В сборник вошли приключенческие повести и фантастические рассказы.
Перед вами сборник произведений приключенческого и фантастического жанров «Поиск-81».
Поиск — понятие широкое и многогранное. И на пути поиска всегда стоит приключение.
Неведома дорога к Каменному поясу, где белки идут с неба дождем, а соболя стелются черной метелью, где у ног плосколицых идолов лежат горы восточного серебра. Такой представляли югорскую землю в древнем Новгороде. Первому трагически окончившемуся походу новгородцев на Урал в 1193 году посвящена повесть Алексея Домнина «Поход на Югру».
В иной мир, в иное время переносит нас повесть Леонида Юзефовича «Чугунный ягненок». Ее драматические события разворачиваются в дни разгула колчаковщины на Урале.
Через многие испытания проходят герои повести Владимира Соколовского «Во цвете самых пылких лет». О становлении характера, о поиске самого себя идет в ней речь.
В рассказах Анатолия Королева и Евгения Филенко возникает мир фантастический. И варианты контактов с инопланетянами, предложенные авторами, не только своеобразны, они проникнуты добрым юмором…
Приключенческая литература и фантастика всегда были любимым чтением юношества. И этот сборник мы адресуем прежде всего молодому читателю.
В покои боярина Вяхиря привели человека с желтым лицом, в одежде из кишок моржа и белых шкурок маленьких тюленей. Он был худ и слаб, только глаза цвета спелой сливы были горячи и полны жизни.
Близ конца земли, где вливается Двина в Полунощное море, в жилище бедного охотника-помора нашли его боярские люди, ходившие за данью.
И узнали в нем Мухмедку-персианина.
Много весен назад приплыл непутевый купец с южными горячими глазами на немецкой крутобокой ладье. И прижился в Новгороде, как свой. Бывало, что надолго исчезал. И опять возвращался то в пышной свите булгарских послов, разодетый в красные мягкие сапожки и длиннополый плащ из лилового бархата, то стриженный под гречанина, в одной нательной рубашонке, с острыми от худобы коленками и локтями. Торговал всякой всячиной, наживал казну и снова становился гол.
Однажды ушел с вольными ушкуйниками на пяти ладьях по хмурой Онеге. Мыслили ушкуйники плыть Полунощным морем дальше Печоры и Каменного пояса, где не был никто из людей.
Ушли и не стало от них вестей.
Боярин указал принести для хворого подушки и всю ночь пытал его о виденном.
В покоях застоялся запах зимы и пересохшего мха. Чадили свечи, и на стенах колыхались тени.
Сказал боярину непутевый торгаш:
— Телу надобна пища, чтобы сохранить силу, нужна пища глазам, чтобы хранили они огонь жизни и не стали злыми и тусклыми, как у запечной мыши. Я прожил десять жизней и все, что видел и знаю, уснет со мной. Только одно я скажу тебе — чего не может вместить мое сердце, изведавшее сверх меры ужасное и смешное.
Персианин прикрыл рукою воспаленные веки. Он лежал на скамье на подушках и шумно, со стоном, дышал.
— Слушай, боярин, слушай.
В море Сумрака, прозванном греками Медвежьим, когда ветер разорвал на тряпки наши паруса, вспыхнул над нами цветной небесный огонь и пошли к берегу льды высотой в три терема. Наша ладья дольше других уходила в разводья, пока ей не раздавило корму.
Я один добрался до берега. Я шел по земле, где много воды, а белый мох густ и плотен, как зимняя шкура зверя. С головы моей ушли волосы, а зубы я выплюнул, словно скорлупки лесного ореха. Я добрался до Каменного пояса. Как? Всюду на земле живут люди и они примут тебя, если не тень меча, а протянутую руку увидят перед своей дверью. Они посадят тебя к очагу и дадут тебе строганые кусочки мороженой рыбы и горячее мясо оленя все, что едят сами.
— Слушай, боярин, слушай. Я был там, где не ступала нога чужеземца, на горе, похожей на уши крутолобой рыси, где скалы изрисованы темной охрой. У тебя бы лопнули там глаза от жадности и высохла кровь от бессилия. Ты бы остался лежать там скелетом вместе с костями белых коней и сохатых, которых югры по обычаю принесли в жертву своему богу.
В пещере, где воют камни при звуке голоса, я видел безносую статую из желтого золота с монетами вместо глаз. Она была обвешана серебряными ожерельями и поясами, как нищий лохмотьями.
Ты не знаешь, боярин, это было серебро моих предков. Много серебра. Курганы блюд и кубков с начеканенными лицами восточных царей, с грозными фигурами зверей и грифонов. Курганы монет и украшений, смешанные с землей и костями белых коней и сохатых, принесенных в жертву югорскому богу.
Я гладил шершавыми пальцами позолоченную чашу — с нее смотрели глаза парфянского царя Ардашира. Он жил в столетье, с которого считают новое время христиане. И, может быть, он пил из этой чаши солнечное вино.
Я плакал. Ты не поймешь этого, боярин. Я плакал потому, что искусные изделия моих предков, мастеров Хорасана, были свалены у ног чужого безносого бога с монетами вместо глаз. Этого не могло вынести мое сердце.
Вы, новгородцы, ведете счет дней от Гостомысла и не знаете, что было прежде вас.
Было на Востоке в начале новых столетий могучее царство на месте старой Парфии. Правили им персы, прозванные Сасанидами.
Если бы на их пир пришел весь Новгород — все равно гости ели и пили бы только из драгоценной посуды.
Но явился среди арабов человек по имени Магомет и его назвали пророком. Он сказал: «Рай находится под тенью мечей». И арабы подняли меч войны. Великой кровью заставили весь Восток склониться под их знамя и принять новую веру — ислам.
Держать в доме вещь, на которой был нарисован человек или зверь, стало равным идолопоклонству.
И тогда густо потекло серебро старой хорасанской чеканки во все дальние земли — на Волгу к хазарам, на Каму к булгарам и еще дальше — по Серебряной реке Нуркат[1] на Каменный пояс. В страну, где белки идут дождем, а соболя скачут черной метелью. Потекло в обмен на драгоценные шкурки соболя, бобра и рыси. Югра, почитавшая светлый металл больше собственной жизни, платила за него меховыми горами, не зная, что за серебро платят золотом. И никто не ведает, какие сокровища моих предков скопились у Каменного пояса.
Я так говорю тебе, боярин, потому, что мне больно знать это. Больно знать, что труд мастеров Хорасана служит чужому богу.
Нет, я ничего не взял у безносой статуи. Я тихо ушел в тайгу. Ибо чужеземец, увидевший ее лицо, не должен оставаться живым. Таков закон Югры.
Для тебя богатство — то, что ты держишь в руках. Для меня — то, что узнали глаза и уши. Но не все может вместить сердце.
Ты, боярин, похож сейчас на голодную росомаху. Готов грызть меня за то, что я видел это. Ты пойдешь на Югру и разграбишь гору, похожую на уши крутолобой рыси. Но мне теперь все равно. Я рассказал тебе то, что не могло вместить мое сердце, пресыщенное смешным и жестоким.
…Непутевый торгаш Мухмедка-персианин не вышел из боярских покоев. Челядинцы шептались, будто отойти в другой мир он поспешил. Боярин Вяхирь поставил в божнице свечу за упокой иноземца. На всякий случай.
И велел призвать к себе холопа своего Савку.
Непутевому Якову, сыну кривого Прокши, попала вожжа под хвост. Потому ли, что остался не у дел и был искупан в луже веселой новгородской вольницей. Или другая на то причина.
Потребовал он у жены квасу и выплеснул его в цветок, швырнул сапогом в кота, дремавшего на лежанке и остриг полбороды, смотрясь в начищенный медный поднос.
— Опять приключилось что? — робко спросила Малуша. У нее было добренькое лицо в морщинах с родинкой на кончике носа.
Яков погладил себя по животу, вдруг хлопнул по нему ладонью и захохотал:
— Глянь, отъелся. Расперло, как надутую лягушку. А рожа, смотри, рожа какая! Словно клюквенным соком налита. Надави — и брызнет. Хоть в посадники с такой рожей просись.
Он хохотал долго и без удержу, охлопывал себя, будто взбивая пыль.
Потом вздохнул, как при боли, и пробасил:
— Помнишь, как выкрал тебя из батиной ладьи? Ни единая души не заметила.
— Опять уйдешь? — Устало спросила Малуша. Она ссутулилась и бессильно опустила руки.
Было сумрачно в доме. Пахло резкой свежестью после грозы.
По молодости гулял Яков на Ладоге с разбойным станом, потрошил купцов проезжих. Был он тогда худощав и смугл, носил в ухе золотую серьгу-полумесяц. Привел однажды в стан перепуганную девицу с родинкой на кончике носа. И венчался с ней под волчий вой и шум сосновый.
А после торговал товарами скупого тестюшки в разных землях, пока не проторговался. Стал сотником и хаживал в воеводской дружине на Чудь белоглазую, в Емь и Карелу.
А Малуша только и знала, что готовить его в дорогу да тосковать в одиночку долгие зимы.
На склоне лет пришел было в дом покой. Проворовался настоятель церкви Прасковьи Пятницы в Славянском конце отец Олфима. Ремесленный люд и купцы растаскали его двор по бревнышку, а самого завязали в мешок и оставили на колокольне. И на вече назвали новым настоятелем Якова — он и в грамоте искусен, и на руку почище.
Яков облачил тучное тело в рясу и принял сан. Прихожане сначала над ним похохатывали. Потом терпели. Кому придется по нраву, если на проповедях у него пересмешки вместо благолепия и торжественности. А исповедовать взялся он так, будто дознание вел: все расскажи — что, почему и как.
И лопнуло терпение у прихожан, когда однажды во время крестин приковылял в церковь молодой медведь в красной рубахе, сел перед Яковом у царских врат и стал отчаянно вычесывать за ухом. Медведя Яков купил у проезжего скомороха прошлым летом.
Крику и визгу было в церкви! Успел отец Яков затащить мишку в алтарь и удрать с ним в окно.
Медведь убежал, а Якова изловили. Слегка намяли бока, искупали в луже и прогнали с миром. Остался он при сане и без прихода. Затосковал.
— Чуешь? — спросил он Малушу. — Плесенью в доме пахнет.
И втянул воздух широкими ноздрями.
— Окстись, все двери настежь.
— А я говорю — пахнет.
— Пахнет, пахнет, — согласилась супруга. — Что в путь готовить? И куда?
— Не спеши, — отстранил ее Яков, маленькую, сутулую, печальную.
И на мохнатом белогривом Пегашке уехал к Гостиному полю. Ветры нюхать.
За крутым порогом на стремнине Волхова стоят в два ряда крутобокие корабли с выгнутыми носами и осевшей кормой. Скалятся сверху на воду безглазые звериные пасти на длинных шеях. Все, как в песне поется:
На берегу — костры, толчея, разноязыкое веселье.
Яков расправил плечи и запрокинул голову.
Неподвижен и чист воздух. Прозрачны зеленоватые струи Волхова и небо вдали цвета прозрачной зелени.
Яков идет по сырому песку от ладьи к ладье, втягивает воздух широкими ноздрями, морщится или с наслаждением чмокает, прикрыв глаза.
К тонким запахам воды, сырых камней и дыма примешались неуловимые ароматы имбиря и корицы, нездешних плодов и пряностей. Пахнет застоялыми трюмами, мокрой солью и задремавшими в мачтах дальними ветрами. Просторен мир и непонятен.
Осел на один бок облезлый кораблик на мелководье. Струи лижут зеленую морскую накипь на днище. Воткнулись в песок весла и на щегле свисают оборванные снасти и тряпки паруса. На брусе борта спит человек с бритой головой, свесив за борт босую ногу.
Яков щелкнул по борту камешком. Крикнул бритому:
— Откуда?
Тот поднял голову, сплюнул и не то обругал, не то ответил.
Хорошо Якову.
Человека гонит в дорогу мечта. Или беда. Или леший его знает что ноги должны ходить, а глаза видеть.
Велик и славен город на Ильмень-озере. На торжище под Горой — даже слепой прозреет и растеряет глаза в тысячеголосой толчее, где меняют венгерских иноходцев на греческий бархат, где немчин сыплет арабское золото за многопудовую булгарскую медь, где целуются и дерутся, и пестрят перед взором лохмотья и золото. Горы товаров. Серебристые соболи и бобры, не имеющие цены на Востоке и Западе, клыки моржа, чистые, как слоновый бивень, воск, янтарь, кожи, злобные северные кречеты, нежные осетры — вот оно, богатство Новгорода.
Велики владенья Новгорода — от Балтийских берегов до Каменного пояса его чети и поселения. Чудь белоглазая и Карела, Емь и Самоядь, что живет у моря и боится воды, Великая Пермь, что не умеет делать железа, и загадочная Югра — все данники Новгорода.
Но только слабый принесет дань своею волей, да еще и поклонится.
О богатствах строптивой Югры сказывают легенды. Но легче в Грецию сходить, чем добраться до Каменного пояса. И никому не ведомо, чем будет потчевать Югра — лаской или стрелами.
Шесть годов назад хаживала к ним новгородская дружина. Обожглась. Кому довелось вернуться, про такие страхи рассказывали, что не каждый теперь снова идти отважится.
Тогда же ушел вслед войску изгнанный из Новгорода дядька Якова — Помоздя, прозванный Молчуном.
Больше одного слова за день от него никто не слыхивал. Коли осерчает, мазнет кулаком обидчика по скуле, сплюнет и уйдет, пока тот на земле барахтается. Побитый только утрется, но шум поднимать не станет. Потому что ходила за Помоздей слава человека справедливого, зазря не ударит.
Однажды на торжище уложил он купца, менявшего гнилые кожи. И кожи его изорвал. Купец еле оправился, заикаться стал. И призвал Помоздю на суд за обиду и за то, что он подстрекал якобы чернь на грабеж и смуту.
Такого навета Помоздя стерпеть не мог. Перед долгополыми боярами и посадником еще раз ударил наветчика, да так, что из того торгашеская душонка вытекла прочь.
И ушел из города с тремя такими же несловоохотливыми сынами куда глаза глядят, куда ноги несут.
Вернувшийся из Югры дружинник сказывал Якову, будто бы видывал сынов Помоздиных за Великим Волоком, в междуречье Печоры и Вычегды. Батю они схоронили и поставили в том месте избенку.
Тогда же выменял у дружинника Яков выцарапанный на бересте чертеж путей через Пермь Великую на Каменный пояс. Клялся дружинник, будто другого такого чертежа нету, что по нему еще век назад Гурята Рогович хаживал на Печору «через леса, пропасти и снега».
Был год 1193-й. Снаряжал новгородский воевода Ядрей дружину. В дальние земли, на Югру.
Сговорился Яков с пузатым воеводой, что сам поведет его разбойное войско.
Давал воевода Якову коней и все, что надобно для войска в двести топоров, за это требовал три десятины добычи.
Яков помолодел. Скинул рясу и вдел в ухо золотую серьгу-полумесяц, с которой гуливал в атаманах в давние годы.
Осень. Купаются в канавах потяжелевшие гусята. На кожевенной улице колышется парок над колодцем долбленного из сосен водопровода и воняет кислыми кожами.
Едет на своем медведе верхом захмелевший Яков, без шапки, с золотой серьгой в ухе. У медведя бубенцы на шее, красная рубаха снизу иссечена в ленты.
За Яковом с посвистом и приплясом бегут ребятишки и зеваки.
— Эй, люди честные, силачи записные, кому охота о мишкины бока руки почесать?
Выехал было из низких ворот мужичок на лошади. Конь захрипел, попятился и понес седока во весь опор через огороды.
У ворот жмется детинушка в косую сажень ростом. Он с котомкой, в лаптях и порванной до пояса полинялой рубахе.
Яков подвел к нему зверя и вдруг испуганно крикнул:
— Боярин!
Мишка присел и закланялся, жалостливо постанывая.
Детина почесал волосатую грудь и отошел.
— Не уважают мишеньку, — погладил Яков зверя. — Обидели мишеньку.
Медведь облизнулся розовым языком, скосил маленький глаз и пошел на детину, позвякивая бубенцами. Детина попятился.
— Отгони зверя. Зашибу ненароком.
Ударил мишку ладонью в нос. Тот отскочил, взревел и двинулся на обидчика.
Улюлюкали и хохотали молодцы и зеваки, приплясывая от потехи. Детину и зверя прижали к забору. Тот сдавил медведю лапы и крикнул:
— Убери, зашибу!
И вдруг выломил из забора слегу. Перехватил его руку Яков, крикнул мишке:
— Умри!
Медведь снопом повалился ему под ноги. Детина шумно сопел, серые глаза были злыми.
— Зовут как?
— Омеля. Почто зверем травишь?
— Пойдешь ко мне в дружину?
Детина подумал. Поднял с тропки оброненную кем-то берестяную грамотку. Прочел по слогам: «Недоумок писал, совсем дурак, кто читал». Отбросил в сердцах. Мрачно ответил, поглядывая на золотую серьгу:
— Не пойду. Пусти.
— Беглый? — прищурился Яков.
Детина вздрогнул, ссутулился и замахнулся:
— Иди ты…
У него были воспаленные затуманенные глаза голодного человека.
Любопытные уже запрудили улицу, задние тянули шеи и напирали на спины, не зная в чем дело.
К Якову протолкался Савка, дворовый человек боярина Вяхиря.
— Атаман, — снял он шапчонку. — Меня на звере испробуй.
Был Савка невысок ростом, но кряжист и крепок, как старый дубовый пень. У него были длинные не по росту руки, одной левой он мог подкову согнуть.
Был Савка зол на весь белый свет. За свои злосчастия.
Промышлял он прежде ремеслишком: вил тонкую скань, нанизывая на нее мелкие бусины и стекляшки, сбывал невзыскательным деревенским молодухам.
Но был в городе мор и голод. Пришел с ладожской стороны волхв и звал зорить боярские дворы.
Гуляли пожары, на улицах оставались несхороненные тела. И никто не хотел смотреть на дешевые Савкины безделушки.
Тогда и разорился Савка в конец и продался Вяхирю в закуп. А на боярский двор только ступи — вмиг окажешься в холопах. И не выйдешь из кабалы.
Утром призвал к себе Вяхирь Савку и сказал, чтобы шел на Югру с атаманом Яшкой.
— Вперед вместе, а назад один. Уразумел?
— Уразумел, — ответил Савка, и кровь отхлынула от лица.
— Путь примечай, потом меня с войском поведешь. В атаманы выйдешь.
Нетороплив боярин Вяхирь. Хватка у него медленная и мертвая. Не бросится он в неведомую даль сломя голову. Он подождет, подготовится и нагрянет с крепкой дружиной в гости к золотому безносому богу. А пока…
Посулил боярин Савке почет и волю. И добавил, ласково улыбаясь:
— Пришли-ка на двор бабу с отроком. Пусть пока глину месят при холопской гончарне.
У Савки перехватило дыхание.
— Помилосердствуй, батюшка!
Прищуренный глаз боярина был желт и холоден.
— Пшел.
Есть ли что на свете страшнее неволи?
Десятый годочек сыну Тишате. Болезненный он, несмелый. Выпрашивает на бойне бычьи рога и режет из них что надумает. Искусно точит зверюшек тонкими ножичками. Чистенько. Днями вырезал гребень с дерущимися конями каждый волосок проточил на гривах.
Не потрогал Савка радости. Так хоть Тишате ее узнать бы.
Рви себе лицо, бейся о землю, кричи — ничто не поможет. Будут Тишата с матерью месить едучую глину босыми ногами на морозе, подливая в нее горячую воду. Сперва потрескается кожа на икрах, а потом засверлит кости нестерпимой болью.
Будь проклята кабала! Ногти в кровь издерет Савка, а выкарабкается. Должен вернуться он с ношей мехов и серебра. Поставит свои лабазы в меховом ряду, заведет торги, и будут перед ним черные люди шапки ломать, как ломают нынче перед Яковом.
К горлу подступила дурнота и мешала дышать. Будто ворочался в груди темный лохматый зверь.
Говорят, очищается человек, изведав несчастия в полную меру. Станет крепок и светел сердцем. Так ли? А если беда ему не по силам? Согнет она и сломит. Душу наполнит желчью, а взгляд — отчаянием, как у затравленной собачонки.
Медведь тянул Якову лапу и звенел бубенцами, вымаливая сладостей, как последний попрошайка.
— Испробуй, — кивнул Савке Яков. — Повалишь зверя наземь — даю две куны серебром. Он одолеет — не взыщи: потешная порка.
— Ладно.
Бросил Савка наземь шапчонку, обошел зверя. Тот косил глазом и переступал за ним по кругу.
Савка нырнул ему под правую лапу и оказался сзади. И повис на ушах у зверя, упершись коленом в горбатую спину. Мишка взревел, запрокинул голову.
У Савки на шее надулись жилы. Всей силой рванул зверя на себя, мишка оступился, шмякнулся и перекатился через голову.
Толпа ревела. Взбешенный медведь наступал на Савку во весь свой рост с налитыми кровью глазами. Савка поднырнул ему к животу и вцепился в красную медвежью рубаху, провонявшую прелой шерстью. Медведь пытался схватить его короткими лапами и больно бил по плечам.
— Моя взяла, — хрипел Савка. — Моя взяла.
— Его победа! — кричали в толпе. — Плати куны!
Яков отогнал зверя и взял его за цепь. Бросил, не глядя, Савке серебро.
— Не надо, — сказал Савка. — Возьми в свою дружину, пригожусь.
Он стоял, прижав к груди шапку. Глаза были скрыты тенью.
Двести молодцов, крепких и широкогрудых, отобрал Яков в разбойное войско. Был тут Савка — подневольный человек, Омеля, сын колдуна Волоса — Зашиба, черный, будто кощей, воеводские дружинники и вольные люди, богатенькие и беспортошные.
Долог путь. Спешили ушкуйники достигнуть до ледостава Устюга Великого, что стоит в устье Сухоны-реки на Двине.
Были дожди. Затяжные и холодные. Промокла земля, промокло небо, промокла и задубела одежда.
Потом дохнуло морозом, а тучи стали синими и тяжелыми. Мокрый снег слепил коням глаза. По утрам они резали ноги о молодой острый ледок, скользили и спотыкались.
Грузный Яков похудел и подтянулся. Стал сосредоточен и молчалив. Только иногда вдруг заболтает ногами на своем белогривом Пегашке, засвищет разбойничьим посвистом и пустится вскачь по избитой дороге.
Остались позади Векшеньга и Тотьма — погосты новгородских доможирцев, собирающих дань с местных племен.
Яков ехал впереди, сунув шапку за пазуху. Был морозец и ветер. Запоздалые листья, желтые и пурпурные, летели на снег и под ноги коням. У щеки Якова покачивалась желтая серьга, похожая на жесткий осенний лист.
Савку злила эта серьга. Легко дается Якову жизнь. И он кичится этим. Савке бы это золото. Савка бы зажил.
Он не знал, как бы он зажил, но при одной мысли об этом сердце купалось в тепле.
Яков придержал коня и крикнул:
— Уговор таков: счастье найдем — всем по доле делить. На беду набредем — чур мне одному.
— И мою прихвати в придачу, беду-то, — мрачно откликнулся Омеля.
— Твою не возьму, — посерьезнев, ответил Яков.
— Почто?
— Прожорлива больно, не прокормить.
Захохотал и стал ловить листья в кулак.
Войско растянулось по лесной тропе и шутку передавали едущим сзади, она катилась дальше и дальше, с добавлениями, пока не взорвалась визгливым смехом последнего ратника.
Омеля сопел и смотрел на поникшие уши коня. Медлителен он умом и телом и над ним посмеиваются все, кому не лень. Он покорно сносит обиды, разве что шлепнет пересмешника в сердцах по затылку.
Только одно задевает до боли.
Он был всегда голоден. Мальчишкой, когда дрался с братами из-за пыльной сухой корки, найденной под сундуком. Отроком, когда княжий тиун, исхлестав отца плетью по лицу, увел со двора коровенку, и они мололи тогда зерно с лебедой и липовым цветом. Потом пас Омеля княжеских свиней и копал с ними сладкие корни медвежьего лука. Младший братишка был слеп и Омеля приносил ему корни рогоза и медвежьего лука как лакомство.
Бежал Омеля от нужды в вольный Новгород. Но волен он не для тех, у кого вся казна — порты да лапти. Пробивался случайными работами, пока не упал на дворе гончара. Три дня не евши, нанялся колоть дрова. Исколол три поленницы и упал. На счастье, толстая повариха от доброго сердца стала потом подкармливать хозяйскими объедками.
Ему, Омеле, немного надо. Ему — работу и пожрать вдосталь. Ежели вернется из Югры с мешком серебра и мехами обвешанный, купит жареного на вертеле барана. И серьгу, как у Якова, в ухо повесит.
— О чем позадумался? — окликнул его Савка.
Омеля сладко потянулся и сказал о серьге.
Савка выругался про себя. Недоумок! Его головой орехи колоть.
Но Савка неспроста присматривался к Омеле. Если его распалить — осерчает и грозен будет во гневе. Не удержишь ничем.
И к другим присматривается Савка. Молчаливо, исподлобья.
Робеет Савка перед Яковом. Тот похож на одичавшего жеребчика, не знавшего хомута. Словно мир — веселая степь, где вволю корма и тепла.
— Ты на мальчишку похож, — сказал Якову Зашиба, сын колдуна Волоса, черный, будто кощей. — Говорят, к старости в детство впадают.
Яков расхохотался.
— Для мальчишки земля — сказка, и он ищет чудеса. Что же в этом плохого?
«Конечно, жеребчик, — подумал Савка. — В мальчишестве все жеребчики. А как оденут хомут и впрягут в телегу, так и глаза потускнеют, вылезут ребра и подогнутся коленки. Будешь смотреть под ноги и дремать на ходу. И Тишате моему та же участь».
Ночевали в маленькой деревеньке на три двора.
Яков с наслаждением вытянулся на печи, разморенный теплом. Задремал и проснулся оттого, что зудели спина и руки. На полу вповалку храпели ушкуйники. Яков зажег лучину. По закопченной стене ползали клопы. Они вылезали из щелей, проворно бежали на потолок и падали оттуда легкими капельками. Яков стал сшибать их щелчками и палить лучиной.
Потом изругался и вышел на крыльцо. Оно было скользким от инея. Столбы покосились, как покосилась и сама изба. На завалинке сидели колдунов сын Зашиба, Омеля и еще несколько ушкуйников.
— Завсегда она сзади идет, — рассказывал Зашиба. — Почуешь вдруг, что в затылок дышит, обернулся — хвать! А ее уж нету, пусто в кулаке. Так она и ходит.
— Кто? — спросил Яков.
— Беда. Есть маленькие беды, а есть главная. Мне бы вот ее встретить и хребет заломить.
— Ты хоть видел ее в глаза?
— Не-е. А вот скажи, рождается человек и есть у него руки и разум. И каждый своим велик и с другим не схож. Только один родился сразу боярином, а другой лапотником.
— Так господь предрешил.
— А что он так предрешил? Сказывают, прежде все боги жили вместе и ели из одной чашки. И наш Христос, и дедов Сварог, и заморский Аллах, и все, какие есть. Перессорились они, споря, кому первым быть, и ушли со своими племенами в разные концы земли. С той поры и затевают племена вражду меж собой, потому что их боги в ссоре.
— Голова у тебя всякой всячины набита, — рассердился Яков.
— Это верно, набита, — согласился Зашиба.
Не то волнует Якова, не божьи споры. Манит его мутная лунная даль, будто откроется за нею такое, о чем всю жизнь тосковал. А тоска эта хуже бессонницы.
Говорят, человек поймет, что есть родина, когда потеряет ее. Говорят, прозреет он и поймет, что есть жизнь, в последний ее миг. Что ищут на земле люди? Что ищет он, Яков, сын кривого Прокши?
— Явился однажды господь перед умирающим с голоду, — снова стал рассказывать Зашиба. — Сказал: — Что ты хочешь? Проси — и я тебе дам. «Дай хлеба», — сказал умирающий с голоду. «Только хлеба? — удивился господь бог. — Проси лучше золота. На золото ты купишь еды сколько хочешь». «Дай золота», — сказал умирающий с голоду. «Только золота? — спросил господь. — Я могу дать тебе власть и все богатства твоих подданных будут твоими». «Дай власть», — взмолился умирающий с голоду. «Ты просишь только власти? — усмехнулся господь. — Все можно взять силой, кроме любви. А любовь дороже всех сокровищ». «Дай мне любовь», — запросил умирающий с голоду. «Я могу дать тебе любовь, — сказал господь. — Но разве только в одной любви счастье?» «Дай мне счастье!» — закричал умирающий. И умер с голоду.
Зашиба вздохнул:
— Вот так.
Яков взял Зашибу за плечо и заглянул в лицо.
— Правду говорят, что ты сын колдуна?
— Правду, — серьезно ответил Зашиба. — А про правду и кривду тоже есть такой сказ…
— Хватит, — остановил его Яков. — И вкусным отравиться можно. Если без меры потчуют.
— Не-е, — замотал головой Омеля. — От переедания еще никто не умирал.
А утром, когда собирались в путь, Омеля вдруг захохотал:
— Ему, недоумку, кроме хлеба, и не надо ничего. А он, вишь ты, счастья захотел.
Пока добирались до Устюга Великого, маленького городишки, из-за которого шли раздоры у новгородцев с суздальским князем, пала зима.
Переснарядились по-зимнему. И снова студеный ветер сушит щеки, а рубаха мокра от пота.
Падает медленный снег на черные огнища на местах ночевок, падает на широкий лыжный след, уходящий вверх по Вычегде. Кружится над истоптанным болотом, где волки рвут брошенную ушкуйниками голову сохатого и хватают залитый кровью снег; над землянкой охотника-пермяка, где причитают женщины, потому что чужие люди на лыжах унесли с собой весь запас рыбы и мяса.
Парма… Тайга… Есть ли ей конец на земле? Тишина и снег, расписанный следами зверюшек и птиц. Чудится, что где-то в ее глубине, за дремлющими елями откроется вдруг хрустальное царство мороза и лешего.
В верховьях Вычегды, близ волоков к Печоре и Каме, стоит почерневший домишко с изгородью. Видимо, это и есть Помоздинский погост. Яков еле сдержал себя, чтобы не побежать к нему во весь дух.
Избенка была пуста, с заиндевелыми внутри стенами и запахом гнили. Столешницу выгрызли крысы, в углах бахрома тенет и копоти.
А вокруг — ни следочка.
Ушли от избы подальше, стали рубить шалаши и нодьи. Нарочно весело и шумно, чтоб забыть запустенье и холод покинутого жилья.
Хлещет тишину топорный перестук. Мягко падают, прошуршав, снежные шапки с еловых лап и долго не оседает колючая белая пыль. Мелко вздрагивают ветки. И вдруг тяжелое дерево, словно выпрямившись от боли, замрет и рухнет со свистом, ломая мерзлые сучья.
Яков думает о Помозде и его сыновьях. Вернулся к избенке, постоял, сняв шапку, и поклонился ей, перекрестившись.
Земля — мачеха. Куда ни беги — везде мачеха.
Вернулся к ушкуйникам притихший, будто враз осунулся и потемнел лицом. Омеля спросил:
— Ведь мы того охотника косоглазого, что повстречали, ограбили. Все, как есть, унесли. Сгинут теперь его ребятишки. И он.
Омеля знал, что такое голод. Яков зло ответил:
— Ну, сгинут, тебе что за дело? Мы с тобой путь прокладываем господину Великому Новгороду. Понял?
Савка врубился топором в толстую пихту. Рубил с остервенением, ухая при ударах. За ворот набился снег и таял, стекая струйками по спине.
Кто-то подошел сзади. Савка оглянулся — Яков. Тихо, будто в шутку, сказал:
— Тяжелая у тебя рука, Савка. Не доведись под нее попасть ненароком.
У Савки прошел по спине озноб. Стиснул зубы и отвернулся. Неужели чувствует Яков недоброе?
Ночь шла белесая и теплая. Дым от костров стелился низко, как полоса тумана, и щипал глаза.
— Правду говорят, что в Югре люди рогаты и с песьими головами? И будто через дыру в скале торги ведут? — спросил Омеля.
— Дурной ты, — выругался Яков. — Лучше спи, авось морозец совсем спадет.
— Почто?
— Храпу твоего не выносит: тает, как пар.
У костра прыснули. Яков не смеялся. Омеля потер лоб, не зная, обижаться или нет. Сказал:
— Напоперек спать не буду.
Ратники повалились со смеху.
Омеля постоял, плюнул и отошел.
Ночью Савка подполз к нему. Омеля лежал на пихтовой хвое, забросив руки за голову.
Белесая тьма колыхалась меж елей, выползала из-под хвои. Лес стал гуще и плотней придвинулся к костру. В вершине березки запутались звездочки и беспомощно подмигивали. Из темноты доносились шорохи. Казалось, кто-то осторожно бродит вокруг.
«Фу-бу! Фу-бу!» — по-страшному ухнуло в тайге.
Омеля вздрогнул, прислушался.
— Леший.
— Он, — шепнул Савка. — Заведет нас Яков в самые его лапы.
— Не должен, — недоверчиво протянул Омеля. Помолчал и добавил: — Ну и жутко. Будто мы воры — в чужом терему хоронимся.
«Фу-бу! Фу-бу!» — снова повторилось в тайге.
— Шубу просит. Спросить у Якова да бросить ему шубу, лешему-то.
— Придумаешь, — вздохнул Савка. — И так косится на тебя Яков. Говорит: лопаешь за четверых, а в работе не тороват. Посмешки-то не зазря устраивает.
Савка увидел, как сузились глаза Омели, как заходили желваки на скулах.
— Не тороват, — ворчал Омеля, — да я, да я… — Он сжал кулаки и потряс ими.
«Фу-бу! Фу-бу!» — совсем близко проухал голос.
Омеля поднялся — большой и грозный, постоял и взялся за топор.
— Я им покажу — не тороват. Самого лешего за шиворот приволоку, вдруг выпалил он. — Все увидят! Эй, леший! На тебе шубу!
Тяжелыми шагами двинулся Омеля в белесую тьму.
С рассветом веселилось все войско. Виданное ли дело, с топором на филина идти?
— Он тебя в зад не клюнул? — приставал Яков к Омеле. Тот молчал и зло ворошил палкой в костре.
«Заело», — подумал Савка и ухмыльнулся.
Потеряли ратники счет дням и неделям. Истомились, устали. Распухли помороженные лица. Кончились сухари. Яков подбадривал:
— А у Югры соболей да серебра — хоть плотину крой. Глаза разбегаются.
Вел Яков людей по приметам на берестяном чертеже и старался держаться ближе к вершинам оврагов.
Однажды, чем-то встревоженный, отошел от стоянки. Кто-то лохматый метнулся к нему из-за ствола и облапил сзади. И рухнул, подмяв под себя. Огромный бурый медведь-шатун с рассеченной головой лежал на Якове, а над ним стоял Савка. Помог он Якову выбраться из-под туши.
— Не шмякнул он тебя, атаман?
— Зашиб малость. Не забуду руки твоей, Савка, — пикнуть зверю не дал. Век не забуду.
Сбежались ратники. Савка отошел и принялся свежевать зверя.
Яков тряхнул головой и подмигнул Омеле:
— Хочешь, мы тебя над Югрой князем посадим?
— Ни к чему, — огрызнулся Омеля.
— И правда, ни к чему. Проешь все царство за один прием.
Омеля покраснел, губы его скривились.
— Не тороват, говоришь! Едой попрекаешь? — Он двинулся вдруг на Якова.
Тот улыбался. Омеля мрачно огляделся вокруг.
— Уйду.
Первый раз увидели воины этого добродушного детину в такой ярости. И с чего? С шутки рассвирепел.
«Самое время не дать ему остыть, — смекнул Савка, — самое время».
На стоянке, будто ненароком, он бросил ему:
— Замыслил что-то атаман. Ласков стал. Неспроста.
Омеля молчал. Савка не знал, с чего начать разговор.
Вздохнул, потеребил бороду.
— Я бы на твоем месте не простил обиды, — снова начал он. — Яков думает, что мы без него пропадем. Да не пропадем! Дорога теперь известная.
Омеля обхватил колени и сидел, не двигаясь.
— А что Яков супротив тебя? — пел Савка. — А ничто. А тайга — она все укроет.
Омеля удивленно покосился на Савку, поморгал светлыми ресницами.
— Ты о чем это?
— Тайга, говорю, все укроет.
— Укроет…
Омеля насупился, потер лоб грязной рукавицей. Спокойно спросил:
— Ты вроде бы про смертоубийство?
Савка похолодел. Он увидел, как поджались у Омели губы. Непонятно устроена у него голова: вычудит такое, чего не ждешь.
— Какое смертоубийство? — заюлил Савка. — Перекрестись, Омеля. Я говорю, тайга — она страшная, все пропасть можем. Придумаешь смертоубийство! — И задом, задом попятился от Омели. Тот провожал его тяжелым, продолжительным взглядом.
«Пошто он мне про обиды толкует? — соображал Омеля. — Со своей корыстью толкует? Тайга — она все укроет… Не добро у него на уме…»
Трое ушкуйников ушли по следу лосиного стада и не вернулись. Ждали их день — и двинулись дальше.
Пал мороз, обжигавший горло и легкие. Воздух шуршал при дыхании.
Под снегом и льдом была топь. На широких сугробах-кочках стояли чахлые промерзшие сосенки. По сосенке на каждой кочке.
Молодой ратник, протаптывающий путь, взмахнул рукам и провалился под снег. Он барахтался в черной жиже, она дымилась белым густым паром и расползалась, съедая снег. Ушкуйники отступали.
Ратнику бросили вывороченную сосенку. Он не мог ухватиться за нее побелевшими пальцами, вцепился зубами. Глаза у него были желтыми и безумными.
Он окунался в топь без крика. Вода подернулась ледником, а под ним колыхались белые пузыри.
Теплые ключи!
Ушкуйники уходили от этого места торопливо, не чувствуя усталости. Пока не пала ночь.
А с нею пришел страх, от которого немели плечи и мутился разум.
На кочках горели маленькие костерки и люди жались друг и другу только бы не уснуть, только бы не уснуть.
Савку знобило. Он сжался в комок, чтобы сохранить тепло. Завел непутевый атаман. Никому не выйти из этой пустыни, нет ей конца. Так пусть сперва сам хлебнет черной водицы. Сейчас людям только шепни, взбудоражь их — разорвут Якова. Но Савка медлил. Слипались веки.
Виделось ему, будто в сенокосный зной, разомлев от работы и жара, прилег он под копной у дороги. А сынок Тишата поднес к его губам жбан с ледяным квасом. У Тишаты облупленный от загара нос и широкие, как у матери, белые зубы. Он смеется, квас пахнет сухими цветами хмеля. Савка силится улыбнуться и не может. Лень и дремота растекаются по телу.
Как в маленькой ямке сжались маленькие люди, а над ними опрокинулось огромное звездное небо и тишина. Ужас и трепет проникали в сердце от этой огромности мира и беспредельного холодного безмолвия.
Яков запел молитву.
Он был похож на колдуна, на призрак — у сиротливого костерка, с возведенными к небу руками.
Ушкуйники, охваченные глубоким чувством торжественности и одиночества, глухо повторяли его слова. Они стояли на кочках у маленьких кострищ, закутанные до носов. Это была странная молитва — христианскому богу и водяному, взявшим в жертву белозубого ратника, звездам и смерти, безмолвию и далеким новгородским людишкам, спавшим в тепле.
Она была больше похожа на тоскливый стон, на немую песню.
Яков сорвал голос. И тогда запел Зашиба, сын колдуна Волоса.
Яков хрипло приказал собираться в путь.
Они будут идти и день, и ночь, пока не пройдут эту пустыню.
Иначе — смерть.
Беспредельным и синим было небо в холодных огоньках звезд. И густая краснота углей на кочках казалась холодной.
Войско уходило в темноту и холод.
Через два дня, когда ушкуйники вышли в чистый сосновый бор, Яков позволил большой отдых вконец измотанным людям.
Якову приснилось, будто пузатая, в его рост жаба вылезла из-под корня и уставилась на него тусклыми, как влажные камни, глазами. У нее были вывороченные губы и темный горб. Она коснулась его щеки теплой шершавой лапой. Яков стряхнул ее и открыл глаза.
Громадная губастая морда склонилась над ним и шумно втягивала воздух. Широкий, как лопата, рот качнулся качнулся на фоне темного неба.
Яков на миг онемел. Вдруг стала жарко, а под лопатками побежал озноб.
Морда вскинулась вверх, и тень громадного зверя метнулась во тьму. И будто еще тень — человека — исчезла за нею. Они убегали, ломясь сквозь заросли, тяжело подминая снег.
Яков вырвал из изголовья топор и вцепился в рукоять до боли в пальцах. Ему показалось, что стоявший над ним зверь был невероятно огромным.
Тускло шаяла нодья, постреливая искрами в снег.
Тишина отдавалась в ушах тонким звоном. И вдруг застонал кто-то, заухал и смолк, прислушиваясь. Осторожно пошел вокруг лагеря: хруст-хруст. И снова тонкий и резкий свист метнулся из ночи. Казалось, что свистят со всех сторон.
Ушкуйники сбились группами и не смели дышать. Были напряжены, как тетивы их луков. Вот он, настоящий леший.
Всю ночь хохотал и свистел леший. То продирался сквозь чащобу, то осторожно крался в мерцающем мраке. Кричал:
— Уходите! Уходите!
С рассветом он ушел.
Ушел торопливо, будто убегал. А может быть, и притаился.
Разговаривали шепотом.
Проснулся Омеля и не мог понять, чем встревожены люди. Настоящего лешего он проспал. Но ушкуйникам было не до смеха.
В тайгу уводили глубокие следы сохатого, а рядом шла свежая широкая лыжня. Словно охотник прошел за лосем.
— Вдвоем был с лешачихой, — сказал Савка.
— А может, он сразу два облика может принять — звериный и человечий, — шепотом ответил высокий ушкуйник, заросший бородой до глаз.
— Руки, говорят, у него длинные, до пяток, и лохматые.
Ушкуйники роптали.
— Закружит.
— Здешний он, не наш.
— Из-за Омели осерчал, что с топором на него ходил.
— Ясное дело. Ежели крови лизнет — отступится.
Омеля, прижатый к тонкой осинке, непонимающе моргал. Лица ушкуйников были красны, они напирали, не поднимая глаз, будто хотели боднуть.
— Чаво вы, — хохотнул Омеля. — Я ж ничаво…
— Еще и ржет!
Савка стоял позади Омели. На него напирал и подталкивал дядька с заросшим до глаз лицом. Наплыл на глаза красный туман, только клочок белого меха, торчащий из прорванной на плече Омелиной шубы, видел Савка. Еще миг — и Савка вцепится в этот клочок. Или в шею. Не сознавая, что делает.
— Братцы, смотрите, кого я поймал?
Яков держал за уши зайца. Тот трепыхался и вращал глазами. Яков бросил зайца в толпу, зверек подпрыгнул чуть ли не до носа Омели, выскочил из-под чьих-то ног и метнулся под ель. Омеля вдруг остался один у осинки. Ушкуйники прятали глаза, спешили убраться.
— Я вам покажу самосуд, — со сдержанной злостью произнес Яков. Слышите? Кто трусит — не держу. — И захохотал. — Рожа у тебя, Омеля, как у того зайчонка. Пойдем-ка мы теперь вместе к лешему в гости — авось, горячих щей подаст.
Приказал Яков подать по два сухаря из тощих котомок и оставить на поваленном кедре.
Двинулись по следам лешего. Лыжня шла по вершинам овражков, лосиный след иногда отходил. Зверь останавливался у молодых осин и объедал побеги. Странный леший. Не слыхал Яков, чтобы лесной хозяин грыз осиновые ветки и молодые побеги сосны.
Тайга молчала. Снег был искристым и голубоватым.
Вдруг вышли на утоптанную лыжню.
— Наша лыжня, — сказал Яков.
Было видно и кострище, где они ночевали.
— Закружил, проклятый.
На лыжне стоял рыжебородый человек с голубыми глазами. Он несмело двинулся навстречу и протянул руки. У него вздрагивали губы:
— Братцы, русичи!
Он обнял Омелю и заплакал, уткнувшись в его грудь. Омеля попятился. Яков спросил:
— Кто ты?
Рыжебородый смотрел на него сияющими глазами и шептал:
— Свои, родные…
— Далеко до Югры?
В глазах рыжего метнулся испуг.
— Уходите, — мрачно потупился он. — Зачем грабить нищих.
Есть на Вятке два поселения — Хлынов и Никулицын. Их срубили беглые из Суздальской Руси мужики. Из Хлынова ушел рыжий Ждан с женкой искать обетованную землю. С верховьев Камы спустились они до быстрой студеной реки, где начинались горы. Занедужила женка и померла. На высоком камне, откуда всюду видать, выдолбил Ждан могилу и поставил желтый смолистый крест. И сам тут остался.
Однажды старый югорский охотник Вах увидел на березе медведя. Достал тяжелую стрелу, но вдруг медведь заругался и затряс рыжей бородой. Перед ним на суку шевелился, как живой гриб, рой диких пчел.
Рыжий потряс над ними мокрым веником и стряхнул в мешок.
Спрыгнул и заплясал под берегом. У него было перекошенное распухшее лицо и совсем заплыл один глаз. По рубахе ползали быстрые пчелы.
— Эй, — позвал он Ваха. — Чего рот разинул?
Вах несмело подошел. Намотав на руку шапку, стал сбивать пчел.
Потом они хлебали у костра уху, смеялись и хлопали друг друга по спине.
Рыжий умел делать железо и ткать из крапивы полотно, ведал, каким по́том надо полить каменистую землю, чтобы стала рыхлой и родила рожь. Он умел приучать диких пчел и вырубать богов из мягкой липы.
Он поставил избу с крытым двором на лысой релке и выменял у Ваха двух собак на топор. Вах прищелкивал языком и не мог нахвалиться дружбой с рыжим чужаком.
Шаманка Тайша, носатая старуха, сказала:
— Куда пришел один — придут и другие.
Старый Вах замахал на нее руками:
— Он сделал ручным лосенка и хочет пахать на нем землю, когда тот вырастет. Он научит нас делать железо и хлеб. Пусть он будет нашим другом.
Князек племени сказал:
— Пусть жжет сильный костер, если увидит пришельцев. И платит десятую часть от меда, хлеба, добычи.
Рыжий Ждан выходил на скалу, сидел на камне возле креста, разговаривал с могилой, смотрел туда, где засыпает солнце. Он жал своих. Пять весен и зим.
Много ли человеку надо? Клочок поля и баньку, чтобы пропарить уставшие кости, студеный ключ под горой и уверенность, что ты сам себе хозяин. А еще — живую душу рядом, ибо при одиночестве не узнаешь свободы.
Югорские охотники пугливы, как дети, и подозрительны, как старухи. Поклоняются женщинам, не в силах постигнуть тайну рождения ребенка, почитают серебро, луну и медведя и приносят жертвы рубленым из кедра идолам.
Однажды увидел рыжий Ждан далекие костры и людей. Это было новгородское войско. Ждан не зажег сигнальный костер. Ждан ухал лешим вокруг лагеря. А потом вышел навстречу.
— Земля здесь не мерена, — сказал он сгрудившимся ушкуйникам. Вместе обживать станем. Югра, если к ней по-соседски, не тронет. На первый случай избенка есть у меня, баня.
Новгородцы слушали молча, у каждого есть она — мужицкая тяга к вольной земле.
А семьи как? А домы?
— Правда, что серебро Югра лопатами гребет? — спросил Савка.
— Про то не ведаю, — нахмурился Ждан.
— Для чего ты все это рассказываешь? — прищурился Яков. — Чтоб смуту в людях посеять? Кто тебя подослал?
— Никто не слал. Сам зову — оставайтесь добром, здесь воля.
— Ишь, — усмехнулся Яков. — Леший. Ведь это ты нас пугал? Ночью. Ты закружил, чтоб с дороги сбить?
— И верно, — насторожился Зашиба. — Вона сотоварищ его за елушником.
Над молодыми елочками покачивала рогами лосиная голова.
Ушкуйники много дней не ели мяса.
— Лоська, беги!
Три стрелы впились в шею сохатого. Он захрипел, вскинувшись на дыбы. В нею вонзилось копье и еще несколько стрел. Кровь хлестнула в несколько широких струй. Сохатый упал на передние ноги и выворотил рогом пень, бросился вперед, где только что стояли люди. Ждан шел ему навстречу, бормоча:
— Лосенька, лосенька.
Сохатый смял его и отбросил копытом. Он топтал сумки и лыжи, бил рогами в ели, на которых спасались новгородцы, метался и хрипел, поливая снег широкими полосами крови. Наконец, встал на колени, зашатался и опрокинулся.
Яков решил подняться на вершину ближайшей горы, осмотреться. С ним увязался Савка.
На лысой плоской вершине снег был плотен, как наст. Он навис козырьком над пропастью. Савка глянул вниз и отшатнулся — далеко внизу, как темная травка, щетинился лес. Сорвись — и разобьешься не сразу. Яков стал близко от обрыва, придерживаясь за куст кедрового стланика.
Гудел ветер — здесь всегда гудит ветер. Внизу плыли лохматые, как дым облачки. Они цеплялись за вершины кедров и, казалось, что гора дымится. Солнце было очень ярким — слепило до боли в глазах, а проплывавшая тучка неестественно синей.
— Вон югорские городища, — показал Яков.
Голубоватые горбы гор сливались с небом. Внизу, как дорога меж скал и леса, виляла река. Далеко на север, где черный лес становился синим, были видны дымки.
Яков улыбался.
— Земли сколько.
Он снял лохматую собачью шапку, подставив ветру лицо. Вырвал серьгу из уха, медленно размахнулся и бросил ее, как камешек, в солнце. Она сверкнула над пропастью, и Савка подался за ней. У него тряслись коленки.
— Ого-го! — хрипло кричал Яков и хохотал.
— Не пойму тебя, атаман. Чудишь… — сказал Савка.
— Тоскливо, если не чудить.
Савка смотрел на спину Якова и чувствовал, как надуваются на шее жилы. Он ненавидел Якова люто и страшно. Баловень. Савка ползет к богатству, обтирает ногти. А тот швыряет золотом и хохочет. Толкнуть сейчас… Да, самое время исполнить боярский наказ.
Потными и тяжелыми стали руки.
— Вольно здесь, — сказал Яков.
— Вольно, — беззвучно шепнули посиневшие Савкины губы.
Он вытянул руку и толкнул в широкую спину. Дрогнула рука, не силен был толчок.
Яков, качнувшись, шагнул вперед и упал на спину, вдавив локти в снег. Ноги висели над краем снежного карниза.
— Держись!
Скачками бежал к обрыву Омеля. Карниз хрустнул и разошелся трещиной. Яков сильней вдавливал в него локти.
Савка отступал, не помня себя. Видел, как упал Омеля, схватив Якова за ворот. Карниз рухнул, и Яков повис над пропастью.
Савка бежал с горы, проваливаясь, падая, продираясь сквозь буреломы и заросли. Бежал, не зная куда и зачем. Только бы дальше от своих, от Омели. Он потерял шапку, разбил в кровь лицо.
Опамятовался он у реки.
Стал жадно хватать пригоршнями снег и есть. Потом упал на снег и застонал. Громко и отчаянно, как раненый зверь.
На том берегу тоже кто-то громко простонал.
Савка замер.
На другом берегу была серая, изъеденная трещинами скала.
Тихо.
— Наваждение! — ругнулся Савка.
— Ждение, дение, ение, — повторилось на том берегу.
Савка торопливо и крадучись стал отходить от колдовского места.
Он уходил к югорскому городищу.
Крытый берестяной дом югорского князька с двумя крохотными оконцами стоял отдельно от других, на широкой площадке, окруженной рвом.
На Савку бросились мохнатые лайки, но сопровождавшие его югорские охотники отогнали палками злобных псов. У дома стояла старуха с круглыми глазами, закутанная в меха, — шаманка Тайша. Она обошла Савку кругом, пристально осматривая, и приказала войти.
В доме полутемно. На земляном полу выложен очаг из серых камней. В нем тлеют уголья, из котла над очагом идет вкусный мясной парок. У Савки дрогнули ноздри и он проглотил слюну.
У стены устлана рысьими шкурами невысокая лежанка. С нее поднялся маленький старый князек с редкой бородкой и черными, как спелая смородина, глазами. Разрисованная красными узорами куртка, пошитая мехом внутрь, подхвачена серебряным пояском. На груди у князька ожерелья из серебряных монет.
Савка поклонился князьку, коснувшись пальцами земли.
Шаманка Тайша присела на корточки у очага и смотрела на уголья.
У князька затряслись губы. Он что-то спросил Савку на непонятном языке и, подумав, повторил, неуверенно выговаривая каждый слог:
— Кто ты?
— Прежде спроси — зачем пришел, — дерзко ответил Савка.
— Зачем пришел? — спросил князек.
— Как друг, — ответил Савка. — Идет к тебе войско новгородское, за данью.
Князек обхватил голову и заметался:
— Ай-ай, беда идет.
Монеты у него на груди мягко звякали.
Савка струсил.
Уходили последние надежды. Он торопливо выпалил:
— Невелико войско-то. Полторы сотни топоров осталось. Да и притомились люди — их теперь голыми руками взять можно. — Он вытянул свои ручищи с узловатыми цепкими пальцами.
Князек остановился, что-то соображая. Недоверчиво глянул на Савку. Тот загреб руками воздух, сжал кулак и придернул им:
— В мешок заманить и стянуть.
Князек покачал головой.
Шаманка резко вскочила и уставилась на Савку круглым черным глазом.
Он оробел, голова вжалась в плечи.
— Наши люди доверчивы, ежели с ним ласково…
Князек опустился на лежанку и долго смотрел так, медленно покачиваясь. Шаманка ткнула Савку пальцем в грудь и захохотала:
— Не бей первых оленей — они приведут стадо.
У нее были редкие желтые зубы и темное, похожее на сморщенный гриб, лицо.
Югры держали совет. Самые старые и достойные охотники пришли к очагу князька.
— Вах привел Рыжего, — сказала Тайша. — Рыжий привел чужаков. Пусть ответит Вах.
Вах пожевал губами.
У него были ясные глаза ребенка:
— У сохатого не бывает клыков. У Рыжего не было хитрости.
— Он не зажег сигнальный костер, — прищурился князек.
Вах не ответил.
— Рысь не дерется с медведем, — сказал самый старый охотник. У него слезились глаза и тряслась голова. — Пусть возьмут свое и уходят.
— Они ограбят святилища! — закричала шаманка.
— Это так, — сказали старики.
А самый старый из них сказал:
— Крот не знает солнца, а гуси летят и видят всю землю. Страх не учит быть сильным. Дайте пришельцам что они просят, но пусть расскажут они, почему народы за стеною леса сильнее нас.
— Ты хочешь пустить волка к оленям? Они перебьют нас поодиночке и сожгут городища, — зло насупился князек.
— Это так, — сказали старики.
А самый старый из них ответил:
— Не так. Пока мы будем жить, как медведи в берлоге, к нам будут ходить охотники с рогатинами. Много веков назад югры были единым народом и кочевали в степи, как вольные кони. Они никому не платили дани. Но пастбища скудеют, и человеки мечтают о лучшем. Югры поклонялись солнцу и пошли вслед за солнцем в страну, куда уходит оно ночевать. Они продирались через леса и болота, а солнце все дальше и дальше уходило от них. За то, что они дерзнули его догнать, леса разделили народ на малые племена. Мы деремся друг с другом из-за лучших земель и боимся чужого глаза. Все скопленные богатства кладем к ногам золотой женщины. А другие народы ставят большие города, меняют друг у друга товары. Они, как юноши, растут и мужают. А мы дряхлеем и старимся. Пусть идут с пришельцами в их земли наши и учатся быть молодыми.
— К старости люди становятся детьми, — фыркнула шаманка Тайша. — Ты хочешь нарушить заветы богов и предков? Они жестоко отомстят нам за дерзость. Все будет так, как хотят они!
И старуха трижды ткнула пальцем на небо и горы.
…Новгородцев удивила странная тишина в городище. Они взломали ворота.
Тепла была зола в очагах, лабазы были распахнуты и пусты. Возле домов валялся нехитрый скарб. Югры ушли.
Ушкуйники метались из дома в дом — поживиться здесь было нечем. Кто-то ободрал со стены рысью шкуру, кто-то нашел связку мороженной рыбы, бронзовые подвески и пояс.
Из-за частокола испуганно выглядывало оранжевое солнце. По багровому снегу и стенам легли резкие тени.
Яков с недоумением осматривал низкие, похожие на длинные землянки, дома. В каждом, наверное, человек по сорок живут. И это хваленая Югра, о богатствах которой складываются легенды? Куда же они пользуют серебро и меха, ежели даже поселения их похожи на бедные новгородские деревни?
Рыжего Ждана положили у очага, раздув огонь. Над ним хлопотал Зашиба. Ждан крякал, от боли и дрожал. У него было разбито плечо и смяты ребра.
— Что замышляет югра? — спросил Яков.
Ждан отвернулся. Яков подсел к нему.
Час назад Рыжий рассказывал ему о братьях Помоздиных. Ждан их не видел и не знает. Только слышал, будто ушли они за Каменный пояс сказывают югры, что есть там счастливая земля, где люди не знают вражды.
— Зачем вы пришли сюда с бедой? — заговорил Ждан, пытаясь приподняться. У него клокотало в горле. — С бедой и колчанами, полными стрел? Незнаемый народ — все равно как не человеки, нет к нему жалости. А ты приглядись к нему, узнай, пойми. Югру обступают леса и горы, из болот выходит гнус, с Полунощного моря и летом налетают вьюги. Здесь всего вдоволь — зверя, рыбы и птицы. У Югры не хватает сил раздвигать лес, нет умения делать землю кормилицей, добывать железо и медь…
В слюдяном оконце метнулся алый отсвет — кто-то с досады запалил дом.
У Якова раздулись ноздри — разгулялась вольница! Он вдруг понял, что уже не в силах ее унять, не в силах сдерживать больше людей. Он почувствовал усталость. Все стало безразличным. И югорские соболя, и дом все на свете. Словно пришел он не туда, куда так стремился.
— Останови стрелу на полете, — усмехнулся он Ждану. И выбежал из дому.
Пламя расползалось по углу дома, шипело, облизывая снег на низкой крыше.
Яков приказал выступать. Отозвал в сторону Зашибу.
— Коли со мной что случится — на тебе все заботы. Сохрани людей. Обратный путь будет еще тяжелее.
— С чего приуныл, атаман?
— Так. Повитуха мне нагадала когда-то греть костями мерзлые камни чужой земли.
Яков был мрачен, подавлен.
Дым пожарища стелился низко по зубьям частокола, скрывая оранжевое солнце.
Второе городище тоже нашли покинутым. Заночевали, к полудню подошли к третьему.
Оно стояло на крутом холме в изгибе реки.
Дважды пытались взять городище приступом, но круты были склоны, высок частокол, Югры защищались отчаянно, их тяжелые медвежьи стрелы с медными наконечниками пробивали щиты из толстой кожи и дерева. Новгородцы отошли, потеряв полтора десятка ратников. Похоронили их в мерзлой земле, насыпав высокий снежный курган.
Яков, еле сдерживая ярость, повелел обложить городище, чтобы взять югру измором и голодом. Часть людей отослал зорить мелкие охотницкие становища, чтоб добыть мяса и рыбы. На случай долгой осады стали готовить землянки и крытые шкурами шалаши.
Минула неделя, другая. Ночами над частоколом колыхались факелы — югры были готовы и к ночному штурму. Тоска и уныние поселились среди новгородцев. Гасли надежды на возы серебра и мехов, неодолимым казался теперь и путь к дому.
Рыжий Ждан чуть оправился, мог уже ползать, волоча по снегу омертвевшие, неживые ноги. Яков выспрашивал его о здешнем народе, перебирая бронзовые югорские украшения и бляшки. Затейливой искусной работы были эти бляшки, изображавшие зверей и человека. Вот степной орел, терзающий медведя. Вот женщина с младенцем во чреве — она стоит на бобре, над нею распластала крылья птица, а по бокам двое юношей с лосиными головами.
— Югры читают по этим бляшкам свои предания, как мы по книгам.
Сердился Ждан, если Яков подшучивал над югорской верой.
— Всяк народ по жизни избирает себе богов. Югры зря зверя не тронут, потому что каждый зверь священен. Медведь, к примеру, был сыном верховного бога Нуми-Торума и жил на небе. Но выпросился он у отца на землю. Пятки у него голые и стали мерзнуть зимой. Отец дал ему огонь. Однажды грелся медведь у костра, а люди увидели огонь и решили его похитить. Они убили медведя и унесли с собой огонь. С тех пор медведи на зиму в берлогу ложатся, чтобы пятки не отморозить. Когда югры сейчас убивают медведя, они устраивают празднество, винятся перед его мертвой головой и поют священные песни. А перед этим вырежут у головы язык и уберут глаза, чтобы дух медведя не мог их увидеть и не мог пожаловаться богу-отцу…
Сказывал Ждан и о золотой югорской бабе. У женщины этой во чреве ребенок, а во чреве ребенка еще дитя. И означает это вечность жизни и рождения. Путь к идолу знают только старейшины и шаманы, не дано ее видеть простому человеку, а тем более иноземцу.
— Я найду золотого идола, — сказал Яков.
Ждан только грустно усмехнулся.
Шла пятая неделя. Прибыли послы от югорского князька. Старый охотник Вах передал Якову серебряное блюдо с монетами и украшениями, связки собольих шкурок.
— Югра много думал и решил покориться, — Вах смотрел себе под ноги, словно чем-то обижен. — Югра готовит дань, Русь подождет.
Яков и обрадовался и встревожился — не готовит ли князек какой хитрости? В городище начинается голод, но и его воинам не сладко, держатся из последних сил. Случись битва — им не выдержать.
— Хочу видеть Рыжего, — мрачно сказал старый Вах.
Ждан лежал у костра, закутанный в тулуп. Он отвел глаза, когда подошел к нему Вах.
— Ай, у сохатого оказалось сердце хитрой росомахи! И старый Вах поверил росомахе! Ай!
Послы ушли.
Новгородцы оживились, гадая о югорских сокровищах, о близком пути к далекому дому.
А в городище вечером перед домом князька полыхал костер и металась вокруг него в диком танце шаманка Тайша.
Сначала она долго курила, сидя на корточках у костра, набив трубку кусками сушеного мухомора. У нее белели щеки, а взгляд становился мутным. И она вдруг начинала скакать и выгибаться. На ней была маска с рогами горного козла. Ленты на ее бубне и поясе метались и вспыхивали в отсветах костра.
Савку усаживали рядом с князьком среди старых югров. У него затекали ноги во время игрищ.
У шаманки был грубый, мужичий голос. Савка не понимал слов. Что-то зловещее было в ее каркающих выкриках.
— Убей! Убей! Убей! — повторяли воины и тыкали копьями в снег.
Савка страшился подумать о том, что должно случиться.
Разве он виновен, что так запутала его жизнь? Люди запутали. Только один человек понял бы — сынишка Тишата. Если не загиб он еще от хворобы, сверлящей кости.
…Тревожно прислушивались новгородцы к игрищу и песням за частоколом. Слишком долго князек собирает дань. Охватывало отчаянье. Снова прибыли послы, теперь только двое и без даров. Старого Ваха с ними не было.
— Дань приготовлена, — сказали послы, — князек приглашает лучших людей в гости. Просит не брать с собой оружия — на пиру оно не понадобится.
Яков и еще десять воинов ушли с послами в городище. Рыжего Ждана везли на лыжах, как на санках. Он сжал зубы, чтобы не стонать.
У дома князя полукругом у костра на жестких лосиных шкурах сидели князек и старейшины. Новгородцам показали место напротив. И только они присели, югры кинулись на них и скрутили им руки.
Шаманка Тайша подолгу смотрела в глаза каждому и хохотала.
— Зачем ты пришел? — подступил к Якову князек. Он сутулился, будто хотел Якова боднуть.
— За данью.
— Почему мы должны отдать тебе наше добро?
— Не мне — Новгороду. Не своею волей мы пришли. Мы — его люди. И за каждый волосок, что упадет с нашей головы, ты ответишь ему.
— Русь, Югра — равные братья. Югра не платит дань! — закричал князек.
Яков ничего не ответил. Только показал на Ждана.
— Его не троньте. Он не виноват перед вами ни в чем.
— Что он говорит? — спросил Ждана князек.
Ждан промолчал.
— Он говорит, что не Рыжий их привел, — сказал Вах. — Это правда, Рыжий?
Ждан не ответил.
В стан новгородцев снова прибыл посол. Один. Он сказал, что мужи новгородские пируют со старейшинами и приказали еще тридцати воинам идти в город за данью. Оружие брать не велено.
Новгородцы шли сквозь тесный молчаливый строй югров. Впереди шагал Омеля. Шагал широко, уперев руки в бока. Остальные едва за ним поспевали.
Вдруг югры расступились. Омеля почувствовал удар в плечо, удивленно покосился — из плеча торчала стрела. Он вырвал ее. Увидел, как рядом упал воин, словно подвернув ногу. Второй, третий…
Омеля, растолкал всех, выхватил кол из частокола и взмахнул им над головой. Югры отпрянули, побежали. Он гнался за ними с поднятым колом. И вдруг встал. Он увидел Савку. Они встретились взглядами.
Омеля не сразу сообразил, что это Савка. Откуда он здесь?
Савка юркнул за дом, за спины югров.
— К войску! — крикнул кто-то из новгородцев.
— К войску! — заорал Омеля.
Размахивая колом, он кинулся к воротам и с маху высадил их плечом.
Вдогонку ушкуйникам взметнулись стрелы.
В стан новгородцев добежал Зашиба Волос. Он перекрестился и упал на снег. На брови у него запеклась кровь.
— Измена, — прошептал он и вдруг завопил тонко и отчаянно: — Спасайтесь!
Омеля очнулся ночью. Ему привиделось, что он в жаркой бане и в полушубке в ней ней сидеть нестерпимо. Он стал сбрасывать полушубок и очнулся от боли.
Перемигивались низкие звезды. Омеля не мог понять, где он. Вспомнил Савку. И подумал: «Замерзаю».
На глаза наваливалась дремота и хотелось шевелиться. Свинцовая тяжесть была в затылке, ныли нога и бок. Он с трудом поднялся, побрел к городищу.
Ему казалось, что идет он очень долго. Где-то лаяли собаки, шумели люди. Омеля поднял голову. На взгорье маячила зубчатая стена частокола.
…Югры торжествовали победу.
К костру перед домом князька привели белого коня и подвесили ремнями на четырех столбах. Стали тыкать его ножами и пили хлеставшую фонтанами теплую кровь. Конь отчаянно бился и стонал почти по-человечьи. Подали и Савке глубокую чашу. Он с омерзением отстранил чашу и вдруг увидел, что она серебряная, с чеканной фигурой птицы. Он взял чашу и выпил кровь.
— Ты друг, — хлопал его по плечу князек. — Что желаешь, бери. Югра дружбу платит.
Савка показал на чашу.
Князек покачал головой.
— Шкурки бери. Светлый металл — нет. Светлый металл — Торума, смотрящего за людьми.
Он показал на небо.
Савка подумал: «У них вроде нашего: есть в церкви казна, да не твоя. Поцелуешь позолоту на иконе — и облизнешься».
Князек велел привести Якова и Ждана. Их и еще девять лучших мужей новгородских держали в плену в тесной каморе.
Князек не хотел больше крови. Он отпустит новгородцев. Они должны рассказать в своей земле, что югры сильны и не будут платить дань.
Руки Якова были перекручены узкими острыми ремнями. Вокруг щетинились югорские копья.
— Войско ушло. И ты иди, — сказал князек Якову. — И этот пусть уходит, — указал он на Ждана.
— Мне некуда идти, — ответил Рыжий. Он еле стоял, держась за плечо Якова. Яков взглянул исподлобья на князька и увидел рядом с ним Савку. Тот был в югорской одежде с монетами на груди. Яков рванулся, в грудь ему уперлись копья. Савка попятился.
— Кровь наша на тебе, Савка, — тихо сказал Яков.
— Это друг, — обнял Савку князек.
— Не отпускай Якова, — в отчаянии зашипел ему Савка. — Он соберет новое войско и вернется.
Князек отмахнулся: воевать — доля черных людей, а именитые мужи должны уважать друг друга. Пусть уходит Яков.
— Я сделал для тебя добро, — задергал Савка князька за рукав. — Теперь ты сделай для меня. Убей Якова.
Шаманка Тайша сощурилась и захохотала.
— Последнюю волю исполни — покажи золотого бога, — попросил Яков.
Князек подумал и кивнул.
Яков, сын кривого Прокши, был убит. В дальней пещере у ног золотой бабы с монетами вместо глаз. Остальные девять пленников и Рыжий были отпущены.
Савка заторопился в дорогу. Князек его не удерживал.
Прошел в городище слух: какой-то огромный русский бродит ночью вокруг жилищ, губит людей и собак, не дает проходу никому. И будто ростом он выше кедра, а глаза у него, как два костра. Югры накрепко закрывались на ночь и даже собак держали в домах. Кое-кто нашептывал, что от Савки пришла такая напасть.
Но князек не хотел слушать наветы. Савка принес ему победу, он проводит Савку с почестью. По его наказу несли ему югры меха: куньи, соболиные, рысьи, беличьи. Валили и валили к ногам Савки. Тот жадно хватал их, шкурки мягко скользили меж пальцев — темные, пятнистые, дымчатые.
Ночью он не спал. В доме темно. В углу кто-то шелестел и двигался. Савка в ужасе прижался к стене.
— Кто здесь, кто?
— Предатель, — прошептал кто-то из угла.
— Прочь! — завопил Савка.
Распахнул дверь и отскочил к стене. К нему полз на четвереньках окровавленный человек. Лунный свет упал ему на лицо, и Савка узнал рыжего Ждана. Савка метнул в него нож и помчался по дороге. Ему казалось, что Рыжий гонится за ним.
Савка выбежал за ворота и отпрянул назад. Перед ним стоял Омеля. Стало тихо-тихо. Омеля вдруг начал расти, расплываться. Ледяная рука схватила Савкино сердце и сжимала сильней и сильней. Он отчаянно закричал и рухнул. Омеля не склонился над Савкиным телом. Он плюнул и пошел прочь.
Было тихо. Темнела зубчатая стена частокола…
Спутаны на земле дороги. Протопали их люди. Пути племен и народов ищи по могильникам, именам рек и погостов. И по легендам. Мертвые первыми обживают новые земли. За ними идут живые.
…А великий город на Волхове жил широко и крикливо, изредка вспоминая ушедших в далекие земли ратников. «Не было от них вести всю зиму, ни о живых, ни о мертвых, и печалился князь, и владыка, и весь Новгород». Так записал потом, рассказывая о походе, новгородский летописец.
Весна пришла сухая и жаркая, даже ночи не приносили прохлады. И в такую ночь приснился Малуше голос Якова. Он был далек и невнятен, не поняла она слов. Будто сказал он что-то про золотого чужеземного бога и сгинул в черной пропасти.
Пробудилась она — кровавый свет трепетал в распахнутых оконцах. В доме с криком бегали челядинцы — пожар!
«В лето 1194 зажегся пожар в Новгороде, загорелся Савкин двор на Ярышовой улице, и был пожар зол, сгорело церквей десять и много домов добрых. На другой день загорелись Чегловы улки, сгорело домов десять. И потом более случилось, на той же неделе в пятницу, в торг, загорелось от Хревковой улицы до ручья на Неревском конце и сгорело семь церквей и велико домов. И оттуда встало зло: по всякому дню загоралось неведомо как в шести местах и более, не смели люди жить в домах и по полю жили… И тогда пришел остаток живых из Югры…» — рассказывает летописец.
Восемьдесят ратников остались живы тогда у югорского городища. Многие из них погибли по пути к дому. Изможденные и опухшие, добрались они до Новгорода в те дни, когда великий город постигла великая беда. И не было с ними ни серебра, ни других югорских сокровищ.
Были призваны ратники на посадников двор. Затеяли там ссору меж собою, обвиняя друг друга, схватились за ножи и мечи. «И убили Сбышку Волосовца, и Ногочевидца Завиду, и Моислава Поповича сами путники. А другие кунами откупились».
Так окончился трагический этот поход.
Июнь выдался холодный, ветер порывами налетал с Камы, и бело-зеленый флаг сибирского правительства картинно полоскался над крыльцом Слудской районной комендатуры.
Возле крыльца сидел на корточках унтер-офицер и бестолково лупил куском, кирпича по водосточной трубе, пытаясь выправить ее смятое жерло. Его левую руку перетягивала повыше локтя несвежая повязка — тоже бело-зеленая.
«Дежурный», — догадался Рысин.
Он подошел ближе и громко спросил, где можно найти коменданта, поручика Тышкевича.
Унтер перестал бить по трубе и раздумчиво, с ног до головы оглядел посетителя. Перед ним стоял явный запасник — слишком большая фуражка нависла над впалыми щеками, нелепо болталась на журавлиной фигуре кургузая необмятая шинель.
— Слева последняя дверь, — хотя на плечах посетителя топорщились офицерские погоны, унтер не только не козырнул, но даже не счел нужным встать.
Впрочем, Рысин не придал этому нарушению субординации ровно никакого значения.
Через минуту он предупредительно постучал по отворенной двери с табличкой «Военный комендант», вошел в комнату и представился:
— Прапорщик Рысин… Направлен к вам в качестве помощника по уголовным делам.
— Знаю, знаю. — Тышкевич вздохнул: «Ну и послал бог помощничка! Видать, по сусекам поскребли…» Откинулся на спинку стула. — Сколько вам лет?
— Двадцать девять, — сказал Рысин.
— Давно служите?
— Третий день. Мобилизован городской комендатурой.
— А звание откуда?
— В шестнадцатом году прошел курсы. Но при повторном освидетельствовании в армию взят не был… Плоскостопие у меня.
— Вообще-то чем занимался? — Тышкевич решил, что можно перейти на «ты». В одностороннем, разумеется, порядке.
— Частный сыщик я, — сказал Рысин. — На юридическом учился в Казани, но не кончил…
— В полиции, что ли, служил?
— От полиции я разрешение имел. А занимался частной практикой. Всякие торговые секретные дела, также и супружеские… Потому меня к вам и направили.
— Та-ак, — ошарашенно протянул Тышкевич. — В гимназии, поди, Пинкертона почитывали? — он опять перешел на «вы».
