Не на ее поиски я отправилась в тот день, просто мне невыносимо было находиться дома. Из школы я ушла сразу по окончании занятий, не заходя в учительскую, и устремилась прямиком на парковку, где мой усталый маленький «рено» завелся с первой попытки. Это оказалось первым удачным событием за весь день.

Обычно я не ухожу сразу после уроков. У меня вошло в привычку оставаться в опустевшем классе. Там я составляла планы уроков или проверяла тетради. Зачастую же просто сидела и смотрела в окно. Тишина давила на уши, словно я на много морских миль опустилась под воду. Ничто не тянуло всплыть: детей, к которым надо было спешить, у меня не было, как и мужа, с которым хотелось бы увидеться. Дома меня поджидало только горе во всех смыслах этого слова.

Но сегодня все оказалось иначе. Сегодня я почувствовала, что с меня довольно. Стоял теплый день начала мая, и дневное солнце даже слишком нагрело воздух в салоне машины. Я опустила стекло со своей стороны, но из-за езды нос в хвост, обычной для часа пик, не добилась того, чтобы ветерок хотя бы взъерошил мне волосы. Я не привыкла к напряженному движению по окончании занятий, и у меня заболели руки — я чересчур сильно сжимала руль. Я включила радио и через несколько секунд выключила. Школа находилась не так уж далеко от моего дома, обычно поездка занимала пятнадцать минут. В тот день я, постепенно сатанея, провела в машине почти пятьдесят.

В доме было тихо, когда я приехала. Слишком тихо. Я стояла в прохладной, тускло освещенной прихожей и прислушивалась, чувствуя, как от перепада температуры поднялись волоски на руках. Блузка липла к телу, и я немного поежилась, мне стало свежо. Дверь в гостиную оказалась открыта, в точности как я оставила ее утром. Единственный звук доносился из кухни — мелодия из двух нот, выстукиваемая каплями воды, падавшими из крана в миску, которую я, съев кашу, положила в раковину. Я не побоялась бы поспорить, что после моего отъезда на работу в кухню никто не заходил. Это означало…

Без особого энтузиазма я начала подниматься по лестнице, на ходу повесив сумку на стойку перил.

— Я вернулась.

Последовало некое подобие ответа — шаркающий звук из спальни в конце коридора. Из комнаты Чарли. Дверь была закрыта, и я помедлила на лестничной площадке, не зная, постучать или нет. Именно в ту секунду, когда я решила двинуться восвояси, дверная ручка повернулась. Я уже не успела бы добраться до своей комнаты к тому моменту, когда откроется дверь, поэтому покорно осталась ждать. По первым же словам я пойму все, что нужно знать о том, как прошел ее день.

— Что тебе надо?

Плохо скрытая агрессивность.

Вполне нормально.

— Привет, мама, — сказала я. — Все в порядке?

Дверь, чуть приоткрывшаяся вначале, распахнулась. Я увидела кровать Чарли с немного смятым покрывалом в том месте, где сидела мама. По-прежнему в домашнем халате и шлепанцах, она цеплялась за ручку двери и слегка раскачивалась, как кобра. Она нахмурилась, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Что ты делаешь?

— Ничего. — Внезапно я почувствовала сильную усталость. — Я только что вернулась домой с работы, вот и все. Зашла поздороваться.

— Я не думала, что ты так скоро вернешься. — Мама выглядела озадаченной и смотрела с легким подозрением. — Сколько времени?

Можно подумать, это имело для нее какое-то значение.

— Я немного раньше обычного, — сказала я, не объясняя почему. Не имело смысла. Ей все равно. Ей практически ни до чего не было дела.

Кроме Чарли. Мальчика Чарли. Ее любимца, что тут скажешь. Его комната сохранялась в неприкосновенности. За шестнадцать лет ничего не изменилось. Ни игрушечного солдатика не передвинули, ни плакат со стены не сняли. Стопка одежды так и лежала, ожидая, когда ее уберут в ящик комода. Часы на тумбочке у кровати все так же тикали. На полке над кроватью аккуратно выстроились книги: школьные учебники, комиксы, толстый, в твердом переплете справочник по самолетам Второй мировой войны. Книги мальчика. Все было так, как в день его исчезновения, словно он мог вернуться и продолжить жизнь с того момента. Я тосковала по нему, каждый день я по нему тосковала, но эту комнату ненавидела.

Теперь мама забеспокоилась, теребя в руках пояс халата.

— Я просто прибиралась здесь, — сказала она.

Я не стала спрашивать, что именно требовалось прибрать в комнате, в которой ничего не менялось. Воздух в ней был тяжелый, спертый. Я уловила кислый запах немытого тела и перегоревшего алкоголя и ощутила приступ отвращения. Мне хотелось только свернуть разговор, выбраться из дома и уйти как можно дальше.

— Прости. Я не хотела тебе помешать. — Я отступила по коридору в сторону своей комнаты. — Я собираюсь пробежаться.

— Пробежаться, — повторила мама, прищурившись, — что ж, не смею тебя задерживать.

Мамин тон меня задел.

— Я… я думала, что побеспокоила тебя.

— О нет, развлекайся. Ты всегда это делаешь.

Мне не следовало отвечать. Не следовало попадаться на эту удочку. Обычно мне не удавалось одерживать верх.

— И что это значит?

— Думаю, ты знаешь. — Опираясь на дверную ручку, она выпрямилась во весь рост, оказавшись на полдюйма ниже меня; в общем, не выше. — Ты приходишь и уходишь, когда тебе заблагорассудится. Ты же всегда поступаешь как считаешь нужным, не так ли, Сара?

Чтобы сдержаться, мне пришлось бы досчитать до миллиона. Тем не менее я оставила при себе все, о чем думала и желала бы сказать, а именно: «Заткнись, эгоистичная стерва. Я здесь только из ложного чувства верности. Я здесь только потому, что папа не хотел, чтобы ты оставалась одна, и ни по какой другой причине, поскольку ты давным-давно выжгла всю любовь, которая у меня к тебе была, ты, неблагодарная, жалеющая себя корова».

Вслух же я произнесла:

— Я думала, тебе все равно.

— Думала? Ты вообще не думала. Ты вообще не думаешь.

Нетвердая походка слегка подпортила ее высокомерие, когда она величаво проследовала мимо меня, направляясь в свою комнату. В дверях она остановилась.

— Когда вернешься, не тревожь меня. Я рано лягу спать.

Начать с того, что мне вряд ли захочется с ней общаться. Но я кивнула, как будто поняла, превращая свой кивок в медленное, саркастическое покачивание головой, как только за матерью захлопнулась дверь. Я укрылась в своей комнате с чувством облегчения.

— Невероятная женщина, — сообщила я фотографии отца, стоявшей на столике рядом с кроватью. — С тебя причитается, еще как причитается.

Он с полным равнодушием продолжал улыбаться, и спустя пару секунд я заставила себя двигаться, начала рыться под кроватью в поисках кроссовок.

Какое наслаждение — скинуть с себя измятую влажную одежду и натянуть спортивные шорты и майку, подобрать густые кудри и почувствовать прикосновение к шее прохладного воздуха. Мгновение поколебавшись, я надела ветровку, вспомнив о вечерней прохладе, хотя день стоял теплый. Схватив бутылку с водой и телефон, я вышла на улицу и одобрительно вздохнула, пока на переднем крыльце встряхивала ноги, разминаясь. Пошел уже шестой час, но солнце все еще было ярким, свет его теплым и золотистым. По садам перекликались черные дрозды, когда я начала движение по дороге, поначалу не слишком быстро, чувствуя, как учащается дыхание, соразмеряясь с моим шагом. Я жила на маленькой тупиковой улице в Уилмингтон-истейт, районе застройки для лондонцев, в тридцатых годах двадцатого века гнавшихся за мечтой о жизни в пригороде. Керзон-клоуз представляла собой запущенную тихую заводь в двадцать домов, в которых обитали и давние жители, как мы с мамой, и новички, сбежавшие от лондонских цен на жилье. Одна из таких новоприбывших находилась в садике перед своим домом, и я, труся мимо, застенчиво ей улыбнулась. Ответа не последовало. Ничего удивительного. В общем и целом мы мало общались с соседями, даже с теми, кто жил здесь столько же, сколько мы, и даже дольше. В особенности с теми, кто жил здесь столько же. С теми, кто мог помнить. Кто знал.

Достигнув главной дороги, я увеличила скорость, пытаясь обогнать свои же мысли. Весь день меня исподволь донимали давно подавленные воспоминания, которые всплывали в памяти, как огромные пузыри на поверхности стоячего пруда. Странно, но я не испытывала ни малейшего дурного предчувствия, когда без пяти двенадцать раздался стук в дверь моей классной комнаты. Я была одна, готовясь к уроку с восьмым классом, и открыла дверь, за которой оказались Элейн Пеннингтон, энергичная и чрезвычайно грозная директриса Эджвортской школы для девочек, и позади нее высокий мужчина с сердитыми глазами. Видимо, родитель. Отец Дженни Шеферд, сообразила я через минуту. Выглядел он мрачно и уныло, и я тут же поняла: какая-то неприятность.

Я невольно прокрутила в голове эту сцену, как делала весь день. Элейн не стала терять времени на то, чтобы представлять нас друг другу.

— Следующий урок у вас в восьмом классе?

После почти года работы под началом Элейн она по-прежнему наводила на меня ужас. Ее присутствия оказывалось достаточно, чтобы язык у меня прилипал от страха к нёбу.

— Э… да, — в конце концов выдавила я. — Кого вы ищете?

— Всех, — ответил мне мистер Шеферд, опередив то, что могла бы сказать Элейн. — Мне нужно спросить у них, не знают ли они, где моя дочь.

Тут они оба вошли, и мистер Шеферд принялся беспокойно мерить шагами свободное пространство класса. Я познакомилась с ним в ноябре, на своей первой встрече с родителями; он тогда источал громогласное веселье, отпускал шуточки, от которых его красивая, эффектная жена в притворном ужасе закатывала глаза. Дженни унаследовала от миссис Шеферд хрупкое телосложение и глаза, опушенные длинными ресницами, но от отца ей досталась улыбка. Сегодня той улыбки не было и в помине; в моем классе мистера Шеферда окружало вибрирующее облако тревоги, лоб над темными, внимательными глазами собрался морщинами. Мистер Шеферд возвышался надо мной, но очевидные душевные страдания подрывали его физическую силу. Он подошел к окну и прислонился к подоконнику, как будто ноги больше не держали его, в ожидании глядя на нас, он безнадежно опустил руки.

— Полагаю, мне следует ввести вас в курс дела, Сара, чтобы вы поняли происходящее. Сегодня утром мистер Шеферд пришел ко мне и попросил нашей помощи в поисках его дочери Дженнифер. В выходные она пошла погулять… это было в субботу, так?

Шеферд кивнул:

— В субботу вечером. Около шести.

Я прикинула и прикусила губу. Вечер субботы, а сейчас почти полдень понедельника. Около двух дней. Не так уж и долго — или бесконечно долго, в зависимости от того, с чьей позиции рассматривать.

— Они с миссис Шеферд ждали, но к сумеркам она не появилась, а ее мобильный телефон не отвечал. Они пошли искать ее по маршруту, который она предположительно могла выбрать, но не нашли и следа. По возвращении миссис Шеферд позвонила в полицию, но там ей ничем особо не помогли.

— Они заверили, что в свое время она вернется. — Его тихий голос звучал мрачно, в нем слышалась боль. — Нам сказали, будто девочки в таком возрасте теряют чувство времени. Посоветовали не прекращать звонки на ее мобильный, а если она не ответит, обзвонить всех ее подруг и спросить у их родителей, не видели ли они ее. Они объяснили: для того чтобы начать поиск, им необходимо, чтобы девочка отсутствовала дольше. А кроме того, оказывается, в Соединенном Королевстве ребенок пропадает каждые пять минут — вы можете себе представить? — и они не могут направлять на это ресурсы, пока не сочтут, что ребенку угрожает опасность. Они думают, двенадцатилетняя девочка не особенно уязвима, и, вполне вероятно, она объявится и извинится за причиненное беспокойство. Если бы все было нормально, она уже вернулась бы с прогулки и всем бы нам рассказала, где находилась. Они не знают мою дочь. — Он посмотрел на меня. — Вы же ее знаете, не так ли? Вам понятно, что она никогда не ушла бы просто так, не поставив нас в известность.

— Не могу представить, чтобы она так поступила, — осторожно произнесла я, думая о том, что́ мне известно о Дженни Шеферд. Двенадцать лет, красивая, прилежная, всегда готовая улыбнуться. В ней не было и намека на бунт, никакой злобы, которую я наблюдала у некоторых девочек постарше, похоже, находивших мстительное удовольствие в огорчениях, причиняемых своим родителям. От тревоги за нее, от ужасающе знакомых слов — два дня как пропала — у меня перехватило горло, и мне пришлось откашляться, чтобы спросить:

— Вам удалось заставить их принять ваше заявление?

Он безрадостно рассмеялся.

— О да. Они отнеслись ко мне всерьез, как только прибежала собака.

— Собака?

— В субботу вечером она повела на прогулку собаку. У нее маленький уэсти… уэст-хайленд-терьер… и одна из ее обязанностей — дважды в день его выгуливать; отказаться от этого она может только по очень веской причине. Это стало одним из условий приобретения собаки. Она должна была нести за нее ответственность. — Он осел на подоконник, как от внезапного удара. — И она все выполняла. Она так хорошо ухаживает за этим животным. Без звука выводит его на прогулку и в плохую погоду, и рано утром. Полностью предана своему питомцу. Поэтому как только я увидел эту проклятую собаку, я понял: с дочерью что-то случилось. — У него перехватило дыхание, он сморгнул слезы. — Мне не следовало разрешать ей ходить одной, но я думал — ей ничто не угрожает…

Он закрыл лицо руками, и мы с Элейн ждали, пока он придет в себя, не желая вторгаться в его личное горе. Я не знала, о чем думала Элейн, но для меня это было совершенно невыносимо. Спустя мгновение тишину помещения разорвал звонок, возвестивший окончание урока, и Шеферд вздрогнул, придя в себя.

— Значит, собака домой вернулась? — подала я голос, как только звонок отзвенел.

Секунду отец Дженни казался озадаченным.

— О… да. Это случилось около одиннадцати. Мы открыли дверь и увидели его.

— Он был с поводком?

Я увидела, что они оба подумали, будто я сошла с ума, но мне хотелось знать, не спустила ли Дженни пса с поводка, а затем потеряла его. Она допоздна искала его, и с ней мог произойти несчастный случай. С другой стороны, не исключено, что она выпустила поводок из рук… особенно если кто-то заставил девочку это сделать. Ни один истинный любитель не позволит своей собаке бегать без присмотра, волоча за собой поводок: он легко может в чем-то запутаться и причинить собаке вред.

— Не помню, — в конце концов ответил мистер Шеферд, в недоумении потирая лоб.

Элейн продолжила свой рассказ:

— Майкл… мистер Шеферд… лично поехал в полицейский участок и попросил их о расследовании, и наконец-то, около полуночи, они начали заполнять все требуемые бумаги.

— А к этому времени она отсутствовала уже шесть часов, — вставил Шеферд.

— Это смехотворно. Неужели они не знали, как важно быстро найти пропавшего ребенка? — Я не могла поверить, что они так медлили и ждали, чтобы принять его заявление. — Первые двадцать четыре часа критические, жизненно важные, а они упустили четверть этого срока.

— Я не знала, что вы так осведомлены, Сара, — с тонкой улыбкой заметила Элейн, и я легко поняла выражение ее лица: «Заткнись и слушай, глупая девчонка».

— Полицейский вертолет поднялся около двух часов ночи, — продолжил Майкл Шеферд. — Они использовали камеры инфракрасного видения для обследования леса, где она обычно выгуливала Арчи. Мне объяснили, она будет светиться даже сквозь кустарник благодаря теплу тела, и они ее заметят. Но ничего не нашли.

Значит, либо ее там не было, либо ее тело больше не излучало тепло. Не нужно быть специалистом, чтобы понять сказанное.

— Они говорили, будто на выслеживание беглянки требуется время. Я сказал им, что она не сбежала. Не найдя ее в лесу, они начали просмотр видеозаписей камер слежения на ближайших вокзалах, чтобы выяснить, не поехала ли она в Лондон. Она бы этого не сделала. При каждой поездке туда Лондон ее пугал. В прошлом году, когда мы ездили за подарками к Рождеству, она ни на минуту не отпускала моей руки. Толпа была очень плотной, и она боялась потеряться. — Он беспомощно перевел взгляд с меня на Элейн и обратно. — Она где-то там, а они ее не нашли, и она совершенно одна.

Сердце у меня сжалось от сочувствия к нему и его жене, к их переживаниям, но в голове все еще прокручивались его слова, и я сочла нужным задать возникший вопрос:

— Почему не было обращения? Разве они не должны опрашивать население, не видел ли ее кто-нибудь?

— Они решили выждать. Они заверили нас, что сначала поищут сами, прежде чем им придется заниматься ошибочными опознаниями и общественность начнет свое расследование, путаясь у них под ногами. Мы хотели сами отправиться на поиски, но полицейские остановили нас, убедив находиться дома, на случай если она вернется. Теперь я просто не верю, что она сама, без посторонней помощи, войдет в дом. — Он запустил пальцы в волосы и сжал голову. — Вчера они искали вдоль реки, у железнодорожной линии рядом с нашим домом, обследовали водохранилище поблизости от трассы А-3 и лес, но так и не нашли ее.

Я невольно подумала, отдает ли он себе отчет в том, какой страшный смысл стоит за перечислением мест, на которых сосредоточилась полиция. Что бы ни думали родители, полицейские, похоже, ищут тело.

Незаметно я добралась до опушки леса. Прибавив скорость, я прошмыгнула между двумя дубами, следуя по едва заметной тропинке, которая почти сразу раздвоилась. Справа я увидела шоколадно-коричневого лабрадора, который летел на меня, таща за собой субтильную пожилую женщину в девственно-чистых слаксах и при полном макияже. Непохоже, будто такую собаку можно легко напугать, но я все равно свернула на левую тропинку, убегая прочь от возможных людных мест. Выбранный мною путь сулил большие трудности. Он вел в глубь леса, где тропки становились узкими и крутыми и норовили неожиданно исчезнуть в путанице ежевики и буйно разросшихся кустов. Владельцы собак предпочитали выгуливать своих питомцев по дорожкам рядом с шоссе, хорошо утоптанным и широким. Подобная дорожка не помогла бы мне справиться с тягостным напряжением, которое весь день настойчиво и неумолимо напоминало о себе монотонной, тупой пульсацией в голове. Я направилась вверх по холму, думая об отце Дженни.

В итоге лучшим силам Суррея понадобилось довольно-таки много времени, чтобы найти меня. Сидя спиной к дереву, я наблюдала за блекнувшим цветом неба, по мере того как солнце скользило к горизонту. Тени удлинялись и собирались вокруг меня. Под деревьями становилось темно и холодно. Я обхватила руками тесно сжатые колени в попытке сохранить тепло. Едва ли не каждую минуту я смотрела на часы без особой на то причины. Оператор не сказала точно, сколько времени потребуется полиции, чтобы добраться сюда. Да и какая разница. Можно подумать, будто меня ждали где-то в более интересном месте.

На самом деле я не считала, что убийца Дженни вернется в этот тихий лесной уголок, но сердце у меня все равно начинало колотиться при каждом внезапном шорохе или едва заметном движении. Чуть слышные звуки вокруг сообщали о присутствии животных, я не видела их, и они занимались своими делами, совершенно равнодушные к моему присутствию, но от каждого шелеста сухих листьев я нервно вздрагивала. Видимость составляла всего несколько ярдов, так как в этой части леса деревья росли очень густо, и трудно было отделаться от покалывания в затылке, говорившем, что за тобой наблюдают…

В общем и целом я с огромным облегчением услышала в отдалении голоса, сопровождаемые бормотанием и треском полицейских раций. Я поднялась, сморщившись от боли в распрямляющихся затекших конечностях, и закричала:

— Сюда!

Я замахала руками над головой, включив экран мобильника, чтобы привлечь их внимание. Наконец я их увидела, двоих, они целеустремленно двигались между деревьями, специальные куртки светились в сумерках. Это оказались двое мужчин: один коренастый средних лет, другой помоложе и постройнее. Коренастый шел первым и, сразу стало ясно, являлся старшим.

— Вы Сара Финч? — спросил он, слегка споткнувшись на подходе ко мне. Я кивнула. Он остановился, упершись руками в колени, и опасно раскашлялся. — Далековато от дороги, — объяснил он наконец сдавленным голосом, потом выкашлял что-то неописуемое и сплюнул себе под ноги. — Не привык ко всем этим упражнениям.

Достав носовой платок, он вытер пот с трясущихся щек, испещренных ниточками лопнувших сосудов.

— Я констебль Энсон, а это констебль Макэвой, — сказал он, указывая на коллегу.

Констебль Макэвой застенчиво мне улыбнулся. При ближайшем рассмотрении он оказался совсем молоденьким. Они до странности не подходили друг другу, и я невольно задалась вопросом, не относящимся к делу: какие у них могут быть общие темы для разговоров?

Энсон отдышался.

— Хорошо, так где же тело, которое вы нашли? Мы должны проверить, прежде чем сюда явится остальная группа. Не думайте, что мы считаем вас ненормальной, которой больше нечего делать, как развлекаться, названивая на три девятки. — Он помолчал мгновение. — Вы даже не представляете, сколько таких людей.

Я пристально посмотрела на него — его слова не произвели на меня особого впечатления, — затем указала на ложбину.

— Она там, внизу.

— Под этим склоном? Ну уж дудки. Слетай-ка туда, Мэтти, и проверь, будь другом.

Энсон явно сопротивлялся любым физическим нагрузкам. Макэвой бросился к краю склона и стал всматриваться.

— Что я ищу? — напряженным от сдерживаемого волнения голосом спросил он.

Я встала рядом с ним.

— Тело лежит за тем деревом. Вероятно, легче всего спуститься, взяв левее. — Я указала на подобие тропки, которую проложила, взлетая на возвышенность.

Но он уже ринулся вперед. Под ногами у него хрустели ветки, пока он бежал вниз, набирая по ходу скорость. Я сморщилась, ожидая внизу падения. Энсон закатил глаза с выражением долготерпения на лице.

— Энтузиазм молодости, — заметил он. — Еще научится. Быстрее — не всегда лучше, не так ли?

От грубости его тона по спине у меня поползли мурашки.

Макэвой спустился с холма и уже заглядывал за упавшее дерево.

— Здесь действительно что-то есть! — крикнул он, его голос слегка дрогнул на слове «что-то».

— Рассмотри получше, Мэтти, а затем поднимайся сюда, — пророкотал Энсон. Он уже взялся за рацию, чтобы выйти на связь.

Я наблюдала, как Макэвой обходит спутанные корни дерева и наклоняется, чтобы взглянуть на то, что лежит за ним. Даже на расстоянии я увидела, как он побледнел. Резко отвернувшись, он сделал несколько глубоких вдохов.

— Бога ради, — с отвращением произнес Энсон, — это же место преступления, Мэтти. Мне не хватало только объясняться по поводу здоровенной лужи блевотины.

Не отвечая, Макэвой отошел на пару шагов. Через несколько секунд он стал взбираться по склону, тщательно избегая смотреть в сторону тела Дженни.

— Это девочка. Можете подтвердить, — сказал он, выкарабкиваясь наверх и не отрывая глаз от земли. Выглядел он более чем пристыженным. Я понимала почему: сомнительно, будто Энсон быстро забудет о проявленной им слабости, — но, к моему удивлению, старший полицейский не отпустил никаких замечаний, а просто отослал Макэвоя дожидаться у их машины, чтобы провести других полицейских к месту преступления.

— Я не собираюсь снова проделывать весь этот путь. Слетай, сынок.

Энсон добродушно следил за поспешно удалявшимся Макэвоем.

— Дайте ему время, и он привыкнет к подобным вещам, — сказал он, скорее самому себе. — Он хороший парень.

— Трудно винить его за этот срыв.

Энсон холодно на меня посмотрел.

— Боюсь, вам придется подождать. Старший инспектор захочет с вами побеседовать. Они из меня душу вытрясут, если я позволю вам смыться.

Пожав плечами, я вернулась туда, где сидела в ожидании, и устроилась в максимально удобной позе у ствола знакомого дерева, хотя удобной назвать ее можно было весьма условно. Настроения разговаривать с Энсоном у меня не было, и через минуту-другую он отошел в сторону и повернулся ко мне спиной, сунув руки в карманы. Он без перерыва тихонько насвистывал себе под нос одну и ту же мелодию. Всего секунда потребовалась мне, чтобы вспомнить соответствующие ей слова.

«Если ты пойдешь сегодня в лес, ждет тебя большой сюрприз…»

Очень к месту.

Если и бывают тошнотворные дни, то таким днем оказался вторник. Сев в машину, я взглянула на себя в зеркало заднего вида, отметив зеленоватую кожу и набрякшие под глазами мешки — результат чрезвычайно неспокойного сна. Спала я действительно плохо, просыпаясь почти через каждый час, подходила к окну и таращилась в темноту. Когда меня разбудил звонок будильника, события предыдущего вечера показались мне настолько нереальными, что я даже подошла к шкафу в своей комнате и проверила карман ветровки, и не знаю — обрадовалась или разочаровалась, коснувшись пальцами прямоугольной карточки с контактной информацией сержанта Блейка. Давясь кашей, я увидела в утренних новостях Шефердов, личности которых еще не стали достоянием средств массовой информации. В бледном предутреннем свете они шли посмотреть, где лежало тело их дочери. Миссис Шеферд была растрепана, ее соломенные волосы в беспорядке свисали сосульками в отличие от гладкой шапочки стриженых волос, которые я помнила. Когда они дошли до края леса, Майкл Шеферд обернулся, взглянув прямо в камеру испуганными, воспаленными до красноты глазами. Я отставила кашу в сторону — меня внезапно замутило.

В зеркале заднего вида отразились и мои покрасневшие глаза. Я определенно выглядела больной. Но пребывание дома привлекало меня еще меньше, чем работа. Минувшей ночью, когда я пришла домой, мама спала; не появилась она и утром. Но так продолжаться не могло. Если я останусь дома, мне в какой-то момент придется ее увидеть. Даже разговаривать с ней.

Я завела двигатель и переключилась на задний ход, но потом оцепенела, сжимая руль, пока не побелели костяшки пальцев. Я не могла ехать в школу, но должна была, и в конце концов, выругавшись вслух, снялась с ручного тормоза, позволив машине покатиться к дороге. В следующую секунду я ударила по тормозам, так как мимо меня с ревом промчался мотоцикл, громко и возмущенно прогудев. Я его даже не заметила. Даже не посмотрела. Сердце у меня колотилось, я чувствовала слабость, выезжая на главную дорогу, и как одержимая проверяла, не представляю ли угрозу для кого-нибудь еще. «Возьми себя в руки… давай не раскисай…»

А что еще хуже — абсолютно невыносимо, — я точно знала, кто был этот мотоциклист: Дэнни Кин, лучший друг Чарли. Сколько себя помню, он всегда жил от нас через дорогу. С таким же успехом он мог жить на Луне. Мы находились далеко за той гранью, когда я могла бы завязать с ним дружеский разговор; я намеренно его избегала, он это знал и уже давным-давно не улыбался мне, не кивал и никаким другим способом не показывал, будто знает о моем существовании. Не его вина, но он ассоциировался у меня с худшими моментами моей жизни, и у меня в голове никак не могла разорваться связь между Дэнни Кином и отчаянием. Обычно я уезжала рано и возвращалась домой поздно, наши дорожки редко пересекались, но я по-прежнему его помнила, а он — меня. Сбив его с мотоцикла, я отнюдь не поспособствовала бы восстановлению дружеских отношений с ним.

Движение было плотным, и автомобили ехали медленно, гораздо медленнее обычного. Машины скапливались на всех перекрестках, забивая боковые дороги, и я недоумевала, что происходит. Оказалось — человеческое любопытство в действии. По всей главной дороге, где она шла вдоль леса, мягкая земля обочин оказалась изрыта и исполосована колесами фургонов новостных служб. Их спутниковые «тарелки», укрепленные на крышах, транслировали несчастье Шефердов по всему свету. При каждом фургоне имелась своя маленькая бригада из обслуживающего персонала: оператора, звукорежиссера и репортера. Это являлось обратной стороной того, что я видела по телевизору во время завтрака. А еще это стало самой свежей достопримечательностью Суррея. Водители до минимума снижали скорость. Это было поинтереснее автокатастрофы: имелась возможность увидеть настоящих знаменитостей в образе одного-двух известных репортеров. Существовала даже вероятность на пару секунд попасть со своим автомобилем в кадр во время съемки общей панорамы. Наконец-то слава. Неудивительно, что движения буквально никакого не было. Отважно держась почти впритык к впереди идущей машине, я потихоньку продвигалась вперед, не слишком пристально разглядывая временную новостную деревню, внезапно выросшую у дороги.

У школьных ворот я заметила толпу родителей, собравшихся там и озабоченно переговаривавшихся между собой, но я не стала сосредоточивать внимания на них и проехала мимо, не снижая скорости. Даже мельком брошенный в их сторону взгляд подтвердил мне, что единственной темой для обсуждения было тело, и мне не хотелось слушать, какие догадки они строят: что случилось, кто это был и правда ли это… За милю стало видно: мельница слухов работает с повышенной нагрузкой.

Равно как и в профессиональной среде. На парковке я поставила машину у стены. Когда я выключила двигатель, кто-то внезапно постучал по стеклу с моей стороны, и я вздрогнула. Круто обернувшись, я приготовилась крикнуть на подкравшегося ко мне человека, предполагая, что это кто-то из коллег. Но уставившееся на меня сквозь стекло лицо не принадлежало ни одному из учителей. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить стоявшую там женщину средних лет, с одутловатым лицом, покрытым блестящей крем-пудрой цвета загара. Из-за бледно-розовой губной помады ее зубы казались желтыми, одета она была в коричневое пальто тусклого оттенка, которое не украшало ее фигуру и не способствовало улучшению цвета лица. Хотя она улыбалась, глаза смотрели холодно. Они просканировали внутренность машины, в том числе и меня, ничего не упуская. С огромной неохотой я опустила стекло.

— Могу вам чем-то помочь?

— Кэрол Шэпли, главный репортер «Элмвью икзэминер», — представилась она и просунулась в машину, почти прикоснувшись ко мне. — Вы преподаете здесь?

Я выразительно посмотрела на табличку на стене футах в десяти от того места, где припарковалась. На табличке буквами размером примерно в фут значилось: «Места для учителей».

— Вы кого-то конкретно ищете?

— Да нет, — сказала она и улыбнулась еще шире. — Я делаю сообщение об убийстве одной из ваших учениц и располагаю некоторой информацией, подтверждение которой хотела бы от вас получить.

Она произносила слова очень быстро и выдавала свою коротенькую речь со страшной скоростью, пытаясь создать впечатление, будто она и так уже знает об этом все, что можно. Внутренний сигнал тревоги зазвенел во мне очень громко, и я удивилась, как это она его не услышала. Я вспомнила, что видела ее раньше — на различных школьных спектаклях, акциях по сбору средств, где она расхаживала с важным видом. «Элмвью икзэминер» была самой местной из всех местных газет; даже «местечковая» было не то слово. И выражение «главный репортер» звучало несколько забавно. Насколько я знала, она единственный репортер.

— Простите, но, боюсь, я ничем не смогу вам помочь, — любезно произнесла я и стала поднимать стекло, несмотря на то что ее лицо касалось его верхнего края. Секунду она очевидным образом боролась с желанием настоять на разговоре со мной, но затем отошла на шаг или два. Недостаточно далеко.

Взяв свои вещи и открыв дверцу машины, я поняла, эта женщина оставила мне ровно столько места, чтобы только выйти из автомобиля.

— У меня всего пара вопросов.

Я выпрямилась и обнаружила, что она на пару дюймов выше меня; не в первый раз я пожалела о недостаточно высоком росте, чтобы смотреть на всех сверху вниз. Но мне не требовалось преимущество в росте, когда я обладала серьезным моральным превосходством.

— Послушайте, мне нужно идти к своим ученицам. Видите ли, в настоящий момент у меня нет времени на разговор. — Откуда-то я извлекла улыбку. — Я знаю, что вы делаете свою работу, но и я должна заняться своей.

— О, я понимаю. Могу я узнать ваше имя? — Она взмахнула передо мной листком бумаги формата А4. — Видите, у меня тут список. Всегда приятно соотнести имя с лицом.

Я не могла придумать, как уклониться от этого.

— Сара Финч.

— Финч… — Она провела ручкой по списку и поставила рядом с моей фамилией галочку. — Спасибо, Сара. Может, мы поговорим в другое время.

«А может, и нет».

Я направилась в сторону школьного здания, но, разумеется, она еще не закончила.

— Из источников в полиции я слышала, что тело было найдено одним из учителей этой школы. Это не вы?

Я остановилась и повернулась, лихорадочно соображая. Ясное дело, не в моих интересах давать ей какую-либо информацию, но я не была уверена, что смогу отделаться отъявленной ложью.

— Боже, какой ужас, — в итоге произнесла я.

— Да, чудовищно, — согласилась журналистка с совершенно равнодушным видом.

Я еще раз бессмысленно улыбнулась Кэрол и слегка пожала плечами, потом пошла в учительскую, чувствуя на себе ее взгляд, пока пересекала парковку. Мне оставалось надеяться, что Кэрол посчитает меня вежливой, но не годной к цитированию и абсолютно неинтересной. Однако начни она копать, вполне возможно, сумеет сопоставить некоторые вещи. И не только про Дженни. Если она искала, как подать свое сообщение о том, что́, без сомнения, станет историей года, она может додуматься сравнить обстоятельства смерти Дженни с другими местными убийствами и тайнами. Исчезновение Чарли было очевидным делом, которое следовало бы достать из архива. Не впервые я порадовалась, что поменяла фамилию и никто из моих коллег не знает о Чарли. Не так-то легко будет Кэрол установить эту связь. Да и вообще, зачем ей это? Единственным общим звеном в обоих делах оказалась я.

Когда я вошла в дом, звонил телефон. Я торопливо ответила, зная, что мама и не подумает это сделать. Трубку я сняла, раздраженно стиснув зубы — меньше всего в этот день мне хотелось говорить с кем-то еще, — но я не могла проигнорировать настойчивый пронзительный звонок, как это делала мама. В любом случае это окажется предложением о покупке чего-либо.

— Алло?

— Сара? — Голос на другом конце оказался теплым, полным участия. — С тобой все хорошо, дорогая?

— Все в порядке, тетя Люси, — ответила я, и напряжение отпустило меня, когда я села на нижнюю ступеньку лестницы.

Тетя Люси — мамина старшая сестра. Разница между ними составляла всего три года, но она всегда относилась к ней по-матерински. На всех детских фотографиях она толкает мамину коляску или тащит маму за собой за руку. Без единой жалобы, не думая о себе, тетя Люси жила здесь, поддерживая маму, когда пропал Чарли. Из всех близких маме людей она осталась единственной, кого мама умудрилась не оттолкнуть от себя. Если бы у меня не имелось иных причин любить тетю Люси, достаточно было бы того, что она всегда оставалась верной своей сестре, какой бы невыносимой та ни становилась. Тетя Люси никогда не сдавалась.

— Я подумала про тебя, едва услышала об этой бедной девочке. Как твоя мать?

Я наклонилась, заглядывая в кухню, чтобы проверить, пусто ли там.

— Я ее еще не видела. Сегодня утром мы не встречались. Я даже не знаю, известно ли ей о случившемся.

— Лучше не расстраивать ее, если она не знает. — Голос у тети Люси звучал встревоженно. — Не знаю, как она отреагирует. Я не могла поверить, когда увидела в новостях. Где ее нашли… это очень близко от вас, да?

— Да, — ответила я, и на глаза у меня невольно навернулись слезы. Я прокашлялась. — Дженни училась в Эджвортской школе. Она была одной из моих учениц, тетя Люси. — «О, и кстати, это я нашла ее тело», — добавила я про себя, но не смогла произнести эти слова вслух.

Тетя ахнула.

— Я и не представляла, что ты ее знаешь. Какой ужас. Твоей маме будет только хуже от этого.

Я с силой сжала трубку, и пластик протестующе затрещал. Я отмела три первых ответа, пришедших мне в голову, на том основании, что они слишком обидели бы мою бедную, исполненную благих побуждений тетю. Ее вины тут не было. Мы все потратили много времени, переживая из-за того, как и что воспримет мама, вовлеченные в ее эмоциональную орбиту громадным притяжением жалости к самой себе. Мне хотелось наказать тетю Люси, ведь она думала только о маме, а не о Шефердах, подругах Дженни или хотя бы обо мне. Но я этого не сделала. В итоге мне удалось убрать из голоса большую часть раздражения, когда я чуточку натянуто ответила ей:

— Конечно, я не скажу ничего, что ее расстроит. У меня и в мыслях не было упоминать об этой связи.

Последовала крохотная пауза, прежде чем тетя Люси снова заговорила, и я почувствовала себя мерзавкой. Она достаточно хорошо меня знала и заметила мое раздражение, даже если и не догадывалась о его причинах. Не этого она заслуживала.

— Как мама в последние дни?

— Да почти так же.

В трубке сочувственно и озабоченно свистнули, и я улыбнулась про себя, представляя тетю Люси, которая сидит на краю своей кровати, более низенькая копия мамы, но с безупречной прической и макияжем; я полагала, что она, возможно, и спит с накрашенными глазами. Она всегда звонила из спальни, стараясь не мешать дяде Гарри. Он любил свой покой. Иногда я думала, не по этой ли причине у них нет детей, а может быть, просто не получилось. Спросить я никогда не осмеливалась. Но это означало полную свободу быть для меня чудесной тетей, а иногда даже и матерью.

— Тебе все это нелегко, да? — спросила теперь моя милая тетя, и, как обычно, я мгновенно утешилась.

— Честно говоря, я мало ее вижу. Держусь на расстоянии.

— Ты больше не думала о переезде?

Я закатила глаза. Какое классное предложение, тетя Л. Спасибо, что подумали об этом.

— Не думаю, что сейчас наилучшее время для этого, учитывая все происходящее.

Тетя Люси фыркнула.

— Если ты будешь ждать подходящего момента, то никогда не уедешь. Всегда найдется основательная причина, которая помешает. Но на самом деле единственное, что тебя там держит, ты сама.

Добрая старая тетя Люси осуществляет миссию по спасению последнего из выживших в семейной катастрофе. Это она побудила меня взять мамину девичью фамилию вместо Барнс, чтобы защититься от праздного любопытства и домыслов; в последний год учебы в школе она снабжала меня стопками университетских проспектов и следила за подачей заявлений. Она сделала все, что оказалось в ее власти, стараясь удержать меня от возвращения домой и жизни с мамой после получения степени и учительской квалификации. Но я была в ответе, что бы там ни говорила тетя Люси.

Я вздрогнула и обернулась на шум, раздавшийся у меня за спиной. Наверху лестницы стояла моя мать. И слушала.

— Мам! — воскликнула я, мысленно прокручивая свои реплики в разговоре, насколько могла их вспомнить, проверяя на возможное оскорбление.

— Тебе надо это изменить, Сара. Забудь о ней, — щебетала тетя Люси, не совсем успевая за тем, что происходило на моем конце провода. — Я очень люблю твою мать, но она взрослая женщина и ей жить с теми решениями, которые она принимает. Тебе же нужно устроить свою жизнь, ты не можешь допустить, чтобы она взяла у тебя и это. И для нее плохо жить там в… э… мм… музее. Я говорила, что ей следует переехать сюда, начать новую жизнь. Я бы за ней присматривала, ты знаешь. Она бы в мгновение ока встала на ноги.

— Э… нет, тетя Люси… — начала я, не сводя с мамы взгляда. Она стояла босая, в ночной рубашке, в древнем, проеденном молью кардигане.

— Люси! — Пошатываясь, мама стала спускаться ко мне, протянув руку к телефону. — Я хотела с ней поговорить.

Взгляд у нее был не совсем сфокусированный, блуждал из стороны в сторону, и я догадалась, что она уже выпила несколько порций спиртного, но держалась вполне прилично. Я передала ей трубку и поднялась, пробормотав, что пора приготовить ужин. По пути на кухню я услышала ее слова:

— О, Люс. Ты видела новости? Просто не знаю, как я это переживу.

Я очень тихо закрыла за собой дверь и остановилась в центре кухни. Я непроизвольно сжала кулаки и сейчас же заставила себя распрямить пальцы и подождала, пока хорошая дочь в моей голове не отговорит плохую от намерения разнести кухню вдребезги. Нечего было и ждать, будто мама подумает сначала о Дженни и ее родителях. Разумеется, как и все остальное, это касалось только ее.

Во втором часу дня Энди Блейк пришел в школьную канцелярию, куда засадила меня за работу Элейн, — учить-то все равно оказалось некого. Мои коллеги скрывались в учительской, наверстывая бумажную работу. То же самое планировала и я. Но мне не повезло, я натолкнулась на Элейн, а кроме того, я не сумела найти предлог для отказа в помощи, но вообще-то я была не против. Вскрывая почту и отвечая на телефонные звонки, нельзя сказать, чтобы я переутомилась. На самом деле единственным минусом стало присутствие Дженет, школьного секретаря. Истощенная женщина пятидесяти с небольшим лет, Дженет балансировала на грани нервного срыва все время, что я работала в Эджвортской школе. От нее и в обычных-то обстоятельствах не было никакой пользы, в нынешней же ситуации она вообще ничего не делала, а только рассказывала о своих медицинских проблемах, прошлых и настоящих, и плакала. Едва я вошла в кабинет и увидела ее воспаленные веки и покрасневший нос, как поняла, слушать ее не стоит. Мне вполне успешно удалось отключиться, удалившись в собственный мир, механически разбираясь тем временем с грудой «макулатурной» почты и телефонными сообщениями. Сортировка того и другого оказала терапевтический эффект. Монолог Дженет струился где-то на заднем плане, непрерывный как река, и если не вслушиваться в слова, то он, можно сказать, почти успокаивал.

Когда дверь открылась и появилась голова Блейка, мне потребовалась секунда, чтобы вернуться к реальности. Дженет говорила:

— Поэтому я, конечно, сразу же поняла, что это было выпадение, поскольку такое случалось и раньше… Могу я вам помочь?

Он улыбнулся ей, на полную мощность включив обаяние.

— Не сейчас, уважаемая. Я пришел к мисс Финч.

Я встала, разглаживая ладонями складки на платье, чтобы потянуть время. Зачем он хотел со мной поговорить? Вероятно, это связано с Рейчел. Я пошла к двери, в голове у меня крутились полузабытые мысли, которые я намеревалась донести до Викерса.

— Вы надолго? — раздалось у меня за спиной. Голос Дженет звучал резко и раздраженно. — Одна из нас обязательно должна находиться здесь во время обеденного перерыва, вы понимаете. Учитывая, сколько здесь работы.

Я в растерянности остановилась и посмотрела на нее, потом на Блейка и обратно.

— Надеюсь, вы не возражаете, — мягко произнес Блейк, но без малейшего намека на то, что его можно уговорить. — Мы не задержимся.

Дженет презрительно фыркнула.

— Прекрасно. Я пообедаю попозже. Все равно эти дни у меня нет аппетита.

Находясь спиной к Дженет, я скорчила гримасу, в то время как Блейк кашлем пытался подавить смех, уже выходя в коридор, где Дженет не могла его увидеть. Как только дверь за мной надежно закрылась, он спросил:

— Что это было?

— Что, Дженет? Она неподражаема, правда?

— Не то слово. Она почти такая же неунывающая, как те женщины, которые не переставали вязать у подножия гильотины. Как вы в это вляпались?

— Учить некого, и я оказалась в неудачном месте в неудачный момент. Это лучше, чем ничего не делать, но все равно спасибо за спасение. — Я мгновение колебалась. — О чем вы хотели со мной поговорить?

Блейк выглядел необыкновенно серьезным, и я ждала, немного сжавшись, не зная, чего же он хочет.

— Мне было интересно, не проголодались ли вы. Потому что если вы достаточно бессердечны, чтобы не терять аппетит в такое время, я был бы счастлив угостить вас одним из этих сандвичей, — он приоткрыл бумажный пакет, — в предложенном вами месте. Сегодня хороший день. Тут можно посидеть где-нибудь на улице?

Я в изумлении захлопала глазами, а потом почувствовала, как у меня улучшается настроение. День и в самом деле хороший. Не существовало причин мучить себя, проводя обеденное время в душной канцелярии или, того хуже, в учительской, где мне пришлось бы слушать клацанье искусственных челюстей Стивена Смита. Смысла в этом не было, особенно при наличии более привлекательного варианта. Пожалею ли я, отвергнув Блейка? Если коротко — да.

— Не знаю, — произнесла я, копируя серьезное выражение лица Блейка. — А какие у вас сандвичи?

— Один с ветчиной и салатом, другой — с сыром и помидорами.

Я подумала.

— Можно мне с сыром?

— Конечно.

— В таком случае следуйте за мной. — Я повела его к двери на автостоянку. — Укромный уголок где-нибудь на улице — таково пожелание?

Блейк ускорил шаг, чтобы первым оказаться у двери и открыть ее для меня.

— Где-нибудь подальше от этой публики было бы идеально. — Он кивнул в сторону репортеров, топтавшихся у школьных ворот.

— Без вопросов.

Я двинулась вдоль стены школьного здания, мимо хоккейной площадки, к маленькому школьному саду, окруженному высокой стеной. Именно здесь девочки пробовали себя в искусстве садоводства, с различной степенью успеха. Огородная делянка являла собой плачевное зрелище — заглохший латук, проигравший битву с процветающими сорняками, но стены оказались увиты жимолостью, наполнявшей воздух ароматом, и две большие яблони бросали на траву пятна тени. Сад имел то достоинство, что за ним не слишком присматривали, а это значит, в обычных обстоятельствах он являлся выбором номер один для тех девочек, которые баловались запретным курением в обеденное время. Однако сейчас здесь было пусто.

— Великолепно, — сказал у меня за спиной Блейк, глядя в сад сквозь ворота. Он стоял близко от меня, и я остро ощущала его присутствие. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, зачем я здесь. Я отодвинула щеколду на воротах и шагнула на траву, Блейк последовал моему примеру.

— Частная школа ни с чем не сравнится, правда?

— Думаю, да. — Я нерешительно посмотрела на Блейка — на нем был очень элегантный костюм. — Вы хотите сидеть на скамейке или лежать на траве?

