Николаев поднялся на лифте на восьмой этаж, еще раз заглянул в записную книжку и, удостоверившись, что ничего не напутал, нажал кнопку звонка.

За дверью раздался мелодичный перезвон, затем шаги, щелкнул замок и на пороге появилась Марина. Она была в светло-голубых джинсах и в тон им клетчатой рубашке.

«Очень демократично,» — подумал Сергей, но у него перед глазами все еще стояла та женщина в отделении милиции, в шикарном и дорогом костюме.

— Ну вот, — улыбнулся Николаев, — сколько вас не предупреждают в газетах, что прежде, чем открывать дверь, надо хотя бы поинтересоваться, кто за ней стоит, никто к этому совету не прислушивается. А по улицам, между прочим, гуляет маньяк.

— Он гуляет по ночам, а газет я не читаю и чужих советов не слушаю. Проходите.

Сергей скинул в прихожей туфли и прошел вслед за хозяйкой в гостиную. На журнальном столике высилась целая кипа газет и вырезок. Николаев усмехнулся и сказал:

— По этой куче макулатуры не скажешь, что вы не интересуетесь желтой прессой.

— Только об этой маньяке. И вы знаете почему. Садитесь, — Марина показала на кресло, а сама, поджав ноги, примостилась на диване.

Николаев сел и окинул взглядом гостиную. Оформлением своим и обоями она мало отличалась от убранства квартиры погибшей Ларисы Козловой, но все вещи здесь были классом выше и подобраны с большим вкусом. Похоже покойная, при отсутствии всякого элементарного вкуса, просто пыталась подражать своей подруге.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить? — первой прервала молчание Марина.

— Извините, задумался. Я хотел бы спросить у вас, как вы пришли к тому, что маньяк убийствами пишет в календаре «число зверя»?

— Как? — Марина на мгновение задумалась. — Просто я, в отличие от вашего приятеля следователя, поняла, что всем этим убийствам и звездам на телах погибших преступник придает какой-то магический смысл. Я пыталась найти разгадку, ключ, тропинку, можете называть это как хотите, которая бы привела меня к убийце, заставила понять мотивации его поступков. Я доходчиво объясняю?

— Да, вполне, — кивнул Сергей. — Продолжайте, мне очень интересен ход вашей мысли.

— Это все.

— Что, вы просто обвели даты кружочками, соединили линиями и получили три шестерки?

— Нет, конечно. Вначале, мне показалось, что дело в том, где их находят, затем подумала, что это как-то связано с лунными циклами. Точнее, с полнолунием, когда некоторые психически ненормальные люди становятся особенно возбужденными. После нескольких неудач, мне удалось найти календарь, на котором читалось это число. Вот, в принципе, и все.

— Я бы никогда не догадался, хотя, по-своему, тоже ищу убийцу.

— Вы работаете над статьей?

— Нет, я сейчас больше литератор, чем журналист, и хочу написать на этом материале детективную повесть о работе правоохранительных органов. По-моему, в расследованиях подобного плана особенно хорошо видны все изъяны в работе государственных структур. У многих уже давно отпали всякие сомнения в том, что их действия малоэффективны при нынешнем развитии общества и требуют коренной перестройки всех органов.

— Так вы хотите написать не просто детектив, а критическую повесть о работе наших органов? И они после этого еще разрешают вам присутствовать при расследовании и совать всюду свой нос? Извините, но именно эти слова, по-моему, передают лучше всего смысл моего вопроса.

— Ничего, нам не привыкать. А насчет того, что они дают всюду совать свой нос, то это слишком преувеличено. Вы же сами видели. Мне приходится проявлять некую самодеятельность и нездоровое любопытство, как в данном случае. Я ведь пишу не обычную статью с критикой наших органов, а художественное произведение.

— Понятно. А чем вы еще занимаетесь, о чем пишете, кроме как об охоте за скальпом «Джека-потрошителя»?

— Ну, так я его не называю. А, вообще-то, я сейчас «копаю» под Кремль.

— Это как?

— Пишу повесть об одной из самых страшных тайн Кремля. Действия ее развиваются на пространстве от России до Италии. Довольно занимательная и таинственная история. Она даже как-то пересекается с нынешней историей о маньяке-убийце. По крайней мере там и здесь присутствует упоминание о «числе зверя». Если вам интересно и у вас есть время, я могу вкратце рассказать ее сюжет.

— С удовольствием послушаю.

Сергей поудобней расположился в кресле и начал свой рассказ:

— Можно без преувеличения сказать, что началом для этой истории, точнее, сюжетом для моей новой повести, послужил рассказ красного латышского стрелка и одно мое странное приобретение. Впрочем, начнем все по порядку. Дело в том, что живя еще в Прибалтике… В Москве я оказался совершенно случайно, в результате обмена и того, что меня, как «русского оккупанта» выжили из Латвии, где я некогда имел неосторожность родиться.

Так вот, там я имел возможность познакомиться с одним из латышей, служившим в Кремле, в личной охране Ульянова-Ленина. Странно, почему в Прибалтике так не любят Владимира Ильича? Разрушили все его монументы. А, ведь, только благодаря дедушке-Ленину и его «брестскому миру» Латвия, Литва и Эстония смогли после революции семнадцатого года обрести независимость. Какая черная неблагодарность! А вот в Финляндии, с большим удовольствием поставили памятник своему благодетелю, освободившему их от «русского рабства». Ладно, это отдельная история, как и история красных латышских стрелков, уничтожившие после Октябрьской революции столько российской интеллигенции, что до сих пор у знающих людей волосы дыбом встают. Счет шел на миллионы. Моя бабушка до самой смерти, при упоминании фамилии неподкупного комиссара Берзиньша, самолично расстреливавшего в Питере офицеров и прочую «буржуазию», включая и детей, хваталась за валидол. Кто же и кому должен выставлять счет, мы латышам или они нам?

— Как-то зло вы о них отзываетесь.

— Ничего подобного, большинство моих знакомых и друзей были там как раз латышами. Только не секретарями парторганизаций, которые срочно перекрасились из интернационалистов в «крутых» национал-патриотов, а обычными работягами. И о них, как о людях и специалистах своего дела, я не могу сказать ничего, кроме хорошего. Просто мне не нравится, когда под прикрытием благородных лозунгов о независимости, и это не только в Латвии, одна нация пытается выжить за счет угнетения и лишения каких-либо прав других групп населения.

— Возможно, вы правы и лучше меня разбираетесь в этом вопросе.

— Ладно, — махнул рукой Николаев, — чего я завелся? Я же хотел вам рассказать об одной, многие века усиленно скрывавшейся от народа, тайне московского Кремля. Дело в том…

В это момент в прихожей раздался звонок.

— Извините, — Марина встала с дивана и пошла открывать дверь.

— Здравствуйте, — раздался в прихожей голос Григорьева, и через секунду он собственной персоной вырос на пороге гостиной.

— Привет, — кивнул ему Сергей.

— Вот, проходил мимо, смотрю, твоя колымага стоит, дай, думаю, зайду. Может, ты чего-нибудь новенькое раскопал. Я не помешал вашей беседе? — поинтересовался у хозяйки Григорьев, хотя, по всему было видно, что даже если бы ему и сказали, что помешал, он все равно не ушел.

— Нет, — Марина вновь уселась на диван. — Присаживайтесь. Ваш друг рассказывает мне сюжет своего нового произведения.

— Да? Очень интересно, — развалившись в кресле, сказал Григорьев. — У меня как раз есть полчасика свободных, с наслаждением послушаю.

Николаев недовольно покосился на него. Одно дело рассказывать какую-либо историю красивой женщине, и совершенно другое — скептически настроенному сыщику. Но отступать уже было поздно, и он продолжил:

— Так вот, как я уже говорил, в своей повести мне хотелось бы рассказать об одной из утаивающейся многие века тайне московского Кремля. Мне о ней рассказал, это я тоже повторяю для вновь прибывших, — Сергей еще раз, и не очень приветливо, взглянул на Константина, но тот сделал вид, что рассматривает носки своих запыленных туфель, — бывший красный латышский стрелок. Эту историю, в свою очередь, поведал ему древний старик. Латыш совершенно случайно наткнулся на него в один из обходов Кремля. Как я понял из рассказа, старик был очень болен и жил в совершенно затерянной келье огромного лабиринта подземных помещений одного из кремлевских соборов. Он практически не выходил из своего жилища на божий свет, и единственными его собеседниками и друзьями были горы старинных книг, сваленных в полузатопленном коридоре, рядом с его жилищем. Их стаскали сюда и бросили на погибель по приказу какого-то уж очень ретивого хозяйственника, которому было поручено срочно очистить помещения Кремля для приема нового правительства Советской Республики, переехавшего в марте тысяча девятьсот восемнадцатого года из Петербурга в Москву.

Латышский стрелок не выгнал старика, как тогда было принято, а обошелся по-божески, даже стал подкармливать. В благодарность старик и рассказал ему эту историю.

— Вступление длинное, но многообещающее, — улыбнулась Марина и исподтишка бросила взгляд на стоявшие на столике часы.

— Эт-точно, — ехидно поддакнул Григорьев.

— Так вот, сия история начинается где-то в глубокой древности, еще до возникновения российского государства, затем как бы получает новое развитие во второй половине пятнадцатого века, но свою актуальность не потеряла и в наше время. По древним преданиям, еще задолго до появления Москвы, на месте Кремля находился древний языческий храм или капище.[9] Рядом было еще более древнее кладбище, где находили, а, может, как раз и не находили, свое успокоение тогдашние маги, колдуны и шаманы.

Там же проходили все языческие праздники населявших некогда данную местность племен. Этакие сатанинские шабаши с человеческими жертвоприношениями языческим богам. Самое интересное, что, даже пришедшие на смену тем племенам и осевшие возле реки, называвшейся в те времена еще не Москвой-рекой, а Смородинкой, древние поселяне, продолжили традиции языческих жертвоприношений и сатанинских гуляний на Ведьминой горе. Этакие ежегодные праздники Ивана Купала. Так происходило на протяжении многих веков, а может и тысячелетий. Само место как бы провоцировало людей на подобные деяния. Представляете, сколько здесь накопилось отрицательной энергии? Можно даже предположить, что на месте языческого алтаря могла спокойно образоваться прямая дыра в ад.

Поговаривали, что и бояре Кучковы, жившие здесь до прихода князя Юрия Долгорукого, тоже поклонялись на горе некому сатанинскому божеству.

Тогда вокруг языческого алтаря были найдены дружинниками князя Долгорукого сотни сожженных трупов и насаженных на колья голов принесенных в жертву людей. Кстати, в рассказе старика говорится, что именно за то, что бояре Кучковы поклонялись антихристу, и был предан старший из них жестокой и мучительной смерти, но он успел на многие века наложить проклятье на свои бывшие владенья. И действительно, что бы не строили на месте его казни, оно через самое короткое время подвергалось огню и уничтожению. Да вы сами знаете, сколько раз в те века горела Москва и сколько раз был разрушен московский Кремль, так что волей-неволей поверишь в существование какого-то дьявольского проклятья, тяготеющего над бывшей Ведьминой горой, получившей позднее название Боровицкого холма. Кстати, эту страшную картинку дополняет и, обнаруженный совсем недавно, проходящий как раз в этом месте тектонический разлом в земной коре. Так что в один прекрасный день Кремль, со всеми его обитателями, может спокойно провалиться прямо в преисподнюю.

— Страсти-то какие, — вставил не скрывающий своего скептического настроя Константин, — ну чистый Нострадамус.

— Это как бы первая часть рассказа старика и начало моего повествования, — продолжил Николаев, делая вид, что не обращает на его реплики никакого внимания. — Затем мы перемещаемся в пятнадцатый век, в лета шесть тысяч девятьсот восьмидесятые, по старославянскому летоисчислению.

— А почему такая большая цифра? — спросила Марина.

— Дело в том, что старославянский или церковный календарь начинается не с Рождества Христова, а со дня сотворения мира и отличается от Григорианского календаря на пять тысяч пятьсот восемь лет. Понятно?

— Да, — кивнула Марина.

— Так вот, в тысяча четыреста семьдесят втором году, в Моско, так раньше иностранцы называли Москву, прибывает со своим двором племянница последнего византийского императора Софья Палеолог, сосватанная за великого князя Иоанна III. Немедленно играется свадьба и новобрачная, которая отличалась не только своей полнотой, но и слыла по тем временам довольно образованной женщиной, заявляет своему мужу, что негоже великому русскому царю жить, как варвару, в деревянных избах, а надобно ему, как и остальным европейским государям, иметь каменные палаты, соборы и крепость для защиты. Приглашенные русские мастера-каменщики не справляются с заданием царя выстроить в московском Кремле более величественный, чем во Владимире, каменный собор. Он разваливается, едва они возводят стены. В этом тоже можно узреть действие тяготеющего над Боровицким холмом проклятья. Делается попытка пригласить иностранных зодчих, но никто из них не соглашается ехать в такую глухомань. Тем более, они боятся быть задержанными литовцами, находившимися в постоянной конфронтации с московским княжеством. Единственный, кто соглашается на предложение великого русского князя и его посла в Италии Семена Толбузина, известный архитектор из Болоньи Аристотель ди Фиораванти. О нем поговаривают, что он не только знатный зодчий, инженер, строитель, фортификатор, механик и литейщик, но и связан с черной магией. Ходили слухи, что он и согласился ехать в Московию только потому, что хотел избежать преследования инквизиции. Кстати, этот Аристотель довольно интересная личность. О его жизни и о том, что он создал, еще до поездки в Россию, можно написать целую книгу. По своему он был не менее знаменит, чем Леонардо да Винчи. По некоторым сооружениям до сих пор идет спор у итальянских историков, кто же их построил, легендарный Леонардо или Аристотель из Болоньи.

— Смотри, — покачала головой Марина, — а я и не догадывалась, что такие именитые иностранные мастера принимали участие в строительстве Кремля. Нас приучили к тому, что паровоз, телефон, да и все остальное, создали какие-то мало известные миру русские крепостные — выходцы из народа. Это только потом иностранцы присвоили их изобретения. Поэтому мы и не особо интересовались, кто построил Беломорканал, какой-то собор или Днепрогэс.

Все и так было ясно, правды никогда не узнать.