Рысин оживился.
— Вот все говорят: Пинкертон, Пинкертон! А что Пинкертон? В реальной жизни грош цена всем его хитростям. Я, к примеру, Путилина Ивана Дмитриевича очень почитаю. Слыхали о таком? — Тышкевич покачал головой. — Начальник всей петербургской сыскной полиции. Из крепостных крестьян родом, заметьте! Любопытнейшие записки оставил… Вот, скажем, убили австрийского военного атташе. Дома убили, в постели. Скандал, естественно, всеевропейский. В Вене дипломатическую ноту изготовили. Сам великий князь вызывает Путилина к себе и дает ему три дня сроку для отыскания преступников. Представляете?
— Еще бы, — сказал Тышкевич. — Сам великий князь… Не шуточки! — Губы его кривила сдерживаемая усмешка. — Да вы садитесь!
— Ну так вот. — Рысин присел на диванчике у двери. — Путилин внимательно осмотрел спальню и заметил, что в схватке преступники стремились перевернуть свою жертву ногами к подушке. Только это заметил и все понял. Подумайте, подумайте! Такие примеры логику укрепляют. А сейчас я вам нарочно ничего не скажу.
— Я подумаю, — Тышкевич встал из-за стола, намереваясь произвести впечатление ростом и комплекцией. Погоны с черной окантовкой карательных войск лежали на его плечах, как влитые. — А вам, прапорщик, необходимо сменить шинель. В таком виде вы роняете авторитет власти у населения.
— Хорошо, — равнодушно кивнул Рысин.
Он надеялся, что к осени война кончится, а пока можно было походить и без шинели — все-таки июнь на дворе.
Григорий Анемподистович Желоховцев с самого утра испытывал все нараставшее чувство раздражения. Раздражала эта погода, этот город, эти пустые университетские коридоры. Бесцельно покружив по кабинету, он достал из несессера длинную иглу на костяной рукояти, рядом поставил скляночку с уксусом. Смачивая в уксусе тряпочку и орудуя иглой, начал счищать чернь, густо заволокшую куфические письмена на арабской серебряной монете. Сейчас он мог заниматься работой лишь самой простой, не требующей никаких усилий разума.
Но и она подвигалась плохо.
Желоховцев понюхал скляночку и хмыкнул: уксус был разбавлен до такой степени, что почти не издавал запаха. Доискаться до причин этого было нетрудно. Утром Франциска Андреевна, няня Желоховцева и единственный верный человек в его одинокой жизни, сама сунула ему скляночку в карман пиджака. Франциска Андреевна была родом из-под Полоцка, чай называла «хербатой», а рюмку — «келышком». Она привыкла экономить на мелочах и уксус для науки жалела.
Ругать ее было совершенно бесполезно.
Экстраординарный профессор Пермского университета Григорий Анемподистович Желоховцев читал на историко-филологическом факультете лекции по Древнему Востоку и вел археологический семинарий. Весной и летом 1919 года на лекциях присутствовало от трех до девяти человек, а в семинарии занимались двое. Но за последнюю неделю факультет вовсе обезлюдел. Впрочем, так обстояли дела на всех факультетах, и этот факт волей-неволей приходилось связывать с исходом боев под Глазовом. Не случайно во вчерашней приватной беседе ректор намекнул на возможность весьма скорой эвакуации, университета в Томск.
С небрежностью, за которую он сурово выговорил бы любому студенту, Желоховцев щелчком припечатал монету к столу. Профессор Николай Иванович Веселовский с висевшей на стене фотографии осуждающе смотрел не то на скляночку с уксусом, не то на своего ученика. Ученику шел уже пятый десяток. Он думал и говорил быстро, ходил легко, но в последнее время начал заметно полнеть, возможно, из-за трудностей с продовольствием, заставлявших налегать в основном на каши, и эта полнота скрадывала напряженную сутуловатость его фигуры.
Оглаживая седеющую бородку, Желоховцев с грустью подумал о том, что сборник «Памяти Николая Ивановича Веселовского ученики, друзья и почитатели» выйдет в свет без его статьи. А уж он-то имел право участвовать в этом сборнике больше, чем кто-либо другой. Статья была написана еще зимой, но отослать ее в Питер не было ни малейшей возможности — армии верховного правителя стремительно откатывались от Волги на восток.
Внезапно дверная ручка поползла вниз, дверь отворилась с тем надсадным скрипом, который теперь издавали все университетские двери, — масло швейцары использовали для других целей. На пороге стоял коротко стриженный молодой человек в студенческой тужурке.
— Трофимов! — Желоховцев радостно воззрился на вошедшего. — Какими судьбами, Костя? Мне говорили, будто вы ушли к красным!
С умилением, которого он никак не ожидал в себе после всего виденного за последние месяцы, Костя оглядывал знакомую обстановку профессорского кабинета. Книги в шкафу и на полках стояли в том же порядке. Отдельно светлели тома «Известий императорского археологического общества», густая бахрома закладок поднималась над их верхними обрезами. В застекленной витрине лежали черепки, бронзовые пронизки и подвески, пряслица, наконечники, сложенные пирамидкой удильные кольца.
— Дайте-ка на вас посмотреть, — несколько театральным движением Желоховцев сжал его плечи, легонько подтолкнул к креслу. — Слава богу! Если не считать усов, все тот же Костя Трофимов… А я вас, между прочим, на днях вспоминал. — Он схватил с полки картонную папку. — Узнаете?
Костя взял папку, раскрыл наугад: «…из 27 монет Аликинского клада 8 являются обрезками дирхемов. Они, как можно предположить, использовались в качестве платежных единиц, меньших, чем целые монеты…» Это была его студенческая работа, посвященная находкам восточного серебра в Приуралье. Как же давно он писал ее — вечность прошла!
— Франциска Андреевна здорова? — Костя отложил папку.
— Ворчит, — улыбнулся Желоховцев. — Боюсь ее больше, чем ректора и коменданта вместе взятых.
— А как наши? Что с семинарием?
— Только Якубов со Свечниковым и ходят. Такие времена… Счастлив, конечно, «кого призвали всеблагие, как собеседника на пир». Но я, знаете, даже на университетских банкетах сиживал неохотно. Предпочитаю чаек в домашней обстановке… А где вас носило с февраля? Правда, что вы уходили к красным?
— Правда, — спокойно сказал Костя.
Желоховцев страдальчески поморщился:
— Зачем вы мне это говорите?
— Убежден в вашей порядочности…
— Что ж, я вам не судья, нет… Понимаю, Колчак не та фигура, которая может импонировать молодежи. Но в России испокон веку правители пользовались громадной властью против отдельных людей и никакой — против установлений и обычаев. — Желоховцев отвернулся к окну, за которым дозревали на тополях желтые от паровозного дыма гроздья пуха, провел пальцем по грязному стеклу. — Вам что-то нужно от меня? Думаю, вы явились ко мне не только для того, чтобы справиться о здоровье Франциски Андреевны?
— Я хотел бы взглянуть на серебряную коллекцию. На блюдо шахиншаха Пероза, в частности…
Желоховцев молча прошел в угол кабинета, где стоял железный ящик с облупившимся орлом на крышке. Лет семьдесят назад, примерно во времена Крымской войны, в этом ящике хранились денежные суммы какого-то уланского полка. Створы его стягивал висячий наборный замок, изделие гораздо более поздней эпохи. Установив на вращающихся валиках кодовое слово, Желоховцев снял замок, откинул крышку и достал из ящика обыкновенную шляпную картонку с ярлыком магазина «Парижский шик». Поставил ее на стол, сделав приглашающий жест, а сам вернулся к окну, словно хотел оставить Костю наедине с шахиншахом Перозом.
Крылатый шлем шахиншаха поблескивал из-под сероватой корпии, в которой утопало блюдо. Шахиншах натягивал невидимую тетиву лука. На его груди лежал апезак — круглая бляха с лентами, знак царского достоинства династии Сасанидов. Костя отгреб корпию, и сбоку открылась чудовищная птица с маленькой, плоской, как у змеи, головой и кривым клювом. Высоко воздев крылья, она несла в когтях женщину. Женщина висела в воздухе, слегка изогнувшись и запрокинув лицо, как акробатка на трапеции. Ее широкие шаровары слабо относило назад, и чувствовалось, что птица летит со своей добычей медленно, тяжело взмахивая зубчатыми крыльями. Такие же крылья украшали шлем шахиншаха. Птица была сама по себе, шахиншах — тоже как бы сам по себе, но их столкновение не казалось случайным, они что-то знали друг про друга необыкновенно важное, тайное, и в этом был смысл всего рисунка.
Ослепительно белое в центре, блюдо чуть темнело во впадинах чеканки и у обрамлявших края фестонов. Этот перепад оттенков серебра, выявляющий фактуру металла, всегда почему-то волновал Костю.
В вятском госпитале, куда он попал после ранения, в бреду, глядя на электрическую лампочку, которая то приближалась к самому его лицу, то странно уменьшалась, удалялась, словно кто-то с чердака подтягивал ее на шнуре, он понял вдруг, как нужно будет после победы разместить коллекцию Желоховцева. Ей не место было в железном ящике, в шляпных картонках, набитых ватой. Ее должны были видеть все. Лампочка, зыбко подрагивая, опускалась все ниже, и в ее отвратительно желтом свете он отчетливо увидел небольшую комнату. Комната заполнена была людьми — красноармейцами, студентами, рабочими, а с потолка ее свисали прозрачные стеклянные шары. Вроде елочных, только гораздо больше. В самом большом лежало блюдо шахиншаха Пероза.
После, выздоравливая, Костя развлекался тем, что додумывал свою идею. Комната представала перед ним в мельчайших подробностях — обтянутые черным сукном стены, витые, выкрашенные серебряной краской шнуры, ковер на полу, приглушающий шаги и голоса. Он придумал особые фонари с подвижными щитками, чтобы высвечивать нужную деталь, а также скрытые в стенах лебедки: подкрутив ручку, можно было установить шар на определенной высоте, в зависимости от роста…
Костя поднял голову.
— Григорий Анемподистович, вам известно о взятии Глазова?
— Странные, однако, мысли вызывает у вас созерцание сасанидских сокровищ! — Желоховцев дернул бровями. — Разумеется, известно.
— Поверьте слову очевидца, это полный разгром! Контрнаступление белых невозможно. Сплошного фронта на нашем участке нет, и бои идут лишь вдоль железнодорожной линии. К концу июня город будет взят!
— У историков есть поговорка: врет, как очевидец.
— Всегда восхищался вашим остроумием, — сказал Костя. — Но сейчас я пришел сюда не за этим.
— Тогда за чем же?
— Хочу знать, что вы намерены делать в случае эвакуации университета на восток.
— Пожалуйста, это не секрет. Уеду сам и постараюсь вывезти все, до последнего черепка… Если смогу, конечно.
— Но вы не имеете права увозить коллекцию!
— А вы, Костя, не имеете права говорить мне о моих правах.
Над плечом Желоховцева висела растянутая между двумя палочками тибетская картинка на шелке: всадник в тускло-золотых одеждах летел по небу на пряничном тупомордом скакуне.
— Каково бы ни было мое личное отношение к Колчаку, он единственный человек, способный поддержать цивилизацию в нашей Евразии. — Желоховцев задумчиво ткнул пальцем картинку раз, другой, стремясь придать палочкам строго горизонтальное положение. Наконец это ему удалось. — А ваши порывы бессмысленны. Знаете, у Хемницера есть такая басня. Захотела собака перегрызть свою привязь. Целый день грызла и перегрызла. А хозяин возьми да привяжи ее обгрызенной половинкой… Вот и вся выгода.
— Я не читал Хемницера, — сказал Костя.
— И очень жаль. Узость интересов еще может быть простительна в моем возрасте, но никак не в вашем.
— Да что вы знаете о нас, ежедневно припадая к этому вот источнику, — Костя схватил со стола последний номер «Освобождения России». — Послушайте, что они пишут… Вот… «Как сообщает корреспондент агентства Рейтер из Владивостока, Москва умерла совершенно. По городу тянутся сплошные вереницы гробов. Самоубийства на почве голода и отчаяния — обычное явление. На улицах Москвы вдоль путей трамвая выставлена специальная стража для препятствования многим желающим покончить счеты с жизнью под трамвайными колесами…» Неужели этому можно верить?
Желоховцев покачал головой:
— Не знаю… Но в любом случае все это не относится к теме нашего разговора. Кое-что, к сожалению, мне пришлось испытать на собственном опыте. В восемнадцатом году… Бесцеремонное вмешательство в дела университетского самоуправления. Раз. Бесконечные митинги и собрания, отвлекающие студентов от занятий. Два. Засилье недоучек. Три. Приказ читать лекции солдатне, которая дымила мне махоркой прямо в лицо. Четыре… Ну и так далее!
— Вы не имеете права вывозить серебряную коллекцию, — повторил Костя. — Она не принадлежит лично вам!
— Совершенно верно. Она принадлежит университету, и я не собираюсь обсуждать с вами ее судьбу. — Желоховцев вновь отвернулся к окну. — А теперь уходите. Рад был вас повидать.
— Кланяйтесь Франциске Андреевне, — сказал Костя.
— Непременно.
— Надеюсь, мы еще увидимся, — Костя шагнул к двери.
У двери, на выступе книжной полки лежал замок — дужка отдельно, валики на оси тоже отдельно. Буквы на внешней стороне валиков образовывали слово «зеро».
Около полудня в научно-промышленный музей явился рассыльный из городской управы с предписанием начать подготовку к эвакуации наиболее ценных экспонатов. Директор не появлялся в музее уже с неделю — говорили, будто он выехал в Омск, — и бумагу с прыгающими машинописными строчками приняла Лера. До этого она еще надеялась, что все каким-то образом обойдется, что про них забудут; и теперь, глядя на подпись городского головы Ширяева, занимавшую чуть ли не треть листа, испытала мгновенное чувство безысходности.
— Дура ты, — сказала она своему отражению в застекленном стенде с фотографиями губернских заводов. — Дура стриженая… И чего надеялась?
Лера служила смотрительницей музея с осени шестнадцатого года. Она помнила наизусть паспорта половины экспонатов и с одинаковой нежностью относилась к вещам совершенно несоизмеримой ценности. Вещам было тесно в кирпичном двухэтажном доме на Соликамской улице. Здесь хранились бронзовые отливки и фарфор фабрики Кузнецова, старинные ядра и заспиртованные стерляди в банках, французские гобелены времен Людовика XVI и рудничные фонари. На стенах висели картины. В шкафах и витринах лежали кости ископаемых животных, монеты, стояли шкатулки, вазы, фигурки Каслинского и Кусинского заводов — весь тот пестрый набор, который никак не ложился в единое русло правильной экспозиции и в самой пестроте которого было обаяние, отсутствовавшее во многих, несравненно более богатых собраниях.
Лера обошла пустые комнаты, отомкнула витрины. Смахнула рукавом пыль с чугунной статуи Геркулеса, разрушающего пещеру ветров. За последние полгода в музей заходили разве что члены управы по долгу службы, студенты и скучающие офицеры, которые уже в первой комнате начинали интересоваться больше самой смотрительницей, нежели ее экспонатами.
В восемнадцатом году все было по-другому. Устраивались лекции, собиралось общество фотографов и общество любителей истории края. Десятками бывали красноармейцы. Они, правда, зачастую разглядывали багетовые рамы с большим любопытством, чем сами картины, и подолгу простаивали перед резными китайскими шарами из кости, не обращая внимания на этюды Репина и Коровина. Но такую несерьезность Лера им охотно прощала. Да и шары, честно говоря, были довольно занятны — она и сама не могла понять, как их ухитрились вырезать один в другом… А с Советской властью у нее лишь однажды вышло столкновение, когда районный комиссар приказал освободить одну комнату для выставки революционного плаката. Он облюбовал комнату, где по стенам висели гобелены и костюмы северных народов. Лера воспротивилась, но гобелены пришлось все-таки снять. А костюмы северных народов отстоял Костя Трофимов, упирая на тяжелую судьбу этих народов в условиях царизма.
Эвакуироваться Лера решительно никуда не собиралась. Но и мысль о том, что экспонаты отправят без нее, тоже была невыносима — все растащат или растеряют в этой неразберихе. Кое-что можно было, конечно, припрятать, но самые ценные вещи все равно не скрыть, в управе имеются копии каталогов.
Лера щелкнула ногтем по склянке, в которой плавали серые полупрозрачные катышки — икра австралийской гигантской жабы, бог весть как попавшая на Соликамскую улицу. С этим, естественно, никто возиться не станет, не до жаб сейчас, хотя бы и австралийских. Другое дело художественная коллекция с ее раритетами. Их-то проверят в первую голову.
Лера провозилась в музее до вечера. Унесла в чулан вещи понезаметнее, закидала всяким хламом. Когда же совсем собралась уходить, к крыльцу, погромыхивая наваленными ящиками, подъехала подвода. Рядом шагали двое солдат и офицер.
Подняв голову, офицер заметил в окне Леру и козырнул. Затем что-то сказал солдатам. Они сняли один пустой ящик и двинулись к ступеням.
Лера обмерла: «Неужели так скоро?»
— Здравствуйте, барышня, — офицер по-хозяйски, без стука вошел в комнату.
Вслед за ним протиснулись солдаты, замерли с ящиком в руках.
— Вы получили предписание из управы? — спросил офицер.
Лера кивнула.
На погонах офицера было по две маленьких звездочки — подпоручик. Лицо его показалось знакомым — где-то она раньше его видела.
— Отчаиваться не нужно. — Он показал солдатам, куда поставить ящик. — Это временные трудности. Английская пехота уже высаживается во Владивостоке… Где отобранные экспонаты?
— Я ничего не успела сделать, — сказала Лера.
— Что ж, мы займемся этим сами.
Подпоручик достал из ящика груду пустых мешков, бросил на пол. Его взгляд равнодушно скользнул по бубну вогульского шамана, по разложенным в витрине наконечником стрел и остановился на малахитовом канделябре начала прошлого столетия.
— Шедевр, не правда ли? — Он взял его в руки, провел пальцем по серебряной инкрустации у основания.
Минут через десять Лера убедилась, что подпоручик отыскивает самые ценные экспонаты с безошибочным чутьем владельца антикварной лавки. В ящиках, бережно обернутые мешками, исчезли две севрские вазы, палестинский этюд Поленова, полотна неизвестных голландцев, каждое из которых подпоручик собственноручно укутывал сорванными с окон занавесками.
Был он невысок, изящен. Но его фигуру портил слишком широкий френч, собиравшийся под ремнем неряшливыми складками. Копий музейных каталогов у него не было. «Наверное, после проверят», — решила Лера, заметив, что подпоручик записывает в книжечке отобранные экспонаты.
Вначале она безучастно стояла в стороне и на вопросы отвечала через один — гордо и невразумительно. Потом попробовала вмешаться. Отговаривала брать одно, советовала взять другое, но в итоге добилась лишь того, что подпоручик начал посматривать на нее с явным подозрением.
Наконец ящики и мешки вынесли, уложили на подводу. Прощаясь, подпоручик щелкнул каблуками, вдавил подбородок в ямку между ключицами.
— А как же я? — чуть не плача, спросила Лера. — Я не могу бросить все это на произвол судьбы!
— Во избежание паники, — объяснил поручик, — подлежащие эвакуации ценности заранее свозят на станцию. Но отправят их лишь в случае реальной опасности. Послезавтра справьтесь о них в управе. Там же получите сопроводительные бумаги.
Он вышел.
В тишине июньского вечера подвода прогрохотала по Соликамской, свернула на Покровку.
В центре стола сукно было истертое, серое, по краям — густо-зеленое.
Белый лист бумаги лежал на столе.
— Итак, если я вас правильно понял, профессор, — Рысин положил карандаш рядом с листом, строго параллельно боковому обрезу, — вы обнаружили исчезновение коллекции сегодня. Но не можете сказать, когда именно она пропала, поскольку вчера в университете не появлялись…
— Вы меня правильно поняли, — подтвердил Желоховцев, все больше раздражаясь. — Я уже говорил вам об этом два раза!
Было странно, что он еще может ходить, говорить, возмущаться…
— Вы сообщили поручику Тышкевичу о составе коллекции? — спросил Рысин.
— Нет. Он сразу же послал меня к вам.
— Тогда попрошу…
— Сасанидское блюдо шахиншаха Пероза, — начал перечислять Желоховцев. — Блюдо с Сэнмурв-Паскуджем…
— С кем, с кем?
— Это мифическое чудовище древних персов. Олицетворение трех стихий — земли, неба и воды. Впрочем, долго объяснять… Еще три серебряных блюда. Самое позднее датируется первой половиной восьмого века.
— До Рождества Христова?
— Увы, — Желоховцев еле сдержался. — После… Византийская чаша со львами и несколько десятков восточных монет. Повторяю, все вещи серебряные!
— Откуда они у вас? — поинтересовался Рысин.
— Монеты частью найдены при раскопках, частью приобретены по деревням у коллекционеров. Блюда и чаша куплены моей экспедицией по стоимости серебра у находчиков в деревнях Казанка, Аликино и в селе Большие Евтята. Крестьяне не знали их подлинной стоимости. В отдельных случаях они даже не могли распознать серебро. Блюдо с Сэнмурв-Паскуджем, например, использовалось в качестве покрышки для горшков.
— На чьи средства делались приобретения?
— В основном, на университетские. Но с добавлением моих личных… Нельзя ли ближе к делу?
— Какова приблизительная стоимость коллекции? — Рысин будто не слышал последнего замечания.
— Перед войной она стоила бы тысяч десять-двенадцать. Но теперь, насколько мне известно, цены на такие вещи в Европе значительно возросли. Даже здесь, на месте, майор Финчкок из британской миссии предлагал мне шестьсот фунтов за одно лишь блюдо шахиншаха Пероза… Видите ли, находки сасанидской посуды за пределами Приуралья — факт исключительный.
— Простите, майор Финчкок предлагал эти деньги вам лично или университету?
— Университету в моем лице, — сказал Желоховцев.
— Так, — Рысин взял карандаш, нарисовал на бумаге непонятный кругляшок. — В котором часу вы обнаружили пропажу?
— Около полудня… Дверь была заперта, окно разбито.
— У кого кроме вас имелся ключ от кабинета? — Рысин задавал вопросы, не отрывая глаз от стола.
— Я же вам ясно сказал! — вспылил Желоховцев. — Окно было разбито! Понимаете?
— Отвечайте на мои вопросы, — вежливо попросил Рысин. — У кого еще был ключ от кабинета?
— Только у меня, — Желоховцев поджал губы. — Это мой кабинет.
— Кто знал о коллекции?
— Многие… В восемнадцатом году я успел напечатать о ней статью в «Известиях археологического общества».
Рысин улыбнулся:
— Труды по археологии читают разве что одесские жулики. Слышали о скифской тиаре царя Сайтоферна, которую изготовил и продал в Лувр ювелир Рухомовский из Одессы? Вот он бы, пожалуй, заинтересовался вашей статьей…
— Кто вам дал право сомневаться в моей честности! — Желоховцев пристукнул по столу ребром ладони. — Все предметы коллекции подлинные! Мой научный авторитет — достаточная тому гарантия!
— Я не о том. — Рядом с кругляшком Рысин нарисовал квадратик. — Вопрос стоит таким образом: нужно ли искать похитителя среди ваших коллег и студентов или среди лиц посторонних? У вас есть какие-то подозрения?
— Есть, — твердо сказал Желоховцев. — Я подозреваю своего бывшего студента Константина Трофимова.
Рысин в упор смотрел на него:
— Основания?
Желоховцев помедлил с ответом — как бы ни обстояло дело, он не мог в этих стенах упомянуть о связях Кости с красными. Агента совдепии судят по иным законам, нежели ординарного вора… Да и какие сейчас законы!
— Этот Трофимов никак не связан с майором Финчкоком? — Рысин почувствовал, что его собеседник колеблется.
— Никак, — сказал Желоховцев.
— Но почему вы подозреваете именно его?
— Я не могу вам этого сказать!
— Вот как? — Рысин провел стрелку от кругляшка к квадратику, встал. — Не буду настаивать. В прошлом я частный сыщик и привык уважать секреты моих клиентов!
Он произнес это с нескрываемой гордостью, и Желоховцев даже в теперешнем своем состоянии не мог не отметить, что в устах помощника военного коменданта такое заявление звучит довольно-таки странно.
Член городской управы доктор Федоров явился в музей через день после того, как вывезли экспонаты художественной коллекции.
Лера столкнулась с ним на крыльце:
— Добрый день, Алексей Васильевич! А я как раз в управу собираюсь.
— Да чего туда ходить, — посетовал Федоров. — О положении на фронте мы знаем не больше, чем какой-нибудь взводный. Скрывают, голубушка, скрывают!
— Когда думаете ехать? — спросила Лера.
Вопрос был самый обычный, вроде приветствия — теперь об этом все говорили.
Федоров опечалился:
— А бог его знает! Все от дочери зависит. Вы ведь помните Лизу. Как она решит, так и будет. Матери-то нет… Да у нее тут еще роман с капитаном из городской комендатуры. В общем, полнейшая неизвестность.
— Да-а, — посочувствовала Лера.
В Мариинской гимназии все знали, что Лиза Федорова вьет из отца веревки.
— А я так и остался бы! Честно вам скажу, страшно с места сниматься. Вдруг, думаю, и не тронут меня красные. Велика ли шишка член управы! Я же всегда был противником диктатуры и дал верное тому доказательство…
В январе, когда Колчак приезжал в Пермь, городская дума поднесла ему приветственный адрес. Но при составлении его разгорелись дебаты. Кадеты предлагали титуловать Колчака «верховным правителем», а эсеры, к которым относил себя и Федоров, — всего лишь «верховным главнокомандующим». Последние, правда, быстро уступили, но Федоров потребовал занести в протокол его особое мнение, чем очень гордился.
Этот случай напомнил Лере одно место из «Войны и мира», где тоже спорили, как титуловать Наполеона — императором или генералом Бонапартом…
— Ну-с, голубушка, — Федоров шагнул к двери, — я ведь к вам от управы в помощь и в надзор послан. Сейчас плотник подойдет… Давайте укладываться.
— То есть как укладываться? — Лера ошарашенно поглядела на него.
— Ничего не поделаешь! За Урал, за Урал… Вы предписание получили?
— Но самые ценные экспонаты уже вывезены.
— И кто же их вывез?
— Какой-то подпоручик. Смуглый такой, худощавый.
Федоров замахал руками:
— Бог с вами, Лера, голубушка! Я только что из управы. Вот и каталоги при мне!
— Пожалуйста, можете убедиться! — Лера распахнула дверь.
Федоров вытер платком потные брыластые щеки.
— Ничего не понимаю! Это какое-то недоразумение… Я же только что из управы!
Лера, улыбаясь, смотрела на него. Она тоже ничего не понимала, но ей было весело. После того, как она вчера встретила Костю Трофимова, ей все время было весело.
Однако она ничего, ничегошеньки не понимала.
В ресторане при номерах Миллера на Кунгурской улице народу было немного. На вешалке висело несколько шляп и офицерская фуражка с помятой тульей. Костя выбрал столик рядом с латанией в кадке. Обклеенная фиолетовой фольгой кадка стояла на табурете, заслоняя столик со стороны входа.
Есть хотелось зверски.
Он взглянул на часы — четверть шестого. Лера обещала быть около шести. Волнующие запахи долетали с кухни, и Костя, чувствуя легкие уколы совести, попросил принести себе суп и жаркое. Разговаривая с официантом, он успокаивал себя тем, что, когда придет Лера, можно будет повторить заказ… Собственно говоря, назначать ей встречу здесь, в самом центре города, было по крайней мере неосторожно. Но так хотелось увидеть ее именно здесь! Осенью шестнадцатого года, когда у него было целых четыре урока, они иногда встречались у Миллера. Лера шепотом читала Блока и Северянина, а он со страстью делился своими научными планами. Слово «дирхем» повторялось в его рассказах так часто, что к концу вечера теряло свое значение, становилось чем-то вроде магической формулы, открывающей завесу будущего. Смешно… Встреть он сейчас себя тогдашнего, непременно поссорились бы.
Раза два он даже приводил Леру домой к Желоховцеву, где она очаровала Франциску Андреевну умением готовить лепешки на кислом молоке. Приходил Сережа Свечников, еще кое-кто из студентов. Пили чай, спорили, и Желоховцев, что Косте было невыразимо приятно, в разговоре называл Леру коллегой…
Едва Костя придвинул к себе дымящуюся тарелку, из-за соседнего столика к нему пересел могучего сложения поручик в погонах карательных войск. Спросил, наливая себе водку из прихваченного графинчика:
— Юрист?
— Историк, — сказал Костя.
— Тогда вам должна быть известна моя фамилия, — поручик склонил голову. — Тышкевич! Мы ведем свой род от князя Гедимина…
— Я не силен в генеалогии, — Костя прикрыл ладонью свою рюмку.
— И зря. — Тышкевич медленно, посапывая, выпил водку. — Вот вы, господин студент, рассуждаете, наверное, так: ну и пьяницы эти офицеры! Пропьют Россию! Признайтесь, случаются такие мысли?
— Случаются, — согласился Костя.
— А почему? Да потому, что пришли вы, скажем, к Миллеру. Видите: сидят поручик с капитаном. Пьют, естественно. Штатские тоже пьют, но на них вы внимания не обращаете. Погоны слепят. Через две недели опять пришли. И опять видите: сидят поручик с капитаном. Так?
— Допустим.
— Вот вы и думаете: пропьют, сволочи, Россию! А того не замечаете, что это другой поручик и другой капитан. — Он внезапно помрачнел. — Мы для вас все на одно лицо, как китайцы!
От хлопка входной двери дрогнули листья латании. Не снимая фуражки, в конец залы прошел высокий капитан. Его спина неуклюже круглилась под ремнем портупеи, складчатая шея выпирала из воротника. Рядом, то пропуская капитана вперед, то изящно лавируя между столиками, следовал молодой человек в зеленом люстриновом пиджаке. С его затылка косицами свисали прямые черные волосы.
«Это же Мишка Якубов! — Костя низко склонился над тарелкой. — Нужно смываться, пока он меня не заметил…»
— Калугин! Мое почтение! — привстав, Тышкевич помахал капитану салфеткой. Потом кивнул в сторону его спутника. — Взгляните-ка. Первый признак плебейского происхождения — это плоский затылок.
Мишкин отец держал в Кунгуре гостиницу второго разряда. Один раз он приходил в университет, и на глазах у студентов разговаривал с сыном строго, как с собственным номерным.
— Мне пора. — Костя поднялся. — Не откажите в любезности уплатить!
Он положил на стол длинный билет омского правительства, похожий на аптечную наклейку, и вышел из залы, спиной ощущая на себе пристальный взгляд Мишки Якубова.
У выхода налетел на Леру.
— Разве я опоздала? — она обиженно отстранилась.
— Сейчас все объясню. — Костя подхватил ее под руку и почти бегом потащил за собой через улицу, к часовне Стефана Великопермского.
Мимо них шагом проехал казачий патруль. До обеда, не переставая, лил дождь, и ноги у лошадей были в грязи по самые бабки — словно чулками обтянуты ноги, как у цирковых кобыл.
Ворота, флигели, сараи, хлопающее на ветру белье, цветочные горшки у самых ног в окнах полуподвалов, истаявшие за зиму поленницы, куры с чернильными метками на перьях — Костя через проходные дворы вел Леру к Каме.
— Понимаешь, — говорил он, — там был Якубов. Мишка Якубов… Мы однажды видели его у Желоховцева. Это как раз тот человек, с кем мне лучше не встречаться. Я и в университет из-за него идти опасался. Как тебе объяснить, не знаю… В общем, Мишка ко мне Желоховцева ревновал. Я был любимый ученик, ну и так далее. Потом он как-то похвастал, что с университетским дипломом легко получит место на одном из столичных аукционов. Как знаток древностей. А Желоховцев каким-то образом про этот разговор узнал. Я тут, ей же богу, ни при чем, но Мишка во всем обвинил меня — выслуживаюсь, дескать, наушничаю… Однако это все мелочи. Как я позднее понял, он еще в восемнадцатом году был связан со «Студенческим союзом». А только что я видел его у Миллера с каким-то капитаном…
— Слушай, — Лера остановилась, отняла руку. — По-моему, уже пора мне сказать, что ты делаешь в городе!
— Хочу спасти твои коллекции.
— А если серьезно?
— Вполне серьезно.
Накануне боев под Глазовом, когда на фронте явственно наметился перелом, Костя пришел к командиру полка Гилеву. Штаб полка размещался прямо в лесу. Гилев сидел на чурбаке за столом из белых неструганых досок. Два дня назад в случайной перестрелке ему пробило пулей щеку, выкрошило несколько зубов и повредило язык. Поверх бинтов он носил черную косынку, завязанную узлом на макушке. Эта косынка с ее торчащими, словно рожки, хвостиками придавала командиру полка удивительно мирный, домашний вид. Говорить он не мог и писал распоряжения на клочках бумаги, заготовленных с таким расчетом, чтобы после хватало на закрутку.
— Товарищ командир! — Костя с некоторым злорадством подумал, что теперь уж Гилев его не прервет, даст договорить до конца. — Помните, вы обещали отпустить меня в Пермь? Нынче самое время. Когда возьмем Глазов, будет поздно. Белые начнут эвакуацию. А у меня есть шансы помешать им вывезти художественные ценности из университета и музея…
По правде говоря, он довольно смутно представлял себе, как это сделать.
«Развей мысль», — написал Гилев.
— Сокровища культуры должны принадлежать пролетариату, — отчеканил Костя, памятуя пристрастие командира к лаконическим формулировкам.
Гилев быстро черкнул: «Попадешься, расстреляют».
— Не попадусь, — заверил Костя. — Будьте покойны!
Гилев перевернул бумажку: «Кого оставишь заместо себя?»
— Лазукина. — Костя предвидел такой вопрос. Лазукин был грамотный боец, любил ораторствовать и вполне мог заменить его на должности ротного комиссара.
Гилев поморщился — не то от боли, не то от названной фамилии. Однако написал: «Черт с тобой. Езжай». Подумал и добавил: «Буржуазные ценности пущай вывозют. Не препятствуй». Он протянул Косте руку. Ладонь у командира была бугристая, влажная. Рукав его гимнастерки оттянулся, и на запястье открылось синее солнышко татуировки…
— На сутки бы раньше! — сказала Лера.
Костя ничего не ответил — они как раз выходили на Монастырскую. Отсюда видна была Кама. У причалов было пусто. Ушли на юг, к Каспию, английские канонерки, поглазеть на которые месяц назад сбегалась половина города. Лишь одинокий буксир с нелепо торчащими на носу и на корме стволами пушек медленно тащился вверх по реке. Ветер доносил запах паровозного дыма, отдаленное чавканье колесных плиц.
Укрывшись за столбом, Костя осмотрелся, и лишь потом они вышли на улицу. Прошли немного, опять свернули в какой-то двор и наконец остановились у флигелька, сложенного из черных необшитых бревен.
Узколицый коренастый человек лет тридцати встал им навстречу из-за стола.
— Знакомьтесь, — сказал Костя. — Лера… Товарищ Андрей.
— Прошу, — хозяин широким жестом указал на стол. — Чаю хотите?
— Спасибо, не стоит. — Стараясь не наступать на чистую войлочную тропинку, Лера прошла к столу, села.
— Тогда к делу. — Андрей тоже присел. — Значит, вам сказали, что на станцию свозят все ценности, предназначенные к эвакуации?
— Да, — подтвердила Лера.
— Куда они от вас поехали — по Соликамской вниз или вверх?
— Вверх.
— Выходит, к нам, на главную… Но вот какое дело — никаких ценностей у нас на станции пока нет.
— Ты что-то не то говоришь, — заволновался Костя. — Твои ребята все проверили?
— Если я говорю, что нет, — значит, нет!
— Тут вообще какая-то странная история получается, — сказала Лера. — В городской управе ничего не знают о том, что экспонаты уже вывезены. Сегодня оттуда приходил доктор Федоров.
— Ничего странного нет. — Костя ходил по комнате, пригибая голову под скошенным потолком. — Просто у них начинается паника. Правая рука не знает, что делает левая.. Проверьте-ка на Сортировке, а? — Он повернулся к Лере. — А ты сходи в управу, поинтересуйся!
— Между прочим, я вас помню, Лера, — сказал Андрей. — Вы ведь Агнии Ивановны дочка. Сынишка мой у нее в школе учился… Как она сейчас?
— Мама зимой умерла.
— Почему ты мне вчера ничего не сказала? — спросил Костя.
Лера исподлобья взглянула на него:
— А ты и не спрашивал.
Рысин потрогал тибетскую картину на палочках, спросил участливо:
— Тоже персидская?
— Центральный Тибет, — сказал Желоховцев.
— Любопытно, любопытно, — отвечал Рысин.
При этом на его бледном лице не промелькнуло и тени интереса.
Он вернулся к двери, постоял над железным ящиком — крышка его была откинута.
— Значит, коллекцию вы здесь хранили?
Желоховцев утвердительно помычал — он устал от бесполезных разговоров.
Ему и вообще-то было непонятно, зачем понадобилось Рысину осматривать его кабинет. Чего тут смотреть? Конечно, отыскать Трофимова не так-то просто. Но ведь он даже попытки не сделал.
— Где замок? — спросил Рысин.
Желоховцев пожал плечами:
— Не знаю… Пропал куда-то.
— Это был простой замок?
— Нет, наборный.
— Код кто-нибудь знал?
— Я никому не говорил, но могли подсмотреть. — Желоховцев подошел к окну. — Глядите, осколки лежат на полу. Следовательно, стекло высадили с внешней стороны. Вот и пожарная лестница рядом…
Рысин подобрал один из осколков.
— Кабинет сегодня прибирали?
— Я ничего не велел здесь трогать.
— Очень хорошо… Скажите, профессор, вы читали когда-нибудь записки начальника петербургской сыскной полиции Путилина?
— Не имел счастья, — Желоховцев аж задохнулся от бешенства.
— Жаль, жаль. Необыкновенно полезное сочинение. Ведь историк, я полагаю, тот же следователь… Вот посмотрите на пол. Вчера и сегодня ночью шел дождь. А где засохшая грязь от сапог похитителя? Не ищите, не ищите. Я внимательно обследовал пол перед ящиком. И на подоконнике ее тоже нет.
— А как же стекло?
— Его могли разбить и изнутри. Для этого достаточно встать на подоконник и просунуть руку в форточку… Через окно преступник не вошел, а вышел…
— Но как он в таком случае пробрался в кабинет? Моя печать на двери была цела, — Желоховцев достал маленькую печатку, сделанную из восточной монеты, показал Рысину. — Не сквозь стену же он прошел?
— Как раз это я и хочу выяснить… Здесь есть другая дверь?
— Нет.
— Предположим, — Рысин опустился на четвереньки и пополз вдоль стен, осматривая пол.
Желоховцев молча наблюдал за ним, время от времени иронически причмокивая губами: голубая серия, да и только!
У шкафа Рысин резко вскочил на ноги:
— Нет, это невероятно!
— Что именно? — встревожился Желоховцев.
— У Путилина описан в точности такой же случай!
На этот раз Желоховцев с большей терпимостью отнесся к упоминанию о начальнике петербургской сыскной полиции. Он подошел к Рысину, сосредоточенно посмотрел ему под ноги, но ничего примечательного не увидел.
— Царапины, — сказал Рысин. — Свежие царапины… Вы давно двигали этот шкаф?
— Вообще не двигал.
— Тогда все ясно. За шкафом должна быть дверь.
Желоховцеву стало неловко — как же он забыл про такую возможность!
— Вы правы. Я просто упустил это из виду. Дверь действительно есть. Но ее заставили года два назад и с тех пор ни разу не открывали…
— Куда она выходит?
— В аудиторию номер семнадцать.
— У кого есть ключи от аудиторий?
— Они не запираются. Там нет ничего, кроме столов и скамей.
— Понятно. — Рысин вдруг бросился в угол, поднял дужку от замка. — Этот замок висел на ящике?
— Да, — подтвердил Желоховцев. — Я, видимо, был настолько расстроен, что не заметил ее.
— Все правильно… Вы покупали этот замок в скобяной лавке Калмыкова?
— Откуда вы знаете? — удивился Желоховцев.
— Еще бы не знать! Он снабдил такими замками половину города. У меня у самого дома такой же. Их код известен каждому мальчишке. «Зеро».
— И что из этого следует? — Желоховцев почувствовал себя окончательно сбитым с толку.
— Как раз из этого не следует ровным счетом ничего. Повреждений на дужке нет. Значит, замок был открыт, а не сорван. Но это мог сделать кто угодно. Гораздо важнее царапины. Очевидно, преступник с вечера спрятался в аудитории, ночью, отодвинув шкаф, проник в кабинет и выбрался с добычей по пожарной лестнице. Осколки на полу есть не что иное, как попытка ввести нас в заблуждение.
— Это все? — спросил Желоховцев.
Он уже настроился на дальнейшие разоблачения.
— Разве мало? — обиделся Рысин. — Теперь я убежден, что кража совершена кем-то из числа ваших коллег или студентов.
— Как я и говорил с самого начала, — Желоховцев уже не скрывал своего разочарования.
— Что за человек швейцар? — спросил Рысин.
Желоховцев повел ладонью из стороны в сторону:
— Исключено!
— Тогда попрошу сообщить адрес и место службы вашего Трофимова. — Рысин достал записную книжку.
На ее обложке золотыми славянскими буквами вытиснено было: «Царьград».
— Мне это неизвестно, — сказал Желоховцев.
— У него есть родственники в Перми?
— Нет, он родом из Соликамска.
— Кто мог бы помочь его найти?
«И скажу, — с внезапной злостью подумал Желоховцев. — Если так, скажу. Нечего тут церемониться!»
— О нем может знать смотрительница научно-промышленного музея. Зовут ее Лера, фамилию не помню.
— Кажется, я ее видел там, — Рысин щелкнул пальцами. — Такая маленькая быстрая блондинка. Стриженая…
— Именно, — сказал Желоховцев.
На другое утро Рысин проснулся с тягостным чувством совершенной вчера оплошности.
Не глядя на жену, выпил приготовленный для него можжевеловый отвар с шипицей, помогающий от почечной колики, выплюнул ягоду прямо на пол и отправился в комендатуру. По дороге он тщательно восстановил в памяти все детали вчерашнего обследования: отсутствие грязных следов, выбитое окно, царапины на полу, глубокие отпечатки подошв под пожарной лестницей, подтверждающие его мысль, и, наконец, разговор со швейцаром, который ничего подозрительного в последние два вечера не замечал.
Все это было не то, и он знал, что это не то.
Чего-то он не доглядел при осмотре кабинета, каких-то очевидных умозаключений не сделал. Это было чувство упущенных возможностей, знакомое Рысину по прежним делам и, как правило, никогда его не обманывавшее.
С этим чувством он и предстал перед Тышкевичем.
— Как раз сегодня ночью я думал над вашим рассказом, — сказал Тышкевич. — Наверное, того австрийца перевернули на постели потому, что он держал револьвер под подушкой.
— Не угадали, — обрадовался Рысин. — Там все хитрее было. У атташе имелась в изголовье тайная сонетка звонка в лакейскую. И если его от этой сонетки постарались отдалить, значит, убийца был из числа домашних, знал про нее. Путилин выяснил, что за неделю перед тем атташе рассчитал одного лакея за пьянство. Проверили — и точно, он оказался убийцей!
Стройность этих логических построений не произвела на Тышкевича должного впечатления.
— Как долго вы еще намерены возиться с этим профессором? — он перешел к делу.
— До тех пор, пока не верну коллекцию законному владельцу.
— А если красные войдут в город прежде, чем вы это сделаете?
— Вор остается вором при любой власти, — пожал плечами Рысин. — Я постараюсь передать материалы расследования тому, кто займет мое место.
Это соображение он высказал с таким видом, будто изрекал абсолютную истину, непонятную лишь идиоту.
«Ягненок, — с внезапной жалостью подумал Тышкевич, потерянно рассматривая своего помощника — без шинели тот выглядел еще курьезнее. — Ему бы детишек учить…»
— Профессор подозревает в краже некоего Трофимова, — намеренно не вдаваясь в подробности, Рысин решил коротко ввести начальство в суть дела. — Но при теперешнем положении вещей найти его в стотысячном городе весьма непросто…
— Бывший студент-историк? — перебил Тышкевич.
Рысин удивился такой неожиданной осведомленности.
— Совершенно верно.
— Это становится любопытным. — Тышкевич протянул ему листок с синим машинописным текстом. — Читайте!
«Военному коменданту Слудского района поручику Тышкевичу, — прочел Рысин. — Секретно. Вчера в ресторане Миллера опознан большевистский агент Константин Трофимов, в прошлом студент историко-филологического факультета Пермского университета. Прибыл в город с неизвестными целями, предположительно для совершения диверсий. Возраст 23 года. Приметы: рост средний, худощав, глаза серые, надбровные дуги сильно развиты, нос толстый, волосы короткие, русые, усы рыжеватые. Одет в студенческую тужурку с неформенными пуговицами, носит очки, Особых примет не имеется. Вам вменяется в обязанность установить наблюдение за университетом и квартирой профессора Желоховцева Г. А., с которым Трофимов имеет давние связи, раздать перечисленные приметы начальникам патрулей и начальнику вокзальной охраны, при обнаружении немедленно доставить в городскую комендатуру. Помощник военного коменданта г. Перми к-н Калугин».
Ниже была сделана карандашом странная приписка:
«Гедиминович! Ты доверчив, как институтка! С кем ты сидел вчера у Миллера? К.»
— Это не нужно читать! — Тышкевич выхватил у Рысина бумагу. — Идемте сейчас в караульню. Я вам выделю трех человек. Потрудитесь организовать наблюдение в указанных пунктах.
— Но я занимаюсь уголовными делами! — возразил Рысин.
— Теперь это не имеет значения. Сами видите, в этой войне все перепуталось…
Они вышли в коридор.
Навстречу им выкатился из-за угла маленький плотный человечек.
— Вы поручик Тышкевич? — спросил он, размахивая носовым платком. — Я член городской управы доктор Федоров.
— Ну? — без особого воодушевления произнес Тышкевич.
— Мы вынуждены обратиться к вам за помощью. — Федоров стоял почти вплотную к нему и для вящей убедительности норовил ухватиться за портупею коменданта. — Три дня назад из научно-промышленного музея неизвестными лицами вывезены ценнейшие экспонаты художественной коллекции…
— А! — Тышкевич сделал неудачную попытку прорвать заслон. — Городской голова телефонировал мне об этом.
— Отбиравший экспонаты офицер сообщил смотрительнице, что они будут пока храниться на станции железной дороги. Поскольку вокзал подлежит вашей юрисдикции, мы решили…
— Но музей находится не в моем районе. Я не имею к нему ни малейшего касательства!
— Это ценнейшие экспонаты! — воскликнул Федоров. — Мы сражаемся за цивилизацию, и судьба культурных ценностей никого не должна оставлять равнодушным!
Тышкевич грозно навис над ним:
— Знаю я ваши ценности. Чугунная свинья и две голые бабы работы неизвестных художников!
Рысин, с большим вниманием слушая обе стороны, сам не проронил ни слова. Он уже начинал догадываться, с какой целью прибыл в город Константин Трофимов. И ясно стало, почему Желоховцев не захотел говорить о своих подозрениях более внятно.
Однако делиться своими догадками с Тышкевичем он вовсе не собирался. У них были разные задачи. Тышкевичу нужно поймать красного агента, а ему, Рысину, — отыскать коллекцию.
— Поручик, вы рассуждаете, как нигилист! — дернулся Федоров. — Сам городской голова чрезвычайно встревожен этим инцидентом…
— С высокой колокольни, — багровея, сказал Тышкевич, — с высокой колокольни я плевал на вашего городского голову!
Плечом отодвинув Федорова, он направился к выходу.
И это его движение внезапно вернуло мысли Рысина к вчерашнему обследованию. Царапины, расположение царапин — вот что он упустил из виду, осматривая кабинет Желоховцева!
Рысин поднял на уровень плеч согнутые в локтях руки и напрягся, словно двигал невидимый шкаф. Потом оглянулся. Федоров смотрел ему вслед с выражением крайнего недоумения на лице.
Около девяти часов утра под насыпью железной дороги на полпути между университетом и заводом Лесснера путевой обходчик обнаружил труп молодого человека в студенческой тужурке, о чем незамедлительно донес начальнику вокзальной охраны. Тот выслал на место двух солдат с унтер-офицером, дав последнему секретную инструкцию: долго не возиться, доставить тело в университет или в комендатуру — смотря по обстоятельствам — и сразу возвращаться на станцию. В случае, если будут пенять на несоблюдение формальностей, отговариваться необразованностью и спешными делами. В конце июня 1919 года забот у начальника вокзальной охраны было много, а солдат мало — некоторые посты, определенные караульным расписанием, вообще не выставлялись.
Поскольку убитый одет быт в студенческую тужурку, а неподалеку валялась такая же фуражка, унтер велел нести его для опознания в университет. Сам же отправился в комендатуру Слудского района, где, встретив на дворе Тышкевича с Рысиным, по всей форме отрапортовал о случившемся.
— Тело нельзя было трогать до прибытия доктора и следователя, — сказал Рысин.
— Мы об том неизвестны, — деревянным голосом отвечал унтер. — Да и народ там стал собираться, разговоры всякие…
— Он прав, — бросил Тышкевич. — Не до протоколов сейчас.
— Несоблюдение правил следственной процедуры, — заметил Рысин, — гораздо больше роняет авторитет власти у населения, чем моя шинель.
Авторитет власти его ничуть не заботил, и сказано это было с единственной целью — уязвить Тышкевича.
— Мы об том неизвестны, — повторил унтер.
Тышкевич небрежно кинул в сторону Федорова:
— Хорошо, возьмите с собой этого мецената. Он, кажется, доктор. Пусть составит медицинское заключение.
По его мнению, авторитет власти, представителями которой выступают такие субъекты, как Рысин, уже ничто не могло спасти.
— Я всегда готов исполнить свой профессиональный долг, — Федоров шагнул вперед. — Но и вы, поручик, должны исполнить свой!
На это пожелание Тышкевич ничего не ответил.
— Я даю вам троих человек, — обратился он к Рысину. — Больше не могу. Сообщите им приметы Трофимова… Вы их запомнили?
Рысин снисходительно улыбнулся:
— У меня есть система, по которой я могу запомнить до двадцати трехзначных чисел в нужном порядке.
— Вот и прекрасно. О результатах доложите завтра утром, когда придете за сменой вашим караульным… Кстати, где ваш револьвер?
Рысин похлопал себя по оттопыренному карману галифе.
— Почему без кобуры?
— Застежка сломалась, — объяснил Рысин.
Обязанности начальника университетской дружины исполнял мрачный подпоручик с рукой на перевязи. Изложив суть дела, Рысин оставил на его попечение одного из своих солдат, а двух других, узнав адрес Желоховцева, отправил патрулировать улицу перед его домом — эту затею он считал совершенно бесполезной. Сам же вместе с Федоровым пошел в подвал, куда успели снести труп. Унтера из вокзальной охраны Рысин отпустил — тот сказал, что убитый лежал на спине, показал место, где его нашли, и больше от него ничего не требовалось. Убийство было совершено именно там. В этом убеждали кровь на земле и найденная возле фуражка. Как сообщил унтер, она в самый раз пришлась по голове убитому — вероятно, слетела при падении.
— Опознали тело? — спросил Рысин у швейцара.
— А то как же! Я тут третий год на должности, всех знаю. Как принесли, так сразу и признал. Мать, думаю, честная. Это же Свечников, историк… И кому его душа понадобилась? Тихий такой был студентик. В Татьянин день у нас шум, баловство разное, а он…
— Из Перми этот Свечников?
— Кунгурский он вроде.
— Вот что, — распорядился Рысин. — Ступай сейчас к начальнику дружины. Скажи, пусть пошлет за хозяином квартиры, где жил Свечников.
— А мертвеца кто покажет? — расстроился швейцар.
— Сами найдем, не волнуйся…
Подвал загромождала вынесенная из аудитории мебель — часть аудиторий заняли под офицерский лазарет. У стены стоял ростовой портрет царя Николая в форме казачьего офицера. Портрет обит был траурным крепом. Его пыльный шелк казался серым в полосе света, бившей из зарешеченного оконца. Под оконцем, на двух приставленных друг к другу торцами столах, лежал человек. Он лежал на спине. Одна ступня по-неживому вывернута, на лице фуражка.
Федоров осторожно убрал фуражку.
«Лет двадцати, не больше», — подумал Рысин, глядя на перепачканный землей лоб убитого и стараясь не задеть взглядом его запекшихся губ.
И тут же явилась мысль: «Почему лицо в земле, если он на спине лежал?»
— Совсем еще мальчик, — сказал Федоров.
Они вдвоем перевернули тело — под левой лопаткой сукно тужурки было разорвано пулей. Рысин нечаянно коснулся поверхности стола и тут же отдернул руку. Дерево липло к пальцам.
Он отошел, сел.
Ему никогда не приходилось заниматься расследованием убийств — для этого существовала полиция. О громких преступлениях он узнавал из газет. Несколько раз даже писал письма следователям, излагая свои соображения, и радовался, когда они подтверждались в ходе процесса. Убийство было для него не поступком, а ходом игрока, преследующего определенную цель. Случайностей здесь не было, вернее, они его не интересовали. Чья-то смерть была конечным итогом одной комбинации и началом другой, а срубленная фигура убиралась с доски для того, чтобы появиться в новой партии с новым игроком. Но сейчас, в сумеречном университетском подвале, на окраине города, живущего слухами, страхами и надеждами, под взглядом мертвого императора, он впервые подумал о смерти как о чем-то таком, что само по себе отрицало всесилие логики и разума. Он всегда верил в логику мелочей, но теперь наступали такие времена, когда мелочи теряли привычный житейский смысл. Не только люди, вещи начинали вести себя по-другому.
— Гражданская война ведет к падению нравственности. — Федоров вновь прикрыл фуражкой лицо убитого студента. — Вот что всего печальнее!
Рысин промолчал.
Чтобы отвлечься, он попытался сосредоточить мысли на своей догадке. Для подтверждения ее вовсе не нужно было подниматься в кабинет Желоховцева, он и без того помнил расположение царапин на полу. Собственно, царапина была одна, поскольку двигали лишь один конец шкафа — правый со стороны кабинета и левый со стороны аудитории номер семнадцать. А это свидетельствовало о том, что человек, проникший в кабинет, был левша. Такое предположение тем более казалось вероятным, что с другой стороны шкаф двигать было гораздо удобнее — там он выдавался за косяк всего вершка на два.
— Давайте уйдем отсюда. — Рысин поднялся. — С хозяином квартиры я побеседую наверху. А вы, когда сможете, извлечете пулю и принесете мне ее в комендатуру вместе с медицинским заключением.
Ему хотелось отыскать Желоховцева, расспросить обо всем. Теперь, когда о Трофимове кое-что было известно, он мог себе это позволить. И уж совсем неизвестно почему, без всякой логики, всплывала мысль: «А не связана ли эта смерть с похищением коллекции?» Он сразу понял, что в таком предположении нет никакой логики обстоятельств, но тем не менее не отказался от него тут же, и одно это было уже странно.
— Что стоят наши лозунги, — без всякой логики отвечал Федоров, продолжая, по-видимому, нить собственных размышлений. — Мы провозглашаем: вперед, к Учредительному собранию! А на всякий случай держим в запасе вот это, — он кивнул на портрет Николая.
— Близ царя — близ смерти, — сказал Рысин.
— Что-что? — не понял Федоров.
— Ничего… Поговорка есть такая.
Они вышли в вестибюль.
Навстречу спускался со второго этажа Желоховцев. Он шел медленно, сутулясь, и рука его не скользила по перилам, а передвигалась по ним рывками, отставая от движения тела.
«Уже знает», — догадался Рысин.
— У меня к вам один вопрос, профессор!
Желоховцев со скрипом передвинул по перилам руку, остановился. Рысин механически отметил: «Ладонь потная, потому и скрипит…»
— Опять вы? — удивился Желоховцев.
— Я понимаю ваше состояние. Но мне необходимо выяснить одну подробность… Скажите, Трофимов — левша?
— Не помню…
— Среди ваших сотрудников или студентов есть левша?
Не отвечая, Желоховцев двинулся к подвалу.
Рысин догнал его, тронул за плечо:
— Поверьте, это очень важно!
Желоховцев обернулся и тихо, с какой-то странной ритмичностью, словно произносимые им слова были цитатой из латинского классика, проговорил:
— А подите вы к черту, молодой человек!
Что-то будет?
Стучит, заходится в штабе генерала Зеневича юзовский аппарат. Ползет, скручиваясь, лента, ложится на пол рождественским серпантином.
Полуприкрыв глаза, слушает генерал бесстрастный голос телеграфиста. Начальник штаба стоит у настенной карты с карандашом в руке. От бессонницы посерели лица, красными ободками обведены припухшие веки. Все ближе и ближе к городу клубится на карте месиво кривых стрелок, треугольничков с флажками, зубчатых полуколесиков, обозначающих занятые рубежи.
Поблескивает на столе банка английских консервированных макарон. Хлеб лежит на тарелке, а рядом оплывает, желтеет по краям шмат сала.
Генерал Зеневич слушает сводку и вдруг кричит вошедшему адъютанту:
— Вы забываетесь!
Адъютант смотрит на корпусного командира, лоб его собирается морщинами.
— Это штаб корпуса! — кричит генерал. — А вы входите сюда, не потрудившись обтереть ног, как в конюшню!
Адъютант круто разворачивается на каблуках, и в эту минуту на сорок девятой версте от города — направление северо-запад — случайный осколок задевает телеграфный провод. Со звенящим шорохом скользит по траве проволока, распадается мир, и в штабе генерала Зеневича умолкает юзовский аппарат.
Через несколько минут двое вестовых мчатся верхами от штаба к железнодорожной станции. Редкие прохожие смотрят, как разбрызгивают кони просыхающие лужи на мостовой, и душа замирает от бешеного их галопа.
Куда? Зачем?
Была жизнь как жизнь, а теперь неизвестно что. Еще висят на заборах приказы, шагают патрули, барышни в бело-зеленых шарфиках стучат на своих «ремингтонах», а майор Финчкок, как новый Честерфилд, пишет письмо сыну о том, каким должен быть настоящий мужчина.
Но уже ползут от госпиталей к вокзалу санитарные фуры, ночами постреливают на улицах, и хозяева с пяти часов вечера закладывают железными штырями оконные ставни — не власть, не безвластье.
Генерал Зеневич подходит к окну. Курчавое азиатское облако плывет над городом.
Тишина.
После встречи с Якубовым Костя остерегался появляться в университете и решил зайти к Желоховцеву домой. Около двух Григорий Анемподистович всегда приходил домой обедать. У него был больной желудок, и ел он только то, что готовила Франциска Андреевна. Готовила она лихо, не жалея соли, перца и уксуса, однако ее воспитанник утверждал, будто в домашних условиях все эти специи для него совершенно безвредны.
Все эти дни Костя прожил у Андрея — они были знакомы давно, еще по январскому подполью. К его теперешним заботам Андрей относился без особого сочувствия, как к делу нестоящему, хотя и помогал, чем мог. Впрочем, и на Сортировке музейные экспонаты не обнаружились — словно в воду канули. Оставалось сидеть и ждать известий из управы. По словам Леры, Федоров что-то там такое пытался предпринять.
По Монастырской Костя дошел до Соборной площади. Площадь круто обрывалась к Каме, шпиль колокольни слегка клонился в сторону берега, относимый течением облаков, и, глядя на него, Костя припомнил одну загадочную подробность, о которой он забыл спросить у Желоховцева при последнем разговоре.
В феврале, вскоре после падения города, он стоял в толпе — здесь же, перед кафедральным собором. Ждали Колчака, который уже прибыл в Пермь и должен был приехать на торжественный молебен. Ждали долго. По площади перекатывался дробный стук — согреваясь, били каблуком о каблук, топтались на месте. Перед толпой расхаживали солдаты из дивизии генерала Пепеляева, под их сапогами пронзительно скрипел утоптанный снег. От паперти двумя неравными крыльями тянулись ряды духовенства, собранного сюда со всей Перми. Духовенство стояло в светлых пасхальных ризах. Отдельно темнела группа представителей власти: городской голова Ширяев, председатель губернской земской управы Дьяков, главный военный комендант полковник Николаев — в прошлом уездный воинский начальник, как говорили, и еще человек десять рангом поменее, среди которых Костя заметил ректора университета, профессора Култашева.
Костя, старательно пряча лицо в воротник шинели, все время поглядывал назад, на Кунгурскую, откуда должен был появиться верховный правитель. Рука сжимала в кармане холодеющий браунинг. Металл холодел, пальцы стыли, и уже не было того ощущения мертвой слитности руки и рукоятки, при котором и целиться-то почти не нужно — пуля сама найдет цель.
Ни Андрею, ни кому-либо другому Костя ничего не сказал о своем намерении убить Колчака. Зачем? Начали бы отговаривать — эсеровские методы и прочая… Но, честно говоря, дело не только было в этом. Хотя накануне он написал прощальные письма — родителям в Соликамск, Лере и Желоховцеву, но оставил себе маленькую лазейку, решив стрелять лишь в том случае, если наверняка. Не для самооправдания стрелять, а для дела. Но тут возникло и сомнение — действительно ли он не выстрелит потому, что невозможно, или желание жить убедит его в такой невозможности?
Отчасти и поэтому он никому ничего не сказал.
Никто его не посылал, он шел сам и оставлял за собой право трезво взвесить все шансы, не боясь ничьего осуждения, кроме своего собственного.
Внезапно шум на площади смолк, замерли пепеляевские солдаты, сразу четко отделившись от толпы, и в наступившей тишине ясно стал различим хряск многих копыт, бьющих в плотную снежную корку на мостовой. Из-под горы на полном скаку вынеслись четыре казака в черных папахах, за ними — коляска, запряженная парой рысаков. В коляске сидели двое: один бородатый, другой длинноголовый, с бритым лицом. В нем Костя по портретам узнал генерала Гайду. Вокруг, тщательно выдерживая дистанцию, скакали казаки конвойного полуэскадрона. Возле собора те из них, что были впереди и с боков, оттянулись назад, резко осадили коней, взбив белую пыль. Поматывая заиндевелыми мордами, заржали лошади. Толпа расступилась. Грянуло «ура», кое-кто бросил вверх шапки. Верховный правитель вышел из коляски прямо на ковровую дорожку, расстеленную от паперти. Он был высок, прям, осанист, его большое неподвижное лицо почти не раскраснелось от мороза и быстрой езды, лишь усы и верх бородки обметало инеем.
Костя все время старался держаться в стороне, но теперь неожиданно для себя очутился в самой гуще толпы. Он начал протискиваться вперед, уже не думая о том, что его могут узнать, но далеко пробиться не удалось — задвинули, затерли. Колчак уже всходил на паперть. Навстречу ему из соборных врат почти выбежал епископ Борис. Такое было ощущение, будто он ждал у самого порога и тщательно рассчитал время, чтобы встретить адмирала точно на середине паперти. Они обнялись, расцеловались, и лишь потом Колчак склонил голову под благословение. Тут же по боковым ступеням вспорхнула девочка в меховой шубке. Закрасневшись, подала икону. «От церковно-приходских советов губернии!» — возгласил епископ. «Святой Георгий, не иначе», — сказали рядом с Костей. Колчак поцеловал икону, высоко поднял ее над толпой — и верно, это был Георгий, топчущий змия. Раздалось несколько возгласов: «На Москву! На Москву!»
Подарок расценили как намек на герб белокаменной столицы.
Костю теснили со всех сторон, он едва мог пошевелиться. Чтобы выстрелить, нужно было долго тащить вверх руку с браунингом. Да и расстояние выходило приличное — саженей двадцать. «Нет, стрелять невозможно», — со стыдным чувством облегчения подумал он, продолжая следить за церемонией на паперти… От городской управы поднесли каравай на серебряном блюде. Колчак приложился к нему губами, передал Гайде. Тот еще передал кому-то из свитских офицеров, и в этот момент передние прорвали оцепление. Толпа рванулась к собору. Прежде звонили лишь верхние, мелкие колокола, а сейчас разом ударили средние и нижние. От густого, сотрясающего воздух звона по крыше архиерейского дома медленно пополз снежный пласт. Сорвался вниз. Кто-то закричал, и с этим криком, звоном, беспорядочным движением человеческих тел вокруг Костя ощутил в душе небывалую легкость. Это была легкость преодоленного сомнения, упоительная пустота, какую после, на фронте, он испытывал во время атаки. Он уже понимал, что его вынесет к самым ступеням. Рука с браунингом напряглась, одеревенела. И тут взгляд его задержался на одном из офицеров, стоявших за спиной у Гайды. Офицер держал блюдо с караваем. Блюдо, видимо, мешало ему, он не знал, что с ним делать, и держал его на отлете, неловко вытянув руки. Каравай покоился на расшитом полотенце, а из-под полотенца виднелись обрамлявшие края блюда фигурные фестоны.
Ошибиться Костя не мог — это было блюдо шахиншаха Пероза!
От неожиданности он замер, и в этот момент его сильно толкнули сзади. Костя упал на одно колено, всеми силами стараясь не надавить на спусковой крючок, а когда сумел подняться, широкая спина верховного правителя уже исчезла в распахнутых вратах. Навстречу ему в таинственных глубинах собора взлетели голоса певчих. Вслед за Колчаком двинулась свита, затем городские власти. Каравай куда-то пропал, а блюдо шахиншаха Пероза оказалось в руках у невысокого толстого человечка с брыластыми щеками, в котором Костя, присмотревшись, узнал доктора Федорова — члена управы и страстного нумизмата…
Желоховцева дома не оказалось. До его прихода Франциска Андреевна усадила Костю пить чай с сухариками. Пока пыхтел самовар и настаивалась в чайничке «хербата», он взял с этажерки книгу французского историка Токвиля «Старый порядок и революция». Полистал рассеянно. Токвилем когда-то увлекался Сережа Свечников — цитировал к месту и не к месту, проводил сомнительные аналогии с нынешними событиями… Над столом звенели мухи, одна подобралась к блюдечку с вареньем. Костя приготовился шлепнуть ее сложенной газетой, но Франциска Андреевна удержала его за руку:
— Ты, Костенька, мух не обижай. Они твари полезные.
— Чем же полезные? — удивился Костя.
— А тем, что спасителю нашему на кресте пригодились… Как ему руки-ноги пригвоздили, хотели еще гвоздь в сердце вбить. А муха ему на грудь села. Кат видит: чернеется что-то на груди. Гвоздь, думает. Да так и не стал сердце прибивать. Вот муха, выходит, и пожалела спасителя…
— Чепуха! — Костя отложил газету.
— Ты, Костенька, через эту революцию нервный стал, — надулась Франциска Андреевна, — не понимаешь ничего. И Григорий Анемподистович таков же. Как у него коллекцию украли, сам не свой ходит. Чуть что — в крик. Не понимает, что здоровье дороже всего.
— Какую коллекцию?
— Ну, блюда разные серебряные, монетки. Он у меня еще уксус выпрашивал — чистить их… Не напасешься уксусу!
Все было напрасно — и ночной лес под Глазовом, и мокрые скользкие крыши вагонов, и шаги патрулей — мимо, мимо! — когда сердце бултыхается у горла, а рука сама тянется к карману с оружием.
«Он же меня подозревает!» — вдруг догадался Костя.
— Григорий Анемподистович куда-то обращался?
— Ходил вроде в комендатуру.
«Ага, значит, все-таки заявил… Интересно, сказал ли обо мне? А если сказал, то все сообщил, что знает, или нет?»
Франциска Андреевна вздохнула:
— Видно, и обедать сегодня не придет. Совсем о своем желудке не думает!
Отказавшись от чая, Костя попросил у нее бумагу и карандаш. Написал:
«Григорий Анемподистович, нам необходимо встретиться. Догадываюсь, что мне не удалось избежать Ваших подозрений. Но они напрасны, даю слово. В ближайшее время зайду к Вам домой. К. Т.».
Нужно было идти — Лера уже ждала его у Андрея с известиями от Федорова.
Он сложил листок, и в памяти всплыло вычитанное где-то наблюдение: письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса.
Едва Костя вышел на улицу, его окликнули:
— Трофим-ов!
Он обернулся, успев заметить впереди, в полуквартале, двоих солдат. Солдаты были одни, без офицера, и, следовательно, опасности не представляли.
— Наше вам с бахромочкой! — Костю нагонял зубной техник Лунцев, обладатель лучшей в городе нумизматической коллекции.
Года полтора назад Костя с Желоховцевым пытались приобрести у него для университета несколько персидских монет, но Лунцев заломил такую цену, что от покупки пришлось отказаться.
— Давненько не видались, давненько! — Он с чувством пожал Косте руку. — Говорили, будто ты в большевизме подался. Болтовня? Ну, не отвечай, не отвечай. Мне, знаешь, все едино!
— Да я к своим уезжал, — сказал Костя. — В Соликамск.
— А удачно ты мне попался! Мне как раз консультация требуется. — Лунцев достал маленький бумажный пакетик, развернул и поднес на ладони Косте. — Глянь, какой образчик!
Костя взял монету.
Это была серебряная драхма шахиншаха Балаша с небольшим отломом — экземпляр редчайший. На аверсе — погрудье шахиншаха с исходящим из его левого плеча языком огня, на реверсе — голова Ахурамазды в пламени жертвенника. Серебро чистое, без патины, на отломе — мелкозернистое, тусклое. Дырка для подвески залита позеленевшей медью.
Костя сразу узнал эту драхму по дырке и характерному отлому. Спросил, напрягшись:
— Откуда она у вас?
Лунцев расплылся:
— Что, хороша?
— Я спрашиваю, откуда у вас эта монета?
— Только что у Федорова выменял на два краковских свободных полузлотых. Он же у нас с приветом, польские монеты особо собирает. Мать у него полька была, что ли, из ссыльных…
Лунцев внезапно замолчал, уставившись на кого-то за спиной у Кости.
Костя не успел обернуться, как его крепко обхватили сзади. Ощутилось на затылке теплое дыхание. Из-за плеча вынырнул солдат в черных погонах, оттолкнул Лунцева и наставил на Костю винтовку.
— Я его сразу засек — сказал тот, что стоял за спиной. — Смотрю, сходствует!
— Не болтай, — отвечал второй. — Окликнули, вот и признал… Давай-ка пощупай его.
Лунцев торопливо рвал из-за пазухи удостоверение:
— Граждане солдаты, я заговорил с ним совершенно случайно! Я зубной техник, меня все знают. Вот мой адрес. Прием ежедневно, по воскресеньям и всем праздникам, кроме двунадесятых. Милости прошу…
Не обращая на него внимания, солдат щелкнул затвором:
— Руки подыми!
Костя поднял рук, зажав в правом кулаке драхму шахиншаха Балаша.
— Чего кулаки-то собрал? — Дуло царапнуло тужурку, вновь отодвинулось.
Костя еще выше приподнял руки, развел пальцы. Монета скользнула в рукав, прокатилась под рубахой и щекочущим холодком замерла на боку у гашника.
Второй солдат отпустил его, зашел спереди. Лицо подвижное, улыбчивое — этакий краснорядец. Он быстро, сноровисто охлопал Костю по груди, потом по животу, по бедрам. Нащупав в заднем кармане браунинг, не стал сразу его вытаскивать, а обернулся и подмигнул товарищу:
— Нашлась игрушка!
Лунцев бросился к нему:
— Прошу вас, поищите хорошенько. Где-то на нем моя монетка!
Краснорядец выпрямился, угрожающе выкатил глаза:
— С большевичками, гнида, знакомствуешь?
Костя мгновенно оглядел улицу — пусто. Откачнувшись, он незаметно перенес тяжесть тела на правую ногу и, когда солдат вновь повернулся к нему, ударил его в переносицу страшным крученым ударом, на лету выворачивая кулак пальцами вниз. Это был самурайский прием «дзуки», которому обучил Костю военспец их полка, бывший подполковник Гербель, проведший два года в японском плену.
Краснорядец мотнул головой, как болванчик, и беззвучно повалился на своего напарника. Тот резко повел винтовку в сторону. Палец, лежавший на спусковом крючке, дернулся, грянул выстрел. Лунцев пригнулся, зажимая руками затылок, — ему опалило волосы над ухом. Костя с разбегу прыгнул на забор, упираясь в доски одной ступней, подтянулся и мешком рухнул в палисадник Желоховцева. Рядом с ним брызнули из забора щепки, пуля звонко ударила в висевший на столбе медный умывальник. Костя выхватил браунинг и, не стреляя, бросился в глубь двора. Он еще успел заметить выскочившую на крыльцо Франциску Андреевну, а потом уже ничего не видел, кроме изгородей, калиток, сараев и огородов, за которыми открывалось пыльное полотно соседней улицы.
Студент, ходивший на квартиру убитого, вернулся и сообщил, что хозяина дома нет, а хозяйка идти отказывается: у нее будто бы печь топится и ребятишек не на кого оставить.
— Совсем народ распустили, — возмутился швейцар. — Послать сейчас троих человек и силой привесть!
— Не надо, — сказал Рысин.
Он спросил адрес, еще раз напомнил Федорову про пулю и пошел домой. Пообедав и повздорив с женой, которая непременно сегодня хотела его затащить на именины к своей троюродной сестре, Рысин вывел из сарая немецкий велосипед марки «Дукс» и покатил на квартиру Свечникова. По дороге он слегка рассеялся, представляя, какое было бы лицо у поручика Тышкевича, увидь он своего помощника разъезжающим на велосипеде.
Свечников снимал комнату в доме владельца керосиновой лавки, неподалеку от завода Лесснера, на горе. Лавка помещалась тут же, в кирпичном полуэтаже. Сейчас она была закрыта. За железным ставнем торчал лист фанеры с надписью «керосину нет». Во дворе Рысина встретила женщина лет сорока в английском френче с обгорелым низом. Узнав, откуда он, спросила:
— Кто его убил-то? Неужто по пьяному делу? Он ведь смирный был студент, некурящий. Мы курящих на квартиру не пущаем, керосин внизу.
Рысин попросил показать жилецкую. Хозяйка неохотно провела его наверх, взяла с притолоки ключ и отомкнула дверь:
— Вот тут и жил. Мы дорого не берем. Двадцать рублей, и живи не крестись. Только курить нельзя, сами понимаете.