Присев на корточки, он и потрогал ладонью траву.

— Абсолютно сухая.

Он снял пиджак и галстук, завернул рукава рубашки, а затем лег на спину. Я с изумлением наблюдала, как он нажал основаниями ладоней на глаза.

— Устали?

— Немного, — ответил Блейк сонным голосом.

Он выбрал себе место на солнце, но рядом оказался островок тени. Я уселась там и принялась исследовать содержимое принесенного Блейком пакета. Молчание затягивалось, и я начала испытывать неловкость.

— Ну и как дела? — спросила я в итоге.

Вздрогнув, он вынырнул из сна и заморгал, глядя на меня как на совершенно незнакомого человека.

— Простите… я задремал?

Вместо ответа я впилась в свой сандвич. Блейк приподнялся, опираясь на локоть, и углубился в пакет.

— Не знаю, чего я хочу больше: есть или спать. У нас с понедельника — ни минуты отдыха.

— Есть какие-то сдвиги?

Он ответил, пережевывая:

— Кое-что есть. Вы раскопали подружку Дженни, и это помогло нам. Как это получилось?

Я пожала плечами.

— Случайно встретилась с Рейчел. Ей страшно хотелось кому-нибудь об этом рассказать, а меня она знает, поэтому…

Он кивнул.

— Вероятно, они доверяют вам, поскольку вы молоды. Вы ближе к ним по возрасту, чем большинство здешних учителей.

— Вы удивитесь. Это вам я могу казаться молодой, но не думаю, будто девочки принимают меня за свою. Я совершенно определенно взрослый человек — так они представляют. — Я вздохнула. — Вся эта история с Дженни… я ничего не видела. Совсем ничего.

— Не вините себя. Никто не знал. Даже ее родители пребывали в неведении. Как могли догадаться вы?

Я положила сандвич и обхватила колени руками.

— Однако, наверное, следовало. Я все думаю об этом. Она иногда задерживалась после урока, чтобы поговорить со мной, ни о чем конкретно. Просто… поболтать. Я никогда не придавала этому большого значения, но она могла ждать возможности рассказать о том, что происходит. А я постоянно поторапливала ее, чтобы она не опоздала на следующий урок.

Я прижалась лбом к коленям, пряча от Блейка лицо и боясь увидеть в его глазах осуждение. Но уверенность, прозвучавшая в его голосе, когда он заговорил, заставила меня поднять взгляд.

— Чепуха. Если бы она захотела с вами пооткровенничать, то нашла бы способ. Послушайте, я не пытаюсь изменить ваши чувства по отношению к этой девочке, но она, очевидно, была нечестна. Мы перерыли ее комнату, отвезли экспертам кучу вещей для исследования, но не нашли ничего полезного. Единственный человек, с кем она, похоже, поделилась, эта самая Рейчел, и даже ей сказала не много. Не представляете, кому еще она могла довериться?

— Нет, — с сожалением ответила я. — Скорее всего, думаю, Дженни рассказала об этом Рейчел только потому, что ей требовалось прикрытие, а вовсе не из желания поговорить с кем-то о своем друге.

— А как Рейчел ее прикрывала? — заинтересовался Блейк.

— Она — единственная из класса — живет сравнительно близко от Дженни, минут десять на велосипеде. По словам Рейчел, Дженни разрешали ездить на велосипеде к ней домой, чтобы они могли вместе готовить уроки. Но разумеется, к Рейчел она не приезжала — она бывала где-то в другом месте, там встречалась с этим своим другом и его братом.

— И родители ничего не заподозрили?

— Вот она — прелесть мобильных телефонов. Дайана Шеферд звонила Дженни или отправляла сообщение, когда хотела, чтобы та вернулась домой. Она никогда не звонила Бойдам, поэтому не было опасности обнаружить, что Дженни там не показывалась. Но Дженни предупредила Рейчел, чтобы та ее прикрыла, если бы миссис Шеферд когда-нибудь заговорила с ней в школе.

— Умно. Она всех заставила плясать под свою дудку, а?

— Видимо, так. — Этот образ совершенно не сочетался с моим впечатлением от Дженни, и мне стало не по себе. — Хотя, возможно, план был придуман ее другом.

Блейк промычал что-то нейтральное.

— Может быть.

Больше он ничего не сказал, я тоже промолчала. Заполняя тишину, на дереве заворковал вяхирь. Блейк в раздумье смотрел на траву, а я, воспользовавшись этим, разглядывала его. Яркий солнечный свет поблескивал в волосках на его руках и на опущенных ресницах. Я никогда не видела таких длинных ресниц у мужчин, и это было единственной данью чего-то отдаленно женственного в его облике. Рубашка оказалась небрежно заправлена в брюки, и над их поясом у него треугольник кожи — упругой и загорелой, с дорожкой темных волос, которые повели мое воображение туда, куда не следовало. Блейк оставался неподвижен, как фотография. Двигалась только секундная стрелка на его часах. Я обняла колени и почувствовала, как во мне поднимается что-то незнакомое, в чем через секунду с удивлением опознала счастье.

Блейк поднял на меня глаза, и у меня засосало под ложечкой.

— Вы собираетесь доедать свой сандвич или как?

Вторая половина сандвича так и лежала, как ее завернули в пергаментную бумагу в деликатесном магазине.

— Боюсь, я не так уж голодна.

— Тогда я съем его, если вы не хотите.

Я передала ему сандвич. Он заглотил его в три приема, затем снова улегся, прикрыв лицо рукой от солнца.

— Как ваша мама?

— Мама? — До сего момента я совершенно не помнила, что говорила о ней с Блейком. Я попыталась восстановить в памяти, что же могла сказать, и остановилась на туманном: — О… да все так же.

— Вы признались ей, где были вечером в понедельник? Провели время со злыми полицейскими?

Я засмеялась.

— Нет, мне ничего не пришлось объяснять. Она спала, когда я вернулась.

— Почему она ненавидит полицию? — На секунду убрав руку, он прищурился на меня. — Это не дает мне покоя с тех пор, как вы сказали.

— Такое случается. — Я отвернулась. — Мы несколько раз обращались в полицию, и нам не слишком-то захотели помочь, скажем так.

— А что такое происходило?

Мгновение я колебалась, меня так и подмывало рассказать ему о Чарли, но это была слишком длинная история, и она вряд ли сможет его заинтересовать. Я убедила себя, что он просто задает вопросы, как подобает хорошему полицейскому.

— Давняя история. Знаете, как это бывает. Приоритеты суррейской полиции не совпали с ее собственными. Она посчитала, будто ею пренебрегли. Если бы она не относилась к людям злопамятным, то, уверена, уже пережила бы все.

— Вы живете только вдвоем? Отца нет?

— Папа умер, — сказала я, не предполагая, что мой голос сильно изменится, но Блейк сел.

— Когда это случилось?

— Когда мне было четырнадцать лет. Десять лет назад. Боже, а кажется, так недавно.

— Как он умер?

Я привыкла объяснять, как это случилось, не поддаваясь эмоциям.

— Автокатастрофа. Это произошло уже после их развода. Он жил в Бристоле и ехал повидаться со мной и… в общем, это был просто глупый несчастный случай.

«Никакое не самоубийство. Что бы ни думали люди».

— Вам тяжело, наверное, пришлось.

Я отделалась невнятным междометием, не глядя на Блейка.

— Дома стало совсем плохо. После развода мама оказалась не в самом лучшем состоянии, поэтому я и живу с ней. Когда папа погиб… — я сглотнула, — ее положили на время в больницу. Она не могла сама справиться.

И даже хуже. От горя у нее развился психоз… причем в опасной форме, она была не в себе. Ее поместили в психиатрическую клинику на принудительное лечение ради ее и моей безопасности, и тетя Люси явилась, как ангел, и на несколько месяцев увезла меня в Манчестер. Я писала маме каждый день, но не получила в ответ ни одного слова.

— Когда она вышла из больницы, нервы у нее все равно были никудышные, честно говоря. Она так никогда по-настоящему и не оправилась. Нас только двое, поэтому я за ней присматриваю. Самое малое, что я могу сделать.

— Знаете, в случившемся с вашим отцом, — он коснулся моей лодыжки, — не было вашей вины.

— А разве я говорила это? — Мой голос прозвучал резко, много лет я вынуждена была терпеть мамины обвинения. — Я знаю, ему просто не повезло. Этого могло и не случиться, но произошло. И невозможно было представить, что мама примет это так близко к сердцу, учитывая их развод за два года до этого. Но она была в отчаянии.

— Может, она все еще его любила. Как они расстались?

— Папа ушел. Но она заставила его уйти. — Я покачала головой. — Я слышала, как она с ним разговаривала. Слышала, что она о нем говорила. Она его ненавидела.

— Она сняла обручальное кольцо?

— Что?

— Она перестала носить его после развода?

— Нет. Вообще-то она до сих пор его носит.

Блейк пожал плечами.

— Значит, она до сих пор его любит.

Я несколько секунд размышляла над этим, не желая в чем-либо отдать маме должное. Но может, в его словах и был какой-то смысл. И впервые за многие годы я искренне пожалела свою мать: она вовсе не хотела, чтобы ее жизнь сложилась так, как сложилась, — которая не смогла справиться с обрушившимися на нее страшными ударами; она просто хотела, чтобы мир оставил ее в покое.

Блейк снова лег на спину и закрыл глаза. Лодыжку покалывало в том месте, где он коснулся ее рукой. Не отдавая себе отчета, даже не думая произнести это вслух, я выпалила:

— А почему у вас нет девушки?

Повернув ко мне голову, он посмотрел на меня и улыбнулся.

— У меня же ненормированный рабочий день. Им это не нравится.

— Да, конечно. — Более вероятно, что это он производит отбор, у него не могло быть недостатка в жаждущих кандидатках. А вот у меня самоуважения больше. Я не встану в очередь. — Кстати о работе: мне лучше вернуться. Дженет будет бушевать.

Я ожидала, что он рассмеется, но ошиблась. Блейк нахмурился, потом сел.

— Сара… насчет этого дела. Пообещайте мне быть осторожнее. Дайте слово держаться в стороне от расследования.

Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.

— Что вы имеете в виду?

— Знаете, вы хороший человек. Вы ко всему относитесь ответственно, даже когда и не надо. Но в это… в это вам лучше не вмешиваться.

— Не знаю, о чем вы говорите.

Я принялась складывать обертки от сандвичей, чтобы чем-то себя занять.

— Послушайте, вы нам очень помогли. Вы держались просто молодцом. Но с самого начала вы слишком тесно оказались связаны с этим делом. Вы мне нравитесь, Сара, и я не хочу, чтобы вы пострадали.

Отчасти я была раздражена, отчасти заинтригована, пытаясь понять, что он подразумевал под словами, что я ему нравлюсь. Нравлюсь или просто нравлюсь? Я выбросила этот вопрос из головы и заставила себя сосредоточиться.

— Как я могу пострадать?

— Самым невероятным образом. — Блейк теперь встал, возвышаясь надо мной. Солнце светило ему в спину, и он казался черным силуэтом на фоне яркого неба. Выражения его лица я не видела. — В таком деле, как это, рано или поздно виновный находится. Пока еще тихо, но если в ближайшее время мы не получим никаких результатов, люди начнут задавать вопросы, вычисляя, кто знал о происходящем. Поверьте мне, вам не захочется известности, когда они станут доискиваться.

— Думаю, вряд ли это возможно.

— Я был свидетелем подобных случаев, — сказал Блейк. — Просто возвращайтесь к своим занятиям, Сара. Не пытайтесь выполнить за нас нашу работу и не подвергайте себя опасности.

Я смотрела на него в оцепенении. Внезапно смешавшись, он посмотрел на часы.

— Мне, пожалуй, пора. Спасибо за совместный ленч.

Я смотрела, как он с опущенной головой идет прочь по лужайке. Горло саднило, будто я собралась заплакать, а в душе закипала злость. В конце концов, это он нашел меня. Я всего лишь пыталась помочь Шефердам, когда разговаривала с Рейчел. Неужели я причинила какой-то вред, желая сделать то, что было в моих силах?

Поскольку слушать мои остающиеся без ответа аргументы оказалось некому, я постепенно успокоилась и поднялась. Когда я закончила собирать мусор, не осталось и следа нашего пребывания здесь, кроме примятой травы.

Позднее, спустя довольно долгое время, Блейк заснул. Во сне он был таким же сдержанным, как и в повседневной жизни, лицо серьезное, замкнутое. Я приподнялась, опираясь на локоть, и немного его поразглядывала. Спать мне пока не хотелось. Не хотелось проснуться утром и почувствовать себя в холодном свете дня нежеланной гостьей. Лучше уйти до того, как Блейк посчитает, что мне следует уйти.

Откинув покрывало, я выбралась из постели, стараясь не потревожить Блейка, затем поискала свою одежду в полумраке спальни. На ногах я держалась не очень уверенно, у меня кружилась голова, я чувствовала легкое опьянение. Джинсы и трусы я нашла вместе, там, где сняла их — или это сделал он? Вспомнить точно я не могла, — но лифчик никак не находился. Я проверила ковер, описывая руками все расширяющиеся полукруги, и ничего не нашла на его мягком, гладком ворсе, кроме серьги в виде бабочки, мне не принадлежавшей. Я криво усмехнулась про себя: какой смысл воображать, будто Блейк впервые развлекает особу женского пола в своей спальне. Я оставила бабочку там, где нашла, и выползла в прихожую, где мятой кучкой лежал мой топ. По-прежнему ни следа лифчика. Придется уходить без него. Тонкий шелк топа оказался прохладным на ощупь, и по моей чересчур разгоряченной коже пробежала дрожь, когда я его натянула. Я чуть поморщилась, нагибаясь за лежавшей на полу сумкой; в некоторых местах начала сказываться легкая боль. Поначалу Блейк был нежен, а затем забылся настолько, что перестал стесняться, и я восприняла это как комплимент. Я невольно возвращалась к этому в мыслях, особенно потому, что считала: я для него связь на одну ночь, и ничто другое. Да и как может быть другое? Он был прав: мне не следовало приходить. Следующего раза не будет.

Я поймала свое отражение в зеркале в прихожей по пути к двери и не узнала себя: подводка под глазами размазалась, волосы растрепались. Я расчесала их пальцами, встряхивая кудри. Тут я ничего не могла сделать, а только порадоваться, что вряд ли кто-то увидит меня возвращающейся домой столь поздно — после часа ночи, заметила я, с легким удивлением, недоумевая, где я потеряла ощущение времени, прекрасно зная, что произошло это в объятиях Энди Блейка, в первый, а может, и во второй раз.

Я прикрыла за собой дверь, не осмелившись захлопнуть ее как следует, чтобы не разбудить хозяина, прикинув малую вероятность ограбления. Вниз я спустилась по лестнице, слишком взвинченная, чтобы ждать лифта. Отпирая автомобиль, я все еще чувствовала Энди Блейка на себе, в себе. Прежде чем включить двигатель, я несколько секунд посидела, глядя на свои руки, лежавшие на руле, как будто никогда их до этого не видела. Надо было поговорить с ним перед уходом; покинув его тайком, я гарантировала неловкость при следующей с ним встрече. Но сейчас я оказалась не способна справиться с реальностью. Не смогла бы спокойно встретить выражение сожаления на его лице, когда он проснется. Наш поступок никого не касался. До тех пор пока он будет о нем молчать, стану молчать и я. И никому никогда не нужно об этом знать.

Я изо всех сил старалась разогнать туман в голове, когда выключила свет и приготовилась уснуть, но вместе с темнотой пришли воспоминания, отдельные фрагменты, образы последних нескольких дней. Мертвая ветка на земле в лесу, бледная рука в траве рядом с ней. Свернувшийся плакат экологического телеканала. Блейк, с закрытыми глазами лежащий на траве. Осколки стекла на асфальте. Мужчина, возникший из тени и задумавший насилие. Я застряла на последнем, не в состоянии отделаться от него. Я не видела его лица, совершенно не представляла, кто на меня напал. Мне следовало просто забыть об этом. Но я не могла.

Я невольно думала о том, что заметила, пытаясь понять, знаком ли он мне и узнаю ли я его снова. Он был выше меня, как большинство мужчин. Я могла лишь приблизительно определить его рост — от пяти футов шести дюймов до шести футов. Худощавый, но сильный. Темная обувь — вероятно, кроссовки, так как двигался он почти беззвучно. Куртка из какого-то водонепроницаемого материала. Кожаные перчатки. Ничего особенного, он ничем не выделялся. Я могла бы пройти мимо него на улице и не узнать.

Единственной запоминающейся деталью оказалось сочетание запахов: сигарет и машинного масла. Но и это не являлось какой-то необычной характеристикой. Он мог наступить в машинное масло где угодно; масляное пятно можно обнаружить на дороге, где стояла машина. Если он угодил в такое пятно, мог сохраниться довольно сильный запах. У меня такое случалось.

Но больше всего меня терзал не страх, а раздражение за то, что я не обратила внимания, ослабила бдительность. Если бы он захотел изнасиловать меня или убить, что ему могло помешать? Я не в силах была сопротивляться. Может, если бы я его увидела вовремя, то убежала бы или закричала достаточно громко, чтобы разбудить соседей. Бессмысленно терзаться из-за всех этих «если» и «может быть», но я все равно переживала, при этом рука тупо ныла. Фосфоресцирующие стрелки методично, монотонно описывали круг за кругом на моих часах у кровати, а я снова и снова гадала, «кто» и «почему», но так и не приблизилась к ответу.

Перед рассветом я провалилась в тяжелый сон без сновидений и проснулась гораздо позже, чем обычно; в глаза словно песка насыпали, горло болело, а с лицом ощущение было такое, будто кожу с него сняли фестонными ножницами, а затем скобами прикрепили не совсем на место. Когда я пошла в ванную комнату, то обнаружила, что хромаю. Колено онемело и не хотело сгибаться. Оно стало мягким из-за отека и синяка, но не такого причудливо зловещего вида, как плечо. Я по-прежнему не могла поднять руку выше плеча, и оба они — колено и плечо — переливались всеми цветами радуги, от багрового до иссиня-черного в особо чувствительных местах. От плеча синяк распространился вниз, остановившись на полпути к локтю, и напоминал татуировку портовых грузчиков; больно было до ужаса. Выражение моего лица в зеркале оказалось мрачным. Я чувствовала себя слишком разбитой и измученной, чтобы даже думать о школе.

Прихрамывая, я спустилась вниз к телефону и позвонила в канцелярию, ожидая услышать Дженет, а попала на Элейн. Я знала, ее трудно в чем-либо убедить и в любом случае она мне не поверит, но промямлила свои оправдания в надежде, что они не слишком будут смахивать на ложь. Слова «ужасная головная боль, даже в глазах темнеет» и «боюсь, я не смогу сегодня быть» я произнесла так, будто от них зависела моя жизнь. Элейн фыркнула. Интуиция подсказала мне, что я была не единственным человеком, сказавшимся больным. Я подпустила в голос жалобной дрожи, описывая тошноту, которую тоже испытывала, и получила от Элейн ворчливое согласие.

— Но сегодня вечером вы понадобитесь мне в церкви Святого Михаила. Состоится молитвенное собрание в память о Дженни Шеферд, и я хочу, чтобы все учителя присутствовали.

— Когда оно начнется?

— В шесть часов. Я очень надеюсь, что к этому времени ваша головная боль пройдет.

Постаравшись не обращать внимания на сарказм в голосе Элейн, я пообещала быть там и повесила трубку, гадая, как смогу привести себя в надлежащий вид за какие-то жалкие десять часов. Дополнительный сон показался наилучшим вариантом. Я написала маме записку с объяснением, что на работу мне не надо, и вежливой просьбой не беспокоить и на цыпочках прокралась в гостиную. Мама все еще находилась там, свернувшись калачиком на диване, и не шевелилась. За ночь в комнате стало нечем дышать, пахло перегаром, было темно и жарко. Я оставила записку на видном месте и выскользнула из комнаты.

Лестница показалась мне длиннее и круче обычного, и я тащилась наверх, держась за перила. Руки и ноги у меня болели, ныл каждый сустав. Впечатление было такое, будто вдобавок к своим синякам я получила еще и сильный грипп, и единственное, что дало мне силы вернуться к себе в спальню — перспектива покоя, прохладных простыней и одиночества в течение нескольких ближайших часов. Я снова забралась в постель. Уснуть оказалось так же легко и неожиданно, как провалиться в пропасть.

Разбудил меня в итоге дождь. В середине дня погода переменилась, первое ненадежное тепло лета покорилось влажному низкому давлению, пришедшему с Атлантики и гнавшему перед собой череду сильных ливней. Я не до конца опустила у себя оконную раму и, открыв глаза, увидела темные пятна на розовом ковре и неровные водяные разводы на столе, оставленные тяжеленными каплями, которые падали на подоконник и взрывались, как маленькие гранаты. Я встала с тяжелой после сна головой и потянулась левой рукой закрыть окно. Руку пронзило болью, как от удара током, и я ахнула, удивляясь, как могла позабыть. Я опустила раму другой рукой, оставив щелочку в дюйм, чтобы чистый, промытый дождем воздух поступал в комнату. Дождь барабанил по крыше как ударник и висел почти непроницаемой стеной, дома напротив превратились в свои поблекшие, размытые приблизительные изображения, в акварели, написанные грязной водой. Несколько минут я праздно наблюдала, как дождевая вода скатывается с дороги и реками течет по тротуару. В ливне было что-то завораживающее, гипнотическое. Особенно если тебе не нужно никуда идти.

С чувством, близким к потрясению, я вспомнила, что должна выйти на улицу, более того, идти пешком. Я слишком боялась Элейн, чтобы не появиться на молитвенном собрании. Посмотрев на часы, я поморщилась, поскольку было уже половина пятого. Моей единственной надеждой оставался звонок Джулз. Номер ее телефона имелся у меня в прошлогоднем ежедневнике. Она сама его записала крупным округлым почерком, захватывая сразу две строчки. Я снова заковыляла вниз к телефону, с мрачной надеждой, что парень, похитивший мою сумку, получает удовольствие от пользования моей «Нокией». Было бы гораздо удобнее, если бы он оставил мне мой телефон. И ключи. И бумажник. Но тогда это уже не считалось бы нападением.

— Алло?

— Джулз, это я, Сара.

— Сара! Я не узнала номер. Боже, я даже отвечать не хотела. Как ты?

— Нормально, — быстро ответила я. — Послушай, у меня проблемы с машиной. Не могла бы ты захватить меня по пути в церковь на молитвенное собрание?

— На что? — рассеянно переспросила она. — Ах это. Прости, милая, я не иду.

— Я думала, мы должны.

— Я не любитель подобных мероприятий. Сказала Элейн, что у меня обязательства перед семьей, которые я не могу отложить.

— Понятно, — промямлила я, сожалея, что не додумалась до чего-то похожего. — Везет тебе.

— Элейн пришла в бешенство. Да мне-то что. Не может же она уволить меня, если я не приду. Хотя мне искренне жаль. Ты сможешь добраться?

Идти было недалеко, всего пару миль. При здоровом колене я пошла бы не раздумывая. Я засмеялась.

— Конечно. Я ленилась из-за дождя.

— Я только что сделала прическу, — тихо сказала Джулз. — Пока я доберусь до паба, от нее ничего не останется.

— А, так вот какие у тебя семейные обязательства, — заметила я и ухмыльнулась в ответ на вызывающе грубый ответ Джулз, прежде чем дать отбой.

Я положила трубку, улыбка моя погасла. Все это очень весело, но больше мне обратиться оказалось не к кому. Если мне нужно туда попасть, придется идти пешком, и я была отнюдь не уверена, что при моем нынешнем состоянии мне это удастся.

На следующий день по дороге в библиотеку я позволила себе оглянуться не больше двух раз. Я снова позвонила и сказалась больной, и теперь не могу не волноваться, если кто-нибудь из школы увидит меня болтающейся по городскому центру Элмвью и, очевидно, способной посидеть в пустой школе. Для занятий она откроется в понедельник, сообщила Дженет, и поэтому сегодняшний день я должна использовать по максимуму. Нарушенное равновесие в конце концов восстановится, но в настоящий момент нормальное повседневное существование кажется недосягаемым.

Рекламные щиты у газетных киосков Элмвью со всей очевидностью доказывали аномальность ситуации. «Охота на убийцу Дженни» — гласил один. «Похищенный ангел» — значилось на другом, с ее стандартной фотографией. Вид у Дженни действительно ангельский, и Викерсу пока удалось скрыть от журналистов факт ее беременности. Признаков спада интереса к ее убийству не наблюдалось. Это по-прежнему являлось грандиозной новостью, и представители СМИ бродили по улицам означенного поселка. Имелось и кое-что другое, от чего меня бросило в дрожь: полицейские объявления с просьбой об информации в витринах почти каждого магазина и цветы у церкви, где прошла поминальная служба. Проходившие мимо меня люди выглядели нервными, испуганными, и мне казалось, будто все встречные говорили об этом.

В городе стало тихо, но в этом не было ничего необычного. Когда речь шла о серьезных покупках, жители Элмвью отдавали предпочтение Гилфорду либо Кингстону, в центре же крохотного городка покупали лишь самое необходимое. Элмвью медленно умирал, мелкая торговля чахла, и ничего не приходило ей на смену. Удивление вызывало лишь то, что этот процесс затягивался во времени.

Однако местный совет не собирался сдаваться без боя. Библиотеку недавно отремонтировали, в воздухе все еще витал слабый запах краски, и в носу у меня защипало. Передо мной выстроилась очередь, но когда я очутилась у стола библиотекарши, то так и не придумала, что сказать. Библиотекарша оказалась молодой и явно приложила немало усилий, чтобы отличаться от типичной представительницы своей профессии, облаченной в безвкусный кардиган: полный макияж, прямые как проволока обесцвеченные волосы, откровенный топ и узкие черные брюки, заправленные в сапожки на танкетке. Бейджик с именем был слишком тяжел для ткани топа, и она отвисла, открывая впалую костлявую грудь. Прищурившись на бейджик, я в итоге разобрала имя библиотекарши — Селина. Не успела я объяснить, что хочу посмотреть старые газетные подшивки, как она выскочила из-за стола.

— Все прежние выпуски местной газеты, начиная с тысяча девятьсот тридцать второго года, заархивированы у нас на си-ди-роме. Что именно вы ищете?

— О… э-э… в основном интересуюсь местной историей, — промямлила я, пожалев, что не заготовила правдоподобную историю-прикрытие, прежде чем заводить этот разговор. — Я бы хотела начать… скажем, с девяносто второго года.

— Вы в тот год переехали сюда, да? — спросила библиотекарша, ведя меня к компьютерному терминалу.

Я последовала за ней, не отвечая.

— Это просто фантастическая система. Ее разработали для миллениума. Если бы вы пришли сюда несколько лет назад, вам пришлось бы искать файлы на микрофишах. Это был просто кошмар: у читателей никогда не получалось, и от него было столько шуму, — щебетала Селина, сама немало его производя. Она ввела пароль. — А до этого существовали подшивки газет — тяжеленные, переплетенные в кожу книги. Они занимали столько места! Итак, вы ищете девяносто второй год…

В том, что библиотекарша находила книги неудобными, мне виделась некая ирония, но я не сказала об этом Селине, которая вела поиски в шкафу рядом с терминалом. Выдвинув ящик, она с молниеносной скоростью просматривала его содержимое.

— Местные новости за девяносто второй год вот на этом диске; могу вам также дать и общенациональные, если хотите.

— Местные и общенациональные — просто великолепно, спасибо. Если я захочу посмотреть какие-то другие годы, то могу сама их найти?

— Без вопросов, только не забывайте их регистрировать. — Она показала мне планшетку, лежавшую на картотечном ящике. — Впишите дату, время, свою фамилию и серийный номер компакт-диска. И не пытайтесь сами вернуть их на место, когда закончите, а положите на мой стол. И я сама поставлю их. Система не очень сложная, но вы удивитесь, узнав, что многие люди, похоже, не в состоянии с ней справиться. Я не сомневаюсь в ваших способностях, но, понимаете, просто у нас такое правило. О, и еще под столом есть принтер: вы можете распечатать все, что захотите. Одна страница — пять пенсов, расплатитесь, когда закончите. Стоимость на самом деле невелика. Дохода мы с этого не имеем. В интернет-кафе это стоило бы вам в два раза дороже, хотя, полагаю, они не имеют возможности сильно снижать стоимость.

Болтала она во весь голос, и я оглянулась, желая убедиться, что мы никого не побеспокоили. Другие посетители библиотеки, видимо, умели отключиться от ее трескотни. Я порадовалась уклончивости своих ответов на вопрос о цели поисков — нечего и говорить, что все подробности стали бы общим достоянием зала.

— Крикните меня, если вам понадобится какая-то помощь, — сказала она и умчалась к своему столу. Мне подумалось, что, учитывая ее собственную громогласность, она именно это имела в виду.

Я села и прощелкала вступительные сообщения и списки файлов. Дата исчезновения Чарли — второе июля — навсегда отпечаталась в моем сердце. Я щелкнула файлы за этот день в июле девяносто второго года и даже вздрогнула, когда передо мной во весь экран появилась первая страница «Элмвью икзэминер». Передовица оказалась посвящена планам местного совета по замене канализационных труб на главной улице и транспортной неразберихе, которая за этим последует. Не было даже намека, что в этот день случилось нечто необычайное. Тогда газета выходила всего раз в неделю; замирая от дурного предчувствия, я щелкнула номер за следующую неделю. Чарли фигурировал в заголовке на первой полосе.

Я пролистала газеты, местные и общенациональные, следя за развитием событий, по мере того как проходили дни и недели. Заголовки кричали с факсимильных страниц. «Санди таймс» за 5 июля 1992 года: «ПОИСКИ ПРОПАВШЕГО МАЛЬЧИКА ПРОДОЛЖАЮТСЯ». «Дейли мейл» за 7 июля 1992 года: «КТО ПОХИТИЛ ЧАРЛИ?» «Сан» за 9 июля 1992 года: «ВЕРНИТЕ НАМ НАШЕГО МАЛЬЧИКА».

Я сделала паузу, чтобы посмотреть фотографии. На одной из них крупным планом была запечатлена мама, смотревшая мимо камеры, лицо худое и в морщинах от напряжения и тревоги. Одной рукой она схватилась за горло, другой — обняла себя. Она выглядела очень даже красивой — встревоженной, конечно, но все равно милой. Фотографии поменьше — Чарли и я — у рождественской елки за пару лет до этого, сжимаем в руках подарки; Чарли на велосипеде, Чарли в школьной форме, с широкой улыбкой, воротник рубашки расстегнут, чтобы показать дурацкое ожерелье — кожаный ремешок с тремя бусинами. Он настоял на том, чтобы носить его постоянно, он мог быть упрямым, когда хотел.

Мое внимание привлекли вырезки из статей с описанием ужасного, бесплодного процесса, в ходе которого не удалось найти ни моего брата, ни человека, который его похитил.

Я опять поежилась. По мере того как проходили дни, а Чарли не находился, сочувствие начало сменяться подозрениями. По статистике, как сказал Блейк, чаще всего вред ребенку причиняют не чужие люди, а члены семьи. Не имея надежного подозреваемого, внимание снова переключили на нас. Тон статей стал меняться, когда журналисты принялись строить догадки о состоянии брака моих родителей. Они начали говорить то, что раньше не могло быть напечатано.

Моя семья оказалась законной добычей, развлечением для масс.

Почти против воли я снова стала искать имена своих родителей, поменяв диск, и намереваясь посмотреть сообщения за 1996 год. Вот оно, через четыре года после исчезновения Чарли, статья-колонка, заголовок которой бросился мне в глаза: «РОДИТЕЛИ ЧАРЛИ РАЗВЕЛИСЬ». Это оказался еще один материал, состоящий из скрытых намеков и все тех же цитат. Статья включала невнятный комментарий специалиста по взаимоотношениям в семье, о влиянии стресса на брак и несколько сухих цифр статистики о браках, распавшихся в результате травмирующих событий. Они и близко не передавали весь ужас происшедшего.

Я начала уставать, и глаза горели от чтения с экрана. Потянувшись, я огляделась и поняла, что читала дольше, чем собиралась. Селина оживленно болтала по телефону, а библиотека опустела. Подходило время обеда, но я нисколько не проголодалась. Я сменила тактику, вернувшись к дискам начала девяностых. Поставив первый из них, я напечатала в поисковой строке «Уилмингтон-истейт» и стала просматривать результаты: местные события, мелкие преступления, рост числа ограблений и краж автомобилей в этом районе. Я искала сообщения о попытках похищения или о случаях осуждения за педофилию. Помедлив над заметкой о небрежном обращении с ребенком на другом конце поселка, я не увидела никакой связи между младенцем, не получавшим достаточно питания, и тем, что случилось с моим братом.

Вскоре я опять вернулась к 1992 году. Чарли вышел в первой подборке результатов. На второй странице значилось: «…сбор средств для Лоры и Алана Барнс, предпринятый жителями Уилмингтон-истейт…» Это произошло в самом начале, до того как сообщество изменило свое мнение о нас. Я поменяла диски, просмотрев 1993 год, затем — 1994-й. Все то же самое, то же самое — мелкие преступления, эпидемия граффити, вандализм и попытка поджога. Одни и те же истории повторялись снова и снова. Я упорно продолжала пролистывать результаты выборки, испытывая первые уколы разочарования. Результаты за 1996 год на короткое время взволновали меня в связи с рядом сообщений о местном жителе, которого осудили за растление малолетних, но он переехал в поселок лишь в 1993 году. Кроме того, он, по всей видимости, интересовался очень юными девочками.

Я сидела, подперев подбородок рукой, и рассеянно прокручивала файлы — проходили месяцы, годы, а потом вдруг я увидела знакомую фамилию. «…Дерек Кин (41 год), проживающий в доме номер 7 по Керзон-клоуз, предстал перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве…» Я знала это имя. Дерек Кин был отцом Дэнни. Я быстренько щелкнула ссылку.

В 1998 году мне исполнилось четырнадцать лет, и я была полностью поглощена собственным несчастьем. Да и большую часть года я находилась в Манчестере у тети Люси и дяди Гарри, пока мама лежала в клинике. Неудивительно, что я не помнила о смерти Ады. Хотя, наверное, мне говорили об этом, поскольку я знала, что она умерла, но не знала как. Я нажала на распечатку, а затем вернулась в поисковую строку и набрала «Дерек Кин».

На сопровождавшей статью фотографии был коренастый мужчина с седеющими волосами, руками в наручниках он закрывал лицо от камер на улице перед зданием суда. Прищурившись, я попыталась поймать какое-то сходство с Дэнни, но на этой фотографии мало что можно было разобрать. И все равно я распечатала статью. Мистера Кина я практически не помнила. Чарли и Дэнни всегда играли в нашем доме или на улице и никогда в доме у Дэнни. А мама Дэнни… худая женщина с короткой стрижкой, она почти постоянно курила, роняя пепел с дрожавшей на нижней губе сигареты. Она выглядела много старше своих сорока лет.

Значит, в восемнадцать лет Дэнни остался без матери, с отцом в тюрьме и двухлетним братом, за которым надо было ухаживать. Наша трагедия оказалась не единственной на Керзон-клоуз. Похоже, 1998 год стал плохим для всех вокруг. Я вернулась в поиск и набрала «Алан Барнс», зная, что появится, и всей душой не желая видеть это. На экране черным по белому значилось: «ТРАГИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ ОТЦА ИСЧЕЗНУВШЕГО ЧАРЛИ». В горле у меня пересохло, и я сглотнула комок, курсор замер на ссылке.

Я и понятия не имела, что за мной подглядывают, пока чья-то рука не легла поверх моей и не щелкнула вместо меня мышкой. Когда экран очистился и диск завертелся, я вышла из программы, надеясь перебить задание по открытию файла, касающегося смерти моего отца. Я узнала пухлую бледную руку на своей. Репортер-ас Кэрол Шэпли в поисках сенсации.

— Я закончила, — сказала я, собирая диски и распечатки.

— О, не волнуйтесь. Я никуда не спешу. И можете оставить эти диски. — Она холодно улыбнулась. — Похоже, мы интересуемся одной и той же темой, не так ли?

— Понятия не имею, — натянуто ответила я, прижимая к груди компакт-диски. — Библиотекарь попросила вернуть диски ей. Таков порядок.

Кэрол бросила взгляд на стойку библиотекарши.

— Селина? Она не будет возражать, если вы отдадите их мне. Она знает, что я уберу их на место.

Я покачала головой.

— Простите. Я не могу так поступить. — Я не собиралась позволить Кэрол Шэпли запугать меня. Я посмотрела ей прямо в глаза, придав своему лицу безразличное выражение, она же одарила меня в ответ тяжелым колючим взглядом.

Видя, что я не собираюсь сдаваться, она слегка зевнула.

— Ну и ладно. Отдавайте. Но Селина не скоро вернет их на место. А вы тем временем не поможете мне?

— Совершенно не представляю, каким образом.

Взяв сумку и повесив ее на здоровое плечо, я похромала к стойке библиотекаря. Я отметила, как у меня тряслись руки, когда перебирала пачку распечаток, чтобы подсчитать, сколько должна заплатить.

— Пять страниц? — бодро переспросила Селина. — Тогда это двадцать пять пенсов. Боже, вы не так-то много и распечатали. А сидели так долго. Я думала, у вас будут тонны этого добра.

— Она действует очень избирательно, — сказала Кэрол, высовываясь из-за моей спины, прежде чем я успела что-то ответить. — Она знала, чего хотела.

— Вот и славно, — весело подхватила Селина, все так же автоматически. Я поморщилась.

Селине потребовалась целая вечность, чтобы найти сдачу с моих пятидесяти пенсов, а затем пришлось убеждать ее в отсутствии необходимости плотного конверта для защиты листков бумаги.

— Вам удалось найти все, что вы искали? — Она с искренним интересом хлопала глазами.

Я заверила ее в этом и поблагодарила за помощь, а затем, сунув сложенные вдвое листки в сумку, направилась к выходу со всей доступной мне скоростью. Кэрол следовала за мной по пятам.

— Вообще-то я уже пару дней хочу с вами поговорить, Сара, и, думаю, вы знаете почему, — сказала она, первой добравшись до двери. — Во время нашего первого разговора вы немножко слукавили, не так ли?

— Не знаю, о чем вы, — произнесла я, внутренне проклиная отсутствие у меня машины. Я посмотрела в обе стороны, пытаясь найти путь бегства, но ничего подходящего не увидела.

— Одна птичка нашептала мне, что это вы нашли тело Дженни, Сара, — проворковала мне на ухо Кэрол. — А вы совсем не так мне ответили, верно?

— Послушайте, я не хочу об этом говорить. — Мысли неслись с бешеной скоростью. Кто, черт побери, сказал ей, что я нашла Дженни? Не Шеферды, не Викерс, уж конечно, не Блейк, а вот Вэлери Уэйд вполне могла. Она оказалась не способна устоять перед лестью Кэрол. Но это к делу не относилось: важно другое — Кэрол знала.

А если она знала это, то могла выяснить и много больше — например, как продвигается расследование. Я остановилась, прикидывая, как от нее отделаться и при этом разузнать, что ей известно. Мне требовался новый источник информации, если я хотела знать о происходящем: Блейк совершенно ясно дал понять, чтобы я держалась подальше от этого, и, естественно, не скажет, как идет дело. И потом, нам с ним и без того было о чем подумать. Откуда ни возьмись перед моим мысленным взором развернулся ряд весьма желанных картин: Блейк двигается надо мной с сосредоточенным лицом. Его руки, медленные и уверенные, более загорелые по сравнению с моей кожей. Дрожь, пробежавшая по моему телу. Момент сейчас оказался неподходящим. Я на полсекунды закрыла глаза, а затем вовремя вытащила себя из постели Блейка, чтобы услышать слова Кэрол:

— Да ладно, Сара. Мы поговорим неофициально. Я напишу только то, что вы захотите.

— И вы не назовете моего имени? — спросила я, притворяясь, будто по-прежнему сомневаюсь, общаться с ней или нет, и надеясь, что она не заметила, как я отвлеклась.

— Конечно, нет. О вас не будет никакого упоминания.

Я видела, как заблестели в предвкушении победы глаза Кэрол.

— Ну тогда ладно, — сказала я, все же изображая нерешительность, и пошла за ней к маленькому кафе по соседству. Она заказала нам сандвичи и устроила целое представление, оплачивая их. Она держала ситуацию под контролем и хотела, чтобы я это видела.

Кафе было маленьким и темным. Кэрол прошла к столику у окна и достала магнитофон.

— Вы не против? — Она проверила, работает ли он. — Мне бы хотелось быть абсолютно точной.

Кто бы сомневался, подумала я.

— Итак, — сказала она, когда официантка поставила на наш столик две фарфоровые кружки, до краев наполненные темно-коричневым чаем. — Давайте начнем с самого начала. Расскажите мне о Дженни.

До минимума сведя драматизм и эмоции, я описала свое общение с Дженни как с ученицей и мое о ней впечатление. Я говорила так, чтобы мои слова прозвучали как можно доброжелательнее и в них не за что оказалось ухватиться.

— Она была очень милой. Очень прилежной. И всегда старалась изо всех сил.

Кэрол наклонилась ко мне.

— А затем — что случилось? Ее не было в школе, да?

Я кивнула.

— Вы знали, что она исчезла?

— Я узнала об этом только в понедельник утром, когда в школу пришел ее отец, — признала я. — Он был явно обеспокоен отсутствием Дженни с субботы и хотел поговорить с ее одноклассницами. Однако никто ничего не знал.

— Понятно. — Кэрол кивнула, подбадривая меня. Я сомневалась, что она услышала что-то новое. — А потом вы отправились на пробежку?

— Да.

— И затем вы ее нашли, — подсказала она.

— Мм… — Я посмотрела в окно.

— Расскажите мне об этом, — попросила через пару секунд Кэрол, когда поняла, что я не собираюсь об этом распространяться.

— Ну, трудно в точности вспомнить, как это произошло. Я увидела нечто странное, осознала, что это тело, и позвонила в полицию. Они приехали, а остальное вы знаете.

— Так когда вы поняли, что знаете ее? Когда вы узнали Дженни?

— Не могу точно сказать.

— Вы внимательно рассмотрели тело, когда его обнаружили?

Я увидела угасающий дневной свет на ее бледной холодной коже. Ряд сухих полумесяцев, оставленных зубами Дженни на ее нижней губе.

— Настолько близко я не подходила, — вывернулась я.

Пришло время перевести игру на половину Кэрол; от меня она получила достаточно.

— Вы должны много знать о происходящем, если вам известно, что это я обнаружила тело.

— У меня имеются свои источники. — Кэрол самодовольно отхлебнула чаю.

— А что там сейчас делается? Есть у них подозреваемый?

— Они проверяют несколько человек, но, честно говоря, думаю, они не знают, с какого конца подобраться к этому делу. Тело мало что им дало. Ничего полезного для судебных экспертов. Девочка полностью чиста.

Интересно.

— Они узнали, как она умерла?

Кэрол бросила на меня проницательный взгляд.

— Они же сообщили, что она утонула, не так ли?

— Ах да, — сказала я, сообразив, что допустила ошибку.

— А вы сомневаетесь, что она утонула? Вы же видели тело. Почему утопление кажется странным? Она лежала у пруда?

Я пожала плечами.

— Должно быть, я забыла.

Кэрол раздраженно покачала головой.

— Все ясно, с телом было что-то не так. Вы пытаетесь морочить мне голову?

— С чего вы взяли! — возмутилась я, подпустив в свое отрицание нотку оскорбленной невинности, которая ни на секунду не обманула Кэрол.

— Вам хорошо известно, Сара: поблизости от тела воды не было, верно? И значит, умерла она не там. Они смогли выяснить: утонула она в химически обработанной воде.

— Что вы имеете в виду? — искренне озадачилась я.

— В водопроводной воде. Она утонула в доме. В ванне, в раковине, что-то в этом роде.

Голос Кэрол звучал прозаически. Она положила в свой чай ложку сахарного песка и энергично его размешала, звеня металлом по толстой фарфоровой кружке.

Я стиснула руки под столом, чтобы Кэрол не заметила их дрожи. Кто-то хладнокровно оборвал жизнь Дженни в ванной комнате или на кухне. Нечто домашнее и безопасное превратили в бойню.

— Как там Шеферды? — спросила я, внезапно ощутив повисшее между нами молчание.

— Мамаша явно не в себе, — ответила Кэрол с полным ртом сандвича с беконом. — Мне не удалось добиться от нее и двух связных слов для материала. Она или накачана таблетками, или плачет. Думаю, и полиции ничего не удалось у нее узнать. Отец… ну, отец — это другая история. Он в ярости. Никогда не встречала настолько взбешенного человека.

Когда я увидела его в первый раз, в его глазах стоял страх. Злость пришла позже. Я занялась своей едой.

— На людей это действует по-разному.

— Ну, вам-то это уж точно известно, — заметила Кэрол.

Я подняла глаза, внезапно насторожившись. Журналистка смотрела прямо на меня своим обычным, жестким взглядом.

— Понимаете, я немного покопалась в архивах… наверное, почти как вы сегодня в библиотеке. И что я выяснила? Достаточно давно пропал еще один ребенок. Пятнадцать лет назад, да?

— Шестнадцать, — поправила я, понимая, что увиливать смысла нет.

Она невесело улыбнулась.

— Правильно. Тогда вы были совсем маленькой девочкой, да? На самом деле я удивилась, узнав вас. Но сразу все поняла. Вообразите мое изумление, Сара, когда я увидела вас вместе с вашими бедными родителями на фотографии в газете. Смена фамилии меня не смутила — проверить это проще простого. Девичья фамилия матери, да?

Я ничего не сказала. Мне и не требовалось.

— Поэтому я решила, — сказала Кэрол, откусив еще один огромный кусок от своего сандвича, и продолжила не очень внятно из-за белого хлеба, бекона и кетчупа, — написать небольшую статью о том, как в таких случаях чувствует себя семья. Вы знаете, что происходит с теми, кто остается.

Я непроизвольно издала звук, означающий несогласие. Кэрол отреагировала на него.

— О, я не прошу вас о сотрудничестве. Это я вам рассказываю. Вы думали, я не заметила, как вы интересовались ходом расследования? Думали, будто так и уйдете, не расплатившись со мной за это? Мне кажется, может получиться фантастический материал, интересный для широкой публики, а? Две трагедии в одном месте, а вы — связующее звено. От этого, можно сказать… ну, в дрожь бросает, правда. И я единственная, кто объединил эти истории, поэтому на мое предложение будет очень хороший спрос.