— Ну, не совсем так. Хотя, действительно, об Аристотеле Фиораванти не очень много распространялись ни советские, ни дореволюционные официальные историки, поэтому мне пришлось довольно хорошо порыться в архивах и фондах библиотек, чтобы по отрывочным сведениям из различных источников, собрать о его жизни как можно больше информации. Аристотель родился в тысяча четыреста шестнадцатом году в Болонье, в семье потомственных зодчих. Еще в молодости он овладел основами архитектуры, военно-инженерного искусства, фортификации, прикладной механики, литейного и чеканного дела. Поговаривали так же о том, что он много времени уделял изучению магии и алхимии, и во многом превзошел своих учителей. Одной из первых работ Аристотеля было литье и подъем на башню Аринго в Болонье городского колокола. До тысяча четыреста сорок седьмого года он работал с отцом в Миланском герцогстве, а после его смерти занялся строительством с дядей Бартоломео и начал приобретать известность. Люди, знавшие Аристотеля в те времена, описывают его как мужчину лет тридцати, среднего роста, малоразговорчивого, опрятного, отличающегося умелым обхождением с придворными. В начале пятидесятых годов в Риме, по поручению папы Николая V, он выкопал и перевез монолитные колонны античного храма Минервы. В тысяча четыреста пятьдесят третьем году Аристотель отлил в Болонье новый, большего размера колокол и устроил для его подъема особую лебедку, поразившую своим остроумным решением многих тогдашних мастеров-механиков. Там же, в тысяча четыреста пятьдесят пятом году Аристотель передвинул целую колокольню со всеми колоколами. В том же году, в городке Ченто, он выпрямил колокольню святого Власия. В Венеции Аристотель попытался повторить тоже самое, но башня через двое суток обрушилась, задавив несколько человек. Все это случилось из-за плохого грунта в Венеции, но власти обвинили во всем Аристотеля и ему пришлось тайно бежать из города. В пятьдесят шестом году он вступил в общество масонов и за время пребывания в нем дважды исполнял должность старшины цеха каменщиков. Через год Аристотель был приглашен венгерским королем, для возведения оборонительных сооружений против турок на Дунае. Но поговаривали, что там он, в основном, занимался не строительством, а различными алхимическими опытами, в том числе и изготовлением золота. В тысяча четыреста семьдесят третьем году в Риме, куда он приезжает по приглашению папы Сикста VI, его арестовывают, выдвинув обвинение в сбыте фальшивых денег. У Аристотеля отбирают папское содержание и заставляют покинуть город. Он легко отделывается, возможно, у него имелись довольно могущественные покровители. Достоверно известно, что некоторое время он скрывался от папских чиновников инквизиции, прознавших об его увлечении колдовством и магией, у нового герцога Милана Галлеацуо-Мария. Последний был большим любителем алхимии, поощрявшим опыты по поиску различных снадобий удлинявших потенцию и человеческую жизнь. В семьдесят четвертом году Аристотель получает приглашение Магомета II, но отказывается из-за слухов о жестокости турецкого султана. Примерно в это же время к нему и обращается посол великого московского князя Иоанна III Семен Толбузин, которому было поручено пригласить для постройки в Москве большого собора искусного «муроля».

— Вы сказали «муроля»? — переспросила Марина.

— Да, так на Руси в пятнадцатом веке звали архитекторов. Аристотель показывает Семену Толбузину, уже наслышанному о его мастерстве как строителя и механика, несколько алхимических фокусов, чем совершенно пленяет русского посла. В это время Аристотелю было уже около шестидесяти лет, но выглядел он намного моложе, был полон физических сил, энергии и широких замыслов. Возвратившись в Москву, Семен Толбузин докладывает царю об Аристотеле из Болоньи, и в его наивных рассказах фигура последнего принимает облик великого мага. Иоанн III дает добро на все условия, выдвинутые итальянским мастером, и в тысяча четыреста семьдесят пятом году Аристотель, взяв своего сына Андрея и помощника Петра, выезжает с Толбузиным в Россию. Их путешествие длилось около трех месяцев и на самую Пасху двадцать шестого марта они въезжают в Москву.

Аристотель осматривает развалившийся московский храм, затем едет во Владимир и снимает мерки с тамошнего собора, который решено было взять за основу. Вернувшись, он набрасывает план работ и уже в середине апреля начинает при помощи специальных машин, похожих на те, что используются при осаде крепостей, разбивать оставшиеся стены недостроенного храма. В начале июня, когда начали копать в основании церкви глубокие рвы и забивать туда дубовые сваи, рабочие натолкнулись на большое множество костей и каменных идолов, подобных тем, что еще встречались в те времена в глухих лесах, на жертвенниках языческих кладбищ и в капищах. При сооружении потайного хода Аристотель самолично принял участие в раскопке и подъеме, вероятно вспомнив свои археологические изыски в Италии, огромного каменного идола. Иоанн III, который постоянно следил за ходом строительства, прознал про это и приказал разбить языческого истукана на мелкие части, а затем утопить в Москве-реке. Мастеру же он строго-настрого запретил афишировать среди народа подобные находки.

— Да, а кто такой Иоанн-третий? Я чего-то такого царя не знаю. И он так и сказал этому итальяшке: «не афишировать»? — ухмыльнулся Григорьев.

— Иоанн или Иван III, это дед Ивана Грозного, — повернулся к нему Николаев. — Кстати, если ты не хочешь слушать, можешь спокойно уйти. Я не обижусь. Так вот, параллельно со строительством собора, Аристотель льет в Москве пушки и колокола, рисует план нового Кремля с подземными ходами, тайниками и секретным книгохранилищем для бесценных рукописей, привезенных с собой деспиной[10] Софьей из Рима. Позднее библиотеку, основой для которой послужили привезенные ею редчайшие книги, манускрипты и свитки из собраний императоров Византии, назовут либерией[11] Ивана Грозного. Кстати, ее ищут в Кремле до сих пор и никак не могут найти. Похоже, что Аристотель был классным мастером своего дела, если сумел так ее запрятать.

— Я читала об этой библиотеке в какой-то газете или журнале, — кивнув, сказала Марина, — довольно занимательная история.

— Моя не менее интересна. В Москве Аристотель Фиораванти не бросил своего увлечения алхимией, и по-прежнему занимался различными опытами и поиском философского камня.

— Он еще увлекался и философией? — удивилась хозяйка.

— Не совсем. Так называлось у алхимиков некое средство способное превращать любые металлы в золото.

— Я бы тоже от такого камушка не отказался, — хмыкнул из своего кресла Григорьев.

— Хотя все свои опыты Аристотель проводит за семью замками в специально оборудованной мастерской, скоро по Москве начинают поползти слухи о том, что он якшается с антихристом, на левой груди у него выжжены три шестерки, и от него пахнет серой. Царь вызывает мастера и устраивает ему допрос с пристрастием. Тот отвечает, что ищет новые составы зелья[12] для пушек и греческого огня, применявшегося еще в древние времена для обороны и захвата крепостей. Царь дает добро на продолжение его изысков, лишь бы это не шло во вред основному делу — строительству собора. Для ускорения постройки Аристотель создает специальные подъемные механизмы, они поднимают кирпич и камень непосредственно на верхние ярусы храма, прямо в руки каменщикам. На четвертое лето славная постройка вчерне окончена и Аристотель сооружает в центральной главе церкви потаенную казну и «хранилище для опасных случаев».

— А это еще что такое? — поинтересовался Григорьев.

— Так было написано в тексте. Вероятно это какое-то секретное убежище и тайник для сокровищ князя или церкви. В тысяча четыреста семьдесят девятом году, на пятое лето, строительство собора было полностью завершено. Двенадцатого августа он был торжественно освящен митрополитом Геронтием и архиепископом Ростовским Виссарионом. Радость в тот день для Москвы была неописуемая. Великий князь повелел раздать милостыню на весь город. По окончанию строительства Аристотель, прознав, что ему на родине в Италии больше ничего не угрожает и получив тайное приглашение от литовского короля, просит царя отпустить его домой. Иоанн через своих доносчиков узнает об опытах итальянца по поиску философского камня и о предложении литовцев. Надо знать Русь того времени, везде доносы, пытки, недоверие, подозрительность, особенно к чужакам. Настоящая шпиономания, и не всегда безосновательная. Кстати, Аристотель тоже вел секретную переписку и снабжал сведениями своих послов и государей, передавая тайные письма через купцов. Об этом говорит и одно из сохранившихся его писем к герцогу Милана Галлеацуо-Мария. Иван III, под предлогом того, что никто в Москве не сможет по рисункам Аристотеля возвести новую сторожевую башню, отказывает ему в просьбе об отъезде, предлагая дождаться итальянских строителей и лично передать им чертежи. Царь прекрасно понимает, что едва Аристотель попадет к литовцам, как тут же раскроет им все секреты тайников и обороны московского Кремля. Иоанн III увеличивает мастеру жалование и пытается различными путями проникнуть в тайну изготовления философского камня. Русский царь фантастически жаден, ему мало тех богатств и золота, что скрыто в его подземельях, он жаждет еще, тем более, что бесконечные войны с соседями требуют огромных затрат на содержание армии и пограничных крепостей. В тысяча четыреста восемьдесят четвертом году Аристотель предпринимает попытку тайно уехать из Москвы. Она последовала после того, как царь приказал убить иностранного врача, не сумевшего вылечить татарского князя Каракучу.

Лекарь был обвинен в отравительстве, долго и жестоко пытан, затем зарезан как овца на Москве-реке. Иоанн прознав, что мастер пытается бежать, «поймал его и, ограбив, запер в Онтоновом дворе, что за Лазорем святым». Так описано это событие в хронике того времени.

— Да, нравы были не хуже, чем при социализме, — улыбнулась Марина.

— Правильно, на цепи всех этих иноземцев надо держать, — вновь «вставил словечко» Константин. — Чего они здесь, в России, забыли?

— Итальянские мастера, приехавшие к тому времени в Москву и заложившие по проекту Аристотеля первую из каменных башен Кремля, которую впоследствии назовут Тайницкой из-за расположенных в ней секретных ходов и подземелий, начали роптать по поводу заточения их земляка и коллеги. Иоанн III освобождает Аристотеля Фиораванти, возвращает все его имущество и просит в последний раз, перед отъездом на родину, взять на себя руководство подготовкой артиллерии для похода на Тверь. Мастеру ничего не остается, как согласиться. Существует версия, что после похода на Тверь мастер заболел и умер, так и не сумев вернуться к себе на родину в Италию. Больше никаких упоминаний об итальянском архитекторе Аристотеле Фиораванти в официальных источниках нет.

— И это вся история? — саркастически произнес Григорьев.

— Не совсем. Это вторая часть рассказа старика, переданная мне бывшим латышским стрелком. Она почти полностью совпадает с тем, что можно найти в литературе об истории строительства Кремля. Дальше начинается третья, тайная и самая мистическая часть. Мы остановились на том, что царь выпустил Аристотеля из кутузки и попросил его помочь подготовить артиллерию к походу на Тверь. Успокоив таким образом иностранных мастеров, царь затем устраивает Аристотелю пышные проводы, щедро одаривает его и в сопровождении многочисленного конвоя отпускает с миром домой. Не успевает мастер отъехать и несколько километров от Москвы, как его хватают и заключают в острог. Через пару недель, мастера тайно перевозят в Кремль, поближе к царю, и заточают вместе с алхимической аппаратурой в одной из, им же самим построенных, подземных темниц. Царь требует от него тайну изготовления философского камня, но итальянец наотрез отказывается поведать ее и начинает призывать нечистую силу, проклинает царя, его детей, род и всех других правителей, что будут править Россией из Кремля. Взбешенный неповиновением царь приказывает замуровать его в темнице вместе с черными книгами и алхимическими приборами. По легенде, последние слова Иоанна III итальянскому мастеру были такие: «Выберешься сам, если ты такой великий маг». В эту же ночь, сбывается одно из проклятий мастера, молния ударяет в маковку построенного им собора, и тот загорается. Его с трудом удается потушить.

Дальше — хуже. Пожары и другие бедствия в Кремле следуют одни за другим. С царем начинает твориться что-то неладное. Его мучают ужасные кошмары. И, буквально в каждом углу, он видит замурованного им мастера.

Приглашенные ворожеи и знахари советуют вскрыть темницу, вырвать у мертвого Аристотеля сердце (в том, что он умер, ни у кого сомнений нет), проткнуть осиновым колом и сжечь, а то, что останется от заморского колдуна, захоронить с молитвами в землю, «паче от него покоя никогда не будет». Царь приказывает размуровать темницу, но в ней не находят даже следов мастера. Он исчез. С тех пор, особенно перед каким-нибудь важным событием или смертью очередного российского правителя, бродит по Кремлю и по подземным переходам, тайным ходам и казематам страшное привидение, наводя ужас на царей и прочих тиранов, грозя им и России страшной карой.

И пока наши владыки будут жить в Кремле, не видать ни им ни нам покоя.

Ни в одном государстве мира правители не отгораживаются такой стеной от своего народа. Они страшатся его и, только сидя за крепостным валом, чувствуют себя в безопасности, не понимая, что самая большая опасность для них таится рядом и исходит из самих стен Кремля. Кстати, об этой истории знал и Петр I, именно поэтому он и перевел столицу государства в Петербург. В принципе, в этом месте и заканчивается рассказ красного латышского стрелка.

Правда, он еще добавил, что точно знает, что и Ленин видел в конце своей жизни призрака, стрелок стоял как раз в ту ночь в карауле у его дверей.

Именно поэтому у вождя мировой революции и приключился инсульт. Сугубо материалистический мозг Владимира Ильича, отвергавший существование потусторонней жизни, не выдержал подобного потрясения.

— Скорей всего этот призрак шепнул Ильичу, что его после смерти набьют соломой, положат под стекло и будут показывать детям, как чучело в музее Дарвина.

— Поговаривают, — продолжил Николаев, не обращая внимания на очередную «хохмочку» Константина, — что и перед Сталиным представал призрак Аристотеля из Болоньи. Он приходил перед началом Второй мировой войны и перед смертью генералисимуса. Не правда ли, забавная история?

— Да, точно, — задумчиво произнесла Марина. — Никогда не слышала ничего подобного, тем более о Кремле.

— Мне очень хотелось найти какое-нибудь свидетельство, подтверждающее рассказ старика и, вот, недавно, роясь на одном из книжных развалов в Измайлово, я натыкаюсь на странную книжечку в кожаном переплете с двумя медными застежками. Едва я ее раскрыл, как дыхание мое перехватило. На первой же странице я увидел небольшую гравюру конца пятнадцатого — начала шестнадцатого века с изображением строящихся кремлевских стен.

Часть ее и титульный лист были оторваны, но и без того было ясно, что книга посвящена истории Москвы и Кремля. С дрожью в голосе я спросил у молодого человека, хозяина книги, сколько она стоит. Тот окинул меня оценивающим взглядом и, скривившись, как от зубной боли, — в этом месте Николаев улыбнулся, — похоже, что по его мнению, я никак не походил на иностранца или солидного покупателя, буркнул: «Двадцать баксов». Я тут же поинтересовался, не смог бы он принять за нее рубли. Продавец пожал плечами и сказал, что по курсу, за это старье, он может взять хоть китайские юани. Я прикинул во сколько это мне обойдется и очень обрадовался, так как искомая сумма лежала у меня в кармане. Правда, я до конца месяца оставался без сигарет, но это можно было как-то пережить.