Рысин через порог оглядел комнату. Обычное жилье бедного студента: койка, стол, полка с книгами, умывальник в углу. Он подошел к полке, вытащил одну книжку: Толстой и Кондаков, «Русские древности», часть III. Другую: «Инвентарный каталог мусульманских монет» Маркова.
На стене кнопками приколоты бумажки с изречениями: «Большая часть людей употребляет лучшую половину жизни на то, чтобы сделать худшую еще печальнее». «Идите вперед, уверенность придет к вам позже. Д’Аламбер». Когда-то сам Рысин при помощи таких вот бумажек пытался запомнить немецкие слова.
— Девок не водил, нет, — сказала хозяйка. — Чисто жил. По полдня за столом просиживал — читает, пишет чего-то в тетрадочках.
— К нему приходил кто-то? — Рысин поглядел на стол.
— Никто не бывал.
— А стол всегда так стоял?
— Да он, как въехал, передвинул. Видите? — хозяйка показала на отметины ножек в углу.
Рысин сел за стол с той стороны, где находился стул. Сообразил: при письме свет падает с правой стороны, и написанное остается в тени от ладони. При прежнем расположении стола стул стоял с другой стороны. Это уже было кое-что! Имело смысл передвигать стол для того, чтобы сидеть за ним с кем-то вдвоем. В противном случае человек, который много пишет, не стал бы этого делать.
— Ваш постоялец был левша?
— Вот не скажу, — огорчилась хозяйка. — Не примечала, леворукий, нет ли…
— Когда он ушел вчера из дому?
— Часу в шестом. Аккурат мы лавку закрывали.
— До этого были случаи, когда он не ночевал дома?
— Позапрошлую ночь не ночевал. Под утро только пришел. Мы еще спали, слышим — ключ в замке вертит. У нас на всех дверях замки французские! — Она отметила это с явной гордостью. — У него своего ключа не было, а в тот раз попросил, как пошел…
Рысин уже не слушал ее.
Итак, можно было считать, что похититель серебряной коллекции обнаружен. Он лежал в университетском подвале, возле портрета последнего российского самодержца. Однако мысль эта, хотя и явилась следствием логического подхода к обстоятельствам, не принесла желанного удовлетворения. И дело было не только в том, что пока не нашлось никаких следов самой коллекции. Лишь теперь, после того, как он увидел эту комнату с приколотыми к стене изречениями, Рысин почувствовал, что для него гораздо важнее отыскать убийцу Свечникова.
Если при этом обнаружится и коллекция — хорошо, нет — тоже ладно.
Он потянул на себя ящик стола. Там лежали карандаши, чистая бумага, конверты. Отдельно — тетрадь в синем клеенчатом переплете. Рысин раскрыл ее на первой странице, прочел:
«12 января 1917 г. Сегодня мне исполнилось восемнадцать лет. Решено! Буду вести дневник, «дневные записки», как говорили в прошлом столетии… Вот, написал эту фразу и уже солгал. Написал ее так, словно не для себя пишу, а для кого-то, кто будет читать мои заметки. Помянул зачем-то о прошлом столетии. Нет, нужно писать честно и, самое главное, вовсе не думать о стиле. Иначе легко сбиться в ложь, в многозначительность. Только мысли, только наблюдения!»
Рысин полистал дневник, отметил мелькнувшую несколько раз фамилию Желоховцева и сунул тетрадь за пазуху, решив внимательно прочитать ее дома.
— А имущество его? — поинтересовалась хозяйка.
— Имущество остается родителям. Они должны приехать из Кунгура. Я составлю опись, и, если что пропадет, ответите по закону.
— Одеяло мое, — торопливо сказала хозяйка. — Его не пишите… И чайник тоже мой.
Рысин еще раз тщательно осмотрел комнату, простукал стены и подоконник. Потом составил опись, занявшую полстранички, и дал подписать ее хозяйке. Спросил:
— Позавчера утром он домой ничего не приносил? Никаких коробок?
— Ничего не было… Я еще в сени выходила смотреть. Пьяный, думала, или с девкой…
Рысин спустился вниз, вывел на улицу велосипед.
Всю жизнь он был неудачником. В двадцать девять лет такие вещи вслух еще не говорят, но думают о них уже вполне откровенно. Что он делал все эти годы? Какой только чепухой не занимался… Изучал труды Бертильона об идентификации преступников, а после шел собирать сведения о клиентах дома госпожи Чирковой в Разгуляе. Или выяснял в ярмарочное время подлинную стоимость деловых попоек в ресторанах — приказчики и младшие компаньоны часто представляли фирмам фальшивые счета. Такие дела вел он из рук вон плохо, потому что неинтересно было. Порой сам оставался в убытке, и тогда приходилось выслушивать вечерами долгие наставления жены. Теперь с этим было покончено. Навсегда! Он, Рысин, вел настоящее дело, о каком мечталось когда-то, а потом и мечтаться перестало…
«Но зачем все-таки Свечников похитил коллекцию?»
Навстречу, в сторону вокзала, проехала фура с ранеными. Лошадью правил бородатый казак в папахе и шинели, накинутой прямо поверх белья. Рядом сидела сестра милосердия в грязном куколе. Лицо у нее было молодое, белое, а руки желтые, как у старухи. «От йода», — отметил Рысин и пожалел сестру.
Еще через квартал попалась подвода, груженная всяким домашним скарбом. Над корзинами и узлами, как мачта, торчала старинная лампа на длинной бронзовой ноге. Мальчик в матроске с кошкой на коленях сидел под лампой. Рядом шел немолодой мужчина, в котором Рысин узнал известного в городе адвоката Лончковского. Когда-то он следил за ним по поручению мадам Лончковской, подозревавшей мужа в нарушении супружеской верности. Это дело логического подхода не требовало, потому Рысин вел его кое-как и никаких результатов не добился. Адвокат так ловко применял правила конспирации, словно был не кадетом, а эсером-боевиком… Где-то теперь адвокатская пассия? Где мадам Лончковская с ее истериками и мигренью? Все смешалось, перепуталось. Город пустел на глазах, и уже никому здесь ни до чего не было дела.
Вдали, за последними домами Покровской улицы, вознесся паровозный гудок: составы шли на Екатеринбург и дальше на восток, к колчаковской столице.
Рысин сильнее надавил на педали и вновь подумал о том, что, когда в город войдут красные, ему очень может не поздоровиться. Все-таки в комендатуре служил, пусть и недолго. Иди потом, доказывай, будто применял логический подход, а не плеть с проволокой… И угораздило же его влипнуть в эту мобилизацию! Надо было вовремя послушать жену, отсидеться у тетки на Висиме. Не поздно, разумеется, исчезнуть и прямо сейчас, сегодня. Никто и искать его не станет в этой суматохе!
Но в глубине души Рысин уже знал, что никуда-то он не исчезнет до тех пор, пока не найдет убийцу Свечникова. А времени оставалось мало — после прихода красных ничего уже не сделать, поздно будет.
Он поправил синюю тетрадь за пазухой. Вспомнил: «Идите вперед, уверенность придет к вам позже!»
Шины успокаивающе шуршали по пыльной обочине, и неожиданно для себя Рысин решил, что на этот раз он послушает жену, пойдет с ней на именины. Он пойдет с ней на эти именины — будь они неладны! — напьется там и все забудет. А уже завтра будет читать дневник, думать и что-нибудь обязательно придумает.
Лера сидела у Андрея.
— Ничего нового, — выпалила она, едва Костя показался в дверях. — Про того подпоручика в управе понятия не имеют. Но считают почему-то, что экспонаты уже в Екатеринбурге. И советуют мне немедленно туда выезжать… А Федоров пошел в Слудскую комендатуру. Может, что-нибудь и выяснит.
— Пока мы тут возились, коллекция Желоховцева тоже пропала. — Костя устало и расслабленно опустился на кушетку.
— Откуда знаешь? — спросил Андрей.
— Няня его сказала.
— Франциска Андреевна, — обрадовалась Лера. — Как она?
В другое время Косте был бы приятен этот интерес — Франциска Андреевна составляла часть их с Лерой прошлого. Но сейчас не до того было.
— Я почти уверен, — зло проговорил он, — что твои экспонаты и коллекция Желоховцева находятся в одних руках. И этот Федоров вызывает у меня сильные подозрения. Уж слишком он старается! Вот, — драхма шахиншаха Балаша легла на стол. — Это монета Григория Анемподистовича. Совершенно случайно я взял ее у человека, которому она досталась от Федорова… Ты знаешь его адрес?
— По Вознесенской четвертый дом от тюремного сада, — сказала Лера. — На левой стороне. Но он обещал завтра после обеда прийти в музей.
— Ты бы, Константин, осторожнее по городу разгуливал, — вмешался Андрей. — Твои приметы розданы патрулям на вокзале.
— Уже знаю. Меня только что пытались арестовать.
— Ты хоть усы сбрей!
— Много чести будет. — Костя взглянул на Леру: как она воспримет это заявление.
— Дурак, — сказала Лера. — Видали такого дурака?
Теперь сбривать усы вовсе было невозможно, хотя еще полчаса назад, петляя по улицам, он думал об этом.
— Кто тебя мог выдать? — спросил Андрей.
— Или Желоховцев — он заявил в комендатуру о похищении коллекции, или Якубов.
— Это еще кто такой?
— Студент. Мы учились вместе. Два дня назад я видел его в ресторане Миллера. Он был там с каким-то капитаном… Да, фамилия этого капитана — Калугин. Во всяком случае, так его назвал мой сосед по столику.
— Ага, капитан Калугин из городской комендатуры. — Андрей внезапно повернулся к Лере. — Пока суть да дело, у меня к вам просьба!
Лера поправила волосы:
— Слушаю.
Она всегда поправляла волосы, когда к ней обращались.
— Буду говорить начистоту… Калугин готовит людей, которые останутся в городе после ухода белых. Мне поручено их выявить. В эти дни они получают последние инструкции. По нашим сведениям — откуда они у меня, вам, думаю, безразлично, — будущие агенты не появляются в комендатуре. Все встречи проходят у Миллера, где Калугин снимает номер. Или в самом номере, или в ресторане.
Костя забеспокоился:
— При чем тут Лера?
— Сейчас объясню. Наши ребята будут слишком выделяться среди тамошней публики. А одному мне идти не хотелось бы.
— Вы отводите мне роль ресторанной дивы, — догадалась Лера.
— По вечерам над ресторанами весенний воздух дик и глух. Не поднимая глаз, Костя крутил на столе монету. — Все это чепуха! У Миллера живут десятки людей. Для того, чтобы узнать, куда идет тот или иной посетитель, тебе нужно поставить топчан перед дверью этого Калугина.
Андрей улыбнулся:
— У Миллера снимают номера почти исключительно офицеры. Из штатских только редактор «Освобождения России» Мурашов, профессор Богаевский и еще два-три человека. Всех их я знаю в лицо. Они люди семейные, и в номера к ним никто не ходит. А у офицеров практически нет знакомств среди населения. Их навещают только девицы…
— Твое знание жизни просто удивительно, — сказал Костя.
— Вход в номера с улицы достаточно легко взять под контроль, — спокойно продолжал Андрей. — Но сложность в том, что есть и другой вход, через ресторан.
Костя ладонью придавил монету:
— А все-таки где гарантия, что посетитель направляется именно к Калугину? Не к Богаевскому, не к Мурашову!
— Гарантии, естественно, нет. Проверять придется каждого. Я поставлю у входа своих ребят и буду сообщать им обо всех подозреваемых. А они проследят адреса, после выяснят фамилии, ну и так далее. Громоздко, я понимаю. Но больше делать нечего. Проверить всех посетителей ресторана мы не можем.
— Но нельзя же там сидеть с утра и до вечера! — усомнился Костя.
— Зачем? Утром Калугин уходит и возвращается часам к семи. Достаточно прийти около этого времени. А для наблюдения за входом с улицы мы сняли комнату в доме напротив.
— Но Якубов с Калугиным были у Миллера в шесть часов!
— Хорошо, отодвинем этот срок еще на час. — Теперь Андрей обращался только к Лере: — Буду ждать вас сегодня в начале восьмого. Сам я приду раньше и выберу столик.
Лера задумалась:
— У меня, пожалуй, платья подходящего нет…
— А то зеленое, с рюшами? — напомнил Костя.
Хотя вся эта затея ему и не нравилась, он считал своим долгом быть беспристрастным.
— Понимаешь, — сказала Лера, когда он вышел проводить ее до ворот, — ты, главное, не нервничай. Мне кажется, нужно притвориться перед кем-то — перед судьбой, что ли, или перед богом, будто мои экспонаты тебя уже не занимают. Другое начать делать. И тогда что-нибудь непременно обнаружится. Само собой. Как у тебя с этой монетой… Я путаюсь, да?
— Все понятно. Но ты все-таки дай мне ключ от музея. Завтра подожду там Федорова.
Лера порылась в сумочке, достала ключ:
— Открывать вправо, на два оборота.
Костя хотел взять ключ, но она не сразу его отпустила, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ключ был теплый, а пальцы у Леры совсем холодные — словно после умывания.
«Если бы мы были воспитаны в совершенно тех же условиях, как улейные пчелы, то нет ни малейшего сомнения, что наши незамужние женщины, подобно пчелам-работницам, считали бы священным долгом убивать своих братьев, матери стремились бы убивать своих плодовитых дочерей и никто не думал бы протестовать против этого. Тем не менее пчела (или всякое другое общежительное животное) имела бы в приведенном случае понятие о добре и зле, или совесть…»
Одолев эту цитату из Дарвина, написанную, как и весь дневник Свечникова, стремительным и неразборчивым левонаклонным почерком, Рысин отхлебнул из ковшика глоток огуречного рассола.
Подумал: «Слава богу, что мы не пчелы!»
После вчерашних именин голова у него болела невыносимо.
Первым делом Рысин заглянул в самый конец дневника, надеясь отыскать там хоть что-нибудь, проливающее свет на обстоятельства смерти его автора. Однако последняя запись, помеченная 12-м июня, была такой:
«Желоховцев как подлинный ученый любит все живое, острое, пряное, все, что питает и стремит силу ума. Афоризм, сразу западающий в память, меткое сравнение, соленое, но точное словцо — все находит у него отзвук. Вчера Якубов принес с вокзальной площади пирожков. Григорий Анемподистович надкусил один и сморщился: «А пирожки-то…» Закончил фразу крепким словцом и счастливо засмеялся — точнее не скажешь!»
Восторг Свечникова по такому поводу Рысину был непонятен. Ну, выругался профессор… Велика важность.
Он проглядел еще несколько записей в конце дневника, посвященных теории Желоховцева о типизации вогульских могильников, а потом начал читать все подряд, с первой страницы. Чтение было не из легких. Цитаты перемежались собственными размышлениями Свечникова на отвлеченные либо исторические темы и письмами его к какой-то Наташе в Кунгур. Впрочем, письма эти, аккуратно переписанные в дневник, также изобиловали цитатами из мыслителей всех времен и народов. Высказывание Дарвина о пчелах, например, должно было объяснить Наташе понятие относительности человеческой морали на доступном ей материале — она, как понял Рысин, служила секретарем в кунгурском обществе пчеловодства.
Свои житейские впечатления Свечников записывал редко. Первой записью такого рода после прихода белых была следующая:
«Сегодня в университете, как и в прочих казенных зданиях города, проходили водосвятные молебны. Освящали стены, оскверненные пребыванием в них большевиков. Это какой-то шаманизм, недостойный людей двадцатого века. Священник кропил аудитории с таким величественным видом, как будто от этой процедуры зависит судьба цивилизации. Уловив минуту, я взглянул на Желоховцева и обрадовался: губы его кривила ироническая усмешка. Не вполне, правда, открытая, но достаточно очевидная для тех, кто дал бы себе труд в ней разобраться…»
Рядом выписаны были строчки Блока о «пузатом иерее», а затем, уж вовсе по непонятному сцеплению мысли, стихи какого-то солдата, приходившего в университет после Февральской революции:
«Отняли власть мошенники, простые мужики, отняли власть у Коленьки, и да хоть в пастухи».
Судя по дневнику, Свечников вел жизнь замкнутую — хозяйка была права. Его интересы ограничивались книгами и университетом, где кроме Желоховцева у него имелся еще один близкий человек — Михаил Якубов, тоже студент и вдобавок земляк. Он, помимо всего прочего, приходился двоюродным братом кунгурской Наташе. Правда, этой зимой отношения между Свечниковым и Якубовым были хотя и тесными, но далекими от полного понимания.
«Поздно вечером, — читал Рысин, — я возвращался домой. На углу Торговой и Сибирской мне повстречались двое солдат с офицером. Они конвоировали человека, который, несмотря на мороз, был без шапки, в распахнутой шинели, открывавшей окровавленную рубаху. Когда я поравнялся с ними, этот человек внезапно бросился ко мне, толкнул меня на солдат, а сам побежал к торговым рядам. Офицер отшвырнул меня в сторону, я упал. Но тому человеку не удалось скрыться. Он не успел пробежать и десяти шагов, как был скошен пулей. Я не стал подходить к нему, поднялся и пошел домой. Всю дорогу я чувствовал на сгибе руки его пальцы. Кажется, даже сейчас чувствую».
Рысин перевернул страницу:
«Я рассказал об этом случае Якубову. Показал, закатав рукав, красные пятна, выступившие у меня на коже как раз в том месте, где мою руку стиснули пальцы вчерашнего беглеца. Но он лишь посмеялся над этими «стигматами», сказав, что я чувствителен, как Вертер, и что ночами пленных большевиков часто водят на Каму — дело обычное. Он так и выразился — «на Каму», — не поясняя, зачем их туда водят. Это выражение всем понятно, оно уже привилось, и, что самое страшное, у него появляются всякие переносные значения, чуть ли не шуточные».
Еще запись:
«Я убежден, что в нашей науке истинное знание дается через судьбу. Якубов, к сожалению, этого не понимает».
Но в начале июня отношения между земляками внезапно потеплели:
«Говорил с Якубовым о возможной эвакуации университета в случае падения города. Он решительно против того, чтобы уезжать. Услышав это, я едва не бросился обнимать его. Как все-таки много значили для нас обоих истекшие месяцы! Мы многое поняли, увидев вещи вблизи, в натуральную величину. История глубже любых аналогий, и жаль, что это понимание пришло к нам с Михаилом порознь. Но одно смущает меня: Желоховцев твердо намерен ехать. Он слишком прочно связан с университетом, в этом его беда. Боюсь, наши с Якубовым уговоры на него не подействуют. Порешили для убедительности говорить с ним по очереди, а не вместе…»
Рысин читал дневник спокойно, и только предпоследняя запись вернула его к вчерашним размышлениям:
«Утром беседовал с раненым прапорщиком из университетского лазарета. Рассказывая, о нелепой смерти своего товарища под Глазовом, он припомнил арабскую пословицу: убивает не пуля, убивает предназначение. Почему-то эта расхожая восточная мудрость произвела на меня сильное впечатление. По-видимому, в наше время и для таких людей, как я, подобные изречения приобретают особый смысл».
Рысин оделся, взял дневник и вышел во двор, откуда доносилось куриное квохтанье — жена кормила несушек.
— Маша, я вчера на именинах ничего лишнего не болтал?
— Что? — поразилась жена. — Да ты за целый вечер рта не раскрыл!
Рысин задумался — отчего-то ему казалось, что он вел на именинах долгие и чрезвычайно существенные разговоры.
В университетском вестибюле было пустынно, тихо. У лестницы висел плакат: большевик в красных шароварах, похожий на Али-Бабу, замахнулся дубиной на кремлевские соборы, но руку его перехватил молодцеватый казак с полным набором Георгиев на гимнастерке. У верхнего края плаката извивалась сделанная вязью надпись: «За Русь Святую!» Чуть пониже — другая: «Все 12 казачьих войск приветствуют Верховного Правителя России адмирала Колчака!» Под плакатом сидел швейцар и курил трубку. На улице было солнечно, но в полутемном вестибюле стоял нежилой холод, как в подвале. Дым от трубки расползался плоскими клубами, становясь сизым в бивших из окон косых потоках уличного света.
Рысин сразу поднялся в кабинет Желоховцева. Войдя, отметил, что разбитое стекло так и не вставили. Хотя все вещи оставались на прежних местах и лишь стопка книг громоздилась на полу, он уловил слабый дух запустения, уже веющий над кабинетом.
— Я должен перед вами извиниться, — сказал Желоховцев.
— Пустяки! В тот момент вам было не до меня. — Рысин достал синюю тетрадь. — Это дневник Свечникова. Сделайте одолжение, просмотрите его прямо сейчас, при мне…
Желоховцев тоже начал читать дневник с конца, а Рысин, расхаживая по кабинету, вспомнил предпоследнюю запись, и странное для двадцатилетнего человека предчувствие смерти обернулось неожиданным выводом: не мог Свечников сам придумать трюк со стеклом. Кто-то посоветовал ему разбить стекло через форточку. Человек с предчувствием смерти, пусть даже случайным, неявным, дремлющим в глубине сознания, не способен к подобным уловкам. Он живет по особым часам, тем, по которым истинно великие люди живут всю жизнь. Рысин отдавал себе отчет, что к этому выводу его привел весь дневник, а не только запись о разговоре с раненым прапорщиком. Но ему хотелось думать так, как подумалось вначале. И он даже знал, почему. В этом скачке мысли была особая логика — логика не обстоятельств, а движений души. Души Сережи Свечникова, витающей в сумраке университетского подвала, и его, Рысина, души, крепко сидящей в худом двадцатидевятилетнем теле.
А уже потом пошла логика обстоятельств.
По ней выходило два варианта. Первый: при похищении коллекции Свечников был не один. Второй: он вообще был не один, а тогда — один.
— Наверное, — начал Рысин, заметив, что Желоховцев закрыл тетрадь, — то, что я сейчас скажу, покажется вам абсурдным. Но я все-таки скажу… Ваша коллекция похищена автором этого дневника, Григорий Анемподистович.
Он впервые назвал Желоховцева по имени-отчеству.
— Разве вы ее нашли? — осведомился тот.
— Пока нет.
— В таком случае почему вы позволяете себе такие выводы?
Рысин подробно изложил свои соображения.
Желоховцев слушал молча, не прерывая и не требуя дополнительных разъяснений. Выражение отрешенной недоверчивости постепенно исчезало с его лица. Когда Рысин кончил, он еще помолчал некоторое время, потирая ладонью клеенчатую обложку тетради, а потом тихо, на одной ноте выговаривая слова, произнес:
— Пожалуй, я догадываюсь, зачем он это сделал…
— Именно потому я к вам и пришел, — сказал Рысин.
— Сережа очень любил меня, вы могли заметить это по дневнику. В последнее время он несколько раз заговаривал со мной о будущем. Спрашивал, что я собираюсь делать, если город возьмут красные, и наивно убеждал меня остаться…
— Якубов тоже беседовал с вами на эту тему?
— Да, тоже. Хотя такая стремительная перемена в его взглядах показалась мне странноватой. Он всегда был убежденным сторонником колчаковской диктатуры. Я же стоял за Комуч.
— А Свечников? — спросил Рысин.
— У него не было четкой политической ориентации. Он был очень впечатлителен, и некоторые крайние проявления режима легко могли показаться ему характерными чертами нынешней власти как таковой. Это тоже заметно по дневнику… Так вот, все мои ученики знали, как много значит для меня серебряная коллекция. Знал, разумеется, и Сережа. Мои ближайшие научные планы были связаны почти исключительно с ней… Говорят, поэты созревают быстро, а художники медленно. В науке важно найти свою тему. Открытия случайны. Только тема делает из блестящего эрудита подлинного ученого. Есть темы для магистерской диссертации, это одно. Есть кусок жизни, в котором ты узнаешь себя и делаешься своим человеком, — это другое. Я долго искал свою тему, и Сережа с его любовью ко мне понимал это лучше многих. А любовь всегда эгоистична. Я думаю, он украл коллекцию для того, чтобы таким путем повлиять на меня, заставить отказаться от эвакуации… Своего рода шантаж. Слово это звучит грубо, когда речь заходит о столь тонких материях, но в принципе оно верно отражает ситуацию.
— После исчезновения коллекции вы видели Свечникова?
— Нет.
— Если ваша догадка верна, — вслух начал рассуждать Рысин, — он должен был сообщить вам, что коллекция цела. В противном случае его действия теряют всякий смысл. Однако никаких писем вы не получали.
— Письмо есть, — сказал Желоховцев. — Я уверен. Но что-то помешало Сереже отправить его!
— Еще одна частность, — Рысин говорил весомо, наслаждаясь неумолимой логикой собственных построений. — Зачем понадобилось ему вводить вас в заблуждение? Осколки на полу должны были показать, что коллекцию похитил человек более или менее случайный. Посторонний, одним словом. Следовательно, мы можем выдвинуть две версии. Либо Свечников вовсе не собирался писать вам — тогда ваше предположение ложно в самой своей основе, либо с ним был еще кто-то. Причем сообщник предвидел несколько иной ход событий, нежели тот, что был намечен Свечниковым. Тому подобная маскировка была совершенно не нужна… Вы следите за моими рассуждениями?
Желоховцев кивнул:
— Знаете, мне кажется, что Сережа все равно вернул бы мне коллекцию. Каково бы ни было мое окончательное решение!
— Тем более… Может быть, ваши первоначальные подозрения имеют под собой какую-то почву?
— Нет, это не Трофимов. Я привык верить его честному слову.
— Вот как? Значит, вы виделись?
— Он оставил мне записку.
— Тогда остается один человек…
— Вы имеете в виду Якубова? — догадался Желоховцев. — Но тогда мы должны предположить…
— Продолжайте, — поощрил его Рысин. — Вы на правильном пути.
— …что это он убил Сережу, — шепотом докончил Желоховцев.
Прямо против музея на полквартала тянулся забор, сверху донизу обклеенный афишами. Афиши пожелтели, сморщились, обросли бахромой.
Укрывшись за портьерой, Костя смотрел на улицу.
Сутулый человек вышел из-за угла и сразу четко обрисовался на фоне афиш и плакатов. Это напомнило Косте иллюстрацию к чеховской «Каштанке». Была у него в детстве книжка с такой иллюстрацией: человек, сутулясь, идет вдоль афишной стенки.
Потом он понял, что это Желоховцев идет, и перебрался к другому окну, из которого видно было крыльцо.
Желоховцев два раза позвонил у входа, но Костя открывать не стал. В конце концов, он напоролся на засаду именно у дома Григория Анемподистовича. Вдруг это не случайность?
Прижавшись щекой к стеклу, Костя увидел, что Желоховцев пишет что-то в записной книжке, положив ее на колено: одна нога на земле, другая — на ступеньке крыльца. Написав, вырвал листок и шагнул к двери.
«Записку подсовывает, — догадался Костя. — Может, открыть?»
Но не открыл все-таки, остерегся.
Выждал, пока Желоховцев скроется за поворотом, потом спустился вниз и достал листок:
«Милая Лера! Если Вы знаете, где находится К., передайте ему, что я не сказал о нем ничего лишнего. Случай у моего дома — полнейшая для меня неожиданность. Я не хотел бы выглядеть подлецом в его глазах. Извините, коли совершаю бестактность, обращаясь по этому поводу к Вам, но другого пути не знаю. Моя наставница передает Вам пожелания всех благ. Ваш Г. А. Желоховцев».
Костя спрятал записку и пожалел о своей осторожности. Теперь не оставалось никаких сомнений: выдал его, конечно же, Якубов. В противном случае засада стояла бы и у музея.
Костя опять поднялся наверх, помедлил перед чугунным Геркулесом, разрушающим пещеру ветров. Рядом висели на стене фотографии Мотовилихинского пушечного завода — корпуса, машины, пушка в профиль, пушка в фас. Черный круг орудийного дула чуть сплюснут, как земля у полюсов, из-за наклона хобота, а вокруг смеются молодые инженеры, и какой-то бородач прижимает к груди снаряд — нежно, будто младенца. Где-то теперь эта пушка? Куда стреляет — на восток или на запад? Андрей говорил, что белые так и не сумели наладить на заводе порядочное производство. Одни цеха стоят, в других ведутся ремонтные работы, в третьих делают всякую фурнитуру — шомпола, казацкие пики.
Икра австралийской жабы плавала в спирту — дурацкие, серые, вечные катышки.
«Природа», — усмехнулся Костя.
С природой было все в порядке — никого она сейчас не интересовала.
В следующей комнате светлели на стенах прямоугольники от снятых картин, и Костя подумал о Федорове: «Неужели не придет?»
Лера узнала его сразу. И сразу испытала радостное чувство облегчения: узнала! Она так долго и старательно пыталась восстановить в памяти это лицо, что оно ушло, стерлось. Она не смогла бы, наверное, даже описать его. Лишь отдельные черты помнились, и было ощущение этого лица. Потому она себя успокаивала: увижу — вспомню.
Он расположился за тем самым столиком справа от эстрады, за которым когда-то, в незапамятные времена, она просидела с Костей целых два вечера. Перед ним стояла высокая бутылка с серебряной головкой и желто-розовым ярлыком — шампанское «Редерер». На этот раз он был в штатском. Лера это тоже сразу отметила, и опять, как тогда, в музее, шевельнулось другое воспоминание, совсем давнее: где-то она его видела!
— Вон тот, темноволосый, — Лера глазами указала на него Андрею. — Правее смотрите… В зеленом пиджаке… Это он!
— Кто? — не понял Андрей.
— Подпоручик, что экспонаты мои увез.
Оркестр заиграл вальс «Невозвратное время».
— Не волнуйтесь, — сказал Андрей. — Я дам знать, чтобы его проводили до дому. Завтра мне сообщат его данные.
Лера уже знала: для этого и стоят перед входом в ресторан цветочница и парень, торгующий папиросами «Аспер». Накануне они установили адреса троих подозрительных одиночек, из которых двое наверняка связаны с Калугиным. Один вместе с ним спустился из номеров, а с другим капитан полчаса просидел за отдельным столиком в углу.
Желтым светом горели электрические люстры, отражаясь в бокалах, подносах, пенсне, в фиолетовой фольге на кадках с пальмами. Шторы на окнах были задернуты, хотя на улице еще совсем светло — июнь, и от этого особенно острым было ощущение мгновенного уюта, отъединенности, призрачного равенства всех сидящих сейчас в этом зале посреди разоренного войной, пустеющего, несуразного города. Ровный гул голосов висел над залом. Гул этот был серьезен, значителен. Он был совсем иным в те вечера, когда они сидели здесь с Костей. Лере показалось вдруг, что все сидящие в зале люди хорошо знакомы между собой и не просто собрались провести вечер в ресторане, а выполняют какое-то важное дело.
Вскоре из боковой двери, которая вела наверх, в номера, появился Калугин — Андрей показал его Лере вчера вечером. Он был не один. Рядом шла молодая женщина в короткой синей юбке, такого же цвета жакетке и в маленькой круглой шапочке, похожей на каскетку. Шапочка была приколота к прическе длинной шпилькой с изображением попугая на конце.
— Да это же Лизочек! — шепнула Лера.
— Вы знаете эту даму? — спросил Андрей.
— Еще бы мне ее не знать! Мы вместе учились в гимназии. Это Лиза, дочь доктора Федорова. У нее было прозвище такое — Лизочек!
«Мой Лизочек так уж мал, так уж мал, — пела она на благотворительных вечерах, — что из скорлупы яичной фаэтон себе отличный…» После гимназии она уехала из города, училась в Петербурге на каких-то музыкальных курсах и вернулась к отцу года полтора назад.
«…за-а-казал, за-а-казал!»
В центре зала Калугин подхватил Лизочка под руку и подвел к тому столику, где за бутылкой «Редерера» сидел молодой человек в зеленом пиджаке.
«Боже мой, ну где же я его раньше видела?»
Молодой человек встал, отодвигая стул для дамы, и Лера вспомнила наконец: «У Желоховцева!»
Тогда он уже одевался в передней, а они с Костей только зашли. Как же Костя называл его? Кажется, Михаилом, Мишей…
«Точно, у Желоховцева!»
Минут через десять молодой человек поцеловал Лизочку руку и направился к выходу.
Андрей, перекинув папироску в угол рта, поднялся было, но Лера удержала его:
— Не ходите, не надо.
— Почему?
— Сядьте… Я его вспомнила. Он теперь в штатском, и я вспомнила. Костя с ним прекрасно знаком по университету.
Андрей прикусил мундштук, сел.
Зеленый люстриновый пиджак исчез за дверью, и тут же из-за соседнего столика вскочил, неловко откинув стул, длинный нескладный прапорщик.
— Вам в нулик-с? — к нему, загораживая дорогу, кинулся официант.
Он смотрел подозрительно и у груди, как щит, держал пустой поднос. Поднос был тагильский, лаковый. Донце его сияло в свете электрических люстр.
— Деньги на столе, — сказал прапорщик и быстро прошел мимо Леры, на ходу надевая фуражку.
Федоров появился около пяти часов.
Костя углядел его еще на улице и, быстро отомкнув входную дверь, притаился в темной прихожей, под лестницей. Федоров дал два звонка, потом догадался потянуть дверь. Над головой у Кости посветлели проемы между ступенями.
— Лера! — позвал Федоров. — Валерия Павловна!
Не дождавшись ответа, стал подниматься на второй этаж. Когда отскрипели ступени, Костя повернул ключ в замке, отрезая Федорову пути к отступлению, и тоже двинулся наверх. Он шел по лестнице, стараясь держаться у самой стены, и ступени под ним не скрипели.
— Лера, голубушка! Где вы? — взывал Федоров, переходя из комнаты в комнату.
Едва он добрался до последней, выходившей окнами на соседние дровяники, Костя бесшумно скользнул за ним, замер на пороге. Все это произошло стремительно — одна дверь, другая, третья. Ритм стен, косяков и притолок, странное ощущение распадающегося на комнаты пространства — словно крокетный шар катится через воротца.
Федоров обернулся. Удивленно, по-птичьи, свесил голову набок:
— Я ищу смотрительницу музея…
Он произнес эти олова вдумчиво, с придыханием. Их можно было истолковать примерно так: я честно объяснил свою надобность и теперь жду от вас того же, откровенность за откровенность.
— Вы меня не узнаете? — спросил Костя.
Они встречались мельком года два назад. Если не считать, конечно, той февральской встречи перед кафедральным собором.
— Нет… Мне нужна смотрительница музея. — Видно было, что Федоров начинает беспокоиться.
Он шагнул к двери и вдруг понял, что пройти ему не удастся. Это понимание ясно обозначилось на его лице. Сделав еще один шаг, значительно короче первого, Федоров остановился.
— Если вы меня не помните, — сказал Костя, — тем лучше.
Эта загадочная фраза произвела на Федорова совершенно убийственное действие. Сморщившись, он начал зачем-то отряхивать пальто. Затем вытащил бумажник, неуверенно извлек из него несколько омских пятидесятирублевых билетов.
Костя покачал головой.
Федоров заменил омские билеты царскими, присовокупив к ним несколько керенок.
— Больше у меня ничего нет! — в его голосе прозвучал жалкий вызов.
Косте стало неловко. Двумя пальцами он сжал драхму шахиншаха Балаша, показал Федорову:
— Откуда у вас эта монета?
— Дочь подарила, — с готовностью ответил тот.
Заметно было, что он слегка успокоился, — если речь зашла о монетах, значит, перед ним порядочный человек. Во всяком случае, происшедшие на его брыластом лице перемены Костя объяснил себе именно так.
— Что взял за нее Лунцев? — поинтересовался Федоров. — Он ведь, по правде говоря, изрядный прохвост. Нумизматика сама по себе его не интересует…
— А каким образом она попала к вашей дочери? — спросил Костя, начиная понимать всю нелепость своей затеи.
Федоров уловил в голосе Кости какие-то колебания, и это, видимо, прибавило ему уверенности.
— Видите ли, — наставительно произнес он, — у нас в семье существует традиция. Именинные подарки должны быть не только сюрпризом, но и тайной. А эту монету дочь подарила мне на день рождения.
— Ее одну?
— Еще несколько восточных серебряных монет. Не знаю, где она их взяла. Не говорит! Хотя и спрашивал, разумеется. Думаю, через неделю сама расскажет, не утерпит… А почему вас это интересует?
«У меня еще в запасе дней пять-шесть, — прикинул Костя. — Потом начнется повальное бегство, и тогда все…»
— Нумизматика — это наука наук! — вымученно пошутил Федоров.
«Отпускать его нельзя. Даже если он говорит правду, все равно нельзя отпускать. Непременно проболтается!»
Костя достал браунинг, но постеснялся наводить его на Федорова. Просто держал дулом вниз в опущенной руке.
— Вам придется задержаться здесь до тех пор, пока я не проверю ваше сообщение…
Как это сделать, он и понятия не имел.
Отвел Федорова в чулан. Спросил, задвигая засов:
— Может быть, еще что-то вспомните?
Молчание.
— Вы когда-нибудь слышали о нумизматической коллекции профессора Желоховцева?
Напряженное молчание. Затем тупой малосильный удар ногой в стену.
— В таком случае вы пробудете здесь долго!
«Спросить или нет про блюдо шахиншаха Пероза? Нет, лучше потом спрошу. Все равно от него сейчас ничего не добиться…»
— Вы вор! — Федоров глухо ударился грудью в дверь. — Теперь-то я все понимаю! Это не музей, это осиное гнездо!
Распахнув дверь, Костя с силой швырнул в чулан стоявшее неподалеку пустое ведро. Проговорил сквозь зубы:
— Для надобностей!
Ведро, брякая ручкой, покатилось по полу.
Выйдя из ресторана, Рысин увидел впереди, шагах в семидесяти, изящную фигурку Якубова. Тот шел по направлению к Покровке. Еще перед войной, следя за неверными мужьями и женами, Рысин пришел к выводу, что такие города, как Петербург или Пермь с их прямоугольной планировкой, идеально приспособлены для слежки. Человек виден на улице далеко, сколько глаз хватает, не то что в Москве, например, где от самого опытного филера скрыться нетрудно. Можно держаться в приличном отдалении, не наступая подопечному на пятки из боязни упустить его.
Рысин держался в приличном отдалении.
Было совсем светло, ночи стояли белые, опять же как в Петербурге. Пиджак Якубова зеленым пятном маячил впереди. Впрочем, Рысин привык уже к самому очерку его фигуры, к его походке, манере размахивать при ходьбе рукой и легко находил взглядом привычный силуэт даже днем, в толпе. Сейчас это и вовсе нетрудно было сделать. Улицы к вечеру опустели. Редкие прохожие старались не смотреть друг на друга, шли торопливо — последнее время при явственном попустительстве комендатуры и милиции в городе действовало несколько банд.
Кое-где в домах уже зажгли лампы. В белесых сумерках они освещали плоскости окон не полностью, теплились желтыми кружками, и потому не было ощущения покоя и уюта за этими окнами, как в осенние или зимние вечера, когда они светятся в темноте ясными, четко очерченными прямоугольниками.
Одинокий пароход протрубил на Каме.
Они пересекли Покровку, дошли до здания Кирилло-Мефодиевского училища. Здесь Якубов свернул налево.
«Домой», — с некоторым разочарованием подумал Рысин.
Он следил за Якубовым уже второй день. Причем делал это на свой страх и риск, поскольку Тышкевич к предложению арестовать Якубова или хотя бы произвести у него обыск отнесся с ничем не оправданным возмущением. Конечно, оснований для подобных действий у Рысина было маловато. То есть вообще никаких оснований не было — одни подозрения. Но, с другой стороны, Тышкевича юридические тонкости совершенно не волновали, и принцип древних римлян, согласно которому даже гибель мира не должна препятствовать торжеству юстиции, никак не фигурировал в жизненной программе коменданта Слудского района.
Нет, по каким-то не известным Рысину причинам Тышкевич не хотел трогать именно Якубова.
Правда, комендант пребывал последние дни в самом отвратительном расположении духа. Делами почти не занимался и, запершись в кабинете, пил шампанское с машинисткой Ниночкой. Потом Ниночка садилась к своему «ремингтону» и дрожащими пальцами начинала отстукивать какие-то инструкции, которые Тышкевич диктовал ей громовым голосом. Вскоре обнаруживалась ошибка, Ниночка с готовностью пускалась в слезы, после чего они вновь запирались в кабинете… И Рысин думал: может быть, не стоит искать в отказе Тышкевича особых причин? Может быть, отказ этот попросту вызван дурным настроением коменданта и все усиливающимся раздражением, которое тот испытывал к своему помощнику по уголовным делам?
Когда за Якубовым закрылась калитка, Рысин прошел в конец квартала и сел на лавочку у чьих-то ворот, решив для очистки совести подождать минут двадцать — вдруг еще выйдет. Через двадцать минут он продлил себе срок до одиннадцати. В одиннадцать — до половины двенадцатого. В двадцать пять минут двенадцатого Якубов опять появился на улице. Спрятавшись за углом, Рысин пропустил его вперед, и все началось сначала. По Сибирской дошли до Благородного собрания, свернули на Вознесенскую и добрались почти до самого тюремного сада. Здесь Якубов взошел на крыльцо деревянного, оштукатуренного под камень особняка с мезонином. Островерхий мезонин напомнил Рысину часы с кукушкой. Вот-вот, казалось, распахнутся ставеньки и высунет головку железная птица, подобная той, что на стене его собственной комнаты отмечала механическим криком ход времени, распорядок трапез, неумолимый срок отхода ко сну.
Неспешная прогулка по вечернему городу успокоила. Исчезло ощущение охоты, погони, слежки. Были улицы в белой окантовке тополиного пуха, светлое небо, тишина. Странно, когда три года назад Рысин выслеживал нарушившего супружеский обет адвоката Лончковского, он испытывал несравненно большее напряжение. Тогда он был один, а теперь за ним стояла власть. Это была ущербная власть, уходящая, но все же она существовала пока, и из этого следовало извлечь все возможные выгоды. Сейчас она давала ему чувство покоя и защиты. Он знал, что за это чувство в самом скором времени придется расплачиваться, но думал об этом спокойно, не так, как два дня назад, когда ехал на велосипеде с дневником Свечникова за пазухой.
На двери виднелась вертушка звонка с надписью «просим крутить», а рядом бронзовая табличка: «Д-р А. В. Федоров, внутренние болезни». Рысин насторожился: опять этот Федоров! Было очевидно, что в такое время Якубова привело сюда отнюдь не расстройство внутренних органов.
Оглядевшись, Рысин перемахнул через невысокую ограду палисадничка, скользнул в заросли сирени под окнами.
Угловое окно было раскрыто. Возле него опиралась спиной об окончину та барышня, которая сидела с Якубовым у Миллера. Самого Якубова видно не было. Речь его, глухая и медлительная, долетала из глубины комнаты отдельными словами, и Рысин, как ни напрягал слух, не мог уловить смысл разговора.
Наконец Якубов шагнул вперед, к окну. На мгновение тень его выросла до потолка — лампа горела настольная, — потом сжалась, пропала, и Рысин разобрал одну фразу:
— Алексей Васильевич спит уже?
— Папа до сих пор не возвращался, — чистый голосок барышни слышен был отчетливо. — Ума не приложу, куда он мог подеваться!
На плечах ее лежал шерстяной платок с двойной белой каймою. Рысин всегда безотчетно жалел женщин, когда они кутались в платок либо шаль. Веяло от этой позы беззащитностью и домашней тревогой — болезнью ребенка, поздним возвращением мужа, вечерним женским одиночеством. Жена знала за ним такую слабость и пользовалась ею не без успеха.
Темнел дом, палисадничек. Пасмурные звезды выступали в небе.
Якубов спросил о чем-то.
— Это за ним не водится, — ответила барышня.
Чуть слышно скрипнула ограда, какой-то человек спрыгнул на землю в двух шагах от Рысина и, не замечая его, метнулся к углу дома. Его голова просквозила на фоне освещенного окна — оно уже прямоугольником горело в сумерках, — и Рысин успел разглядеть студенческую фуражку, очки, полоску усов.
Он затаил дыхание.
Человек стоял не шевелясь. Со стороны улицы его теперь прикрывали деревья. На темной жести водосточной трубы смутно белела кисть руки.
«Мы должны были встретиться, — думал Рысин. — Я чувствовал, что мы встретимся…»
Якубов вернулся к окну, сорвал с ветки листок сирени и задумчиво помял его губами. Спросил, не вынимая листика изо рта:
— Когда едете?
«Если он следил за Якубовым, то заметил бы и меня. Или я бы его заметил. Значит, он пришел сюда не за Якубовым. Он пришел к Федорову или его дочери. Следовательно, ему известно что-то такое, чего я не знаю… По приметам точно он!»
— Еще не решили, — сказала барышня. — Смотря по обстоятельствам.
— Да, совсем забыл! Мы условились, что вещи я перевезу к себе. Завтра утром…
Барышня удивленно вскинула головку:
— Почему я ничего не знаю?
— Сам поражаюсь… Все решено еще вчера.
— Ты пришел сообщить мне об этом?
— Вовсе нет. Я был уверен, что ты знаешь… Мне хотелось поговорить с Алексеем Васильевичем.
— О чем? — Барышня задавала вопросы жестко, отрывисто.
— Думал узнать, не слышно ли чего нового об убийстве Сережи Свечникова. Как мне сказали в университете, твой отец освидетельствовал тело вместе со следователем из комендатуры.
Человек в студенческой фуражке убрал руку с водосточной трубы, придвинулся к окну. И Рысин ясно, на слух и на глаз, представил все, что сейчас произойдет. Шелест раздвигаемых листьев, хруст веток, одна рука хватается изнутри за верхнюю раму, в другой револьвер, согнутые ноги над подоконником, слетевшая фуражка…
Ничего, однако, не произошло.
И уже в следующее мгновение Рысин понял, почему: завтра утром этот человек будет здесь.
И еще угадалось: о смерти Свечникова он услышал сейчас впервые.
Рука опять легла на водосточную трубу.
— Завтра в восемь я буду у тебя, — сказал Якубов.
«И он тоже будет здесь завтра в восемь!»
— Выйдем вместе, — отозвалась барышня. — Может быть, папа у Лунцева засиделся.
— Кто это?
— Зубной техник. Тоже нумизмат.
— Тебя проводить к нему?
— Не стоит, здесь рядом… Разве что до угла.
Погасли окна, хлопнула дверь. Тонкий отзвук молоточка в звонке надолго повис над палисадником, мелькнул за оградой зеленый пиджак Якубова, жакетка его спутницы, и вскоре их приглушенные голоса смолкли в конце квартала. А еще через четверть часа Рысин, следуя за своим нечаянным соседом, заметил, что тот остановился перед входом в научно-промышленный музей и начал шарить по карманам — видимо, искал ключ.
— Трофимов! — тихо окликнул его Рысин, отделяясь от стены и выходя на середину улицы.
Теперь уж никаких сомнений не оставалось: это был именно он.
Трофимов отскочил, выхватил револьвер.
— Не стреляйте! — Рысин хотел было поднять руки, но в последний момент, устыдившись этой позы, просто широко развел их в стороны. — Мне нужно с вами поговорить!
Трофимов молчал. Браунинг светлел в его руке — теперь Рысин видел, что это браунинг. Его собственный револьвер оттопыривал карман галифе.
Напряжение не передавалось телу, лишь обостряло взгляд. Он видел бледное лицо Трофимова, съехавшую набок фуражку, которая так и не слетела на землю под окном федоровского особняка. У Трофимова был покатый лоб с сильно выпирающими надбровными дугами. По Лафатеру это свидетельствовало о преобладании логического мышления.
Тут Рысин удивился сам себе: надо же, о чем он думает под наведенным на него дулом браунинга!
Трофимов наморщил переносье — дуги еще отчетливее обрисовались.
У него самого таких дуг не было. У него был прямой отвесный лоб, над которым волосы торчали козырьком.
Трофимов медленно опустил руку с браунингом. Рысин подошел почти вплотную к нему. Руки он по-прежнему держал, отведя в стороны, словно борец, что при его комплекции выглядело комично.
— Кто вы такой? — спросил Трофимов.
Музейная дверь приотворилась, на крыльцо ступила девушка в зеленом платье. Трофимов, не спуская глаз с Рысина, шагнул к ней, левой рукой нашел ее руку.
«Везет мне сегодня на зеленое», — подумал Рысин.
Он опустил руки:
— Нам нужно поговорить!
— Прошу, — Трофимов указал дулом браунинга в темневший дверной проем.
Колонна растянулась по улицам. Вспыхивают здесь и там огоньки папирос, на мгновение освещают лица и гаснут. Кучками идут офицеры. Знамя в чехле, шашки в ножнах, наганы в кобурах. Молча идет колонна. Лишь новые французские сапоги с длинными голенищами стучат по булыжнику еще не отбитыми подковками — цонк, цонк!
Последний резерв, 12-й стрелковый полк корпуса генерала Зеневича движется из казарм на станцию.
За полком гремят две подводы, груженные связками казацких пик, — приказано доставить их на фронт.
Кому? Зачем?
Офицеры смотрят на окна — в окнах темно. Не отлетит занавеска, никто на махнет на прощанье, не осенит крестом. Хоть бы женский силуэт где мелькнул — шаль, наброшенная на плечи, мгновенный отсверк сережки! Темно в окнах, стекла чуть серебрятся. Лишь в типографии, где печатается «Освобождение России», виден свет. Редактор Мурашов вычитывает гранки: «Сегодня мы выбираем отцов города на новое четырехлетие…»
Цонк, цонк, цонк!
Выплывает — вначале темное, потом светло-темное — полотнище флага над кровлей вокзала. Флаг поистрепался на ветру, истончился. Тонкими лохмами посекся обрез, и, сливаясь с ними, летят по небу длинные хвостатые облака.
Солдаты неохотно разбирают с подвод пики, несут к эшелону. Кто-то тащит их волоком, и древки постукивают по лестничным ступеням — тенк, тенк. Удивительно тосклив этот звук, и худенький юнкер, вслушиваясь в него, морщится, как от зубной боли.
Командир полка вминает каблуком в перрон недокуренную папиросу, идет к голове эшелона. Он идет быстро — левая рука на отлете, полевая сумка мотается у бедра. За спиной у него остается темный молчаливый город, о котором он не думает.
Что ему этот город!
Утром, в начале седьмого, Костя разбудил Леру, спавшую на диванчике под сорванной с дальнего окна портьерой. Она причесалась, вскипятила на спиртовке кофе. Затем через заднюю дверь вывела его во двор.
Помолчали.
— Федорова не выпускай, — сказал Костя.
Он поцеловал ее в угол рта — неловко, по-гимназически, и, не оглядываясь, быстро пошел дворами в сторону Покровки. С Рысиным условились встретиться в половине восьмого на Вознесенской, у тюремного сада.
Когда-то сад этот предназначался для прогулок заключенных, но уже давно перешел в ведение городских властей. Как гласила местная легенда, разбили его по проекту самого Лобачевского — ни больше ни меньше. Липы высажены были будто таким образом, чтобы по крайней мере одному стражнику из четырех, поставленных по углам квадратного сада, любая точка внутри его не заслонялась деревьями. Хоть и в саду арестант гуляет, а не укрыться ему никуда… Правда, Лера утверждала, что, будучи гимназисткой, проверяла с подругами эту легенду и ничего у них не вышло. «Деревья-то сажали арестанты, — объяснила она. — Вот и насажали, как хотели. А Лобачевскому что? Ему идея важна».
На верхушках лип суетились, вспархивая, галки. Бабы у колонки позвякивали ведрами. Было светло, тихо, ясно. Поджидая Рысина, Костя остановился у забора, долго изучал рекламную афишку ресторана Миллера: судак аврор, жареные рябчики, стерлядь по-новгородски… Отсюда хорошо виден был дом Федорова с резным надымником на трубе. За надымником поднимались купола Вознесенской церкви. Синие жестяные звезды лежали на их тусклой позолоте.
Хотя они с Рысиным проговорили до четырех часов утра, определенного плана действий, в общем-то, не было. После рассказа Леры о встрече у Миллера ясно стало, что Якубов не придет, а приедет. Вероятно, музейные экспонаты тоже хранились в доме Федоровых. А в таком случае без лошади Якубову не обойтись — тут Рысин был прав.
Странный, однако, тип этот Рысин.
Костя и сейчас не до конца понимал, почему он пришел в музей один, без солдат, хотя и знал, с кем имеет дело. К тому же в форме пришел. Ненормальный он, что ли? Вполне мог схлопотать пулю еще до начала разговора… Но вместе с тем Костя чуть ли не с первой минуты почувствовал безотчетную симпатию к этому неуклюжему человеку, который, поднимаясь по лестнице под наведенным на него дулом браунинга, спокойно разглагольствовал о Лафатере. Строение черепа, Лафатер — надо же! Застрелить этого прапорщика после того, как он сам, один, пришел к музею, было невозможно. Отпустить ни с чем — тоже. Но напряжение долго держалось — не напряжение даже, пожалуй, а досадное ощущение какой-то неправильности, нелепости всего этого разговора в полутьме — света не зажигали, — в ночной тишине, нарушаемой далекими выстрелами и доносившимся из чулана храпом Федорова. Звук этот Рысин сразу отметил, вслушиваясь в него с некоторой тревогой, но ни о чем не спрашивал. Лере Костя еще на лестнице шепнул о пленном эскулапе, а Рысину объяснил позднее, когда разговор к этому подошел.
И уже потом, после того, как постепенно все обговорили, Костя спросил наконец: «Почему вы не пытались арестовать меня?» Рысин пожал плечами: «Это не входит в мои обязанности. Я занимаюсь исключительно уголовными делами. Выставляя засаду у дома Желоховцева, я только подчинялся приказу!» — «Тогда почему вы действуете в одиночку?» — «Комендант запретил мне применять к Якубову какие бы то ни было санкции». — «Вы нам сочувствуете?» — с надеждой спросил Костя. «Ни в коей мере, — последовал ответ. — Просто хочу довести дело, за которое взялся, до конца. Безразлично, с чьей помощью». — «Но на какую помощь с моей стороны вы рассчитывали?» — «Во-первых, благодаря вам, — Рысин церемонно кивнул Лере, — я существенно пополнил мои сведения. Во-вторых, я хочу доказать, что Свечникова убил Якубов. Боюсь, этого мне не удастся сделать, если я обращусь в комендатуру!» — «Ага, — сказал Костя. — Вы решили обезопасить меня, чтобы я не помешал вам завтра утром… То есть, уже сегодня…» — «Вот видите, — улыбнулся Рысин. — Лафатер кое-что понимал в людях. Вы действительно обладаете свойством логически подходить к обстоятельствам!» — «Но ведь в конечном счете наши цели различны!» — «Только отчасти. Я считаю, что коллекция должна быть возвращена Желоховцеву. Но музейные экспонаты — по совести, я бы оставил их хранительнице. Она имеет полное право распорядиться ими по своему усмотрению». Это уже было кое-что. «И еще, — Рысин помедлил. — Для меня найти убийцу Свечникова — дело чести. Я читал его дневник. Судя по некоторым записям, вы были с ним дружны. Он очень хорошо отзывался о вас. Для меня это много значит… Разве вы не хотите передать его убийцу в руки правосудия?» Костя усмехнулся: «Какое правосудие вы имеете в виду?» — «Правосудие всегда одно, — торжественно объявил Рысин. — Только законы разные…»
Разговор шел начистоту, только так и имело смысл его вести. Костя расхаживал по комнате, а его заряженный браунинг лежал на диванчике, в полуаршине от Рысина. Оба они забыли об этом браунинге. Рысин предлагал поехать на велосипеде за Якубовым, проследить, куда тот повезет поклажу, а после спокойно взять с поличным. Но Костя этот план сразу отверг: вдруг ящики тут же погрузят в эшелон и отправят на восток? Якубов будет с лошадью, так? Рысин соглашался: непременно извозчика возьмет или на подводе приедет. Значит, нужно подождать, пока все ящики и мешки будут погружены, а потом попытаться угнать лошадь вместе с грузом. И с Якубовым, если получится. На это Рысин возражал, говорил, что тогда не сможет возбудить против Якубова дело, так как сам будет скомпрометирован сотрудничеством с красными. Но Костю этот вариант как раз и устраивал — увезти и все. Там видно будет. Куда? Скажем, в музей. Или к Рысину домой. Разве нельзя? Еще неизвестно, насколько нынешнее правосудие окажется справедливо к Якубову. Ведь он — человек Калугина! Почему бы им самим с ним не разобраться?
«Самосуд? — ужаснулся Рысин. — На это я никогда не пойду!»
«Хорошо, — Костя пошел на уступки. — На худой конец можно будет инсценировать мой арест и побег. Это вас реабилитирует».
В конце концов Рысин сдался.
Затем они выработали соглашение в трех пунктах. По первому пункту музейные экспонаты возвращались Лере. По второму серебряная коллекция передавалась Желоховцеву. Тут Рысин стоял твердо. Судьба коллекции должна быть решена Желоховцевым с учетом пожеланий Кости и Сережи Свечникова. Дополнение к этому пункту давало Косте право оставить за собой в качестве вознаграждения любую вещь из коллекции. «Блюдо Пероза», — тогда же подумал он. Третий пункт гарантировал Рысину заступничество Кости после прихода красных. Это Костю окончательно успокоило — все-таки имелась во всем деле и для Рысина прямая выгода.
А Лера — та сразу прониклась к Рысину доверием. Она щедро подливала ему горячий кофе и даже подарила на счастье маленького чугунного ягненка каслинского литья…
Костя взглянул на часы — половина восьмого. Рысина все еще не было.
«А если вообще не придет?»
Поначалу, после всего услышанного под окнами федоровского особняка, он хотел обратиться за помощью к Андрею. Но думалось об этом без особого воодушевления — неизвестно, как тот отнесется к задуманному, даст ли лошадей. Вдруг сочтет, что риск не оправдан? Сам Андрей пытался помешать эвакуации паровозоремонтных мастерских и типографии. Судьба сасанидского серебра его мало беспокоила. Потому намерение Рысина участвовать в сегодняшней операции Костя принял хотя и с колебаниями, но не без радости. Его-то самого Якубов мог узнать еще издали. Конечно, второй пункт их с Рысиным джентльменского соглашения Костю не совсем устраивал. Но что делать? К тому же он не терял надежды уговорить Желоховцева. Ведь теперь в их разговоре незримо будет участвовать третий — Сережа Свечников.
Ночью, когда Лера уснула, Костя вспоминал Сережу.
Особенно дружны они никогда не были, сближала их общая любовь к Желоховцеву. Сам Григорий Анемподистович больше, пожалуй, выделял его, Костю. Но, если Якубова это откровенно злило, то Сережу, напротив, заставляло относиться к сопернику с уважением. Впрочем, в науке они стремились к разному и думали о разном. Несколько раз даже пытались выяснить отношения по этому поводу.
«Прости меня, Трофимов, — говорил Сережа, — но ты не историк. Ты антиквар! Вещи для тебя сами по себе интересны, без того, что за ними. Я твое научное будущее очень хорошо представляю. Еще один каталог. Еще одно, самое добросовестное, описание. Повезет — источник обнаружишь новый. Пишет какой-нибудь очередной Синдбад десятого века: славяне ростом высоки, свободолюбивы, женщины их статны, живут в домах из дерева, называемых «хиз-бах». По-нашему — «изба». Это ты в комментарии осветишь со всякими выкладками… Необыкновенно ценные сведения!» Костя защищался: «Без антикваров не было бы и историков». Но Сережа такие доводы вообще не брал в расчет: «Вот описываешь ты, скажем, сасанидское блюдо. Металл, размеры, вес, где найдено, конвой археологический и прочая. А я через это блюдо человека во времени понять хочу. И того, кто его чеканил, и кто ел с него, и кто в землю зарыл…» — «Как же ты это поймешь?» — Костя разговаривал с ним вежливо, как с маленьким. «Не знаю. Может быть, через себя самого». — «Но ты-то в другом времени живешь!» Сережа хмурился: «Это неважно. Для настоящего историка все времена на плоскости лежат, как для господа бога. Я, может, и не то пойму, что сначала хотел, но все равно больше, чем ты. Ты вот точно знаешь, чего ищешь, и в конце концов сам себя во всем убедишь. А знание всегда случайно. Оно и в науке через судьбу дается…» — «А Якубов? — спросил однажды Костя. — Как ты на него со своей колокольни смотришь? — «С Мишкой мы друзья, — объяснил Сережа. — Но он и вовсе никакой не историк. У тебя хоть вещь для науки, а у него наука для вещи!»
Костя понимал, что, наверное, оба они были по-своему правы. Но теперь Сережа был мертв, и его смерть, как утверждал Рысин, каким-то образом оказалась связанной с серебряной коллекцией. Следовательно, и с блюдом шахиншаха Пероза. Все связано в мире. Блюдо, чеканенное полторы тысячи лет назад в Персии, переходило из рук в руки, двигалось по вздыбленному гражданской войной российскому, городу. Вокруг него сплетались судьбы, лилась кровь, и передвижение полка Гилева по железнодорожной линии Глазов — Пермь причудливо отражалось на судьбе сасанидской серебряной тарелки. Это было невозможно еще несколько лет назад. Блюдо оставалось прежним. Шахиншах натягивал невидимую тетиву лука, птица несла в когтях женщину, и что-то они знали друг про друга такое, о чем мог догадываться только Сережа Свечников. Но уже виделось в этой чеканке нечто большее, чем прежде. Угадывались какие-то соответствия и в женщине, и в непрочеканенной тетиве, и в равнодушном ритме обрамлявших края блюда фестонов. То же самое происходило с китайскими шарами из кости, с кузнецовским фарфором и всеми прочими вещами. Они обрели судьбу и потому не должны были исчезнуть. В них было не только прошлое, но и настоящее, и будущее.
Все времена лежали в них, как на плоскости, потому что такое было время — революция!
Рысин появился без четверти восемь.
Костя еще издали приметил его журавлиную фигуру. Он был в форме, тщательно выбрит. Шею плотно облегал свежий подворотничок. Револьвер не оттягивал карман, сидел в кобуре.
— Я думаю, Якубов вооружен, — предупредил Костя.
— Надеюсь… Мне бы хотелось взглянуть на его оружие. — Рысин достал из бумажника револьверную пулю, положил на ладонь. — Этой пулей был убит Свечников.
Костя взял ее, покрутил в пальцах:
— Кольт?
— Точно. Тридцать второй калибр.
— Понятно, — кивнул Костя.
Рысин спрятал пулю, осторожно коснулся его плеча:
— Смотрите!
Вдалеке, на фоне низкой и белой церковной ограды показалась запряженная парой извозчичья пролетка.
В это утро, не вылезая из постели, Желоховцев протянул руку к стоявшей в изголовье кровати этажерке с книгами и взял томик Токвиля — «Старый порядок и революция». Когда-то они с Сережей говорили об этой книге. Потом разговор забылся, и лишь вчера, вновь пролистывая его дневник, Желоховцев о нем вспомнил.
Толчком послужила следующая запись:
«Токвиль, стр. 188. Беседа с Гр. Ан. о французской революции».
Запись была помечена 28-м февраля 1917 года.
Он открыл указанную страницу:
«Не думаю, чтобы истинная любовь к свободе когда-либо порождалась одним лишь зрелищем доставляемых ею материальных благ, потому что это зрелище нередко затемняется. Несомненно, что с течением времени свобода умеющим ее сохранить всегда дает довольство, благосостояние, а часто и богатство. Но бывают периоды, когда она временно нарушает пользование этими благами. Бывают и такие моменты, когда один деспотизм способен доставить мимолетное пользование ими. Люди, ценящие в свободе только эти блага, никогда не могли удержать ее надолго. Что во все времена так сильно привязывало к ней сердца некоторых людей, это ее непосредственные преимущества, ее собственные прелести, независимо от приносимых ею благодеяний. Кто ищет в свободе чего-либо другого, а не ее самой, тот создан для рабства…»
Последняя фраза была подчеркнута.
Что ж, если так, то он, Григорий Анемподистович Желоховцев, создан для рабства.
В этой цитате из Токвиля жил дух февральских дней, когда аналогии с великой французской революцией не смущали, а вдохновляли. Это было время Мирабо. Потом все смешалось, запуталось. Для него самого, для Сережи, для всех. Наступили иные времена — времена Марата и Робеспьера.
— Гришенька, вставай! — раздался из кухни властный голос Франциски Андреевны. — Каша простынет.
Желоховцев отложил книгу, сел в постели и вдруг услышал слабое дребезжанье оконного стекла. Он нашарил шлепанцы и подошел к окну. На улице было пустынно, ясно. Даже малейший ветерок не шевелил листву на деревьях, но верхнее треснутое стекло продолжало дребезжать все сильнее. Желоховцев прижал его ладонью, и тогда отчетливо стал различим на западе далекий неровный гул.
Он не знал, что еще полчаса назад к начальнику вокзальной охраны влетел телеграфист. В руках у него извивалась змейка телеграфной ленты. Точки и тире на ней извещали: ночью красный бронепоезд «Марат», вооруженный тяжелыми морскими орудиями, прорвался сквозь заградительные посты и ведет бой на расстоянии тридцати верст от города.
Орудия были сняты с миноносца «Верный», но этого в городе никто не знал — ни Желоховцев, ни начальник вокзальной охраны, ни сам телеграфист.
Да и какая им разница!
— Кажется, началось, — сказал Костя, прислушиваясь к далекому гулу канонады.
Рысин перебил его:
— Значит, так. Я пойду вперед и задержусь возле дома Федоровых. Вы остаетесь. Но на месте тоже не стойте, идите потихоньку вдоль заборов. Смотрите только, чтобы Якубов вас не узнал. Я думаю, ящики он будет выносить вместе с извозчиком. Когда кончат, подниму руку. Раньше не бегите. Лера тогда сколько ящиков насчитала?
— Три. И два мешка.
— Многовато для одной пролетки. Не мог, что ли, ломового нанять?
— Им виднее, — сказал Костя.
Рысин вновь тронул его за плечо:
— Очки не потеряешь?
Теперь можно было переходить на «ты».
Костя повернул голову — по волосам на затылке шла тесьма, привязанная к дужкам очков.
На всякий случай Рысин отстегнул металлическую пуговку на кобуре, только сегодня утром пришитую женой вместо сломанной застежки, и медленно пошел по улице. Пока шел, из ворот федоровского дома показались двое. Один в зеленом пиджаке, простоволосый. Другой бородатый, в картузе. Они вынесли ящик, поставили его в пролетку. Зеленый пиджак вновь исчез в воротах, а извозчик замешкался, пристраивая ящик. Рысин с болезненной отчетливостью видел все его движения. Вчерашнего спокойствия не было и в помине. Затем извозчик тоже ушел, и появилась Лиза Федорова. Лизочек, как называла ее Лера. Она погладила лошадь, сунула ей что-то в рот. «Сахар», — подумал Рысин. Сахар он не мог рассмотреть, видел лишь сложенные щепотью пальцы Лизы, но жест этот опять четко запечатлелся в мозгу.
Рысин пошел медленнее.
Вынесли второй ящик, поставили рядом с первым. Одна из лошадей всхрапнула, дернула обмотанные вокруг жердины вожжи.
Третий ящик не выносили долго — Рысин начал уже волноваться. Наконец принесли и ушли опять.
Федоров, которого они с Костей допрашивали сегодня ночью, клялся и божился, что ничего не знает и никаких ящиков у себя в доме не видел.
«Черт его знает, врет или правду говорит?»
Рысин остановился у пролетки:
— На восток?
Лиза наклонила голову, но ничего не ответила.
Вынесли четвертый ящик, навалили на сиденье. Рысин удивился: почему четыре? Сказал:
— Ничего не поделаешь… Пора.
Извозчик похлопал по ящику:
— Руки аж оттянуло! Прибавить бы надо против уговору…
Якубов настороженно покосился на Рысина, промолчал.
Гул на западе начал стихать.
— Славен Христос, — извозчик перекрестился. — Кажись, отогнали!
Рысин поднял руку вверх, повертел ладонью туда-сюда, словно определяя направление ветра:
— Ветер западный. Может, и в самом деле отогнали.
Якубов ушел во двор, крикнул оттуда:
— Лизочек, а где мешки?
— Все переложено в ящики, — сказала Лиза.
Рысин посмотрел в сторону тюремного сада — Костя был уже совсем близко.
Извозчик отвязал вожжи:
— Вон как нагрузились-то, барышня. Все сиденье, поди, дорогой обдерем… Прибавить бы надо против уговору!
— Лизочек, посуда тоже в ящиках? — Якубов помедлил у ворот.
— Разумеется…
Извозчик залез на козлы:
— Ну, поехали, что ль?
Якубов попробовал отодрать рейки верхнего ящика. Рейки не поддавались. Осторожно вытягивая револьвер, Рысин шагнул к нему:
— Ваше оружие!
Якубов оторопело уставился на него, потом перевел взгляд на револьвер, который Рысин прижимал к подреберью, и тут же овладел собой:
— Это недоразумение. Угодно взглянуть мои документы?
— Ваше оружие! — повторил Рысин.
Якубов оглянулся, увидел подбегавшего Костю, и разом его смуглое лицо сделалось матово-желтым. Пригибаясь, он метнулся к воротам. Судорожным движением рванул из кармана наган.
Костя успел схватить Якубова за запястье. Наган с гулким треском вихнулся в его руке, и в эту минуту в конце улицы показался патруль — двое солдат и офицер. Офицер что-то неразборчиво прокричал и побежал вперед. Костя вырвал у Якубова наган, прицелился.
— Зачем? — крикнул Рысин.
Но Костя уже нажал на спуск. Еще. Еще.
Солдаты сбросили с плеч винтовки. Передний припал на колено, прижался щекой к прикладу. Плоский фонтанчик пыли косо брызнул возле колес.
Рысин подтолкнул Якубова к пролетке:
— Лезьте! Живо!
Патрульные придвинулись к забору, выстрелили еще несколько раз. Одна из пуль расщепила верхушку штакетины. Извозчик, даже не пытаясь укрыться, оцепенело наблюдал происходящее. Лиза побежала к дому, и сразу распахнулось окно — то самое, под которым ночью Рысин сидел в кустах сирени, отлетела занавеска. Из комнаты хлестнул выстрел. Пуля с глухим чмокающим звуком впилась в кожаное сиденье пролетки — чопп! Извозчик, опомнившись наконец, заорал:
— А-а-а-а!
Лошади понесли.
Рысин бросился к пролетке, уцепился за верх. Его проволокло по земле, потом он подтянулся и, распластавшись на ящиках, вырвал у извозчика вожжи. Попытался остановить лошадей и не сумел.
Обернулся:
— Костя-а!
Из окна еще два раза сверкнуло. Костя схватился за плечо, а Якубов, не успев добежать до ворот, вдруг подломился, словно его ударили в поясницу, запрокинулся назад, прижимая руки к горлу. Зеленые обшлага окрасились темным.
Лера вернулась в музей, заперла дверь. В голове вертелся детский стишок: «Вот идет Петруша, славный трубочист. Личиком он черен, а душою чист. Нечего бояться его черноты, лучше опасаться большой красоты…» Она поднялась на второй этаж, постояла у окна. «Красота нередко к пагубе ведет, а его метелка от огня спасет!» Этот стишок у них с мамой был вроде пароля. Мама говорила, что его еще покойный отец любил распевать. Теперь только одна Лера во всем свете и помнила, наверное. Кому еще нужно помнить такую чепуху! А у них это был знак, семейный девиз — так вернее, пожалуй. Она его всегда будет помнить, этот стишок. И детям своим велит выучить, если будут дети.
У них с Костей тоже был тайный знак, хотя сам Костя и не догадывался об этом.
Лера раскрыла шкафчик, где лежали тома «Пермской летописи», подшивки журналов «Земская неделя» и «Фотограф-любитель», взяла с полки маленькую деревянную трубку с обломанным чубуком. Трубка вырезана была в виде птицы с вислоухой собачьей головой и чешуйчатым разведенным рыбьим хвостом. Когда-то ее случайно обнаружил Костя, роясь в музейном хламе. Он считал, что на трубке изображено божество древних персов, Сэнмурв-Паскудж, прообраз трех стихий — земли, неба и воды. Такое же изображение было на одном из блюд коллекции Желоховцева. И Костя хотел думать, что трубку эту вырезали уже здесь, на Урале, по изображениям на серебряной посуде, а не завезли с Востока. Это ему очень было важно. Он даже собирался отнести трубку опытному столяру, чтобы тот определил, из какого дерева она сделана — из местного или тамошнего, персидского.
Костя показывал трубку Желоховцеву и просил Леру передать ее в университетскую коллекцию. Собственно говоря, трубка эта никого, кроме Кости и Желоховцева, не интересовала и даже не значилась в музейных каталогах. Можно было без всяких хлопот, ни с кем не объясняясь, просто взять и подарить ее Косте. Но Лера не подарила. Она сразу для себя решила, что это и есть та самая вещь, которая будет напоминать ей о Косте. И слава богу, что не подарила! В феврале он исчез из города внезапно, ничего не оставив на память. А ей, как всякой женщине, нужен был какой-то залог. И Косте нужен не меньше, чем ей, хотя он и не знает об этом.
Может быть, потому он и вернулся, что трубку эту она ему не подарила, не поддалась искушению…
Лера потрогала подушечкой большого пальца остро обломанный чубук, положила трубку на место и вспомнила про Федорова. Ночью, когда она зашла в музей после ресторана, тот спал — еще не храпел и не слышал, как она открывала дверь. И хорошо, что не слышал. А то она вполне могла бы и выпустить его по дурости.
«Бедняга, — ей стало жаль Федорова. — Есть, наверное, хочет…»
Она стукнулась в дверь чуланчика:
— Алексей Васильевич, вы живы?
— Немедленно выпустите меня отсюда! — воззвал Федоров. — Сегодня состоятся выборы в городскую думу. Мне необходимо на них присутствовать!
— Зачем? — удивилась Лера. — Вы же сами говорили, что не собираетесь эвакуироваться.
— Странная у вас логика! — он сделал вид, будто не понимает ее. — В ваших же интересах отпустить меня.
— Не могу. Честное слово, не могу… Есть хотите?
— Хочу, — смягчился Федоров.
— Вы, миленький, до вечера потерпите, ладно? Вечером я принесу.
Федоров шумно вздохнул:
— По крайней мере скажите, что мне грозит!
— Ровным счетом ничего.
— Голубушка, — попросил Федоров. — Вы хоть дочь мою известите, что я жив пока. Она ведь с ума сходит! Не хотите говорить правду, скажите, будто меня срочно на вскрытие командировали… Вы Лизу знаете, пойдите к ней!
— Вечером схожу, — пообещала Лера.
Федоров опечалился:
— А до вечера мне тут сидеть?