— Послушайте, я совсем не хочу ничего говорить, — слабо запротестовала я.

— Нет, это вы послушайте. Есть два способа сделать это. Я могу составить с вашей помощью отличный материальчик, от которого читатели будут рыдать над своими утренними газетами, или написать что-нибудь сама, перебрав все до единой сплетни о вас, о вашей семье и вашем несчастном отце, поскольку все решили, будто он мог знать больше, чем говорил. А теперь еще и это. Лично мне кажется, ваша причастность к этому выглядит весьма необычно. Да вы просто наркоманка на почве трагедии, нет? Вероятно, скучаете по вниманию, которым были когда-то окружены. О Чарли все позабыли, ведь так? Вы считаете, что это несправедливо? Вы хотите, чтобы люди о нем вспомнили?

Я молчала, а она наклонилась вперед и легла грудью на грязную пластиковую столешницу.

— Решать вам, Сара. Вы можете говорить со мной, можете не говорить. Я могу написать и без вас. Или… — и она улыбнулась, — могу пойти прямиком к вашей матери.

— Нет, не надо, — встревожилась я. — Не впутывайте в это ее.

— А почему бы нет? У нее могут быть ценные для меня догадки. — Кэрол откинулась на спинку стула. — Вы же знаете, как ваш отец покончил с собой, Сара…

— Это был несчастный случай.

Она ухватилась за это.

— Несчастный случай, который обеспечил вас с матерью на всю оставшуюся жизнь. Кругленькая сумма страховых денег. С тех пор вашей маме не было нужды работать.

Это верно, нужды такой не было, но ей от этого легче не стало. Я поднялась и схватила сумку, слишком разозлившись, чтобы говорить.

— Прежде чем вы отсюда уйдете, подумайте вот о чем, — сказала Кэрол. — Если вы станете со мной сотрудничать, мы мирно побеседуем, и я представлю вас ангелом. Я даже не назову вашего имени. У вас есть шанс избежать недоразумений. Я получаю славный материал, интересный широкой публике, который хорошо пойдет в воскресных газетах. Думаю, для него очень подойдет «Санди таймс». Может, «Обсервер». В любом случае что-нибудь высококлассное.

Я колебалась, раздираемая противоречиями. Кэрол я не доверяла. С другой стороны, я понимала: она вполне может представить меня в дурном свете.

— Я старательно оберегала свою частную жизнь. Не хочу, чтобы меня фотографировали. Не хочу, чтобы кто-то мог узнать меня по статье.

— Разумеется… с этим сложностей не будет. Ну подумайте, — улещала она, — вам решать.

Вообще-то не мне. Я знала, что следовало бы послать ее куда подальше. И ничего хорошего из беседы с ней не выйдет — это я тоже знала. Но я не могла рисковать.

Я обреченно снова села на край стула.

— Что вы хотите знать?

Запах школы в первый день нового учебного года: меловая пыль, свежая краска, дезинфекция, новые книги. Перед классом стоит моя новая учительница — новая для класса и новая в школе, — высокая и стройная, с очень короткими темными волосами и зелеными глазами, и зовут ее мисс Брайт.

Наконец весь класс в сборе, и я начинаю ерзать, возбужденная и немного взволнованная. Папа купил мне школьный портфель, а в пару к нему пенал с Красавицей из «Красавицы и Чудовища» на нем, и я замечаю, как Дениза Блекуэлл смотрит на них, садясь рядом со мной. Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь. Я всегда хотела дружить с ней. У Денизы почти белые волосы, крохотные сережки-гвоздики, которые поблескивают у нее в ушах, и грациозная, носки в стороны, манера стоять.

Вместо ответной улыбки Дениза минуту смотрит на меня в упор, затем отворачивается и начинает шептаться с Карен Комбс — с Карен, у которой постоянно течет из носа и которая описалась в первый школьный день. Я понимаю, шепчутся они обо мне: Карен наклоняется и разглядывает меня, пока Дениза что-то ей говорит. Я хмурюсь и опираюсь лбом на руку, заслоняя лицо.

Кто-то подходит и останавливается у моей парты: мисс Брайт.

— О Боже. Тебе уже скучно? Не очень-то хорошее начало. Такое впечатление, будто ты сейчас уснешь. Ну же, сядь прямо. Сделай усилие.

Весь класс смеется, чуть громче, чем нужно, надеясь понравиться мисс Брайт. Я смотрю на свои колени, свесив волосы.

— Как тебя зовут, соня?

— Сара Барнс, — очень тихо отвечаю я.

Мисс Брайт стоит секунду, ничего не говоря. Затем похлопывает меня по руке.

— Не тревожься. Просто постарайся не отвлекаться, хорошо?

Я поднимаю голову и вижу, как она возвращается на свое место. Лицо у нее красное, словно от смущения. Минуту я не могу понять, в чем дело, а потом до меня доходит. Ее просили быть со мной поласковей из-за Чарли.

Я больше не такая, как остальные. Другая.

На перемене я спрашиваю, нельзя ли мне остаться в классе. Я говорю мисс Брайт, что неважно себя чувствую, и она разрешает. Я сижу, положив голову на руки, пока все остальные уходят поиграть на улицу. Я затуманиваю блестящую поверхность парты дыханием. В классе тихо, только тикают часы на стене. Я остаюсь в классе и на большой перемене. Все идут в столовую поесть, а потом на улицу — играть. Я слышу, как они там смеются и кричат.

Когда звонок возвещает окончание уроков, я поднимаюсь и вместе с другими встаю в очередь к двери. Я чувствую, как все смотрят на меня. Я смотрю на свои руки, сжимающие ручку новенького портфеля, пока мисс Брайт не открывает дверь.

Мама опаздывает. Другие родители тоже задерживаются, и все дети вокруг меня играют в догонялки, прыгают, смеются и кричат во все горло. Я не отрываясь смотрю на школьные ворота, где должна появиться мама. Как только я вижу там темноволосую голову, сердце у меня подпрыгивает, но каждый раз это не она. В итоге я подхожу к воротам, чтобы в поле зрения оказался больший участок улицы, затем проскальзываю наружу. На игровой площадке слишком шумно: у меня болит голова.

Но, выйдя за ворота, я понимаю, что совершила ошибку. Дети, включая и моих одноклассников, безнадзорно толкутся вокруг. Ко мне подходит Дениза, следом за ней Карен. Я не могу ни вернуться на игровую площадку, ни убежать. Слишком поздно. Дениза наклоняется чересчур близко ко мне и тихо произносит:

— Думаешь, ты особенная, да?

Я качаю головой.

— Из школы прислали о тебе письмо. Нам велели не обижать тебя. — Лицо у Денизы злое, глаза прищурены. — Ты плакала, когда твой брат убежал?

Я не знаю, как правильно ответить.

— Да, — наконец отвечаю я.

— Плачь, малышка, — шипит Дениза, и Карен начинает смеяться.

— Нет, не плакала, — в отчаянии говорю я. — Я не плакала. Не особенно.

— Неужели тебе наплевать на брата? — Это уже Карен. — Ты не скучаешь по нему?

Где-то в глубине носа щиплются слезы, но я не заплачу перед ними, не заплачу.

Дениза подходит еще ближе.

— Моя мама говорит, что твой отец знает, где он. Моя мама говорит, что твои мама и папа скрывают то, что с ним произошло. Они просто притворяются, что он убежал. Мой папа говорит, что он, наверное, мертв.

Теперь вокруг нас толпятся и другие дети. Кто-то толкает меня в спину, сильно, и все смеются. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это сделал. Ближе всех стоит Майкл Брукер. Он пунцовый от возбуждения, но его лицо ничего не выражает. Я знаю, это сделал он — все смотрят на него, потом на меня и обратно.

— Ты меня толкнул, — наконец говорю я, и он округляет глаза.

— Я? Я? Я не толкал, клянусь. В каком смысле, толкнул тебя? Это был не я.

Приглушенный смех. Кто-то толкает меня с другой стороны, и я поворачиваюсь, начиная паниковать, так как их больше. Озираясь вокруг, я не вижу в их глазах ничего, кроме злобы. Не успеваю я придумать, что делать, как сквозь толпу детей протягивается длинная рука и хватает меня за плечо.

— Пошли прочь отсюда, — произносит грубый голос, и я узнаю Дэнни, лучшего друга Чарли. Дэнни, который ходит в среднюю школу на холме… Дэнни, который в этот момент кажется мне ангелом-хранителем. — Идем, Сара. Я провожу тебя до дома.

Я проталкиваюсь сквозь толпу своих одноклассников, и никто не пытается меня остановить.

— Я должна дождаться маму.

— Насчет этого не переживай. Мы, наверное, встретим ее по дороге домой.

Я испытываю огромную благодарность к Дэнни, который всегда был очень мил со мной, даже когда Чарли велел ему не обращать на меня внимания.

— Спасибо, что заставил их отстать от меня.

— Маленькие негодяи — вот кто они такие. Я просто шел домой из школы, когда увидел тебя. — Дэнни наклоняется, его лицо рядом с моим. — Послушай, Сара. Если кто-нибудь когда-нибудь станет приставать к тебе из-за Чарли, пошли их куда подальше. Если они от тебя не отстанут, скажи мне, и я избавлю тебя от них. — Он сжимает кулаки. — Я их проучу. Я буду за тобой присматривать.

— Пока не вернется Чарли, — говорю я и сожалею об этом, поскольку у Дэнни вытягивается лицо.

— Да, пока не вернется Чарли. — Дэнни смотрит вперед и толкает меня в бок. — Вон твоя мама. Давай беги.

Я не успеваю ничего больше сказать, даже попрощаться, а Дэнни уже уходит, пересекает улицу не оглядываясь. Мама стоит на углу и хмурится. Когда я подхожу к ней, она говорит:

— Ты же должна ждать меня.

Я по запаху чувствую: она снова пила — и пожимаю плечами.

— Я не знала, придешь ты или нет.

Мне кажется, она собирается сказать что-то еще, возразить мне, но лишь вздыхает. Остаток пути до дома мы идем молча, я думаю о Дэнни, о его словах, что он будет за мной присматривать, и впервые за долгое время внутри у меня теплее.

После всего мне пришлось идти домой пешком. Закончив, Кэрол собрала свои вещи и поспешно покинула кафе, даже не оглянувшись и, конечно, не предложив подвезти меня. На обратном пути мое настроение ухудшалось по мере того, как усиливалась боль в колене. Мне оставалось надеяться, что я не слишком много наговорила.

Когда я свернула в Керзон-клоуз, мой взгляд уперся в дом Дэнни Кина. Я прикусила губу. Приходилось признать, я больше не могу его избегать. Он занимал немаловажное место в воспоминаниях о Чарли. Настало время — а может быть, уже и поздно — поговорить с ним, не думая о том, что случилось между нами, хотя при воспоминании об этом у меня порозовели щеки. Я покачала головой, как будто физически могла изгнать это из памяти. Я не могла позволить подростковому унижению встать между мной и правдой. Прочитанное о случившемся с Кинами облегчало задачу. Мы оба выжили. Он, как никто другой, мог понять, что мною движет.

Дом Кинов давным-давно нуждался в ремонте. На плитки, которыми был выложен участок перед домом, вытекло из машины масло, оставив жирное пятно в форме Австралии. Между плитками проросли сорняки. Дверной звонок сняли, и не вполне безопасные с виду электрические провода торчали из его недействующего остова. Отдавая дань пригородной респектабельности, на всех окнах висел тюль, но он был серый от грязи и местами рваный. Дом выглядел ужасно запущенным, как и тот, в котором жила я. Оба дома смотрелись как безжизненные руины.

Мотоцикла Дэнни на улице не оказалось, но, надеясь на ничтожную вероятность, что он все же может быть дома, я решила постучать в дверь. Дверь была дешевая, из акрила, и отозвалась на мой стук унылым, приглушенным звуком. Объявить о своем присутствии другим способом я не могла: отверстия, оставленные для дверной фурнитуры, остались незаполненными. Кто-то забил их туалетной бумагой, преграждая путь сквознякам. Я стояла на крыльце в легком смущении, надеясь, что мама меня не заметит, и размышляя над тем, сколько мне следует подождать, чтобы постучать еще раз или отказаться от этой попытки. Через минуту за дверью послышались шаркающие звуки, но она не открылась. Я постучала еще раз с тем же результатом, затем присела перед щелью почтового ящика.

— Здравствуйте… это Сара. Сара из дома через дорогу. Простите, что беспокою вас. Я… я просто хотела поговорить с Дэнни, если можно…

При упоминании о Дэнни дверь приоткрылась, и за ней я увидела прихожую, заставленную картонными коробками и непонятными механическими деталями. Умеренный беспорядок и никакой чистоты. Из-за двери высунулась грязная копна волос, и на меня с подозрением уставился маленький глаз.

— Здравствуйте, — опять начала я. — Меня зовут Сара.

Копна не ответила.

— Э-э… а ты Пол?

— Да, — энергично закивала копна.

— Я живу через дорогу, — сказала я, указав на дом у себя за спиной. — Когда-то мы с твоим братом… общались.

— Я знаю, кто вы, — сказал Пол.

Готовая продолжать свои объяснения, я остановилась с раскрытым ртом. Тон Пола чем-то меня удивил. Он был ровный, монотонный, но почему-то полный многозначительности. Мне стало не по себе.

— Отлично, — неловко отозвалась я. — Что ж. Мы никогда не встречались, не так ли?

Из-за двери появилось плечо, вероятно, для того, чтобы коротко им пожать.

— Приятно познакомиться, Пол. Дэнни здесь?

— Он на работе, — медленно проговорил Пол с оттенком дерзости в голосе.

Глупый вопрос. Конечно, середина дня, все нормальные люди на работе. Я-то гуляю, поскольку школа закрыта. Это позволило плавно перейти к следующему вопросу:

— Почему ты дома в это время в будний день? Разве тебе не нужно быть в школе?

Я сбилась на свой учительский тон и получила в ответ нахальную усмешку.

— Я больше не хожу в школу.

Наверное, вид у меня был растерянный, так как мальчик распахнул дверь и, шаркая, появился передо мной. Он страдал ожирением. Он был не толстым, он был огромным. Выше среднего роста, но пропорциональности его фигуре это не придавало. Руки пухлые, со складками вокруг суставов. Торс мягко бугрился под футболкой размером с палатку. Из спортивных штанов в пятнах торчали отекшие, бесформенные босые ступни. Ногти на пальцах ног были длинные и в зазубринах, желтые на фоне серовато-голубоватой кожи, что говорило о плохом кровообращении: организм работал со слишком большой перегрузкой, чтобы функционировать эффективно. Я с трудом оторвала взгляд от его ног и снова встретилась с мальчиком взглядом. Смотрел он с вызовом, но и с долей страдания.

— Меня травили, — объяснил он. — Теперь учусь дома.

— Тогда понятно, — сказала я. В то же время я не могла представить, как в подобном доме можно учиться. — И как тебе?

— Да нормально. — Мальчик пожал плечами. — Получил, между прочим, высокий ай-кью. Да и вообще в школе скукота.

— Ясно. Ну что ж, это здорово. — Я улыбнулась. — Но я все-таки пришла к Дэнни. Ты не знаешь, когда он вернется?

— Не-а. Он в разное время приходит.

— Понятно. — Я начала пятиться от двери. — Приятно было познакомиться с тобой, Пол. Поймаю Дэнни как-нибудь в другой раз. Может, ты передашь ему, что я заходила?

Пол казался разочарованным.

— А вы не хотите зайти?

Входить в этот дом я не хотела. Полу ничего не известно о Чарли, а именно за этим я сюда и пришла; я не знала, когда вернется Дэнни и хватит ли у меня духу заговорить с ним, когда он приедет. Кроме того, дом был ужасающе неопрятным. А еще я видела, что Полу одиноко. Если он не ходит в школу, а Дэнни целый день на работе, собеседников у него, вероятно, не слишком много. Я никогда не замечала, чтобы он приходил или уходил, — правда, это ничего не значило. Находясь дома, в окна я не смотрела, да и вообще ни с кем тут не общалась. Но мне показалось, Пол вообще не бывает на улице. И сколько ему лет — двенадцать? Слишком юн, чтобы сидеть в четырех стенах. Я буду чувствовать себя виноватой, если сейчас уйду, поняла я. И его разочарую. Мы, выжившие, должны держаться вместе.

— Спасибо, — бодро ответила я, шагая через порог и стараясь не задерживать дыхание. В доме пахло как в раздевалке — старыми носками, влажной одеждой и потом. Пол закрыл за мной дверь и повел меня через прихожую в кухню. Дом являлся точной копией нашего, но прихожая выглядела по-другому, более темной. Осмотревшись, я увидела, что дверь в гостиную закрыта. У нас эта дверь была стеклянной, здесь — глухой. От этого прихожая казалась меньше. Я очутилась в кухне, где дневное солнце высвечивало каждую висевшую в воздухе пылинку. Здесь было тепло и вполне уютно: у одной стены стоял диван, в центре — стол, заваленный книгами и отдельными листами бумаги, посреди этого хаоса лежал ноутбук. Кухня, похоже, играла роль гостиной; несмотря на ужасный беспорядок, в ней было приятно находиться. В сушке высилась гора тарелок и кастрюль, все они оказались чистыми. Продукты хранились всего в двух шкафчиках, оставшихся от встроенной кухни, на стенах виднелись следы от других шкафов. Одна дверца косо висела на петлях, и за ней виднелись ряды консервированной фасоли и коробки хлопьев, закупленных оптом. Помятая микроволновая печь в углу, судя по ее виду, много лет несла тяжелую службу. В другом углу гудел себе под нос громадный морозильник по соседству с большим облупленным холодильником. Но на этом холодильнике стояла дорогая на вид аудиосистема для айпода, а на стене против дивана был укреплен массивный телевизор. Похоже, Дэнни тратил деньги на домашние развлечения, а не на комфорт.

— Садитесь, — сказал Пол, делая жест в сторону стола, я подошла и вытащила из-под него стул с виниловым покрытием. Как только я его отпустила, он сильно наклонился, и я увидела, что у него три ножки.

Позади меня хмыкнули.

— Не этот. Вон где его нога, посмотрите. — Пол указывал на кухонный рабочий стол, на котором лежала расщепленная ножка стула. — Дэнни сломал ее недавно, и…

Без видимых причин Пол умолк и, как мне показалось, встревожился. Притворившись, что ничего не заметила, я выбрала другой стул и села.

— Чашку чаю? — Пол прошлепал к чайнику.

— С удовольствием.

Я скрестила пальцы, чтобы в моей кружке не оказалось ботулизма, и стала наблюдать за Полом, который перемещался по кухне, доставая кружки и чайные пакетики. Движения его были быстрыми и ловкими, несмотря на массу тела, хотя небольшое усилие по завариванию чая вызвало у Пола одышку. В его поведении, во всем, что он делал, сквозила определенная уверенность, неожиданная для мальчика его возраста. Мне начинал нравиться мой сосед. Перехватив мой взгляд, Пол нахально улыбнулся; у меня сложилось впечатление, будто он доволен моим согласием зайти, хотя почему, понять я не могла.

— Молока? — спросил он, широким жестом открывая холодильник, в котором красовалось несколько двухлитровых пакетов жирного молока, коробка легкого пива, шоколадные десерты в баночках и упаковки чеддера и нарезанной ветчины. Ни овощей. Ни фруктов.

Пол ждал ответа, держа пакет над одной из кружек.

— Плесни чуточку, — быстро сказала я.

— Сахару?

— Нет, спасибо.

В свою кружку Пол положил и размешал четыре чайные ложки сахару с верхом. Я сморщилась, внезапно испугавшись за свою зубную эмаль. Сдвинув в сторону несколько листков бумаги, Пол поставил передо мной мою кружку, затем метнулся в сторону и достал из шкафа пакет шоколадного сухого печенья. Я покачала головой, когда он предложил его мне. Усевшись на стул напротив меня и выудив из пакета три печенья, Пол на пару секунд опустил их в кружку, а затем отправил в рот единым липким комком. Я смотрела как завороженная на его вздувшиеся щеки, как на живот питона, полный живой добычи.

Прожевав, Пол сказал:

— Привык уничтожать их одним махом.

Я кивнула.

— У тебя хорошо получается.

— Я тренировался.

Я улыбнулась в свою кружку. Он был умным ребенком, как и сказал. На столе перед ним лежала стопка из нескольких пухлых книг, и я повернула их, чтобы прочесть на корешках названия: «Программирование», «Компьютерный язык», «Теории вычислительных процессов», «Высшая математика», «Философия технологии». Я растерялась, едва понимая эти названия.

— Вам нравятся компьютеры? — спросил Пол, открывая лежавшую сверху книгу и листая ее. Лицо его осветилось от самого звучания этого слова, и на секунду я увидела подростка, скрывающегося за этой непомерно растянутой кожей.

— Я мало что о них знаю, — извиняющимся тоном сказала я. — А ты?

— Обожаю их. — Он начал читать не отрываясь. — Они великолепны.

— А ты… хорошо разбираешься в компьютерах? — Я даже не знала, о чем спросить.

— Да, — скорее буднично, чем хвастливо ответил Пол. — Я сам себе собрал компьютер. Поставил собственную операционную систему… ну, она базируется на «Линуксе», но я привнес туда кое-что свое. Я хочу заниматься компьютерами. — Он на мгновение оторвался от книги, глаза его возбужденно блестели. — Я и сейчас это делаю.

— Что ты хочешь сказать?

Он пожал плечами.

— Это же Интернет, правильно? Никто не знает, что мне всего двенадцать лет. Я кое-что тестирую для людей, экспериментирую. Оформляю веб-сайты для пользователей. Занимаюсь разными вещами. У меня друг в Индии, он там учится в университете. Мы пытаемся решить одно уравнение, за которое никто никогда не брался.

Я ошибалась, думая, будто он здесь как в западне. Пока есть выход в Интернет, он может бывать где угодно, встречаться с кем угодно, оставаясь самим собой, не опасаясь предвзятости.

— Откуда ты берешь эти книги?

— В основном через Интернет. Можно найти и подержанные — они не такие дорогие. Иногда я заказываю книги в библиотеке, и Дэнни берет их для меня. Но это мне меньше нравится. Нельзя держать их сколько хочешь. Это действует на нервы.

— Дэнни тоже увлекается компьютерами?

Пол покачал головой.

— Он в них не врубается. Дэнни хорошо разбирается в механике — в машинах и всяком таком. Пользоваться компьютерами ему нравится, но он их не любит.

Было ясно как день: Пол жалеет брата. Я тоже слабо представляла себе, как действуют компьютеры — мои познания ограничивались электронной почтой и покупками, — но мне не хотелось, чтобы Пол причислил меня к пользователям средней квалификации, каким оказался его брат. Мне важно было завоевать его доверие. Я начала надеяться, что смогу помочь Полу. Спасти его, направить по верному пути. Требовалось лишь немного его подбодрить.

— И значит, Дэнни уходит на работу, а ты остаешься здесь, правильно? — мягко спросила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало никакой критики.

— Да. Мне больше не нужно выходить на улицу. В основном покупки я делаю по Интернету, с доставкой. Дэнни покупает недостающее из того, что нам нужно. Он за мной присматривает.

Присмотр тоже бывает разным. Дэнни обеспечивал своего брата крышей над головой и поддерживал его, когда тот ушел из школы. Очевидно, он поощрял мальчика в его изучении компьютеров и был ему в большей степени отцом, чем родной отец. Но на другой чаше весов лежал катастрофический набор веса, которому он никак не препятствовал. Полу позволили убежать от проблем в школе, а не научиться справляться с ними. Не идеальный подход.

Под моим взглядом Пол съел еще два печенья и ушел с головой в изучение оглавления книги. Наверное, несправедливо было критиковать Дэнни. За мягкой, расплывшейся внешностью Пола таилась определенная жесткость. Если он хотел есть, мог ли кто-то запретить ему это? Нет, как не сумела и я удержать свою мать от выпивки. Способен ли Дэнни лучше справиться со своим братом?

Опершись подбородком на руку, я наблюдала за читающим Полом. Должно быть, я немного сдвинулась, потому что локоть у меня скользнул по листку бумаги и толкнул стопку книг, которая с грохотом рухнула на пол. Вскочив со стула, я начала их собирать, разглаживая помятые страницы, и складывать в аккуратную стопку. С некоторым трудом Пол нагнулся и достал улетевшие под его стул несколько густо исписанных листов бумаги формата большего, чем А4. При этом он кряхтел как старик, и я от всей души пожалела о причине, вынудившей Пола искать утешения в еде. Нельзя было допускать, чтобы двенадцатилетний мальчик оказался почти не в состоянии нагнуться за листком бумаги.

Когда я наконец выпрямилась с пачкой книг и положила их на стол, то заметила местную газету, спрятанную под книгами. Под заголовком с именем Кэрол Шэпли был помещен отчет о смерти Дженни рядом с большой цветной фотографией девочки. Я передвинула газету в сторону, не желая класть книги на фотографию Дженни. Почему-то я посчитала это проявлением неуважения. Пол тоже разглядывал газету со странным выражением лица.

— Вы ее учили.

Я удивилась.

— Дженни? Да, верно. Откуда ты знаешь?

— Я помню ее по начальной школе. — При ближайшем рассмотрении глаза у него оказались не поросячьими, как мне почудилось, а темно-карими и довольно красивыми. Они почти терялись в двух складках кожи, тянувшихся к вискам, и я увидела, как вдоль этих складок скользнула влага. Он вытер их грязной ручищей. — Вы знаете, что случилось?

Я покачала головой.

— Полиция ведет расследование. Я уверена, они найдут того, кто это сделал.

Он метнул на меня взгляд, затем снова уставился на газету.

— Не могу поверить, что ее больше нет.

— Ты много с ней виделся? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Время от времени. Случалось, помогал ей с математикой, когда ей требовалось. Она была милая. Никогда не говорила мне гадостей. Она не обращала внимания на… на это. — Он указал на свое тело внезапно неловким жестом. Я прикусила губу, когда его лицо исказилось, он уронил голову на руки и плечи его затряслись. Я похлопала Пола по руке, желая успокоить. Через пару минут он поднял на меня глаза. Лицо у него раскраснелось и блестело от слез.

— Просто я… просто я скучаю по ней.

— Я тоже, — прошептала я, едва сдерживая слезы. — Я тоже.

Утро наступило значительно раньше, чем я ожидала. Сквозь шторы проник пульсирующий свет, и мне понадобилась секунда, чтобы понять: он ярче холодной голубизны утра, и что рассветный луч совершает размеренное движение со скоростью два оборота в секунду.

Я приподнялась, опираясь на локоть, и словно в калейдоскопе, который встряхнули, расплывчатые звуки, доносившиеся снаружи, внезапно распались на различимые составляющие. На деревьях у меня под окном, издавая резкие, отрывистые сигналы тревоги и раздражения, щебетали потревоженные птицы. Как будто в ответ трещали и пищали рации и негромко бормотали взволнованные голоса. Работали двигатели — автомобилей было несколько. Пока я прислушивалась, в переулок въехал еще один, въехал быстро, потом заскрипели тормоза, и мотор выключился. «Кто-то торопится», — подумала я, садясь в постели и откидывая с лица волосы. Затем шаги, размеренные и целеустремленные, слишком близко от дома, чтобы я могла сохранять спокойствие. На дорожке защелкал вылетающий из-под ног гравий, и я вздрогнула, внезапно потеряв охоту выяснять, что случилось. Желание отвернуться к стене и натянуть на голову одеяло было почти неодолимым.

Я не смогла так поступить. В следующую секунду я выскочила из постели, в два шага оказалась у окна и отдернула штору, чтобы выглянуть наружу. Все еще была ночь, ну или близилась к концу. На другой стороне дороги я увидела два полицейских автомобиля, они и потревожили мой сон, их мигалки вспыхивали несинхронно. Прямо напротив дома стояла машина «скорой помощи». Задние двери оказались открыты, а сквозь полупрозрачные боковые окна я видела какое-то движение внутри. Группка полицейских сосредоточилась у задних дверей «скорой», и, вздрогнув, я узнала в одном из них Блейка. Это его машину я услышала, когда та въехала в тупик, он бросил ее под углом к тротуару в нескольких ярдах дальше по улице и оставил дверцу открытой, спеша выбраться наружу. Викерс сидел на пассажирском сиденье, прикрывая глаза от верхнего света. Глубокие морщины на лице выглядели темнее и глубже, но была ли эта перемена в его внешности вызвана игрой света, ранним временем или гнетущей тревогой, сказать трудно. Наверное, всеми тремя факторами.

Я отпустила штору и прислонилась к стене. Только вот понять увиденное я не могла. Я не до конца этому поверила, и если бы, опять отдернув штору, обнаружила абсолютно пустую улицу, почти не удивилась бы. Было что-то нереальное в том, что все эти люди оказались в буквальном смысле у меня на пороге; снова выглянув, я увидела голову мужчины, который направлялся от нашего крыльца к дороге. Что он делал? Что происходит? Почему здесь столько полиции?

В конце дороги была припаркована электротележка для развозки молока. И сам молочник в куртке с отражающими полосами находился там: смутно различимый в ночи, он что-то настойчиво говорил одному из полицейских. Полицейский в форме терпеливо его слушал, кивая, но записей не делал, рацию он держал у самых губ, словно дожидаясь возможности заговорить. Я очень надеялась, что с молочником не случилось никакой беды. Он был приятный человек, работавший в предрассветные часы — между возвращением последних сов и подъемом первых жаворонков, — в молчании передвигаясь в своем сумрачном мире. Я не могла представить себе, что́ он наделал, чтобы возбудить интерес у такого количества полицейских. И «скорая» здесь.

Стекло передо мной запотело, я нетерпеливо переместилась на другую сторону окна, и этого движения оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание Викерса. Он вышел из машины и, облокотившись на открытую дверцу, заговорил с Блейком. Когда я шевельнулась, наши глаза встретились. Вроде бы не отреагировав, он продолжал беседовать, но взгляда не отвел. Блейк метнул взгляд поверх его плеча, такой быстрый и будничный, что это показалось оскорбительным, затем отвернулся и кивнул. Я поняла: мне не дадут спокойно наблюдать за развитием событий. С усилием оторвавшись от пристальных голубых глаз Викерса, я пошла к гардеробу за одеждой. Мне хотелось сойти вниз, прежде чем в дверь позвонят и разбудят маму — у них достаточно проблем и без истерик по поводу полиции перед домом.

Я вытащила из гардероба «угги» и надела, заправив в них штанины пижамы, затем нашла флисовую куртку и натянула через голову, не расстегивая «молнию». Собравшимся внизу мужчинам было, судя по их движениям, холодно: разговаривая, они потирали руки, и в свете автомобильных фар я видела, как изо рта у них шел пар. Требовалось утеплиться.

На отпирание двери я потратила целую вечность: возилась с ключами и упирающимися задвижками. Сражаясь с ними, я ругалась себе под нос. Снаружи маячил знакомый силуэт, и я вопреки всему надеялась, что Блейк поймет — я пытаюсь открыть дверь, и нет нужды звонить или пользоваться дверным молотком, в противном случае мама точно проснется… Последний засов глухо стукнул, и дверь открылась. Профессиональное выражение лица Блейка на долю секунды сменилось веселым, когда он увидел мои пижамные штаны, разрисованные коровами.

— Милый наряд.

— Я не ожидала гостей. Что происходит? Что случилось?

— Нам позвонили… — начал он и раздраженно умолк, когда я шикнула на него. — В чем дело?

— Я не хочу, чтобы мама знала о вашем присутствии.

Мрачно на меня посмотрев, Блейк вынул из замка ключи от входной двери, затем схватил меня за руку и вытащил из дома. Дверь захлопнулась. Я поплелась за ним по дорожке, внезапно смутившись от сознания того, сколько народу стоит вокруг и наблюдает за нами. Когда мы дошли до садовой калитки, я сказала:

— Это достаточно далеко. И, если не трудно, верни мне ключи.

— Хорошо. — Он опустил их мне на ладонь, и я, зажав ключи в кулаке, засунула руку в карман, подальше от посторонних глаз. — Я объясню тебе, почему мы здесь, если ты расскажешь, что делал твой дружок Джефф в этих краях. Живет он не близко, однако именно здесь мы нашли его среди ночи. С тобой это, случайно, не связано?

Я была унижена.

— Он причинил какие-то неприятности, да? Я думала, он успокоится и поедет домой.

Что-то промелькнуло в глазах Блейка, и его лицо сделалось совсем неподвижным: на нем застыло то холодно-любопытствующее выражение, которое я определила как бесстрастное.

— Значит, он был здесь, чтобы повидаться с тобой.

Я поежилась.

— Он приехал. Я этого не хотела… в смысле, я не знала, что он собирается, и не впустила его.

Блейк ждал, ничего не говоря. Я закусила губу.

— Он привез цветы. Довольно большой букет. Я… я не захотела его взять.

— Это не те цветы, часом?

Они покоились посреди садика перед домом, куда закинул их Джефф, превратившись в непривлекательную связку поломанных стеблей и смятых лепестков. Целлофановую обертку усеяли капельки конденсата.

— Послушай, я не хочу, чтобы у Джеффа были неприятности, — сказала я и с удивлением поняла, что не кривлю душой. — Вчера вечером он немного переусердствовал. Уверена, ничего плохого он в виду не имел. Он был немного раздосадован, что я не… что я не…

— Ответила взаимностью, — подсказал Блейк.

— Спасибо. Да. И поэтому я оставила его здесь, чтобы он успокоился.

— Ясно. В какое время?

— Может, в половине одиннадцатого? — Наморщив лоб, я вспоминала. — Он позвонил в дверь уже после десяти, а затем мы немного поговорили. Я не могла от него отвязаться.

— И ты не впускала его в свой дом.

— Я даже дверную цепочку не сняла, — просто ответила я. — У него было странное настроение.

— Он тебя напугал?

Я посмотрела на Блейка и вдруг поняла: он злится… в ярости, но не на меня.

— Ну… да. Не знаю, были у меня основания пугаться или нет, но вся ситуация с Джеффом… немного вышла из-под контроля. Отказа он не принимает. — Я почувствовала, что смаргиваю слезы, и замолчала, собирая остатки самообладания. — Ты скажи мне: что он натворил?

В этот момент сзади из «скорой» выпрыгнул парамедик, захлопнул дверь и поспешно сел за руль. Совершив компетентно-экономный разворот, он выехал из Керзон-клоуз, по-прежнему переливаясь огнями, за ним последовала одна из полицейских машин, тоже с мигалкой. Когда звук двигателей удалился в направлении главной дороги, я услышала, как завыли сирены. Может, мне показалось, но на лице Блейка отразилось сочувствие. Не успев заговорить, он поднял глаза и вытянулся с нейтральным выражением лица.

— Приветствую вас, шеф. Сара как раз рассказывала о мистере Тернбулле.

Я повернулась. Вблизи Викерс оказался очень похож на черепаху, морщинистую и древнюю.

— Плохи дела, — сказал он. — Вы что-нибудь слышали, Сара? Что-нибудь необычное?

Я покачала головой и обхватила себя руками — мне вдруг стало холодно.

— А что такое? Что я должна была слышать?

Полицейские обменялись взглядами, и заговорил в итоге Блейк по молчаливому приказу Викерса:

— От Гарри Джонса, местного молочника, поступил звонок около, — он сверился с часами, — сорока пяти минут назад. Он кое-что нашел.

Вместо дальнейших объяснений Блейк взял меня за руку и повел вперед, и на сей раз я не сопротивлялась, а вышла за калитку на улицу. Слева от меня стояла машина Джеффа, двумя колесами на тротуаре, багажником ко мне. Правая шина была изрезана и клочьями истрепанной резины лежала на дороге. Заднее стекло покрылось паутиной трещин, осколки блестели и на дороге. В ужасе я схватилась за горло. На подгибающихся ногах я сделала еще несколько шагов. Отсюда я увидела темноту и пустоту на месте бокового стекла: оно было разнесено вдребезги, из рамы торчали острые зубцы.

— Но зачем Джеффу крушить свою машину? — спросила я, все еще не понимая.

— Он этого не делал. Ваш молочник нашел его на переднем сиденье. Тот, кто разбил машину, боюсь, сделал то же самое и с ним.

— Что? — Сердце забухало у меня в груди, в горле пересохло так, будто его сдавили. Я повернулась к полицейским. — Он не…

— Не умер, нет. — Викерс выдавил эти слова хриплым, усталым голосом. — Но состояние у него неважное, моя дорогая.

— Ранения головы, — объяснил Блейк. — Впечатление такое, будто напавший ударил его с близкого расстояния каким-то тупым предметом, очень жестоко. Вы видите, какие повреждения он нанес его автомобилю.

Я видела и не могла представить, как можно было выжить после такого нападения.

Словно читая мои мысли, Викерс кивнул в сторону машины.

— То, что он находился внутри, возможно, спасло ему жизнь. Рама защитила его от самых страшных ударов. Понимаете, замкнутое пространство. Нет места, чтобы как следует размахнуться.

Он изобразил удар, и желудок у меня сжался. Я покачнулась, спина покрылась потом, под грудью защекотало. Руки и ноги стали ледяными, голова закружилась. Я закрыла глаза, отгораживаясь от увиденного, как будто можно было избавиться от него, если не смотреть. Тьма подступила так близко, оказалось так легко скользнуть в нее, подальше от всего. Чьи-то руки, я знала — это Блейк, взяли меня за плечи и крепко сжали.

— Расслабьтесь. Вдохните поглубже.

С закрытыми глазами я несколько раз набрала полные легкие чистого ночного воздуха, смутно ощущая, как Блейк разворачивает меня прочь от автомобиля, прочь от участка земли, блестевшего от черноватой жидкости, жидкости, которая, теперь я это поняла, была кровью. Подведя меня к садовой стене, он нажал мне на плечи и усадил на нее, поддерживая до тех пор, пока я не отмахнулась от него и не заверила, что не упаду.

Как в тумане я слышала его объяснения Викерсу: Джефф приехал на Керзон-клоуз повидаться со мной, но после половины одиннадцатого я его не видела. Между двумя детективами повисло молчание. Я почти слышала, как работает мозг Викерса.

— Хорошо, — произнес в итоге Викерс. — Значит, наш приятель приехал сюда, но получил от ворот поворот с пожеланием отправляться домой. Однако далеко он не ушел. Почему?

Я оправилась настолько, что смогла заговорить.

— Он сказал, что хочет немного здесь побыть. Он сказал… он сказал, что тут ошиваются какие-то странные личности.

— Он именно так и сказал? — быстро спросил Викерс.

Я кивнула.

— Что он имел в виду? — в недоумении обратился с вопросом Викерс, в основном к самому себе. — Может, он что-то видел?

— Может, он просто искал предлог поболтаться рядом, — заметил Блейк.

Я почувствовала, что краснею.

— И мне так кажется. Я подумала, ему просто нужно успокоиться перед возвращением домой. Он курил, когда я выглянула в окно.

Викерс провел по лицу ладонями, которые сухо зашуршали по начавшей проступать у него на подбородке щетине.

— Стало быть, парень взвинчен и раздосадован, не знает, что делать дальше, и решает слегка остыть тут поблизости.

— Думаю, отчасти он хотел показать мне, будто не собирается уезжать только потому, что я попросила его об этом.

Викерс кивнул.

— Более чем вероятно. Итак, он сидит здесь, никого не трогает, насколько мы знаем, — ты проверишь в округе, как только удобно будет ходить по домам, хорошо, Блейк? Просто спрашивай, не слышал ли кто-нибудь нечто странное среди ночи. Хотя этот дом — ближайший к месту происшествия. — Он посмотрел на меня. — Это ваша комната там, по фасаду? Что ж, если вы ничего не слышали, то, интересно, кто бы тогда мог услышать. На этой улице нет только что родивших матерей, а?

Я покачала головой, невольно изумившись, и на лице Викерса отразилось разочарование.

— Они самые лучшие свидетели в мире. Бодрствуют в самое неподходящее время — им нечего делать, кроме как кормить своих малышей и смотреть в окно. Кормящие матери и пенсионеры — две мои любимые категории свидетелей.

Какая-то мысль не давала мне покоя. Я посмотрела на коробки и пакеты у дороги и нахмурилась.

— Что такое? — спросил Блейк, внимательно за мной наблюдавший.

— Ничего… просто этим утром должны собирать благотворительную помощь. Мне показалось, будто я слышала их, они переговаривались. Я была в каком-то полусне… не знаю точно, в котором часу. Но для их прихода, наверное, слишком рано, не так ли? — Я рассеянно посмотрела на свое запястье только для того, чтобы увидеть — часы я не надела. Я подняла глаза и увидела, как Блейк и Викерс обмениваются многозначительными взглядами. — Вы думаете, что… я слышала это, да?

Никто мне не ответил, вынудив прийти к самостоятельному заключению.

— О Боже.

Блейк кашлянул.

— Если вы не против, сэр, я переговорю с нашими в форме. Нужно организовать эвакуацию машины.

— Нельзя оставлять ее здесь, — кивнул Викерс. — Однако сделайте там снимки по максимуму, прежде чем ее уберут… проследи, чтобы эксперты серьезно отнеслись к данному делу. В любом случае это покушение на убийство.

Я перевела взгляд с него на Энди Блейка, прочитав на их лицах то, чего никто из них не произнес вслух. Они планировали вести это как расследование убийства. Что означало высокую вероятность смерти Джеффа.

Блейк перешел дорогу, направляясь к одному из все еще остававшихся там полицейских автомобилей, и двое сидевших в машине высунулись наружу, чтобы поговорить с ним. Я наблюдала, как они переговариваются и перебрасываются шутками, пока Викерс продолжал, роняя сухие как пыль слова, скорее для себя, чем для меня.

— Значит, он сидел там среди ночи. Возможно, немного прогулялся вокруг, чтобы поостыть после вашей небольшой размолвки. Был он смущен? Думаю, да. Свалял дурака перед девушкой, которая ему нравится, и теперь приходил в себя. Он водил «гольф». Приятный маленький автомобиль, но, желая отобрать машину, на владельцев «гольфа» не нападают. «Мерс», «ягуар», может, «БМВ», но не маленький «фольксваген». Кроме того, если хочешь забрать машину, не станешь нападать на человека, когда он в ней сидит. Кровь и все такое в салоне. Кто захочет ехать в такой грязи? Ты вытаскиваешь водителя на дорогу, наносишь ему несколько ударов, чтобы он лежал и не мешал тебе, а затем уезжаешь — в лучшем виде.

Викерс вздохнул, сосредоточив взгляд на багажнике машины. Было понятно, что видит он не покалеченный автомобиль, а тот, который несколько часов назад стоял здесь, припаркованный у тротуара, — идеальный, тщательно ухоженный, чистый и сияющий.

— Я подхожу, готовый к экзекуции, — тихо сказал он. — Я принимаюсь с водителя, верно? Мешаю ему отъехать. Открываю дверь и начинаю наносить удары. Он отвечает, а может, у него не было возможности, но он соскальзывает к пассажирскому сиденью и я больше не могу размахнуться под нужным углом. Я считаю, водитель получил достаточно, но по-прежнему зол. Я не удовлетворен. Однако остается еще автомобиль. Я могу выместить свои чувства на нем. Поэтому разбиваю окна со своей стороны и перехожу к заднему стеклу. Отличная большая цель. Затем достаю нож и пропарываю шины. Но по какой-то причине я не могу зайти с левой стороны. Почему же?

— Недостаточно места? — высказала я предположение. Живая изгородь соседей нуждалась в стрижке, листья нависали над дорожкой. Между стоявшей машиной и разросшимися кустами и пройти-то трудно.

Викерс нахмурился.

— Может быть. Но может быть, мне не нужен автомобиль с той стороны. Я смотрел на него справа — может, даже разглядывал его. Я сосредоточился на нем. В моем сознании он неразрывно связан с человеком, на которого я нападаю. — Он обернулся, чтобы посмотреть на дома через дорогу, обращенные фасадами в нашу сторону. — Можно подумать, там кто-то наблюдал. Интересно: может, кто-то из ваших соседей видел слоняющегося здесь странного типа.

Я посмотрела в том же направлении — садики перед домами внезапно предстали как потенциальные укрытия, и я вновь почувствовала покалывание в затылке, которое ощущала все эти дни, и вдруг поняла: за мной наблюдают. Я подумала, не сказать ли об этом Викерсу. Однако тут же засомневалась, не схожу ли с ума.

Не успела я заговорить, как Викерс продолжил:

— Но о чем это место преступления точно мне говорит, так это о том, что напавший знал свою жертву и имел представление, как много значит для него машина. Поэтому мы спросим мистера Тернбулла о его друзьях, когда он будет в состоянии с нами поговорить. — Тон детектива выдал, о чем он думал на самом деле: «Если он будет в состоянии с нами поговорить».

Джефф всегда заботился о своем автомобиле. Приводил его в порядок, прежде чем сесть за руль, смахивал сухие листья и прутики из-под дворников, проверял передний и задний бамперы на предмет вмятин.

— Машина находилась в отличном состоянии. Можно было догадаться, что он ее любил, — медленно произнесла я. — Для этого нет необходимости знать его.

— Но нужно было знать о нем нечто такое, что заставило так на него наброситься. Как вы не понимаете? — возразил Викерс. — Я насмотрелся на разные виды проявления насилия, и все в этой сцене говорит об открытых чувствах. — Он снова посмотрел на машину, упершись руками в бока, и покачал головой. — Хотелось бы мне знать, как это связано.

— Связано? С чем связано?

Викерс посмотрел на меня.

— Вам не кажется, будто это связано с тем, что случилось с бедной маленькой Дженни Шеферд? А зачем, по-вашему, мы здесь с Блейком?

— Но я не понимаю… — начала я. Он положил ладонь мне на руку.