Для приличия поторговавшись, я купил книгу за названную сумму и, сунув ее под пиджак, боясь, как бы хозяин не передумал, тут же поехал домой.

Расчистив от рукописей часть стола, я уселся за изучение своего приобретения. Достаточно было бегло пробежать всего несколько страниц старославянского текста, как я понял, что не ошибся. Эта книга не только почти слово в слово подтверждала историю, рассказанную латышским стрелком, но и дополняла ее. Кстати, вот это сокровище, — Сергей вынул из сумки красную папку, развязал тесемки и показал Григорьеву и Федоровой завернутую в целлофан небольшую старинную книгу. — Не зря в народе говорят, что кто ищет, тот всегда найдет. А один мой знакомый библиотекарь обязательно назвал бы это частным случаем, еще раз подтверждающим теорию существования «информационного лабиринта».

Николаев вынул из целлофанового пакета книгу переплетенную в свиную тисненную кожу с двумя некогда позолоченными, застежками и протянул Федоровой.

— И такую ценность вы носите с собой, — удивилась Марина, раскрывая ее.

— Ценность? Да для большинства людей это только старая книжка. Лишь отдельные специалисты могут оценить настоящую стоимость содержащейся в ней информации.

— И что же в ней написано?

— Текст книги состоит из двух частей. Первая на латинском отпечатана типографским способом и содержит описание путешествия в Московию, а вторая часть с рукописным текстом на старославянском языке. По характеру начертания некоторых букв и стилистике изложения последний документ несомненно относится к первой четверти восемнадцатого века, хотя некоторые обороты, как потом мне сказали специалисты, наводят на мысль, что человек описывавший эту историю, получил образование во первой половине семнадцатого столетья. Возможно, дело здесь в том, что большая часть ее была переписана из более старой рукописи. Впрочем, что я вас потчую какими-то предисловиями, давайте переходить к самому главному — содержанию, — и Сергей вытащил из папки несколько десятков страниц с машинописным текстом.

Григорьев посмотрел на них и заерзал в своем кресле. Он, явно, не собирался задерживаться на столь длительное время, но что-то его удерживало. Теперь уже Николаев ехидно посмотрел на следователя и, представив, что будет с ним, если удастся растянуть рассказ еще часа на полтора, продолжил:

— Я перевел латинский текст на русский и, сверяясь со старыми хрониками, отредактировал его. К нынешнему времени я собрал довольно неплохую подборку книг и архивных материалов, по истории Кремля. Сейчас я работаю над старославянским текстом, стараясь сделать его более удобочитаемым, ибо для нашего читателя, избалованного произведениями современных авторов, слог его может показаться немного тяжеловесным. Иногда там встречаются довольно странные куски, которые я никак не могу до конца разобрать. Возможно, какой-то шифр.

— Неужели вы это все сами, — рассматривая рукописный текст, удивилась Марина.

— С латинским мне помогли, а старославянский мне знаком с детства. У моей бабушки было много церковных книг, так что я на нем выучился читать раньше, чем на русском. Шучу. Итак, вы готовы слушать?

— Да, конечно, — кивнула Марина и исподтишка бросила взгляд на стоявшие на столике часы. Через два часа за ней должны были заехать, а ей еще надо было собраться.

— Начнем с латинского текста, — Николаев взял из стопки первый лист. — Большую часть описания природы и старинных русских обычаев я опускаю. Не стал я вставлять сюда и описания жизни других итальянских мастеров, работавших в конце пятнадцатого века в Москве, так как меня интересовало лишь то, что связанно с Аристотелем из Болоньи. Название сего старинного опуса соответствует своему времени: «Историческое повествование о путешествии в Московию, описание природы, расстояний, местоположения, религии, государственного устройства и товаров сей страны, а так же об иноземных мастерах, работавших в Моско, о могущественном государе и властителе московитском Иоанне III, сочиненное и продиктованные Контарини Амброджо, бывшим венецианским послом при дворе персидского шаха Узун-Гасана, перед своей кончиной в лета 1499». — Сергей прервал чтение. — Здесь я выбросил кусок текста о приготовлении бывшего дипломата из Венеции к отъезду, с его рассуждениями и прочими изысками, они к моей истории никакого отношения не имеют. Перехожу сразу к главному.

Марина посмотрела на толстую стопку нечитанных страничек, лежащую перед Николаевым, и так ей эта сценка вдруг напомнила один из рассказов Чехова, о женщине читавшей свою пьесу драматургу, что она чуть не рассмеялась. Правда, здесь все было наоборот.

Сергей, как бы почувствовав настроение Марины, вдруг отложил взятый из стопки лист и сказал:

— Впрочем, что я потчую вас какими-то чтениями вслух. Вы говорили по телефону, что у вас не так много свободного времени, а я уже сижу второй час. Так что свой лимит я исчерпал.

Из уст Григорьева вырвался нескрываемый вздох облегчения. Николаев бросил ехидный взгляд на него и продолжил:

— Я вам, Марина, лучше оставлю рукопись. Она у меня в двух экземплярах. И вы сможете прочитать ее на досуге. Потом расскажете, что о ней думаете. Старославянский перевод у меня не весь, остались кой-какие незначительные куски, которые я никак не могу расшифровать, но, думаю, я скоро с ними разберусь. Да они и не столь важны для моей повести. Правда, здесь еще сырой, первоначальный вариант, требующий доработки и переделки. Пока он больше похож на приложение к статье, объясняющей принцип работы писателя приключенца и поясняющей некоторые мотивы его творчества, но информация содержащаяся тут, особенно во второй части, воистину бесценна, и ее вы нигде больше не сможете найти, — Николаев сложил странички в стопку и протянул Марине.

Она взяла их, перелистала и, положив на столик, сказала:

— Спасибо. Не обещаю, что в ближайшие дни смогу ознакомиться с вашей рукописью, но я обязательно ее прочту и выскажу свои пожелания. Материал действительно интересный и, наконец, объясняющий, за что же выпала такая судьба России. Почему мы никак не можем построить нормальное государство, почему у нас постоянно возникают какие-то проблемы. Оказывается, все дело в проклятьях боярина Кучки и обманутого итальянского строителя.

— Я принимаю вашу иронию, — рассмеялся Николаев.

— А что заставляет вас взяться за какой-либо сюжет? Как вы чувствуете, что эта тема может быть интересна и таит какую-то загадку?

— Трудно объяснить. Это очень похоже на блуждание в забитом нужной и ненужной информацией огромном черном лабиринте. Вы сами загоняете себя туда, а затем пытаетесь выбраться. Вдруг вы чувствуете дуновение ветерка или видите щелочку света и медленно-медленно, наощупь, пробираетесь к выходу. Здесь самое главное не свернуть в какой-нибудь тупик, отделить то, что тебе нужно сейчас или может понадобиться в твоей работе. Словами трудно объяснить, но это подобно поиску воображаемой черной кошки в темной комнате. Самое удивительное во всем этом, когда, совершенно неожиданно для тебя самого, поиски вдруг увенчиваются успехом.

— Сергей, извини, — подал голос Григорьев, — но я так и не понял, в чем смысл твоей нового опуса? Что хочешь ты им доказать? Что нужно разрушить кремлевскую стену, срыть ее как Бастилию, чтобы уничтожить заклятье?

— Это один, но не из самых умных вариантов. Второй — найти и перезахоронить мастера.

— Ну-ну. Это как Ленина, что ли?

— Причем здесь он? — Пожал плечами Николаев. — Он сам, как Сталин, Иван Грозный и прочие наши правители, кто жил и работал в Кремле, стал жертвой проклятья.

— А как ты представляешь себе поиск этого алхимика, если сам говоришь, что ему не лежится, не сидится, и он постоянно шастает по тайным подземельям и лабиринтам?

— Я думаю надо отдать Кремль историкам. Создать огромный музей истории Москвы или России. А привидение мастера будет выполнять роль постоянно действующего музейного экспоната. Нашим же правителям стоит подыскать для себя более безопасное место или переехать обратно в Питер. Хотя, как я уже говорил, вряд ли они покинут Кремль, надеясь, что высокая кремлевская стена может защитить их при случае от народного гнева.

— Да куда они могут от нас спрятаться, — в своей ехидной манере вставил Константин, — достаточно каждому из наших недовольных нынешней жизнью граждан принести по хворостинке к Кремлю и поджечь эту огромадную кучу дров, которая раза в три будет выше любой самой высокой сторожевой башни, так там только пепел и каменные стены останутся. Ни одно правительство, ни один твой колдун-строитель не уцелеет. И гражданской войны не надо.

— Дай Бог, чтобы до этого не дошло, — сказал Сергей. — Хотя, теоретически, Кремль все равно обречен. Он рано или поздно провалится в преисподнюю, так как, я уже об этом говорил, находится как раз на месте разлома в земной коре. Возможно, он сам сыграл не малую роль в образовании этой трещины. Возможно, планета тоже принимает участие в очищении себя от подобных, заселенных нечистой силой новообразований.

Вот такие дела. Кстати, само это место жутко влияет на психику людей, изменяя ее не в лучшую сторону. Жаль, что мы не имеем до сих пор никаких исследований психологов на эту тему. Хотя, говорят, кое-кто еще при жизни Ленина и Сталина пытался высказаться по этому поводу, даже заявил о психической болезни последних, но быстро исчез.

— Итальянские мастера, черная магия, привидения — все это лишь литературные страшилки и выдумки, — махнул рукой Константин. — Они существуют только в больном воображении некоторых писателей.

— Владимир Ильич тоже так говорил… Хотя, может, ты и прав, но зато без них вам, читателям, было бы довольно скучно жить.

— Ты, случаем, не знаешь такого современного писателя, как Герман Хара?

— Спросил Григорьев.

— Нет, — пожал плечами Николаев.

— Дело в том, что у него есть рассказик со схожим сюжетом.

— Тут ничего странного нет — конец века. Даже более того — тысячелетия. В такие периоды особенно часто подобные мистические настроения посещают общество.

— Нечто похожее и он говорит в своем опусе.

— О чем хоть рассказ?

— Как-нибудь потом расскажу, — отмахнулся Константин. — Ты идешь?

— Да, сейчас, — Сергей положил старинную книгу обратно в сумку и подумал: «С чего это вдруг Григорьев заинтересовался каким-то современным писателем? Он ничего просто так не делает. Надо поспрашивать знакомых литераторов об этом Харе.»

— Может, кофе хотите? — Поинтересовалась Марина явно для того, чтобы соблюсти рамки приличия.

— Нет, спасибо. Мы и так отняли у вас уйму времени, — ответил сразу за двоих Константин.

Они вышли из дома Федоровой и Николаев спросил:

— О какой машине у подъезда ты трепался? Я сегодня ее и не брал.

Григорьев ответил ему вопросом на вопрос:

— Может, пройдемся по бульварному?

Николаев пожал плечами:

— Давай.

— Зачем ты начал рассказывать ей историю про Кремль? — Спросил Григорьев.

— Ну, во-первых, она тоже имеет отношение к мистике и тремя шестеркам. А во-вторых, у меня такое предчувствие или подозрение, называй это как хочешь, что это как-то связано с твоим расследованием.

— Бред. Мое дело никакого отношения к Кремлю не имеет и не может иметь. Я понимаю, что у писателей буйная фантазия, но надо же и меру знать.

— Нет, что ни говори, а связь какая-то прослеживается. Взять хотя бы звезды на башнях Кремля и те звезды, что маньяк вырезает на телах своих жертв. Интересно, где этот урод скрывается днем?

— Под личиной обычного добропорядочного гражданина, возможно, и журналиста, через черточку — писателя.

— Ну-ну, с такими-то замашками? Не может быть, чтобы у него не было какой-нибудь аномалии. Хоть чего-нибудь бросающегося в глаза.

— Так только у вас, литераторов, в книжках бывает, — усмехнулся Константин.

— А с чего это ты заявился и сел? Весь кайф общения с красивой женщиной испортил.

— Кажется, ты забыл, что эта женщина проходит у меня как свидетель по делу об убийстве. Я бы попросил тебя впредь не предпринимать без моего согласия подобных экскурсий.

— Ладно, тебе, — отмахнулся от него Николаев, — подумаешь, зашел к бабе…

— Я тебе говорю это на полном серьезе. Кстати, действительно, когда ты работал в милиции, в тебя три раза стреляли?

— Стреляли больше, попали только три.

— И из-за тебя погиб твой коллега?

Николаев резко остановился и, схватив Григорьева за лацкан пиджака, притянул его к себе:

— Ну и сука ты! Я не посмотрю, что ты при исполнении… Он мне жизнь спас. Под пули вместо меня пошел. И я, между прочим, после этого месяц не на Багамах провел, а в реанимации пролежал.

— Заметно, — вырвав полу пиджака, пробурчал Григорьев.

— Что с тобой говорить, — Сергей развернулся и пошел в обратную сторону.

— Сам же первый позвонишь, — крикнул ему в след Григорьев.

Сергей поднял голову. Ноги сами привели его к Центральному дому литераторов. Николаев толкнул дубовую дверь и вошел. В холле оживленно сновали какие-то разодетые бабенки, они резко контрастировали с сонными, как мухи, писателями. Рабочий цикл последних ни при каких властях не совпадал с режимом жизни обычного обывателя. К Сергею подлетел один из завсегдатаев ЦДЛ и, сообщив, что все сидят в нижнем кафе, а его отправили за водкой, так как она у них уже на исходе, тут же исчез. Еще одной вечной проблемой, которая постоянно мучила русского писателя, был хронический дефицит водки и денег. Последнее стало особенно заметно после того, как коммерческие структуры выжили московских литераторов из их собственного профессионального клуба и, отобрав ресторан и «пестрый зал», загнали в какой-то душный подвал, в котором цены были раза в два выше чем в любом другом подобном заведении. Как шутил Николаев — пытаются и отсюда выжить. Но бывший «совок» везде находит выход, и вместо того, чтобы покупать выпивку в кафе, писатели набирали ее в соседних магазинах, которые на этом процветали, а литературное кафе все больше и больше хирело. Вместо того, что бы скинуть цены и дать творческой личности спокойно оттянуться в родной обстановке, администрация поднимала их не по дням, а по часам. Сергею было интересно наблюдать, долго ли будет продолжаться выкуривание литераторов из их родного дома, и чем закончится это противостояние.

Один из знакомых Николаева продавал в фойе ЦДЛ изданный за свой счет сборник юмористических рассказов. Сергей подошел к нему и, поздоровавшись, спросил:

— Что, на хлебушек не хватает?

— Не только на него, но и на Капри. Знаешь, уж очень хочется побродить по острову в обнимку с нашим классиком.

— Это с Лениным, что ли?

