. К сожалению, есть такие учителя, которые, будучи сами по себе прекрасными людьми, оказываются для такой работы совершенно непригодными. Как вы понимаете, от частой смены преподавателей проигрывают все: и дети и мы. Что ж, от имени школы и всех наших учителей желаю вам успеха. С завтрашнего дня вы будете преподавать в старшем классе, вам придется вести все уроки, кроме занятий по физкультуре для мальчиков. Все необходимые сведения вы получите у миссис Дру, моего заместителя. Думаю, на знакомство с классом вам и следует потратить остаток дня.

Он подошел ко мне. Я поднялся навстречу, и руки его стиснули мою в крепком дружеском рукопожатии.

 — Запомните, — сказал он, — это чудесные ребята, если только с ними сойтись. Почему-то мне кажется, что вам это удастся. Желаю успеха.

Я вышел от него и направился в учительскую, где меня встретили вопросительными взглядами. Миссис Дейл-Эванс закрыла газету и спросила:

. — Ну, какие новости?

 — С завтрашнего дня я работаю в классе мистера Хэкмена, — ответил я.

 — Да будет бог милостив к бедной душе вашей, — с притворной напыщенностью продекламировал Уэстон.

 — Ну, девчонкам повезло, — застрекотала мисс Клинтридж. — Наконец-то в школе появился настоящий мужчина — и целиком в их распоряжении!

 — А у вас, Клинти, и у самой душа на небе от удовольствия. — Писклявый голос Уэстона пробился сквозь рыжую бороду — движения губ видно не было. Клинти, всю жизнь прожившая среди простых лондонцев, была остра на язык, не сплоховала она и сейчас.

 — Она всегда там, когда я вижу настоящего мужчину. — Ударение на слове «настоящего» прозвучало уничтожающе.

Когда зазвенел звонок на урок, ко мне подошла миссис Дру, рассказать о кое-каких неизбежных обязанностях — ведении журнала, сборе денег на обед и тому подобном. Последние уроки я просидел в ее классе, с интересом наблюдая, как этой женщине удается сочетать терпение с твердостью, порядок с бурлящей деятельностью. Ученики, разбившись на несколько групп, выполняли разные задания, при этом в классе стоял ужасный шум и гам. Я спросил миссис Дру, как она к этому относится, и она сказала, что не обращает на него внимания. Дети заняты делом — вот что главное, а кажущийся беспорядок — это не страшно. Подрастут, поймут, что лучше работать в тишине, сосредоточившись.

Наконец раздался последний звонок — уроки кончились.

Я шел вечером домой, и радость переполняла меня, она так и рвалась наружу — мне хотелось кричать в полный голос. Школа, дети, Уэстон, убогие грязные улицы, по которым я почти бежал, — все это не могло затуманить моего счастья. Я получил работу! Наконец-то я получил работу, и пусть даже придется выкладываться до последнего, но теперь у меня есть возможность — какое прекрасное слово — работать как равный среди равных на благо общепризнанной профессии.

Итак, с сегодняшнего дня я учитель, у меня есть работа. Правда, учитель-новичок, но в этом даже есть свои преимущества. Предстоит познать много нового, и, бог свидетель, я сделаю все, что смогу. Ничто меня не остановит. Миссис Дру справляется, миссис Дейл-Эванс справляется, мисс Клинтридж справляется, справлюсь и я, наизнанку вывернусь, а справлюсь. Четыре года назад мне и в голову не пришло бы, что я могу стать учителем. Никакого призвания к этой профессии я не чувствовал. Мной не руководили соображения высшего порядка, такие как воспитание молодежи в духе гуманизма или расширение системы образования. Я стал учителем по довольно прозаической причине — мне очень хотелось есть. Я стал учителем потешу, что так сложились обстоятельства, цепь которых началась неделю спустя после моей демобилизации из английских ВВС в 1945 году.

В центре по демобилизации после обычного медосмотра, возвращения гражданских документов, выдачи пособия и гражданской одежды я встретился с офицером, в чьи обязанности входило помочь демобилизованным устроиться на работу. Узнав, что у меня есть диплом об окончании технического колледжа и что я имею большой опыт в области инженерной технологии, он сказал, что я без всякого труда найду хорошую работу. Промышленность восстанавливалась, перестраивалась на гражданские рельсы, и спрос на квалифицированных технологов был велик, тем более в электронике, моей узкой специальности. Этот разговор меня очень ободрил. В военные годы я взял себе за правило следить за новыми веяниями в электронике, заказывал книги из центральной библиотеки и подписывался на технические журналы, поэтому чувствовал себя уверенно и знал, что справлюсь с самой ответственной работой. Офицер дал мне рекомендательное письмо для Управления по распределению квалифицированных кадров — Лондон, Тэвисток-сквер — и посоветовал обратиться туда, как только я более или менее «окопаюсь» и немного отдохну.

Во время войны я совершал вылеты с базы ВВС в Хорнчерче в графстве Эссекс и тогда познакомился и сдружился с одной пожилой парой. Жили они неподалеку, в Брентвуде, и с тех пор я навещал их постоянно и даже обещал остаться у них после демобилизации. Теперь я действительно приехал к ним и нашел в их доме покой и уют. Они считали себя атеистами, но в своей каждодневной жизни следовали законам, свойственным истинному христианину. Мое благополучие их беспокоило ничуть не меньше собственного, они принимали неподдельное участие в моих планах и устремлениях, выказывая при этом рвение, которому могут позавидовать многие молодые люди. Втроем мы отправились на две недели в Торки, вернулись в Брентвуд, полностью отдохнув.

Вскоре я посетил Управление по распределению квалифицированных кадров, где двое мужчин, вежливых и беспристрастных, подробно выспросили все мои данные: что закончил, когда, сколько лет служил в армии, есть ли опыт работы в промышленности. Я рассказал им, что после окончания колледжа два года работал инженером связи на Арубе, в нефтяной компании «Стандард ойл» на нефтеочистительном комбинате, хорошие заработки позволили мне продолжить образование в Англии. В конце беседы они сказали: как только появятся заявки на специалистов с моим образованием и стажем, меня сразу поставят в известность. Спустя две недели я получил из Управления по распределению кадров письмо. В него был вложен листок с адресами трех фирм, которым требовались квалифицированные инженеры связи. Я быстро написал по всем трем адресам, перечислил свои достижения и стаж работы и вскоре получил довольно обнадеживающие ответы с просьбой приехать для личной встречи. Все шло как нельзя лучше, и я был на вершине блаженства.

К входу в главное управление фирмы на Мэйфэйр я подошел не без волнения: фирма пользовалась солидной международной репутацией, и перспектива стать ее сотрудником льстила моему самолюбию. Так или иначе, это лишь первая попытка, постигнет неудача — останутся еще две. Швейцар в форменной одежде галантно распахнул передо мной большие двери, а когда я подошел к столу секретарши, она одарила меня милой улыбкой.

 — Доброе утро. — Она вопросительно подняла брови.

 — Доброе утро, — ответил я. — Моя фамилия Брейтуэйт. Меня пригласил для беседы мистер Саймондс.

Утром я как следует поработал над своим внешним видом: надел лучший костюм, подобрал к нему нужную рубанку, галстук, в верхний карман пиджака положил платок. Туфли блестели как зеркало, а с лица не сходила лучшая моя улыбка — перед выходом из дома мистер и миссис Бельмонт, у которых я жил, подвергли меня самой тщательной проверке. Я даже немножко гордился своим внешним видам в то утро. Однако улыбка секретарши вдруг увяла на глазах. Она открыла большой журнал записи, словно желая убедиться в справедливости моих слов, затем подняла телефонную трубку, прикрыла ее рукой — может быть, так просто удобнее? — и быстро заговорила, искоса поглядывая на меня.

 — Пройдите сюда, пожалуйста. — Она пошла вперед по широкому коридору напрягшись и распрямив спину, даже высокие каблучки цокали неодобрительно. Я последовал за ней. В другое время она обязательно покачивала бы бедрами, но сейчас… похоже, ее переполнял гнев.

В конце коридора мы вошли в лифт. Девушка так и осталась молчаливо-враждебной, она избегала смотреть в мою сторону. Мы поднялись в вестибюль второго этажа, куда выходило несколько дверей. У одной из них она бросила: «Вам сюда» — и тут же вернулась к лифту. Я постучал и вошел в просторную комнату. За большим столом сидели четыре человека.

Один из них поднялся, пожал мне руку, представил своих коллег и предложил мне сесть. Сначала они задали несколько общих вопросов: место рождения, служба в ВВС и тому подобное, потом начали подробно расспрашивать, что мне известно из области телекоммуникации, каково применение электроники в этой сфере. Вопросы были хорошо продуманы и подготовлены, и нервозность, не оставлявшая меня все утро, вдруг исчезла: я ощутил уверенность в себе, разговор шел на хорошо знакомую мне тему. Они задавали вопросы по теории, оборудованию, электрическим цепям, эксплуатации. Их интересовал уровень моей подготовки в США, опыт, приобретенный там и в Южной Америке. Спрашивали дотошно и подробно, но я был абсолютно спокоен: годы учебы, работы, исследовательская работа после колледжа — все это сейчас окупалось, я знал, что нахожусь на высоте положения, и даже получал от этого удовольствие.

И вдруг все кончилось. Мистер Саймондс откинулся на спинку кресла и переглянулся с коллегами. Они кивнули, и он начал:

 — Мистер Брейтуэйт, мы с коллегами полностью удовлетворены вашими ответами и считаем, что с точки зрения квалификации, возможностей и приобретенного опыта вы безусловно справитесь с работой, которую мы хотели вам предложить. Однако есть трудность другого порядка. Если мы возьмем вас, в вашем подчинении окажутся многие сотрудники-англичане, кое-кто из них работает у нас очень давно, и ость опасение, что в этом случае атмосфера благожелательности, всегда свойственная нашей фирме, может быть испорчена. Мы не можем взять на себя такую ответственность. Предложить вам какую-то работу попроще мы тоже не можем — она не для человека с вашим образованием и возможностями. Поэтому, боюсь, нам придется отказаться от ваших услуг.

Я ничего не соображал, силы вдруг оставили меня. Все же я поднялся, вышел из кабинета, в затуманенном мозгу проплыли вестибюль, лифт, коридор. Наконец я выбрался из здания на залитую солнцем улицу. Итак, мне вежливо напомнили о моей черной коже, а я ведь не вспоминал о ней целых шесть лет, просто не обращал на нее внимания. Когда в 1940 году я добровольцем пошел в ВВС, цвет моей кожи никого не смущал. Он никого не смущал в период тренировочных полетов и позже, когда мне доверили самолет и включили в состав эскадрона. Он никого не смущал, когда начались боевые действия и все жили и любили сегодня, потому что не знали, что с тобой будет завтра. В те дни я был связан узами братства с людьми, которых каждую минуту подстерегала опасность, и им было не до расовых предрассудков. И когда я в форме летчика английских ВВС ходил в театры, на танцевальные вечера, в бары и просто в гости — цвет моей кожи не смущал никого.

За эти годы я забыл о моей черной коже. Я видел ее каждый день, но никогда не замечал. Я был военным летчиком на службе ее величества, и благодарные граждане улыбались мне, приветствовали меня в барах или на улицах. Им было все равно, кто я, — они видели военную форму и связывали ее с бесстрашными избранниками судьбы. Не вспомнил я о цвете своей кожи и когда горячо обсуждал планы на будущее с офицером, помогавшим демобилизованным найти подходящую работу, а позже — с людьми из Управления по распределению кадров. И когда я уверенной походкой входил в это огромное, вызывающее трепет здание, о цвете своей кожи я опять-таки не думал…

Я просто брел прочь, стараясь не смотреть на свое отражение в больших стеклянных витринах. Боль разочарования и гнев комом подкатили к горлу. Я вбежал в общественный туалет, и меня стошнило.

Стало легче. Я принялся бесцельно бродить по улицам, стараясь взять себя в руки. Снова и снова вспоминалась беседа с руководством фирмы — да ведь она была пустой тратой времени. О решении они договорились прежде, чем я вошел в кабинет, — секретарша сказала им о моей черной коже, и вся беседа была жестоким, бессмысленным фарсом. Вдруг мне пришла в голову еще одна мысль. Когда эти люди прочитали мою фамилию в присланной заявке, им и в голову не пришло, что я могу оказаться негром. Моя фамилия Брейтуэйт никак не могла указать на цвет кожи, стало быть, витиеватый стиль писем и любезные приглашения предназначались для белого человека, а не для меня. Черт возьми, они, наверно, проклинают меня за то, что я, сам того не подозревая, сыграл с ними такую шутку!

Под влиянием минуты я вошел в телефонную будку и по очереди позвонил в две другие фирмы. Объяснил: хочу поставить их в известность о том, что я — негр, однако с удовольствием приеду для беседы, если цвет моей кожи не является препятствием для поступления на работу. В обоих случаях меня поблагодарили за звонок и сказали, что вакансия уже занята и они как раз собирались написать мне об этом. Значит, я был прав. Волна ненависти и отвращения захлестнула меня. Я сел в поезд, чтобы как можно быстрее добраться до Брентвуда, к Бельмонтам — единственному дому в Англии, где меня наверняка ждут, наверняка не обидят.

Вера в идеал умирает тяжело. Все двадцать восемь лет своей жизни я верил в идеал под названием «Британский образ жизни».

Он поддерживал меня в школьные годы, когда почти все мои одноклассники были белыми, и чтобы добиться успеха, мне приходилось работать больше их и бегать быстрее их. Он вдохновлял меня в студенческие годы, когда после гражданской войны в Испании многие идеалы были растоптаны. Благодаря ему я никогда не стремился стать гражданином США, а когда после окончания колледжа и двух лет работы в Венесуэле я в 1939 году приехал в Англию продолжать образование, я был счастлив, что наконец-то лично имею отношение к центру справедливости, человеколюбия и всех возможных свобод. Именно поэтому в 1940 году я без малейших колебаний пошел добровольцем в ВВС, полный желания и готовности сложить голову в защиту идеала, который всегда был мне путеводной звездой. И вот теперь этот идеал отплатил мне — во рту была желчь и сводящая скулы горечь.

Большинство коренных британцев имеют смутное представление о том, что значит для жителей колоний этот неощутимый и в то же время поразительно реальный и бесценный экспорт — Британский образ жизни. Похоже, их мало волнует и такое, поистине фантастическое явление: расы, отличающиеся от британцев цветом кожи, разбросанные по окраинам земного шара, со всей тщательностью блюдут у себя все британские законы, правила и традиции. Здесь не нужно ничего доказывать — стоит только посмотреть, как цветные жители колоний копируют у себя британские системы юриспруденции, образования и управления, как перенимают моду на одежду и этикет, хотя, как правило, подобные сведения доходят до них через вторые руки. Сказанное особенно характерно для колоний Вест-Индии, которые населены в основном потомками рабов, навсегда оторвавшимися от культурного наследия своих дедов и прадедов. Эти потомки жили, работали и растили детей под рабовладельческим игом, в мучительной борьбе за свои права, имея перед собой лишь один пример для подражания — Британский образ жизни.

Узы, связывающие их с Англией, очень сильны, это всегда видно во время приезда кого-нибудь из членов королевской семьи, когда все колонисты — молодые и старые, богатые и бедные, — безмерно счастливые и взволнованные, выходят на праздничное шествие. Да, быть британцем прекрасно, но стоит попасть в Англию… Многие приезжают сюда учиться, кто на сэкономленные средства, кто благодаря завоеванной тяжелым трудом стипендии. Жители колоний едут в Англию изучать технические и гуманитарные науки, повышать свой юридический или административный уровень. Они приезжают с твердым, незыблемым убеждением: слова «Британия» и «британский» олицетворяют все лучшее, что есть в этом мире, с точки зрения как христианства, так и демократии. В своей наивности они приписывают эти исключительные качества всем британцам до одного.

Я вырос во всех отношениях настоящим британцем. Сам я, мои родители и родители моих родителей не знали и не могли знать другого образа жизни, мышления и существования. Мы не знали никакой другой культуры, мои предки никогда не жаловались, что они британцы. С малых лет мне прививали уважение к английской литературе, поэзии и прозе, классической и современной, и я, вполне естественно, старался подражать книжным героям-британцам, сражавшимся за справедливость со злодеями-чужеземцами, и в моем детском сознании крепла мысль о том, что зло могут творить все, кроме британцев. В студенческие годы я подходил к чтению с большим выбором, однако предпочтение отдавал все равно английской литературе и в беседах с американскими коллегами рьяно отстаивал свою любовь ко всему британскому. Вообще, живя в Америке, я встречал в штыки любую критику по адресу Британии или британской политики, хотя иногда, оставшись наедине с собой, понимал — оснований для такой критики хватает.

С достаточной точностью можно измерить величину прилива и отлива, перемещение в пространстве скрытых от глаза предметов. Но можно ли измерить глубину разочарования? Мир колледжа довольно ограничен, там студента из колонии учат врачевать, философствовать, писать картины или изобретать. За пределами этого мира он сталкивается с недостойными человека проявлениями расовых предрассудков, неравенства и ненависти. Окончен колледж, бывший студент получает назначение и начинает работать, и постепенно в житейской суете все радости и горести студенческой жизни стираются из памяти, но полученные оскорбления запомнятся надолго. Кто знает, к каким последствиям может привести враждебная холодность домовладелицы, грубость официанта или отказ девушки на танцах? Ведь сегодняшний студент завтра может стать премьер-министром. И какое-нибудь важное политическое решение будет принято под влиянием незаживающей, саднящей обиды. Эти бывшие студенты — уроженцы Нигерии, Золотого Берега, Вест-Индии, Британской Гвианы, Гондураса, Малайи, Цейлона, Гонконга и других земель, — как правило, ярые сторонники конституционного самоуправления. Так неужели кто-то может подумать, что на взгляды этих людей не повлияли унижения, выпавшие на их долю в Англии и других странах?

Для многих англичан негр — это «цветной», «негритос» или «черномазый». В их представлении он отождествляется с грубой физической силой. Когда кто-то затрачивает много усилий, говорят: «вкалывает как негр» или «пашет как негр» — я слышал такое сотни раз. Англичане считают, что негр должен почитать» их и прислуживать им, выполнять грязную работу и жить в трущобах. Конечно, есть негры, ставшие докторами, юристами или талантливыми музыкантами, но, с точки зрения англичан, эти негры — «другие», смешивать с общей массой их нельзя.

Я негр, и беседа с руководством фирмы привела, мне кажется, к тому, что я утратил веру. Я верил в свободу, свободу жить, где нравится, если у тебя есть деньги и желание платить, свободу работать по специальности независимо от расового происхождения или веры. Все разговоры о демократии и правах человека оказались бессовестной брехней, как бойкие гарантии, которыми предприниматели частенько снабжают свою продукцию, тайно надеясь, что гарантий этих никто никогда не потребует. Простой англичанин у себя дома не несет ответственности за торжественные заверения и обещания, которые от его имени раздают в колониях английские дипломаты.

Я не знаю ни одного англичанина, который открыто расписался бы в том, что ненавидит негров. Собственно говоря, считается, «то негров в Англии никто и не притесняет. Негр имеет право сесть в любой автобус или трамвай и занять любое место, предварительно заплатив за билёт. Правда, многие демонстративно откажутся сесть рядом с ним, но на это обычно смотрят сквозь пальцы. Негр может попробовать снять номер в любом отеле — увы, зачастую он встретит вежливый отказ, во этот отказ никогда не приписывают расовой ненависти. Удар, нанесенный мне, был еще больнее именно потому, что нанесли его с вежливой, очаровательной улыбкой.

Я понял, что я британец, но не англичанин и эта разница имеет большое значение. В свете этого открытия мне предстояло взвесить всю свою жизнь, пересмотреть планы на будущее.

Война кончилась, и эту страницу нужно перевернуть. Люди возвращаются к мирной жизни, сплотившие их страхи и тяготы военного времени постепенно забываются — страна полным ходом залечивает тяжелые раны. Надо найти работу. Я не прошу милостыни, нет, я продаю знающий мозг и крепкое тело. И что же, в стране не найдется ни одного работодателя, для которого мои знания важнее цвета моей кожи? Не верю! Бели буду вести хозяйство экономно, моих сбережений вместе с пособием хватит на два года. Что ж, у меня много времени, чтобы найти этого работодателя.

Я искал работу везде: на биржах труда, в агентствах по найму, по объявлениям в газете. Все безрезультатно. Я даже сам помещал объявления: молодой негр с таким-то образованием ищет работу. Увы, спроса на меня не было. Тогда я стал подавать заявления о приеме на работу, не рекламируя цвет своей кожи, но стоило появиться лично — мне неизменно отказывали, выдвигая всевозможные причины. А причина, разумеется, была одна: слишком черный.

Однажды я прочитал в местной газете, что фирме со электрооборудованию в Дагенхэме требуются техники. Уровень образования указан не был, и я решил подать заявление: может, мой диплом и опыт сделают, наконец, свое дело? О цвете кожи я не написал. Ответ пришел быстро: на следующее утро мне предлагали прийти в отдел кадров фирмы. К девяти утра я был там, молоденькая секретарша дала мне анкету и отвела в приемную. Я заполнил анкету и стал ждать очереди в кабинет начальника отдела кадров.

В приемной сидели несколько человек, кто-то нервничал, ожидая вызова, кто-то сосредоточенно заполнял анкету. Один молодой человек не знал, как правильно пишется какое-то слово, и обратился к остальным за помощью. Никто, однако, подсказать ему не смог, и это с удовольствием сделал я.

В кабинет вызывали по одному. Наконец подошла моя очередь. Я вошел и увидел, что на столе начальника отдела кадров лежит моя анкета. Он предложил мне сесть, взял анкету и принялся внимательно изучать ее. Потом началась обычная игра в вопросы и ответы, и вскоре я понял, что мои технические познания его мало интересуют. Наконец он с ухмылкой спросил:

 — А зачем вам эта работа?

Меня слегка покоробило — до чего неуместный вопрос! — но я ответил:

 — Она позволит мне платить за кое-какие житейские мелочи: пищу, одежду и крышу над головой.

 — Не смешите, ваш костюм даже мне не по карману.

Я смотрел на него, стараясь найти связь между моим костюмом и предлагаемой работой. Он продолжал:

 — Я-то сам даже школы не кончил, а университета тем более, и никто у нас здесь не имеет такого образования, как вы. Поэтому, думаю, вы нам не подойдете. Людям могут не понравиться ваши мудреные разговоры, но вообще…

Я не сдержался: протянул руку к его столу, взял заявление и, не говоря ни слова, аккуратно разорвав его на мелкие кусочки, бросил в корзину и вышел.

Я не мог найти работу уже полтора года. Разочарование уступило место глубокой, разъедающей душу ненависти. Медленно, но верно я пришел к тому, что стал ненавидеть людей, которые с такой легкостью, с такой жестокостью отказывали мне в праве заработать на жизнь. Поручить мне какую-то малоответственную, второсортную работу они не могли — я был для нее слишком хорош, слишком образован. А для всякой другой работы я был слишком черен. Сейчас меня упрекнули даже в том, что я посмел опрятно одеться.

Когда подошло время демобилизации, я написал дяде, что у меня могут быть трудности с деньгами для покупки одежды, и в течение года он отправил мне несколько посылок: белье, рубашки, носки, галстуки и четыре отличных костюма, вполне подошедших по размеру. А несколько пар обуви я приобрел на талоны, выданные мне в демобилизационном центре.

Словно рыба, метался я в сетях расовых предрассудков, в душе зрело желание отомстить, отплатить той же монетой. Каждый взгляд или жест стал вызывать у меня недоверие, я искал за ними антипатию или другое проявление расовой ненависти: не быть ее просто не могло, в этом я тогда не сомневался. Я перестал отдавать дань вежливости женщинам и пожилым людям в автобусах и поездах, хотя был приучен к этому с детства. Я даже ловил себя на том, что с неприкрытой враждебностью смотрю на маленьких детей, когда эти невинные любопытные существа вовсю глазеют на меня.

К счастью, эта опухоль не стала злокачественной. Иногда мне встречались люди, которые были со мной столь искренни, столь дружелюбны, что я бессознательно забывал о своих мытарствах и обидах — хотя бы на время. Именно от такого человека я при самых неожиданных обстоятельствах получил совет, изменивший весь ход моей жизни.

Это произошло в Сент-Джеймском парке. Я праздно наблюдал за утками — они ловили кусочки хлеба, которые им бросали прохожие. Рядом со мной сидел сухопарый пожилой джентльмен в очках, время от времени он отпускал реплики насчет оперенья и повадок разных пород уток. Видимо, он неплохо разбирался в этом, но менее всего меня тогда занимали утки, и мысленно я записал его в разряд назойливых старых болтунов. Вступать с ним в разговор я не собирался, и поначалу его это ничуть не трогало, но вдруг он обратился прямо ко мне:

 — Давно в Англии, молодой человек?

Голос его скрежетал, как наждачная бумага. Я повернул голову и окинул его колючим взглядом — лучше бы он оставил эти пассы. Не хочу с ним разговаривать, а уж тем более о том, как мне живется в Англии.

 — В больших городах человек чувствует себя ужасно одиноким, и Лондон не исключение.

Он чуть подтянул аккуратно отглаженные брюки и положил ногу на ногу. Ему хотелось поговорить, старики это любят. Кто сидит рядом — безразлично. Я могу не отвечать ему и даже не прислушиваться к его словам, а если встану и уйду, он, наверно, будет разговаривать с утками. Одним словом, искать другую скамейку не обязательно. Устанет — сам замолчит.

 — Поверьте, в этом никто не виноват, — продолжал он. — У большого города есть своя важная работа — быть большим городом, и он не может уделять внимания таким несущественным мелочам, как мое или ваше счастье.

Он произнес это как-то легко и с убеждением, и у меня пробудился интерес к нему. Я чуть покосился в его сторону. У него были тонкие черты лица, чем-то он напоминал ученого, профессора из колледжа. Он знал, что я включился и слушаю, серые глаза его приветливо улыбались. Он продолжал:

 — Эти высокие здания — не просто памятники трудолюбию человека, его мозгу и рукам, создавшим этот большой город. Иногда они становятся стартовой площадкой в вечность — для неудачников, которые не могут победить этот город, свое одиночество в нем. — Он замолчал, потом сказал что-то о проплывающей мимо утке, совершенно мне непонятное. — Большой город — это поле боя, — продолжал он. — Чтобы жить здесь, нужно быть настоящим бойцом, именно жить, а не существовать. Существовать могут все, это нетрудно — тащить за собой измотанную душу, словно драное пальто. Но жить — это совсем другое. Конечно, еще никому не удалось прожить жизнь без трудностей, но сколько в ней все же радости! Сколько нового и прекрасного несет она!

Голос его вдруг приобрел приятный оттенок, я не мог да и не хотел больше молчать, но его философия была мне совсем не по душе.

 — Родись вы негром, вы бы знали, что даже существование может стоять поперек горла.

Он взглянул на меня и неожиданно рассмеялся. Смех был безудержный и озорной, веселый и молодой, а главное, неописуемо заразительный. Я засмеялся вместе с ним, хотя ничего забавного в своем замечании не видел.

 — Мне просто было интересно, сколько вы продержитесь, — сказал он отсмеявшись. — От разговора ведь легчает на душе. И если есть собеседник, вы уже не так одиноки, согласны?

Этим он меня убедил. Скоро мы уже болтали обо всем, как старые друзья, и я поведал ему свою печальную историю.

 — Идите преподавать в школу, — сказал он, как только я кончил. — Это то, что нужно. Почему вам не стать школьным учителем?

 — Странная идея, — ответил я. — У меня нет педагогического образования.

 — Можно обойтись и без него. В колледже вы получили достаточную подготовку, жизненный опыт у вас есть, способности — явные. Не сомневаюсь, что вы справитесь.

 — Может, и так, сэр, но если, эти люди не хотят подпустить меня к бездушным механизмам, в которых я кое-что погашаю, разве они доверят мне воспитание своих детей?

 — Почему бы нет? Учителя им нужны позарез.

 — Считается, что специалисты им тоже нужны позарез.

 — Это совсем другое дело. Думаю, в нашей системе просвещения на цвет кожи обращают мало внимания, а в лондонском отделении — наверняка. Во всяком случае, сразу говорить об этом не обязательно, придете к ним для беседы, сами все увидят.

— Я этим методом пользовался не один раз. Ничего не вышло.

— Попробуйте еще раз, что вы теряете? Я точно знаю, что для работы в школах Ист-Энда полно вакансий.

 — Почему именно в Ист-Энде?

 — Район сложный во всех отношениях, учителя предпочитают искать работу в другом месте.

 — И вы считаете, что для негра это будет самый подходящий вариант? — Сразу дала о себе знать злая горечь, вспомнились старые подозрения.

 — Зачем вы так, молодой человек? — Он был удивительно терпелив со мной, я явно этого не заслуживал. — Не стоит недооценивать жителей Ист-Энда. Из этих трущоб и грязных переулков вышло немало отличных специалистов, ученых, даже политиков. Так недолго и снобом стать, ничуть не лучше нас, грешных. Вы каждый раз искали работу с таким настроением?

Я понял, что рассердил его, и извинился. Он отнесся к моим проблемам с большим участием, и я вел себя неблагодарно.

 — В общем, попробуйте, позвоните им. О цвете кожи ничего не говорите, посмотрите, что у них вообще на уме.

Мне снова стало с ним легко и приятно, мы еще долго говорили обо всем на свете. И лишь когда мы распрощались, я вдруг понял, что даже не спросил, кто он, как его зовут, — а ведь мы проговорили целых два часа, таких для меня полезных. Надеюсь, когда-нибудь этот человек прочтет написанное здесь и узнает, как безмерно я благодарен судьбе за то, что она послала мне встречу с ним.

Все получилось так, как он сказал. Меня пригласили для беседы в Министерство просвещения, потом я получил письмо — буду принят, если пройду медицинскую комиссию. Взять этот барьер не составило труда, и еще одним письмом меня уведомили: я принят на работу и должен явиться в районный отдел школ восточной части Лондона. А оттуда меня послали в школу «Гринслейд».

В свой первый учительский день я пришел в школу рано. Радость и волнение в равной степени разделяли со мной мои хозяева, Бельмонты, которых я называл «Папой» и «Мамой» — по их просьбе. Когда утром я выходил из дома, Мама даже поцеловала меня и пожелала «всего-всего лучшего», а Папа, хоть и сдерживал чувства, был тоже счастлив за меня. Я был полон сил, уверен в себе и знал, что добьюсь успеха.

В узком переулке около школы я услышал доносившиеся с площадки громкие голоса — дети уже собирались. Раздался неистовый девичий крик:

 — Ну ты, Деизм, не цапай этот… мяч!

Вот это да! Я вошел во двор, служивший спортивной площадкой, и увидел возле баскетбольного щита группу девочек. Одна из них прятала за спиной мяч, потому что здоровенный, неотесанного вида малый мешал ей бросить по кольцу.

— Ну-ка, отвали, не то…

Тут они услышали мои шага, обернулись, но ничуть не смутились и продолжали вскапывать самые неприличные слои английского языка. Я поднялся по ступенькам. Уверенность уверенностью, но… А если они и в классе будут так изъясняться? Неужели такое возможно?

В учительской сидела миссис Дру и читала газету. Я поздоровался и снял пальто.

 — Ну, к бою готовы? — Голос приятный, доброжелательный.

 — Да, готов. Скажите, пожалуйста, миссис Дру, в школе на уроках дети сквернословят?

 — Случается. — В ее ответах всегда улавливалась серьезность, чувствовалось, что она искренне любит этих детей и старается трезво оценивать свои с ними отношения. — Как правило, это не более чем баловство. Они произносят слова, не думая, что за ними стоит, и часто самый умный выход — делать вид, что ты ничего не слышал. Впрочем, старшеклассники могут выругаться и нарочно — чтобы сбить тебя, обидеть. Лично я последнее время эту музыку слышу очень редко — наверно, благодаря моим сединам. — Она пригладила аккуратно уложенные волосы. — Боюсь, точного рецепта я дать не смогу, придется вам ориентироваться по обстановке.

Один за другим стали подходить учителя, и начался обычный легкий обмен утренними новостями. Потом прозвенел звонок.

Выходя из учительской, я взглянул на мисс Бланшар, и она ободряюще улыбнулась. Мисс Клинтридж задорно выкрикнула: «Ни пуха!»

В классе было шумно: смех, разговоры, какое-то движение. Я открыл дверь и пошел прямо к столу, сел и принялся ждать. Ученики стояли группками и поначалу не обратили внимания на мое появление. Постепенно группки распались, и все расселись по местам. Я еще немного подождал, пока они утихомирятся, потом попросил классный журнал.

Большинство на свою фамилию откликалось невнятным бормотанием, несколько раз я слышал «тута» или «здеся». Один мальчик ответил: «Здесь, учитель», и в ответ на такое вероломство весь класс — мальчики и девочки — дружно заулюлюкал и засвистел.

После переклички я собрал деньги на обед. Эти школьные обеды — настоящее спасение и для детей и для их родителей. Стоит такой обед от трех до восьми пенсов — в зависимости от того, сколько в семье детей школьного возраста. В середине учебного дня ребенок получает горячую, сытную, вполне съедобную пищу. Если родители не могут внести и такой маленькой суммы, обед выдается бесплатно — спасибо попечительскому комитету. Миссис Дру заверила меня: именно из-за школьных обедов и бесплатного молока многие ученики выглядят такими упитанными здоровячками. С другой стороны, как ни странно, многие предпочитали на «обеденные» деньги покупать в ближайшей лавке пакеты с рыбой и жареной картошкой. Расстаться с привычкой не так-то просто.

Покончив с формальностями, я откинулся на спинку стула. Звонок вот-вот должен был позвать всех в зал, на ежедневный сбор, и я впервые обвел класс внимательным взглядом. Быстро подсчитал: сорок шесть мест, сорок два из них заняты. Ученики сидели в четыре ряда, и мне были прекрасно видны все. Двадцать шесть девочек, на многих лицах следы поспешно и неаккуратно снятой косметики, фальшивые стекляшки в ушах, дешевые браслеты — в сидевших передо мной молодых девушках, спокойных и настороженных, было что-то цыганское.

Мальчики выглядели неряшливее, грубее, грязнее, вид их говорил о полном единстве: все в футболках, джинсах, у всех — одинаковые прически и угрюмо-недоверчивое выражение лица. Это, конечно, от начала до конца было наносное, своеобразная броня, которую они носили и в школе и на улице, некий жест неповиновения, символ мужественности, такой же примитивный и надуманный, как дешевые фильмы, из которых он был взят.

Они молчали и сосредоточенно смотрели на меня, и от этих оценивающих взглядов стало как-то не по себе. К счастью, зазвенел звонок, они живо повскакивали с мест и толпой повалили в зал.

В одном конце зала находилась сцена, в центре ее сидел директор. Сцена была гордостью школы. Под руководством мисс Клинтридж простой дощатый настил превратился в изящное сооружение с нарядным просцениумом и вполне современным занавесом. Задник изображал веселую толчею на местном рынке, и общее впечатление было праздничным и приятным. Рядом с директором сидела девочка, ее обязанность — выбрать и поставить две пластинки, без этого не обходился ни один сбор. Обычно ставилась оркестровая классическая музыка или записи выдающихся певцов, таких как Поль Робсон, Мария Каллас, Мариан Андерсон. Считалось, что эти прослушивания помогут расширить музыкальный кругозор ребят, который ограничивался джазом и бута-буги-вугина танцульках между уроками.