— Сара, взгляните на факты. У нас мертвая девочка. Этот мужчина ее знал, был одним из ее учителей, он оказывается далеко от своего дома, на улице, которая, если смотреть по прямой, совсем рядом с местом, где жила Дженни. Его едва не убил неизвестный человек или люди. Дженни погибла насильственной смертью. Слишком много совпадений, чтобы я их проигнорировал. Всё происходящее в этом пригороде, всё может иметь какое-то отношение к убийству Дженни. У меня на руках два очень жестоких преступления, которые выходят далеко за рамки обычного уровня преступности в этом районе. Если я разделю их, то, вероятно, достигну какого-то прогресса тут и там; возможно даже, мне посчастливится наткнуться на свидетеля либо мой убийца будет ждать случая сознаться. Маловероятно, но такое бывает. Если я буду вести эти дела по отдельности, то придется ждать прорыва, который может так никогда и не наступить ни в одном из них. Но объединив их, я получу возможность выстраивать варианты, понимаете? Точки совпадений. Это как в алгебре: вам нужны два уравнения, чтобы решить задачу. — Лицо старшего инспектора светилось воодушевлением: он действительно любил то, чем занимался. На мгновение он увел меня в сторону сравнением с алгеброй, мой разум отвлекся на воспоминание о том, как мне когда-то сказали, что у меня нет математических способностей, совсем никаких…

Викерс продолжал:

— Однако пусть вам не кажется, будто я решил, что убивший Дженни виновен и в этом преступлении. Это возможно, но нуждается в проверке, однако, понимаете, я на этом не зацикливаюсь. Есть то, что объединяет эти два преступления, они чем-то связаны, Сара. Возможно, мотивом.

Я поймала брошенный искоса взгляд этих острых глаз и, как примерная ученица, выдвинула предположение:

— Месть?

— Правильно. — Он широко улыбнулся мне, как добрый дядюшка. — Наш парень Джефф мог по самые уши завязнуть в том, что случилось с Дженни, и не нужно быть гением, чтобы это понять. Как я слышал, он парень не промах. Мы знаем, Дженни с кем-то спала, а у него, без сомнения, была возможность с ней познакомиться, сказать ей, будто она особенная, заставить ее делать все, что он ни попросит. Не в первый раз учитель воспользовался бы своим положением, не так ли?

— Но это не совпадает с тем, что Дженни сказала Рейчел, — возразила я. — Или с фотографией, которую она ей показывала.

— Из того, что нам сказала Рейчел, — осторожно проговорил он, — я не всему верю. Дженни могла ей солгать, чтобы сбить со следа. И Рейчел скорее всего была не совсем правдива, даже теперь. Кто-то, вероятно, пытался увести нас в сторону. Мы не нашли ни этой фотографии, ни чего-то другого, что доказывало бы искренность Рейчел.

Я не могла поверить, будто Джефф спал с Дженни — это не по его части, — но знала, что старший инспектор прислушается ко мне не больше, чем к Рейчел.

— Дженни оказалась беременна. Вы можете сделать анализ ДНК, чтобы узнать, от кого?

— Не волнуйтесь, сделаем. Но пройдет какое-то время, пока мы получим результаты. И потом, сейчас вопрос состоит не в том, был или не был Джефф Тернбулл виновен в растлении Дженни Шеферд, а в том, мог ли кто-нибудь посчитать его виновным. Кто-то сложил два и два. Может, у него чуть больше информации, чем у нас. Не исключено, что это просто подозрение. Но как бы то ни было, этот человек желает как-то поквитаться за Дженни и не готов ждать, пока с этим разберется полиция.

Перед моим мысленным взором встал Майкл Шеферд, человек, преображенный горем, человек с тьмой в глазах, и я поняла: Викерс видит то же самое. Воображаю себе взрывную силу, которая могла вырваться на свободу, если бы это сочетание гнева, чувства вины и подозрений обрело цель.

— Энди, — сказал Викерс, кивнув в сторону Блейка, — пообщайся в свое время с заинтересованными сторонами. Мы не можем разбудить их среди ночи без каких-либо улик, но поговорить стоит, как вы думаете?

Я видела: все идеально сходится, — но по-прежнему была настроена скептически. Я никогда, ни за что в жизни не поверила бы, будто Джефф способен к растлению ребенка, и не только из-за его упорного ухаживания за мной. Это просто не соответствовало тому, что я о нем знала, его пылкому интересу к женщинам, а не к девочкам. Мне с трудом верилось в его способность совершить насилие и тем более убить. С другой стороны, несколько часов назад я видела его возбужденным и не могла отделаться от охвативших меня сомнений. Я не знала точно, на что был способен Джефф. Мне пришлось согласиться: в чем-то он провинился, ведь не случайно ему проломили череп?

Я и сама чувствовала себя виноватой. Я предполагала, что Викерсу неплохо было бы узнать о другом инциденте с применением насилия — о нападении на меня. Я не обладала его верой в силу совпадений, но это стало бы еще одной частью картины, которую он создавал. Однако не успела я открыть рот, чтобы рассказать об этом, как слова умерли, оставшись непроизнесенными. Первое и главное: мои причины не сообщать об этом все еще никуда не делись. Второе: он мог не понять этих причин. И третье: я по-прежнему не привязывала этот случай к данному делу. Если бы я оказалась права и именно Джефф был тем, кто на меня напал, что ж, теперь он выбыл из игры. Мне не придется волноваться на его счет, пока он в больнице.

Но самая главная причина, побудившая меня ничего не говорить Викерсу, оказалась более основательной: я ему не доверяла. И была абсолютно уверена, что и он не доверяет мне. Цеплялся ли он за смущение, которое я испытывала в связи с Джеффом, или у него имелись какие-то свои собственные соображения, но впервые в том, что он мне говорил, чувствовалась резкость. И мысль об этом заставила меня соблюдать осторожность. Я с трудом вернулась в настоящее, к реальности озябших ног и до ужаса одолевающей зевоты, и приготовилась потягаться умственными способностями с этим полицейским.

Викерс отдохнул, помолчав, но теперь он снова повернулся ко мне, блестя своими все подмечающими глазами.

— Если бы вам стало известно нечто относящееся к делу в свете сказанного мной — в смысле, если бы вы знали, будто есть связи, о которых мне следует знать, — вы сообщили бы мне, не так ли?

— Но ведь вы опускаете нечто очевидное, — скованно проговорила я, осознавая, что Викерс подталкивает меня в этом направлении, и если я уклонюсь от упоминания об этом, то вызову гораздо больше подозрений, чем ликвидирую. — Ведь я тоже знала Дженни. Учила ее. Я нашла ее тело. И все это, — я махнула рукой в сторону машины, не желая вдумываться, что это может означать, — случилось у моего порога. Поэтому я нахожусь в самом центре ваших совпадений, вам не кажется?

Викерс тонко усмехнулся, и я с грустью убедилась в правоте своих подозрений. Но он мне нравился… Я собрала все имеющиеся у меня способности к логике.

— Мне, однако, кажется, что в ваших рассуждениях есть ошибка.

Он поднял брови.

— Это не имеет ко мне никакого отношения. Мне ничего не известно о случившемся с каждым из них. — В моем голосе появилась легкая, едва уловимая нотка усталости. — Иногда бывают просто совпадения. Почему должна быть связь между двумя этими событиями? — Или даже тремя? Я еще больше утвердилась в правильности своего поступка, не дав в руки Викерсу это скромное оружие.

— Связь не обязательно должна быть, но пока я собираюсь допустить ее существование. Ваше нежелание или неспособность ее увидеть отнюдь не означает, что вы не знаете ничего, возможно, представляющего для меня интерес. Два подобных преступления — два жестоких нападения… разумеется, я собираюсь обнаружить связь.

— Я думаю, вы ищете схему, которой нет, поскольку прежде всего понятия не имеете, что случилось с Дженни. Добавьте это в ваше уравнение.

— У нас несколько линий поиска. В настоящее время мы не имеем права обсуждать их с представителями общественности, но данное расследование ведется очень активно.

— А с виду не скажешь, — ядовито заметила я. — Впечатление такое, будто у вас нет ни идей, ни доказательств и вы пытаетесь построить какие-то гипотезы, над которыми работаете с момента обнаружения тела Дженни. Я знаю, как работает полиция. Когда у вас нет доказательств, вы начинаете заниматься творчеством. — Мне вспомнилось лицо моего несчастного отца, с которым снова и снова беседовали. Облако подозрительности, окутавшее нашу семью… если бы полицейский, который вел расследование, постарался, оно могло быть развеяно. Я опять заговорила, негромко, со страстью: — Даже не думайте, что я намекаю на себя. Я никак с этим не связана и не понимаю, почему обстоятельства складываются так, что заставляют вас думать, будто я имею к этому отношение. Я знаю только одно: я с самого начала старалась оказать как можно больше помощи. Мне неизвестно, почему это случилось с Джеффом или почему убили Дженни, но если бы я располагала хоть какими-нибудь сведениями, то давно сообщила их вам.

— Посмотрим, — произнес Викерс, холодно глядя на меня. — Посмотрим.

— Вы закончили со мной?

— Пока да. Но вы еще можете нам понадобиться. — Викерс зашагал к автомобилю Блейка. — Не уезжайте никуда надолго, хорошо?

Я гордо проследовала к своему дому. Зеркало в прихожей отразило мои побелевшие от ярости глаза и растрепанные волосы. Губы оказались сжаты в тонкую линию, и я расслабила их только усилием воли. Я догадывалась о намерении Викерса вывести меня из равновесия, и это ему удалось. Но еще я понимала, что не знаю ничего полезного для него. Нападение на меня уводило в сторону, но теперь я не могла сказать ему о нем — ведь у меня уже было предостаточно времени это сделать. А значит, я скрыла от полиции, возможно, нечто важное и чувствовала себя из-за этого виноватой и выглядела виновной. Если я не поостерегусь, все может закончиться самым печальным образом.

Единственное, о чем мне вспоминать не хотелось, — это Джефф, но едва я себе в этом призналась, как не могла уже думать ни о чем другом. Я посмотрела на часы в кухне — почти пять — и отказалась от мысли вернуться в постель. Налив себе кружку чаю, я стала медленно, один за другим, перебирать факты. Джефф в больнице. Это плохо. Очень плохо. У него травмы головы. При этой мысли меня замутило. Он может умереть. Может и выжить, но вряд ли. У него перспектива навсегда быть скомпрометированным. Однако не исключено, что он полностью поправится. Мне хотелось верить, будто последнее наиболее вероятно, но я сомневалась. О Джеффе Блейк и Викерс говорили с мрачным видом. Я добавила себе молока и размешала, уже не уверенная, хочу ли выпить этот чай, но обязанная сделать это. Неужели они пытались заставить меня почувствовать себя виноватой, чтобы я рассказала им все, о чем мне стало известно?

Я сидела за кухонным столом и следила за вьющимся над кружкой паром. Ирония состояла в том, что я, несмотря на мою яростную отповедь Викерсу, оказалась расположена с ним согласиться. Я действительно чувствовала себя виноватой. Если бы я была немного благосклонней к Джеффу… если бы я действовала, исходя из ощущения, что кто-то за мной следит… если бы я попросила их расследовать, кто на меня напал… тогда все могло бы быть по-другому. Хотя я и не старалась туда попасть, но каким-то образом очутилась в центре всего. Неплохо бы понять почему.

Солнечным апрельским вечером на лужайке копается черный дрозд. Я сижу на крыльце и шевелю пальцами внутри туфель. Правила предельно ясны: мне разрешено сидеть там, но не покидать садик перед домом. Если со мной кто-то заговорит, я должна уйти в дом и позвать маму. Настроенная против людей, я сделалась очень застенчивой.

Дрозд — красивая блестящая птица с круглыми янтарно-красными глазами, не мигая таращится на меня, разгуливая по лужайке и ковыряясь в траве в поисках клочков мха. Он сооружает гнездо в кустах остролиста по соседству, таская полный клюв материалов туда, где его бурая подружка руководит строительством. Она без устали поет, подбадривая его. Заслонив глаза, я пытаюсь разглядеть ее в ветвях, и в этот момент кто-то со мной здоровается. Дрозд взмывает с лужайки вверх, испуганно хлопая крыльями. Я вскакиваю, готовая бежать в дом, но мужчина, стоящий в конце подъездной дорожки, кажется приветливым. На поводке у него собака, рыжий сеттер, и пес возбужденно приподнимается на задние лапы, виляя хвостом.

— Приятный вечер, правда?

— Да, — почти беззвучно отвечаю я.

— Это ваш дом?

Я киваю.

— Мы только что поселились чуть дальше от вас. Семнадцатый дом. — Он кивает в ту сторону. — У меня маленькая дочка примерно твоего возраста — Эмма. Ей девять лет. А сколько тебе?

— Мне тоже девять, — отвечаю я.

— Прекрасно. Что ж, приходи как-нибудь к нам, вы поиграете вместе. Она ищет новых подруг.

Я киваю, широко улыбаясь. Новая подруга. Я уже представляю себе девочку — такую же темненькую, как я — светленькая; девочку, которая не боится высоты и пауков; девочку, которой нравятся рассказы про животных и балет и которая любит наряжаться в старую одежду, чтобы разыгрывать сцены из книг.

Позади меня входная дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену внутри дома.

— Убирайтесь отсюда! — Лицо мамы искажено почти до неузнаваемости. — Оставьте мою дочь в покое!

Мужчина делает шаг назад, утаскивая собаку за спину, оцепенев от шока.

— Простите… я… я не подумал. Просто… мы переехали на эту улицу и…

— У него есть дочка, — говорю я маме, желая, чтобы она поняла и перестала так на него смотреть.

— Разве вы не учите ее не разговаривать с незнакомыми людьми? Не заботитесь о ее безопасности? — Она почти кричит.

Мужчина быстро извиняется и уходит, не прощаясь. Я надеюсь, он вернется вместе со своей дочерью и мы еще сможем подружиться, как только я объясню ему про маму, Чарли и правило.

Мама ждет, пока мужчина скроется из виду, и тогда крепко хватает меня за руку.

— Иди в дом и отправляйся в свою комнату! Я же запретила тебе с кем-либо разговаривать.

— Но… — начинаю я, желая защититься.

— В дом!

Она тащит меня через порог и толкает к лестнице, выпустив мою руку, когда я теряю равновесие, поэтому я падаю, ударившись головой о перила. Я начинаю плакать, через рыдания обращаясь к отцу, маме и пытаясь найти хоть какое-то утешение.

Мама стоит спиной к входной двери, прислонившись к ней и зажав руками рот. Глаза у нее круглые, и я вижу, как дрожит ее юбка — так ее трясет. Слева от меня — какое-то движение. Отец стоит в дверях гостиной, глядя не на меня, а на маму. Я прекращаю визжать, но продолжаю непрерывно всхлипывать, напоминая папе, что я здесь, на полу, мне больно.

— Лора, — говорит он не своим голосом, — так не может продолжаться. Ты обижаешь людей. Обижаешь Сару. Ты должна остановиться.

Мама сползает по двери, сворачивается в комочек, плечи у нее трясутся. Она шепчет, так тихо, что я едва улавливаю:

— Я не могу…

Папа хватается за голову.

— Так не может продолжаться, — повторяет он. — Я не могу так жить.

Затем он разворачивается и захлопывает за собой дверь в гостиную, уходя от нас обеих.

Я поднимаюсь с пола и иду наверх, оставив маму в прихожей. Я иду в родительскую спальню, где в зеркале вижу свое красное и несчастное лицо. Глаза у меня большие, в них стоят слезы. Над правым глазом уже набухает шишка, а на руке видно кольцо из пяти красных отметин, заканчивающихся пятью алыми полумесяцами — там, где мамины ногти вонзились в мою кожу. Острыми углами в горло впивается ощущение, что она меня не любит и я снова ее подвела. Я проглатываю это, чтобы оно комом опустилось в желудок. Я не очень поняла произошедшее между родителями, но знаю: виновата в этом я. Я не послушалась маму и подвела ее. Отныне я буду хорошей. Я буду лучше, чем хорошей. Я буду идеальной. И никогда больше ее не разочарую.

Хотя медицинские стационары никогда не закрываются, я позвонила в больницу Святого Мартина, куда, как сказали мне полицейские, увезли Джеффа, только после восьми. Это самая большая больница в районе, она была построена в Викторианскую эпоху, реконструирована в лучших традициях бруталистического стиля в шестидесятые годы и занимала обширный участок земли рядом с дорогой, движение по которой шло в обе стороны. Здесь имелось большое отделение несчастных случаев и скорой помощи и множество других специализированных отделений, здания которых в беспорядке располагались на ее территории. При всей серьезности ранений в этой больнице Джеффу могли оказать нужную помощь. Я сидела за кухонным столом, следила за стрелками часов, описывавших круги, и хотела позвонить и в то же время боялась — а вдруг услышу плохую новость или узнаю о его смерти. Я не лицемерила, надеясь, что он выживет. Я никогда не желала Джеффу плохого, а только хотела, чтобы он оставил меня в покое.

Не знаю, какой уж там был уровень медицинского технического оснащения, но коммутатор в больнице Святого Мартина на современный не тянул. Когда я добилась наконец соединения с отделением несчастных случаев и скорой помощи, меня трясло. Женщина, говорившая с нисходящей интонацией выходцев из Южной Африки, сообщила, что — да, Джефф Тернбулл является их пациентом, и что — нет, он еще не пришел в себя. Больше ничего о его состоянии она в данный момент сообщить мне не могла.

— О, прошу вас… — взмолилась я, до предела накачанная кофеином и напряжением.

— Я не могу, так как недавно пришла на смену, — раздраженно ответила она. — Я сказала вам все, что знаю сама.

— Ясно, — покорно проговорила я. — Я могу его навестить?

Последовала крохотная пауза.

— Если хотите. — Голос прозвучал с такой интонацией, будто более странной просьбы она никогда не слышала. Ее акцент убрал «о» из слова «хотите», оставив всего два слога, полных изумления. Если хтите.

Я поблагодарила и повесила трубку, испытывая нелепое облегчение. До тех пор пока Джефф не умер, есть надежда. А посидеть у его постели, даже если он и не придет в себя сразу, — хоть какое-то занятие. Возможно, оно даже немного приглушит чувство вины.

Больница находилась слишком далеко, чтобы я смогла одолеть этот путь пешком. Вместо того чтобы вызвать такси или выяснить расписание автобусов, я позвонила Джулз. Так мне казалось быстрее. Кроме того, она была у меня в долгу. Я неоднократно забирала ее с вечерних свиданий, которые пошли не по тому сценарию. Она, самое малое, могла отплатить мне той же любезностью.

Когда Джулз подъехала к дому, я сразу же поняла: она не в настроении, поскольку, когда я выбежала к машине, она даже не улыбнулась. Никакой косметики. Спутанные волосы стянуты в хвост. Толстовка с капюшоном и спортивные штаны. Это была Джулз прямо из постели.

— Я так тебе благодарна, — сказала я, садясь на переднее пассажирское сиденье.

Джулз водила «тойоту», знававшую лучшие дни. Заднее сиденье оказалось завалено коробками бумажных салфеток и компакт-дисками без чехлов. На тканевой обшивке у нее над головой виднелись полоски туши для ресниц — результат привычки подкрашиваться во время остановок перед светофорами; щеточка всегда поднята к потолку, когда она отводит ее вверх, разделяя ресницы ногтем. Было похоже, будто она давила там пауков.

— Еще бы. Я глазам своим не поверила, когда посмотрела на часы.

— Прости, — не вполне искренне извинилась я.

— А кстати, на сколько тебе назначено?

— На… девять тридцать.

Я сказала ей, что мне нужно на прием в больницу, а моя машина в гараже. Это показалось проще, чем пытаться объяснить, почему я хочу повидать Джеффа, когда ей известно о моем отношении к нему. При мысли о разговоре, который за этим последует, уровень моего стресса поднялся до следующей отметки. Ложь являлась единственным продуктивным вариантом. Хотя теперь, когда мы сидели рядом, мне подумалось, что я могла бы и положиться на Джулз. Все же она моя приятельница. Единственная трудность состояла в том, что я не представляла, с чего начать. Я никогда не доверяла ей настолько, чтобы рассказать правду о своей семье, о тех вещах, которые сделали меня тем, кем я стала, а теперь на это не было времени.

— Эта твоя машина — просто груда дерьма, — сказала Джулз, с ругательством переключая скорости. — Тебе нужна новая.

Мне нужны были запасные ключи, но тетя Люси их еще не прислала. Она пообещала, что они будут у меня к понедельнику. А пока моя машина предположительно по-прежнему стоит рядом с домом Шефердов. Желания пойти проверить у меня не возникало.

— Ты нервничаешь? — Джулз смотрела на меня с подлинным, хоть и запоздалым сочувствием. Я сообразила, что кусаю нижнюю губу.

— Да не особенно… просто проверю спину.

— Я и не думала, что у тебя проблемы со спиной. Обычно это беда высоких. Но я заметила: ты прихрамывала, когда вышла сейчас из дома. Давно это тебя беспокоит?

— Некоторое время, — туманно ответила я, глядя в окно. Мы уже находились недалеко от больницы. Движение было плотное — ясным субботним утром люди направлялись в магазины. Джулз пристроилась в конец автомобильной очереди и посмотрела на часы на приборной доске.

— Уйма времени.

— Э… да.

Больше я ничего не сказала, и Джулз, включив радио, стала подпевать какой-то незнакомой мне песенке. «О, потому что ты мне солгала… Не пытайся этого отрицать…»

Постепенно, черепашьим шагом мы продвигались вперед, и Джулз наконец смогла выбраться из потока машин, решительно свернув на полосу к больнице. Мы въехали в ворота и остановились перед доской с указателями примерно двадцати отделений.

— Куда?

Я тупо смотрела на указатели, в смятении читая надписи. «Несчастные случаи и скорая помощь» оказались налево.

— Налево, пожалуйста.

Автомобиль не двинулся с места.

— Ты уверена? — Джулз хмурилась. — Я думала, тебе надо в амбулаторию.

Стрелка на амбулаторию изгибалась на манер вопросительного знака и, судя по всему, уводила нас далеко от нужного мне места.

— Мм… нет. Кабинет специалиста, к которому я иду, находится рядом с отделением неотложной помощи, — неуклюже соврала я. — Во всяком случае, мне нужно туда.

— Правда? Как странно. Обычно эти две службы располагаются совершенно отдельно, не так ли?

Я кивнула, надеясь, что она прекратит задавать вопросы и просто отвезет меня туда.

Джулз со вздохом на меня посмотрела.

— Ладно, ради тебя я пожертвую остатком утра.

— Что?

— Пойду с тобой. Ты жутко выглядишь, Сара. Не знаю, нервы это или что-то другое, но выглядишь ты так, будто совсем не спала, и тихая такая. — Она похлопала меня по колену. — Не переживай, я с удовольствием. Только поставлю машину, и пойдем туда вместе.

— Нет! — Я начала паниковать. — Пожалуйста, Джулз. Я хочу пойти туда одна.

— Прости, что предложила. Я думала, это поможет. — С разгневанным лицом она остановилась у места высадки пассажиров перед стоянкой машин «скорой помощи». — Полагаю, тебе по силам будет добраться домой самостоятельно после твоей консультации.

— Со мной все будет хорошо. — Я предпочла оставить без внимания ударение, сделанное ею на последнем слове, и догадалась, она мне не поверила. Она хорошая подруга, лучше, чем я заслуживала, но сейчас для меня важно было только одно: узнать, как Джефф, и выяснить, что произошло. Я взяла свою сумку и открыла дверцу. — Спасибо, что подвезла.

— Не знаю, что все это значит, Сара, — сказала Джулз, глядя прямо перед собой, — но на меня это впечатления не произвело. Чем бы это ни было, постарайся справиться со всем до возвращения на работу, хорошо?

Я ей не ответила, но не стала торопиться входить в здание, а следила, как она отъезжает, надеясь, что Джулз помашет рукой, захочет простить меня. И Джулз — это Джулз: уезжая, она улыбнулась мне.

Внутри я встала в конец очереди, образованной будущими пациентами, которые осаждали регистратуру с ошеломляющим ассортиментом проблем, и для их решения, похоже, требовалось посидеть на оранжевых пластмассовых стульях, дожидаясь, пока тобой займутся. За двустворчатыми дверями лежала земля обетованная, где оказывали медицинскую помощь, но хотя через них непрерывно сновал больничный персонал, словно рабочие пчелы в солнечный день, никого из комнаты ожидания, судя по всему, туда еще не уводили. Стулья заполнялись. Я совершенно не испытывала никакого желания сидеть там и надеялась, что меня ждать не заставят. Это отделение для пострадавших от несчастных случаев превосходило размерами отделение в скромном медицинском центре, куда я обычно ездила с мамой, но по организации процесса большей рациональностью не отличалось.

Взгляд регистратора за защитным стеклом просветлел, когда я наконец-то добралась до ее стола. В отличие от большинства других людей в очереди крови на мне не было и изъяснялась я связно. Даже просьба у меня оказалась простая — я лишь хотела увидеть Джеффа. Тем не менее регистратор, видимо автоматически, попросила меня сесть на один из пластиковых стульев слева, но в этот момент из двустворчатых дверей стремительно вышел врач в измятом голубом хирургическом костюме и перебил ее:

— Карен, тебе удалось разыскать ближайших родственников Джеффа Тернбулла?

— У меня не было возможности, — холодно ответствовала она, взмахом руки указав на очередь. — Я немножко занята.

Врач со вздохом расчесал пятерней свои очень неопрятные волосы.

— Нам нужно будет поставить их в известность, если потребуется операция.

Это был подарок.

— Я могла бы помочь.

— Кто вы? — Врач уставился на меня. У него был длинный острый нос. Я почувствовала себя жуком, которого разглядывает голодная птица.

— Я коллега Джеффа. В смысле… приятельница. Я могла бы раздобыть номер его родителей в школе, где мы работаем. Если хотите.

Врач этот, с огромными мешками под глазами, махнул в сторону Карен.

— О, на сей счет не волнуйтесь. Это ее работа, если только у нее дойдут до этого руки.

Регистратор одарила врача ядовитым взглядом, который, кажется, ничуть его не смутил.

— Тем не менее дайте ей номер телефона школы, — с легкой усмешкой сказал он. — Облегчите ей труд.

Я нацарапала его на обрывке какого-то бланка, который регистратор подсунула под стеклянную перегородку.

— Это домашний телефон школьного секретаря, если вы предпочтете такой вариант, — объяснила я. Дженет регулярно жаловалась, что по выходным ей приходилось принимать срочные звонки. По моему разумению, это, конечно, относилось к категории срочных звонков.

— Спасибо, — мило улыбнулась мне Карен, когда я просунула бумажку назад под перегородку. Затем моментально снова нахмурилась в адрес врача.

Он повернулся ко мне.

— Вы приехали увидеть мистера Тернбулла?

— Э… да… если можно.

Врач кивнул, шагнул к двустворчатым дверям и, не глядя по сторонам, открыл одну створку, ожидая, что я пойду за ним. Я бегом присоединилась к нему.

— Придется идти в интенсивную терапию. Кстати, я доктор Холфорд.

— Сара Финч, — представилась я, слегка запыхавшись.

Он был высоким, худым и двигался быстро — я приложила немало усилий, чтобы поспеть за ним. Коридоры сменялись коридорами, пока мы торопливо проходили через отделение для пострадавших от несчастных случаев, в котором им оказывали неотложную помощь. Стрелки на полу указали путь в рентгенологию, затем в отделение гематологии. Доктор Холфорд шел в реанимацию своим особым, кратчайшим путем. Похоже, я никогда не выберусь назад одна. Вот когда я пожалела, что не взяла с собой Джулз. Или клубок ниток.

— Состояние у него неважное. В ближайшие сутки мы за ним понаблюдаем. Если отек мозга не спадет, придется оперировать. — Доктор Холфорд говорил отрывисто, выплескивая слова короткими очередями, как будто они рождались у него внутри и затем вырывались наружу. — А вы его подруга, не так ли?

Я заколебалась, испугавшись, что мне не позволят повидать его, если мои отношения с Джеффом покажутся не слишком близкими.

— Э… очень близкая, — в итоге выбрала я формулировку.

— Состояние у него неопределенное. Я не собираюсь вам лгать. Следующие несколько часов — решающие. Сидеть в постели и разговаривать с вами он не будет.

Я попыталась вообразить, что почувствовала бы, будь я связана с Джеффом эмоционально, если б он являлся моим парнем, если бы я его любила. Успокоила бы меня резкая манера доктора Холфорда? Вызвала бы раздражение? Расплакалась бы я?

Доктор Холфорд остановился у двери с надписью «Отделение интенсивной терапии». На стене рядом с дверью висело перечеркнутое изображение мобильного телефона, и я стала искать в сумке свой телефон, пока молодой врач набирал код, чтобы открыть дверь. Когда мы переступили через порог, уровень шума немедленно упал. Освещение также оказалось приглушенным в отличие от всех остальных помещений больницы, где резкий свет длинных люминесцентных ламп нагонял тоску. Перед нами находился центральный сестринский пост, где сидели и писали в картах две медсестры, а позади него — шесть палат. При виде доктора Холфорда обе сестры широко улыбнулись.

— Как вы? — спросила одна из них.

— Да так себе. — Потом он пояснил для меня: — Двойная смена. Почти заканчиваю. Двадцать пять минут сна за последние двадцать два часа.

Это объясняло красные глаза и разговор якобы через силу. Я кивнула и печально улыбнулась, теряя интерес к доктору Холфорду, так как в другом конце помещения увидела и узнала человека — он сидел на стуле перед одной из палат и читал газету. В последний раз я видела его в церкви, на поминальной службе по Дженни. Тогда он стоял рядом с Блейком. Крупный мужчина плотного телосложения с боксерским носом, он крайне неловко примостился на маленьком стуле, выставив одну ногу перед собой. Доктор Холфорд тактично переступил через нее, все больше и больше напоминая аиста.

— Ваш парень здесь, — сказал он, подталкивая меня вперед.

Я проскользнула мимо полицейского, не заговорив с ним, сжавшись от страха: вдруг он меня остановит и спросит, что я здесь делаю. Глазами я с ним не встретилась, хотя и почувствовала, как он проводил меня взглядом в палату. Я подошла к изножью кровати, все еще ожидая в любой момент приказа остановиться и дать объяснения. Доктор Холфорд проверял аппараты, которые пищали по обе стороны кровати, и я могла без помех посмотреть на Джеффа. Я порадовалась тем нескольким секундам, которые у меня оказались, чтобы собраться с духом, поскольку увиденное ужасало.

Если бы врач не сказал мне, что там лежал Джефф, я бы его не узнала. Лицо у него распухло и лоснилось от синяков. Веки стали черными, налились кровью. От носа тянулась кислородная трубочка, а другая цеплялась за край рта. Голова скрывалась под огромной повязкой, из которой на макушке торчал лишь клок спутанных волос. Жуткий контраст по сравнению с тем, как выглядело его тело ниже шеи: Джефф был одержим телесной красотой и по-спортивному здоров и гибок. Руки его лежали поверх одеяла, ладонями вниз, неподвижно. Обнаженный торс укрыт до подмышек.

Должно быть, я издала какой-то звук, так как доктор Холфорд повернулся ко мне.

— Я вас предупреждал. Не очень-то хорошо он выглядит.

Я откашлялась.

— Как он? Ему… лучше?

— Без изменений. — Врач посмотрел на меня, и я увидела, как смягчилось его лицо. В нем сочетались доброта и острый ум. — Знаете что, сядьте здесь и побудьте какое-то время. Разговаривайте с ним, если хотите.

— Это поможет?

— Это может помочь вам.

Он решительно покинул палату, на ходу что-то пробормотав сестрам.

В отделении интенсивной терапии было жарко, душно. Я сняла куртку и перекинула через руку. Я почему-то не решалась сесть на стул, поставленный в изголовье кровати. Я самозванка. Этот стул предназначался для тех, кто вместе с врачами и медсестрами сражался, молясь, торгуясь и шепча обещания, чтобы не дать любимым людям уснуть навеки. Впервые я по доброй воле проводила время с Джеффом. Лгать я не могла; помогало то, что он находится в коме.

Я осторожно подошла к стулу и положила сумку и куртку на пол, наблюдая за реакцией на этот звук. Даже веко не дрогнуло.

Я услышала, как снаружи одна из сестер бранит полицейского. У нее оказался сильный акцент уроженки Вест-Индии.

— Нет, дорогой. Никаких мобильных телефонов здесь. Правила вам известны.

Я робко присела на стул. Отсюда я видела, как массивный полицейский навис над краем стойки сестринского поста, чтобы дотянуться до их телефона, прижимая одну руку к уху. Кожаный пиджак собрался складками на согнувшейся спине и натянулся по швам, как брезентовый парус при сильном ветре.

В этот момент в палату вошла сестра, заслонив от меня полицейского.

— Можете взять его за руку, милая, — сказала она. — Не бойтесь.

Пожалуй, меньше всего на свете я хотела держать Джеффа за руку, но признаться в этом медсестре не могла. Она ждала, ободряюще улыбаясь. В смущении я коснулась тыльной стороны ладони Джеффа, накрыв ее своей рукой. Она была горячей и сухой, но липкой на ощупь. Грязной. Я перевернула его руку ладонью вверх, очень осторожно, и увидела, что черная грязь въелась в складки ладони и кончики пальцев, выявив завитки и полоски папиллярных линий. На ладони оказалась не только грязь, но и темная, засохшая кровь. Она запеклась у него под ногтями. Я вздрогнула и выпустила руку Джеффа, мне стало нехорошо.

Это случилось рядом с моим домом. Возможно, из-за меня.

Я откинулась на стуле и сложила руки на груди, стискивая ладонь, которой касалась руки Джеффа, пока ногти не впились в кожу, пытаясь стереть воспоминание об этой горячей, чуть липкой коже, до которой дотронулась. Я все еще ощущала ее, как человек с фантомными болями на месте ампутированной конечности, призрачный раздражитель, проигнорировать который не было никакой возможности. Я уставилась на стену напротив меня, сожалея об отсутствии окна. И кому пришло в голову выбрать для отделки этого помещения такой точный оттенок бежевого, очень напоминающий цвет младенческих какашек. Я спрашивала себя, зачем я здесь. Я гадала, придет ли в себя Джефф, простит ли меня когда-нибудь, прощу ли когда-нибудь себя я?

Когда мы прибыли в Керзон-клоуз, во второй раз за этот день, заполоненный полицейскими машинами, я вскрикиваю от удивления.

Не поворачивая головы, Блейк спокойно говорит:

— У нас есть ордер действовать.

— Ордер? Я думала, вы обычно занимаетесь такими делами в пять утра.

— Только когда считаем, что можем застать кого-то врасплох, — бросил через плечо Викерс, паркуясь у края дороги. — Мы вполне уверены, что сейчас дом пуст.

Меня охватило противное чувство: я знаю, о каком доме он говорит.

— Нашим сотрудникам не открыли, когда они стали обходить окрестные дома, расспрашивая о том, что случилось прошлой ночью, — продолжал Викерс. — Хотя, честно говоря, ни от кого мы особой помощи не получили. У всех на этой улице хороший сон, но они постарались ответить на наши вопросы. Это часть наших правил — проверить всех местных жителей, нет ли кого-то, представляющего для нас… интерес, скажем так. И таковым оказался ваш сосед через дорогу, некий Дэниел Кин. Знаете его?

Я покачала головой, помолчала.

— Немного, — в конце концов сказала я. — Я давно с ним не общалась. Нет, по-настоящему я его не знаю. Раньше знала. — Я прекратила этот бессвязный лепет и прикусила губу.

Викерс и Блейк смотрели на меня. Одинаковое выражение их лиц позволяло предположить, что им это интересно.

Я вздохнула.

— Послушайте, он был другом Чарли, понятно? После исчезновения Чарли мне больше не разрешили с ним разговаривать. Мы выросли. Я с ним не общалась. Время от времени я его вижу, но не могу с полным основанием сказать, будто знаю его.

— Понятно, — с удовлетворенным видом сказал Викерс. — Что ж, в таком случае вы можете не знать о прошлом мистера Кина. Несколько лет назад у него были самые разнообразные проблемы. Его неоднократно признавали виновным в нападениях, которые заканчивались драками у пабов, очень много раз… мелкие кражи, нарушения Правил дорожного движения, в таком духе. Злобное хулиганство. Его арестовали после случая с нанесением очень тяжелых телесных повреждений, когда одному бедняге проломили череп, но для обвинения против него не набралось достаточно улик. Затем произошло чудо. Больше никаких правонарушений. Он перестал доставлять нам хлопоты, нашел работу, и мы прекратили следить, чем он занимается. До сего момента. Мы позвонили в гараж, где он работает, но его сегодня там не видели — его ждали, как обычно, этим утром — и связаться с ним не удалось. Между прочим, претензий у них к нему нет. Прежде он никогда не опаздывал на работу.

Блейк беспокойно шевельнулся на переднем сиденье.

— Надо бы пойти. Ребята ждут.

Я поняла, что задерживаю их. Смутившись, я взяла сумку и куртку и невнятно поблагодарила Викерса за то, что он подбросил меня до дому. Поспешив к своей двери, я не оглянулась на Блейка, машинально отметив группу мужчин у дома Дэнни. Вставляя ключ в замок, я вдруг вспомнила о Поле. Даже будь он дома, наверняка не открыл бы полиции — испугался бы. Скорее всего он находился там в эту самую минуту. Я повернулась, потом заколебалась, не зная, следует ли мне рассказать кое-что. Если Дэнни сбежал, как, похоже, считает полиция, не забрал ли он с собой и брата?

Пока я медлила у порога, события через дорогу развивались быстро. По кивку Викерса небольшая группа полицейских в форме выстроилась в линию перед входной дверью. Один из них крикнул:

— Полиция! Откройте дверь!

А затем, не дожидаясь ответа, он ударил в дверь красным тараном. Она прогнулась под ударом полисмена, целившего в петли. После нескольких ударов дверь наконец поддалась, и первый полицейский отошел назад, позволив дожидавшимся позади него мужчинам ворваться внутрь с громкими криками:

— Полиция!

Я побрела назад по дорожке к своей калитке, обхватив себя руками, меня слегка знобило, несмотря на яркое солнце. Викерс и Блейк стояли снаружи и ждали. Внутри дома слышался топот, выкрикиваемые приказы и треск распахиваемых дверей. Затем наступила пауза. Кто-то задергал окно на фасаде, открыл его и крикнул:

— У нас тут небольшая проблема — не можем открыть одну дверь, сержант.

— Ну так вышибите ее! — крикнул в ответ Блейк.

Удары возобновились. Я колебалась, но потом приняла решение и пошла через дорогу, направляясь к Викерсу.

— Инспектор, вы должны узнать одну вещь, — сказала я, подходя к нему сзади. — У Дэнни есть младший брат…

Пока я говорила, из дома крикнули:

— Кто-нибудь, вызовите «скорую»!

— Подождите здесь, — сказал Викерс и вслед за Блейком побежал к двери. Я осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, наблюдая за фасадом дома — нет ли там объяснения происходящему. «Если что-то случилось с Полом…» — подумала я и не смогла закончить фразу.

Казалось, прошла вечность, прежде чем прибыла бригада «скорой помощи» и поспешила мимо меня, направляемая полицейским, который при звуке сирены появился в дверях. Когда они входили, Блейк протолкнулся на улицу им навстречу и подошел прямо ко мне.

— Ты знала его брата, да? Можешь его опознать?

— Что случилось? — прошептала я; страх сдавил мне горло. — Он не…

— Умер? Нет. Во всяком случае, пока. Как он выглядит?

Я сглотнула комок в горле, соображая.

— Темные волосы, карие глаза. Ему двенадцать лет, но выглядит он старше.

— Телосложение? — нетерпеливо спросил Блейк.

— Он крупный. В общем, он тучный. — Мне было неприятно это говорить.

Блейк вздохнул.

— Ну, тогда похоже. Двенадцать? Господи. Как можно довести себя до такого состояния в двенадцать лет? Это надо было постараться.

— Ему непросто жилось, — резко отозвалась я, желая защитить мальчика. — Не думаю, что ему самому это нравилось.

— Это совершенно очевидно. Он попытался убить себя.

— Как? — удалось спросить мне.

Один из полицейских в форме, который в этот момент проходил мимо, ответил мне.

— Повесился на двери. Вот придурок. Неудивительно, что мы не могли ее открыть. — Он посмотрел на Блейка. — Знаешь, мы выяснили, почему у него не получилось. Бельевая веревка растянулась, понимаешь? Он взял веревку с пластиковым покрытием, и завязанный узел ослаб. Парень оказался слишком тяжелым для него, поэтому веревка растянулась и его ноги достали до пола. Слишком жирный, чтобы повеситься. Боже мой, а мне казалось, что я уже все видел.

— Он выживет? — спросила я, ненавидя полицейского за пренебрежение, с которым он говорил о Поле.

Мужчина пожал плечами:

— Может быть. Ему оказывают помощь. Он был без сознания, когда мы его нашли.

В доме послышалось несколько ударов, и Блейк сказал:

— Его выносят.

— Держи свой край выше, приятель, — сказал один из парамедиков, когда они показались в дверях. Двое полицейских помогали им нести носилки, на которых лежал Пол. Лицо его прикрывала кислородная маска, но вздымавшийся горой живот и копна волос, видневшаяся на носилках, узнавались безошибочно. Одна пухлая рука безжизненно свисала из-под одеяла.

— Поднатужьтесь, — раздалось позади меня. Там, прислонившись к своему автомобилю, усмехался разговаривавший со мной полицейский.

— Помоги нам, — попросил один из несущих носилки.

— С моей-то спиной? Да ни в жизнь. Еще нанесу себе непоправимый ущерб.

— Он не предмет для шуток, — с жаром обратилась я к Блейку, желая, чтобы он велел им заткнуться. — Он не животное или какая-то неодушевленная вещь. На этих носилках ребенок.

Блейк проигнорировал мое замечание, и я с досады стиснула кулаки.

Бригада «скорой» вынесла носилки к дорожке и разложила под ними колеса. Носилки торопливо провезли мимо меня. Вблизи Пол выглядел ужасно. Кожа у него стала синюшной, и я подумала, сколько он находился там… и сколько еще пробыл бы, если б туда не вломилась полиция. О чем думал Дэнни, оставляя его в таком состоянии?

Блейк прошел за бригадой «скорой» и заглянул в машину, как только Пола туда погрузили. Вернулся он мрачный, но информация, принесенная им, обнадеживала.

— Они сказали, он с ними разговаривает. Он то приходит в себя, то опять отключается. Медики считают, с ним все будет в порядке, но здесь они не останутся.

В это время «скорая» тронулась с места с включенными огнями и сиреной.

Блейк повернулся ко мне.

— Значит, Дэнни ты не знаешь, но знакома с Полом.

Я поморщилась от его тона.

— Не очень хорошо. Я лишь один раз с ним пообщалась. В любом случае о Поле ты меня не спрашивал.

— Я не знал о Поле, — мягко заметил Блейк.

Я пожала плечами.

— Я впервые увидела его вчера, понятно? Я пришла сюда… — Помолчав, я продолжила, пытаясь объяснить, почему захотела поговорить с Дэнни, и надеясь, что он сможет рассказать мне о Чарли. — Пол милый ребенок. Добродушный. И не надо недооценивать его из-за тучности. Он очень умный. Готова поспорить, что о компьютерах и технике он знает больше любого из нас.

Мне было важно, чтобы Блейк осознал: Пол — человеческое существо, а не просто гора жира.

Блейк смотрел на меня без всякого выражения.

— Итак, до вчерашнего дня ты никогда не бывала в этом доме.

— Нет.

— Ты просто вбила себе в голову выяснить, что случилось с твоим братом.

Я кивнула.

— Думаю, эта история с Дженни снова все во мне всколыхнула. Я стала ловить себя на мыслях, что строю догадки, размышляю о произошедшем с ним. Обычно об этом постоянно не думаешь. По большей части просто живешь с тем, что есть.

Блейк посмотрел мимо меня, и я, повернувшись, увидела Викерса, который, спотыкаясь, выходил из дома, даже более посеревший и унылый, чем обычно. В правой руке он что-то держал, серебрившееся от кисточек, и мне как никогда почудилось, будто я грежу наяву, поскольку предмет у него в руках казался мне полной бессмыслицей.

— Это же моя сумка!

Это была сумка, висевшая у меня на плече три дня назад, сумка, которую отнял таинственный нападавший. Я устремилась к Викерсу, протягивая за ней руку. Он отвел сумку в сторону, и я поняла, что за мной подходит Блейк.

— Это моя, — повторила я. — Где вы ее взяли?

Викерс выглядел усталым.

— Она лежала в гостиной, Сара. Там, где вы ее оставили.

Я покачала головой.

— Нет. Вы не знаете, я потеряла эту сумку. То есть не потеряла — ее у меня отняли.

— Новая история, — сказал Блейк. — У вас всегда на все находится ответ, не так ли?

— Это правда, — с достоинством возразила я, обращаясь только к Викерсу. — Ночью во вторник на меня напали. Толкнули меня на землю и забрали сумку. Поэтому я и не на машине, у меня нет ключей. Вы же видели, я хожу пешком, вы только что сами меня подвезли. С какой стати я не поехала в больницу, если бы могла?

Викерс расстегнул «молнию» и заглянул в сумку. Меня захлестывало совершенно неуместное желание захихикать. Было что-то нелепое в том, что седовласый мужчина в сером костюме рылся в сумочке из серебристой кожи как в своей.

— Ключей нет, — наконец объявил он, и внезапно смеяться мне расхотелось.

— Что? Они должны быть там. Вы проверили внутренний карман?

Викерс взглянул на меня с упреком.

— Там я посмотрел в первую очередь. Именно там держит ключи и моя жена.

— Могу я посмотреть сама?

Он подал мне сумку, ничего больше не говоря, и я стала в ней копаться, чувствуя себя неуютно под взглядами наблюдающих за мной двух мужчин. Я пошарила рукой среди бумажек и счетов, скопившихся на дне сумки, разыскивая ключи. Я нашла карандаш для глаз и бальзам для губ, шариковую ручку, которая давным-давно перестала писать, и скрепки, но ключей там не оказалось, как и много чего другого. Мне пришлось признать поражение.

— Да, но ключи там были, когда ее украли. Как, впрочем, и другие вещи — мой ежедневник, фотографии.

Я пыталась припомнить, чего еще лишилась.

— Идемте, — сказал Викерс и посторонился. — Идемте, и посмотрите сами.

Блейк кинулся вперед, желая перехватить меня.

— Шеф, эксперты, мы не можем…

— Она призналась, что уже была в доме, — спокойно возразил Викерс. — Думаю, эксперты так или иначе ничего не докажут. Но на всякий случай мы не позволим ей ни к чему прикасаться.

Блейк прикусил губу, но больше ничего не сказал и отступил назад, пропуская меня.

Я шагнула мимо него в прихожую и огляделась.

Со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось, кроме сломанной полицейскими двери. Хлопья краски усеивали вытертый ковер там, где дверь ударилась о стену. В нос мне снова ударила вонь потных носков, которую я отметила раньше, и чего-то еще, более резкого. Страха.

В отличие от прошлого раза дверь в гостиную оказалась приоткрыта.

