Рост самого высокого в свете человека — около 2,75 м. Высота наибольшего африканского слона около 5 м. Кит-полосатик — наибольшее из современных нам животных, достигает длины почти 30 м. Накинем еще несколько метров, чтобы получить размеры наибольших давно вымерших «ископаемых» чудовищ; округлим цифру до 40 м. Это — предел, это — рекордный размер, когда-либо достигавшийся великанами-животными на нашей планете.

Великаны-растения в несколько раз превышают этот предел.

Наибольший рост величайших деревьев несколько больше 150  м (высота Петропавловской крепости в Ленинграде, половина высоты Эйфелевой башни). Великаны-деревья — самые высокие, но далеко еще не самые длинные представители растительного мира; но остановимся пока на деревьях.

Рис. 1. Эвкалипты (слева), мамонтово дерево (справа), Петропавловская крепость (в середине), береза, ель, баобаб, слон и человек (масштаб 1:1000).

Мне хочется побеседовать с вами, читатель, об эвкалиптах; но ботаническую беседу лучше всего вести на прогулке. Так пойдемте! Куда? Лучше бы всего поехать в Австралию, в эвкалиптовые леса; но там я боюсь быть плохим путеводителем: я знаю Австралию лишь по книжкам. Чтобы посмотреть живой эвкалипт, нам достаточно, пожалуй, пойти в какую-нибудь оранжерею или к любителю комнатных растений; но те эвкалиптики, которые нам покажут в цветочных горшках, по виду своих листьев и по общему складу дадут нам совершенно превратное представление о взрослом дереве. Можно, конечно, сорвать листочек и, растерев его между пальцами, понюхать характерный запах эвкалиптового масла.

Самые близкие от Москвы, растущие на открытом воздухе эвкалипты мы могли бы найти в Крыму, на южном берегу; но там эти баловни австралийского солнца еще ежатся от холода, растут плохо, а в суровые зимы надземные их части подмерзают, так что живыми остаются лишь корни, заново пускающие на следующий год куст молодых побегов. Однако эвкалипты хорошо растут у нас на Кавказском побережье Черного моря…

Хорошо растут эвкалипты в окрестностях Рима. Однажды на прогулке мы шли по древней Аппиевой дороге, по тем самым камням, которые некогда сотрясались под тяжелой поступью цезаревых легионов. Эти камни сильно поистерлись за 2000 лет своей «службы», много раз за это время менял свой облик «Вечный город», но открывающаяся перед нами картина почти та же, что была десятки веков тому назад. Какая мертвенная пустыня в непосредственной близости с шумной столицей! Далеко впереди почти не видно человеческого жилья в этой местности, исстари пугавшей человека своими лихорадками. Но вот вдали показались детали пейзажа, которых, наверное, не было во времена древнего Рима. То там, то здесь близ дороги видны группы высоких темнозеленых деревьев; это и есть рощицы эвкалиптов. Позвольте прочитать вам маленькую вступительную лекцию об эвкалиптах.

Если вы интересуетесь ботанической стороной вопроса, я могу сказать вам, что эвкалипты относятся к семейству Миртовых растений. Род эвкалиптов, как пишут в книгах, содержит около 600 различных видов. Все они — уроженцы Австралии и прилегающих к ней островов. Наиболее высокий эвкалипт, о котором мы упоминали, принадлежал к виду, который ботаники называют — эвкалипт миндалелистный (Eucalyptus amygdalina). Его и принято считать величайшим деревом в свете. Но, может быть, читатель, вас более интересуют не научноботанические, а технические вопросы. Тогда я могу рассказать вам, что эвкалипты одни из самых ценных даров флоры. Тяжелая, плотная древесина эвкалиптов отличается необыкновенной прочностью. В кораблестроении это — материал самой высокой ценности: для корабельных килей (конечно, небольших судов) и мачт нет лучшего материала. Сваи, телеграфные столбы, торцевые мостовые и т. п. из эвкалиптового дерева получаются самые долговечные. При полировке различные сорта эвкалиптов дают чрезвычайно красивый материал то серых, то коричневых, то темнокрасных тонов; но столяры недолюбливают эвкалипт за его «железную» твердость. В Европе в большом ходу красивые эвкалиптовые фанеры, которыми часто оклеивают мебель. Если я добавлю, что эвкалипты дают массу ценного материала для дубильных веществ, лечебное эвкалиптовое масло, что некоторые эвкалипты дают каучук, я еще не перечислю всех технических заслуг эвкалиптов. Однако нам некогда останавливаться на этих вопросах: мы уже подошли к той рощице, к которой стремились.

Вот перед нами высокие деревья, под сенью которых ютится простенький кабачок. Деревья более курьезны, чем красивы. Непривычному взгляду они кажутся большими, ободранными. И ствол, и большие сучья — голые; безобразными лохмотьями висит на них облупляющаяся кора[11].

Только на макушке да на концах сучьев свешиваются длинные саблевидные листья. На европейских экземплярах не всегда можно проследить интересное свойство листьев повертываться ребром к лучам солнца и не давать тени; но бросается в глаза другая особенность. Узкие, кривые темнозеленые листья взрослого дерева совершенно не похожи на широкие бледно-сизые листья молодых побегов. Трудно поверить, что это — листья одного и того же дерева. Только присмотревшись к побегам разных возрастов, можно увидеть постепенные переходы от одной формы листа к другой.

Под деревьями в большом количестве валяются сухие деревянистые колпачки. По неопытности мы можем принять их за оболочки плодов; но сведущий ботаник объяснит нам, что это — верхние части деревянистых венчиков, отпадающие при распускании цветов. Благодаря жесткости венчиков, неопытные люди часто принимают нераспустившиеся цветы эвкалиптов за плоды.

Стоящие перед нами деревья высоки и мощны, мы с вами вдвоем едва обхватываем ствол. На наш взгляд мы даем дереву лет 80, если не все 100. Но спросим пожилого хозяина кабачка: может быть, он от своей бабушки слыхал, когда были посажены эти деревья? К нашему удивлению, хозяин заявляет:

—  Эти деревья я посадил в год рождения моей дочери, стало быть 28 лет тому назад.

—  Что же, вы их сажали уже большими деревьями?

—  Нет. Это были хлыстики не выше меня ростом.

Можно ли этому поверить? Без сомнения. Эвкалипты растут необыкновенно быстро. Вот вам один из достовернейших примеров. В одном из итальянских садов было посажено семечко эвкалипта (излюбленного в Италии вида Eucalyptus globulus). Всего через семь лет уже получилось дерево в 19  м высотой и в полтора метра в обхвате[12]. Эта чрезвычайная быстрота роста особенно удивительна, если принять в соображение огромную плотность древесины.

Рис. 5. Эвкалипт (Eucalyptus globulus): а — ветка с цветком и бутоном, закрытым деревянистой крышечкой; б — плод сбоку и сверху; в — листья молодого побега.

Для беседы о секвойях я приглашу вас, читатель, пойти со мной в Ялтинский городской сад. Я очень люблю этот тщательно устроенный сад, в котором приезжий найдет целый ряд замечательных растений.

Мне неоднократно приходилось показывать этот сад северянам и слышать возгласы:

—  Я уже третью неделю живу в Ялте, раз десять проходил через сад и не подозревал, что хожу мимо таких интересных вещей! Так это и есть знаменитое «мамонтово дерево»?

Сядемте на скамейку перед чудесной развесистой секвойей, и я начну свою маленькую лекцию.

Секвойи отлично растут у нас в Крыму. У себя на родине, в Калифорнии, они растут на высоких горах, а потому они совсем не такие неженки, как эвкалипты: недолгий морозец градусов в 15, даже в 20, их не пугает[14].

Перед нами пышное, снизу до верху зеленое дерево лет пятидесяти; таких деревьев, или немного постарше, вы увидите в Крыму немало. Если говорить о красоте, то эта «зеленая молодежь» много красивее своих гигантских тысячелетних предков, с которыми я знаком лишь по картинкам да по колоссальным отрезам, какие приходилось видеть в музеях и на выставках. Гиганты имеют свой особый интерес; о них поговорим ниже.

Открыты были секвойи хотя и раньше величайших эвкалиптов, но все же сравнительно недавно — менее 100 лет тому назад. Сперва эти огромные деревья именовались «калифорнийскими соснами», или «мамонтовыми деревьями». Последнее название, вероятно, объясняется сходством голых кривых суков у старых секвой с бивнями мамонтов. Но вновь открытому дереву, кроме клички, нужно было дать и научное название. Первый изучивший их ботаник — англичанин Линдлей[15] — захотел в названии гигантского дерева увековечить имя тогдашнего английского героя, полководца Веллингтона, победителя Наполеона. Дерево было названо в 1859 г.  — «веллингтониа гигантэа». Американцы запротестовали.

Рис. 6. Веточка мамонтова дерева (Sequoia gigantea) с шишкой.

Характеризуя широчайшее разнообразие картин природы в разных краях нашего Союза, не без основания говорят, что у нас в СССР есть все, кроме настоящих тропических лесов. Но именно в этих чуждых для нас дебрях, под лучами. тропического солнца, на тучной почве, в удушливо-сырой атмосфере создала природа величайшие по длине растительные стебли. Тут «пальма первенства» принадлежит. пальмам; не пальмам-деревьям, стройные стволы которых никогда не достигают и половины высоты эвкалиптов, а тонкоствольным пальмам-лианам, так называемым ротангам, которые тянутся вверх, цепляясь за стволы и сучья наиболее высоких деревьев тропического леса. Стволы ротанговых пальм обыкновенно очень тонки — всего в четыре-пять сантиметров диаметром, а то и меньшо. Крона состоит из пучка перистых листьев, стержни которых заканчиваются длинными прочными хлыстам. На этих хлыстах сидят большие, твердые, острые, загнутые книзу шипы; острыми колючками усажены также и листья, и верхняя часть стебля. Вырастая около какого-нибудь дерева, колеблемая ветром пальма прочно цепляется своими гарпунами за ствол. Быстро вырастают новые и новые листья, которые цепляются за дерево все выше и выше. Нижние листья постепенно опадают, а пальма, оставаясь по-прежнему лишь с небольшой кроной, лезет вверх по дереву. Вот она добралась, наконец, до самой макушки; ее цель достигнута: из тенистого сумрака она выбралась на свет и может купать свои листья в горячих лучах солнца. Ее питание усиливается; она продолжает расти; но она уже не может тянуться далее вверх: ей уже не за что зацепляться. Ее крона остается на месте, а все удлиняющийся и удлиняющийся стебель спускается вниз. Около дерева, служащего опорой нашей пальме, образуются огромные перепутанные петли «чёртовых канатов», как их прозвали первые европейцы, которым приходилось прокладывать себе дороги по тропическим дебрям. Это прозвище сохранилось и в научном названии: один род ротанговых пальм так и называется ботаниками «Daemonorops», т. е. «канат дьявола».

Рис. 12. Ротанговая пальма: а — конец листа с зацепками.

С тех пор, как люди стали плавать по беспредельным просторам океанов, и вплоть до наших дней от времени до времени возникают и передаются слухи о том, что с такого-то корабля среди океана видели чудовищной величины змея, чуть не в километр длиной. Никаких достоверных известий о том, что кто-нибудь подобного змея поймал, убил или хотя бы как следует рассмотрел, не имеется. Можно, конечно, гадать о том, что в недрах океанов действительно живеткакое-нибудьтакое чудовище; можно, наоборот, только смеяться над всеми рассказами и острить, что рассказчикам померещился «зеленый змий», но правильней всего поступили те, кто старался выяснить, не встречается ли в океане чего-нибудь такого, что и добросовестные наблюдатели могли бы принять за гигантского змея. В некоторых случаях удавалось определенно установить, что за змеев принимали длинные стебли морских водорослей. Одна из таких водорослей — макроцистис пирифера (Macrocystis pyrifera) могла особенно легко вводить в заблуждение. Эта водоросль, встречающаяся в Тихом океане, чаще в его южных областях, имеет форму стебля, сперва поднимающегося вверх, а затем у самой поверхности воды поворачивающегося и идущего горизонтально в направлении морского течения. Длина стебля — огромна. В некоторых литературных источниках мне попадались цифры от 300 до 400 метров; но в большинстве случаев о длине говорится неопределенно: «несколько сот метров»… «может поспорить с самыми длинными из ротанговых пальм».

Рис. 13. Водоросль Macrocystis pyrifera.