— Упаси Боже, — перекрестился писатель, пытавшийся совместить в одном лице автора, издателя и бизнесмена. — Мне бы с господином Максимом Горьким, человеком и пароходом.

— Хорошее дело. И я не отказался бы от участия в подобном мероприятии. Возьмешь меня бутербродом?

— Это как?

— Ты же всякие хохмочки пишешь, а такого анекдота не знаешь.

— В чем дело, расскажи.

— В следующий раз. Что здесь происходит, почему столько экзальтированных дамочек?

— Да какая-то фирма проводит очередную рекламную компанию нового препарата для похудения. Смотри, сколько манекенщиц понагнали, хотят товар лицом показать.

— Ох уж эти «гербалайфы», по-моему, они уже у всех в печенках сидит. Неужели кто-то еще верит, что, купив пачку заграничного силоса, можно, не отходя от телевизора и не вылезая из мягкого кресла, стать такими стройными и протяжными как эти девочки?

— Как видишь, иначе бы они не разорялись и не платили директору ЦДЛ такие деньги за аренду большого зала.

— Ладно, — махнул рукой Николаев, — все при деле, один я шляюсь без толка. Пойду лучше выпью кофе.

Сергей спустился в кафе. Дым здесь стоял коромыслом. Вентиляция опять не справлялась со своей работой. Как ни странно, но все столики были заняты.

— Сергей, иди к нам, — махнул из дальнего угла зала Борис Никитин.

Николаев присел за столик и поздоровался за руку со всей многочисленной и пестрой литературной компанией, сидящей за столом.

— Выпьешь? — спросил Борис, разливая по стаканам водку.

— Чуть-чуть можно, — Сергей взял стакан с водкой, поддел на вилку из стоявшей на столе трехлитровой банки малосольный огурчик и, крякнув, выпил. — Хорошо пошла. Где брали, в магазине?

— У грузина в ларьке. У него дешевле.

— Потравитесь как-нибудь.

— Эт-точно, — поддакнул сидевший рядом с Николаевым драматург и продолжил сопя выуживать двумя пальцами из банки огурец.

— Серега, ты обещал принести какой-нибудь рассказик для моей «цэ-дэ-эловской вешалки». Где он? — поинтересовался Никитин.

— Да я не из дома иду. Так, случайно зашел. Обязательно принесу.

У Бориса было увлечение собирать различные байки о покойных и ныне здравствующих писателях, а, так же различные скандальные истории, связанные с ЦДЛ.

К столику подошла молодая женщина с довольно вульгарным макияжем, да еще с претензией одетая.

— Можно, к вам, — спросила она и, не дожидаясь ответа, шлепнулась на свободный стул. — Этот дурак уже успел надраться и порядком мне надоесть. Еле языком ворочает.

— Правильно, так ему, — усмехнулся драматург. — Только я одного не понимаю, чего тебя его язык беспокоит? Тебе же не этого от него надо, а дармовая выпивка. Или у него уже бабки кончились?

— Па-ашел ты, — повернулась к нему женщина. — Сейчас твоей Клавке позвоню, что опять здесь торчишь, тогда узнаешь, кому дармовая выпивка нужна.

Драматург задавил зачем-то, как окурок, недоеденный огурец в пепельнице и встал.

— Я с этой бабой не только разговаривать, но даже сидеть рядом не хочу, — сказал он, взял свою сумку и, слегка покачиваясь, направился к выходу.

— А я с подобными уродами, — бросила ему вслед дама, — которые даже правильно галстук к рубашке подобрать не могут, и не общаюсь. У меня другой круг знакомств. И ужинаю я каждый день в лучших салонах Москвы.

— Ладно успокойся. Сергей, знакомься, — Никитин кивнул в сторону женщины, — широко известная в узком кружке наших членов… — Здесь он сделал многозначительную паузу и закатил глаза. — Членов Союза писателей, — вновь пауза, — журналистка. Как тебя там?

— Ирина, — подсказал сосед Бориса за столиком.

— Ты чо, Никитин, забыл или прикидываешься? — Скривив накрашенный ярко-красной помадой губы, спросила женщина.

— Прикидываюсь. Выпьешь? — Боря достал из сумки спрятанную от зоркого взгляда директора ресторана початую бутылку водки.

— Можно, — как бы нехотя сказала она и деланно жеманным жестом вытащила пачку «Мальборо» из своей дешевой, прямо так и сверкающей сумки, которую Николаев тут же, про себя, окрестил длинным, но довольно точным названием — «я у мамы дурочка и мне все равно что носить, лишь бы побольше блестящих цацек висело».

Сергей чиркнул спичкой, но дама, презрительно взглянув на нее, предпочла воспользоваться своей покрытой самоварной позолотой китайской подделкой под «Ролстон». Все движения этой «стодолларовой» журналистки были намеренно жеманны. Она всеми силами подчеркивала, что случайно спустилась до уровня этих писателишек, на самом же деле она птица другого полета. И печатают ее чуть ли не каждую неделю, не то что этих, со своими романами, книгами, пьесами и стишками…

Пора было ставить эту тупую бабенку, щеголявшую перед всеми своей принадлежностью к журналистской богеме, на место. Николаев почувствовал, хоть и не был по природе злым человеком, что просто не может отказать себе в маленьком удовольствии осадить эту дешевку, только что оскорбившую двух его собратьев по перу. Хотя, по правде говоря, дело скорей было в той желчи, что осталась у него после ссоры с Григорьевым, и в том, что он сам несколько лет проработал в периодических изданиях и терпеть не мог «журналистов в юбках». Большинство из этих самонадеянных девиц бралиь за темы, в которых не только не разбирались, но и о которых они, из-за лености или тупости, даже не удосуживались что-либо прочитать. Впрочем, бывали и довольно трудолюбивые создания, надеявшиеся не только на свои молоденькие зады и слой французской косметики в два пальца толщиной на смазливом личике, но они были исключением и лишь подтверждали правило.

— Я сразу заметил, что вы неординарная женщина, и в вас что-то есть. Только одного я не пойму, почему такая элегантная дама, — начал «мягко стелить» Сергей, выбравший, не мудрствуя лукаво, как основу для своей «хохмочки», какой-то старый-престарый анекдот, — а курит пастушичьи сигареты? Или это у вас «имидж» такой?

— Что? — Журналисточка вынула сигарету изо рта и осмотрела ее со всех сторон. — Почему пастушичьи? Это американские.

— В Америке «Мальборо» курят только американские пастухи — ковбои. Люди из общества предпочитают курить что-нибудь поприличней. «Мальборо» для них что-то вроде нашей «Примы» и «Беломорканала». Мне они почему-то сразу видятся в зубах грубых, пропитанных потом и пылью мужчин, пасущих на огромных американских просторах коров. Запах лошадиного пота, перегара и коровьего помета. Однажды в детстве я был в деревне, — Николаев демонстративно зажал нос, — незабываемое ощущение. Хотя, кое-кому нравится запах конюшен.

— Да, я видела их рекламу на лошадях, — задумчиво произнесла дамочка и, еще раз, внимательно осмотрев сигарету, положила ее в пепельницу. Возможно, желтый фильтр напомнил ей цвет коровьей лепешки.

— Разрешите вам предложить сигареты, которыми не гнушалась, пока не бросила курить, и королева Англии, — Сергей протянул женщине помятую пачку, только что купленных в каком-то дрянном коммерческом ларьке дешевых сигарет. Отличало их от остальных лишь наличие на пачке короны, а так, дрянь дрянью.

Ирочка зыркнула шустрыми, сильно подведенными маленькими глазками по сторонам, быстро затушила свою сигарету в пепельнице, как будто боясь, что ее могут заподозрить в связях с грязными пастухами, затем выхватила из протянутой Сергеем пачки сигарету с золотым ободком, вновь чиркнула своей зажигалкой и жадно затянулась.

— Да, — скривила она рот в этакой покровительственной усмешке и, откинувшись на спинку стула, отставила руку с сигаретой в сторону, — неплохие, но, все же, не дотягивают до тех, что я курила на последнем приеме во французском посольстве.

Николаев с трудом подавил улыбку, заметив у нее под мышкой грубо и наскоро зашитый черной ниткой разошедшийся шов.

— Конечно, я понимаю, но куда нам до их дипломатов, — сказал Сергей, крутя в руке коробок спичек. Он решил окончательно добить эту наглую, пустую и никчемную бабенку. — Мы по грешной земле ходим, это вам приходится вращаться в высших кругах.

— Только там. С быдлом и «электроратом» мне не интересно, да и не по пути.

— А правду говорят, что сейчас в салонах столицы все женщины поголовно пользуются длинными мундштуками и курят пахитоски?

— Что курят? — Переспросила выпрямившись на стуле журналистка и, на всякий случай, бросила подозрительный взгляд на свою сигарету.

Николаев сделал вид, что не заметил подобной некомпетентности своей собеседницы и продолжил:

— Понимаю, у вас, людей элиты, это как бы возвращение к началу века, к модерну, — продолжал юродствовать Сергей. — Еще я слышал, что сейчас не модно говорить о литературе и новых авторах. Даже более того, модно подчеркивать, что никогда ничего не читал и даже писать не умеешь, только картинки в модных каталогах еще в силах рассматривать.

— Подумаешь, я тоже давно ничего не читала, — вставила «Ирочка-людоедка», рассеянно бегая глазками по залу, выбирая для себя очередного «лоха», а то от ее собеседника, похоже, ничего нельзя было поиметь, кроме пустых разговоров.

— А вы не расскажете мне, как писателю, не допущенному в ваши круги, свои впечатления о царящих среди элиты нравах? Мне все очень интересно. Знаете, я по крупицам собираю материал для своей книги о жизни и привычках новых русских в Москве. Вы, конечно же, вхожи во все их элитные салоны.

Бабенка при упоминании о новых русских и элитных салонах как-то сникла и почему-то заерзала на своем стуле, вероятно, у нее с ними были связаны какие-то не совсем приятные воспоминания. Да и вообще от Николаевских расспросов ей стало как-то неуютно за этим столиком.

— По правде сказать, — продолжал доставать Сергей ее, — мне очень хотелось бы узнать у вас о самом модном сейчас салоне мадам…

— Извините, мне некогда, надо переговорить с одним очень известным бизнесменом, — журналисточка вскочила, допила залпом из граненого стакана водку и зашарила своими подведенными глазками по столам. Как назло, никого из толстосумов, готовых поставить даме дармовую выпивку, не было.

Ирочка было направилась к столу, где сидело несколько в довольно сильном подпитии посетителей, но тут заметила входившего в кафе известного поэта, портреты которого в последнее время изредка мелькали на обложках журналов. В литературных кругах ходила легенда, что он получил за недавно изданный за рубежом сборник своих эссе бешенный гонорар. К нему, как к спасательному кругу, и устремилась собеседница Николаева.

— Ой, как раз вас я и ищу. Я хотела бы написать о вашей новой книге стихов.

— Какой книге? — Поэт был с крутого похмелья и поэтому туго соображал.

— Той, что недавно вышла в Англии.

— В Англии? — писатель боком протиснулся к стойке и буфетчица, уже увидев боковым зрением застывшее на лице современного российского классика страдальческое выражение, быстренько плеснула в бокал «сотку» водки. Это была обычная порцию, с которой он начинал свой поздний рабочий день. Поэт схватил дрожащей рукой бокал с сорокоградусной и, зажмурившись, направил родненькую по месту назначения. Через несколько секунд он открыл глаза, которые уже приобрели осмысленное выражение, и сказал буфетчице:

— Повторите, пожалуйста. И стакан томатного сока.

— Так, как насчет интервью, — журналистка понимала, что его надо было брать тепленьким, пока он еще не отошел от стойки бара и был способен заказать для нее хотя бы бокал вина. — Вы могли бы выделить мне полчаса своего времени для интервью о недавно вышедшей в Англии книге ваших стихов?

— У меня вышла в Англии книга стихов? Странно, но я об этом ничего не знаю.

— Ну как же, вы еще выступали по поводу ее выхода по телевидению.

— Я выступал по телевидению? — Еще больше удивился поэт. — По поводу выхода моей книги стихов? Странно. Когда? Это ж надо было вчера так надраться.

— В прошлую субботу.

— В прошлую субботу? Ах, вы про эту. Так она вышла в Испании. И это сборник эссе, где нет ни одной поэтической строчки. Он так и называется: «Ни грамма поэзии», — сказал поэт расплачиваясь и даже не делая попытки заказать что-либо «для дамы».

Ирочка не отставала. Она присела вместе с писателем за ближайший к стойке столик и достала из сумочки блокнот с ручкой.

Черт! Сергей мог на что угодно поспорить, что это был его «паркер» с золотым пером, таких он больше никогда не встречал. Подарок Светки на его день рождения. «Паркер» у него исчез вместе с сумкой после новогоднего посещения «домжура». Правда, они тогда с Игорем здорово поддали. Да и бабу он эту вспомнил, она вместе со своей подругой сидела за одним с ними столом и пила их коньяк. Все правильно, они с Игорешкой вернулись за стол, ни шикарной кожаной сумки, ни баб уже не было. Только поди докажи, что это их работа.

— Так где вы сказали, вышла ваша новая книжка? — переспросила дамочка.

Поэт молча ополовинил свою стопку и, запив ее томатным соком, посмотрел внимательно на журналистку.

— Это же ты у меня в прошлом году интервью для журнала брала. Меня до сих пор в краску бросает, когда я вспоминаю, что ты нам понаписала. Как же ты, дрянь такая, можешь браться за статью о поэзии, если не бельмеса в ней не смыслишь? Даже, правильно записать за мной не можешь! Это ж черт знает что, спутать «ямб» с «яром», а Маковского с Маяковским. Пошла вон отсюда, чтоб духу твоего здесь не было! — Поэт показал ей рукой на дверь.

Баба встала и усмехнулась.

— Подумаешь, будущий нобелевский лауреат выискался. Я и не таких крутых видала. Да я тебя в следующем номере вообще с говном смешаю, — сказав это, она крутанула своим задом и направилась к пьяненькой компании, уже начавшей распевать песни.

«Да, — тяжело вздохнул Николаев, наблюдавший за этой сценой, — нахальство и тупость подобного рода людей спасает их не только от стыда, но и делает совершенно неуязвимыми для тонкого юмора и подколок каких-то интеллигентов. Сегодняшнее время породило новый жизнестойкий и более приспособленный к жизни в нынешних условиях тип людей. Раньше бы сказали — моральных уродов. Хотя, скорей всего, уродами это они нас считают.

Правильно сказал мудрец: мало знаешь — мало забываешь, а мало забываешь — много знаешь. Действительно, зачем учиться, годы проводить в библиотеках, пытаться найти новую звезду или объяснить смысл жизни, когда тебе на смену придут, блестя вставными золотыми или фарфоровыми зубами, вот такие людишки, которым ничего не надо? Более того, они даже представить себе не могут, что кого-то интересуют нечто иное, чем их, — урвать, украсть, а то и убить, но только быть не хуже одетым той бабы или мужика в толстом заграничном журнале. Да, пошли они все в задницу, еще думать о таком дерьме.»