— Вы нашли сумку там? — спросила я. — Могу я войти и посмотреть сама?

— Пожалуйста, — сказал Викерс, — это не займет у вас много времени.

Я поняла, что он имел в виду, когда, толкнув, распахнула дверь. Запах тел, пропитавший дом, здесь чувствовался еще сильнее, вызывая тошноту, и я начала задыхаться, стараясь делать неглубокие вдохи через рот. В комнате стоял полумрак, окно, выходящее на фасад, закрывали дешевые жалюзи. Пока Викерс не нажал на выключатель у двери, единственным светом был солнечный, просачивающийся по краям этих хлипких жалюзи. Я заморгала от неожиданно резкого света голой лампочки на потолке, прежде чем мне удалось разглядеть освещенное ею убожество.

Комната оказалась практически пустой. Двуспальная кровать, застеленная грязной, в пятнах, простыней, упиралась изголовьем в противоположную от меня стену. Панель изголовья была обита замызганным бледно-зеленым бархатом, оставшимся от семидесятых годов. На полу по одну сторону от кровати стояла коробка бумажных салфеток, использованные салфетки валялись вокруг нее. По другую сторону лежала небольшая стопка затрепанных журналов — порнографических, догадалась я с отвращением. В изножье кровати я увидела тонкое комковатое одеяло, которое сползло на пол, покрытый темно-коричневым акриловым ковролином, блестевшим на свету и слегка поскрипывавшим у меня под ногами. Стены были оклеены кремовыми обоями с выпуклым перламутровым узором, чрезмерно строгими и приличными обоями, совершенно не сочетавшимися с комнатой, которую они украшали. Длинная грязная полоска на одной из стен позволяла предположить, что некогда там стояло нечто большое — может быть, диван.

Я повернулась к Викерсу.

— Но ведь это дом с тремя спальнями. Почему они использовали эту комнату в качестве спальни, живя здесь только вдвоем?

Викерс не ответил прямо, но знаком предложил мне пройти дальше, чтобы я смогла увидеть то, что прежде было скрыто от меня дверью. Другим предметом мебели в комнате оказался маленький, обшарпанный книжный шкаф, если не считать мебелью видеокамеру на треноге. Я озадаченно посмотрела на камеру и обернулась к Викерсу за разъяснениями. Но вместо этого он указал на книжный шкаф.

— Ваша сумка лежала там, на нижней полке. Вы больше ничего не узнаете?

Я осторожно шагнула на ковер, не желая думать о том, кто мог в нем обитать и когда его в последний раз пылесосили. При виде того, что стояло на верхней полке, по спине у меня пробежал холодок.

— Это мои фотографии. Они лежали в моей сумке.

Кто-то расставил их, прислонив к стене. Маленькие карточки размером на паспорт. Здесь им было совсем не место. Детективы подошли и посмотрели поверх моего плеча, пока я, в свою очередь, объясняла:

— Чарли. Чарли и я. Папа и я. Мама и папа.

Мой ежедневник лежал раскрытый, обложкой вверх, и я потянулась за ним, возмутившись измятыми страницами. Блейк поднял руку, останавливая меня.

— Пока ничего не трогай, — тихо сказал он.

— Ладно, хорошо, но это же мой ежедневник. — Я пригляделась. — А это моя ручка… ой!

— Что? — быстро спросил Викерс.

— Ну просто это странно, только и всего. Я думала, что потеряла ее. Должно быть, она все это время лежала в моей сумке.

— Когда вы ее потеряли?

— Несколько месяцев назад. Я повсюду ее искала. Эта ручка принадлежала папе. — Ручка была серебряной, с его инициалами, выгравированными на корпусе, и с ясно различимым крестообразным узором, оттиснутым на металле. — Я думала, обронила ее в школе. Я там все вверх дном перевернула, разыскивая ее. Не могу поверить, что все это время она лежала у меня в сумке.

Полицейские никак не комментировали мои слова, и я бегло осмотрела остальные полки, разглядывая собрание случайных вещей — камешек с дыркой, потрепанный кожаный шнурок с тремя нанизанными на него бусинами, череп крохотного животного — возможно, землеройки. Лежали тут старые монеты и другой хлам. Ни к чему не прикасаясь, я методично все осмотрела, стараясь увидеть, что еще тут спрятано. Край брелока моего кольца для ключей торчал из-за прислоненной к стене открытки из Шотландии, и я указала на него Викерсу, который сдвинул кончиком своей ручки открытку и кивнул, когда сам увидел ключи. На одной из полок пониже я заметила заколку для волос, которую точно не видела по меньше мере полтора месяца, и дешевый браслет, надетый мной в школу и в середине дня снятый, поскольку он раздражал меня, стуча и цепляясь, когда я писала на доске.

— В последний раз этот браслет я совершенно точно надевала в школу, — повернулась я к Викерсу. — Он никак не мог находиться в сумке. Я оставила его на столе в классе. Как, черт возьми, он здесь оказался?

— Это мы и хотели бы знать, — спокойно произнес Викерс. — Здесь, похоже, много принадлежащих вам вещей, если учесть, что до вчерашнего дня вы не общались с обитателями этого дома, по вашему заявлению.

— Я не могу это объяснить, — сказала я, совершенно сбитая с толку. — Я не понимаю. Что это за комната?

Блейк поманил меня к видеокамере и указал на видоискатель.

— Ничего не трогайте, но посмотрите в него и скажите, что вы видите.

— Он направлен на кровать. — Не успели эти слова слететь у меня с языка, как что-то щелкнуло у меня в голове. — О… вы хотите сказать, здесь снимали видео? Самодельное порно? Какая мерзость. — Я вдруг порадовалась, что мне не позволили ни к чему здесь прикасаться. — И Пол, должно быть, находился здесь, пока они делали эти записи. Бедный ребенок. Надеюсь, Дэнни ничего ему не показывал. — Я посмотрела на Викерса. — Но почему здесь все мои вещи? Что происходит?

Он вздохнул.

— Сара, мы вынуждены предположить, что вы до какой-то степени причастны к этому.

— Что? — Я не поверила своим ушам. — Я же сказала вам, что сумку у меня украли! Это мои вещи, но я не оставляла их здесь… я не знаю, как они здесь очутились.

Блейк отошел к двери, где вполголоса беседовал с одним из полицейских, которые обыскивали дом. Он обернулся.

— Сэр, можно вас на минутку?

— Ничего не трогайте, — еще раз подчеркнул Викерс и дождался моего кивка, прежде чем выйти вслед за Блейком из комнаты. На пороге появился полицейский в форме, следя за мной. Он молчал, молчала и я. Я просто стояла там и с неловким чувством разглядывала пустую, невыразительную комнату.

Когда они наконец вернулись, я спросила:

— Что происходит?

Мужчины выглядели еще мрачнее, чем раньше. Викерс прислонился к стене, как будто у него ослабли ноги, и предоставил отвечать Блейку.

— Мы только что были наверху, где наши сотрудники обнаружили огромное количество самодельной детской порнографии. В одной из спален наверху находится современная система — компьютеры, высокоскоростная широкополосная сеть, сделанные на заказ программы для видео, стопки видеодисков. — Он указал на камеру. — Эта штука записывает прямо на диск. Здесь они снимают, потом идут наверх и загружают на хост-сайт. Такие вещи крайне трудно отследить. Занимающиеся этим люди весьма умело подделывают адреса персональных компьютеров, влезают в компьютеры других участников Сети, чтобы воспользоваться их параметрами, поэтому нам сложно пройти по цепочке в обратную сторону и выяснить, кто выкладывает в Интернет эту гадость.

— Но зачем? — Меня начало трясти.

— Деньги, — коротко ответил Блейк. — В этом бизнесе крутится масса наличных денег. Если ты предлагаешь хорошую продукцию, то можешь запрашивать сколько захочешь. Фильмы и фотографии постоянно меняются. Педофилам надоедает смотреть на одних и тех же детей, на все те же изнасилования и пытки. Множество клиентов готовы платить за просмотр свежего насилия над ребенком. Хорошие поставщики создадут его под заказ. Можно нанять их, и они воплотят любую фантазию. Если ты заплатишь достаточно, то можешь даже потребовать, чтобы ребенок кричал твое имя. Это создает впечатление присутствия там, а не только просмотра на компьютере.

Меня передернуло от его грубого тона.

— Это профессиональная съемочная площадка. — Блейк обвел рукой комнату. — Здесь нет ничего, что подсказало бы, где происходят съемки. Комнату очистили, в кадре не появляется ничего личного. Только кровать и часть пустой стены. Полиции не за что уцепиться, если мы все-таки найдем в Сети эти видео или фотографии. Такая комната может быть где угодно. Все, что мы можем, — выявить клиентов, идиотов, которые платят за это со своих кредитных карт.

— Я не могу в это поверить. — Я покачала головой. — Здесь? В этом доме? В глубине тихого маленького пригородного тупичка?

Тогда вступил Викерс — его голос звучал спокойно, ровно, невыразительно:

— Подобные вещи могут происходить, и никто не узнает об этом. Поразительно, но люди не способны обнаружить то, о чем они не догадываются. Взять, к примеру, Фреда и Роуз Уэст.[5]

Никто на Кромвель-стрит ни малейшего понятия не имел, чем занимаются Уэсты, поскольку даже вообразить не могли, что можно быть такими жестокими. Хорошие люди о таких вещах не размышляют. Злые же не могут думать ни о чем другом.

Он говорил о добре и зле со всей силой и суровостью ветхозаветного пророка, и я видела: он верит в зло, в старомодное зло, а не в психологические оправдания воспитанием и обстоятельствами.

— Для них это творчество, — сказал он, больше для себя. — Можно сказать, искусство. Подумайте, сколько это требует усилий, какой организации.

Я с отвращением повернулась к Блейку.

— Мы быстренько посмотрели часть продукции наверху — фотографии и пара фрагментов на дисках. На все остальное нам понадобится много времени, но на этом этапе, похоже, они разрабатывали некую тему.

— Что вы имеете в виду? — прошептала я.

— Одна жертва, несколько разных насильников.

— Не Пол? — спросила я. Сердце у меня разрывалось из-за него, поскольку я начала понимать, почему он был таким. Неудивительно, что он не захотел жить, когда его секрет раскрылся.

Викерс покачал головой:

— Нет. Не Пол. Дженни Шеферд.

Я в полном непонимании посмотрела на полицейских.

— Дженни? Но как? Что она делала в этом доме?

— Это и мы хотели бы узнать, — сказал Блейк, и я почувствовала себя Алисой, все глубже и глубже проваливающейся в кроличью нору, земля подо мной разверзалась. Все потеряло смысл, кроме того, что я наконец поняла, каким образом юная, незрелая девочка, сидевшая на моих уроках английского, оказалась на четвертом месяце беременности.

— А Пол? — наконец спросила я. — Вы же не думаете, что он в этом участвовал?

Викерс казался обеспокоенным.

— Я знаю, он ребенок, Сара, и в плохом состоянии, но беда в том, что, похоже, он играл в этом активную роль.

— Вы сами сказали, он разбирается в компьютерах, — заметил Блейк. — На первый взгляд именно он заведовал технической стороной. Все компьютеры находились в его спальне.

Викерс вздохнул.

— Если вы располагаете какой-то информацией, которая подтвердит его непричастность либо, напротив, вину, я был бы рад ее услышать, сейчас или в участке.

Я молча смотрела в пространство. И не могла придумать, что сказать. Мне бы хотелось верить, что Пол не стал добровольно участвовать в чем-то отвратительном и порочном, но улики говорили против него.

— Не знаю, — произнесла я в итоге. — Могу лишь сказать, что он показался мне приятным.

Блейк шевельнулся.

— Множество людей кажутся приятными и на первый взгляд невиновными. Поначалу трудно бывает выявить тех, кто совершил преступление, но в конце концов мы это выясняем. — Он указал на кучку вещей, которые я опознала как свои. — Вам не кажется, что вы обязаны как-то это объяснить?

— Я? Вы с ума сошли? Я не имею к этому никакого отношения. — Даже для меня самой мои слова звучали ложью. Я перевела взгляд с одного полицейского на другого. — Вам придется мне поверить.

— Вы знали эту девочку, — сказал Викерс. — Вы живете на этой же улице. Здесь находятся ваши вещи. Вы — связующее звено. Как всегда, Сара, вы — связующее звено.

— Вы же не можете всерьез думать, будто я в этом замешана. — Однако выражение их лиц говорило, что они мне не верят: глаза Викерса светились холодной, арктической синевой, а взгляд Блейка стал мрачен. Меня внезапно охватил приступ чистейшей паники, но я его подавила. Они играли в какую-то игру, просто я не знала правил.

— Будет лучше, если вы расскажете нам, что произошло, Сара, пока это не зашло дальше.

— А тут нечего рассказывать. Я не могу вам помочь. День и без того уже оказался слишком длинным, я устала. — В моем голосе сквозила дерзость, но мне было наплевать. — Я иду домой. Почему бы вам не заняться выяснением, что же тут на самом деле произошло, а когда узнаете, сообщите мне. Потому что я в этом не замешана, а значит, в таких же потемках, как и вы.

Достойная реплика перед уходом, и я повернулась к двери, не дожидаясь ответа. Но сделать мне удалось не больше двух шагов, меня схватили за руку и вернули на прежнее место.

— Отпустите меня! — Я гневно взглянула на Блейка.

— Не получится.

Викерс устало на меня посмотрел.

— Если вы не хотите с нами разговаривать, Сара, у нас остается только один вариант.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, нам придется заставить вас поехать и побеседовать с нами.

Викерс выскользнул из комнаты, пройдя мимо меня и оставив размышлять над его словами. Я слышала, как он негромко разговаривает в прихожей с кем-то, кого я не видела.

— Ты же не думаешь на самом деле, будто я с этим связана.

Я пыталась разгадать выражение лица Блейка, ожидая, что он назовет все это грандиозной шуткой и они на самом деле так не считают.

— Я не знаю, что думать, — ответил он, и его голос прозвучал странно, хрипло. Я подняла на него глаза и не узнала его.

Не успела я ответить, как Викерс вернулся вместе с другим мужчиной, лысеющим, с избыточным весом, лет сорока пяти. Даже если бы он не стоял рядом с Викерсом, думаю, я немедленно распознала бы в нем полицейского. Было нечто в его глазах — глубоко укоренившееся разочарование и недоверие, свидетельствовавшие о том, что он слышал слишком много лжи. Он заговорил ровным, занудным голосом, без всякой интонации, нанизывая слово за словом по мере повторения наизусть текста, который он произносил уже бесчисленное количество раз.

— Сара Финч, я арестовываю вас по подозрению в убийстве Дженни Шеферд. Вы можете хранить молчание, но вашей защите может повредить, если то, о чем вы умолчите сейчас, позже придется рассказать в суде. Любые ваши слова могут быть использованы против вас. Вам понятно?

У меня непроизвольно открылся рот: классическая реакция на шок. Я посмотрела на Викерса, чтобы видеть реакцию, но его взгляд был устремлен за тысячу ярдов. Блейк уставился себе под ноги, отказываясь встретиться со мной глазами.

— Вы не можете так поступить, — возразила я, не до конца веря в происходящее. — Вы не можете быть уверены, что поступаете правильно.

Викерс произнес, словно я не сказала ни слова:

— Детектив-констебль Смит, могу я поручить вам и детективу-констеблю Фримену доставить мисс Финч в участок? В наручниках необходимости нет, как я предупредил. Встретимся там.

Смит кивнул и сделал мне знак рукой:

— Давайте-ка двигаться.

— Вы не повезете меня сами? — спросила я Блейка и Викерса, не пытаясь скрыть горечи.

Викерс покачал головой.

— Отныне мы не будем общаться с вами напрямую. Понимаете, мы вас знаем. Нас могут обвинить в разглашении обстоятельств дела, если дойдет до суда. — Блейк резко отвернулся, и я невольно задалась вопросом, догадался ли про нас Викерс или просто следовал обычному порядку. Старший инспектор не обратил внимания на своего сержанта и закончил: — Отныне пусть лучше этим занимаются другие члены группы.

— Лучше для кого? — спросила я, но ответа не получила.

Констебль Смит положил свою мясистую руку на мою и вывел в прихожую, где нам пришлось подождать, пока мимо чередой пройдут полицейские, неся к машинам коробки и сумки с вещественными доказательствами. В рассчитанных на большой вес прозрачных пластиковых мешках виднелись компьютерные накопители на жестких дисках, коробки для компакт- и видеодисков и веб-камера. Один из полицейских нес что-то длинное и тяжелое, завернутое в коричневую бумагу, — клюшка для гольфа? Кочерга? Трудно было сказать. Он на ходу многозначительно посмотрел на Викерса, и старший инспектор молча серьезно кивнул ему. Потом понесли новые пакеты с личными вещами — одежда, игрушки, которые, должно быть, принадлежали Полу, фотографии в рамках, различные документы. Весь дом переворачивали вверх дном; когда они закончат, здесь ничего не останется.

То же самое они, вероятно, планировали проделать и со мной. Я украдкой бросила взгляд на Викерса, отметив глубокие складки лица и решительно сжатые губы. Никакой мягкости. Я не могла его за это осуждать. О происходившем в этом доме было невыносимо думать. Я буквально не могла.

Я стояла там как зомби, едва прислушиваясь к торопливым разговорам полицейских, работавших вокруг меня. Надо отдать им должное: никого, похоже, не обрадовали совершаемые открытия. Скорее всего огорчили, если вообще вызвали какие-то чувства. Тяжело было осознавать, что в этом самом доме серьезно пострадал ребенок, и никто этой девочке не помог.

Что касается меня, я впала в оцепенение. Опустила руки. Похоже, дальнейшие возражения были напрасны. Я не видела смысла в происходящем. Даже отбросив в сторону тот факт, что у меня, по всей видимости, серьезные неприятности с полицией, оставался вопрос, почему мои вещи оказались в этом доме. Хорошо: стало быть, это Дэнни совершил на меня нападение и унес мою сумку. Это объясняло, кто на меня напал, но зачем? А другие вещи, те, которых, как я знала, в моей сумке не могло быть, которые я потеряла в предыдущие недели и месяцы, как они-то здесь очутились?

Блейк вышел на улицу, а когда вернулся, кивнул Викерсу.

— Прессы пока нет. Но я бы не стал задерживаться — они быстро пронюхают, что пропускают.

«Что пропускают». Я ощутила во рту привкус горечи. А пропускают они арест. Настоящего живого подозреваемого, которого увозят для допроса. И я только-только начала осознавать, что почти наверняка находилась сейчас в доме, где умерла Дженни.

Смит повернулся ко мне:

— Идемте. Пора двигаться.

Я вышла из полутемной, сырой прихожей на яркое дневное солнце не оглядываясь, чтобы посмотреть, идут ли следом Блейк и Викерс, и свет на секунду ослепил меня. Через мгновение возник странный шелест, словно ветер зашумел в ветвях деревьев. Громкость этого звука усиливалась, его явно производили люди. В конце дороги стояли многие из наших соседей — матери с маленькими детьми, которых, оберегая, держали за плечи; пожилые пенсионеры, трижды в день совершавшие походы по местным магазинам, чтобы пообщаться с другими людьми; женщины среднего возраста с угрюмым любопытством на лицах. Я постаралась ни с кем не встретиться глазами, хотя и чувствовала, что они разглядывают меня как зверя в зоопарке. Меня кольнуло раздражение. Они пропустили первый сенсационный случай этого дня, поскольку бедного Джеффа обнаружили в неурочный час. Теперь они не желали ничего пропускать. В отсутствие средств массовой информации ответственность по запечатлению происшествия пала на моих соседей, которые серьезно отнеслись к своим обязанностям. Сначала я не поняла, почему кое-кто из них стоит с поднятыми руками, но скоро догадалась: снимают на свои мобильные телефоны, как я выхожу из дома — впереди Смит, другой полицейский позади — и направляюсь к машине. Я бессознательно расправила плечи. Наручников на мне не было. Я не собиралась плестись к машине, закрывая лицо, как виновная. Я пойду с высоко поднятой головой, и никто не узнает, что меня арестовали. У меня не имелось причин скрываться. Но кровь бросилась мне в лицо, когда я пошла по дорожке.

Смит открыл для меня заднюю дверь автомобиля без полицейских опознавательных знаков, который остановился на дороге. Жалкое подобие личного шофера — он встал за дверцей, дожидаясь, пока я сяду в машину. Я забралась в салон, не глядя на него. Водитель — молодой, рыжий, с узким лисьим лицом. Констебль Фримен, предположила я и не стала с ним разговаривать, хотя он открыто и оценивающе разглядывал меня. Пока Смит усаживался на переднее сиденье, я пристально посмотрела мимо молодого полицейского на свой дом. Он не подавал признаков жизни, и по внешнему виду ничего нельзя было сказать о том, как жили мы с матерью. Я хотела попросить у них разрешения сказать ей, куда меня увозят, но, посмотрев на дом, дремавший на солнце, пала духом. Скорее всего она понятия не имеет, что происходит. С другой стороны, я не могла так уж строго осуждать ее за это. Похоже, обе мы мало что замечали. Как я могла не обнаружить насилия, которое совершалось над слабым ребенком в нескольких ярдах от моей входной двери?

Мне захотелось выскочить из машины, подбежать к дому и барабанить в дверь, пока мама не откроет, потом вцепиться в нее и не отпускать. Она смогла бы защитить меня от полиции и заступиться за меня, как подобает хорошей матери. Одному Богу известно, что произошло бы, если б я действительно попыталась это сделать, допустив возможность, что она вообще откроет дверь. Я сердито сморгнула слезы. Я тосковала по несуществующему дому, по матери, которой совсем не знала. Я была сама по себе.

Когда Смит захлопнул дверцу с такой силой, что автомобиль качнулся, Фримен повернулся к нему:

— А она не такая, как я ожидал.

— Она на такую не похожа, — согласился Смит. — Но это не означает, что она этого не делала.

Лицо у меня вспыхнуло.

— Вообще-то не делала. Это ошибка.

— Все так говорят. — Смит хлопнул коллегу по плечу. — Поехали.

Включился двигатель, и я откинулась на сиденье. На самом деле меня не удивило, что полицейские мне не поверили. Я этого ожидала, раз уж мне не удалось убедить Викерса и Блейка, которые знали намного больше, чем они.

— Это ошибка, — сказала я, когда мы выехали на главную дорогу, только для того, чтобы последнее слово осталось за мной. Но, несмотря на свою браваду, я не могла отрицать, что я напугана. Теперь мне нужно было самостоятельно отстаивать свою невиновность, и у меня закрадывалось неприятное предчувствие, что это будет нелегко.

— Итак, решаем. Какое мороженое ты хочешь?

Я делаю вид, что думаю.

— Ммм… Пожалуй, наверное… шоколадное?

— Шоколадное? Как необычно, — говорит папа. — Неортодоксально, но, думаю… да, я возьму такое же. Какая хорошая мысль.

Мы оба всегда берем шоколадное мороженое. Это своего рода правило. Даже если бы я захотела что-то другое, то не сказала бы, потому что папу это очень разочарует.

Он покупает мороженое, и мы идем к берегу моря. Ясный, жаркий день в разгаре лета, и на набережной полно таких же, как мы, путешественников на один день. Я замечаю в отдалении скамейку, бегу и сажусь на нее, пока никто другой не успел ее занять. Папа идет за мной помедленнее и методично лижет свое мороженое, придавая ему форму конуса.

— Скорей, — зову я его, переживая, как бы кто-нибудь не попытался посягнуть на скамейку, если я буду сидеть на ней одна. Надо сказать, это заставляет его замедлить шаги. Теперь он нарочно тащится еле-еле, и я раздраженно отворачиваюсь. Иногда меня шокирует, как папа в его возрасте может вести себя так по-детски. Незрело — вот как это называется. Можно подумать, взрослая — я, а ребенок — он.

— Отлично, — произносит папа, садясь наконец-то рядом. — Идеально.

Так и есть. Море серебристо-голубое, галечник на пляже белый в свете солнца. Над головами кружат и кричат чайки. Вокруг нас люди, но на нашей скамейке в обнимку с папой я чувствую себя словно под прозрачным колпаком. Никто не сможет прикоснуться к нам. Я лижу свое мороженое и снова чувствую себя счастливой, угнездившись под боком у папы. Я люблю эти поездки, которые мы предпринимаем только вдвоем. Я бы никогда не сказала папе, но рада отсутствию мамы. Она бы все испортила. Она уж точно не стала бы сидеть на скамейке, есть мороженое и смеяться над двумя толстыми мокрыми собаками, играющими в прибое.

Мы сидим там несколько минут, и я поглощаю уже вафельный рожок, когда папа перекладывает руку с моих плеч на спинку скамейки и говорит:

— Обезьянка… мне нужно кое-что тебе сказать.

— Что? — Я ожидаю какой-нибудь глупой шутки или чего-то в таком духе.

Папа со вздохом проводит по лицу ладонью и продолжает:

— Мы с твоей мамой… в общем, мы с ней уже какое-то время не ладим. И мы решили, что нам лучше всего расстаться.

Я смотрю на него во все глаза.

— Расстаться?

— Мы разводимся, Сара.

— Разводитесь?

Надо прекратить повторять последнее слово каждой его фразы, невпопад думаю я, но не представляю, что еще сказать.

— Все будет хорошо… правда будет. Мы будем очень много с тобой видеться. У нас по-прежнему будут такие дни, как этот… я буду приезжать каждые выходные, если смогу. И ты сможешь навещать меня. Я устроился на новую работу, в Бристоле. Это прекрасный город. Мы здорово там повеселимся.

— Когда ты уезжаешь?

— Через две недели.

Две недели — это слишком скоро.

— Ты уже давно об этом знал, — обвиняю я.

— Мы хотели убедиться, что все предусмотрели, прежде чем сказать тебе.

Лоб у папы собирается в сотню морщинок. Выглядит папа расстроенным.

Я со всей доступной мне скоростью перевариваю полученную информацию, пытаясь понять.

— Тогда почему я не могу поехать с тобой?

Папа тупо смотрит на меня.

— Ну во-первых, школа.

— Школы есть и в Бристоле.

— Разве ты не будешь скучать по своим подругам?

Я пожимаю плечами. Конечно, нет, но я не хочу огорчать папу. Он всегда спрашивает меня о моих подругах. Я стараюсь создать у него впечатление, будто достаточно популярна, и никогда не признаюсь, что, как правило, тихо провожу большую перемену в библиотеке за чтением. Не то чтобы меня не любят, я просто стараюсь не привлекать к себе внимания. И предпочитаю именно это.

— С сентября я могла бы пойти в какую-то новую школу. Подходящее время для перемены.

— Я это понимаю, Сара, но… просто думаю, тебе было бы лучше остаться с мамой.

— Ты же знаешь, какая она. Как может быть лучше остаться с ней?

— Сара…

— Ты оставляешь меня с ней, да? Ты уезжаешь, а я должна остаться.

— Ты необходима ей, Сара. Может, ты этого не понимаешь, но она очень тебя любит. Если ты уедешь со мной… я просто думаю, она не выживет. Я не хочу так ее бросать. Это было бы несправедливо.

— Тогда почему ты уходишь? — спрашиваю я и начинаю плакать, из носа у меня течет, и сквозь слезы я едва слышу отца.

— Сара, я тут не решаю. Идея уехать принадлежит не мне.

— Возрази ей! Скажи, если не хочешь нас оставлять. Не уходи просто так! — кричу я, и люди оборачиваются, подталкивают друг друга локтями, но мне безразлично. — Почему ты делаешь все, что она говорит, папа? Почему позволяешь командовать собой?

Ответа у него нет, а я слишком горько рыдаю, чтобы задать последний вопрос, тот, который я действительно хочу задать.

«Почему ты совершенно не переживаешь за меня, почему не скажешь „нет“?»

Фримен повез нас окольными путями — по боковой улице и узким переулкам, — и мы подъехали к задним воротам. Ни один из полицейских не сказал мне ни слова. Только когда автомобиль остановился перед заграждением и мы, не выключая мотор, ждали, пока поднимется шлагбаум, Смит кашлянул.

— Не удивляйтесь, что во дворе так людно: по связи передали о вашем прибытии. Все хотят посмотреть. Вы становитесь знаменитостью.

Я сначала не обратила внимания на толпу людей, но, бросив взгляд в проем между двумя передними сиденьями, увидела полицейских в одинаковой форме, которые, образуя небольшие группы, глазели на машину. Выражение лиц у всех тоже было одинаковое: в основном отвращение, смешанное с открытым любопытством и долей удовлетворения. Их работа была сделана. И эта работа получила отличную оценку. Среди полицейских попадались и гражданские служащие, выглядевшие столь же самодовольными. Более жестокой толпе не противостояла даже Мария Антуанетта при своем последнем публичном появлении.

Фримен тихо выругался, и я поняла, что столь обширная аудитория при въезде во двор его нервирует. Он переключил скорости, выехал на территорию участка и чуть сильнее, чем следовало, ударил по тормозам.

— Спокойнее, — проворчал Смит и повернулся ко мне. — У вас там все в порядке? Готовы для фото крупным планом?

Инспектору не удавалось мне понравиться. Он арестовал меня за то, чего я не совершала — даже в мыслях, — и это мешало мне говорить. Я не ответила ему, а просто сжала руки на коленях. Мне было холодно, и я чувствовала какую-то отстраненность, как будто все это происходило с кем-то другим.

— За той дверью, — показал Фримен, — находится сержант, оформляющий задержанных. Вам нужно пройти следом за констеблем Смитом и встать там, где он вам скажет.

Я лишь кивнула, выбралась из машины, когда Смит открыл дверь, как мне велели, последовала за ним по пандусу и вошла в дверь с табличкой «Оформление задержанных». Я не осмеливалась поглядеть ни влево, ни вправо, не отрывая глаз от его широкой спины, и старалась приспособиться к его шагу. Откуда-то сзади раздался свист, пронзительный и неожиданный, и я вздрогнула. Он прозвучал сигналом для молчавшей толпы во дворе, и дверь закрылась за мной под нарастающий вал глумливых выкриков и замечаний. Я уловила свое отражение в стекле внутренней двери, когда мы проходили через нее, и слегка пожалела молодую женщину в веселой полосатой футболке и потертых джинсах, молодую женщину со светлыми кудрями, густой волной спадавшими ей на спину и казавшимися слишком тяжелыми для ее маленькой головы, молодую женщину с застывшим бледным лицом, с расширившимися и потемневшими от страха глазами.

Первое, что я отметила, — это запах. Сладковатая вонь рвоты накладывалась на хвойный аромат дезинфекции. Пол был чуточку липким, и мои босоножки отставали от ног при ходьбе. Я так нервничала, что почти не чувствовала под собой ног. Желудок сводило.

Большую часть помещения, куда мы пришли, занимала внушительная стойка. Констебль Смит с важным видом приблизился к ней. За стойкой находилась женщина-сержант с внешностью матери семейства, с чистым свежим лицом. Она посмотрела на меня, затем на Смита и покорно спросила:

— Что тут у нас?

— Давай записывай, — кивнул Смит и встал чуть прямее, как ребенок, собравшийся ответить катехизис. — Я детектив-констебль Томас Смит, имеющий право производить аресты, а это Сара Финч. Она арестована в двенадцать двадцать пять сегодня днем в доме номер семь по Керзон-клоуз по подозрению в убийстве Дженнифер Шеферд и по указанию старшего инспектора Викерса.

За спиной у меня раздалось шарканье, и рядом со мной внезапно появился Викерс. Я посмотрела мимо него и увидела стоявшего у стены Блейка — руки в карманах, взгляд устремлен в пространство. Я переключила внимание на Викерса, который подтвердил обстоятельства ареста. Моего ареста.

Сержант по оформлению задержанных наклонилась через стойку.

— Несколько вопросов к вам, мадам.

Голос ее звучал сухо, по-деловому.

Все вопросы касались моего физического состояния, а мои ответы были едва слышны. Нет, я не считаю себя слабым человеком. Нет, у меня нет никаких особых потребностей. Нет, я не принимаю никаких лекарств и не чувствую необходимости во враче.

— И — хотите ли вы встретиться с адвокатом? — спросила сержант с видом человека, который завершает давно навязшую в зубах речь.

Я помедлила, а потом покачала головой. Адвокаты нужны виновным, тем, кому есть что скрывать. Я ничего плохого не совершила. Без участия адвоката я смогу оправдаться легче и, вероятно, быстрее.

— Значит, нет, — сказала она, делая пометку на бланке. — Поставьте фамилию на записи об аресте и свою подпись в этой графе.

Я взяла ручку, которую она мне подала, и подписалась там, где она указала. Все сделано в соответствии с правилами и нормами.

У меня немедленно вывернули карманы, найдя старую поблекшую квитанцию, немного мелочи и пуговицу, которую я собиралась пришить на блузку. Мои сумка и пояс исчезли. Ни шнурков, ни каких-то других предметов, с помощью которых я могла бы причинить себе вред, у меня не имелось. Хуже всего почему-то оказалось остаться без вещей. Это было унизительно и оскорбительно. Я стояла перед ними с пылающим лицом, и мне хотелось плакать.

Сержант, оформляющая задержанных, достала связку ключей и вышла из-за своей стойки, рассеянно напевая себе под нос.

— Сюда, пожалуйста.

Следуя за ней, я миновала обшарпанную дверь, за которой находился ряд камер, часть их, видимо, были заняты, тяжелые двери других оказались открыты. Вонь стояла невыносимая — моча, блевотина, и поверх всего держался тяжелый дух человеческих экскрементов. В самом конце коридора сержант остановилась.

— Вам сюда, — указала она.

В открытую дверь я посмотрела на совершенно пустую камеру, где имелся лишь бетонный блок, размером и формой напоминавший лежанку, и туалет в углу, на который я не хотела и смотреть, не то что им пользоваться. Я вошла, остановилась в центре камеры и огляделась. Голый пол. Кремовые стены. Окно под потолком. Абсолютная пустота. Позади меня со стуком захлопнулась дверь. Металлический звук поворачивающегося в замочной скважине ключа резанул по моим чрезмерно натянутым нервам. Я обернулась и увидела глаз женщины-сержанта, смотревшей в отверстие. Судя по всему, она осталась довольна увиденным, поскольку без дальнейших замечаний закрыла глазок, оставив меня в покое.

Я довольно долго сидела в комнате для бесед. Грейндж вернулся и забрал Купера, но со мной не заговорил. Женщина-полицейский в форме неслышно вошла в комнату и молча встала у двери, явно не обращая на меня внимания. Я взяла с нее пример и уставилась в пространство, сложив руки на коленях. Я ожидала, что в конце концов меня уведут назад в камеру. У меня возникло отчетливое ощущение: разговор окончен.

Когда дверь снова открылась, я с удивлением увидела на пороге Викерса. Избавившись от женщины-полицейского кивком, он вошел в комнату и, взяв стул Купера, поставил его против меня, но так, чтобы стол уже не разделял нас. Он медленно опустился на стул, словно у него болела спина, и вздохнул, прежде чем заговорить.

— Как у вас дела?

Я пожала плечом. «А вы как думаете?»

— Вам будет приятно услышать, что мы поговорили с юным Полом Кином в больнице и он категорически отрицает ваше участие в сговоре? Он подтвердил все, о чем вы нам рассказали. В настоящее время никаких свидетельств вашей причастности больше не обнаружилось, и я доволен, что вы действительно оказались не связаны с замыслом растления и убийства Дженнифер Шеферд.

Нельзя было назвать это громким объявлением о моей невиновности, но я восприняла это как есть: своего рода извинение и заверение, что больше меня допрашивать не будут.

— Никаких свидетельств вы больше и не найдете. Я же сказала, что не участвовала в этом.

— Похоже на то, — сказал Викерс, складывая перед собой ладони и рассматривая костяшки пальцев, словно они его заворожили. Больше он ничего не произнес, и мне стало интересно, чего он ждет.

— Могу я идти?

— Ммм. Да, конечно, можете, если хотите. Я бы понял, если бы вы захотели вернуться домой. Вероятно, вы устали и немного расстроены.

— Самую малость, — сухо отозвалась я.

— Да. Что ж. Я бы понял, как я сказал, если бы вы захотели уйти.

Последовала небольшая пауза. Я догадалась, что ему нужно что-то еще. Интересно, будет ли выглядеть грубостью категорическое «нет», если я даже не поинтересуюсь, что именно?

— Но?..

— Но… в общем, когда я сказал, что мы побеседовали с Полом, на самом деле в результате этой беседы далеко мы не продвинулись.

Морщинистой рукой он потер шею. Я видела: он разыгрывает роль усталого старика, чтобы вызвать у меня сочувствие, — и, нисколько не тронутая, ждала продолжения.

— Проблема в том, что нам многого он не скажет, Сара. Мы добились от него лишь заявления о вашей непричастности. Что же касается всего остального, на все вопросы у него один ответ: «Без комментариев». Поначалу мы не могли добиться от него даже подтверждения его имени и возраста. Только когда начали расспрашивать о вас, он заговорил. Вы произвели на него сильное впечатление. Он признался, что вы по-доброму к нему отнеслись.

Мне стало ужасно жаль Пола. Я всего лишь поговорила с ним, обошлась с ним как с человеком. Каким образом это могло произвести на него столь сильное впечатление, чтобы он нарушил молчание и защитил меня? Это потребовало большого мужества. Мне было очень неприятно попасть за решетку, затем на беседу — на допрос, но я взрослая и имею какие-то представления о своих правах. И я — невиновна.

— Вам вообще не следовало его расспрашивать. Разумеется, я благодарна ему за подтверждение того, о чем я вам говорила. Но он ребенок. Он бесконечно уязвим. Бога ради, он только что пытался покончить с собой. И если вы правы насчет той роли, которую он сыграл в растлении Дженни — а я не уверена, что вы правы: в конце концов, в отношении меня вы ошиблись, — представляю, как отчаянно он стыдится найденного вами.

— Тут ваша правда, — заметил Викерс, принимая смущенный вид. Внешняя застенчивость не сочеталась с тем, что я о нем знала — это стальной человек, — и я уставилась на старшего инспектора, отказываясь идти ему навстречу.

Викерс положил ногу на ногу и потратил некоторое время, разглаживая ткань брюк на худом колене. В итоге он все-таки посмотрел на меня.

— Я считаю, Сара, что просить вас о помощи несправедливо, учитывая то, что вы у нас пережили, но я нахожусь в трудном положении. У нас нет шансов наладить с этим мальчиком контакт. Он никому не доверяет. Много лет ни один надежный взрослый человек не оказывал ему никакой поддержки, поэтому он неважно реагирует и на нас, и на своих старых учителей, а родни, кроме брата, у него нет. С ним сидит социальный работник, мне известно, они хорошо знают свое дело, но именно от этой пользы не больше, чем от воды при поносе, простите за выражение. Я взываю к вашей доброй натуре и желанию увидеть, что правосудие свершилось.

— Что вы хотите от меня?

— Прошу поехать со мной в больницу. Сейчас. — Дрожащий старческий голос куда-то делся, и я в очередной раз заметила, каким пронизывающим может быть взгляд холодных голубых глаз Викерса. — Вам он доверяет. Вы ему нравитесь. Мы спросили его, будет ли он с кем-нибудь разговаривать, и только на ваше имя реакция оказалась положительной. Он считает вас чуть ли не ангелом.

— Я вам не верю, — сказала я, пытаясь осмыслить услышанное. — Как вы можете просить меня о помощи, когда минуту назад обвиняли в убийстве?

— У нас были основания подозревать вас в причастности к этому преступлению, — упрекнул меня Викерс. — Проведя расследование, мы убедились в вашей невиновности. Но арестовав вас, мы действовали правильно, законно, и это очистило ваше имя.

— Значит, я должна вас еще и поблагодарить? — Меня трясло от злости.

— Я этого не сказал. — Викерс слегка смягчился. — Я знаю, это было тяжело, Сара. И если бы у меня имелся выбор, я отпустил бы вас домой, чтобы вы там не спеша приходили в себя. Но такого выбора у меня нет. Мне нужно знать то, что знает Пол, и у меня нет времени налаживать с ним дружеские отношения. Мне постоянно звонят родители Дженнифер Шеферд, спрашивая, есть ли новости, пресса задает мне разнообразные вопросы, я пытаюсь координировать поиск Дэниела Кина, находясь под огромным давлением со стороны начальства, и мне всего-то и нужно сказать им всем: да, мы на правильном пути; пока мы его еще не задержали, но это всего лишь вопрос времени, и, главное, мы разыскиваем нужного человека.

— Не хочу в этом участвовать, — возразила я, качая головой. — Я не хочу иметь отношение к травле этого бедного ребенка ради информации, которая послужит обвинением для его брата.

— Прошу вас, Сара. Вам известно, каково это — не знать. Ради родителей, помогите нам.

В самую точку. Он меня зацепил. В конечном итоге Викерс всегда находил нужный аргумент. Я не хотела помогать полиции, но у меня не хватило духу заставлять Шефердов ждать правды.

На этот раз телевизор в больничной палате работал, и Пол сидел в постели, опираясь на подушки, и быстро переключал каналы. Он не оторвался от экрана, когда Блейк ввел меня. Я остановилась в изножье кровати и вопросительно посмотрела на Викерса, который осел на стуле с видом человека, исчерпавшего запас терпения.

— Мы поели, — объявил он, кивком давая понять, что говорит о Поле. — Однако на разговор мы не настроены.

Веки Пола дрогнули, но он продолжал смотреть на экран. Больничная служба располагала всего пятью каналами, и ни на одном из них совершенно нечего было смотреть, но это, похоже, Пола не смущало. По одному из каналов передавали выпуск новостей, и я вздрогнула, увидев за спиной очередного корреспондента, сообщающего нации последние сведения об охоте на убийцу Дженни, нашу центральную улицу. Пол, судя по всему, не отреагировал и переключился дальше. Я догадалась: телевизор стал инструментом затягивания, и на самом деле он его не смотрел. Тот Пол, с которым я познакомилась в пятницу — неужели это действительно случилось всего день назад? — был далеко не глуп. Бессмысленное перепрыгивание с канала на канал являлось отвлекающим маневром.

Глаза у него были красные, под глазами — синеватые мешки, и теперь, когда он сидел, я увидела след на его шее — свежую синевато-багровую полосу, проходившую под подбородком и тянувшуюся к уху. Никакого притворства, попытка была настоящей. Если бы он взял другую веревку… если бы полиция промедлила… думать об этом становилось невыносимо.

Меня подтолкнули в поясницу: Блейк, многозначительно сдвинувший брови.

— Да-да, — одними губами произнесла я, отвечая сердитым взглядом. Я медленно обошла кровать и встала между Полом и телевизором.

— Привет. Рада видеть тебя снова, Пол. Как ты себя чувствуешь?

Он мгновение смотрел на меня, потом опустил глаза.

— Стульев тут не хватает, поэтому, если не возражаешь, я присяду на кровать? И могу я выключить телевизор на время нашей беседы?

Он пожал плечами, и я села, потом взяла у него из рук пульт и выключила телевизор. В комнате воцарилась тишина, как только умолк телевизор. Несколько секунд я сидела, слушая свистящее дыхание Пола. Горло у него, должно быть, сильно болело, если судить по отметине на шее.

— Хочешь попить?

— Да, пожалуйста, — хрипло ответил он, и я налила ему стакан воды из графина, стоявшего на тумбочке у кровати. Он сделал глоток и неловко вернул стакан на место.

— Пол, полиция попросила меня поговорить с тобой, поскольку они считают, что ты ответишь мне, если я задам тебе некоторые вопросы.

Он поднял глаза, потом снова принялся молча разглядывать свои руки.

— Я знаю, ты все понимаешь, у тебя серьезные проблемы, но будем надеяться на лучшее, — с уверенностью сказала я, прекрасно сознавая, что лгу ему. — Нам просто нужно выяснить, что случилось. Пожалуйста, Пол, просто скажи мне правду, если можешь. Если на какие-то вопросы ты отвечать не захочешь, так и говори, и я перейду к следующим, хорошо?

Я скорее почувствовала, чем услышала реакцию Блейка на мои слова, но Викерс неодобрительно поднял руку, а мне, когда я на него взглянула, кивнул. Я согласилась задавать вопросы, но не стала бы запугивать Пола. А кроме того, не хуже Викерса понимала, что вопросы, на которые он не ответит, выдадут его.

Пол ничего не сказал, и я наклонилась поближе.

— Ты согласен?

Он кивнул.

— Хорошо. — Мне не требовалось сверяться с листком бумаги у меня в руках, чтобы вспомнить первый вопрос. — Как вы с братом познакомились с Дженни?

— Я уже вам рассказывал. — Пол говорил отчетливо, медленно, проглатывая окончания слов. Лицо у него покраснело, и я поняла: он сердится.

— Я помню, — успокаивающе произнесла я. — Я помню, но полицейские об этом не знают. Просто скажи мне для них.

— В школе, — наконец ответил Пол, сердито посмотрев на меня.

— В начальной школе, — уточнила я.

— Да. В школе мы дружили. Я помогал ей с математикой, а она… она хорошо ко мне относилась.

— И вы сохранили отношения и после ее перехода в другую школу?

Он пожал плечами.

— Она знала, где я жил… мы об этом говорили, потому что из нашего класса только мы двое жили за городом. Как-то раз в дверь постучали, и это оказалась она. У нее были трудности с геометрией… она ее просто не понимала… и попросила помочь.

— И ты помог, — сказала я.

— Да. — Голос его звучал хрипло и тихо. Даже учитывая хрипоту, интонации казались грустными.

— Итак, Пол, вы с Дженни проводили время вместе у вас дома. А ее родители об этом не знали.

— Я не нравился ее отцу. Он назвал меня жирным придурком.

На секунду глаза Пола наполнились слезами, и он сморгнул их, шмыгнув носом.

— Она говорила им, что бывает у подруг. Рядом жила какая-то девочка, и Дженни якобы ездила к ней на велосипеде. У нее имелся мобильник… ее отец дал ей, чтобы она всегда была на связи… и она говорила им, что находится там, где на самом деле ее и не могло быть. — Пол засмеялся, вспоминая. — Она спрашивала, не хотят ли они поговорить с мамами ее подруг, когда они звонили, а я сидел рядом и усирался от смеха. Она была такой — всегда смеялась, всегда играла в игры.

Кивнув, я посмотрела в список вопросов. Мне трудно оказалось заставить себя произнести эти слова, но я не могла откладывать вечно.

— Пол, ты знаешь, в вашем доме полиция обнаружила… некоторые вещи. Фотографии. Видеозаписи. Фотографии Дженни, занимающейся разными вещами. Это ты придумал?