После беседы о гигантах растительного мира естественно сказать, хотя бы вкратце, о растениях-пигмеях. Далеко ходить за ними не приходится: они везде и вокруг нас, и на нас, и внутри нас; но видеть их не так-то легко: нужен хороший микроскоп и уменье им пользоваться. Растительных пигмеев надо искать среди простейших микроорганизмов. Тут не стоит ставить вопрос о том, что побивает рекорд малости; растения или животные. И те и другие могут быть одинаково малы, а главное — в этом мире пигмеев организмы настолько просты по своему строению и жизненной деятельности, что различие между животным и растением во многих случаях совершенно исчезает.

Впрочем, оговоримся, что пользующиеся самой широкой и самой дурной славой микроорганизмы, порождающие чуму, холеру, туберкулез, дифтерит, разные тифы и т. д., относятся определенно к миру растений, к классу Бактерий, из низших растений[19]. Не стоит поднимать вопроса и о том, какая именно бактерия самая маленькая. Есть столь малые, что их невозможно измерить; есть несомненно и такие, которые совершенно ускользают от глаза, хотя бы вооруженного самыми совершенными микроскопами и ультрамикроскопами.

Чтобы приблизительно ознакомиться с размерами растительных пигмеев, возьмем для примера одну из мелких, хорошо изученных бактерий — бактерию инфлуэнцы. Ее диаметр — приблизительно половина микрона (микрон — тысячная доля миллиметра). Чтобы изобразить ее заметной точкой, надо брать увеличение в 1000 раз, т. е. такое увеличение, при котором ваш мизинец имел бы длину метров в 60 — 70 (высота 15-этажного дома!).

Рис. 14. Бактерии инфлуэнцы. (Увеличено в 1000 раз.)

Вы, конечно, знаете, что не всякие бактерии зловредны. Существует много бактерий безвредных, много полезных, а много и таких, без которых едва ли была бы возможна жизнь человека, да и всей органической природы.

Вот перед вами колхозное поле пшеницы. Урожай отличный. Это поле удобрялось навозом, а в предшествующие годы на нем рос клевер, дававший урожай семян и богатые укосы сена. Навозное удобрение перепрело, перегнило, разрыхлило почву и внесло в нее питательные элементы. Все это сделали бактерии. Всякое гниение — работа бактерий. Все гиганты и растительного и животного мира, умирая, делаются добычей этих пигмеев.

Мы бактерий, конечно, не видим, но их в почве очень много. На гектаре поля, в том верхнем слое почвы, который вентилируется атмосферным воздухом, содержится 400 — 500 килограммов бактерий. Сколько их штук, считайте сами (на грамм надо взять в среднем не менее миллиарда бактерий). Почему после клевера урожай пшеницы особенно богат? Клевер внес в почву драгоценнейшие азотистые соединения. Это опять сделали бактерии. Выдерните корешок клевера; на нем (как и на корнях большинства бобовых растений) вы увидите желвачки или клубеньки, которые на первый взгляд могут показаться какими-нибудь болезненными образованиями; между тем это огромные скопления бактерий, неутомимо работающих для удобрения почвы.

При рассматривании под микроскопом разные клубеньковые бактерии часто имеют вид не просто палочек, а разветвляются, образуя то крестики, то рогулечки, называемые бактероидами.

Рис. 15. Корни бобового растения с клубеньками.

Можно ли искать красоты в мире растений-пигмеев? Едва ли может быть речь о красоте форм всех этих круглых комочков разных кокков, палочек разных бацилл, бактероидов, извилистых спирилл и т. д., но красивые явления другого рода могут давать и бактерии. Любовались вы когда-нибудь нежным синеватым свечением гнилушек, зеленоватым светом «Иванова червячка», свечением моря? Все это — дело бактерий. Лет 25 тому назад[20] были произведены интересные исследования, обнаружившие, что во всех случаях свечения животных — инфузорий, слизняков, жуков, глубоководных рыб и т. д.  — свечение обусловливается присутствием бактерий. Во всех этих случаях имеется дружественное сожительство (симбиоз) животного и бактерий на основе взаимных услуг. Животное дает бактериям приют и пищу, бактерии за «стол и квартиру» снабжают животное освещением.

Чтобы начать удивляться вычурной красоте растительных форм, нам надо от бактерий перейти к растениям несколько более высокой организации. Обратимся к одноклеточным водорослям, бацилляриям, или, как их иначе называют,  — диатомеям. Они много крупнее бактерий, но все-таки еще пигмеи. Для рассматривания их нужен микроскоп с увеличением раз в 100, в 200. Распространены разнообразнейшие диатомеи весьма широко и в морских, и в пресных водах. Их формы — вернее сказать, формы их кремневых панцирей — бесконечно разнообразны и иногда поражают совершенно фантастической, своеобразно-изящной вычурностью[21]. Покажите несведущему человеку рисунок 18,  — и он, наверное, будет недоумевать. Что такое тут нарисовано? Гирьки, брелочки, какие-то диски, кустики с веерами? Нет, это только маленький уголочек того, что открывает микроскоп среди растений-пигмеев.

Рис. 18. Диатомовые водоросли (сильно увеличено).

Может быть, вам, читатель, мало интересны эти растительные пигмеи, которых можно видеть только в микроскоп; может быть, вы предпочитаете хоть и более крупных пигмеев, но из «настоящих» растений, из растений с корнями, стеблями, листьями и цветами? Познакомимся мельком с некоторыми из таких пигмеев.

Какое из цветковых растений меньше всех на свете? Прежде чем определенно ответить на этот вопрос, вспомним одно крошечное растение, отлично всем знакомое — вспомним обыкновенную мелкую ряску (Lemna minor), своими кругленькими листиками иногда сплошь покрывающую поверхность стоячей воды в прудах, в лужах, в болотистых заводях, в канавах и пр. Все растение состоит из листика и единственного погруженного в воду корешка. Мы будем попросту говорить «листик», хотя ученые ботаники доказали, что это совсем не листик, а сплюснутый стебель. Пусть будет так; это нам не так важно.

Ряска весьма быстро может размножаться. У краешка листика вырастает новый листик, который затем отделяется и начинает самостоятельную жизнь. Ряска — растение цветковое; но видели ли вы когда-нибудь ряску с цветами? Она цветет очень-очень редко.

Рис. 19. Ряска малая (Lemna minor) и вольфия бескорешковая (Wolfia arrhiza): а — ряска, увеличенная в 10 раз, б — вольфия, увеличенная в 10 раз, в — схематический разрез цветущей вольфии, увеличено в 10 раз, г — вольфия в натуральную величину.

Боюсь, что вольфия вам мало понравилась. Какое же это «настоящее» растение, какие же это «настоящие» цветы! Возьмем растения покрупней, но зато уж самые «настоящие», и все-таки заслуживающие прозвища пигмеев. Очень много разнообразных красиво цветущих растений весьма небольшой высоты можно встретить среди высокогорной «альпийской» флоры: на Кавказе, в Средней Азии, в горах Сибири, в Альпах Западной Европы и т. д. Эти растения приспособились к жизни вблизи границы вечных снегов; они успевают цвести и приносить плоды за ту очень недолгую пору, когда они освобождаются из-под снега. Розетка прикорневых листьев, очень коротенький стебелек и немного крупных ярких цветов, часто всего на два-три сантиметра возвышающихся над почвой; некоторые же из таких растений приносят всего только по одному цветку. На рисунке 20 изображена для примера одна из альпийских генциан, или горечавок (Gentiana). Ее ярко-синий цветок во много раз длиннее стебелька и кажется растущим прямо из земли. Другой рисунок (рис. 21) представляет в натуральную величину экземпляр горной формы одуванчика. У него цветок всего на 2 сантиметра возвышается над землей. Припомним еще одну из ив, растущих в высокогорных областях и в холодной тундре. Это — уже древесное растение: его стебель многолетний; но как не идет название «дерева» или даже «кустарника» к этим стелющимся по земле стебелькам, от которых веточки с сережками цветов лишь сантиметров на пять поднимаются вверх!

Рис. 20. Высокогорная генциана в натуральную величину.

Карликовые ивы и березы — курьезны, но никак не могут быть названы красивыми. Если искать красоты среди деревьев-пигмеев, то лучше всего, пожалуй, обратиться к тем крошечным деревьям разных пород, которые с большим искусством умеют выращивать в Китае и Японии. Даже не любя садоводных фокусов, нельзя не восхищаться своеобразным изяществом развесистых деревьев, которые за 60, за 80 да и за все 100 лет, посаженные в цветочный горшок и постоянно подрезаемые, вырастают не более 30 — 40 сантиметров ростом.

Слышали ли вы, юные читатели, о том, как «цветет Волга?» Признайтесь, не покажется ли вам даже странным такой несуразный вопрос? Представить себе цветущей Волгу, с ее голубыми широкими просторами, с ее могучими волнами, которые величаво катит она к далекому Каспию, с ее зелеными берегами и бархатисто-сыпучими песчаными отмелями, надо как будто бы чересчур много и фантазии и излишней смелости. Вспомните, как часто приходилось вам проезжать по реке в самой обычной лодке в тихий летний вечер, когда Волга бывает тиха и спокойна. Как звонко в такие вечера булькала вода, разрезаемая острым носом лодки, создавая своеобразную музыку, столь хорошо знакомую каждому истому волжанину с малых лет!.. Так неужели эта чистая и тихая волжская гладь цветет? Неужели весла которые опускаете вы в гладкую поверхность реки, опускаются в цветущую воду? Так ли это? Да, юные друзья, это именно так! Конечно, это не надо понимать в том смысле, что здесь под спокойной гладью реки растут какие-то подводные луга, что от нашего взора спрятались под водою какие-либо ряски, белые нимфеи или зеленые рдесты,  — таких растений, разумеется, здесь нет и в помине, но зато здесь, в текущей речной воде — свой своеобразный мир пигмеев, мелких, микроскопических растений, которые мы сможем увидеть с вами только «вооруженным глазом» — через микроскоп.

Микроскоп вошел теперь в жизнь каждой лаборатории, стал необходимым инструментом для всякого биолога и для каждой школы. Самый простой школьный микроскоп открывает совершенно новый мир перед нами; мир невидимых простым глазом «наших врагов и друзей», которые широко и обильно населяют океаны и моря, озера и реки, воздух и почву, живут иногда массами на ледниках и пловучих льдах, по безжизненным скалам и в горячих ключах… Вот о таком-то населении волжской воды и позвольте вам, юные друзья, рассказать! Для вылавливания микроскопически мелких растений, которые свободно плавают не прикрепленными ни к каким предметам, в толще воды (такие растения вместе с такими же микроскопически мелкими животными, как вы уже знаете, называют «планктон»), пользуются особыми сетками.

Планктонные сетки чаще всего имеют коническую форму и делаются обычно из шелка, употребляемого для изготовления мельничных сит. Сетка состоит из металлического латунного кольца диаметром до 25 см, к которому прикреплен сшитый конусом мельничный шелк. Ко дну сетки надо прикрепить аптечную баночку из-под мази, верхний край которой имеет перетяжку. Обрезав конец конуса так, чтобы диаметр отверстия был равен диаметру стаканчика, привязывают сетку к горлышку банки.

Под металлическим кольцом в сетке на равном расстоянии друг от друга проделывают три небольших отверстия и продергивают через них три коротких шнура, сходящихся над центром отверстия в одной точке. Здесь их скрепляют вместе «уздечкой», связанной с длинным шнуром «линем».

Вооружившись такой сеточкой и пропустив через нее большое количество волжской воды, мы много раз добывали планктон в Волге около г. Горького[23], а потом, взяв микроскоп, рассматривали свою добычу, исследуя ее, по возможности, с большим увеличением. Изумительная по изяществу картина открывалась перед нами!

Много мельчайших планктонных животных снуют в самых различных направлениях в освещенном «поле зрения» микроскопа; в огромном количестве всюду как бы разбросаны микроскопические растения — водоросли, то, чаще, буро-желтые, то бесцветные, то, реже, с ярко-зеленой окраской или с нежно-голубоватым оттенком.

Среди этих невидимых простым глазом обитателей «волжской цветущей воды», конечно, надо поставить на первое место известные уже вам диатомеи, или кремнеземки. Они неизменно господствуют в волжской воде в течение всего года и особенно летом и осенью, когда некоторые из диатомей достигают необыкновенно пышного развития. К планктонным диатомовым, которые встречаются только плавающими в массе воды, нередко присоединяются еще и некоторые такие их виды, которые ведут донный образ жизни и прикрепляются к каким-либо донным или прибрежным, погруженным в воду предметам. Они отрываются от них и уносятся токами воды в различных направлениях, присоединяясь к планктонным организмам и превращаясь таким образом тоже в вечно блуждающих «бездомных странников» водной стихии.