Лера хотела честно сказать, что ему в чуланчике придется еще несколько дней просидеть, до прихода красных. Она уж совсем собралась с духом, чтобы это сказать, как вдруг услышала отдаленный звук выстрела. Потом еще и еще.
Стреляли где-то в районе Вознесенской церкви.
Лошади несли вперед, прямо на патруль. Извозчик, что-то невнятно бормоча, стал хвататься за вожжи. Рысин толкнул его локтем:
— Прыгай, мать твою! Убьют!
Извозчик покорно вывалился на обочину.
«Остановить лошадей, — мелькнула мысль. — Все объяснить!»
Но поздно, поздно.
Шарахнулся в сторону офицер. Снизу, навскидку, выстрелил два раза. Промахнулся. Передний солдатик медленно повел винтовку, и Рысин, понимая, что ничего уже не поправить, отрешенно подумал: «Куда я бегу? Зачем?» Боек клюнул капсюль, воспламенился пороховой заряд, пуля ввинтилась в нарезы ствола, но мгновением раньше пролетка подскочила на ухабе, Рысин даже выстрела не услышал. Теряя ногами днище, он завалился на ящики. Пуля чиркнула рядом, оставила на вожжах возле самых его рук рваную щербинку. Он выпрямился, посмотрел на ее черные края — жизнь распалась надвое. Не воздух, а само пространство обтекало его лицо. Надвинулась, выросла церковь, разваливаясь, словно гармоника, потом ушла вбок. Заборы приобрели объем, а дома и деревья стали плоскими, как театральные декорации. Изламываясь, они пролетали мимо с короткими легкими хлопками. Литые резиновые шины скользили в уличной пыли. «По следу найдут», — пожалел Рысин. Не целясь, он выстрелил назад, и с этим выстрелом прошлое ушло навсегда. Одним движением указательного пальца он оборвал все нити.
«Но кто же стрелял из окна?»
И еще — не мыслью даже, а пустотой в груди наплывало: «Ведь Костя-то решит, что я его предал!»
Через несколько минут пролетка запрыгала по булыжнику, и, хотя двигалась она теперь медленнее, Рысин вздохнул с облегчением — проследить отпечатки колес на булыжной мостовой было труднее…
Дома он затащил ящики в ограду, на ходу бросил жене:
— Я скоро, Маша!
Снова вскочил в пролетку и погнал лошадей под угор, в сторону завода Лесснера. Погони не было. Проехав несколько кварталов, он остановил лошадей в пустынном проулке у железнодорожной насыпи. Огляделся — никого. В ближайших двух дворах огороды заросли лебедой, окна в домах заколочены. Рысин осмотрел пролетку — не обронил ли чего. Взгляд упал на дырку от пули. Из темной, потрескавшейся кожи сиденья торчал клок ватина. Спрыгнув на землю, он достал складной нож, вспорол сиденье и поковырял лезвием внутри. Вытащил светлую, недеформированную пулю, сунул в карман. Затем взбежал на насыпь, прошел шагов двести по шпалам, чтобы не оставлять следов, и, сделав петлю, двинулся к дому.
Вернувшись, Рысин заволок ящики в дровяник, взял гвоздодер-бантик и осторожно поддел верхние рейки самого большого ящика. Гвозди отошли с протяжным скрипом. Сверху лежала тонкая неровная плита известняка, какими хорошие хозяева выкладывают обыкновенно дорожки в огородах. Рысин отшвырнул ее в сторону — плита разлетелась на куски. Под ней обнаружился всякий мусор — деревянные обрезки, стружка, ветошь. Раскидав все это по дровянику, он вскрыл другой ящик, третий — то же самое. В четвертом вместе с разным хламом лежал ржавый четверорогий якорек и обломок багетовой рамы.
Чертыхнувшись, он запустил якорьком в стену. Два рога мягко впились в доски, якорек прилип к стене.
Рысин прошагал в комнаты, лег на незастланную постель лицом в подушку. Вошла жена, спросила:
— Чаю хочешь?
Рысин помотал головой.
— Почка болит? — встревожилась жена.
— Нет, — в подушку проговорил Рысин. — Не болит.
Она присела у него в ногах, попробовала стащить сапог. Не смогла и оставила так.
— А я вчера на рынке была. Бог знает, что делается! Неделю назад галоши по сто двадцать рублей торговали. Я и не покупала. Откуда у нас такие деньги! Все говорят, в закупсбыте дешевше. Да только где они там, галоши-то? А вчера прихожу, смотрю — галоши уже по сорок рублей. И соль подешевела. И хлеб… С чего бы?
— А с того, — сказал Рысин, — что красные скоро город возьмут.
— Ну вот, — расстроилась жена. — А ты и денег не успел получить. Работал, работал, бегал чего-то по ночам, а денег не получишь… Жить-то как будем?
— Маша, — тихо попросил Рысин, — уйди, пожалуйста. Мне подумать надо.
Она обиделась:
— Вот и всегда так! Не посоветуешься, не расскажешь ничего. Держишь, ровно прислугу!
— Ну что-ты, Маша, — Рысин погладил жену по руке. — Перестань…
— А я тебе подарок на рынке купила, — сказала она.
Рысин металлическим голосом отрубил:
— Галоши мне не нужны!
— Галоши потом купим, лето на дворе… Ты посмотри, посмотри, что я тебе купила!
Рысин нехотя оторвал голову от подушки — жена держала в руке бронзовый футлярчик, выгнутый наподобие чертежного лекала.
— Что это?
Улыбаясь, она ноготком вывернула из футлярчика большую лупу в бронзовом же ободке, на ножке, а с другого конца — вторую, поменьше. Похвалилась:
— Тридцать рублей просили, а я за восемнадцать сторговалась! Старая-то твоя сломалась…
— Кто ж ее сломал? — удивился Рысин.
— Я и сломала третьего дня…
Рысин ткнул пальцем в белую бязь наволочки — на подушке образовалась ямка. В эту ямку он поместил пулю, извлеченную из сиденья пролетки. Рядом положил другую, ту, которой был убит Свечников.
Пули были совершенно одинаковы.
Рысин навел на них лупу. Они дрогнули, поплыли, растекаясь в стекле, потом замерли, и он вспомнил: «Убивает не пуля, убивает предназначение».
Первая пуля была предназначена ему, Рысину.
— Так мне собираться, что ли? — робко спросила жена.
Он не понял:
— Куда еще?
— Тебе лучше знать. Говорят, у красных впереди мадьяры идут. Режут кого ни попало. Видишь, что пишут, — она взяла газету «Освобождение России», которую аккуратно покупала раз в неделю, по пятницам, когда в ней печатался «Календарь птицевода», прочитала: — «Мадьярские части учиняют над пленными и мирным населением небывалые жестокости. Как сообщают красные перебежчики, в Глазове четырнадцать горожан, в том числе директор реального училища и преподаватели, а также пленные офицеры были распилены на куски двуручными пилами под пение «Интернационала»…
— Чепуха все это. — Рысин встал. — Никуда мы не поедем!
Переодевшись в штатское, он взял справочную книгу «Губернский город Пермь и окрестности», нашел в конце ее адрес зубного техника Лунцева и выписал его в книжечку.
Жена подошла сзади, положила руки ему на плечи:
— Я тебя спросить хочу… Обещайся только, что честно скажешь! А не захочешь, вовсе ничего не говори!
— Ну? — Рысин повернулся к ней.
— Ты сегодня ночью где был? Поди, у бабы какой?
— Выдумаешь тоже, — он погладил ее по волосам, поцеловал в пробор. — Ты, Маша, не думай, чего нет… Не выдумывай. Понятно?
— Понятно, — она всхлипнула.
— Вот и не думай ничего, — он еще раз ее поцеловал. — А за подарок спасибо!
Лунцев был дома. Он провел Рысина в гостиную, поинтересовался:
— Вы по объявлению или по рекомендации?
— Я из военной комендатуры, — сказал Рысин. — Вот мои документы.
Лунцев заволновался, но документы смотреть не стал — видно, побоялся оскорбить визитера недоверием. Замахал руками:
— Если вы по поводу Трофимова, то я тут совершенно ни при чем! Стечение обстоятельств! Откуда мне было знать, что его разыскивают?
— Я по другому делу… Вчера вечером к вам заходила Лиза Федорова?
— Алексея Васильевича дочка?
— Она самая.
— Нет, не заходила.
— Вы уверены? Может быть, стоит расспросить прислугу?
— Как вам будет угодно, — Лунцев обиделся. — Ксенька!
Рысин остановил его:
— Не нужно… Прошу прощения.
Выйдя на залитую солнцем улицу, он направился в сторону университета. Минут через десять присел в холодке на лавочку и достал записную книжку с надписью «Царьград». Пристроив ее на колене, написал вверху, страницы: «Якубов». Остальных действующих лиц обозначил начальными буквами их фамилий, а Лизу Федорову — двумя буквами: «Л. Ф.». Все буквы он расположил полукругом, на некотором расстоянии друг от друга. Затем, используя стрелки и условные значки, которые тут же придумал, стал строить схему. Прямоугольник в ней символизировал музейные экспонаты. Большой кружок — коллекцию Желоховцева. Кружок поменьше — блюдо шахиншаха Пероза, которое Костя видел у доктора Федорова во время приезда Колчака… Надо было все-таки расспросить Федорова об этом сегодня ночью. Но Костя не дал — теперь, мол, все равно, дело прошлое, и не нужно сразу выкладывать козыри. «У Желоховцева спрошу», — решил Рысин, рисуя три маленьких кругляшка рядом с буквами «Л. Ф.». Кругляшки обозначали монеты, полученные Федоровым от дочери.
Стрелки пересекались — сплошные и пунктирные, означающие меньшую вероятность. Значки и даты событий ложились на страницу связующими звеньями, и вскоре схема стала напоминать чертеж подъездных путей крупного железнодорожного узла.
Рысин отстранился, посмотрел на нее с видимым удовольствием.
В его рисунке была та логика обстоятельств, которую все время затемняли всякие мелочи. Машинистка Ниночка со своим «ремингтоном», летящий над городом тополиный пух, гудки уходящих на восток эшелонов и орудийный гул на западе, платок с двойной каймою на плечах у Лизы, синяя — почему именно синяя? — тетрадь Свечникова — весь этот невнятный и вместе с тем странно значительный язык жизни уступил место ясному, строгому коду геометрических фигур, цифр и стрелок.
Особенно много стрелок — сплошных и пунктирных — сходилось к человеку, которого Рысин обозначил на схеме буквой «икс».
Рысин нашел Желоховцева возле главного университетского подъезда, где тот вяло распоряжался погрузкой книг на подводы. Погрузка книг — дело нехитрое, особых указаний не требующее, и видно было, что Желоховцев занялся им от тоски. Заняться-то занялся, но и отдаться этому делу всей душой тоже не может — томится.
Они прошли в замусоренный вестибюль, по которому сновали студенты и служащие с пачками бумаг, связками книг, ящиками, кулями и физическими приборами. Лазарет уже эвакуировали. Сквозь раскрытую дверь виднелась груда грязного белья на полу, голые продавленные койки. На плакате с похожим на Али-Бабу большевиком пририсована была под носом у казака аккуратная фига.
Швейцар стоял у окна, приставив к глазу подзорную трубу.
— Едете? — спросил Рысин.
Вопрос был пустой, и Желоховцев надменно поднял брови:
— Эвакуация университета решена давно. Вчера вечером ректор сделал окончательные распоряжения.
— И куда же?
— Пока в Томск.
Рысин отметил это «пока».
Они сели в старинные кресла с шишечками, сиротливо стоявшие у стены и, как видно, тоже приготовленные к отправке.
— А как же коллекция?
— Мои научные интересы ею не ограничиваются, — все так же надменно проговорил Желоховцев. — А у вас есть сообщить мне что-то новое?
Рысин вспылил:
— Вы так об этом спрашиваете, как будто я — главное заинтересованное лицо!
Сказал и понял, что так оно и есть, наверное. Слишком многое слилось для него в этом деле, которое уже и делом-то перестало быть, стало жизнью, судьбой. Он взялся распутывать клубок, у которого много концов. У всех, кто запутал его, была своя ниточка, свой интерес. У Желоховцева — наука, тема. У Сережи Свечникова — любовь к учителю. У Якубова — корысть. У Леры — Костя. У Кости — идея. У «икса», несомненно, тоже какой-то интерес был, хотя и неизвестно какой. Один он, Рысин, не имел в этом клубке ни ниточки своей, ни выгоды — какие уж там выгоды! Он только справедливости хотел, ничего больше.
— Я не верю, что вы отыщете коллекцию, — сказал Желоховцев. — Я не хочу знать, кто убил Сережу, этим его не воскресишь… Я уезжаю!
Рысин помолчал.
В этом неустойчивом дурацком мире он, бывший частный сыщик с ничтожной практикой, недоучка и неудачник, а ныне и вовсе непонятно кто — то ли прапорщик из военной комендатуры, то ли красный агент, — представлял собой правосудие. Не убогое правосудие Тышкевича, а настоящее, то, каким во все времена хотят видеть правосудие честные люди. И он имел на это право, потому что не думал ни о чем, кроме справедливости. Он был потерпевшим, следователем, прокурором и адвокатом в одном лице. Присяжные заседатели кричали в нем на разные голоса… Он и приговор вынесет, если нужно, и это теперь не будет самосудом. Вот только кто приведет этот приговор в исполнение?
— Вы уезжаете, потому что подчиняетесь приказу ректора, или по внутреннему убеждению? — спросил Рысин.
— Я слишком прочно связан с университетом. Без него я ничто… Да и красные как сила не внушают мне особого доверия. Хотя, должен признать, среди них попадаются и порядочные люди.
— Например, Трофимов.
— Например, он, — Желоховцев вызывающе поглядел на собеседника. — Я лично не знаю ни одной партии, которая бы на все сто процентов состояла из подлецов. Или, напротив, альтруистов… Из этого ровным счетом ничего не следует.
— Григорий Анемподистович, сегодня в перестрелке Костя ранен и, по-видимому, арестован.
— Я тут ни при чем, — быстро проговорил Желоховцев. — Что ему грозит?
— Самое худшее… Но вы можете помочь.
«Я не могу его бросить, — подумал Рысин, словно оправдываясь перед самим собой. — Я не хочу его бросать!» Он с ужасом осознал вдруг, что и у него появилась в этом деле своя выгода.
— Каким образом? — напрягся Желоховцев.
— А когда вы должны уехать? — Рысин ответил вопросом на вопрос.
— Завтра вечером.
— Тогда у нас еще есть время.
— Простите, но какое вам дело до Кости Трофимова? — Желоховцев только сейчас уразумел всю несуразность этого диалога. — Я не скрываю своего сочувствия к нему, он мой бывший ученик. Но вам-то что, расстреляют его или нет?
— Не ищите в моем предложении какого-то подвоха, я не собираюсь вас провоцировать. Военная комендатура этим не занимается. Я лично — тоже… Вам ничего не грозит, понимаете? — Рысин говорил коряво, долго подыскивал нужные слова. — Я столкнулся с ним во время поисков коллекции, о подробностях поговорим после. Его идеи меня не интересуют, но он безусловно честный человек. И мне хотелось бы помочь ему… Я никуда не хочу уезжать…
— Не продолжайте, — оборвал его Желоховцев. — Все и так ясно. Хотите к приходу красных заработать себе политический капиталец?
— Ничего вам не ясно! — Рысин ударил кулаком по подлокотнику и тут же осекся. — Даю вам честное слово, это не потому. Обстоятельства сложились так, что он может плохо обо мне подумать. Решить, будто я предал его. А я этого не хочу… Кроме того, наши цели во многом совпадают… Понимаете?
— Неужели вы тоже намерены передать мою коллекцию большевикам?
— Ни в коем случае. Мои деловые отношения с вами не дают мне на это права!
Желоховцев усмехнулся:
— Весьма признателен.
— Боюсь, вы меня не совсем правильно поняли, — сказал Рысин. — Вы мой клиент. Это накладывает на меня определенные обязательства. Но по справедливости я бы отдал коллекцию Трофимову. Для него она не просто тема очередной научной работы.
— Очередной! — Желоховцев прикрыл глаза. — Вы ничего не поняли, молодой человек! Чехов, помнится, говорил, что человеческая жизнь всего лишь сюжет для небольшого рассказа. В этом смысле коллекция — тема для научной работы. Но чтобы иметь право так сказать, нужно быть Чеховым или на худой конец Желоховцевым… И вообще! Вы ведете разговор так, будто блюдо шахиншаха Пероза лежит у вас за пазухой…
— Кстати, — спохватился Рысин. — В январе, во время встречи Колчака у кафедрального собора, ему поднесли хлеб-соль на этом блюде. Как оно туда попало?
— Понятия не имею… Якубов, правда, просил меня дать блюдо для этой церемонии, но я отказал ему.
— Значит, Якубов обошелся без вашего разрешения. Как видно, он знал код замка и позднее мог сообщить его Свечникову. С января вы не меняли замок?
Желоховцев покачал головой.
— Может быть, все-таки коллекцию похитил сам Якубов?
— Я понимаю, — Рысин потер ладонью щеку. — Вам не хочется считать себя причиной смерти Сережи. Но не буду успокаивать вас понапрасну. Почерк, которым написан его дневник, это почерк левши с характерным левым наклоном.
Рысин вспомнил иллюстрацию к «Настольной книге криминалиста» Трегубова — скелет сидит за столом и пишет. Иллюстрация должна была показать, как меняется почерк в зависимости от параметров тела, а со скелетом это нагляднее выходило.
— Возможно, — сказал Желоховцев.
То, что он не замечал за самым верным своим учеником такой явной особенности, можно было объяснить и рассеянностью, и равнодушием. Рысин хотел сказать об этом прямо, но в последний момент передумал, смолчал. Разговор и без того кренился в нужную сторону. Желоховцев сам должен был понять, что, если он откажет Рысину, вина за гибель Кости тоже ляжет на него.
И он это понял. Спросил:
— Что я должен сделать?
— Пойти со мной к помощнику военного коменданта города капитану Калугину, выслушать нашу беседу и подтвердить известные вам факты. Только и всего.
— К Калугину? — переспросил Желоховцев.
— Да… Вы с ним знакомы?
— Помните, при первой встрече я говорил вам, что коллекцией интересовался майор Финчкок из британской миссии? — Рысин кивнул. — Так вот, Калугин сопровождал его… Очень интеллигентный человек.
— Кто? Калугин?
— Ну да. Впрочем, майор Финчкок тоже.
— И отлично, — Рысин поднялся, протянул Желоховцеву руку. — Жду вас в восемь часов вечера в ресторане Миллера.
— Почему там? — удивился Желоховцев.
— Наш разговор лучше вести во внеслужебной обстановке. А Калугин снимает у Миллера номер.
Забыв, что он не в форме, Рысин с неуклюжей щеголеватостью запасника поднес ладонь к надбровью, вышел. После сапог ноги в ботинках казались невесомыми, идти было легко, весело, и он вспомнил, что не в форме.
Весь день Лера не выходила из музея. Накануне они условились с Андреем об очередной встрече у Миллера в половине восьмого, но она решила никуда не ходить, дождаться Костю. С того самого момента, как она услышала выстрелы, ее не оставляло чувство свершившегося несчастья. Она всячески успокаивала себя, пыталась читать, потом взялась прибирать комнаты — ничто не помогало. День длился бесконечно, как в детстве, и было вместе с тем мучительное, до тошноты, ощущение стремительно уходящего времени, в котором она могла что-то сделать и не сделала.
Ближе к вечеру явилась мысль: «Лизочек! Вот у кого можно обо всем разузнать…»
Лера сбегала в соседнюю лавку, купила хлеба, колбасы, бутылку оранжада. Затем заставила Федорова поклясться здоровьем дочери, что не сделает попытки убежать, велела ему на всякий случай отойти в дальний угол чуланчика и, прислушиваясь к его шагам, на секунду отворила дверь, поставила еду на пол у порога и вновь задвинула засов.
Федоров честно выполнил обещанное.
— Сейчас иду к вам домой, — сказала Лера. — Все передам, как вы просили.
— Буду очень обязан, голубушка, — вполне миролюбиво отозвался Федоров…
Лизочек сидела на софе с книжкой в руках. Возле нее, лежала коробка папирос «Аспер».
— Ты-ы? — протянула она, когда горничная ввела Леру в комнату. — Вот это сюрпри-из!
— Я на минутку, — смутилась Лера. — Алексей Васильевич просил меня…
— Да ты садись, — вместо закладки Лизочек заложила книжку длинной шпилькой с изображением попугая на конце. — Ведь сто лет не видались!
Она убрала папиросы, освобождая место рядом с собой.
Лера села, пристроила сумочку на коленях.
— Алексей Васильевич просил передать, чтобы ты не беспокоилась, — ей было стыдно врать, но она успокаивала себя тем, что в точности исполняет поручение Федорова. — Его срочно командировали на вскрытие в Верхние Муллы. Он обещал вернуться завтра утром. Дело спешное, и не было времени тебя предупредить. Меня он встретил по дороге, а я закрутилась вчера, забыла… Извини!
Все это Лера выпалила единым духом и замерла в растерянности — надо же так бестолково повести разговор!
— Спасибо, — Лизочек равнодушно кивнула. — Бедный папа! Он всегда чересчур серьезно относился к своим служебным обязанностям. В нынешние времена это особенно смешно… Я думаю, он и в ваши музейные дела мешался со страстью старого неудачника.
— Нет, — искренне возразила Лера. — Алексей Васильевич бывал нам очень полезен.
Ей стало обидно за Федорова.
— Ну ладно, ладно… Расскажи лучше, как живешь. Замуж не вышла? — Лизочек засмеялась, картинно откинув голову.. — Обычный разговор двух бывших гимназисток после разлуки, да? Я видела тебя вчера у Миллера с каким-то мужчиной. Лицо такое, — она свела к переносью выщипанные брови, покачала растопыренными пальцами под подбородком вверх и вниз. — Мне такие нравятся. Одет, правда, неважно, без легкости. Но сейчас трудно штатскому хорошо одеться… А помнишь Верку Лебедеву? Она еще Пушкина на словесности декламировала: «И мальчики кровавые в зубах!» — Обе засмеялись. — Я думала, она за генерала замуж выйдет. У нее фигура была — Даная. Ты ее голую видела когда-нибудь?
— Нет, — сказала Лера.
— А вышла за Калмыкова, лавочника. Можешь себе представить?
В лавке у Калмыкова Лера полчаса назад покупала еду для Федорова.
— А Наташу Корниенко помнишь? — Лизочек достала папиросу, закурила. Сладковатый дым пошел по комнате. — Знаю, что вредно для горла, но не могу удержаться… Нет, нам надо непременно всем встретиться. Это просто преступление, что мы растеряли друг друга. Столько есть чего вспомнить! — Она сняла со стола большое серебряное блюдце, стряхнула в него пепел. — Впрочем, какие сейчас встречи… Ты когда едешь?
— Еще не знаю.
— Поторопись, голубушка. Говорят, билет до Омска в классном вагоне стоит уже шесть тысяч. — Лизочек поставила блюдце на софу между собой и Лерой.
Лера отодвинулась, чтобы невзначай не опрокинуть его, и вдруг отчетливо увидела под сероватым налетом пепла изображение лежащего Сэнмурв-Паскуджа — собачья голова, птичье туловище, рыбий хвост.
Деланно-равнодушным голосом спросила:
— Что за стрельба тут у вас была сегодня утром?
— Красного разведчика арестовали. — Сложив губы трубочкой, Лизочек выдохнула дым. — Один в офицерской форме был, тот ускакал. А другого взяли…
Лера резко встала, прижала сумочку к груди.
— Ты уже? — огорчилась Лизочек. — Только разговорились! — Лера неподвижно стояла посередине комнаты. — А помнишь, как мы Скальковского читали, «О женщинах»? Ты просто ненавидела этого Скальковского. Да и я тоже. Как же он писал? «Мужчина состоит из души, тела и паспорта, женщина — из платья, тела и паспорта»… Смешные мы были. — Она обхватила ладонью лоб. — Боже мой, что с нами сделалось!
В углу, за дверью, лежали какие-то предметы, накрытые одеялом. Рядом стояли два тюка. В одном из них, под натянутой мешковиной, Лера угадала знакомые очертания малахитового канделябра.
Теперь ее это ничуть не занимало.
— Не уходи еще! — попросила Лизочек.
Лера ушла, не ответив. Теперь оставалась одна надежда — Андрей. Больше ей не на кого было надеяться.
В общей камере, куда после предварительного допроса привели Костю, сидело человек тридцать — в большинстве пленные красноармейцы. Они освободили ему место в углу, на досках, подложили под голову ком тряпья. Никто ни о чем его не расспрашивал, и он был рад этому — не то что говорить, думать не хотелось. В голове было пусто, звонко. Раненое плечо горело, и знобкий жар от него разливался по всему телу.
Часа через три рядом присел мужик, начал рассказывать:
— Я сам-от из Драчева. Драчево наша деревня, от Троицы четыре версты. Неделю назад заявились к нам казаки. Ну, понятно, стали все хватать — живность, одежу какую ни на есть. Реквизиция, одним словом. Но без квитанций уже, так. У одного Ефима Кошурникова нисколь не взяли, потому как у его царский портрет на стенке висел. А бабы и раззвонили по деревне. Кой-кто в сундуки полез портреты доставать. Моя-то чистое колоколо. Ее не переслушаешь. Ноет и ноет: люди, дескать, вешают, добро спасают. Уговорила, одним словом. Казаки в одну избу заходют — портрет. В другую — опять портрет. Поудивлялись поначалу, пропустили избы две-три. А как до моей дошли, осерчали. Ты зачем, говорит, падла, вчетверо сложенного государя на божницу вешаешь? И давай нагайками обхаживать. Ну, я не утерпел, шоркнул одному. Меня сперва к коменданту в Троицу отвели. По дороге испинали всего. Уж кровью харкаю. А здесь отошел. Сижу вот. И чо к чему? Вы-то хотя за дело сидите, а я за чо? За дурость бабью!
— Сиди, сиди, — сказал один из пленных. — Посидишь — поумнеешь. Царя-то зачем в сундуке держал?
— Попить бы, — попросил Костя мужика.
Тот не двинулся с места.
— Слышь, пить просит, — проговорил бородатый красноармеец. — У тебя, поди, запасец имеется.
— У него всегда в наличии, — поддержал еще кто-то.
Мужик, ворча, поднялся. Отлил из котелка воды в кружку.
— Больше лей! — выругался красноармеец. — Раненый ведь!
Мужик огрызнулся:
— Обыскал Влас по нраву квас!
Костя начал пить, поскрежетывая зубами о край кружки.
— Эге, да ты горишь весь, — мужик тронул его за лоб. — Тиф, может? Эй, гляньте-ка… Сыпняк ведь у него!
— Какой сыпняк! — отмахнулся бородатый. — От раны горит.
— А я говорю, сыпняк. Вон и пятна на морде. Позаражает всех к…
— Да пущай лежит, — откликнулся кто-то. — Чего тебя мозолит? Одно, кончат всех через день-два… Пущай с народом побудет!
— Тебя, может, и кончат, — выкрикнул мужик, — а меня-то за чо?
Он подскочил к двери, забарабанил в нее ладонями, как заяц по пеньку, — быстро-быстро. Объяснил вошедшему надзирателю:
— Тифозный тут у нас. Прибрать бы, куда положено…
— Да пущай лежит! — раздались голоса. — Не мешает никому!
— Дело-то к концу идет, чего там!
Последняя реплика все и решила.
— Шабаш, думаете? — Надзиратель набычил шею. — Не-ет, рано распелись! Тифозный — значит, в барак, как положено… Давай, бери его!
Никто не пошевелился.
— Ну? — надзиратель схватился за кобуру.
Двое пленных помоложе подошли к Косте, помогли встать. Он не сопротивлялся. Лишь тихо застонал, зацепив дверной косяк раненым плечом.
Перед входом в ресторанный зал на стене висело зеркало. Оно понравилось Рысину еще накануне. Это зеркало заметно сплющивало и раздвигало вширь его длинную нескладную фигуру. Такие зеркала попадались нечасто, и Рысин любил в них смотреться — они придавали ему уверенности. Перед зеркалом он замедлил шаг, повернулся к нему всем корпусом, поправив ремень, который все время оттягивала вниз кобура с револьвером..
Рысин задержался у кадки с латанией, обозревая залу, и здесь к нему подошла Лера. Едва она успела рассказать о своем визите к Лизе Федоровой, как появился Желоховцев. Он был в строгой черной тройке, с тростью, придававшей его движениям некую торжественную величавость. Сухо кивнув ему, Лера вернулась за свой столик, где ее ждал узколицый мужчина лет тридцати с цветком львиного зева в петлице.
— Выпить хотите? — спросил Рысин у Желоховцева.
Тот покачал головой.
— А я, пожалуй, выпью, — Рысин остановил пробегавшего мимо официанта. — Мне бы рюмку водки, любезный!
— Не положено, — официант отстранился. — Садитесь за столик и делайте заказ…
Рысин сунул ему серебряную царскую полтину:
— Кстати, капитан Калугин в каком нумере проживает?
— В четвертом.
— Он у себя?
— Вроде как пришел, не выходил больше.
Через минуту явилась рюмка водки. Рысин с наслаждением выпил ее под осуждающим взглядом Желоховцева и кивком пригласил его следовать за собой.
На лестнице было темно, лишь наверху, там, где кончался третий пролет, тускло горела лампа. Металлический наконечник трости Желоховцева клацал по каменным ступеням, и этот открытый, не таящийся звук успокаивал. Желоховцев шел сзади. Откинув портьеру, Рысин первым ступил в коридор и ощутил, как в животе, в самом неожиданном месте возникла вдруг, напряженно и ритмично подрагивая, тонкая ниточка пульса. В остальном все было нормально. Теперь он знал все, что хотел знать, — беседа с Лерой расставила последние точки. Подаренный ею на счастье чугунный ягненок лежал в кармане галифе. Он и взял его с собой на счастье. Расследование кончено, начинается игра, и ему, как всякому игроку, нужна незыбкая удача!
Рысин резко остановился, придержал Желоховцева, который едва не налетел на него.
— Григорий Анемподистович! Все, что я буду говорить, принимайте как должное. Ничему не удивляйтесь и задавайте поменьше вопросов.
— Позвольте? — вскинулся было Желоховцев.
Но Рысин уже стучал в дверь четвертого нумера. Откликнулся мужской баритон:
— Открыто!
Рысин вошел первым:
— Прапорщик Рысин, помощник военного коменданта Слудского района.
— Профессор Желоховцев, — представился Желоховцев. — Хотя, впрочем, мы знакомы…
Калугин в расстегнутом френче сидел за столом и что-то писал. Его портупея с большой желтой кобурой, из которой торчала рукоять кольта, висела на крюке у входа.
— Чем обязан? — Он обернулся, не вставая.
И сразу глаза его сузились, пальцы стиснули спинку стула.
— Это вы!?
Он отшвырнул стул, метнулся к двери.
Рысин выхватил револьвер:
— Сядьте, Калугин! Оружие вам ни к чему. Свое я тоже сейчас уберу. У нас разговор сугубо деловой, свидетели не требуются. — Он вынул из кобуры кольт Калугина, покачал на ладони. — Отличная вещь… И именная, к тому же! Это для меня приятная неожиданность…
Желоховцев опирался на трость левой рукой, а правую держал в кармане пиджака. Калугин истолковал эту позу по-своему. Покосившись на него, он вернулся к столу, поднял стул. Сел, закинув ногу на ногу.
— В следственной практике Североамериканских штатов, — медленно заговорил Рысин, — применялся такой эксперимент. Брали оружие подозреваемого в убийстве и из него стреляли в мешок, набитый шерстью или хлопком. Пуля, как вы понимаете, при этом не деформировалась. Затем пулю сравнивали с той, которая была извлечена из тела жертвы…
Калугин усмехнулся:
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Полоски, оставляемые на пулях нарезами ствола, позволяют сделать определенные выводы. Но есть и более простые случаи. Например ваш. Это когда канал ствола имеет какой-то дефект, который метит пулю. Ваш кольт, скажем, — Рысин опять покачал его на ладони, — оставляет на ней характерную канавку. Ее хорошо видно под небольшим увеличением. Я располагаю двумя образцами. Первый извлек доктор Федоров из тела убитого студента Сергея Свечникова. — Он помедлил, взглянул на Калугина. — Второй образец по счастливой случайности застрял не во мне, а в сиденье извозчичьей пролетки… И еще! В точности такую же канавку мы можем при желании обнаружить на той пуле, которой сегодня утром был убит Михаил Якубов…
— Боже мой! — Желоховцев прислонился к стене.
Калугин, не обращая на него внимания, поощряюще кивнул:
— Продолжайте, продолжайте, прапорщик! Все это чрезвычайно любопытно.
— Я, пожалуй, вернусь к самому началу, — все так же размеренно проговорил Рысин. — Эта история требует последовательного изложения…
— Завязка, однако, весьма интригующая. Чувствуется, что в гимназии вы усердно читали детективные романы… Не пробовали себя в этом жанре?
— Помолчите, вы! — срывающимся голосом крикнул Желоховцев.
— За все детали я не ручаюсь, — сказал Рысин, — но основная линия выглядит приблизительно так. Якубов числился вашим агентом. Более того, предполагалось, что после прихода красных он останется в городе. С какой целью, вам лучше знать. Меня это не интересует, я не из ЧК…
— Вы меня очень утешили, — Калугин иронически кивнул.
Рысин спокойно продолжал:
— Однако политические симпатии Якубова, который еще в прошлом году состоял членом подпольного «студенческого союза», были в городе слишком хорошо известны. Рассчитывать на доверие большевиков он не мог. Вы это прекрасно понимали. И потому сразу согласились на его предложение реквизировать кое-какие художественные ценности. Тем самым он получал возможность реабилитировать себя и предстать перед новой властью не с пустыми руками. Восточное серебро Якубов добыл, сыграв на привязанности Свечникова к Григорию Анемподистовичу, — кивок в сторону Желоховцева. — А для ограбления музея вы помогли ему устроить небольшой маскарад. Впрочем, ваш агент отлично разбирался в военной обстановке. Он не собирался ни оставаться в городе, ни отдавать похищенные сокровища большевиками. Да и вы, осматривая с майором Финчкоком сасанидские раритеты, быстро оценили все значение коллекции. Чего стоит, например, одно блюдо шахиншаха Пероза!
— Финчкок предлагал за него шестьсот фунтов, — вставил Желоховцев.
— Вот видите! — Цепь логических построений становилась все весомее, уже позвякивала слегка. — Что же касается музейных экспонатов, тут вам пришлось целиком положиться на авторитет Якубова. И он не обманул ваших ожиданий, отобрав действительно самые ценные вещи… Я не знаю, в какой момент зародилась у вас мысль присвоить их, это неважно. Как бы то ни было, вы настояли на том, чтобы перевезти все к Лизе Федоровой. У вас с ней роман, и вы собираетесь увезти ее с собой на восток…
Калугин выпрямился:
— Попрошу не поминать всуе имя этой женщины!
— Хорошо, — согласился Рысин. — Якубов не посмел отказаться, о чем впоследствии пожалел. Но я опять забежал вперед. Еще до того, как все было перевезено к Лизе… пардон, на Вознесенскую, встал вопрос о том, что делать со Свечниковым. Этот мальчик написал письмо Григорию Анемподистовичу, в котором, наивно шантажируя своего учителя пропавшей коллекцией, призывал его остаться в городе. Такой план еще до похищения коллекции Свечникову подсказал Якубов. Самому ему рисковать не хотелось. Он же дал Свечникову несколько практических советов с целью замести следы. Тот принял их к исполнению без особых размышлений. Затем Свечников написал письмо и принес показать его Якубову, как своему единомышленнику. Якубов начал юлить, изворачиваться. Заподозрив неладное, Свечников решил забрать у него коллекцию…
— Но почему он сразу не оставил ее у себя? — спросил Желоховцев.
— Точно не знаю. Думаю, он не очень-то доверял своим квартирным хозяевам… Не зная, что предпринять, Якубов пригласил к себе Свечникова, — Рысин повернулся к Калугину, — и вас. Вы, очевидно, пришли в штатском…
— Сцены с переодеванием вам особенно удаются, — заметил Калугин.
— …но с оружием. Кем вы представились, опять же не знаю. Но уговорить Свечникова не удалось. Напротив, после этого разговора он окончательно решил во всем признаться Григорию Анемподистовичу. Выручить коллекцию иными путями было уже невозможно… Тогда вы попросту устранили Свечникова. Инициатива несомненно принадлежала вам. Якубов бы на это не пошел. Скорее всего, вы поставили его в известность уже пост фактум.
— Я все-таки верил, что мой ученик не способен на убийство! — Желоховцев благодарно взглянул на Рысина.
Тот не отрывал взгляда от Калугина.
— Провожая Свечникова, вы поздно вечером у железнодорожной насыпи выстрелили ему в спину. Пуля попала в сердце, и он упал лицом вперед. Его лоб был испачкан землей. Но когда тело обнаружили, оно было перевернуто на спину. Следовательно, вы доставали что-то из нагрудного кармана. Что именно, догадаться нетрудно… То самое письмо!
— Я же говорил, что оно есть! — воскликнул Желоховцев. — Его просто не могло не быть!
— Один вопрос, прапорщик, — сказал Калугин. — Кому вы служите?
— Я помощник Слудского коменданта по уголовным делам.
— Бывший, — поправил Калугин.
— Это неважно… Занимаясь расследованием убийства Свечникова, я исполняю, мои прямые служебные обязанности.
— Помощь большевикам тоже входит в ваши обязанности?
— Если правосудие находится в преступных руках, — величаво произнес Рысин, — то да! Посудите сами. Тышкевич запретил мне арестовать Якубова, поскольку знал, что тот является вашим человеком. Хотя нужно отдать должное моему начальнику: ему это было неприятно.
— Вы поставили на красных, прапорщик, — сказал Калугин, — и еще пожалеете об этом!
— Я продолжаю, — вытерев взмокший лоб, Рысин сдвинул фуражку на затылок. — Якубов, понимая, что тянуть дольше некуда, решил тайком увезти похищенные вещи на восток. Вчера вечером он известил Лизу, прикинув, что до утра она с вами не увидится. И обманулся. Лиза отправилась не к Лунцеву искать отца, как сказала Якубову, а к вам. Вы не захотели вступать с ним в объяснения. Еще бы! Тут неизбежно всплывали ваши собственные планы, отнюдь не бескорыстные. Тогда вы довольно удачно придумали этот трюк с ящиками. Все прошло бы гладко, не появись на Вознесенской улице случайный патруль. Мы с Трофимовым вам ничуть не мешали. Пожалуй, вы даже готовы были закрыть глаза на появление под самым вашим носом красного разведчика. Но патруль, стрельба — это другое дело! Какое-то дознание, какие-то ненужные разговоры! И вы решили избавиться от всех свидетелей разом. Тем более, что убийство Якубова вполне можно было приписать мне или Трофимову. Напали, дескать, с невыясненными намерениями…
Помолчав, Калугин поднял голову:
— Ваша версия напоминает астрономическую систему Птоломея. Стройна, красива, объясняет все видимые явления, но неверна по существу. Сами подумайте, зачем мне при моем служебном положении все эти хитроумные уловки, о которых вы говорили? Как помощник коменданта города я просто мог изъять ценности из университета и музея. В условиях прифронтового города мои полномочия достаточно велики!
— Догадываюсь, — сказал Рысин. — Но ваше возражение лишь подтверждает правильность моей версии.
— Каким образом? — удивился Калугин.
— Сейчас объясню… Если бы мысль о присвоении ценностей родилась у вас первого, вы именно так и поступили бы. Но первым об этом подумал Якубов. А вы поначалу клюнули на его приманку. Слишком опасно было бы реквизировать коллекцию и экспонаты вашей властью. Такая акция могла обрасти слухами, которые неизбежно потянулись бы за Якубовым, захоти он и в самом деле предстать перед красными с этими вещами. Это вы сообразили. Потом ваши планы переменились, но было уже поздно. В дело оказались втянуты Якубов и Свечников… Вот, собственно, и вся история!
— Весьма занимательно, — резюмировал Калугин. — И что же, по-вашему, я собирался делать дальше?
— Вот уж не знаю! Но подозреваю, что ваши замыслы возникли не без влияния майора Финчкока.
— Та-ак. А что вы скажете на такой вариант продолжения этой истории? Я зову на помощь. Стрелять, как я сейчас понимаю, вы не станете…
— Не стану, — подтвердил Рысин.
— Из соседних нумеров сбегаются офицеры. Я говорю им, что вы — красный шпион. Это не так уж далеко от истины. Вас отводят в тюрьму, где устраивают очную ставку с Трофимовым, а затем предъявляют на предмет опознания начальнику утреннего патруля. После чего по обвинению в измене… Эпилог предоставляю вашему пылкому воображению!
— Но я пойду к вашему начальству и все расскажу! — сказал Желоховцев.
Калугин поворотился к нему:
— Ваша сегодняшняя миссия, профессор, мне не совсем ясна. Но в случае с Трофимовым вы вели себя не лучшим образом. Ведь он был у вас? Так что поезжайте-ка в Томск вместе с вашими коллегами. И чем скорее, тем лучше!
— Ваш вариант, Калугин, — чтобы скрыть волнение, Рысин говорил подчеркнуто громко, — не учитывает двух обстоятельств. Во-первых, я в форме и сумею привлечь внимание собравшихся кратким изложением только что сказанного. Во-вторых, вы не сможете избавиться от меня немедленно. Придется исполнять разные формальности. Скрыть факт моего ареста от поручика Тышкевича вы тоже не сможете. А он по-своему человек честный. Те доказательства, которыми я теперь располагаю, не снимут вины с меня, но убедят его и в вашей вине. Кроме того, обе пули, дневник Свечникова с записью о похищении коллекции, — при этих словах Рысин многозначительно посмотрел на Желоховцева, — а также протокол осмотра кабинета Григория Анемподистовича и медицинское заключение, написанное доктором Федоровым, хранятся у вполне лояльного человека. В случае моего ареста они будут вместе с моей запиской представлены вашему прямому начальнику, полковнику Николаеву. Копии тоже пойдут в дело. Будет обследована и пуля, сидящая в горле Михаила Якубова… Так что, если вы сейчас позовете на помощь, можете считать свою карьеру законченной. Это в лучшем случае! — Рысин невольно коснулся рукой кармана, где лежали все перечисленные доказательства.
Калугин рассмеялся:
— Тышкевич — мой старый приятель. А доктор Федоров напишет такое заключение, какое мне будет нужно. Он прекрасно осведомлен о моих отношениях с его дочерью и рассчитывает на брак.
— Не буду разрушать ваших иллюзий. — Рысин вновь обрел уверенность. — Но в ближайшее время ваш возможный тесть ничего написать не сможет. Он заперт в чулане. А вот где находится этот чулан, вы не знаете и не узнаете. Трофимову это тоже неизвестно… Кстати, пока мы с вами здесь разговариваем, туда же везут и Лизу.
Это уж был блеф чистейшей воды.
Но Калугин поверил.
— Подлецы-ы! — проговорил он, стиснув зубы и по-бабьи растягивая последний слог. — Ах, какие подлецы-ы!
В этом его восклицании было что-то истерическое, фальшивое. Рысину почудилось даже, что Калугин не столько возмущен и опечален последним его сообщением, сколько пользуется поводом выплеснуть накопившуюся за время разговора бессильную злость.
— Все вещи, находившиеся в Лизиной комнате, отправлены в тот же чулан, — Рысин с наслаждением нанес завершающий удар. — А дабы вы окончательно мне поверили, добавлю: в один из тюков я лично засунул небольшое серебряное блюдо с изображением собако-птицы. Лиза использовала его в качестве пепельницы…
— Блюдо с Сэнмурв-Паскуджем! — Желоховцев жалобно сморщился. — Это же ценнейший экземпляр!
— Хорошо, — Калугин снова взял себя в руки. — Допустим на минуту, что все вами рассказанное — правда. Тогда зачем вы пришли ко мне? Отчего не представили материалы по начальству или сразу полковнику Николаеву?
— Мне нужен Трофимов, — сказал Рысин.
— Ага! В таком случае с этого и следовало начать. Роль неподкупного стража законности вам не к лицу, прапорщик!
— Вы согласны?
— А что я получу взамен? — Калугин с нарочитым равнодушием заправил вылезшее наружу ушко сапога.
— Все вещественные доказательства, исключая дневник Свечникова, и наше молчание.
— Вот теперь я до конца убедился, что вы продались большевикам! — отчеканил Калугин. — Долг службы и чувство справедливости предписывают вам открыть дело. Так? А вы вместо этого спасаете красного шпиона. Отлично, прапорщик! Браво! Только зачем разыгрывать из себя этакого Дон-Кихота? Ведь вы отпускаете на свободу убийцу, не так ли? — Он вскочил со стула. — А как же законность, порядок? Священная кара, наконец! Вы предлагаете мне сделку? Хорошо. Так это и назовем. Давайте говорить начистоту. Да, я хотел сбыть коллекции союзникам. Да, мне нужны деньги. Моя мать сидит в Омске без всяких средств. У обеих моих сестер мужья убиты за Россию. Они бедствуют. А у меня нет ничего. Понимаете, ничего! Вот что я получил за службу! — Он схватил шашку, рванул с нее боевой темляк. — Якубов! Свечников! Эта дрянь отсиживалась в тылу, когда я умирал в Мазурских болотах. А вы, прапорщик? Что посулили вам Трофимов и его друзья? Какие золотые горы?
— Замолчите! — Рысин почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев.
— Вы меня презираете? Зря. У вас нет для этого ровно никаких оснований. Это проклятое время уравняло нас всех, прапорщик…
Дрожащими пальцами Рысин загнал патрон в патронник, вскинул кольт.
Желоховцев бросился к нему, схватил за руку:
— Успокойтесь! Не нужно…
Калугин отшатнулся к столу. Красные пятна выступили у него на щеках.
Рысин медленно опустил кольт. Рука сделалась ватной, мерзкие иголочки сеялись у плеча. Указательный палец отодвинулся от спускового крючка, лег на скобу. Сквозь заволокший комнату туман проступили очертания предметов — стол, окно, белая полоса рубахи под расстегнутым френчем Калугина.
Пришла мысль: «А ведь в чем-то он и прав… Я не должен отпускать его!»
— Григорий Анемподистович, — шепотом попросил Рысин, боясь, что голос не будет ему повиноваться, — возьмите оружие и покараульте господина Калугина, пока я не вернусь… Пойду кликну извозчика.
Желоховцев принял кольт.
— Вот сюда палец, — сказал Рысин. — Предохранитель снят.
Желоховцев кивнул. Лицо у него сделалось отрешенно истовым, рукоять мертво легла в большую желтоватую ладонь. Рысин почувствовал: он выстрелит без всяких колебаний при малейшей попытке Калугина что-либо предпринять.
Видно было, что Калугин это тоже почувствовал.
— Мне нужно письмо Сережи Свечникова, — сказал Желоховцев. — То, которое вы у него забрали. Обещаю не использовать его против вас! Оно сохранилось?
Калугин кивнул. Спросил у Рысина:
— Когда я увижу Лизу?
— Если все пройдет хорошо, завтра вечером. После отъезда Григория Анемподистовича. Она же отдаст вам обещанные доказательства.
— А кольт?
— Его я оставлю себе на память.
Спустившись в ресторан, Рысин велел швейцару позвать извозчика, а сам направился к столику, где сидела Лера.
— Знакомьтесь, — она кивнула на своего спутника. — Андрей Николаевич… Прапорщик Рысин.
— Вижу, что прапорщик, — сказал Андрей.
Стук подков далеко разносился по ночным улицам.
— Вам придется подождать меня здесь, — проговорил Калугин, когда пролетка остановилась у тюремной ограды. — Я постараюсь не задержаться.
Он сказал что-то часовому у входа, толкнул дверцу в воротах и исчез.
Рысин остался сидеть в пролетке.
Логика обстоятельств была на его стороне. Пока Калугин думает, будто Лиза взята заложницей, он бессилен что-либо сделать. Можно быть совершенно спокойным, и умом Рысин понимал это. Но неподвижная, словно впечатанная в стену, фигура часового, белый круг луны, истаивающей на ущербе, как брошенный в горячую воду сахар, неестественно четкий очерк тюремной кровли и странный контраст стоящей над городом тишины с далеким гулом канонады — все это непонятно почему приобретало значительность, тревожило. Внизу ветер совсем не чувствовался, а на вершинах лип порывами шелестела листва. И от этой, в обычное время не замечаемой раздвоенности пространства тоже рождалось ощущение грозящей опасности, близости иной жизни, неподвластной его расчетам.
Поежившись, Рысин вылез из пролетки, прислонился к дереву.
Лера, Андрей и Желоховцев уехали на другом извозчике за полчаса до того, как Рысин с Калугиным покинули номера Миллера. Договорились вывезти вещи на квартиру к Андрею, а Лизу не трогать. Даже в том случае, если Калугин из тюрьмы отправится прямо к ней, все будет уже кончено. Костя исчезнет. Желоховцев передаст свое серебро в университет, под охрану. Сам по себе он Калугину не нужен, и за судьбу его можно не опасаться. Лера вообще вне подозрений, к Федоровым она заходить не станет… Впрочем, кое-что Лиза может заподозрить после встречи с Калугиным. Значит, Лере придется пересидеть несколько дней у Андрея. Только и всего.
Потом Рысин подумал о себе: что ему-то делать? Может, сегодня же ночью забрать жену и податься к тетке на Висим? Он в форме, с документами. Заставы ему не помеха… Извозчик? Ведь Калугин его запомнит, разумеется… Но извозчика можно сменить, это пустяки…
«Значит, так. Сейчас, от тюрьмы, вместе с Костей домой. Отпустить извозчика, забрать Машу — и все втроем на Висим…»
Ему показалось, что поблизости кто-то есть. Оглянулся — никого. Посмотрел на часового — тот все так же неподвижно стоял у будки. Извозчик, нахохлившись, дремал на козлах. Рысин хотел пойти взглянуть, нет ли кого за кустами акации — шорох вроде оттуда послышался, но сдержал себя, не пошел.
Калугин не появлялся.
Начиная волноваться, Рысин поднес к глазам руку с часами и успокоился: прошло всего три минуты.
Он ждал, что вот-вот придет к нему то чувство спокойствия и расслабленности, какое испытывает человек после трудной, хорошо сделанной работы. Рысин подумал об этом еще в пролетке, по дороге к тюрьме. Но желанное чувство не приходило. И дело было не только в том, что Костя Трофимов оставался пока за тюремными воротами. Дело было в другом. Калугин прав: преступление останется безнаказанным… Вспомнилось наблюдение Путилина: преступники не седеют. Он, Рысин, пожалел Костю и Леру, не довел дело до конца, как предписывали ему долг и совесть, и Калугин будет иметь возможность мирно поседеть. Можно, конечно, успокаивать себя тем, что, если бы он даже передал материалы расследования полковнику Николаеву, все равно ничего не изменилось бы. В беспристрастие нынешних властей не очень-то верилось. Ну, положим, разжалуют Калугина или переведут в армию. А то и вовсе отделается легкой епитимьей… Но, как бы то ни было, он-то сам, Рысин, должен был все-таки попытаться открыть дело. Он мог попробовать и Костю при этом выручить, но уже на свой страх и риск, это его личное право. Надо было открыть дело! А он впутал свои личные привязанности в такие вещи, где о личном и речи идти не может.
Он представил на своем месте Путилина, Ивана Дмитриевича. И понял, что перед ним такой вопрос просто не мог встать. Путилин всегда был над делом, а он сам влез в него по уши. Но что еще ему оставалось делать? Путилин всегда был только охотником. Он же стал охотником, егерем и дичью одновременно.
Рысин вынул чугунного ягненка — подарок Леры, поставил его на ладонь. Ягненок уперся в нее всеми четырьмя копытцами на ножках-растопырках. Его мордочка выражала недоумение и любопытство. Рысин смотрел на ягненка и думал о том, что так и не увидел блюдо шахиншаха Пероза. Да и не увидит, наверное, никогда. Завтра вечером оно отправится с Желоховцевым в Томск. Он представлял его большим, ослепительно светлым и в то же время похожим на немецкую серебряную сухарницу, которую принесла в приданое Маша, — единственную ценную вещь в их доме. Потом Рысин подумал о жене, о мадьярах. Вспомнился виденный в детстве цирковой аттракцион — человека распиливали в гробу, а он вставал оттуда живой и кланялся.
Дверца в воротах отворилась со скрипом. Мелькнул кусок беленой стены и заслонился темным.
— Прапорщик! — позвал Калугин, выбираясь к будке. — Где вы?
Рысин шагнул вперед.
Калугин наклонился к часовому, потом силуэт его странно изломился — локти выпятились в стороны, плечи приподнялись, и узкая стальная полоса, укорачиваясь, блеснула между ними.
«Маша!» — успел подумать Рысин, налетая грудью на острое и твердое.
Полыхнуло огнем — ярко, до самого неба.
Подаренный на счастье чугунный ягненок спрыгнул в траву, подбежал к лицу Рысина и ткнулся холодным носом ему в подбородок.
В Кунгуре поезд простоял несколько часов.
На вокзале творилось бог знает что — говорили, будто билеты на восток идут уже по двенадцати тысяч. Пьяные солдаты врывались в классные вагоны, сбрасывали пассажиров с площадок. Двое студентов из вагона, в котором ехал Желоховцев, встали с револьверами в тамбуре и закрыли двери.
Франциска Андреевна даже к окну не подходила. Сидела, сжавшись, в уголке и все спрашивала:
— Что же это делается-то, Гришенька?
Часа через два страсти поутихли, и Желоховцев вышел на перрон.
В стороне, у заколоченных ларьков, стояла, дожидаясь погрузки, артиллерийская батарея. На хоботе крайнего орудия висело дамское белье из разбитых лавок — бюстгальтеры, чулки, панталоны, кружевные рубашки. Вокруг толпились бабы, шла торговля.
Высокий офицер в форме карательных войск подошел к Желоховцеву:
— Я поручик Тышкевич… Что ваши тарелки, профессор? Так и не нашлись?
— Нашлись, — сказал Желоховцев.
— Да ну? — удивился Тышкевич. — А Рысин ведь сбежал, подлец. С красными остался…
Круто повернувшись, Желоховцев пошел к своему вагону.
Что он мог рассказать этому поручику?
Что он вообще мог кому-то рассказать про ту ночь, когда они сидели с Лерой в темной комнате и перед ними на голой столешнице мирно и покойно блестело блюдо шахиншаха Пероза!
В тот вечер от Федоровых поехали на квартиру к Андрею: Желоховцев, Лера и один из парней, дежуривших у входа в ресторан. В музей ехать побоялись: мало ли что! Самого Андрея с ними не было — он помог вынести тюки и, отдав Лере ключ, пошел к тюрьме. Хотел перехватить Костю и Рысина по дороге и увести к себе.
Еще в пролетке Желоховцев нащупал сквозь мешковину блюдо шахиншаха Пероза, и сам, пыхтя, тащил этот тюк, когда Лера из осторожности отпустила извозчика, не доезжая до места.
Свет не зажигали. Желоховцев то клал блюдо на стол, поглядывая на него как бы со стороны, то опять брал в руки, оглаживал и объяснял Лере, что круглый ободок на донце, кольцевая ножка, стерся не сам по себе, а был спилен. Таким путем древние обитатели Приуралья стремились придать блюду большее сходство с ликом лунного светила, которому поклонялись. Он говорил долго, сбивчиво, как студент на семинарии, и все не мог заставить себя оторвать руку от блюда. Гладил его ладонью и пальцами, проводил ногтем по впадинам чеканки, проверяя оттенки звука. Лера слушала равнодушно, то и дело вставала, подходила к окну. За окном висела настоящая луна — белесая, низкая.
Все последующее вспоминалось тяжело, обрывками. Далекие выстрелы — вначале один, потом еще два, потом еще и еще. Пальцы Леры, судорожно мнущие занавеску. Застывший на пороге Андрей — рукав у пиджака оторван, нелепо торчит рука в белой сорочке. Чудом уцелевший в петлице цветок львиного зева.
Андрей наблюдал за Рысиным, укрывшись в кустах акации, и выстрелил секундой позже Калугина.
«Но как же? — крикнул Желоховцев. — Почему он стрелял? Ведь он думал, что Лиза у нас!»
«На кой черт она ему, ваша Лиза! — Андрей стянул пиджак, бросил на пол. — Только обуза лишняя… Я его, гада, второй пулей достал!»
Лера плакала, навалившись грудью на стол.
Желоховцев положил рядом с ней блюдо шахиншаха Пероза, шагнул к двери. Никто его не задержал. Блюдо шахиншаха Пероза и блюдо с Сэнмурв-Паскуджем, и все остальное, что еще совсем недавно казалось чуть ли не самым важным в жизни, теперь виделось пустяком, малостью. И эту малость Желоховцев оставил там, за дверью, потому что так хотели мертвые — Сережа Свечников, Костя, да и Рысин тоже, и больше он уже ничего не мог для них сделать.
«Токвиль, страница сто восемьдесят восемь…»
«Поймите меня правильно», — эту фразу Сережа в своем письме повторил четыре раза.
Письмо лежало в кармане, дневник — в саквояже.
«Непременно прочесть записки этого Путилина…»
Вдалеке взвыл паровоз, и Желоховцев прибавил шагу — Франциска Андреевна уже махала ему из вагонного окна.
Двадцать девятого июня белые спустили в Каму и подожгли керосин из десятков цистерн, стоявших на берегу, в районе железнодорожной станции Левшино. Оставляя за собой мертвую пелену пепла, огонь по течению двинулся вниз, к Перми. Горели, разваливаясь, лодки у берега. Гигантскими свечами пылали дебаркадеры. Чалки обугливались, расползались. Пароходы и баржи неуклюже разворачивались, огонь обтекал их борта, чернил ватеры, потом двумя-тремя языками взбегал к палубным надстройкам. На мгновение огненными гирляндами провисали канаты, веревки, и баржи, медленно проседая, плыли вниз, к мосту.
Дым стелился над рекой. У воды он был густой, черный, вверху — серый.
У реки, на путях железной дороги суетились солдаты, поджигая составы, которым не хватало паровозов. Горели вагоны с зерном, хлопком, обмундированием. Английские френчи с рубчатыми нагрудными карманами, желтые ремни, башмаки с металлическими заклепками вокруг дырочек шнуровки — все это тлело, ползло, дымилось, превращалось в зловонную слипшуюся массу. Под ветром взлетали над городом невесомые черные хлопья. Покружив, опускались на крыши домов, на воду, на улицы.
В это же время части 29-й дивизии 3-й армии Восточного фронта вышли с северо-запада к Каме.
Перед ними расстилалась огненная река. С треском бежали по воде длинные желто-красные языки. Клубы дыма окутывали левый, подветренный берег, откуда редко, с навесом, била случайная батарея. Вода кипела, шла пузырями, потом становилась матовой. Черную вонючую пену выносило на плесы.
Командир полка Гилев поднес к глазам бинокль и увидел чайку. Бинокль чуть подрагивал, и чайка металась в окулярах, как подстреленная, — вверх, вниз, опять вверх и вбок. Неподвижно распластанные крылья, настороженный блеск маленького глаза.
Больше Гилев ничего не увидел.
После полудня подвезли орудия. Снаряды с воем перелетали через реку, и их разрывы не были видны в сплошной завесе дыма. Вскоре белая батарея замолчала, огонь ушел вниз, и началась переправа. На мертвой реке затемнели лодки, шитики, плоты.
Утром тридцатого числа завязались бои на окраинах.
Утром тридцатого числа Костя очнулся на нарах тифозного барака в тюремном дворе и убедился, что никакого тифа у него нет и не было. Жар спал. Слабость была во всем теле, тяжесть — рукой, кажется, не пошевелишь, и плечо ныло. Но жар спал, голова была ясной. Даже есть хотелось — он ничего не ел уже трое суток. Воды и той не было. Сторожа и персонал исчезли позавчера. Умерших никто не выносил. Рядом с Костей лежал мертвый матрос в распоротой нагайками тельняшке. Тускло-зеленая муха ползла по его руке, чуть пониже сгиба, где выколото было: «Верный». Костя хотел согнать муху, но в эту минуту со двора грянул залп, и она сама улетела. Через несколько минут еще залп. «Расстреливают», — догадался Костя. Он слез на пол, подполз к маленькому окошку, на три четверти забитому фанерой, и осторожно выглянул наружу. Человек пять солдат в черных погонах бежали к соседнему бараку, где помещались раненые. Солдаты скрылись в дверях, и сразу послышались отдельные выстрелы — раненых добивали.
В их бараке стояла тишина.
Трое солдат подошли к окошку, и Костя сполз на пол, чтобы его не видно было с улицы.
— Вишь, как разит! — выругался один. — Вы как хотите, а я в эту помойку носу не суну… Лучше от пули подохнуть, чем от этой заразы…
— Может, из дверей хотя постреляем, — предложил другой. — Или пожжем.
— Да покойники одни, кого стрелять, — вступил еще голос. — Гранату кинуть, и готово!
— Жалко гранату… Может, пожжем?
— Чем жечь станешь, дура? Керосину-то нет!
Тишина. Потом опять разговор:
— Гэ-один оставь. Лимонку давай!
— Может, пожжем, а?
— Да пошел ты к …!
— Ленту, сперва ленту срывай… Дай-ка сюда!
— Чиркай теперь!
— Отвяжись, сам знаю…
Фосфор зашипел, и Костя, не видя, увидел, как бежит огонек к капсюлю по внутреннему шнуру.
— Давай-ай!
Звякнув, рассыпалось стекло. Граната влетела в окно, сея белые искры, и разорвалась у другой стены, под нарами.
Взметнулись вверх доски, тряпье. Беленый потолок обрызгало красным, посекло осколками.
— А-а-а! — закричали в углу.
Костя лежал ничком, чувствуя на губах вкус извести. Едкий дым полз по бараку. Потом дым разошелся. Несколько выстрелов хлестнули сквозь фанеру на окне, послышались удаляющиеся шаги, и тогда Костя явственно различил тот звук, которого он ждал со дня на день, с минуты на минуту, — отдаленный треск ружейной перестрелки.
Из белой пены кружев на подзеркальнике поднимались два ракушечных грота. Они казались Косте такими же нереальными, как цветы на окнах, как чистые простыни и подушки, на каких он с детства не спал, — большие, легкие, в ситцевых наволочках с торчащими уголками.
Лера, напевая, возилась на кухне. «Красота нередко к пагубе ведет…», — разобрал Костя. На столике возле кровати лежала трубка с изображением Сэнмурв-Паскуджа. Он повертел ее в руках, позвал:
— Лера!
Она пришла, опустилась на колени, у изголовья, подперев кулачками подбородок.
— Помнишь у меня в музее икру австралийской жабы? Из-под нее весь спирт выпили.
— Кто? — удивился Костя.
— Вот уж не знаю. Солдаты, наверное. Тут такое творилось! — она помотала головой. — И о чем я говорю, дура… До сих пор не могу поверить, что ты здесь, у меня!
— Я и сам не очень-то верю, — сказал Костя.
Она взяла у него трубку:
— Рысина жаль…
— Он тебя в тот вечер, у Миллера, ни о чем не просил?
— Нет вроде.
— Ну, может, жене что передать? — настаивал Костя.
— Он же не думал, что погибнет. У него все было рассчитано… Мы только о деле говорили. А когда прощались, он велел у Федорова одну вещь спросить…
— Какую? — насторожился Костя.
— Кто ему передал блюдо Пероза во время встречи Колчака… Я и спросила, когда его выпускала.
— И что он?
— Сказал, будто сунул ему кто-то из свитских блюдо с хлебом-солью, а после он его Якубову передал… Вот и все.
За окном раздались звуки военного оркестра.
О всех будущих победах гремели трубы, радовались сегодняшней медные тарелки, и глухо бил барабан, вспоминая мертвых.
— Вот и все, — повторил Костя.
Стеклянный шар с блюдом шахиншаха Пероза внутри медленно поворачивался на серебряном шнуре. Шахиншах натягивал невидимую тетиву лука. Под липами тюремного сада стоял чугунный ягненок, задрав к небу влажную от росы мордочку. Мимо него, мягко ступая по булыжнику разбитыми сапогами, проходил полк Гилева. Впереди, с обнаженной шашкой в руке, шел командир. На его бритой голове криво сидела выгоревшая фуражка, красный рубец стягивал кожу на щеке.
«…А его метелка от огня спасет».
Если не бывали — обязательно съездите на юг!
Там море.
Оно кипит и пенится на рассвете, в час прилива — лунное тяготение зовет к себе воду, и она с грохотом катится к берегу. В море бывают штормы, иногда в нем гибнут корабли и бесследно пропадают люди. Летом вода в море теплая и зеленая, на горячие пески и камни, окружающие его, едет народ со всего света, и дело тут, наверно, не только в том, что в такую пору здесь тепло и солнечно, — просто людей тянет к этой воде, возле которой кожа становится бархатной и пряной, к воде, где протянешь руку — и ухватишь медузью звездочку, к воде, тяжко ворочающейся в темных безднах и не кончающейся ни за какими горизонтами.
Хочется к морю. Восемнадцать лет, аттестат в кармане, в душе поют скрипочки, осенью идти в армию — так гуляй, покуда есть время!
Знойным июльским утром в южном приморском городе сошли с поезда два друга. Приехали они издалека, с Урала, вид имели мрачный и растерянный, и всех капиталов у них на двоих было — рубль.
Одного звали Васька Тарабукин, а другого — Славка Канаев. Это они окончили школу, они собирались осенью в армию. Друзья они были хорошие и дружили давно.
Вот, к примеру, в пятом классе был такой случай: Славка обыграл на школьном шахматном турнире одного восьмиклассника, и тот утащил его после турнира на спортплощадку и стал бить. Все боялись восьмиклассника, и никто не помог Славке, только Васька Тарабукин. Правда, восьмиклассник надавал тогда обоим, но это уже не так обидно: когда вместо одного бьют двоих, и число ударов делится на два, а может, и больше.
А когда в школьной стенгазете на Ваську поместили карикатуру, как он сидит в стенном шкафу и лает во время контрольной по физике, Славка подкараулил редактора и так залепил ему из резинки алюминиевой пулькой, что тот неделю ходил с забинтованной головой и не учил уроки, ссылаясь на полученное за правду ранение.
А совсем недавно, в марте, был такой разговор:
— Гляди, Славка, вон Томка Рогова идет. Ее брат мне рассказывал, что она его в шашки обдувает только так!
— Физкультурник говорит, что у нее хороший подъем стопы. Очень важно для женщины.
Больше они ничего не сказали и пошли по своим делам.
Каждому свойственно помечтать в юности. Один мечтает поступить в механический техникум на литейное отделение, другой — в Высшее военное финансовое училище имени генерала армии Хрулева, третий спит и видит себя жокеем-призовиком, неоднократным чемпионом областных и зональных соревнований.
У наших приятелей мечты имели несколько другое направление. Они мечтали отдохнуть. И что уж особенно в ней плохого, в такой мечте? Ничего в ней плохого нет, это можно заявить с уверенностью. Тем более что за все десять лет учебы они так ни разу и не отдохнули как следует.
Например, Славкины родители каждое лето отправляли его в деревню, к бабке. Он там под ее присмотром окучивал картошку, косил и сгребал сено, пилил и колол дрова, латал забор и конюшню — и все это называлось «активный отдых».
А на Ваське лежал весь дом. Не успеет он прилечь с книжкой, как надо уже бежать за хлебом или еще куда-нибудь. А последние три лета Васька вообще работал — не только помогал матери во всяких домашних делах, а зарабатывал деньги.
Теперь, как водится, надо описать их внешность. Можно было бы сделать так: один толстый, а другой тощий. Или: один высокий, другой низенький. У одного (допустим, у толстого) волосы светлые, а у другого (у тощего, соответственно) темные или рыжие. Для убедительности можно еще ляпнуть кому-нибудь из них бородавку на щеку или над бровью.
Но мы так не сделаем. Да и как можно это сделать, если приятели наши не были ни особенно толстыми, ни особенно тощими, а обычными современными ребятами вполне спортивного вида. Правда, Васька был все-таки повыше Славки сантиметров так на десять, но это ведь не такая уж важная разница в росте, чтобы на нее делать упор. И волосы у них у обоих были русые, только у Славки чуть посветлее Васькиных. Глаза карие. Особых, как говорится, примет нет. У Славки нос тонкий, прямой, у Васьки он вздернут и рыхловат. Мягкие подбородки, длинные волосы. Один мой знакомый называл таких ребят: «битла». Тарабукин по характеру спокойный, но увлекающийся, податливый; Канаев понервнее, пошустрее, однако и прямее друга в суждениях. А впрочем — посмотрим! Может быть, это и не так. Во всяком случае, зачем нам гадать о том, что они и сами-то еще толком не знают? Время покажет.
Так что же произошло перед тем, как наши друзья оказались на раскаленном вокзальном асфальте города у моря? Причем с рублем.
Сдвинем события немножко назад. На недельку.
Еще крепко спали бывшие одноклассники, только недавно вернувшиеся с выпускного. Еще спали в своих квартирах жильцы из разряда поздно встающих. Но сгруппировавшиеся в этот уже не ранний час возле пивного ларька домоуправленческие слесаря заинтересованно пощелкали языками и поругались, услыхав донесшийся из открытого окна радостный вой, тотчас заглушенный мощным магнитофонным кряком популярного певца. А подкативший на их интерес шестилетний велосипедист Серьга Мокин, по прозвищу Мока, похвастал:
— Это Васька пирует. Он вчера школу закончил. Я скоро тоже закончу, на будущий год.
Сантехники сдули пену с первых кружек и отхлебнули.
Прошла утренняя мусоровозка.
Почему кричал магнитофон? Почему радость прыгала из раскрытого окна, пугая голубей? Почему заставляла приплясывать возле песочниц одиноких детишек?
Потому что Васька со Славкой ехали на юг!
К морю!
Держали в руках деньги!
По триста рублей на брата!
— Давай купим пива! — вопил Славка.
— У, Славка! — испугался Васька. — Дурной ты, что ли? Да я, пока на поезд не сяду, и стакана газировки не выпью! Что ты!
«Бада-бада-бада!..» — словно тоже мучаясь его страхами, брякал магнитофон. Приблудный кот заглянул в квартиру с балкона и порскнул в соседнюю лоджию. Старая черепаха зевала в углу. Все сулило хаос и удачу.
— За билетами!
Вот уже сдвинулись и поплыли назад вместе с перроном заплаканная Васькина мама, Канаев-старший, успевший таки показать на прощание огромный кулак — так, на всякий случай; прогрохотал железнодорожный мост, скрылся золотой плесик реки, с детства знакомый, — и можно идти в вагон.
Говорят, юности свойственна тяга к путешествиям. Вряд ли это только страсть к поглощению пространств, ибо при внимательном рассмотрении можно выделить и другую сторону: хочется ведь самостоятельности, а где же ее взять, как не в путешествии?
Это путешествие хоть и не сулило особых тягот, но за туком-туком-туком колес можно было представить и вообразить себе любую опасность, вплоть до нашествия марсиан и железнодорожной катастрофы.
Захваченные первыми дорожными ощущениями, ребята совсем забыли о цели своего путешествия — о юге, а спросили себе у проводника чаю и заплатили за него по восемь копеек. Это был их первый самостоятельный шаг в пути.
Потом Васька стал решать кроссворд, а Славка — читать книжку стихов поэта Евгения Баратынского. Книжку недавно подарили матери на день рождения, и Славка решил взять ее с собой, чтобы разобраться наконец, за что некоторые люди любят стихи. Его и раньше это интересовало, но за множеством школьных дел он все откладывал разрешение такого вопроса на потом. И вот теперь он лежал и напрягался, мучительно морщил лоб, стараясь постичь суть стихотворений. Вдруг спросил у Васьки:
— Слушай, Вась, как ты понимаешь вот это:
Васька оторвался от кроссворда и задумался. Они стали рассуждать вместе и пришли к выводу, что «одинакие криле» обозначает «одинаковые крылья».
Читалась книжка, решались кроссворды, бежали березы, всякие кусты и поля сбоку поезда, желтые и красные железнодорожные станции промелькивали мимо, и за всем этим забылось погрустить об оставленных дома родителях, друзьях и знакомых.
Главное — прожить сутки до Москвы!
Дальше ехать совсем немного, и наконец-то вода из пучин поползет к их ногам, влекомая лунным тяготением.
Только проснулись утром следующего дня, попили снова чаю — и вот уже московские пригороды.
На влажные плиты столицы они ступили солидно и независимо, только сердца трепетали часто и жарко, заставляя их то и дело устремляться к автоматам с газированной водой. В вокзальном ресторане они сытно поели, гордо поглядывая на окружающих, таких же свободных людей, как они сами.
— А закажем-ка мы винца! — расхрабрился Славка.
— Что-ты-что-ты! — зашипел друг. — Здесь ведь все дорого!
Они расплатились с официантом, щедро оделив его двугривенным на чай, и отправились покупать билеты на южный поезд.
В это утро наши герои казались себе очень значительными людьми, держащими все нити собственной судьбы и дальнейших событий в своих надежных руках. Что же, вполне естественно.
…А в то же время некая пожилая тетенька в форме служащей метрополитена уже спешила на работу, накормив многочисленную семью; некий «Шура с Енакиева» и еще один, известный как «генерал (именно «генерал»!) Нельсон», вяло пили в купе чай и жевали курицу. Их вояж тоже лежал через Москву, и теперь они приближались к ней. А где-то далеко, на юге, где время совпадало с московским, мужчина кавказского вида вышел из полуразрушенного дощатого строеньица, ополоснул лицо морской волной, после чего надел брюки с немыслимыми стрелками и ослепительной белизны рубашку…
И никто из них в тот момент не подозревал о существовании Васьки Тарабукина и Славки Канаева. Невозможно о событии или встрече узнать раньше, чем они произойдут…
Ребята выстояли огромную очередь; помявшись недолго, взяли два купейных билета — плацкарта была разобрана. И все равно не стоило горевать: зачем горевать, если поезд понесет их к морю, на лазурный берег, под жаркое солнце, под высокие мохнатые пальмы! «О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх, кто побывал, тот не забудет никогда…» — слабые от счастья, напевали друзья, выплывая из-под вокзальных сводов на каленые московские мостовые. В запасе было двенадцать часов. Простенький план небольшого путешествия по Москве у них был: сначала — Красная площадь, там посмотреть Кремль, Мавзолей (обязательно — смену часовых!), потом побродить по ГУМу, далее — Оружейная палата, Третьяковская галерея, зоопарк, ВДНХ, Центральный музей Вооруженных сил СССР и — это уж если успеют! — Музей коневодства.
