Пригревало мартовское солнце. Издалека доносилось монотонное стрекотание пролетевшего в сторону Ханкалы вертолета Ми-8. Старший лейтенант Гурнов сидел на хлипком деревянном ящике у бетонного блока и курил, провожая взглядом из-под белесых бровей группу чеченок, которые, шумно болтая, с огромными сумками и баулами направлялись в сторону рынка. Мимо блокпоста какой-то изможденный старик из последних сил тащил за собой тележку на расхлябанных колесиках от детской коляски, груженную нехитрым скарбом. Напротив, за разбитой дорогой, сплошные руины: за горами мусора и битого кирпича пустые глазницы разрушенных домов. Бродячие тощие собаки кружили вокруг блокпоста в надежде на подачку, в страхе шарахаясь при каждом резком движении военных. Смелее всех была черная худая сучка с белым пятном на груди. Она внаглую приближалась к бетонным блокам, вытянув морду, заискивающе глядя на омоновцев слезящимися черными глазами. Весь облепленный бойцами, словно муравьями, промчался «бэтээр». За ним проехали бежевая «копейка», в которой восседали какие-то мужики с недобрыми небритыми лицами. Потом прошмыгнула старая облезлая «Волга» с набитым доверху багажником…

Вон там, за теми развалинами, полегла Майкопская бригада; а в том покореженном авиаударом доме, на третьем этаже, сегодня «чистильщики» обнаружили «лежку» снайпера. И сняли две мастерски замаскированные растяжки, когда обрабатывали подходы к лестнице, ведущей наверх. Кто-то из «духов», видимо, подготовил себе удобную позицию для обстрела блокпоста. Саперы обещали на днях рвануть эту чертову лестницу, чтобы никто не смог пробраться на верхние этажи. Вчера на рынке среди бела дня выстрелами в спину какие-то подростки завалили трех зазевавшихся «федералов». Опустив голову, Гурнов лениво сплюнул в рыжую грязь, усеянную окурками и шелухой от семечек. На коленях у него покоился автомат. Потертая разгрузка была туго набита рожками. Шел 68-й день треклятой командировки. Осталось еще двадцать два дня томительного ожидания. Двадцать два дня неизвестности, двадцать два дня тревоги, двадцать два дня адского напряжения… Это была уже третья его командировка в Чечню. Чесалась давно немытая голова, позуживала спина: тело тосковало по баньке. Эх, сейчас бы горяченького парку, да березовый веничек…

– Дядь, даш закурить, а? – вдруг раздалось со стороны шлагбаума, прервав его невеселые думы. Гурнов повернул голову. Какой-то настырный шкет, лет двенадцати, настойчиво канючил у сержанта Егорова курево.

– Эй, пацан! Иди сюда! – окликнул его старший лейтенант. Шкет подошел, под его огромными, не по размеру, десантными ботинками смачно чавкала весенняя грязь. У замурзанной куртки были подвернуты обтрепанные рукава. На голове видавшая виды вязаная шапка с символикой «адидаса». Из-под нее настороженно глядели большие темно-серые глаза. Из левого кармана куртки торчала пластиковая бутылка из-под «пепси».

– Ну, чего тебе? – бесцеремонно спросил мальчишка, нехотя подойдя к бетонным блокам и с любопытством посматривая на Гурнова.

– Мне-то ничего! А тебе что здесь надо? Чего тут крутишься, молокосос?

– Курнуть бы! Сигаретки не найдется?

– Почему не найдется, для такого гарного хлопца всегда найдем! – сказал добродушно Гурнов, извлекая из пачки сигарету и протягивая ее сопляку.

Пацан схватил сигарету грязными, с обломанными ногтями, пальцами и, подбросив ее вверх, ловко поймал на лету пухлыми губами. Деловито покопавшись в кармане, достал зажигалку и, пощелкав ею, прикурил. Гурнов, не сдержавшись, громко хмыкнул, ему было смешно и горько смотреть на пацана, дымившего с серьезным видом заядлого курильщика.

– Тебя как зовут, троглодит? – спроси он, вытряхивая из пачки сигарету.

– Меня-то? Санькой! А тебя?

– Сергей Андреич! Не слишком длинно? Можно просто, Андреич! Ты где живешь-то, клоп?

– А там! – пацан махнул засаленным рукавом куда-то в сторону Старопромысловского района. – В подвале!

– Это еще что за чучело? – увидев беспризорника, удивился выглянувший наружу заспанный снайпер Павел Савченко. – Начштаба новый пожаловал?