Оригинально и удивительно строение диатомовых — этих одноклеточных растений, живущих или одиночно, или целыми колониями. Размеры диатомей вовсе ничтожны. Самые крупные из них едва достигают 400—500 микронов в длину, а микрон — это ведь 1/1000 миллиметра, т. е. наиболее крупные диатомеи не превышают по своим размерам полумиллиметра. На одной обыкновенной почтовой марке самых крупных из них уместится около 5000 штук, а на простой почтовой открытке — более 150 000.

Но это же настоящие гиганты в этом мире пигмеев! Обычно же наши пресноводные диатомеи и того мельче, достигая в своей длине 130—150 микронов: таковы, например, пиннулярии, имеющие в длину 50-140 микронов и всего 7-13 микронов в ширину; таковы и обычные волжские водоросли — мелёзиры, в длину едва достигающие 20 — 25 микронов, а чаще и того короче. Вот таких пиннулярии на одной почтовой марке уместится уже до 175 000 штук, а самых крупных мелёзир — около 2 000 000; сколько же таких пигмеев можно разместить на почтовой открытке или одной страничке какого-либо вашего учебника? Сосчитайте-ка сами, и вы получите совсем «астрономические» числа!

Рис. 24. Мелёзира (сильно увеличено).

Если бы я хотел озадачить читателя, я мог бы дать этому рассказику интригующее заглавие: «Как я чуть не отравил Евгения Онегина».

Дело было ранней весной моей жизни и ранней весной года, может быть, последней безоблачно счастливой весной, когда слово «экзамены» было знакомо мне только понаслышке. После потянулся длинный ряд весен, когда либо меня экзаменовали, либо я экзаменовал. И то и другое заслоняло веселый блеск весеннего солнца и разлучало меня с нежными весенними цветами. Но в ту весну, о которой сейчас вспоминаешь, я знал только, что в ожидании каких-то страшных экзаменов сидят до июня в Москве, в гимназии мои старшие братья, что перед экзаменами выбрался отец мой денька на два из Москвы, чтобы подышать чистым воздухом и поискать первых весенних цветов.

Мне тоскливо без братьев; но у меня есть добрый любимый товарищ. Он лишь немногим старше меня, но сильней, умней и много богаче всяческой опытностью; поэтому он — не только мой друг, но и наставник и покровитель. Отношения между нами — самые приятельские; я его зову «Евгешка», он меня «Санька». Старшие в нашей семье любили способного крестьянского мальчика, которого прозвали «Евгением Онегиным». В действительности его фамилия — Телегин, но это считается достаточным созвучием с фамилией пушкинского героя.

Рис. 41. Галочьи яйца.

Латинские стишки на заголовке — это старая-старая загадка, сочиненная более тысячи лет тому назад. Попробую передать ее, хотя не очень складными, русскими стихами.

Загадайте эту загадку кому-нибудь из любителей роз, чтобы испытать его наблюдательность.

Разгадку дает зеленая чашечка цветка розы. Ее пять зубцов окаймлены выступами и язычками так, что два зубца имеют каемки с обеих сторон, два — совсем без каемок, а у одного — каемка только с одной стороны. Удобство приспособления для цветка, еще прячущегося в бутоне, понятно. Пять каемок закрывают пять щелей. Если бы хоть одной каемки не хватало, одна щель оставалась бы неприкрытой; шестая каемка была бы лишней и могла бы мешать.

Малоудивительно, что эта детальная подробность была подмечена еще в древности. Разные виды диких роз, например наш шиповник, могли привлекать внимание еще первобытного человека. Начало садовой культуры роз теряется в глубокой древности. Может быть, именно розы были первыми растениями, которые человек стал разводить ради их красоты. Бесчисленное множество старинных сказаний и легенд говорит о розах, которые уже тысячи лет воспеваются поэтами на всевозможных языках.

Рис. 48. Чашечка розы.

В дополнение к нашей беседе о розах мне хочется упомянуть о том, что любители флоры часто называют розами некоторые растения, совсем не относящиеся к настоящему ботаническому роду Роз. В наших теплицах и оранжереях нередко можно видеть так называемую «китайскую розу» с очень крупными (до 12  см диаметром) ярко-красными цветами. Оригинальную особенность эффектного цветка представляет высовывающийся из него очень длинный султан тычинок, из которых выступает еще более длинный столбик. Не надо быть глубоким знатоком ботаники, чтобы подметить, что эта «роза» совсем не сродни настоящим розам; при некотором навыке нехитро угадать, что это растение относится к тому семейству Мальвовых, к которому принадлежат наши просвирники — сорные травы с розовыми цветами, часто живущие близ человеческого жилья[37].

Рис. 56. Самая старая роза в Европе.

Неправильное, по существу, название настолько укоренилось, что вошло и в научный паспорт китайской розы,  — ботаники прозывают ее «гибискус роза синензис». Китайская роза родом из Южной Азии, одно из любимейших украшений садов в теплых странах, у нас на открытом воздухе расти не может.

«Альпийскими розами» обычно называют низкорослые рододендроны с небольшими розовыми, красными или желтыми цветами. Эти обильно цветущие кустарнички массами встречаются у нас на Кавказе, в горах Сибири и в других высокогорных местностях. С настоящими розами они сходны, пожалуй, только розовым цветом венчиков у некоторых рододендронов, но строение цветка у них совсем иное. Они относятся к семейству Вересковых и, следовательно, сродни нашему вереску и бруснике, клюкве и голубике.

Употребляя принятое название «альпийская роза», следует остерегаться возможной тут путаницы. Дело в том, что среди самых настоящих роз есть одна, живущая на горах. Ботаники называют ее роза альпина, т. е. альпийская роза. Не следует из-за сходства названий путать эту настоящую розу с розами-рододендронами. Это один из многочисленных примеров, показывающих, что только научное название дает точное указание, о каком именно растении идет речь.

Упомянутая роза альпина замечательна тем, что именно она-то и является «розой без шипов». В старину ее часто воспевали поэты. Ведь двести-триста лет тому назад горный спорт был совсем не в ходу. Наши предки не любили, да и боялись лазать повыше. Не только области вечных снегов, но и менее высокие области альпийских растений казались им недоступными. Поэтому «роза без шипов» была символом труднодостижимого идеала.

Что такое сорные травы? Ученые-специалисты разделяют их на несколько различных категорий; но мы, не вдаваясь в подробности, будем называть сорными травами все те растения, которые независимо от нашего желания и даже наперекор нашим стараниям засоряют поля, луга, огороды и сады, а также те, которые упорно держатся непременно вблизи жилья, во дворах, на пустырях, в канавах, вдоль дорог и т. д. Поверхностному наблюдателю эти растения кажутся малоинтересными: уж очень они обыкновенны; но для вдумчивого ботаника именно эта их «обыкновенность» представляет особый интерес.

Представьте себе, что мы с вами на глобусе стали очерчивать области естественного распространения различных видов растений. Из тех примерно 200 тысяч видов высших растений, которые изучены, подавляющее большинство видов было бы отмечено на нашем глобусе лишь небольшими участками, а иногда всего одним каким-нибудь островком. Наберется лишь немного десятков таких растений, которые расселились если не по всему свету, то на половине всей суши и более. К числу их принадлежат наши сорные травы: крапива, лебеда, пастушья сумка и т. д. Это — весьма важная особенность многих из тех трав, которые мы старательно искореняем с огородных грядок и с садовых клумб; они — «граждане мира», космополиты. У каждого из них есть, конечно, своя родина, то место, где когда-то впервые выработался тот или иной вид, но они отлично уживаются и далеко за пределами этой родины: и в северном полушарии, и в южном, и в Старом Свете, и в Новом. Почему? Может быть, они отличаются особой неприхотливостью, невзыскательностью к условиям жизни? Нет! Любой опытный садовник ботанического сада скажет нам:

Сорные травы отлично растут там, где мы их стараемся уничтожить, но на приготовленных для них грядках, несмотря на все наши заботы, зачастую растут одни только… ярлыки с названиями.

В чем же секрет живучести и размножения сорных трав? Во-первых, многие из них дают чрезвычайно большое количество семян. Попробуйте приблизительно подсчитать, сколько семян дает хороший экземпляр ромашки, подорожника, белены! Зачастую оказывается несколько десятков тысяч[38]; но, если даже взять только 10 тысяч, то нетрудно вычислить, что если бы все эти семена развивались и если бы молодые проростки не гибли в массе в результате жестокой борьбы с особями других видов, то четвертое-пятое поколение уже сплошь покрывало бы все 138 миллионов кв. километров земной суши. Во-вторых, семена сорных трав даже в малоблагоприятных условиях могут долго сохранять свою способность прорастания.

Проходя среди полей, мы видим на них красивые голубые цветки васильков, желто-белые ромашки, пырей, бодяк и другие, часто очень красивые растения. Все это — злейшие враги нашего социалистического[39] земледелия.

Представляете ли вы себе, как велик вред от всех этих сорняков?

Можно думать, что стоит пропустить обмолоченные семена через веялку и сортировку, чтобы отделить весь сор и получить чистые семена хлебного или другого растения.

На самом деле это не так.

Не говоря уже о большом труде, потерянном на очистку семян, во многих случаях полная очистка их почти невозможна или же она требует исключительных приспособлений и затрат. Так, например, в высшей степени трудно отделить семена вредной клеверной повилики от семян полезнейшего клевера. Почти нет возможности окончательно очистить семена льна от торицы, плевела, гречишки, рыжика.

Хуже всего, однако, тот вред, который приносят сорные травы во время роста растений среди поля. Если мы срежем с одного квадратного метра посевные растения и сорные травы и взвесим те и другие отдельно, то окажется, что при плохом уходе за полем сорняки могут составить по весу 20, 30, 50 % и даже более, а в исключительных случаях и до 90 % веса всей срезанной массы.

Что это означает? Это означает, что из почвы поглощено огромное количество питательных веществ не полезными растениями, а сорняками. Внося ценный навоз или искусственные удобрения, мы, выходит, удобряем в таких случаях не столько посевные растения, сколько сорняки…

Это означает, что сорняки «крадут» урожай наших полей.

А как же обстоит дело там, где мы имеем надобность в искусственном орошении (например, в Средней Азии)? Поливая посев, мы тем самым поливаем и сорняки, которые поглощают воду, предназначенную для возделываемых растений. Значит, мы должны уничтожить сорняки, чтобы тем самым сохранить воду для культурных растений.

Как же бороться с сорняками?

Бороться успешно с сорняками можно только в условиях нашего планового социалистического хозяйства и колхозного пользования землей.

Меры борьбы с сорняками сложны и подчас трудны. Они основываются на изучении биологии сорняка и умении отличить его от полезного растения в самом начале его развития.

Мы используем в борьбе с сорняками все способы, которыми нас вооружила современная наука и техника: химию, авиацию, биологию, посев чистыми сортовыми семенами и т. д.

Необходимо также отметить, что по инициативе Всесоюзного института защиты растений установлен так называемый карантин по сорнякам. Все получаемые из-за границы семена контролируются на присутствие в них семян тех или иных сорняков, и, в случае их обнаружения, семена этих растений не допускаются к посевам в СССР.

На борьбу с сорняками в нашей стране мобилизованы силы советской науки, техники, школ и колхозной[40] общественности.

Быстроту и упорство размножения сорных трав лучше всего можно было проследить в тех случаях, когда они вторгались и заполняли новые для них местности. Среди очень распространенных наших сорняков есть чужеземцы. Одни давно, другие только недавно переселились к нам из Америки. Возьмем, например, невзрачный канадский мелколепестник (Erigeron canadensis), в песчаных местностях заполняющий все пустыри, залежи, дороги, берега рек и пр. Начинающего любителя флоры обыкновенно мало привлекают его мелкие головки с бордюрчиками белых «язычков» или с грязно-желтыми хохолками плодов; но на растение стоит обратить внимание. Это — один из знаменитейших «завоевателей» Европы. Он случайно попал в Париж в середине XVII века. Сохранились сведения, что его хохлатыми плодами было набито привезенное в 1655 году из Канады чучело птицы. Щепотка плодов случайно разлетелась по ветру, семена попали на подходящую почву, проросли, растения развились, и в результате лет через 40 мелколепестник сделался по всей Европе самым обыкновенным растением. Никто уже не хотел верить ботаникам, что это — недавний выходец из Америки.