Николаев повернулся к Борису и спросил:

— Ты, случаем, не знаешь Германа Хара?

— Германа? Да, вот же он, — Никитин показал пальцем на сидевшего в уголке маленького, лет сорока пяти, совершенно лысого бородатого мужчину.

— Что он из себя представляет? — Поинтересовался Сергей.

— В каком смысле? Как писатель или как человек? — спросил Борис, разливая по граненным стаканам водку.

— И так, и так.

— Подойди к нему и узнай. Колоритная личность. Он у нас вроде юродивого, живет на дачах в Переделкино и вечно предсказывает всякие напасти. Да, а чего ты на эту потаскушку взъелся?

— Да и сам не знаю. Один дурак меня из себя вывел.

— Это Саныч, что ли?

— Да нет, не он, — Николаев встал, взял свой стакан и подошел к столику за которым сидел Герман Хара. — Можно?

— Садись, — махнул рукой писатель и тут же обратился к Сергею с вопросом:

— Знаешь, почему русский народ пьет? Потому, что все бессмысленно, нет впереди никакого просвета. Массы хоть и темные, но сердцем чувствуют это. А русская интеллигенция почему пьет? Потому, что знает и понимает головой, что чем дальше, тем хуже. Самое страшное, что больше всех пьют именно те, кто отдает себе в этом отчет. Другие, кто еще не понял, дергаются, пытаются что-то делать. А все напрасно: Россия обречена. Антихрист уже в Москве!

— По-моему, один из наших классиков высказал эту мысль немного по-другому, — сказал Николаев.

— Точно! — Герман поднял вверх указательный палец и погрозил кому-то невидимому. — В 1874 году Достоевский сказал: «Они и не подозревают, что скоро конец всему, всем ихним прогрессам и болтовне! Им и не чудиться, что антихрист-то уже народился и идет!». Вот как он сказал! И он был тысячу раз прав, ведь и действительно Ульянов-Ленин тогда уже родился. Или его братик? Хотя, кто его знает. Ты не помнишь, когда появился на свет вождь мирового пролетариата?

— Нет, — отрицательно покрутил головой Николаев.

— Во, блин! времена настали, — вновь поднял указательный перст и погрозил кому-то Герман Хара. — Никто уже не помнит, когда народился наш бывший политический бог и кормчий всей мировой голытьбы. Попробовал бы ты это мне лет шестьдесят назад заявить, я бы тебя самолично, как любой пионер страны, в НКВД сдал. Ну, времена настали!

— Жалеешь? — усмехнулся Сергей.

— Не фиг меня подначивать, я — писатель. Наблюдаю, констатирую факты и делаю выводы. Только литератору с его постоянной болью в душе дано знать, что происходит в этом мире. Всем остальным на это наплевать. Они живут одним днем, как бабочки однодневки. И я еще раз, вместо Достоевского, и, вместе с ним, повторяю, что антихрист уже в Москве! И горе всем, кто еще не одумался! — В этом месте вновь взлетел потолку к указующий перст Германа Хара.

— Кстати, Булгаков «Мастером и Маргаритой» тоже предсказывал появление сатаны в Москве.

— Нет, он только говорил о появлении одного из слуг и архангелов Князя Тьмы.

— Это кого? Сталина или Берии?

Собеседник Николаева заглянул один за другим в несколько стоявших на столе стаканов, но все они были пусты. Он поднял взгляд на Сергея и, уставившись ему куда-то выше переносицы, произнес:

— Сатана, как и Бог, многолик и имеет множество имен, воплощений и слуг. Он везде. И, являясь к каждому, он предстает в том виде, в котором человек его желает видеть. Если отбросить понятие морали — он само совершенство.

Николаев усмехнулся и сказал:

— Я помню слова Иезеркиля, говорившего о сатане, что он был совершенен как никто другой.

— Да, это так. В каком бы отвратительном и примитивном виде не хотели представить нам его ограниченные церковники, как бы не описывали его преступления перед Богом, он действительно изумительно красив. Но он, как и Иуда из Искариота, ни в чем не виноват. Он всего лишь орудие в руках нашего Господа и по своему очищает Землю от скверны. — Взгляд у писателя вдруг сделался совершенно шальным, хотя речь оставалась ясной, как будто кто-то другой говорил его устами. — В любом случае, если они не одумаются, земля разверзнется и весь этот погрязший в разврате и преступлениях город рухнет в преисподнюю. Он уже подобрался к президенту и его окружению. Я его чувствую! Он рядом! Вот он, я его вижу! — Герман вскочил и, осенив себя крестом, начал размахивать руками, как бы отгоняя от себя не видимый никому из присутствующих образ.

Через минуту в кафе ввалились вызванные кем-то охранники и вывели предсказателя из зала. Сергей вернулся за столик к Никитину.

— Пошел отсыпаться, голубчик, — сказал Борис, вновь разливая по стаканам только что принесенную из соседнего магазина водку.

— Куда его поволокли?

— В соседний медвытрезвитель. Он для него как дом родной, проспится, а утром к себе в Переделкино поедет. Понравилось тебе его выступление? Как нажрется, вечно ему всякие черти видятся.

— Может, он прав? Пьяный человек легче проникает в существующий над планетой информационный слой. В последнее время я слишком часто с подобными разговорами о сатане сталкиваюсь.

— Будешь пить, как он, будешь каждый божий день с самим Мефистофелем встречаться. Давай лучше опрокинем по соточке, чтоб Герману покрепче спалось в вытрезвителе, да и кошмары ночью поменьше мучили.

Сидевшая в задумчивости на заднем сиденье «Волги» Марина вдруг наклонилась вперед, стукнула по плечу присланного за ней Станиславом Семеновичем водителя и сказала:

— Андрюш, притормози возле газетного киоска, мне газет надо купить.

— Сейчас сделаем, — он включил поворотник, резко крутанул руль вправо и, заехав прямо на тротуар, остановился возле газетного киоска.

— Сколько раз тебя штрафовали за подобную парковку, а ты опять за свое, — недовольно пробурчала Федорова, вылезая из машины.

— Спокуха, сейчас у гаишников пересменка.

Марина купила целую пачку московских газет и, возвратясь в машину, тут же раскрыла одну из них.

— Что новенького пишут? — поинтересовался Андрей, вновь нырнув прямо перед носом какой-то иномарки в нескончаемый поток машин. — Ну, чего он рассигналился? Зевать не надо… У меня дома телевизор сломался, я даже не знаю, что в мире творится.

— Пока ничего интересного, — сказала Марина, бегло просматривая заголовки газет.

— Да, Марина Михайловна, а вы слышали о неуловимом убийце? О том, что за проститутками охотится?

— Мельком.

— Так вот мой сосед таксист говорит, а он всегда в курсе всех событий, что это менты сами их мочат.

— Что делают? — переспросила Федорова, откладывая одну газету и берясь за другую.

— Мочат. Убивают, значит.

— Это еще зачем?

— Расплодилось их, как собак нерезаных, не знают как с ними бороться, вот и мочат. А вместе с ним и их «котов». Сутенеров, значит. Менты, для охоты и отстрела разных проституток и мафиози целую секретную бригаду создали. Все равно, они знают, что наше гуманное правосудие любого преступника за бабки оправдает или на поруки отпустит.

— Хватит молоть всякую чепуху, лучше за дорогой следи.

— Чего я там не видел. Вот опять в пробку попали. На метро давно бы уже на месте были.

— Ну, что я говорила, — вдруг вырвалось у Федоровой, — он еще одну убил!

Андрей обернулся и удивленно посмотрел на Марину:

— Это вы о ком?

— Сколько раз тебе повторять, что б смотрел на дорогу, — вдруг ни с того ни с сего вспылила она.

— Пожалуйста, — водитель пожал плечами и, сердито насупив брови, уставился в задний бампер стоявшей перед ним машины.

Придя домой и бросив пакеты с обновками прямо в прихожей, Марина прежде всего подошла к висевшему на стене в гостиной календарю и обвела фломастером еще одну дату убийства. Сегодня был пятница, седьмое. Это была уже четвертая жертва садиста в этом месяце и двадцать шестая в общей сложности. Оставалось еще семь убийств. Одно из них, судя по всему, должно произойти сегодня ночью. Необходимо было во что бы то ни стало сорвать планы этого чудовища. И сделать это предстояло ей самой.

Марина сняла платье, бросила его на диван и направилась в ванну. Сегодня ее ожидала тяжелая ночка и к ней следовало основательно подготовиться, чтобы действовать без осечки.

После душа Федорова перетащила пакеты с покупками в спальню и принялась за их содержимое. Чего только здесь не было. Все, для того, чтобы ничем не отличаться от тех девиц на ночных улицах. Надев черное кружевное нижнее белье и примерив коротенькую черную кожаную юбочку (примерно такая же, чуть шире офицерской портупеи, была когда-то у ее подруги Ларисы), Марина накинула на себя застиранную почти до белизны джинсовую безрукавку. В разрезе, между полами выглядывало черное кружево бюстгальтера. Марина оглядела себя в зеркале. Это было то, что нужно. Вызывающе и слегка вульгарно. Марина одела длинные, обтягивающие ноги черные сапоги на высоких каблуках и прошлась по спальне, следя за своим отражением в зеркале. Нет, сапоги не годились. Тем более, если придется обороняться или бежать за убийцей, их не так-то просто скинуть с ноги. Да и безрукавка смотрелась не очень. Марина принялась за примерку остальных покупок. Ее приготовление к новому выходу в качестве проститутки заняло почти два часа, зато теперь она уж точно ничем не выделялась среди «ночных бабочек». Тем более, новый парик и макияж делал ее практически неузнаваемой.

Валентин Александрович Марков переоделся, вышел из машины, открыл багажник и кинул туда сумку с вещами. Затем он тщательно проверил, заперты ли все дверцы, и включил сигнализацию. На лобовом стекле «жигулей» зажглась хорошо видимая в темноте маленькая мигающая точка.

Теперь в любой момент, если кто-нибудь попытается проникнуть в машину, он тут же будет об этом знать. Дело в том, что в этих простеньких, даже местами ржавых «жигулях» был установлен довольно мощный передатчик, который мгновенно подаст сигнал тревоги и тут же из небольшого пульта в кармане Валентина Александровича раздастся звуковой сигнал предупреждающий, что здесь появляться небезопасно.

Марков взглянул на часы. Большая стрелка уже давно перевалила за полночь. Он не спеша перешел через небольшой освещенный фонарями скверик на другую сторону бульварного кольца и тут же рядом с ним, мигнув фарами, остановился шикарный лимузин. Валентин Александрович молча сел на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Куда? В офис? — спросил шофер.

— Да.

Машина плавно тронулась с места, проскочила несколько мигающих, работающих в режиме желтого света светофоров, свернула в какой-то переулок и въехала прямо во двор особняка, который занимало брачное агентство «Венера».

— Никуда не исчезай, сейчас опять поедем, — бросил Валентин Александрович шоферу и выскочил из машины.

Пройдя длинным коридором, он открыл своим ключом какую-то небольшую дверцу и оказался у себя в кабинете. Первым делом он нажал вмонтированную в панель своего стола кнопку селекторной связи. Не смотря на столь поздний час секретарь была еще на месте, дожидаясь припозднившегося шефа.

— Да, я вас слушаю.

— Мне никто не звонил? — поинтересовался Марков.

— Звонили несколько раз, но не представились. Список номеров на столе.

Вас с девяти дожидается Гоша. Говорит, что у него есть для вас интересная информация. Можно мне уйти, а то я на метро опоздаю.

— Хорошо, впустишь его минут через пять, закроешь все у себя и можешь идти.

Марков толкнул одну из закрывающих стену кабинета панелей и оказался в довольно просторной туалетной комнате. Вымыв руки и сменив пиджак, он вновь вернулся за стол и сел в кресло. Тут же парадная дверь в кабинет открылась, и вошел Гоша, которому Марков приказал после появления в офисе Федоровой с обвинениями в его адрес последить за ней пару дней.

— Как успехи? — спросил Марков.

— Есть довольно интересная информация, — сказал Гоша и положил на стол перед Валентином Александровичем толстую папку. — Были непредвиденные траты и сверхурочные работы. Пришлось задействовать еще двух человек.

— Сейчас посмотрим, — открыв папку, буркнул Марков и приступил к изучению отчета.

Работа Гошей, судя по обилию фотографий, стенограмм и перехваченных телефонных разговоров, действительно была проделана немалая. Здесь даже была краткая биография Марины с фотографиями школьных и институтских подруг. Последней в папке лежала фотография Ларисы Козловой.

— А эту зачем ты сюда всунул? — Скорчил недовольную гримасу Марков.

— Так, на всякий случай.

— А может ты, зная, что менты раскапывают все ее связи, меня подставить хочешь?

— Да вы что, Валентин Александрович. Как вам не стыдно? Мы же с вами не первый год работаем.

— Смотри у меня, — Марков взял фотографию Ларисы и, порвав на мелкие кусочки, швырнул в мусорную корзину. — Все бумаги в одном экземпляре. Негативы тоже должны лежать у меня в папке.

— Я так и делаю. Продолжить наблюдение или снять?

— Походи за ней еще. Чтоб она и пукнуть не могла без того, что б я об этом не знал. Ишь, красотка, сначала ко мне заявилась, а потом к ментам. Интересно, что она им обо мне наговорила.

— Да они ее выгнали. Ее и слушать никто не стал, только посмеялись.

— Мне нужна точная информация, а не твои догадки. Особенно по поводу ее ночных прогулок.

— Встрять, если что?

— Не надо. Пусть будет, что будет. Ее никто не заставлял влезать в это. Она сама захотела.

— Понятно, — кивнул Гоша.

— Все, иди, работай. — Валентин Александрович откинулся на спинку кресла и, сощурив за стеклами очков свои глазки, добавил: — Смотри, только не втюрься в нее. Я же тебя знаю, ты ни одной юбки пропустить не можешь. Что вы в этих бабах находите?

Возле Марины резко и со скрипом притормозил черный джип с затемненными стеклами. Из открытого окна высунулся юнец с тремя сотенными бумажками в руке.

— Эй, красавица, троим, по-быстрому, не отсосешь? А то мои кореша уже на стену лезут. Три сотни баксов плачу и фотографию с автографом на память.

Из машины раздался веселый мужской смех.

Марина отрицательно покачала головой.

— Да ты чего? — Удивился парень. — Три сотни баксов за полчаса работы! Тебе что мало? Да я сам столько не получаю.

В джипе вновь послышался смех.