Осечек не вышло только по первому пункту: на Красную площадь они попали, Кремль и Мавзолей рассмотрели очень внимательно, дождались смены часовых; потолкавшись в ГУМе, пришли и посмотрели другую смену. Когда покинули площадь, было уже два часа; солнце светило в глаза, асфальт жег ноги сквозь толстые подошвы. Изнывая, они поплелись в очаг культуры, в Третьяковку, и здесь их планчик обнаружил свой первый изъян — галерея оказалась закрытой. Это подкосило друзей: они отдались на волю судьбы, моментально завертевшей их в воронку шумных, заполненных до отказа мельтешением и суматохой московских пространств. Дальше они уже не принадлежали самим себе: что-то ели, где-то бродили, пили газировку, мчались куда-то на автобусе и часу уже в седьмом вечера вдруг обнаружили себя выходящими из кинотеатра в далеких Лужниках, где смотрели арабский фильм.
Как раз напротив станции метро «Спортивная» притулилось маленькое кафе. Тарабукин и Канаев зашли туда, взяли по две кружки пива, бутерброды со шницелем и двести граммов конфет. Вышли отдуваясь.
Вразвалочку проследовали на станцию, наменяли пятаков и покатили на эскалаторе вниз, к поездам, которые должны были увезти их на вокзал. Они и вправду уселись в поезд и понеслись в центр.
Вдруг Славка потащил Ваську к выходу.
— Чего ты… куда?
— Пойдем, пойдем… есть одно дело… время же у нас осталось, верно? — бубнил Канаев. И неожиданно предложил: — Давай на эскалаторе кататься!
Васька подумал немного и сказал:
— Давай.
Они двинулись к эскалатору. Важно проследовали мимо стоящей возле поручней, одетой в черное тетеньки и, вступив на лесенку, счастливо загоготали. Она подозрительно посмотрела им вслед. Они приехали наверх, с блаженными физиономиями перешли на другую лестницу и покатили вниз.
И тут Славка, обнаглев, вспрыгнул на поручень и уселся на него своим тощим задом, скрестив ноги по-турецки и молитвенно сложив руки, как факир. Он даже закричал что-то такое протяжное, и дежурная немедленно отреагировала, кинулась ловить нарушителя. Но Славка уже перевалился на среднюю, резервную лестницу, пребывающую в неподвижности, а с нее — на эскалатор, ползущий вверх.
Васька, не ожидавший от своего спутника такой внезапной прыти, соскочил внизу и наблюдал, как Славка снова катит к нему, теперь уже на другом эскалаторе. Ниже, ниже — и вот они встретились на перроне.
Испуганный действиями друга в общественном месте, Васька сказал громким шепотом:
— Нет, Славка, я больше с тобой не поеду. Катайся один, если хочешь. Еще попадешь с тобой куда не надо.
Они не видели, что тетенька в черной форме, стоявшая внизу, сама вступила на лестницу, оставив пост на произвол судьбы.
— До какой станции нам ехать-то надо? Ты не помнишь? И я забыл, вот черт! Тут где-то схема висела, давай посмотрим!
— Ты смотри, — заявил Славка, — а я еще наверх скатаюсь, журналы какие-нибудь в киоске куплю. Все в метро читают — что мы с тобой, рыжие, что ли? — И он снова взбежал на эскалатор. Но, проехав немного, вдруг хлопнул себя по бедрам и крикнул в спину удаляющемуся другу:
— Тарабукин! У меня же денег нет, Тарабукин!
Васька подошел к лестнице, достал кожаную обложку, под которой, вложенные один в другой и перетянутые резинкой, находились их паспорта, сунул внутрь десятку, показал книжечку Славке и положил на движущиеся ступеньки пустой лестницы. Друг закивал головой, вынесся с зыбких ступеней на твердое место, приготовился схватить Васькино послание… Но в этот момент чья-то рука легла ему на плечо, отодвинула в сторону. Дежурная заглянула в лицо и воскликнула, подняв палец:
— Это — он!
На возникшие неожиданно помехи Славка реагировал энергично и выразительно: отбиваясь от тащившей его назад тетки, он рвался к книжечке с паспортами — примерно так действовал бы вратарь в момент решающего пенальти, если бы противник вдруг вздумал вытолкнуть его из ворот, когда мяч уже летел в руки.
Его активные действия возымели свои последствия. Мгновенно локоть был сжат, словно клещами, чьей-то сильной дланью, и громовой голос вострубил над ухом:
— Ну-ка, хватит ерзать! Кому сказано, хулиган несчастный!
В ответ Славка завопил, рванулся в последний раз, растопырив руки… Книжечка медленно всплыла в метре перед ним и завертелась на хваткой лестничной резине, влекомая неизвестно куда.
Тут сверху и снизу выбросилась толпа на турникетную площадку, загомонила, затопала, свиваясь жгутом и рассыпаясь, оттиснула к стене Славку вместе с его пленителями. Он зашипел, вскрикнул и обвис; повернувшись, поплелся к выходу с эскалатора, подталкиваемый долговязым милицейским сержантом и бдительной тетенькой-контролером.
В дежурной комнате милиции Славка вяло шлепнулся на стул и спросил сержанта, пододвинувшего к себе какие-то бумаги:
— А где мне теперь деньги искать?
Тот — совсем еще молодой, видно, только что поступил на службу — аж вскинулся над столом, выгнулся весь и проговорил тихо, но со значением:
— Так-так… А где ты их раньше искал, друг дорогой?
— Ага-а! — запела торжествующе расположившаяся тут же на скамейке дежурная. — Так ты, любезный, и карманы у пассажиров подчищаешь? Вот теперь, товарищ милиционер, я их совсем узнала: они двое на нашей станции уже третий день крутятся, шны́рят! Мошенники!
— Это правда? — быстро осведомился сержант. — Только не врать мне!
Славка подумал и сказал:
— Да нет, этого не может быть. Как же третий день, когда мы только сегодня в Москву приехали?
— Врет! Вре-ет! — ликовала дежурная.
— Сами вы тут все врете! — вдруг озлился Славка. — А я вам докажу! У меня билет есть.
Он порылся в карманах и вытащил билет, который Васька посоветовал сохранить на всякий случай.
Сержант осторожненько, двумя пальчиками, взял билет за ребра, внимательно осмотрел его, то отводя, то приближая к глазам, затем положил между двумя листиками чистой бумаги.
От того что милиционер так бережно отнесся к обыкновенному кусочку картона, Славкино сердце екнуло, пальцы тоненько задрожали: он понял, что билет теперь уже не просто билет, а нечто вроде вещественного доказательства. И сразу защипало глаза. Славка беспомощно огляделся.
Тетка подбавила жару. Она обошла вокруг нарушителя, заглядывая ему в лицо то с одной, то с другой стороны, и наконец, отойдя к стенке, оглядела его с головы до ног, подобно тому, как оглядывает скульптор собственное творение, и тихо сказала:
— Пьяный.
Милиционер вскинул глаза. У Славки затряслись коленки.
В это время в дверь просунулся Васька и закричал:
— Вот ты где, Славка! Я с ног сбился! Отпустите его, товарищ милиционер, он больше не будет! У нас скоро поезд уходит!
— Второй явился! — вздохнула тетка. — Я ведь говорила, что он тут не один.
— Заходи! — махнул сержант Ваське. — И куда же это вы на поезде собрались, субчики-голубчики?
— Мы… вот… — Васька полез в карман и отдал билеты.
Милиционер дотошно осмотрел их, подержал над столом, как бы раздумывая, что с ними делать: отдать владельцам или приобщить к билету, отданному раньше Славкой. Ничего не придумал, бросил их на стол и спросил строгим служебным голосом:
— А почему хулиганим? Почему в нетрезвом виде? Здесь общественные, между прочим, места! Ах вы, понимаешь… Знаете, чем грозит?
Славка всхлипнул.
— Эх вы, герои! — огорченно крякнул сержант. — А вы как думали?
— И что теперь ему… нам будет? — спросил Васька, подойдя к стене и встав рядом с теткой. Она тут же, громко и возмущенно топая, переместилась в противоположный конец кабинета.
— Наверно, придется платить штраф! — сказал сержант. — Сейчас составлю протокол, и… Этот гражданин, значит, тоже участвовал? — он кивнул на Тарабукина.
— Лично не видела! — отрезала тетка. — Так это ведь и так понятно. Оба вместе, одна шайка!
— Можешь быть свободен. — Это Ваське. А Славке: — Давай паспорт.
— Не… нету… — побледнев, сказал Славка. — Я… потерял…
— Вот как! — воскликнул милиционер, и на губах его заиграла улыбка. — Так-так-так-так! Интерес-сно…
— Не выступай, Славка, давай паспорт. Некогда.
— Да у меня его правда нету, — промямлил Канаев, глотая слезу.
— Как нету?! — яростно завопил Васька, бросился к нему и ахнул кулаком в бок. — Довыступаешь… поезд уйдет, дурак! Ведь я тебе только что паспорта по лестнице послал!
— А она как бросится! — Канаев указал на дежурную. — Тащит меня и тащит. Ну, книжка там и застряла, на ступеньках. А может быть, и это… нырк! Я не видел.
— И деньги — нырк? — потрясенно прошептал Тарабукин.
— Ага. Нырк.
— Десять рублей! — Васька метнулся к двери, хлопнул ею и побежал к эскалаторам. Вернувшись через несколько минут, он отрицательно покачал головой в ответ на вопрошающий взгляд милиционера. Славка сразу сжался, стал угрюм, напряжен, преувеличенно внимательно смотрел в сторону сержанта — для того, наверно, чтобы не встречаться с другом глазами.
— Так ты, субчик-голубчик, выходит, потерял и документы и деньги? — спросил милиционер Славку. — Ну-ка, расскажи, как это у тебя получилось.
Славка рассказал. Васька сидел, как каменный, выпятив нижнюю губу: ему жалко было и паспортов, и денег, и кожаной обложечки. Хорошая такая обложечка, материн подарок.
— Добезобразничались! — каркнула тетка, внимательно слушавшая Славкин рассказ.
Ваську встрепенули ее слова. Он заподскакивал, с ненавистью поглядел на обличительницу и пробурчал:
— Это, может, ваши знакомые безобразничают. А мы только что школу закончили и на юг едем, к морю.
— Еще того не лучше! И отпускают ведь отцы-матери… Одно баловство! Разве мы-то в их годы о морях думали? С утра соскочишь, так дрова принеси, печку истопи, скотину накорми, да ведь еще на работу надо успеть, а уж после работы-то — эх!.. — Тетенька внезапно пригорюнилась, сникла и сразу потеряла всю свою злость.
Милиционер промычал что-то невнятное: видно, у него о детстве остались более отрадные воспоминания.
— Все равно, — глухо сказал он, нервно теребя билеты. — Полагается привлекать за хулиганские действия.
— Привлекайте, если есть в том наша вина! — мужественным, твердым голосом отчеканил Васька. И Славка кивнул, подтверждая эти слова.
Тетенька вдруг всплеснула руками, часто задышала и тоненько выкрикнула:
— А зачем выпили-то, дьяволы?
Друзья промолчали.
Сержант то отвинчивал, то завинчивал шариковую авторучку. Наконец, порывисто придвинув лист белой бумаги, спросил:
— Фамилия-имя-отчество?
В голосе его была тоска.
И тетенька задала свой вопрос:
— Деньги-то еще остались?
— Да есть…
— А хватит ли?
— Должно хватить, — уверенно сказал Васька. — Мы неприхотливые. Только бы добраться, а там уж как-нибудь… Нам бы на вокзал скорей, а то сидим здесь, припухаем… Все из-за тебя! — он покосился на Славку и закончил нытьем: — Отпусти-ите вы нас, товарищи!
— И правда! — опять встряла в разговор тетенька. — Им уж и так сверх головы досталось, не надо бы уж больше-то. Эх вы-и-и, курятинка!..
Но сержант не сразу угомонился. Он записал данные ребят и посоветовал не торопиться с югом. Пусть подождут до завтра: ночью эскалаторы остановят, и паспорта, может быть, отыщутся. Если же нет — надо ехать обратно домой и ждать, либо когда выдадут новые паспорта, хотя бы временные, либо когда найдутся старые. На том и расстались.
Друзья спустились на знакомый перрон. Тетенька, которая еще полчаса назад не думала ни о чем больше, кроме как наказать их на полную катушку, странным образом переменилась. Чувствуя, видимо, какую-то свою вину, она долго, ласково и дотошно наставляла их насчет дальнейшего поведения и объясняла, как проехать к Курскому вокзалу.
Затолкнувшись в вагон метро, Васька сказал страшным голосом:
— Вот… связался с тобой, называется!
— Ну и отвали, — спокойно ответил Славка. — Как-нибудь… обойдемся.
И, усиленно работая локтями, он стал пробираться в другой конец вагона.
«Иди, иди! — злорадно подумал Васька. — Небось пропадешь!»
Ссора есть ссора. Слова, выкрикиваемые в ее ходе, часто неразумны, а мысли, им предшествующие, нередко просто несправедливы и злы. Однако на этот раз Васька, предположивший, что без него Славка пропадет, был прав, и вот по какой простейшей причине: деньги-то все находились у него, у Славки не было ни копейки! И в то время, как Васька, основательно подзакусив в буфете, прогуливался по перрону и покушивал мороженое, несчастный Славка скитался где-то по вокзальным задворкам и мучился голодом, жаждой и угрызениями совести. А подойти к Тарабукину не позволяла гордость.
Следовать умному совету сержанта они, конечно, и не подумали. Еще чего! Поехать на юг — и вдруг бесславно вернуться обратно! Ждать паспортов! Черт знает, сколько можно ждать! Да еще и неизвестно, отпустят ли родители в другой раз после такого случая!..
Встретились в купе. Разлучиться насовсем они, разумеется, не могли: ведь билеты, купленные еще в столь недавние времена безмятежной дружбы, были на соседние места!
Васька, сыто жмурясь, пристроился возле окна и благодушно помыкивал песенку. Славка же злобно пыхтел, дергал плечами и часто бегал в тамбур. Поезд тронулся, пришла проводница и спросила:
— Чай, постель берете?
Славка сопнул, и сопение это похоже было на стон. Васька же Тарабукин, лучисто поглядев на добрую женщину, сказал:
— Мне, пожалуйста, два чая. И постель, разумеется. Так… — Он затих ненадолго, потом выбросил палец в направлении поникшего Славки и закончил: — Этому гражданину тоже дайте, пожалуйста, чаю. Так, примерно, один стакан. И постель. Я плачу.
А когда проводница вышла, он достал из заднего кармана новых, еще не стиранных, купленных к поездке джинсов донельзя сальный сверток, в который завернут был бутерброд с раздавленной котлеткой, и, протянув покрывшему себя позором приятелю, бросил великодушно:
— На. Рубай, растратчик!
Нелегко было Славке стерпеть такое унижение. Бутерброд он, конечно, взял — уж очень хотелось есть, — но в голове моментально зароились, запрыгали всяческие крамольные мысли. Например, была такая: забрать сейчас у Васьки все свои деньги, пойти в вагон-ресторан, наесться там до отвала, а потом прийти и завалиться спать с выражением величайшего презрения к жадному и бездушному Тарабукину. Но могучим усилием он переборол себя и решил поискать утешения в поэзии. Достал из чемодана томик Баратынского и начал внимательно читать.
Так горестно восклицал известный поэт девятнадцатого века. И Славка, ощутив вдруг его печаль, тоже почувствовал себя несчастным и одиноким. От этих плохих дум он окончательно пришел к решению забрать у Тарабукина свои деньги и как следует поужинать в ресторане и, наверно, осуществил бы такое дело, если бы в купе не появились попутчики.
Их было двое. Один высок, изящен и кривоват. Другой же — примерно одного с ним возраста, то есть лет под тридцать, склонен скорее к полноте, рыж и добродушен с виду. Они поздоровались и начали располагаться, толкая друг друга и взаимно извиняясь.
— С отбытием в солнечные края! Там в скалы бьется прибой, там мы станцуем, детка, с тобой, — воскликнул изящный и, чуть склонясь, представился:
— Сергей. Микробиолог.
— Трэба за то дело выпить! — сказал полный. — И будэмо взаимно знакомы: меня зовут Шура. Шахтер.
— Заколачиваете? — и микробиолог выразительно постучал одним кулаком по другому.
— А як же ж! — развеселился Шура. — Глядить, ну глядить на руки. Еле отмыл перед отпуском. — И он показал свои большие ладони сначала изящному, потом Ваське, а потом и Славке. При этом друзья тоже подали ему руку и отрекомендовались.
Удовлетворенный шахтер достал бутылку.
Микробиолог пить отказался:
— Не могу в дороге. Какой-то синдром.
— Ото так! Ото так! — застукал словами шахтер и бухнул на стол вареную курицу. Налил полстакана водки, подмигнул Ваське: «Давай!»
Васька замотал головой: он водки не пил еще ни разу в жизни и не собирался. А пьющих водку он даже несколько презирал.
Славка полностью разделял его взгляды. Но здесь был тот случай, когда можно доказать другому, что ты тоже имеешь право на собственное мнение насчет некоторых вопросов и никто не смеет тебе указывать. Алчно поглядывая на курицу, Славка дернул, морщась, свою долю и вгрызся в закуску. Шахтер тоже выпил полстакана, обмахнул рот, не закусывая, спрятал бутылку и некоторое время сидел, умилительно поглядывая на хрустящего куричьей костью Канаева. А когда тот закончил и привалился к стенке, спросил с уважением:
— Можа, тебе ще плеснуть?
— Не-а! — отдуваясь, сказал тот. — Спасибо, Шура.
Изящному, казалось, не было ни до кого дела. Он сидел и читал толстую книгу. Подобревший после еды Славка, желая оказать человеку внимание, склонился к нему и спросил:
— Чем интересуетесь?
Тот закрыл книгу, протянул. Нет, такую Славка видел впервые. И он сказал, разводя руками:
— Не знаю, к сожалению.
Микробиолог поглядел на него с явным презрением, почти вырвал книгу из рук и процедил сквозь зубы:
— Классиков, юноша, следует знать. Хотя бы своих…
Наступило неловкое молчание. Нарушил его шахтер Шура. В руках его вдруг появилась колода карт, и он, взмахнув ею, промолвил:
— Что ж, скоротаем дорогу! Не возражаете? Но токо ежли что попроще, а то у интеллигенции такие игры, что недолго и сказиться: преферансы там, реверансы…
— Тогда давайте в подкидного! — и микробиолог Сергей, не спрашивая друзей, взял у шахтера карты и разбросал на четверых. Сыграли два раза, и оба раза остались в дураках шахтер и Васька, игравшие в паре.
Шура разволновался, закричал, что неудачный партнер, а так бы он ни за что, и неожиданно предложил сыграть в «свару», по копеечке с кона: уж, мол, тут-то он себя проявит.
Васька со Славкой к картам были равнодушны, а о такой игре и вообще не слыхивали, поэтому отказались. Однако рыжий Шура заявил, что обучит их «зараз», игра — проще репы. Потихоньку-потихоньку, и через полчаса эта и вправду оказавшаяся простой игра уже кипела вовсю. Картежные азартные, порочные страсти затопили крошечный, качающийся на колесах в чернильной черной ночи кубик купе, пульсировали и отражались от его стенок, карты веером падали на столик, поблескивали и прятались глаза. Игра нарастала, бурлила, пучилась и вдруг закончилась моментально, как выстрел: шахтер Шура проиграл Славке двести рублей. Бедняга сжимал и разжимал огромные кулаки, у него прыгали губы, и он бормотал:
— О це да! О це да!.. Ото ж так… х-хэх! — И бил себя по коленке.
Микробиолог смотрел на него с нескрываемым участием, а Славка сидел бледный, напуганный удачей и только однажды устремил на Тарабукина торжествующий взгляд. Взял из выигрыша десять рублей и отдал их Ваське. Тот смирно принял деньги и подумал: «Какой он все-таки везучий, Славка! Вечером потерял десятку, а через несколько часов приобрел в двадцать раз больше». И тут же придал мыслям солидное, деловое направление: «Ну что же, лишние деньги тоже не помешают…» Потрясенные неслыханным везением, ребята сразу забыли о своих ссорах и разногласиях.
— Дай трохи отыграюсь, слышь! — умоляюще попросил Славку шахтер Шура.
— Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался, — назидательно заметил микробиолог. — Смотри — с таким игроком, — он кивнул в Славкину сторону, — и все остальное спустишь.
Славка гордо вспыхнул и потупился.
— Та мне не жалко! — закричал Шура и, вытаскивая из карманов денежные пачки, стал швырять их на столик. — Но ты мне хоть дай, дай возможность! А? — И он с подобострастием уставился на Славку.
Тот колебался. Что-то слишком непостоянна была сегодня фортуна: то выхватывала деньги из его рук, то возвращала их ему в удвадцатеренном размере… Он начал уже уставать от ее улыбок и затрещин. Но Васька, которого змей легкой наживы укусил в самое сердце, не сказал другу слова запрета, а микробиолог вздохнул осудительно: «Что ж вы, ребята, взрослый человек страдает, просит вас как людей, а вы…» — и Славка, слабый человек, содрогнувшись, согласился.
На сей раз игра сразу пошла круто: начавшись с копеек, она десятками и сотнями заштопорила вверх. Раздавал микробиолог. Славка, взяв в руки карты, ахнул от нестерпимой удачи: на руках было три туза. Это — тридцать три, выше могут быть только три шестерки, тридцать шесть. Но невероятно, чтобы в одной игре сразу двоим выпала удача! К Славкиному удивлению, Васька тоже не думал сдаваться: добавлял и добавлял — сперва копейки, потом рубли, потом пятерки и десятки, но затем сообразил, что деньги у них со Славкой общие, не стоит с ним соперничать, часто задышал и открыл свои карты, когда банк уже перевалил за четыреста. Оказывается, и к нему пришла крупнейшая карта, побуждающая к азарту: тридцать одно. Микробиолог скромно выбыл еще раньше. Теперь он только сидел, подначивал обе стороны. Шахтер с выпученными глазами барабал рукой воздух и кричал свои ставки. Славка, уверенный в победе, ухнул на стол последнюю сотню и выложил карты. Рыжий Шура, лязгнув зубами, кинул свои, и Васька со Славкой остолбенели, отвалив челюсти: там было три шестерки.
И тотчас прорвалось огромное напряжение: все загомонили, закричали, замахали руками, завскакивали, суетливо тычась в углы. Шура дрожащими руками лил в стакан водку и пил, круто закидываясь; она плескалась на подбородок, текла на пол и рубашку. Микробиолог зевал, щурился кривым глазом, будто подмигивал всем, и прятал карты почему-то в свой карман.
— Ну как же так? Нет, подожди! — бестолково бормотал Васька, хватая Славку за руку и вытаскивая из купе. — Давай разберемся. Надо же разобраться. В прикупе круль и дама с семиткой, у меня туз бубей, две десятки…
Долго еще они шумели на площадке между вагонами, обсуждая превратности игры и пытаясь вникнуть в нее во всех подробностях. Вникнув же досконально, опомнились. Опомнились и поняли, что стали жертвами хитроумной, не раз уже опробованной на самых разных людях комбинации. Как-то накатом ударило сознание, что денег, скопленных родителями и отпущенных на поездку, нет больше, кроме каких-то жалких копеек, бренчащих по карманам. От ужаса ребята посерели лицами и опрометью бросились в купе, надеясь на чудо. Но чуда не произошло, и рухнули последние надежды: мошенники-попутчики, рыжий «шахтер Шура» и кривоватый «микробиолог Сережа», исчезли вместе со своими чемоданами. Чемоданы друзей оказались на месте — и то слава богу.
Васька со Славкой понеслись к проводнице и, захлебываясь, стали расспрашивать, куда делись их недавние партнеры. Зевнув, женщина сказала:
— А-а, эти? Минут десять, как сошли, был тут полустаночек… А чего? Что-то украли?
Друзья повернулись и побрели обратно в купе. Всю оставшуюся ночь и утро, пока поезд не подошел к конечной станции, они сидели друг против друга и молча смотрели в окно.
Всегда тоска, пусть самая легкая, охватывает человека, впервые прибывшего в незнакомые места. Непонятна такая тоска: есть в ней и страх, и надежда, и радостное возбуждение. Она проходит после, со временем, и тем скорее, чем больше счастлив человек в своем путешествии: вот он нашел кров, разведал места, где ему предстоит питаться не менее чем три раза в день, постоял непоздним вечером на берегу, разделся и, стыдливо поблескивая отвыкшей от солнца кожей, вошел в воду. Первая медузка скользнула по ноге, он вздрогнул, но — все дальше, дальше, вот присел с головой… Ух! И — где она, тоска?
А если ни крова, ни копейки в кармане? Хотя это уж слишком, какие-то крохи наши друзья все-таки наскребли по карманам: один рубль двадцать восемь копеек. Окажись такие деньги у них в родном городе, они были бы ого как довольны! Но от дома было далеко, далеко…
Понуро они выбрались из разноцветной курортной толпы на вокзале и пошли бесцельно по улицам со своими чемоданами, пока не выбрели в узенькую тенистую аллейку. Там сели на лавочку и стали держать совет.
— Что-то бы продать… — уныло сказал Славка.
Васька, кряхтя, раскрыл свой чемодан. В нем оказалось не так уж много вещей: мыльница, полотенце, двое плавок и две майки, не новая рубашка и хороший японский свитер. Славка потянулся было к нему, но Васька оттолкнул его руку и захлопнул чемодан.
— Это нельзя!
— Почему?
— Так! Это подарок, нельзя! А у тебя что есть?
— Ага! Тебе нельзя, а мне можно? На фиг, на фиг!
Оба замолчали. У Славки в чемодане тоже было небогато: не пойдешь же на базар торговать трусиками! Они еще дома решили ехать налегке и не взяли с собой ничего лишнего.
Тут в их головы пришла другая мысль, причем совершенно одновременно. Они внимательно поглядели друг другу в глаза.
— Нет, я не могу, — признался Васька. — Мне мать и так последние отдала. Давай лучше ты.
— У меня отец, сам знаешь…
— Ну и что? Подумаешь, отец! Ну, вернешься, побьет маленько. Не будет же пороть. Что ты — первоклассник? Чего бояться-то?
— Тут другое дело! — внезапно заволновавшись, сказал Славка. — Он меня уважать не будет, если я телеграммой стану просить деньги, которые сам же и просадил. Да и как просадил-то! В карты… У него такая идея: каждый должен шкурой отвечать за то, что натворил.
— Вот шкурой и ответишь.
— Да нет, он другое имеет в виду. Не могу я, Васька, у него деньги просить.
— Может, он и прав…
— Ты тоже так считаешь? — обрадовался Славка. — И по-моему так: здоровые лбы, осенью в армию, а разнюнились — тьфу! Руки есть, голова на плечах, а мы будем своими вещами торговать да у родителей деньги просить, позорники?!
Тарабукин гордо и важно покивал в ответ.
И сразу им стало легче, и даже тоска немножко улеглась. Правда, ненадолго, ибо:
где жить?
на что питаться?
где взять денег?
куда денешься от этих вопросов?
— Эх, Тарабукин! — вдруг закричал Славка. — Да ты хоть чувствуешь, где мы?! Ты не горюй! Давай лучше поедим!
Они зашли в столовую, съели по биточку с гарниром, о чем-то спросили рассеянного прохожего и по плывущей уже знойным маревом улице, задыхаясь и кашляя, помчались в указанном направлении. Глаза заливал пот, в голове тяжко ухало, но они топали и топали, — сначала по асфальту, потом лезли через какие-то валуны, проваливались и падали на гальку…
Увидав море, они бросили чемоданы и пошли на плеск, шорох выносимых на берег камушков и неистовое ярко-зеленое сверкание.
Наконец вода коснулась их ступней и затопила их.
Загорали в тот день немного: боялись сжечь кожу, но зато почти не вылезали из воды. Когда открылся прокатный пункт, друзья двинулись было к нему за лежаками и волейбольным мячом, однако вовремя опомнились: ведь за все это надо платить! — и тотчас решили, что всякие блага цивилизации, вроде лежаков, — пижонство, ибо здесь и без них хорошо. К тому же за отсутствием паспортов никаких лежаков им бы все равно никто не дал.
В обед они купили буханку белого хлеба и съели ее, не стесняясь пляжных обитателей и запивая водой из фонтанчика. А когда солнце покатилось в закат и пришла пора думать о ночлеге, друзья додумались до чудесной мысли: раз уж они на юге — к черту крышу над головой, мягкие постели и теплые одеяла! Природа заменит им все. И только зашло солнце и кругом стало быстро, по-южному, темнеть — Васька со Славкой, умяв остатки буханочки, легли в одежде на гальку, пристроили под головы по большому камню, укутав их для мягкости извлеченными из чемоданов свитерами. Получилось довольно удобно.
Ночью парни проснулись от холода и стали смотреть на луну, пылающую над морем. Где-то далеко горели огни, один раз проплыло что-то, похожее на пожар, и они догадались, что это пассажирский теплоход. Море шумно било в берег, и от гула его ребятам было страшно и почему-то трудно дышалось. Они прижались, обняли друг друга за плечи и так сидели до рассвета, и даже восход солнца на море, который они давно мечтали увидеть, не произвел на них должного впечатления: так измучились и намерзлись. Славка вспомнил про Баратынского, вытащил из чемодана книжку и стал торжественно читать вслух подходящие к случаю стихи:
Сейчас на море не было никакой бури, но Славке казалось, что все происходит именно так, как описано в стихах. Он даже начал догадываться, кто такой «тот злобный дух, геенны властелин, что по вселенной розлил горе…» Славка хотел и с Васькой поделиться своими мыслями, однако друг сидел скорчившись, дрожал, и он не стал его трогать.
С рассветом жарче не стало, и ребята, вспомнив, как ночуют безработные в капиталистических странах, пошли собирать по пляжу газеты, чтобы укрыться ими. Но все газеты оказались мокрыми от росы, и Васька со Славкой искренне посочувствовали лишенным одеял безработным.
Невыспавшиеся и хмурые, они сосчитали свои деньги. Осталось семнадцать копеек. Куда делся вчерашний, а больше того — позавчерашний, пыл, когда им казалось, что стоит только добраться до моря, увидать его — и разом ухнут в пропасть, превратятся в ничтожность все пошлые мирские заботы? И уже кощунством казалось всякое загорание, бесцельная потеря времени на пляже, когда надо было зарабатывать на жизнь и искать себе настоящий ночлег.
Друзья вышли в город, пожевали купленного на последние копейки черного хлеба и стали обдумывать план действий на сегодняшний день.
— Давай разделимся! — предложил Васька. — Ты, Славка, иди на железнодорожную станцию и спроси, не требуются ли им люди на разгрузку вагонов.
— А ты?
— А я пойду по главной улице и буду заходить подряд во все конторы, спрашивать работу. Увидимся здесь же, часов так в двенадцать. Еще и покупаемся!
Снова начался солнцепек. От солнца плавился асфальт. Люди ползали по нему, словно сонные мухи, и среди них — Васька, заливаемый потом, упорно передвигающийся по главной улице от одной конторы к другой. На беду, учреждения все попадались солидные: проектные институты, тресты, разные лаборатории, управления и отделы. Солидные кадровики не хотели и времени тратить на Тарабукина, даже не прекращали телефонных разговоров. К двенадцати он, так ничего и не добившись, пошел, как было условлено, на место встречи со Славкой.
Несмотря на жару, на бульварчике пребывало много праздного народа. На скамейках играли в шахматы, читали газеты, книжки; бабушки и мамаши качали коляски с младенцами. Лавочку, куда примостился Васька, как раз занимала такая мамаша. Она была возбуждена, румяна, и мелодия, которой она пыталась убаюкать своего младенца, походила скорее на боевую песнь. Увидав Ваську, она еще больше оживилась и спросила, помедлив лишь самую чуточку:
— Вы не посидите с мальчиком? Мне на пять минут, буквально… Очередь в универмаге, понимаете? Да вы не беспокойтесь, он у меня очень спокойный и к тому же сейчас должен заснуть. Я быстро, быстро!
Она исчезла, даже не услыхав, кажется, Васькиного согласия, и мгновенно ввинтилась в очередь, ползущую в двери магазина. Васька тоскливо проследил ее путь и склонился над коляской.
Младенец и не думал засыпать. Как только он увидал Васькино лицо, он так заорал, что прохожие стали бросать реплики типа: «Ну и папаша! Сам только от соски, а туда же…» Ваську они смущали и обижали: как это его, взрослого, самостоятельного, — и совсем не принимать всерьез?! Он дулся на прохожих и судорожно качал ногой коляску.
Мамаша оказалась совсем нерадивой: время шло, а она и не думала появляться. Васька стал проделывать перед лицом мальчишки разные манипуляции пальцами; неожиданно тот перестал вопить и заулыбался. Моментально, как это всегда бывает в юности, Васька уверовал в свой талант укрощения младенцев и исполнился гордости.
Мамаша явилась минут через сорок. Она шла, напевая, чуть подпрыгивая, и вся сияла от радости. В каждой руке она держала по большой цветной коробке.
— Купила мини-бар! — сказала она, садясь рядом с Васькой.
«Мини-бар, мини-бар… — соображал Васька. — Наверно, это какие-нибудь восточные сладости».
Но женщина открыла коробку и начала вынимать оттуда и рассматривать бутылочки.
«Зачем это ей? — удивлялся Васька. — Молодая, а выпивку покупает, да еще в очереди за ней стоит…» Но тут он вспомнил своего дядьку, Виталия Григорьевича: у того дома стояли под стеклом в шкафу разнообразные непочатые пачки сигарет, но ни одну из них он никогда не открывал, только показывал. А если кончалось курево (сам он курил исключительно «Беломор»), ходил занимать по соседям. Так же, может быть, и эта наставит бутылки — и давай показывать, а выпить никому не дает. Форсит!
Вдруг Васька почувствовал, что на ладонь ему что-то упало, а женщина, толкая перед собой колясочку, пошла к выходу с бульвара. Васька взял с ладони двадцать копеек, хотел броситься за мамашей и гордо заявить, что свои благородные поступки он совершает не за подачки, но тут же ничтожная мысль голодного человека перебила высокий порыв: «Двадцать копеек — это почти три сайки! Целый ужин при наших финансах!»
И сразу Васькины суждения пошли по такому пути: а) почему он должен отдавать деньги, если они честно заработаны? б) любой труд почетен и достоин уважения; в) если же это так, то почему бы еще не попытать счастья таким же образом, ибо — г) младенцы, как выяснилось, реагируют на него весьма положительно; д) а не попытаться ли сделать это вообще источником временного заработка?
И Васька пошел по бульвару, высматривая следующую жертву. У одной старухи младенец вопил как резаный, а она сидела и читала книжку как ни в чем не бывало. Васька остановился, поставил чемодан рядом с коляской, нагнулся и улыбнулся во весь рот слюнявому существу. Тот зашелся ужасным воем. Озадаченный Тарабукин достал из кармана ручку с блестящим колпачком, сначала повертел ее перед глазами ребенка, а потом отдал ему. Тот перестал орать. Бабка тотчас опомнилась, увидала гримасничающего над коляской чужого человека и отреагировала должным образом: сунула руку в коляску, вынула оттуда старомодный зонтик, громко и воинственно ухнула и ткнула им Ваську в ребро. Он отскочил. Бабка продолжила атаку, отогнала врага метров на десять, вернулась с победой к скамейке, пнула и опрокинула чемодан чужака и погнала перед собой коляску с вырванным из чужих рук сокровищем, а также с отбитым трофеем: Васькиной авторучкой. Васька бежал за бабкой до выхода с бульвара, умоляя отдать авторучку, но бабка только убыстряла бег и грозилась участковым. И Васька сломился, отстал. Отстал, вернулся на прежнюю скамейку. «Посчитала меня за жулика! — с горечью думал он. — А сама ручку утащила, проклятая!»
Славка опаздывал. Прошли уже все мыслимые сроки, когда он появился. Был он грязен, хромал, а в руках держал огромного матерого кота.
Со Славкой случилась такая история. Станционный начальник отдела кадров, озадаченно похмыкав в ответ на рассказанную историю, послал его на товарный двор, объяснив при этом, что иногда там набирают людей на срочную разгрузку или погрузку и сразу же после работы выдают деньги. Это Славку устраивало. Указанным маршрутом он добрался до товарного двора.
Бригада грузчиков как раз перекуривала. Выслушав Славку, грузчики повздыхали, посочувствовали, но принять его в свой коллектив отказались: мол, Славка несколько тщедушен для погрузочно-разгрузочной работы, а срочных грузов нет и пока не предвидится. У него сделался такой унылый вид, что бригадир, низенький рябой мужик с толстыми вывороченными губами, тоже повздыхав и поразводив руками, вдруг сорвался с места и побежал в бытовку. Вынес оттуда круг жирной домашней колбасы с едким чесночным запахом и отдал Славке. У того сразу закружилась голова и потекла слюна. Не попрощавшись с добрыми людьми, он вылетел с товарного двора и за воротами сразу же вонзил в колбасу зубы. Вкусно! Поел, замотал остаток в брошенную газету и положил в карман: для Васьки. После еды на душе стало уже не так тяжело. Славка запел негромкую песню и через станционный поселок двинулся в город.
Дома в поселке были красные, двухэтажные. Напротив каждого дома — сарайчик с секциями: на родине у Славки такие называют дровяниками. А улиц почти не было, поэтому Славка так и двигался без дороги: петлял между домами и сараями. В одном месте ему пришлось перелезть через огромную кучу угля, на вершине уголь под ним осыпался, он кувырком скатился вниз, ободрал ногу, порвал штаны и вывозился, как черт. Осознавая теперь свою неприглядность для людского взора, Славка крался по поселку, выбирая укромные дороги. Но все равно на сердце не было тяжело: ведь он был сыт.
Так он пробирался между двумя сарайчиками, когда что-то мягкое и крупное упало ему на плечо. Славка взвыл, обрушился на колени, а кот, спрыгнув с его плеча, выгнул спину, зашипел и стал бить по воздуху лапой. Кот был огромный, с толстой бандитской мордой и очень пушистый. Славка нагнулся, чтобы погладить его и восстановить мир, — колбаса выпала из кармана, и кот, выкатив ее из газетки, мигом сожрал, давясь и кашляя. У Славки потемнело в глазах: наглое животное лишило еды его лучшего друга! Он схватил кота и хотел его ударить, и в это время из-за сарая послышался голос:
— Кыс! Кы-ысс!.. Эй, Джанмурчи! Проклятый котяра!
Кот прижался к Славке и хитро посмотрел ему в глаза: без сомнения, ему не хотелось домой. Славка выглянул из-за сарая. Кота звала девушка восточного типа, очень красивая, Славкиных примерно лет. Но показываться ей в таком грязном непотребном виде, понятно, не стоило. Тем более что у Славки созрел план мести коварному и жадному Джанмурчи: он решил его продать, а на вырученные деньги накормить Ваську. Славка зашипел, прижал ко рту палец и подморгнул коту. Тот мявкнул и расплылся в его руках.
Девушка покричала и ушла, и Славка выбрался из-за сарайчика. Крепко держа обретенное нечестным путем сокровище, он опрометью бросился на место условленной встречи.
Васька очень удивился:
— Где ты, Славка, нашел кота? И зачем он тебе нужен? Ведь его тоже кормить надо!
Славка терпеливо объяснил, что замысел его заключается совсем не в том, чтобы кормить кота, а в том, чтобы кот сам помог им прокормиться.
— Надо его продать!
Васька пыхтел. Его озадачила выдумка друга. Кот блаженно ворчал и цапал Славку за нос.
— Ну, хорошо! — заключил Васька. — Но только вот что: кот — это на крайний случай. Нам нужна работа. Работа, понял? Чтобы были стабильные деньги. Сейчас пойдем по конторам, а вечером продадим кота. И не больно на него рассчитывай, больших денег все равно не получишь.
— Кто его знает! Может быть, у него какая-нибудь особая порода!
Но, осмотрев еще раз кота, оба усомнились в этом предположении. Джанмурчи, совсем разомлев от внимания двух человеческих существ, кусал Славкины руки.
Теперь оба чемодана нес Тарабукин, а Канаев тащил кота. Эта идиллическая картина в соединении с рассказываемыми страстями потрясала кадровиков. В одном учреждении сидела девушка-машинистка и печатала. Волосы ее сзади были перетянуты красным бантиком. Бантик при печатании трепыхался, и кот, наблюдая за ним, сжимался в Славкиных руках все больше и больше. Вдруг, вылетев, словно тугая пружина, вскочил девушке на спину и бешено забарабал по бантику когтями. Девушка завизжала, зачем-то полезла в распахнутое окно и там застыла, дрожа и всхлипывая: до земли было неблизко — шесть этажей. Две тетки со страшными воплями сдирали кота с ее спины, а суровый и представительный дядечка-начальник стоял посередине кабинета, точно полководец, и отрывисто выкрикивал команды: «Нина Кузьминична, обеспечивайте левый фланг — уйдет! Люда, нам не нужна паника! Сильней откиньте корпус назад!» Кутерьма стояла такая, что можно было предположить, будто это не мирное домашнее животное вздумало поиграть с цветной бабочкой, а стая лютых бенгальских тигров-людоедов ворвалась в тихое, изъеденное скукой учреждение.
Конечно, ребят с позором изгнали. Когда они шли по двору, то еще видели всхлипывающую в окне Люду, а две женщины и суровый начальник кричали им проклятия.
Этот случай доконал Ваську, и без того с подозрением относящегося к коту. Он сказал, что Джанмурчи надо немедленно продать. И друзья отправились на рынок.
— Тут должно быть специальное место, где продают котов и собак, — сказал Васька.
Это место они, с помощью редких уже посетителей и продавцов всякой всячины, все-таки нашли. Здесь было пусто. То ли сегодня продали уже всех котов, то ли в этот день вообще их не продавали, то ли в этих местах продажа указанных животных не была особенно популярной. Но Васька со Славкой тем не менее решили торговать. Прошло полчаса, и Тарабукин рассердился: по его наблюдению, друг хитрил и симулировал. Только появлялся человек и направлялся в их сторону, как Канаев сразу начинал напевать себе под нос и делал вид, что он здесь просто так, прогуливается с собственным котом. Чтобы пресечь это поведение, Васька стал выкрикивать:
— А вот кот! Прекрасный кот! Очень, между прочим, пушистый экземпляр! Специальная порода! Этот… йоркшир! Незаменим в домашнем хозяйстве! Способствует комфорту современного жилья, охраняет теплые отношения между супругами!
На эти крики стали подходить. Ваську слушали с интересом, а он заливался как соловей. Наконец одна уже очень старая дама в брюках подошла к Славке и, тронув Джанмурчи за шерсть, чопорно спросила:
— Сколько просите за киску?
Кот злобно ургнул и не замедлил впиться зубами в ее палец. Дама отдернула руку и нехорошо выругалась, а Славка так глянул на нее и мстительно захохотал, что она сразу убралась.
Следующим был моряк торгового флота, весь в рыжих бакенбардах и лицом немножко похожий на мопсика. Не слушая тарабукинских восхвалений, он сразу двинулся к Славке, подошел и небольно ткнул в бок кулаком:
— Продаешь зверя, дружба?
— Он и крыс жрет! — бросился к нему Васька. — Так что если использовать в судовых условиях…
— Сколько просишь? — На Ваську моряк никак не отреагировал и обратился снова к Славке.
Тот выпучил страшно глаза:
— Тысячу!
Васька отшатнулся, словно испугавшись, что моряк его вот-вот ударит. Однако тот был невозмутим:
— Долларов, марок, иен?
— Драхм.
— Юноша, считайте, что я оценил ваш юмор! — моряк улыбнулся, окончательно став похожим на веселого песика, вынул из кармана два пакетика жвачки, — один распечатал себе, другой отдал Славке. Ваське ничего не досталось, и он озлился:
— Покупаете кота, гражданин?
— Заверните! — парень извлек из бумажника потертую рыжую бумажку и сунул Славке.
— Он… не продается! — с неподдельным испугом воскликнул тот, а Васька проорал моряку в ухо:
— Надо бы надбавить! Животное породистое, нежное!
Однако моряк ловко выхватил кота из Славкиных рук, отошел недалеко, спустив на землю, топнул ногой, хлопнул в ладоши и, теперь уже совсем по-собачьи, хамкнул:
— Ррыы-хх… ав-ав!..
Только кота и видели.
Ушел и моряк, крикнув на прощанье:
— Чао, синьоры! Не пробовали отдавать в женихи своего кота? Можете иметь капитал!
Васька и Славка поудивлялись происшедшему, но недолго. Зато теперь у них был рубль. Деньги, хоть и небольшие.
Васька предложил рубль проесть. «А то потеряем силы и не сможем выполнять тяжелую физическую работу», — так обосновал он свое предложение. Славка и не думал спорить: его жгло воспоминание о колбасе, которую он съел утром совместно с котом и от которой другу не досталось ни кусочка. И действительно: что еще оставалось с ним делать, с этим рублем? Искать с ним ночлег? Да кто на юге пустит ночевать за такие деньги!
Благополучно проев рубль в столовке, друзья немножко повеселели, и будущее снова стало им казаться не таким уж мрачным. Только Славка Канаев слегка грустил: ему было жалко кота, которого бессердечный моряк пустил одного по большому городу. Разорвут, разорвут его собаки! Сомнет машина! О Джанмурчи! Слеза поползла по грязному Славкиному лицу, и он забыл, куда они идут.
Васька, заметив, что с товарищем не все ладно, шел тихо рядом, не нарушая его переживаний. Они вошли в открытую дверь, прошли в помещение, и Тарабукин, усадив друга на стул, побренчал мелочью перед какой-то тетенькой за барьером, отсчитал ей копейки и вскоре вернулся, положил перед Славкой конверт и листочек бумаги; верхний уголок украшали незатейливый курортный пейзажик с пальмами и надпись: «Привет с Черного моря!» Тут только расстроенный Славка сообразил, что они пришли на почту.
Ежесекундно тыкая перья в неглубокие чернильницы, они стали писать письма. Васька врал просто, нехитро: так и так, добрались благополучно, устроились на квартиру, по рублю в сутки, хозяйка хорошая, душевная женщина, похожа на тебя, мама, обещает давать иногда виноград и яблоки из своего сада бесплатно, но писать лучше не по адресу, а до востребования, потому что глупый хозяйский кот Джанмурчи обожает рвать и утаскивать куда-то чужие письма. А почта совсем недалеко, и им со Славкой ничего не стоит каждый день заходить туда по дороге к морю. Сегодня и вчера купались и уже загорели. До свиданья.
Славку страх перед отцом заставлял врать вдохновенно, изобретательно: в письме были упомянуты и дорожные попутчики — шахтер Шура с кандидатом наук микробиологом Сергеем, изящным и учтивым (Славка даже не написал, что тот был одноглаз), и описывались красоты южной природы и разнообразная морская фауна. Хозяин хороший, ветеран войны и здешних мест, инвалид, живет вдвоем с котом Джанмурчи, ласковым существом, любителем поохотиться за гадюками. Это дает коту огромную популярность, и однажды его даже пытался выкрасть злодей, некий моряк с торговых судов, но кот убежал, расцарапав всю злодейскую морду, по этому признаку моряка нашла милиция и привлекла к ответу. Жизнь у них с Васькой здесь прекрасная, завтракают они сайками с молоком, которое покупают у хозяина, а обедают и ужинают в небольшой и дешевой столовой на берегу моря. Писать ему надо не по адресу, а лучше до востребования, потому что здешний почтальон — пьяница и часто теряет письма, а уволить его невозможно, ибо он герой-партизан и его именем здесь названа улица.
Письмо получилось длинное, и, пока Славка его сочинял, Васька написал еще одно. Писал он это письмо украдкой, закрываясь от Канаева, чтобы тот, избави бог, не подумал, что он отправляет письмо еще кому-то, кроме матери, а когда надписывал адрес, то и вовсе повернулся спиной к пыхтящему над своим посланием другу. Отошел, бросил оба письма в почтовый ящик и стал торопить Славку.
Потом они побрели на пляж, вспоминая свои лживые письма и содрогаясь от сознания собственной испорченности… Искупались, но, в отличие от вчерашнего дня, без всякого удовольствия. Над морем и городом сгущались сумерки. Друзья быстро вылезли из воды и отправились на поиски ночлега.
Хитроумный Васька предложил:
— Надо сходить в салон проката, оставить там в залог чемоданы со всеми вещами, а взамен взять спальные мешки и раскладушки или надувные матрасики. Тогда нам, Славка, сам черт не страшен. Где хочешь, там и ночуй!
Когда положение становится безвыходным, можно сказать, безнадежным, в человеке открывается новое качество: он начинает верить в невозможное, исполнение чего чуточку раньше казалось бы делом заведомо абсурдным. Нет, ну посудите: разве могут дать в прокате спальные вещи людям без всяких документов, неизвестного жительства, в обмен на какие-то чемоданы? А может, у них и чемоданы-то не свои? Всякое бывает, город курортный. Однако Славка с Васькой, не внимая доводам разума, понеслись в город.
Судьба уберегла их от еще одного позора. Время было позднее, и все ателье проката оказались закрытыми. Приуныв, вздрагивая от мысли о том, какая ужасная ночь им предстоит, они снова пошли к морю. По дороге Славке пришла одна мысль, и он, остановившись, изложил ее: к морю не ходить, а забраться в подвал какого-нибудь многоэтажного дома и там заночевать.
Но Тарабукин поглядел на него строго:
— Ну, ты скажешь тоже: в подвале! Что мы с тобой, бродяги? Привыкай к невзгодам! Осенью в армию!
— А подвал — это что тебе, не невзгода?
— Солдаты не ночуют по подвалам.
Так разговаривая, они вышли к морю и побрели по каменистой, выступающей в море, словно язычок, косе. Вдруг в темноте забрезжили контуры какого-то строения. Немало удивившись, друзья подошли к нему. Это оказался дощатый сарайчик. Дверь его была прикрыта, а сверху висела вывеска: «Прокатный пункт».
— Что я говорил! — возликовал Васька, хотя никаких разговоров по этому поводу по дороге не велось.
Канаев дернул ручку двери. Дверь раскрылась и повисла на шарнирах, поскрипывая от дующего со стороны моря ветра. Внутри прокатного пункта была полная темнота. Поежившись и поколебавшись, ребята ощупью двинулись во мрак, по галечному полу. Вдруг раздался легкий шорох, и мгновенно парализовавший мозг и волю голос с четким кавказским акцентом вострубил из мрака:
— Э! Прэ-кратить дурацкое хождение! Быстро спать, немедленно!
Застонав, обессилевшие друзья опустились на тугую, подавшуюся под их телами гальку и тотчас уснули.
Разбудил Ваську страшный канаевский крик. Крик, вопль, вой — как угодно можно было назвать это горловое явление, сопровождавшееся даже некоторым сипением и взвизгами. Васька вскочил, сел и завертелся на заду. Высокий человек склонился над Славкой, а тот орал, закрываясь руками и обессиленно раскинув ноги.
«Он его режет», — решил Васька.
И стал подкрадываться со спины к злодею. Тот, учуяв, видно, его приближение, быстро обернул горбоносое сухое лицо, полное горестного удивления. Выбросил навстречу Ваське руку с вытянутыми пальцами, в которых болталось, трепыхая огромными паучьими ногами, нечто, ввергнувшее и Ваську в ужас.
«Ядовитая тварь!» — решил он и быстро отскочил.
Канаев между тем прекратил орать, быстро откатился к стенке сарая, вскочил на ноги и дунул наружу.
«Трус, трус, он оставил меня!» — обреченно подумал Тарабукин и на всякий случай принял боксерскую стойку. Дрожь в коленях мешала ему.
Кавказец опустил руку, вздохнул и сказал:
— Э! Он совсем дурак. А ты, думаешь, умный? Я хотел показать, какого поймал краба, разбудил, а он… Э! Совсем дурак. А ты, думаешь, умный? Я тебе покажу бокс! Так трахну по голове…
Он опустил краба на гальку, и тот боком-боком, таясь за камушками, выбежал за порожек. Васька вышел за ним и в недоумении следил, как незнакомое морское насекомое совершило свой путь к морю и нырнуло в утренние спокойные волны. Васька представил, как оно бежит по дну, в воде, подсвеченной ранним солнцем, и ему тоже захотелось туда. Потом он вспомнил незнакомца, насупился, вошел в сарай, собрал первым делом свой и Славкин чемоданы и, усевшись на них, спросил с подозрением:
— Кто такой будете, гражданин?
— Меня зовут Шалва Кикнадзе, — охотно ответил грузин. — Ты с другом можете звать меня дядей Шалико. Я в командировке. А вы?
— Мы… — замялся Тарабукин. — Мы… э… отдыхающие…
— Не можете найти квартиру? Сезон!
Снаружи послышался шорох. Это Славка подкрадывался к сараю, будучи еще не в силах унять страх. Вот он прислушался и, удивленный мирным характером разговора, заглянул внутрь.
— Ты испугался? — воскликнул, увидав его, дядя Шалико. — Это же был краб, понимаешь? Совсем безвредный. Э, глупость! — Говоря это, он аккуратно снял с примкнутого к дальней стенке пляжного лежака простынку, сложил ее, втиснул в полиэтиленовый кулечек, а кулечек положил в необъятный свой портфель.
— Хороший у вас лежак! — с завистью брякнул Васька, уже две ночи промаявшийся на сырой земле.
— Ого! — воскликнул грузин и захохотал. — Вы, я вижу, тоже рассчитываете поселиться здесь надолго! Что? — он выразительно потер большой палец об указательный. — Нету? Э?
— Ну почему же! — смущаясь и краснея, сказал Васька. — Это… у нас есть. Но нам здесь больше нравится. Возле моря, крабы бегают всякие… Романтика, понимаете?
— Я понимаю! — глаза Шалвы Кикнадзе сверкнули в полутьме сараюшки. — Я все понимаю! Я только не понимаю и ненавижу, когда лгут! Мне пятьдесят один год. И я знаю одно: если мы начнем лгать друг другу с первой же минуты, то кому-то из нас — или мне, или вам — придется уйти. Убирайтесь и не приходите больше!
Васька со Славкой встали и взялись за ручки чемоданов.
— Подождите! — окликнул их грузин. Подошел, снова потер подушечки пальцев друг о друга. — Нету? Э?
— Э! — кивнули друзья.
— О! Гордый народ! — дядя Шалико воодушевился, выпятил грудь. Мягко, чуть по-журавлиному ступая, вышел с портфелем из сарая. Литой его горбоносый профиль отпечатался на фоне прибоя. — Потеряли?
— Проиграли в карты, — неожиданно признался Васька. Славка по-прежнему угрюмо молчал.
— Ц-ц! — снова воодушевился грузин. — Когда играешь, кровь шумит в голове, ничего не соображаешь! Азарт! Я знаю!
— Ну да! — радостно подтвердил Тарабукин. Ему все больше нравился этот человек. И, помолчав немного, он промямлил заветное: — Вот теперь бы работу еще найти…
— Ступайте за мной! — скомандовал дядя Шалико.
Они вылезли с чемоданами из сарая, и Васька спросил:
— А куда вы идете?
— Я иду на вокзал, — уже на ходу объяснил грузин. — Я там бреюсь каждое утро. — Он потер ладонью подбородок, блеснув великолепной запонкой на крахмальной белизны рубашке. И ребята сразу обратили внимание: и брюки с бритвенной складкой, и зеркальные штиблеты — все на нем было с иголочки, все сверкало и похрустывало. Аккуратно расчесаны жесткие кольца полуседых волос.
— А нам-то зачем на станцию? — вдруг буркнул Славка. — Нам туда не надо! Я там вчера был!
Дядя Шалико не ответил. Еще через пять минут он остановился на перекрестке и сказал, вонзая вдаль волосатый палец:
— По этой дороге минут через пятнадцать выйдете к овощебазе. Я думаю, вы сможете там устроиться. Я сам был там, искал вечернюю работу…
— Ну и как, устроились?
— Да видите ли… — замялся дядя Шалико. — Я пришел к выводу, что эта работа… — он покосился на чистейшую свою рубашку и закончил со вздохом: — Не для пожилого человека! До свидания!
И он пошел от них, прямой и величественный.
По дороге Славка сказал:
— Вот уж сосед! Вот уж подозрительный! Одевается шикарно, портфель, часы, очки золотые, перстень! А спит в хибаре! Как этот… как последний… Тьфу!
— Сразу тебе — подозрительный! Ведь он к нам по-доброму, Славка. По идее, надо бы спасибо сказать, — рассудительно, хоть и как-то неуверенно возразил друг.
— А не преступник ли это? — продолжал Славка. — Валютчик или контрабандист, крупный спекулянт. А может быть, и обыкновенный убийца. Вон как он меня ужаснул своим крабом. До сих пор поджилки трясутся. Скажем, ой скажем мы ему спасибо, чувствую! Ишь, где скрывается!
— Ты сначала доказательства заимей, а потом так говори!
— А что, и заимею! — храбрился Канаев.
Здесь разговор о таинственном соседе иссяк, потому что они пришли на овощебазу. На территории ее было людно, шумно, выхлопные газы машин не рассасывались в горячем, жарком воздухе, заставляя людей чихать и убыстрять шаг. Завбазой, крикливая сухая женщина, сначала не разобралась, зачем друзья пришли, и все пытала про какую-то записку, выразительно при этом поглядывая на чемоданы. Узнав о подлинной цели их визита, она страшно разозлилась и стала прогонять их, крича, чтобы они не морочили ей голову. Они уже подходили к воротам, когда она высунулась в окно, окликнула их и сказала, чтобы они немедленно сдали кладовщику свои чемоданы, разыскали экспедитора Махнюка и поступали в его распоряжение.
Они еле нашли этого Махнюка: то говорили, что он в бухгалтерии, то бегает где-то на складах, то пошел что-то подписывать у завбазой. Нашли и увидели, что Махнюк — юркий и лысый, с выгоревшими бровями, а ручки у него маленькие и быстрые. Он проворно сообразил, кто и зачем к нему явился, потащил друзей к стоящему возле склада ЗИЛу и приказал:
— О! Загружай!
Склад был полон арбузов, их надо было развозить по магазинам. Васька со Славкой принялись за дело уверенно и расторопно, но через час абсолютно выдохлись, сели передохнуть и вспомнили о голоде.
— Надо найти поблизости магазин, сходить туда и купить пару саек, — предложил Славка.
— Давай лучше догрузим машину, а когда поедем, попросим шофера остановиться возле булочной. Только на пару саек у нас не хватит. Восемь копеек — это одна сайка, и еще останется копейка.
— Как восемь копеек? — ощерился вдруг Славка. — Вчера у тебя должно было остаться никаких не восемь, а целых шестнадцать копеек!
Васька побренчал медью, вынул ее из кармана и протянул на ладони другу. Тот подсчитал: действительно, восемь копеек. Но по всем его расчетам выходило, что должно было остаться шестнадцать!
«Неужели он хочет утаить от меня восемь копеек, вечером купить себе сайку и сам съесть ее!» — думал Славка, не отводя от друга светящихся подозрением глаз.
В глубине души ему было стыдно за такие мысли, и он сам удивлялся себе, но ничего не мог поделать, мучимый голодом, и все думал, что Васька хочет его обмануть. И Ваське было стыдно за Славку, за то, что он мог задать ему вопрос о каких-то ничтожных восьми копейках, которых у него и в помине не бывало, — откуда Славка мог их насчитать? Видно, от голода совсем уж начал терять рассудок.
— Может быть, разобьем и съедим один арбуз? — переборов наконец себя, миролюбиво спросил Славка.
— Разобьем, съедим, а нас раз — и выгонят! А больше мы нигде не найдем работы. Нет уж, потерпим.
Погрузив машину, они поехали на берег моря. Там, метрах в тридцати от воды, располагался овощной магазинчик. Теперь арбузы надо было сгружать. Сайка, наскоро проглоченная в дороге, нисколько не насытила, жара стояла неимоверная, а толстый шофер Иван Данилович, вместо того чтобы хоть немножечко помочь, сначала сонно шлялся возле машины, а потом носил что-то из магазина и прятал в кабину да поторапливал ребят. Выгрузив и перетаскав в магазин две трети арбузов, они уж думали, что больше не выдержат, но неожиданно работа пошла легче: то ли они приноровились к темпу, то ли просто открылось, как у спортсменов, второе дыхание. Но, кончив работу, они сразу мешками свалились на землю и долго сидели, обливаясь потом и ничего не соображая.
Вышла директорша в белом халате.
— Дайте арбуз! — грубо сказал ей Васька.
— Научись сначала разговаривать, — отрезала она.
— А ну геть в машину! — скомандовал шофер. — И так я вже в простое. Сколько времени с одной ездкой возюкаемся. Дохляки, откажусь я от вас…
— Ну, хоть окунуться-то можно? — взмолился Славка.
— Я шо сказал — геть в машину!
От усталости и жары свинцово болели тело и голова, но ребята нашли бы силы поехать на базу, если бы не раздражал бессердечный шофер. И Васька зло бросил ему:
— Подождешь, перебьешься! Идем, Славка, дойдем до мола.
Они вышли на берег и сели на горячие камни. И здесь колыхалось и жгло легкое знойное марево. Небо раскалывалось от грохота тонких, впивающихся в маленькие облачка истребителей: они выскакивали откуда-то из-за бухты, становились над ней на крыло, визжа турбинами, разворачивались и падали за недальний гористый горизонт.
— Вот полетать бы на таком, — с тоской сказал Славка.
— Да, полетать неплохо. Только ведь учиться опять надо. А пока научат — всю душу вымотают. Попадется какой-нибудь… вроде Ивана Даниловича.
— Я, Васька, не буду больше работать. Не хочу видеть этого барбоса. Ну его к черту, пусть уезжает один, а мы будем купаться.
И Ваську такой вариант тоже устроил бы, но он рассудил так:
— Куда же нам теперь деваться? Голод-то не тетка. Давай уж не станем обращать внимания на этого шофера.
— Я бы не обращал! Но он смотрит на нас так, будто он плантатор, а мы рабы. Я согласен работать, наплевать мне на жару, но пусть он меня считает человеком!
— Ну и пусть смотрит, ну и подумаешь! А ты делай свое дело да помалкивай.
Славка посмотрел на своего друга так, будто видел его первый раз в жизни.
— Во-от ты какой, оказывается… — громко прошептал он. — Впрочем, чему я удивляюсь? Ты и в школе-то любой учителке готов был пятки лизать, лишь бы только мамочка не расстраивалась, не узнала, что ты пару схватил. Иди трудись, унижайся дальше, а я тоже пойду. Давай сюда восемь копеек, которые ты зажилил, и — адью! Аривидерчи! Ну, куда ты их спрятал?
Васька медленно, словно во сне, поднялся и со всей силы ударил Канаева кулаком в нос. Тот слетел с горячего камня и, шурша, покатился по гальке. Встал, склонившись, подергал нос из стороны в сторону за кончик, пошел не оглядываясь к морю и опустил в него лицо. Затем, втягивая голову в плечи, быстро зашагал по молу.
— Эй, а работать кто будет?! — теряясь голосом в сверлящем, падающем с неба звоне, возмущенно крикнул вслед Тарабукин.
— Пошел к черту!
Друг свернул за угловой дом и исчез. Еще один истребитель выскочил из-за бухты и пропал за горной грядой. Васька одиноко плелся к магазину и думал: «Тунеядец Славка, бездельник! Как можно отказаться от работы? В чужом городе, где ни одного знакомого. Ведь мы умрем, если не будем работать. И обратно надо на что-то ехать! Обиделся — рабом его представили! Видали, какой гордый? То его унижают, а то из-за каких-то восьми копеек глотку другому готов порвать. Принципы, видите ли, заимел. Скажи лучше — лень работать. И мамку мою зачем-то приплел, подонок! Дуй, дуй давай!» Так думал Васька, обижаясь, тоскуя и не понимая: в чем его-то вина? За что Славка так на него озлился? Ведь прав-то он!
Так же думал и Славка, все дальше и дальше уходя от друга.
Директриса магазина разрешила Ваське взять арбуз из только что привезенных. Он сел и мигом выел половину, захлебываясь и постанывая. Оставшееся завернул в газетку. Шофер терпеливо ждал его. Увидав, что Васька вернулся один, он промолчал и уже больше не лез со своими нудными командами.
Вернувшись на базу, Тарабукин снова явился пред очи экспедитора Махнюка.
— Ты шо, один? — спросил тот. — Дружка где потерял?
— Он заболел немножко, — нехотя ответил Васька. — Солнцем ударило, что ли. Отлеживаться пошел.
— А-а… Шляпы купите, дурни!
«Конечно! — усмехнулся про себя Васька. — Сейчас побегу и куплю».
— Это шо у тебя? — Махнюк углядел в Васькиных руках завернутую арбузную половинку. Тарабукин почему-то испугался, что его могут уличить в воровстве, и стал рассказывать. И при этом будто оправдывался. Экспедитор выслушал его и захохотал на всю базу:
— Шо ты сегодня возил, дурень?!
— Как что? Арбузы, — совсем оробел Васька.
На восторженный рев экспедитора подошли грузчики, и он объяснил им, что случилось. Они тоже стали хохотать. Васька, красный и взъерошенный, стоял посреди них и не понимал причин смеха. Насмеявшись, Махнюк влез в груженую машину, снял с нее еще один арбуз и кинул Ваське:
— На! Держи кавун! За удовольствие! Гарна получилась смеячка!
Этим кавуном Васька и пообедал. Наесться не наелся, но все-таки стало немножко легче.
После обеда он никуда не ездил, работал на базе: разгружал машины с яблоками. И все время внимательно следил за Махнюком, то появляющимся, то исчезающим, то вновь врывающимся на базу пешком или на машине. А в конце рабочего дня, подкараулив, задал главный вопрос:
— Вы не могли бы со мной рассчитаться за сегодняшний день? Хотя бы немного. Денег совсем нет, понимаете? Ни одной копеечки.
Говорил он это на ходу, и экспедитор сначала промелькнул мимо него, быстро откликаясь: «Га? Га?» — но, уразумев смысл просьбы нового грузчика, остановился и сказал:
— А ну, айда со мной!
Объяснял по дороге в контору:
— У нас так не можно, щоб сразу. Если за неделю — то другое дело… и то у крайнем случа́е. Да ты не журись, парень, що-нибудь придумаем!
Он привел его в кабинет завбазой:
— Галина Христофоровна, тут двое ребятишек сегодня подошли — дескать, без копейки остались…
Она устало подняла на них глаза:
— Ну и що теперь?..
— Выпишите десятку!
— А они ее заробили? Выпишу, а их после того — и след простыл! Вот и будешь опять с нарядами химичить…
— Куда мы денемся! — с отчаянием сказал Васька. — С десяткой-то! Мы к вам затем и пришли, чтобы на дорогу заработать.
— Куда вам ехать? Кто вы такие вообще?
Васька рассказал. Завбазой поахала, поцокала языком.
— Ладно, пиши заявление…
По молу Славка Канаев вышел на маленький каменистый пляжик. Недолго думая, он разделся, выкупался и лег загорать, подстелив штаны с футболкой. На сердце было тяжко, несмотря на то что он освежился после трудной работы. Еще голод ломал его, но это — черт с ним в конце концов, а главное — презрение, почти ненависть к Ваське Тарабукину. Ударить его за то, что не захотел унижаться ради куска хлеба! Он, Славка, не крохобор, и он не боится никакой работы, но добровольно низводить себя до удела раба — на, Тарабукин, выкуси! Еще и восемь копеек зажилил!
Однако голод жег, и Славка начал уже подумывать о том, что неплохо было бы вернуться обратно на овощебазу, забрать там у кладовщика свой чемодан, продать его на рынке вместе с содержимым, а на выручку отбить домой телеграмму. Обмыслив этот план со всех сторон, он все-таки отверг его. Во-первых, на базе можно встретить Ваську. У него аж перехватило дыхание, когда он представил себе, как пылит с чемоданом по базе, а Тарабукин с презрением смотрит ему вслед. Во-вторых, посылка телеграммы обязательно приведет к тому, что сюда вылетит мать и разыщет его. Дальше — крик, скандал, истерика, возвращение под ее конвоем. Потащит, как третьеклашку. Что ей-то до того, что человеку уже восемнадцать и деньги он не потерял и не проел на сласти, а проиграл в карты, как настоящий мужчина! В-третьих — это уже после возвращения, — свинцовое презрение отца: за то, что накуролесил в дороге, не смог сберечь данных под честное слово денег; за лживое письмо; за то, что сбежал, оставив друга одного, на произвол судьбы. А в том, что Васька и шагу не сделает отсюда, пока не раздобудет денег на дорогу, хоть бы за ним и приехала мать или просто послала перевод, Канаев ни капельки уже не сомневался.
Ему стало очень тяжело от таких мыслей, и он впервые пожалел о том, что у него нет с собой, здесь, томика Баратынского. Когда читаешь стихи, все-таки дыхание становится посвободнее и не так жестко бьется сердце. Это Славка уже узнал. Он попытался даже что-нибудь припомнить, но ничего, кроме куцых обрывков типа: «И камней мшистые громады, и вид полей нагих» или «Надейтесь, юноши кипящие! Летите, крылья вам даны…» — не пришло ему в голову. Еще вспомнились ночь в вагоне, двое негодяев, книга в руках одного из них… Мурашки выступили на Славкином теле, и он едва ли сам мог бы сказать, отчего они выступили: то ли от ненависти к людям, лишившим их прекрасного отдыха и моря, то ли от сознания ужасного одиночества, то ли от легкого, налетевшего с моря ветерка.
…Рядом закричали — громко, весело, разноголосо. Славка глянул, приподнявшись на локте. Несколько девушек, только что зашедших на пляж, скидывали с себя платья и бежали в воду. Вот они забрызгались, заплескались — и только одна осталась на месте, раздевалась еще. Славка вздрогнул, когда разглядел ее. Она снимала одежду медленно, не спешила и улыбалась вслед подругам. Славка рывком поднялся и, нелепо прижимая локти к телу, задыхаясь от смущения и робости, направился к ней.
Это Он, Его Величество Случай, полыхая медно неисчислимыми своими бликами, за шкирку влек его к ногам прекрасной азиатки. Она с насмешливым удивлением посмотрела на переминающегося перед ней белобрысого парня.
— У вас есть кот! И я знаю, как его зовут! — тонким голосом сказал он.
— Ка-ак? — ресницы ее вскинулись.
— Джанмурчи!
— Ве-ерно… — она восхищенно ахнула и коснулась ладонями щек. — А как зовут… меня?
Славка замялся на момент, и в это время какая-то девчонка крикнула из воды:
— Эй, иди купаться, Мариамка! Опять влюбляешь? Берегись, парень!
— Ну, вот я и знаю, вас зовут Мариамка. А меня — ученый маг и прорицатель Али-Вали-Бей-Оглы. Правда, мамка иногда зовет меня просто Славка.
Мариамка засмеялась. У нее были тонкий прямой нос, вороные жесткие волосы и синие глаза.
— А как другим смертным звать тебя? Али… Бей?..
— Нет, нет. Лучше — Славка.
Они вошли в море и, не примыкая к барахтающимся возле берега девчонкам, поплыли вдаль по направлению к бонам.
— Как ты узнал про кота? — допытывалась Мариам. — Если бы не он, я бы тебя сразу отшила, запросто! А так я удивилась.
Славка лепетал что-то про сверхъестественные свои способности, а в глубине души пел песнь в честь Великого Джанмурчи. Но не мог же он вот так, сразу, признаться, что выкрал на продажу ее кота!
Не проплыв и половины расстояния до заградительной линии, Мариамка повернула назад, крикнув:
— Больше нельзя, надо спешить! У нас кончается обед!
— А где ты работаешь?
— В «Спорттоварах»! Во-он дом, желтый!
Она не позволила проводить ее до работы:
— Ну, я же с девчонками, ты видишь? Ведь ты не хочешь, чтобы мне и им было неудобно? Приходи вечером, мы закрываемся в восемь.
И не было уже ни тоски, ни голода.
Вечером он провожал Мариамку домой. Ему до смерти хотелось говорить ей что-нибудь умное, значительное, чтобы она зауважала его, но, как назло, ничего умного в голову не приходило, и он плел какие-то глупости, при этом хихикал и проклинал себя. Но Мариамка тоже хихикала, толкала его плечом, и он в конце концов успокоился. Она кончила школу в прошлом году, работала продавцом, и работа ей нравилась. Она не фыркала, не жеманничала, и Славке с ней было замечательно хорошо. Дойдя до ее дома, они остановились, повернулись друг к другу и вдруг страшно сконфузились. Славка, затаив дыхание, сжал ладонями ее руки у локтей. Мариамка вдруг вырвалась, пробормотала: «До свиданья!» — и убежала.
Немножко плутая, но все-таки выдерживая направление, он направился к морю, к месту ночлега. «Может быть, надо было ее поцеловать?» Он целовался с девчонкой всего один раз, в восьмом классе, и то это было в куче мале, на катушке. Согласитесь — там было совсем другое дело, чем сейчас, было озорство, хоть девчонка ему и нравилась. Славке в школе нравились некоторые девчонки и из своего, и из других классов, однако в любви он еще ни разу не был счастлив, потому стеснялся их и, оставаясь один на один, был грубоват и насмешлив. Он завидовал Ваське: тот умел быть со всеми простым и естественным; Васька имел больший успех у женского пола еще и потому, что был выше Славки. Снова неприязнь к другу вспыхнула в канаевском сердце.
Когда он пришел на прежнее место ночлега, в заброшенный прокатный пункт, дядя Шалико и Васька уже спали. Однако Славка ухитрился в темноте зацепиться за Васькину ногу. Тарабукин моментально поднялся, как болванчик, и спросил:
— Славка, это ты?
— Ну, я…
— Я тебе, Славка, лежак нашел. Вот он. Ложись, спи…
Удивленный, тот нащупал лежак, опустился на него и вдруг почувствовал под головой какой-то сверток, ударил в ноздри резкий, дурманный запах пищи. Нащупал булку — хлеб… Что-то холодное, твердое такое… понюхал — сыр!.. Круглешок, вроде половинки мяча… неужели арбуз?!
Заграбастав сверток, Славка вылетел из сараюшки и понесся на берег. Там, сидя на гальке, съел все, до последней крошечки, и выбросил в море арбузные корки. Затем разделся и стал купаться.