Рис. 57. Мелколепестник канадский (Erigeron canadensis).

В настоящее время среди европейской флоры насчитывается около 40 дикорастущих видов растений, занесенных из Америки. А есть ли такие растения, которые, наоборот, из Европы переселились в Америку и завоевали себе там права гражданства? Не только есть, но их значительно больше, чем у нас переселенцев из Америки; их насчитывают более 200 видов. В первую очередь завоевывать Америку стали как раз европейские сорные травы. По мере того как европейцы проникали в леса и прерии Нового Света, по их путям стал расселяться невиданный дотоле в Америке обыкновенный подорожник.

Рис. 59. Трава пампы (Gynerium argenteum).

Вы, конечно, знаете нашу обыкновенную свербигу? В начале лета, когда она только что развивает бутоны, ее сочные, толстые стебли очень вкусны. Содрав с них кожицу, испещренную черными бородавочками, вы получаете зеленую мякоть вкуса самой нежной редиски. К концу лета свербига образует довольно высокие (до метра) кустики, покрытые желтыми цветами. Она относится к семейству Крестоцветных.

Рис. 60. Свербига (Bunias orientalis). Около 1/2 натуральной величины.

В 1906 г. мой брат Николай опубликовал результаты своих долгих, тщательных исследований некоторых растений, засоряющих посевы льна. Я попробовал читать присланный мне братом том его диссертации, но лишь с трудом разбирался в громоздких страницах, написанных сухим языком ученого-специалиста. Помогло то, что некоторые интересные детали работы я уже знал из прежних бесед с братом, другие — с удивительной простотой и ясностью растолковал мне К. А. Тимирязев[44], с которым мне тогда еженедельно приходилось встречаться в промежутках между лекциями в Московском университете. Сколько глубоких мыслей и впечатлений давала почти каждая 20-минутная встреча с этим замечательным ученым и человеком! Как горячий последователь и пропагандист идей Дарвина, Тимирязев давал исследованиям брата самую высокую оценку.

—  Ваш брат,  — говорил он,  — на деле показал, что, руководствуясь дарвиновскими принципами отбора, мы можем поднимать ботанику до высоты точной науки. Как Менделеев[45] предсказал существование новых химических элементов, так и ваш брат сумел предсказать и дать подробное описание растения, которое ему удалось увидеть глазами лишь спустя три года.

Позвольте, читатель, хоть вкратце остановиться на этом поучительном достижении ботанической науки. Почему изучение сорных трав среди льна представляло особый интерес? Потому что лен культивируется с давних пор значительно тщательнее, чем зерновые хлеба: его семена отвеиваются более аккуратно; его не косят, не жнут, а дергают с корнем руками. Сорное растение, чтобы ужиться в посевах льна, должно особенно тщательно приспособиться, подделаться под лен.

Изучая травы, засоряющие лен, главным образом особый вид рыжика — камелина (Camelina), брат мой пришел к заключению, что перым условием к приспособлению является подходящий размер семени, которое должно быть достаточно крупно, чтобы не отвеиваться от семян льна. При отвейке отбираются более крупные семена. Но обычно растение не может изменить только один какой-нибудь свой признак. Уж давно подмечен так называемый «закон соотношения развития». Еще Гете справедливо утверждал, что организм, расщедрившись в одном направлении, должен соблюдать экономию в другом. Если семена будут крупней, их число в каждом плоде (в стручочке) должно быть меньше. Несмотря на это уменьшение числа более крупных семян, общий размер и вес стручочка получается больше, а это ведет к тому, что у растения укорачиваются цветоножки, уменьшается число стручочков и т. д. и т. д. Отбор более крупных семян ведет, следовательно, к определенным изменениям всего облика растения. Являлось очень вероятным, что именно таким путем выработались разновидности трав, засоряющие льны. Нужно было проверить теорию на опыте. Проще всего можно было, конечно, искусственно отбирать более крупные семена у диких разновидностей и стараться вывести из них разновидности, живущие во льне.

Наряду с этим прямым, но очень долгим путем оказалось возможным найти другие способы подтверждения теории. Были основания предполагать, что помимо других растений к жизни среди льна могла бы приспособиться, например, торица (Spergula). Если торица действительно в льняных посевах живет, то она должна была выработать для этого особую крупносеменную разновидность. На основании теории можно было в детальных подробностях предсказать отличительные особенности этой гипотетической торицы. Затем, для подтверждения теории, такую торицу оставалось только. найти. Для этого большому числу хозяйств была разослана циркулярная просьба присылать образцы неотвеянных семян льна. И вот от одного из льноводов бывшей Владимирской губернии получены были семена, среди которых нашлись семечки торицы значительно больше нормального размера. Семечки были посеяны и дали ту самую разновидность, какая предусматривалась теорией. Чтобы отметить оригинальный способ, каким была найдена новая форма растения, брат мой назвал ее Spergula previsa, т. е. «торица предусмотренная».

Рис. 62. Вьюнок (Convolvulus arvensis).

Неботаники называют «повиликами» различные растения, относящиеся к близким между собою, но все же различным семействам: к вьюнкам (семейство Convolvulaceae) и к настоящим, чужеядным повиликам (семейство Cuscutaceae). Представители этих двух родственных семейств[46] совершенно различны между собою и по внешности и по образу жизни. Присмотритесь к нашему обыкновенному полевому вьюнку (Convolvulus arvensis). Он считается ядовитым и является на юге одним из самых вредных, хотя и самых изящных сорных растений[47]. Красивые бело-розовые воронки его цветов обладают нежным, приятным запахом миндаля. Его стебель со стреловидными листьями либо стелется по земле, либо вьется по стеблям соседних трав. Он ищет в соседях только механической опоры; никакого стремления поживиться чужим соком у вьюнка нет: у него есть и свой корень, и свои зеленые листья для добывания пищи. Разрастаясь, он стесняет соседей своими объятиями и может уменьшить урожай чуть не на четверть.

Еще вреднее, однако, настоящая повилика — Cuscuta. Вам, конечно, приходилось встречать кусты крапивы, опутанные бледными нитями тонких стебельков с сидящими на них шаровидными группочками бледных цветов и плодов. Тут между двумя сорными травами происходит драма: жгучая крапива, так хорошо вооруженная против животных, падает жертвой бледнонемощного растения-паразита. Перипетии этой драмы тянутся три-четыре летних месяца. Но представим себе, что они сняты кинематографом и воспроизводятся перед нами сильно ускоренным темпом в три-четыре минуты. Что мы увидим? Вот от многолетнего корня крапивы быстро развиваются новые, весенние кустики побегов. Все кустики растут хорошо; но около одного из них из земли вытягивается тонкая белая змейка. Это — росток проросшего семечка повилики. Змейка тянется кверху, описывая своей макушкой круги. Если росток повилики не сумеет ухватиться за что-нибудь подходящее, он гибнет: повилика не способна к самостоятельной жизни. Но вот змейка задела стебель крапивы и, обвиваясь, поползла по нему вверх. Она все туже и туже сжимает тело крапивы и прирастает к нему, вонзаясь маленькими присосками. Теперь повилика уже может сосать крапивные соки; ей уже не нужен свой корешок; она от него отрывается. Ей не нужны и листья. Лишь крошечные полупрозрачные чешуйки напоминают о том, что предки повилики жили когда-то, сами добывая себе пищу из воздуха; наша повилика в этом не нуждается: она перехватывает пищу, добываемую зелеными листьями крапивы. Присосавшись к крапиве, повилика разрастается; новые и новые змейки ответвляются от ее стебля и все более и более опутывают крапиву. Крапива начинает чахнуть, она заметно отстает в развитии от своих свободных сверстниц, ее клонит к земле, а повилика обрастает собраными в шарики бутонами, которые распускаются бледно-розовыми цветочками. Наконец образуются плодики, и семена повилики сыплются на землю, чтобы следующей весной дать новое поколение живущих на чужой счет паразитов.

Рис. 63. Повилика (Cuscuta europaea) на крапиве.

Среди постоянных и многочисленных обитателей наших пустырей и бурьянов найдется немало очень красивых растений; недаром некоторые из них сами, другие в лице своих ближайших родственников попадают на клумбы декоративных садов. Возьмем для примера группу Мальвовых (Malvaceae) из семейства Просвирниковых. К ним относятся: несколько видов просвирников, которые ботаники называют мальвами (Malva), более крупноцветная хатьма, или «собачья рожа» (Lavatera thuringiaca), южнее — аптечный алтей (Althaea officinalis), дающий «алтейный корень».

Рис. 64. Хатьма (Lavatera thuringiaca).

При слове «цветы» мы обыкновенно представляем себе нечто яркое, нежное и радостное. Любуясь жизнерадостностью малых ребят, мы говорим: «Дети — цветы жизни». Между цветами и нашей детворой есть глубокое сходство: и те и другие напоминают нам о вечном неугасимом огне жизни, передающемся от одного поколения к другому. Цветы таят в себе зачатки семян, зачатки потомков растений.

Далеко не у всех растений цветы красивы, ярки и изящны; у очень и очень многих трав и деревьев цветы бывают зеленые, мелкие, совсем невзрачные. Но и такие цветы всегда бывают более или менее хитроумно устроены, чтобы выполнить главное свое назначение — создать семена, продолжить жизнь растения в его потомках.

Если у растения есть цветы, ботаник разбирает их устройство, считает лепестки и тычинки, рассматривает устройство завязи и т. д. Устройство цветка дает самые главные признаки, чтобы определить растение, т. е. узнать, к какому семейству, к какому роду, к какому виду принадлежит это растение. Но не только этим интересно устройство цветка и его частей. По устройству цветов и получающихся из них плодов и семян мы можем проследить, как живет цветок, как происходит в нем необходимое для получения семян опыление, как зарождаются и созревают семена, какими способами эти семена рассеиваются, удаляясь от материнского растения и завоевывая все новые и новые пространства для своего расселения.

Мне хочется побеседовать о некоторых растениях, отличающихся особенно крупными цветами. Здесь придется говорить и о таких растениях, которые легко можно встретить на воле или где-нибудь в огороде у нас, неподалеку от Москвы, и о таких растениях, которые могут привольно жить только в далеких жарких странах, а у нас если и могут существовать, то только под стеклянными потолками теплых оранжерей.

У какого из диких растений наших мест самые крупные цветы? Полагаю, мы не ошибемся, если назовем белую кувшинку, которую называют также водяной лилией. Ботаническая ее кличка «нимфея» происходит от слова «нимфа». Нимфами древние греки и римляне называли тех богинь, которые будто бы жили в речках, в озерах, в лугах, в лесах, в пищерах и т. д. Белую кувшинку, иногда большими зарослями, можно нередко встретить у нас на прудах, в тихих речных заводях и озерах. Все ее хорошо знают из-за красивых белых с желтой середкой цветов. Вполне развернувшиеся цветы бывают до 12 сантиметров в поперечнике[52]. Любители красивых цветов — иногда не без затруднений — стараются достать кувшинки для букетов, но обыкновенно получают от них только огорчения. Сорванные цветы скоро свертываются, закрываются зеленой чашечкой и теряют всю свою красоту.

Рис. 77. Белая кувшинка (Nymphaea candida).

Довольно много растений, сходных с нашими кувшинками, распростанено в странах жаркого климата. Там встречаются кувшинки, у которых цветы много крупнее наших и бывают окрашены в розовый, в голубой или в темно-лиловый цвет. Некоторые из них сильно и приятно пахнут, чем наша кувшинка похвастать не может. Огромным размером своих цветов особенно знаменита южноамериканская виктория амазонская[53] — одно из чудес тропической флоры.

Это удивительное растение живет в заводях реки Амазонки и ее притоков, где стоит вечный зной тропического лета. Амазонка — колоссальная струя пресной воды. В устье этот поток, шириной в 250 километров, изливает в океан больше трех миллионов кубических метров воды в минуту.

Тут царство непроходимых тропических лесов, разукрашенных причудливыми лианами и пестрыми орхидеями, царство обезьян, муравьедов, крокодилов и всяких других экзотических «жителей».

Среди лесов между болотистыми берегами медленно текут широкие воды притоков Амазонки. То тут, то там встречаются на них заросли виктории. По поверхности воды на целые километры раскинулись гигантские листья, между которыми высовываются пышные душистые цветы.