Дети сидели ближе к сцене, последний ряд занимали учителя. Сбор оказался простым действом, религия была лишь составной его частью. Он начался с церковного гимна и молитвы, молились так или иначе все дети. Иудеи и католики, протестанты и магометане — все они были здесь, все вместе, все как один. Молитва взывала к богу, просила наставить на путь истинный, помочь и придать сил.

После молитвы директор прочитал стихотворение «La Belle Dame Sans Mer si»[3]. Потом пришел черед пластинок. Это оказались Фантазия-экспромт Шопена и часть концерта до мажор Вивальди для двух труб. Они слушали, эти неопрятные и неотесанные с виду дети. Пока не стих последний звук, все сидели не двигаясь, полные внимания. Молчали не из-за скуки, не из-за лени, не потому, что от них этого ждали, и не потому, что боялись последствий. Они слушали музыку, слушали внимательно и сосредоточенно, их переполняло такое же блаженство, что и во время танцев. Тела оставались спокойными, но я чувствовал — душа и разум каждого из них живут в эти минуты музыкой. Я взглянул на мисс Бланшар, и она, словно прочитав мои мысли, улыбнулась и согласно кивнула головой.

Пластинки убрали, и директор представил всей школе меня. Он просто сказал, что я — новый учитель мистер Брейтуэйт, буду вести уроки в старшем классе и он не сомневается, что ученики примут меня радушно.

Мы вернулись в класс. Я постоял немного перед столом, подождал, пока все рассядутся, потом сказал:

— Как зовут меня, вы уже знаете, скоро и я узнаю всех вас, но на это уйдет какое-то время, и поначалу мне придется обращаться к вам с помощью жестов или как-то еще. Пожалуйста, не обижайтесь, надеюсь, возражать вы не будете. — Я постарался, чтобы голос звучал как можно мягче. — Я совсем не знаю ни вас, ни ваших возможностей, и начинать знакомство придется с нуля. Сначала я попрошу каждого из вас почитать. Когда я назову фамилию, пожалуйста, прочтите вслух любой отрывок из любого вашего учебника.

Я сел, открыл журнал и назвал первую мелькнувшую фамилию:

 — Палмер, будьте любезны, почитайте нам что-нибудь.

Все головы повернулись в одну сторону. Я посмотрел туда же и выяснил, что Палмер — это краснощекий парень с мощной шеей, тусклыми глазами и очень большой с коротким ежиком головой.

 — Встаньте, пожалуйста.

Он нерешительно огляделся, потом встал и начал медленно, с запинками, читать.

 — Спасибо, Палмер, достаточно. А теперь пусть почитает Бенджамин.

Палмер сел, вопросительно глядя на меня. Читал он ужасно. Бенджамин, впрочем, не намного ушел от него. Как и Сапиано, Уэллс или Дрейк.

 — Джейн Переел, почитайте вы, пожалуйста.

Поднялась стройная светловолосая девочка, обладательница пышных грудей, которые свободно ходили под тонким джемпером и, видимо, никогда не знали лифчика. Что это за родители, которые позволяют дочери выходить на люди в таком до неприличия неряшливом виде? Читала она чуть лучше других, то есть правильно произносила больше слов, но паузы были слишком длинными, и общий смысл безвозвратно пропадал.

Переел продолжала читать, а я вдруг услышал на задних партах какое-то хихиканье. Не прерывая чтения, я поднялся и прошел в конец класса выяснить, в чем дело. Один из ребят, тот самый верзила, мешавший утром девочкам, что-то показывал под крышкой стола соседям, и те, как ни старались, не могли удержаться от смеха.

Я незаметно приблизился к нему и увидел предмет, который он держал в руке. Какая мерзость! Это была резиновая кукла; расставив ноги, она сидела на маленьком шаре. Когда парень прижимал шар большим и указательным пальцами, обвисшие груди и живот внезапно вздувались, гротескно и похотливо изображая беременность.

 — Уберите это, пожалуйста.

Небрежным движением он спрятал фигурку в карман, глядя на меня самодовольно и нагло. Потом убрал руку, державшую крышку стола, и крышка с грохотом упала на место. Девочка замолчала. Я знал, они напряженно смотрят на меня — что он сделает? Все во мне кипело. Но я заставил себя сдержаться и вернулся к столу. Спокойно. Нельзя терять спокойствия.

 — Поттер, почитайте вы, пожалуйста.

Поттер был высок и толст, явно самый крупный в классе. Читал он более или менее неплохо, и когда я поднял руку, чтобы остановить его, он радостно засиял.

 — Садитесь, Поттер. — Голос мой звучал резко. — Думаю, вы все согласны, что книга эта написана по-английски, то есть на вашем родном языке и на языке ваших предков. Я сейчас слушал вас и даже затрудняюсь сказать: нарочно вы читали так плохо, или вправду не способны понять или произнести написанное на родном языке.

Впрочем, возможно, я к вам несправедлив — мой выбор случайно пал на плохих учеников. Может, кто-то сам хочет почитать?

Наступила пауза, потом в дальнем конце класса решительно поднялась рука. Это была рыжеволосая, с которой я столкнулся вчера. В отличие от большинства одноклассников, вид у нее был чистый и опрятный.

 — Пожалуйста, назовите себя.

 — Памела Дэр.

 — Пожалуйста, начинайте.

Это был отрывок из «Острова сокровищ» Стивенсона:

«….Не мешкая, я залез в бочку из-под яблок и увидел, что она почти пуста…»

Голос был четкий, мягкий и глубокий. Она читала легко, из слов складывалась ясная картина переживаний охваченного страхом мальчика. Она дочитала абзац до конца, остановилась, с вызовом посмотрела на меня — знай наших! — и быстро села.

 — Спасибо, Памела Дэр. Кто-нибудь еще хочет попробовать?

Желающих не оказалось, и я стал рассказывать о чтении. Подчеркнул, что именно чтение — основа основ, именно чтением они должны владеть в первую очередь. Время от времени я подходил к столу, брал книжку и в подтверждение своих слов что-то читал вслух. Они сидели и слушали меня в каком-то зловещем молчании, но все же слушали, и я продолжал красноречиво раскрывать тему, заботясь главным образом о том, чтобы сохранить эту тишину. Звонок на перемену принес мне огромное облегчение, все мигом высыпали из класса пить свое молоко, а я сел за стол, чтобы продумать следующий урок.

Раздался стук в дверь, и с двумя чашками чая в руках вошла мисс Клинтридж. Одну она поставила на мой стол. Я поднялся, но она беззаботно махнула рукой — к чему эти условности? — и уселась прямо на стол.

 — Решила, что вам сейчас чашечка — в самый раз. Ну, как прошел урок?

 — Думаю, не так уж плохо. Правда, один парень слегка меня огорчил. — И я рассказал ей о случае в классе.

 — Что вы сделали с этой штукой?

 — Она осталась у него, я просто велел ее убрать.

Она поднесла чашку ко рту и окинула меня долгим, изучающим взглядом. Потом сказала:

 — Как вас, кстати, зовут?

— Брейтуэйт.

 — Да нет же, глупенький вы, я об имени спрашиваю.

 — Рики. Сокращенное от Рикардо.

 — А я — Вивьен, но все зовут меня Клинти.

 — Вам подходит. Емко и звучно.

 — Так все и говорят. Слушайте, Рики, что я скажу, и постарайтесь это усвоить. Взгляды Старика на воспитание этих детей, его идеи — они нам хорошо известны, и мы с ними согласны. Но надо помнить одну мелочь: идеи Старика хороши, когда он излагает их в своем кабинете, а когда нам в классе приходится воплощать их в жизнь, получается совсем другая песня. Поставьте себя на место этих детей. Они приходят сюда из дома, где каждое приказание вбивается в них кулаком. Сквернословить они могут с приятелями, но если у кого-то из них повернется язык выругаться при родителях, старших братьях или сестрах, их так оттягают за уши, что будь здоров. И вот эти дети приходят в школу и видят: никто здесь кулаками не машет, а говорить и делать можно все, что душе угодно. Что же происходит? Маленький Элфи или маленькая Мэри делают вывод: они вправе говорить любые гадости, а бедный учитель будет им все прощать. Но чем больше прощать, тем хуже, верно?

— Верно.

 — Так вот надо думать не только о детях, о себе тоже. Будет наша работа мукой или нет — зависит только от нас. Поэтому вот мой совет. Не трогайте их даже пальцем, особенно девочек — они тут же завопят во всю глотку, что вы ущемляете их права, — но обязательно найдите способ показать им, кто в классе хозяин. Мы все прошли через это. Грейс они боятся, Селму Дру уважают за ее язык — она только с виду и мухи не обидит, но если ее задеть, превращается в фурию.

Мне-то самой проще: я в этом районе родилась, они это знают, в случае чего всегда могу дать сдачи. Не позволяйте им сесть вам на голову, Рики, иначе они вам устроят райскую жизнь. Сначала как следует их прижмите, а если увидите, что они приняли вас, хотят работать, можете всегда приспустить вожжи. Этот осел Хэкмен хотел завоевать дешевую популярность. Он с самого начала дал нм длинный поводок, на нем они его и повесили. Так и надо безмозглому дураку. — Она замолчала, допила свой чай. — Пейте чай, Рик, остынет.

Она соскочила со стола.

 — Запомните, им ничего нельзя спускать, никому из них. — И, подхватив чашки, упорхнула, бодрая и порывистая, словно майский ветерок.

До звонка еще оставалось время. Я установил на специальную подставку доску и стал ждать возвращения учеников даже с некоторым нетерпением. Когда все расселись по местам, я сказал:

 — Сейчас мы проведем урок арифметики, посвящен он будет системе мер и весов. Как и на уроке чтения, я постараюсь выяснить, что вам об этой теме известно. Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы как можно полнее. Кому-нибудь известна система весов эвердьюпойс?[4]

 — Эверде что?

 — Эвердьюпойс, — повторил я, следя за правильностью произношения. — Эта система относится к весам, которыми пользуются в бакалейных и тому подобных лавках.

 — A-а, эту систему я знаю. — Это подал голос коренастый парень, он сидел на парте развалившись. — Там веса такие: тяжелый, полутяжелый, средний, полусредний, легкий, полулегкий, легчайший, наилегчайший.

При этом юн, словно карапуз в детском саду, поднял перед собой обе руки и стал загибать пальцы. Когда он остановился, по классу прокатилась волна хохота. Парень поднялся и с самым серьезным видом раскланялся во все стороны. Это было проделано настолько комично, что в другой обстановке я, наверно, хохотал бы не меньше других. Но я находился у себя в классе, и слова Клинта еще звучали у меня в ушах. Я скрестил руки на груди и, опершись о край стола, стал терпеливо ждать. Наконец, когда все отсмеялись и утихли, я спросил:

 — Как ваша фамилия, скажите, пожалуйста? — Я был рассержен, и голос слегка звенел.

 — Денэм.

 — Что ж, Денэм, таблицу весов можно применять и так. Вы интересуетесь боксом?

 — Угу. — Он повел плечами и лениво огляделся.

 — Понятно. Ну, что ж, коль скоро вы научились пользоваться таблицей — правда в узкой области, — круглым дураком вас уже не назовешь, верно, Денэм?

Улыбка сошла с его лица.

 — Может, еще у кого-то есть что сказать о таблице весов?

 — Тонны, центнеры, квартеры, фунты, унции. — Голос возник где-то прямо передо мной. С первой парты, подняв голову, на меня смотрел невысокий мальчуган — тот, которого вчера я застал за курением.

 — Правильно. Как ваша фамилия, скажите, пожалуйста?

 — Джексон, Тич Джексон.

Смотри-ка! Все-таки есть и такие, кто хочет мне помочь!

 — В некоторых странах, например в США или Вест-Индии, хоть и пользуются той же системой весов, но обходятся лишь фунтами и тоннами, стоуны и центнеры там не применяются. Поэтому человек там скажет, что вес его равен 170 фунтам, а здесь, в Англии, это будет 12 стоунов и 2 фунта, а по системе Денэма — средний вес, если не ошибаюсь.

 — Полусредний, — нехотя, но со знанием дела ответил Денэм.

 — Спасибо, Денэм, полусредний. Существуют и другие весовые системы. Например, тройская система мер и весов, ею пользуются ювелиры для взвешивания драгоценных металлов — золота, серебра, платины.

 — Девичьему сердцу всего милей бриллианты.

Класс разразился хохотом. Я не заметил, кто это сказал, ясно только было, что с задних парт. Я посмотрел на Денэма, но он встретил мой взгляд уверенно и даже нагло.

 — А мне они и на фиг не нужны.

Это уже девочка, довольно упитанная, с изжелта-бледной кожей. Театральным жестом она сняла с грязноватой шеи стеклянные бусы и подняла их для всеобщего обозрения.

 — Я предпочитаю жемчуг.

Ее гримасничанье и картинные жесты сразили класс наповал.

Я знал: надо что-то предпринять, что угодно, и без промедления. Это был вызов, они оспаривали мой авторитет, может, лично против меня они ничего не имели, но такова была традиция — встретить нового учителя в штыки. Проявит ли он слабость и нерешительность? Не на это ли намекала Клинти? Что ж, если им нужен бой…

 — Хватит! — голос мой прозвучал резко и громко, смех как по команде прекратился. — Я понял, что вы обладаете чувством юмора — это радует и обнадеживает, тем более что пробудить его могут такие элементарные вещи, как система весов. Собственно говоря, вас забавляет все. Сначала вы позабавились над тем, что не в состоянии прочитать простой текст на родном языке, сейчас выясняется, что вы не имеете понятия о весах — это вас тоже забавляет. Мне часто встречались люди, которые переживали и даже страдали из-за того, что многого не знают. Вы же находите свое невежество забавным. — Я намеренно язвил, жалил их. — Поэтому нас с вами наверняка ждет много радостных минут: знаете вы так мало, а позабавить вас так просто, что я предвкушаю очень веселое времяпрепровождение.

Послышалось недовольное ворчание, до слуха моего донеслось: «обнаглел». Улыбок не было, все сердито зыркали на меня. Вот так-то лучше.

 — А теперь перейдем к системе мер. Начнем с линейных. Вам, Денэм, о системе линейных мер что-нибудь известно?

 — Без понятия.

 — Что ж; я объясню, но сначала подожду — смеяться никто но собирается?

Лица у всех были замкнутые, сердитые, настороженные.

 — Система, о которой я говорю, кому-нибудь известна?

— Дюймы, футы, ярды, фарлонги, мили. — Это вызвалась веснушчатая толстушка.

 — Совершенно верно. Система называется линейной, потому что с ее помощью измеряются различные линии.

Я начал рассказывать, напомнил, что и как мерили в старину, потом перешел к нашим дням, объяснил, как важна система мер для каждого из нас. Они слушали, никаких реплик не было, и остановил меня только звонок.

Обедать в столовую я не пошел. Вчерашний обед не очень меня воодушевил — не привык есть под такой назойливый галдеж. Мама дала мне с собой несколько бутербродов и яблоко, и я пошел в учительскую — там можно перекусить в тишине. Чувствовал я себя так, словно на мне возили воду. Вот не думал, что преподавание отнимает столько сил!

Я начал есть, и вскоре в учительскую вошла мисс Бланшар.

 — О-о, привет, вам тоже не нравится здешняя кормежка? — Она села и начала разворачивать пакет с бутербродами.

 — Нет, кормят как будто ничего, но уж очень там шумно.

 — А для меня эта пища слишком тяжела. Я что-нибудь приношу из дома или, если есть настроение, иду в ресторанчик через улицу. Снаружи вид у него грязноватый, а внутри ничего — чистенько, и кормят неплохо.

Мы разговорились, с ней было легко и приятно, скоро выяснилось, что наши взгляды на книги, музыку, театр и кино во многом совпадают.

 — Сегодня утром у вас был страшно удивленный вид.

 — У меня? Когда же?

 — Во время сбора. Я бы и сама никогда не поверила, что они могут слушать классическую музыку, да не просто слушать — наслаждаться.

 — Может, именно эти пластинки пользуются таким успехом? Особенно концерт для двух труб. Он такой громкий, его поневоле будешь слушать.

 — Возможно, но сегодня я была на сборе не первый раз, дети и раньше слушали очень внимательно, а пластинки каждый день ставят новые.

 — Поразительно.

 — Как прошли уроки?

Я вкратце рассказал, как меня встретил класс.

 — О господи! Кажется, этот Уэстон был прав.

 — Ну, выводы делать рано. Пожалуй, я приму совет Клинти, то есть мисс Клинтридж.

 — Она уже взяла вас под крылышко?

Я взглянул на нее, но нашел на лице только улыбку — больше ничего.

 — Не совсем так, но если она дала мне верный ключ, чтобы справиться с ними, я им воспользуюсь.

Кончился обед, и учителя стали потихоньку собираться, все спрашивали меня, как прошли первые уроки.

— Слишком зажимать их тоже не надо, — предупредила миссис Дру. — Они совсем не такие злые и плохие, сойдетесь с ними ближе, сами это поймете.

Я вспомнил слова Клинти о миссис Дру и улыбнулся.

— В том-то и фокус, чтобы с ними сойтись. — Писклявый голос Уэстона пробился сквозь мохнатые заросли вокруг его рта. Мне вдруг пришло в голову, что дерни его сейчас за бакенбарду — и стянешь всю бороду, словно старый свитер, а лицо останется голенькое, как спинка общипанного цыпленка.

 — А вы сошлись с ними? — елейным голоском спросила Клинти. Кажется, подкалывать Уэстона было ее любимым занятием.

 — В классе они меня слушаются, а большего я от них не требую.

 — Вот они вам больше и не дают, уважаемый босс.

— Не так страшен черт, как его малюют. Эта пословица к ним очень подходит. — Чопорно поджатые губы мисс Доуз старательно выговаривали каждое слово. Она сидела в углу рядом с мисс Филлипс. Они всегда вместе, всегда о чем-то шепчутся. На мисс Доуз я не мог смотреть без удивления. Ее большие груди совершенно не вязались с полуспортивными туфлями, носками и тонкими суровыми губами, они были, что называется, от другой женщины.

 — Никто их не малюет, дорогая, грязь — она и есть грязь.

Это Грейс, она передавала по кругу чашки с чаем.

 — Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

 — Я-то тебя понимаю, а ты меня — нет. Ты бы послушала эти разговоры, когда они сидят и шьют. Волосы от ужаса шевелятся. Так что этих лапочек малюй не малюй — хуже чем есть не сделаешь.

 — Может быть, Брейтуэйту удастся применить к ним черную магию? — Это Уэстон снова влез со своим дешевым шутовством. Ну, как его прикажете понимать? И что он вообще за человек, этот Уэстон, насколько серьезно относится к тому, что говорит? Казалось, ему доставляло удовольствие всех раздражать, при этом с лица не сходила улыбка. Некоторые события из недавнего прошлого оставили в моей душе незатянувшиеся рубцы — может быть, поэтому я стал легко раним? Если он зацепит меня по-настоящему, я могу и не сдержаться… Постараюсь пока его реплик не слышать. Черт его знает, может; он прекрасно ко мне относится, просто у него такая манера общения? Нет, слишком долго я искал работу и рисковать ею из-за этого фигляра не намерен.

 — А какую магию применяете вы, Уэстон? — Голос миссис Дру звучал холодно. Клинти была права: миссис Дру могла превращаться в фурию, в настоящую фурию. Уэстон взглянул на нее, решил, видимо, что отвечать не стоит, и погрузился в глубокомысленное молчание.

Я взглянул на мисс Бланшар, и она заговорщически мне подмигнула. По крайней мере было ясно: большинство коллег желают мне добра. Они безоговорочно приняли меня, я стал одним из них. Это — самое важное.

Послеобеденные уроки прошли без происшествий, но удовлетворен я не был. Ученики не болтали, не смеялись, не посягали на мой авторитет, но не было и отдачи. Они слушали и выполняли задания словно автоматы. Я пытался расшевелить их, но наталкивался на стену холода и отчуждения. Видимо, сказанное мною на прошлом уроке задело их за живое. Теперь их молчаливая настороженность задевала за живое меня.

Впрочем, так держались не все. Тич Джексон, кажется, принял меня с самого начала, и хотя он смеялся вместе со всеми, всякий раз, когда я смотрел на него, он отвечал мне хорошей улыбкой. Не выказывал враждебности и Патрик Фернман, смышленого вида паренек с тонкими чертами лица и падающей на глаза темной челкой. Привлек мое внимание и еще один ученик. Это был Силс, Лоренс Силс, хорошо сложенный парень со смуглой кожей, кто-то из его родителей, несомненно, принадлежал к черной расе. Он говорил, лишь когда обращались непосредственно к нему, и хотя по одежде — футболка, джинсы — ничуть не отличался от остальных, все же стоял как-то в стороне, участия в общих пакостях не принимал. Но никакой симпатии ко мне тоже не выказывал. Чувствовалось, что голова у него работает неплохо, да и текст он прочитал чуть ли не лучше всех, но между нами лежала глубокая пропасть настороженности.

Когда я возвращался домой, неподалеку от школы мне попался крохотный, втиснутый между другими лавчонками табачный киоск. На створке открытой двери висела черная дощечка, к которой кнопками были приколоты объявления: кто что хочет продать или купить, сдать или снять жилье. Я остановился. Ежедневные поездки в Брентвуд и обратно даже в чудесные майские дни изматывают до предела. А зимой, когда начнется слякоть, повалит снег… Может, это неплохая мысль: снять жилье рядом со школой?

 —… Могу помочь?

В дверях стоял хозяин. Внутри было темно, и я плохо его видел среди больших банок с конфетами и разбитых деревянных ящиков с кока-колой. Круглое небритое лицо его бледным пятном выделялось на фоне полосатой рубашки без воротника, сильно пузырившейся на животе.

 — Нет, спасибо, просто меня заинтересовали объявления. Возможно, мне придется снять комнату в этом районе.

Он чуть вышел вперед, поддел большими пальцами узкие подтяжки, на которых держались мешковатые брюки.

 — Так-так. А вы что же, здесь работаете?

 — Я учитель школы «Гринслейд» — собственно, сегодня у меня первый день.

Тут он сощурил глаза, чтобы получше меня рассмотреть, взгляд стал внимательным, сосредоточенным.

 — Учитель… вот оно что.

Он подошел ко мне вплотную и ткнул в дощечку кургузым указательным пальцем, не разлучая большой палец с подтяжкой, отчего последняя натянулась, как тетива лука.

 — Вам это не сгодится. Учителю надо кое-что получше. Оно, конечно, бывает у меня и получше, а сейчас ничего путного.

Такого я не ожидал и посмотрел на табачника с некоторым удивлением.

 — Другой раз придете, что подходящее будет, я и скажу.

Он улыбнулся и ушел к себе в лавку, а я долго не мог прийти в себя: как неожиданно иногда проявляется человеческая доброта.

Вечером я подробно обсудил с Папой и Мамой Бельмонтами положение в классе, внимательно выслушал их мнение. Мы согласились, что я должен завоевать доверие и уважение учеников как можно быстрее, иначе не ровен час их враждебность приведет к какому-нибудь неприятному случаю и надежда подружиться с ними будет погребена навек.

По пятницам вся школа писала сочинение на тему «Прошедшая неделя». Это было одно из любимых изобретений Старика[5], и тут он не допускал никаких возражений. Каждый ученик описывал события школьной недели так, как считал нужным. Он имел право высказывать свое мнение, критиковать, соглашаться или не соглашаться, а речь могла идти о любом человеке, событии или предмете, лишь бы это имело отношение к школе. Разрешалось обсуждать всех и вся, начиная с директора, и, что важно, ученик был застрахован от какого-нибудь наказания.

— Посмотрите на это вот с какой стороны, — сказал однажды мистер Флориан. — Такие сочинения крайне полезны и для ученика, и для учителя. Если ребенок хочет написать о чем-то для него важном, он постарается изложить свои мысли как можно яснее и подробнее. Значит, так или иначе улучшится его письменный язык: в смысле орфографии, построения предложений, стиля. Раз в неделю мы получаем возможность проверить, делают ли наши ученики успехи в этом направлении. Теперь что касается учителей. Эти сочинения помогают нам узнать, что о нас думают ученики, удастся ли нам подружиться с ними. Иногда с огорчением узнаешь: хорошо подготовленный урок оставил Джонни Смита равнодушным, а ведь урок, В конце концов, учитель готовил не для себя, а именно для Джонни Смита. И если ученик остался равнодушным, учитель должен задуматься. Выясняется, что дети в своих суждениях довольно справедливы, даже если речь идет о нас самих. Если мы не обращаем должного внимания на свою одежду, поведение, на себя самого, они скоро это заметят, и тогда — сердись не сердись — они об этом напишут. А думающему, умному учителю эти сочинения обязательно подскажут, как совместить интересы каждого ученика и класса в целом, как строить свою работу.

В мою первую школьную пятницу я был необычайно взволнован: интересно, каким я выгляжу в их глазах, что они обо мне напишут? Несколько сочинений я прочитал сразу в обеденный перерыв и, признаюсь, испытал смешанное чувство облегчения и разочарования: ничего особенного обо мне не писали. Почти все упомянули, что в классе появился новый учитель-негр, но и только. Куда больше их взволновало отключение сети во время дневных танцев в среду да успехи некоторых ребят, занимающихся боксом в местном клубе.

Я подумал: может быть, они решили, что я фигура в школе временная, как многие мои предшественники, стало быть, незачем и писать обо мне, тратить на меня время и силы. Но все равно, если я не произвел на них никакого впечатления, тут виноват только я сам. Значит, надо искать с ними общий язык, подбирать к ним ключи.

Тогда я поставил себе задачу: стать для своего класса хорошим учителем. Но шли дни, и я с болью понимал, что ничего не могу добиться. Я покупал и изучал книги по психологии преподавания в надежде найти какой-то метод, чтобы расшевелить их интеллект, но все, что в этих книгах предлагалось, мне не подходило, не срабатывало. Я пытался проникнуть в души моих учеников, но нас словно разделяло толстое стекло — они были инертны и безучастны.

Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что мои взаимоотношения с классом прошли три стадии. Первая стадия состояла в испытании молчанием: почти месяц они выполняли все мои задания без вопросов, без возражений, но не было ни интереса, ни энтузиазма. А если какое-то время от них ничего не требовалось, они просто сидели и взирали на меня с терпеливым вниманием, с каким птицелов изучает редкого пернатого друга. Так бывало: я сидел за столом, лихорадочно проверяя их письменные работы, и ощущал на себе их взгляды. Я поднимал голову, и действительно — они смотрели на меня, настороженные, чего-то ждущие. Их молчание изрядно действовало мне на нервы, но я держал себя в руках.

А как я готовился к урокам! Все темы старался раскрыть на примерах из их жизни. Для арифметики подбирал вопросы, с которыми они и их родители сталкивались приведении домашнего хозяйства: семейный бюджет, приблизительный вес продуктов питания или топлива, измерение длины маршрута от дома до школы, измерение длины купленной ткани. Я предлагал им разные задачи, возникающие на домашнем фронте, старался растрясти, растормошить их, но все мои попытки кончались жалкой неудачей — это был какой-то сговор, меня окружала стена безразличия.

Постепенно они перешли ко второй, более агрессивной стадии своей кампании: испытанию шумом. Правда, тут активными участниками были далеко не все, но те, кто вел борьбу против меня активно, твердо знали: симпатии остальных на их стороне. Во время урока, особенно когда я что-то читал или рассказывал, кто-нибудь поднимал крышку стола, а потом отпускал ее, и она с громким хлопком падала на место. Возмутитель спокойствия просто сидел и смотрел на меня невинными глазами — это, мол, случайно. Они не хуже меня знали, что здесь я ничего не смогу с ними поделать, и мне оставалось одно: не замечать эти хлопки, стараясь сохранить при этом максимум достоинства. Обычно одного-двух таких хлопков хватало, чтобы нарушить нормальное течение урока, и мне часто приходилось прекращать чтение раньше, чем я намеревался, и подменять его какой-нибудь письменной работой — писать и одновременно хлопать крышками не могли даже они.

Но я знал: с такой бессмысленной подменой далеко не уедешь. Было ясно, что учить я должен главным образом словом — для других методов уровень знаний в классе был очень низкий. Каждое объяснение я должен выложить им на тарелочке, а для этого, разумеется, нужно много говорить. И когда они грубо прерывали то, что делалось для их же блага, меня охватывала бессильная злоба.

От коллег я, сколько мог, эти трудности скрывал. Я страстно желал опровергнуть расхожее мнение о том, что мужчины для учительской работы непригодны, и уж совсем не хотел давать повод для насмешек Уэстону, поэтому я выворачивался наизнанку, стараясь пробудить у учеников интерес к занятиям. Иногда после школы я бродил по кварталу, пытаясь понять условия, в которых они воспитывались и росли. Мне становилось ясно, почему они не имеют понятия о некоторых общепринятых нормах поведения, но что толку — поведение их все равно оставалось несносным.

Как-то утром я читал им довольно простые стихи, подробно и понятно объяснял, в чем суть этого стихотворения, прелестного и по форме, и по содержанию. Мне уже казалось, что я пробудил их интерес, как вдруг одна из девочек, Моника Пейдж, опустила крышку стола. Для меня этот хлопок прозвучал выстрелом, казалось, гнев мой вот-вот вырвется наружу. Несколько секунд я молча смотрел на Монику. Она выдержала мой взгляд, потом, обращаясь ко всему классу, небрежно заметила: «Эта чертова штука совсем не держится». Конечно, все было сделано умышленно, хлопок и грубая реплика провозгласили начало третьей стадии борьбы со мной — кампания сквернословия. С этой минуты слова «чертов», «хреновый» и им подобные я слышал почти в каждой их фразе, особенно в классе. Обращаясь друг к другу по любому дурацкому поводу, они ссылались на «чертово» то или это, причем всегда достаточно громко. Однажды на уроке арифметики Джейн Переел обратилась ко мне: «Не могу сделать сложение, мистер Брейтуэйт, чертовски трудно», потом села и спокойно уставилась на меня. В невинных голубых глазах таился вызов, под тонким джемпером обозначились тяжелые груди.

— Скажите мне, — ответил я, чувствуя, как звенит мой голос от едва сдерживаемого гнева, — в разговоре с отцом вы тоже выражаетесь подобным образом?

 — А вы не мой хренов отец. — Это прозвучало ровно и злобно.

Я не нашелся что ей ответить. Маленькая стерва, я сам сыграл тебе на руку.

Когда прозвенел звонок, они высыпали в коридор, и я услышал: она принимает поздравления за то, что «поставила этого черного прохиндея на место». Некоторые громко негодовали по поводу моего вопроса, кричали, что это «паскудство и наглость», и отнюдь не целомудренным языком объясняли, что ответили бы они, посмей я задеть их родителей. Моя попытка поправить речь девочки была почему-то воспринята как злобный и непозволительный выпад по адресу ее родителей.

После этого случая дела у меня пошли еще хуже и я не мог отделаться от мысли, что позиция Уэстона по отношению к этим детям вполне справедлива. Их злоба была беспричинной, неоправданной. Но меня тревожила не только их речь. В коридорах или темных углах я часто натыкался на ребят и девочек, которые целовались и тискались совсем по-взрослому. При моем появлении они отпускали друг друга, просто ждали, пока я пройду, и тут же возобновляли прерванное удовольствие. После уроков они часто болтались на лестнице или возле туалета, ребята приставали к девочкам, а те со смехом отбивались, громко при этом сквернословя. А иногда я заставал их, скажем, в углу двора за каким-нибудь сомнительным развлечением.

Я пытался убедить себя, что их поведение, особенно за пределами класса, вовсе не мое дело, но меня все больше беспокоили они сами и мои отношения с ними. К тому же ребята помоложе подражали старшим, в младших классах даже находились смельчаки, которые «прикалывались» к старшеклассницам. Один мальчишка подсматривал за девочками через стеклянную крышу женского туалета, провалился сквозь нее и только чудом остался цел и невредим.

Этот случай горячо обсуждался в учительской. Но, странное дело, говорили больше о том, к каким трагическим последствиям могло бы привести падение мальчишки, моральная же подоплека происшедшего осталась как-то в стороне. Сами девочки, на головы которых вдруг посыпалось стекло, оправились от шока очень быстро. В коридоре они обсуждали событие с подружками и вовсю хохотали над незадачливым искателем приключений: вот, дескать, дурачок, нашел из-за чего лазить на крышу.

Однажды на перемене в конце дня случилось нечто из ряда вон выходящее. Я сходил в учительскую выпить чашку чая и вернулся в класс. Комната была наполнена дымом — на каминной решетке тлел какой-то предмет. Вокруг стояло несколько ребят и девочек, они смеялись и обменивались бойкими репликами, не обращая внимания на дым и не пытаясь погасить или выбросить тлеющий предмет. Я раздвинул толпу, чтобы рассмотреть его поближе, и с ужасом понял: кто-то бросил на решетку использованную гигиеническую салфетку и неудачно попробовал сжечь ее.

Меня охватила такая ярость, такое отвращение, что я совершенно вышел из себя. Я выгнал из класса ребят и дал волю гневу. Я сказал девочкам, что меня тошнит от их поведения, бранной речи, пакостных манер и развязной фамильярности с одноклассниками. Я клеймил и жалил их, а они стояли и слушали. Да, черт возьми, слушали и внимали! Ни одна не посмела раскрыть рот. Тогда я заговорил о последней выходке:

 — Есть вещи, которые порядочные женщины никогда не выставят на всеобщее обозрение, и я считал, что ваши матери и старшие сестры давно вам это объяснили, но, видимо, они забыли об этой элементарной обязанности. Только грязная свинья могла сделать такое, а те, кто стоял рядом и не одернул ее, ничуть не лучше. Я не желаю знать, кто именно это сделал, потому что виноваты вы все. Я вернусь через пять минут и надеюсь, что застану в классе чистоту и порядок. И прошу открыть окна, чтобы выветрился, запах! Запомните, если вы не можете жить без грязи, играйте в такие игры дома, но не у меня в классе. — С этими словами я вылетел из класса и громко хлопнул дверью.

Я поднялся в библиотеку — единственное место, где хоть какое-то время можно побыть одному. Внутри у меня все клокотало — этим поступком, как никаким другим, они показали свое полное неуважение ко мне. Неужели у этих детей начисто отсутствует чувство порядочности, скромности? Все их слова и поступки были окрашены какой-то гадкой злобой, словно души их были заляпаны черной, непролазной грязью. Ну почему, черт возьми, почему они сделали это? Может, дело в том, что я негр? Нет, тут другое. Хэкмену пришлось не слаще. Что же тогда? В чем причина? Знаю. Они хотят переломить меня, превратить в того же Хэкмена, чтобы я, как он, стыдливо убегал с урока в учительскую. Но в классе должен командовать я, я должен быть в классе хозяином, как сказала Клинти. Вот оно! Они хотели сделать из меня раба, каким сделали Хэкмена. Что ж, прекрасно! Я во всем шел им навстречу и поблажек давал немало, но теперь все будет иначе, не важно, если придется нарушить некоторые заповеди директора. Гнев прошел, я был просто полон решимости навести в классе порядок, даже если потребуются жесткие меры. С сегодняшнего дня в классе будет абсолютная чистота, во всех отношениях. Я не буду просить их об этом, я буду требовать. Не потерплю больше никаких «чертов» или «хренов». И чтоб на уроке стояла тишина. Никаких падающих крышек. Достаточно я шел у них на поводу. Хватит. Придется им кое-какими привычками поступиться.