Он с обиженным видом покачал головой, щеки у него заколыхались.

— Нет. Это все они — он и она.

— Он?

— Дэнни. Я предупреждал его, что это нехорошо. Ему не нужно было даже приближаться к ней, что бы она ни говорила. Он слишком взрослый для нее. — Заволновавшись, Пол постарался сесть, упираясь ногами. Я быстро вскочила, чтобы не попасть под удар ногой.

— Все в порядке, Пол. Успокойся, пожалуйста. Выпей еще воды.

Мальчик сделал несколько глубоких, судорожных вздохов, затем послушно выпил воды. С бульканьем проглотил ее; в комнате стояла тишина. Я чувствовала: полицейские хотят, чтобы я прекратила ходить вокруг да около.

— В какой-то момент, должно быть, что-то произошло, — спокойно сказала я, снова садясь, — так как она вступила в отношения с твоим братом, так?

— Не знаю, — сказал Пол и сильно покраснел.

— Она его боялась? — Я постаралась произнести это как можно мягче. — Поэтому она приходила снова? Он ее запугал?

— Ничего подобного, — ответил Пол, — это было не так. Он… он ей нравился.

— Поэтому в ее понимании они были парнем и девушкой.

— Пожалуй. Так глупо, потому что он был жутко старше ее. — Пол вздохнул. — Дэнни она не интересовала. Не по-настоящему. Просто она… она любила проводить с ним время. Она все, что угодно, для него сделала бы.

Это «все, что угодно» означало лестницу деградации. Во рту у меня пересохло, и я сглотнула, пытаясь сосредоточиться на том, что должна была сделать. Блейк сомневался, справлюсь ли я с этим. Я не хотела, чтобы он оказался прав. Отдышавшись и заставив картинки померкнуть, я начала снова.

— Это была твоя идея — использовать Интернет для продажи записей с ней и ее фотографий?

Пол снова покачал головой, потом пожал плечами.

— Вроде того. Дэнни это решил, но именно мне пришлось придумывать, как все устроить — скрыть наш интернет-протокол, найти сайты, чтобы разместить снимки, создать сайты. — Несмотря ни на что, он с гордостью рассказывал о своих достижениях. — Мы зарабатывали нормальные деньги. Люди со всего мира покупали нашу продукцию.

Я больше не могла это терпеть.

— Но ведь Дженни так страдала, чтобы вы могли делать эти снимки.

— Подумаешь, — отозвался Пол и сморщил нос.

— Нет, не «подумаешь». Ты говоришь об этом так, будто это являлось законным бизнесом, но Дженни подвергалась насилию, Пол. Не говори мне, что тебе об этом не было известно.

Он поерзал.

— Да я вообще-то не очень много знал о том, что происходило. Дэнни заставлял меня сидеть у себя в комнате, когда они… вы понимаете.

Я могла себе представить.

— Ты встречался с другими мужчинами, которые приходили в дом?

— Нет. Я должен был сидеть наверху.

— Ты знаешь, что они делали в вашем доме?

— Похоже было на вечеринку.

Он явно чувствовал себя неловко. Я пыталась угадать, что он слышал, насколько трудно оказалось для Дэнни убедить свою «девушку» отдаться в распоряжение этих мужчин, не кричала ли она.

— Значит, ты ничего не видел, когда делались эти снимки и видеозаписи. А потом ты смотрел фотографии и видеозаписи?

— Нет. — Это была неприкрытая ложь, уши у него густо покраснели, но взгляда он не отвел ни на секунду. — Дэнни сказал мне, что прекратит всю эту затею, если поймает за просмотром. Грозился вышибить из меня дух. Мы договорились: я все налажу, а он уже будет загружать.

— Он когда-нибудь бил тебя?

Абсурдно, но я надеялась на положительный ответ. Подвергшийся насилию Пол имел причину согласиться с этим планом.

— Да нет. Только разговоры, он только на это и способен. «Я сдеру с тебя кожу живьем… я вышибу из него мозги… я оторву ей голову…» ну и все в таком роде… — Пол засмеялся. — Он всегда так разоряется по любому поводу. Я в основном просто не обращаю на него внимания.

— Ты сказал, будто он пригрозил бросить это дело, если ты посмотришь фотографии… Разве ты не хотел, чтобы все закончилось?

— Нисколько не хотел. Это было так здорово, понимаете. Дженни постоянно к нам приходила. Она выглядела по-настоящему счастливой в основном… ну плакала иногда, но девчонки всегда плачут. И Дэнни радовался, что у нас постоянно были деньги. И я мог помогать. Это так здорово — зарабатывать деньги. Мне хотелось это делать, ради Дэнни.

Я кашлянула, прочищая горло.

— А Дженни платили за ее участие в этом?

Он как будто не понял.

— Не думаю. Мне кажется, она ничего не хотела. Ей пришлось бы скрывать от родителей, а это, по-моему, оказалось бы слишком уж хлопотно. Она просто хотела быть с Дэнни.

Бедная глупая Дженни, влюбленная в мужчину, который использовал ее для субсидирования собственного образа жизни. Какое несчастье — встретить подобного человека в таком юном возрасте. И Дэнни, к сожалению, был красивым парнем, с оленьими глазами и тонкими чертами лица, которые так привлекательны для девочек-подростков. А самое ужасное, он оказался готов убить ее, когда она стала ему не нужна.

— Тогда расскажи мне, как она умерла.

Голос мой звучал нейтрально, словно вопрос не являлся чем-то очень важным, но ладони у меня вспотели. Я украдкой вытерла их о постель, сознавая, как Викерс и Блейк напряглись и затаили дыхание, ожидая ответа Пола.

Тот нахмурился.

— Я ничего не знаю. Правда. Я уже говорил вам об этом, когда вы приходили к нам.

Я кивнула: он это сказал. И сказал искренне, насколько я могла судить. Значит, Дэнни сумел убить Дженни и избавиться от ее тела тайком от Пола. Я предположила, что имелись вещи, в которые даже Дэнни не считал нужным посвящать брата.

— Когда ты видел ее в последний раз?

Он секунду подумал.

— В середине прошлой недели, после школы. Она заперлась в гостиной вместе с Дэнни, но ненадолго. И убежала… даже не попрощалась со мной. Она выглядела чем-то расстроенной, но Дэнни не знал, в чем дело.

Я была абсолютно уверена: Дэнни Кин прекрасно знал, в чем дело. Я так и видела всю сцену. Дженни, растерянная и перепуганная, приходит к любимому мужчине, чтобы сказать о своей беременности, и Дэнни запаниковал. Он не мог позволить ей рассказать о нем родителям. Вероятно, она отказалась сделать аборт. А может, он даже не предложил это. Легче всего одним ударом положить конец двум жизням и избавиться от проблемы раз и навсегда. Но у него не получилось. Проблема вернулась к нему и задела меня.

— А как Дэнни вел себя с тех пор… с середины прошлой недели?

— Да по-всякому. Он был потрясен, когда услышал, что Дженни… вы знаете. Он пришел домой, ругался, включил телевизор, «Скай ньюс» и смотрел часами. Он не мог поверить, что она умерла.

Возможно, чувствовал себя виноватым за содеянное. Или благодаря исчерпывающим сообщениям во все новых выпусках новостей заново переживал возбуждение, связанное с убийством, следил, не будет ли намека, что полиция вышла на его след.

Пол продолжал по-детски откровенничать:

— Он так переживал… плакал каждый раз, когда показывали ее фотографию. Я думал, он рехнется, когда смотрел первое сообщение. Он сломал ножку у того стула… помните, я вам показывал?

Я вспомнила этот стул. Я могла представить, как Дэнни сидит за столом, вскакивает в ярости и страхе: в ярости, что ее нашли, в страхе, что его поймают. План не сработал, и Дэнни сорвался.

Не знаю, как выглядело мое лицо, но Пол тревожно на меня посмотрел.

— Вы верите мне, да? Он действительно расстроился. Это стало концом всему. Всему, над чем он работал.

— Все, над чем он работал, было преступно. Все, над чем он работал, он получал в результате страданий твоей подруги.

— Да не страдала она, — мрачно сказал Пол. — Она хотела помочь. Она сама решила там быть.

— Мне очень трудно в это поверить, — возразила я, не сдерживая гнева. — В любом случае, если уж это была такая хорошая работа, вы без труда нашли бы новую девочку взамен Дженни. Уверена, Дэнни мог бы кого-нибудь уговорить.

— Да, но она-то идеально подходила, Дженни… у нее оказалась нужная внешность, и она знала вас. Ему никогда больше так не повезло бы.

Я вздрогнула.

— Что ты имеешь в виду? Почему знакомство со мной имело значение?

— Дэнни ну вроде как одержим вами. — Пол засмеялся. — Он заставлял Дженни распускать волосы, поскольку именно так вы носили волосы в ее возрасте. Он и одеваться ее заставлял, как вы. В такую одежду, какую, он помнил, носили вы… футболки и все такое. Он покупал одежду для Дженни, делал ей неожиданные подарки, и она носила это у нас. Она не могла забрать эту одежду домой, боялась, что родители увидят. Она не знала, что это из-за вас. Но он всегда приставал к Дженни, чтобы она о вас рассказывала — что вы говорили в школе, в каком настроении были. Ему все казалось мало. Она так от этого бесилась.

— Почему я так занимала твоего брата? — с трудом произнесла я. — Мы много лет даже не разговаривали. Он меня не знает.

— Он много чего знает, — уверенно заявил Пол. — Он постоянно за вами наблюдал… понимаете, следил, как вы приходите и уходите, чтобы с вами все было в порядке. Хотел знать все, что имело к вам отношение. Ну, в общем… — И краска начала проступать у него на лице. — Он говорил, что влюблен в вас.

Последняя фраза была произнесена негромко, хрипло, и мне показалось, что я ослышалась. Я посмотрела на полицейских. Викерс кивнул мне, побуждая продолжать. Блейк поднял брови. Стало быть, они тоже это слышали.

— Он не может, — категорически заявила я, обращаясь к Полу. — Нельзя любить того, кого не знаешь.

— Он любит, — с уверенностью возразил Пол. — Просто любит. Он много лет в вас влюблен.

В голове у меня вспыхнула картинка.

— В гостиной у вас стоят полки. На них лежат самые разные предметы: случайные вещи, например, ключи, ручка, старые открытки — короче, разный хлам. Такие вещи на полках обычно не держат.

Пол кивал.

— Дэнни называет это выставкой своих трофеев. Все эти вещи по-настоящему для него важны. Он держит их там, и мне не разрешается входить туда: думает, что я их как-то испорчу, — но я рассматриваю их, когда он на работе, и я никогда ничего не попортил.

— Пол, немало вещей на этих полках принадлежит мне. Ты знаешь, как они туда попали?

— Их раздобыла для него Дженни. — Он говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся. — Она тащила все, что могла, с вашего стола или из вашей сумки, когда была в школе. Обычно она старалась прийти в класс раньше всех, и пока находилась там одна, искала вещи для Дэнни.

Я вспомнила, как однажды пришла в свой класс в обеденный перерыв и застала там Дженни, за полчаса до начала урока английского языка. Я, кажется, даже пошутила насчет этого. Я-то думала, она настолько увлекается английским, так жаждет учиться и ей нравятся мои уроки. Еще одна моя ошибка.

Я ничего не сказала, а Пол вздохнул.

— Все теперь полетело к чертям, да? Мы все старались угодить другим людям. Дженни делала эти видеозаписи и таскала вещи, потому что хотела произвести впечатление на Дэнни. Я мирился с этим, так как мог постоянно ее видеть. — Он умоляюще на меня посмотрел. — Она не появлялась бы у нас только ради меня. Думаю, она старалась только из-за Дэнни. Но даже если она бывала у нас не из-за меня, это не имело значения.

— Получается, она приходила к вам, чтобы увидеться с Дэнни, а ты из-за нее помогал.

— Для него она сделала бы все, что угодно. А я ради нее сделал бы все на свете. Я знаю, вы не понимаете, но Дэнни… Дэнни готов был на все, только бы быть поближе к вам. Все эти деньги, которые он зарабатывал… он копил, чтобы купить дом. Приобрести хорошую машину. Он собирался за вами ухаживать. Он только о вас и говорил.

Никто ничего не сказал. Внезапно стало ясно, почему Пол так отчаянно желал мне помочь, почему доверял мне настолько, что рассказал, чем занимались они с братом. Дэнни хотел защитить меня снова, подумала я с дрожью, загоняя мучительное воспоминание назад, в самые темные уголки сознания. Пол просто изо всех сил старался помочь брату, как обычно. Интересно, почему в больницах всегда так жарко. Воздух в комнате вдруг стал невыносимо густым и влажным.

В этот самый момент в дверь тихонько постучали. Блейк поспешно открыл и, высунувшись в коридор, с кем-то зашептался. Я заметила мощную голову: мой старый друг, дежуривший у палаты Джеффа. При мысли о Джеффе я почувствовала себя немного виноватой. Я совершенно не вспоминала о нем весь день. Разумеется, у меня и своих проблем хватало.

Пол откинулся на подушки, глядя в окно. Викерс встал и медленно, рассеянно оттянул пояс брюк. Я поняла: он целиком сосредоточился на разговоре у двери и, вероятно, совершенно забыл о моем присутствии. Социальный работник продолжала сидеть все с тем же добродушным выражением. Похоже, она ничего не слышала из признаний Пола. Как, подумалось мне, можно сидеть и слушать, ничего не испытывая, это непринужденное перечисление безрадостных и отвратительных подробностей преступлений, совершенных братьями? Конечно, гнев не идеальная реакция для социального работника, но как-то обозначить свое отношение было бы неплохо.

Блейк закрыл дверь и, как будто в комнате никого больше не было, сказал Викерсу:

— Дело сделано.

Викерс издал негромкий звук горлом: удовлетворенное мурлыканье большой кошки, настигшей свою добычу. Он повернулся к Полу:

— Мы оставляем вас в покое, молодой человек. Выздоравливайте и ни о чем не переживайте.

И смысл, и тон этих слов были доброжелательными, но не произвели на Пола никакого впечатления. Он закрыл глаза, отгораживаясь от нас. Я невольно подумала, что Викерс ошибся — у Пола были все основания переживать. Интересно, как они собираются решать его дело: будут судить или, принимая во внимание его возраст и сотрудничество, просто отдадут под опеку. Присматривать за ним было больше некому. К добру ли, к несчастью ли, но он остался один.

Видя, что меня они с собой не берут, я вскочила и последовала за Викерсом, который выходил из палаты по пятам за Блейком.

Оказавшись в коридоре, я увидела там трех полицейских, стоявших тесной группой. Я мягко закрыла за собой тяжелую дверь и стала ждать, пока они закончат. Бычья Шея получал указания, внимательно кивая, а Викерс говорил слишком тихо, и я ничего не разобрала. Через пару минут коренастый полицейский отделился от группы и, проходя мимо меня в палату Пола, пробормотал «извините». Смена караула, поняла я, что означало: у Викерса и Блейка есть дела поинтереснее.

— Вы его нашли?

Вздрогнув, они обернулись, и Блейк посмотрел на Викерса, прося разрешения объяснить мне, что происходит. Старший полицейский кивнул.

— Дэниела Кина арестовали час назад на автовокзале Виктория. Он садился в автобус до Амстердама, когда его заметили. Сейчас, пока мы разговариваем, его везут сюда, поэтому нам необходимо вернуться в участок.

— Великолепно, — совершенно искренне сказала я. — Передайте ему от меня большой привет, если получится, хорошо?

— О, мы спросим его о вас, не волнуйтесь. Ему предстоит многое объяснить.

Викерсу явно не стоялось на месте.

— Нам нужно идти, Энди. Простите, Сара, но, думаю, нам пора.

— Отлично. Я понимаю.

— Вы доберетесь отсюда домой? — спросил Блейк. — В регистратуре вам дадут номер, по которому вы сможете вызвать такси.

— Не волнуйтесь за меня. Перед уходом я, наверное, снова зайду к Джеффу.

Мужчины замерли. Я посмотрела на одного, потом на второго, но их лица хранили одинаковое выражение.

— Что?

— Сара… — начал Блейк, но Викерс его перебил:

— Мне жаль, но он умер.

— Умер? — глупо повторила я, надеясь, что ослышалась.

— Он умер после двух часов сегодня днем. — Голос инспектора смягчился. — К сожалению, он так и не пришел в себя.

— Но… но до этого врачи не высказывали особых опасений. — Я все никак не могла осмыслить услышанное.

— У него было обширное кровоизлияние в мозг, вызванное травмами головы, полученными во время нападения. — Блейк сбился на тон официального заявления. — Ничего нельзя было сделать. Я сожалею.

— Значит, их двое, — прошептала я.

— Двое?

— Дженни и Джефф. Два человека, которым следовало бы жить. Два человека, не заслуживших того, что с ними произошло. — Мой голос звучал странно — безжизненно и жестко. — Это не должно сойти ему с рук.

— Мы не позволим, — убежденно сказал Блейк.

— Сейчас вам лучше пойти посидеть, — предложил Викерс. — Переждите несколько минут, а потом поезжайте домой и отдохните. Может, вы хотите, чтобы мы кому-нибудь позвонили для вас?

Я покачала головой.

Он достал пухлый коричневый кожаный бумажник, каштаново блестевший от многолетнего использования, и извлек оттуда визитную карточку.

— Если вам что-нибудь понадобится, там мой номер. — Он показал. — Если потребуется, можете позвонить мне.

— Спасибо.

— Я серьезно. — Он похлопал меня по плечу.

— Ясно. — Я медленно стала убирать карточку в сумку. — Пожалуйста, обо мне не беспокойтесь. Со мной все будет хорошо.

— Умница, — произнес Викерс. — Мы в любом случае остаемся на связи. Сообщим вам, что он скажет.

Я кивнула и выдавила полуулыбку, которой, похоже, хватило, чтобы их убедить. Они быстро зашагали в сторону лифтов. Я стояла посреди коридора, снова и снова пропуская сквозь пальцы ремешок сумки, пока маленькая девочка в пижаме не попросила меня уйти с дороги. Отскочив в сторону, я смотрела, как она проследовала мимо меня, таща за собой стойку с капельницей, намного выше ее. У девочки был очень целеустремленный вид. Обессиленная, я прислонилась к стене, гадая, что бы это могло значить. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой бесполезной.

Коридор оказался не идеальным местом пребывания, и, в третий раз убравшись у кого-то из-под ног, я направилась к двери с надписью «Выход». За ней оказалась лестница, и я, с усилием переставляя ноги и держась за перила, дотащилась до первого этажа. Там я увидела дверь, которую кто-то подпер, чтобы она не закрывалась, и вышла через нее на выложенную плиткой территорию. Здесь стояли садовые скамейки. Видимо, это было место для курения, куда могли периодически выходить пациенты, способные самостоятельно передвигаться. По краям скамеек находились закрепленные металлические контейнеры, в которых высились кучки окурков, а в воздухе висел едкий запах перегоревшего табака. Сейчас здесь никого не было, ночной воздух стал на градус-другой ниже комфортного ощущения. Я села на самую дальнюю от двери скамейку, меня сотрясала сильная дрожь, вызванная отнюдь не температурой воздуха.

Слишком много всего. Эта фраза без конца повторялась у меня в голове. Слишком много. Слишком много страдания. Слишком много тайн. Я так и не поняла, что же я чувствую в связи с известием о смерти Джеффа. Джефф оказался на пути смерча только потому, что его не удовлетворил отказ. Самомнение Джеффа привело его к столкновению с действительно одержимым человеком, который ничему не позволял встать между ним и его целью. А целью Дэнни Кина, и это было очевидно, оказалась я.

Я подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. Во всем этом я не находила никакой своей вины. Я не провоцировала этого своим поведением. Я не считала себя особенной или выдающейся. Дэнни представлял меня такой, какой я на самом деле не была, приписывал мне исключительность, на которую я и в мыслях не претендовала. Я была самая обыкновенная. Единственное, что отличало меня, это чувство вины, которое завлекло в ловушку моей скучной жизни, как мошку на булавку к коллекционеру. Но из-за меня Дэнни Кин оставил кровавые отпечатки на жизнях многих людей — Шефердов, семьи Джеффа, бедного толстого Пола. Я впилась ногтями в предплечья. Я была жертвой, как и все остальные, чьи вещи становились маленькими трофеями на полках Дэнни Кина. Не этого я хотела.

— Надеюсь, тебя изобьют до полусмерти, — произнесла я вслух, представляя себе лицо Дэнни: блестящие глаза, высокие скулы, — перед которым устоит редкая девочка-подросток. Но в этот момент я отвлеклась. Что-то в глубине сознания зацепило меня. Я сосредоточилась, нащупывая это, возвращаясь к мыслям, которые наперебой привлекали мое внимание. Что это было? Что-то важное… то, что я видела, но не поняла.

Трофеи.

Прозрение обрушилось лавиной, и я схватилась за край скамейки с раскрытым ртом, с бухающим в груди сердцем. Трясущимися руками я стала рыться в сумке, пытаясь отыскать телефон, вороша клочки бумаги в поисках проклятой визитки Викерса… Где ж она? Нет, не то… и зачем я таскаю с собой столько мусора? Квитанции… список покупок… Может, я оставила ее наверху, в детском отделении? Да нет.

Держа визитку, словно это была драгоценная хрупкая вещь, я набрала номер мобильного телефона, дважды проверив цифры, заставив себя не торопиться. Меня неизбежно переключили на голосовую почту. Не потрудившись оставить сообщение, я набрала номер полицейского участка.

По голосу дежурной можно было подумать, будто она заканчивает очень долгую смену.

— В настоящий момент его нет. Могу я переключить вас на его голосовую почту?

— Для меня он будет, — сказала я, пытаясь придать голосу командный тон. — И, наверное, это получилось бы гораздо убедительнее, если бы удалось сдержать дрожь в нем. — Скажите, что есть информация, которую ему нужно узнать перед разговором с Дэнни Кином. Скажите ему, это крайне важно.

Негромко и раздраженно заворчав, она поставила меня на ожидание, и я ждала, нетерпеливо притопывая ногой, а в трубке совершенно не к месту завывала инструментальная версия «Островов в океане». Я сомневалась, что меня соединят, невзирая на истерику в духе вопроса жизни и смерти, и вздрогнула, когда услышала на другом конце Викерса:

— Алло, да?

— Вам нужно спросить его об ожерелье, — сказала я, опуская преамбулу, — которое лежит на полках. Кожаное, с тремя бусинами. Кожаный ремешок.

— Минуту, — отрывисто бросил Викерс. Послышался шорох, и я представила, как он листает папку. — У меня есть его фото, да. На верхней полке. В чем его важность? Оно принадлежало Дженни?

— Нет, не Дженни, — мрачно произнесла я. — Оно принадлежало моему брату. И оно никак не могло быть у Дэнни Кина. В лето своего исчезновения Чарли носил его не снимая. Даже в ванне. Оно было на нем и в последний раз, когда я его видела, а я оказалась последней, кто видел его, когда он ушел и пропал.

— Вы уверены? — спросил Викерс.

— Не сомневайтесь. Вы перезвоните мне и скажете, что он говорит?

— Не сомневайтесь, — эхом отозвался Викерс и положил трубку.

Я сидела и слушала тишину, вертя в руках телефон. Все и всегда происходило не так, как я себе представляла. Годами я думала, что мама ошибается, считая, будто я могу разгадать тайну исчезновения Чарли. Я негодовала на ее неблагоразумие, оно выжгло наши отношения и просолило почву, на которой они росли, поэтому ничего больше возродиться не могло. И теперь получалось, что она оказалась права, хотя мне нестерпимо было это признавать.

Я почувствовала себя абсолютно опустошенной, но мне нужно было собраться с силами и встать с места, чтобы ехать домой.

Вечером парк другой. Под деревьями, куда не добирается свет уличных фонарей, темно, и я вижу только красное мерцание сигареты Марка. Он называет ее вишневой. Когда он затягивается, она вспыхивает и гаснет, и я вижу край его лица, линию щеки, низко опущенные ресницы. Иногда мне кажется, я ему нравлюсь, порой я не так в этом уверена. Он на три года старше меня. Он только что с первого раза сдал на водительские права. И достаточно красив, чтобы на него оборачивались, когда он важно шествует по главной улице. Все девчонки в моей школе от него без ума.

Какой-то шорох: Стью усаживается поудобнее рядом с Марком. Я подвигаюсь, стараясь занимать поменьше места. Начинается небольшой дождь, и наша маленькая компания сбивается в кучку. Локоть Аннетты упирается мне в бок, и когда все смеются шутке, которую отпускает Стью, локоток втыкается в меня сильнее. Это нарочно. Она меня не любит.

— Давайте поиграем в бутылочку, — говорит она, поднимая бутылку водки, и трясет ее, оставшийся глоток жидкости плещется внутри. Я прижимаюсь к Марку, надеясь, что он откажется. Меня тошнит. Мне хочется только одного: чтобы он обнял меня за плечи и заговорил со мной в этой своей забавной, спокойной манере. На самом деле не важно, что он скажет. Главное, какие чувства это во мне вызывает.

— Слишком темно, — говорит другая девочка, и кто-то еще — Дейв — снимает с велосипеда фару и включает ее. Вокруг меня — окосевшие от алкоголя лица, тяжелые веки и влажные рты. Я выпила меньше других и не хочу играть в бутылочку, только не с этими людьми, не сейчас. Поздно, я устала и постоянно проверяю карман — на месте ли ключи, чтобы я могла тихонько вернуться домой, пока мама не заметила моего отсутствия.

Внезапно я принимаю решение. Встаю, и Аннетта громко смеется:

— Не нравится эта игра, Сара?

— Я иду домой.

Я переступаю через их ноги, уклоняюсь от веток, выбираясь на открытое место. Позади меня какое-то шевеление — за мной идет Марк, отмахиваясь от насмешек своих приятелей. Он обнимает меня, и мне тепло, я чувствую, что я ему небезразлична, мне кажется, он собирается проводить меня до дома, но он уводит меня в сторону от дорожки, к будке смотрителя спортивной площадки, ярдах в двухстах от нашей группы.

— Не уходи, — бормочет он мне в волосы, — не оставляй меня.

— Но я хочу. — Я немного отстраняюсь от него, почти со смехом, и его рука крепче сжимает мою. — Ой. Больно же.

— Заткнись. Просто молчи, — говорит он и тащит меня в укрытие, к стене будки.

— Марк, — протестую я, и он сильно толкает меня к стене, так что я ударяюсь об нее головой. Тогда он хватает меня, тискает, щупает, и я вскрикиваю от неожиданности и боли, а он вполголоса смеется. Он продолжает лапать меня, а потом рядом раздается какой-то звук и я вижу Стью, который стоит вместе с Дейвом и Марком. Глаза у них круглые от любопытства. Они подошли, чтобы не дать мне убежать. Чтобы посмотреть.

— Тебе же это нравится, — говорит Марк и, давя мне на плечи, заставляет опуститься перед ним на колени, и тут я понимаю, понимаю, чего он от меня хочет. Он возится с джинсами, его дыхание учащается, а я зажмуриваюсь, под веками глаза обжигают слезы. Я хочу домой. Я боюсь сделать то, что он хочет, и боюсь сказать нет.

— Открой рот, — говорит он и бьет меня по щекам, чтобы я посмотрела на него и увидела, что он держит. — Давай, сучка. Если ты не хочешь, полно девок, которые это сделают.

Не знаю, что происходит, но вдруг вспыхивает яркий свет, который сквозь веки кажется мне красным, и я слышу, как чертыхается Дейв тонким, перепуганным голосом. Двое мальчиков убегают, скользя на траве, и не успевает Марк сообразить, в чем дело, как слышится глухой звук и он, изогнувшись, валится набок, дергая ногами. Я вскакиваю, щурюсь от света и теперь вижу узкий луч карманного фонарика и того, кто его держит. Он отворачивается от меня, водя лучом по Марку, по нижней половине его тела со спущенными до щиколоток джинсами и бельем.

— Сука, — говорит обладатель фонарика, и сначала я думаю, что он обращается ко мне. — Не мог найти кого-нибудь своего возраста? Воспользовался случаем.

Он делает шаг вперед и сильно бьет Марка по бедрам ногой. Марк стонет. Свет описывает круг, и на мгновение я вижу знакомое лицо: Дэнни Кин, друг Чарли. Я не понимаю. Я отступаю, и фонарик вонзается в темноту, находит меня и шарит по моему топу. Он изодран спереди, понимаю я, хватаясь за разорванные края и пытаясь стянуть их на груди.

Секунду длится молчание, пока Дэнни пристально на меня смотрит, и я гляжу в ответ, щурясь в свете фонарика.

— Иди домой, Сара, — безжизненно произносит Дэнни. — Иди домой и больше никогда так не делай. Ты еще ребенок. Будь же, ради Бога, ребенком. Это не для тебя. Иди домой.

Я поворачиваюсь и бегу, петляя на траве, как будто за мной гонятся, затем слышу позади себя удар, и еще один, и невольно оборачиваюсь, чтобы увидеть происходящее. Дэнни сидит верхом на Марке и медленно, методично выбивает ему передние зубы тяжелым фонариком, а Марк кричит, кричит.

На бегу я осознаю кое-что. Марк никогда больше со мной не заговорит. И больше никогда в жизни я не смогу снова посмотреть Дэнни Кину в глаза.

Не в первый раз я сидела рядом со своей матерью на диване, не догадываясь, о чем она думает. Казалось, все ее внимание отдано телевизору, просмотру какой-то телевикторины, которую я никогда раньше не видела и никак не могла в ней разобраться. Яркие краски студии, возгласы и одобрительные крики аудитории раздражали; я бы предпочла посидеть в тишине. Во рту у меня было сухо, и сильное желание подвигаться стало почти непреодолимым; ничто не могло умерить моего беспокойства. Я причинила ущерб плюшевой ткани на подлокотнике нашего древнего дивана, украдкой ее ковыряя. Материал пострадал, но это несколько смягчило мои ощущения. Я подобрала ноги под себя, чтобы не постукивать ими непроизвольно в такт участившемуся биению моего сердца, и теперь они затекли и их стало покалывать. Желудок у меня свело. Я давно не ела, но не могла думать о еде. В голове безжалостно билась только одна мысль: что он сказал?

Телефонный звонок раздался двадцать минут назад, после долгого дня ожидания. Викерс, церемонно осведомившись, дома ли моя мать, спросил разрешения подъехать и поговорить с нами обеими, так как располагает информацией, которую нам, по его мнению, интересно будет услышать. «Скажите мне сейчас», — едва не взмолилась я, но поняла, что он не скажет. В его голосе не было ничего, кроме профессиональной вежливости. Нарочно или нет, но он снова исключил меня. Я вернулась на нежеланную сторону в делении мира на полицию и гражданских лиц.

Закончив разговор с Викерсом, я тут же предупредила маму. Я сказала ей, что домой к нам второй раз за два дня едет полиция и это связано с исчезновением Чарли. Она как будто не удивилась. Никаких прижиманий рук к груди, расширившихся глаз, подскочившего давления. Она долго этого ждала. Я могла только догадываться, что мысленно она переживала этот момент столько раз, сколько я и не представляла себе, и этот визит ее не удивил. Она сидела рядом со мной такая же далекая и непостижимая, как звезды, и я не находила слов, чтобы спросить о ее самочувствии. Она даже не заговорила со мной про обыск, который накануне устроила полиция, про вопросы, которые ей задавали. Вернувшись из больницы, я долго стояла у себя и разглядывала комнату, пытаясь увидеть все глазами Блейка и понять, что открывали и передвигали. Комната казалась странной, какой-то изменившейся, и я покинула ее с ощущением клаустрофобии, вытеснившей стыд, остававшийся во мне с момента, когда я услышала про обыск.

И теперь я снова ждала приезда полиции, на этот раз с нетерпением. В итоге, когда они приехали, меня не оказалось в комнате. Я находилась на кухне, кипятила чайник, чтобы сделать чай, который нам обеим в общем-то был не нужен. Пока мама не видела, я могла ходить взад-вперед и ерзать сколько моей душе угодно. Пронзительный свист закипевшего чайника успешно заглушил все остальные звуки, и, выключив его, я застыла на месте, услышав голоса в прихожей. Забыв о чае, я с колотящимся сердцем выскочила из кухни.

— Здравствуйте, Сара, — произнес Викерс, глядя мимо мамы, которая открыла входную дверь. Рядом с Викерсом стояла красивая женщина-полицейский, которую я видела в участке. Блейка не было. Да это и не имело значения.

— Проходите, — сказала я, указывая в сторону гостиной. — Садитесь. Хотите чаю? Я только что вскипятила воду.

После всего этого нетерпения я начала тянуть время. Они приехали, а я боялась услышать то, что они должны были сказать. Я не представляла, как воспримет это мама.

— В настоящий момент насчет чая для нас не беспокойтесь, — ответил Викерс, первым проходя в гостиную. — А вы, если хотите, пейте.

Я без слов покачала головой и опустилась на жесткий стул у двери. Мама с достоинством устроилась в папином старом кресле. Представители полиции расположились на диване. Женщина-полицейский неловко присела на край. Викерс наклонился вперед, опираясь локтями на колени, и некоторое время водил кончиками пальцев правой руки по костяшкам левой. Сначала он, помолчав, просто посмотрел на маму, на меня и снова на маму. Я не сразу поняла выражение его лица — неужели новостей нет? Может, я ошиблась насчет ожерелья. Может, Дэнни его украл. Может, он вообще отказался отвечать на любые вопросы. Я вытерла руки о джинсы, не зная, как начать.

— Чем можем вам служить, старший инспектор?

Эти слова произнесла мама, и я изумленно захлопала глазами. Она сидела спокойно, как королева, полностью себя контролируя. Я быстренько прикинула, сколько она выпила за день, потом бросила эти подсчеты. Достаточно, чтобы придать себе твердости, но не так много, чтобы не справиться с этим визитом, как подобает леди. Руки она сложила на коленях, поэтому красноречивая дрожь не бросалась в глаза.

— Миссис Барнс, как вам, вероятно, известно, мы расследуем убийство девочки, которое произошло в этом районе несколько дней назад. В ходе расследования обнаружились некоторые сведения, связанные с исчезновением вашего сына. У нас есть основания считать, миссис Барнс, что Чарли был убит вскоре после своего исчезновения в девяносто втором году, и мы знаем, кто несет за это ответственность.

Мама ждала, сохраняя присутствие духа. Я едва дышала.

— Чарли дружил с мальчиком по имени Дэниел Кин — Дэнни, — который жил в доме номер семь по Керзон-клоуз со своими матерью и отцом, Адой и Дереком. Чарли много времени проводил с Дэнни, и после исчезновения Чарли с ним, несомненно, беседовали. В то время он отрицал, что знает о местонахождении Чарли, и не было причин считать, будто он лгал. Он привлек наше внимание в связи с убийством Дженнифер Шеферд — юной девочки, о которой я только что упомянул. Арестовав его, мы подняли вопрос об исчезновении Чарли, и в этот раз он оказал нам больше помощи. Он проинформировал нас о некоторых вещах, о которых мы до этого не знали.

Викерс слегка понизил голос. Волоски у меня на руках поднялись от несуществующего ветра. Я затаила дыхание.

— О чем мы не знали во время исчезновения Чарли, так это о том, что Дерек Кин был неутомимым и решительным сексуальным охотником. Он действовал в этом районе, нападая на женщин в течение пятнадцати-двадцати лет. В то же самое время он подвергал физическому и сексуальному насилию своего сына и других детей.

— Не Чарли, — покачала головой мама.

— Сначала этого не было, — мрачно сказал Викерс. — Дэниел Кин заявляет, что не жалел усилий, чтобы его отец никогда не оставался наедине с Чарли, и ухитрялся скрывать от вашего сына следы насилия, которому подвергался сам. Дерек Кин охотился на девочек и мальчиков с неблагополучным прошлым — в основном на детей, взятых на воспитание, с которыми он знакомился в юношеском клубе, работавшем в этом предместье. Я считаю, ни дня в своей жизни он не работал честно, а в клубе выполнял обязанности разнорабочего. Для него это оказалось идеальным местом, чтобы знакомиться и завоевывать доверие уязвимых детей, и он сполна этим воспользовался.

Юношеский клуб закрылся десять или двенадцать лет назад. Здание из красного кирпича с высокими окнами, забранными решетками, было приспособлено под клуб в пятидесятых годах, со временем его снесли. Я никогда туда не ходила — слишком маленькая до исчезновения Чарли и чересчур оберегаемая — после. В моем детском воображении клуб представлялся волшебной страной, местом, где правили дети, а взрослые присутствовали из милости. Я страстно желала, чтобы мне разрешили туда пойти, мечтала заглянуть вовнутрь. Высокие окна, столь привлекательные в то время, теперь казались зловещими. Я судорожно сглотнула, заставляя себя слушать Викерса.

— Дерек насильничал в доме и за его пределами и регулярно отсиживал в тюрьме короткие сроки. По словам Дэнни, его семья жила в страхе перед Дереком, а его настроения диктовали ход их жизни. Они приучились радоваться вместе с ним, когда он бывал в хорошем расположении духа. Когда же он сердился, уходил в себя или пил, старались не попадаться ему на глаза. В течение двух месяцев летом девяносто второго года обстановка в доме Кинов оставалась спокойной и ровной. Дерек был поглощен планами по зарабатыванию денег — какие-то махинации, связанные с автострахованием. Много времени он проводил вне дома, вместе со своими дружками, уезжая в разные районы страны, чтобы подстраивать дорожные происшествия. По его собственным словам, Дэнни расслабился. Когда Дерек отсутствовал, Чарли мог приходить и проводить время в доме Кинов. Они предпочитали встречаться там, а не здесь, потому что не хотели принимать Сару в свои игры.

Викерс прервался и бросил на меня извиняющийся взгляд, но я не огорчилась: это было похоже на правду.

— Второго июля юный Чарли ушел отсюда во второй половине дня. Нет сведений, чтобы кто-то из знакомых с ним встречался или говорил после того, как его видела Сара, как вам известно. Теперь мы знаем, что ушел он недалеко. Он направился прямо через дорогу к своему лучшему другу.

Мама наклонилась вперед, белые косточки просвечивали сквозь тонкую кожу, обтягивавшую костяшки ее пальцев. Если бы она не сцепила руки на коленях, я не поняла бы, как мучает ее спокойное перечисление фактов.

— К несчастью, Дэнни дома не оказалось. Он ушел вместе с матерью в супермаркет, отчасти потому, что не хотел оставаться дома наедине с отцом. Дерек вернулся из долгой поездки и отсыпался. Дэнни не желал рисковать, случайно разбудив его. Мы думаем, Дерек открыл дверь на стук Чарли. Вместо того чтобы прогнать его, Дерек пригласил мальчика в дом. Он мог быть любезным, когда хотел, и, разумеется, Дэнни всегда скрывал от Чарли следы физического насилия. У Чарли не было причин бояться.

Викерс умолк и откашлялся. Он уже довольно долго говорил без перерыва, но я восприняла это как отвлекающий маневр. Предстояла трудная часть. «Кончайте с этим, — мысленно внушала я. — Скажите, и дело с концом».

— Мы не знаем точно о случившемся в доме, но, основываясь на том, что сказал своему сыну Дерек, считаем: пока он был наедине с Чарли, что-то произошло. Мы можем предполагать, учитывая прошлое поведение Дерека, что он воспользовался отсутствием других членов семьи и изнасиловал Чарли. Однако Чарли отличался от его обычных жертв. Это был смелый и умный мальчик, и с родителями у него были тесные отношения. Он знал, что случившееся — это плохо. Его нельзя было успокоить или заставить молчать запугиванием. Должно быть, Дерек запаниковал, понимая, у него будут серьезные неприятности, когда Чарли вернется домой и пожалуется родителям. К тому времени когда Дэнни и его мать пришли домой, Чарли был мертв.

Последние слова глухо упали в полную тишину, стоявшую в комнате. Мама откинулась на спинку кресла, прижав руку к груди. Выглядела она опустошенной. Хотя я ожидала этого — догадывалась об этом и раньше, — подтверждение потрясло меня до глубины души.

— Дерека трудно назвать умным, но он был хитрым, с хорошо работавшим инстинктом самосохранения, — выдержав короткую, почтительную паузу, продолжил Викерс. — Он знал, что вы и ваш муж, миссис Барнс, не замедлите поднять тревогу, когда Чарли не вернется домой. Он спрятал тело Чарли в багажник своего автомобиля, что, между прочим, оказалось самой рискованной частью его плана, так как машина стояла на подъездной дорожке перед домом. В этих домах нет гаражей, поэтому нет и уединения. Но ему повезло — его никто не заметил. Когда Дэнни и его мать пришли домой, единственным признаком случившегося стало странное поведение Дерека. Он был раздражен и поглощен своими мыслями. Он отправил Аду из дома на весь вечер к подруге, сказав, чтобы она не вздумала возвращаться, пока он за ней не пришлет. Она пыталась взять с собой и Дэнни, но Дерек запретил, сказав, будто ему нужна помощь сына. Если позднее Ада и подозревала, что в исчезновении Чарли виноват ее муж, то никогда не говорила об этом ни с Дэнни, ни с кем-либо еще, насколько мы можем судить.

Мама кивала, глядя в пространство.

— Но она, наверное, догадывалась. Понимаете, я помню, она дала мне цветы, — пробормотала она скорее для себя. — Розовые гвоздики. Она не могла даже поговорить со мной. Розовые гвоздики.

Зная, что мама может продолжать так бесконечно, я перебила ее:

— Но Дэнни остался дома. Когда он узнал, что случилось?

— Когда его отец показал ему тело Чарли, — мрачно сказал Викерс. — Дерек ждал до сумерек, что, видимо, было для него большим стрессом, поскольку в это время года солнце садится довольно поздно. Затем он заставил Дэнни сесть вместе с ним в машину. Они проехали несколько миль в сторону Доркинга, забрались в какую-то глушь, где по задворкам небольшого поселка проходит узкоколейка. Там было место доступа для рабочих к железнодорожным путям. У Дерека имелся друг, подсобный рабочий в «Бритиш рейл», который рассказал ему об этом месте. Из домов оно не просматривалось — насыпь здесь оказалась густо засажена деревьями и кустами. В то время эта железнодорожная ветка не использовалась. Прекрасное место, чтобы избавиться от тела. — Викерс вздохнул. — Я думаю, Дэнни так и не оправился от шока, который испытал, увидев в багажнике отцовской машины тело своего лучшего друга. Дерек не предупредил сына — лишь велел ему нести фонарик и лопату, а сам понес к насыпи тело Чарли.

Я не могла вызвать в себе то чувство жалости, на которое, очевидно, рассчитывал Викерс. Без сомнения, Дэнни получил травму. У него было страшное детство. Это верно. Однако он позволил моим родителям жить в мучительном неведении о случившемся с их сыном. Он сохранил тайну отца, даже став взрослым. Он сказал правду, только когда его загнали в угол. Если бы я не увидела ожерелье Чарли, Викерс не узнал бы, что Дэнни можно спросить еще кое о чем, а мама продолжала бы надеяться вопреки всему, каждый день понемногу умирая. А еще была Дженни. Он усвоил уроки, преподанные ему отцом. Подвергшийся насилию мальчик превратился в насильника. Сын убийцы стал убийцей. Ничего, кроме отвращения, я испытывать к нему не могла.

Мама шевельнулась в кресле.

— Как умер Чарли? Вы не сказали… как он убил моего мальчика?

Викерсу не хотелось отвечать на этот вопрос.

— Боюсь, мы не узнаем этого. Мы не узнаем, пока не найдем тело и не проведем вскрытие, и даже тогда, спустя столько времени, мы обнаружим лишь скелетированные останки. Кости, — пояснил он, неправильно истолковав ужас на моем лице. Я прекрасно поняла термин, но не могла уразуметь, зачем он сказал об этом маме.

Однако, вместо того чтобы потерять самообладание, как я от нее ожидала, мама кивнула. При виде этого на меня снизошло если не озарение, то медленно наступившее просветление. Появилось понимание, что женщина, которую я, как мне думалось, знала, была совсем не такой, какой казалась мне. В ней открылась сила, сила и непреклонность, чего раньше я не видела или не сумела разглядеть.

Викерс продолжал говорить, приподнимая занавес, который упал шестнадцать лет назад:

— Копать могилу пришлось долго. Дэнни считает, что отцу понадобилось на это больше двух часов: твердую землю пронизывали корни растений, копать было нелегко. Но он, по всей видимости, оказался полон решимости, поскольку справился с этим делом. Большинство подобных могил бросается в глаза. Их разрывают животные. Они, чувствуя запах разложения, выкапывают тела или их части и дают нам повод к расследованию. Или видна вынутая земля, которую накидали поверх тела, и становится ясно: здесь что-то закопано; могильный холм ни с чем не спутаешь. Я рассуждаю об этом так, как, по-видимому, думал Дерек Кин: он нашел подходящее место, где не бывают люди, и выкопал достаточно глубокую яму, поэтому, вероятно, мы так и не нашли Чарли. Остается также фактом, что жена и сын слишком боялись его и не могли даже подумать о том, чтобы рассказать кому-нибудь о причастности Дерека к исчезновению Чарли. И тут он тоже повел себя хитро, поскольку привлек Дэнни к сокрытию трупа. Ада не захотела бы неприятностей своему сыну, каким бы удобным поводом ни стало это для того, чтобы навсегда упрятать мужа за решетку. Он удалил ее из дома, пока они избавлялись от трупа Чарли, поэтому она не могла быть до конца уверена. Даже если она и подозревала, дальше нее это не пошло. А Дерек так запугал Дэнни, что тот боялся собственной тени. Мальчик никому не сказал ни слова. Он был уверен, что его тоже посадят в тюрьму. Его отец утверждал, будто его действия посчитают более преступными, поскольку если Дерек действовал под влиянием момента, то Дэнни хладнокровно помог ему закопать тело.

— Бедный ребенок, — промолвила мама, и я с изумлением на нее посмотрела, немало потрясенная, а потом поняла: она не знает, что он сделал с Дженни. Я считала Дэнни злом, истинным злом, и меня на самом деле не интересовало, почему все так обернулось.

— Почему он рассказал вам обо всем теперь?

Викерс слегка пошевелился на краю дивана. Я умоляюще на него посмотрела. Мне не хотелось, чтобы мама знала о моей причастности к этому. Мне сделалось дурно от мысли, что придется все ей объяснять.