– Свои, Паша, свои! – отмахнулся хмурый Гурнов, разминая пальцами сигарету и тоже закуривая.

– С рынка, видать, идешь?

– Откуда ж еще!

– Что там интересного? Чего там делал-то, если не секрет? Торговал, что ли?

– Смеешься? Чем, блин, торговать? Дырками на жопе?

– А хоть бы и так! – усмехнулся Гурнов.

– Вот, бутылку с «пепсой» у тетки слямзил! – Санька гордо похлопал по оттопыренному карману.

– Родители-то чем занимаются? – полюбопытствовал старший лейтенант.

– Нету их у меня!

– Как это нет предков? Куда подевались?

– Отец пропал! А мамку убили с бабушкой!

– Значит, ты совсем один?

– Скажешь тоже, один. Нас в подвале много! Баба Тоня, тетя Вера, старик Михалыч, Дадаевы! Мурад еще!

– Что, и больше никого из родных у тебя нет?

– Когда я еще маленьким был, приезжал дядя Володя. Мамин брат. Но это было давно. Я его почти не помню.

– А где он живет, знаешь?

– Не! Не помню! Откуда-то издалека приезжал. Кажется, из Сыктывара, что ли.

– Из Сыктывкара, говоришь? – поправил мальчишку Гурнов. – Да, это не близко. В школу-то ты хоть ходил?

– Да, во второй класс. Потом война началась.

– Учиться тебе надо, парень. Учиться. Выбираться отсюда, из этого дерьма, с этого кладбища. Родственников искать. Иначе, парень, загнешься, пропадешь здесь совсем.

– Я, пропаду? А это видел! – Санька изобразил руками красноречивый жест и сделал не всякий случай шаг назад.

Гурнов закашлялся от смеха.

– Ну, ладно, ладно! Не пропадешь! Верю! Парень ты, я вижу ушлый, такие не пропадают!

– То-то же, а то пропадешь, пропадешь, – миролюбиво продолжал пацан.

– Санек, а кем мечтаешь стать, когда вырастешь? Небось, летчиком или моряком?

– Не, только не летчиком. Ненавижу их, гадов! – серые глаза мальчишки потемнели, губы сжались. – Шофером буду! Как папка!

– А почему шофером-то? Быструю езду любишь?

– Ага! Едешь, все мелькает. Здорово!

– Да, шофером быть здорово. Только не здесь, – Гурнов, погруженный в себя, задумчиво смотрел куда-то мимо мальчишки.

– Андреич! На связь! – позвал кто-то из-за бетонных блоков. Омоновец поднялся, сильным щелчком отправил окурок в лужу.

– Будет время, заходи! Может, придумаем что-нибудь насчет тебя! – уже на ходу бросил он, исчезая в проеме укрытия.

– Андреич! Вставай! К тебе тут целая делегация пожаловала! – прапорщик Малахов настойчиво расталкивал спящего Гурнова.

– Кто там еще? – проворчал сердито тот, усаживаясь на нары и с трудом продирая глаза.

– Гаврош твой заявился! Иди встречай, Макаренко!

Гурнов выглянул наружу, щурясь от яркого солнца. У шлагбаума в стоптанных десантных ботинках маячил Санька и широко, во весь рот, приветливо улыбался. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял маленький чумазый пацаненок лет пяти. Вцепившись ручонкой в Санькину куртку, он испуганно смотрел на военных.

– Пропусти! Это ко мне! – крикнул старший лейтенант Волкову, который «месил грязь» на посту.

Мальчишки, обойдя заграждение из колючей проволоки, подошли к стене, испещренной многочисленными оспинами от пуль и осколков.

– Ну, здорово, Санчес!

– Здорово!

– Братишка твой, что ли? – омоновец, сладко зевнув, кивнул на кроху.

– Нет, это Мурад! Живем вместе. У него тоже родичи погибли.

Черные глазенки малыша исподлобья выжидательно, не мигая, смотрели на Гурнова. На бледном худеньком личике видны были следы потеков от слез. Одет он был зимнюю болоньевую куртку; на ногах женские резиновые сапоги с продетой веревкой через прорези в голенищах, чтобы не сваливались с ног. Смуглый, в натянутой на уши, когда-то голубой, шерстяной шапке, он был похож на маленького цыганенка, вроде тех, что попрошайничают по вокзалам и подземным переходам.

«Как мой Сережка, – подумал Гурнов, взглянув на его сопливую мордашку. – Только моему, наверное, поменьше будет. Да и щеки пухлее».