Когда перед началом следующего урока я вошел в класс, камин был чисто вымыт, окна распахнуты, все тихо сидели за столами. Девочки как-то потупились и прятали от меня глаза, и я с удивлением понял, что им (по крайней мере большинству) стыдно. Ребята смотрели на меня выжидающе: что я скажу, что сделаю. Я ни словом ни упомянул о происшедшем. Что касалось меня, представление было окончено. Впрочем, надо, чтобы это поняли и они.

На следующее утро мне пришла в голову одна мысль. Довольно неконкретная, какие-то общие намеки, но всю дорогу до школы я вертел ее так и сяк. Когда кончился сбор, все расселись по местам и успокоились, я решил: вперед. Может, ничего у меня и не выйдет, но… была не была!

 — Я ваш учитель, поэтому считаю, что поступлю правильно и разумно, если поделюсь с вами своими планами насчет работы в классе. — Я старался говорить самым неофициальным, самым дружеским тоном. — Нам с вами предстоит пройти много тем, и давайте относиться друг к другу уважительно. Я хочу, чтобы вы слушали меня не перебивая, а когда я кончу, высказаться может любой из вас — добро пожаловать. — Я говорил по вдохновению и наблюдал за ними. Если только увижу, что моя игра не удается, я ее немедленно прекращу.

Хотели они того или нет, на лицах появился интерес. Даже непробиваемый грубиян Денэм навалился грудью на стол и внимательно смотрел на меня.

 — Моя задача — учить вас, и я постараюсь сделать эту учебу как можно интереснее. Если что-то в моих объяснениях покажется вам непонятным или неправильным, остановите меня, буду только рад. Примерно через полгода вы покинете школу. Это значит, очень скоро вы пойдете работать и как взрослые начнете зарабатывать деньги. Учитывая это, я решил с сегодняшнего дня вести себя с вами не как с детьми, а как с молодыми людьми и девушками. Так же должны относиться друг к другу и вы сами. Когда люди расстаются с детством, они и вести себя должны как взрослые…

В эту секунду дверь распахнулась, в класс, запыхавшись, влетела Памела Дэр и плюхнулась на свой стул. Она изрядно опоздала.

 — Например, — продолжал я, — можно по-разному войти в комнату. Есть, по сути, два способа. Можно войти в комнату спокойно и с достоинством, а можно так, словно чья-то тяжелая нога пнула тебя под зад. Мисс Дэр только что показала нам второй способ. Не сомневаюсь, сейчас она покажет и первый.

По сей день не знаю, почему я это сказал, но так уж получилось. Не понравилось мне, как она нахально ворвалась в класс, да еще после такого бессовестного опоздания.

Все уставились на нее. Наверно, она этого и хотела, но одобрения во взглядах не было — все просто ждали, как она примет мой вызов. Она вспыхнула.

 — Итак, мисс Дэр!

Глаза ее потемнели от гнева и унижения, однако она поднялась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Потом, к моему удивлению и, надо признать, облегчению, тихонько ее открыла и прошла к своему месту с горделивым достоинством королевы.

 — Спасибо. С сегодняшнего дня мы введем некоторые правила вежливости, которые будут соблюдаться в классе всегда. Ко мне прошу обращаться «мистер Брейтуэйт» или «учитель» — на ваше усмотрение. К девушкам мы будем обращаться «мисс», а к молодым людям — по фамилиям.

Ничего этого я не готовил заранее, все разворачивалось само собой, но, как мне казалось, разворачивалось довольно гладко. В ответ на мое предложение у них от удивления пораскрывались рты: и у мальчиков и у девочек.

Первым запротестовал Поттер:

 — Чего мы будем звать их «мисс», мы же их знаем.

 — Как ваша фамилия?

 — Поттер.

 — Простите?

 — Поттер, учитель. — «Учитель» после небольшой паузы.

 — Спасибо, Поттер. Считаете ли вы, что сидящие здесь девушки не достойны вежливого обращения?

 — Чего-чего?

 — Есть ли здесь хоть одна девушка, которая, на ваш взгляд, не заслуживает того, чтобы к ней обращались «мисс»?

Все девочки как одна повернулись к Поттеру, требуя от него ответа. Он заметно поежился под этим мощным излучением и сказал:

 — Нет, учитель.

 — Поймите, Поттер, очень скоро такие элементарные правила вежливости могут стать непременным условием вашей работы. И если вы к ним привыкнете заранее, это пойдет вам только на пользу.

Я сел за свой стол. Пока они по меньшей мере слушали, действительно слушали меня. Может, всего и не поняли, но общий смысл сказанного до них безусловно дошел.

 — Следующий пункт касается вашего поведения в целом. Сначала девушки. Вам следует понять, что вы должны стать достойными внимания и уважения, которое будем проявлять к вам мы, мужчины. Как сказал Поттер, мы знаем вас. Мы хотим гордиться этим знакомством, а вот сможем ли — это полностью зависит от вас. Кое-что вам нужно подсказать, и я попросил миссис Дейл-Эванс побеседовать с вами сегодня же на уроке домоводства. — Это, разумеется, была импровизация. Надо будет сказать об этом Грейс во время перемены, она не откажется помочь. — Теперь что касается мальчиков. Я видел портовых рабочих и грузчиков, которые выглядели куда чище и опрятнее, чем многие из вас. Если у человека чистое лицо и руки, начищенные ботинки, это вовсе не значит, что он — слюнтяй и тряпка. По-настоящему сильный и мужественный человек никогда не подчеркивает эти качества одеждой или прической. Мужественность — это внутренняя характеристика человека, как храбрость, честность, честолюбие. Она не имеет ничего общего с физической силой. Примерно через год некоторые из вас начнут подумывать о подругах. Поверьте, вы покажетесь им гораздо более привлекательными, если у вас будут чистые зубы, руки и лицо.

Я сделал паузу, чтобы они смогли переварить сказанное.

 — Вы — старший класс. Обратите внимание на слово «старший». Это значит, что на вас равняется вся школа, хотите вы этого или нет, а мальчишки и девчонки из младших классов повторяют все, что вы говорите и делаете. Они копируют вашу походку, говорят вашим языком, перенимают манеру одеваться, значит, пока вы здесь, ответственность за их поведение во многом лежит на ваших плечах. Как старший класс, вы должны быть лучшими, что касается чистоты, поведения, вежливости и работы в классе, я буду всячески помогать вам и личным примером, и другими способами. Я верю, у вас есть все, чтобы стать прекрасным классом, каких еще не было в этой школе, но я могу и ошибаться. Все зависит только от вас. Есть ли вопросы?

Взметнулась одна рука.

 — Да, мисс Джозеф?

 — А как же мистер Уэстон, учитель? Он всегда неопрятный и ходит в грязных ботинках.

Похоже, дело двигалось. «Учитель» она произнесла без всякой паузы.

 — Мистер Уэстон не ученик, мисс Джозеф, и обсуждать его здесь мы не будем.

По классу прокатился неодобрительный шумок.

 — С вами работаю я, и если я не выполню требований, которые предъявляю к вам, критикуйте меня.

Вчерашней молчаливой враждебности не чувствовалось. Похоже, мне удалось отвоевать в этом классе хоть какое-то жизненное пространство. Вопросов больше не было, и я сказал, что за оставшиеся до звонка несколько минут они могут обдумать и обсудить сказанное мною, только тихо. Потом сел и принялся наблюдать за ними.

На перемене я пошел в учительскую и сказал Грейс, что на свой страх и риск взвалил на нее разговор с девочками. Она была очень довольна и обещала «задать им перцу».

В общем и целом день прошел хорошо. Я чувствовал себя с ними гораздо свободнее и провел все уроки с энтузиазмом, стараясь избегать формального подхода к теме, но тщательно подбирая выражения, потому что надеялся — это поможет улучшить их речь. Я никогда не сбивался с ними на ограниченный, упрощенный язык. Если употреблял явно трудное для них слово, значение его было ясно из контекста, к тому же я призывал их задавать вопросы в случае малейшей неясности. Сам я тем временем исподволь пытался выявить в классе лидеров. Среди ребят на роль заводилы претендовал Денэм. Здоровенный Поттер уступал Денэму пальму первенства, кажется, просто из-за лени. Фернман и Силс являли собой тип «одиночек», хотя на уроках оба работали очень неплохо, а на площадке для игр ничем не отличались от одноклассников. У девочек я поначалу принял за лидера Памелу Дэр, но, похоже, ошибся. У нее было две-три подруги, но держалась она особняком, с какой-то странной и интригующей замкнутостью. Она явно была лучшей ученицей в классе, ее письменные работы были четкими и аккуратными, и это соответствовало ее внешнему облику. Стержнем в компании девочек была Мойра Джозеф, высокая стройная хохотушка, словно созданная природой для того, чтобы разбивать сердца мужчин. Почти все ребята в классе находились под воздействием ее чар. Если удастся привлечь на свою сторону этих «сильных класса сего», за ними потянутся и остальные.

До автобусной остановки мы шли вместе с мисс Бланшар, и я рассказал ей о своем эксперименте. Она усомнилась: следует ли навязывать неизвестные им нормы общественного поведения? Но я уже отрезал себе путь к отступлению, и она пожелала мне удачи. Мне было приятно видеть в ее больших глазах неподдельный интерес, и я вновь преисполнился решимости победить в борьбе за класс.

В пятницу утром я сидел за своим столом и наблюдал за классом: они писали еженедельное сочинение. Все были поглощены работой. Интересно, что они напишут в свете последних событий? Вскоре после начала урока Джексон спросил: «А как правильно писать вашу фамилию, учитель?» Поскольку моя фамилия могла понадобиться и другим ученикам, я написал ее печатными буквами на доске, и после этого тишину в классе нарушал только шелест переворачиваемых страниц и стук случайно упавшего карандаша.

Несколько сочинений я успел прочитать во время перерыва на обед. Они были, как и говорил мистер Флориан, довольно объективными, но не более того. Никто не обошел молчанием новый способ обращения друг к другу, с другой стороны, ни слова не было написано о причинах, приведших к этому новшеству. Кое-кто из ребят считал, что это глупости — «называть в классе наших девок «мисс», и добавлял, что за пределами школы «мы их будем звать как положено». Кто-то из девочек написал, что с моей стороны это «чистая наглость» — заставлять миссис Дейл-Эванс учить их, как мыться и стирать одежду. Они ведь моются каждую пятницу, и этого вполне достаточно. Но одно было ясно: им нравится, что с ними обращаются как со взрослыми, разговаривают как с равными. Вот что написал Фернман: «Он делает вид, будто все слова, которые он говорит, нам известны, а мы делаем вид, будто так оно и есть». Эта откровенность вызвала у меня улыбку. Что ж, значит, моя политика начала приносить плоды.

Я забрал сочинения домой — хотелось послушать, что скажут о них Мама и Папа. После ужина мы принялись за обсуждение. Мама и Папа были очень довольны тем, как идут дела, но советовали не обольщаться. Потом Папа сказал:

 — Не приучайся брать работу домой, Рик. Это говорит о неорганизованности, и в конце концов ты каждый вечер будешь сидеть дома, как на привязи. Преподавание я сравнил бы со счетом в банке. Есть на твой счет новые поступления — ты спокойно и счастливо ими пользуешься. Нет новых поступлений — плохи твои дела. Так и у каждого учителя должен быть фонд готовой информации, откуда можно брать необходимые для работы сведения. Этот фонд надо регулярно пополнять новым опытом, новыми мыслями и открытиями, прочитанными книгами и общением с людьми, у которых есть чему поучиться.

 — Боюсь, для такого общения у меня мало возможностей.

 — Пустое, Рик, сейчас у тебя есть работа, это тебя больше не терзает. Но нужны новые знакомства, встречи с людьми. Уверен, вокруг много чудесных людей, не ослепленных никакими предрассудками.

 — Верно, Папа. И мне очень хорошо с вами и Мамой.

— Это приятно слышать, но мы ведь старики, варимся в собственном соку. Тебе нужно общество молодых людей, твоих ровесников. Неплохо бы ему и девушку завести, как ты считаешь, Джесс?

Мама улыбнулась мне понимающей улыбкой.

 — Ну, что ты к нему пристал, Боб, с этим спешить не обязательно.

Мы поболтали о чем-то еще, но я на всю жизнь запомнил, что мне тогда сказал Папа Бельмонт, и никогда больше не приносил домой тетради для проверки. Я стал проверять письменные работы прямо во время их написания, ходил по классу и подсказывал одному, поправлял другого. Очень скоро я выяснил, что при такой проверке ребенок лучше запоминает свои ошибки.

Шли дни, и мои отношения с классом улучшались. Поначалу многие ребята не могли себя заставить называть девочек «мисс», но постепенно привыкли Заодно они стали больше следить за своим внешним видом, немножко присмирели.

Я беседовал с ними обо всем на свете, и часто звонок на перемену, обед или окончание учебного дня заставал нас в разгаре интересного разговора. Я пытался построить каждый урок так» чтобы они поняли: я хочу выработать у них умение рассуждать и думать самостоятельно, в этом и есть смысл их обучения Способных в классе оказалось немало: Памела Дэр, Поттер, Тич Джексон, Ларри Силс, Фернман. Другие часто выказывали природную смекалку, которая не очень помогала им в учебе, зато была просто необходима в безжалостной борьбе за выживание — многие уже знали, что это такое. Часто меня просили рассказать о себе: где родился, учился, как служил в армии — и слушали такие рассказы с неподдельным интересом.

Впрочем, не все. Денэм и несколько его дружков держались с настороженной враждебностью и не упускали случая воткнуть мне шпильку. Видно было, что меня они не приняли, хотя и держались в рамках правил. Подчеркивая свою независимость, они продолжали ходить нечесаными неряхами. Их было немного, и я решил не обращать на их выпады особого внимания, теша себя надеждой, что когда весь класс будет на моей стороне, перестанут упрямиться и они.

Увы, все оказалось сложнее. Как-то утром на уроке географии мы беседовали об одежде. Речь шла о том, какую одежду носят люди в разных климатических условиях: эскимосы из зоны вечной мерзлоты — платья-шкуры; жители жарких краев, например карибского бассейна, — тонкие одеяния из хлопка.

— Учитель, а у меня дома есть журнал, и там черные женщины почти совсем без одежды, они танцуют, учитель, и все такое. — Писклявый голосок Тича Джексона выдавал его — вряд ли он изучал этот журнал в познавательных целях.

 — Верно, Джексон, в тропиках люди обычно носят мало одежды. А некоторые племена с первобытной культурой не носят ее вообще — люди просто раскрашивают свои тела краской.

 — Как древние бритты, учитель, они тоже себя раскрашивали.

— Вы правы, мисс Дэр, но следует помнить, что сначала краска использовалась как украшение, а не как средство защиты от климатических условий. Некоторые люди наносили на свои тела устрашающие узоры, чтобы вселить ужас в сердца своих врагов. Особенно этим отличались племена в Южной Африке и северо-американские индейцы.

 — Они, наверно, здорово мерзли, учитель.

 — Кто они, мисс Бенджамин?

 — Ну, кто вы сказали, учитель, древние бритты, что ли.

 — Не совсем так. Они жили в пещерах и надевали на себя шкуры животных.

 — Вот бы посмотреть на такую пещерную женщину в норковой шубенке!

Денэм был тут как тут, никогда не упустит случая сострить. Язык у него подвешен. Весь класс засмеялся, и я вместе с ними — на сей раз он сострил удачно.

 — Эти шкуры не были сшиты по современной моде, Денэм, тогда заботились только о тепле.

В ответ он промолчал, видимо обдумывая мои слова.

 — С тех дней, когда древние бритты надевали на себя меховые шкуры прямо с тел убитых животных, мода на одежду во многом изменилась, прошла несколько важных этапов. Как раз сейчас в Музее Виктории и Альберта открыта выставка, посвященная этим изменениям. Если кому-нибудь это интересно, советую сходить туда в свободное время.

 — А вы не сходите с нами, учитель?

Барбара Пегг. Крупная веснушчатая девчонка, с лица не сходит улыбка. Сейчас она смотрела на меня с надеждой. Тащить с собой эту толпу через весь Лондон — такое никогда не приходило мне в голову. Тем не менее я ответил:

 — Что ж, мисс Пегг, если желающих будет много, я поговорю об этом с мистером Флорианом.

 — Давайте, давайте, учитель, — раздалось сразу несколько голосов.

Тут откуда-то с задних столов послышалось хихиканье. Я посмотрел туда и увидел, что Денэм и его дружок Сапиано развлекаются с чем-то, спрятанным у Денэма в столе. Я подошел и откинул крышку. Внутри лежала «Уик-энд мейл», со страницы которой улыбалась молодая красотка в чисто символическом бикини. Фотография и так не предназначалась для глаз школьников, Деизм же, орудуя карандашом, превращал ее в полную порнографию.

Я взял газету и закрыл крышку. Деизм, откинувшись на спинку стула, нахально скалил зубы — он хотел, чтобы я нашел газету. Не говоря ни слова, я разорвал эту мерзость на кусочки, вернулся к своему столу и бросил их в корзину для мусора. Уже стоя к Деизму спиной, я услышал, как он прошипел сквозь зубы, но довольно отчетливо: «Черное дерьмо». Я продолжал урок, словно ничего не произошло.

Денэма всего перекосило от злости. Он-то лез на скандал, может быть, рассчитывал даже сорвать урок, но затея его лопнула. Разрывая газету, я поймал несколько пар тревожно глядящих на меня глаз — все хорошо знали, что за фрукт этот Денэм, и удивленные взволнованные лица предупредили меня: жди сюрприза.

Ждать пришлось недолго.

В четверг утром мне показалось, что класс охвачен ожиданием какого-то важного события. Во время перерыва все стояли у дверей класса и о чем-то шептались, но стоило мне подойти поближе, наступала тишина. Однако я не придал этому особого значения. Уроки шли хоть и без особого успеха, но более или менее нормально.

В полдень мы спустились в спортивный зал на урок физкультуры. Совсем недавно здесь была столовая, а сейчас место столов и табуреток занял спортинвентарь: конь, козел, стойки для прыжков в высоту, медицинские мячи, маты, через коня было переброшено несколько пар боксерских перчаток. Все ребята, за исключением одного, были босиком и в синих трусиках. В сторонке на низкой скамеечке сидел Сапиано, на правой руке его от кисти до локтя белел бинт.

 — Строиться в центре зала, — скомандовал я.

Они быстро построились в два ровных ряда. Затем вперед шагнул Денэм.

 — Извините, учитель.

 — Пожалуйста, Денэм.

 — Можно мы сегодня начнем с бокса, учитель?

 — Зачем, Денэм?

 — Да просто так, учитель, для разнообразия.

 — Ну что ж, — ответил я. — Как хотите. Разбейтесь на пары по весу.

Разбивку сделали мгновенно, словно все было отрепетировано заранее. Без пары остался только Денэм.

 — У моего партнера травма, учитель. — Он показал на перевязанного Сапиано. — Может, побоксируем с вами?

При этих словах остальные словно по сигналу медленно приблизились к нам и замерли в ожидании моего ответа.

 — Подождите, а потом побоксируйте с Поттером или еще с кем-нибудь.

Наконец все стало на свои места, наконец я понял их коварный замысел.

 — Да у них на меня уже дыхалки не хватит, учитель, а с вами было бы в самый раз.

 — Давайте, учитель, набейте ему.

Такие болельщики мне сейчас были совсем ни к чему.

 — Нет, Денэм, я думаю, матч не состоится.

Денэм с сожалением взглянул на меня, стянул с больших рук перчатки и небрежно уронил их мне под ноги. Он добился своего. Я быстро взглянул на ребят и прочитал на их лицах разочарование и презрение. Они решили, что я просто испугался этого грубого верзилу.

 — Ладно, давайте.

Я взял с коня перчатки. Поттер со знанием дела зашнуровал их, а Сапиано, которому его таинственная травма, казалось, совсем не мешала, помог Денэму. Остальные, преисполненные ожидания, молча встали вдоль стены.

В первую же секунду я понял: репутация Денэма, как хорошего боксера, вполне оправданна. Двигался он быстро и бил точно, хотя вложить в удар всю силу ему не удавалось. Я в основном уклонялся и защищался как мог, решил, что надо просто продержаться какое-то время, а потом остановить бой. Как последний глупец, я позволил заманить себя в ловушку, теперь надо выходить из положения с минимальным ущербом — моральным и физическим.

 — Давайте, учитель, набейте ему. — Я узнал голос Патрика Фернмана. В нем слышалось разочарование. Их, наверно, удивляла моя пассивность.

Вдруг Денэм оказался рядом и ударил меня в лицо. Ударил здорово, и глаза мои наполнились слезами, а во рту я почувствовал соленый привкус крови. Что ж, если парень настроен серьезно, тогда шутки в сторону. То ли вид крови на моем лице тому виной, то ли науськивание дружков, но Денэм сразу забыл об осторожности. Раскрывшись, он кинулся на меня и пропустил удар. Мой кулак угодил ему в солнечное сплетение, и Денэм, судорожно схватив ртом воздух, согнулся вдвое и рухнул на пол.

Какое-то мгновение все стояли, словно громом пораженные, потом Поттер и кто-то еще кинулись помочь Денэму.

 — Стойте. Не трогайте его. Всем строиться на опорный прыжок. Кларк, соберите перчатки и сложите их у двери.

К моему удивлению, они выполнили эту команду без всяких возражений. Я подошел к Денэму и отвел его к низкой скамье у стены. Я просто сбил ему дыхание, больше ничего, вот-вот он будет в норме. Когда ему стало лучше, я продолжил урок, который прошел без сучка без задоринки. Ребята старались вовсю, выполняли все нужные упражнения — никаких подсказок или указаний с моей стороны. Они смотрели на меня, словно я, как по волшебству, прямо у них на глазах стал выше ростом.

Перед концом урока я отпустил класс и подошел к Денэму. Он еще не совсем пришел в себя.

 — Удар получился случайно, старина, я и сам не ожидал. Знаешь, что? Дуй-ка в умывалку и сунь там голову под холодную воду. Сразу полегчает.

 — Ладно, учитель. — Голос звучал неровно, но «учитель» было произнесено без колебания или издевки. Я помог ему подняться на ноги, он сделал знак Поттеру, и тот повел Денэма в сторону туалета.

Этот случай стал поворотным пунктом в моих отношениях с классом. Постепенно я заметил, что Денэм относится ко мне лучше, а вместе с ним и его дружки. Правда, он все равно не упускал возможности отпустить какую-нибудь колкость или шуточку, но теперь они не выходили за рамки приличий, а главное, в них не чувствовалось злобы и вызова. На занятия он стал приходить чистым, старался быть активнее на уроках, вел себя вежливее, и когда этот очаг сопротивления был в какой-то мере подавлен, класс сразу заработал на более высоких оборотах. Мало того, я вдруг ощутил, что и сам отношусь к ним по-другому. Я не просто испытывал удовлетворение оттого, что они внимательно меня слушают, выполняют мои указания я уважают во мне своего учителя. Я понял, что начинаю любить, по-настоящему любить их, всех вместе и каждого в отдельности. Поначалу я шел в школу с чувством легкого беспокойства я даже испуга, но полный решимости провести уроки хорошо, потому что это была моя работа. Теперь я стал относиться к занятиям по-иному, мне хотелось учить их ради их же блага, и я искренне радовался, когда видел, что урок проведен не впустую. Общение с ними приносило мне радость, я с удивлением убеждался, что во многих отношениях они вполне взрослые люди. С каждым днем я узнавал их все лучше. Многие во время перемены оставались в классе, и мы разговаривали обо всем на свете.

Почти все они жили в больших семьях и понимали, как нужны и важны в жизни деньги. Многие считали, что им уже пора работать и хотя бы частично снять финансовое бремя с плеч родителей, да и свои потребности — одежда, косметика, развлечения — постоянно росли. Они говорили о супружестве и детях как о чем-то хорошо известном и понятном. Одной девочке даже пришлось принимать роды при появлении на свет братика, и она рассказывала об этом с материнской заботой.

Уроки все больше захватывали меня. Любую тему я старался давать на хорошо знакомых им примерах. Такой путь помогал им лучше усваивать новое, облегчал понимание абстрактных явлений. На уроках географии и истории мы беседовали и читали вслух, тут я имел счастливую возможность о многом рассказать из личного опыта. Уроки проходили живо, ребята задавали вопросы с неподдельным интересом, и часто звонок заставал нас за оживленной беседой, и никто не хотел расходиться.

Иногда на урок без предупреждения заглядывал директор, и его тоже втягивали в разговор на ту или другую тему. Это ему нравилось, и он с похвалой отзывался о моей работе. Как-то я высказал идею о походе в Музей Виктории и Альберта.

 — Я бы не советовал, — ответил он. — В классе вы с ними как будто справляетесь, но вести их куда-то через весь Лондон — это совсем другое дело.

 — Думаю, все пройдет нормально, сэр.

 — Даже самые примерные дети, оказавшись за пределами школы и выйдя из-под бдительного надзора учителей, склонны встряхнуться и подурачиться. Ваших же учеников примерными никак не назовешь — пожалуй, они еще хуже других. В любом случае один вы не уследите за оравой в сорок шесть человек.

 — Я бы хотел попробовать, сэр.

 — Нет, Брейтуэйт, это исключено, но можно сделать вот что. Уговорите пойти с вами кого-нибудь из коллег, тогда я не возражаю. Правила Совета по школьному образованию категорически запрещают, чтобы один учитель выходил в город с такой большой группой учащихся.

 — Я поговорю — может быть, кто-то согласится.

 — Прекрасно, если она согласится, скажете мне, и я договорюсь о разрешении на этот поход.

Он хитро улыбался. Интересно, кого он имеет в виду?

 — А что будет с ее собственным классом, сэр?

 — Не беспокойтесь, я сам проведу в нем уроки.

В обеденный перерыв я рассказал о своем намерении мисс Бланшар.

 — Вы не поможете мне с ними, мисс Еланшар?

 — С удовольствием. Когда вы хотите поехать?

 — Как только директор получит разрешение.

Все шло как нельзя лучше.

 — А почему вы не обратились к мисс Клинтридж?

 — Мне как-то не пришло это в голову.

 — Понятно. — В глазах ее появилась игривая усмешка.

Когда остальные преподаватели вернулись с обеда, я рассказал о предстоящем походе и что мисс Еланшар согласилась мне помочь. Моя идея всем показалась по меньшей мере сомнительной. Я сидел и выслушивал их возражения, как вдруг раздался стук в дверь. Уэстон открыл ее, и на пороге появился Патрик Фернман. Он спросил:

 — Извините, учитель, мисс Дэр просила узнать, готов ли для девочек волейбольный мяч?

 — Мисс кто? — Уэстон от удивления даже запищал.

 — Мисс Дэр, сэр. — Фернман взглянул на озадаченное лицо Уэстона и добавил: — Памела Дэр, сэр.

Ничего не ответив, Уэстон отошел от двери и прислонился к камину, изображая из себя человека, до крайности удивленного. Я тем временем достал из шкафа со спортивными принадлежностями волейбольный мяч и передал его Фернману, который быстро исчез, в спешке сильно хлопнув дверью.

 — Ах, черт возьми! — Уэстон улыбался, но улыбка была неискренней, за ней пряталась ухмылка. — Как вам нравится? «Мисс Дэр просила волейбольный мяч»! — Он театральным жестом указал в мою сторону трубкой. — Послушайте, старина, что вы там такое творите со своим классом? Вот эти светские обращения и тому подобное? Не совсем уместно в нашей скромной обители, вам не кажется?

 — В самом деле? — поинтересовался я. Я и подумать не мог, что, если мои ученики станут лучше и вежливее себя вести, мне придется защищаться. Может быть, Уэстон шутит?

 — Чего вы хотите этим добиться, старина? — продолжал он. — Его волосатая рука торчала из засаленного отороченного кожей рукава, как у огородного пугала. — Ставите эксперимент в области культурного воспитания, который потом принесет пользу миллионам?

 — Не совсем так, — ответил я. — Просто упражнение в элементарной вежливости. Вас это беспокоит? — Меня начинала раздражать его улыбка и покровительственный тон.

 — Беспокоит меня? Ни в коем случае, старина. Но скажите, пожалуйста, вы также обращаетесь к ним «мисс» или для себя вы сделали исключение в связи со своим… привилегированным положением?

Мы оказались в центре всеобщего внимания, и я почувствовал себя неловко.

 — Да, я тоже обращаюсь к девочкам «мисс».

 — Что ж, весьма демократично и вполне достойно одобрения, — похвалил он, и его фальшивая улыбка стала еще слаще. — А скажите, все мы, остальные неотесанные простолюдины, тоже должны следовать вашему примеру?

 — Не обязательно. Просто у себя в классе мы договорились соблюдать некоторые правила вежливости.

 — Ну, слава богу! А то я думал, что вместе с Денэмом и компанией мне тоже придется величать этих немытых девок «мисс».

 — Вы боитесь, что мальчишки преподадут вам урок вежливости, мистер Уэстон?

Я не мог поверить своим ушам. Это была мисс Доуз. Она, оказывается, может выступить в защиту не только мисс Филлипс!

 — Мне не нужны уроки хорошего тона от этих кретинов, да и от профессиональных девственниц тоже, если на то пошло.

Мисс Доуз вспыхнула, но тут же решительно продолжала:

 — Если есть чему поучиться, так ли уж важно у кого?

 — Молодец, Джози, — поддержала ее Клинти.

 — Что ж, — резюмировал Уэстон, — кое у кого входит в привычку то и дело говорить: «Да, мэм», «Да, сэр».

Гротескная пародия на угодливого негра могла бы даже вызвать улыбку, но стояло за этими словами что-то вовсе не смешное, и я почувствовал облегчение, когда в разговор со свойственным ей тактом вмешалась Грейс.

 — Кстати, Рики, — обратилась ко мне она, — а что такое вы сказали Висюле?

 — Висюле? А кто или что это — Висюля?

 — Не притворяйтесь. Я говорю о Джейн Переел из вашего класса. У которой… — Тут она процитировала: — «Ее от пут свободный бюст сулит надежду», ну и так далее.

 — Да-да, понятно. Но я ничего не говорил ей лично. А в чем дело?

 — Просто ее вдруг стали сильно заботить, гм, ее молочные железы. — Грейс громко рассмеялась, и смех этот нашел отражение на каждом лице. — Она спрашивает у меня, какой ей лучше носить бюстгальтер — не люблю это слово, я сразу представляю какую-то тару для горячих углей.

 — А что? Очень похоже. — Клинти всегда найдет что сказать.

 — Она знала, к кому обратиться за советом. — Совиные глазки Уэстона остановились на привлекательном бюсте Грейс. Голос его звучал похотливо, а под неопрятной бороденкой наверняка таилась сальная улыбочка.

 — Вы тоже получите хороший совет, любезный друг.

Грейс произнесла эти слова ледяным тоном, и Уэстон замолчал.

Напряжение, возникшее в учительской, меня немного встревожило. Поначалу мне казалось, что красной тряпкой для сидевшего внутри Уэстона быка стало мое появление, но теперь я понял — я здесь ни при чем, определенные отношения сложились здесь еще до меня. Почти все учительницы были по горло сыты коллегой мужского пола, который включался в разговор с одной целью — отпустить саркастическое либо критическое замечание. Что касается Джиллиан, ее эти выпады не трогали. Она умела занимать позицию стороннего наблюдателя, и любая ссора как бы проходила мимо нее. Она словно была уверена: ее осанка и умение держаться создают прекрасный защитный панцирь. Мисс Филлипс поведение Уэстона оставляло равнодушной по другой причине: все свободное время в учительской она проводила в каком-то таинственном мире грез, категорически закрытом для всех, кроме мисс Доуз, и та тоже, за исключением сегодняшнего смелого выпада, тщательно оберегала их совместное загадочное действо от вторжения извне.

Но, в конце концов, столкновение в учительской не имело большого значения, лишь бы эхо от него не докатилось до классов. Ведь это школа, и на первом месте здесь не учителя, а ученики.

После обеда я объявил, что поход в Музей Виктории и Альберта разрешен, и все были в восторге. Поход, сказал я, состоится в следующий четверг, и с нами пойдет мисс Бланшар, она поможет следить за порядком. Раздались одобрительные возгласы, и Памела Дэр спросила:

 — А она обязательно должна идти, учитель?

 — Обязательно, мисс Дэр. По правилам Совета по школьному образованию запрещается, чтобы сорок с лишним учеников выходили в город в сопровождении одного учителя.

 — А мне мисс Бланшар нравится, она — в порядке. — На лице плутишки Тича Джексона загорелась восторженная улыбка.

— Заткнись, Тич. Тебя не спрашивают.

Тич ошарашенно уставился на Памелу. Действительно, откуда такая враждебность?

 — Джексон. — поправил он спокойно. — Моя фамилия Джексон.

Девочка показала ему язык и демонстративно отвернулась, тряхнув копной рыжих волос.

В четверг утром я заглянул к директору и получил у него письменное разрешение на поход, а уже потом открыл дверь в класс. Все сидели на местах и ждали. Увиденная картина поразила меня: они были умытые, причесанные, аккуратные и подтянутые. Девочки оделись во все лучшее, на многих лицах — следы помады. Ребята тоже были в новых костюмах, и все лукаво улыбались, видя мое неподдельное удивление.

Одно место было свободно. Место Тича Джексона. Я провел по журналу перекличку, но это была чистая формальность, этот класс стал частичкой моей души, и я определял отсутствующих с одного взгляда.

Я собрал деньги на обед и ждал прихода мисс Бланшар, как вдруг в коридоре послышался какой-то шум. Я подошел к двери и распахнул ее. На пороге стоял огромный узел с грязным бельем. Откуда-то из-под него донесся возбужденный голос:

 — Учитель, это я, Джексон. Вот должен матери бельишко на стирку отнести. Вы без меня не уходите, учитель, я мигом.

Не дожидаясь ответа, узел мгновенно исчез, а класс разразился хохотом, и мне оставалось лишь посмеяться вместе с ними.

Вскоре появилась Джиллиан, для удобства мы разделили класс на две группы, и, дождавшись Джексона, все двинулись к станции метро.

На Уайтчепел мы пересели на линию, ведущую в Южный Кенсингтон. В эти утренние часы свободных мест почти не было, и ребята рассыпались по двум вагонам, где и стояли группками в три-четыре человека. Я был зажат возле двери вместе с Мойрой Джозеф, Барбарой Пегг и Памелой Дэр, и они оживленно расспрашивали меня о том, что мы увидим в музее. Особенно им не терпелось взглянуть на изящные и сложные ручные вышивки, о которых им рассказала Джиллиан, и их искренний энтузиазм был мне очень приятен. На Кэннон-стрит в вагон вошли две хорошо одетые женщины средних лет и стали около нас. Я заметил, что они бросают в нашу сторону неодобрительные взгляды. Скоро до моего слуха донеслось туманное бормотанье насчет «бесстыжих девчонок и этих чернокожих».