Плавучие листья виктории со своими загнутыми краями, похожие на огромные сковороды, достигают с лишком двух метров в поперечнике. На листе нашей кувшинки с трудом может держаться большая лягушка, а на лист виктории можно поставить ребенка до 35 килограммов весом, и он будет держаться на воде, как в лодке. Ровным слоем можно насыпать на лист до 75 килограммов песку, не потопляя этой плавучей «сковороды»[54].

Рис. 79. Лист виктории амазонской.

В юности мне совершенно случайно пришлось слышать рассказ об одной из самых первых попыток выращивания виктории в старой России. Мне хочется привести этот рассказ, который мне запомнился, как отголосок далекой эпохи крепостного права.

Когда-то мы с приятелем предприняли пешеходное путешествие по Тульской губернии. Пройти надо было около 140 километров. Где-то неподалеку от города Епифани, проходя через маленькую деревушку в десяток дворов, мы решили передохнуть полдня и, переночевав, двинуться ранним утром дальше. Толкнулись в избу, которая была не лучше и не хуже других, но отличалась палисадничком с несколькими кустами высоких георгин. В тех местах цветник при деревенской избе был невиданной редкостью. Встретил нас хозяин — приветливый старик. Он соорудил самоварчик и, когда мы заварили чай, не отказался почаевничать с нами. Разговорившись, мы спросили старика, откуда у него георгины.

—  Это я,  — отвечал он,  — в память родителя моего покойного во всю мою жизнь георгины развожу.

И он рассказал нам, как и его отец, и он сам были в прежние времена крепостными садовниками у помещика Тульской же губернии — какого-то барина. Немецкую фамилию этого барина старик назвал как-то невнятно и неправильно; она мне не запомнилась.

—  Барин был — тихонький, плюгавенький. Кругом у соседей и охота, и кутеж, и карты, и девки — всякое безобразие; а наш барин только цветы и сады любил. Хоть и не особенно богат был, а сад развел, какого и у самых богатых в округе не было. Парк насадил, цветники развел, яблоки, груши, теплицы понастроил, оранжереи.

Родитель мой при цветниках состоял и знаменитые георгины умел разводить — высоченные и таких колеров, каких нигде больше не было. Так можете себе представить, какая из-за этих самых георгин катавасия вышла. Приехал к нашему барину сосед. Богатейший барин был и тоже георгины обожал. Пристал к нашему.

—  Продай мне своего Василия (моего родителя Василием звали). Какую хочешь цену возьми, продай!

А барин не соглашается:

—  Я, говорит, своего садовника ни за какие тысячи не отдам.

—  Поговорили так и раз, и другой. И что же вы думаете? Барин продать не захотел, так этот самый сосед моего родителя, украл. Ехал мой родитель вечером из Тулы, наскочили соседские молодцы, схватили его, связали и увезли к себе в усадьбу. Я тогда совсем махонький был, не помню. Только слышал потом, что хватился барин своего садовника, да не скоро и дознался, что он у соседа упрятан. Дознались, началась кутерьма. Не то что до предводителя, до самого губернатора дело доходило. Вернули родителя домой, и снова стал он у барина садовником. А когда я подрос, тоже стал садовником работать, у отца обучившись.

Когда мы уже приканчивали чаепитие, старик рассказал историю, относившуюся, надо полагать, к началу пятидесятых годов.

—  Шел мне тогда семнадцатый год. Приставлен был я помогать отцу при парниках да при оранжереях. Стал в то время наш главный садовник Карл Федорыч барина уговаривать, чтобы непременно викторию водяную завести, и чтобы она у нас зацвела. Ну, барин согласился. Выписали откуда-то издалека семена,  — так, три зернышка, вроде бобы небольшие. И нам, садовникам, объяснили, что вот, мол, надо, чтобы выросла огромная водяная трава, что, коли она зацветет, будет это самый первый цветок во всей России, что таких цветов даже в царских оранжереях никто развести не умеет. Ну, наш же крепостной бочар сделал две кадушечки — одну маленькую, другую большую. Посадили семена в маленькую кадушечку, в теплую воду на песок, а как семена проросли, маленькую кадушечку в большую спустили, там ее под водой разобрали и полегоньку росточки в большую кадушечку пересадили. Тем временем бочар сделал огромный бак. Пристройку пришлось к оранжерее сделать. В бак тоже песку с землей на дно насыпали. Печку приладили, трубы провели, чтобы всегда, значит, в баке вода теплая была. Как подросли виктории, кадушечку в бак опустили, там ее разобрали и росточки пересадили. Один росток здорово стал расти, во весь бак листья распустил. Ну, барин радовался, немец, главный садовник, радовался, всякие господа наезжали, все смотрели, удивлялись. Только все спрашивали: когда, мол, цветы будут? Присматривали за баком мы с родителем. Уж и сколько хлопот тут было! Бывало, и по ночам смотреть приходилось, чтобы вода ни холодна, ни горяча, а в самый раз была. Не знаю, правда ли была, нет ли, а только промежду садовников все говорили, что, как зацветет наша виктория, беспременно барин моему родителю в награду отпускную на волю даст.

—  Немец все говорил: «Теперь скоро зацветет». Только на проверку выходило не так-то скоро. Года почти полтора ждали, а все цветов нет. Барин осерчал. Дорого ему эта виктория стоила. Возни много: то трубы где-нибудь протекут, вода уходит, то с печкой не ладится, то потолок стеклянный чинить приходится. Хмурый ходит. «Видно,  — говорит,  — не зацветет наша виктория. А без цветов что же с ней возиться. Надо выбросить». А немцу не хочется. Просит: «Подождемте еще хоть недельки две». Ждали, ждали, нет цветов. А тут, как на грех, бак протекать стал. Барин и приказал воду выпустить, а викторию выбросить. Ну, воду выпустили; лежит наша виктория, как рыба на песке. Пришел мой родитель. «Филька,  — говорит,  — велено нам с тобой эту чертовщину выбросить подальше». Стал я отрывать листья, потянул за стебель, посмотрел и говорю: «Батя, а это вот что здесь? Не бутоны?» Отец говорит: «И то, кажись, бутоны. Зови сюда скорей Карла Федорыча!». Прибежали и немец и сам барин,  — разахались: «Вот досада-то! Шесть бутонов! Кабы подождать еще недельку-две, беспременно бы зацвела!» Хотели было опять воду напустить и викторию посадить, да уже она совсем разорванная была. Очень тогда барин убивался. И бак, и всю пристройку уничтожить велел, а нам всем был строгий приказ, чтобы никогда при нем об этой виктории не поминать. Да что барин? Главный садовник — уже на что твердый человек был,  — много лет огорчался. Как вспомнит, бывало, про викторию, так ахнет и за волосы схватится. Ну, а воли-то нам с родителем от барина так и не пришлось дождаться!

Из растений, разводимых на огородах, очень крупные цветы бывают у некоторых сортов тыкв. Я видел цветы до 14 сантиметров в поперечнике. Может быть, бывают и немного побольше. На цветы тыкв и огурцов юным любителям ботаники следует обратить внимание потому, что это самые наглядные, близкие к нам примеры так называемых однодомных растений, у которых на одном и том же растении бывают цветы двух разных сортов. Одни цветы имеют только тычинки без пестиков; это — мужские цветы; другие имеют только пестики без тычинок; это — женские цветы. Только у женских цветов под цветком бывает завязь, из которой впоследствии получается плод. Чтобы плод вырос и дал семена, надо, чтобы пыльца с мужского цветка попала на рыльце женского цветка. Самоопыление тут невозможно, так как пыльца и пестик находятся на разных цветах[56]. Пыльцу переносят насекомые, по большей части пчелы и шмели, летающие по цветам ради сбора меда и пыльцы. Если бы на наших огородах исчезли все насекомые, мы должны были бы сами заботиться об опылении, иначе не получили бы ни одной тыквы, ни одного огурца. Теперь садовникам приходится производить опыление огурцов, а также арбузов и дынь, когда они разводятся в парниках.

Рис. 80. Цветы тыквы — женский и мужской.

Головка подсолнечника — этого всем известного полезнейшего растения — конечно, самый большой из всех близко нам знакомых цветов. Головка сантиметров до 40 в поперечнике — не такая уже редкость, а ведь это выходит размер цветка виктории. Однако тут приходится оговориться, что у виктории речь идет действительно об одном цветке, а головка подсолнечника — целое «соцветие», целая «корзинка», как говорят ботаники. В крупной головке подсолнечника можно насчитать больше тысячи небольших цветочков. Мелкие цветы, собранные в «корзиночки», бывают, конечно, не у одних подсолнухов, а у очень многих растений, как ромашка, лопух, одуванчик, василек, осот и т. д. и т. д. Эти растения составляют огромное семейство Сложноцветных. Из всего этого семейства самое интересное растение — наш подсолнечник (Helianthus annus). Он интересен ботанику своими любопытными приспособлениями к жизни и, пожалуй, еще более интересен всякому как одно из полезнейших культурных растений. Я назвал подсолнух нашим потому, что его особенно много разводят у нас в СССР, хотя родом он совсем не наш. Его родина — Америка (Мексика, Перу). В Европу его привезли в 1510 году, а в Россию подсолнечник попал только в XVIII веке, когда Петр I, будучи в Голландии, велел отправить в Петербург первые образцы семянок.

Рис. 82. Подсолнух.

У нас в Европейской части СССР подсолнухи разводятся больше всего на юге и юго-востоке, в степных областях. Лето там теплое, почва — жирный чернозем, так что подсолнух может расти отлично не только в огородах, но и в полях. Однако именно в тех местах подсолнух может страдать от коварного вредителя, не встречающегося в наших более холодных районах. Этот вредитель — подсолнечная заразиха (Orodanche cumana), паразитное растение, приспособившееся жить на корнях подсолнуха, питаясь его соками.

Скажем здесь несколько слов о заразихах: это пригодится нам при одном из дальнейших рассказов. Заразиха представлена несколькими видами: один живет на подсолнухах, другой — на конопле, третий — на полыни, четвертый — на чертополохе и т. д. Все заразихи — паразиты. Они не умеют добывать себе пишу сами, они могут питаться только чужими соками. Это сразу заметно по внешнему виду всех подобных паразитов: у них нет зеленых листьев, вместо них имеются только бесцветные чешуйки. Корни заразихи присасываются к корням зеленых растений и перехватывают пищу, добытую чужими листьями.

Близ Москвы настоящие заразихи если и встречаются, то так редко, что можно десять лет искать и ни одной не найти; но зато нетрудно встретить у нас одно растение, очень близкое к заразихам и по виду, и по образу жизни. Это — «Петров крест», ранней весной цветущий под кустами лесного орешника. «Петров крест» (я никогда не мог понять, откуда взялось это народное название) живет присосавшись своими корешками к корням орешника, что нетрудно и очень любопытно проследить, раскопав кругом землю.

Рис. 85. Заразиха на корнях подсолнуха.

Вернемся снова к большим цветам. Когда нам, северянам, удается попасть в благодатные места нашего юга — в Крым или на Кавказское побережье Черного моря, сколько интересных диких и садовых растений привлекают наше внимание!

Одно из замечательных тамошних садовых деревьев — магнолия крупноцветковая[65]. Родом она из приатлантической Северной Америки, но издавна разводится по всей Южной Европе. Это, в зрелом возрасте, довольно высокое дерево с большими жесткими темно-зелеными листьями, не опадающими зимой. В июне на дереве распускаются огромные белые цветы почти в тарелку величиной (около 25 сантиметров в диаметре). Цветы сильно пахнут ванилью и лимоном. Запах напоминает переслащенное кондитерское мороженое.

Рис. 87. Ветка магнолии крупноцветковой.

Какой цветок — самый большой на свете? На этот вопрос ботаники дают вполне определенный ответ. Это — одна из живущих на острове Суматре раффлезий, именно — раффлезия Арнольди (Rafflesia arnóldii), впервые найденная европейским натуралистом Арнольдом в 1918 году. Чтобы лично познакомиться с этим чудовищным цветком, нам надо было бы сделать длинное путешествие и добраться до дебрей тропических лесов, покрывающих остров Суматру. Обычно мы видим этот остров на географических картах малого масштаба, а потому плохо себе представляем, что это — целая большая страна. Длина Суматры около 1800 километров, т. е. равна расстоянию примерно от Москвы до Константинополя. Площадь острова около 480 тысяч кв. километров, т. е. равна примерно всей Германии. Размеры внушительные. Главное население острова — малайцы. Их там живет около 4 миллионов. Это совсем не густо. Соседний остров Ява заселен примерно в 30 раз гуще. Малайцы, эксплуатируемые владеющими островом голландцами, вымирают и вырождаются[66].