— Эй, давайте я, — неизвестно откуда появившаяся шустрая девица, отпихнула Федорову в сторону, выхватила у парня сотенные бумажки, распахнула дверь и плюхнулась прямо на колени юнца на заднее сиденье.

Из салона машины донеслись радостно-возбужденные мужские крики:

— Давай, давай быстрей! Я уж больше не могу!..

Марина отошла от джипа и направилась в сторону Кремля, раздумывая о том, почему она так уверена, что убийца-садист действует в одиночку. Вполне возможно, что это действует целая группа преступников, или это борьба за раздел территорий в этом весьма прибыльном бизнесе. Две или несколько конкурирующих группировок борются между собой. Отсюда и такое количество трупов проституток. Нет, получается нестыковка, зачем им тогда рисовать шестерки на календаре? Может, они никакого отношения к сатанинским символам не имеют. Это просто их знак? «Шестерка» на воровском или блатном жаргоне означает что-то вроде незначительного человека которого можно и не брать в расчет. Тогда сколько же они намерены рисовать этих шестерок в календаре? Три, пять, десять?

Навстречу Марине из подворотни вывалились четверо парней в одинаковых, похожих на немецкую эсэсовскую униформу, черных куртках и рубашках. Они были пьяны и сильно возбуждены. Энергично жестикулируя и перебивая друг друга молодые люди, судя по всему, вспоминали о какой-то недавно прошедшей демонстрации:

— Да если бы не менты и ОМОН, эти сраные демократы у памятника Пушкина нас бы надолго запомнили!..

— Ты же первый слинял!..

— Кто слинял!? Меня менты повязали, я отбивался как мог…

Парни заметили Марину в «прикиде» проститутки и остановились. Один из парней, судя по всему главарь, который до этого времени шел молча, показал на нее пальцем и сказал:

— Вот, все из-за таких продажных тварей! Это они променяли Россию за задрипанные зеленые бумажки! Надо показать этим сукам, что не все в России продается!

Двое чернорубашечников бросились к Марине, схватили ее за руки и отработанным движением вывернули их за спину. Она попыталась вырваться и закричать, но один из парней заткнул ей рукой в черной кожаной перчатке рот. Пока Марина обдумывала какой прием ей применить, подошедший главарь изо всей силы ударил ее в солнечное сплетение и она обвисла на руках своих мучителей. Несколько поздних прохожих, опасливо косясь на чернорубашечников, быстро перешли на другую сторону улицы.

Парни втащили все еще не отошедшую от удара Марину в помещение, все стены которого были увешаны знаменами, немецкими касками и плакатами со свастикой. Посреди комнаты стоял большой стол и несколько стульев, в дальнем углу на продавленном диване храпел какой-то пьяный, возле стены была свалена груда пустых бутылок из-под водки и пива.

Главарь рванул на груди у Марины платье и, толкнув, повалил на стол.

— Держите ее крепче, — сказал он своим парням.

— Пожалуйста, не надо! — Марина сделала попытку вырваться.

— Что я сказал? — Рявкнул главарь.

Двое парней вывернули ей руки и прижали к столешнице. Из уст Марины вырвался стон. Главарь ухмыльнулся, разорвал платье до конца, стянул трусики и обернулся к стоящему в стороне парню.

— Неплохая фигурка. Ты сегодня хорошо прошел крещение и наподдал этим вонючим евреям и демократам. Ты первый.

Парню явно было не по душе то, что здесь происходило. Он смущенно переступил с ноги на ногу. Взгляды его новых товарищей были направлены только на него.

Марина сделала еще одну попытку вырваться, но ее тут же пресекли двое парней. У нее не было сил даже кричать, слезы катились по щекам размывая тушь и макияж. Она только шептала:

— Отпустите, не надо.

— Давай! Ты не один! — Заорал на новенького главарь. — Народ ждет тебя!

Молодой человек расстегнул ширинку и шагнул к столу.

— Давай, Володька, покажи этой суке, — скаля гнилые зубы, загоготал один из неофашистов. — Пусть рассейских мужиков попробует, чтобы ее потом на пархатых жидов и вонючих негров не тянуло.

Парень вдруг застегнул ширинку и сказал:

— Да ну ее, пошла она в задницу. Еще заморский СПИД подхватишь.

Парни рассмеялись и отпустили Марину. Она медленно сползла со стола и, свернувшись клубочком возле ножки стола, заплакала:

— Что я вам сделала?

Никто из присутствующих не смотрел в ее сторону. Первый раж прошел, похоже, им сейчас было не по себе.

Главарь подошел к тумбочке у изголовья спящего, на которой стояла початая бутылка водки, налил себе полный стакан и выпил.

— За что, — всхлипнув, спросила Марина, — ведь я ничего вам не сделала?

— Ты еще здесь? — Не оборачиваясь, зло бросил он через плечо. — Понравилось?

— За что? — повторила женщина.

— Да уберите вы эту гниду отсюда, — взревел неофашист, — иначе я за себя не ручаюсь!

Владимир подошел к Марине, поднял ее, накинул ей на плечи свою черную длиннополую, украшенную черепами куртку и вывел из комнаты в полутемный двор огромного, еще дореволюционной постройки, дома.

— Извините меня, если сможете. Они вообще-то хорошие ребята, даже не знаю, что с ними такое сегодня случилось. Все из-за этой проклятой демонстрации. Не ходили бы вы ночью в таком виде по улицам.

Обшарпанная дверь, из которой они только что вышли, распахнулась и на фоне освещенного прямоугольника появился один из чернорубашечников, державший Марину за руки.

— Барахло пусть свое заберет, — сказал он и швырнул что-то к ногам Марины.

Дверь захлопнулась. Молодой человек поднял сумочку и, протянув ее женщине, спросил:

— Вас проводить?

Марина отрицательно покачала головой, взяла сумочку и, кутаясь в куртку, пошла со двора. Завернув за угол, она достала из сумочки газовый баллончик, которым она так и не смогла воспользоваться. Сжимая его в руке, стараясь держаться темных переулков и шарахаясь от одиноких прохожих, Федорова добралась до своей машины. Только приехав домой, и забравшись в горячую ванну, она дала волю своим чувствам. До чего же паскудно была устроена жизнь, что за чертово невезение…

Встречу, в воскресенье девятого июня, Артист назначил на десять часов утра. Для Валентина Александровича это была ужасная рань, он не привык вставать раньше одиннадцати. Мало того что киллер, наотрез отказавшись говорить с помощником Маркова о деле, назначил такое время для встречи, так еще и настоял на встрече в помещении какого-то полуразрушенного склада. Все это здорово раздражало не выспавшегося Маркова, но ничего не поделаешь, с причудами Артиста (никто не знал его настоящего имени) приходилось считаться. Он стоил того.

— Он уже здесь, — влетел в помещение склада запыхавшийся помощник и условным жестом показал, что гость проверен на оружие и наличие электронных записывающих устройств.

Марков взглянул на часы. Ровно десять. Что ж, Валентин Александрович тоже любил точность. Он поднял голову. Рядом с его помощником стояла какая-то старая карга в дурацкой черной шляпке с вуалью.

— А это еще кто такая? — раздраженно спросил «главный сутер».

Женщина положила руку в перчатке на плечо помощнику Маркова и вдруг неожиданно низким мужским голосом сказала:

— Иди погуляй, я бы хотел побыть с «мамочкой» наедине.

В этом месте Артист снял свою шляпку, и Валентин Александрович, поняв свою ошибку, улыбнулся:

— Неплохо.

— Мне не хотелось, что бы еще кому-нибудь стало известно о нашей встрече. Я не люблю афишировать свои связи. Всегда найдется человек который может прикинуть кое-что к носу и сделать кой-какие выводы. Это и в ваших интересах.

— Если вы так блюдете свою и мою репутацию, почему не согласились договориться обо всем с моим помощником.

— Он для меня никто, а вы личность серьезная, значит не меньше меня заинтересованы в сохранении конфиденциальной информации.

— О вас говорят, что вы быстро и с большой фантазией решаете многие проблемы. Я сам человек с воображением и ценю людей способных поставить себе интересную задачу и решить ее до конца. Они большая редкость в нашем обществе недоразвитого капитализма и социализма.

— Это смотря, что вам надо, и с каким исходом.

— Возможно, в другой раз было бы достаточно просто поставить человека на место, но в данной ситуации мы упустили время для переговоров и мирного решения вопроса, поэтому мне требуется самое кардинальное решение.

— Понял. Могу ли я узнать его имя?

Марков вынул из кармана фотографию и протянул киллеру.

— Знакомая личность, — улыбнулся он. — Думаю, что если бы все, кому он встал поперек горла, скинулись мне по десять баксов, я мог бы сразу после этого выступления с чистой совесть выйти на пенсию.

— Надеюсь, вы обойдетесь без стрельбы и взрывов.

— Вы меня обижаете, — Артист элегантным жестом перекинул через плечо один из концов мохнатого шарфа. — Я художник и не опускаюсь до подобных тривиальных методов.

— Вот и хорошо. Когда вы намерены покончить с этой проблемой?

— В народе говорят, что спешка нужна только при ловле блох. В таких же деликатных делах она просто противопоказана.

— В моем случае она как раз очень даже желательна. Я дам вам одного молодого человека, он ознакомит вас со всем, что у нас есть на нашего клиента. Заодно и прикроет, если что. Ему можно доверять как мне самому.

— Я работаю один и мне не нужны помощники.

— Вероятно вам забыли сообщить, что я плачу по двойному тарифу, — Марков вынул из бокового кармана пиджака плотный конверт и протянул «киллеру». — Здесь половина.

— Это другое дело. Но боюсь, что раньше чем через три дня все равно ничего не выйдет. Слишком много заказов. Народ спешит перед периодом летних отпусков избавиться от головной боли.

— Что ж и на этом спасибо. Мне сказали так же, что вы большой мастер по компромату. Если наше первое сотрудничество пройдет хорошо, я бы хотел ангажировать вас еще несколько раз в самое ближайшее временя.

— О, пренепременно, но вначале мы закончим этот танец. — Артист надел на голову свою дурацкую шляпку, — Ну я пошла. Целую дорогой, — и он, жеманно повернувшись на высоких каблучках, послал через плечо Маркову воздушный поцелуй.

Николаев сидел на диване и тупо смотрел в стоявшее на столике зеркало.

Да, видончик. Сколько раз себе говорил, больше не появляться в ЦДЛ и не хлестать там с литераторами водку, ан — нет, опять приплелся туда. Боже, как болит голова! Может, в этом и заключается основное предназначение русского писателя — испытывать боль за весь свой народ. Слышал бы кто, какую чушь я порю, точно бы сразу в «кащенко» загремел. Все, завязал, больше пить не буду. «Меньше — тоже,» — сказал бы старый приятель Николаева Владимир Соков.

Раздался стук и тут же, не дожидаясь ответа, дверь в комнату распахнулась. На пороге стояла соседка. Ну это было уже верхом наглости.

Николаев открыл было рот, чтобы в доходчивой для нее форме объяснить правила хорошего тона, как она вдруг необычайно ласково и даже с испугом обратилась к нему:

— Сереженька, к тебе сам президент приехал.

— Крыша поехала, старая карга? Почему врываешься без спроса? — прикрикнул на нее, прикрываясь одеялом, Николаев.

Два дюжих мужика выдернули старуху из дверей в коридор, протиснулись в комнату и быстро обшарили ее глазами. Один даже заглянул за зеркало.

— Ты, что ль, Сергеем Николаевым будешь? Принимай гостя, — сказал старший из них и показал на дверь.

Сергей взглянул туда и ахнул.

В дверях стоял сам Президент, собственной персоной. Вот это дела!

Николаев посильней натянул на себя одеяло. Мать честная, такое только во сне может привидится. Не иначе как какая-нибудь компания в связи с выборами или перевыборами. С похмелья Николаев никак не мог вспомнить, прошли они или только намечались. Особенно тяжело это было вспомнить, потому, что сам он никакого участия в подобных мероприятиях даже в советское время никогда не принимал. Сергей считал, что от перемены мест слагаемых сумма в его кармане не увеличивается, а только уменьшается, так как ни один из дорвавшихся до власти чиновников и не думает об проблемах своих избирателей, а, тем более, о своих предвыборных обещаниях, он мечтает только побольше загрести под себя и подольше удержаться у кормила. А тут такое дело, первый человек в стране, взял и так просто заявился к Николаеву.

Дорогой гость тем временем подошел к стоявшему возле письменного стола креслу. Охранник одним движением руки смел с него на пол николаевские рукописи, брюки с рубашкой и пододвинул под Президента. Тот сел, даже не заметив, что наступил на рубашку, и обратился к все так же сидящему с открытым ртом Сергею:

— Проси что хочешь.

— Гаркните на мою соседку, чтобы она без штанов и в неглиже по коммуналке не бродила. Она же не Бриджит Бардо, меня и вырвать может, — вдруг ни с того ни с сего, вырвалось у Николаева. — И по холодильникам не шастала. И по карманам перестала лазить. И народ не доставала, — понесло его.

— А ну-ка, дайте ее сюда. Как, там, ее?

— Измайлова.

Кто-то из коридора втолкнул соседку в комнату.

— Что же это ты, старая вонючая урка, моих людей забижаешь? Голышом по квартире расхаживаешь. Опять воруешь, документы подделываешь. Или обратно на нары захотела? — повысив голос и добавив в него стальных ноток, рявкнул президент.

Подбородок и колени у Измайловой затряслись, затем послышалось тихое журчанье и по ляжкам, а также по спущенным до колен рваным чулкам, что-то потекло. Прямо под ногами у нее образовалась довольно внушительная лужа.

— Да уберите вы ее отсюда, весь воздух испортила, — сморщив нос, сказал президент. — Вот и общайся с этими уродами. Как ты здесь живешь? — Он встал и направился к дверям. — Припозднился я у тебя. Пора и честь знать.

Если что нужно, — звони.

Не доходя до двери он, вступил в оставленную гражданкой Измайловой лужу, зашатался и вдруг, вместе с охраной и сопровождающими лицами, растаял в воздухе, так и не успев оставить номера своего телефона.

«Да, даже президенту и всей его рати, не говоря уже об простых обывателях, не по зубам оказалась та мерзость, которую распространяют вокруг себя некоторые наши соседи», — усмехнулся про себя Сергей и, наконец, почувствовал, что проснулся. Но открывать глаза и вылезать из-под теплого одеяла, ему никак не хотелось.

Сергей напрягся и попытался припомнить, кто явился ему под видом президента, но, как это часто бывает во сне, он запомнил только абстрактную оболочку.