Я почувствовал себя неловко, смутился. Может быть, девочки увлечены разговором и ничего не слышат? Но шепот был намеренно громким.

Первой их услышала Барбара Пегг, которая стояла к ним ближе. Она наклонилась к Памеле и что-то прошептала ей на ухо, та поменялась с Барбарой местами и оказалась рядом с женщинами. Горящими от гнева глазами она посмотрела прямо на них.

 — Это наш учитель. Вам не нравится?

Она постаралась, чтобы голос звучал внушительно, и ей это удалось. Женщины не знали, куда девать глаза от стыда, потому что пол-вагона обернулось и посмотрело в их сторону — на дерзкую статную девушку и двух пунцовых дамочек, готовых провалиться сквозь землю.

В музее я вкратце напомнил ученикам, чего от них хочу. Они делятся на группы по шесть-семь человек, и каждая с карандашом и бумагой изучает какие-то особенности туалета средневикторианской эпохи: фасон, материал, вышивки, украшения, прически, парики и так далее. В одиннадцать часов мы встречаемся в столовой музея и выпьем по чашке чая, потом продолжим экскурсию и в двенадцать отправимся домой. Я попросил их вести себя тихо и не трогать экспонаты.

Мы с Джиллиан ходили от одной группы к другой, помогали, подсказывали. Изящная, очаровательная Джиллиан покорила сердца мальчишек — они так и вились вокруг, стараясь привлечь ее внимание.

Я и не думал, что мои ученики так заинтересуются историей. Это было приятное открытие. Уэстон намекал, что они ухватились за идею об экскурсии по простой причине: что угодно, лишь бы не учиться. Но на их лицах я видел неподдельный интерес, а по вопросам было ясно — к экскурсии они готовились заранее. Они отнеслись к ней очень серьезно: делали рисунки, записи, шепотом обсуждали увиденное.

За чаем я сидел вместе с Джиллиан, Патриком Фернманом, Памелой и Барбарой. Посторонний, пожалуй, не определил бы, кто из трех девушек — учительница. Джиллиан и тоньше, и меньше обеих школьниц, к тому же те выглядели старше, чем обычно, — на губах алела помада. Особенно эффектный вид был у Памелы: красная гофрированная юбка, красные туфли на высоком каблуке, а завершала ансамбль модная красная лента, туго стягивавшая волосы. Через несколько лет она расцветет и станет настоящей красавицей.

 —…Им, наверно, было очень неудобно это носить.

Я поймал только конец фразы и виновато посмотрел на Джиллиан.

 — Зато роскошь какая! Подумать — столько материала, и все на одно платье! — Круглое лицо Барбары светилось от возбуждения.

Разговор вращался вокруг выставленных в музее экспонатов. Увиденное, конечно, лежало за пределами их будничных интересов, но их замечания были на редкость точны. Выяснилось, что Фернман, родители которого работали в текстильной промышленности, неплохо разбирается в искусстве фламандских ткачей, его бабушка до сих пор ткет на ручном ткацком станке.

Мои ученики вели себя выше всяких похвал. Их поведение сделало бы честь лучшим школам. Денэм и Поттер, видимо, назначили себя старшими, ближе к двенадцати они стали ходить от группы к группе и всех собирать, а потом по моему сигналу повели класс к станции метро.

Держать рот на замке больше двух часов — нелегкая задача, в поезде они мигом ожили и с шумом и гамом, словно вырвавшиеся на волю мартышки, принялись обсуждать экскурсию. Иногда до меня долетало ставшее теперь обычным «учитель сказал…», и категоричность, с какой произносились эти слова, беспрестанно напоминала о лежавшей на моих плечах ответственности. Все сказанное мной они принимали полностью и безоговорочно, потому что приняли меня. «Учитель сказал» — теперь эта печать исключала для них всякие сомнения.

У школы ребята разбежались: кто в столовую, кто домой, а мы с Джиллиан пошли в учительскую. На обратном пути я ее почти не видел, и когда мы наконец сели и достали бутерброды, она призналась мне, что получила от экскурсии редкое удовольствие.

 — Никогда не думала, Рик, что это будет так чудесно — побыть с ними вне школы.

 — Отлично вас понимаю. Они замечательные мальчишки и девчонки — миссис Дру совершенно права.

 — Дело даже не в этом. На обратном пути я разговаривала с Мойрой Джозеф и Эффи Крук. Разговор шел на равных, у меня даже возникло странное чувство, что они знают о жизни больше, чем я.

 — Ничего удивительного. Мать Мойры больше двух месяцев лежит в больнице, кажется с туберкулезом, и на Мойре — весь дом. Двое младших учатся в начальной школе неподалеку, она их забирает и каждый день должна уходить с уроков пораньше, с разрешения директора.

 — Господи, как это ужасно!

 — Едва ли это ей в тягость. Скорее наоборот. Она мне рассказывала, что отец, мол, не нахвалится, как она готовит. По-моему, подходить ко всем с одной меркой и считать их всех детьми — это ошибка.

 — Ну, я бы их так называть не стала, по крайней мере многих. Ваша Памела Дэр, я заметила, влюбилась в вас вполне по-взрослому.

Я смотрел на нее, не зная, что сказать. Женщинам иногда такое приходит в голову!

 — А вы разве этого не заметили? — Она улыбалась, но голос звучал серьезно.

 — Нет. Ко всем в классе я отношусь одинаково и не давал никакого повода…

 — Не будьте наивны, Рик. Конечно, не давали, но разве это имеет значение? Такое случается часто, вы не первый. Наверняка и среди моих малышей есть такие, которые умирают от любви ко мне. — И она залилась своим серебристым смехом. Разве будешь на нее сердиться? — Я слышала, в метро вам немного попортили нервы.

 — Ну, это мелочи. — Я рассказал о случае в вагоне и как Памела лихо поставила дамочек на место. Джиллиан посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

 — Рик, похоже, как раз вы и считаете, что они дети. Но Памела Дэр не ребенок, уверяю вас. Она женщина, в полном смысле слова.

 — Не знаю, Джиллиан, не знаю. Я, по крайней мере, ничего особенного в этом ее поступке не нахожу.

 — Думайте как хотите. Впрочем, винить эту девочку не в чем — далеко не всякая устоит перед таким мужчиной.

Одна фраза — и вдруг все изменилось. В отношениях между нами возникло что-то новое, неожиданное. Я и обрадовался, и смутился. Под каким-то глупым предлогом я быстро покинул учительскую и пошел в свой класс. Нужно было собраться с мыслями. Ее слова застали меня врасплох. А может, я просто наивен и спешу с выводами, придаю обычной фразе слишком много значения? Джиллиан мне очень нравилась. Хорошие товарищеские отношения между нами были для меня светом в окошке, и я искренне желал эту дружбу сберечь.

Не скажу, что в Англии я вел аскетический образ жизни. В студенческие годы у меня были подруги, отношения наши носили временный характер, и обе стороны так на них и смотрели. А когда начались напряженные летные будни и каждый вылет мог оказаться последним, секс стал неотъемлемой частью нашей жизни. Как и мои коллеги, я встречался с девушками, цвет моей кожи не играл никакой роли. Собственно, он мне даже помогал. К тому же я был хорошим спортсменом: играл в регби, футбол, теннис, крикет, занимался легкой атлетикой. Так что в отношениях с женщинами у меня были свои преимущества. Кое-кто из моих менее везучих коллег не без зависти намекал: женщинам просто охота проверить, правда ли, мол, что в постели негры не знают себе равных. На самом деле жизнь свела меня с несколькими милыми девушками, и я искренне надеюсь, что не приобрел сомнительной репутации героя-любовника.

Но все это в прошлом. Сейчас надо было приспосабливаться к новым, совершенно иным условиям, и каждый шаг приходилось тщательно обдумывать. Я нередко замечал неодобрение на лицах англичан, когда они видели белую девушку в обществе негра. Случай в метро — прекрасное тому подтверждение. Сидеть с Джиллиан в тишине учительской — одно дело. Подставлять ее под недобрые взгляды мстительных обывателей — совсем другое. Долго ли продержится наш союз? Ведь эти злобные, презрительные взгляды означают одно: ты вывалялась в грязи, растоптала собственное достоинство, твое поведение — позор для женщины! Не дрогнуть перед таким натиском могут только очень сильные духом.

Казалось, в Англии действует неписаный закон, по которому любой физически здоровый негр, живущий здесь, должен быть от природы женоненавистником либо искусно делать вид, что женщины его не интересуют. А воспользуйся он услугами проституток или женщин легкого поведения, его немедленно заклеймят как низменного и растленного типа. Какая бесчеловечность! Нам отказывали в элементарном праве — быть мужчинами.

Я все думал об этом, но мысли мои прервала вошедшая в класс Джиллиан. Ее обычно спокойное лицо как-то посуровело. Я поднялся ей навстречу.

— Почему вы убежали, Вик?

 — Так, пустяки. Надо было кое о чем подумать.

 — Неужели это не могло подождать? — На побледневшем от волнения лице драгоценными камнями сверкали темные глаза.

 — Могло, конечно. Какая-то детская выходка. Простите меня.

 — Это из-за того, что я сказала? — Губы ее чуть дрожали. Как мне хотелось обнять ее!

 — Отчасти. Просто, когда вы говорили, я вдруг ясно кое-что понял.

 — Поняли? Обо мне? О нас?

 — Да.

 — Я тоже, Рик.

Я смотрел на нее, чувствуя, что пол плывет у меня под ногами. Все происходило так быстро… Уж не снится ли мне это?

 — Вы сердитесь на меня, Рик?

 — Сержусь? Что вы!

 — Вот и хорошо. — На ее лице снова засияла улыбка. Я всегда восхищался этой улыбкой. Она начиналась с едва заметного подрагивания возле уголков рта, потом вдруг вспыхивала молнией и зажигала глубокие бездонные глаза.

 — Увидимся после уроков. — И она ушла, а я остался — смущенный, ошарашенный, но безумно счастливый.

На следующее утро я немного опоздал к первому уроку. Ох уж эти электрички, совсем перестали ходить по расписанию. Их почему-то обязательно задерживали перед какой-нибудь станцией, и выбора у меня не было, приходилось ждать. Когда я вошел в класс, все сидели на своих местах. Раздалось дружное, в один голос, приветствие:

 — Доброе утро, учитель!

Я застыл на месте от удивления, только потом ответил им. Такого раньше не было. Обычно здоровался с классом я — перед перекличкой, а отвечал, кто хотел, по настроению. И вдруг такое…

Успокоившись, я подошел к столу, и тут меня ждал еще один сюрприз. В центре стола стояла большая ваза, в ней — скромный букет цветов. Эти цветы собрали на крошечных задних дворах, вытащили из оконных горшков — на некоторых виднелись следы земли. Но для меня это был самый прекрасный букет в мире, ведь они благодарили меня, благодарили всем классом! Я повернулся к ним, увидел довольные, улыбающиеся лица и от всего сердца произнес:

 — Спасибо, большое вам спасибо.

Экскурсия в Музей Виктории и Альберта заняла основное место в сочинениях за неделю. Она была описана свободно и вдумчиво, многие не обошли молчанием даже собственное поведение. Мистер Флориан пришел в восторг и сказал, что, если я захочу сводить ребят еще куда-нибудь, он с удовольствием мне поможет.

Я работал с классом уже два месяца, и с каждым днем уроки становились интереснее. Чего я только не придумывал, чтобы раскачать их, пробудить интерес к занятиям! Поле деятельности у меня было обширное, ибо знали они очень мало — сплошные пробелы. Наши уроки походили на непринужденную беседу, я просто направлял ее, всячески стараясь, чтобы ребята, прочитав учебник, высказывали свое мнение.

Скелет, давно пылившийся в кабинете естествознания без дела, я стал использовать на уроках практической физиологии, и он явно пришелся ко двору. Ребята спрашивали, я отвечал как можно подробнее. Я говорил с ними как с юношами и девушками и по их реакции видел — этот тон самый верный. Когда я сказал, что скелет — женский, они попросили меня это доказать. Пришлось объяснить, что дело здесь в форме и глубине таза, почему у женщин он такой, а у мужчин — другой. Естественно, последовали вопросы о поле, супружестве, беременности, родах. Меня поразило, как много они об этом знают. Хотя чему удивляться? Все они живут в больших семьях, теснота, комнаты маленькие, всего навиделись и наслышались, и кормить их сказочками об аистах поздно.

Даже Силс, из которого раньше нельзя было выжать и слова, стал разговорчивее, и весь класс скоро убедился, что он ничуть не глупее других и наделен природным чувством юмора.

Как-то я начал урок географии с таких слов:

 — География занимается изучением мест на поверхности земли, народов, населяющих ее, а также флоры, фауны и полезных ископаемых.

 — А что это такое, учитель, флора и другая штука?

 — Флора — это термин, который используется для описания всего растительного мира, будь то на земле или в воде: деревья, водоросли, в общем, все, что растет. А фауна — это животный мир, от самых крупных особей до самых мелких. Сегодня мы поговорим о жизни на африканском континенте.

— А вы ведь не из Африки, правда, учитель? — поинтересовался Силс, хотя на этот вопрос я уже отвечал много раз.

 — Нет, Силс, я родился в Британской Гвиане.

 — А где это, учитель?

 — На северном побережье Южной Америки, это единственная английская колония в том районе. Вы легко найдете ее на карте между Суринамом и Венесуэлой.

 — Это то же самое, что Демерара, откуда привозят сахар, да, учитель?

Вопрос задал Фернман, но мне приходилось слышать его и от наших преподавателей — в большинстве своем они, как это ни грустно, имели о колониях, протекторатах и зависимых территориях весьма туманное представление.

Они знали, что на Ямайке производят сахар, ром и бананы, в Нигерии — какао, а Британская Гвиана богата полезными ископаемыми. Названия этих стран были им хорошо знакомы, не хуже привозимых оттуда продуктов, и все же… За названиями стояли какие-то далекие земли, и мало кто проявлял подлинный интерес к жизни народов колоний или их борьбе за улучшение своего политического и экономического положения.

Для наших учителей все люди с темным цветом кожи, включая живущих в Англии, были «туземцы». У них выработался свой стереотип негра, главным образом на основании карикатуры, которая ходит от книги к книге, от фильма к фильму: бесхитростный и добродушный человек, он живет в примитивной глиняной хижине или влачит жалкое существование в городской лачуге и все жизненные невзгоды встречает белозубой улыбкой, ритуальным танцем и песней под барабан.

В общем-то, винить их в этом нельзя. Они учились по тем же учебникам, что и нынешние школьники, и хорошо усвоили: люди с темной кожей уступают им в физическом, умственном, социальном и культурном развитии, хотя говорить об этом вслух не принято.

Я давал своим ученикам несколько иную картину жизни на колониальных территориях, но они возражали, часто ссылаясь на сведения из старых, а порой и новых учебников. Сила печатного слова, как известно, велика, и мне было трудно разубедить их. А если иногда в качестве примера я приводил себя, у них всегда был один ответ:

 — Ну, учитель, вы — другое дело.

С помощью атласа я объяснил Фернману, что Демерара — это только один из трех крупных районов Британской Гвианы, а сахар — лишь один из основных видов продукции.

 — Но мы отклоняемся от темы урока, а тема эта — Африка. Африканский континент очень интересен своим разнообразием народностей, религий, культур и климатических условий. Цвет кожи разнится от черного — у негров в бассейне реки Нигер, до более светлого — у многочисленных арабских народов, и белого — у переселенцев из Европы.

 — А южноафриканцы белые, да, учитель?

 — Южноафриканцы — это жители Южной Африки, независимо от цвета кожи. Вот ты, Фернман — житель Лондона, и Силс тоже, хотя кожа у вас разного цвета. А моя родина — Британская Гвиана, но там живут тысячи людей с белой кожей и светлыми, рыжими или темными волосами.

Да, было трудно — я почти не мог опираться на учебники, — и все же работа с этими непоседливыми, любознательными сорванцами приносила мне массу удовлетворения.

Как-то вечером по дороге домой я увидел старого табачника, стоявшего возле своей лавки. Он пригласил меня зайти. Маленькое помещение было заставлено банками с конфетами, бутылками с содовой водой, деревянными ящиками и разрисованными подносами.

Хозяин, наклонившись над узким прилавком, крикнул что-то на идиш, за полуоткрытой дверью послышался женский голос, и из внутренней комнаты выплыла полнотелая хозяйка — глава семейства.

 — Мама, это новый учитель в школе «Гринслейд».

И он простер руки, словно фокусник, показывающий публике кролика. Я с улыбкой поклонился пожилой женщине, она заинтересованно кивнула в ответ.

 — Как вас зовут? — спросил он.

 — Брейтуэйт, — ответил я. — Рикардо Брейтуэйт.

 — Я Пинкус, а это — Мама Пинкус. — В его голосе и жестах чувствовалось сыновнее почтение.

 — Здравствуйте, Мама Пинкус.

 — Кажется, я нашел для вас жилье. — Табачник подошел к маленькой-конторке и взял с нее карточку, на которой было написано объявление о сдаче комнаты. — Мама думает, это хорошая комната, может быть вам подойдет.

Я поблагодарил их и взял карточку. Как трогательно — эти добрые люди не забыли обо мне, о моей просьбе.

Я решил посмотреть комнату не откладывая — уже несколько раз я опаздывал на занятия. Мистер Флориан, правда, относился к моей транспортной проблеме с пониманием, тем не менее надо «окапываться» где-то неподалеку от школы. Если получится, скажу Маме и Папе, они, конечно, меня поймут. А не получится… что ж, все пока останется как есть.

Адрес привел меня к домику на малопривлекательной улице, но мостовая возле дверей, как и в соседних домах, была выскоблена добела, а медное дверное кольцо и кружевные занавески на окнах говорили о стремлении жильцов поддерживать чистоту. Для многих местных жителей семейный очаг был предметом вожделенной гордости. Я постучал, и дверь тут же открылась. На пороге, улыбаясь, стояла большая краснолицая женщина.

 — Добрый вечер. Я пришел справиться о комнате.

Улыбка сменилась холодной отчужденностью, так хорошо мне знакомой.

 — Извините, я ничего не сдаю.

 — Но мистер Пинкус сказал мне об этом несколько минут назад, — возразил я.

 — Извините, мы передумали. — Она скрестила руки на груди. Суровый облик ее говорил: решение окончательное.

 — Кто там, ма? — послышался из глубины дома девичий голос.

 — Какой-то чернокожий ищет комнату. — Слова вылетали из ее рта, словно ядовитые стрелы.

Охваченный смятением и гневом, я повернулся, чтобы уйти, как вдруг за спиной женщины раздался какой-то шорох, и полный ужаса девичий голос пролепетал:

 — Ой, господи, это же учитель, это же наш учитель. — Я оглянулся и увидел удивленное лицо женщины, а из-за ее спины, перепуганная и веснушчатая, выглядывала Барбара Пегг. — Ой, господи…

Я сказал себе, что это была первая и последняя попытка найти «берлогу» в этом районе. Пока от меня не отрекутся Папа и Мама, их дом — это мой дом. А бедная Барбара еще долго избегала меня и заливалась краской всякий раз, когда я обращался к ней на уроке.

Примерно месяц спустя мы с Джиллиан впервые договорились встретиться за пределами школы. Со дня похода в музей мы, словно сговорившись, обходили молчанием все, что касалось только нас двоих, но возникшее между нами чувство день ото дня становилось сильнее и глубже.

И наконец Джиллиан предложила провести вечер вместе. Какой это был чудесный вечер! Мы смеялись и разговаривали, сидели в кино, держась за руки, ужинали в Сохо и каждую секунду наслаждались обществом друг друга. В жизни я не был так счастлив.

Вскоре мы стали встречаться регулярно, ходили в театры, в кино, на концерты. В такие вечера Джиллиан много рассказывала о себе. Ее родители жили в Ричмонде. Отец часто ездил за границу — он занимался международными банковскими операциями, мать была модельершей. Сама Джиллиан жила в Челси, а в Ричмонд ездила повидаться с отцом и с матерью. Два года назад она закончила колледж и отделилась от родителей, решила жить самостоятельно. Полтора года Джиллиан проработала редактором в женском журнале, потом ей это надоело, и она пошла преподавать. Дело не в деньгах — в редакции она зарабатывала неплохо, да и родители помогали, — просто ей хотелось более живой работы.

Однажды после уроков я сидел в классе и проверял тетради, как вдруг раздался стук в дверь, и на пороге появилась миссис Пегг. Я поднялся и пригласил ее войти.

 — Добрый день, миссис Пегг.

 — Добрый день, учитель. Вижу, вы меня запомнили.

Я ничего на это не ответил и ждал, что она скажет дальше.

 — Я пришла сказать вам насчет комнаты, учитель. Я ведь не знала, что моя Барбара учится у вас, понимаете?

Я прекрасно понимал ее и тогда и сейчас.

 — Думаю, нам лучше об этой истории забыть, миссис Пегг.

 — Но как же я могу забыть, учитель? Барбара целыми днями меня пилит: иди, мол, и скажи о комнате. Так что, если желаете, комната — ваша.

 — Спасибо, миссис Пегг. Но я уже передумал.

 — Вы сняли в нашем квартале другую комнату?

 — Нет, миссис Пегг. Просто решил пока не переезжать.

 — Что же мне сказать Барбаре, учитель? Она ведь подумает, что вы сердитесь на меня, потому и отказываетесь.

В голосе ее слышалась неподдельная тревога. Да, Барбара — девчонка с характером, раз сумела нагнать такого страху на эту большую, грозную женщину — свою мать.

 — Я все улажу, миссис Пегг. Я сам поговорю с Барбарой и все ей объясню.

 — Ох, учитель, я буду вам так благодарна. Обижать-то вас я не хотела, а мне от нее теперь житья нет.

Мне наконец удалось выпроводить ее. Разумеется, ей не было никакого дела, найду я комнату или нет, но, как часто бывает с такими женщинами, чтобы ублажить дочь, она была готова поступиться всеми принципами и убеждениями. В общем, я уже понял: не нужно сердиться на миссис Пегг из-за того, что она мне отказала. Стоит ли удивляться, что мать не захотела сдать комнату мужчине, когда в доме у нее подрастает несовершеннолетняя дочь? Да не просто мужчине, а негру… хотя вызывающему поведению миссис Пегг все равно нет оправдания. Но Барбара не разделяла предрассудков матери — вот что главное. И если молодые учились отстаивать свое мнение в таких вопросах, значит, этот урок, пусть болезненный, стоил многого.

В тот же день я поговорил с Барбарой. Я сказал, что ее мама предложила мне снять комнату, но я решил пока отказаться от переезда.

 — Но ведь раньше, учитель, если бы мама не отказала, вы бы согласились?

 — Наверно, да, мисс Пегг, но нам всем свойственно менять свои решения.

 — И вы больше не сердитесь на нее, учитель? — Ей отчаянно хотелось, чтобы я утешил ее, успокоил.

 — Сначала я и правда был немного огорчен, но сейчас это прошло. С вашей стороны очень великодушно предложить мне комнату, и я благодарен вам обеим. Знаете что? Если надумаю переезжать и ваша комната еще будет свободна, я сниму ее. Договорились?

 — Хорошо, учитель.

 — Вот и прекрасно, а теперь давайте забудем об этой истории, ладно?

 — Ладно.

Она улыбнулась, у нее явно гора свалилась с плеч. Хорошая девчонка, может, она преподаст своей матери еще не один урок гуманности и нравственности.

Августовский отпуск я провел неторопливо и спокойно. Много читал, ходил на выставки, в театры, на концерты. Джиллиан с матерью уехала отдыхать в Женеву и прислала мне оттуда два письма — задорных, полных сведений о том, где была, что видела, что больше всего запомнилось. Как чудесно, что скоро мы снова встретимся!

К началу семестра класс заполнился только наполовину, многие мои подопечные вместе с семьями работали в графстве Кент на уборке хмеля. Эти осенние работы в сельской местности были обычным явлением — люди совмещали приятное с полезным. Из лидеров и заводил класса вовремя не вернулся почти никто, и остальные ходили какие-то потерянные — скучали без друзей и подруг и с нетерпением, как и я сам, ждали их приезда.

Памела была на месте, но за лето она заметно изменилась. Стала какой-то тихой, угрюмой, замкнутой, в танцевальных переменах, которые раньше так любила, не участвовала. Я решил, что ей просто не хватает Барбары Пегг — та с матерью убирала хмель — и скоро все придет в норму.

К концу сентября класс был снова полон, и вскоре, как я и надеялся, на уроках установилась прежняя атмосфера. Ребята рассказывали мне, как весело им работалось, сколько заплатили и что они купят на заработанные деньги. Я ожидал, что с возвращением Барбары Пегг гнетущую меланхолию Памелы как рукой снимет, но, хотя на ее лице изредка появлялась улыбка, Памела все еще пребывала в заторможенном состоянии, словно ее что-то необъяснимо тяготило. От живительной бодрости, которая всегда била из нее ключом и так меня восхищала, не осталось и следа.

Она теперь не выходила из класса после звонка, и я заметил: безо всяких просьб с моей стороны она делает для меня уйму всяких мелочей, словно стараясь предвосхитить мои желания. Например, она стала следить за порядком на моем столе и приносить мне из учительской чай. Клинта со смехом пожаловалась, что мои девочки отбивают меня у учительниц. Я пытался возражать, но действительно, как только раздавался звонок на перемену, я вдруг оказывался в окружении своих мальчишек и девчонок, они забрасывали меня вопросами, просили рассказать о себе, делились домашними новостями, своими интересами, планами на будущее. Мысль о том, что школьная жизнь через три месяца закончится, как бы подгоняла их, за оставшееся время они стремились узнать как можно больше.

Я был заочно представлен всем членам их семей и знал о том, что «наша Джоанни» перешла на новую работу: что у «нашего Альфа» появилась новая девушка; что «дома сейчас трудно», потому что отец бастует в порту; что «у мамули скоро появится маленький». Я стал своим, и это приносило мне огромную радость.

Иногда утром я находил у себя на столе сверток с куском свадебного или именинного пирога, сверху было просто написано: «Учителю». А в перемену кто-то из них подходил и объяснял, что это от него, от нее или от кого-то из членов их семей. Меня угощали, и я не отказывался, съедал такой кусок пирога за чашкой чая.

Памела всегда была где-то рядом, молча, с какой-то настороженностью она следила за всем, что происходило в классе. Словно по волшебству она вдруг превратилась из девочки в девушку. Волосы ее теперь не болтались конским хвостом, его сменили две аккуратно заплетенные большие косы, которые в свою очередь были уложены на затылке аккуратным, изящным венчиком. Движения ее были полны достоинства — постоянная серьезность на лице подкрепляла это впечатление. С ней что-то происходило, но вмешиваться в ее личную жизнь я не собирался и решил просто подождать — вдруг у нее все пройдет само или представится удобный случай для разговора. Они стали мне далеко не безразличны, эти мои ученики, и заботы любого из них были моими заботами.

Как-то утром на перемене ко мне с новым футбольным мячом подошел Денэм, а вместе с ним — Поттер, Фернман, Джексон и Силс.

 — Учитель, помогите, пожалуйста, зашнуровать мяч. Нам обещал помочь мистер Уэстон, но сейчас он говорит, что очень занят.

Меня всегда забавляло, как они обращались ко мне с просьбой. Будто об отказе не могло быть и речи. Они приходили ко мне с полной уверенностью, что любую их проблему я решу с большим желанием и охотой. И действительно, отказать им было невозможно.

 — Хорошо, Денэм, давайте.

Девочки разошлись, позволив мужчинам заняться мужской работой. Осталась лишь Памела, она наблюдала за нами со своего места. Мы как следует накачали мяч, потом двое ребят крепко прижали его к столу, и я взял шнур. Продевая его в последнее отверстие, я зацепил стальной шнурователь и немножко поранил палец, из него засочилась кровь.

 — Вот это номер! Кровь-то красная!

Поттер изобразил на своем широком добродушном лице удивление, изумленно выкатил глаза, и остальные, глядя на него, залились громким смехом. Но тут рядом с Поттером возникла Памела.

— А ты что думал, жирный боров? Что там чернила? — зашипела она на него. Потом, полная спокойного презрения, отошла к своему столу и села, надменная и недоступная.

 — Ни фига себе! — воскликнул Денэм, пораженный яростью, с какой Памела набросилась на Поттера. Силс и Фернман от удивления лишились дара речи и просто смотрели то на Поттера, то на Памелу. Бедняга Поттер покраснел как рак и залепетал:

 — Я ничего такого не хотел сказать, учитель. Просто я хотел сказать, что у вас только кожа черная, вот и все.

 — Вы правы, Поттер, — ответил я, стараясь как-то показать, что не сержусь на него за шутливую реплику. — Цвет Имеет только верхний слой кожи.

.. Зашнуровав мяч, я открыл ящик стола, где у меня всегда лежал пластырь. Я был сердит на Памелу — зачем ей понадобилось набрасываться на Поттера, да еще с такой яростью? — но решил ничего не говорить, положение и без того было щекотливое.

Ребята подошли к Памеле, смотревшей на них с холодным безразличием.

 — Чего это ты вдруг? — Денэм уселся на крышку стола прямо перед Памелой и воинственно выпятил подбородок.

— Это вы мне, Денэм?

 — Да.

Памела молча смотрела на него.

 — Ну хорошо, мисс Дэр. Так в чем дело?

 — Не понимаю, Денэм, о чем вы, — спокойно, чуть насмешливо произнесла она.

— Пот просто пошутил, а ты накинулась на него, как ведьма, да еще при учителе. Зачем назвала его «жирным боровом»?

 — Разве он не жирный?

Памела перевела взгляд с Деизма на Поттера и смерила его сверху донизу.

 — Подумаешь, чуть-чуть пошутил, да и учитель не против, — попробовал оправдаться Поттер, поеживаясь под взглядом Памелы.

Услышав это, Памела одним движением вскочила на ноги и вплотную подошла к Поттеру. Глаза ее горели, голос от нахлынувших чувств совсем загустел.

 — Не против? Откуда ты знаешь, что он не против? Потому что он тактичный человек и умеет прятать свои чувства? Кретин ты безмозглый, вот ты кто, и все вы тупые, безмозглые кретины!

Я сидел и молчал, словно загипнотизированный гневной тирадой этой рыжеволосой фурии. Памела, казалось, стала больше ростом, глаза ее буравили беспомощного Поттера. Она продолжала:

 — Тебе бы понравилось, жирный Поттер, если бы к тебе вечно цеплялись с одним и тем же? Идиоты вы все, самые настоящие идиоты! Господи, только послушать ваши вопросы! — Она сделала гримасу и начала уничтожающе пародировать: — Вы когда-нибудь умываетесь, учитель? А вам бывает холодно, учитель? А в парикмахерскую вы ходите, учитель? Дураки, и слова другого нет для вас!

 — Ай да старушка Памела! — воскликнул Тич Джексон.

Памела быстро обернулась и окинула его испепеляющим взглядом, но Тич тут же поправился:

 — Мисс Дэр, я хотел сказать.

 — Но учитель разрешил спрашивать его о чем угодно, — не сдавался Денэм. По сообразительности и быстроте мышления тягаться с Памелой он не мог, но, наверно, хотел загнать ее в угол с помощью логики.

 — Замолчи, Денэм. Разве это называется «задавать вопросы» — если все только и вертится вокруг цвета кожи! Конечно, поумней-то спросить нечего!

Не желая щадить никого из них, Памела вдруг повернулась к Силсу, который, как всегда, играл роль стороннего наблюдателя.

 — А уж тебе должно быть совсем стыдно!

 — А я при чем? Я-то что сделал? Я ни слова не сказал. — Он был встревожен.

 — А ты всегда молчишь. Ты тоже цветной, но просто сидишь и помалкиваешь в тряпочку. Боишься их, что ли?

Она была прекрасна в этом всплеске гнева и презрения: разгневанная королева, огненно-рыжая, величественная. Силс терпеливо смотрел на нее, и терпение делало его на несколько веков старше этой взбеленившейся бестии.

 — Я правда не думаю, мисс Дэр, что кто-то хотел оскорбить или обидеть учителя. Ребята задают вопросы, потому что чего-то не знают или не понимают, вот и хотят разобраться.

Но унять Памелу было невозможно.

 — Чего же они тебя не спрашивают, если им так хочется узнать?

 — Потому, мисс Дэр, что у учителя есть авторитет. А у меня?

Денэм еще раз попробовал доказать, что он прав.

 — Не много ли на себя берешь? Учитель может сам за себя постоять.

 — Я и не заступаюсь, — вспыхнула Памела. — Просто мочи нет слушать ваши дурацкие вопросы. А сколько я на себя беру, это не ваше дело, мистер Денэм, провались ты! Красная кровь, нашел чему удивляться! — Язык ее был острее медицинского скальпеля. Настоящее жало!

Поттер отвернулся от нее и бросил через плечо:

 — Пошли вниз, братцы. Она совсем чокнулась, это точно.

Остальные двинулись за ним и дошли уже до двери, как вдруг Денэм, словно в голову ему пришла неожиданная мысль, остановился и обронил хриплым шепотом:

 — Знаю, что за муха тебя укусила. Ты просто втрескалась в учителя, и все.

Не дожидаясь ответа, он кинулся за дверь, и она громко захлопнулась за ним. Памела не пошевелилась, она стояла с раскрытым ртом и смотрела на дверь. Потом перевела взгляд на меня, и наши глаза встретились. Наверно, выражение лица у меня было глупее некуда, потому что она густо покраснела и бросилась вон из класса.

Итак, все стало ясно. Где-то в глубине души я подозревал это с самого начала, но не хотел признаваться себе — несмотря на сформировавшуюся фигуру, на «взрослое» поведение, она была для меня ребенком, за судьбу которого я к тому же нес личную ответственность. Я понимал, что, хоть ей всего пятнадцать лет, душевные треволнения могут значить для нее очень много — бывает, девушка в таком возрасте обручена или даже замужем, — но что я мог поделать? Да, она нравилась мне, я восхищался ею, и все же для меня она была просто ученицей моего класса, я относился к ней с тем же отцовским чувством, что и ко всем остальным. Если фраза Денэма отражала общее мнение, моему положению не позавидуешь, но Денэм скорее всего выстрелил наугад, в темноту. Надо обязательно с кем-то посоветоваться. Только не с Джиллиан, тогда выяснится, что ее предсказание сбылось, а мне не хотелось слышать от нее: «Я же говорила». Пожалуй, Грейс. Да, Грейс, она сама выросла в тех же условиях, что и эти девчонки, и хорошо знает, чем они живут.

После обеденного перерыва я отвел Грейс в сторону и шепнул ей, что хочу поговорить по личному делу, и мы пошли в ее класс. Она внимательно, не перебивая, выслушала меня. Потом сказала:

 — И что же, Рик, вы удивлены?

 — Прошу вас, Грейс, мне совсем не до шуток. Мне нужен совет, потому что на этот счет личного опыта у меня нет.

 — Я не шучу, Рик. Такое случается постоянно в любом заведении, где есть учителя-мужчины и ученицы-девочки: в детском саду, школе и университете. Садитесь, я введу вас в курс дела.