— Э-э… мы получили новые сведения, которые заставили нас расспросить мистера Кина. По правде говоря, я думаю, он ждал, чтобы его спросили, миссис Барнс. Как только в нашей беседе было упомянуто имя Чарли, он все нам поведал. Мы разговаривали с ним и о другом деле, и, полагаю, справедливости ради надо сказать, что там он не проявил такой же откровенности.

Он метнул в мою сторону многозначительный взгляд, и я подавила вздох. Конечно, Дэнни не сознается в убийстве Дженни… не сознается, тем более других обвиняемых нет.

— Как вы можете быть уверены, что он все это не сочиняет? — Мамин голос звучал ровно, но в глазах застыло напряжение.

— Мы считаем, он говорит правду, миссис Барнс, иначе я бы сюда не приехал, — мягко произнес Викерс. — У него нет причин лгать нам насчет Чарли.

Я кашлянула, и все трое повернулись ко мне. Женщина-полицейский при этом вздрогнула, словно напрочь забыла о моем присутствии.

— Что случилось с матерью Дэнни? Дерек и ее убил, да? Через несколько лет после Чарли?

Викерс вздохнул.

— Ходили местные слухи, касавшиеся младшего мальчика, Пола. Люди говорили, будто он вообще не сын Дерека и был зачат, когда Дерек сидел в тюрьме в девяносто пятом году. Даты, правда, не сходятся, да и Ада ни в коем случае не посмела бы изменить мужу, даже если он и был заперт в Пентонвилле. Но слухов оказалось достаточно, и Дерек устроил грандиозный скандал. Ада оказалась у подножия лестницы со сломанной шеей, имелось множество доказательств, что ее били. Надо было бы обвинить его в убийстве, но суд решил предъявить ему непредумышленное убийство. — Викерс покачал головой. — Присяжные иногда странно ведут себя при рассмотрении дел о бытовых убийствах. Никогда не знаешь, куда их понесет. Достаточно одного крикуна, который и сам подозревает свою жену, чтобы все горой встали за обвиняемого, и можно проиграть дело. Они как овцы: куда один, туда и все, даже если это противоречит здравому смыслу. Он получил пять лет, а вышел через три года. И вскоре после этого удача его оставила. — В голосе Викерса явственно прозвучало удовлетворение. — Не прошло и двух месяцев после его возвращения, как он встретился со своим Создателем. Как-то поздним вечером, вернувшись из паба, он упал с лестницы в собственном доме и получил травму головы. Он так и не пришел в себя.

Викерс не мог не заметить совпадения. Так же погибла и Ада. Интересно, подумала я, и по спине у меня пробежал тревожный холодок, не было ли это первым убийством Дэнни. Но судя по тому, что я услышала сегодня вечером, Дерек заслужил это, и даже больше. Никто не стал оплакивать кончину Дерека Кина.

— Вот так мальчики и остались вдвоем. Дэнни исполнилось восемнадцать лет, когда умерла его мать, и он практически самостоятельно вырастил Пола. Думали отдать Пола на воспитание, но Дэнни сумел убедить власти не делать этого. Хорошо ли, плохо ли, но в то время господствовала тенденция сохранять семьи. — Викерс пожал плечами. — Вы думаете, что ему могло быть лучше под опекой или в приемной семье. С таким наследием особых шансов у него не было.

Минуту мы сидели в молчании, размышляя над судьбой семьи Кин. Затем мама пошевелилась.

— Что происходит теперь?

Я взглянула на нее, потом посмотрела еще раз и просто уставилась. Лицо у нее как-то разгладилось… утратило этот напряженный взгляд, который я так ненавидела. Всего на мгновение я увидела женщину, которую знала только по фотографиям, сделанным до исчезновения Чарли, а она была красавицей.

— Теперь мы ищем Чарли, — спокойно ответил Викерс. — Мы организовали поиск в районе, который описал нам Дэнни, начинаем завтра утром, в семь. Мы привезем его туда, чтобы он мог показать нам, где, по его воспоминаниям, копал Дерек. Они отошли на какое-то расстояние от места доступа. Я надеюсь, он сориентируется, когда увидит его, и поможет сузить район поисков. Иначе мы проведем там не одну неделю.

— Разве у вас нет высокотехнологичного оборудования, как показывают по телевизору? — спросила я.

— Эта техника никогда не работает. По моему опыту, вы или получаете оперативную информацию, или натыкаетесь на тело. Но у нас есть Дэнни, и он с нами сотрудничает. Мы найдем Чарли. Не волнуйтесь.

Он встал, суставы, протестуя, отреагировали треском, словно залпом из стрелкового оружия, и протянул руку моей матери.

— Я знаю, это страшный шок для вас, миссис Барнс. Могу я предложить, чтобы моя коллега приготовила для вас чай?

— Я не… — начала мама, но он мягко ее прервал:

— Перед уходом я хочу поговорить с Сарой, если вы не против.

Женщина-полицейский стояла рядом с мамой и по кивку Викерса помогла ей подняться, поддерживая под локоть. Я приготовилась к маминым возражениям и удивилась, когда она покорно пошла за женщиной к двери. Однако там она остановилась, ухватившись рукой за косяк — удержать равновесие, произвести впечатление или ради того и другого.

— Я должна поблагодарить вас, старший инспектор Викерс.

— Не стоит. Совсем не стоит. — Сунув руки в карманы, Викерс наклонил голову. — Если у вас возникнут вопросы или потребуются какие-то подтверждения, пожалуйста, звоните. У Сары есть мой номер. И мы сообщим вам, как только что-то найдем.

Едва маму благополучно водворили в кухню и закрыли дверь, Викерс вышел на крыльцо, я — за ним.

— Он не признался в убийстве Дженни, если вы не поняли.

— И почему это я не удивляюсь?

Я крепко обхватила себя руками, стараясь согреться. Снова пошел дождь, капли размером с монету барабанили вокруг нас, как удары молотка.

— Секс был целиком ее идеей. Он согласился, так как хотел подзаработать — его работа приносит недостаточно. — Тон Викерса сделался язвительным. — Насильников он подобрал из числа старых приятелей отца. Видимо, это у них было общее — интерес к детям.

— Мне бы не хотелось больше об этом слышать, — сказала я, и зубы у меня застучали.

— Сказанное им подтверждает слова Пола — он делал все это ради вас.

— Господи…

— По-видимому, он никогда не считал себя достойным вас. Он вознес вас на пьедестал. Поэтому и принялся воплощать свои фантазии с юной Дженни, которая просто не знала ничего другого. Он незрелый. Неадекватный. Боится женщин. С детьми легче обращаться.

— Я понимаю, — выдавила я. — Спасибо, что объяснили.

Викерс кивнул.

— Я знаю, вы предпочли бы, чтобы я вам не говорил, но так лучше. Хорошо, что вы узнали заранее. Об этом будут сообщать, когда дойдет до суда… вам нужно подготовиться к публичности.

— Я буду свидетелем?

Я не могла вообразить себе ничего хуже, чем стоять в суде и обвинять Дэнни, глядя ему в глаза…

— Это зависит от Службы уголовного преследования и барристеров, но я не вижу необходимости в этом. Вам практически нечего сказать в связи с этим делом, не так ли? Теперь, после признания Дэнни. Вы же не видели там ничего странного?

При этих словах Викерс кивнул в сторону дома номер семь.

— Нет, — оцепенело подтвердила я. — Я ничего не замечала.

Я была поглощена собственной трагедией, не видя новой, которая разворачивалась через дорогу. Я ничем не интересовалась, никуда не смотрела. Я пропустила все признаки.

Викерс обернулся в дом и позвал:

— Анна!

Дверь кухни открылась и оттуда с облегчением, поспешно вышла женщина-констебль. Викерс повернулся и пошел по дорожке к машине. Я снова пошла за ним, натягивая манжеты джемпера на руки.

— Инспектор, я только хотела сказать… спасибо, что ничего не сказали при маме обо мне и Дэнни.

— Она настоящая леди, правда? Обладает достоинством.

— Она может быть такой, — сказала я, вспоминая множество случаев, когда она вела себя совершенно противоположным образом. Однако она действительно не подвела меня перед лицом полиции.

Отвернувшись от меня, Викерс принялся усаживаться в машину. Я встала у дверцы.

— Инспектор… завтра мне можно приехать?

Он замер.

— В смысле, на место эксгумации? Зачем?

Я пожала плечом.

— Просто, мне кажется, там должен присутствовать кто-то от семьи.

— Вы же знаете, там будет и Дэниел Кин.

Я кивнула.

— Я буду держаться от него подальше, обещаю. Я совсем не хочу с ним общаться.

Викерс поставил правую ногу в машину и мимо меня потянулся к ручке двери. Я отпрыгнула в сторону.

— Вы можете быть очень настойчивой, когда захотите. Но мне не нужно никаких сцен. Не воспринимайте это как возможность мести.

— У меня и в мыслях не было. Просто я… мне бы хотелось поехать. Быть там ради Чарли.

Он вздохнул.

— В таких случаях мы действительно стараемся уважать желания родственников. Поэтому вопреки моим принципам завтра утром я пришлю за вами Блейка. Будьте готовы к шести тридцати.

Я широко улыбнулась.

— Спасибо.

— Не благодарите меня. И наденьте резиновые сапоги, если они у вас есть. Вы слышали прогноз? Нам понадобится ковчег, если будет все так же лить.

Покачав головой, Викерс захлопнул дверцу. Я смотрела, как они уезжают, странно довольная, что именно он сообщил нам о Чарли. Я не знала, как поведет себя мама, когда новость дойдет до ее сознания, но она хотя бы выслушала ее сдержанно и поверила.

Дождь принимал все более организованный характер, набирая силу. И все равно, прежде чем уйти в дом, я заставила себя посмотреть через улицу на дом номер семь. Окна были темные, шторы задернуты. Строение имело заброшенный вид, и все мелкие дефекты, на которые я обратила внимание раньше, стали выглядеть еще хуже, словно дом начинал гнить и разлагаться у меня на глазах.

— Чтоб ты рухнул, — сказала я вслух, ненавидя его, ненавидя то, что он собой воплощал. Все эти годы ожидания. Всю эту боль.

Я по-прежнему воспринимала Дэнни Кина как чудовище, а не как жертву. Он сознательно пошел по стопам отца, хотя лучше кого бы то ни было знал, какой может нанести ущерб. Трудно оказалось смириться с тем, что через дорогу, менее чем в пятидесяти ярдах от моей двери, происходило такое катастрофическое искажение воображения, самосознания, простой человечности. Знание о произошедшем не приносило облегчения.

Когда я вернулась в гостиную, мама сидела там со стаканом, что меня не удивило. Но отмеченное мной изменение в ее облике не исчезло. Она подняла глаза, когда я вошла.

— Они уехали?

Я кивнула.

— Ты удивилась тому, что он рассказал?

Я действительно не знала, как ей ответить. Имела она в виду Дэнни? Или смерть Чарли?

— Я не знала, что Дерек Кин был таким злом, — в конце концов с запинкой проговорила я.

— Он мне никогда не нравился, — сказала мама и сделала долгий глоток из стакана. Виски, судя по виду. — Мне никогда не нравилось, что Чарли играл с Дэнни. Твой отец… — Я напряглась, готовая броситься на его защиту. — …всегда считал меня снобом, поскольку Кины были небогаты, а Дэнни всегда выглядел… грязным. Но мне не нравился Дерек. Он пришел сюда, сразу как только мы переехали, спросил, не нужно ли выполнить какую-нибудь работу по дому… ну, ты знаешь, мастер на все руки. Вообще-то много чего нужно было сделать… дом был довольно обветшалый. Примерно в таком же плохом состоянии, как сейчас, — сказала она со смешком, озираясь вокруг с некоторым изумлением, как будто толком не видела его лет десять или больше. — Но было в нем что-то такое. Его глаза. Они были… алчные. А я оставалась в доме совсем одна, только с тобой. Ты была младенцем. Я сказала, что нам ничего не нужно, и сразу же захлопнула дверь, даже не попрощалась. Это выглядело очень грубо. В обычных обстоятельствах я бы так не поступила. Но чем-то он меня напугал. — Она вздохнула. — Это хорошо, что ты знаешь. О Чарли.

— Лучше знать.

Впервые за многие годы мы пришли к общему мнению.

Она допила до дна и поставила стакан.

— Я иду спать.

— Утром, когда ты встанешь, меня может не быть. Я уеду… рано.

— Туда, где будут копать?

Я прокрутила в голове дюжину лживых ответов, потом сдалась.

— Да.

— На твоем месте я поступила бы так же.

Я разинула рот. Я приготовилась выложить все аргументы, почему мне следует поехать, все доводы, которые убедили бы ее, что я поступаю правильно. Ненужность этого казалась чрезвычайно странной.

Она встала и подошла ко мне. Секунду поколебавшись, обняла меня и сжала.

— Ты хорошая дочь, Сара, — прошептала она, а потом прошла мимо меня и стала подниматься по лестнице, прежде чем я успела найти ответ.

И хорошая дочь села на диван и дольше, чем согласилась бы сознаться, горько оплакивала свою мать, отца, Чарли, Дженни и всех их.

Комната маленькая, в ней душно и полно незнакомых мне людей, и я сижу на полу, прижав колени к груди. Из стереоустановки выплескиваются низкие частоты танцевальной записи. Громкость такая, что ритм ударных отдается у меня в груди. В углу без удержу целуются две девушки, а группа парней, сидящих на кровати, бросает в их адрес реплики, им и занятно и страшновато. В руках у меня кофейная чашка с черносмородиновой водкой, липкой, как сироп от кашля, и столь же заманчивой.

В комнате полумрак, горит только настольная лампа, абажур которой повернули так, чтобы она светила в стену. Я не знаю, чья это комната и как они ухитрились за два дня превратить ее в жилое пространство с подушками, постерами и ковриком на полу, в помещение, не имеющее ничего общего с безликим, казенным аскетизмом моей комнаты, расположенной дальше по коридору. Люди танцуют, громко переговариваются, заводят знакомства. Я пытаюсь решить, что делать с моим лицом, на котором застыла полуулыбка. Я ошеломлена. Я никогда не стану здесь своей. Я совершила ошибку, выбрав этот университет, этот курс, это общежитие.

Высокий, спортивного вида парень пробирается сквозь толпу и видит меня. Он студент второго курса, с которым я познакомилась ранее в этот день на вводном собрании.

— Идем со мной! — орет он мне в ухо.

— Куда? — спрашиваю я, но он не слышит.

Он вытаскивает меня из комнаты и ведет по коридору к лестнице, где сидит небольшая компания. Я почти никого из них не знаю, но пара человек здесь с моего курса. На лестнице прохладно и тихо. Девушка с пирсингом в носу открыла окно и курит, нарушая все правила. Рукой она нехотя пытается выгнать дым в окно, но большая его часть возвращается назад, окутывая нас. Неплохо бы покурить, думаю я. Мне хотелось бы чем-то себя занять.

Чашку с водкой я просовываю сквозь прутья перил на свободную ступеньку и сажусь на освобожденное для меня место. Второкурсник садится рядом и обнимает меня за плечи. Я не могу вспомнить его имя. И спросить, конечно, не могу. Он знакомит меня со всеми остальными. Они разговаривают о людях, которых я не знаю, о вечеринках, на которых были в прошлом году, и о заданиях, которые нужно выполнить к следующей неделе, а первокурсники делятся впечатлениями и задают вопросы. Некоторые кажутся такими умными, такими интересными. Периодически мне задают какие-то вопросы, и я коротко отвечаю, улыбаясь так, что сводит скулы. Кое-кто из них очень пьян. Иные пьяны просто в стельку. Я единственная трезвая и чувствую себя скучающей и скучной.

Не знаю, кто это начал, но внезапно разговор заходит о семьях.

Один из ребят, с которым я раньше не встречалась, поворачивается и смотрит на меня.

— А у тебя? Есть младшие сестры, о которых мне следует знать?

Все смеются; видимо, у него заслуженная репутация парня, который спит с приезжающими в гости младшими сестрами.

— Ни младших сестер, ни старших. Сожалею.

Девушка у окна закуривает снова.

— А как насчет братьев?

Абсолютно нейтральный вопрос. Она ничего не имеет в виду. Не успев даже подумать, я слышу свой голос:

— Нет. И братьев нет.

Вот оно. Вот и все, что я должна была сказать. Никто не задает дальнейших вопросов. Никто ни о чем не подозревает. Так легко солгать, так легко быть единственным ребенком, без прошлого, человеком, которого оценивают самого по себе, человеком, который может нравиться. Вот так просто я оставила позади последние десять лет. Я чувствую, как что-то щелкает у меня в голове, и принимаю это за освобождение. Только позже, много позже я осознаю, что это потеря.

Я была готова к поездке задолго до того, как автомобиль Блейка остановился у нашего дома. Я провела еще одну беспокойную ночь, проснувшись наконец в половине пятого под тихий, непрекращающийся стук по крыше. Отдернув штору, чтобы посмотреть на дождь, я застыла, завороженная немыслимым количеством воды, которая, закручиваясь водоворотами, неслась в канавах и по дороге. Земля уже пропиталась, лужайки соседей казались набухшими и похожими на болота. Несколько секунд я смотрела, а потом с ужасом поняла: если погода не изменится, поиски могут не состояться. Спустя столько лет кто, кроме нас с мамой, был заинтересован в срочности? Я закусила губу; еще ждать мы просто не могли.

С явным облегчением я увидела подъехавшую машину Блейка. Он появился даже раньше, на пять минут. Я тихо, не тревожа маму, приняла душ и оделась, натянув старые джинсы, которые, как оказалось, стали мне велики и сползали на бедра. Я посмотрела на себя в зеркало: живот ввалился, ребра, как у скелета, торчат под безжизненной кожей. Когда я в последний раз нормально ела? Я не смогла вспомнить. В это утро у меня точно не было возможности сесть и позавтракать: при мысли о еде в горле вставал комок. Вместо этого я нашла ремень и прикрыла пояс длинной футболкой и анораком с капюшоном. На высокую моду не тянет, но сойдет.

Накинув на голову капюшон, я подбежала к машине Блейка, пока он не выключил двигатель.

— Славное утро для нашего дела, — сказал он и, нахмурившись, посмотрел на мою обувь. — Ты не забыла про сапоги? Этих кроссовок надолго не хватит.

— И почему все так озабочены тем, что у меня на ногах? — Я покачала пакетом, который держала в руке. — Мои сапоги здесь.

— Сейчас мы едем практически на болото. Насыпь держится чудом и корнями нескольких деревьев. Еще пару часов такой погоды, и все это сооружение сползет на рельсы.

— Не может быть, — снова занервничала я.

Он засмеялся.

— Пока все нормально, насколько я знаю. Но вчера мы ненадолго туда съездили, чтобы понять, какое брать снаряжение. Условия там ужасные, и Викерс испортил свои туфли. Бедняга, у него их всего две пары.

Я улыбнулась, от напряжения не в силах смеяться. У меня было странное состояние — возбуждение и страх перемешались, перекрываемые мыслями, что лучше не слишком надеяться, так как могут ничего не найти, поскольку Дэнни Кин солгал.

— Как твоя мама?

— На удивление, нормально. На самом деле она адекватно восприняла эту новость. Я ожидала… ну, я не ожидала от нее спокойствия.

Он кинул на меня взгляд.

— Она произвела на шефа большое впечатление. Обычно она не такая, да?

— Да, — откровенно ответила я, — с ней бывает трудно. Иногда находиться рядом с ней не очень-то весело.

— Так я и думал. — Конечно, Блейк познакомился с ней, когда делал в доме обыск. Я поморщилась. — И что же происходит сейчас?

Он смотрел на дорогу, и определить выражение лица по профилю я не могла.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду… — Он замолчал, потом начал снова: — Поправь меня, если я ошибаюсь, но у меня создалось впечатление, что ты осталась со своей матерью, чтобы как-то компенсировать исчезновение Чарли. Теперь, если сегодня мы его найдем, все это закончится. Это конец. Тебе нужно думать о том, куда ты теперь отправишься и чем займешься. У меня сложилось мнение, что ты не самая преданная своему делу учительница.

— Это так бросается в глаза?

— Так нельзя жить, Сара. Ты должна делать то, что нравится тебе, а не кому-то другому. Ты достаточно молода, чтобы изменить свою жизнь так, как пожелаешь. Тебе просто нужно решить, чего ты хочешь.

— Это не так-то легко.

— Нет, это легко. Это именно легко. — Автомобиль остановился перед светофором, и Блейк повернулся ко мне. — Знаешь, не надо бояться. Ты станешь счастливее.

— Может быть.

Я не могла себе этого представить. Мамины проблемы начались с исчезновением Чарли, но это не означало, будто они решатся, как только его найдут. Теперь, когда она знала, что произошло, необходимость во мне могла увеличиться, а не уменьшиться. Мы продолжим наше совместное существование столько, сколько потребуется. Только это я и умела делать.

Дворники восемь или девять раз с шипением очистили стекло, прежде чем я заговорила снова:

— Дэнни будет там сегодня утром?

Веки Блейка дрогнули, когда он отметил смену темы.

— Да, и держись от него подальше. Он будет в наручниках и в сопровождении полицейских, под нашим контролем, но я все равно не хочу, чтобы ты к нему подходила. — Не глядя на меня, он сказал: — Знаешь, он совершенно одержим тобой.

— Это кажется таким странным. Он меня даже не знает.

— Это еще хуже. Он влюблен в твой воображаемый образ. Он может представить тебя какой угодно, — рассудительно заметил Блейк. — И не заблуждайся — он опасен.

Это слово щелкнуло у меня в мозгу, как поворачивающийся в замке ключ.

— Он еще не признался? В убийстве Дженни?

— В ее убийстве — нет. Однако в середине ночи мы получили от него признание в нападении на Джеффа Тернбулла. На него здорово надавили, и он в конце концов сознался. Вещественные доказательства оказались решающими. Металлический прут, который мы нашли в доме, послужил орудием нападения. Он сказал, что следил за Джеффом, видел, как он приходит и уходит, и ему не понравилось, как он вел себя с тобой. В ночь, о которой идет речь, Дэнни просто сорвался. — Блейк слегка нахмурился, сосредоточиваясь на дороге. — Я не знаю точно о случившемся в ту ночь, но нечто увиденное через дорогу побудило его вмешаться. Джефф оказался легкой мишенью. Дэнни не утверждает, что это была честная схватка, не говоря уже о какой-то самообороне. По сути, единственное его оправдание: он хотел тебя защитить. — Блейк коротко на меня глянул. — Но не вздумай вообразить, будто ты в этом виновата, слышишь меня? Ты же его об этом не просила.

Но я хотела, чтобы Джефф ушел, и не особо опечалилась, когда узнала, что он попал в больницу, однако не могла вспоминать обо всем этом, не испытывая стыда. Это останется со мной, что бы там ни говорил Блейк.

— Мы не можем переключить его на Дженни. Неизвестно по какой причине, но он не признаётся. Он с удовлетворением говорит обо всем остальном… почти с гордостью. Когда он начинает рассказывать, как умно зарабатывал деньги, его невозможно остановить. Но как только речь заходит о ее смерти, он замолкает. Отрицает все. Мы пока ничего не добились, но добьемся.

— Хорошо, — с чувством отозвалась я.

Мне хотелось, чтобы он признался во всем — объявил обо всех своих преступлениях. Он был вынужден помочь своему отцу избавиться от тела Чарли, и я могла понять, почему он напал на Джеффа, даже если и сожалела об этом. Но обращение с Дженни заставляло меня считать его настоящим злодеем. Вот так использовать ее и выбросить, когда она стала не нужна… Я отвернулась от Блейка и сглотнула, беря себя в руки.

Автомобиль свернул на узкую дорогу, окаймленную буддлеей, которая нашла себе пристанище в заброшенных дворах и хозяйственных постройках. Ее кожистые листья скользнули по боку машины Блейка, когда он медленно проезжал мимо припаркованных справа автомобилей.

— Это здесь? — спросила я, чувствуя, как у меня вспотели ладони. — Я бы даже не догадалась, что это здесь.

У меня не было ясного представления о месте, описанном Викерсом, и я удивилась, увидев его и осознав, как близко оно находилось от нашего дома.

— Места такого рода знаешь, если живешь рядом или работаешь на железной дороге. Обычно машины здесь не ставят, это все наши.

Значит, операция была крупная, поняла я и смутилась. Это так долго оставалось моей личной скорбью, что казалось эгоистичным притащить всех этих людей — человек тридцать? — на сумрачные задворки.

— Спасибо тебе за это, — только и сумела сказать я.

Блейк фыркнул.

— Не стоит благодарности. Это работа.

— Ммм. Но спасибо тебе и за все остальное.

Своими словами я заработала долгий взгляд искоса, потом Блейк снова переключил внимание на узкую дорогу перед нами. Молодой полицейский переставлял дорожные конусы, пропуская машину Блейка, чтобы он мог поставить ее в конце дороги. Я узнала автомобиль Викерса, и Блейк встал позади него, выключил двигатель, и секунду мы сидели, слыша только барабанивший по крыше машины дождь.

— Когда это закончится… — начал Блейк.

— Интересно… — произнесла я одновременно с ним и засмеялась. — Говори первый.

— Я просто думаю, что мы начали не с того конца. Когда все это закончится, мне бы хотелось познакомиться с тобой поближе, Сара. Узнать, какая ты на самом деле.

Дождевая вода стекала по лобовому стеклу потоками. Я смотрела на тени, набегавшие на лицо Блейка, и чувствовала себя до боли счастливой.

— С удовольствием, — сказала я в конце концов.

Блейк наклонился, притянул меня к себе. Я поцеловала его, давая обязательство и благодаря, почти забыв на несколько упоительных мгновений, зачем мы здесь, сознавая лишь его присутствие, чувствуя себя на сей раз в полной безопасности. Его губы дрогнули, и я, отстранившись, увидела, что он улыбается мне.

— Ну и хорошо. Рад, что мы с этим разобрались. А теперь надевай сапоги.

Пока он выбирался из машины, кляня дождь, я сунула ноги в сапоги и передернулась, почувствовав промозглый холодок, просочившийся через подошвы ног. Я вылезла наружу как на ходулях и, накинув капюшон, стала ждать, когда Блейк закончит подготовку. В воздухе стоял густой запах промокшей травы и листьев. С того места, где я стояла, были видны следы, ведущие к высоким металлическим воротам и за ними — к деревьям.

— Сюда, — сказал Блейк, кивнув в сторону ворот.

Мной владело двойственное чувство: с одной стороны, мне хотелось убежать прочь, но с другой — я рванулась к воротам, не желая ждать Блейка, который возился с мобильным телефоном. Наконец он подошел и повел меня в ворота, сказав:

— Смотри под ноги.

Ворота густо заросли крапивой, но кто-то примял ее, проложив узкую тропку между деревьями. Крапива блестела от дождя, и я скользила по ней, идя за Блейком след в след, не отрывая взгляда от земли. Тропка вела направо, параллельно железнодорожному пути, который виднелся за деревьями. Слева от меня оказался крутой обрыв, и я старалась удержаться на тропинке, хватаясь за подходящие деревья. Через пару сотен ярдов Блейк свернул налево и стал спускаться по склону, оглянувшись, чтобы проверить, иду ли я за ним. Я осторожно сползала, боясь упасть и съехать вниз по насыпи, собрав мокрые листья и грязь. Впереди послышались голоса, и когда мы обогнули посадку молодых берез, нам предстало место раскопок. Они шли уже полным ходом: белый брезентовый тент был натянут над участком, где трудились полицейские, вынимавшие землю лопатами и аккуратно ее перебиравшие. За ними наблюдал среди прочих старший инспектор Викерс.

Блейк остановился на краю поляны. Теперь он повернулся ко мне:

— Хочешь подойти немного ближе?

— Мне и здесь хорошо.

В воздухе чувствовался тяжелый, насыщенный запах вскопанной земли, а в отдалении скорбно прозвучал состоящий из двух нот свисток тепловоза. Место выглядело вполне мирным, но таким уединенным, и мне стало как-то не по себе.

— Почему, по-твоему, он оставил Дженни в лесу?

— Что, Дэнни? — Блейк пожал плечами. — Кто знает.

— Здесь было бы гораздо лучше, ты так не считаешь? И он достаточно хорошо его помнил, он должен был бы вспомнить о нем. Оставь он Дженни здесь, ее никогда бы не нашли. Как Чарли. И он остался бы безнаказанным.

— Значит, нам повезло, что он этого не сделал. — Блейк коснулся моей руки. — Ты как, ничего?

Я снова видела полянку в лесу.

— Он даже не закопал ее. Даже не попытался ее спрятать… не всерьез. То, как она лежала… как будто бы он хотел, чтобы ее кто-нибудь нашел.

— Может, он гордился тем, что сделал.

— Может быть.

Викерс заметил нас, и теперь направлялся в нашу сторону.

— Приветствую. Все в порядке?

Я кивнула.

— Пока еще ничего не нашли?

— Пока нет, — коротко ответил старший инспектор, — но они не спешат. Мы вполне уверены, что копаем в нужном месте. Дэнни обозначил этот участок как место погребения, хотя в целом и не был уверен, здесь это или в каком-то другом месте. Судебные эксперты взяли пробы, и считают, что это здесь, — сказал он, указав через плечо на идущие раскопки, — и собака по останкам тоже сюда пришла.

— Собака по останкам?

— Их учат искать тела. Собаку можно научить искать все, что угодно: наркотики, пищу, взрывчатку, деньги — все, что издает запах, который они могут определить, — объяснил Блейк.

— Но после стольких лет здесь не может быть и следа запаха.

Викерс улыбнулся.

— Для нас — возможно, но собаки гораздо более чувствительны к запахам, чем мы. И эта вполне уверена, что там, среди деревьев, находится нечто стоящее расследования. Просто мы действуем медленно, чтобы не повредить тело. Мы хотим достать его целым.

— Сколько, по-вашему, это займет времени? — спросила я, но кто-то под навесом позвал Викерса, и он ушел, не ответив мне.

— Может продлиться довольно долго, — сказал Блейк. — Тебе здесь нормально или хочешь подождать там?

Он указал на большой синий кусок брезента, натянутый между несколькими деревьями неподалеку, вверх по склону. Под этим импровизированным укрытием стояли и наблюдали за ходом раскопок несколько человек, включая проводника с бело-рыжим спаниелем. Выглядело это привлекательно. Деревья давали какое-то укрытие от дождя, но переизбыток воды периодически срывался с листьев на землю. Мой анорак давил на плечи тяжестью и холодом, так как дождевая вода впитывалась в него, а не скатывалась. Я повернулась к Блейку.

— Я пойду туда. Дай мне знать, если что-то произойдет.

— Мы увидим. Всегда поднимается сильная суматоха, когда находят то, что ищут. Но я буду на связи.

Он пошел к группе под белым тентом, а я стала карабкаться по насыпи; ноги у меня скользили внутри сапог, которые отяжелели от грязи и норовили соскочить при ходьбе. Добравшись до синего брезента, я смутилась, потому что присутствующие посторонились, освобождая мне место. Откинув капюшон, я присела на корточки рядом со спаниелем. Он сидел очень прямо, остро реагируя на все звуки и движения вокруг, его шоколадно-коричневые глаза горели интересом.

— Можно его погладить? — спросила я у проводника. Тот дал согласие, и я провела ладонью по покатой собачьей голове, нежно почесала за ушами. Пес вытянул морду, наслаждаясь вниманием. Легко было забыть о мрачной работе, которую он выполнял.

Когда еще несколько человек втиснулись под брезент, я не подняла головы, только немного подвинулась, давая место. Шел какой-то разговор, но я не слушала; мыслями я находилась у подножия насыпи, под белым полотнищем, и когда чей-то голос произнес: «Здравствуй, Сара», — я, машинально повернувшись, столкнулась взглядом с Дэнни Кином.

Он стоял в двух шагах от меня, не больше, и я застыла в своей позе на корточках, не в силах шевельнуться. Он пристально, не мигая, смотрел на меня, и я смогла подумать только о выражении лица Блейка в машине, когда он говорил о нем «он совершенно одержим тобой…» и «не заблуждайся — он опасен…».

Только через несколько секунд я поняла: справа и слева от Дэнни стоят полицейские, вокруг и у насыпи были еще полицейские в пределах слышимости, если бы я закричала, поэтому Дэнни, несмотря на все, что я о нем знала, в настоящий момент не представлял для меня реальной угрозы. Я медленно выпрямилась и немного отступила. Его одежда промокла насквозь и липла к телу, хилому, как у ребенка, и сухому, как у бегуна на длинные дистанции. Волосы свешивались на лоб, и на моих глазах он поднял обе руки и откинул их назад. Его запястья были скованы наручниками. Он держал сигарету и жадно затягивался, наблюдая, как я выпрямляюсь.

— Как ты, нормально?

Я уставилась на него:

— Что ты сказал?

— Просто… наверное, это странно для тебя. — Он кивнул в сторону раскопок. — Через столько лет находиться тут, искать Чарли.

— Да, это… странно.

Менее странно, чем разговаривать с человеком, который, как мне было известно, оказался жестоким и беспринципным убийцей, но все равно странно. Я внимательно посмотрела на Дэнни Кина — мне стало интересно, нервничает ли он. Он облизнул губы, словно они пересохли, и, чуть отвернувшись, искоса на меня поглядывал. Это действовало на нервы.

Что мне следовало сделать, так это выйти из-под брезентового укрытия и опрометью броситься вниз по насыпи, подальше от Дэнни. Но, находясь там, я подумала, что он задолжал мне одно объяснение. Все это он сделал предположительно ради меня. И у меня оставался единственный шанс услышать его соображения. Если я хочу, чтобы он со мной заговорил, он должен поверить, что я не испытываю к нему ненависти.

— Спасибо, что сказал, где искать. В смысле, за Чарли.

Я постаралась унять дрожь в голосе и чуть улыбнулась. Все это показалось мне абсолютно фальшивым, но он, в свою очередь, ответил мне улыбкой.

— Не за что. Это самое малое, что я мог сделать.

Я кашлянула.

— Э… как ты запомнил, где он похоронен?

— Такие вещи не забываются. — Затем он наклонился ко мне и полушепотом сказал: — Я думал, ты будешь меня бояться.

— Из-за того, что ты сделал? Или из-за того, что напал на меня? — Я услышала дрожь в своем голосе, но он, возможно, ее не заметил.

— Я этого не делал. — Он покачал головой. — Ты все не так поняла.

— Ты на меня напал, — настаивала я. — Все мои вещи оказались в твоем доме, и ты получил большое удовольствие, напугав меня.

— Нет. Я не хотел тебя пугать. Я не этого хотел. — Его лицо смягчилось. — В ту ночь, когда я тебя обнял… я чувствовал, как бьется твое сердце, как у маленькой птички. — Он говорил с нежностью. — А кстати, где ты была? Я ждал несколько часов.

Я проигнорировала его вопрос. Меня охватила холодная ярость, меня трясло, но я сохраняла внешнее спокойствие.

— Если ты не пытался меня напугать, как же это тогда называется?

Он отвернулся от меня и, прежде чем ответить, наклонил голову сначала к одному плечу, потом к другому, притворяясь, что расслабляется, но на самом деле он тянул время. В итоге он сказал:

— Послушай, мне просто нужно было как-то подобраться к тебе поближе, понимаешь? Я подумал, что смогу вернуть тебе твои вещи, и так у нас появилась бы возможность заговорить. Когда Дженни не стало, я не знал, как поддерживать с тобой связь.

Поддерживать связь? Он понятия не имел, что шпионить за кем-то и воровать вещи — это не настоящие отношения. Я едва не пожалела его. Едва.

— Мы с тобой не поддерживали никакой связи. Ты меня не знаешь. Ты представления не имеешь, что я за человек.

— Я знаю тебя всю твою жизнь, — просто ответил он. — И… и столько же тебя люблю. Что бы ты ни сделала, я тебя люблю. Я просто хотел быть рядом с тобой. Защищать тебя.

— И поэтому ты напал на Джеффа?

— На этого мерзкого типа, — сказал он и засмеялся. — Он получил по заслугам.

— А Дженни? Чего она заслуживала?

Но не успел он ответить, как снизу донесся крик. Собака понеслась к белому тенту, возбужденно крутя хвостом, проводник побежал рядом, и Дэнни уставился им вслед. Впервые я толком рассмотрела его лицо в профиль и резко втянула воздух. Тусклый свет сырого утра не смог скрыть красовавшийся у него на щеке синяк, отекший и багровый в центре. Было совершенно очевидно, что обращались с Дэнни без церемоний.

И хотя я поняла, что означают возгласы у подножия насыпи, мне стало абсолютно все равно. Я сосредоточилась на Дэнни, ожидая его ответа.

— Дженни? — Взгляд его стал пустым. — Что ты имеешь в виду?

— Ты считаешь, что она заслужила смерть?

Голос у меня дрожал, и я резко сглотнула.

— Конечно, нет. — Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Она была всего лишь ребенком.

— Значит, ты огорчен. В смысле, ее смертью.

— Да. Мне будет ее не хватать. Ну… — Он на секунду замолчал, потом улыбнулся. — Я не скучал бы по ней так сильно, если бы мы с тобой могли стать друзьями. Ну или кем угодно.

По спине у меня поползли мурашки.

— Если ты так по ней скучаешь, почему же убил?

— Как ты можешь меня об этом спрашивать? — оскорбился он. — Меньше всего ожидал этого от тебя. Я не убивал. Тебе придется мне поверить: я правда не убивал.

— Тогда кто? Один из тех мужчин, которых ты приводил в свой дом для насилия над ней?

— Исключено, — уверенно сказал Дэнни, поворачиваясь, чтобы выбросить окурок. С фейерверком искр он ударился о дерево ниже по склону. — Исключено. Они не знали, кто она. Я за ней присматривал, понимаешь? Я постоянно за ней следил, чтобы они не причинили ей вреда.

«Вреда…» Он понятия не имел, что означает это слово. С тошнотворным чувством я отвернулась и едва не столкнулась с тяжело дышавшим Блейком, который бегом поднимался по склону. Он схватил меня за руку, и я споткнулась, когда он рывком затащил меня к себе за спину, подальше от Дэнни.

— Что это ты тут затеял, Майлси? — Он гневно глянул на молодого полицейского, который стерег Дэнни, и шагнул вперед со встревоженным видом. — Помнится, я велел тебе держать его подальше.

Взгляд Дэнни метнулся с Блейка на меня и обратно, и на лоб его набежала легкая морщинка. Интересно, что он увидел в лице Блейка? Но не успел он ничего сказать, не успела я услышать сбивчивые объяснения Майлси, что им пришлось пойти в укрытие из-за непогоды, так как идти было некуда, как я сняла со своей руки руку Блейка и скользя пошла вниз по склону, прочь от их маленькой группы, куда глаза глядят. Я сосредоточенно пробиралась среди деревьев, ступая точно между корнями. Капюшон я не накинула. Дождевые капли падали мне на голову и проникали в волосы. Земля блестела, стволы деревьев сверкали от влаги, и дождевая вода срывалась с листьев вокруг меня. Одна капля шлепнулась мне за воротник. Я чувствовала, как она скатывается по спине и впитывается в ткань футболки.

Сзади донеслись звуки: шуршание листьев и треск веточек. Кто-то торопился, и я не удивилась, когда меня обогнал Блейк. Он развернулся ко мне, его лицо был напряжено от гнева.

— Теперь ты довольна? Получила что хотела?

— Я этого не планировала. Как я могла? Ты же сказал, что рядом со мной его не будет.

— А еще я велел тебе держаться от него подальше. Так-то ты слушаешься?

— Я собиралась уйти…

— Но сначала ты решила быстренько расколоть его своими вопросами.

— Я подумала, он может сообщить мне то, о чем не стал бы говорить вам, — уныло произнесла я. — Мне показалось, он захочет сказать мне правду, если принять во внимание те чувства, которые он испытывает ко мне.

— Если бы у нас были такие намерения, думаю, мы попросили бы. И думаю, нашли бы для разговора место получше, нежели железнодорожная насыпь, где признания не будут записаны и проверены. — Блейк отошел на несколько шагов и остановился, качая головой. Затем снова повернулся ко мне: — Существуют определенные способы, как делаются такие вещи, Сара. Задавая случайные вопросы, дела не выстроишь.

— Ты прав, — сказала я, закипая злостью. — Тогда почему не выстраиваешь дело, если ты такой специалист? Почему вы не заставили его признаться в убийстве Дженни? Ведь есть же какие-то улики. Судебные доказательства. Анализ ДНК. Вы не должны дать ему возможности вывернуться. Шефердам наплевать на убийство Джеффа. Они хотят правосудия для своей дочери.

— Что ж, им придется подождать. Служба уголовного преследования пока не хочет предъявлять ему обвинение. Они говорят, улики косвенные. Любого хорошего адвоката ждет большой успех в суде при тех доказательствах, что у нас есть. Нам нужно больше, и поверь мне, мы ищем. Мы ставим ему в вину смерть Джеффа, изнасилование Дженни и производство и распространение детской порнографии. Он будет иметь дело с судом. Это займет какое-то время — они действуют не торопясь, — но в отношении его не ошибутся. Это ему с рук не сойдет, Сара.

Я в досаде отвернулась.

— Этого недостаточно.

— В настоящий момент это все, что у нас есть. — Блейк мгновение помолчал, а когда снова заговорил, голос его смягчился: — В любом случае мы здесь не за этим. Ты, наверное, уже догадалась: я пришел сообщить тебе, что найдены человеческие останки.

Значит, правда. Я поняла это, как только услышала тот шум, но шок все равно ощущался физически.

— Они уверены, что это Чарли? — слегка пошатнувшись, выдавила я.

— Судебный антрополог посмотрел и подтвердил, что кости выглядят соответственно, в смысле возраста жертвы и вероятного срока пребывания в земле. Но от ученого никогда не дождешься прямого ответа. Останки забирают в лабораторию для исследования. Через несколько дней они удостоверят это с помощью стоматологических записей и образцов ДНК. А пока все сходится с тем, что сказал нам Дэнни: как тело лежало, место — все. Если это не Чарли, то это черт знает какое совпадение.

— Спасибо, что сказал, — искренне, но уныло поблагодарила я.

— Хочешь посмотреть?

— Нет. Я не… хочу смотреть на кости. Ты можешь отвезти меня домой?

— Конечно. — Он слегка помедлил, словно в нерешительности, потом вежливо продолжил, достав из кармана ключи и протянув их мне: — Послушай, я должен сказать Викерсу, куда мы едем. Ты можешь одна дойти до машины?

Я молча взяла их и потащилась назад, так чтобы железная дорогая находилась от меня справа. Я не очень-то раздумывала над тем, что делаю, просто передвигала ноги, иногда поднимая глаза — не показались ли ворота. Я нашла их без особого труда, отчасти ведомая звуком потрескивания рации охранявшего их констебля. Я без разговоров прошла мимо него и поплелась по следам, как старуха. Добравшись до машины, я осознала, как крепко, до синевато-багровой отметины сжимала ключи в руке. Я села на пассажирское сиденье и стала ждать, ни о чем не думая, снова, снова и снова проводя кончиками пальцев по вмятине.

У полицейского рядом с домом Шефердов скучающий вид. Он укрылся под вишней в садике перед домом, но дождь все равно потоками стекает по его форме с проблесковыми нашивками и с верхушки шлема. Представители средств массовой информации в основном обратились к более интересным событиям. Но кое-где стояли машины с запотевшими окнами, и из них вели наблюдение.

При свете дня я разглядела подробности, которые не заметила во время предыдущего визита, — лужайка изрыта и истоптана ногами многочисленных посетителей. Я на секунду остановилась и посмотрела через ворота, прежде чем повернуть к своей машине.

— Сара!

Я сразу же поняла, кто это, еще даже не посмотрев на Вэлери Уэйд, стоявшую в дверях дома Шефердов и вглядывавшуюся в дождь. Ну надо же. Я совсем забыла, что она здесь. Мне только недоставало, чтобы она позвонила Викерсу и сообщила о моем визите к дому Шефердов. Мне почему-то показалось, он этого не одобрит.

— Я так и подумала, что это вы, — победоносно возвестила она. — Я выглянула в окно и увидела, что вы здесь стоите. Вам что-то нужно?

Мне нужно было бежать от нее прочь, сесть в свою машину и навсегда уехать из Элмвью, но это оказалось неосуществимо, особенно учитывая состояние моего автомобиля, который по-прежнему нуждался во внимании со стороны Автомобильной ассоциации, чтобы прийти в движение. И мое нежелание объяснять, зачем я нахожусь на улице Шефердов и почему моя машина так долго стояла у их дома, теперь еще больше усилилось. Придется как-то выкручиваться. Кроме того, мне хотелось кое-что сказать Шефердам. У меня никогда не будет лучшей возможности. Все складывалось как по заказу.

Я миновала ворота и пошла по дорожке, ощущая, что полицейский наблюдает за мной из-за ветвей.

— Я хотела спросить, можно ли пообщаться с Шефердами. У меня не было возможности поговорить с ними о случившемся с Дженни, и… ну, просто мне очень хотелось бы.

Позади Вэлери в доме кто-то двигался, и я услышала негромкий разговор, но со своего места слов не разобрала. Вэлери посторонилась.

— Хорошо. Входите, Сара.

В прихожей я вдруг засмущалась и занялась поисками места, куда могла бы пристроить свой зонт, с которого текла вода, и повесить куртку. Здесь стоял сильный, до головной боли неприятный аромат лилий, но примешивавшийся запах застоявшейся воды давал понять, что они уже тронуты тлением. Я нашла, откуда шел запах — от затейливой аранжировки рядом с телефоном. Мясистые белые цветы пожухли, дойдя до стадии увядания, их лепестки вывернулись. Никто не потрудился снять целлофан, так и поставив их в вазу.

— Хотите чаю? — спросила Вэлери и, когда я кивнула, направилась в кухню, оставив меня в неведении, куда идти. Я оглянулась, осматриваясь, и замерла, когда повернулась к лестнице. На второй снизу ступеньке сидел Майкл Шеферд, пристроив руки на коленях. Повернув к себе ладони, он несколько секунд изучал их, потом безвольно опустил. Когда он посмотрел в мою сторону, меня снова поразили его угольно-черные глаза. Они все так же пылали беспощадным напряжением, но теперь это были последние языки пламени, почти догоревшего. Выглядел он измученным, но нисколько при этом не ослабевшим; самоуверенность и сила, которые я отметила раньше, переплавились в чистую решимость выстоять. Я снова поймала себя на мысли о своем отце, пытаясь понять, был ли он таким же сильным, как человек, сидящий передо мной, или же пал духом.

— Что вам нужно? — Его голос прозвучал хрипло, как будто в последнее время Шеферд больше молчал.