Какого черта он не попросил у него похмелиться. У Президента обязательно должно было быть что-нибудь с собой, или у его охраны, раз они спозаранку, да еще в выходные, собрались выйти в народ. Так кто же это был? Ельцин, Лебедь, Жириновский, Зюганов, Горбачев? Вопрос перед ожидающими Россию через несколько дней президентскими выборами был довольно актуальным. Ну, последний, сразу отпадал, он свое отпрезиденствовал. Такую страну за несколько лет развалил… Наши бывшие враги до сих пор понять не могут, как же это русским удалось создать (правда не без их помощи) свой самый могучий миф о непобедимости СССР. С кем же тогда они все это время соревновались в гонке вооружения и против кого боролись, если пришел один любитель поговорить на общие темы и за Нобелевскую премию все развалил? Ладно, это был не Горбачев. Может, Зюганов? Нет, этот бы полез брататься со всеми многочисленными соседями по коммуналке и начал обещать каждому коммунисту отдельную квартиру к 2000 году. Это был и не Жириновский, тот бы сразу всем моим соседкам по мужику выделил, а мужикам, в свою очередь, по паре кирзовых сапог для полоскания в Индийском океане. На Лебедя странный посетитель тоже не был похож, если бы тот рявкнул на мою соседку своим громовым голосом: «Лечь, отжаться!», то она бы замертво упала. Какие только мысли в голову спросонья лезут. Чего только не придумаешь, лишь бы утром не вылезать из постели. Так кто же ко мне приходил? Остается только Ельцин, потому как все остальные демократические и прочие кандидаты, и во время предвыборной компании не особенно норовят опуститься до нас, грешных, а если бы они стали президентами, то их и подавно никакими, даже западными вливаниями, в мою перенаселенную коммуналку невозможно было бы заманить.

Хотя и Ельцин предпочитает больше по Белым домам шастать, а не тараканов давить в комнатушках у бедных российских литераторов. А вот последние (имеются в виду не насекомые, а писатели) и есть основная ценность для любой страны, несущая ей славу. Всех президентов и теннисистов забудут, а литератора всегда помнить будут. О какой этакой стране вы говорите, той что дала Пушкина и Достоевского, Пастернака и Бродского? Как же, знаем-знаем. Это же Россия! Вот так-то господа власть предержащие, заигрывайте с литераторами, глядишь, и о вас кто-нибудь пару строчек в Истории черкнет: был у нашего Писателя один такой знакомый (Имярек), то ли приемщиком макулатуры работал, то ли президентом всей страны, помогал во всем, денег дал, дачу на Капри построил, чтоб писалось нашему любимому литератору во славу отечества хорошо. Вот такие пироги, вот так можно и прославиться на века.

Сергей открыл глаза и оглядел свое убогое жилище. Пожалуй, даже в нормальной тюрьме камеры одиночки побольше. Чего это его соседи так на его комнатенку губы раскатали. Вот ничего, заявится в следующий раз президент ко мне, обязательно у него квартирку рядом с ним на одной лестничной клетке попрошу. Чтобы огромный кабинет был и ванная большая-большая… Нет, лучше две ванные и два туалета. Или три туалета, четыре, пять, шесть. Семь туалетов! Всю страну в один общественный туалет превратили! Загадили! Надоело, надо приниматься за работу и вычистить эти Авгиевы конюшни.

Николаев почувствовав, что почти вырвался из крепких объятий Морфея и его уже ничего не связывает с миром грез. Он вскочил с кровати и сделал несколько наклонов и приседаний.

В дверь сильно постучали, и из-за нее послышался истошный крик соседки, который уж точно и бесповоротно вернул его на землю, в ту реальность, с которой приходилось повседневно сталкиваться и волей не волей приходилось считаться. Бог ты мой, какой странный и безумный сон, какое не менее странное и долгое пробуждение…

— Николаев, сколько раз тебе орать?! Трубку возьми!

Всю субботу и воскресенье Федорова отходила от пережитого в ночь с пятницы на субботу. Большую часть времени она проплакала от бессильной злобы, от того, что не смогла ничего противопоставить этим новым фашистам, не смогла дать им ни малейшего отпора. Но все произошло так неожиданно. Первое ее желание было пойти и заявить на них в милицию, но подумав, она поняла, что не сделает это. Так как там придется объяснять, почему она оказалась в столь позднее время и в столь вызывающем наряде на улице, а, если ей придется сказать правду, то ни о какой охоте за маньяком уже не будет и речи. Менты просто не спустят после этого с нее глаз. Кстати, по московской программе передали, что он в ту ночь убил еще одну женщину.

Но следовало как-то отомстить этим фашистским уродам. Марина понимала, что от милиции не дождаться прока, но и так просто оставить это дело не хотела. И, пожалуй, она знала, что сделать. С этими уродами надо бороться их же средствами. Марина подошла к телефону и поискала глазами записную книжку. Ее нигде не было видно. Она заглянула под стол и под диван. Но и там ее не было. Странно, куда она могла запропаститься?

Кстати, ее Марина не видела уже с пятницы, со времени посещения ее этим писателем. Да, как она могла забыть, он же оставил ей какую-то рукопись.

Ее Марина нашла под грудой газет. На первой странице, под фамилией автора был написан номер телефона.

Марина набрала его. В трубке послышались гудки, затем женский голос сказал:

— Да, алло.

— Здравствуйте, — поздоровалась Марина. — вы не могли бы позвать Сергея Николаева.

— Он наверное еще дрыхнет.

На другом конце провода с грохотом швырнули трубку рядом с телефонным аппаратом, затем раздался стук и истошный женский крик. Через некоторое время в трубке щелкнуло и кто-то сказал:

— Я слушаю.

— Мне Николаева, пожалуйста.

— Здравствуйте, я на проводе. А это Марина? Я вас сразу узнал. Ваш голос ни с каким другим не спутаешь. Вы звоните мне, чтобы сообщить, что прочитали мою рукопись и она вам не понравилась?

— Нет, я только приступила к ее чтению, — соврала Марина. — Дело в том, что я никак не могу найти своей записной книжки. Там были очень нужные мне телефоны и визитки. Она лежала на столике, может, вы случайно сунули ее со своими бумагами к себе в сумку?

— Вряд ли, но я сейчас посмотрю. Подождите немного.

Пока Сергей искал записную книжку у себя, Марина приподняла на всякий случай несколько подушек на диване, вдруг она туда завалилась.

— Алло, вы меня слушаете? — Вновь раздался в телефонной трубке голос Николаева.

— Да, да.

— У меня ее нет, но вместе со мной был еще Григорьев, может, вы позвоните ему? Возможно, он машинально сунул ее к себе в карман. Я видел, что он что-то крутил в руках.

— Мне не совсем удобно ему звонить, — сказала Марина. — Вы же знаете, что у нас как-то не сложились отношения. Вы с ним чаще видитесь, может, спросите у него о ней?

— Да я тоже с ним поцапался после посещения вас. Ладно, я позвоню ему, все равно мне нужно выудить у него кое-какую информацию, а вы обязательно прочтите мою рукопись и скажите свое мнение. Хорошо?

— Договорились. До свидания. — Марина положила трубку и подумала:

«С какой стати он решил, что у меня есть время на его дурацкую писанину. Что я ему, главный редактор или литературный агент? Пусть они читают, мне за это деньги не платят.»

Марина перелистнула несколько страничек рукописи и прочла первую попавшуюся на глаза фразу. Затем еще. Как-то совершенно незаметно для себя она увлеклась повествованием и оторвалась только тогда, когда рядом с ней затрезвонил телефонный аппарат. Она несколько минут совершенно бессмысленно смотрела на него, слишком резок был переход от событий пятнадцатого века в конец двадцатого, затем подняла трубку и сказала:

— Алло, я слушаю…

— Привет, Мариночка. Почему не звонишь? — раздался откуда-то из далека голос старой приятельницы Федоровой.

— А, это ты, Аллочка. Ты уже приехала из Америки?

— Да. Мы сегодня в одиннадцать по этому поводу собираемся устроить небольшую вечеринку.

— В одиннадцать? Извини, я сегодня вечером занята. Да и простыла вчера немножко.

— Зря, соберутся очень интересные люди. Ладно, потом поговорим, мне надо обзвонить еще кучу народа.

— Хорошо, до свиданья.

Марина положила трубку, взяла из стоящей возле телефона баночки две таблетки аспирина с витамином С, бросила их в рот и запила минеральной водой прямо из бутылки. Сегодня она, хоть и не совсем оправилась от происшедшего с пятницы на субботу нападения, собиралась продолжить свою ночную охоту на маньяка.

Федорова вновь вернулась к рукописи. Она хотела найти ту часть рукописи с переводом с латинского, которую было начал читать Николаев. Там еще говорилось о сатанинском проклятье, тяготеющем над Кремлем. Перелистав несколько страничек, она, наконец, натолкнулась на воспоминания венецианского посла Контарини Амброджио. Эти записки современника итальянского мастера не только подтверждали рассказ Николаева об увлечении Аристотеля Фиораванти оккультными науками, но и прекрасно дополняли его описаниями постороннего наблюдателя о настроении и нравах, что царили в то время при русском дворе.

Марина устроилась поудобней и приступила к чтению.

«На русской границе нас встретили княжеские пристава и проводили до самой Московии. Проделали мы сей путь, делая краткие остановки на ночевку через каждые пять-шесть немецких миль, за несколько недель. На подъезде к Моско, нас встречали войска и 26 сентября 1476 года мы вступили в столичный город, принадлежащий великому князю Иоанну, властителю Великой Белой Руси. Сей град расположен на небольшом холме и все строения в нем, не исключая и самой крепости, деревянные. Через него протекает превосходная река, называемая Моско. В честь ее и назван город. На реке большое количество мостов, по которым переходят с одного берега на другой.

Жило здесь много и иноземцев, которых русичи называю „фрязями“.[13] Это, в основном, ювелиры. Они изготовляли посуду для двора великого князя и его придворных. Особо отличался среди них золотых дел мастер Трифоний, уроженец Катарский, который делал для государя исключительной красоты сосуды.

Жил здесь и мастер Аристотель Фиораванти из Болоньи, искусный строитель, строивший тогда каменную церковь на площади. Было здесь много и греков из Константинополя, приехавших сюда вместе с великой греческой царицей Софьей Палеолог, вышедшей в 1472 году замуж за царя Иоанна и привезшей с собой в Московию искусных мастеров и торговых людей со своей родины. Со всеми ими я очень подружился.

В Моско существует нечто вроде городка, называемого Наливки, где живут иноземцы. Только им разрешено продавать и покупать здесь вино и пиво, что не дозволено московитам, ввиду того, что они весьма наклонны к пьянству. И хотя великий князь строго воспрещает это своим подданным, они все равно умудряются ежедневно быть пьяны».

Марина отложила первый лист и, усмехнувшись, произнесла вслух:

— Похоже, что жизнь Москвы мало изменилась за последние пятьсот лет.

«Через несколько дней после нашего приезда государь соизволил нас принять. Прием прошел великолепно. Особенно поражало обилие золотой и серебряной посуды за пиршественным столом. Об этом я еще расскажу ниже.

Великому князю было от роду лет 35, он высок, но худощав, и очень красивый человек. Русские вообще очень красивы, как мужчины, так и женщины, но, сами по себе, народ грубый. Говорят, что народ в Московии гораздо хитрее и лукавее всех прочих, в особенности он вероломен в исполнении обязательств. Они сами отлично знают про это обстоятельство, поэтому каждый раз, как вступают в сношение с иноземными купцами, притворяются, будто не московиты, а пришлые люди, желая этим внушить к себе больше доверия.

Жилище, которое дал мне княжеский пристав Марк, находилось в выстроенном из огромных бревен доме и было очень мало и убого, там едва можно было разместиться мне и моим слугам. Позже, при содействии того же Марка, я получил жилище в доме, где стоял уже упомянутый мною мастер Аристотель из Болоньи. Дом этот помещался поблизости с великокняжеским дворцом и был очень хорош. Как уже было сказано выше, я с ним очень подружился и через него узнал много интересного о Московии и дворцовой жизни. Местные итальянцы поговаривали, что он занимается колдовством и алхимией, и сторонились его. Я сам видел у него большое количество книг по черной магии и массу разнообразных приборов для опытов. Когда я спросил его, зачем они ему, он ответил, что при их помощи объясняет русским каменщикам устройство связей и всевозможных подъемных приспособлений и лебедок. По мне же, все это великое множество колб, мехов, механизмов, перегонных сосудов и реторт, больше походило на приборы для алхимических опытов.

Через два дня, как я поселился у Аристотеля Фиораванти из Болоньи, мне было приказано, от имени государя, немедленно выехать из дома мастера. С большим трудом для меня было найдено помещение вне замка. Это были две комнаты. В одной расположился я сам, а в другой — мои слуги. Там я и оставался вплоть до моего отъезда, но продолжал встречаться, хоть и с большими предосторожностями, с мастером Аристотелем. Ходили слухи, что царь был против общения мастера с любыми иноземцами, поговаривали даже о том, что государь сам, в потайных кельях, занимается с Фиораванти не богоугодными опытами, пытаясь найти секрет изготовления золота. Когда мы оставались наедине, мастер часто жаловался мне на то, что вряд ли его отпустят живым, даже после окончания постройки храма.

От итальянского посла в Моско я узнал, что за привязанность Аристотеля к черной магии, на родине его разыскивала папская инквизиция. Поэтому, якобы, он и принял приглашение Иоанна III.

Однажды на приеме я спросил великого князя, почему он не дозволяет выезжать даже на короткое время из Московии иностранным мастерам (всего более у него итальянцев, которых, по его словам, он любит и держит за искусство). Он ответил, что поступает так потому, что иначе больше не увидит их, ибо литовский король обязательно помешает их возврату. На самом же деле, русский царь держал большинство мастеров как пленников, не разрешая им общаться даже с приезжающими в Моско купцами с их родины.

Хотелось, отдельно поведать поучительную историю о последних годах жизни мастера Аристотеля да Фиораванти в Московии, известную мне и рассказанную другими путешественниками побывавшими в Московии после меня.

Aristotele da Fioravanti родился в 1416 году у Фиораванти ди Ридольфо и его жены Беттины Алле. Дед, отец и дядя Аристотеля были потомственными архитекторами. Говорили, что последний много времени уделял алхимии и изучению черной магии. Впоследствии это отразилось и на увлечении молодого Аристотеля. К сорока годам Аристотель приобретать в Италии известность как прекрасный механик и зодчий. Ему начинают предлагать работу и в других странах, но он принимает приглашение венгерского короля, большого любителя алхимии и колдовства. Неизвестно чем он там занимается, но по прошествии несколько лет его арестовывают в Риме за то, что он пытался расплатиться монетой из фальшивого золота, и высылают из города. Позже, в доме, который он снимал, находят еще несколько монет и целую алхимическую лабораторию. В ней обнаруживают предметы, которые не оставляют сомнения, что работавший в ней человек поклонялся силам ада, среди прочих вещей в описи фигурировала и массивная плита, отлитая из фальшивого золота с тремя сатанинскими шестерками. За дело принимается инквизиция. Доказательств того, что эти вещи принадлежали Аристотелю, не нашли, но ему все равно пришлось долгое время скрываться от папских легатов.