Мы устроились поудобнее, и она продолжала:

 — В нашей школе уже бог знает сколько лет не было хорошего учителя-мужчины — не считая, конечно, директора. Мужчины-то были, но такие экземпляры! Их и видели эти девчонки: неопрятных, нечесанных, забывающих чистить не только обувь, но и зубы, в мешковатых костюмах. Представьте себе, эти прощелыги каким-то образом влезали в колледж, умудрялись получить диплом, право на преподавание, а потом заявлялись в класс в таком виде, что смотреть тошно!

В порыве красноречия она поднялась и принялась ходить взад-вперед, скрестив руки на груди. Потом остановилась передо мной.

 — И вдруг появляется мистер Рик Брейтуэйт. Он одет в хорошо сшитый и отглаженный костюм. На нем вычищенные туфли, он гладко выбрит, зубы сверкают белизной, галстук и носовой платок одной расцветки — картинка, и все тут! Он высок, строен и красив. Господи, милый вы мой, чего же еще ждать от бедных девчонок? Ведь вы так не похожи на их отцов, братьев и соседей. Мало того, вы обращаетесь с ними как со взрослыми, разумными людьми, это для них совсем в новинку. И вы им нравитесь. Когда они приходят ко мне учиться стряпать или вязать, я только и слышу: «Учитель то, учитель это, учитель сказал, учитель говорил», они мне этим «учителем» все уши прожужжали!

Грейс «завелась». Кажется, в таком возбуждении я ее раньше не видел.

 — Я, Рик, — продолжала она, — знаю эту публику давно, слава богу, преподаю здесь уже двадцать лет. Многих помню с пеленок, и, конечно, знаю о них все, и всех их люблю, этих маленьких задиристых мерзавцев. Могу оказать, Рик, что у вас дело идет здорово. Только вчера мне вас нахваливал Старик. Вы добры с ними, вежливы, столько им даете. Будьте терпеливы с Памелой. В ней пробуждается женщина, и вы, наверно, первый настоящий мужчина, который ей встретился. Побольше такта, уверена, скоро у нее это пройдет.

Я поднялся. На такой исчерпывающий ответ я и не рассчитывал, даже смутился, но был очень ей благодарен.

 — Спасибо, Грейс, вы мне очень помогли.

 — Приходите к тетушке Грейс, и она избавит вас от всех хлопот, — засмеялась она.

Я уже почти вышел, когда Грейс, словно вспомнив о чем-то, сказала:

 — Мисс Бланшар мне нравится. А вам?

Ничего не ответив, я закрыл за собой дверь.

Грейс оказалась права. Эмоциональная вспышка, должно быть, действительно сняла тяжесть с души Памелы — настроение у нее вскоре улучшилось, она перестала быть замкнутой и зажила общей жизнью со всеми — в классе, на танцах. Иногда, правда, я замечал какое-то озабоченное выражение на ее лице, но особых причин для этого не видел и считал, что скоро она совсем перестанет хандрить.

В последнее время мистер Флориан стал частенько заглядывать к нам на урок и участвовать в беседах. Естественно, уроки только выиграли — это был человек с богатым опытом и широким кругом интересов. Он втискивался за один из столов и сидел там возвышаясь, сцепив руки на коленях. Глаза его радостно сияли, когда он разговаривал или спорил с учениками. Он то поддразнивал их, то хвалил, стараясь, чтобы они откровенно и без оглядки высказывали свое мнение. Он был похож на любимого, приехавшего в гости дядюшку с пригоршней сюрпризов в кармане. Я подозревал, что многие мои ученики были готовы броситься и расцеловать его — такое в их глазах читалось обожание.

Иногда он делил класс на две группы, и начиналось подробное обсуждение какого-нибудь вопроса, который либо интересовал их сейчас, либо мог коснуться в будущем. Во главе одной группы становился сам мистер Флориан, во главе другой — я. Такие споры проходили живо, весело, приносили много пользы. Эти девчонки и мальчишки не поступили в специальную школу или даже в обычную районную школу, где уровень якобы выше, и кто-то, наверно, считал их отсталыми, не умеющими самостоятельно мыслить. Но в этих спорах они показывали отличную способность к анализу, и, несмотря на пробелы в знании грамматики и синтаксиса родного языка, доведись им схлестнуться с детьми из продвинутых школ, еще неизвестно, кто кого заткнул бы за пояс. Тут-то и чувствовалось, что убеждения нашего директора верны, взгляды на воспитание обоснованны. Мои ученики не носили школьной формы, но у них вырабатывался характер, уверенность в себе и умение отстаивать свою точку зрения. Они не умели спрягать латинские или греческие глаголы, но были готовы или почти готовы к встрече с суровой реальностью, до которой оставалось несколько коротких месяцев.

Как-то в октябре меня с утра вызвал к себе директор. Еще с порога я увидел, что он чем-то расстроен и огорчен. Оказалось, вчера вечером моего ученика Патрика Фернмана арестовали: в потасовке он нанес другому мальчику ножевую рану. Раненым оказался задиристый новичок из класса мисс Филлипс, его отвезли в больницу в тяжелом состоянии, и операцию пришлось делать немедленно.

Фернмана взяли под стражу до понедельника, до заседания суда по делам несовершеннолетних. Был только вторник. Директор предложил мне написать характеристику и отразить в ней посещаемость занятий, поведение, способности и интересы мальчика.

 — Это серьезно, сэр?

 — Да, Брейтуэйт, гораздо серьезнее, чем вы думаете. Рана мальчика очень опасна, к тому же оба — учащиеся нашей школы, а в магистрате о ней не слишком высокого мнения. Наше отношение к наказанию там критикуют при любом удобном случае и даже позволяют себе заявлять, что наша школа является благодатной почвой для роста преступности. И любое появление перед ними нашего ученика будет для них лишним козырем.

 — А кто-нибудь из них бывал у нас в школе?

— О да, один их работник даже закреплен за нами. Не поймите меня превратно — я вовсе не хочу сказать, что взгляды магистрата на дела в нашей школе приведут к предвзятости при выявлении истины. Но было бы значительно легче, если б в официальных кругах к нашим усилиям относились с большим пониманием. Наши дети легко могут превратиться в преступников, потому мы и отдаем им всю душу. Жаль, что в магистрате этого не понимают.

 — Я что-нибудь еще должен сделать?

 — Нет, по крайней мере не сейчас.

 — Может быть, сходить к родителям мальчика?

Он подумал немного и сказал:

 — Что ж, хуже от этого не будет. Я напишу им несколько слов, а вы, когда пойдете, передадите мое письмо.

Из кабинета директора я пошел в класс. Ребята спокойно работали, но я сразу почувствовал: о случае с Фернманом нм все известно. Никто, однако, не называл его имени и вообще не подавал виду, что его нет в классе. При малейшем намеке на опасность они, как и их старшие братья и отцы, тесно смыкали ряды, и в такие минуты даже я был для них посторонним.

Я подготовил характеристику на мальчика, оценив его самым положительным образом. Мне не пришлось кривить душой, потому что Патрик Фернман, насколько я его знал, действительно был способным, отзывчивым и умным пареньком. Раненый же, Бобби Эллис, тринадцатилетний забияка, считал, что ему все нипочем, задирал учеников младших классов, надоедал девочкам и смущал их своими приставаниями, а однажды даже сцепился с Поттером и получил по заслугам. У меня и в мыслях не было оправдывать или извинять поступок Фернмана, но я нисколько не сомневался: на такую крайность его толкнул особенно жестокий выпад зловредного драчуна.

Во время обеда я рассказал Джиллиан о случившемся, и она предложила пойти к Фернманам вместе со мной. Они жили в прибранной квартирке в доме без лифта на Джубили-стрит. Дверь открыла мать Фернмана — на лице виднелись предательские следы долгих безутешных рыданий. Она провела нас в маленькую уютную гостиную, где мы представились, потом появились отец и бабушка Фернмана. На их лицах отпечаталось выражение глубокого горя. Мистер Фернман прочел письмо директора и попросил от всей семьи поблагодарить его за участие. Затем, под тихие всхлипывания двух женщин, рассказал, как все произошло.

Нож этот был одной из ценных реликвий бабушки Фернмана. Им она срезала узелки, когда пряла пряжу. Нож всегда был заточен как бритва, в в обязанности Патрика входило носить его к парикмахеру в Шедуэлл для заточки. Видимо, он опрометчиво показал нож в замшевом футлярчике Бобби Эллису, но в руки не дал. Вспыхнула ссора, и маленький драчун решил отобрать нож силой. Ростом он Патрику не уступал, а в плечах был пошире и сразу пустил в ход весь арсенал хулиганских приемов. В борьбе футляр открылся, и Патрик каким-то образом схватил нож и нанес им удар, заодно глубоко порезав руку себе.

Ошалев от испуга при виде крови, слыша пронзительные крики раненого, Патрик в ужасе бросился домой — помимо потрясения сильно болела рука. Мальчика быстро отвели в аптеку, где рану перевязали, после чего мистер Фернман сказал: нужно идти в полицию. Пострадавшего мальчика, Эллиса, тем временем отвезли в больницу.

Происшедшее потрясло маленькое семейство до основания. Я заверил их, что все мы в «Гринслейде» глубоко взволнованы и сожалеем о случившемся, но сделаем для Патрика все, что сможем, потому что он зарекомендовал себя как общительный, честный и хорошо относящийся к своим обязанностям ученик. Я сказал, что подготовил на него положительную характеристику, и это было для них хоть каким-то утешением. В разговор вступила Джиллиан, причем так, что я только порадовался — хорошо, что она пошла со мной. Она заговорила с несчастной матерью Патрика на идиш, чего я никак от нее не ожидал, и скоро стало ясно, что она покорила сердца этих простых людей своим очарованием, теплотой. Никакой игры или фальши — она сочувствовала им искренне, они это видели и были ей очень благодарны.

На следующее утро я попросил директора разрешить мне пойти на слушание дела в понедельник. Мне хотелось самому увидеть, как Закон обходится с молодыми правонарушителями, как они ведут себя, когда приходится столкнуться с его величеством Законом.

В здание суда по делам несовершеннолетних я вошел в понедельник утром, чуть позже десяти. В большой комнате ожидания толпились родители и дети в возрасте от шести до шестнадцати, чьи проступки, как я выяснил позже, отличались большим разнообразием — от непосещения школы до взлома магазина и обвинений в половой распущенности. Я объяснил полицейскому, зачем пришел, и тот пошел справиться, могу ли я присутствовать при слушании дела.

В углу комнаты ожидания стоял Патрик Фернман с родителями и бабушкой. Вид у них был отрешенный и несчастный. Зато многие ровесники Фернмана выглядели так, будто им на все плевать, а беззаботность детей младше их говорила о том, что они пребывают в счастливом неведении относительно серьезности своего положения. Я не стал подходить к Фернманам. Эти простые лондонцы — люди гордые и предпочитают, чтобы их не трогали, когда им больно и стыдно.

В зале заседаний меня поразило отсутствие какой-либо напыщенности и атрибутов, с которыми обычно отождествляется машина закона. Это была небольшая квадратная комната, посреди нее стояли три покрытых грубой шерстяной тканью стола, три стороны квадрата. С четвертой стороны в несколько рядов — стулья для родителей и опекунов детей, преступивших закон.

За центральным столом сидели судьи, мужчина и две женщины, за боковыми — судебный секретарь и судебный исполнитель. Поблизости разместились представители различных отделов Комитета по детским проблемам, они торопливо готовили и складывали стопки документов по делам, которые должны слушаться сегодня. У двери стояло несколько полицейских — мужчин и женщин.

Первым слушалось дело четырнадцатилетней розовощекой девочки со сформировавшейся фигурой, держалась она с подчеркнутым безразличием. Вперед вышла молодая женщина-полицейский и начала читать обвинение. Голос ее звучал неестественно и монотонно — будто задача ее не передать смысл, а произнести каждое слово ясно и отчетливо.

Дело слушалось вторично. После первого слушания девочку оставили под стражей — требовалось собрать по делу дополнительный материал. Из обвинения следовало, что девочка имела «связь с лицами другого пола» и нуждалась в надзоре и попечительстве.

Оказалось, девочка состояла в интимных отношениях сразу с несколькими парнями из одного и того же дома в Степни, в результате она забеременела, не имея понятия, кто отец будущего ребенка.

Плотно сжав губы, девочка слушала подробный рассказ о своих мытарствах. Она выглядела моложе строгой и подтянутой девушки-полицейского, читавшей обвинение, но было ясно, что в жизни она повидала куда больше — четырнадцатилетняя женщина, ждущая ребенка, единственная вина которой заключалась в том, что жила она в условиях нищеты, перенаселенности и невежества. Теперь от нее отказывалась родная тетя, которая сидела выпрямившись, воплощая собой разгневанную добродетель, непоколебимая в своей решимости отречься от сбившейся с пути племянницы. Казалось, девочку мало печалило происходящее, видимо, ей было не под силу осмыслить весь трагизм ее положения, да и обвинение облекли в такую форму, использовались такие недоступные для детского ума термины, что осознать его девочка просто не могла. Судебную процедуру постарались по возможности упростить, но терминология была туманной и неопределенной. «Связь с лицами другого пола» — до чего нелепые слова. То, что произошло, ведь очень просто, неужели и объяснить это нельзя как-то проще?

Вел заседание крупный мужчина с грозным выражением лица, и он слушал печальную историю, шевеля косматыми седыми бровями. Посовещавшись шепотом с коллегами, он обратился к девочке неожиданно нежным голосом:

 — Дитя мое, тебе понятно все, о чем здесь говорилось?

 — Да.

 — Ты не хочешь ничего сказать?

 — Нет.

 — Понимаешь ли ты, что своим поведением ты сильно огорчила тетю?

Девочка в ответ лишь пожала плечами. Душевное состояние тети ее не интересовало.

Судья попросил зачитать школьную характеристику, из которой следовало, что девочка была умной, трудолюбивой, общительной и прилежной школьницей, она всегда получала высокие оценки и никогда не пропускала занятий. Увы! Я представил на ее месте девочек из моего класса — ведь характеристика большинства из них была бы столь же гладкой и безупречной! Но много ли я знал о них, об их жизни за пределами школы, о том, какие струны будит в их душах процесс физического созревания — предмет их интереса и гордости? В районе хватало и проституток, и сутенеров, и других «специалистов» этого подпольного бизнеса. Что я как учитель мог противопоставить подобному влиянию? Некоторых, кому не повезло, вылавливали и публично обличали, как эту девочку. А остальные? Кто скажет, чем переполнены души подростков на пороге зрелости? Где граница между детством и зрелостью, если сегодня ты еще школьница, а завтра служащая в какой-нибудь фирме и твой заработок так необходим не в меру большой семье? И если они созрели для теню, чтобы зарабатывать деньги, значит, созрели и для других вещей, которые делают взрослые? А если к тому же им платят за это больше, чем на работе, и деньги добываются быстрее и не таким изнурительным трудом?

История и география, арифметика и религиозное воспитание — разве этого достаточно? Я говорил с моими учениками о жизни, но, помня об их молодости и неопытности, хотя и старался быть объективным, важные аспекты развития полов как-то вуалировал, питая нелепую надежду на то, что мои слова не причинят им боли, но и не будут неправильно поняты или истолкованы. Может, довольствуясь их хорошим поведением и хорошим отношением ко мне, я просто подводил их?

 — Итак, дитя мое, тетя не хочет брать тебя к себе, поэтому ты будешь жить в специальном доме, там с тобой будут обращаться хорошо и сделают все необходимое, чтобы у тебя родился ребенок.

В голосе судьи звучала неподдельная забота. Долгие годы работы в суде научили его — за показным безразличием и вызовом у подростков, чьим единственным преступлением было невежество, стояли страх, отчаяние, беспомощность. Девочку увели из зала суда.

После разбора еще нескольких дел назвали имя Фернмана. Мальчик вошел с низко опущенной головой, чуть впереди своих родителей, рука его была на перевязи. Он выглядел совершенно подавленным. Несчастные родственники сели группкой на жесткие стулья, а мальчик остановился перед судьями. Полицейский зачитал предварительное заключение, четко выделяя каждое слово, будто читал на иностранном языке, затем перечислил пункты обвинения против мальчика:

1. Обладание холодным оружием, а именно — восьмидюймовым ножом.

2. Предумышленное нанесение телесного повреждения.

3. Нанесение тяжелого телесного повреждения.

Нож предъявили судьям, и с моего места мне показалось, что это вполне безобидный и привлекательный предмет. Когда полицейский приступил к описанию повреждений, полученных пострадавшим, а также ранения, которое Фернман нанес сам себе, мальчик побледнел как полотно. Изредка секретарь суда перебивал полицейского, требуя более подробной информации.

Протокол обвинения и школьная характеристика Фернмана были переданы судьям.

 — Мальчик впервые попал в подобную историю? — задал вопрос судья.

Поднялся сотрудник по надзору за малолетними правонарушителями.

 — Да, сэр. Другой мальчик, жертва нападения, проходил по суду месяц назад, вы должны его помнить. Он обжег свою мать горячей кочергой. Он будет под надзором в течение года.

 — Сколько он пролежит в больнице?

 — Доктор говорит — месяца полтора, сэр.

 — Спасибо.

Судья повернулся к Фернману, бывшему на грани обморока.

 — Против тебя выдвигается очень серьезное обвинение. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, оно было бы еще серьезнее. Из материалов следует, что, будь удар чуть сильнее, тебя обвиняли бы сегодня в убийстве.

Бедный мальчик весь затрясся, он никак не мог облизнуть пересохшие губы. Бдительный полицейский шагнул к нему, затем обратился к судье:

 — Может быть, сэр, вы разрешите ему сесть? По-моему, он едва держится.

 — Да, дайте ему стул.

Голос судьи был холоден. Он быстро посовещался с коллегами-женщинами, осторожно взял нож за декоративную ручку. Лезвие было надежно скрыто в полированном дереве.

 — В нашей стране применение такого оружия подвергается крайнему осуждению и порицанию. Я был бы рад узнать, что правительство вообще запретило продажу таких предметов. В лучшем случае это оружие вредно, в руках же неопытного и глупого ребенка опасность его возрастает невероятно.

Он сделал паузу, давая возможность слушающим ощутить глубину и весомость его слов.

— Мать или отец, которые позволяют ребенку играть с заряженным пистолетом, несут в нашем обществе заслуженное и серьезное наказание. Мы считаем, что во многих отношениях такой предмет, — он нажал на кнопку в рукоятке, и из нее с мягким щелчком вылетело тонкое зловещее лезвие восьми дюймов длиной, — такой предмет в руках мальчика представляет не меньшую опасность. Бум это оружие применено с большей силой, никакими слезами не удалось бы вернуть человеческую жизнь.

Голос звучал размеренно и значительно, он то повышался, то понижался, и вся неофициальность исчезла из маленького зала заседаний. Это была судебная машина в действии, величественная, строгая я неприступная, как и ее представитель, — казалось, чем дальше он говорил, тем значительнее и суровее становился.

 — Суд ознакомился с письменными и устными показаниями мальчика и его родителей, и нам совершенно ясно, что мальчик не вооружил себя сам, а был лишь послан отнести нож точильщику. Казалось бы, обычное поручение, но оно повлекло за собой серьезные последствия. Перед лицом нападения, особенно если оно исходит от человека, более сильного физически или который внушает непреодолимый страх, многие, ища выход из положения, склоняются к применению оружия. Этот страх порой заставляет их применить оружие с большей силой и нанести ущерб куда больше предполагаемого. Хочу предупредить тебя, Патрик Фернман, и предостеречь от применения какого бы то ни было оружия в будущем. Ты должен сделать серьезные выводы из этого случая, ты и твои легкомысленные родители.

Затем судья заговорил о школе, в которой учился Фернман. Он не назвал ее, но всем, кто знал район, было ясно — речь идет о «Гринслейде». Когда он говорил, каким злом может обернуться «свободная дисциплина» вообще и практика, применяемая в одной из близлежащих школ в частности, в голосе его звучали жесткость и сарказм. Такие школы, утверждал он, — рассадники преступности, уж слишком часто ученики и ученицы этих школ появляются перед судом, обвиняемые в самых разных нарушениях.

Он заявил, что чудаки и фантазеры, проповедующие систему воспитания, никак себя не оправдавшую за многие годы, приносят подросткам района больше вреда, чем пользы. Подростки чувствуют, что могут совершать неблаговидные поступки, заодно теряя всякое уважение к общепризнанным общественным институтам.

 — Люди, в чьих руках находятся судьбы и воспитание подростков, должны знать — им не уйти от ответственности за результаты, к которым приводят их непродуманные замыслы. Иногда мне кажется, что правосудие отправлялось бы справедливее, спроси мы с этих людей за правонарушения, к которым они причастны, можно сказать, самым непосредственным образом.

Он снова повернулся к мальчику, который сидел молча, ошарашенный столь гневной тирадой. На сей раз, однако, в голосе судьи звучали доброта и родительские нотки. Несомненно, сказал он Фернману, его страдания и страдания, которые он причинил родителям, уже достаточно строгое наказание. Но для его же блага мальчик будет находиться под надзором, и ему надо еженедельно в течение года приходить к сотруднику по надзору за несовершеннолетними. После этого он отпустил мальчика, тот присоединился к родным, и маленькая группка вновь в полном составе покинула зал, пытаясь улыбаться сквозь слезы облегчения.

Немного выждав, чтобы не смущать их встречей со мной, я вышел из здания суда. Я ни на йоту не был согласен с жестокими обвинениями судьи, но во мне всколыхнулось чувство ответственности за жизни подростков, по шесть часов в день находившихся под моей опекой.

Примерно неделю после суда Фернман держался замкнуто, все время молчал. Из-за больной руки он не мог писать и большую часть урока либо читал учебник, либо с интересом слушал обсуждение, но сам в нем не участвовал. Постепенно его нежная, отзывчивая душа успокоилась, и он опять стал полноправным членом класса.

В этот месяц мы, с разрешения директора, провели еще несколько походов. Выбрались на «Коппелию» в «Олд Вик», посмотрели «Гамлета» с Лоуренсом Оливье в главной роли. Для разнообразия сходили и на «Уэмбли», где выступали знаменитые американские баскетболисты «Гарлем Глобтроттерс».

Все эти выходы мы организовали на собственные деньги. За несколько дней до поездки мы прикидывали стоимость билетов, транспорта и сколько должен внести каждый. Назначался ответственный за сбор денег. Не было случая, чтобы кто-то отказался от поездки, и мы с директором решили: надо, чтобы суммы сборов были доступными для всех. Обычно мы нанимали автобус, так удобнее — все ехали вместе, все на глазах.

Поскольку поездки готовились заранее, а билеты были со скидкой, многие учителя с удовольствием ехали с нами. Вскоре и они заметили, как сильно изменились мои мальчишки и девчонки. Сначала мы в классе подробно обсуждали балет или спектакль, на который шли: когда происходит действие, какие детали быта или истории могут вызвать интерес. На обратном пути мы давали волю критике, причем их взгляды на какие-то устоявшиеся и знакомые явления часто были свежи и необычны. Им удавалось понять и оценить разные формы искусства — часть национального наследия, принадлежавшего в равной степени им и всему миру. Как мне хотелось, чтобы в эти минуты в автобусе, только обязательно невидимый, оказался кто-нибудь из ярых хулителей нашей школы и исповедуемых в ней принципов!

Поездка на «Уэмбли» тоже была по-своему интересной. «Глобтроттерс» оказались командой классных, отлично подготовленных профессионалов, сочетавших поразительную ловкость с артистизмом и умением работать на публику. Мячом они владели так, что дух захватывало, это были настоящие кудесники, и зрители, разинув рты, следили за быстротой и точностью их движений, ревели от восторга, когда непритязательной клоунадой они выставляли на посмешище своих незадачливых соперников.

Мои ребята смеялись до хрипоты, да и на обратном пути тряслись от смеха, вспоминая тот или иной забавный эпизод. На другой день меня забросали вопросами о команде и спортсменах. Ребята с удивлением узнали что некоторые из этих мастеров учились в университетах и колледжах: стереотип американского негра, сложившийся у них в основном под влиянием фильмов, высокий интеллектуальный уровень никак не подразумевал. По ходу разговора я почувствовал, что они начинают смотреть на мир несколько иначе, переоценивать ценности.

Как-то утром вскоре после начала урока в класс вошел директор.

— У меня в кабинете сидит женщина, она пришла поговорить с вами, — шепнул он, повернувшись к классу спиной, чтобы его не услышали. — Знаете, обычно я не позволяю родителям встречаться с учителями, но она объяснила мне причину, и, думаю, поговорив с ней, вы окажете ей большую услугу. Идите, я побуду с классом.

В директорском кабинете я увидел высокую, со вкусом одетую женщину, она стояла у окна и смотрела в церковный дворик. Она обернулась, и я тут же понял, кто это. Яркие, с рыжеватым отливом волосы, свежий цвет лица, горделивая осанка — передо мной стояла миссис Дэр, мать Памелы.

Мы поздоровались и сели друг против друга.

— Меня зовут Брейтуэйт. Директор сказал, что вы хотели меня видеть.

— Да, учитель, я пришла поговорить о дочери, Памеле. Я — миссис Дэр.

Я вдруг заволновался. Что, черт возьми, привело ее сюда?

— Я ужасно за нее беспокоюсь, учитель, и мне пришло в голову, что, если с ней поговорите вы, это поможет. Она очень прислушивается к вашим словам, учитель, вы для нее авторитет.

Это были приятные слова, и от сердца у меня отлегло.

— О чем поговорить, миссис Дэр? Что случилось?

Ее красивое лицо было бледным и встревоженным.

— Она стала поздно приходить домой» учитель, иногда даже после одиннадцати. Где была, что делала — ни слова, и я ужасно беспокоюсь. Она ведь уже не ребенок, учитель, мало ли что может случиться… Понимаете, я просто не знаю, что делать. — Губы ее дрожали, она пыталась справиться с волнением. Сильные пальцы тискали шелковые сетчатые перчатки.

— Но чем могу помочь я, миссис Дэр? Я только ее учитель, не более. Может быть, мистер Флориан…

— Нет, учитель, — перебила она, — если вы велите ей приходить домой пораньше, она вас послушает. Я знаю, как она дорожит вашим мнением. Когда к ней приходят подруги, я слышу, как они говорят о вас: «Учитель сказал то-то, учитель сделал то-то». И Памела всегда на вашей стороне.

— А отец не может помочь?

— Джим умер еще в 1943 году, Пам было всего восемь лет. Он летал, был стрелком-пулеметчиком, их самолет сбили над Германией. Вы ведь тоже летали, учитель?

— Летал, миссис Дэр.

— Пам говорила. Она очень тоскует по отцу, может, поэтому и питает к вам особые чувства. Пожалуйста, учитель, поговорите с ней.

В глазах ее стояли слезы. Я быстро поднялся и успокоил ее, сказав, что сделаю все возможное. Мы попрощались.

В классе ко мне сразу подошел мистер Флориан.

— Она ушла?

— Да, я проводил ее до выхода.

— Вы выполните ее просьбу?

— Похоже, у меня нет выбора.

— Думаю, нужно это сделать не столько ради матери, сколько ради дочери. Поговорите с ней, хотите — прямо здесь, хотите — у меня в кабинете. Лучше всего после уроков. — С этими словами он вышел из класса.

Когда пришло время обеда, я отозвал Памелу в сторонку и сказал, что хочу поговорить с ней сегодня после уроков. Моя просьба ее ничуть не удивила.

— Приходила моя мама, да, учитель?

— Да, встретиться со мной.

— Ясно, учитель.

— Мисс Дэр, если вы не хотите, чтобы я вмешивался, только скажите.

— Нет-нет, учитель, я не против.

— Что ж, тогда поговорим после занятий.

В учительской за чаем с бутербродами я рассказал Джиллиан об утренних событиях. Она немного помолчала.

— Ты действительно вкладываешь в них всю душу, Рик?

— По-моему, все мы так или иначе вкладываем в них душу.

— Но как ты — никто.

— А ты сама?

— Меньше других. Для меня это просто временная работа. К педагогической работе нужно иметь призвание, как говорит миссис Дру, а у меня его нет.

— Но у меня тоже. Я стал учителем по чистой случайности. Как-нибудь в дождливый день напомни — я расскажу тебе эту грустную историю.

— Нет, в дождливый день давай обойдемся без грустных историй. Но я права — они для тебя значат много.

— Да, как и для Старика, Клинти, Грейс, миссис Дру и всех остальных.

— Ну, не для всех. Джози Доуз и ее подружка интересуются только друг другом.

— Да, это странная парочка.

— Это еще мягко сказано. Для такой «странности» есть более точное определение.

Я с удивлением посмотрел на нее. Такое толкование их отношений мне в голову не приходило.

— Господи, ты в самом деле так думаешь?

— А что остается думать? Все время шепчутся, тайком держатся за руки… В этом есть что-то противоестественное, а уж детям смотреть на это вовсе незачем.

— Но обе — хорошие учительницы, согласна?

— Что ж, спасибо им хоть за это, тем более вреда они никому не причиняют.

— Вижу, ты тоже вкладываешь в детей душу, хоть и не хочешь в этом признаться. Сейчас ты выдала себя.

— Вот тебе на! — Она улыбалась. — Вижу, убеждать тебя бесполезно, оставайся при своем мнении. А сам, кстати, будь осмотрительнее, особенно с твоей Памелой Дэр. Это не просто глупая школьная любовь. Я присматривалась к Памеле и точно знаю. Она не ребенок, а женщина, чем скорее ты это поймешь, тем лучше. Будешь относиться к ней как к ребенку, сделаешь большую ошибку.

— Ладно, учту.

Обед кончился, и в учительскую вошла группа учителей. Уэстон сразу обратился ко мне с вопросом:

— Сегодня утром здесь была мать Памелы Дэр. Что случилось, Брейтуэйт?

— Почему что-то должно случиться?

— Эти люди просто так не приходят. Раз пришли — значит, хотят пожаловаться или поплакаться о чем-нибудь.

— Зачем она приходила, Рик? — заинтересовалась Клинти.

— Не знаю, наверно, встретиться со Стариком. — Выкладывать правду не хотелось.

— А хороша штучка, верно? — шаловливо воскликнула Клинти.

— Спросите Уэстона, — ответил я. — Он говорит, что видел ее.

Уэстон был рад оказаться в центре внимания. Он сказал:

— Что ж, думаю, некоторым мужчинам она покажется привлекательной.

— Ударение, как всегда, на слове «мужчины», Уэстон?

Клинти не упускала случая поддеть его, но мне не было жаль этого несуразного, заросшего до глаз человека.

Когда уроки кончились, Памела вышла из класса вместе со всеми, но через несколько минут вернулась. Она поставила стул у моего стола, села и принялась смотреть в открытое окно.

— Знаете, мисс Дэр, мама очень о вас беспокоится.

— Пожалуйста, учитель, называйте меня Памелой, — тихо попросила она.

— Хорошо, Памела. Ваша мама говорит, что вы стали поздно приходить домой.

— Я бываю у бабушки, учитель.

— И засиживаетесь допоздна?

— Она живет близко, за углом.

— Почему же вы скрываете от мамы, где бываете?

— Да ей, учитель, до меня больше дела нет. У нее друзья, вот они ее интересуют.

— Это неправда, Памела, вы сами знаете. Стала бы она приходить сюда ко мне! — Памела промолчала. — Что-нибудь случилось, Памела? У вас что-то не ладится в школе?

Она покачала головой, потом сказала:

— С учебой у меня все в порядке, учитель, но… просто многие наши то и дело сплетничают обо мне. И я каждый раз это вижу… Почти все, даже Барбара.

— Но почему, Памела? Разве что-то случилось? С вами что-то произошло?

Она снова покачала головой, взгляд ее был устремлен за окно. Я чувствовал себя неловко — вдруг спрошу что-то, от чего она смутится? Она, правда, охотно согласилась на разговор, но вторгаться в ее личную жизнь я не хотел — передо мной сидела молодая девушка, и у меня не было для нее нужных слов.

— Мисс Дэр, то есть Памела, если вы не хотите, чтобы я вмешивался, я не буду.

— Нет-нет, учитель, дело не в этом.

И она начала медленно рассказывать свою грустную историю.

Когда умер отец, Памела с матерью остались вдвоем и были друг для друга радостью и утешением. Они всюду ходили вместе, и, когда Памела подросла, их принимали не за мать и дочь, а за сестер. Миссис Дэр работала продавщицей в магазине в центре Лондона, Памела помогала дома по хозяйству. Эта идиллия продолжалась довольно долго, но вдруг к интересной вдовушке стали заглядывать друзья-мужчины Соседи начали сплетничать.

В дни каникул обстановка накалилась до предела. Вдруг произошло что-то, ужасно огорчившее Памелу, но рассказывать об этом она не хотела.

— А вы пытались поговорить с матерью, объяснить ей, как вы к этому относитесь?

— Сначала пыталась, учитель, но она меня не слушала, а теперь мне все равно.

— А разве ваша бабушка не понимает, что, когда вы приходите домой поздно, мама волнуется?

— Иногда мама сама приходит очень поздно, и бабушка считает, что нечего мне там сидеть одной.

— Ну, Памела, просто не знаю, чем вам помочь.

— Может, вы придете к нам и поговорите с мамой, учитель?

— Это что-то даст?

— Думаю, даст, учитель.

— Что ж, ладно. Когда она будет дома?

— В четверть седьмого, учитель.

— Отлично. Вы скажете ей, что я приду?

— Скажу.

Впервые за время разговора она улыбнулась, потом поставила стул на место и вышла.

Я пошел в учительскую забрать пальто. Там меня ждала Джиллиан.

— Ну как?

— Вечером встречаюсь с ее матерью.

— Зачем?

— Памела считает, если мы поговорим вместе, все может наладиться.

— И где встреча?

— У них дома.

— Разумно ли это?

— Не знаю, Джиллиан, хочу верить, что да, очень хочу верить.

Несколько секунд она молчала, потом сказала:

— Ты собираешься работать в «Гринслейде» долго, Рик?

— Наверно. Во всяком случае, об уходе пока не думал. Почему ты спрашиваешь?

— Тебя с удовольствием возьмут в школу получше этой. Все знают, что ты очень хороший учитель. Будет обидно, если ты так и останешься здесь.

— Я только начал преподавать, сама знаешь, всего несколько месяцев. По-моему, рано решать, хороший я учитель или плохой.

— Ну, это излишняя скромность.

— Нет, я серьезно. Может, мне действительно удалось найти общий язык с этими детьми, но с другими все может пойти иначе. Думаю, мне какое-то время надо поработать здесь, побольше узнать о профессии учителя, оценить свои возможности, а уж потом думать, стоит ли уходить… — Я взглянул на часы. — Смотри, как много времени, пожалуй, мне пора.

— Будь осторожен, Рик.

— Постараюсь. Пока.

— Пока, Рик.

Как и большинство женщин этого района, миссис Дэр и Памела содержали свое жилище в безупречной чистоте. Дверь открыла Памела. Я поздоровался с матерью и сразу ощутил напряженную атмосферу, в которой они жили последнее время. Мы уселись в кресла, и я начал:

— Миссис Дэр, Памела пригласила меня к вам домой, сказала, что такой разговор, может быть, принесет пользу. От нее я узнал немного, но если вы считаете, что это не мое дело, я не настаиваю.