Рис. 88. Раффлезия Арнольди.

На том же острове Суматре, в тех же дебрях, где водится раффлезия, можно где-нибудь в сырой низинке встретить еще одно растительное чудище. Его тоже можно обнаружить издали по смрадному запаху, привлекающему мух — любительниц падали. Представьте себе такое растение. Из подземного клубня в полметра диаметром тянется толстенный стебель, в нижней части которого видны обрывки первого листа, в который все растение бывает закутано, когда начинает расти. Повыше — чехол вроде огромного складчатого воротника. Из этого чехла высовывается длинный, обернутый листом стержень. Этот стержень — бесплодная верхушка, возвышающаяся над ярусами цветов, скрытых внутри чехла.

Вся странная фигура бывает до 2 метров высотой, т. е. больше человеческого роста. Конечно, это не один цветок, а целое соцветие, да еще с прибавкой других частей растения.

Ботаники называют это диковинное растение — аморфофаллюс титанический (Amorphophallus titanum).

Растение это относится к тому же семейству Аройниковых, к которому принадлежит наш аир, а также белокрыльник, часто встречающийся по болотам[69].

У белокрыльника тоже есть белый чехол, окружающий початок цветов, но никакого стержня над цветами нет. Цветы, мужские и женские, сидят вперемежку так, что ползающие по початку насекомые или улитки легко производят опыление.

Гораздо больше сходен с аморфофаллюсом — аройник восточный (Arum orientale) , водящийся у нас в южных областях: в Крыму, на Кавказе и кое-где немного северней. Мои крымские школьники называли этот аройник «змеиным ядом», но уже не знаю, насколько это последнее название можно считать распространенным.

Рис. 89. Аморфофаллюс титанический.

Говоря о раффлезии, мы упоминали, что этот самый большой в свете цветок дает крохотные семена,  — если не самые мелкие в свете, то во всяком случае одни из самых мелких. Ну а какое растение дает самые крупные в свете семена? На этот вопрос ботаники дают совершенно определенный ответ. Самые крупные семена дает лодоицея, или сейшельская пальма (Lodoicea seychellarum), родом с Сейшельских островов, лежащих в Индийском океане к востоку от Африки. Огромные — до 35 сантиметров в поперечнике — «орехи» этой пальмы можно теперь встретить во всяком большом ботаническом музее. Подобно кокосовым орехам, они представляют собою косточки плодов[71]. Чтобы получить орех, надо содрать с плода наружную губчатую, волокнистую оболочку. Эта легкая оболочка как у кокоса, так и у лодоицеи служит для того, чтобы плоды могли плавать и распространяться морскими течениями. С кокосами это приспособление удалось великолепно. Как часто на картинках тропических побережий видны группы высоких кокосовых пальм с изогнутыми стволами, склонившимися над водой! Спелые плоды сваливаются в море и уносятся течением. Отнесенные водой куда-нибудь к новым берегам, они выбрасываются на отмели, прорастают и образуют новые прибрежные рощи. Таким образом, еще в очень отдаленные времена кокосы расселились по берегам материков и островов — повсюду, где им достаточно тепло. Ботаникам приходилось немало ломать голову над вопросом, где находится настоящая родина кокосовой пальмы.

Рис. 92. Сейшельская пальма (Lodoicea seychellarum).

Однажды в студенческие годы зашел я к своему товарищу, впоследствии близкому моему приятелю. Разговор зашел о гимназических воспоминаниях.

—  Вы в какой гимназии учились?  — спросил я Р.

—  Я — в Астраханской,  — отвечал он.  — Я чистокровный астраханец, настоящий «чилимник».

—  Что это значит — «чилимник»?

—  Это так нас, астраханцев, прозывают за то, что мы чилим, водяной орех, едим.

—  Какой такой «чилим»?  — спросил я.

—  Трава такая есть, водяная. Очень много ее растет у нас под Астраханью, по заводям Волги. У этой травы под водой растут не то корни, не то плоды, такие рогатые орехи (мой товарищ был тогда слаб по части ботаники). Скорлупа твердая, а внутри мякоть, которую едят. Погодите, я вам покажу.

Р. поискал в столе и дал мне три штуки странных, довольно крупных (сантиметра в 3) орехов, каких я никогда раньше не видывал. Они были очень причудливой формы, с кривыми острыми рожками.

—  У нас в Астрахани,  — продолжал Р.,  — их очень много продают либо просто сырыми, как они есть, либо сваренными в соленой воде с обрезанными рожками. Наша астраханская детвора очень их любит.

Рис. 94. Плоды чилима.

Кто не знает кедровых орешков? «Наше сибирское красноречие» — шутливо называют их сибиряки, намекая на то, что когда не о чем говорить, сибиряк грызет эти орешки. Занятие не очень умное, доктора говорят, даже вредное; но меня мало убеждают некоторые доктора, которые сами после такого замечания нередко затягиваются папироской. Специалист-ботаник не откажется вместе с нами погрызть кедровых и разных других орехов. Но попросим его рассказать нам о кедровых орехах с ботанической точки зрения. Тут он нам прежде всего заявит, что эти орехи в сущности, не орехи и совсем, не кедровые.

Почему не орехи? Ботаник даст нам научное определение ореха: плод, состоящий из деревянистой оболочки, внутри которой находится семя, зародыш с семенодолями и больше ничего. Под это определение подойдут обыкновенные лесные орехи; но грецкий орех, миндальный орех для ботаника уже не орех, а косточка плода, с которого удалена мясистая оболочка; американский орех — семя, китайские орехи — бобы и т. д. Что же такое кедровый орех? Только семя, содержащее помимо зародыша еще б е л о к, запас питания для зародыша. Разрезав орешек, ботаник покажет нам зародыш,  — маленький стерженек с головкой, расщепленный на 10 семенодолей. Его можно видеть и простым глазом, но лучше хоть в маленькую лупу. Из такого зародыша можно вырастить дерево. Попробуйте посадить орешки, хоть в цветочный горшочек. Обыкновенно они не всходят долго, больше года; но в конце концов вы получите всходы, похожие на всходы очень многих хвойных деревьев.

—  Ну, пусть это не орехи, а семена; но почему же они не кедровые? Ведь это — семена кедра?

—  То, что вы называете кедром, или сибирским кедром, для ботаника есть один из видов сосны, по-латыни Pinus. Наша обыкновенная сосна Plnus silvestris, т. е. «лесная», а это другой вид сосны, Pinus sibirica, т. е. «сибирская».

—  Почему же этот вид не называть кедром?

—  Потому что такое название может приводить к путанице, так как есть совершенно другой род хвойных деревьев, которые и ботаники называют кедрами — Cedrus.

—  Как же логичнее называть сибирский кедр? Не называть же его всегда вашим латинским именем?

—  Логичнее всего его назвать сибирской кедровой сосной. Это дерево заслуживает нашего внимания уже потому, что из всех орехов и семечек, которыми мы обыкновенно лакомимся, только лесные орехи да эти вот «кедровые орешки» — дети нашей родной северной природы. Грецкий орех разводится у нас только на юге[81], американские орехи привозят из Бразилии, китайские орехи тоже родом из Бразилии, хотя давно разводятся во многих странах потеплей, в том числе и у нас в Средней Азии и на Кавказе; это интереснейшее растение из бобовых, само сажающее свои плоды в землю! Подсолнух и тыква вывезены из Америки, арбуз — из Африки, фисташки — из Западной и Средней Азии и т. д. О каждом из этих растений можно было бы рассказать много интересного; но мы займемся на этот раз родной нам сибирской кедровой сосной.

Ботаники насчитывают около 70 видов различных сосен. Сибирская кедровая сосна принадлежит к числу видов, значительно отличающихся от нашей обыкновенной сосны. Более темные иглы кедровой сосны много толще и длинней. Кроме того, они сидят не по два, как у обыкновенной сосны, а обычно по пяти в каждом пучке (в укороченном побеге). Шишки кедровой сосны значительно крупнее и массивней. В отличие почти от всех других сосен, шишки эти при созревании распадаются, как у пихт. У обыкновенной сосны семена маленькие, с большими крылышками, у кедровой — семена крупные, а крылышко, если и бывает, то маленькое, недоразвитое, не удерживающееся на семени. К этой любопытной особенности мы еще вернемся, а теперь укажем, что кедровая сосна встречается у нас в Союзе и в Западной Европе в нескольких видах. Самый распространенный из них — наши сибирские «кедры», встречающиеся отчасти и к западу от Урала. В старости это — могучие великаны до 35 метров высоты и больше. Кедровые сосны, распространенные по горам Западной Европы, относятся к другому виду (Pinus cembra)   — европейской кедровой сосны; они много меньше и к 100 годам достигают высоты лишь 12 метров. Многовековые экземпляры выше 20 метров — уже большая редкость.

Рис. 102. а — хвоя обыкновенной сосны; б — хвоя кедровой сосны; в — семя обыкновенной сосны; г — семя кедровой сосны; д — шишка кедровой сосны (1/2 нат. велич.).

Присмотримся к тому, как в сухой жаркий день из зрелой шишки обыкновенной сосны выпадает крылатое семечко. Оно быстро вертится; крылышко образует парашют, сильно замедляющий падение. При малейшем ветре семечко отлетает далеко от материнского дерева. Цель блестяще достигнута. Мы восхищяемся этим остроумным летательным изобретением природы.

Рис. 103. Кедровая сосна: сибирская и европейская.

Для личного знакомства с настоящими кедрами пойдемте с вами, читатель, в наш интереснейший Никитский сад, на южном берегу Крыма. Там мы увидим прелестную группу ливанских кедров (Cedrus Libani). Посаженные в 1814 г. на широком просторе, они уже давно теснят друг друга, а как же должны быть красивы старые деревья, растущие на свободе! Кедрам, живущим в Никитском саду, около 140 лет; возраст, можно сказать, еще младенческий для дерева, живущего до двух, даже до трех тысячелетий. Но посмотрите, какими могучими, широкими шатрами раскинули кедры свои почти горизонтальные ветви иногда с лишком в 12 метров длиной[87].

Рис. 108. Ливанский кедр: 1 — семя, 2 — через 2 дня, 3 — через 2 недели, 4 — через 2 месяца, 5 — через 2 года.

Под названием «уродов» здесь никак не следует предполагать каких-нибудь особенно безобразных, противных растений. Нет, я имею в виду «уродство» лишь в смысле того или другого отклонения от обычного, нормального типа. Беседой о некоторых уродствах я хотел бы приохотить читателя к наблюдению, собиранию и регистрации подобных — иногда очень редких — фактов. Именно в этой области ученый специалист никак не может обойтись без помощи любителей. Тут очень многое зависит от случайности: ботаник может за всю свою жизнь встретить меньше интересного материала, чем группа любителей за одно лето. Любительские наблюдения могут быть очень ценными еще потому, что некоторые уродства в одних районах чрезвычайно редки, а в других — иногда очень небольших районах — наоборот, встречаются настолько часто, что делаются скорее похожими на правило, чем на исключение. Нашу родную флору в этом отношении далеко нельзя считать изученной.

Начну с «уродов», которые многим представляются привлекательными.

Кто из вас в майские дни, перебирая душистые кисти цветущей сирени, не искал в них цветочки с пятью лепестками?

Среди нормальных четырехлепестных[88] цветков попадается некоторый процент с 3 лепестками, с 5, с 6, с 7 и т. д. Как велик этот процент? Я думаю, мы не ошибемся, если скажем, что один цветок с 3 или 5 лепестками приходится на несколько сотен нормальных цветов. Далее, по-видимому, следует признать, что цветы с 6, 7, 8 и т. д. лепестками встречаются приблизительно тем реже, чем больше число лепестков. Можно было бы, пожалуй, предполагать, что 8 лепестков (удвоенное нормальное количество) встречается чаще, чем 6 или 7; такое предположение, насколько я знаю, не оправдывается. До какого наибольшего количества лепестков может доходить аномалия? До 12 лепестков найти сравнительно нетрудно. Наибольший цветок, найденный мною лично, имел 18 лепестков[89]. Цветок был неправильный, продолговатой формы, и вся его середина занята желтыми пыльниками тычинок, которых, вместо нормальных двух, была целая куча, делавшая цветок похожим на корзиночку сложноцветного.

Рис. 111. Сирень. Нормальный цветок, 5-лепестковый и 18-лепестковый.