– Ну, как дела, пацаны? – бодро спросил он, присев на корточки перед шмыгающим носом мальцом и поправляя на нем криво торчащую шапку. – На рынок навострили лыжи?

– За добычей вот идем! Может, что-нибудь обломится. Андреич, у тебя закурить не найдется? – делая хитрую физиономию, Санька как-то замялся и сплюнул себе под ноги.

Гурнов усмехнулся и достал из кармана пачку.

– На, держи, брат! – старший лейтенант вытряхнул с пяток сигарет в ладонь мальчишки.

Санька лихо заложил одну за ухо, а остальные бережно спрятал в карман.

– Санек, все хотел тебя спросить. Может, у тебя документы какие-нибудь сохранились? От родителей! Может, фотки какие-нибудь. Если найдешь, принеси. Соседей поспрашивай. Может, они чего знают. Поищем твоего дядю.

– Как его, блин, теперь найдешь? Если даже не знаю ни фамилии, ни где живет.

– Ну, это уж, шкет, не твоя забота.

– Посмотрю, вроде осталось несколько фотографий.

– Сказал, найдем! Значит, найдем!

– Ладно, Андреич, мы пойдем! Некогда нам! – почему-то вдруг заторопился погрустневший пацан.

– Погоди, старик, я сейчас! – Гурнов нырнул в бетонное укрытие. Через некоторое время он появился с большой краюхой хлеба и банкой тушенки.

– Андреич! Гони попрошаек к чертовой матери! Здесь что, богадельня? – отозвался из чрева «бетонной хижины» всегда угрюмый старший сержант Касаткин, подбрасывая деревяшки от сломанного ящика в гудящую буржуйку.

– Коля, не ворчи.

– Тоже мне, Иисус Христос выискался? Всех не накормишь! Самим скоро жрать нечего будет!

Что-то звякнуло. Сержант Егоров, весь напрягшись, поднял «ворон» к глазам. На обочине дороги явно кто-то копошился. Передернув затвор, он дал из «РПК» короткую очередь в темноту.

И тут ночь взорвалась фейерверком. По блокпосту долбанули из гранатомета; пулеметные очереди, ударившие со стороны руин, слились в бешенную барабанную дробь. Шквал огня из развалин обрушился на маленькую крепость. Пули выбивали искры из бетонных блоков. Некоторые через бойницы влетали внутрь. Одну из огневых точек тут же засекли, стреляли с третьего этажа, где накануне была обнаружена снайперская «лежка». Бой длился около часа. Потом стрельба утихла так же внезапно, как и началась. Бойцы, сидя в темноте у амбразур в пороховом дыму, ждали рассвета.

– Все живы? Ни кого не зацепило?

– Слава богу! Вроде все целы!

– Помнишь? В прошлый раз пуля, влетев, Коляну в жопу саданула!

– Да, не повезло тогда парню!

– Это как сказать! Скорее наоборот!

– Это точно, Петрович! Еще неизвестно, кому из нас повезло!

– Смольнуть бы! – из дальнего угла раздался заунывный голос Черенкова.

– Я те щас смольну, мудозвон! – раздраженно отозвался лежащий у входа прапорщик Волков.

– Подмогу вызвали? – спросил простуженный Артюхин.

– Ты что, охренел! Кто к тебе ночью на помощь примчится? Чтобы в засаду вляпаться! Ребят положить?

– Будем ждать утра! Мужики, глядеть в оба! – сказал Гурнов. – Странный какой-то обстрел! Совсем не нравится мне это! Не к добру это!

– Игорь, пальни еще разок по тем руинам! – попросил товарища Волков. – Похоже, кто-то там мельтешит!

– Дай-ка взглянуть! – Малахов потянулся за биноклем…

Рассвело. Над дорогой висел густой туман, накрыв, словно легким пуховым одеялом, развалины. Савченко через прицел «эсвэдэшки» напряженно всматривался в темный бугор на обочине в метрах семидесяти от блокпоста, который с каждой минутой все больше приобретал очертания неподвижно лежащего на боку человека.

Утром на обочине нашли труп пацана. Гурнов сразу признал в убитом беспризорника Саньку. Оборвыш лежал, сжавшись в комок, прижимая, покрытые расчесами руки к животу. Уткнувшись восковым лицом в колею, прямо в след от протектора «зилка», что четко отпечатался в грязи. Из-за уха у него выглядывала белым концом сигарета, которую он стрельнул днем у омоновца. Рядом с убитым валялись: ржавая саперная лопатка со сколотым черенком и старая рваная мешковина, в которой бойцы обнаружили фугас и электродетонатор.