Теперь, когда я был здесь, мне хотелось как можно скорее покончить с этим щекотливым делом. Я ведь вторгался в жизнь этих людей без всякого права. Да, я учитель дочери, но это — сомнительное оправдание.

— Что вы, мистер Брейтуэйт. — Мать повернулась к дочери и сказала: — Пам, иди приготовь, пожалуйста, чай. Я хочу поговорить с учителем наедине.

Боже мой, уже и матери моих учеников называют меня учителем! Памела послушно вышла, и миссис Дэр начала:

— Наверно, во всем виновата я сама. Я предала Памелу.

— Каким же образом, миссис Дэр? — Если мне суждено узнать об этом, то чем скорее, тем лучше.

— Я расскажу вам, как все было. В каникулы Памела захотела съездить на пару недель в Чокуэлл, навестить родственников отца. Я согласилась, и мы сначала поехали в Скарборо — я смогла вырваться на неделю, — а потом отвезла ее в Чокуэлл и вернулась сюда. Решила пожить какое-то время для себя, вы, конечно, понимаете: у меня есть друзья, время от времени они меня куда-нибудь приглашают. Ну вот, Пам прожила там неделю, написала мне два письма, все ей нравилось, и я решила, что ей отдыхается хорошо. В среду я встретилась со своим другом и пригласила его на чашку чая. А потом… ну, знаете, как бывает… короче, он остался у меня на ночь.

Она не переставая крутила в руках носовой платок, на глаза навернулись слезы, но она даже не пыталась их остановить.

— Пам вернулась, когда мы спали. У нее свой ключ. Наверно, просто заскучала по дому — с чего бы она так вдруг приехала? Она вошла тихонечко, хотела сделать мне сюрприз… вот и сделала, застала нас.

Она помолчала, судорожно глотнула, потом продолжала:

— Что-то заставило меня открыть глаза, сама не знаю что, может, свет в прихожей. Я никогда не забуду ее лица, учитель, никогда. Она посмотрела на меня, выбежала и заперлась в своей комнате. Я разбудила своего друга, велела ему одеться и уйти. Потом пошла к ней, но она меня не впустила.

Голос ее упал до шепота, и мне пришлось наклониться вперед, чтобы дослушать до конца.

— Утром я пробовала ей все объяснить, но она просто сидела и плакала, плакала и молчала. Между нами словно выросла стена. — Лицо ее было мокро от слез.

— А где она может бывать так поздно, вы примерно знаете?

— Она часто ходит к бабушке, моей матери, это недалеко, на Гровер-стрит, но мать не позволила бы ей засиживаться допоздна.

— А вы с матерью говорили?

— Нет. У нас с ней немного испортились отношения. Ей насчет меня наплели всякого. Есть тут такие — больше всего на свете любят чужие косточки перемывать.

— Памела думает, что она вам больше не нужна.

— Что вы, учитель, как она могла подумать такое? Я же ночей из-за нее не сплю! Ведь она уже не ребенок, понимаете, а выглядит и того старше, на восемнадцать или девятнадцать лет. Не дай бог, что может случиться! А вдруг она, когда меня застала, пошла и сделала какую-нибудь глупость?

Господи, ну что я могу на все это ответить? Чем дальше я слушал миссис Дэр, тем больше терялся. Что мог я знать о жизни этих двух людей, если судьба свела меня с ними, забросила в этот квартал лишь несколько месяцев назад? Как поступить? Мать Памелы старше меня, я просто не вправе навязываться с советами не только ей, но и дочери — уж слишком деликатный вопрос, да и не хватает у меня жизненного опыта. Мать верно сказала: Памела уже не ребенок, а девушка, притом вполне самостоятельная — как она отделала Денэма, как расправилась с дамочками в метро! Зачем же здесь нужен я? Взглянув на опечаленное лицо матери, я выдавил из себя:

— Едва ли Памела станет делать глупости.

— Вы же знаете, что у нас за район, мистер Брейтуэйт, а она где-то ходит допоздна. Да может случиться что угодно! Я потому к вам и пришла, что, попроси вы, она будет вечерами сидеть дома.

Джиллиан была права: зачем я сюда пришел? Надо же быть таким недальновидным! Я переоценил роль, которую играл в жизни своих учеников, и вот… В голову полезли отрезвляющие мысли. Что скажут или подумают мои ученики, узнав об этом визите? Расскажет ли им сама Памела, и если да, то как объяснит мой приход? Любая болтовня об учителе и его ученице, даже самая беспочвенная, ничего хорошего не сулит, а в устах такого типа, как Уэстон… Чем скорее уйду отсюда, тем лучше.

— Может быть, позовем Памелу? — предложил я. Я не знал, что скажу Памеле, но ясно одно: надо что-то быстро сказать и уйти. Постараюсь впредь не делать таких ошибок. Памела вошла, села рядом с матерью, и я решительно начал:

— Памела, мама обо всем мне рассказала, и мне кажется, я понимаю твои чувства, твои и мамины. Все же ты, по-моему, неправа, что приходишь домой поздно и заставляешь маму волноваться. Чем ты занимаешься после школы — это, в общем-то, не мое дело, но раз вы попросили меня вмешаться, скажу вот что — твое поведение в классе достойно всяческой похвалы, и хотелось бы, чтобы и за пределами школы ты вела себя не хуже.

Я специально выбрал строгий, менторский тон. Едва ли ей потом захочется рассказывать об этом.

— Давай все расставим по местам. Ты, конечно, должна быть вежливой с учителями в школе, но твой первостепенный долг — относиться почтительно и с уважением к своей матери, и мне было бы неприятно сознавать, что этот дочерний долг ты не выполняешь. У каждой семьи и так масса трудностей, надо ли усложнять и без того сложную жизнь? Помни, Памела, я полагаюсь на тебя, мы оба полагаемся на твое благоразумие. Нет нужды говорить, сколько опасностей подстерегает тебя на этих улицах в вечернее время.

Я поднялся. Кажется, моя миссия была выполнена.

— Ну, миссис Дэр, мне пора, — сказал я. Потом повернулся к Памеле: — Надеюсь, если будешь задерживаться, ты предупредишь об этом маму?

— Да, учитель, — тихо ответила она.

Мы попрощались, и я вышел. Что ж, теперь дело за ними. Миссис Дэр, наверно, впредь будет осторожнее, а Памела… скоро мир взрослых откроется ей в полной мере, станет понятнее. А мне в ближайший месяц надо держать ухо востро, так, на всякий случай. Я шел к автобусу и внимательно смотрел по сторонам — лучше не попадаться на глаза тем, кто меня знает. И лишь благополучно добравшись до станции метро на Ливерпуль-стрит, я вздохнул с облегчением.

На 15 ноября была назначена общешкольная конференция — одно из важнейших событий в жизни школы «Гринслейд». Такие конференции проводились два раза в год. Мне о них много рассказывали, и я ждал этого дня с нетерпением, как и ребята. 15 ноября они были полными хозяевами в школе, все мероприятия готовили сами, сами их проводили и следили за порядком. Я наблюдал, как готовился к этому дню мой класс. Ими можно было гордиться — они по-деловому распределили выступления, четко расписали программу. В коридорах и на лестницах проводились тайные совещания с ребятами из других классов — никто не хотел ударить в грязь лицом.

Обычного сбора в этот день не было. Ученики пришли в школу нарядные, чистые, аккуратные. Мисс Джозеф и Денэм были, видимо, выбраны распорядителями и с озабоченным видом ходили от одного школьника к другому, проверяя, все ли готовы сыграть отведенную им роль.

В десять утра прозвенел звонок, и вся школа хлынула в зал, где каждый класс расположился отдельной группой. Распорядители, мисс Джозеф и Денэм, заняли места на сцене по обе стороны от мистера Флориана. Когда все уселись и успокоились, он встал и обратился к аудитории.

Он подробно говорил о задачах, стоящих перед школой, о том, как каждый ученик может помочь выполнению этих задач. Он не скупился на заслуженные похвалы, но подчеркнул, что работы еще непочатый край — не все в порядке с дисциплиной, ученики не всегда приходят в школу чистыми и опрятными, есть пробелы в знаниях. Я слушал его и понимал: неправда, что он витает в облаках. Этой школе, каждому, кто сидел в зале, он отдавал всю душу. Пожелав конференции успеха, он под бурные аплодисменты спустился со сцены.

Дальше события разворачивались быстро. Мисс Джозеф вкратце объяснила, для чего созвана конференция и как она будет проходить. Каждый класс через своих представителей отчитается о том, что нового усвоено за полугодие, по каждому предмету будет отдельный выступающий. После докладов на сцену поднимутся несколько учителей и ответят на вопросы, возникшие во время докладов. Выбор учителей для этой цели, как и все остальное в день конференции, полностью зависел от учеников, и учителя не знали, кто из них попадет под обстрел.

Первыми выступали ученики младших классов. В основном это были двенадцатилетние пареньки, пришедшие в школу только летом. Почти все они стеснялись и даже боялись — как-никак перед всей школой они никогда не выступали, — но со своей задачей справились.

Впервые в жизни им пришлось самостоятельно работать с материалом, и, вполне понятно, их доклады оказались очень короткими.

Один класс сменял другой. Было заметно: чем старше ребята, тем лучше они выражают свои мысли. Многие их достижения казались довольно скромными, но для них самих каждое было открытием, ведь они докапывались до сути и улавливали связь между явлениями. Во всех докладах речь шла о том, что действительно было усвоено и понято.

Пришел черед моего класса, и меня охватило волнение. Денэм объявил, кто и по какому предмету будет делать доклады.

Поттер — Арифметика.

Сапиано — Природоведение.

Мисс Пегг и Джексон — География.

Мисс Дэр и Фернман — Физиология.

Мисс Доддс — История.

Денэм — Физкультура и спортивные игры.

Мисс Джозеф — Домоводство.

С какой сдержанной учтивостью обращался Денэм к старшеклассницам! Как прозвучало это «мисс»! Я был горд и тронут. Это само по себе будет отличным примером для младших, словно символ, извещающий о прощании с детством. Мои ученики, услышав свои имена, поднялись на сцену и сели там с подобающей серьезностью.

Краткое вступление сделала мисс Джозеф. Она сказала, что все их уроки как бы проходили под девизом «Все люди — братья» и каждый предмет помогал им понять, что люди на Земле не могут существовать друг без друга, независимо от географического положения, расы, цвета кожи и вероисповедания. Затем она дала слово Поттеру.

Поттер рассказал, что класс узнал о системе мер и весов, о связи между килограммом и фунтом, метром и футом. Он заметил, что во всем мире используется либо та, либо другая система, а известны, как правило, обе, и это тоже говорит о понимании между людьми в разных частях земного шара.

Сапиано выбрал темой доклада сельскохозяйственных вредителей, в частности черную гниль на пшенице, долгоносиков на хлопке и колорадских жуков на картофеле. Он сообщил, что в разных странах ведутся исследования, собрано много данных о поведении, размножении и миграции этих вредителей, и опасность для продуктов питания постепенно уменьшается.

Доклад по географии мисс Пегг и Джексон поделили пополам. Джексон рассказал, как распределяются на земле полезные ископаемые и растительный мир, что даже страна с большими природными богатствами в чем-то обязательно испытывает нехватку. Отсюда между разными странами неизбежно возникает взаимосвязь и взаимозависимость. Мисс Пегг говорила о народонаселении: недавно кончилась мировая война, и сейчас многие живут впроголодь, без нормальной одежды, крыши над головой. Не обошла она молчанием и тысячи беженцев, лишенных родины и обездоленных, а в заключение рассказала о планах и деятельности Детского фонда ООН.

Фернман, как всегда, припас козырную карту. Когда пришла его очередь, он сделал знак кому-то за сценой, и появились Уэлш с Элисоном. Они выволокли на всеобщее обозрение скелет и какое-то подобие виселицы. Небольшие приготовления — и скелет с крюком в черепе тихонько закачался на веревке. Это была хорошая разрядка — по залу прокатилась волна смеха. Но когда Фернман начал говорить, веселье быстро улеглось. Голос его звучал ясно, четко, он знал, как завладеть вниманием зала. Он спокойно сказал, что скелет — женский, это факт, и доказать это очень просто. Но кем была эта женщина? Китаянкой, француженкой, немкой или гречанкой? На этот вопрос ответа нет. Неизвестно и другое: была ли она белой, черной или мулаткой. Поэтому, сказал Фернман, в классе пришли к выводу: в принципе все люди одинаковы. Здание можно строить по-разному, это верно, но фундамент всегда один и тот же. Фернман был великолепен, зал слушал его разинув рот.

На фоне Фернмана выступление мисс Дэр как-то поблекло, и она сама это поняла. Говорила она о медицине, о том, что человечеству предстоит тяжелая борьба с разными болезнями и недугами, что в этой области очень важен обмен знаниями и взаимопомощь.

Мисс Доддс рассказала о периоде истории, который изучался в классе, — о Реформации в Англии. Тогда вольнолюбивые люди поднялись на борьбу с господством церкви, они хотели разорвать цепи религиозных устоев. Мысль о терпимом отношении к чужой вере, чужой культуре зародилась уже тогда, в те давние времена, а теперь интерес к пониманию и осмыслению чужой культуры — дело вполне естественное.

Несколько обескуражило выступление Денэма. Он в пух и прах раскритиковал уроки физкультуры, заявив, что в школе нет хорошей спортплощадки и нет возможности вволю заниматься игровыми видами спорта. Уроки физкультуры всегда проходят однообразно. Стало быть, в них нет никакого толку. Куда лучше и полезнее потратить время на хорошую, настоящую игру. Наверно, он высказывал мнение всех мальчишек, потому что они громко его подбадривали.

Когда с докладами было покончено, Денэм наугад вызвал из зала двух учеников младших классов и попросил их написать на листках бумаги имена всех учителей, включая директора. Листки бросили в шапку, как следует ее встряхнули и вытащили один за другим три листка. Имена зачитали вслух:

• Мистер Уэстон.

• Миссис Дейл-Эванс.

• Мисс Филлипс.

Денэм и мисс Джозеф увели школьников со сцены, их места заняли выбранные учителя. Уэстон, лохматый и неопрятный, уселся между женщинами. Началась игра в вопросы и ответы.

Да, здесь было что послушать. Игра эта произвела на меня сильное впечатление.

Тон задавали два старших класса — те, кто помладше, то ли стеснялись, то ли не умели сформулировать свои вопросы. Учителя заранее вопросов не знали, и зачастую им приходилось выкручиваться как бог на душу положит. Тут меня снова ждала неожиданность. Манерная и глупая с виду мисс Юфимия Филлипс оказалась из всех троих самой хладнокровной и подкованной. На вопросы, которые задавали ей, отвечала прямо и уверенно, а если в трудное положение попадал кто-то из коллег, она неназойливо вмешивалась и искусно вызволяла его или ее из беды.

Уэстон совсем осрамился. После резкой критики, с которой на него накинулся Денэм, он спасовал перед заковыристыми вопросами Фернмана и, пытаясь сохранить достоинство, напустил на себя вид оскорбленной добродетели. В защиту уроков физкультуры, за которые он частично отвечал, никаких логичных доводов он не привел. Денэм, тренированный боксер, уверял: уроки дадут пользу, если будут ежедневными и более продолжительными. А два раза в неделю по двадцать минут — это пустая трата времени.

Тут мисс Филлипс снова взяла инициативу в свои руки и осадила Денэма. Она напомнила аудитории, что каждый предмет, в том числе и физкультура, включен в школьное расписание после подробного обсуждения, чтобы всем учащимся была от него максимальная польза. Возможности школы ограничены, и она ориентируется на большинство, хотя кто-то обязательно будет недоволен.

— Некоторые из вас, — заключила она, не сводя с Денэма невинных глаз, — по счастью, крепки и здоровы от природы и не нуждаются в простых физических упражнениях, которые предлагает школа. А вы подумали об остальных, для кого школьная программа как раз по плечу? Между прочим, кое-кто из старшеклассников мог бы и помочь товарищам.

Но Денэма эти увещевания не смутили, он поднялся с места.

— Ну, а нам-то зачем ходить на физкультуру? Кому надо, пусть те на нее и ходят. А остальные могут в это время погонять в футбол, еще во что-то сыграть — зачем нам на ерунду время тратить?

Вопрос был не из легких, но она ничуть не растерялась, даже заморгала от удовольствия детскими голубыми глазками — так ей нравился этот обмен уколами.

— Видите ли, Денэм, на занятиях по физкультуре вы тренируете не только тело, но и разум. Все уроки, которые вы получаете в этой школе, имеют одну цель — помочь вам в будущем, когда вы начнете самостоятельную жизнь. И необходимость делать то, что вам не нравится, — это часть общей подготовки. Уверена, вы со мной согласитесь.

Тут Денэму крыть было нечем. Парень понял, что его карта бита. Он удрученно уселся на место, а улыбка мисс Филлипс стала еще шире. Эта манерная кошечка с невинными глазками слопала канарейку со всеми потрохами. Я начал понимать, как такому слабому с виду существу удается держать в руках целый класс.

Вскоре на сцену для заключительного слова поднялся директор. Он сказал, что гордится своими учениками и благодарит их за отличную подготовку конференции.

В четверг 18 ноября у Джиллиан был день рождения. В понедельник вечером я зашел в магазин «Фойл» и купил ей в подарок книжку стихов. Собирался преподнести ее в четверг, в обеденный перерыв. Но во вторник утром, на перемене, когда я как обычно сидел в кресле в окружении стрекочущих девчонок и мальчишек, Джиллиан вдруг пришла сама. Увидев ее, я извинился перед ребятами и кивнул ей.

 — Можно вас на минуточку, мистер Брейтуэйт?

Вся моя братия тут же навострила ушки.

 — Конечно, мисс Бланшар. — Все заулыбались, зашушукались. Мы отошли в сторонку, где нас не могли услышать.

 — Для тебя есть небольшой сюрприз.

 — Правда? Какой же?

 — У меня в четверг день рождения.

 — Какой же это сюрприз? Ты мне уже говорила.

 — Я заказала столик на двоих в «Золотой рыбке». Это будет особенный ужин, с вином.

 — Прекрасно. А где это — «Золотая рыбка»?

— Это новый ресторанчик в Челси. Там должно быть здорово. Très élégant [6].

 — Чудесно. Обожаю, когда Très élégant.

 — Значит, договорились. Можем сначала сходить в кино на «Крестьянина», а потом поужинать.

 — Согласен.

Она улыбнулась и быстро вышла из класса.

Я вернулся к ребятам, и они забросали меня вопросами. Джиллиан зашла ко мне в класс впервые, и они сразу почуяли, что это неспроста.

— Мисс Бланшар ваша девушка, да? — напрямик спросил Тич Джексон. — А она в порядке, будь здоров!

Я согласился, что мисс Бланшар «в порядке», и замял, таким образом, ответ на вопрос. Девочки стали обсуждать прическу, платье и туфли Джиллиан, и разговор ушел от опасной темы. Памела молчала. Похоже, она не разделяла общего энтузиазма по поводу Джиллиан.

Наступил четверг. Я волновался, как мальчишка, и не мог дождаться последнего звонка.

В светло-сером костюме и забавной черной шляпке, кокетливо сдвинутой набок, Джиллиан была само очарование. Уэстон вышел из ворот следом за нами, и я подумал: хотел бы ты, милейший, оказаться сейчас на моем месте? Мы сели в автобус, в Олдгейте сделали пересадку и уселись в передней части двухэтажного автобуса. Джиллиан сразу взяла меня под руку, и мы оказались в уединенном прекрасном мире, мы нежно и счастливо шептались, глупо ворковали обо всем, что встречалось по дороге. Тут же мы изобрели игру и назвали ее «дилижанс». Дилижансом был наш автобус, а каждая остановка — постоялым двором или гостиницей. Мы смотрели по сторонам и по очереди придумывали названия для остановок. Например, остановку в Олдгейте мы окрестили «Насос и колокол» — здесь находится олдгейтская насосная станция, а неподалеку от нее — церковь. Следующая остановка возле поворота на Лиденхолл-стрит — «Топор и дева» и так далее. Кто не мог придумать хорошего названия, терял очко. Каждое очко оценивалось в пятьдесят пенсов. Мы здорово позабавились, от души смеясь над собственными импровизациями.

Фильм оказался прекрасным, и мы вышли из кино под впечатлением — от превосходной игры актеров, от горькой правды жизни. Возле Пикадилли-серкус сели в автобус, идущий в Челси.

«Золотая рыбка» действительно была, как сказала Джиллиан, très élégant. Такие уютные ресторанчики становятся популярными за один вечер и так же быстро выходят из моды. На каждом столике вместо цветов стояла небольшая стеклянная ваза, в ней плавала живая золотая рыбка. Соответственно были разрисованы и стены: переплетающиеся водоросли, кораллы. Очень уместны были манипуляции со скрытым освещением — казалось, ты попал в подводное царство. Наверно, ужин здесь стоит недешево.

Появился метрдотель и, окинув меня вопросительным взглядом, провел нас к заказанному столику. Мы сели. Завязался тихий уютный разговор, мы думали об одном и том же: между нами происходит что-то очень важное, уже понятое, но еще не окончательно признанное. Но вдруг выяснилось — нас никто не обслуживает, хотя вокруг других столиков официанты так и вертелись.

Но вот официант принес меню, положил его на стол и удалился. Я видел, что Джиллиан едва сдерживается, но взял меню, и какое-то время мы выбирали, что будем заказывать. Официант вернулся и принял заказ, держась крайне непочтительно, а потом его не было так долго, что я не на шутку заволновался. В кошки-мышки, что ли, он вздумал с нами играть?

Наконец, он принес первое. Не знаю, нарочно он это сделал или случайно, но суп из моей тарелки пролился прямо на скатерть. Я чуть отодвинулся от стола, полагая, что официант, как и положено в хорошем ресторане, быстро примет меры, но он просто стоял и смотрел на меня, а на губах его играла легкая усмешка. Затянувшуюся паузу внезапно нарушила Джиллиан. Она быстро поднялась, взяла перчатки и сумочку.

 — Идем отсюда, Рик.

С гордо поднятой головой она пошла к дверям, пожираемая десятками пар любопытных глаз. Я забрал свое пальто в гардеробе и поспешил за ней.

На улице она обернулась ко мне, глаза горящими углями сверкали на бледном лице.

 — Отвези меня, пожалуйста, домой.

Я остановил такси. В машине она отодвинулась от меня и забилась в угол, холодная и чужая, словно мы никогда не были знакомы, и увела взгляд за окно. Я вдруг почувствовал, что теряю почву под ногами. Захотелось куда-нибудь убежать — от Джиллиан, от школы, от всего.

Что я такого сделал? Да, официант вел себя глупо и вызывающе, но разве в этом виноват я? Она сама выбрала этот ресторан и вот при первом же намеке на трудности срывает на мне зло. Неужели наша дружба значит для нее так мало? Возле многоэтажного дома на тихой улочке у набережной Джиллиан попросила водителя остановиться. Она вышла из машины, подождала, пока я расплачусь, потом быстро побежала наверх по ступенькам. Я смотрел ей вслед. Сейчас она исчезнет, уйдет из моей жизни навсегда. Но она повернулась и сказала:

 — Ну, что же ты стоишь?

В голосе звенело раздражение. Это была другая Джиллиан — холодная, злобная. Я даже хотел быстро уйти прочь, но она значила для меня слишком много. Придется испить эту чашу до дна, какой бы горькой она ни оказалась. Я поднялся за ней.

Квартира ее находилась на первом этаже. Мы вошли в небольшую, но уютную комнату: глубокие кресла, огромный старомодный диван. Три низкие этажерки с книгами, на каждой выстроились всевозможные безделушки, керамические и медные украшения, серебро и стекло. На полу лежал толстый ковер, на стенах висело несколько репродукций современных художников-импрессионистов. Из комнаты выходило три двери, наверно, в спальню, кухню и ванную. Все гармонично, и гармонию эту нарушали мы.

Джиллиан нервничала. Она швырнула шляпку, сумочку и перчатки на диван, предложила мне сесть, а сама стала бесцельно ходить по комнате и поправлять вещицы на этажерках. Движения ее были резкими, стремительными, словно она безуспешно пыталась обуздать пришедший в движение мощный двигатель. Я сидел и ждал — сейчас скопившаяся в ней энергия вырвется наружу. Но Джиллиан скрылась за одной из дверей.

Я вынул из портфеля книжку стихов и положил ее на низкий столик. Вечер безнадежно испорчен, и торжественное вручение подарка будет сейчас просто неуместным.

Вскоре она вернулась, кажется слегка успокоившись. Уже хотела сесть, но на глаза ей попался сверток с книжкой. Она разорвала обертку и заглянула внутрь. Руки ее опустились в неподдельном отчаянии.

 — Ненавижу, ненавижу тебя! — Каждое слово отлетало от нее сухим, болезненным кашлем. — Ну почему ты сидел и молчал как пень?

 — Ты имеешь в виду официанта?

 — Кого же еще?

 — А что я должен был делать? Ударить его? Ты хотела, чтобы я устроил там сцену?

 — Да, я хотела, чтобы ты устроил сцену. Со скандалом и мордобоем. — В ее устах это звучало похуже сквернословия. Глаза метали молнии, она выгнулась вперед, приподнятые руки чуть сзади — разгневанная птица.

 — Что бы это дало?

 — Не знаю и знать не хочу. Но ты должен был ударить его, избить, растоптать… — От ярости и всхлипываний ее речь стала почти бессвязной.

 — Это ничего бы не изменило.

— Почему? Тоже мне Иисус Христос нашелся! Сидишь и терпишь, как над тобой издеваются. Или ты просто боялся? Боялся? Этого обиженного богом официантишку, эту неотесанную деревенщину?

 — Ты не владеешь собой, Джиллиан. Бить людей — от этого никогда не было толку.

 — Неужели? А ты знаешь другой метод? Хорош метод — подставлять то одну щеку, то другую, не лучше ли показать, что ты все-таки мужчина? — Она почти визжала, как торговка на базаре. — Кто-то все время должен за тебя вступаться, брать под крылышко. Клинти заступилась за тебя перед Уэстоном. Эта девчонка Дэр заступилась за тебя в метро. Наверно, сегодня за тебя должна была заступиться я?

Я вдруг почувствовал, что устал, безумно устал.

 — Давай не будем больше об этом.

 — Конечно, закроем на все глаза.

 — Правда, давай забудем об этом.

 — Забудем? Да ты знаешь, что сегодня за день? Я так его ждала, так к нему готовилась — мне хотелось, чтобы все у нас сегодня было чудесно, празднично. Именно сегодня! Я могла найти себе другое занятие, пойти куда-то еще, но я хотела быть с тобой, а ты мне спокойно заявляешь, что нужно об этом забыть? О, как ты мне противен, гадкий черный…

Она с воплем швырнула в меня книгой и сама кинулась на меня, словно взбесившееся животное, норовя расцарапать мне лицо. Нападение было таким внезапным, что я едва не потерял равновесие, но тут же сграбастал ее и крепко схватил за руки, отвел их подальше от моего лица. Выплеснувшийся наружу гнев придал ей сил, какое-то время она не уступала, борясь со мной яростно и молча. Потом вдруг обмякла, зарылась лицом мне в пиджак и начала рыдать.

Почувствовав, что запал иссяк, я отвел Джиллиан к креслу, и она, продолжая всхлипывать, боком уселась в него. Я сел рядом и в волнении смотрел на нее. В глубине души я понимал — это конец. Сейчас мне придется расстаться с ней навсегда. Неужели? Как хочется отдалить эту минуту! Наконец, она повернулась ко мне и спросила:

 — Что же нам делать, Рик?

 — Не знаю, Джиллиан. — Что я мог ей ответить? Мелькнул проблеск надежды, и я затаил дыхание: что она скажет дальше?

 — Неужели мы будем сталкиваться с этим постоянно?

Она говорила о нас, о нас обоих.

 — Ты имеешь в виду официанта?

 — Да, с тобой часто бывает такое?

 — Нет, пожалуй, редко. Видишь ли, когда я служил в ВВС, такого не случалось никогда, а после демобилизации я никуда особенно и не ходил… пока не начал встречаться с тобой.

Я смотрел на нее, не зная, что сказать. Официант своим дерзким поведением унизил и оскорбил ее, но неужели ни о чем подобном она не слышала? Она была англичанкой, всю жизнь прожила в Англии. Возможно ли, что вирус расовой исключительности не поразил ее?

 — Ты не знала, что такое бывает? — спросил я.

 — И да и нет. То есть где-то что-то я слышала и читала, но и представить себе не могла, что такое может произойти со мной.

 — Это произошло, потому что с тобой был я.

Она резко вскинула голову, в темных глазах все еще стояла боль.

 — Что ты хочешь этим сказать, Рик?

 — Что ничего подобного впредь с тобой случаться не должно.

Я говорил эти слова против воли, умирая от любви к Джиллиан, и все-таки говорил, сам не знаю почему.

 — Ты действительно этого хочешь, Рик?

Легко ли ответить на такой вопрос? Я вдруг почувствовал, что наша проблема слишком велика, слишком сложна, к ней имеют отношение слишком много людей, миллионы, которых я не знал и никогда не узнаю, но эти люди способны в одну секунду возненавидеть меня лишь за то, что рядом будет она. Не потому, что она красивая, добрая, воспитанная и очаровательная — нет. Только потому, что она — белая.

 — Нет, Джиллиан, я этого не хочу.

Мозг взвешивал опасность, оценивал трудности, а сердце дало ответ прямо и без оглядки. Джиллиан поднялась, подошла и села на ручку моего кресла.

 — Я люблю тебя, Рик.

 — Я люблю тебя, Джиллиан.

 — Но мне страшно, Рик, мне вдруг стало так страшно. Раньше все казалось таким безоблачным, а сейчас я просто боюсь. Как ты можешь относиться к этому так спокойно, неужели тебе не противно?

 — Противно? Да, мне очень противно, но жизнь учит меня, что, как бы противно ни было, надо жить. Сначала эта наука давалась мне ох как тяжело, но теперь я знаю, как сохранить человеческое достоинство, даже если у тебя черная кожа.

И я рассказал ей о моей жизни в Англии, все-все, без утайки, вплоть до того, как я стал учителем. Она слушала тихо, не прерывая, но скоро ее рука оказалась в моей, и крепкое нежное пожатие придавало мне сил, успокаивало, вселяло надежду.

 — Извини меня, Рик, — пробормотала она, когда я кончил.

 — Не нужно извиняться, дорогая. Я просто обязан был рассказать тебе, что со мной случалось в жизни и еще может случиться.

 — Я не о том. Ведь я тебе такого сегодня наговорила.

 — Понимаю. Забудь об этом — я тебя уже простил.

Мы сидели, поглощенные одними мыслями. Ни слов, ни взаимных утешений — просто сидели и молчали. Потом она сжала мою руку и сказала:

 — Завтра я напишу о нас маме. Я ей столько о тебе рассказывала, что она не удивится.

 — Она не будет против?

 — Может, немножко и будет, но она все поймет. Мы с ней в прошлый раз об этом уже говорили.

 — А твой отец?

 — Наверно, придется провести с ним работу. В общем, я напишу им, что на следующие выходные мы приедем вместе. Думаю, Рик, они тебе понравятся. Честное слово, они очень милые люди.

Я задумчиво смотрел в окно, в густые сумерки. Удивительная штука — жизнь! Она не течет по проторенному руслу. Ведь я только сегодня впервые поцеловал эту чудную, прелестную девушку, а сейчас — хорошо это или плохо — жребий уже брошен.

 — Рик.

— Да?

 — Мне немного не по себе, когда подумаю, что могут сказать о нас люди, но я так сильно тебя люблю, Рик, правда, и я постараюсь, чтобы тебе было со мной хорошо. Мне кажется, мы можем быть счастливы вместе.

 — Попробуем.

Она снова заплакала, едва слышно. Я прижал ее к себе. Мне хотелось защитить ее, защитить раз и навсегда, от всего на свете. Я боялся не за себя, а за это нежное создание, девушку, столь бесповоротно решившую связать свою судьбу с моей. Но ведь мы — не первые, такое бывало и раньше, и люди выдерживали, оставались людьми. Видит бог, я тоже попробую выдержать. Мы попробуем — вместе.

Школа вливала в меня свежие силы, наполняла мой мир радостью. Я чувствовал уверенность в себе, постепенно мне открывались не только души моих подопечных, но и жизнь всего района и его обитателей. Иногда я прогуливался по Уотни-стрит, куцей замызганной улочке, обрамленной двумя рядами крохотных лавчонок. Возле каждой — лотки на колесах, и торговали с них кто чем: фруктами, рыбой, бакалеей, овощами, сладостями, галантереей. Зачастую эти лотки загораживали посетителю вход в саму лавку.

Продавцам моя личность скоро стала известна, и когда я проходил мимо, на их лицах зажигались приветливые улыбки. Иногда до слуха доносилось: «Это учитель нашей Мэри». Или: «Он работает учителем в «Гринслейде». Наша Джоан — в его классе, уж так его нахваливает».

Как-то я остановился возле лотка с фруктами. Крупная женщина в ярком переднике и высоких сапогах с улыбкой стала взвешивать мне яблоки.

 — Знаете, а наша Мор в воскресенье обручилась.

Она не сомневалась, что мне прекрасно известно, кто такая «наша Мор», но я был озадачен, и она это поняла.

 — Как же, у вас в классе учится Энн Блор, а Мор — ее старшая сестра. Так вот, она обручилась с американским солдатом, чудо, а не парень.

Или в другой раз:

 — Жаклин не придет сегодня, всю ночь промучилась с желудком. Наша бабуля как раз повела ее к доктору. А я так и думала, что вы здесь пойдете, вот и хорошо, предупредила вас.

Тут все было понятно. В моем классе училась только одна Жаклин.

Часто я останавливался поболтать с этими простыми людьми, и они всегда были рады показать, что относятся ко мне дружелюбно, признают меня. Они делились со мной чем-то личным, касающимся их детей и их самих, — значит, считали, что я имел право на такое доверие.

Иногда доходило до курьезов. Однажды меня здорово смутила миссис Джозеф, дородная еврейка, продавщица фруктов. Она молча вытащила меня из конца очереди за яблоками, быстро взвесила мне пакет и объяснила хмурившимся покупателям, что я учитель «ее Мойры» и, наверно, очень спешу.

Я и мои ученики все больше привязывались друг к другу — какой это был стимул в работе! Каждый день я старался дать им что-то новое, расшевелить их, пробудить интерес к материалу, и постепенно они стали участвовать в обсуждениях с охотой, терпимее относиться к чужому мнению, даже если оно резко отличалось от их собственного. Поначалу из-за этих расхождений во взглядах на уроках кипели страсти, и если кто-то оказывался прижатым к стенке, он, не долго думая, отбивался с помощью уличного лексикона. Я сознательно закрывал глаза на такие методы ведения дискуссии, и со временем бранная речь ушла из класса сама по себе.

Я учил их, но и сам многое постигал рядом с ними. Я научился видеть их сквозь призму условий, в которых они жили и росли, это помогало мне лучше понять их. Я долго не мог примириться с их стилем одежды. Мне казалось, что облегающие свитера, узкие юбки и джинсы — не самый подходящий туалет для школы. Но теперь, когда они стали больше следить за собой, я понял: эта одежда лишь отражала неуемную тягу моих энергичных воспитанников к самовыражению.