С юности я долгие годы был почему-то убежден, что на белой сирени многолепестные цветы встречаются чаще, чем на лиловой, но когда я однажды попробовал подтвердить это подсчетом на значительном числе кистей, перевес (очень небольшой и, разумеется, случайный) получился на стороне лиловой сирени. Мое предубеждение, вероятно, зависело от того, что на белой сирени мои глаза скорее подмечали ненормальные цветы. Описанный выше 18-лепестковый цветок был лиловый.

Если процент многолепестных цветов не зависит от окраски венчика обыкновенной сирени, то он, по-видимому, определенно зависит от вида ее. У так называемой «персидской» сирени аномальные цветы довольно часты; наоборот, у темноцветной, почти совсем не пахнущей «венгерской» сирени лишь очень редко можно найти трехлепестные и пятилепестные цветы.

У ползучего клевера иногда вместо белых венчиков вырастают пучки крошечных тройных листьев, так что головка получается приблизительно обычной величины, но зеленого цвета. Это одна из тех аномалий, которые указывают на то, что лепестки венчика суть видоизмененные листья. Я слыхал от ботаников, что у клевера такая аномалия — не редкость; но сам я находил такой клевер лишь три раза: два раза под Москвой и один раз в Шварцвальде. Во всех трех случаях встречалось по несколько экземпляров, находившихся друг от друга на расстоянии не более 50 шагов. У других видов клевера я такой аномалии не встречал, хотя красного клевера (в посевах) мне приходилось, разумеется, наблюдать несравненно большее количество экземпляров, чем ползучего.

Рис. 112. Нормальный и четверной лист клевера.

Однажды мне пришлось видеть клен (наиболее у нас обыкновенный — остролистный — Acerplatanoides), сильно поломанный бурей. Перебирая гроздья еще зеленых крылаток на сломанных сучьях, я нашел по несколько штук тройных, четверных и пятерных крылаток; встретилась даже одна шестерная. Раньше я лишь изредка встречал тройные и четверные; а здесь их было по две, по три на каждой из двух десятков пересмотренных гроздьев. Может быть, это был особенно склонный к «уродству» экземпляр клена; может быть, дело объяснялось особой плодовитостью клена в тот год,  — я не знаю[90].

Рис. 113. Нормальная и тройная крылатка клена.

Часто у нас встречающаяся валериана (Valeriana officinalis, т. е. валериана аптечная) привлекала меня еще в детстве. Я собирал ее для различных целей: и как красивый, приятно пахнущий цветок для букета, и для старушки-бабушки, мастерившей самодельные лекарства, и для мальчишеской забавы. Я давал корень валерианы кошке и наблюдал, как, обнюхивая и облизывая этот корень, кошка радовалась и точно пьянела. В более зрелом возрасте я собирал довольно много валерианы для гербариев отца. Она интересна тем, что встречается в различных видоизменениях. Окраска цветов ее колеблется от чисто белого до очень темного розового; но на этот признак ботаники обычно обращают мало внимания. Более важными считаются видоизменения в форме и расположении листьев. Обычно листья бывают супротивные (т. е. по два, один против другого), но встречаются экземпляры с очередными (т.е. спирально расположенными) листьями, а также с мутовчатыми, по три листа в каждой мутовке. Разыскивать эту последнюю, редкую разновидность было в свое время моей специальностью[91].

Рис. 114. Валериана (Valeriana officinalis): а — нормальный экземпляр, б — ненормальная, тройная мутовка листьев.

Собирая разные редкости для школьного музея, мои крымские ученики разыскали в одном из садов гималайскую ель (Picea morinda), обильно покрытую шишками, сплошь одинаково уродливыми; у всех у них была развита и содержала семена лишь очень небольшая часть шишки. Дело было в исключительно холодном 1921 году, но другие деревья той же гималайской ели были с нормальными шишками. Какие шишки были у того же дерева в следующем году (после очень теплой зимы),  — не знаю, так как мне пришлось уехать в другие места.

Рис. 115. Нормальная и ненормальная шишки гималайской ели (Picea morinda) (1/2 нат. величины).

1921 год нам в крымской школе жилось иногда голодновато. Ялтинский отдел народного образования помогал всякими продуктами, какие только можно было найти, и прислал нам однажды несколько мешков грецких орехов.

Рис. 116. Трехдольный грецкий орех.

В начале лета, когда всюду желтеют одуванчики (Taraxacum officinale), присматриваясь попристальнее, среди тысячи экземпляров удается иногда заметить двухголовые или трехголовые экземпляры, точнее выражаясь, экземпляры, у которых на одном стебле помещаются две или три корзиночки цветов. Стебли таких экземпляров бывают иногда только утолщеннее, а иногда представляют собою ясно заметное сращение по всей длине двух или трех стеблей.

Мне встретился однажды подобный многоголовый урод, в котором слились по крайней мере восемь корзиночек и восемь стеблей. Вместо стебля получилась широкая, суживающаяся книзу рубчатая пластина, а цветы образовали большую продолговатую щетку в одну головку, но длиной раз в шесть больше. Это был действительно «урод».

Гораздо чаще многоголовых встречаются одуванчики, у которых все цветы лишены обычных желтых язычков. Зеленые, обыкновенно довольно крупные головки таких растений легко замечаются среди нормальных экземпляров. Очень убедительные соображения говорят за то, что безъязычковые цветы представляют сабой один из случаев так называемого атавизма, т.е. проявления признаков, свойственных отдаленным предкам наших современных одуванчиков. Аналогичное явление наблюдается, например, иногда даже у ребенка, который родится покрытый шерстью или с зачаточным хвостом.

Рассматривая цветок львиного зева (Linaria vulgaris, льнянка, или дикий лен), наблюдая, как пчелы и маленькие шмели влезают в эти цветы за нектаром и производят опыление, нельзя не удивиться целесообразности всех деталей устройства этого двугубого цветка с длинным шпорцем. Цветы эти изредка бывают с двумя или тремя шпорцами; но более часты и более интересны цветы с пятью лепестками, которые бывают со шпорцами, а иногда без них. Такие цветы ботаники называют правильным и в отличие от обыкновенных симметричных цветов. Такие экземпляры, как и безъязычковые одуванчики, тоже — проявление атавизма[93].

Рис. 117. Нормальный (симметричный) и ненормальный (правильный) цветок льнянки (Linaria vulgaris).

Когда приходится знакомиться с теми представлениями о жизни природы, которые имели наши предки две-три тысячи лет тому назад, поражает смесь верной, иногда довольно тонкой наблюдательности с самыми странными предрассудками и фантастическими толкованиями. Тот факт, что у растений, как и у животных, есть разделение на мужской и женский пол, был для некоторых растений подмечен еще в глубокой древности.

Народы, населявшие южное побережье Средиземного моря, Малую Азию и Аравию, с незапамятных времен разводили финиковую пальму, которая и в наши дни, как в старину, служит кормилицей миллионов людей. Финиковая пальма — растение двудомное. Мужские и женские деревья, даже для поверхностного взгляда, различаются общим характером соцветий. Мужские особи не дают плодов; но уже в стародавние времена сведущий хозяин берег и выращивал их, понимая, что это — не бесполезный «пустоцвет», а носитель мужского начала, оплодотворяющего женские экземпляры. Роща пальм, среди которых нет мужского экземпляра, была бы бесплодна, но человек из опыта многих поколений уже тысячи лет тому назад знал, как сделать такую «вдовствующую» рощу обильно плодоносящей. Он срезал где-нибудь на стороне пучки мужских соцветий и привязывал их к кронам цветущих пальм своей рощи. В этом случае современному ботанику, современному садоводу остается только удивляться и восхищаться сметливостью своих древних собратьев.

Рис. 118. Мужской и женский экземпляры финиковой пальмы (Phoenix dactylifera) по древнеегипетскому рисунку, сделанному 3500 лет тому назад. (На мужском экземпляре соцветия не изображены.)

При вопросе о более обильном цветении и плодоношении поврежденных, раненых растений мне неизменно вспоминается одна сценка из далеких лет моего детства.

Будучи еще мальчишкой, пришел я однажды в весеннее время к пожилому крестьянину — дяде Григорию.

Подхожу к избе и вижу новость: в палисадничке перед избой стоят шесть молоденьких березок; стволики уже беленькие, а молодые листочки яркие, блестящие.

—  Здравствуй, дядя Григорий! Какие у тебя березки хорошие!

—  Да, ничего себе. Я их осенью из лесу привез. Думал, уже велики, пожалуй не примутся, а они ишь как весело пошли!

—  А эта, какая сильная! Вся уже цветет!  — говорю я, указывая на березку, сплошь увешанную желтозелеными сережками.

—  Ну, это ты, мой милый, дела не понимаешь. Не оттого она цветет, что сильна, а оттого, что болеет; попорчена она. Сам ли я по нечаянности заступом ее задел, или ребята соседские баловались, соку из нее хотели достать,  — только, видишь, здесь она попорчена.

Дядя Григорий показал мне на стволике, недалеко от земли, место, обвязанное мочалкой и замазанное глиной.

—  Я замазал, да все-таки, думаю, не пропала бы.

Опасение крестьянина было основательно: к концу лета эта березка захирела и погибла.

—  Вот ты думал, березка сильная,  — говорил мне дядя Григорий,  — а она, милый мой, не от силы, а перед смертью своей цвела.

Неоднократно потом приходилось мне видеть преждевременное и неестественное обильное цветение пораненных деревьев. Идешь, например, по дороге, обсаженной липками; липки еще молодые, цветов на них понемножку; но вдруг встретишь две-три, резко выделяющиеся богатством цветочного убора. Подойдешь поближе, осмотришь деревца, и почти всегда оказывается, что они и только они одни среди своих товарищей — либо были задеты осью проезжавшего экипажа, либо еще как-нибудь поранены.

Однажды осенью я проезжал по недавно срубленному лесу. Около избушки лесника уцелел лишь один развесистый дубок.

В тот год был урожай на желуди, повторяющийся у нас обычно через каждые три года. Во всех окрестных лесах было много желудей, но дубок около «конторы» был покрыт желудями в таком количестве, какого я никогда ни раньше, ни после не видывал. Судя на глаз, желудей было по крайней мере вдесятеро больше нормального количества. Осмотрев дубок, я увидел в нижней части ствола глубокие выемки, сделанные топором.

Вероятно, дубок сперва хотели срубить, а потом решили оставить «при конторе» в качестве коновязи для приезжавших.

Попал я как-то к приятелю на дачу, под Москвой. Идем по дачной улице и видим за одним из заборов ряд молодых сосен. Одна из них обильно покрыта шишками.

—  Наверно,  — говорю я приятелю,  — эта сосна раненая.

—  С чего это ты взял?  — говорит приятель, который ботаникой совсем не интересовался.

—  А вот давай пари держать. Я в первый раз в этих местах, глаза мои хуже твоих, а я все же издали вижу, что сосна — раненая.

Подошли к забору.

—  Никакой на сосне раны нет,  — говорит приятель.

Я подхожу, осматриваю все, что можно видеть через забор; нигде никакой царапины не заметно. Отошли несколько шагов, вдруг приятель говорит:

—  А ведь ты прав! Посмотри, что в сосне!

Сбоку стало видно, что сзади в сосну вбит огромный гвоздь, к которому была прикручена толстая проволока, протянутая параллельно забору, вероятно, для сторожевой собаки.

Видел я раз старую ветлу. Огромный сук ее, идущий почти от самого корня, отщепило ветром и повалило на землю; но он оставался еще соединенным ее стволом и корнем. Весной на этом суку сережки сидели заметно гуще, чем на остальном дереве[94].

Много таких примеров мог бы я припомнить. Однако припоминаются и исключения. На ненормально богато цветущих деревцах иногда не удавалось заметить никакого повреждения, и, наоборот, приходилось встречать пораненные деревья, которые цвели, как здоровые. Но мне это представляется только редкими исключениями.

Как правило, раненые деревья быстро хиреют, умирают. У нас в СССР, где озеленяются целые города, где к распространению и охране зеленых насаждений привлечены миллионы трудящихся, школьников, пионеров — каждое деревцо, каждый кустик должны заботливо оберегаться. Зеленые насаждения ведь не являются для нас роскошью или только украшением. Зеленые насаждения — необходимый спутник социалистического переустройства нашей страны, составная часть наших мероприятий по оздоровлению быта. Хранить деревья от поранений — благодарная задача!