— Я хотела поговорить с вами и с миссис Шеферд, — с трудом сохраняя спокойствие, сдержанно произнесла я. — Я… ну, я, вероятно, лучше многих понимаю, что вы испытываете. И мне хотелось бы кое-что вам сказать. Мне кажется, вам следует это знать.

— В самом деле? — Тон его, лишенный любопытства, был, однако, оскорбительным, полным сарказма. Щеки у меня вспыхнули, и я прикусила губу. Он вздохнул, но поднялся. — Тогда давайте поговорим.

Я прошла за ним в гостиную, повсюду наблюдая признаки жестокого и безвозвратного крушения благополучной жизни, целью которой было все большее благосостояние и престиж. Везде, где можно, стояли и висели фотографии Дженни: на пони, в балетной пачке, в купальном костюме, — со всеми внешними атрибутами ребенка среднего класса, который ни в чем не знает нужды. Они дали ей все возможные преимущества, все мыслимые привилегии, которые могли иметь ее подруги по более зажиточному окружению. Я смотрела на фотографии, на улыбку Дженни и думала о том, что никто из нас ее не знал. Несмотря на все ставшее мне известным о ее тайной жизни, я нисколько в ней не разобралась. Я знала, что она сделала, но понять почему, не могла ни я, ни, полагаю, все остальные. Теперь у нас оставалась только ложь Дэнни Кина.

Дом, возможно, и располагался в весьма скромном пригороде, но тоже отражал безудержное стремление улучшить его вид. В какой-то момент основное помещение расширили, и нижний этаж стал почти в два раза больше дома, в котором я прожила всю свою жизнь. Двустворчатые стеклянные двери отделяли гостиную от столовой. Такие же двери вели в сад, где просматривалось патио с современной садовой мебелью и встроенным барбекю. Видневшаяся в открытую дверь кухня щеголяла дорогим оснащением: бытовые приборы кремового цвета, рабочие поверхности из черного мрамора. Главное место в гостиной занимал огромный телевизор — экран был настолько велик, что изображение искажалось. Звук включили, и диктор «Ская» с лицом, искаженным от усилия выглядеть серьезной и заинтересованной, чересчур старательно выговаривала слова, читая текст, который ей подсказывал телесуфлер. Напротив телевизора стоял большой диван, и на нем сидела миссис Шеферд, обхватив себя руками и невидящим взглядом уставившись на экран. Она не посмотрела в мою сторону, когда я вошла, и у меня появилась возможность заметить произошедшие в ней чрезвычайные перемены. Кожа вокруг носа и глаз пошла пятнами и воспалилась. Как и раньше, волосы безжизненно висели. Одетая в толстовку, джинсы и кроссовки, она давно лишилась своего некогда гламурного облика; одежда была функциональной, но висела на ней как на вешалке. Если Майкла Шеферда сжигал гнев, его жена, похоже, застыла в горе.

— Садитесь, — коротко бросил мне Шеферд, указывая на кресло, стоявшее под углом к дивану. Сам он сел рядом с женой и, взяв ее руку, так сильно сжал, что у миссис Шеферд побелели костяшки пальцев. Это вызвало у нее вскрик протеста, но успешно вывело из состояния задумчивости.

— Дайана, это… одна из учительниц Дженни. — Он тупо на меня посмотрел и приложил ладонь ко лбу. — Простите, я не помню вашего имени.

— Сара Финч. Я была у Дженни учительницей английского языка.

— И что же вы хотите нам сообщить?

Он спросил это с подозрением, даже возмущенно. Дайана Шеферд беспомощно смотрела на меня. Я выпрямилась в кресле, стиснув руки.

— Я пришла поговорить с вами, потому что… в общем, вот из-за этого.

Я показала на экран телевизора, где на фоне деревьев говорил корреспондент. По красной полосе внизу экрана бежал текст: «Полиция Суррея обнаружила останки рядом с железнодорожной насыпью… по сообщениям источников, это может быть школьник Чарли Барнс, считавшийся исчезнувшим с тысяча девятьсот девяносто второго года». Живое изображение сменилось стандартной фотографией Чарли, которую использовали все средства массовой информации: школьная фотография, на которой он обаятельно улыбается, глядя в камеру, глаза полны жизни. Я повернулась к Шефердам, которые непонимающе смотрели на экран.

— Чарли — это… то есть был… моим братом. Мне было восемь лет, когда он исчез. Сегодня утром полиция нашла его останки.

— Сожалею о вашей потере.

Майкл Шеферд так стиснул зубы, что едва выговорил эти слова.

— Дело в том, что его убил отец Дэнни Кина. — Я знала, это имя обострит их внимание. Предстояла самая трудная часть. — Когда Дженни исчезла, все это снова ко мне вернулось. Я… я с самого начала оказалась в это вовлечена. На самом деле это я нашла Дженни в лесу… вы, наверное, уже об этом знаете.

Супруги пристально смотрели на меня. Дайана казалась ошеломленной, у нее даже слегка приоткрылся рот. Ее муж хмурился, и я не могла понять почему.

— Конечно, я помню. Вы постоянно путались под ногами, — наконец сказал он.

— Чай! — Стуча каблуками, из кухни появилась Вэлери с подносом, уставленным кружками. — Я не знала, пьете ли вы с сахаром, Сара, поэтому он на подносе, и молоко там же, возьмете сами. Как любите вы оба, я помню.

И она неловко хихикнула, наклоняясь, чтобы Шеферды взяли свои кружки. На подносе остались две, и у меня упало сердце, когда я поняла, что Вэлери собирается к нам присоединиться. Майкл Шеферд тоже обратил на это внимание и вмешался, не дав Вэлери сесть:

— Мне кажется, нам лучше поговорить втроем, Вэл. Вы можете оставить нас на несколько минут?

— Разумеется. — У нее вспыхнули щеки. — Я буду на кухне, если понадоблюсь.

Она удалилась с высоко поднятой головой и со своей кружкой. Вэлери нисколько мне не нравилась, ничуточки, но мне стало немножко жаль ее: чего она предполагала здесь добиться, кроме как без конца заваривать чай? Они ждали сообщения о признании, поняла я, и оно могло поступить в любой момент, и мне пришло в голову, что Шефердам крайне необходимо остаться вдвоем.

— Вы говорили? — подбодрил меня Майкл Шеферд. Но мне уже не хотелось продолжать.

— Дело в том… что мои родители много страдали после исчезновения Чарли. Они не смогли пережить происшедшее и не смогли жить вместе, и в итоге это погубило их обоих. Я не хочу, чтобы то же самое случилось и с вами. Никому не пожелаю пройти через те испытания, которые пришлось перенести им. Ничего невозможно изменить, но пусть уж пережитое ими принесет хоть какую-то пользу. — Я сделала глубокий вдох. — Есть еще кое-что.

— Да?

— Дэнни Кин… то, что он делал, ужасно. Страшно. Но вам следует понять, почему он это делал. — Я готовилась сказать им, что в этом оказалась виновата я, и они не должны винить себя. Пусть уж винят меня, какая разница.

Майкл Шеферд шевельнулся.

— Значит, он признался? Кин?

— Нет, насколько мне известно, — вынуждена была возразить я.

— Я подумал, вы могли узнать раньше нас. Вы, похоже, на короткой ноге с полицией.

Прозвучало это неприятно, и я снова покраснела.

— Я просто с ними знакома, только и всего. Как вы сказали, я постоянно путалась под ногами. — Чтобы выиграть время, я сделала вид, будто прихлебываю чай. Он был невыносимо горячим, пить его оказалось невозможно. Я посмотрела, куда бы деть кружку, не желая без подставки ставить ее на отполированный до зеркального блеска соседний столик.

— Послушайте, на самом деле я пришла сказать вам…

Донеслось клацанье когтей по кафелю. Маленький грязный вест-хайленд-терьер вбежал в гостиную из кухни и бросился ко мне, умилительно дыша и склонив голову набок.

— Проклятая собака!

Майкл Шеферд вскочил с дивана, возвышаясь над псом, который скорчился у моих ног, осторожно виляя хвостом.

Дайана пошевелилась.

— Оставь его. Он ничего плохого не делает.

— Надо было от него избавиться, — через плечо сказал жене Майкл и за ошейник поволок терьера на кухню.

Он обращался с ним грубо, и песик заскулил, вырываясь. Я поймала себя на том, что вцепилась в ручки кресла, желая вмешаться, но не имея такого права. Когда Шеферд скрылся на кухне, я услышала, как он отчитывает Вэлери.

— Я уже говорил вам, чтобы он больше не появлялся в доме. Его место на улице.

— Просто он вбежал, когда я открыла дверь.

— Меня это не интересует, Вэлери. Будьте внимательнее.

Я посмотрела на Дайану, сидевшую с закрытыми глазами. Она шевелила губами, будто молилась. Губы у нее пересохли, с них облезала кожа, веки распухли. Под моим взглядом они дрогнули, и я встретилась с ней глазами.

— Это собака Дженни?

Прошло несколько мгновений, прежде чем она ответила.

— Арчи. Майк видеть его не может.

Это было совершенно очевидно по тому, как он с ним обращался.

— Видимо, это напоминание. Ужасно, наверное, было, когда Арчи вернулся без нее.

Она сильно задрожала, и это оказалось видно на расстоянии; я пожалела, что напомнила ей. Дайана смотрела куда-то в пространство, и я поняла: мыслями она далеко, она вообще забыла о моем присутствии. Я с трудом расслышала ее слова, когда она заговорила.

— Вернулся? Но Арчи все время был здесь… — Когда ее голос замолк, она словно бы пришла в себя. Села немного прямее и откашлялась. — То есть да. Мы пережили потрясение. Мы вообще не ожидали увидеть Арчи перед входной дверью, поскольку он должен был остаться с Дженни.

Но она сказала нечто иное.

Я сидела в своем кресле как пригвожденная, застыв от ужаса. Мне показалось, что все известное и понятное мне прежде вдруг сдвинулось на пятнадцать градусов, образовывая новую и абсолютно жуткую реальность. Должно быть, я ошиблась, сказала я себе. Я все еще пребывала в шоке от произошедшего с мамой, с телом Чарли. Я повсюду, во всем видела смерть и насилие, и то, что я себе представила, оказалось невозможным. Это было немыслимо.

Но не значило, что было неправдой.

Дайана повернула голову, внимательно прислушиваясь к звукам в задней части дома. Голоса удалялись, как будто Вэлери и Майкл ушли в сад за домом. Время есть, подумала я, не много, но есть. Может, достаточно.

— Дайана, — осторожно произнесла я негромко и спокойно, — если в разговорах с полицией вы не совсем точно изложили ход событий, это ничего. Но если есть то, что, по вашему мнению, им следует знать о случившемся с Дженни, думаю, сейчас самое время им сообщить.

Опустив голову, она рассматривала сцепленные на коленях руки. Она вся дрожала от напряжения. Я видела, как она борется с желанием заговорить, и ждала, не осмеливаясь даже моргнуть.

— Он меня убьет.

Это был отзвук фразы, слетевшей с ее губ на выдохе, и я вздрогнула при виде страха в ее глазах, когда она посмотрела на меня.

— Вас защитят. Вам сумеют помочь. — Мне требовалось надавить на нее, и, сознавая, что делаю, ненавидя себя за это, я сказала: — Разве вы не хотите рассказать правду, Дайана? Ради Дженни?

— Мы все для нее делали. — Глаза ее были устремлены на фотографию, стоявшую на столике рядом с ней, снимок, сделанный на отдыхе: более юная Дженни в купальнике на фоне голубого неба смеется в камеру. В комнате наступило молчание, и я дернулась, когда Дайана снова заговорила: — Какой в этом смысл, верно? Ни в чем нет смысла. Я думала, есть. Не знаю почему.

— Я понимаю, что вы боитесь, Дайана, если вы просто…

— Я боялась, — перебила она, уже с большим воодушевлением. — Я боялась, поэтому сделала, как хотел он. Но я не собираюсь лгать ради него. Он думает, будто прав, но как такое может быть? И я не смогла его остановить. Я ничего не смогла сделать для ее спасения, так как для Майкла все должно быть идеально. Он не выносит, если что-то не… идеально.

— Даже Дженни?

— Особенно Дженни. Она знала: он не потерпит ее непослушания. Ей следовало знать, что это опасно.

Я вспоминала Майкла Шеферда в полицейском участке, сцену, которую он разыграл, когда понял, что растление его дочери станет достоянием гласности. Тогда я восприняла это как желание защитить ее, даже в смерти. Я ошибалась. Он хотел спасти ее репутацию. Он спасал себя.

Голос Дайаны снова затих настолько, что я едва разбирала слова.

— Он пришел в отчаяние из-за ребенка.

— Могу себе представить.

— Нет. Нет, вы не можете. Вы знаете, что он заставил меня сделать? Он вынудил меня оставить ее там. Мою малышку. В темноте и холоде, под дождем, без всякой защиты, пока кто-то — вы — не пришел и не нашел ее. И я позволила ему это сделать.

По ее щекам текли слезы. Она яростно стерла их, вытерла нос рукавом. Мне больше не требовалось ее подталкивать — слова лились потоком, который я, при всем своем желании, остановить уже не сумела бы. Она словно ждала возможности рассказать кому-нибудь о том, что совершил ее муж.

— Он узнал, понимаете, о ее друге. О, он не знал всей истории. Мы понятия не имели о тех… других. Мы решили, что она за нашей спиной встречалась с Дэнни, поскольку мы не одобрили бы этого. Майкл запретил ей до восемнадцати лет дружить с мальчиками, понимаете, поэтому даже если бы Дэнни оказался одного с ней возраста, мы все равно не позволили бы им встречаться. — Она моргнула, всхлипнув. — Я все думала, не потому ли она стала с ним видеться. Ведь от нее требовалось быть совершенством — папина маленькая девочка, — а она с трудом этому соответствовала. Но с другой стороны, может, это случилось, так как она привыкла делать то, что ей велят. Может, таким образом тот человек и убедил ее делать те вещи. Она выглядела такой юной, правда? На самом деле она была еще ребенком, и когда сказала мне, что беременна, я просто не могла поверить. — Теперь Дайана с мукой смотрела на меня. — Мне нужно было промолчать. Помочь ей избавиться от ребенка. Мы могли бы забыть обо всей этой истории. Она была бы мне благодарна, так как очень переживала; она знала, что слишком молода, чтобы иметь ребенка, и этим огорчит отца. Но я ее успокоила. Я убедила ее, что все будет хорошо. Я сказала, что мы о ней позаботимся, как всегда. Я не знала… Я не знала…

Она почти выкрикнула последние слова, затем, тяжело дыша, прижала ладонь тыльной стороной к губам, пытаясь успокоиться.

Я догадывалась, что горе может странно воздействовать на людей: истерия вызывает яркие галлюцинации, а недостаток сна и умственное напряжение заставляет людей путать фантазии и действительность. Я знала: чувство вины — самая разрушительная из всех эмоций, любой родитель посчитал бы себя ответственным за неумение защитить своего ребенка, — но не могла не поверить каждому слову матери Дженни. Сквозь стеклянные двери столовой я посмотрела на Шеферда, стоявшего в саду за домом. Дождь прекратился, хотя серо-стальные облака висели низко. Он закурил маленькую сигару. Вверх от нее уходили струйки синего дыма, завихряясь в воздухе. Мне нужно было узнать больше. Но требовалось действовать быстро.

— Как он ее убил?

Закрыв глаза, она покачала головой и повторила:

— Я не знала.

— Я понимаю, Дайана. Вы не могли знать. — Я предприняла новую попытку: — Что произошло?

— Когда мы ему сообщили, он ее ударил. — В ее голосе слышалось потрясение. — Он не смог перенести ее ложь. Затем сказал, что она грязная. Ей нужно искупаться. Он попросил меня проводить ее в ванную комнату. Я заставила ее раздеться… Я думала, это поможет. Надеялась, что он успокоится, не видя ее. В любом случае я не предполагала, что он ее винит…

— А потом?

Ее веки затрепетали, и она нахмурилась.

— Понимаете, я осталась в ванной комнате. Дженни была расстроена, очень расстроена, и не хотела, чтобы я уходила. Поэтому когда он вошел, то страшно рассердился на мое присутствие. Он назвал и меня шлюхой, матерью проститутки, и сказал, что я могу смотреть, если хочу. А потом он взял ее за плечи, вот здесь… — Она показала на ключицы, где я видела синяки на коже Дженни. — Он нажал с такой силой, что она с головой ушла под воду, и держал так, пока она не перестала биться. Все кончилось быстро. Он очень сильный, я пыталась его остановить, но не смогла. Он такой сильный. Потом он отнес ее в лес и оставил. Он даже не прикрыл ее. Я умоляла завернуть ее во что-нибудь, но он не позволил. Она осталась там мерзнуть…

— Дайана, вы должны рассказать полиции о случившемся.

Глаза у нее расширились.

— Нет. Он меня убьет. Поверьте мне. Он в секунду меня убьет.

Она выглядела по-настоящему напуганной.

Я достала из сумки мобильный телефон и начала прокручивать список контактов.

— Позвольте мне позвонить старшему инспектору Викерсу. Он поймет, правда поймет. Он поможет.

Руки у меня тряслись, пальцы немели. Ради Дайаны я пыталась придать своему голосу уверенности, но едва могла привести в действие мобильник. От звука, донесшегося из кухни, у меня подпрыгнуло сердце.

— Все в порядке?

В дверях стояла Вэлери. Я обрадовалась как никогда, увидев ее. Я выскочила из кресла и, подбежав к ней, втолкнула в кухню. Я хотела увести ее от Дайаны и поговорить спокойно. Мне нужно было сообщить ей, что совершил Майкл Шеферд. Она сообразит, как действовать.

Она не сопротивлялась, послушно отступив, но как только мы скрылись из поля зрения Дайаны, остановилась как вкопанная, как мул.

— Что происходит? Мы оставили вас всего на несколько минут.

— Послушайте, Вэлери, мне нужно вам сказать…

— Если вы огорчили Дайану…

— Бога ради, заткнись!

Мы мерили друг друга злобными взглядами, обе раздраженные, и на мгновение я позволила себе роскошь пожалеть, что передо мной не стоит любой другой представитель полиции. Я сделала глубокий вдох.

— Простите, Вэлери. Это действительно важно. Просто… просто выслушайте.

Я начала передавать ей рассказ Дайаны, запинаясь, забегая вперед и возвращаясь назад, чтобы объяснить себя же. Как только начала понимать, о чем я говорю, она побледнела.

— Боже мой. Мы должны кому-нибудь сообщить.

— Я собиралась позвонить старшему инспектору Викерсу, — начала я, но светло-голубые, как у фарфоровой куклы, глаза Вэлери устремились поверх моего плеча и расширились от ужаса. Я почувствовала ползущий по спине холодок страха еще до того, как стремительно обернулась, а когда увидела то, что напугало Вэлери, невольно вскрикнула. В дверях стоял Майкл Шеферд, держа свою жену за волосы на затылке. В другой руке у него был устрашающего вида черный арбалет, восемнадцатидюймовый, направленный прямо на нас. Одна стрела оказалась уже заправлена, готовая к выстрелу, другая торчала у Шеферда из-за пояса.

— Ни звука больше, ни та ни другая.

Я инстинктивно отодвинулась от Вэлери, таким образом усложняя задачу Шеферду. Страх сделал мои движения неуклюжими. Я опоздала. Потеряла время с Вэлери. Не объяснять ей нужно было, а бежать. Я чересчур затянула, как всегда. Моя злость, словно докрасна раскаленная проволока, прожгла холодный туман ужаса, и я изо всех сил за нее ухватилась, понимая, что она поможет мне оставаться сосредоточенной, помешает сдаться. Все еще пятясь, я уперлась в рабочий стол и остановилась, вытянув позади себя руку и пытаясь вспомнить, лежало ли там хоть что-нибудь похожее на оружие. Шеферд смотрел на Вэлери с потемневшим от ярости лицом.

— Руки, — рявкнул он и поднял арбалет, — вверх, немедленно!

— Подождите, Майкл, подождите, — попыталась улыбнуться Вэлери. — Я знаю, вы расстроены, но это не способ выйти из данной ситуации. Положите оружие, отпустите Дайану, и мы поговорим об этом.

— Из этой ситуации нет выхода. Эта сука, — и он сильно встряхнул жену, — не сумела удержать язык за зубами. А теперь об этом знаешь ты и ты. — Он показывал арбалетом. Когда он направил его на меня, я непроизвольно втянула живот. О Господи. Я подняла руки на уровень плеч и мимоходом отметила, что они ходят ходуном.

— Так вы ничего не решите, Майкл. Вы только осложните ситуацию еще больше, но ничего не решите. Мы можем поговорить о Дженни и что-нибудь придумаем, — сказала Вэлери.

Я была абсолютно уверена: обращаясь к Майклу Шеферду как к ребенку, Вэлери никак не повлияет на его поведение. Всего в нескольких шагах отсюда находился полицейский, а сразу за ним — журналисты из мировых средств массовой информации. И если кто-нибудь из нас не придумает выхода из этой ситуации, мы умрем в этой кухне, а они ничего не узнают. Вэлери только ухудшала дело. Дайана выглядела как сломанная кукла, ее голова свесилась набок. Я сомневалась, что она осознает происходящее. Оставалась я. Опустив руки и сунув их в карманы, я пыталась казаться спокойной.

— Послушайте, Майкл, простите, что задавала слишком много вопросов. Я думаю… думаю, я запутала Дайану. В беседе со мной она просто хотела кое-что выяснить. Это был просто разговор. Не думаю, что кто-нибудь воспримет его всерьез.

«Если бы ты не наставлял на меня арбалет, я бы придумала что-нибудь более правдоподобное…»

Майкл Шеферд засмеялся. Это был вселяющий ужас звук, лишенный веселья.

— Хороший ход. Не пытайся убедить меня, что ты этому не веришь.

— Я не верю, что вам нужно перестрелять всех нас, — спокойно сказала я, опираясь на запасы невозмутимости, отрепетированной за годы общения с мамой, когда она бывала в опасном настроении. Мне было страшно, но я знала: обнаруживать этого нельзя. — Это не поможет ни вам, ни нам. Я имею в виду то, что вы собираетесь делать. Расстреливать каждого, кто зайдет в дом, чтобы узнать, где мы находимся, не самый подходящий план, по-моему.

Он сверкнул глазами.

— Самый нормальный план. Он заключается в том, чтобы избавиться от людей, которые меня раздражают, например, от тебя, лицемерная сучка, пришедшая сюда поучать нас.

— Я думала, это поможет, но ошиблась. Прошу прощения.

— Не так-то это просто. Моя жена рассказала тебе то, о чем не должна была говорить. Она показала, что ей нельзя доверять. Она предала. При малейшей возможности она все расскажет. Это недопустимо. — На последних двух словах он сильно сдавил ее шею, и Дайана пискнула от страха. Послышалось журчание, и я увидела растекавшуюся у ее ног лужицу мочи. Шеферд тоже ее заметил. — Ты мне отвратительна, шлюха, — прошептал он ей на ухо. — Не можешь держать себя в руках, да? Жалкое зрелище. Совсем как твоя дочь. Она набралась этого от тебя, да? Да?

Теперь уже Дайана открыто плакала, зажмурившись, лицо ее было до неузнаваемости искажено болью и ужасом. Напряжение, пропитавшее воздух в помещении, имело металлический привкус, привкус крови. Он собирался ее убить. Я видела это по его лицу.

— Где вы раздобыли арбалет? — выпалила я, отчаянно пытаясь снова переключить его внимание на себя. — С трудом верю, что он валялся в кустах.

Его взгляд в мою сторону не выражал ничего, кроме отвращения, но через секунду он ответил:

— Это вещь моего приятеля по спортзалу. Он купил его через Интернет… любит такие игрушки. Я попросил одолжить его мне. Репортеры таблоидов и папарацци лазали в наш сад, заглядывали в окна, надоедали нам день за днем. Я сказал ему, что мне нужно их отпугнуть. Не волнуйтесь, Вэл, это законно. Красивый, правда?

Он наклонил его, показывая мне, и я посмотрела на смертоносный механизм из проволоки и металла, отчего мне стало совсем нехорошо. На таком расстоянии, даже если Шеферд был плохим стрелком, у нас не было ни малейшего шанса остаться в живых.

Пока мы с Шефердом разговаривали, Вэлери воспользовалась возможностью переместиться к задней двери. Теперь, находясь в двух шагах от нее, она сделала свой ход: развернувшись и схватившись за ручку, она лихорадочно ее вращала. Я не увидела, как Майкл Шеферд прицелился, не слышала выстрела, но внезапно узкий черный стержень вырос между лопатками Вэлери, и она упала вперед, вывалившись в дверь, которую успела открыть. Со своего места я видела только ее ноги. Упала она неловко, носок одной ноги уперся в землю, и туфля почти съехала, другая нога вывернулась под неестественным углом. С мучительной тревогой я ждала, что она шевельнется, что туфля окончательно спадет с ноги. Так лежать просто невозможно. Но никакого движения не последовало.

Я посмотрела на Майкла Шеферда, который разглядывал Вэлери со странным выражением лица. Это была смесь гордости и благоговейного ужаса перед тем, что у него получилось.

— Один выстрел, — сказал он и, отпустив жену, вытащил из-за ремня вторую стрелу и стал осторожно заряжать арбалет.

— Майк, умоляю. — Дайана рыдала так сильно, что слова искажались. — Не делай этого. Ты должен остановиться.

Он словно бы расслабился, когда увидел, как легко стреляет арбалет, как легко убивать. Он двигался без спешки, но сосредоточенно. Думаю, он даже не услышал ее слов. Я почувствовала, как внутри нарастает паника, и постаралась ее подавить: она не поможет, что бы ни случилось дальше.

Дайана снова попробовала уговорить мужа:

— Ты только ухудшаешь положение. Пожалуйста, остановись.

Тут он посмотрел на нее.

— Ухудшаю? Как можно ухудшить это положение? Ты со своей дочерью и так уже сделала из меня дурака! Как можно его ухудшить, когда ты сознательно перекладываешь на меня вину за то, что случилось? Тебе это на руку, не так ли? Если я пойду в тюрьму, ты станешь свободной, верно? Сможешь уехать и начать новую жизнь где-нибудь в другом месте и забыть все это. — Он ткнул в ее сторону арбалетом. — Так вот, этого не произойдет. Я уже говорил тебе. Я сказал, что убью тебя, а не отпущу, и я это сделаю. Единственная разница в том, что это доставит мне удовольствие, поскольку — позволь сказать тебе, Дайана, — ты получаешь по заслугам.

Теперь она уже без слов билась в истерике, тряся головой. Я с отчаянием подумала, что полицейский на улице должен услышать ее, но никто не подошел к входной двери. Мир сузился до одного помещения, комнаты, где стоял запах ненависти, горя и крови, и мы вполне могли быть последними людьми на Земле.

Закончив заряжать арбалет, он привлек к себе жену и поцеловал в висок, зарывшись лицом в ее волосы. Глаза у него были закрыты, и на долю секунды в голове у меня возник вопрос, не мой ли сейчас шанс, не единственный ли это шанс на спасение, но я не смогла двинуться с места. Я вытянула у себя за спиной руку и по расширяющейся траектории принялась шарить по рабочему столу, надеясь на чудо. Зацепившись за что-то пальцами и невольно оттолкнув это от себя, я снова потянулась, не зная, что произошло, и едва не плача. Он не задумываясь оборвал жизнь Вэлери. То же самое он сделает и со мной.

«Просто подожди, — сказала я себе. — Выжди».

Я снова потянулась, напрягая мышцы, и мои пальцы коснулись холодного металла.

— О, моя дорогая, — приглушенно произнес Майкл Шеферд. — Я так сильно тебя любил. Я умер бы за тебя. А ты все это погубила.

Он слегка толкнул Дайану, и она, спотыкаясь, отступила от него на пару шагов. Обретя равновесие, она медленно, вяло повернулась к нему лицом. Сопротивления в ней не осталось. Я стояла позади нее и не могла видеть лица Дайаны, но передо мной было лицо Майкла Шеферда. На мгновение он показался опечаленным, и я подумала: «Он не может этого сделать».

Однако Шеферд оказался человеком принципа, человеком, способным лишить жизни собственную дочь за то, что она его разочаровала, человеком, который требовал полного подчинения; он мог это сделать и сделал. На этот раз я услышала глухой удар, и Дайана, не издав ни звука, рухнула где стояла. Пока она падала, я снова пошарила у себя за спиной, преодолев последний дюйм, который отделял меня от того, что лежало на столе, и не успела она еще растянуться на полу, как я сунула это в задний карман джинсов. Я получила в свое распоряжение холодное оружие, о котором Майкл Шеферд не знал, но если я неправильно им воспользуюсь, я только все испорчу. Думать об этом я себе не позволила. Правда о том, что случится со мной, лежала у моих ног.

Он прицелился ей в лицо, и стрела вошла в правый глаз. Это выглядело нелепо. Зловеще. В ужасе я секунду смотрела, потом оторвала от нее взгляд и зажала рот рукой, уверенная, что меня стошнит, и не сомневаясь, что теперь моя очередь. Край кухонного стола впился мне в спину, я обрадовалась этой боли. Она позволила мне собраться. Теперь я осталась в одиночестве. Никто не придет мне на выручку. Все зависело от меня.

Майкл Шеферд разглядывал жену. Потом он снова поднял арбалет, бесстрастно на него посмотрел и отложил в сторону.

— Стрел больше нет. Для тебя придется придумать что-то другое.

— Зачем? — «Не давай ему молчать, Сара, заговаривай ему зубы…»

Он нахмурился.

— Что значит «зачем»? Я не могу допустить, чтобы ты пошла в полицию и все им рассказала.

— Полиция все знает, — спокойно произнесла я. Чужая слабость заставляла его ощущать себя сильным. Настало время увидеть, как он справится с человеком, который его не боится, даже если я и тряслась от страха. Я надеялась, он не заметит этого. — Они просто ждали, чтобы вы сами себя раскрыли. Два мертвых тела у вас на кухне… я бы сказала, вы сделали достаточно для своего ареста.

— Они думают, Дженни убил Дэнни Кин. Ты же сама это сказала.

Я со смехом огляделась вокруг.

— Полагаю, вы доказали, что тут они ошибались. Как вы сумеете выдать это за чужих рук дело?

Он пожал плечами:

— Ну и что? Какая разница? Я не собираюсь сидеть тут и ждать, пока меня арестуют. Разберусь с тобой, а затем скроюсь отсюда.

— Мне все равно, сбежите вы или нет. Я пришла сюда по одной причине — из-за неприязни к Дэнни Кину… я чувствовала себя виноватой в том, что он натворил, поскольку делал это, чтобы произвести впечатление на меня. Теперь, когда я знаю, кто убил Дженни, мне глубоко наплевать, что будет дальше. Вам не нужно меня убивать, Майкл. На самом деле вам не нужно было и ее убивать. — Я показала на тело его жены.

— Она это заслужила.

— А Вэлери?

— Она меня раздражала, — просто ответил он.

— Меня тоже. — «Прости меня, Вэлери, я так не думаю, но мне нужно каким-то образом остаться в живых». — Наверное, я бы и сама ее убила за это.

Майкл Шеферд посмотрел на меня и засмеялся, засмеялся по-настоящему.

— А ты крепкий орешек, да?

— Я все это видела. Теперь меня уже ничем не удивишь.

Я улыбнулась ему, но получилась, видимо, гримаса.

— Это правда?

Он потянулся и зевнул, не потрудившись прикрыть рот, показав мне розовый язык и белоснежные зубы. Шея у него напряглась, вены и сухожилия проступили как на анатомическом рисунке. Он обладал огромной силой и был в два раза крупнее меня. Надо говорить с ним не переставая. Я сунула руки в задние карманы джинсов, стараясь проделать это непринужденно, и сжала то, что спрятала там.

— Знаете, а я понимаю, почему вы это сделали.

— Правда? — Он скептически прищурился.

— Конечно. Дженни по-настоящему вас предала. У нее было столько преимуществ. — Я с восхищением обвела кухню взглядом. — Стоит только взглянуть на этот дом. Вы дали ей все, а она вела себя так, будто это ничего для нее не значило.

Он издал горлом звук, похожий на согласие. Я осторожно нащупывала дорогу, пытаясь представить, как он мог оправдывать свои поступки. Ложь, которую он сам озвучил, всплыла у меня в памяти. Дайана дала мне ключ к пониманию строя его мыслей. Мне нужно было только следовать в этом направлении. Но это был опасный путь.

— Я понимаю, — настойчиво продолжала я двигаться вперед, — а вот присяжные могут не понять. Вам нужно выбираться отсюда, пока полиция не узнала о совершенном. Вы можете уехать, скрыться за границей или где хотите, если уйдете сейчас. Я на вашей стороне, Майкл. Я не хочу, чтобы вы страдали за ошибки других людей. Все они заслужили то, что получили, но вы тюрьмы не заслуживаете. Я останусь здесь и в течение нескольких часов буду притворяться, будто все в порядке… это даст вам достаточно времени, чтобы исчезнуть.

При этих словах внутри у меня закипела злость, собираясь в твердый, горячий камень в груди, мешавший дышать.

Шеферд нахмурился.

— А зачем ты будешь помогать мне?

— Давайте скажем так: я навидалась в жизни несправедливостей. Почему бы мне вам не помочь? Вы не такой, как Дэнни Кин. У вас были все основания сделать то, что вы сделали. На вашем месте, надеюсь, у меня хватило бы мужества поступить подобным образом.

На секунду я подумала, что зашла слишком далеко и он перестанет мне верить, но оказалась права, решив, что Майкл Шеферд считает себя непогрешимым. Он кивнул:

— Хорошо. Я готов уехать. Заткнись на минуту. Мне нужно подумать.

Я тоже думала. Я размышляла о том, что ему никогда не приходило в голову: это он сделал свою дочь такой. Он лишил ее самоуважения. Он создал в ней жажду любви и одобрения, которую увидел и воспользовался ею. Во всем этом был виноват Майкл Шеферд, и я с горечью это осознала.

— Я мог бы связать тебя и оставить здесь. А вдруг ты все же захочешь позвонить в полицию, ведь связанная ты ничего не сделаешь, верно?

Я кивнула.

— Мне нужно чем-то тебя связать. И кляп.

Он наполовину отвернулся от меня, почесывая голову, и в ту долю секунды, когда он не думал обо мне, я бросилась на него, оттолкнувшись от стола. Выхватив ножницы, которые взяла до этого со стола, я вонзила лезвия ему в шею, повернула и вытащила. Думаю, он не увидел моего движения и не понял, что с ним произошло, пока из него фонтаном не брызнула горячая красная кровь и его рука не взметнулась к горлу. Мой удар оказался для него гибельным, густая кровь выплескивалась из него толчками, пропитывая рубашку, которая из хаки стала блестяще-черной. Я предусмотрительно отступила, недостаточно ловко, чтобы не попасть под первую струю, но достаточно быстро, чтобы он меня не схватил. Да он и не хотел. Все внимание он сосредоточил на себе. Он пытался остановить кровь, со стоном зажимая ладонями рану на шее, но красная жидкость просачивалась сквозь пальцы, струилась по рукам и капала на белый кафель. Шеферд тяжело привалился к шкафу и опустился на одно колено, глаза его были широко раскрыты от ужаса. Кровь уже образовала лужу вокруг него и стала расползаться по полу, затекая в углубления между плитками. «Поразительно, сколько в нем крови», — подумала я, и почти немедленно в голове эхом откликнулось: «Но кто бы мог думать, что в старике окажется столько крови!»[6]

Я поступила правильно. Вернуть ничего невозможно, как нельзя было воскресить Дженни.

— Пожалуйста…

Я еще отступила, по-прежнему сжимая ножницы, кровь скользила и липла на моих руках и в волосах. Я посмотрела ему в глаза и подумала о том, сколько раз он сам предавал свою семью, вспомнила своего отца и поняла: он тоже, по-своему, предал меня и мою мать, которая столько у меня взяла, совсем при этом не уважая, и я порадовалась, порадовалась, что получила возможность на ком-то это выместить, что кому-то пришлось пострадать за все то зло, которое причинили мне и моим близким, и что это он. Дженни оказалась дважды жертвой. Он должен был обеспечить ей защиту, а не убивать ее.

В тот момент я ненавидела их всех, всех мужчин, которые считали, будто другие люди существуют только для того, чтобы удовлетворять их потребности. Я ненавидела Дэнни Кина и его гнусного отца, ненавидела безликих мужчин, выстраивавшихся в очередь, чтобы насиловать невинных детей. И ненавидела мужчину перед собой, который стал олицетворением всех остальных, единственный, до которого я смогла добраться. Я смотрела ему прямо в глаза и ждала, когда он умрет, не собираясь и пальцем пошевелить, чтобы помочь ему. Это заняло немногим больше минуты. Не долго. Но показалось вечностью.

Только когда он окончательно сполз на пол и его глаза потускнели, я сдвинулась с места, положила на рабочий стол ножницы, оставляя на всем, к чему прикасалась, кровавые пятна. Я повернулась к кухонной раковине и стала полоскать рот и сплевывать, вымывая душивший меня металлический привкус. «И рука все еще пахнет кровью…»[7]

Я вымыла руки, намыливая их мылом, окрашивая мыльную пену в розовый цвет кровью Майкла Шеферда. Кровь была у меня и под ногтями, и я старательно вычистила ее оттуда. Отмыв руки, я села за кухонный стол, внезапно почувствовав изнеможение. Достала свой телефон и уставилась на него. Мне нужно было позвонить Викерсу и рассказать, что случилось, поскольку теперь наступило время, когда из всего этого нужно выпутываться. Но до всех звонков, до того, как кто-нибудь увидит, что я здесь натворила, мне требовалось составить версию.

В следующую секунду мысль о собственном спасении улетучилась. Позади меня раздался шум, и я не глядя поняла, что здорово просчиталась.

Когда я обернулась, на меня в упор смотрела Вэлери. Она сумела сесть, прислонившись к шкафу. Стрела все еще торчала у нее из спины, но Вэлери оказалась жива.

Я встала и направилась к ней, она заморгала. Я поняла: она боится меня, и поэтому остановилась в нескольких шагах от нее.

— Господи, Вэлери. Я думала, ты умерла. Как ты?

— Я слышала… — проговорила Вэлери, дыша немного с присвистом, — все. Тебе не нужно было его убивать. Он собирался… тебя… отпустить.

— Ты этого не знаешь.

Меня затрясло.

— Я его слышала. — Взгляд ее был холоден. — Я собираюсь… сказать… что ты сделала. Ты… его… убила.

Я посмотрела на нее с ненавистью, с подлинной ненавистью.

— И что? Ты всерьез думаешь, будто кто-то его пожалеет? Ты всерьез думаешь, что он не заслужил смерти? Я сделала миру одолжение, глупая дура.

Она не ответила, а подняла руку с мобильным телефоном. Своим. И экран горел.

— Вы слышали это, сэр?.. В доме Шефердов. Да… да, «скорую». Со мной… со мной все будет хорошо.

Она дала отбой и выронила телефон, который со стуком упал на пол, словно стал слишком тяжел для нее.

— Даже если он это… и заслужил… не тебе было… решать.

Тогда я отвернулась от нее и села за стол, положив руки перед собой, и больше с ней не разговаривала. Сейчас я постигала то, что уже и так знала. Я никогда не мечтала, будто могу получить именно то, чего хочу, и сейчас все рассыпалось в прах у меня на глазах.

Перед домом послышался шум, полицейский переговорил по рации и застучал в парадную дверь, затем вломился в дом. Краем сознания я отметила: кухня заполнилась полицейскими в форме, которые склонялись над телами. Появились парамедики, они оказали помощь Вэлери и поинтересовались, не ранена ли и я. Я покачала головой. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. В комнате стало темно от людей, она наполнилась шумом, а мне хотелось остаться одной.

Когда появился Блейк, я прежде услышала его голос, а потом увидела, подняв глаза, как он пробирается мимо других полицейских, в смятении глядя на меня. Он присел рядом со мной на корточки и откинул с моего лица волосы.

— Я думал, что потерял тебя. Я подумал, что тебя тоже убили. С тобой все в порядке? Он не ранил тебя?

Я сидела в оцепенении, не в силах говорить, и он обнял меня. Казалось, он не замечает любопытных взглядов полицейских и парамедиков.

— Что произошло? Что бы то ни было, ты можешь мне сказать. Все нормально, Сара. Все будет хорошо.

Как только он узнает, я стану ему не нужна. Я сама сделала этот выбор. Вот с чем мне придется жить.

За его плечом я увидела Викерса. Одним взглядом он охватил всю сцену и, обойдя тело Дайаны Шеферд, наклонился к Вэлери и заговорил с ней. Ее уже положили на носилки и приготовились нести в машину «скорой помощи». О чем они говорили, я не могла слышать, но когда Викерс выпрямился, лицо у него было мрачное.

— Энди, — произнес он, тронув Блейка за плечо, — пожалуйста, пойди и проследи, чтобы с Вэл все было нормально. Узнай, в какую больницу ее повезут. Я хочу переговорить с Сарой.

Я видела, что Блейк хочет возразить, но сумела слабо ему улыбнуться и прошептать:

— Иди.

Тогда он пошел, а я смотрела, как он уходит, и у меня разрывалось сердце при мысли о том, что она ему скажет, как он отреагирует.

Через секунду я посмотрела на Викерса.

— Значит, его там не было. Он не слышал того, что слышали вы.

Инспектор покачал головой.

— Я позвонил ему и вызвал сюда. Но он узнает.

Я отвернулась.

— Конечно.

— Сара, послушай меня, — сказал Викерс, выдвигая стул и садясь рядом. Он наклонился и взял меня за руки, говоря слишком тихо для остальных. — Просто послушай. Ты хрупкая молодая женщина.

Я засмеялась.

— Скажите это Майклу Шеферду.

Он сильно сжал мои руки, и я с удивлением на него посмотрела. Лицо у него было серьезное, голос звучал настойчиво.

— Ты в два раза меньше Майкла Шеферда. Он выстрелил в Вэлери, убил у тебя на глазах свою жену и признался в убийстве своей дочери. Это правильно?

— Да.

— Ты испугалась за свою жизнь.

— Да.

— Он угрожал убить тебя.

— Да.

— Затем он напал на тебя.

Я посмотрела на Викерса и поняла: он хочет, чтобы я солгала.

— У тебя не было выбора, ты должна была сопротивляться. Тебе удалось завладеть ножницами, и ты ткнула ими наугад.

Я кивнула.

— Когда он упал, ты не знала, что делать. Ты была в шоке, ты растерялась. Он умер, прежде чем ты успела подумать о помощи. Ты вымыла руки. Пока все это происходило, Вэлери пришла в себя настолько, что позвонила мне. Я послал сюда наряды полиции убедиться в твоей безопасности, и они нашли тебя в состоянии шока. Только когда приехал я, ты почувствовала, что тебе ничто не угрожает, и рассказала о произошедшем. Ты запомнишь все это?

— Вэлери…

— Забудь о ней, — сурово произнес он, — она сделает, как я попрошу.

— Это не имеет значения, — сказала я, и прозвучавшее в моем голосе отчаяние поразило даже меня. — Он узнает. И никогда меня не простит.

— Энди? С чего ты взяла? Он поймет, Сара. Кто-кто, а Энди поймет. Он сам бы это сделал, если б ты хоть как-то пострадала. — Он говорил еще тише, и его слова были слабым проблеском света во тьме, которая угрожала меня поглотить. — Живи своей жизнью, Сара. Забудь об этом и живи своей жизнью.

Мне хотелось верить, что это возможно, очень хотелось, но я знала: ничего не получится.

— Так не бывает, инспектор. За все нужно платить.

В глубине души я невольно надеялась, что ошибаюсь. Я не могла не думать, несмотря на свои слова, что заплатила сполна. Теперь я уж точно заплатила сполна.

Я очень обязана многим людям, которые вольно или невольно помогли мне написать эту книгу.

Меня постоянно подбадривали Фрэнк Кейси, Элисон Кейси, Филиппа Чарлз и Керри Холланд; без них я возилась бы намного дольше. Я всем им очень благодарна. Огромное спасибо.

Анн-Мари Райан — изумительно одаренный редактор и подруга, острым глазом увидевшая, что требовалось убрать из чернового варианта.

Рэйчел Петти не только обнаружила дыру в сюжете, но и немедленно предложила идеальное решение, предотвратив таким образом нервный срыв с моей стороны.

Мой удивительный агент Саймон Тревин — особая статья. Он неутомим и всегда занимателен. Его помощница Ариелла Фейнер столь же блистательна, а ее энтузиазм вывел меня на этот путь; большое ей спасибо. Также я ужасно благодарна Джессике Крэг, Летти Рэнсли и всем в «Юнайтед эйджентс» за их тяжелый труд.

Джиллиан Грин — идеальный редактор: понимающая, любезная и всегда оказывающая поддержку, она оживила эту книгу. Она и Джастин Тейлор проделали великолепную работу, устраняя ошибки, погрешности и противоречия, которые я умудрилась допустить; любые оставшиеся — целиком на моей совести. Я считаю, мне посчастливилось напечатать свою книгу в «Эбьюри пресс», и мне бы хотелось сказать спасибо всем, кто преданно и профессионально выполнял работу по изданию моей книги.

И наконец, я бы хотела поблагодарить своих подельников — моего кота Фреда и мужа Джеймса. Фред был моим неизменным компаньоном при написании этой книги. Ему ни разу не удалось удалить всю книгу целиком во время своих частых пробежек по клавиатуре, но время от времени он добавлял забавные комментарии.

Без Джеймса все это оказалось бы просто невозможно; не могу даже перечислить всего, что он для меня сделал. Ему моя благодарность и мое сердце.

Вымышленный персонаж, герой тринадцати детективных романов британского писателя Колина Декстера, а также телевизионного сериала, снятого в 1987–2000 гг. — Здесь и далее примеч. пер.

У. Шекспир. Отелло. V акт, 2-я сцена. Перевод М. Лозинского.

У. Шекспир. Отелло. V акт, 2-я сцена. Перевод М. Лозинского.

Английская сестра милосердия и общественный деятель.

Весной 1994 г. двое жителей Глостера — супруги Фред и Роуз Уэст — были арестованы по подозрению в убийстве двенадцати женщин и девушек в период с 1967 по 1987 год. Дом супружеской четы, в котором нашли останки многих жертв, впоследствии снесли.

У. Шекспир. Макбет. V акт, 1-я сцена. Перевод Б. Пастернака.

У. Шекспир. Макбет. V акт, 1-я сцена. Перевод Б. Пастернака.