Примерно в это время в школу для работы на несколько недель прислали нового учителя, мистера Белла. Это был высокий мускулистый мужчина лет сорока, с опытом работы на курсах военной подготовки. Директор решил, что иногда мистер Белл будет заменять других учителей, а также вести два занятия по физкультуре со старшеклассниками. Одним из увлечений мистера Белла было фехтование. Его отличало некое стремление к совершенству, и он был нетерпим к любому, кто не мог управлять своим телом так умело, как он сам. Когда на уроке физкультуры разучивалось новое упражнение, он заставлял ребят повторять его снова и снова, требуя полного автоматизма. Такая строгость была ребятам не по душе, но они стремились доказать, что могут выполнить любое задание, и не хуже, чем он сам.

Особенно это относилось к Ингэму, Фернману и Силсу, они всегда становились в голову колонны и заражали своим примером остальных.

Самым плохим спортсменом в классе был Ричард Бакли, маленького роста толстяк, этакий добродушный дурачок, он едва умел читать и писать. Всегда спокойный и невозмутимый, он был весельчаком и любимцем общества, и ребята, хотя сами любили над ним поиздеваться, другим его в обиду не давали.

Физкультурник из Бакли был никудышный — тут природа просто его обошла. Но у любого человека, как известно, есть свои причуды, и Бакли решительно пресекал попытки одноклассников провести какую-нибудь игру без него, «забыть» его или не включить в команду. Когда он пытался выполнить такие простые упражнения, как «кувырок вперед», в классе стоял гомерический хохот, но Бакли и не думал падать духом, и его усилия, пусть безрезультатные, вполне тянули на героические.

Белл выбрал Бакли на роль козла отпущения. Он прекрасно видел, что парень физически слаб, но заставлял его делать все более сложные упражнения с одной, по-видимому, целью — поразвлечься при виде жалких смехотворных потуг. Бывало, ребята начинали протестовать, и тогда Белл давал волю гневу, не особенно выбирая выражения. Ребята написали об этом в своих сочинениях, и мистер Флориан поднял этот вопрос на педсовете.

 — Мистер Белл, ребята жалуются на замечания, которые вы им делаете на уроках физкультуры.

 — О каких замечаниях идет речь, мистер Флориан? — Белл никогда не прибегал к обращению «сэр» — видимо, считал это ниже своего достоинства. Даже одаривая директора «мистером», он вкладывал в это слово едва уловимую насмешку.

 — Сочинения могут навести на мысль, что вы без нужды унижаете достоинство детей.

 — Когда говорю, что от них пахнет потом?

 — Да, и когда критикуете состояние их одежды.

 — Я посоветовал им чаще мыться.

 — Сейчас я процитирую одно из сочинений. — Директор взял в руки тетрадку Фернмана и прочитал: — «От некоторых из вас несет, как из помойки».

Голос его звучал холодно, бесстрастно и ровно.

 — Речь шла о ногах. Похоже, многие из них вообще не моют ноги, и когда снимают обувь, вонь стоит страшная.

 — Многие из них, мистер Белл, живут в домах, где не всегда удается помыться.

 — Надо только захотеть, и на мытье ног вода найдется.

 — А потом они снова наденут грязные носки и туфли, и вы снова будете недовольны.

 — На уроке я все время рядом с ними, и удовольствия в этом мало.

 — Вы когда-нибудь жили в этом районе, мистер Белл?

 — Не имел счастья.

 — Значит, вы и представить себе не можете, в каких условиях здесь живут люди. Для вас вода — нечто само собой разумеющееся, вы привыкли мыться в ванне, а в домах многих ваших учеников воду скорее найдешь на стенах или на полу. Некоторые ребята живут на верхнем этаже, а воду нужно таскать в ведре со двора, где всего один кран, а желающих — пять или шесть семей. Согласитесь, что такая, казалось бы, элементарная вещь, как мытье ног, может оказаться очень сложным делом.

Белл ничего не ответил.

 — Я вовсе не собираюсь вмешиваться или учить вас работать. Вы опытный учитель и знаете о физкультуре столько, сколько мне не узнать вовек. — Старик снова стал терпеливым, доброжелательным. — Но, прошу вас, отнеситесь к их трудностям с пониманием.

Дальше он заговорил о другом, но всем стало ясно — настроение Беллу он здорово подпортил.

А в понедельник случилось ЧП. Меня в спортивном зале не было, но со слов ребят и из последующих разговоров с Беллом я могу более или менее точно воспроизвести ход событий.

Шел урок физкультуры. Белл до одури отрабатывал с ребятами опорный прыжок через козла. Прыгали все, кроме Бакли, которому что-то нездоровилось, и он разумно решил не рисковать, но не сказал об этом Беллу. Тот, разумеется, быстро заметил, что его «любимчик» не прыгает.

 — Бакли! — закричал он.

 — Да, сэр.

 — Давай прыгай. Я жду.

Он, как всегда, стоял рядом с козлом для страховки, на случай если кто-то, неудачно оттолкнувшись или неправильно выполнив упражнение, потеряет равновесие. Бакли, однако, не двигался с места, и учитель уставился на него в гневе и изумлении — не ожидал такого неповиновения от мальчишки, за которым укрепилась репутация самого робкого и послушного в классе.

 — Толстяк не прыгнет, сэр, это для него слишком высоко, — вмешался Деизм.

 — Тебя не спрашивают, Деизм! — взревел Белл. — Когда мне потребуется твое мнение, я скажу.

Покинув свой пост у козла, он направился к Бакли. Тот со страхом следил за его приближением.

 — Итак, Бакли, — Белл навис над несчастным парнем, — ты будешь выполнять мою команду?

 — Да, сэр.

Бакли сдался с той же внезапностью, с какой только что отважился на неповиновение.

Все столпились вокруг. Белл зашагал к своему месту, а Бакли, нервно облизывая губы, сверлил глазами снаряд. Подгоняемый страхом или решимостью, Бакли яростно кинулся на козла. Расставленные руки Белла не помогли — парень вместе с козлом рухнул на пол, одна из ножек козла сломалась, причем звук был такой, словно выстрелили из пистолета. При виде лежащего Бакли, бледного и неподвижного, всех словно парализовало. Потом ребята кинулись поднимать его. Но не Поттер. Огромный добродушный Поттер, казалось, лишился рассудка. Он схватил отломившуюся ножку с металлической облицовкой и двинулся на Белла с криком:

 — Ах ты, сука! Ах ты, паскуда!

 — Брось эту штуку, Поттер, не делай глупостей, — процедил Белл, отодвигаясь от Поттера, совершенно не владевшего собой.

— Это ты его заставил! Он не хотел, а ты его заставил! — вопил Поттер.

 — Не делай глупостей, Поттер, брось ножку, — повторил Белл.

 — Сейчас ты получишь свое, проклятый убийца.

Беллу силы было не занимать, но сейчас Поттер — разгневанный, с крепкой палкой, угрожающе торчавшей из толстой руки, — выглядел внушительно.

В эту минуту в зал вбежал я. Испугавшись при виде распростертого на полу Бакли и обезумевшего Поттера, Тич Джексон стрелой кинулся наверх и ворвался ко мне в класс с криком: «Учитель, скорее, в зале дерутся!» Я поспешил за ним и успел вовремя: Белл стоял, прижавшись к стене, а на него надвигался Поттер.

— Стой, Поттер! — выкрикнул я. При звуке моего голоса он обернулся, и я тут же встал между ними. — Дай мне это. — Я протянул руку, но он смотрел мимо меня на Белла, с губ его срывалось какое-то бормотанье. Он весь трясся я мог сделать в таком состоянии что угодно.

— Успокойся, Поттер, — повторил я. — Давай ее сюда, а сам помоги Бакли.

Он оглянулся на лежавшего товарища, а я быстро шагнул вперед и выхватил у него палку. Поттер отпустил ее без всякого сопротивления и пошел к ребятам, сгрудившимся вокруг Бакли. Белл сразу вышел из зала, а я присоединился к остальным. Денэм поднялся с пола и встал передо мной. Лицо его побелело от ярости.

 — Зачем вы не дали Поттеру отделать этого паскуду? Вон он как толстяка поломал, заставил, сука, прыгать, когда человек не может.

Я пропустил это мимо ушей. Они были разъярены и, как всегда в такие минуты, быстро вспоминали старые привычки, язык улицы, грубость. Я склонился над Бакли, он уже сидел на полу, но был какой-то обмякший, его поддерживали Сапиано и Силс. Он смотрел на них и улыбался, словно стыдился, что причинил всем столько беспокойства.

 — Как самочувствие, старина? — поинтересовался я.

 — Порядок, учитель, — с улыбкой откликнулся он. — Только пузо здорово отшиб.

 — Он полетел прямо на козла. Ой, что было, учитель!

 — Ух, а вы бы слышали, с каким треском ножка сломалась!

 — А мистер Белл даже не мог толстяка подхватить, представляете, учитель?

Все пытались говорить одновременно, сыпали подробностями.

 — Чертов негодяй, всегда к толстяку цепляется. — Это Сапиано, темпераментный мальтиец, готовый вспыхнуть по любому поводу.

 — Будь эта деревяшка у меня, я бы этого подлюгу уделал, хрен бы меня кто остановил. — Денэм лез на рожон, не думая о последствиях. Белл обидел его друга, а сам смылся, остался безнаказанным, и Денэм жаждал крови. Но я не посмотрел в его сторону, я его просто не слышал. Кроме всего прочего, Денэм мне нравился. Он не отличался изысканными манерами и чистотой речи, но это был честный человек, на которого можно положиться, человек в высшей степени самостоятельный.

 — Вы можете подняться, Бакли?

С помощью Силса и Сапиано парень поднялся. Его слегка покачивало, по лицу разлилась бледность. Я повернулся к Денэму:

 — Помогите, пожалуйста, отвести Бакли к миссис Дейл-Эванс, пусть она напоит его сладким чаем. Оставьте его там, и через несколько минут прошу всех быть в классе.

Не дожидаясь ответа, я торопливо зашагал к учительской — надо найти Белла.

Положение было не из простых. Возможно, Бакли цел и невредим, но, кто знает, может, он получил какую-то внутреннюю травму, и она проявится позже. По правилам Совета по школьному образованию все происшествия нужно регистрировать и сообщать о них. Конечно, надо рассказать директору, и в свете его недавнего разговора с Беллом замять эту историю, пожалуй, не удастся.

Я вошел в учительскую. Белл был там — умывал лицо под краном.

— Я послал Бакли наверх, там его напоят чаем, — сказал я. — Думаю, с ним ничего страшного, во всяком случае шел он на своих двоих.

 — Что будет дальше? — По голосу я понял: он огорчен случившимся.

 — Вы знаете не хуже меня, — ответил я. — По-моему, вам следует повидать Старика и дать какое-то объяснение.

 — Да, пожалуй, я прямо к нему и пойду. Я бы помог Бакли, но на меня кинулся этот малый. Спасибо, что выручили.

 — Пустяки, — отмахнулся я. — Но почему вы настаивали, чтобы он прыгал?

 — Иначе было нельзя, поймите. Он отказался подчиниться, и весь класс смотрел на меня. Я был обязан действовать.

Высокомерия не было — он только защищался.

 — Я вас не осуждаю, мистер Белл, просто спрашиваю. Понимаете, Бакли в классе — что-то вроде талисмана, наверно, поэтому Поттер и сорвался.

 — То ли он неудачно оттолкнулся, то ли еще что, но поймать его я никак не мог. Он прыгнул слишком низко и буквально снес козел.

 — Он, конечно, — парень неуклюжий. В общем, Старик все поймет правильно, уверен.

 — Боюсь, после нашей последней беседы ему будет трудно это сделать.

 — Не думаю. В конце концов, это всего лишь несчастный случай и, слава богу, кажется, без серьезных последствий.

Он вытер руки и пошел к двери.

 — Представляю себе, как они раздуют эту историю в своих сочинениях, — заметил он.

 — Я попрошу ребят не писать об этом ни слова. Да и Поттер, наверно, уже раскаивается в своем поступке.

Вскоре после его ухода в учительской появилась Клинта.

 — Что происходит, Рик? — спросила она. — Я сейчас видела, как ребята вели наверх толстяка Бакли. Что с ним?

Я рассказал ей о происшедшем и добавил:

 — Белл пошел к Старику сообщить, как все было.

 — Чтобы Поттер вот так взбеленился, кинулся на Белла? — Она хмыкнула. — Никогда бы не подумала. Всегда считала, что он так себе, тютя. Впрочем, от тихонь всегда можно ждать сюрприза.

 — Разъярился не только он. Сапиано и Денэм тоже были готовы растерзать Белла, но, к счастью для него, они бросились помогать Бакли.

 — Он вообще-то по натуре тиран. Ничего, теперь будет поосмотрительнее.

 — Не думаю, что у ребят на него зуб из-за дисциплины на уроках. Просто Бакли — парень немного придурковатый, и они терпеть не могут, когда его обижают. Случись такое с Деизмом или с кем-то еще, никакого скандала бы не было.

 — Пожалуй, вы правы. Белл — хороший учитель. Интересно, его к нам прислали надолго? Надеюсь, он не очень испугался.

 — Да переживает, конечно. Пойду поговорю с ребятами.

Я вышел. По необъяснимой причине душа у меня была не на месте всякий раз, как я оставался с Клинта наедине. Я чувствовал — она хочет мне что-то сказать, но совсем не хотел это «что-то» услышать.

В классе ребята сидели с виноватыми лицами. Я знал, они удручены, это вполне естественно. Но закрывать глаза на поведение Поттера нельзя.

 — Как там Бакли? — спросил я.

 — Мы оставили его наверху, учитель, у миссис Дейл-Эванс Он хотел уйти с нами, твердил, что у него все прошло. Но она сказала ему: «Не уймешься, заставлю выпить касторовое масло». Представляете, учитель?

После этих слов Силса они все же заулыбались.

— Ну и прекрасно, — сказал я. — Надеюсь, все обойдется. Но у этой истории есть и другая сторона, и об этом я хочу с вами поговорить.

Я присел на краешек стола Фернмана.

 — Поттер, я не могу найти оправдания вашей выходке в зале.

У Поттера от удивления отвисла челюсть. Он тупо уставился на меня, несколько раз глотнул, потом затараторил:

 — Но это же все он, учитель, мистер Белл, из-за него толстяк упал и все такое. — Он почти кричал, так возмутили его мои слова.

— Старшим в классе, Поттер, был мистер Белл, стало быть, за все, что там происходило, отвечает он. Да, Бакли неудачно прыгнул, но это никак не извиняет вашего нападения на учителя.

 — Но, учитель, толстяк же сказал ему, что он не может, а тот его заставил, вы понимаете, учитель, заставил.

Поттер был готов расплакаться. Отчаяние его усугублялось тем, что я порицал поступок, который он искренне считал правильным. И на других лицах я прочел недоумение.

 — Может, и так, Поттер. Но меня сейчас интересует поведение не мистера Белла, а ваше. Вы не совладали с нервами и едва не навлекли на себя тяжелую беду. Мало того, что вы отвратительно ругались, вы взяли в руки предмет, которым человеку можно нанести увечье. Подумайте, что случилось бы, если бы вслед за вами все кинулись на мистера Белла, словно стая обезумевших волков? — Я сделал паузу, дать им осмыслить сказанное, но Поттер вмешался:

 — Я-то подумал, учитель, что он угробил толстяка, тот лежал, будто дух вон.

— Понимаю. И вы не стали ничего выяснять, а просто кинулись напролом с палкой, чтобы, как настоящий гангстер, избить человека или даже убить его? Вашему товарищу причинили боль, и вы хотели отомстить. А если бы вместо куска дерева у вас в руке оказался нож или пистолет, что тогда?

Поттер побледнел, другие тоже.

 — Пот и подумать не успел. Когда он увидел толстяка на полу, у него сразу шарики за ролики зашли, да у него одного, что ли? У всех. Я вообще себя ни хрена не помнил.

 — Вы упускаете важную вещь, Денэм. Не только вы, весь класс. Мы сидим в этой комнате день за днем, обсуждаем разные разности, и вы, казалось бы, знаете, чего от вас ждут. Но при первом же отклонении от нормы вы обо всем забываете. Через какие-то две недели вы пойдете работать, и вас все время будет что-то раздражать, сердить. Что же, вы будете хвататься за палки и ножи всякий раз, когда возникнут причины для огорчения и гнева? — Я поднялся. — Вам обязательно встретятся мастера, бригадиры, а то и просто рабочие, чьи действия, порой умышленные, будут выводить вас из себя. Что тогда, Денэм? Что будете делать, Поттер? Вашего директора постоянно критикуют, потому что он верит в вас — верит, что школа научит вас не срываться, не терять голову в трудную минуту. Прав он был или ошибался, когда строил отношения с вами на доверии — посмотрим, какими людьми вы станете после школы. И если сегодняшний эпизод — это пример вашего поведения в будущем, боюсь, вы подведете директора.

В эту секунду в класс, широко улыбаясь, вошел Бакли. Судя по всему, он отделался легким испугом. Я подождал, пока он займет свое место, потом продолжал:

 — Я вовсе не собираюсь читать вам нравоучения, но закрыть глаза на этот случай тоже не могу. Поттер, вы вели себя с преподавателем физкультуры в высшей степени грубо, и я считаю, вам нужно перед ним извиниться.

У Поттера от изумления открылся рот. Но не успел он и слова вымолвить, как с места вскочил Денэм.

 — Извиниться? — возмущенно воскликнул он. — Почему это Пот должен извиняться? Он ничего не сделал. Раз он преподаватель, так теперь перед ним извиняться? Пусть выкусит!

Он стоял, чуть расставив ноги, широкоплечий и свирепый, и буравил меня колючим взглядом. Класс следил за нами. Они были на его стороне, и я чувствовал: недовольство их растет.

 — Пожалуйста, сядьте, Денэм, и запомните: какие бы сложные или неприятные проблемы мы здесь ни обсуждали, повышать друг на друга голос не следует.

Я ждал. Мне вдруг стало страшно: наша дружба оказалась под угрозой. Денэм нерешительно оглядел класс, потом сразу сел. Я продолжал как можно дружелюбнее:

— Это хороший вопрос, Денэм, но, согласитесь, задали вы его в несколько… ну, неделикатной форме.

При этих словах я улыбнулся, и на лице Денэма, хоть он еще не остыл, тоже промелькнула улыбка. Я спросил:

 — Скажите, Поттер, вы довольны тем, как вели себя с учителем физкультуры?

Поттер взглянул на меня и буркнул:

 — Нет, учитель.

 — Но он же себя не помнил, — вставил Денэм.

 — Может, и так, но Поттер сам понял, что был неправ. На трезвую голову разобрался — так вести себя было нельзя.

— Ну, ладно, а мистер Белл, он тоже извинится перед Бакли? — Утихомирить Денэма было не так-то просто.

 — Да, как насчет мистера Белла? — подхватил Сапиано.

 — Мои ученики — вы, а не мистер Белл, — ответил я.

Попробуй-ка справься с ними! Денэм так и лез в драку, из его речи исчезло обычное «учитель». Не уступал ему и Сапиано.

 — Вам легко говорить, учитель, вас не шпыняют, как Бакли.

Все обернулись на голос Силса, уверенный и негромкий. Они готовы были поддержать его. Эти слова всколыхнули во мне что-то забытое, уже несколько месяцев покоившееся в тайниках души, отозвались резкой болью. Не понимая, что делаю, я поднялся, подошел к парте Силса и остановился возле нее.

 — Меня шпыняли, Силс, — сказал я спокойно, — не буду объяснять, как именно. Одно время я стал так ненавидеть людей, что хотел причинять им боль, настоящую боль. Поверьте, Силс, я очень хорошо знаю, каково это — сносить постоянные обиды, но я усвоил одно: надо быть выше твоих обидчиков. Конечно, легче всего схватиться за нож или пистолет. Но тогда в орудие превращаешься ты сам, нож и пистолет тебе уже не подвластны, и ты попадаешь в большую беду, ничего не добившись. А если под рукой ничего нет, как быть тогда?

Я вдруг разозлился на себя — разве можно так распускаться? — и быстро вернулся к своему столу. Но класс почувствовал — что-то задело во мне незажившую рану.

 — Мне очень важно выяснить, Поттер, — продолжал я, — стали ли вы самостоятельным человеком, научились ли крепко стоять на своих ногах. Вот вы начнете работать в Ковент-Гардене, и в один прекрасный день произойдет что-то такое, что вам не по душе. Как вы будете себя вести? Главная задача этой школы — выработать у вас чувство самодисциплины. Произошло ЧП — вы сорвались и вели себя с учителем недостойно. Можете ЛИ вы подняться над собой и попросить у него извинения?

Поттер поерзал на сиденье, неуверенно посмотрел на меня и ответил:

 — Могу, учитель.

 — Извиняться всегда трудно, Поттер, особенно если вам кажется, что человек не заслуживает уважения. Но поймите, Поттер, это извинение нужно не столько мистеру Беллу, сколько вам.

Я сел. Все молчали, и мне стало ясно — они поняли, что я хотел сказать. Поттер поднялся.

 — Где я могу его найти, учитель? В учительской?

 — Думаю, он сейчас там, Поттер.

С мест поднялись Денэм и Силс и вместе с Поттером отправились искать Белла. Я повернулся к Бакли:

 — Как вы себя чувствуете, Бакли?

 — Как огурчик, учитель. — Этот весельчак был верен себе.

 — А ваши родители, Бакли, как к этому отнесутся? — Я хитрил, но сейчас это было нужно.

 — А я им ничего не скажу, учитель. Что, обязательно разве говорить?

 — Это решать вам, Бакли. Раз ничего у вас не болит, пожалуй, волновать их не стоит. Но если через неделю, через месяц вы вдруг почувствуете боль, придется родителям обо всем рассказать.

Парламентеры вернулись через несколько минут. Лицо Поттера было залито краской смущения. Следом вошел мистер Белл.

 — Мистер Брейтуэйт, я бы хотел сказать ребятам несколько слов. — Я кивнул, и он встал рядом с моим столом.

— Хочу сказать вам, — начал он, — что очень сожалею о случившемся. Думаю, все мы вели себя немного глупо и чем скорее мы об этой истории забудем, тем лучше. Ну, как ты себя чувствуешь? — обратился он к Бакли.

 — Все нормально, сэр, — ответил тот.

 — Что ж, прекрасно. Ну, встретимся, как всегда, на следующей неделе.

С этими словами он, стараясь подавить нервозность, дружелюбно махнул на прощание рукой и вышел.

Ребята и сами были рады обо всем забыть, и я перешел к теме очередного урока.

В конце этой же недели в школу нагрянули газетчики. Директора убедили, что через газету он может донести свои педагогические принципы до широкой общественности, что ему представляется отличная возможность ответить всем своим критикам и противникам. Разрешение на такой визит дал Совет Лондонского графства. За день до прибытия репортеров директор собрал нас на педсовет и рассказал о предстоящем событии, попросив оказать посильную помощь. Его неподдельный энтузиазм передался и нам, и мы согласились сделать все, что нужно. Детям решили ни о чем не говорить — их будут фотографировать, и нам хотелось, чтобы они выглядели как всегда.

В десять утра приехали репортер и два фотографа. Вскоре они развили бурную деятельность, щелканье затворов и сверканье вспышек было неожиданным и назойливым. Дети, разумеется, пришли в волнение, а мои ученики так и тянули шеи к двери — им очень хотелось, чтобы их «щелкнули». Незадолго до полудня директор послал за мной и представил меня репортеру и фотографам, которые пили чай в его кабинете.

 — Мистер Брейтуэйт, джентльмены хотят побеседовать с вами.

Я сел, и репортер начал:

 — Когда мистер Флориан сказал, что здесь преподаете вы, я подумал: а не сфотографировать ли вас с вашим классом? Как символ того, что в школе царит дух демократии и равенства.

Я внимательно посмотрел на него. Демократия и равенство. Как они любят щеголять такими словами! Все во мне восстало, и я невольно воскликнул:

 — Но зачем, для какой цели?

 — Ну, например, чтобы показать — расовой дискриминации в Англии нет.

 — Прошу меня извинить, — сказал я. Какая гротескная пародия на правду! — Видите ли, в этой школе я — только учитель, только это, и ничто другое. Совет прислал меня работать сюда не потому, что я цветной, и я не желаю пропагандировать какую-либо идею или теорию, а в особенности ту, о которой упомянули вы.

Видимо, я немного распалился, потому что все взглянули на меня с удивлением. Директор сказал:

 — Должен призваться, мистер Брейтуэйт, что это предложение исходило от меня. Мне казалось, если людям станет известно, что у нас работаете вы, школа от этого только выиграет. Думаю, в английских школах не так много преподавателей-негров, одна из таких школ — наша, мы вправе этим гордиться, почему же не сказать об этом вслух?

 — Мне очень жаль, мистер Флориан, — ответил я, — но общественный смысл моего пребывания здесь меня мало интересует. Умиротворять общественное мнение по вопросу о всеобщем равенстве — увольте. Я просто учитель и не нуждаюсь в рекламе, по крайней мере при таких обстоятельствах.

Они были разочарованы, но уговаривать меня не стали и вскоре снова взялись за работу: фотографировали ребят в классе, за обедом, на площадке, во время танцевальной перемены. На уроке у Белла ребята показывали фотографам высокий класс, облачился в спортивную форму и сам Белл. Ребята старались вовсю, предвкушая минуту, когда они откроют газету и увидят себя, вошедших в историю, на радость родителям и друзьям, на зависть менее везучим ученикам младших классов.

В следующий понедельник фоторепортаж был опубликован. Я говорю «фоторепортаж», потому что просто не знаю, каким еще термином назвать свершившееся бесчинство. Фотографии действительно были, что касается «репортажа», он состоял из нескольких подзаголовков и короткого абзаца, причем текст никак не раскрывал содержания фотографий. Всего их было три. На одной мистер Флориан, маленький седой согбенный старец, танцевал с кем-то из девочек, а вокруг него лихо отплясывали другие девчонки, и вид у них был неряшливый и диковатый. Такой контраст вызывал только смех. Второе фото запечатлело группу ребят, они стояли и лениво курили, на лицах отпечатались порок и развращенность. Третье показывало столовую во время обеда — казалось, тюремная «столовка» выглядит лучше. От этого «фоторепортажа» разило ужасной мерзостью, при виде его меня едва не затошнило, а в учительской я застал всеобщее негодование — слишком зло подшутили над школой газетчики. Миссис Дру объявила, что на первой перемене директор просит всех зайти к нему.

Детей такая реклама ничуть не огорчила, наоборот, они считали, что репортаж удался на славу. Что касается снимка с сигаретами, ребят, как выяснилось, соблазнили позировать. Мы, конечно, знали, что кое-кто в школе покуривает, но из фотографии следовало, что курят они открыто и вместе. Им было неважно, что изображено на фото, главное — напечатали, и многие даже поехали куда-то к черту на кулички, чтобы достать побольше экземпляров этого номера. Наверно, если у ответственных за публикацию и были какие-то угрызения совести, повышенный спрос на газету с этим «шедевром» надежно рассеял все сомнения.

Никогда еще педсовет не проходил так бурно. Все до одного восприняли «репортаж» как личное оскорбление. Что до Старика, он был глубоко опечален происшедшим.

 — Когда я согласился, чтобы о нашей школе напечатали в газете, — сказал он, — имелось в виду, что это будет честная и объективная информация о различных сторонах нашей деятельности. Они обещали, что так и поступят, и я им поверил. Для написания статьи я дал репортеру тщательно подготовленный обзор всей нашей работы в школе. И что же? Они сделали все, чтобы очернить нас и высмеять. Они сыграли на руку тем, кто поливал нас грязью, ничего толком о нас не зная. Теперь наши недруги могут ткнуть пальцем в эти фотографии и сказать: «Камера не лжет». — В волнении он закусил нижнюю губу, эта странная привычка проявлялась, когда он принимал что-то близко к сердцу. — Не знаю, могу ли я призвать их к ответу за клевету.

 — Да, идея, конечно, была довольно опрометчивой, — высокомерно заметил Уэстон, мгновенно забыв, как он сам голосовал за нее обеими руками.

 — Согласен, мистер Уэстон, — безропотно ответил директор. — Это было очень опрометчивое решение, и вся вина лежит на мне.

 — Как не стыдно, Уэстон, — воскликнула Клинти. — Вы были от этой идеи в восторге, как и все остальные.

 — С вашей стороны, мистер Уэстон, не совсем честно говорить сейчас такое. В восторге были все, за исключением, пожалуй, мистера Брейтуэйта… да и у него были возражения личного порядка.

 — Интересно, куда они подевали остальные фотографии? — спросила Грейс. — Я у себя наверху столько времени убила — и так девочек усаживала, и сяк.

 — Ясно, все обычное, нормальное им было ни к чему. Кому интересно читать, как обыкновенные дети делают обыкновенные вещи? Зато как интересно написать об инкубаторе, где выводят кретинов, подонков и малолетних преступников! То-то ничего не подозревающий мир подивится!

 — А вы почему возражали, мистер Брейтуэйт? — повернулась ко мне мисс Филлипс.

 — Просто не хотел, чтобы меня выставляли напоказ, как какую-то диковинку.

 — А разве вы не диковинка? Много ли вы встречали в Англии учителей-негров? — Уэстон был прав и знал это.

 — Если интересно мое мнение, Уэстон, то смотреть на меня как на диковинку могут только дураки, которые считают: раз у меня темная кожа, значит, я хуже моего белого коллеги. Я учитель, и во мне нет ничего странного или диковинного. Репортер же, как я понял, заинтересовался возможностью показать учителя-негра с белыми учениками — отличная приманка для обывателей! А моя работа с ними, как я ее делаю —.это ему было безразлично. И вот поэтому, и только поэтому, я возражал.

 — Не унывайте, Уэстон, — поддела его Клинти. — Газет много, ваша очередь еще придет.

 — Меня по крайней мере на посмешище не выставили, — пробормотал он. Все поняли, что это камень в огород Старика.

 — Это не ваша вина, любезный, — парировала Клинти. — Что поделаешь, если вы не умеете танцевать. — Ох уж эта неукротимая Клинти, последнее слово всегда оставалось за ней.

Вдруг заговорила Джиллиан. На педсоветах она всегда молчала, да и на разговоры в учительской смотрела как на пустую болтовню — таковыми, в сущности, они и были. Поэтому теперь все повернулись к ней.

 — Я немножко знаю, как делаются газеты, и, мне кажется, не следует поспешно сваливать вину за этот репортаж на репортера и фотографов. Что печатать, а что — нет, зависит не от них. На то есть редактор, он решает, какая часть материала пойдет в газету. А его решения в основном определяются вкусами читателей. Насколько я знаю, в определенных кругах нашу школу часто критикуют, и этот репортаж, как ни прискорбно, — воплощение такой критики. Скажу только, что к завтрашнему дню читатели о репортаже навсегда позабудут — может, вам станет легче.

 — Спасибо, мисс Бланшар. — Впервые за все собрание директор улыбнулся.

Вскоре завязался общий разговор, и тяжелая, мрачная атмосфера постепенно рассеялась.

 — Сэр, а не пора ли готовить рождественский вечер? — спросил кто-то. Жизнь шла своим чередом.

Шестого декабря на первом уроке не было Силса, и я отметил его как отсутствующего. Но перед самым звонком он объявился и быстро подошел к моему столу.

 — Извините, учитель, но я сегодня не могу быть на уроках, утром умерла моя мама, и надо помочь отцу.

Он хотел казаться сильным и взрослым, но не выдержал — лицо его сморщилось, и он заплакал, как маленький мальчик. Я быстро поднялся я посадил его на свой стул. Он не сопротивлялся, лишь тихо всхлипывал, обхватив голову руками.

Я сказал о случившемся классу. Они встретили это известие тягостным молчанием, охваченные порывом жалости и сострадания. Некоторые заплакали.

Я как мог успокоил Силса и отправил его домой. Потом пошел сказать директору.

После перерыва, когда начался урок истории, поднялась Барбара Пегг. От имени класса она объявила мне, что они договорились собрать деньги на венок или просто букет цветов, чтобы послать его Силсу домой. Я сказал, что не возражаю, если и мне позволят внести свою лепту. Мы знали, что похороны назначены на субботу. К пятнице у Барбары набралось два фунта. Я был очень рад, и после уроков мы стали думать, какие цветы купить и у какого цветочника. Потом я спросил:

 — А кто отнесет цветы?

Их реакция была для меня холодным душем. Атмосфера дружелюбия и взаимопонимания мгновенно испарилась, уступив место настороженному антагонизму, с каким я столкнулся в первый день занятий. Между нами словно возникла плотная прозрачная завеса.

Что это значит? Я вдруг перестал быть своим, меня почти возненавидели, но откуда такая внезапная перемена?

 — Что с вами? — Я не узнал своего голоса. — Чем вас так взволновали цветы?

Поднялась Мойра.

 — Мы не можем отнести их, учитель.

 — Не понимаю, мисс Джозеф. Как это не можете?

Она быстро оглянулась, словно ища поддержки у класса.

 — Люди-то что скажут, если увидят, что мы входим в дом цветного. — Она села.

Вот оно что. Я почувствовал себя слабым и беспомощным, чужим среди них. Все недели и месяцы прекрасного содружества были перечеркнуты этими несколькими словами.

Все впустую — уроки, рассказы, личный пример, терпение, заинтересованность. Все это без толку. Как и обыватели в поездах и автобусах, они видели только цвет кожи, а не человека под этой кожей. Силс родился с ними, с ними вырос, они вместе играли. Его мать была белой, англичанкой до мозга костей.

В голове застучали знакомые до отупения фразы. Цветной мальчик с белой матерью, вест-индский мальчик с матерью-англичанкой. И только так. Никогда я не слышал: «Английский мальчик с негром-отцом, с отцом вест-индцем». Нет, как можно, ведь тогда подчеркивается принадлежность к ним, англичанам.

Это была какая-то эпидемия, и дети, которых я любил, невзирая на цвет кожи или происхождение, тоже были заражены этим отвратительным вирусом, он влиял на их миропонимание, искажая все, что было не белым или не английским.

Мне вспомнились слова Уэстона: «Они же кретины, холодные, как камень, у них нет абсолютно ничего святого».

Глубоко оскорбленный, я повернулся и вышел из класса. Хотелось с кем-то поговорить, но с кем? Ведь они все белые, даже Джиллиан, и что они могут мне сказать? Может, будучи лучше воспитанными и образованными, они лучше замаскируют свои чувства, спрячут их за красивыми словами, но и только.

Я направился в кабинет директора. Он слушал меня, и на его лице отражались глубокая человечность и сочувствие, так ему присущие.

 — Я рад, Брейтуэйт, что это произошло. Вы будете только в выигрыше.

 — Почему, сэр?

 — Видите ли, мне кажется, вас слишком обнадежили быстрые результаты. В конце концов, мы занимаемся не только академической подготовкой наших учеников, мы должны научить их жить в обществе, делиться друг с другом, заботиться, помогать. Им это нелегко.

Опять то же самое, подумал я. Что бы эти маленькие мерзавцы ни делали, они всегда правы. Даже сейчас. Неужели он способен понять лишь одну точку зрения — ту, что защищает их?