Он плыл и плакал. Пусть, пусть его укусит какой-нибудь морской скорпион или ужалит страшно ядовитая морская змея, пускай даже акула оттяпает ногу! Так ему и надо! Так ему и надо!
Рано утром Васька разбудил Славку:
— Ну, что? Пойдешь на работу?
Славка поспешно закивал головой, вскочил и побежал умываться.
Шедший от моря с полотенцем через плечо грузин окликнул его:
— На работу? На овощебазу? М-молодец! Самостоятельный! Это — качество мужчины!
До начала работы они побродили по базе, с опаской приглядываясь к шоферам и думая, что — не дай бог — снова попадут к Ивану Даниловичу. В случае, если произойдет такое дело, Васька решил в знак солидарности с другом заявить протест.
Однако все обошлось нормально, их определили на «газик» к молодому веселому Стасику, и они, набухав полную машину ящиков с помидорами, поехали развозить их по магазинам. Когда помидоры сгрузили, Славка уговорил Стасика съездить искупаться на пляжик, где встретил вчера Мариамку. Васька со Стасиком остались там купаться, а он, быстренько нырнув разок, понесся в «Спорттовары». Ему очень хотелось ее увидеть.
И она, чувствовалось, обрадовалась Славкиному приходу: все время смотрела на него, невпопад отвечала покупателям и даже сердилась на них. Перед тем как заявиться в магазин, Славка тщательно осмотрел себя, почистился, чтобы Мариамка не подумала, что он не настоящий отдыхающий, а обыкновенный грузчик-шабашник, добывающий пропитание трудом на овощебазе. Нет, Канаев не мог этого допустить — и вчера в Мариамкины уши благополучно перекочевала версия, днем раньше изложенная в письме родителям.
Однако Мариамке, похоже, не было до его вида никакого дела: Славка просто нравился ей, и она не скрывала этого. Когда истекло уже все время и Славка стал осознавать, что если он сейчас же, сию минуту, не явится к машине, то дело будет совсем плохо, он заерзал, словно на горячей сковородке, но Мариамка сказала грустно: «Что, уже пошел?» — и Славка еще остался на две минуты. Сердце его трепыхалось радостно и стесненно, он никак не мог сообразить, за что он нравится такой красивой девчонке.
И опять ему повезло: машина стояла на месте; Васька хоть и нахмурился, но не сказал ни слова, а веселый Стасик, сверкнув цыганскими глазами, крикнул: «Ай, маладой-маладой!» — и включил мотор.
На одном из перекрестков Славка вдруг схватил Ваську за руку:
— Гляди, Васька! О, Васька, гляди же!..
— А? Что? Что?..
— Да вон, туда смотри! Видишь «Волгу»? А кто в ней сидит-то?!
«Волга» стояла перед светофором на некотором удалении от «газика», и можно было разглядеть лица сидящих внутри. На заднем сиденье восседал не кто иной, как их сосед по жилью, дядя Шалико. Он был задумчив, рука с золотым перстнем подпирала крутой профиль.
— О, видал?! — захлебывался негодованием Славка. — На черной «Волге»! Нет, Васька, здесь нечисто!
Васька только развел руками, не в состоянии объяснить, в силу каких причин их сожитель по неблагоустроенному заброшенному сараю раскатывает на роскошном лимузине.
— Ничего, я с ним еще разберусь… — цедил Славка. В нем все еще жила неприязнь к дяде Шалико за то, что тот заставил его пережить несколько секунд ужаса.
Ничто в тот день не омрачало их труда. Стасик оказался отличным парнем, и работать с ним было одно удовольствие. Он сам и грузил, и разгружал, если видел, что ребятам тяжело. Они и сделали много, и почти не устали.
После работы Васька распределил деньги:
— От десятки у нас осталось девять рублей. Надо постараться, чтобы их хватило недели на две, покуда мы не получим деньги за работу. Тогда отдадим долг и посмотрим, хватит ли на билеты. Если не хватит, придется еще поработать. Верно, Славка? Да чего ты стоишь, мнешься? Не согласен, что ли?
— Я? Кгхх… Д-да… Мне, Васька, надо рубль!
— Тебе? Тебе лично? Это еще зачем?
— На текущие расходы.
— Скажите пожалуйста! У него появились текущие расходы! М-м… А я-то думаю, что такое? — вчера поздно приперся, сегодня куда-то бегал… Ты кого-то закадрил, что ли?
— Да нет. Просто пока познакомился.
— Хороший ты гусь! Нашел время. И место. А если я тебе не дам рубля?
— Тогда я тебя возненавижу. На всю жизнь.
Голос у Славки был твердый. Васька поглядел на его лицо и тут же, без всяких колебаний, сунул рублевку в карман Славкиной безрукавки.
— Бери! Иди, гуляй! Только уж как-нибудь не больно транжирься!
— Нет, нет, что ты! — обрадовался Славка. — Чего транжирить-то, много ли надо: в кино сходить, в парке на качелях покачаться.
— В большие кинотеатры не ходи, — советовал друг. — Там билеты дорогие. А качели — это вообще роскошь. В парке и так можно хорошо время провести. Сели культурно на скамеечку, поговорили, чем плохо? Ладно, топай давай, донжуан несчастный. Эй, погоди! Это… симпатичная хоть?
— У-у, еще какая симпатичная! Даже, можно сказать, красивая. Да куда же я тороплюсь-то? Ведь у меня еще время есть! Давай побродим вместе. А то мы, как сюда приехали, еще ни разу просто так с тобой не бродили, все бегали: то работу, то ночлег искали, то ящики грузили…
Тарабукин благосклонно покивал, и они отправились бродить по городу. Растроганный Васькиной щедростью, Славка рассказал ему всю историю с Мариамкой, и друг отнесся к этому делу вполне сочувственно. О, Васька понимал Славку! И ничуть не жалел какого-то ничтожного рубля, взятого из общей кассы. Какой может быть рубль, когда любовь сладко мнет сердце!
Расставшись со Славкой, Васька пошел к заброшенному прокатному пункту на берегу моря — своему ненадежному, хоть и бесплатному, обиталищу. Дядя Шалико уже переоделся: брюки со стрелочками висели на протянутой в сарае веревке, рубашка — на палочке с петелькой из шнурка — вроде плечиков. А он был в синем тренировочном костюме. Сидел и ел батон, запивая обыкновенной пресной водой из бутылки. Происходило это пиршество перед сараем, на старом деревянном ящике. Увидав сожителя, грузин царственно вскинул вверх руку, приветствуя его, и спросил:
— Кушать хочешь?
Тарабукин отказался: прежде чем расстаться, они со Славкой зашли в столовую, похлебали щец. Дядя Шалико продолжал свою трапезу и при этом разговаривал так:
— Сегодня я обошел вокруг одного павильона, нашел две пустые бутылки и сдал их. О, позор тебе, Шалва Кикнадзе! Где твоя гордость!..
Он поднял налившиеся слезами глаза к небу и застонал.
«Вот так номер!» — подумал Васька и сказал, трудно преодолевая недоверие к этому человеку:
— А я видел сегодня, как вы на машине раскатывали, на черной «Волге». Словно министр.
— А! — успокаиваясь, махнул рукой грузин. — Это мы ездили осматривать один объект.
— Какой объект? — осторожно спросил Тарабукин.
— Один незаконченный объект! — снова отмахнулся сожитель. — Это тебе неинтересно.
«Зато тебе, видать, шибко интересно осматривать какие-то объекты! — Ваське вспомнились Славкины подозрения, кажется, не лишенные основания. — На черных «Волгах»! Так я и поверил, что ты бутылки сдаешь. Забивай, забивай баки! Нашел дурака!»
Грузин доел батон, аккуратно вытер рот чистейшим платочком, сыто рыгнул, немедленно учтиво извинившись, и предложил:
— Не составите ли мне компанию, Василий? Предлагаю вам интереснейшее занятие.
— Смотря какое.
— Давайте ловить крабов! Вы увидите, сколь хитроумны эти существа! Встречаются удивительные особи.
Васька вспомнил дикий Славкин утренний визг, трепыхающееся в длинных пальцах грузина существо с длинными лапками и плоским, словно оладья, телом — и содрогнулся от отвращения.
— Боитесь, юноша? — в голосе, дяди Шалико послышалось легкое презрение к слабому человеку. — Они абсолютно безвредны. Разве что щипнут за палец. Но это не больно, может только испугать.
— Стану я еще бояться! — вспылил вдруг Васька. — Всякой-то мрази. И не думайте, пожалуйста, что вы один такой храбрый!
— Э! Молодец! Тариэл!
Под крабов дядя Шалико решил приспособить извлеченный из бездонного портфеля пластмассовый бочоночек. Когда Васька отвинтил крышку, оттуда шибануло крепким, хоть и застарелым, спиртовым запахом. Запах этот уловил и чуткий нос грузина: сразу поскучнел гордый профиль, отвисла нижняя губа, и только горестный вздох вырвался из сладостно чмокнувшего рта:
— О!..
И они пошли вдоль по берегу переворачивать камни и ловить сидящих в ямках под ними проворных крабов. Сначала Васька боялся и вздрагивал, когда они боком-боком, стремглав проскакивали мимо его ног и скрывались в глубине. Однако скоро понял, что бояться их совсем не надо, а потом и охотничий азарт охватил его: он бежал от камня к камню, ворочал их, шарил под ними руками и покрикивал на ужасно медлительного, по его суждению, дядю Шалико. Тот виновато выкатывал белки и безропотно подчинялся. Но время от времени, встрепенувшись, снова обретал гордую осанку. Тогда он говорил, становясь в позу:
— Немедленно прекратите! Ты сам жалкий человек. Э! Просто глупый. Зачем кричишь на Шалву Кикнадзе? Разве он тебя обижает?
Крабов побольше — тех, что не пролезали в горловину, — они отпускали сразу. А маленьких поймали двенадцать штук. Изловив краба и опустив его в бочоночек, дядя Шалико закрывал горловину маленьким стеклышком, подобранным на берегу, и наблюдал, как краб сначала скачет, будто ошпаренный, по стенкам, а затем валится на дно, в компанию остальных. Тогда он отрывал взгляд от бочонка, прятал стекло в карман и удовлетворенно говорил:
— Уже пьяный.
Ноздри его при этом азартно вздрагивали.
Порядком притомившись в охоте за юркими существами, они решили, что хватит. Теперь Ваське стало интересно: что дядя Шалико сделает с пойманными крабами? Может быть, он хочет изготовить из них какое-нибудь диковинное грузинское блюдо? Васька бы его с удовольствием отведал.
Но грузин не стал готовить из крабов никаких яств. Он просто вывалил их возле берега на гальку и стал смотреть на них, пошуровывая время от времени щепочкой. Вот один дрогнул лапками, пошевелил-постриг клешней и выдвинул глазки на маленьких стебельках. Наверно, он соображал, как попал сюда, в компанию неподвижных собратьев, над которыми возвышаются две огромные, бубнящие горы, несомненно опасные для крабьего существования. Заметив, что один краб ожил, дядя Шалико отодвинулся и сделал знак Ваське, чтобы он отошел. Краб сразу же поднялся, шагнул неуверенно в одну сторону, затем в другую на тонких своих ножках — ну точь-в-точь пьяница, выныривающий в сознание после долгого и дремучего осатанения, — и вдруг стремглав сиганул к морю.
За ним побежали другие и тоже непременно хитрили: каждый ждал, когда люди отвернутся или замрут и долго не будут двигаться, а до этого момента прикидывались беспамятными, только выдвигали тусклые свои глазки и осторожно двигали лапками, словно пробовали, смогут ли орудовать ими так же шустро, как до происшедшего с ними непонятного потрясения, после которого замутился косный крабий мозг.
Славка ждал Мариамку в самом магазине, возле секции, где она торговала надувными матрацами, рюкзаками, рыболовными принадлежностями и разным прочим товаром. Покупателей было немного — в основном дотошные рыбаки да мамаши, забежавшие купить ребенку надувного крокодильчика или черепаху. Девчонки-продавщицы, проходя мимо разговаривающих Славки и Мариамки, улыбались или хихикали, а продавцы постарше и начальство смотрели на них негодующе. Но они не обращали внимания.
— Слушай, Мариамка, — спрашивал Славка. — А где сейчас твой кот, тот самый Джанмурчи, имя которого я угадал?
— Наверно, дома, — отвечала она. — Если только опять не украли. Понимаешь — обожает, чтобы его крали. Сам напрашивается.
— Ну да?!
— Ага. Наказание с ним. Мы с папкой думали, почему так. Он сказал: скорее всего, Джанмурчи по природе путешественник. Но обделенный умом, глупый. Потому что он не знает, куда ему идти. Цель путешествия появляется у него только тогда, когда его уносят от дома. Куда бы его ни унесли или ни увезли, он всегда бежит домой и обязательно добирается. Попутешествует — и какое-то время после того даже не выходит из квартиры. А потом снова убегает и пристает ко всем прохожим. Вчера он пришел поздно ночью, так что теперь недели две мы спокойны.
«Знала бы ты только, где он был!» — подумал Славка.
— А похитителей Джанмурчи почему-то презирает и бьет. Видно, чувствует своим котиным нутром, что они все-таки нехорошие люди. В прошлом году летом он пропал однажды, а когда вернулся, стал ужасно бить нашего соседа Антона. Тот тогда учился в третьем классе. Так его гонял, что тому ничего не осталось, кроме как признаться и попросить защиты. Оказывается, он решил купить себе зажигалку и понес продавать на рынок нашего красавца. Там кота у него купил за рубль какой-то рыжий моряк с бакенбардами и тут же отпустил. А рубль у Антона отняли, в тот же вечер незнакомые мальчишки. Нечестные деньги не приносят выгоды.
Славка закивал поспешно, сделав благочестивое лицо.
Магазин закрылся, и они побежали на пляж.
— Ты любишь стихи? — спросил Славка, когда они плыли к бонам.
— Не знаю. Не думала. Наверно, люблю. А ты?
— Я тоже не знаю.
— А зачем спросил? — засмеялась она.
Мариамка жила вдвоем с отцом. Мать у нее умерла, когда она была еще маленькой, и отец не женился больше. Это она сказала Славке, бродя с ним по парку. И он рассказал ей о своей жизни, о своих родителях, о друге Ваське Тарабукине, о городе, из которого они приехали сюда. Только о встрече в Москве с милицией, о картежных делах в поезде — молчок.
Черной теплой ночью они подошли к ее дому и встали возле кустов акации. У Славки болела голова от Мариамкиной близости. Он наклонил голову, и Мариамка отвернула от него свое лицо.
— Можно, я тебя поцелую?.. — задыхаясь, спросил он.
Следующим днем было воскресенье — выходной.
Утром дядя Шалико снова оделся с иголочки, умылся, бархоткой начистил штиблеты, вынул зачем-то электробритву из портфеля, повертел ее и сказал:
— Я пошел на вокзал, друзья мои. Надо побриться. Главное — аккуратность и чистота!
Вышел из сарая, поцокал языком, восхищаясь чудесной погодой, и двинулся в город. Лишь длинная его и тонкая фигура прошла легко и осторожно примерно половину расстояния от прокатного пункта до первой линии домов, Славка дернул Ваську за рубашку и сказал:
— Идем! Надо за ним проследить. Крепко подозрительный мужик!
Случись такое дело вчера утром — Васька никуда бы не пошел, только обсмеял бы друга и послал куда-нибудь подальше, чтобы он не приставал с глупостями к нему, серьезному человеку. Однако теперь обстоятельства изменились: настораживала и машина, черная «Волга», и слова о двух пустых бутылках, которые грузин якобы нашел и сдал, чтобы поесть. Одевается с иголочки, где-то весь день пропадает, ходит на вокзал бриться, спит в сарае, вдали от людей, ужинает батонами с водой, а не как все нормальные люди… Вот, опять пошел на вокзал.
Эти все свои соображения Васька выдал Славке по дороге, пока они крались за грузином. Славка был рад, что друг присоединился к его мнению.
На вокзале дядя Шалико сразу двинулся в туалет, воткнул в розетку шнур и стал бриться. Следить за ним в это время было очень неудобно: он мог заметить преследователей, но друзья все-таки ухитрялись. Заглянут быстро в дверь и скроются моментально. Они знали, что грузин никуда не денется, если вдруг на связь к нему придет какой-нибудь связник, передавать контрабанду, предметы спекуляции.
Личность грузина настолько заинтересовала Ваську и Славку, что они решили не упускать ни единого момента из его сегодняшней жизни. Однако к нему так никто и не подошел, и, дождавшись, когда он побреется, ребята тихонько выскользнули следом на привокзальную площадь. Было бы здорово, конечно, принять участие в раскрытии и поимке крупного преступника: установить связи, собрать улики, сообщить о месте ночевок указанного гражданина… Может быть, милиция оценит их работу — выдаст денежную премию или хотя бы облегчит вопрос с обратной дорогой.
Рядом с вокзалом, между разными буфетами и киосками, два грузина прямо на открытом воздухе жарили шашлыки. Пахло оттуда исключительно вкусно. Кружа по площади, дядя Шалико подгребал все ближе и ближе к этой лавочке, в конце концов подошел к ней вплотную и остановился — словно прилип ногами к асфальту. Нос его снова набряк, верхняя губа обиженно вздернулась. Долгое его стояние не прошло незамеченным. Один грузин оторвался от плиты и поманил его. Дядя Шалико гордо вскинул голову, сделал отрицательный жест и пошел прочь. Кадык его вздрагивал от резких глотательных движений.
Придя в аллейку, он высмотрел лавочку, где лежала оставленная кем-то газета, сел и через некоторое время взял эту газету, причем сделал это с таким видом, будто это была его собственная вещь, которую он, устав читать, просто так положил рядом с собой.
Славка дрожал от возбуждения:
— Видал?! Видал?! Видал?! Взял газету с информацией! Сообщник оставил, а он пришел и взял!
— Может быть, может быть… — бормотал Тарабукин. Однако он все-таки усомнился: — Но ведь на скамейке перед этим никто не сидел. А если бы пришли мы и взяли эту газетку?
— Много ты знаешь! — озлился Славка. — Лезешь тут со своими умствованиями. Лучше смотри как следует.
Смотреть особенно было не за чем. Дядя Шалико, насадив на горбатый нос золотые очки, читал газету очень дотошно. И долго — целый час, наверно. Потом глянул на электронные свои часы, сунул газету в карман и поднялся.
Ровно в двенадцать он подошел к дверям самого роскошного в городе ресторана «Лазурный берег». Ровно в двенадцать швейцар снял дверь с запоров и поклонился первому посетителю. Это был Шалва Кикнадзе.
Сквозь завешанное тюлевой занавеской стекло, отделяющее помещение ресторана от улицы, Васька со Славкой наблюдали за грузином.
«Значит, бутылочки сдаете? — задыхался яростью Славка. — Батончиками с водичкой питаетесь! Так-так-так…»
Дядя Шалико небрежно взял со столика меню и раскрыл его. Движения его были изысканны. После пристального изучения щелкнул пальцами, подзывая официантку. Она подошла. Махнув рукой в сторону меню, дядя Шалико что-то спросил у нее. Она сделала растерянный отрицательный жест. Тогда он спросил у нее еще что-то, и снова она пожала плечами. Лицо его выразило возмущение. Он встал и, подняв голову, журавлиным шагом направился к выходу. Васька со Славкой едва успели заскочить за угол, чтобы не попасться ему на глаза.
И тут их ждал новый сюрприз.
— Эй, ребятки!
Нарядный шофер Стасик стоял перед ними.
— С утра — и уже пришли в «Лазурный берег»? Зачем, ну? Пойдите лучше вечером. И я с вами за компанию — а?
— Мы не в ресторан пришли! — зашептал Славка, хватая его за локоть. — Мы, Стасик, следим вон за тем типом.
Они выглянули из-за угла и посмотрели на шагающего вниз по улице грузина.
— Зачем следите? — удивился шофер.
Они увлекли его за собой, продолжая слежку, и по дороге наперебой рассказывали о своих подозрениях насчет Шалвы Кикнадзе. Стасик очумело слушал их и не проявлял, похоже, к этому делу никакого интереса. Он даже попытался распрощаться с ними и улизнуть, как вдруг Тарабукину пришла в голову приличная, как ему мнилось, идея:
— Слушай, Стасик! Мы тебя просим как друга… и как гражданина. Иди и постарайся с ним познакомиться.
— Я??!
— Ну да, ну да! Понимаешь — он ищет, где пообедать.
— Позавтракать! — поправил Славка.
— Да… он не завтракал еще. В «Лазурном» ему, видите ли, не понравился выбор блюд… представляешь, какая сволочь?! Наверно, он сейчас пойдет в другой ресторан. Так вот: ты заходишь следом, садишься за его столик и как бы между прочим спрашиваешь: кто он, зачем здесь, ну и так далее. Если к нему кто-то придет или он сам с кем-то заговорит — запомни этого человека, постарайся выяснить его данные. Только не больно напирай. Работай спокойно. Но не расслабляйся. Потом мы сопоставим его поведение, разговоры, реакцию. И сделаем соответствующие выводы. Понятно задание?
— Смотрите, куда он зашел! — воскликнул Канаев.
— Это ресторан «Моряк», — объяснил Стасик. — Ну, так я тогда пойду. — Задание, видимо, пришлось ему по вкусу. — А вы, браточки, ступайте по своим делам. Чего тут толкаться? Завтра увидимся и поговорим. Идите купайтесь — глядите, что за день!
И он нырнул в дверь «Моряка». Ребята видели, как он сел за столик к сосредоточенно рассматривающему меню грузину.
— Идем на пляж, правда? — сказал Славка. — Стасик и один с ним справится.
— Я думаю, на него можно положиться, — подтвердил Васька.
Этот день друзья решили посвятить изучению будней большого черноморского пляжа. «Посмотрим, как живут здесь люди!» — предложил Васька. Ради такого дела он даже согласился потратиться на билеты. Славка не возражал, ему тоже было любопытно, как ведут себя настоящие отдыхающие, которые купаются и загорают не в перерывах между работой на овощебазе, а делают это методично и сосредоточенно, как серьезные люди. Тем более Мариамка сказала вчера, что по воскресеньям ходит к одинокой больной тетке, ухаживает за ней. Славка поунывал, но смирился.
Они зашли на пляж, разделись, искупались, легли на гальку и стали изучать действительность. Рябило в глазах: столько купальников, трусиков самых разных расцветок, с импортными всякими рисунками, изображениями, иногда даже не очень приличными. Но именно на них-то смотрели восхищенно: сразу видно, откуда вещь! У Канаева плавки были отечественные, но тоже вполне модной расцветки; у Тарабукина — синие, самые обыкновенные. Славка поэтому выглядел современнее. Васька слегка обиделся; конечно, Славке всегда было проще с красивыми вещами: отец, мать — оба работают на стройке, хорошо зарабатывают, а у него одна мать, чертежница в проектном институте.
Пляж наполнялся, на нем стало тесно. Лежаков у друзей не было, и поэтому приходилось делать так: один купается, а другой стережет место, чтобы не заняли. Чаще же они лежали рядом и глядели на публику. Пляжный, морской, соленый и шумный, как йодистая безбрежная вода, карнавал! Пробежали девчонки, бросили в ребят камушек.
— Во жизнь! — оживился Васька. — Пошли за ними?
— Ну их! — пробубнил Славка. Он лежал на спине, раскинув руки и закрыв лицо подобранной на пляже газетой. — Дешевиться-то. Потом — думаешь, я не знаю, кому ты тогда на почте письмо писал? Зна-аю!
— Томке Роговой! — Васька не очень удивился. — Ну и что? То там, а то здесь!
Вверху, за пляжной оградкой, остановились два «жигуленка», и из них стали выходить парни и девушки: видно, это была одна компания. Все красивые, стройные, девчонки длинноногие, с отличными фигурами. Васька замер от восхищения, открыл рот, толкнул друга:
— Славка, смотри!
Тот уронил газетку, поднялся на локте.
— Ну, вижу. Ну и что?
— Во жизнь у них, а, Славка?
Компания не стала спускаться на пляж — отошла немного от дороги и кинула вверх мяч. Они и играли красиво: брали такие пасы, что любо-дорого.
— Наверно, из Москвы, — сказал Васька. — Или из Ленинграда. И машины у них, смотри-ка.
— Пойдем, пощелкаем с ними?
Друг схватил Славку за руку:
— Да ты что?! Разве ж они нас примут? Сиди уж лучше давай. Позориться-то. Все на машинах, Славка! Вот нам бы так когда-нибудь…
— Да уж, мы по сравнению с ними… Ну, сами виноваты. Не надо было в карты играть.
— Не в том дело! Ну, не проиграли бы — что тогда, богаче бы здесь были? Все равно наши деньги здесь — мизер, пшик, понял? Эх, что бы я не сделал, чтобы жить вот так! Ну, не сейчас конечно… лет через пять хотя бы… А ты?
— Не отказался бы, пожалуй. Неплохо, Васька, — машина, деньги, свобода, шикарные девчонки!
— Да и не только это. Я не знаю, что еще. Но — жизнь, жизнь другую, понимаешь, мне хочется?! Надоело дома с мамкой копейки считать. У вас в семье небось не считают.
— Думаешь, мне лишку дают? Сам ведь видел. Сколько тебе — столько и мне. Подожди! Ты вот сказал — пять лет. Но ведь два года армии. За три года ты на машину не заработаешь. У тебя даже специальности еще нет.
— Заработаю! — Васька побелел, выпучил глаза, желваки вздулись на скулах. — Заработаю. Я работать люблю, никакой работы не боюсь, сам знаешь…
Славка посмотрел на него с уважением.
Скоро солнце начало палить с такой силой, что пляж стал пустеть помаленьку. Осоловелые, побрели к своей хижине и Васька со Славкой. Вяло поели там купленные по дороге булки с плавлеными сырками и завалились, спать.
Проснулись уже под вечер. Тело хоть и жгло, и знобило немножко, но в общем-то было терпимо. Зато они чувствовали на себе вяжущий, крепкий южный загар.
Вечером ждали дядю Шалико.
Он явился, что называется, «на бровях». Его сопровождали и поддерживали Стасик и — самое странное! — похожий на мопсика торговый моряк, некогда купивший и пустивший на свободу кота Джанмурчи. Грузин качался и пел с гортанными переливами:
— Оли-ла, оли-ла, оооо!..
Стасик тянул старую песню «Негритянская любовь». Моряк ничего не пел, он лишь хохотал и плясал.
Что было делать Ваське со Славкой? Они только крякнули:
— Н-да!..
Возле порога дядя Шалико свалился на гальку и забормотал:
— Проклятый человек! Ты все-таки уговорил меня пить твое вино и есть твою пищу. О, Шалва Кикнадзе! Где была твоя гордость?.. Оли-ла, оли-ла, оооо!..
Шофер с моряком плясали лезгинку, радостно вскрикивая. Грузину тоже очень хотелось принять участие в их танце, но он не мог подняться. Тряс красивой благородной головой, хлопал в ладоши и вопил:
— Приезжайте ко мне в гости! Стасик! Я твой должник! Ты приедешь! Ты не обидишь старого Шалву! На своей машине я повезу тебя в горы. Там мы выпьем вина, и я расскажу тебе свою жизнь. — Дядя Шалико всхлипнул и стал возиться с портфелем. — Где ручка? Запиши мой адрес, Стасик! Цц! Приезжай! Дай телеграмму! Я буду встречать!
Ослабев в борьбе с портфелем, он склонился на него кудрявой седой головой и уснул. Стасик и моряк продолжали танец. Наконец и они остановились, утомясь. Моряк подошел к Ваське со Славкой, оглядел их и, кажется, узнал. Но говорить связно он был уже бессилен и реагировал на их появление перед своими глазами так: пучился и кланялся, отступая и прижимая к груди руки, чудом ухитряясь не упасть. При этом ужасно смеялся. Он и Стасика втянул в это дело: тот тоже начал вдруг кланяться Ваське и Славке, как болванчик. Но мысль переборола в нем механические движения: вытянув вперед руки, словно в гипнозе, он двинулся зигзагом по направлению к прокатному пункту и неожиданно, приобретая ускорение, подобно снаряду тяжелого калибра, ринулся в двери. Там, внутри, только что-то состукало. Ребята заглянули — шофер храпел рядом со Славкиным лежаком, так и не достигнув его.
Моряк с криком, плясом и хохотом рулил уже в сторону города. Наверно, он предвидел там еще какие-то развлечения.
Теперь надо было занести в сарайку дядю Шалико. Васька — за длинные ноги в модных штиблетах, Славка — за подмышки, и потащили. Грузин дернулся, выпал из их рук на гальку и сел. Сказал хрипло:
— Где мой друг Стасик? Он мой гость. Сегодня у нас замечательный гость, друзья мои. Сейчас же принесите вино.
Сказал и опять уснул, свалился. Они понесли его в сарай, там уложили на лежак и вышли, стараясь не смотреть друг на друга.
Первым проснулся Стасик. Ни свет ни заря он стал, кряхтя, ползать по сараюшке, где и днем-то было темновато, изучая обстановку и припадая к лицам спящих, чтобы разглядеть их и догадаться наконец, в чем же вчера было дело. Добравшись до дяди Шалико, он сразу все припомнил, воскликнул: «А! Вот!» — и повеселел. Разбуженные его ранней возней, Канаев с Тарабукиным заворчали. Шофер цыкнул на них, разделся и пошел купаться. Вернувшись, сказал грустно:
— Ну, вот и прошел выходной. Хороший мужик, ребята, зря вы на него, по-моему… Ладно, я побежал. Встретимся на базе!..
Потом проснулся грузин. Долго мял лицо, словно хотел удостовериться, на месте или нет нос, щеки и подбородок. Но только встал — и снова обрел былую величественность. Ребята смотрели ему вслед, когда он шел к морю с полотенцем на плече. Царственная его долговязая фигура словно тихо плыла, теряясь на фоне солнечного диска, поднимающегося навстречу человеку.
Дядя Шалико умылся, оделся, с величайшей тщательностью почистив одежду и обувь, опять вынул бритву, показал ее ребятам и сказал:
— Надо идти побриться. И хочется спать. Будешь спать — опоздаешь на работу. Или не успеешь побриться. И то и другое недопустимо. Вечная проблема.
Тогда Васька осмелел и спросил:
— А где вы работаете, дядя Шалико? Вы еще говорили, что объекты какие-то осматриваете… Ну, какие же, интересно?
— Если будешь много знать, Васька, — ответил грузин, — скоро будешь старый. Совсем как я.
— А вы много знаете?
— Э! Сколько себя помню — всегда учусь! И уже видите, до чего доучился? — он ткнул длинным пальцем в тонкую дощатую стенку заброшенного прокатного пункта. — Я кандидат наук!
Славка с Васькой изумленно переглянулись.
В столовой, куда ребята зашли позавтракать, пришлось выстоять большую очередь, и на работу они немножко опоздали. Но никакой беды не случилось: Стасик ждал их, покуривая в кабине; увидав, высунулся и крикнул:
— Поехали со мной, браточки! Я договорился, что вас больше — никуда. Если, конечно, согласны.
Они, конечно, были согласны.
В очереди к складу уже стояло несколько машин, и им пришлось ждать. Славка побежал к кладовщику, чтобы взять из чемодана томик Баратынского. Он соскучился почему-то по этой книжке. За прошедшие два дня он несколько раз ловил себя на мысли, что хочется ее почитать. Когда он пришел к машине, Стасик рассказывал Ваське:
— Интересный мужик этот Шалико. Но — гордый, зараза! Мне аж оскорбиться пришлось, прежде чем он согласился угоститься за мой счет.
— Как это?
— Так. Приглашаю угоститься. Гляжу — подбородок отвесил, цедит, ровно герцог или барон: «Запомните, юноша: Шалва… как его… забыл… никогда в жизни не принимал подачек». И встает. Тут-то я его и подсек. Говорю: «Вы нарушаете закон гостеприимства! Если вы оказались в этом городе, значит, вы — мой гость. Вот приеду к вам и откажусь от угощения — приятно будет, что скажете?» После таких слов он у меня шелковый сделался. Глаза выкатил, весь виноватый такой: поверил, чудак! Ах, шут его возьми! Да для такого человека мне и денег не жалко. Он с меня и слово взял, что я к нему обязательно приеду. Вот махну в отпуск, пожалуй…
— А куда это? — с интересом спросил Славка.
— В Тбилиси!
Потом вопрос задал Васька:
— А что у него… денег нету, что ли?
— Похоже, что ни копья.
— А почему?
— Почему? А у вас почему нету? Были да сплыли, верно? Или вы сюда не загорать да купаться ехали, а специально на овощебазе немножко поработать? Я ему предлагал взаймы, так он так мне сказал: я, дескать, никогда не беру взаймы. Это вредная привычка, и мне удалось ее преодолеть. Во принципы, это я понимаю!
— Моряк-то, моряк кто был, Стасик?
— Сашка Курень, бывший мой одноклассник. Вечный матрос — так я его называю. — Стасик усмехнулся чуточку презрительно. — Гуляет между рейсами.
— Мне кажется, тебе что-то в нем не нравится, — сказал Васька. — Ну, матрос, ну и подумаешь! Ты вот тоже не доцент, например, а шофер.
— Не в том дело, ребятки. Я шофер только по виду. По роду службы, что называется. А он — настоящий матрос. Потому и вечный.
Друзья промолчали, хоть и удивились про себя: что Стасик видит плохого в том, что человек настоящий матрос?
Тут шофер увидел в руках у Славки книгу и попросил посмотреть. Оглядел обложку, перелистал внимательно и спросил с уважением:
— Что, интересуешься?
— Да нет, так просто, — застеснялся Славка. — И интересуюсь маленько…
Просигналили подъезжать к складу, и Стасик, вернув книжку, включил мотор.
Целый день ребята чувствовали на себе его взгляд, неослабевающий внезапный интерес. Он еще раз, но уже подробнее расспросил их про все приключения, случившиеся с ними в пути.
— Значит, совсем без копейки остались?
— Да, почти что так!
Стасик цокал и качал головой.
— Надо с вами что-то придумать, помочь! — сказал он в конце смены.
— Что придумывать? — Васька пожал плечами. — Мы ведь работаем. Заработаем денег, купим билеты и поедем домой.
— Куда, говорите, ехать-то надо? Ну, долгонько же вам придется здесь ящики перетаскивать. Потаскаете сколько сможете и поедете обратно, да? Трудотерапия? А юг, а море, а прекрасные женщины? Вы молоды, неглупы, тянетесь к свету, — он указал на книжку в Славкиных руках, — поэтому я помогу вам. Не только материально, хотя это тоже существенно. Просто станете лучше разбираться кое в каких вещах. Не повредит. На первый случай приглашаю вас к себе домой!
— Я сегодня не могу… — покраснев, сказал Славка.
— Зачем сегодня? Несерьезно — в начале рабочей недели… В следующую субботу и воскресенье я не работаю. Значит, жду в пятницу вечером. Но предупредите Махнюка, что в эти выходные тоже будете отдыхать. Думаю, что не пожалеете. Лады?
— Ладно, согласны, — сказали ребята. — Только где ты живешь, Стасик?
— Поехали, покажу.
Шофер жил в девятиэтажном доме на окраине. Впрочем, городок был небольшой, и окраина не так уж далеко отстояла от центра, вдобавок троллейбусная остановка была рядом с домом.
— Квартира двадцать шесть! — возгласил Стасик, — Ну, да ведь мы еще увидимся.
Он высадил друзей возле столовой и укатил в гараж.
После столовой расстались: Славка пошел на свидание с Мариамкой, а Васька — к прокатному пункту. У него созрел кой-какой план, и во исполнение его он выпросил у друга стихи Баратынского, заявив, что ходить на свидания с книжками — это пижонство, таких девчонки не любят. Хочешь насладиться поэзией — приди домой, почитай в тишине, а таскать книжку всем напоказ, чтобы видели, какой ты интересный, нечего.
По дороге он купил батон и бутылку фруктовки для дяди Шалико. Грузин сидел на валу у моря, притянув к подбородку колени, и напоминал печального демона с виденной когда-то Васькой картины. Васька подошел, протянул батон, бутылку и сказал:
— Возьмите, дядя Шалико, поешьте. И не думайте, не смейте, что это какая-то подачка. Ведь если мы вместе живем, значит, я вам друг, верно? Ну, товарищ по несчастью. А если у одного товарища есть деньги, а у другого нет — неужели они не поделятся? Ведь так будет неправильно.
Грузин слез с валуна, взял Ваську за подбородок и пристально поглядел в глаза. Затем порывисто обнял его, прижал к себе и заплакал, хлюпая совсем по-детски.
— Цц… цц!.. — невнятно выцыкивал он. — Молодец… настоящий витязь… Э!
Поев, он предложил Тарабукину снова идти искать крабов. Однако тот отказался: решил провести этот вечер степенно, за разговорами и изучением Баратынского. Первым делом спросил:
— Почему вы, дядя Шалико, пожилой и достойный уважения человек, оказались в этом балагане? — он показал на сарайчик.
— Э! Превратности жизни! — ответил грузин, но глаза его затуманились. Он помял подбородок и нервно перетряхнул сухими плечами. Его, видно, тоже потянуло к общению.
— Когда я приехал сюда, я встретил одну женщину, — заговорил он. — Она вошла в мою жизнь, и я полюбил ее.
Начало было интригующее, и Васька продолжил разговор:
— А теперь она где?
Грузин встал, выпрямился, простер вперед руку и стал похож на памятник. Слова гортанно вылетали из горла, словно большие мохнатые птицы:
— Она уехала! Она уехала куда-то в Тулу и увезла с собой мои деньги и мое сердце. Всегда, Васька, я думал, что инженер Шалва Кикнадзе — гордый человек, и уж тем более он никогда не унизится памятью о скверной женщине. Но вот прошло уже время — а я очень часто думаю о ней. Почему, а? Ведь это неправильно получается.
Но собеседника его волновали другие проблемы:
— А семья-то у вас есть?
— Жена! — дядя Шалико вскинул вверх один палец. — И трое детей! — вскинул еще три. — Внучка! — теперь он уже потрясал всей пятерней.
— Если есть жена, — сварливо сказал Тарабукин, — то и нечего бегать за другими женщинами. Правильно она вас обчистила.
— Ты тысячу раз прав, — тихо сказал грузин. — Но столько же прав и я.
— Как это?
— Может быть, меньше. Но я не думаю, что намного. Тебе не объяснить этого, потому что ты молодой. Жене и детям тоже не объяснить, потому что они заинтересованные люди. Но сердце не спрашивает объяснений. Оно хочет любви.
Васька примолк. Когда с тобой говорят серьезно о своем несчастье, да еще в сердечных делах, — лучше помолчать, даже если и не согласен. Осудить всегда просто.
— А как же вы отсюда уедете, дядя Шалико? Ведь вы в командировке. Наверно, все равно придется занимать?
Грузин скорбно крутнул красивой головой:
— Не могу занимать. Это унижение. Не могу, Васька. Долго думал: что же делать? Сегодня взял на работе казенный конверт и отправил письмо. Конечно, не жене и детям: врать я им не могу, а что они поймут, узнав правду? Я отправил письмо отцу: может быть, девяносто два года жизни дали ему мудрость и он пришлет деньги беспутному сыну. Но и это унижение: ведь он ждет от меня поступков мужчины, а не безумного щенка. Правда, с ним мне легче разговаривать. «Разве прошли мои годы? — спрошу я у него. — Разве ты в этом возрасте не был безумным? О, твоя бурка знает много подвигов, старый Шота!..» Он поймет и простит меня, хитрый и добрый старик.
Дядя Шалико вздохнул и пошел в сарайку укладываться спать. Васька же попросил у него ручку, бумагу и, шевеля губами, стал читать книжку. Те стихи, которые ему больше всего нравились, он выписывал, намереваясь потом выучить их наизусть. Дело в том, что Васька тоже решил завести здесь с кем-нибудь знакомство. И считал, что в этом городе, где море плещется в берега, где прекрасная тропическая зелень виснет над отдыхающими, стихи должны быть самым верным способом достижения такой цели. А он твердо решил ее достигнуть, и разговор с дядей Шалико лишь укрепил это намерение. Даже у него, оказывается, был здесь роман, хоть и неудачный! Что он, Васька, хуже всех, что ли? Иногда среди этих мыслей Тарабукин вспоминал Томку Рогову, и ему было стыдно, но не очень. То — там, а это — здесь. Совсем другое дело.
Прошла еще неделя работы на овощебазе. Каждый день хоть и походил на другой, но все-таки давал что-то новое, и к пятнице ребята уже узнали многое: и порядки, и начальство, и кладовщиков, и завмагов, и шоферов, и грузчиков. Постоянных грузчиков было совсем немного, основную работу выполняли люди со стороны, шабашники вроде Славки с Васькой. Видно, овощеторговцы шли на это тоже не от хорошей жизни: народ в курортном городе обычно избалован, и трудно в жаркую пору первых завозов найти тех, кто согласился бы в окутывающем воздух зное исполнять тяжкий грузчицкий труд.
На базе существовало свое ядро — бригада так называемых бичей, решивших осесть на лето в этой местности. Были среди них и откровенно блатные, и наглые, и добродушные, и те, которые ни то ни се, и пожилые, и совсем молодые. Народ этот постоянно тоже не держался: уходили одни, приходили другие, но сама бригада не распадалась. Начало отношений с бичами для Васьки со Славкой чуть не кончилось ссорой: во вторник, перед работой, когда грузчики собрались возле конторы, к ребятам подошел тощий, лохматый, низенький бич и, толкнув Ваську бедром, засипел:
— А ну капайте отсюда, птахи! А то мне на вас шофера жалуются, — он показал на стоящего возле своей машины Ивана Даниловича. — Здесь мокрогубых не держат. Мы все здесь полсвета прошли. И парохода́ми по синим морям ходили…
— Эй, Синеморе! — окликнул его Вова Ка́лики, суровый бригадир бичей. — Не тронь цуцынят, а то взгрею. Идите сюда, пацаны, чего в сторону жметесь?..
Потихоньку ребята перезнакомились со всеми бичами, и даже крикливый, никого не любящий Синеморе стал вроде относиться к ним снисходительнее. В свою бригаду Вова Калики приглашать Ваську со Славкой не торопился, да они и сами не пошли бы, пожалуй: им было хорошо работать со Стасиком, а бичи были люди для них все-таки странные. В бригаде числились порой и личности абсолютно случайные, вроде Димы Харюзка. Харюзок приехал сюда отдыхать в отпуск с большой стройки, откуда-то чуть ли не с Крайнего Севера, и прокутился так, что не только купить билет обратно — поесть было не на что. Оказавшись перед таким фактом, он тут же пристал к бичам, отбив на последние деньги телеграмму друзьям на стройку с мольбой о помощи. И теперь в ожидании перевода работал в бригаде сурового Вовы, нисколько не огорчаясь этим, будто всю жизнь только и делал, что работал на овощебазе, погружал-разгружал.
В пятницу друзья целый день крутились на машине по магазинам, а к вечеру спохватились: капиталу на оба выходных осталось всего-навсего двадцать три копейки. Приехав на базу, они сразу кинулись к заведующей и получили отказ: она сказала, что кассирша уже ушла домой, а если бы даже была на месте, то все равно получка в понедельник, пусть придут и получат, как все люди, чем бегать и клянчить десятки и пятерки, и если бы она давала их всем желающим, то давно бы уже сидела за решеткой. Славка с Васькой, видя, что завбазой не в настроении, ретировались потихоньку из ее кабинета.
Выручил их все тот же Стасик. Он не уезжал, ждал их. Спросил из кабины:
— Что закручинились, браточки? Галя денег не дает, а?
— Не дает! — вздохнули друзья.
— А очень надо?
— Да вот… остаточки… — Васька выгреб мелочь из кармана и показал Стасику.
— Сколько вам? Ну да быстрей говорите, я тороплюсь. Пятерки хватит пока? — он протянул бумажку. — Ладно, ладно, рассчитаетесь, еще будут возможности. Так я жду! Приходите в восемь. Квартиру не забыли?
Машина тронулась с места и выехала за ворота.
— Замечательный парень! — сказал Васька. — Просто очень замечательный!
— Ага! — откликнулся друг. — И помогает, не то что другие шофера.
— С получки сразу рассчитаемся и с ним, и с Галей.
— И что останется?
— Что бы ни осталось — все наше!
Они пошли на берег, искупались. Потом Славка забежал в «Спорттовары» сказать Мариамке, что на сегодня прогулки отменяются: у хозяина квартиры, где он живет, день рождения, и он просил его, Славку, обязательно присутствовать.
— Я тоже хочу на день рождения! — надулась Мариамка.
— Это никак невозможно! — не сморгнув глазом, врал Славка. — Он очень просил, чтобы я был именно один. Какой-то очень серьезный душевный разговор.
Все-таки, что ни говори, Васька со Славкой волновались: впервые, сколько они здесь, их пригласили в гости, на настоящую городскую квартиру. Они чистили брюки, мыли сандалии, причесывались. Славка предложил даже немножко простирнуть рубашки, но Васька воспротивился, сказав, что высохнуть они не успеют, а идти по городу в мокрой одежде, и тем более заявляться в ней в гости, неприлично. И еще один вопрос мучил друзей: с кем живет Стасик? Они кляли себя за то, что не спросили его об этом, не догадались. В одном они сходились безусловно: конечно же, у Стасика есть мать. И купили ей крохотный букетик степных цветов за шестьдесят копеек.
Дверь им открыл Стасик.
— Проходите, ребята. Вот тапочки, надевайте. А цветы кому?
— Это мы на всякий случай. Вдруг у тебя здесь мать, или жена, или еще кто-нибудь…
— Нету, ребята, никого. Мать у меня живет в другом месте, женой пока не обзавелся, так что вот… Ну, давайте, в стакан поставлю. Идите в комнату, я сейчас!
Комната была большая, просторная. Через открытую балконную дверь в нее входил упругий влажный ветер с моря, бил ребятам в щеки, завивал кончик шторы. Внизу лежал город, и, если вглядеться, можно было на косе увидеть желтую точечку прокатного пункта. Стасик поставил на стол стакан с цветами, и полынно запахло степью, стало еще просторнее, свежее. Друзья огляделись. Вещей здесь было много, но они как-то не загромождали комнату, потому что были расположены очень компактно и красиво. Высокие стеллажи с книгами, полочки со всякими интересными вещами вроде бронзовых будд, шкатулок, грациозных статуэток. Четырехдорожечный магнитофон «Грюндиг», стереофоническая аппаратура с колонками скромно стояли на своих местах и отнюдь не создавали впечатления роскоши. Ячейки одной из стенок были застеклены сдвигающимися стеклами, внутри помещались бутылки и бутылочки разных форм и размеров, а в одной ячейке стояла точно такая же коробка, какую видел Васька у молодой мамаши, когда собирался зарабатывать на жизнь укрощением младенцев: мини-бар.
На одной из полок Славка увидал знакомый коричневый переплет. Именно такую книжку он видел в поезде у «микробиолога Сережи». Он потянулся к книге, достал ее, раскрыл наугад.
«Назад от половины шестого к без двадцати пять пошло времечко, а часы в столовой хоть и не соглашались с этим, хоть настойчиво и посылали стрелки все вперед и вперед, но уже шли без старческой хрипоты и брюзжания, а по-прежнему чистым, солидным баритоном били — тонк! И башенным боем, как в игрушечной крепости прекрасных галлов Людовика XIV, били на башне — бом!.. Полночь… слушай… полночь…»
Стасик прикрыл балконную дверь, сказал:
— Ну что притихли, загрустили, братва? Давайте развлекаться, время не ждет!..
И тотчас появилась бутылка венгерского сухого вина, шпроты, копченая колбаса на тарелочке, мясистый, текущий соком ананас. Хозяин сказал тост:
— Мои юные друзья! Вот вы оказались на юге, в наших прекрасных черноморских краях! Все ваши невзгоды, в которых виноваты вы сами, забудутся со временем, но пребывание здесь — никогда. Вы нашли достойный выход из создавшихся обстоятельств. Молодцы, сильные люди. Но! Вам еще повезло. На свете существуют добрые, хорошие люди. Они уже помогли вам и помогут еще. Вас не оставят в беде, учтите это! И вот вам моя рука, это рука друга!
Он протянул через стол руку, и друзья с удовольствием пожали ее.
Все выпили по бокальчику прекрасного ледяного вина.
— Много хороших людей! — сказал разомлевший в такой обстановке Тарабукин. — Это ты просто очень здорово сказал, Стасик! Помнишь, Славка, московскую тетку? Сначала шумела, а потом нас же и стала выгораживать. А милиционер? Отпустил, даже не оштрафовал, хотя мог бы и не отпускать. Галина Христофоровна, завбазой, с работой помогла, через Махнюка аванс получили. А взять дядю Шалико, нашего грузина?
— О, да! Прекрасный человек! — подтвердил Стасик. — Очень симпатичный. А чем он вам помог-то?..
— Как чем? — растерялся Васька. — Он меня научил крабов ловить!
— А-а-а!.. И между прочим, такие люди — не исключение. Их еще много. Помните вечного матроса, Сашку Куреня? У него здесь есть комната в коммунальной квартире, осталась ему, когда умер отец. Так вот, он под предлогом своего вечного отсутствия сдавал ее студентам и даже денег с них не брал. Но теперь ситуация такая: один из студентов женился и живет в его комнате с беременной женой, тоже студенткой. А Сашка, вернувшись из рейса, не только не гонит их или не проясняет обстановку каким-то иным способом, он — вы представить себе не можете! — устраивается жить в портовую гостиницу для моряков. Я с ним разговаривал — только смеется. Вот вернешься, говорю, в другой раз домой — и узнаешь, что комнатку-то у тебя уже оттяпали. Куда пойдешь? Не пропаду, говорит, свет не без добрых людей…
— Давай послушаем, Стасик, музыку! — попросил Славка.
— Господи, какой разговор!
Он включил магнитофон, и ребятам стало совсем хорошо.
— Балдеж! — сказал Васька.
— Ба-алдеж! — подтвердил Славка.
Они послушали музыку и завели разговор о книгах. Начался он с того, что Славка похвалил Стасикову библиотеку.
— А я ведь начал собирать ее сравнительно недавно, — объяснил хозяин. — Хотя хлопот с ней и до сих пор — ой-ей-ей сколько! Хорошие книжки трудно достать, дефицит. Тут и везение — немалая вещь. Я в прошлом году в Симферополе на рынке купил у одной старушки совершенно уникальную книгу: журнал «Полярная звезда» за 1823 год. Всего за пятерку. А показывал знатокам — дают сто пятьдесят. Между прочим, там первые публикации стихов Пушкина, Крылова. И Баратынского… О, да ведь вашего любимого, кстати!..
— Мне тоже нравится! — продолжил он, полистав томик в зеленом переплете с золотым обрезом. — И вы давайте, ребята, подключайтесь к нашей культурной жизни, чем просто так проводить время. Можете познакомиться с интересными людьми, завести связи, потом пригодится. Никогда не знаешь заранее, что будет полезно, а что нет. Вот недавно я ездил по делам в один город, познакомился там в ресторане с двумя ребятами. Поговорили, обменялись на всякий случай адресами, я и забыл. А сейчас они — мои главные благодетели. Такие книжки достают — во! — Он показал большой палец. — Ну что, согласны?
— Конечно! — откликнулись Васька со Славкой. — А что надо делать?
— Знаете скверик за нашим центральным универмагом? Не знаете еще? Ну, вам всякий покажет. Приходите туда часам так к одиннадцати. Позавтракайте, искупайтесь и приходите. Я буду там. Ничего особенного, просто собираются книголюбы, смотрят книги, меняются, советуются… Не пожалеете, ей-богу!..
— А что нам там делать? У нас ведь ни денег, ни книжек нету.
— Ну просто так похо́дите, посмотрите. Если понравится что-нибудь недорогое, я могу и одолжить.
— Ладно, договорились!
Хотелось еще посидеть немножко, но ребята заметили, что Стасик несколько раз глянул на часы, и решили уходить.
И по дороге к остановке, и ожидая на ней троллейбуса, друзья рассуждали о том, какой прекрасной жизнью живет их новый знакомый. Главное — все в ней гармонично: и физический труд, и духовная жизнь, и комфорт. Они завидовали ему, а Васька говорил, что настанет время, и он будет жить точно так же.
— Чтобы все было так же красиво, уютно, — рассуждал он. — Только я люблю, чтобы рядом со мной народ был. Нет, у меня все будет семейно: жена, дети, и мать с нами чтобы жила. Без этого тоже неполная гармония, верно, Славка?
Друг не ответил ему. Он смотрел на дорожку, где в вечерних сумерках пробирались к Стасикову дому две фигуры. И фигуры эти показались Славке знакомыми, хоть и нельзя было разглядеть лиц.
На следующее утро дядя Шалико, одетый, как всегда, с иголочки, сверкая перстнем и золотыми очками, отправился на вокзал. Васька со Славкой сопровождали его до центра, а потом пошли на поиски скверика, о котором говорил Стасик.
Они нашли его очень скоро, и новый друг с большим портфелем в руке уже ждал их там. Скверик был уютный, тенистый и по сравнению с обтекавшей его пустынной улицей, по которой торопились к морю редкие, проспавшие лучшие часы загара курортники, казался необыкновенно многолюдным. Там кипела жизнь. Вокруг деревьев, на траве, на скамейках было разложено множество книг. От переплетов рябило в глазах. Многие владельцы заботливо прикрыли свои сокровища полиэтиленовой пленочкой. Стасик тоже выбрал место и разложил свои книги. «Идите пока, погуляйте, приглядитесь!» — сказал он друзьям, и они пошли по скверику.
Никогда раньше ни Васька, ни Славка не видели, чтобы в одном месте было собрано столько интересных книг. Рядом с толстыми томами Дюма с затейливыми золотыми узорами на обложке лежали зелененькие сборники «Граница», рядом с таинственными (пистолет, женская фигура на фоне готического окна, мрачный бесконечный коридор, упавший на стол подсвечник) обложками зарубежных детективов — учебники по фотографии, шахматной игре, рыбной ловле… От всего этого разбегались глаза, текли слюнки, вспоминались блаженнейшие часы, проведенные над такими вот книжечками, выпрошенными на одну только ночь…
Тут же, рядом с книгами, можно было увидеть деньги, старинные или вышедшие из употребления, значки на поролоновых листах, маленькие, размером в игральную карту, календарики. Целые коллекции календариков: различались они только «рубашками» — рисунками на обратной стороне. Там рекламировалось страхование жизни, глупый волк гнался за умным зайцем, белый парус маячил в голубой дали…
Всякий, всякий ходил здесь народ! Юные, быстрые, с блеском в глазах; вдумчивые пожилые граждане; тетеньки хозяйственного вида с кошелками, полными книг; пропитые типы, предлагающие за рублевку комплекты старых журналов и «Роман-газеты»; хитрые старички, у которых одна-две книги под мышкой были аккуратно завернуты в старые газетки. Пестрая публика! Таинственный шепот висел над толпой: «Что вы мне суете, хосподи ж боже ж ты мой! Только что за эту «рамку» мне давали пять номиналов!», «О Зощенко, о Зощенко я говорю, зачем мне ваш Пруст!..», «Что вы предлагаете? Шукшина на Бабеля? Нет, что вы, это обмен неравноценный!..», «Вульф на «Французскую новеллу»…» Шуршали переплеты, вздрагивали пальцы, книги переходили из рук в руки, и счастливцы убегали прочь по улицам, по горячему асфальту, радостно оглядываясь и не веря еще в свою удачу.
Ваське со Славкой было непривычно, непонятно, но весело. Они бродили по скверику, время от времени отдыхая около Стасика. Шофер чувствовал здесь себя как рыба в воде: не мельтешил — держался с достоинством, шутил с соседями — такими же, как он, завсегдатаями этого интересного места.
— Меняю свой богатый внутренний мир на внешний со всеми удобствами! — говорил он.
Соседи смеялись, угощали его сигаретами.
— Жарко, Стасик! — подойдя к шоферу в очередной раз, сказал Славка. — Мы здесь уже все обошли, посмотрели. Интересно! Жалко только, что ни денег, ни книг для обмена нет. А сейчас, наверно, надо на пляж бежать…
— Подожди! — шофер положил ему руку на плечо. — У меня к вам, ребята, будет небольшая просьба. Отойдем в сторонку.
Поручив кому-то приглядеть за книгами, он повел друзей из начавшей уже редеть толпы. Остановились, и Стасик указал на высокого, худого человека в очках, клетчатой безрукавке и серых полотняных брюках:
— Видите того чудака? Он ищет одну книгу. И, на его счастье, эта книга у меня есть. Но предложить ее сам лично я не могу, и вот почему: я здесь слишком известная фигура, и если заподозрят с моей стороны что-то незаконное, ход сюда будет мне закрыт. Хоть я такими сделками и не занимаюсь, но достаточно подозрения, понимаете? Сделайте доброе дело, ребята!
— А что от нас требуется?
— Надо просто подойти и спросить: не он ли ищет эту книгу? И показать ему ее. Он ответит вам, что да, ищет, и она ему очень нужна. Вы скажете, что могли бы уступить. За сто десять рублей.
— За сто десять рублей! — ахнули друзья. — Так дорого?!
— Успокойтесь. Мне она тоже встала очень дорого. Имейте в виду, здесь свои цены, с магазинными они не имеют ничего общего. Так что все честно, никто никого не обманывает. Просто мне пока не нужна эта книга. Ну, так как?..
— Сто десять рублей! — чесал затылок Васька. — За книжку! Ну ты, ч-черт!..
А Славка сказал:
— Ну что ж, надо так надо!
И они направились к Стасиковым книжкам. По дороге шофер еще раз остановил друзей:
— Вполне может случиться, что у него нет с собой столько денег. Тогда скажете, чтобы он принес их завтра, сюда же, в это же время. Ясненько?
Он вынул из портфеля знакомый Славке коричневый толстый том, протянул:
— Действуйте!
И они ринулись искать указанного Стасиком покупателя. Нашли быстро. Тот склонился над одним из развалов и смотрел книги, осторожно их листая. Когда он выпрямился, Васька, пристроившись сбоку, сказал быстрым полушепотом:
— Есть дело к вам, гражданин!
Тот обернулся, глянул удивленно. Он был уже пожилой, с добрым, безвольным лицом и блеклыми, словно выгоревшими, синими глазами.
— Что вы хотели, молодые люди?
Васька взял из Славкиных рук книгу, показал:
— Кажется, это вы искали такую?
Дядечка взял книгу, погладил переплет. Полистал ее. Славка встал на цыпочки, глянул из-за дядечкиного плеча. На несколько секунд пальцы покупателя задержали бег страниц, и Славке удалось прочитать:
«…край черного отороченного мехом ботика мелькнул на легкой кирпичной лесенке, и торопливому стуку и шороху ответил плещущий колокольчиками гавот оттуда, где Людовик XIV нежился в небесно-голубом саду на берегу озера, опьяненный своей славой и присутствием обаятельных цветных женщин…»
Славке захотелось вдруг спросить незнакомца о том, как ему нравятся слова об обольстительной женщине, чей ботик мелькнул на легкой ножке, о башенных часах с боем, как в игрушечной крепости прекрасных галлов, о серебристом звоне алебард, о часовых на башнях, охраняющих покой и очаг. Он тронул дядечкин локоть, и тот вздрогнул, словно опомнившись, обернулся, спросил как-то виновато:
— Сколько вы просите?
— Сто десять рублей! — снова быстрым полушепотом ответил Васька. Он вполне уже вошел в роль, и она ему, похоже, нравилась.
Дядечка покивал головой, вздохнул:
— К сожалению, у меня нет столько с собой. — Он развел руками. — Вот если бы немного попозже… Я попытался бы достать.
— Ну что ж, мы можем и подождать, — солидно сказал Васька. — До завтра, например.
— Правда? — обрадовался дядечка. — Вы меня очень обяжете. Только не отдавайте ее никому, ладно?
— Зачтем мы будем обманывать? — Тарабукин даже обиделся. — Сказано — значит, сделано. Но и вы нас не обманывайте. Приходите сюда завтра, в это же время или чуть пораньше. И с деньгами.
И мужчина в безрукавке, лавируя между людьми, быстро пошел к выходу из скверика.
— Вот припустил! — улыбнулся добродушно Васька. — Наверно, деньги побежал занимать.
— Да ладно тебе! — сказал Славка. — Пойдем, отдадим книгу и — айда купаться!
Стасик подробно расспросил их, похвалил и отпустил с миром:
— Значит, завтра, как договорились!
Изнывая от жары, ребята припустили в сторону пляжа.
Как солнечно было море! Как чиста была его вода! Каждая девятая волна накрывала берег круче и длиннее, чем восемь предыдущих. Надо было подождать, отдаться на ее волю, и она высоко возносила тебя на своем гребне. Тогда явственнее проступали идущие вдали в надводной дымке торговые и военные корабли.
А после — лечь на горячие камни и смотреть в небо, приставив к глазам ладонь.
Стрекоча несущими винтами, четким строем из-за недальнего мыска выплывали стайки вертолетов с каплевидными локаторными выпуклостями в носовой части и уходили над водой вдаль, за горизонт. Куда они летели? Может быть, залегла, застыла в морской глубине, или даже на грунте, подводная лодка и надо ее отыскать? Молчат винты, тихо в отсеках. Наверху ходят корабли, носятся сторожевые катера, кружат в небе вертолеты. Щупают пучину эхолоты и локаторы. Тише… тише… Вдруг всплеснется на экране крошечный импульс или пискнет наушник акустика, — тогда на воду ляжет буй, и, повинуясь строгой команде, помчатся к этому месту и катера, и корабли, и вертолеты. Капитан прикажет начать всплытие, наверху лодка откроет люки, и моряки вдохнут свежий, чуть пахнущий йодом воздух.
А если лодка — не своя, а чужая, и тревога — не учебная, а настоящая, боевая? Тогда понесутся вниз глубинные бомбы, содрогнется лодочный корпус, схватятся за уши оглушенные люди…
Васька со Славкой как-то не интересовались раньше внешней жизнью морского приграничного города. А сегодня им все было интересно. Почему, не смолкая, звенят над головой турбины и новые и новые следы чертятся высоко в небе — так высоко, что уже не разглядишь и самолета? Зачем вышел в море вон тот большой крейсер с радарами на мачтах? Может быть, он идет в дальний поход? И моряки увидят итальянские оливы, морской порт Неаполь, или пальмы на африканском берегу, или красивых кубинских девушек… И друзья позавидовали морякам и сами захотели стать моряками. Но зачем низко, на высоте всего пятнадцати — двадцати метров, скользит над морем огромный военный транспортный самолет, завывая четырьмя моторами? Никто не знает этого — только те, кто сидит внутри и выполняет свое задание. Ребятам тоже захотелось стремительно стлаться над водой, напряженно вглядываться вдаль, чутко работая рулями, — и они позавидовали летчикам.
— Хоть и суббота, — проворчал Васька, — а, куда ни посмотришь, везде люди работают, только мы тунеядствуем.
— Ну уж — только мы! — с сомнением сказал Славка, окинув взглядом кишащий пляж и бурлящее от купальщиков море.
Но Васька раздражался все больше:
— Потеряли время до обеда! Ходили, какие-то книжки смотрели, с мужиком договаривались. Зачем все это? Лучше бы на базу пошли, поработали это время. За выходной день — двойная оплата! Я думал, Стасик хоть домой на вечер пригласит!
— Что, по шпротам с ананасом соскучился? — усмехнулся Славка.
— Не отказался бы…
«Вот гадство! — подумал Канаев. — Расстонался!..»
Ему вдруг стало скучно. Он поднялся с камней и стал надевать рубашку.
— Ты куда? — всполошился друг.
— Пойду к Мариамке. С ней, пожалуй, интереснее, чем с тобой. Прифэт!
Он ушел, и Васька тоже стал одеваться, обиженный. Ему скучно, видите ли! Ну и ехал бы один. Небось чуть что — первый бежит. А сейчас скучно стало! На развлечения потянуло! Ну и иди, развлекайся, влюбляйся. Без тебя тоже больно не заскучаем!
Но первым делом Васька пошел в родную сарайку и поспал на своем лежаке, потому что от солнца и купания голова была тяжелой.
Днем в прокатный пункт никто не пытался проникнуть, ибо, уходя, они вешали на дверь доску с корявыми большими буквами: «Пункт закрыт» — собственноручное произведение дяди Шалико — и приспосабливали старый замок. Этого было достаточно. А ночью скребущиеся в дверь парочки отпугивал тот же грузин свирепым рыком.
Так что Васька, придя «домой», закрыл изнутри дверь, не потревожив ни доски, ни замка, и очень роскошно поспал. Через часик он вышел из сарайки, потягиваясь, и увидал дядю Шалико. Тот сидел на земле, подстелив газетку, и что-то писал в тетрадке. Васька глянул одним глазом — какие-то цифры, формулы…
— Я пришел, тронул дверь — закрыто изнутри. Не стал беспокоить, знал — это или кто-то из вас, или вы оба. Твой друг здесь?
— Не! Ушел гулять. Развлекается, одним словом.
— Любовь?! — глаза дяди Шалико сверкнули. — О!..
«И этот туда же», — подумал Васька.
Он умылся, вернулся в сарайку и вытащил из-под изголовья Славкиного лежака книжку Баратынского.
Помаявшись, он заучил наконец наизусть два стихотворения: «Не растравляй моей души» и «О верь: ты, нежная, дороже славы мне». Повторил несколько раз их про себя и убедился: да, выучил четко. И с этим багажом он отправился гулять в городской парк.
Там было светло, по узким аллеям гуляли люди, на закрытой эстраде играл духовой оркестр. Девушки поглядывали на Ваську, но он стеснялся подойти и заговорить с ними. Плавные, широкие, торжественные мелодии вальсов нравились Ваське, только вот навевали тоску по дому, по мамке, по проклятому Славке, которому, видите ли, скучно с другом…
Скоро оркестр замолк, музыканты ушли, сверкая трубами. Начала работать танцплощадка, и народ потянулся туда. Пошел и Васька. Думал, думал: идти на танцы или нет? — и решил идти. В школе он все-таки танцевал неплохо — авось не опозорится! Да и кому там до него будет дело, в толчее, кто увидит?
Однако купив билет и проникнув на танцплощадку, он почувствовал себя очень одиноко. Там все, похоже, были уже знакомы между собой: разными пляжными, курортными знакомствами, теми, что легко возникают обычно между приезжими людьми в южных городах. Парни и девушки сбивались в стайки, в группки, болтали и смеялись.
Васька высмотрел поначалу более или менее симпатичную девчонку, которая вроде бы была одна, но она ему отказала, и вскоре к ней подошел парень. «Черт!» — злился Васька. Ему хотелось танцевать и дурачиться, как все, а ничего не получалось. В конце концов удалось-таки углядеть длинноносую очкастую девчонку в брюках: она стояла одиноко, никто ее не приглашал, и Васька решился.
И чуть не покаялся: танцевала она весьма неважно, гораздо хуже его. Однако знакомство с кем-то все равно надо было заводить — куда ж деваться, если решился на курортный роман? — и Васька, проводив свою даму после танца, не отошел, а остался рядом и спросил, чопорно поклонившись:
— Как вас зовут, простите? Лично меня Василий.
Она несколько удивилась и помолчала. Затем протянула руку и сказала:
— Муза.
— Интересное имя! — Васька обрадовался, что так быстро нашлась тема для разговора. — Ведь, если я не ошибаюсь, это покровительница стихов и поэтов? А известно ли вам, кстати, такое стихотворение…
— Вы как раз ошибаетесь, — холодно произнесла Муза. — Если уж вы такой знаток, то скажите: кто такая Талия?
Васька глуповато хихикнул. Она поморщилась:
— Это совсем не то, что вы думаете. Талия — тоже муза. Муза комедии. А у поэзии свои музы. Например, Каллиопа — это муза героической песни, а Эвтерпа — покровительница лирики. Значит, музы — это вообще богини искусств, а не только поэзии. Вот мы сейчас находимся среди танцующих, — тоном экскурсовода продолжала девушка. — Следовательно, и нам, и всем здесь присутствующим покровительствует муза Терпсихора, богиня танца.
— Ну уж, ну уж! — усомнился Васька. — Терпсихора — это я слышал. Это когда балет, или классический танец, или ансамбль пляски. А здесь что? — скачут, вопят, балдеют…
— Все равно! И потом, откуда нам знать — может быть, когда мы будем старенькими, эти танцы тоже будут считаться классическими?
Ваське представилась его партнерша старенькой, сгорбленной, с длинноносым подслеповатым личиком, и он из сочувствия к ней круто переменил тему разговора.
— Вы здесь диким образом отдыхаете, Муза? Или по путевке?
— Да, я в санатории. Лечу нервы. Купания и морской воздух удивительно помогают, я поправляюсь на глазах.
— Что это у вас… нервы вдруг заболели? Такая вроде молодая.
— У меня были неприятности личного порядка! — веско сказала Муза, и Васька прекратил свои расспросы.
— Пойдем еще потанцуем, — безрадостно предложил он.
Они танцевали, а из толпы находящихся на площадке людей за ними наблюдал Славка. Ему не повезло сегодня: Мариамкин магазин, куда он побежал с пляжа, был уже закрыт, и Славка пошел искать ее дом. Но, как ни старался, так и не нашел его, хоть и казалось вначале, что это не представляет особого труда. Вроде бы двигался той же дорогой, которой провожал вечерами Мариамку, но когда подумалось, что достиг места, то ахнул: столько стояло вокруг совершенно одинаковых домов, абсолютно повторяющих друг друга. Славке-то казалось, что у Мариамки дом единственный и он сразу узнает его, — и вот, надо же, такая чепуха. Пытался примериться, ходил так и так по тесно сгроможденному в одном месте поселку, а Мариамкиного дома не нашел. Вспомнил, кстати, что и квартиры ее тоже не знает, махнул рукой и, разуверившись в жизни, побрел обратно в сторону города, на доносящиеся оттуда звуки духового оркестра.
Ваську он заметил случайно в аллейке; хотел сначала выскочить и испугать его, но передумал и решил понаблюдать за другом.
Славку удивили длинные задумчивые взгляды, которыми Васька провожал попадающихся навстречу девушек: он выворачивал шею вслед за ними, прижимал руки к бокам и менял походку.
«Стойку делает! — понял Славка. — Закадрить кого-то хочет. И про Томку Рогову позабыл!»
Потолкавшись немного в аллейках и поглазев, Тарабукин купил билет в кассе танцплощадки. Славка тоже купил билет и, проникнув следом за другом, втесался в толпу, не теряя его из вида.
Ваське стало скучно с Музой: такая она была зануда! Но покинуть ее просто так тоже было неудобно. А столько кругом вертелось красивых девчонок! И чем дальше, тем больше появлялось свободных, скучающих без парней.
В конце концов ему стало невыносимо, и он предложил почти грубо:
— Пойдем погуляем! Надоело топтаться-то.
Она пожала плечами, но последовала за ним.
Славка проводил их до выхода из парка и припустил к прокатному пункту. Ему уже было более или менее ясно, что будет дальше.
Однако события развивались совсем не так, как он предполагал.
Васька шел с Музой и думал: «Черт с ним, что она не очень симпатичная! Хоть нацелуюсь вдоволь сегодня».
Муза же, только они вышли на улицу, ведущую к санаторию, остановилась и сказала:
— Не ходите дальше, Вася. Мы еще слишком мало знакомы, чтобы я могла позволить вам провожать себя до дому.
У Васьки отвисла челюсть. «А зачем же ты на танцы-то ходишь?» — хотел он спросить ее, но сдержался.
Муза же не уходила, стояла, будто ждала еще чего-то. И он сказал отрывисто, переминаясь с ноги на ногу:
— Может, еще как-нибудь увидимся?..
Неожиданно, против собственной воли, вырвались у него эти слова, и он тотчас проклял себя.
— Ну, я не знаю, — жеманно, тягуче произнесла Муза, хотя, как Ваське показалось, ожидала именно тех слов, которые он сказал. — Я не знаю… Завтра танцы, но это по́шло, согласитесь. Хочется чего-нибудь интеллектуального, а послезавтра в парке, видите ли, конкурс духовых оркестров области и соревнования городошников. Ничего себе, а?..
«Конечно! — раздражался Васька все больше. — Тебе дай волю, так ты и городки прикрыла бы. Ведь это что — грубость, культ силы, ничего духовного. А если поиграть хочется?..»
— Но вот во вторник, — всплеснув руками, продолжила Муза, — в парке состоится праздник поэзии. Я подойду туда… возможно. Но не очень надейтесь. А сами-то вы, надеюсь, придете? — уже требовательно, с истерической ноткой, спросила она.
— Ладно, приду…
— Что значит ладно?!
— Приду, приду обязательно, — поспешил заверить ее Васька.
— До свиданья.
Тарабукин проводил взглядом ее удаляющуюся высокую фигуру. Нет, сзади она была все-таки ничего. И пожалел, что не почитал ей стихов, — ведь так старался, заучивал! Хоть бы память свою проверил.
По дороге на берег моря он прочитал их про себя — нет, вполне нормально выучил, ничего не забыл.
Славка Канаев был удивлен, увидав, что друг явился в сарайку сразу же вслед за ним.
— Как вам гулялось, синьор? — спросил он.
— Нар-рмально гулялось! — пробасил Васька, вытирая тыльной стороной руки губы. — Ат-тличная попалась кадра! Ух, нацеловался!
— Очкастая-то? Когда это ты с ней нацеловаться успел, интересно? Ведь мы почти вместе из парка вышли.
— Так ты все видел? — растерялся Васька. — А вот я тебя за это!..
Он бросился на Славку, и они стали возиться, пыхтя и фыркая. Устав, снова сели друг против друга.
— А ты как погулял, донжуан? — спросил Васька.
— Нар-рмально! Еще похуже, чем ты!
Они помолчали немного, и вдруг захохотали оба разом, припадая к гальке и показывая друг на друга.
Дверь сарайки отворилась, и на шум вошел дядя Шалико.
— О! Еще один красавец! Соблазнитель! — закатился Васька.
Грузин смотрел на них некоторое время в недоумении — и неожиданно тоже захохотал, с взвизгами, приседая.
В воскресенье народу в скверике, где собирались книголюбы, было все-таки поменьше: не очень-то, видно, хотелось жариться тут каждый день. Лучше уж на пляж.
Однако Стасик был здесь, как договорились. Он сделал знак ребятам, чтобы остановились поодаль, и сам подошел к ним с портфелем.
— Идем-ка отсюда! — сказал он, поздоровавшись.
Вышли из скверика, встали у оградки.