Случаи, когда раненое растение продолжает жить нормально, редки. Я пробовал найти в литературе что-нибудь касающееся этого явления, но в тех книгах, какие попадались мне в руки, не только объяснения, но даже упоминания об этом явлении не встречалось.

Однажды я спросил у брата-ботаника, не знает ли он каких-нибудь исследований по этому вопросу. Брат сказал мне:

—  Каких-нибудь научных работ на эту тему мне не попадалось. В общих чертах явление это есть один из случаев ответа растительного организма на воздействие внешних факторов, в конечном счете дающий возможность поскорее создать потомство. Детали здесь, пожалуй, могут скорее интересовать садоводов, чем ботаников. Садоводам, конечно, иногда очень важно каким бы то ни было путем получить побольше цветов или плодов, хотя бы за счет некоторого ослабления менее полезного растения. Обрезки и «омолаживание» фруктовых деревьев именно для такой цели и делаются.

Вот что писала «Правда» об одной победе советских ботаников[95].

«Жизнь мандарина укладывается в сроки жизни человеческой. К 25 — 30 годам мандарин достигает своего расцвета. В 50 лет он начинает стареть. В 70 — 75 лет умирает. Но бывает и так, что дерево погибает в самом расцвете своих сил. Пышная крона вдруг начинает сохнуть, прирост новых веточек прекращается, плоды мельчают, и их становится все меньше,  — в конце концов дерево приходится срубить. Можно ли спасти дерево, у которого самая корневая система поражена неизлечимым недугом?

Оказывается, можно!

Ученый сотрудник Всесоюзного института влажных субтропиков Н. В. Рындин совместно с садоводом-практиком Генрихсоном проделали нынешней весной, в 1934 году, интересный опыт. Отобрав в мандариннике Сухумского ботанического сада тридцать деревьев, корневая система которых была полуразрушена, Н. В. Рындин над каждым из них произвел операцию своеобразного омоложения.

Надо знать, что мандарин, как и всякое другое плодовое дерево, прививается к дичку. Дичок служит здесь как бы насосом, подающим культурному растению живительные соки земли. Разрушение «насоса» неминуемо ведет к гибели всего растения. Операция, произведенная Н. В. Рындиным, в том и состояла, что он попытался сменить «насосы».

Под больным деревом сажался в грунт новый молодой дичок. Макушка дичка срезалась, в больном дереве, чуть выше пораженной части ствола, делался надрез, в этот надрез вводилась срезанная макушка, после чего место соединения замазывалось и перевязывалось, как при обычной прививке.

Весь расчет сводился к тому, что больное дерево, получив столь оригинальный протез, начнет им пользоваться сначала как добавочным «насосом», а в дальнейшем уже в качестве штамба (основного ствола).

Тридцать операций с больными мандаринами удались на славу. Почти все новые дички привились к старым деревьям и начали на них «работать». В наиболее тяжелых случаях было привито сразу по два дичка: впоследствии можно будет видеть, какую «ногу» мандарину оставить, а какую «удалить».

Весь январь этого года мне удалось пробыть в Крыму в Никитском саду, и, зная, что уже больше года в саду работает Н. В. Рындин, я был рад побеседовать с советским цитрусоводом-изобретателем. Мне хотелось от самого автора слышать, как он прививал новые дички-протезы» к больным мандариновым деревьям. Действительно оригинальная и остроумная выдумка! Для Крыма и Молдавии, где сейчас поставлена задача широкого внедрения культур цитрусовых, все это имеет большое практическое значение. Но это интересно и с теоретической точки зрения; ведь все здесь сводится, в сущности, к пересадке кроны дерева или ее части со старого подвоя на новый, более молодой подвой. Как же приживается здесь старое деревце на новом «фундаменте»? Вот вопрос для изучения!

Рассказал мне Нил Васильевич Рындин и еще об одном своем интересном изобретательстве, о так называемой «двухэтажной» культуре цитрусовых, которую он проводил на Кавказе. Культура цитрусовых, и в первую очередь мандаринов, развилась на Кавказе особенно широко только после Великой Октябрьской социалистической революции; до этого мандариновые сады на Кавказе занимали всего 400  га; в первую же и вторую пятилетку под насаждениями цитрусовых было уже 20 000  га; в 1935 г. было собрано 200 миллионов плодов, а в декабре 1947 г. было снято 685 миллионов штук мандаринов…

Но вот в чем беда! Лучше других цитрусовых, как вы знаете, живут под кавказским небом Колхиды мандарины; они наиболее выносливы. А вот лимоны и апельсины в нашем климате уживаются плохо. Это слишком большие неженки теплого Средиземноморья. Вот почему около 95 % всех цитрусовых насаждений у нас приходится на мандарины, на лимоны же всего 4 %, а на апельсины — едва только 1,5 %.

Тогда Н. В. Рындин задумался над тем, нельзя ли все-таки заставить расти и лимоны в открытом грунте без всякой покрышки на зиму; нельзя ли заставить нежное растение лимона переносить суровые зимние холода? Ведь лимон уже при морозе 4° замерзает, а на побережье Кавказа, не говоря уже о Крыме и Молдавии, зимой морозы нередко и более суровы. Как же тут быть? А не проделать ли с лимонами, подумал Нил Васильевич, то, что в свое время проделывал И. В. Мичурин с яблонями и рябинами, с вишней и черемухой. Не соединить ли вегетативно — нежные лимонные ветви с более выносливыми мандаринами? Обдумав это новое начинание, Н. В. Рындин приступил к опытам.

Рис. 119. «Двухэтажное» мандаринно-лимонное дерево.

Вам, наверное, случалось видеть какого-нибудь жука (майского, навозного или хоть «божью коровку» — безразлично), лежащего на спине. Что он делает, стремясь вернуться в нормальное положение? Во-первых, он силится оттолкнуться от земли своими жесткими надкрыльями; во-вторых, протягивает лапки, стараясь зацепиться за какую-нибудь опору: если это ему удается, то задача значительно облегчается.

Весьма сходным способом умеет, в случае необходимости, поворачиваться одно растение, которое нетрудно найти и у нас, скажем, в районе Москвы.

Если вы приглядывались к растительности песчаных склонов и сосновых боров, вы, наверное, замечали оригинальные зеленые «розетки», встречающиеся иногда целыми стаями. Это Sempervivum soboliferum, т. е. живучка побегоносная, которую в народе называют почему-то «молодилом». Цветущие живучки, по крайней мере в наших местах,  — большая редкость, мне лично ни разу в жизни не встретившаяся. Но живучке цветы и не нужны: она отлично распространяется побегами, на которых вырастают молодые розеточки. Часто эти «детки» вырастают рядом со своей «матерью», но иногда побег проходит между листьями так, что «детка» оказывается сидящей на материнской розетке. Достаточно выросши, она сваливается на землю. Иногда это получается от какого-нибудь случайного толчка: либо капля дождя, либо удар ноги прохожего, либо упавшая с сосны шишка и т. п. заставляет молодую розетку оторваться от матери. Упав на землю, розетка, разумеется, далеко не всегда оказывается в надлежащем положении — донцем к земле; она может лечь и на бок, а то и совсем донцем вверх. Тут-то она и начинает действовать, подобно жуку, хотя и несравненно медлительней. Если розеточка легла боком, ее нижние листья оказываются затененными и вследствие этого начинают усиленно расти. Эти листья, действуя подобно надкрыльям жука, поворачивают розеточку в нормальное положение.

Рис. 122. Живучка (Sempervivum soboliferum).

Можно ли заставить растение хоть недолгое время расти вверх корнями? Оказывается, можно! Это курьезное явление можно воспроизвести, вероятно, с очень многими растениями; но лучше всего это делается со всходом крупносеменной тыквы. Посадите семя в землю и наблюдайте всходы. Наступает момент, когда из земли показывается изогнутый стебелек, один конец которого уходит в землю и укрепляется там корешками, а другой — остается соединенным с семенодолями, еще заключенными в оболочке семени. Давление соков в стебельке стремится этот стебелек выпрямить и поставить вертикально. Так как конец, соединенный с корешками, держится в земле прочней, чем семенодоли, то при выпрямлении стебля семенодоли вытаскиваются из оболочки и оказываются наверху стебля. Так выпрямляется стебелек обычно. Но попробуйте вокруг семени землю слегка уплотнить, а около корешков, наоборот, сильно разрыхлить. Главный корень при этом лучше подрезать. Тогда силы, выпрямляющие стебелек, вытащат из земли корешки, и растение окажется стоящим вверх корнями[98]. Корешки будут расти вниз, к земле, а стебель будет расти вверх. Рост стебля быстрее роста корешков, а потому они никак не достанут до земли. Однако растение некоторое время может жить за счет запасов питательных веществ в семенодолях. Когда эти скудные запасы иссякнут, растение погибнет. Впрочем, некоторое питание, вероятно, дает хлорофилл стебелька. При этих опытах у меня однажды получилась растущая вверх корнями тыквочка с развитыми зелеными семенодолями, у которых лишь самые кончики были зажаты в земле. Эта тыквочка жила долго — недели три — и смогла даже дать пару листьев.

Рис. 123. Всходы тыквы (1/2 натуральной величины).

Поздняя осень. На улице мрачная слякоть. Мои страждущие позвонки и все суставы ноют, как гнилые зубы. Настроение — менее всего подходящее для мыслей о жаре, о солнце, о тропическом флоре. Телефонный звонок. Говорит Н.

—  Я к вам с ботаническим вопросом. Мне подарили какой-то тропический орешек, привезенный не то из Индии, не то с островов Бали, не то из Америки. Орешек замечательный: он прыгает! Да как прыгает! Я его оставил на ночь у себя на письменном столе, а утром нашел на полу в противоположном углу комнаты. Не можете ли объяснить мне, что это такое?

Рис. 124. Прыгающий орех.

В начале беседы об «уродах» у нас была речь о многолепестковых цветах сирени. Теперь мы обратим внимание на другую ненормальность, которую часто можно наблюдать на той же сирени. Эту ненормальность легко проследить не только в ту великолепную пору весны, уже переходящей в лето, когда сирень цветет, но и в любое время до поздней осени, пока только у сирени держатся листья.

Всегда супротивно расположенные листья сирени могут служить образцом листьев цельнокрайних. Ни зубчиков, ни каких-либо извилин по краям нормального листа сирени не заметно. Однако попробуйте пересмотреть повнимательней листья на большом кусте сирени, и вы, наверно, найдете несколько листьев, у которых край не вполне ровный, а имеет хоть маленькую, но заметную выемочку. Найдя лист с выемочкой, обратите внимание на то, что супротивный лист тоже непременно имеет выемочку на симметричном месте.

Как и почему получаются эти изъяны на цельнокрайних листьях? Тут естественно вспоминаются садовые разновидности сирени с вырезными листьями. У одной разновидности сирени (персидской) выемочки в листьях настолько велики, что доходят почти до средней жилки, так что лист имеет почти перистую форму. У другой разновидности листья уж совсем настоящие перистые, так что, увидев куст без цветов, малоопытный ботаник, пожалуй, не скоро догадается, что перед ним сирень.

Естественно возникает догадка: не проявляется ли в изъянчиках листьев их наклонность принять перисто-рассеченную форму? С тех пор как я познакомился с садовыми экземплярами такой ненормальной персидской сирени, я именно так и думал. Однако эта моя догадка была наивным заблуждением. Мне нисколько не стыдно за эту ошибку, особенно после того, как я узнал, что и некоторые заправские ботаники и садоводы держались совершенно такого же взгляда.

Рис. 125. Супротивные листья сирени с изъянчиками на симметричных местах (уменьшено); а — схема расположения зачаточных листьев в почке (увеличено).

В начале беседы о разных кедрах и соснах мы упоминали так называемые китайские орехи. Вам, читатель, вероятно, самые орехи знакомы; но случалось ли вам видеть их на живом растении[101]?

Оригинальную особенность этого растения из семейства Бобовых представляет то, что в период созревания плодов цветоножки удлиняются и бобы закапываются в землю. Итак, цветы развиваются среди воздушной стихии, а плоды сами сажаются в землю. Очень остроумно и целесообразно![102]

Но спросим сведущих ботаников, не бывает ли растений, у которых, наоборот, цветы развивались бы под землей, а плоды вылезали наружу? На первый взгляд такая комбинация представляется нелепостью. Но среди курьезов, созданных бесконечно изобретательной природой, нашлось и такое растение!

Вы, может быть, прежде всего спросите:

—  Да разве возможны подземные цветы?

Рис. 127. Китайский орех (около 1/2 натуральной величины).