 — Не знаю, мистер Флориан, трудно им или легко, но Силс — один из них, он вырос вместе с ними, он им не чужой, как я.

 — У местных жителей очень сильные религиозные и расовые предрассудки, к тому же очень давние.

 — Может, и так, сэр, но миссис Силс — белая. Она родилась здесь, работала в местной прачечной вместе с родителями других наших учеников. Ее знали не меньше, чем ее сына.

Я начинал сердиться — он пытается их оправдать.

 — Думаю, ваш успех в классе мешает вам трезво смотреть на вещи Ребята очень любят Силса, не сомневаюсь, но за пределами школы все гораздо сложнее, и мне кажется, Силс скоро в этом убедится.

 — Но, мистер Флориан…

 — Будьте терпеливы, Брейтуэйт, — сказал он поднимаясь. — Сколько вы у нас работаете? С мая, около семи месяцев, а добились уже многого. Проявите терпение. Может быть, на следующий год, через год — кто знает? А пока возвращайтесь в класс и проявите терпение и добрую волю.

Этот маленький человек, стоило ему заговорить, сразу становился больше и значительней. Природа, исковеркав его внешний облик, наградила его праведностью, глубоким терпением и мудростью, и более солидные и представительные фигуры рядом с ним казались карликами.

Выйдя от него, я минуту-другую постоял в коридоре, пытаясь справиться с нахлынувшими на меня чувствами. Отношение этих детей и их родителей к Силсу было мне хорошим уроком. Я вошел в класс.

Там стояла тишина. Я хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Со своего места поднялась Жаклин Бендер.

 — Учитель, вы, наверно, неправильно нас поняли. Мы ничего не имеем против Силса. Мы любим его, честное слово, но если люди увидят, что кто-то из нас, девочек, пришел к нему домой, вы не представляете, какие пойдут разговоры. Нас обвинят в таком, что подумать страшно. — И она села, видимо затратив слишком много энергии на эту длинную речь.

 — Спасибо, мисс Бендер, теперь все более или менее ясно. А к ребятам сказанное тоже относится?

Отчужденности не было — они просто отвели глаза.

— Я отнесу цветы. — Это поднялась Памела, высокая и горделиво-величественная.

 — Зачем, мисс Дэр? Разве вас не пугает общественное мнение?

 — Нет, учитель, сплетен я не боюсь. А Ларри, то есть Силса, я знаю еще с детского сада.

 — Спасибо, мисс Дэр. Похороны назначены на десять утра. Я приеду своим обычным автобусом, так что мы, наверно, там увидимся. Спасибо.

Ее слова меня обрадовали и ободрили; немного успокоившись, я возобновил урок.

В субботу я выехал из Брентвуда ранним автобусом. Забрался наверх, на открытую площадку, и сел на заднее сиденье. Мне не хотелось ни с кем общаться, смотреть на кого-либо или привлекать чье-то внимание. Я ушел в себя и желал одного — быть от белых людей как можно дальше. Столько сил я положил на этих детей, отдал им часть себя — бесполезно! Все кончилось тем, что в оправдание своего поведения они выдвинули избитую формулу, так хорошо знакомую их отцам и дедам: «Лично против него мы ничего не имеем, но…» Сколько раз я это слышал! Будь ты сутенер или гомосексуалист, кретин или убийца — не страшно, лишь бы ты был белый. И никакие благородство, ум и воспитание не избавят тебя от самого страшного греха — родиться с черной кожей.

А какие сладкие речи произносились в колледже! Какие умные и убедительные! Разговоры об общем наследии и неотъемлемом праве были просто прекрасными! Все гладко и просто, но как только требовалось что-то сделать в подтверждение этих слов, аккуратно построенное здание рушилось и разваливалось, потому что оно, как и его строители, было из непрочного материала. Распять его за то, что он черный! Линчевать его за то, что он черный! Поставить его вне закона за то, что он черный!

Рев и стук движущегося автобуса ритмично нагнетали гнев в моем сердце, он превращался в пульсирующую ненависть — у меня даже закружилась голова. Перед зданием лондонской больницы я вышел и зашагал в направлении Коммершэл-роуд и Приддл-стрит, где жил Силс. Свернув в узкий переулок, я увидел безвкусно украшенный похоронный фургон и группу любопытных, которые всегда собираются, чтобы поглазеть на несчастье других. И вдруг я замер. Свежая волна смыла всю скопившуюся во мне ненависть, злость и неверие. В глазах появились слезы, но я и не думал их скрывать, потому что в стороне, ближе к дому Силса, отдельной группой стоял весь или почти весь мой класс, мои дети, торжественные и смущенные, в лучшей одежде. О господи, прости мои злобные мысли, потому что я люблю их, этих грубых, но таких притягательных зверьков, я люблю их…

Я поспешил к ним, чтобы снова соединиться, слиться с ними. Молча поздоровавшись, они столпились вокруг, глаза их светились гордостью. В руку мне сунули что-то мягкое. Обернувшись, я встретил ясный светлый взгляд Памелы Дэр и вытер глаза ее платком.

Наступил конец семестра. После демобилизации из ВВС я никогда еще не был так счастлив. Моя жизнь была полна работой, полна Джиллиан. День ото дня мы становились все ближе друг другу, потому и мир вокруг нас становился богаче и интереснее. Как было условлено, я познакомился с ее родителями. Эти несомненно милые люди из-за меня попали в очень сложное положение, но старались не терять достоинства и вести себя как подобает «цивилизованным» людям. С детства они воспитывали в дочери самостоятельность — в образе мышления, в поведении — и теперь не пытались как-то повлиять на нее. К тому же они безмерно ее обожали, и счастье дочери было для них превыше всего на свете. Я, пожалуй, держался с ними несколько замкнуто, все ждал — вот сейчас проявится их враждебное или покровительственное отношение. Они тоже были слегка не в своей тарелке.

Сторонники расового неравенства очень любят задавать вопрос: «А вы отдали бы свою дочь за негра?» В Англии мне часто приходилось говорить на эту тему, и английские родители, надежно застрахованные от такой перспективы, без всяких колебаний утверждали, что, конечно же, их чада могут выходить замуж за кого им вздумается, но сама быстрота их ответа заставляла усомниться: а так ли это? И вот теперь этим милым людям, родителям Джиллиан, приходилось отвечать на этот вопрос не вообще, а по весьма конкретному поводу. Все у них было в порядке, дела шли неплохо, имелись связи и обязанности, соответствующие их положению в обществе. Я задал им нелегкую задачу и в душе очень им сочувствовал.

До встречи с Джиллиан я никогда не думал, что могу связать жизнь с белой женщиной, да мне этого и не хотелось. У меня были белые подруги, некоторых я знал довольно близко, но мысль о женитьбе на ком-то из них никогда не приходила мне в голову. Я ничего не имел против них, нет, это были симпатичные, умные, общительные девушки. Просто я знал, что к смешанным бракам общество относится с глубоким предубеждением. И вдруг словно гром грянул — я встретил Джиллиан, и все мои логические построения рассеялись как дым. С первой встречи она вошла в мою жизнь так естественно и гармонично, что будь она синяя или зеленая — это ничего бы не изменило. Мы оба верили, что созданы друг для друга, и никого и ничего не желали слушать. Но мы согласились, что ее родители, как и мои, имеют право обо всем узнать заранее. И вот я предстал перед ними, опасаясь, не будут ли они вмешиваться в нашу жизнь?

Мы вместе пообедали, поболтали о том и сем. Они расспрашивали обо мне, моих родителях, об образовании и службе в армии, о планах на будущее. Кажется, мои ответы их удовлетворили, но что-то оставалось недоговоренным, не хватало катализатора, который помог бы нам сблизиться.

Позже мы перешли в гостиную, уселись возле веселого каминного огонька и закурили, мистер Бланшар заговорил о Южной Америке. До войны он по делам службы бывал в южноамериканских государствах и на островах. В частности, на Арубе.

Арубу я знал очень хорошо, потому что после университета работал там технологом на нефтеочистительном заводе в Сан-Николасе по контракту с фирмой «Стандард ойл». Мы беседовали об этом острове, его людях, экономическом значении в нефтяном мире — в Сан-Николасе большая естественная гавань, а не так далеко, в Маракайбо, есть богатейшие залежи нефти.

 — Местные жители говорят на каком-то странном языке. Что это за язык? — спросил он.

— Папиаменто. Это местный говор, состоит из смеси голландского, испанского и диалекта аборигенов-индейцев. В последнее время в него проникают даже американизмы.

 — Вы говорите на этом языке? — поинтересовалась миссис Бланшар.

 — Вполне сносно. Главное — знать испанский, остальное просто.

 — Помню, как-то в Ораньестаде я видел, как местные жители ездят на маленьких осликах, — продолжал мистер Бланшар.

 — Они называются буро.

 — Да, верно, буро.

— Жители Арубы — люди степенные, держатся с достоинством.

Ни к чему не обязывающая болтовня, только бы отдалить серьезный разговор насчет Джиллиан и меня.

 — А какой прекрасный клуб на Лаго-Хайтс, — сказал я.

 — Да, я играл там в баскетбол и волейбол.

 — Настоящая мужская игра.

— Это ведь город мужчин. Везде мужчины, мужчины и снова мужчины. — Вдруг он засмеялся, вспомнив что-то забавное. — Hija del Dia[7], — сказал он.

Я уставился на него, мысленно благодаря бога, что он наделил меня темной кожей — она скрыла краску, залившую мое лицо.

 — Вы помните? — настаивал он.

Его жена и Джиллиан переглянулись.

 — О да, — пробормотал я, делая ему глазами знак сменить тему.

 — Да вы не беспокойтесь, я им об этом рассказывал.

Боже мой, эти англичане — удивительные люда! Как могут порядочные люди рассказывать об этом, слушать это?

 — А внутрь вы когда-нибудь заходили? — Мое смущение его явно забавляло.

 — Нет, я обходил это место стороной.

 — А очереди помните? — И, предавшись воспоминаниям, он затрясся от смеха. Сейчас он стал самим собой, забыл, что нужно взвешивать, оценивать, присматриваться. Именно этот катализатор и был нам нужен — общие воспоминания об Арубе, мужском клубе и очередях.

Более длинных очередей я за свою жизнь не видел и, уж конечно, никогда их не забуду. В них стояли мужчины, старые и молодые, белые и черные, одни в чистой, свежей одежде, другие прямо после восьми часов работы — в пропитанных грязью и потом спецовках. Кто-то болтал с соседом, кто-то молчал, но все терпеливо ждали, когда подойдет очередь, и они войдут в большое, выкрашенное яркой краской здание, где за высокую плату продается самый дефицитный на острове товар — женщины.

Для таких, как я, еще не отвыкших от удобств нормальной американской жизни, тяготы бытия на Арубе переносились легко и даже казались романтичными, потому что терпеть их приходилось недолго. Вопрос поставок был решен на современном уровне, и арубские магазины были завалены продуктами не только консервированными — фрукты, овощи, мясо вынимались из огромных холодильников свеженькими, в хрустящей упаковке. На острове росли только кактусы, гигантские кактусы с колючками по десять — двенадцать сантиметров — очередная шутка природы, ведь на Арубе не росла даже трава. Даже пресную воду на остров привозили в специальных танкерах — одряхлевшая водоочистительная станция острова перерабатывала морскую воду в безвкусную, чуть солоноватую, идущую на все нужды жидкость и со спросом уже не справлялась.

Но по-настоящему не хватало женщин. Нефтеочистительный завод, который был построен американцами и принадлежал им, дал работу десяткам тысяч белых и цветных американцев, жителей Карибских островов и Южной Америки, и местному населению. День и ночь эти тысячи текли через ворота нефтеочистительного завода нескончаемым потоком — работа велась в три смены. Они наводняли магазины, рестораны, винные погребки и кафе.

А женщины были большой редкостью. Никто не подумал, где разместить семьи мужчин, приехавших на заработки из дальнего далека, вплоть до Монтевидео. Сами они жили как сельди в бочке, в крохотных, наспех сколоченных клетушках, с общей столовой и уборной. Правительство Арубы проявило дальнозоркость и практичность и разрешило (а может, и предложило) принять меры для смягчения тягостной ситуации. На остров разрешили въезд проституткам. Это были невинного вида юные создания, приезжали они из разных портов и крупных городов континента на две недели и после нестрогого медицинского обследования брались за свое ремесло. Привозил их внутриостровной пароход, заходивший в Сан-Николас два раза в месяц и прозванный вскоре «мясокомбинатом». Почти всех женщин селили в большом вычурном здании недалеко от главных ворот завода, на здании висел огромный щит с надписью «Hija del Dia» — «Лучшая девушка дня», и как только проходил слух, что «приехал мясокомбинат», возле дома выстраивались очереди мужчин, они шутливо поторапливали уставших за две недели барышень и с энтузиазмом приветствовали новеньких.

Я взглянул на мистера Бланшара, пытаясь представить его в этой очереди. Словно прочитав мои мысли, он улыбнулся и сказал:

 — Я тоже не был внутри. Я приезжал на Арубу на два дня, по делам англо-голландской фирмы «Шелл» в Оранье стаде. Приятель предложил съездить в клуб «Лаго» чего-нибудь выпить, тогда я в увидел это своими глазами. Господи, чего только не встретишь в жизни! Никогда не забуду эти очереди.

В воскресенье после обеда мы наконец-то сели поговорить на тему, которая не давала всем нам покоя. Родители Джиллиан высказали свое мнение очень откровенно. Мистер Бланшар сказал:

 — Не буду ходить вокруг да около, Рики. Когда мы с матерью впервые услышали, что Джиллиан встречается с вами, мы с ней решили не вмешиваться, думали, что просто увлечение и скоро оно пройдет. Но когда Джиллиан написала, что хочет привезти вас познакомиться с нами, мы поняли: ваши отношения куда серьезнее, чем нам казалось. Мы хорошо знаем дочь, Рик, и нам стало ясно, что речь идет о чем-то очень для нее важном. Теперь мы видим, что так оно и есть. — Он поднялся, раскурил трубку и сел на ручку кресла Джиллиан. — Не скрою, даже сейчас мы предпочли бы, чтобы Джиллиан полюбила человека с тем же цветом кожи, что у нее самой. Для нее, да и для нас все было бы проще. Я всегда считал, что свободен от предрассудков, расовых или любых других. Но теперь, когда дело коснулось меня лично, я знаю — я бы постарался расстроить этот брак, будь я уверен, что мне это удастся. Ведь речь идет не только о вас двоих, Рик. У вас могут быть дети. Какая судьба их ждет? Кому они будут нужны?

Я сидел и терпеливо, с должным уважением внимал ему — он старше меня, а главное, он отец Джиллиан. И вот, пожалуйста, этот добрый и уверенный в себе человек прибегает к тем же набившим оскомину отговоркам и сентенциям, бьет ниже пояса. Сколько раз я все это слышал!

 — Думаю, мистер Бланшар, вопрос о детях мы с Джиллиан решим сами, — возразил я как можно спокойнее. — Если мы поженимся, надеюсь, дети у нас будут и они будут нужны нам.

Я взглянул на Джиллиан — согласна ли она со мной, прав ли я, говоря за двоих. Она улыбнулась мне глазами, губами и сердцем — она со мной.

 — Не беспокойтесь о нас или наших детях, сэр. Наверно, в свое время и вы не могли гарантировать миссис Бланшар, что дети ее будут крепкими, здоровыми и нормальными. Мы рискнем, хотя я прекрасно понимаю, что иметь цветных внучат вам будет не очень приятно.

При этих словах он вспыхнул, но решимость оставаться цивилизованным человеком взяла верх. Он поднял руку — не стоит разжигать страсти.

 — Давайте не будем горячиться, молодой человек, свою точку зрения вы уже высказали. Не забывайте, что Джиллиан — наша дочь и, выйдя за вас, все равно ею останется.

Я сидел и ждал, что он скажет дальше.

 — Я говорю вам все это на трезвую голову, как ее отец. А как отнесутся к вашему браку остальные? Они могут не пожалеть желчи. Я хочу, чтобы вы оба хорошо поняли, какой ответственный шаг собираетесь сделать. — Он вдруг улыбнулся мне и продолжал: — Вы нравитесь нам, Рик, и мы верим, что все у вас с Джиллиан будет хорошо. Все же нам кажется, что лучше немного подождать, минимум полгода, а уж потом окончательно связывать свои судьбы. За это время вы привыкнете друг к другу, к совместному общению с людьми. И вот еще что, — сказал он поднимаясь, — раз уж вы вступаете в нашу семью, не худо бы нам подружиться, а? — С этими словами он протянул мне руку, и я пожал ее.

 — Спасибо, сэр, — сказал я.

Вскоре после встречи с родителями Джиллиан к нам в класс пришел районный агент по трудоустройству молодежи. Он рассказал, что в районе есть предприятия, куда выпускников нашей школы охотно возьмут на работу. Речь шла главным образом о ткацкой и мебельной фабриках. Но еще до его прихода агитационную кампанию провели мамы и папы, братья я сестры, дяди и тети, они давно трудились на этих фабриках и очень хотели, чтобы дети работали рядом.

Кое-кто из класса подыскал себе работу младшего конторского служащего за пределами района. Силса взяли учеником в крупную электротехническую компанию в Миддлсексе. Фернман застолбил себе место курьера в радиотелефонной компании. Тича Джексона обещали устроить коридорным в большом лондонском отеле. Поттер собрался идти работать на рынок «Ковент-Гарден». Денэм решил, что будет сам себе хозяином, заведет свое «дело», и отец взялся помочь ему стать уличным торговцем. Памела и Барбара хотели идти ученицами в ателье готового платья в фешенебельной части города, и мать Памелы была убеждена, что со временем Памела станет манекенщицей; внешность, фигура и осанка — все при ней. Короче говоря, птенцы разлетались на все четыре стороны.

В свое время они не могли дождаться, когда наконец уйдут из школы, станут зарабатывать деньги и смогут их тратить по своему усмотрению. Но теперь, когда день прощания со школой неумолимо приближался, они были подавлены, их пугала перспектива сидеть где-то от звонка до звонка и подчиняться приказам начальства. Но жизни они не боялись. Их страшила не сама река, а необходимость сделать первый шаг, броситься в эту реку. Они знали — плавать они умеют. Сильные, бесстрашные, полные задора и энтузиазма — этого достаточно, чтобы не пойти ко дну. Наверно, придется подлаживать силу гребков, следить за дыханием, может, течение или препятствие даже заставят сменить курс — но всего этого они не боялись.

Мы стали еще ближе друг другу. Времени оставалось совсем мало, и они спешили высказать все, что копилось у них в душе. Последнюю неделю отсутствующих в классе не было.

Одна девочка даже попросила разрешения принести в школу свою крохотную сестричку — ее мама уходила к зубному врачу. Малышка мирно лежала в коляске, и временами, ко всеобщему удовольствию, оттуда доносилось ее гуканье.

Мы разговаривали. В этой атмосфере общего возбуждения формальные уроки были невозможны, и мы просто разговаривали. Особенно их интересовали отношения между разными народами. Я не мешал им высказывать свое мнение и часто искренне поражался меткости их суждений.

Они выросли в районе, где обитали представители разных рас, но это ничего не изменило. Некоторые из них жили на одной улице и даже в одном доме с неграми или индийцами, но, повинуясь родительскому запрету, не удостаивали их и словом. Другие, когда была малышами, младшеклассниками, дружили с цветными детьми, но при первых признаках полового созревания этой дружбе приходил конец.

Они спрашивали меня: как улучшить межрасовые отношения в их районе, что могут сделать они сами? Я напоминал им, что мы узнали о людях, территориях и многом другом из курсов истории и географии. Старался показать, что люди не привязаны к определенной территории только из-за цвета кожи, что во всех частях света живут представители различных рас. И где бы они ни оказались, люди при желании могут уживаться друг с другом.

Ничего специального для негра, индийца или еще кого-то делать не надо, говорил я, ведите себя с ними так же, как с любым незнакомым англичанином. Не проявляйте к ним особой благосклонности или, наоборот, недоброжелательности, будьте с ними просто учтивыми и вежливыми — именно так должны относиться друг к другу нормальные люди.

Я объяснил им, что сейчас в Англии люди с не белой кожей пытаются сами улучшить свое положение — мало жаловаться, что с ними обращаются несправедливо, мало полагаться на заинтересованные стороны, выступающие от их имени. Они действуют сами и хотят показать, что действительно чего-то стоят, что не теряют достоинства и чести, хотя и сталкиваются с трудностями.

В среду на перемене ко мне в класс впорхнула Клинти. На лице ее играла лукавая улыбка, как у кошки, только что слопавшей канарейку.

— Как делишки, Рик?

Я пробормотал что-то в ответ. В чем дело? Что еще взбрело на ум этой хорошенькой лондонке?

— Слышала, в конце следующего семестра мисс Бланшар от нас уходит, — весело объявила она. Я взглянул на нее. Это что за новости? Ничего такого Джиллиан мне не говорила.

— Откуда вы это взяли? — Я постарался скрыть удивление.

— Старик составлял штатное расписание на следующий семестр и проводил опрос. Так вот она сказала, что еще семестр здесь проработает, а насчет дальнейшего обещать ничего не может. — Она взгромоздилась на свое любимое место, край моего стола.

— А по какой причине, она не сказала? — Ведь мы с Джиллиан договорились, что о наших делах — никому ни слова, чтобы никаких пересудов в учительской.

— Наверно, сыта трущобами по горло, — прострекотала Клинти.

Я с облегчением улыбнулся. Милая моя Джиллиан.

— Вы ее не любите, да, Клинти?

— Ничего против нее я не имею, не раз встречала таких вот надменных. В общем, скучать по ней не буду.

— А мне, Клинти, она кажется очень приятной и умной особой.

— Я это заметила, — поддела Клинти. — Что ж, уйдет она, и придется довольствоваться тем, что есть, — особами обычными и ничем не примечательными.

— Не надо наводить тень на божий день, Клинти. Вы все здесь — милые люди. Или почти все.

Она улыбнулась, и я переменил тему:

— Кстати, а какова дислокация войска на завтра?

— Праздник будет хоть куда! — ответила она. — В столовой решено закатить рождественский обед. Старик хочет, чтобы на нем были все, так что, боюсь, ваша скромная трапеза тет-а-тет завтра не состоится.

Я засмеялся. Знала бы она, как все обстоит на самом деле! Мы еще поговорили о программе на ближайших два дня, и со звонком она вышла. У меня опять возникло чувство, что пришла она с чем-то другим, но сказать это другое не представилось случая. Может, оно и к лучшему.

В четверг утром я своих питомцев почти не видел. Девочки в классе домоводства готовили стол для рождественского пиршества. Ребят подрядила Грейс, они чистили миски и сковородки, что-то все время таскали. Разочек мне удалось к ним заглянуть — работа кипела и спорилась. Молодцы! Примерно в двадцать минут первого они ввалились в класс и столпились вокруг меня. До звонка на обед мы весело болтали.

Вид у столовой был нарядный: на окнах и вдоль стен висели бумажные цепи и воздушные шары. Повара приготовили угощение на славу: свиная отбивная, печеный картофель, закуски. На сладкое был подан бисквитный торт — дети его обожали. Прочитав короткую молитву, директор сделал какой-то знак, и в дверях в дальнем конце зала появились две девчушки, они несли огромный завернутый в целлофан букет цветов. Под вопросительными взглядами притихших школьников они прошли прямо к миссис Дру. Передав ей букет, они сделали трогательный реверанс и быстро убежали.

Это была дань уважения нашей грациозной миссис Дру — наверно, тут не обошлось без подсказки директора. Миссис Дру густо покраснела. Кто-то закричал: «Просим выступить!» — и клич этот был подхвачен всеми. Со свойственным ей горделивым достоинством она поднялась, готовая, казалось, обратиться к школе с речью, но мужество вдруг покинуло ее, она сказала лишь: «Большое спасибо» — и под бурные аплодисменты села на место.

В три часа в зале начался праздник для младших классов. Не скажу, что он мне понравился. Как и столовая, зал был разукрашен бумажными цепями, шарами и выглядел празднично, но дети, особенно кто помладше, своим поведением испортили все. Они накинулись на угощение, словно голодные волки, хватая со стола все подряд и крича друг на друга. Обслуживали их ребята постарше, и даже их такая грубость и невоспитанность обескуражила. Некоторые надкусывали печенье или кусок пирога и тут же бросали на стол — до чего отвратительно! Мистера Флориана эта шумная вакханалия, казалось, ничуть не огорчала, он спокойно расхаживал среди ребятишек, помогая то одному, то другому — видимо, ничего иного он от них и не ждал. Этот ураган смел со стола все съестное в мгновение ока, и когда детвору распустили, я вздохнул с облегчением.

Все мы тут же принялись за уборку, убирать было что. Старшие ребята принесли из кухни веники, тряпки и ведра с водой, вскоре на столах был наведен порядок, а полы снова заблестели. Мои питомцы старались вовсю, ведь в шесть часов начинался их вечер — вечер старшеклассников. В углу составили несколько столов для напитков и закусок, наготове был проигрыватель с пластинками — каждый мог принести любимые пластинки из дому. На вечер пригласили несколько бывших выпускников и выпускниц школы, и все ждали шести часов с нетерпением.

Около четырех часов ребята стали расходиться по домам — принарядиться. В коридоре ко мне подошла Памела.

— У меня к вам просьба, учитель, — сказала она. — Потанцуете со мной сегодня?

— С удовольствием, мисс Дэр, — ответил я. — Только не джайв, кажется, я для него слишком стар.

Она звонко засмеялась:

— Хорошо, учитель, я принесу пластинку специально для вас. Обещаете?

— Обещаю, мисс Дэр.

— И еще, учитель…

— Да?

— Пожалуйста, называйте меня Памелой, ну, хоть этот вечер.

— С удовольствием, Памела.

К приходу учеников все учителя до одного были на месте. Первыми пришли Денэм и Поттер, свеженькие и расфранченные, в лучших костюмах и надраенных до блеска туфлях. За ними явился Тич Джексон в сопровождении брата, высокого симпатичного юноши, который закончил «Гринслейд» в прошлом году. Потом пришла группа ребят: Силс, Фернман, Бакли, Сапиано и Уэллс, они смущенно улыбались и держались вместе. Но вот на лестнице послышалась шумная болтовня, задорный смех — и в класс ворвались девочки, от них, словно от горных фиалок, веяло чистотой, свежестью, радостью. Они долго готовились к этому даю, откладывали деньги на покупки, и результаты превзошли все ожидания. Яркая помада, модные высокие каблуки — они ничуть не уступали своим более обеспеченным сверстницам, и смотреть на них было одно удовольствие.

Мойра Джозеф надела строгое облегающее черное платье с длинными зауженными рукавами, без всякой отделки. Коротко остриженные волосы, густые брови, алая помада — Мойра выглядела утонченной молодой дамой, стройной, элегантной и знающей себе цену. Барбара Пегг надела кружевную блузку в обтяжку и широкую юбку со сборками — этот туалет подчеркивал обаяние молодости и чудесно оттенял ее веснушки.

Но царицей бала стала Памела, новая, прекрасная, взрослая Памела. Волосы ее были высоко подхвачены на затылке блестящей лентой из темно-зеленого шелка, откуда они ниспадали на правое плечо мягкими волнами. Очаровательная точеная шея, на ясном лице алел красиво очерченный рот. На ней было платье из темно-зеленой шерсти, оно мягко облегало плечи, талию и грудь и взрывалось книзу широким колоколом. Когда Памела шла, это платье творило с ней чудеса. А на ногах — туфли из зеленой кожи. Она была ослепительно красива, и я загляделся на нее в восхищении. Этот шедевр наверняка создавался искусными мамиными руками.

— Вот это да! — воскликнула Джиллиан. — Настоящая красавица! — В голосе ее слышалось нечто вроде поклонения. Памела направилась прямо к нам.

— Добрый вечер, учитель. Добрый вечер, мисс.

— Добрый вечер, Памела, — ответили мы в один голос.

— Вы не забыли свое обещание, учитель? — спросила Памела, глядя мне в глаза.

— Нет, Памела, не забыл.

— Тогда увидимся. — И она подошла к кому-то из подруг.

— Меня она даже не заметила, — тихо сказала Джиллиан.

— Что значит не заметила, она сказала «добрый вечер» нам обоим, — возразил я.

— Да, но для нее меня здесь просто не было, понимаешь, не было. — Голос ее чуть дрожал, я даже повернулся к ней: откуда такое волнение? Она перехватила мой взгляд, улыбнулась и взяла меня за руку. — Какое счастье, Рик, что я нашла тебя первая, — прошептала она, не заботясь о том, что на нас могут смотреть.

Скоро зал был почти заполнен смеющейся молодежью. Мне представили несколько бывших выпускников, приглашенных на торжество — Джекки Фишер, Джуни Торп, Ада Филлипс, близнецы Пити и Морин Блор, их представила сестра, моя ученица Энн. Морин пригласила меня к себе на свадьбу, на День Благодарения.

Вечер прошел чудесно. Мы танцевали, играли в забавные детские игры, и преподаватели резвились не меньше учеников. Даже Уэстон позабыл о своей маске и смеялся и шутил с ребятами вполне искренне. Танцевать он не умел, но вызвался отвечать за музыку, и роль распорядителя вечера пришлась ему по душе. Позже он угостил меня сигаретой, мы даже мило поболтали. Общее благодушие передалось и ему; может, он останется таким весь следующий семестр?

Почти все танцы я танцевал с Джиллиан. Рядом с ней я был спокоен и счастлив. Наверно, только слепой мог не видеть, что мы влюблены. Вальс Штрауса я танцевал с Клинти, и она сказала:

— Вы из-за нее совсем голову потеряли, да, Рик?

— Из-за кого?

— Ладно, бросьте. Из-за мисс Бланшар, кого же еще?

Не только Клинти, но и все остальные называли Джиллиан «мисс Бланшар» — никак иначе. Видимо, что-то в ней удерживало их от сближения.

— Так что вы о ней сказали?

— Ладно, Рик. Намек поняла. Но если между вами то, что мне кажется, вам здорово подфартило.

Я рассмеялся. И пусть, в самом-то деле!

Вскоре к Уэстону со своей пластинкой подошла Памела. Они о чем-то пошептались, затем он провозгласил:

— Объявляется белый танец.

Первые такты прекрасного вечно юного танго «В ночной тиши» поплыли по залу. Памела повернулась и пошла ко мне, приглашая меня своими ясными глазами, потаенной улыбкой на губах. Я шагнул ей навстречу, и она приняла мои руки легко, уверенно, словно танцевала со мной всегда. Чувство партнера возникло у нас с первой секунды, музыка и очарование момента захватили нас и повели мягко и плавно. Она была рядом: нежное дыхание, изящные округлые формы, ритмичные движения бедер. Это уже не девочка, нет, это молодая женщина, и она завладела моими мыслями, моим телом. Увы, музыка быстро кончилась. Нас на мгновение прижали Друг к другу, потом круг распался.

— Спасибо, Памела.

— Можно иногда приходить к вам?

— Конечно, всегда буду рад вас видеть.

— Спасибо. До свидания, учитель.

— До свидания, Памела.

Она забрала у Уэстона свою пластинку и вскоре ушла.

На следующее утро класс встретил меня полной тишиной. Я начал проводить перекличку, называть ставшие такими знакомыми имена Как быстро летит время! Совсем недавно я пришел сюда впервые, не знал, как с ними держаться, даже побаивался их. И вот прошло восемь месяцев — как же хорошо я знаю их теперь! Почти наверняка угадаю, что они скажут или как поступят в определенных обстоятельствах. Но кончится сегодняшний день — и они пойдут своей дорогой, наши пути разойдутся, будто никогда и не пересекались.

Некоторые из них здорово закалились изнутри: Фернман, Барбара Пегг, Уэллс, Силс, они, конечно, не пропадут, это люди с головой, находчивые и тянутся к знаниям. Кое-кому придется в жизни трудно, например Сапиано и Джейни Переел, эти хотят жить на дармовщинку, мечтают о больших деньгах, а трудиться не любят. Ну, а остальные? Что же, это будет честный, трудящийся люд, они будут нормально работать и жить, не терзая себя излишним честолюбием. Денэм и Поттер. Через несколько лет они станут самостоятельными мужчинами, кормильцами, отцами семейств. А может, судьба забросит их куда-нибудь далеко от дома, служить в войсках ее величества? Кто знает?

Перекличка окончилась, и тишины как не бывало — все принялись наперебой обсуждать вчерашний вечер. Кто во что был одет, как кормили, понравилась ли музыка, кто с кем танцевал, как себя вели учителя. Восторгам не было конца, но самое главное — они оказались на равных в компании со взрослыми. Одним словом, вечер был «что надо», «люкс», не то что «танцульки» в местном молодежном клубе. Немножко промыли косточки и мне — все заметили, что я слишком часто танцевал с Джиллиан.

— Она ваша девушка, учитель? — поинтересовался Тич Джексон.

— Но я видел, Джексон, вы тоже танцевали с мисс Бланшар. — парировал я. — Я было подумал, уж не ваша ли она девушка?

— Хо-хо, я бы не отказался, — выпалил Джексон под общий хохот. Так в неспешных дружеских разговорах прошло утро — всем хотелось отдалить минуту расставания.

Кончился обеденный перерыв. Сделав отметки в журнале, я просто сидел и смотрел на них, не зная, что сказать. Тут с места поднялась Мойра Джозеф.

— Учитель, — начала она, — я хочу… то есть мы хотим сказать, что очень благодарны за все, что вы для нас сделали, для всех нас. — Она медленно окинула взглядом класс. — Мы знаем, иногда вам с нами приходилось нелегко, — тут она улыбнулась Деизму, тот вспыхнул и наклонил голову, — но вы не унывали. Нам очень повезло с учителем — из-за вас мы стали лучше. Нам всегда нравилось, как вы с нами разговариваете — не как с глупыми детишками, а как со взрослыми людьми. Вы были к нам очень добры, учитель, и мы хотим преподнести вам на память маленький подарок. — И под одобрительные возгласы она подала знак Памеле.

Памела поднялась и с большим красиво упакованным свертком направилась ко мне. Я встал. Какая все-таки она красавица! Она шла величавой походкой, но едва я принял сверток из ее рук, она резко повернулась, побежала к своему месту и спрятала лицо за приподнятой крышкой стола. Детство заявило о себе в ту самую минуту, когда ей так хотелось казаться взрослой.

Я поблагодарил их и уже сел, но тут открылась дверь, и в класс тихонько вошел мистер Флориан — услышал громкие возгласы. Мы вместе взглянули на большой лист бумага, прикрепленный к свертку. На нем было написано:

А ниже стояли их подписи — всех до одного.

Директор взглянул на меня и улыбнулся. А я поднял голову и посмотрел через его плечо на мой класс — на моих детей.

Украшенный цветами в лентами столб, вокруг которого танцевали 1 мая в Англии. (Здесь и далее прим, перев.)

Выдающиеся английские мореплаватели XVI в.

«Прекрасная безжалостная дама» — стихотворение английского поэта Джона Китса (1795–1821).

Английская система единиц веса и массы.

Тут директор школы — прим. переводчика

Очень элегантно (франц.).

Лучшая девушка дня