— Видите? — шофер указал на портфель. — Значит, система такая: книга лежит здесь. И здесь же находится еще одна книга, не такая ценная, конечно. Очерки Глеба Успенского. Объясните покупателю вот что. Сначала он берет из портфеля книжку Успенского, делает вид, что рассматривает ее, и в это время кладет туда деньги. Скажите, чтобы не вздумал жульничать. Затем протягивает вам Успенского, а вы отдаете ему взамен эту книгу. Учтите: книги должны перейти из рук в руки одновременно. Все понятно?
— Понятно-то понятно, — Славка почесал затылок. — Только к чему такие сложности?
— К тому! Если я сказал: делай так! — значит, надо делать так, а не иначе. Только так!
Ребята переглянулись: подобным тоном Стасик разговаривал с ними впервые. Но что ж, уговор есть уговор, и Васька со Славкой, захватив портфель, отправились бродить среди книжников.
— Нет, но почему все-таки так сложно? — допытывался Славка. — Если все честно, как он говорит, без обмана, книга идет за свою, то есть здешнюю, цену…
— Ладно, не придуривайся! — Васька толкнул его плечом. — А то, гляди, додумаешься еще и до того, что это такой особый ритуал: деньги в книжку прятать…
Высокий дядечка сам нашел их, наскочил сзади, схватил за плечи, так что ребята вздрогнули, словно застигнутые на месте преступники.
— Вы уже здесь! — радостно бормотал тот. — Ну так давайте же, давайте, давайте!.. — и простирал руки к портфелю.
Взгляд его, поза выражали чувства разные и сложные. Тут были и презрение к алчным, непонятно чего ждущим от него продавцам, и презрение к себе за то, что на склоне лет он вынужден вступать в полупочтенные и унизительные сделки, и испуг — вдруг обрушится, обернется крахом то, к чему он так стремился, и страдание — скорей бы все это кончилось, и он наконец развернул бы дома заветный переплетец…
Шофер догнал ребят возле той же железной ограды, где только что давал им инструкции. Тщательно пересчитал извлеченные из конверта деньги.
— Молодцы!
Радужная бумажка оказалась в его руках.
— Благодарю за службу! И, как всякий труд, она достойна вознаграждения. Держите, пользуйтесь и вспоминайте Стасика. С ним вы не пропадете.
— Ну что ты, Стасик, — растроганно бурчал Тарабукин, бережно складывая десятку и засовывая в карман. — Так много сразу… Мы ведь вообще о деньгах не думали, хотели просто помочь как друзья.
— Ничего не жалко для хороших людей! Эх, по идее надо бы обмыть это дело, но безумие пить с утра в такую жару, а пригласить вас к себе вечером я не могу: ко мне приехали двое знакомых, о которых я вам как-то говорил, и тоже требуют развлечений… Ну, пока, ребята! Встретимся завтра, на работе, там и поговорим за жизнь, и арбузов порубаем…
Он пожал им руки и ушел к своим книгам.
— Ну, парень! Ну и парень! — восхищался Васька по дороге к пляжу. — Отвалил целую десятку, и хоть бы хны. За какую-то книжку. И мы-то, главное, палец о палец почти не ударили. Нет, я на те выходные опять к нему напрошусь. Еще десяточку заработаем не глядя. А двадцать рублей — это уже полбилета домой. Ну, а ты чего молчишь, Слав? Пойдем, нет?
— Там видно будет… Мне вот интересно: я, когда мы мимо Стасиковых книг проходили, снова видел такую, какую только что продали. Выходит, у него она не одна была?
— Вот ты даешь! Ну, не одна, ну и что? Тебе-то какое дело?
— Да нет, ничего, так просто…
Они расстались возле городского пляжа: Славка снова решил заняться розысками Мариамки.
— Я знаю, где она примерно может быть! — заявил он.
Васька ушел, завидуя своему неспокойному другу, а Славка помчался на тот каменистый пляжик, где когда-то познакомился с Мариам. Будто сердце чувствовало, что она должна быть там.
Еще издалека Мариамка поднялась ему навстречу и, забыв надеть босоножки, бросилась к Славке, скользя и охая на крутых камнях и острой гальке. Он остановился, стараясь унять задрожавшие губы.
— Я искал тебя вчера! — крикнул он, еще не дождавшись, когда она подойдет. — Но не нашел. И вот сегодня… подумал… что ты здесь, может быть…
— А я как знала, что ты будешь на этом пляже! — Мариамка взяла его за руку. — И прибежала сюда утром, как сумасшедшая. Где ты был так долго?
Славка наклонился и поцеловал ее в щеку.
— Что ты! — вскрикнула Мариамка, оглядываясь. — Ведь смотрят! — И вдруг засмеялась, махнула рукой. — А ну их совсем! Целуй еще!
В понедельник после обеда на овощебазе давали получку. Все рабочие сгрудились возле конторы, кроме бичей. Железный Вова Калики, пользуясь непонятным влиянием на Галину Христофоровну, еще в начале сезона завел правило: расчет каждый день, или через день, или через два дня — как бригада пожелает. Так что к получке у них все финансы были уже выбраны.
Сегодня бичи работали только до обеда: Дима Харюзок получил наконец долгожданный перевод и устраивал проводы.
Ваське и Славке выпало расчету сорок четыре рубля с маленькими копейками. Из них удержали десять рублей аванса, пятерку друзья отдали Стасику.
— Вместе с тем, что выручили вчера, имеем сорок тугриков наличными! — заявил Тарабукин. — Повкалываем еще недельку, глядишь — и ту-ту! Поехали! Стасик нам еще поможет, я с ним уже разговаривал. Слушай, Слав, что я придумал: мы с тобой все-таки много тратим, потому что все деньги носим при себе и не можем иногда удержаться. Предлагаю отдать их на хранение Галине Христофоровне и брать у нее каждый день по рублю.
— По рублю мало. Работаем же, питаться надо!
— Ну… по рубль сорок, предположим!
На том и порешили и пошли к завбазой. Она сначала опять не поняла, зачем они пришли, но, разобравшись, отнеслась к их просьбе вполне сочувственно и положила деньги в сейф.
— Нор-рмально! Нор-рмах! Нормалек! Нор-рмалеус!.. — И они выкатились на территорию, где грузчики и кладовщики с экспедиторами снаряжали машину за пивом: по всему было видно, что никакой работы на базе уже не будет.
— Поехали купаться! — предложили ребята Стасику.
— Надо сначала поставить машину, переодеться. А то потом будет неохота. Ну, давайте я вас отвезу на пляж, а после подойду.
С утра друзья удивлялись своему шоферу: деловито снующий среди овощебазовского люда в синей застиранной рубашке с торчащей из кармана путевкой, он утратил вчерашнюю значительность и не жалел об этом, кажется. Трудно было даже сказать, что ему больше подходит, — до того он казался на месте и здесь и там.
Стасик отвез их на пляж и оставил; сам появился часа через два, и тогда Славка оставил друга со Стасиком, а сам побежал в «Спорттовары». Может быть, удастся еще и уговорить Мариамку отпроситься раньше с работы, тогда они погуляют подольше, сходят в кино — у Васьки есть еще при себе рубль…
— Хорошо, Славик! — сказала девчонка. — Я постараюсь. Только ты не стой сейчас здесь, а то все поймут, что я отпрашиваюсь на свидание. Тогда не отпустят. А так я что-нибудь придумаю…
Он вышел на бульвар и сел так, чтобы видеть двери магазина, не упустить момент, когда выйдет Мариамка. Снова завыли над головой самолеты, и Славке стало грустно в чужом городе. Он вспомнил деревню об одну улицу, где жила бабушка Глаша, к которой ездил раньше каждое лето, речку Язьву под самыми окнами, жирных карасей на Черном озере за рекой, одноглазого петуха Оську, бабкин суп из удивительных растений — пистиков… Там были покой, тишина, ни о чем не надо думать. Хорошо бы приехать туда с Мариамкой! Наверно, она понравилась бы бабке Глаше.
Тут вроде, если подумать, все складывалось хорошо, нормально: работа, самостоятельность, приключения, знакомство с самыми разными людьми. Ведь если бы они с Васькой жили обыкновенными курортниками, то это, наверно, быстро надоело бы. Самое главное — вряд ли тогда он познакомился бы с Мариамкой. Лежал бы, грел пузо на пляже, на взятом напрокат лежаке… Так что все вроде нормально. И в то же время ужасно ненормально… Но в чем заключается эта ненормальность, Славка еще не мог точно определить. Может быть, дело в десятке, которую они вчера так успешно заработали на продаже Стасиковой книги? Славка вспомнил какую-то брезгливость в лице покупателя, когда тот глядел на них, и его передернуло от запоздалого унижения. Вспомнил, как дядечка старался поскорее все закончить и уйти от них, а Васька деловито объяснял ему, куда надо положить деньги, когда взять из портфеля книгу.
Но в чем, собственно говоря, Васькина вина? Ведь деньги им действительно нужны, и они не сделали ничего плохого, только выполнили Стасикову просьбу. И потом — осуждать других всегда легко, а что ты сам-то сделал для того, чтобы жить здесь относительно безбедно и даже копить деньги на билеты домой? Набезобразничал в Москве, потерял документы… А Васька все время крутится, хлопочет, все делает, чтобы было лучше. Так-то, брат Славка…
Вечером луна стояла над платанами, далекий Ковш висел в черном небе. Вообще звезды были очень ясные, какие на Славкиной родине бывают только весной, в хорошие темные ночи, когда еще не сошел снег. Мариамка доверчиво прижималась к нему, говорила и смеялась сегодня меньше, чем всегда, и Славка от этого очень волновался, чувствовал, как колотится сердце, едва он поворачивал голову и видел перед глазами крутой, падающий на щеку Мариамкин завиток. Иногда они останавливались, и Славка бережно, слегка касаясь, целовал ее в глаза и в губы.
— Ты любишь меня, Мариамка? — спрашивал он.
Она ничего не отвечала, только улыбалась растерянно, а один раз сказала:
— Вдруг ты уедешь и забудешь?
— Разве может так быть, чтобы я забыл тебя?
Черноморские звезды долго еще сеяли свой свет на платаны, затем стали меркнуть; исчез, растворился Ковш. Солнце поднималось из-за моря, и за каждым из сторожевых катеров, проходящих вдоль берега, вставала маленькая радуга.
За Мариамкой закрылась дверь, и послышались шаги: это она поднималась по лестнице. Славка остался один; кругом было тихо, и окна в домах отливали слепо и розово. Ему захотелось вдруг взбежать к дверям Мариамкиной квартиры и стучать, звонить, пока она снова не появится. Но он переборол себя и тихо пошел прочь. Целый огромный день не видеть Мариамку! Тоска и одиночество…
вспомнились ему строки стихотворения Баратынского, и стало почему-то легче. Он стал вспоминать дальше, но не мог. «Как там: «Лишь сон… лишь начала сон… исчезло…» — нет, не вспомнить». Ему казалось, что самое главное — дальше, в следующих строках. Славка ускорил шаг и уже не вздрагивал от утреннего озноба.
«Что, что же там дальше? Да, и есть еще одно стихотворение… «Как сладкое душе воспоминанье, как милый свет родной звезды твоей…», «Как сладкое душе…», «Плещущий колокольчиками гавот», — это не оттуда, но тоже хорошо, тоже почитать бы… скорей, скорей!..»
В прокатный пункт Славка вошел легкими шагами, от нетерпения затаив дыхание. Ну, где там книжечка? На обычном месте, в изголовье лежака, ее не было. Он осторожно тронул Васькины волосы и тихо спросил:
— Вась, а где Баратынский?
Тарабукин проснулся, сел и сказал хрипло:
— А-а, это ты? Пришел, гуляка? Ложись давай, а то скоро на работу.
— Сейчас, подожди. Только почитаю немножко. Где книжка-то? Ну, стихи!
Васька вильнул взглядом, поскреб в затылке.
— Нету.
— Как это нету? Ты чего?
— Да тут ко мне, понимаешь, Стасик вечером приходил… Ну, и попросил — продай, говорит. А что? — думаю. Ты ее уже прочитал, я тоже. Самое главное — она всего восемьдесят пять копеек стоит, а он мне, ни слова не говоря, целый трояк отвалил! Это, Славка, очень хорошо! Без книжки-то уж мы как-нибудь проживем, а без денег — попробуй!
У Славки стянулись и высохли губы:
— Так ты что… продал ее?! Насовсем?! За три рубля. Три рубля, трояк за нее ухватил?..
Недоумевающий Васька поглядел на него внимательно — и испугался. Такого лица у своего друга он еще не видел никогда. Оно стало спокойным и взрослым. Только уголок рта брезгливо оттянулся вниз — точь-в-точь как у дядечки с книжного базара, когда тот отходил от них, заплатив сто десять рублей за коричневый томик.
Славка вышел из сарайки. Зачавкала галька под его ногами. Уже издалека донеслось к Ваське:
— Сволочь!..
После его ухода Васька Тарабукин больше не спал — думал о странном поведении друга. Ну чего он взбеленился? Ведь жить-то надо. А три рубля — это деньги. Целый день надо вкалывать за них на жаре. Стараешься, стараешься, а тут тебя еще сволочью называют. Эх, Славка, Славка — из-за какой-то книжонки устроил целую историю. Что это уж за книга такая? Одно дело — книга, а другое — еда, от которой зависит жизнь.
Дойдя до этого рассуждения, Васька испытал беспокойство, маленькое чувство стыда. Что-то здесь не вязалось. Но он отогнал всякие сомнения и убедил себя, что он прав. Ведь действительно надо было жить, питаться, копить деньги на билеты, и каждая копейка была на счету. Ну, ничего, явится Славка на работу — там они объяснятся.
Но тот не пришел. Васька как очумелый шатался по овощебазе, все у него валилось из рук. От разговоров со Стасиком он уклонялся, а когда тот спросил, где Славка, ответил глупо: «Да он так… отдыхает сегодня», — и тут же рассердился на себя за такой ответ. Подошел к Махнюку и попросился на такую работу, чтобы не на машине: что-то болит голова. «Что, тоже гулял с получки?» — сердито спросил экспедитор, но все-таки сжалился и послал на легкую работу: сортировать и грузить пустые ящики. Васькиным напарником оказался не кто иной, как Дима Харюзок — тот самый, что недавно получил перевод со своей стройки и еще вчера хвастался билетом на вечерний поезд. Сегодня же он снова работал на овощебазе, работал как всегда — весело, с подначками, — только когда перекуривал, глядел как-то растерянно, и дрожали руки.
— Чего ты не уехал, Дима? — спросил Васька.
Тот махнул рукой:
— А, не говори, пихты красные! Решил вчера с братвой попрощаться — проводины устроил, будь они неладны. Билет, чемодан — все потерял.
— Ну, и что сейчас?
— Что, что… Не снова же, пихты красные, деньги просить. Никуда больше не поеду, останусь здесь, с мужиками. Места теплые, силешка у меня есть еще… Да главное, говорят, зиму с жильем перебиться, а летом никаких тебе проблем: хорошо, вольно!
— А семья-то твоя как?
— Нет у меня, Васька, семьи. Проколесил всю жизнь, так и не завел. Насчет отца с матерью — я детдомовский. Была на стройке одна… да ничего, перетерпит, пихты красные!.. Здесь ребята веселые, шебутные, хоть и пьяницы. Ну, да и я-то не лучше. Ладно, хорош трекать, берись давай!..
Весь день Васька надеялся, что, может быть, Славка одумается и вернется на бережок, в обжитую хижину, и эта мысль гнала его после работы домой. Но мечты его были напрасны: Канаева там не оказалось. Дяде Шалико он зачем-то соврал, что Славка ночевал у шофера Стасика и, возможно, сегодня переночует там же. Мучимый этой ложью, целый вечер Васька грустно слонялся по берегу, одолеваемый тревожными предчувствиями. О длинноносой девушке Музе, которая назначала ему свидание на этот вечер, он и думать забыл, а когда вспомнил ненароком — только усмехнулся коротко. До полуночи Васька сидел на валуне и слушал прибой. Вернувшись в сарайку, лег на лежак, но так и не смог уснуть до утра. Что со Славкой? Где он? Может быть, его сбил автобус или какая-нибудь другая машина? Может быть, он утонул, не рассчитав свои слабые силы? Если так — нет уже на свете Славки Канаева, лучшего друга! Как тогда ехать домой, что сказать его родителям?
Он страдал, вертелся, а где-то перед рассветом разбудил дядю Шалико. Тот выслушал его очень внимательно, удивленно вздрагивая мохнатыми бровями. Не дослушав, начал одеваться.
— Идем искать, — крикнул он. — Товарищ пропал, а ты здесь лежишь? Как тебя уважать!
В другой раз Васька бы обиделся, но теперь ему было все равно: лишь бы найти Славку. Первым делом понеслись на вокзал. Обшарили там все скамейки, все закоулки, но Канаева не нашли.
Охваченные страхом, они метались по городу, бегали по паркам, аллейкам и набережным. Обессилев к девяти часам, остановили свой бег, и дядя Шалико сказал, что теперь осталось одно: заявить в милицию. И они поплелись в направлении большого серого здания, стоящего на главной улице. По дороге Васька предложил еще заглянуть в скверик, где по выходным дням собирались книжники и где они со Славкой продавали Стасикову книгу.
Там они и нашли Славку. Он сидел на скамейке, качался взад-вперед и что-то бормотал. У него был жар. Большая радость, большое несчастье: найти друга, но — больным.
— В больницу! — скомандовал грузин.
И они потащили Славку в поликлинику. Их приняли без очереди, смерили Славке температуру, прослушали легкие, сделали какой-то укол, выписали целую кучу рецептов и сказали, что, поскольку в легких чисто, госпитализировать Канаева нет необходимости. Постельный режим, хороший уход и качественное питание с непременным, конечно, принятием всех нужных лекарств — вот что ему надо.
После укола Славке стало легче. Они довели его до своей хибарки, уложили на топчан и укрыли всеми теплыми вещами, какие только нашлись. Дорогой Славка молчал, не сказал ни слова, но едва только Васька склонился над его лежаком — отвернулся к стене, давая понять, что вид Тарабукина ему неприятен. Дядя Шалико одобрительно крякнул, а Васька, багровый, опустил голову, не смея поднять глаза.
— Я пойду за лекарствами, — еле слышно просипел он.
Однако тут на сцену снова выступил Шалва Кикнадзе и окончательно завершил тарабукинское уничтожение. Он отодвинул Ваську, ударил себя кулаком в грудь и сказал:
— Ты не пойдешь за лекарствами. Ты не имеешь права купить их.
— Кто же их купит?
— Я! — И, по-журавлиному ступая, грузин вышел из прокатного пункта.
«Где же он возьмет деньги?» — тоскливо думал Васька.
Славка уснул, а он все ходил и ходил, в тревоге и раздражении, по белой раскалившейся гальке. Скажите пожалуйста, сколько разговоров и волнений из-за какой-то книги! Сейчас ведь самое главное — деньги, и надо их добывать любыми способами. Кроме преступных, разумеется. А то недолго и застрять здесь, примкнуть к бичам, опуститься до их уровня. Славке что! — стоит только черкнуть письмо или отбить телеграмму домой, как ему тут же придет перевод. Только он его не получит — паспорта-то нет! А перевод придет, родители вышлют сколько Славка ни попросит, это им ничего не стоит. Конечно, Васька тоже может послать письмо или телеграмму матери, и ему тоже придут деньги — ну, скажем, на имя того же Шалико, тот получит и отдаст ему. Но Васькиной матери придется унижаться, занимая эти деньги у родни или сослуживцев, плакать, рассказывать, какой у нее дурной сын. Несколько раз Васька был свидетелем, как она унижалась из-за него, и эти минуты были самыми ужасными и позорными в его жизни. Теперь он — взрослый, самостоятельный человек и не имеет права допускать такое. Вот Славка книжку пожалел, а о матери своей он подумал ли? Ведь на почте без документов даже не выдают писем, которые они просили слать до востребования! Он, Васька, старается, достает деньги, как может, и на базе трудится, как пчелка, чтобы побольше заработать, и его же представляют виноватым… Хорошее дело! Наверно, это любовь свернула Славке набекрень мозги.
Пока он так раздумывал, появился дядя Шалико. Он был радостный, вывалил рядом со Славкиным лежаком ворох таблеток и даже снизошел до тирады в Васькин адрес:
— Второй раз в жизни я опоздал на работу. Э! Уже обед! Поможешь другу — опоздаешь на работу, не поможешь другу — не опоздаешь на работу. Опять проблема!
На запястье его — там, где еще утром красовались замечательные электронные часы на дорогом браслете, — был теперь белый кружок незагоревшей кожи — так, небольшая память о замечательных часиках. Васька дотронулся до запястья грузина и вопросительно посмотрел на него.
— Э! — отмахнулся тот. — Не в этом счастье. Горько то, что пришлось унизиться до продажи собственных вещей каким-то жадным людям. Они налетели толпой, когда услыхали, что я прошу всего десятку. О, Шалва Кикнадзе! Где твоя гордость?!
Дядя Шалико содрогнулся от воспоминания о перенесенном унижении и навис своим носом над проснувшимся Славкой.
— Как твое здоровье, юный витязь? Мне жалко покидать тебя, но сегодня я уезжаю в степь. На, возьми, все мои деньги. — Он выгреб из кармана несколько смятых рублей, какие-то копейки и положил их рядом со Славкой. А Тарабукину сказал:
— В старину недостойный человек имел только один выход. Но для тебя он не подойдет: на твоих руках остается этот мужчина, и ты обязан сохранить ему жизнь и здоровье. Возьми эти деньги и ухаживай за ним. Но не смей купить и куска на деньги, что ты выручил от продажи книги своего друга. Узнаю — голову сверну! Цц!.. — он резко крутнул шеей, и Васька вздрогнул.
Славка благодарно посмотрел на грузина и слабо спросил:
— А как же вы, дядя Шалико? Вам же тоже надо? Возьмите и себе… — он показал на рублевки.
— Нет! — категорически отказался Шалва Кикнадзе. — Я же сказал — уезжаю в степь. Неужели я не найду на полигоне пищи? Буду ловить черепах и варить из них суп, как аристократ. В крайнем случае пойду на солдатскую кухню. Они не позволят погибнуть такому специалисту. Выздоравливай, Славка! До свиданья!
Грузин раскрыл свой портфель, вынул электробритву, оглядел ее, сказал: «Надо идти побриться!» — и двинулся своим привычным маршрутом — правда, много позднее, чем обычно.
Ребята молчали. У Васьки горело лицо. Когда молчание стало для него невыносимым, он с трудом выдавил из себя:
— Пойду куплю чего-нибудь из еды. Тебя же сейчас надо хорошо кормить, так докторша сказала.
— Можешь… не беспокоиться… — прерывисто, с хаканьем, ответил друг. — Обойдусь… без… тебя…
Он попытался подняться, однако сил хватило только на то, чтобы перевалиться через бок и упасть на гальку рядом с лежаком. Опять ослабел, противная слабость, когда накатывает — будто незримый кукловод-ученик пробует на тебе свое искусство: дергает ниточками ватные руки-ноги, а они не слушаются ни его, ни тебя самого, и вместо четких, обдуманных телодвижений — какое-то задышливое барахтанье. Кряхтя, Славка пытался хотя бы вскарабкаться обратно на топчан, но и это у него не выходило, и он завыл, стукаясь лбом о гальку. Горько, когда бессилен.
Тарабукин прекратил эту бесполезную возню, ухватив друга под мышки и утвердив на прежнее место. Сел рядом со Славкой у изголовья, погладил его голову и сказал:
— Черт с ним, Канаев, заберу я у Стасика эту книжку. Отдам ему деньги, а книжку возьму. Наплевать в конце концов, если уж получилось такое дело…
Жалко было, конечно, трех рублей, но не до такой уж степени, чтобы занюнить, распустить губы по этому поводу. Васька принес воды в бутылке из заброшенного фонтанчика, помог чакающему зубами другу запить ею таблетки и ушел. Славка остался один.
Болезнь свалилась вчера утром, после того, как Славка, подремав немного на вокзальной скамейке, пошел к морю и искупался. Когда вылез, лег на гальку — сразу зазнобило, в горле запосипывало. К открытию он появился в «Спорттоварах», сказал Мариамке, что не сможет встретить ее сегодня вечером: хозяин просил пойти с ним на рынок, купить мешок арбузов и помочь донести, а после они отправятся в баню. Все это придумано было наскоро, больной головой, и походило немножко на бред: какой рынок работает вечером? Разве в баню нельзя сходить днем, до закрытия магазина? — поэтому Мариамка отнеслась к Славкиным словам весьма подозрительно, а когда он ушел, даже всплакнула чуток. И о встрече не заикнулся. А что вчера говорил…
На полусогнутых Славка снова потащился на вокзал. Больше он не знал, куда идти, а с Васькой твердо решил не иметь никакого дела. В зале для пассажиров прилег на одну из лавок. Но уже через минуту ему стало казаться, что в помещении вокзала стоит невыносимая духота и он несомненно задохнется, если не выйдет сейчас же на чистый воздух. И только он опустился на скамейку в небольшом садике, так сразу или забылся, или потерял сознание. Очнувшись среди дня, долго не мог сообразить, где он и что с ним. Трудно пришла мысль: надо пойти на работу. Гнало сознание больного человека: там люди! Не оставят, помогут! Галина Христофоровна, Махнюк, Вова Калики…
Было очень тяжело идти, и Славка решил проехать несколько остановок на троллейбусе. И конечно, был изловлен на выходе тремя дюжими парнюгами в рабочей одежде, сующими всем в нос книжечки-удостоверения. Они моментом извлекли Славку из толпы покидающих троллейбус пассажиров, поставили перед собой и сказали, чтобы он немедленно платил штраф. Канаев безразлично смотрел в лица парней и ничего не мог даже сказать. А они кричали, требовали, дергали его, даже замахнулись — но на людях не посмели ударить. Обшарили карманы, не нашли ни копейки. Тогда один из них, перемигнувшись с остальными, взял Славку за шкирку и потащил за дом. Там повернул его спиной к себе и отвесил такого пенделя, что Славка пролетел сколько-то по воздуху, прежде чем шлепнулся в грязную, с кошачьим пометом, песочницу. Подняться уже не было сил, и он снова забылся.
Память зафиксировала еще, что стояли над ним два милиционера, сказали кому-то: «Да что вы, он ведь трезвый! Просто перегрелся, наверно». Отнесли в тень, прислонили к грибку. После них набежала старушка, принесла попить и таблетку. Славка съел таблетку, и через некоторое время ему стало легче. Он встал, ушел со двора.
Идти на базу уже не было смысла: время катилось к вечеру. Славка почему-то решил идти в тот самый скверик, где в выходные дни они продавали Стасикову книгу. Ему показалось, что там должен обязательно появиться дядечка, купивший ее за сто десять рублей, и они должны очень серьезно поговорить. До скверика он добирался с трудом, с долгими остановками, добравшись же, сразу упал на скамейку и очнулся только утром, в кабинете врача. Увидал хлопочущих дядю Шалико и Ваську Тарабукина и ощутил счастье. Вот как: даже Ваське он был рад в этот момент! Да, и так-то тяжело в незнакомом городе, среди чужих людей, а каково больному человеку?
На овощебазе Васька дождался, когда Стасик вернется за новым грузом, подошел к нему и сказал:
— Есть разговор.
— Тю! — хлопнул его по плечу шофер. — Куда ж вы запропали, друзья? Вчера тот не вышел, сегодня смотрю — и тебя нет. Может быть, что-то стряслось? Я могу помочь?
— Да. Славка просит обратно свою книгу.
— Какую книгу?
— Ну, которую я тебе позавчера продал за трояк. Очень переживает, непонятно отчего.
— Во-он что… Тяжелый случай. Не могу я вам, ребятки, ее возвратить, вот ведь какое дело…
— Но почему?! — растерялся Васька.
— И вообще разговор, который ты только что затеял, — не разговор деловых людей. Я что, вымогал у тебя эту книгу?
— Нет, не вымогал…
— Вот видишь. Просто спросил, не можешь ли ты ее уступить. Ты тогда, похоже, даже обрадовался. Я отдал тебе деньги — гораздо большие, чем она стоит, — и стал ее владельцем. Все было честно, верно?
— Да, так. Но…
— А честная сделка, — перебил Ваську шофер, — не подлежит пересмотру. Это принцип деловых людей. И, в частности, мой принцип. Усек?
Васька молчал, глядя в сторону.
— Да что это с тобой, Василий? — весело воскликнул Стасик. — Зачем тебе надо заниматься такой ерундой? Ну, друг твой — мямля, мамкин сын, это понятно, но ведь ты-то — деловой же парень! Я тебя сразу так и понял. Ну, думаю, этот парнишка не пропадет. Даже хотел через тебя кое-какие связи наладить. А ты… удивил, ей-богу! Стихи, видите ли, обратно понадобились. Да брось забивать голову такой чушью. Давай лучше поговорим откровенно, как мужики: что, почему и почем. Я чувствую, что мы найдем общий язык. А на билет до дому я тебе дам. Оставь ты этого Славика, пускай сам выкручивается, если такой нежный!
— Отдай книгу, Стасик, — не своим, звенящим голосом сказал Васька. — Отдай книгу.
Шофер грустно покачал головой. Костяшкой указательного пальца вдруг больно ударил Ваську в спину.
— Иди, отдыхай. Охолонись немножко, подумай. И когда поймешь, что потерял, приходи снова. Поговорим… возможно. Я в тебя еще верю. Привет!
Он сел в кабину, включил мотор и поехал к складу. Васька стоял, думал. Что за наваждение! Ведь если бы Стасик не сказал последней фразы про Славку — пускай, мол, он сам выкручивается! — Васька наверняка вступил бы с ним в какие-то разговоры, переговоры и, возможно, даже занял бы у него денег на билет. А может быть, так и надо было сделать? Но нет, Славку он не мог простить шоферу. Видно, сам Стасик никогда ни с кем не дружил, если допускает, что можно оставить в беде друга!
С книжкой Васька уже распрощался и теперь соображал, как бы Славке объяснить ситуацию, да так, чтобы он снова не разозлился, не убежал куда глаза глядят. Временами накатывала жуткая неприязнь к Стасику. А может, надо было все-таки дать ему по морде?..
К Васькиному приходу Славка спал, ровно и глубоко дыша. Васька сел рядом с ним и стал жевать саечку. За едой он шумно вздыхал и тем разбудил Славку. Тот, увидав рядом друга, обрадовался, и теперь в нем уже не было ни презрения, ни гнева: видно, тоже настрадался в одиночку. Сказал:
— Привет, Тарабукин!
Ваську аж выгнуло дугой от счастья и благодарности. Тут же чувство вины за то, что друг заболел, когда его не было рядом, за то, что больной столько был один, без всякого присмотра, черт-те где, вспыхнуло очень сильно.
— Ты, Славка, извини меня, если виноват. Я хотел, как лучше. Ходил вот на базу, говорил со Стасиком — не отдает он обратно книжку твою, зараза! Все, мол, было честно, а честные сделки не переигрываются. Но ты не переживай. Приедем домой — я тебе такую книжку достану. Обязательно достану, даю слово. А твоей матери какая разница — что эта, что другая? Верно ведь?
— Да при чем здесь, Васька, мать? Ей-то, может, и все равно. Книжка мне нужна, мне самому, понимаешь? Причем сейчас, теперь именно!.. Да ладно, чего уж там…
Васька, хоть и выглядел виновато, но глаза у него были удивленные, и Славка горько подумал: неужели он до сих пор не понял, что книжка — не просто вещь, которую можно купить, или продать, или обменять? Что она может быть дорога человеку еще и чем-то другим — тем, что в ней скрыто?
На другой день Славке стало легче, а температура упала даже до нормальной. Он был поглощен процессом своего выздоровления: сидел или лежал и все ощупывал себя, дотрагиваясь то до одного, то до другого места на теле. Трогал икры и говорил:
— Одрябли.
О руках:
— Пальцы утратили гибкость.
О голове, наконец:
— Нет твердости мышления.
Ни на какую работу он, конечно, не пошел. Сказал Ваське:
— И ты тоже не ходи. Мне одному будет скучно.
Васька подумал, помялся и махнул рукой: да ну ее, в самом деле, эту овощебазу, с ее стасиками, бичами, махнюками, галинами христофоровнами… Имеет он или нет право побыть день с выздоравливающим другом, а не гнуть горб с утра до вечера, круглое катать, плоское таскать? И еще ему не хотелось встречаться со Стасиком, намекавшим на какой-то разговор, который может между ними состояться. Завтра будет день в конце концов! И Васька словно снова ощутил больной, острый удар Стасиковой костяшки в свой позвоночник.
Они чинно позавтракали в дешевой столовке и отправились гулять по городу. Глазели на витрины, цветочные клумбы, изучали объявления, заходили в магазины, справлялись о ценах на товары. Идти на пляж, на жару, друзья все-таки остерегались: Славку еще немножко познабливало. Однако напрасны были страхи и предосторожности — к обеду они все равно оказались там и ныряли, и загорали, и, растопырив глаза, выскакивали из воды, преследуя визжащих девчонок.
Славка недолго занимался такими веселыми делами. Он перестал купаться и то лежал на гальках, притихший, то начинал крутиться на одном месте, кусая ногти.
— Что с тобой? — встревожился Васька. — Опять заболел, что ли? А ну-ка пошли отсюда!
— Нет, я один пойду, а ты купайся! Мне надо идти, понимаешь? Я хотел к вечеру, но чувствую, что уже не могу. Ведь я ее больше двух суток не видел.
— Кого?
— Да Мариамку, кого же еще?!
Васька вздохнул и сказал:
— Хоть бы ты меня познакомил. А то все — Мариамка, Мариамка…
— Ладно, приходи в парк вечером, там встретимся!
Что за радость купаться и загорать в одиночку? Три раза они приходили на этот пляж, и два раза Славка покидал его ради какой-то Мариамки. Вот и говори тут о верной мужской дружбе!
При виде Славки Мариамка чуть кивнула, сухо поздоровалась и снова застыла за прилавком: надменная, точеная голубоглазая азиатка! Славку смутил такой прием: он остановился чуть поодаль и промямлил:
— Вот… пришел…
— Я вижу. Ну как, сходил тогда в баню? Купил арбузов?
— Ага. Сходил. Купил.
— Ты хоть бы голову-то вымыл, когда сюда шел, врун несчастный! Уходи давай!
Славка понурился, у него защипало в горле. С трудом он произнес:
— Я правда наврал тебе тогда, Мариамка… Я… я заболел…
— Ах, заболел? Ну, ну. Что еще?
— И еще я тебе про хозяина все наврал. Мы с другом, с которым приехали, живем не на квартире, а в заброшенной сарайке на берегу. Мы и еще один грузин. Кандидат наук.
— Даже так? — Мариамка вздернула брови. — Ну что же, неплохая компания.
От холодного взгляда девчонки у Славки стыла кровь. Все, все, Мариамка больше не любит его! И продолжал отчаянно и обреченно:
— Мы все деньги по дороге в карты проиграли.
— Так вы, оказывается, еще и игрок? Картежный игрок? Ска-ажите пожалуйста, как интересно!..
— Нас там обжулили два приятеля, это мы уже потом поняли. Обжулили и удрали, пока мы не опомнились. А сейчас мы днями на овощебазе работаем, деньги на билеты зарабатываем. Дома-то неудобно просить — что же, сами ведь виноваты.
— Опять врешь, наверно… — вздохнула Мариамка. — Почему я теперь должна тебе верить?
— Нет, я тебе больше врать не буду. Все сейчас по правде сказал.
— Значит, вы правда деньги проиграли? — Мариамкин взгляд потеплел, стал жалостливым. — Хочешь, я тебе дам на билет? У нас сегодня получка была.
— Взять деньги у женщины? — Славка принял позу дяди Шалико. — Нэт! Н-ни-ког-да! Да ты не беспокойся, Мариам, мы же ведь заработали. Да еще тут за одно дело десятку выручили…
Славка вспомнил Стасика, и у него испортилось настроение.
— Ты пойдешь сегодня гулять со мной, Мариамка? — спросил он угрюмо.
Она молчала, переставляя на полке товары. Затем посмотрела мимо Славки на пыльный каштан за окном и сказала:
— Пойду.
Вечером снова было людно в городском парке. Васька с удивлением прочитал объявление, что сегодня, такого-то, здесь состоится вечер поэзии. А ему помнилось, что во вторник. Ну, значит, кто-то ошибся или же вечер перенесли. На летней эстраде опять играл духовой оркестр военных моряков, и Васька направился туда, на плавные звуки вальса. Подошел и стал смотреть на музыкантов, на их золотые, отливающие поздним солнечным пламенем трубы. Дирижер, молоденький лейтенант, мало того, что очень старался, — он прямо жил мелодиями, что выдували его подопечные. Приседал, когда музыкант выводил трудную ноту, восхищенно качал головой, когда кому-нибудь что-нибудь особенно удавалось. Стоило сфальшивить, и он очень расстраивался, начинал махать руками энергичнее, чем надо, и получался сбой в мелодии.
Вдруг Ваську кто-то осторожно взял за руку. Он повернул голову и увидел Музу, очкастую длинноносую девчонку, с которой познакомился на танцах. Она глядела гордо и таинственно, держала в руке тюльпан и тюльпаном этим ударила Ваську легонько по щеке.
— Здравствуйте, Василий, обманщик, — ласково пропела Муза. — Почему вы не пришли позавчера, коварный? А я вас ждала, весь парк обегала… обошла… Впрочем, это я так просто… гуляла… Да, гуляла, любовалась природой, и все такое… Вы мне не верите?
Васька, ошеломленный такой встречей и таким напором, пробормотал растерянно:
— Я… э… это… приходил тогда! Только опоздал, наверно. Или ходил в других местах. Здесь, знаете, легко потеряться.
— Сейчас я вас нарисую! — заявила Муза и вынула из кармана джинсов блокнотик с фломастером. — И поставлю портретик на тумбочку.
Ваське стало не по себе.
— Ну, зачем это… — забурчал он. — Портреты еще всякие.
Но Муза не слушала его. Под грохот оркестра она вдохновенно работала фломастером. Наконец она кончила рисовать и показала портрет Ваське:
— Взгляните, Василий! Похожи, правда?
Некоторое сходство определенно было. Но узнать самого себя в этом воздушном, кудрявом, изящном мальчике с большими глазами и длинными ресницами, с мечтательно устремленной вдаль рукой Васька все-таки не мог. Хотя рисунок и был ему приятен.
— Ну что вы, я совсем не такой…
— Но ведь я нарисовала впечатление. А оно не всегда истинно. А вот как вы, например, видите меня?
— Ну… так… — Васька сделал неопределенный плавный жест.
Муза рассмеялась:
— А я совсем и не такая! Хотя не совсем, а вообще так… Я, вы знаете, такая рассеянная и ужасная легковерка… — Она цепко взяла Ваську за руку и мимо городошного поля повела его к закрытой веранде, где начинал уже собираться какой-то народ. Он хоть и сердился, что она обращается с ним, как с котенком, однако большого сопротивления не оказывал: ему уже надоело быть самостоятельным, хотелось, чтобы им тоже кто-нибудь поруководил.
— Эй, Вась! — донесся до него Славкин голос, и он увидал друга, отходящего от высокого черноволосого мужчины, с которым он, видимо, только что разговаривал. Рядом со Славкой шла девушка с красивой стройной фигуркой, на лицо тоже довольно симпатичная. Васька немножко позавидовал Славке: умеет же человек устраиваться!
Встретившись, друзья учтиво поклонились друг другу, будто давно не виделись.
— А вот это Васька, — сказал Славка своей смуглой спутнице. — Это и есть тот самый Васька.
— Мариам, — она протянула руку с небольшими гибкими пальцами. — Будем знакомы.
Васька вдруг страшно сконфузился: заухмылялся, запожимал плечами, пробубнил:
— Здрассьте… Меня зовут Василий, это верно отмечено… А вот Муза… так сказать…
Все умолкли, и всем стало неловко. Васька глядел в сторону, заливаясь жаркой краской. Славка понимал, что друг его здесь ни при чем, это как-то само собой получилось так неудобно. И поспешил на выручку:
— А я вас уже видел вдвоем! Как-то на танцах, да?
Осекся, почувствовал быстрый Мариамкин взгляд. Но Музе было достаточно того, что он сказал. Она улыбнулась, снова взяла Ваську за руку.
— Вы не ошиблись, мы действительно познакомились на танцах. Ну, просто познакомились, танцевали, все такое… понимаете? А сегодня иду случайно по парку, смотрю — вроде знакомый стоит. Не поздороваться было бы невежливо, правда? Поздоровалась, и вот… теперь гуляем… Васечка, представьте же меня своим знакомым!
Окончив эту церемонию, стали совместно решать: куда пойти?
— Какие могут быть дебаты? — удивилась Муза. — Разумеется, на поэтический вечер! Я, знаете, ужасно люблю поэзию. «Я послал тебе черную розу в бокале…» Очень люблю! А вы, Слава?
Славка задумался, хотел что-то ответить, но в это время Мариамка дернула его за руку и заставила отстать.
— Значит, ты без меня еще и на танцы ходишь? Замолчи, врун несчастный! На танцы… ух-х!..
Мариамка задохнулась, остановилась, напружинилась, как кошка, и, сложив в кулак изящную ладошку, взмахнула перед Славкиным носом:
— Ходишь танцевать с другими девчонками? Я тебя сейчас изобью!
— Ну Мариамка, Мариамка! — оправдывался струхнувший Славка. — Ни с кем я не танцевал, просто не нашел тебя тогда, зашел в парк, увидел здесь Ваську и подумал: дай-ка я послежу, что он собирается делать. Он на танцы, и я за ним. Он тогда с ней и познакомился, с этой Музой. Не танцевал я, перестань ты, не шуми!
Мариам внимательно посмотрела ему в глаза и поверила, похоже. Однако погрозилась на всякий случай:
— Смотри у меня, я ревнивая!
Высокий мужчина, с которым разговаривал Славка перед тем, как встретиться с другом, был Мариамкин отец.
— Вон мой папка! — сказала она и показала в сторону мужчин, грудящихся на городошной площадке. — Хочешь, я тебя с ним познакомлю? Эй, привет! — крикнула она, подходя к городошникам.
Высокий, готовящийся как раз ударить, откликнулся весело, но тут увидал Славку, бросил и промазал.
— Кричишь под руку! — сказал он недовольно.
Мариамка жалобно посмотрела на отца, сморгнула.
— Пап, это Слава. Познакомься, пожалуйста.
— Слава, Слава… — забурчал отец. — Это из-за тебя она ночами домой приходит! Полуношники! Летом ночь сладко пахнет — гляди, парень, и ты, девка, гляди! — усмехнулся, почесал затылок. — По себе все знаю… Ну, как мне тебя звать — Слава, Вячеслав? А меня — Рустам Галиевич.
От Мариамки Славка знал, что отец ее работает на станции, машинистом маневрового тепловоза. Крупным носом, черным кудрявым волосом он напоминал персонаж фильма об итальянских мафиози. Дочь очень походила на него, но в ней все было соразмерно, изящно, будто выточено, а у отца — уж нос так нос, такого поискать, глаза так глаза — словно две выкаченные маслины, руки так руки — любому кузнецу впору.
Рустам Галиевич мягко сжал Славкину ладонь.
— Ухаживаешь за девчонкой — приходи домой, а то плохо буду думать. Мне ведь не надо, чтобы вы все время в квартире сидели, я все понимаю… А то — одна, знаешь, дочь появляется ночью, ничего не говорит…
— Замолчи ты, папка! — оборвала его Мариамка.
Он гневно что-то сказал ей по-татарски, и она ответила, упрямо поджимая губы.
— Не ругайте ее! — обратился Славка к Рустаму Галиевичу. — Она хорошая у вас! И это… нравится мне…
Мариамкин отец осекся, замолчал. Потом хлопнул Славку по плечу, щелкнул дочь в нос:
— Ладно, идите, что я — охранник вам, что ли…
Вышла на веранду девушка, стала читать стихи о любви; стихи были не очень интересные, главное в них состояло в том, что она любит некоего, но его интеллектуальность не поднимается до ее уровня, и это ее очень волнует.
Одно, первое, стихотворение послушали и несмело похлопали. После второго поднялся парень, косматый, небрежно одетый, и полез на веранду, выкрикивая:
— Преступление! О, это преступление! Поэ-эзия-я!..
Тут девушка исчезла, парень почитал стихи о том, что «коль целовать — так королеву, коль воровать — так миллион!» — и его тоже прогнали. После него еще несколько человек поднималось на веранду, одни стихи были хорошие, другие плохие, третьи так себе, и ребята то хлопали не жалея рук, то тихонько подсвистывали.
Вдруг все загудели, завытягивали шеи, зашикали друг на друга. На веранде оказались два парня в плотно обтягивающих их джинсах, простых безрукавках с рисунками. У одного в руках гитара, у другого — домра.
— Ой, что будет! Что сейчас будет! — жарко шептала Муза, отпустив Ваську и сжимая на груди кулачки.
Видно, этих двоих знали, они были известны.
— Слуш-шайте новую оперу! — крикнул парень с гитарой. — Под названием «Валера-падишах!»
Без промедления они ударили по струнам и запели. Суть оперы, как уяснили ребята с помощью той же Музы, состояла в следующем: на свете живет падишах Валера. У него есть три ценные вещи — глиняный тибетский божок, древесный корешок в виде русалки и портрет неизвестной старушки. С божком он разговаривает, на русалку смотрит, а старушку слушает.
— Скажи дружище, старче колченогий, — поет падишах Валера, —
Божок отвечает речитативом под домру:
Валера:
(указывает на деревянную русалку)
Божок:
Сама русалка в их прениях не участвовала — ее тема лишь проходила в затейливой, но довольно внятной мелодии домры.
Время от времени в разговор вмешивалась старушка с портрета:
Какое это имело отношение к основной дискуссии, было непонятно.
В середине оперы падишах Валера куда-то исчезает — то ли на работу, то ли на учебу, то ли вообще неизвестно куда и на сколько времени: может, на месяц, может, на год. В его отсутствие вещи поют куплеты о любви к своему властелину.
Валера возвращается. Оказывается, он нашел свистульку и теперь свистит в нее все время, забыв об остальных сокровищах. Божок, русалка и старушка очень страдают и поют грустные арии. У свистульки не было ни темы, ни образа — она не объяснялась, а только пронзительно свистела. Свистел парень, игравший на домре; когда надо было петь, он выталкивал свистульку изо рта, и она болталась на шнурке, как амулет.
Опера имела успех весьма скромный: некоторые уходили даже во время исполнения. Васька внимательно слушал Музу, растолковывающую ему философскую суть этой вещи. А Славке слушать Музу не хотелось, ему хотелось самому подумать над содержанием. Опера ему понравилась, но еще больше понравились ее авторы: они нисколько не пижонили, а очень искренне пытались рассказать о том, о чем думали сами. Они не ждали аплодисментов: просто вытерли пот, поклонились и хотели уже с достоинством удалиться, как вдруг были остановлены голосом, идущим из глубины веранды:
— Будьте любезны, задержитесь на минутку!
Ребята устало переглянулись, пожали плечами и остались. Какой-то человек раздвинул их, встал в середину и произнес, обращаясь к зрителям:
— Сейчас мы имели дело с профанацией искусства.
Друзья переглянулись.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Васька, толкнув Славку в бок.
— Да… это номер! — ошеломленно произнес тот.
Уж кого-кого, а этого человека меньше всего ожидали увидеть они на веранде городского парка. А человек вещал:
— Сейчас мы имели дело с профанацией искусства. Идеалов, которые завещали нам классики. И кто, кто осмелился посягнуть на них? Юнцы, у которых молоко на губах не обсохло. Они осмеливаются выносить на общий суд свои незрелые, вредные опусы. Чувствуют на это, видите ли, моральное право. Так скажем же им от имени общественности: долой! Долой! Да здравствует настоящая поэзия, да здравствует настоящее искусство!
И «микробиолог Сережа», вынув откуда-то небольшую книжицу, взмахнул ею над головой.
Зрители загудели: намечался скандальчик, и они требовали его продолжения. Но парни с гитарой и домрой, не вступая в дискуссию, покинули веранду.
— Баратынский! — возгласил картежный аферист и раскрыл книжку.
— Это же моя! — воскликнул Славка. — Клянусь, Васька, это моя!
— Да брось ты! — пытался урезонить его друг. — Мало ли одинаковых книг на свете!
— Это моя, моя! — твердил упрямо Славка. — Я знаю, что моя!
Мариамка и Муза глядели на них с удивлением.
доносилось с веранды.
Человек, называвший себя «микробиологом Сережей», отнюдь не был, как вы уже догадались, личностью безупречно честной. Когда-то он учился в вузе, но бросил его. Знания, полученные там, давно позабылись, зато остались амбиция, сознание интеллектуального превосходства, непомерно развившиеся в последние годы. Конечно, выходя сейчас на сцену, он не мог не понимать, что есть риск быть узнанным, однако страсть производить эффект, желание выделяться были столь велики, что он ничего не мог с собой поделать. К тому же, сделав своей профессией книжное и картежное жульничество, сам себя жуликом «микробиолог» отнюдь не считал: «Дураков учат». А книжка Баратынского оказалась в его руках случайно — на ее месте могла быть и любая другая.
— Идем отсюда, Васька! — Славка передернулся. — Идем скорей!
Жулик читал прекрасные стихи, и ему одобрительно внимали. Стихи, которые еще недавно были для Славки откровением, потрясали, звучали здесь, в парке, назойливо и равнодушно. А может быть, так казалось оттого, что он знал, кто их читает.
И Славка подумал: до чего беззащитны стихи! Да и не только стихи — музыка, вообще искусство. Любой может обратить его себе в пользу, даже негодяй. Ему было противно, стыдно почему-то перед Мариамкой.
— Пойдем, Васька! — повторил он. — Ну его, этого подонка…
Но у друга были совсем иные настроения.
— Нет, ты погоди! — горячо шептал Васька. — Надо же с этим делом разобраться в конце-то концов…
— Чего вы шепчетесь? — спросила Мариамка.
— Видишь мужика, что стихи читает? Так вот, он один из тех жуликов, что у нас деньги в поезде выманили. Ну, в карты обыграли — помнишь, я тебе говорил? Ты сегодня иди домой одна, а мы тут… есть дела, понимаешь?
— Драться будете?
— Там посмотрим.
— У вас сегодня, я вижу, свои дела, ребята, и вам будет не до нас? — вдруг обернулась Муза и с тоской поглядела на Ваську. Ваське стало жалко ее.
— Ничего, Муз… Ты скажи хоть на всякий случай, где тебя искать-то…
В это время «микробиолог» стал спускаться с веранды, и Васька, не дождавшись ответа, ринулся к нему, расталкивая зрителей.
— Скажите ему, что я живу в санатории «Черноморец», сто четвертая палата, — не глядя на Славку с Мариамкой, сказала Муза, попрощалась торопливо и ушла. За ней ушла Мариамка, а Славка стал проталкиваться в том же направлении, в котором исчез друг.
Но Васька сам двигался ему навстречу. Вид у него был растерянный.
— Они там, — глухо сказал Васька, кивая в сторону большого платана, возле которого обозначалась в полутьме немногочисленная группка людей. — Все трое.
— Трое? Почему трое? — удивился Славка. Но, подумав немного, качнул головой: — Понял. Я понял.
Они пошли к платану. Там Стасик и «микробиолог Сережа» о чем-то разговаривали с подошедшими к ним зрителями, а «шахтер Шура» степенно покуривал и время от времени отпускал короткие реплики типа: «Да-да!», «Ну, это не стоит и объяснять!»
— А я ведь видел этих друзей, — сказал Славка. — Возле Стасикова дома. Тогда думал — обознался, а тут вон что… Нет, это одна шайка, Васька!
— Очень может быть… Но надо разобраться сначала. Нельзя про человека так сразу сказать, что он гад. Может, он случайно в их компанию затесался?
— Ну, ладно! Чего тут рассуждать — надо идти и требовать деньги. Пошли!
— Иди, требуй! А они отопрутся — вот тебе и все. Это же жулики! И нас еще обсмеют.
— Пускай! А мы скажем, что в милицию на них заявим!
— Ладно тебе, Славка. С чем в милицию-то пойдешь? Давай все-таки разберемся сначала. Стасик их знает, вот у него завтра и спросим. Так будет вернее. Зачем горячку пороть?
Славка подумал и согласился.
Утром, придя на овощебазу, друзья первым делом разыскали Стасика. Поздоровались с ним, и Славка спросил шофера:
— Стасик, Васька ведь говорил тебе насчет книжки? Ну, той, которую ты у него купил? Дело в том, что она моя, вернее… ну, в общем, она мне очень нужна. Ты не уступил бы ее обратно?
— Книжка, книжка… — Тот почесал затылок. — Что ж, мне бы не жалко, я бы пожалуйста. Только я ведь ее, ребята, подарил одному человеку.
Парни переглянулись.
— Кажется, мы знаем, кому ты ее подарил, — сказал Славка. — Мужчине, который вчера читал стихи с веранды в парке, да?
— Верно! — Стасик хлопнул себя по колену. — Значит, были там? Молодцы, хвалю! А с этим мужиком я вас познакомлю, хотите? Отличный мужик! И очень интересный.
— Примерно представляем… — вздохнул Васька. — У нас к тебе, Стасик, есть разговор. Очень серьезный. Ты говорил тогда, что он может состояться, — ну вот, если хочешь.
— Так в чем дело, господи! Давайте поговорим, конечно! Только вы тут, вижу, в какие-то мудрости ударились — чур, без них, а? По-деловому, спокойно, на взаимное понимание.
Славка хотел что-то сказать, но Васька опередил его:
— Договорились! Вечером у тебя дома!
— Всегда к вашим услугам! — поклонился Стасик. — Так поедете сегодня со мной? А то я соскучился!
— Конечно, Стасик! — поспешил заверить его Васька. — Скажемся Махнюку и поедем с тобой. Славка, лезь в кабину!
Однако Славка остался на месте.
— Нет, Стасик, я не поеду с тобой, — сказал он. — Я сегодня лучше здесь останусь. Знаешь, нездоровится все еще что-то… голова болит и вообще…
Вечером Васька, раньше кончивший работу, зашел в склад, где Славка таскал ящики, и скомандовал:
— Ладно, хорош тебе тут! Теперь купаться, загорать, порубаем малость, и — к Стасику.
Славка поднял на него глаза, чуть скривился.
— Знаешь, я не советовал бы тебе к нему ходить. Лично я так уж точно — пас. Что с ним разговаривать? Разве не видишь, что это мразь? Не понял вчера, какая у него компания? Они ему книжки где-то достают, возят сюда, а он ими спекулирует.
— Ну мы же не знаем это точно! И потом, ведь договорились вчера — сначала все выяснить, а потом уж решать.
— Чего решать, когда и так все понятно. Надо идти и заявить куда следует — там разберутся и с ним, и с его друзьями.
— Нет, я так не могу, — сказал Васька. — Может, человек и ни при чем, а мы…
— Ну, ты как хочешь, а я все равно не пойду. Мне противно с ним разговаривать.
— Дело хозяйское. Пока!..
Не заходя в прокатный пункт, Васька выполнил все намеченные мероприятия: искупался, позагорал, поел в столовке и в девятом часу появился у Стасика.
Тот, видно, только что принял ванну: волосы были еще мокрые. Ваську он встретил радостно, сразу провел в комнату, усадил там в глубокое кожаное кресло, включил магнитофон.
Сам убежал на кухню, зазвенел там рюмками.
— А почему один? — спросил он оттуда. — Где Вячеслав?
— Да… своими делами занимается… — размягчено ответил Васька.
Снова слушали музыку, угощались всякими деликатесами, и снова Ваське было хорошо. Чтобы не огорчать Стасика, он все оттягивал момент, когда будет рассказывать про жуликов. Но время шло, и наконец он, преодолев охватившее его благодушие, сказал:
— Слушай, Стасик! Это… как бы тебе сказать… Ну, в общем, те мужики, которые были с тобой в парке…
— Чего?
— Да жулики они, вот в чем дело. Ты их остерегайся. Это они нас по дороге в карты надули.
— Не ошибаешься? — взгляд у Стасика был внимательный, хоть и удивленный.
— Да ты что! Я их всю жизнь не забуду. Точно, точно они.
— Так. И ты, значит, решил меня… предупредить, что ли?
— Ну да, а как же?
— М-м-м… — лицо Стасика сделалось задумчивым: похоже, он не знал, как реагировать. — Так это они с вами такую шутку сыграли? Безобразие, действительно… Мальчишки в первый раз едут на юг — и вот… Тебе еще повезло, что я их знаю. Сколько-то мы с них все равно вытянем, на билет хотя бы.
— На билет! Вот еще! Нам подачек не надо! Пускай все наши деньги отдают.
— Насчет денег мы сейчас с тобой выясним. Но ты вот в чем пойми меня правильно: я ведь общаюсь с этими ребятами тоже не потому, что они так уж мне нравятся. Чисто деловые отношения.
— Отношения? С жуликами-то?
— Погоди, не горячись. Если эти люди приносят мне какую-то конкретную пользу, почему я должен от нее отказываться? Дело, дело прежде всего — ты понял?
— Понял…
— Кстати, о жуликах! — Стасик воодушевился, заходил по комнате. — Давай разберемся с этим вопросом досконально и окончательно. Они, если на то пошло, честно вас тогда обыграли? Ага, не знаешь? Значит, возможно, что и честно, полной уверенности у вас нет? Этот вопрос мы решили. Впрочем, я их не оправдываю, им вообще не надо было садиться с вами играть. Теперь так. Вот я при вас и с вашей помощью продал книгу — причем не по ее цене, а по рыночной. Так ты, может, и меня жуликом назовешь? Ну, тогда уж и себя с другом к ним причисляй. Ведь вы тоже помогали и деньги за это получили. Книжку ты мне сам продал — тоже ведь не за свою цену? Что главное надо понять — каждому человеку хорошо жить хочется? Хочется! — Стасик поднял палец. — Я неправду говорю, а? Тебе не хочется?
— Хочется! — кивнул Васька.
— Ну вот, еще один вопрос решили. Всем хочется. Только у одних голова получше работает, а у других похуже. Те, у кого получше, — делают дело, а у кого похуже — их осуждают. У тебя самого голова вроде бы работает неплохо. Не то, что у твоего друга. Значит, давай, так и действуй. Я тебе помогу. На первых порах так: в своем сарае ты больше не живешь. Денег я тебе хоть сейчас дам. Найду квартиру. Сегодня можешь ночевать у меня. Приедешь домой — отблагодаришь. Как — это мы еще вместе подумаем. Славку своего оставь в покое, пускай живет, как хочет. Пусть таскает ящики на базе, если на другое толку нету. Уедешь один — ему, я думаю, будет полезно побыть здесь в одиночестве, подумать — может, поймет наконец, что к чему. Постараюсь ему в этом помочь. Ну как, договорились?
Васька думал: «А что, в конце концов, — возьму и сделаю так, как говорит Стасик. К черту эту холодную берлогу — хоть на кровати отосплюсь, как человек! А Славка… да что с ним сделается, если и остается еще ненадолго? Приеду домой — сразу схожу к его отцу, скажу, чтобы ему денег выслал на Мариамкино имя. А поучить Славку и правда надо бы — больно уж гордый стал! Тоже, нашелся еще один дядя Шалико! Тот из-за своей гордости с голоду готов подохнуть. Что хорошего? Кандидат наук, называется!..»
Но тут же вспомнил обращенный на него презрительный взгляд дяди Шалико, его слова: «Как тебя уважать?» — а еще то, как они вместе бегали по городу и искали Славку, бессмысленное Славкино лицо, когда они нашли его на скамейке…
С другой стороны, дядя Шалико куда-то уехал, вряд ли они еще когда-нибудь встретятся. А Славка — что ж, найдет он себе друга и получше Славки!.. Ну, решайся же, решайся, отвечай Стасику, что договорились, что будет так, как он хочет, ну, быстрей же — вон видишь, он уже тянется с бокалом, чтобы закрепить дружбу!..
— Я, Стасик, конечно, жулик, — сказал Васька. — И Славка тоже жулик. Так получилось. Но я лично больше им быть не хочу. А ты, Стасик, гад и сволочь!
Тот поставил бокал, плеснув вином на скатерть.
— Книжку мне отдавай! — продолжал Васька. И, не выдерживая влипшего в него трезвого и ясного взгляда, заорал: — Книжку отдавай, говорю, спекулянтская морда! Ты думаешь, у тебя тут все шито-крыто? А мы вот еще заявим куда надо о ваших делишках! Разберу-утся!
Васька в этот момент и в виду не имел, конечно, что они действительно пойдут куда-то о чем-то заявлять, а кричал больше от неуверенности, от раздражения на себя за то, что в один момент разрушил покой и уют, который Стасик сумел создать здесь для него в этот вечер. Но остановиться он уже не мог.
— Жалко, что мы тебя сразу не раскусили! Ты и помогал-то нам потому, что это тебе выгодно было! Я, мол, и книжки-то продаю потому, что очень добрый! До-обрый! Х-ха-ха-ха-а!
Лицо Стасика, несмотря на Васькины истерики, было непроницаемо. И голос его, когда он заговорил, возник из горла, как звонкая стальная пружина:
— Ну, хватит кривляться. Пошел вон. И чтобы завтра же вас вместе с другом не было в этом городе. Книжку ты получишь. Все.
Васька на негнущихся ногах, но с гордо поднятой головой двинулся к двери и с грохотом захлопнул ее за собой.
Васька выскочил из Стасикова дома и, ничего толком не соображая, кинулся к троллейбусной остановке. Он чувствовал себя то героем, то дураком. Доехал до центра города, пошатался там по людным вечерним улицам, сходил к морю, посмотрел кино и все не мог успокоиться. Ему хотелось рассказать все Славке. Он знал, что Славка его похвалит, и хоть в этом можно было найти какое-то удовлетворение. Васька искал их с Мариамкой по городу, в парке, но не нашел. Уже очень поздно, ночью, отправился он к прокатному пункту, надеясь, что друг уже там.
Страшной неожиданностью встретил его берег: их сарайка оказалась сломанной, разрушенной; даже каркас был повержен на землю. Груды досок, вверх остриями гвоздей, перевернутый щит крыши. Словно памятник, возвышался среди этого хаоса поставленный на широкое изголовье и подпертый с двух сторон досками лежак. К лежаку за обложку прибиты были гвоздем книжка, томик стихов Баратынского и записка круглым красивым почерком:
«Ждали, но, к сожалению, не дождались, и, к сожалению, вынуждены были покинуть это уютное место. Оставили свидетельства своего здесь пребывания. До свиданья, милые дети. Спокойной ночи. Ваши друзья».
Когда пришел со свидания Славка, Васька сидел на обломках и безучастно глядел в темноту. Он даже не обернулся на шаги друга.
— Это еще что такое? — спросил Славка, озираясь вокруг.
— Это Стасик со своей компанией. — Васька протянул книжку и записку. — Я был у него, сказал, что о нем думаю, а он… Чего это они нас ждали? И еще он сказал, чтобы нас завтра же здесь не было. Наверно, Славка, надо и правда как-то отсюда уезжать…
— Я ж говорил, что не надо к нему ходить! Не совался бы — и сарайку бы не сломали, и книжку не испортили. Да ты что, вправду испугался, что ли? Брось! Что они нам могут сделать? Вот еще, всякой дряни бояться!
Но последние его слова звучали как-то неуверенно.
Больше они не говорили о Стасике и его компании, как будто их и не было, а все было так, как тогда, когда они только что сюда приехали. Но напряжение все-таки осталось, и они не спали почти всю ночь. Еще не спали из-за холода. Пристанищем им стала лежащая теперь на гальке крыша прокатного пункта. За день она изрядно нагрелась, так что сначала было тепло, но только настала ночь — остыла моментально. Правда, ее хоть немножко можно было нагреть телом, не то, что гальку. Но все равно было холодно, и не было даже свитеров, чтобы согреться: ведь чемоданы остались у кладовщика на овощебазе…
Разговаривали мало, и вот почему. Васька, рассчитывавший, что Славка бросится его хвалить за то, как он разделался со Стасиком, был удивлен и расстроен холодным отношением к этому друга. А Славка дулся на него за то, что он сделал бессмысленный жест, стал выяснять какие-то и без того понятные вопросы, и вот результат: остались без крыши, без ночлега — где теперь его искать? Испортили книжку, записку какую-то дурацкую подбросили — все из-за него, из-за Васьки!
На овощебазе, только они утром там появились, к ним тихо подошел сзади Стасик и спросил:
— Вы разве все еще здесь? А я почему-то думал, что вы уже далеко…
— Значит, ошибся! — буркнул Васька. А Славка сказал:
— Что-то больно уж быстро ты это подумал. Нам надо хотя бы расчет получить, с долгами рассчитаться…
— Что ж, давайте, кончайте свои дела. И — в добрый путь! Чем скорее, тем лучше.
— Да ты что грозишь-то? — вскипел Васька. — Что ты нам можешь сделать, ну?!
— Что я могу сделать? Я же слабый человек. И разве мне придет в голову угрожать вам? Я просто предупреждаю. И советую. Уезжайте, ребята. Иначе будет плохо. Ну просто очень плохо. Ладно, заболтался я, надо мне ехать. А впрочем, если быстро рассчитаетесь и соберете манатки, могу подкинуть до вокзала. Но только в кузове.
— Подожди! — Васька направился в контору. Там он взял у Галины Христофоровны деньги, которые оставлял ей на хранение, подошел к Стасику и протянул ему десятку и три рубля.
— Возьми! Десятка с проданной книги и трояк за Баратынского. Хоть и надо было удержать за порчу. Зачем книжку гвоздем-то прибивать? Ведь это вещь.
— Гвоздем? — у Стасика вскинулись брови. — Черт знает что, вандализм, действительно… Я не знал. Но что я могу сделать с этими людьми? — он развел руками. — Они бывают неуправляемы иногда, особенно когда сердиты. И нужно еще иметь в виду, что моему знакомому очень жалко было расставаться с этой книгой. Он так привык к ней.
Деньги Стасик, не глядя на них и не задавая вопросов, сунул в карман. Пошел, не прощаясь, к машине, кликнул грузчика и выехал со двора. Промелькнуло его лицо в кабине, и, следуя мимо, он что-то крикнул ребятам.
— У-да-о-дить!..
— Что, что он сказал?
— «Не вздумайте никуда ходить!» — вот что, мне кажется, он крикнул. Боится, гад! — торжествующе сказал Васька. — А мы вот возьмем да и пойдем. Пугает еще!
— А стоит ли? Опять это дерьмо ворошить…
— Даешь ты! Всякие спекулянты будут над нами насмехаться, а мы… Да ты что, трусишь, что ли?..
— Ух, какой ты сам-то храбрый стал! — только и мог сказать Славка.
— Здесь, — Васька разжал кулак и показал зажатые там деньги, — шестнадцать рублей. Я схожу к завбазой и скажу, чтобы к вечеру нам подсчитали остальные. Все-таки, я думаю, надо ехать домой. Жить-то больше негде!
Он исчез, а Славка пошел к складу, где сидела и перекуривала бригада бичей. Ну, сходит Васька, ну, насчитают ему еще пятнадцать — двадцать рублей — а что толку? Один билет стоит тридцать два рубля! Что же делать?
— Ой, да что же это движется к нам по реке-е?! — дурашливо заорал Славке навстречу бич. — И смеется, и плачет, и машет приветно плато-очко-ом?..
— Опять бузишь, Синеморе! — оборвал его бригадир Вова Калики. — Видишь ведь — не в себе цуцыня, что-то думает… нет у тебя соображения! Садись, Славик, перекурь маленько. Чего загрустил-то? Домой захотел?
— Ага.
— А в чем тогда дело?
— Нет, ни в чем. Так просто.
— Денег на билет нет, что ли?
— Ну, нет, ну и что?..
— Вон как… Пожалеть я тебя могу, только это тебе не надо, наверно, мужик ведь! А помочь — ну никак! Мы уж последние крохи Харюзку на билет собрали.
— Что, уехал?
— Уехал, посадили… Слово дал, что за дорогу капли в рот не возьмет. Да ему и не на что. Уехал, уехал Димка… Ну и правильно — не надо ему с нами… Бродягой стать — дело простое. Засасывает, не бросишь после…
Из конторы вышел Васька, крикнул друга. Показал еще тоненькую пачечку денег.
— Вот! Весь расчет! Махнюк с Галей моментально спроворили. Восемнадцать рублей! Итого имеем в наличии тридцать четыре рубля пятнадцать копеек. Придется сделать так: один уедет и денег другому вышлет из дому.
— А другой в это время где здесь будет жить? — горько спросил Славка. — Я же знаю, что первым уедешь ты. У тебя, скажешь, Мариамка здесь есть!
— Не заглядывай вперед и не говори, чего не знаешь. Ладно, мы еще вернемся к этому вопросу. А теперь пошли в милицию.
Из милиции вышли, когда наступило обеденное время. Там их внимательно расспросили и заставили написать заявления. Особенный интерес вызвали контакты жуликов со Стасиком — видно, о шофере здесь уже кое-что знали, это ребята поняли по взглядам, которыми обменивались беседовавшие с ними оперативники, когда разговор шел о Стасике. Затем Ваську и Славку отпустили, сказав, что будут разбираться, а в случае необходимости или вызовут, или к ним самим приедут для уточнения подробностей. Славка заикнулся, что неплохо было бы заставить так называемых шахтера и микробиолога немедленно отдать преступно выигранные деньги, но ему объяснили, что дело это пока спорное и нескорое. Нужны другие доказательства. В сущности, работа только-только сейчас начнется. Ребят благодарят за помощь, пусть они теперь изыскивают возможности и едут домой, нечего им тут отираться без паспортов.
— Вообще же, друзья, — сказал им высокий лысоватый майор, — в вашем возрасте не мешало бы быть посерьезнее. Потеряли паспорта! Проиграли деньги, и какие! Мне и не снились такие в восемнадцать лет! Хоть я и закончил к тому времени ремесленное и два года уже отработал на заводе. Ах, детство, ей-богу… Ну как вы в армию пойдете?
— Как пойдем, как пойдем, — надулся Васька. — Как все. Работы и службы мы не боимся.
— Знаю, что не боитесь, да в том ли дело…
— Ох и интересная, наверно, у вас работа, товарищ майор! — сказал Славка. — Спекулянтов там всяких, преступников ловить, разоблачать…
— С пистолетами по крышам бегать? — усмехнулся милиционер. — Так?
— Так! — кивнули друзья.
— А я вот в жизни по крыше ни за кем не бегал. Раз, правда, двое суток на чердаке сидел. Пылюга, помню, была… А он все равно не пришел. Видите — не всегда сходится!
— А вы работу свою любите?
— Если не любить, нечего здесь и делать. Однако и без ненависти нельзя — ведь это какие негодяи попадаются! Увидали только — парни издалека, смирные, и — живо: в игру втянули, обобрали до ниточки, потом к спекуляции приспособить хотели. И вы тоже молодцы — впредь не будете такими желторотыми!.. Ладно, мы с ними разберемся еще…
Покинув милицейское здание, друзья приуныли. Хотелось есть, а тратить деньги на еду казалось кощунством: ведь это были деньги на билет.
— Хорошо сказано: изыскивайте, мол, возможности! — ворчал Васька. — Попробуй изыщи их! Нет, зря я, черт возьми, отдал Стасику ту десятку! Все-таки мы ее заработали, а он и без десятки прекрасно бы обошелся. Нужна она ему! Ладно, что вспоминать! Только надоело мне все это. Живем, как черви. Теперь вот еще без жилья оказались. Это ты все виноват! Не надо было на эскалаторах кататься, паспорта терять! И деньги проигрывать! Ты их проиграл!
— А ты сам играл! И меня подзуживал!
— А ты… ты…
Неизвестно, какой новой размолвкой кончился бы этот спор. Только внезапно чьи-то большие руки обхватили их за плечи, и знакомый голос произнес:
— Что за спор, друзья мои, и нет никакой драки?
— Дядя Шалико, — закричали в голос Васька со Славкой. — Откуда вы взялись, дядя Шалико?
— Я вернулся. Все очень просто. Юра и Витя, — сказал он своим спутникам, двум майорам в форме авиаторов, — подождите меня минуточку. Разрешите представить, кстати: это мои юные друзья Василий и Вячеслав.
Офицеры церемонно кивнули, пожали ребятам руки и представились.
— Это мои бывшие соседи, — продолжал дядя Шалико. — Мы жили в одной… м-м… гостинице. Вот только никак не вспомню, как она называлась. Кажется, «Золотой пляж», да?
— Нет, дядя Шалико, — твердо сказал Васька. — Она называлась «Краб».
— Совершенно верно! — Глаза грузина увлажнились, он наклонился и поцеловал Ваську в макушку. — Какая память! Какая блестящая память!
— Но здесь нет гостиниц с такими названиями, — сказал тот майор, которого звали Юрой.
— Может быть, это был санаторий? Или дом отдыха? — спросил Витя.
— Санаторий? Н-нет, не думаю!
Оставив недоумевающих офицеров, дядя Шалико отвел Ваську и Славку в сторону.
— Как твое здоровье, Славка?
— Нормально. Большое вам спасибо за лекарства.
— Это пустое! — отмахнулся грузин. — А как поживает наша прекрасная хижина?
— Ее уже нет, — глядя в землю, сказал Васька. — Ее вчера сломали.
— ?!
— Да, сломали. Вы помните Стасика? Так вот, мы узнали, что он спекулянт. Книжный. И пригрозили разоблачить его. Вот за это ее и сломали.
— Вы заявили куда следует?
— Да, только что.
— Цц… молодцы! — дядя Шалико величественно воздел вверх руки. — А я уезжаю сегодня, друзья мои. Отец послал немножко денег. И письмо. Я хотел заплакать, читая его, но сказал себе: «Перестань, Шалва Кикнадзе, ты же гордый человек! Старый Шота стыдит тебя потому, что он уже не способен на любовь. Но он тоже гордый человек! Он не может никому признаться в этом, и что же ему остается? Ругать негодного сына, заботясь о судьбе внуков и правнуков. Э! Только к старости мы перестаем быть безумными. И поздняя молодость — прекрасна вдвойне и втройне. Пусть она длится сколько может». Так я сказал себе — и уже не захотел плакать от стыда перед отцом, а только оттого, что уже седая голова, близко старость — и совсем нет никакой мудрости.
— Надо выбирать: или мудрая старость, или глупая молодость, — резонно заметил Васька. — Зачем вам мудрость, если вы не хотите терять молодости? Или все-таки хочется?
— Немножко! — страстно воскликнул грузин. — Хоть бы вот столько! — и он отмерил на пальце ноготь.
— Уезжаете, значит! — вздохнул Славка завистливо. — Хорошо вам…
Дядя Шалико посмотрел на них, хлопнул себя по лбу ладонью и сказал:
— Э! Совсем старый дурак!
Он вынул из кармана бумажник с золотым тиснением, порылся в нем и протянул ребятам две десятки:
— Это все, что я могу, друзья мои.
Друзья потрясенно молчали. Славка опомнился первый:
— Что вы, дядя Шалико! Нам не надо. Ведь вы сами никогда не берете взаймы. Зачем же нам-то предлагать? Мы тоже гордые.
— Замолчи! — верхняя губа грузина свирепо взделась еще выше вверх, нос отвис — и он стал похож на красивого черта — черта из благородных. — Замолчи! Когда тебя не было, твой друг Тарабукин как-то принес мне батон и бутылку ситро. И сказал так: «Мы товарищи. И если у одного товарища есть деньги, а у другого нет — неужели они не поделятся?» Я слишком горд, чтобы давать подачки другим. Эти деньги — долг дружбы. Если вы скажете, что хотите отдать мне их, я обижусь на всю жизнь. Прощайте, друзья! Удачной вам дороги.
И он пошел к своим спутникам.
Благоговейно разгладив, Васька сложил десятки и упрятал в свой карман. Славка же промолвил восхищенно:
— Да… это человек!
— А все-таки на два билета не хватает. Билет-то стоит тридцать два рубля, а у нас только на билет и полбилета. Что будем делать?
— Тридцать два рубля — это плацкартный билет, А ведь мы можем уехать и в общем. Невеликие господа. Тогда, может быть, нам и хватит. Надо идти на вокзал и выяснить.
На вокзале было людно, шумно, у касс — огромные очереди. Протолкавшись к справочному бюро, друзья задали свой вопрос. И отошли, огорошенные и потрясенные.
— В вашем поезде вагоны только плацкартные, и билеты разобраны на десять дней вперед. Следующий!
Да! Это была ситуация. Значит, торчи здесь еще черт знает сколько, пока не раздобудешь деньги, а раздобудешь — еще торчи неделю, жди своего поезда. А жить-то опять на что? И — где?
Рвущая сердце тоска требовала выхода. Ребята пошли к перекидному справочному табло и нажали кнопку, под которой значилось название их далекого родного города. Перекинулось несколько мягких жестяных листочков — и вот уже он, родненький, и время отправления поезда обозначено, и стоимость проезда. Они стояли, глядели и даже никого не пускали к табло, чтобы подольше полюбоваться хоть буковками, которыми написано было недосягаемое. Стояли, ждали бессознательно, когда же Его Величество Случай наконец опустится к ним с небес и омоет их хмурые лбы своей счастливой рукой.
И, как это иногда (слишком редко!) бывает, он явился, выждав необходимое время и проверив их выдержку. На этот раз он оделся в легонькое летнее платьице и принял вид молоденькой, соломенноволосой полной блондиночки. Она подошла к ним, тупо глазеющим на табло, и спросила, не в этот ли город, случайно, они собрались. Они сердито ответили, что, случайно, в этот.
— У меня есть два билета на завтрашний поезд… — сказала она и почему-то смущенно замялась.
— Не выйдет, — вздохнули парни. — У нас денег только всего на полтора.
— А у меня и есть полтора, — засмеялась она. — Один взрослый, один детский. Ладно, пойду к кассе.
Когда она отошла, Славка, вдруг хлопнув себя по лбу, воскликнул на весь зал:
— Но это же идея! Это же прекрасная идея, черт меня побери совсем!
— Какая идея? — недоумевал Васька.
— Да главное — забраться в вагон, занять место. А там — ну неужели уж мы не уговорим проводника? Ведь билеты-то у нас будут! Пусть один детский, но все равно же будут!
И он, яростно работая локтями, ринулся в толпу, где уже чуть не затерялась соломенноволосая. Догнал ее, вытащил обратно в зал, проговорил:
— Мы передумали! Берем билеты!
— Ну, идемте тогда на улицу, чтоб не толкаться.
Блондинка шла и рассказывала, что она уже собиралась уезжать вместе с дочкой, но неожиданно получила письмо от друга, где он сообщал, что приезжает и просит задержаться на недельку. «У меня давняя дружба с этим человеком. И даже где-то больше…» — откровенничала она.
А на перроне, когда сделка была завершена и билеты перешли в надежные Васькины руки, она внезапно залилась румянцем и спросила кокетливо, как девочка:
— Так кто же из вас, мальчики, будет маленьким?
Васька со Славкой тоже покраснели, надулись, скоренько распрощались с благодетельницей и отошли. В привокзальном скверике они сели на скамейку. Теперь можно было расслабиться, но мысль, занозой пущенная в мозг, не давала уже покоя. И Тарабукин решил ее так:
— Наверно, маленьким придется быть все-таки тебе. У тебя более подходящая комплекция.
— Я?! — вскочил друг. — Нни-ка-гда! Вячеслав Канаев — гордый человек!
— Тогда давай разыграем.
Но когда тянули спички, Васька все-таки схитрил, и детский билет достался Славке. Он ругался, однако делать нечего — жребий есть жребий.
А время уже близилось к вечеру. Славке пора было встречать Мариамку после работы. И, как всякий влюбленный, он охотно и немного рассеянно переложил на плечи ближнего все бытовые тяготы. Таким образом, Тарабукину предстояло идти на базу за чемоданами — Славкиным и собственным.
Есть в жизни семнадцати-восемнадцатилетних людей замечательная пора, когда настигает их впервые взаимная любовь. Они счастливы и безумны в эту пору. И не жалко, что она проходит. Только вот через какой-нибудь десяток лет люди, которые в пору собственной любви не замечали никого, находясь рядом с любимым или любимой, уже косятся на других, льнущих друг к другу в трамвае: вот-де, пошли времена, разве ж мы такие были?.. Что ж — и это, говорят, естественно.
У Славки с Мариамкой был последний вечер. Девчонка, узнав об этом, сразу погрустнела, но Славка сказал:
— Ничего, Мариамка. Мне ведь тоже грустно с тобой расставаться. Ты дашь мне свой адрес, я тебе свой — будем писать письма. Мне скоро в армию, так ты мне и в армию пиши. А после армии я сразу к тебе сюда приеду. Или ты ко мне. Ну, чего ты, Мариам?
— Так, ничего… Давай пойдем в морской порт, посмотрим на корабли. Они тоже, как люди: уходят — и ревут, кричат, тоскливо так…
В порту провожали большой океанский теплоход. Народу было много, Славка с Мариамкой еле протолкались к перилам. Моряки тоже толпились у борта, возле поручней, что-то кричали и махали руками. К своему удивлению, Славка увидел среди них рыжего матроса с бакенбардами, с лицом веселого мопсика, которому они продали когда-то Мариамкиного кота Джанмурчи, и он отпустил его на волю. Славка поймал его взгляд, помахал рукой. Тот удивленно пощурился, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу, и вдруг узнал его, крикнул:
— А, привет! У тебя нет, случайно, с собой какого-нибудь завалящего кота? Сегодня заплачу нормально. А то наш смылся куда-то. Время отплытия — а его нет. Загулял, что ли? А то он аккуратный.
Славка чуть не подпрыгнул от радости, что моряк узнал его: мешали люди, жмущие его к перилам.
— У меня нет сегодня! Я вообще этим не занимаюсь! Раз только… случайно… А это не ваш, глядите?! — и показал на огромного кота, важно взбирающегося по трапу.
— Он, он, точно! Явился, бродяга! На Ямайку пойдем! Там ему насчет крыс будет лафа! А нам насчет рому. Традиционный морской напиток!
— Сколько народу! — Славка кивнул на окружающих.
— Да, много! — ответил моряк. — Только меня никто не провожает. Как в рейс идти — все друзья куда-то пропадают.
— А я? Я ведь провожаю? Можно?
— Ты? — моряк почесал затылок. Лицо его дрогнуло. — А что ж! Конечно, можно! Это твоя девчонка рядом? Твоя? Подождите немножко!
Он исчез и через некоторое время появился на прежнем месте с большущим яблоком.
— Держите! — крикнул он. — Буду мудрым и лукавым змием! Держите хорошенько, а то не поймаете!
Моряк не промахнулся. Яблоко влетело прямо Славке в руки. Он дал его попробовать Мариамке.
— Какое сладкое! Я еще не ела таких нынче летом.
Славка тоже откусил от яблока. Оно действительно оказалось очень вкусным.
— Спасибо! — закричали они вслед отплывающему кораблю.
С причала они отправились к Мариамке домой. Она пригласила его, Славку, сказала, что отец будет дома, да он и сам понимал, что неудобно не проститься с Рустамом Галиевичем. И еще — Славке хотелось побывать дома у Мариамки. Казалось почему-то, что дома у нее должна быть удивительно уютно.
Так и было. Пушистый ковер под ногами в комнате, шумный чайник на кухне, розеточки с абрикосовым вареньем. Попили чай и стали ждать Рустама Галиевича.
— Что это тебе матрос насчет кота говорил? — с подозрением спрашивала Мариамка. — Продать просил, что ли…
— Да нет! Он так просто! Шутил, наверно.
Пришел с дежурства Рустам Галиевич. Поздоровался со Славкой за руку, как со старым знакомым, сел за стол.
— Он завтра уезжает, пап! — шмыгнув носом, сказала Мариамка. — Вот… пришел посидеть на прощанье.
— Что будешь делать, когда приедешь? Вообще чем думаешь заниматься?
— Я хотел сварщиком. У меня отец бригадиром монтажников работает, а мать сварщица. Она уже учила как-то, я умею немножко… дугу нормально держу и металл уже меньше жгу. Хотел к ним… если примут.
— А учиться не хочешь? Смотри, время пройдет, скажешь: что это я — рабочий да рабочий, всю жизнь рабочий!
— Ну и что? Мы вот сегодня с Мариамкой теплоход ходили провожать, так я там видел знакомого моряка. Ну, не очень знакомого, так — просто в лицо я его знаю. О нем один человек сказал, что он — вечный матрос. Вроде бы он его за это презирает. А может, ему нравится быть матросом, и он свою работу ни на какой капитанский мостик не променяет. Разве так не может быть? Потом — не так уж я хорошо в школе учился, чтобы в институт идти. Да мне нравится сварщиком! Разве так не может быть?
— Очень может! — Рустам Галиевич засмеялся. — У меня у самого дочь учиться не хочет. Зачем было десять классов кончать?
— А мне тоже нравится продавцом! — отрезала Мариамка. — Стоишь, народ всякий, девчонки бегают — весело! А десять классов ты меня заставил кончать, я не просила.
— Вот так! Думал — спасибо скажет, а она… Живите вы, как хотите! Я тоже всю жизнь рабочий и не жалуюсь. Только всегда хочешь, как вам лучше, — горько, если без толку…
— Не обижайся, папка! — Мариамка погладила его голову. — Чего ты, правда…
Разговор был прерван гнусавым боевым воем. Это кот Джанмурчи одним ему ведомым способом забрался в открытую форточку и, обозрев поле предстоящей битвы, кинулся на Славку, перемахнув в прыжке расстояние метра три, не меньше. Злобно вопя, он сидел на Славкиной спине и бил его по голове. Славка, растерянный и жалкий, метался по квартире, не издавая ни звука: он знал, за что его бьют. Мариамка бегала за ним, пытаясь отодрать разъяренное животное. Наконец ей это удалось, и она, с трудом удерживая огромного кота, потащила его обратно к форточке. Джанмурчи смотрел на нее с недоумением и даже пытался кусать: как смеет она защищать от справедливого возмездия ужасного человека, который пытался продать чуть ли не в рабство свободное существо! Кот выкинут был в форточку, и она захлопнулась за ним, а он все еще скребся снаружи и мерзко подвывал.
— Что это с ним? — удивлялась Мариамка. — Так сразу невзлюбил, надо же…
— Меня вообще кошки не любят, — сказал Славка. И добавил зачем-то: — Особенно коты.
Сиплые вопли Джанмурчи за окном раздражали. Славке казалось, что тот сейчас как-нибудь откроет форточку и снова станет его терзать. И он сказал Мариамке, почесывая царапины на шее:
— Ну, я пойду. Надо мне. Ваське обещал. А ты, Мариам, приходи завтра, пожалуйста. Поезд уходит в пятнадцать тридцать, вагон одиннадцатый. Договорились?
— Может, посидишь еще? — грустно спросила Мариамка. — Поговорим, чаю попьем…
— Если другу обещал — пускай идет! — сказал Рустам Галиевич. — И не держи его. Завтра увидитесь. Ну, пока, Вячеслав! Думаю, что свидимся еще.
Он протянул Славке руку, пожал крепко.
— Обязательно увидимся! — радостно сказал Славка. — До свиданья, Рустам Галиевич. До завтра, Маркам! Ты, как только я выйду, кота сразу обратно впусти и не выпускай, пожалуйста, минут двадцать, пока я не отойду подальше.
— Ну, иди. Ой, Славка, что-то ты скрываешь! — она хитро улыбнулась и опять погрозила ему. — Жди завтра, я приду обязательно.
По тихому городу Славка не спеша шел к морю. Только раз всплеснулась перед ним своим светом, музыкой и машинным ревом большая центральная улица, но тотчас исчезла за спиной, и снова начались проулки. Испортил последний вечер проклятый котяра. Ну ничего, после армии он приедет сюда и женится на Мариамке. К тому времени Джанмурчи все забудет, и они станут друзьями.
С такими мыслями он вышел на берег, к разрушенному злой рукой прокатному пункту. На месте их бывшей хижины происходил какой-то непорядок — его моментом уловил чуткий Славкин слух и зоркий глаз. «Это Ваську бьют!» Славка нагнулся, подобрал изрядную гальку и стал подбираться.
Действительно, два типа били Ваську Тарабукина. Вернее сказать, бил его один, а другой только подсвечивал фонариком, стоя в сторонке и подначивая.
— Тебе що было говорено, гадюка? — хрипел бьющий и удар за ударом снова опрокидывал Ваську на землю. Тот падал, обессиленной ладонью греб гальку и бросал ее в лицо недругу. По голосу, по лицу, мечущемуся в луче фонарика, Славка узнал «шахтера Шуру».
Быстро и бесшумно, словно индеец в ковбойском фильме, Славка подскочил к держащему фонарик и ударил его сзади галькой по голове. Тот выронил фонарик, упал на четвереньки и, сильно заваливая в сторону, будто краб, с криком: «Шухер, Шура, шухер!..» — побежал из очерченного упавшим фонариком круга. «Окружа-ай!» — не своим голосом завопил Славка. Шура оторвался от Васьки, бросился в темноту за убегавшим на четвереньках приятелем, рывком поднял его — тот охнул и заругался, — и они, осыпая гальку, тяжело побежали в сторону города. Фонарик так и остался лежать, зажженный, на песке. Славка поднял его и осветил друга. Васька сел, сказал: «Ну, молодец, Слав, вовремя ты, кажется, пришел…» Один глаз у него совсем не проглядывался, облитый огромным лиловым синяком. Раскачиваясь взад-вперед, сжимая ладонью огромную рогатую шишку во лбу и улыбаясь разбитым ртом, он вдруг стал выкликать, глуша прибой:
— Чего это ты, Вась? — заполошился Славка, услыхав такие странные речи. — Чего-чего она запечатлела? С ума сошел, что ли?
Васька Тарабукин ничего не ответил ему. Он хитро усмехнулся и упал без сознания.
Последнее утро пребывания на юге началось с того, что окончательно опамятовавшийся Васька, сидя на развалинах прежнего убежища, рассказал другу приключившуюся с ним историю.
Только он взял у кладовщика чемоданы и вышел с базы, к нему подошли «шахтер Шура» и «микробиолог Сережа». Шура спросил угрюмо:
— Ты не понял, шо тебе сказали? Ты зачем еще здесь?
— Зачем, зачем! Затем! — огрызнулся Тарабукин и пошел от них, прибавляя шаг.
— Да ты не беги, не беги, — лениво пробасил Шура. — Никуда тебе не убежать…
От этих слов Васька похолодел. И все свои дальнейшие действия совершал нервно, даже толком не осознавая, что делает. По дороге с базы его не тронули — видимо, решили предварительно хорошенько пугануть. Беспрепятственно он вошел в город и заколесил по нему с двумя чемоданами, выбирая самые людные места. На вокзал Васька не пошел, потому что не решился сдавать чемоданы в камеру хранения на глазах у жуликов: в камерах-автоматах они обязательно подсмотрели бы шифр, да и в обыкновенных тоже наверняка подстроили бы какую-нибудь гадость. Иногда он, устав, садился на скамейку передохнуть; тогда преследователи садились рядом, с двух сторон, и рассказывали друг другу анекдоты, смеялись до упаду. А он сидел между ними и злился. Время от времени Шура, больно подтыкая пальцем под бок, принимался вести с Васькой серьезные разговоры: как провели сегодняшний день, не ходили ли, случайно, в милицию, если да — то с кем и о чем там говорили? Тарабукин молчал, презрительно оттопыривая нижнюю губу. Кривой Шурин спутник, которого тот звал сегодня никаким не Сережей и не микробиологом, а просто генералом Нельсоном, ничем особенным не блистал: изъяснялся он исключительно афоризмами из журнала «Крокодил» и цитатами из Ильфа и Петрова. При этом, видно, казался себе удивительно остроумным: каждую фразу говорил со значением, высокомерно оглядывая других. В другой раз Васька и сам бы, может быть, посмеялся над его остротами, но сейчас ему было не до смеха, и поэтому он находил «генерала Нельсона» ужасно глупым человеком.
Итак, жулики допытывались, а Васька молчал. Куда девался Славка, его друг, он тоже не сказал, только процедил многозначительно: «Он находится там, где ему положено быть. И вы его еще увидите сегодня, не волнуйтесь. Именно вы. Именно сегодня». Кажется, это произвело впечатление.
Они кружили и кружили по городу. Васька задыхался со своими чемоданами. Когда сумерки стали совсем уж густые, он обреченно поплелся к месту ночлега и встречи со Славкой. Будь что будет! А в случае чего — он не предал ни друга, ни чести!
Возле развалин прокатного пункта он поставил чемоданы, принял боксерскую стойку, предварительно ухватив с земли круглый камешек. Шура подходил, вихляясь. «Генерал» включил фонарик. Васька размахнулся, но Шура с неожиданной для его комплекции ловкостью, просто удивительной, сделал выпад вперед и перехватил руку. Камень выпал из ладони. Не выпуская руки, Шура загудел Ваське в лицо:
— Тиха, малыш. У тебя еще будет время отличиться. Давай поговорим. Два вопроса: где твой друг? Ходили ли вы в милицию? Если мы удачно поговорим, обещаю только скромные профилактические меры. А если неудачно, предупреждаю: вы ни от чего буквально не застрахованы, малыш…
Он поднес к Васькиным глазам растопыренную пятерню и вдруг разом сдернул ее в кулак. Тарабукин зажмурился и сказал плаксиво:
— Идите вы, гады, преступники, мракобесы…
— Раунд! — крикнул из темноты «генерал Нельсон».
— Ага! — откликнулся Шура, и первый страшный удар обрушился на Ваську…
Фонарик друзья решили присвоить: как-никак это был законный трофей. Завтракали двумя саечками. Васька при еде оттягивал вверх вздувшуюся мешочком губу и осторожно просовывал под нее сайку. Ему было хорошо. Он чувствовал себя героем. Вот только вид у него был, как у ужасного Бармалея, каким его рисуют дети…
А Славка мучился. Это он чувствовал себя еще вчера-позавчера героем, сразу раскусившим дьявольские происки, а Васька пребывал заблудшим, которого еще надо учить да учить уму-разуму, и он учил его, рассматривая с высоты собственного превосходства. И вот теперь Ваську избили до полусмерти, а он целехонек и здоровехонек, как ни в чем не бывало… Поэтому он относился сегодня к другу мягко и внимательно, как никогда. Даже не пошел к Мариамке, чтобы побыть напоследок вдвоем и вместе идти на вокзал, а согласился на Васькину просьбу разыскать санаторий «Черноморец» и передать Музе записку с Васькиным адресом. Васька боялся один идти по городу со своей избитой физиономией — вдруг его примут за бродягу и задержат? Пока станешь что-то доказывать без документов — и поезд уйдет. А передать Музе записку хотелось. Была какая-то жалость и приязнь к ней, нескладной и длинноносенькой. А Томка Рогова… что ж, Томка Рогова! И эта тоже девчонка ничего.
Они с трудом нашли этот далекий санаторий, искали его целых полтора часа. Васька стал на чемодане писать записку.
— Да брось ты эту бюрократию! — сказал ему Славка. — Лучше пойди да вызови ее.
— Да что ты! — испугался Васька. — Разве можно? С такой-то рожей! Что она обо мне подумает!
Он написал:
«Муза! Это пишет Василий, твой знакомый, с которым ты познакомилась на танцах и рассталась на вечере поэзии в парке. Извини, что не мог тогда проводить. Муза, я уезжаю и не смог, к сожалению, застать и проститься. Вот тебе мой адрес, можешь написать, если будет такое желание. Я нынче ухожу в армию. Сколько буду служить, не знаю, это зависит от того, на флот попаду или в другие войска. Ты мне пиши пока на дом».
— Дай-ка твою книжку! — попросил он Славку. И переписал оттуда в записку:
Это стихи поэта Баратынского. Что вместо точек — прочитай у него сама. До свиданья. Василий Тарабукин».
Страдающий из-за своего безобразия, Васька остался в кустах, а Славка зашел в санаторий и отдал записку какой-то женщине, чтобы обязательно передала в сто четвертую палату. Та даже испугалась — с такой требовательностью Славка подступил к ней — и клятвенно обещала.
И сразу друзья понеслись на вокзал — надо было уже спешить. Однако не опоздали — когда подошли, даже еще состава не подали на перрон. Друзья терпеливо ждали. Запасливый Тарабукин куда-то сбегал, вернулся с кульком и объяснил:
— Купил восемь пирожков, рис с мясом, по десять копеек. Это нам на всю дорогу.
Славка потянул ноздрями вкусный запах и ничего не сказал. Больше, чем пища, занимали его две мысли. Первая — где Мариамка? И вторая — сочтут ли его достойным проезда по детскому билету?
Подошел поезд, а Мариамки все не было. Васька тянул изнывающего друга:
— Пойдем, пойдем! Нам надо же еще сесть, ты понимаешь? Ты сказал ей наш вагон?
— Ну как же!
— Значит, все в порядке! Она подойдет к вагону. Давай, Славка, бери чемоданы.
Славка оглядел его и сказал:
— Ты, Васька, закрой сейчас ладошкой глаз, как будто он у тебя сильно болит. И — быстренько сигай в вагон, вроде провожающий. А разговаривать с проводницей буду я. Иначе она нас обоих не впустит.
Васька согласился, закрыл глаз, сгорбился, сразу сделавшись похожим на закоренелого, скрывающегося от закона рецидивиста. За Славкиной спиной пошел к вагону. Там он сразу прошмыгнул по лесенке мимо проводницы, а Славка закрыл ей путь к преследованию, растопорщив в руке два билета.
— А где ребенок? — воскликнула она.
— Ребенок уже там! — Славка указал на вагон.
— Этот, что ли? — тетка прикрыла горсткой глаз.
— Нет, нет! Этот… эээ… провожающий! А ребенок уже там!
— Почему я его не видела?
— А это вам что — не детский? — Славка потряс перед ней билетом. Проводница поглядела на него очумело:
— Ладно, иди давай… боговый!
По говору Славка догадался, что проводница землячка (поезд был на этот раз прямой), и обрадовался про себя: все-таки больше шансов, что не выгонит, может быть, и удастся доехать обоим…
А Васька независимо, ничуть не стесняясь своего вида, уже сидел в купе и ел пирожки. Не заметил, как умял пять штук, и после этого пригорюнился: вот, снова обидел, обделил своего друга…
Но другу было не до обиды: он ждал Мариамку. Вот подали сигнал к отправлению, проводница окликнула его, а он все стоял на перроне и глядел по сторонам. Сердце готово было разорваться от горя. «Она меня нисколько не любит! Зачем тогда она со мной целовалась? Коварная!» В последний момент из вагона выскочил Тарабукин и стал запихивать Славку в тамбур, приговаривая:
— Хватит горевать-то, вот проблема, подумаешь! Мариамка какая-то. Не горюй, Славка, залезай лучше в вагон, а то останешься, черт…
Славка прошел в другой конец вагона, прижался носом к дверному стеклу и мутным взглядом окинул в последний раз отплывающий перрон.
И тут из вокзальных дверей выбежала Мариамка! Увидав отходящий, набирающий скорость поезд, она бросилась следом за ним, что-то крича и размахивая руками. Но вдруг остановилась, заплакала горько и безнадежно. Проходящие мимо пассажиры и железнодорожники оглядывались, удивлялись: о чем ей плакать, такой молодой и симпатичной? Ничего-то они не понимали…
Разве она виновата, что завсекцией после обеда ушла в торг, старший продавец на больничном, а когда она обратилась к директрисе, чтобы позволила ненадолго закрыть секцию, та категорически и даже издевательски отказала?! Как будто они никогда не были молодыми, эти старые бабы! Двадцать минут оставалось до отхода Славкиного поезда, когда Мариамка решилась на преступление, на листочке бумаги прыгающими буквами написала: «Секция закрыта!!!» — и, положив это на прилавок, выбежала из магазина…
И вот он уехал! Не оставил даже адреса! И своего адреса она не успела ему дать. И сама в этом виновата — опоздала. Горе, горе бедной девчонке!..
А в поезде бесновался увидавший ее в последний миг Славка — стукался лбом в толстое стекло и рвал ручку, забыв, что дверь заперта проводником. Васька оттаскивал и уговаривал его. Внезапно Славка успокоился и совершенно трезво спросил:
— Где проводница?
— Зачем она тебе? — забеспокоился друг.
— Я должен сообщить ей, что еду по незаконному билету. Пусть немедленно меня высаживает. Немедленно. Мне надо к Мариамке. Поеду к ней. Я на ней женюсь. Я уже совершеннолетний. Мне не имеют права отказать, — бессвязно бормотал Славка, порываясь войти в вагон.
— Кто же тебя женит без паспорта? — урезонивал его Васька.
— Что? Паспорт? Какой еще паспорт? Иди прочь! Я могу и без паспорта!
— Без паспорта — это уже будет неправильно.
Славка вдруг опомнился, оловянно посмотрел на друга и спросил:
— Ты-то чего тут под ногами крутишься? Тебе-то чего надо, ну? Может, тебе по морде дать?..
— Выслушай сначала меня, — не обиделся Васька. — Зачем тебе сейчас ехать к ней? Хочешь снова по-старому, да? К Стасику с его друзьями в лапы? Лучше сделай так. Приедем домой, устроимся работать. И всю свою первую получку я отдаю тебе. Помнишь, что говорил дядя Шалико? Надо только так! И вот, вместе с твоей получкой этих денег хватит, чтобы слетать на выходной сюда и обратно. И паспорт ты к этому времени получишь, хотя бы временный. Вот увидишь, так будет лучше.
— Возможно, возможно… — сипло сказал Славка. И, вдруг присмирев, добавил: — Ладно, идем в купе…
В купе он долго сидел молча. Наконец произнес:
— Все-таки ты хороший, Васька, товарищ…
Тот скромно отмолчался, косясь на кулек с пирожками.
Остановилась в проходе тетка-проводница:
— Ну, так кто же тут ребенок?
Васька приоткрыл ей свое лицо, и тетка отшатнулась:
— Уй, батюшки-светы! Ну уж, наверно, не ты ребенок-то, асмодей!
— Совершенно верно, — подтвердил Славка. — Ребенок — это, знаете ли, я.
— Ну-ко выметывайся отсюдова, шпаненок!
— Вот видите — «шпаненок», а не «шпана», — ввернул Васька. — Значит, все-таки дитя.
Она снова хотела взвиться, но тут встал Славка, взял ее легонько за локоть и тихо, грустно сказал:
— Вы извините нас, пожалуйста. У нас просто не было денег на два взрослых билета. Нас обворовали. А его, вот видите, даже избили. Довезите, а то куда же нам деваться, ну посудите! Ведь пропадем.
Тетка обмякла и сказала растерянно и жалостливо:
— Как я вас повезу, сердешные? А ну как контроль?
— Так у вас же есть билет на это место. А мы на проверке куда-нибудь скроемся, чтобы не видели.
Проводница хотела еще что-то возразить, но Васька снова приоткрыл свое страшное лицо, и она воскликнула, держась за грудь:
— Ой, да езжайте вы, боговые!
…Идет поезд по белу свету.
Стучат колеса.
Славка сидит и читает книжку с пробитой обложкой. Читает ее совсем не так, как читал тогда, когда ехал на юг. Теперь каждое стихотворение для него — песня, радость, боль, колокольчик, звук чьей-то души.
И еще у Славки есть мечта: он знает, что дома обязательно найдет, достанет и прочитает книжку — ту, где волшебные строчки о часах с башенным боем, об очаге покоя, о плещущем гавоте… И, приехав к Мариамке, обязательно разыщет дядечку, которому они продали такую книгу, и между ними будет долгий и хороший разговор о вещах важных и интересных…
Васька думает: вот, съездили они со Славкой на юг. Прошло какое-то время в их жизни. Может быть, они потом и не часто будут о нем вспоминать, но все равно же что-то останется… Потом думает о временах, когда они с матерью будут вместе жить в большой и красивой Васькиной квартире, и квартира эта представляется ему примерно такой же, какая была у Стасика…
Идет поезд.
Плачет Мариамка — сбудется ли ее любовь? Сидит за сараем кот Джанмурчи, поджидая очередного похитителя. Плывет по далеким морям рыжий веселый моряк. Журавлино шагает где-то по земле гордый человек — Шалва Кикнадзе…
Идет поезд.
Домой!
Я не человек, и мне трудно судить о том, как я выгляжу со стороны и на что я похож с вашей точки зрения. Негодник назвал меня Чучелом. Точнее, обозвал, потому что Чучело — это не имя, а обидная кличка. Но и Негодник — тоже не имя, а прозвище. Увы, и об этом я догадался не сразу и, выходит, так и не узнал, как его зовут на самом деле Потерпев аварию и увидев, что пускатель погиб, я впервые испытал чувство страха. Гибель пускателя для нас — катастрофа, поэтому так надежна система его защиты. Она всегда была неуязвимой; так что же случилось? Отделив капсулу, я увидел, что она абсолютно целехонька, и все же пускатель был мертв. Это был первоклассный пускатель, воспитанный и натренированный специально для полетов, тем более неожиданной была его непонятная гибель. Ясно лишь одно: не авария явилась причиной смерти пускателя, а, наоборот, — его смерть мгновенно оборвала полет и обрушила меня из Туннеля в неведомый лес.
Я не хотел верить в неизбежное и, вопреки здравому смыслу, всем инструкциям и собственной программе, попытался сам, без пускателя, вообразить хотя бы аварийный вариант Туннеля. Только у вас английское слово «туннель» означает подземное сооружение (проезд, проход) для транспорта, пешеходов и других целей, а наш Туннель — нечто совсем другое.
Пытаясь быть понятным, я сказал Негоднику, что Туннель — это просто лесенка в небо. И он меня прекрасно понял.
Итак, когда пускатель погиб и я, потерпев аварию, оказался посреди леса, я, вопреки здравому смыслу, попытался сам представить аварийный вариант Туннеля. Несколько долгих и безуспешных попыток, пока я не понял, что обречен. У нас вообще плоховато с фантазией, и образ Туннеля в моем воображении был настолько неясен и расплывчат, что включенный генератор просто не срабатывал. Так магниту нет никакого дела до деревяшки. Меня вновь охватило отчаяние, и только тут я огляделся по сторонам.
Этот мир был обитаем. В небе проносились птицы. Слышны были голоса зверей. А вдруг… я боялся подумать дальше — а вдруг это мир пускателей? Ведь мне подойдет любой из них! Я с надеждой наклонился над холмиком из иголок. Крохотные юркие существа ползали в лабиринтах ходов, шевелили усиками, стукались твердыми тельцами. Я попытался поймать их мысли — но, увы, это была неразумная жизнь. В голове — лишь бессмысленный шум, писк, треск.
Над поляной мелькнула мелкая хищная птица. В ее когтях бился хвостатый зверек, от которого разбегались нечленораздельные волны панического ужаса.
Под землей, в глубине, медленно двигался, разрывая почву, полуслепой черный зверь. Из дупла доносилось сердитое гудение насекомых. В суете загадочной жизни не шевелилось ни одной мысли, все заглушал стук коготков, писк жадных глоток, скрип челюстей. Выдвинув крылья, я взлетел в прозрачный воздух.
Древние сладкие запахи поднимались с земли. В них мерещилось близкое море. В небе лучилась тихая желтая звезда. Ветер нес запах лесной смолы. В голове стоял пустой ноющий звон. Я летел наугад над чужим миром, который, как и тысячи других, не отмечен разумом. Молчит. Испуганные моим полетом, пернатые взмывали из зарослей исполинской травы.
Вдруг чьи-то беспокойные мысли о СЛОМАННЫХ ХОДИКАХ И БАБКИНОЙ КУКУШКЕ разорвались в моей голове. Я резко сбросил скорость полета.
НУ И ПОПАДЕТ МНЕ ОТ БАБУЛИ!
Заросли травы расступились, я увидел неглубокий водоем, на берегу которого лежало одинокое гнездо. Все пространство вокруг гнезда вибрировало от напряженного тока беспорядочных мыслей. НУ И ПУСТЬ! ПОДУМАЕШЬ, ХОДИКИ. ВЫРАСТУ — КУПЛЮ БАБКЕ ЭЛЕКТРОННЫЕ ЧАСЫ НА ЗОЛОТОЙ ЦЕПОЧКЕ…
Я спикировал вниз и убрал крылья. В отверстии правильной формы мелькнуло человеческое лицо. Вот это да! Скрипнула дверь, и мне навстречу выбежал он — пускатель!
Поймав его мысли, я с облегчением освободился от безмолвия и наконец-то наполнил чужой мир вокруг себя словами, которые щедро рассыпались до самого горизонта, полные спелого ясного смысла.
Передо мной было не гнездо, а бабушкин дом. За исполинскую траву я принял сосновый лес. Прозрачное отверстие правильной формы — это окно. А на крыльце стоит Негодник. Он ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ВНУК на каникулах. Он успевающий по всем предметам четвероклассник. Он горожанин. Вверху — небо, внизу — земля. На небе есть луна, солнце, звезды, облака; там летают кометы, самолеты, ракеты, спутники и летающие тарелки. Водоем в двух шагах от дома — это Танькино озеро, полное несметных сокровищ. Вчера здесь потонул, наскочив на специально подстроенный риф, пиратский корабль имени Лехи Бабухина, трюмы которого были набиты драгоценностями абвера. За Танькиным озером лежит ничейная полоса, протяженностью до железнодорожной станции Горловка, оккупированной все тем же местным хулиганом и двоечником Лехой Бабухиным по прозвищу Шина. В конце горловской улицы стоит трехэтажный дом, где проживает на летних каникулах некая Дама Икс из параллельного класса. Леха Шина живет здесь же. Он без спроса катался на чужом велике. Он свинтил звонок. Он объявил Негодника «персоной-гранатой».
Кроме того, на земле есть муравейники, мухоморы, футбольные мячи, государства, двойки, ковбои, йоги, шпионы, хунты, кеды, веснушки, битлы, револьверы, лазеры, бомбы, джинсы, наглядные пособия, следы космических пришельцев и снежный человек.
— Ну и Чучело! — с восторгом воскликнул Негодник, уставившись на меня во все глаза.
И Негодник, бесстрашно хохоча, сбежал с крыльца, изумленно оглядел меня с ног до головы, строя рожицы и прыгая на одной ножке.
Вот так чудо! Этот мир, оказывается, делится на взрослых и детей.
Стоит ли говорить о том, как я обрадовался тому, что пускатель юн и доверчив.
— Хелло, чувак, — сказал я на мальчишеском жаргоне, стараясь придать своему голосу мужественную хрипловатость стреляного ковбоя. — Ты не боишься меня?
— Вот еще. Ни капельки! — пренебрежительно ответил Негодник и лихо сплюнул.
— Молодец, — похвалил я, — давай знакомиться. Я Фантомас.
— А я… я, — глаза Негодника вспыхнули восторженным блеском, — я комиссар… ну этот, как его…
— Ты ведь Негодник?
Он кисло поморщился.
— А, это бабка приклеила.
— Можешь запросто звать меня Чучелом. Идет?
— Заметано!
Как я потом понял, мне нельзя было представляться Фантомасом. Фантомас — чудовище в маске, герой нашумевшего французского кинобоевика. Для Негодника он — коварный бандит, к тому же иностранец. Это была моя ошибка.
— Ты должен помочь мне, Негодник. Знаешь, мою ракету два часа назад сбили эти… пираты, а мне срочно нужно вернуться в штаб.
— Пираты? — усомнился на миг Негодник. — Давай лучше «наши».
Так как я еще не раскусил правил игры, то опрометчиво согласился:
— Хорошо… Значит, мою ракету только что сбили «наши», а я везу важное донесение в штаб. Усек?
— Так точно!
— Мне нужно выбраться из ловушки.
Негодник задохнулся от такого невероятного приключения. Он решительно вытянул руки по швам.
— Приказывайте, сэр!
— Назначаю тебя главным хранителем драгоценного индийского алмаза.
И я, вынув из блока управления пустяковое сопротивление, протянул его Негоднику. Я чувствовал, что этот жест — как бы полного доверия — необходим.
Взяв в ладошку холодный кристалл, мальчишка бережно спрятал его в карман брюк, где в душной темноте лежали монетка достоинством в двадцать копеек, складной перочинный ножик с тремя лезвиями и спичечный коробок, в котором громко шуршала живая мохнатая гусеница.
— С помощью этого индийского электронного алмаза, — медленно подбирал я слова из словарного запаса Негодника, — можно чинить поломки в машинах, делать разные штуки-дрюки, а главное — летать.
Я включил генератор, расположенный в среднем отсеке, и все мое бронированное тело стало наполняться вязким теплом.
— Ага, — понимающе кивнул Негодник и шмыгнул носом.
Оказывается, у него были не только кеды, брюки, карманы, глаза, царапины, велик в сарае, но еще и насморк.
— Одним словом, мне нужна помочь сделать такую… лестницу.
— Лесенку?
— Ну да, лесенку. Только она до самого неба. Она похожа на стремянку, которая стоит у бабушкиного сарая. Видел?
Но Негодник уже не слушал меня. Он тревожно вертел головой по сторонам. Он вслушивался в шорохи леса, в плеск озера. Вдруг приложил палец к губам, взбежал на крыльцо.
— Тихо, Фантик. Это они. Слышишь? Они выследили тебя. Они в лесу. Там!
— Кто они? — обескураженно спросил я, одновременно соображая, что Фантик — уменьшительное от слова «Фантомас».
Внезапно из чащи действительно донесся залихватский посвист. Долетел злорадный смешок. Кусты на опушке леса шевельнулись, в зеленой листве мелькнули усы, тельняшка, платок и красная перчатка, стиснувшая пистолет. От пестроты рябило в глазах.
— Атас! — заорал Негодник, бросаясь в дом. Ничего не понимая, поддавшись его азартному страху, я трусливо метнулся к двери.
В доме были пол, потолок, половицы, половики, подпол, кровать, самовар, мышеловка, мясной пирог, икона, кошка-копилка, телевизор. На стене висела географическая карта планеты, которая называлась Земля. На столе лежали сломанные ходики.
— Вот они! — воскликнул Негодник, выглядывая в распахнутое окно.
Я осторожно посмотрел в сторону леса и вздрогнул. Там были…
— Пираты! — восторженно завизжал мальчишка.
Пираты толпой шли к дому, размахивая кривыми ятаганами и огромными пистолетами. Злые, усатые, бородатые. Все как один одноглазые, с черными повязками на лицах и серьгой в мочке левого уха. Все как один в тельняшках, в алых атласных шароварах. Все турки. Они стреляли в воздух, вопили, выкатывали белки глаз, при этом их остроносые шлепанцы скользили по кончикам луговых травинок, которые не сгибались, словно эти туши ничего не весили.
А впереди пиратов шел вразвалочку, сунув руки в брюки, пресловутый хулиган и двоечник Леха Шина и кричал:
— Пли по хлызде! Огонь! Бей первым, Фреди… Шагом марш! Крупнокалиберными по переднему краю противника бац! Не тырься, фраер!
— Не тырься, фраер!!! — хором повторяли пираты, оглушительно паля из всех стволов.
— Дай велик, лабуда!
— Дай велик, лабуда-а! — жутко вторили пираты. Из пистолетов вылетали языки пламени и, не думая гаснуть, кружились в воздухе, словно красные листья.
— Сам хлызда! — крикнул Негодник из окна.
— Сам хлызда! — повторили пираты и стали стрелять в Леху Шину, которому было хоть бы хны.
Лица пиратов бурлили, как кипящий бульон, с головокружительной быстротой меняя один облик на следующий. На глазах злобная рожа продиралась сквозь сотню других, застывала на миг в жутком оскале, пока не сменялась новой, еще более зловещей физиономией.
Сомнений не оставалось: генератор работал, но самым удивительным образом. Он подчинился необузданной фантазии Негодника. Это было невероятно. Наши лучшие пускатели могли создавать с помощью генератора лишь ограниченное число предметов. Гению, создавшему живую улитку, поставлен памятник. Считанные единицы из самых талантливых могли вообразить Туннель, который навылет пронзает пространство. Они сделали Вселенную тесной квартирой. Дар фантазии был, пожалуй, единственным, в чем пускатели всегда превосходили нас, хотя на нашем счету сам генератор. Но что он без пускателя? Дар воображения был редчайшим сокровищем, а вот здесь, на Земле, первый же попавшийся пускатель вырвал из небытия целую ораву фантомов. И они не рассеялись, как дым, не распались, как карточный домик, а существовали наяву и самым нахальным образом.
— Бум! Бам! — оглушительно палили пистолеты. Пираты приближались.
— Не дрейфь, Фантик, — сказал Негодник, вскидывая на подставку невесть откуда взявшийся мушкет, — наш форт неприступен.
Гулкий шлепок. Дом вывернулся наизнанку, словно разноцветная перчатка фокусника, и мы оказались внутри форта, сложенного из толстых бревен.
— Огонь!
Я приник к щели амбразуры. Первым же выстрелом Негодник уложил на землю всю ораву в тельняшках. Злодеи поплюхались в траву, как тряпичные куклы, набитые опилками. Победа досталась слишком легко, и, послушные мальчишескому произволу, «убитые наповал» тотчас вскочили.
— Тили-тили тесто, жених и невеста! — запрыгал на одной ножке кривляка Леха Шина.
И все пираты тоже заскакали на одной ножке, хором повторяя Лехины намеки на отношение Негодника к некой Даме Икс из параллельного класса. При этом пираты продолжали вести по атаману ураганный огонь из пистолетов. Но Негодник не знал, что такое смерть, и пули разбивались об оккупанта Леху Шину, как капли дождя.
Что делать? Выключить генератор?..
— Выходи, внучек, — дурачился Леха.
— Гони пиастры! — скандировали пираты голосом учительницы физкультуры Капитолины Васильевны, которая внезапно появилась перед строем атаки в спортивном трико, в спортивных тапочках, с баскетбольным мячом в руках и судейским свистком на груди.
— Пятиклассник Бабухин, — сказала она строго, — даю тебе последнюю попытку. Прыгай.
— Прыгай в огонь, мартышка, — запели пираты, стыдливо пряча от учительницы пистолеты за спину. И Леха Шина покорно побежал трусцой на штурм спортивного снаряда типа «конь»…
Я выключил генератор.
Звонкий шлепок — и мир вывернулся с изнанки на лицевую сторону. Сквозь бревна тающего на глазах форта всплыли стены бабушкиного дома. Пропали пираты за окном. По ничейной земле улепетывал без оглядки ошарашенный Леха Шина.
— Ты молодец, — фальшиво сказал я, стараясь перехватить инициативу, — враг разбит, что бы я делал без тебя…
Негодник растерянно огляделся по сторонам, лег животом на подоконник.
— А сейчас слушай меня внимательно, как на уроке.
Негодник скис.
Я подошел к столу, взял манипулятором карандаш и нарисовал на чистом листе ученической тетрадки лестницу, а для масштаба изобразил рядом крохотный бабушкин дом с трубой. Я мог бы нарисовать все, что угодно: птицу с пятью крыльями, лифт с пропеллером, ковер-самолет, — все равно это был бы он — Туннель. Для рисунка пригодилось бы все, что означает взлет, полет, движение вверх. Лестница была выбрана для наглядности лишь потому, что образец стоял у бабушкиного сарая. Стоит только пускателю по-настоящему представить лесенку до самого неба, как образ, усиленный генератором, пробьет Туннель через Вечность, и я смогу вернуться. Точно такой же эффект последовал бы и в том случае, если б пускатель вообразил тысячи других вещей: кастрюлю, треугольник, барьер… Лишь бы наделил их даром летать со скоростью мысли. Туннель — это, по существу, и есть воплощение того, что на Земле называют полетом фантазии, а у нас «эффектом пускателя».
Суть этого эффекта до конца не исследована. На вопрос: «Почему природа оставила лазейку для нарушения собственных физических законов?» — мой пускатель еще недавно отвечал так: «Вселенная не хочет скучать…» Но разве это ответ!
— Что это? — спросил Негодник, глядя на рисунок.
— Это мой космический корабль, — соврал я, — случайно он похож на стремянку. Ты только представь, что она высотой до самого неба, и я смогу улететь…
— Никакого неба нет. Земля окружена атмосферой, — сказал Негодник.
Я это отлично знал и без него, поэтому никогда и не мог пробить Вечность без пускателя.
— Ты же обещал мне помочь, — сказал я укоризненно, — первое слово дороже второго.
— А второе не слушается первого!
— Тогда отдавай индийский алмаз.
Негодник сделал невинное лицо и демонстративно вывернул карманы. На пол шлепнулись коробок с гусеницей, монетка, металлический шарик, значок «Ну, погоди!», перочинный ножик.
— Ай-яй-яй, Негодник! — сказал я. — Неужели можно провести меня — старое мудрое Чучело по прозвищу Фантомас!
Я извлек кристалл из нагрудного кармашка его курточки. Негодник надулся. Тут меня осенило:
— Если ты мне поможешь, алмаз твой. Идет?
— Насовсем?
— Навсегда.
— Угу, — кивнул Негодник.
— Только дай честное пионерское.
— Честное-пречестное!
Я опустил кристалл в цепкую ладошку и, нажав клавишу на панели управления, включил генератор.
Бац! Мир снова вывернулся наизнанку. Мы с Негодником появились на станции Горловка Московской железной дороги, у дома № 13 по Пролетарской улице, где на втором этаже проживала Дама Икс из параллельного класса. Причем я оказался связанным по рукам и ногам тонким нейлоновым шнуром. Я хотел легко разорвать эти смехотворные путы, но не тут-то было. Сработал «эффект пускателя». Негодник догадался связать меня наипрочнейшим шнуром, которого никакому Фантомасу в жизнь не развязать. А связанный я не мог поднять манипулятор к щитку управления на груди и отключить генератор. Ловушка.
— Танька! — кричал тем временем Негодник, глядя на балкон. — Я Фантомаса поймал!
Я попытался мысленно подчинить генератор себе, хотя бы вообразить, что нейлоновый шнур порвался, но увы! Из подъезда вышел хулиган Леха Шина, и я стал свидетелем еще одного феномена — генератор с предательской готовностью воплотил фантазии обоих соперников.
— Ага! Попался, пыжик, — загоготал Леха Шина, и на его голове оказалась буденовка с алой звездочкой.
— Хочу не хочу — делаю, что хочу! — крикнул Негодник, гарцуя на коне в ковбойской шляпе со шпагой в руках.
Головной убор Лехи Шины мигом обернулся эсэсовской фуражкой. Леха в свою очередь сменил ее на средневековый шлем, а Негодник оказался на детской деревянной лошадке с колесиками. Покраснев от стыда, он вскочил и взмахнул шпагой.
— Защищайся, Шина!
И грянул бой.
Даже оказавшись в глупейшем положении пленника, пытаясь освободиться от пут, я и то был захвачен этим фонтаном чудес. В сражении как с той, так и с другой стороны приняли участие полупрозрачные и невесомые, озвученные и нет, твердые и текучие гладиаторы, красноармейцы, хоккеисты, мушкетеры, скелеты с пистолетами, гоплиты, снайперы, легионеры, летчики на самолетах и прочие… Фигуры возникали из воздуха, целились, стреляли, натягивали лук, бросали бомбы, рубились туманными мечами, толкались, разбивались, как стекляшки, разваливались, как кубики, спорили, кто «жив», а кто «убит», дразнились, показывали друг другу «фигушки».
Это был еще и бой соперников на поле успеваемости. Самолеты двоечника Лехи Шины можно было легко узнать: он плохо учил физику, и его аэрочудовища, летая, махали крыльями, словно птицы. Отметками по истории Шина тоже не блистал, его гладиаторы размахивали былинными палицами, стрельцы стреляли из луков, арбалетчики носились в небе на каких-то арбах. Одним словом, ему можно было влепить за сражение жирную единицу. И, чувствуя это, Лехина солдатня хлыздила, ставила подножки, била лежачих.
— Ой! — это вскрикнула, показавшись на балконе, неизвестная Дама Икс из параллельного класса Танька Полухина. — Опять деретесь?
И сражение вмиг развеялось, все мечи и пистолеты растаяли, армии растворились, будто их и не было. А Леха поспешно сменил свой генеральский мундир на синее шерстяное трико члена сборной страны с гербом на груди. И только тут я понял, что станционному хулигану Лехе Шине тоже чуть-чуть нравится неизвестная дама, и он, как и Негодник, никогда не признается в этом.
— Кто это? — спросила Танька удивленно, показывая пальцем в мою сторону.
— Это мой друг Чучело! — сказал Негодник. С этими словами нейлоновый шнур исчез, и я немедленно выключил генератор…
Бум! Мир вновь вывернулся с изнанки на лицевую сторону, и мы оказались у окна в бабушкином доме.
— Это стереокино, что ли? — спросил изумленный Негодник.
Я не ответил, а тяжело задумался. Нет, мне нисколько не повезло. Встреченный на Земле мальчишка-пускатель обладал потрясающей силой воображения. Бортовой генератор, предназначенный только для осуществления космического полета, он заставил творить чудеса. Самое удивительное, что этот дар воображения здесь, на Земле, расхожая монета. Так завирать и выдумывать могут буквально все мальчишки и девчонки. И еще! Оказывается, грезы детей в тысячи раз мощнее фантазии взрослых…
Теперь я мог хотя бы приблизительно объяснить причину внезапной аварии. Видимо, когда траектория полета пересекла Землю, мой пускатель был буквально уничтожен чудовищным полем фантазии вокруг планеты мощностью в десятки тысяч фэнов (фэн — единица мощности воображения).
Итак, наши пускатели и тягаться не могли по силе воображения хотя бы с тем же Негодником, но…
Но все созданное мальчишкой было на редкость непрочным, зыбким. Огонь не обжигал, пули протекали сквозь пальцы. Стоило только выключить генератор, и грезы рассеивались. А ведь улитка, сотворенная гением на Цедре, была живой! Она трепетала крылышками, перелетала с цветка на цветок, выпускала сиреневатые рога, расчесывала волосы гребешком из былинок. Ее можно было поймать сачком.
Мое положение оставалось по-прежнему безвыходным… Для мальчишки это была только игра.
— Послушай, Негодник, ты можешь придумать ну хотя бы один настоящий гвоздик?
— Гвоздик? Да у меня гвоздей сколько хочешь!
Он сидел на подоконнике, болтал ногами, и я видел, как в фантазиях он то уносится в космос, то вступает в схватку с акулой, то становится человеком-невидимкой, чтобы ускользнуть от бабули.
— Я знаю, о чем ты думаешь.
— Слабо! Спорим!
— Трусишь, что бабуля всыплет за сломанные ходики.
— Я просто хотел вытащить кукушку, а там что-то кракнуло…
Он бросил взгляд на испорченный механизм, я успел включить генератор — и пойманное в силки искреннее желание мальчишки тут же починило примитивное устройство. Растянутая пружинка скрутилась, втянула кукушку и захлопнула дверцы птичьего домика. Ходики весело застучали маятником, зашевелили стрелками.
Негодник с хохотом спрыгнул с подоконника, весело запрыгал на одной ножке.
КАК ЗДОРОВО, ЧТО МЫ ПОЧИНИЛИ ХОДИКИ. А ОН СОВСЕМ НИЧЕГО, ЭТОТ ЧУЧЕЛО. УРА! И БАБУШКА НЕ БУДЕТ СЕРДИТЬСЯ.
— Вот видишь, стоит только по-настоящему захотеть, — нравоучительным тоном сказал я.
— По-настоящему?
Негодник на миг остановился. Его глаза изумленно округлились.
— Ну конечно по-настоящему, а не понарошке. Видишь ли, все вокруг нас собрано словно из песка. Это только кажется, что прочно и неподвижно. А я умею лепить из мириадов таких песчинок новые вещи.
— Ура! — крикнул Негодник, подбегая к старой зингеровской швейной машинке.
Кажется, он наконец понял.
Сдернув с машинки футляр, он лихо крутанул ручку.
Послушная его приказу, сломанная шестерня шевельнулась в пыльном чреве и выплеснула три новых зубчика вместо сломанных. Шестеренки сцепились, колесики завертелись, челнок повернулся в шпульке, и игла заскользила вверх-вниз, вверх-вниз.
ВОТ БАБУШКА ОБРАДУЕТСЯ!
Схватив с комода пластмассовый футляр, Негодник извлек оттуда старенькие очки с треснувшей дужкой. И снова генератор слепил половинки, смыл со стекол паутину царапин.
«А может быть, просто-напросто сказать ему правду?»
— Знаешь, Негодник, — сказал я, помедлив, — я тебя обманул. И звать меня не Фантомас, и никакой это не индийский алмаз, а деталь специального прибора, который делает реальной часть наших мыслей.
— Генератор, что ли?
— Да.
— А как же тебя зовут?
— У меня нет имени — только порядковый номер. Зато моя планета называется Цедра.
Негодник хмыкнул:
— Цедра — это же лимонная корка!
Я продолжал:
— Чтобы вернуться назад, я должен построить Туннель. Что это такое, мне не объяснить, но это легко почувствовать.
— Лесенка в небо?
— Да. Мой товарищ погиб, генератор мне не подчиняется, запас энергии на исходе… Только ты мне можешь помочь.
— Как?
— Представь себе ракету, которая похожа на стремянку у бабушкиного сарая. Она выше неба. Представь, что тебе страшно хочется улететь на ней в космос, что твоя ракета прочнее самой прочной стали и легче куриного перышка. В ней спрятался миллион гроз и тысяча молний. Она летит по Туннелю сквозь космос со скоростью мысли. Она послушна тебе, как шариковая ручка, когда ты рисуешь рожицы в тетради.
Негодник зажмурился и взмахнул кулачком.
За окном плеснуло нежным огнем. Послышался характерный треск разрываемой материи, и на лужайке выросла ажурная тень, почти прозрачная лесенка, уходящая за облака.
— Ах ты негодник! — раздалось за дверью.
Негодник сделал страшные глаза.
— Бабуля!
Я успел вылететь в окно, выходящее в огород, и оказался посреди аккуратных грядок с острыми пучками зеленого лука.
— И что это взорвал, окаянный! — воскликнула бабушка.
НЕУЖТО ОБЖЕГСЯ?
Поймав ее мысли, я вновь пережил острое чувство познания чужого мира.
От бабушки я узнал, что в подполе стоит крынка холодного молока, что Негодник с утра ничего не ел, что за лесом на кладбище похоронен дедушка, что он воевал еще на германской и носил мягкие пушистые усы, что белье на чердаке высохло, что при болях в пояснице лучше всего помогает тигровая мазь, что господь бог все видит, все слышит и не оставит безобразия Негодника безнаказанными.
— Бабушка, бабушка, а я тебе швейную машину починил.
— Опять трогал руками без спросу, негодник!
— Бабушка-бабуля, а я и ходики починил.
— Да разве они сломались?
— Нет, не сломались, но я все равно починил…
На завалинке грелся на солнышке толстый ленивый кот. Увидев меня, он чуть приоткрыл зеленый глаз, равнодушно шевельнул хвостом. Я с удивлением поймал него мысли.
ОТ ЭТОВО ТИПА ПАХНЕТ, КАК ОТ МАТАЦИКЛА. ФУ! РОБОТ.
Кот неприязненно покосился на меня.
БАБУШКА ПРИНИСЛА ПРОШКЕ МАЛАЧЬКА СМЕТАНКИ КАЛБАСКИ.
Тем временем работающий генератор уловил желания кота, и в воздухе стали возникать неясные очертания колбасы… Ну и ну! Прочь отсюда. Здесь даже коты и те фантазируют.
Я осторожно вышел из-за угла и подлетел к лесенке-Туннелю. Все в порядке. Окруженный защитным полем, я стал медленно набирать высоту и на миг повис над домиком под шиферной крышей, над ветками спелой черемухи.
Прощай, Негодник…
Мальчик выбежал на крыльцо и задрал голову вверх. Защитное, поле сделало меня незримым, а он так жадно искал меня взглядом среди летних облаков. Бабушка тоже вышла на крыльцо и, подслеповато щурясь, заслонила глаза от солнца ладонью. Ее беспокоил дождик, который пойдет ближе к вечеру.
Негодник тем временем взмахнул кулачком, в котором было стиснуто пустяковое сопротивление, а бабушка всплеснула руками. Мальчишка еще находился в поле действия бортового генератора, и его желания снова исполнились.
С чердака чопорной вереницей вылетело сухое белье и ровной стопкой улеглось на подоконник. Зашевелились на грядках зеленые кулачки молодой капусты, стали увеличиваться на глазах, вырастая в исполинские кочаны. Вздрогнули помидоры, раздувая алые щеки. Лук ударил из земли колючими зелеными фонтанами. Черемуха осыпалась сладким черным дождем.
Ах, Негодник, кажется, наступила осень.
В Танькином озере сверкнула чешуей исполинская серебристая рыба, и на поверхность стал величаво всплывать пиратский галион имени Лехи Бабухина, набитый доверху сокровищами абвера. Но тут поле генератора оторвалось от Земли, и галион опустился на дно.
Негодник счастливо прыгал на крыльце. По тропинке от станции на сверкающем велосипеде катила неизвестная Дама Икс из параллельного класса. А я улетал.
…Дети даны далеко не всем мирам, и я остро позавидовал Земле, где есть дети. Дети, которые носят рыжие челки, дерутся, играют в классы; дети, у которых есть спортивные кеды, исцарапанные локти, веснушки, скакалки, портфели для школьных учебников; дети, которые показывают язык, дразнятся, плачут, смеются, врут, прыгают на одной ножке… И я с горечью подумал о том, что у меня никогда не было детства. Моей колыбелью был сборочный блок, из темноты которого я вышел, как и все, — взрослым в мир взрослых. В этот унылый мир взрослых с их нормами приличия, правилами, программами и законами природы, с их взрослой смертельной скукой.
Мне захотелось стать маленьким, ведь я не умел ни плакать, ни смеяться и никогда, никогда не скакал на одной ножке.
— Прощай, — шепнул я Негоднику в самое ухо.
— До свидания, — сказал он, глядя в небо.
— До свидания, — шепнула и велосипедистка Танька, щурясь от солнца.
— Пока! — буркнул вдруг и сам Леха Шина с перрона станции Горловка, где он стоял, задрав голову, и, сложив ладони биноклем, смотрел в облака.
«До свидания», — подумал «чучело», набирая субсветовую скорость, корректируя траекторию полета и переключаясь на автоматическое управление. Ведь на самом деле он был всего лишь космическим компьютером, мыслящей ракетой, оставившей на Земле погибшего пилота.
Прозрачным летним утром Вениамин Федорович Утюгов, работник умственного труда, слез с высоких ступенек пригородной электрички прямо в высокую влажную от росы траву. В правой руке он держал пустую корзину, застланную вчерашней газетой, в левой — капроновую сумку с провиантом.
Электричка гукнула и унеслась. Вениамин Федорович стоял неподвижно и озирался.
Пора, очевидно, пояснить, что так называемую вылазку на природу Утюгов совершал впервые за последние пятнадцать лет, иначе говоря — с момента окончания средней общеобразовательной школы с математическим уклоном. На тридцать третьем году рано проявившаяся у Вениамина Федоровича склонность к полноте перестала быть только склонностью. Утюгов попытался было заняться волейболом, но выяснилось, что он панически боится пущенного в его сторону со второй космической скоростью волейбольного мяча. Бег по утрам также пришлось оставить, поскольку город просыпался раньше, чем Утюгов, а наш герой не выносил любопытных взоров.
До нынешнего утра Утюгов боролся с гиподинамией тем, что возвращался с работы пешком. На вылазку в лес, да еще в одиночестве, его подвигнули разговоры коллег и родственников о невиданном урожае грибов. Вениамин Федорович любил грибы.
Стоя совершенно один, лицом к лицу с шумящим на низкой ноте лесом, он чувствовал себя Давидом, готовящимся сцепиться с Голиафом. В отличие от Давида Утюгов был одет в джинсы, заправленные в кирзовые сапоги, в толстый свитер ручной вязки и застегнутую на все пуговицы штормовку. Утро было теплым, день обещал стать изнурительно знойным, но Вениамин Федорович не спешил облегчить свое боевое убранство. Он опасался комаров.
Неторопливо углубился Утюгов в чащу. Вскоре он набрел на гигантскую россыпь поганок и кропотливо выбрал ее всю. Дело в том, что Утюгов любил грибы, но видел их чаще всего в готовом к употреблению состоянии. Теоретически он допускал существование ядовитых грибов и даже проводил различие между грибом и мухомором. Но изощренное коварство поганок осталось для него тайной за семью печатями. Поэтому он, довольный собой и обрадованный легким успехом, продолжал свое движение вперед.
Неожиданно для себя Утюгов очутился на небольшой полянке, залитой солнцем. Он тут же решил отдохнуть и съесть одно яйцо вкрутую. Сколько он знал из рассказов бывалых людей, так на его месте поступил бы всякий грибник. Присев на пенек, Вениамин Федорович огляделся. В его умиротворенном сознании всплыло слово «благодать». Почему-то захотелось лечь прямо в траву, раскинуть руки и глядеть в густо-синее небо, вдыхая полной грудью запахи леса и слушая гудение далеких от цивилизации медоносных насекомых. Полянка была действительно хороша, и ее дикого совершенства не нарушал даже притулившийся в кустарнике космический корабль.
Вениамин Федорович извлек из целлофанового пакета яйцо, тщательно очистил от скорлупы и посыпал солью. В глубине леса стучал дятел, а другие птицы перекликались неведомыми слуху заклятого горожанина голосами.
Из космического корабля вышел инопланетянин. Утюгов решил, что с набитым ртом приветствие прозвучит несколько двусмысленно, поэтому он привстал и поклонился.
— Здравствуйте, гуманоид, — произнес инопланетянин. Потом осторожно осведомился: — Не помешаю?
— Нет, что вы, — смущенно сказал Вениамин Федорович. — Может быть, я… Э-э… некоторым образом?..
— Пустяки, — сказал инопланетянин.
— Присаживайтесь, — вежливо предложил Утюгов. — Хотите бутерброд?
— Спасибо, я только что перекусил.
Инопланетянин сел на соседний пенек напротив Утюгова. Они доброжелательно разглядывали друг друга. Вениамин Федорович испытывал симпатию к пришельцу. Тот и впрямь выглядел располагающе. Он был облачен в тогу из отливающей серебром ткани, из складок которой высовывались его конечности, — Утюгов насчитал их не менее десятка. На приятном, слегка печальном лице нежно-зеленого цвета симметрично в три ряда располагались фасеточные глаза и хоботок вместо носа. Рот находился в месте соединения головы с телом и был плотно закрыт, хотя пришелец охотно поддерживал беседу.
— За грибами? — предупредительно спросил Утюгов.
— Какое там… — со вздохом сказал пришелец и махнул руками.
Он был явно чем-то раздосадован, и Вениамин Федорович проникся к нему сочувствием.
— Сломался? — кивнул он на космический корабль.
— Он-то в порядке, — уклончиво ответил пришелец. — Только что из капремонта, двигатель — зверь. Гравитационный, — прибавил он со значением.
— Сверхсветовую выжимает? — деловито спросил Утюгов.
— Еще бы, — мгновенно упавшим голосом проговорил пришелец. — Пробег двадцать килопарсеков…
Они посидели, помолчали.
— Послушайте, гуманоид, — сказал инопланетянин. — Разве вас не удивляет, что я свободно изъясняюсь на вашем языке? И притом с закрытым ротовым отверстием?
— Нет, что вы, — заверил его Вениамин Федорович. — Изъясняйтесь, пожалуйста, как вам удобнее. Я же понимаю — телепатия…
Глаза инопланетянина увлажнились.
— Мы прибыли в вашу звездную систему тысячу лет назад, — с горечью сказал он. — У нас постоянная база на обратной стороне Луны. Тысячу лет — слышите? — тысячу лет мы исследуем вашу цивилизацию, а вы… — его телепатический голос сорвался в сдавленное рыдание.
— Ну, разве так можно, — участливо сказал Утюгов. — Стоит ли… С кем не бывает…
Пришелец извлек из складок одеяния носовой платок необычной формы и звучно высморкал в него хобот. Он скорбно молчал. Вениамин Федорович, изнывая от желания помочь собрату по разуму, прикончил еще одно яйцо, собрал скорлупу в пакетик и положил в корзину, как предписывалось уставом Общества друзей леса.
Перед зеленоватым лицом пришельца возникло светящееся плоское пятно, отдаленно напоминающее блин. Оно приняло очертания другого инопланетянина, но значительно меньших размеров. «Телесвязь с применением лазерной голографии», — догадался Утюгов и с любопытством стал присматриваться.
— Приветствую тебя, Сто Третий, — сказал голографический пришелец. — Я нахожусь в Южной Америке, в районе Укаяли. Подготовка к отлету завершена. Осталось демонтировать станцию интергалактической связи. Какие будут распоряжения?
— Немедленно стартуй к базе, Восемьдесят Второй, — сказал печальный собеседник Утюгова. — А станцию можешь бросить к чертям…
— Приступаю к исполнению, — отрапортовал южноамериканец и пропал.
— Видали? — с гордостью спросил пришелец. — Объемное изображение!
— Да, замечательно, — сказал Вениамин Федорович. — Одно слово — голография.
— Но принцип развертки луча! — в отчаянии возопил пришелец. — У вас таким и не пахнет!..
— Еще бы, — понимающе произнес Утюгов. — Надо полагать, ваша цивилизация в техническом отношении превосходит нашу на несколько порядков.
Инопланетянин мысленно взвыл и окончательно сник.
— Сто Третий, — позвал его еще один соплеменник, внезапно появившийся между ним и Утюговым. — Нахожусь на Шпицбергене, готов к отлету. Как поступить с гиперпространственным вездеходом? Его место на борту гравиплана занято образцами руд и минералов.
— Где вы его оставили? — равнодушно спросил Сто Третий.
— В двадцати милях от ближайшего населенного пункта. Вероятно, он будет обнаружен прежде, чем его занесет снегом.
— А, все равно, — сказал пришелец. — Пусть валяется.
— Торопитесь? — мягко опросил Утюгов.
— Да, срок командировки истекает, — проговорил Сто Третий. — Не миновать мне выговора с занесением…
— Может быть, еще обойдется, — попытался утешить его Вениамин Федорович. — Ну, пожурят… Не звери же они, в конце концов, должны понять!
— Что понять?! — исторг из самых недр своей исстрадавшейся души Сто Третий. — Что?!
Он обратил свое лицо, от волнения заметно поголубевшее, к Утюгову.
— Но вы-то, вы понимаете, что я инопланетянин? — воскликнул он. — Я прибыл к вам с другого конца Галактики, я телепат, живу десять тысяч лет, из которых тысячу бездарно потерял здесь… Я не гуманоид, наконец! Вы можете меня потрогать, я действительно существую, черт возьми! И не сметь — слышите! — не сметь называть меня уткой, этой гнусной яйцекладущей водоплавающей!!!
Он уронил подобие головы на стиснутые в порыве отчаяния руки и зашелся в судорожном всхлипе, сквозь который до Утюгова донесся обрывок мысли: «Да еще газетной… из дрянной бумаги с отвратительными по качеству знаками…»
Утюгов протянул руку и коснулся вздрагивающего плеча пришельца.
— Ну, не стоит, право… — смущенно пробормотал он. — Быть может, мой скромный вклад в развитие межгалактических культурных связей… Быть может, я могу чем-либо…
— Поздно, — неожиданно спокойно сказал Сто Третий. — Вы мне, признаться, симпатичны, незнакомый гуманоид, и мне почему-то кажется, что вы искренне хотите мне помочь. Кто знает — возможно, вы даже понимаете, что я и в самом деле пришелец из другого мира, хотя я давно уже перестал верить в гибкость человеческого разума… Тысячу лет назад мы прибыли сюда, чтобы проследить становление гуманоидной цивилизации и попытаться установить с ней плодотворные контакты, помочь ей пройти свой путь к совершенству быстро и без ошибок. Мы кружили над городами, над огромными площадями с невероятными скоплениями людей, над кровавыми сражениями, но вы не поднимали к небу лиц… Мы приходили в ваши дома, но вы отгораживались от нас религией, открещивались, отплевывались через левое плечо.
Потом вы увидели наши гравипланы и немедленно назвали их предметами кухонной утвари — это нашу-то совершеннейшую технику… Мы лезли вам на глаза настойчиво, назойливо, но вы не верили в нас, глядя в упор! Вы называли нас чучелами, переодетыми авантюристами и, наконец, «зелеными человечками»! Вы осмеивали всех, кто отваживался объявить о нашем существовании, научно отвергали саму возможность нашего пребывания на этой несуразной планете! Находились даже такие, кто вообще провозглашал вашу расу венцом мироздания, единственным в Галактике носителем разума! Это ли не обидно, когда мы тысячу лет только и делаем, что пытаемся обратить на себя ваши затуманенные недоверием и эгоцентризмом взоры!
— Отчего же, — с достоинством заметил Утюгов. — Лично я вполне допускаю, что где-то в безднах Вселенной есть разумные существа, вероятно, не слишком похожие на нас.
— В каких безднах?! — застонал Сто Третий. — Вот оно, разумное существо, сидит рядом с вами! Само к вам пришло из бездн Вселенной, а вы от него отбрыкиваетесь. Да еще уткой обзываете…
— Я никогда не обзываюсь, — заявил Вениамин Федорович. — Это признак низкой культуры поведения.
— Все вы такие воспитанные… — проворчал пришелец. — В общем, улетаем мы от вас. Живите, как знаете. Не хотите гравитационных двигателей — не надо. Наше дело предложить.
Он выпростал из тоги самую нижнюю хватательную конечность и звучно щелкнул короткими пальчиками. Перед ним веером расположились в воздухе шесть инопланетян. Очевидно, Сто Третий был тут за старшего.
— Срок истекает, — сказал он своим подчиненным. — Улетаем через полчаса.
— Но мы не все еще демонтировали, — запротестовал один из пришельцев. — У нас энергетическая подстанция не отсоединена от геотермальных приводов…
— А я вообще не могу взлететь — отсырели генераторы у летающей тарелки…
— Не сметь называть гравиплан тарелкой! — завопил Сто Третий. — Бросайте все как есть, и чтобы через полчаса нижних конечностей ваших здесь не было!
— Но требования конспирации… — робко возразил тот, которому не на чем было улетать.
— Наплевать, — устало сказал Сто Третий. — Даже если найдут что-нибудь, все равно не поверят. Припишут инженерному гению изобретателей-самоучек древности… А тебя, Сорок Шестой, пусть подберет Семьдесят Пятый. И пусть пройдет над Европой на бреющем, — со мстительным злорадством добавил он.
— Приступаем к исполнению, — четко, в одну мысль, протелепатировали пришельцы и сгинули.
Сто Третий и Вениамин Федорович остались вдвоем. Утюгов в растерянности извлек бутерброд с колбасой. Подумав, он достал еще один и предложил пришельцу. Тот взял его тремя руками и негромко излучил благодарность.
Припекало. Вениамин Федорович наконец-то отважился расстегнуть штормовку.
— Хотите, я приду завтра на работу, — в порыве самопожертвования сказал он, — и всем объявлю, что видел вас, имел с вами, некоторым образом, контакт?
— Не стоит, — обреченно сказал пришелец. — Не поверят. Были прецеденты.
— Да, пожалуй, не стоит, — согласился Утюгов.
Сто Третий съел бутерброд и с признательностью посмотрел на Вениамина Федоровича. Ему вдруг захотелось напоследок сделать для людей что-нибудь хорошее, запоминающееся.
— У вас в корзине грибы ядовитые, — сказал он.
— Как? — поразился Утюгов. — Неужели? Не может быть!
— Да уж поверьте мне. Все-таки тысячу лет здесь живу, знаю.
Вениамин Федорович с глубочайшим сожалением высыпал содержимое корзины в траву.
— А этот грибок ничего, — сказал Сто Третий и вытащил из кучи маленький толстопузый боровичок. — Хорош?
— Хорош, — не без гордости согласился Утюгов.
— Подарить вам универсальный грибоискатель? — вдруг спросил пришелец.
— Ну, что вы… — смутился от неожиданности Утюгов. — Я не заслужил…
— Берите, берите, — сказал Сто Третий и сунул ему в руку коробочку с прозрачной крышкой и маленькой стрелкой, неведомо как державшейся внутри прибора в подвешенном состоянии. — Нажмете сюда — и он вам грибы укажет. А этот рычажок трансформирует прибор в универсальный возвратоискатель. Не ровен час, заблудитесь…
— Большое вам спасибо, — с чувством сказал Утюгов. — Я вас никогда не забуду.
Он едва удержался, чтобы не добавить: «и человечество тоже», но решил, что это прозвучит не слишком тактично для такой минуты. Поэтому Вениамин Федорович промолчал, и они просто сидели под ласковым лесным солнышком, пока не подошла пора расставаться навсегда.
Река Вятка (