В 1474 он получает приглашение от русского царя, принять участие в постройке большого собора в столице Московии, и соглашается на него. В начале 1475 года он выезжает с послом Иоанна III Семеном Толбузиным в Моско. Зимой в Московии ездят на санях по замерзшим рекам и скорость передвижения иногда достигает 70 голландских миль в сутки. В конце марта они прибыли на место, а в середине апреля мастер Аристотель уже приступил к строительству собора. К тому времени, когда я прибыл в Моско,[14] у него уже стояли стены, а когда я отъезжал, были готовы механизмы для облегчения подъема кирпичей и камня на высоту для кладки сводов. Параллельно, по заказу царицы Софьи Палеолог, он строил подземные палаты, для огромных сокровищ, которые она привезла из Рима.

Среди них были бесценные книги и рукописи, некогда принадлежавшие известным чародеям древности. Говорят, что среди них был и знаменитый Черный фолиант, одна из древнейших книг в мире, содержащая все секреты каббалы, а так же земной и звездной магии. Из всех иностранцев, только Аристотелю Фиораванти Иоанн III разрешал пользоваться находившимися в царской библиотеке драгоценными манускриптами.

В августе 1479 года постройка церкви была закончена. Великий князь на радости щедро наградил мастера Аристотеля, но в просьбе разрешить ему немедленно уехать домой отказал, сославшись на создавшуюся неблагоприятную обстановку вокруг границ московитского государства, при которой он не может никому гарантировать безопасный проезд. Возможно, на отказ выехать из Московии, сыграло свою роль одно из перехваченных писем Аристотеля к герцогу Милана, содержащее описание многих русских крепостей и обычаев во дворце великого князя.

Я знаю по себе и по рассказам купцов, что во дворце московицкого государя всегда царила подозрительность ко всем к иностранцам. Впрочем, дело здесь могло быть и в алхимической деятельности Аристотеля Фиораванти, великий князь был не прочь получить в свое пользование философский камень, способный превращать любые металлы в золото и более мощного зелья. К тому же, мастер был искусным механиком и литейщиком колоколов и пушек. Гостя в доме у Аристотеля, я мельком видел чертежи крепости и тайной башни с подземными переходами, которые приказал воздвигнуть великий московицкий князь Иоанн III и намеревался построить мастер Аристотель со своими итальянскими помощниками. Грандиозное сооружение, ничего подобного я не видел ни в христианских странах, что посетил, ни в Персии и в государствах мусульманского мира, хотя и они славятся своим вероломством.[15] Все это тоже могло послужить поводом для запрета выезда мастера из страны. Из рассказов купцов и путешественников известно, что в 1484 году, после того, как Иоанн III, обвинив в отравительстве немецкого врача, приказал его казнить, Аристотель пытался тайно уехать из Московии, но мастера схватили и, обобрав до нитки, посадили под замок.

Последнее сведение об Аристотеле да Фиораванти относится к 1485 году.

Мастер принимал участие в одном из походов великого князя на своих врагов. Больше о нем ничего неизвестно. Так он и пропал на бескрайних просторах московицкого государства. И вместе с ним пропала и тайна философского камня. Правда, поговаривают, что она каким-то образом все же оказалась в руках русского великого князя. Об этом свидетельствуют и рассказы путешественников о том, что царь пьет и ест на золоте, а когда он принимает гостей, то количество золотой посуды на столах измеряется пудами. Но это лишь предположение, тем более, что и в те времена, когда я был при русском дворе, мне тоже приходилось видеть огромные золотые блюда на столах и многочисленные сундуки с золотом в казне русского государя. Так что все эти разговоры об обладании русским царем тайны философского камня, досужие выдумки нищих купцов, которые окромя оловянной посуды у себя дома ничего не видели.»

Марина отложила в сторону последний лист и задумалась. Довольно странно, но и здесь, и в рассказе Николаева, в описании жизни итальянского мастера, работавшего в конце пятнадцатого века в Москве, есть упоминание о трех шестерках. Что бы это могло обозначать? Тайна сокрытая в веках?

Случайное совпадение или звенья одной цепи? Необходимо было поймать этого убийцу, тогда она сможет расставить все точки над «i». И она приложит к этому все свои силы.

— Ну, что?

— Пока тихо. Да и вряд ли что-то раньше завтрашнего утра будет известно, — сказал Владимир Коровьев, присаживаясь рядом со старшим следователем.

— Знаешь, — Григорьев постучал торцом карандаша по лежащему на его рабочем столе вычерченному от руки большому календарю, — что меня больше всего в этом графике убийств смущает? То, что в каждой шестерке имеется число тринадцать и последнее убийство выпадает на двадцать второе июня.

Возможно, это не случайно?

— Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года? День начала второй мировой войны?

— Вторая мировая война началась намного раньше. Это день нападения фашистской Германии на Советский Союз. Меня же волнует, не связано ли это как-то с днем летнего равноденствия. Он должен быть где-то между двадцать вторым и двадцать четвертым числом. В этот день по старинным преданиям особенно оживляется нечистая сила. Происходят языческие и ведьмовские шабаши. Даже праздник есть такой — Ивана-купала. В Прибалтике он празднуется как Янов день. В совокупности с сатанинским знаком это может что-то обозначать.

— Ты хочешь сказать, что двадцать второго нас могут ожидать большие неприятности.

— Да куда уж больше той, что нам сегодня утром опять предстоит у начальства. Полазил бы ты в библиотеке, узнал, что сей день может нам готовить.

— Но это же бред.

— Бред? — Григорьев откинулся на спинку кресла и показал карандашом на лежащий на столе календарь с отмеченными на нем датами убийств. — А как тогда это называть?

— М-да, — задумчиво произнес Владимир. — А шестнадцатого — выборы.

— Да, выборы. Отыграются они на нас.

— Кстати, раз у нас все крутится вокруг числа шестьсот шестьдесят шесть, то я где-то читал, что страшный суд должен произойти шестого месяца, шестого дня, в шесть часов.

— Добавил бы еще и год, число которого заканчивается на шесть. Тысяча девятьсот девяносто шестой. Только не забудь, сегодня уже девятое число, через несколько минут будет десятое, шестого месяца. Хорошо, что ты об этом раньше не вспомнил и не раструбил по всему отделу, а то бы вся Москва уже ждала судного дня, а количество преступлений и работы у нас подскочило раз в десять.

— А, может, имеется в виду любое число в котором есть шестерка? Шестнадцатое, например. Как раз в момент выборов. Самое то! Или что-нибудь по старому стилю?

— О, Боже! — Старший следователь вцепился обеими руками в волосы. — Иди к черту, не морочь мне голову. Она и без твоих страшилок скоро треснет.

— Уже двенадцать. Пойдемте-ка лучше домой, — сказал, вставая, помощник следователя. — Метро закроют.

— Вот точно, — иди, — махнул рукой Григорьев. — Небось, жена уже заждалась. А я еще посижу, подумаю. Хочу сегодня проехаться с патрулем.

— Вы уже неделю дома не были и не спали нормально.

— Все, проваливай, и не учи меня жить. Спокойной ночи.

Марина давно заметила эту стоявшую возле бровки тротуара машину, за рулем которой сидел куривший мужчина, наблюдавший за прохаживающимися перед освещенными окнами ночного ресторана женщинами. Теперь, краем глаза, она сама следила за ним. Вполне возможно, это как раз был ее единственный клиент. Наконец, мужчина отшвырнул щелчком из приоткрытого окна очередной окурок, вышел из машины и направился прямиком к Марине.

Она хоть и шептала про себя, чтобы он выбрал только ее, но все же немного растерялась. Пока он шел, она постаралась как-то собраться, дабы встретить его соответствующе и, не дай Бог, отпугнуть.

— Вы свободны? — спросил мужчина. — Можно вас ангажировать?

— Как вы думаете, для чего еще я здесь стою? — Слегка снисходительно улыбнулась Марина.

Они направились к машине. Мужчина распахнул переднюю правую дверь и сказал:

— Прошу.

— Я сяду сзади. Терпеть не могу сидеть на переднем сиденье.

Мужчина открыл перед ней заднюю дверь, затем сел за руль.

— Меня зовут Николай.

— Далеко ехать? — спросила Федорова, сделав вид, что не поняла намека мужчины, поближе познакомиться и узнать ее имя.

— Нет, здесь рядом, — не оборачиваясь сказал Николай.

Что-то насторожило Марину в поведении мужчины и она, стараясь сделать это незаметно, открыла свою сумочку и достала баллончик со слезоточивым газом.

Николай заметил ее движение и улыбнулся в зеркало заднего вида.

До дома к которому подвез Федорову ее спутник было не так уж близко.

Первым порывом у Марины было отказаться от визита на квартиру, но затем она вспомнила о своей убитой подруге, и отбросив всякие сомнения, вышла из машины. Они поднялись на пятый этаж огромного, сталинского дома.

Николай открыл массивную металлическую дверь, включил свет в прихожей и сделал приглашающий жест:

— Прошу в мое скромное убежище.

Огромная квартира была обставлена прекрасной антикварной мебелью. Вдоль всей стены большого коридора стояли высокие, до самого потолка застекленные стеллажи, забитые редкими книгами. На стенах висели картины старых мастеров в массивных золоченых рамах.

Марина с неподдельным восхищением огляделась вокруг и сказала:

— Неплохая обстановка. Целый музей. Вы здесь одни живете?

— Нет, жена уехала в отпуск. Это ее квартира. Она родственница одного из наших бывших коммунистических лидеров. Садитесь. Желаете что-нибудь перекусить или выпить?

— С удовольствием.

— В таком случае я пошел на кухню.

— Давайте я вам помогу.

Помощи как таковой Николаю не понадобилось, со всем он справился сам. На его большой, обставленной дорогой современной мебелью кухне все было механизировано. Стояла даже электрическая хлеборезка и приспособление для открывания бутылок и консервных банок.

Минут через семь они уже сидели на угловом диванчике за столом, на котором стояла бутылка вермута и легкие закуски. Николай рассказывал ей один за другим какие-то веселые анекдоты, а Федорова без удержу смеялась, правда, ни на миг не забывая и о своем основном «задании».

Уже под конец их ленча Николай взял руку Марины, поцеловал ее и сказал:

— Большое спасибо за то, что ты согласилась разделить со мной этот поздний ужин или ранний завтрак. В последнее время я что-то слишком тяжело стал переживать одиночество. Старею.

— А что, у тебя никого больше нет из родных? Матери, например?

— Почему нет? Есть, но она живет в другом городе. С отчимом.

— У тебя с ними плохие отношения?

— Нормальные. Как у всех детей с родителями.

— А чем ты, вообще, занимаешься?

— Работаю в антикварном магазине. Реставрирую старинную мебель.

— А, теперь понятно, откуда у тебя такая шикарная обстановка. А что ты делаешь по вечерам? Вчера, например, что ты делал?

— Я всего лишь несколько часов назад прилетел из Америки. Гостил несколько недель у своего приятеля.

Это было для Марины полной неожиданностью. Если бы он сказал это ей сразу, Федорова бы с ним не поехала, но все же она ни на секунду не оставляла надежды найти убийцу своей подруги, поэтому продолжала свой «допрос»:

— А каким ты рейсом летел? На «Боинге» или самолете «Аэрофлота»?

— Я в них не разбираюсь, в мое любимое время, то бишь, в восемнадцатом веке, самолетов еще не было. Но рядом с тобой на подоконнике лежит билет, можешь узнать рейс, самолет и цену, если тебя так это интересует.

Она раскрыла билет. Он был туда и обратно. Марина взглянула на дату. Да, это явно был не он, интерес Марины к нему сразу упал. Стало жаль потерянного времени. Вполне возможно, что прямо сейчас маньяк измывался над своей очередной жертвой.

— Ну и какой самолет? — Усмехнувшись, спросил Николай.

Марина еще раз взглянула на билет и сказала:

— «Боинг». Да, а почему ты соврал насчет жены? Здесь и не пахнет ни одной женской вещью.

Николай положил вилку с ножом на стол и в упор посмотрел на Марину:

— Извини, но я хотел, чтобы ты ушла.

Николай открыл входную дверь, и Марина вышла на лестничную клетку.

— Кстати, я тебя узнал.

— Вы ошиблись.

— У меня абсолютный музыкальный слух. Можно изменить внешность, но голос… Зачем ты это делаешь?

Марина на мгновение обернулась, но, так и не ответив на его вопрос, направилась к лифту.

Она вышла из подъезда и, споткнувшись о валявшуюся посреди тротуара трубу, чертыхнулась.

«Завез, скотина, теперь выбирайся пешком из этой глухомани. Хорошо хоть, что не в Солнцево. Вот „голубых“ развелось, как в том анекдоте, кирпичу упасть негде. Хотя, чего это я разоряюсь, ведь сама принадлежу к сексуальным меньшинствам…»

Федорова выбралась на Кутузовский проспект и попыталась поймать какой-нибудь транспорт до центра. Но тщетно. Такси не было, а те машины, которые и появлялись, проносились на такой скорости, что их было просто страшно останавливать. Марина махнула рукой на это бесполезное занятие и пешком направилась в сторону Садового кольца. Начал накрапывать дождик, а у нее как назло сегодня не было зонта. По телевизору в программе «Время» сообщили, что в ближайшие три дня дождей в Москве и московской области не будет. Вот и слушай их после этого.

Марина не успела пройти и четверть километра, как ее обогнал огромный белый лимузин с затемненными стеклами и, проехав пару десятков метров, остановился.

Из машины вышел этакой крепыш — семь на восемь, восемь на семь. Обычно, в среде знакомых спортсменов Марины таких называли «летающими шкафами».

Мужчина подождал, когда она подойдет поближе, открыл заднюю дверь в салон и сказал:

— Кажется, дождь начинается. Мой шеф предлагает вам переждать его под крышей и, заодно, прокатиться на его новом лимузине.

Федорова оглянулась по сторонам, но улица была совершенно пустынной.

Пока она крутила головой, не зная, как поступить, мужчина невозмутимо стоял возле распахнутой дверцы лимузина. Усилившийся дождик не оставил Марине выбора, и она молча влезла в машину. Дверь за ней захлопнулась, и охранник занял свое место рядом с водителем.

В салоне автомобиля сидел спиной к водителю еще один телохранитель.

Рядом с ним, в мятом совковом костюме, крутился с бокалом шампанского какой-то скользкий тип, очень напоминающий мелкого цэковского номенклатурного работника времен Андропова. На заднем сиденье, обнимая одной рукой молодую обнаженную женщину, расположился несомненно сам хозяин шикарного лимузина. Ошибки не могло быть, так как на нем был прекрасный костюм, дорогой галстук, в руке початая бутылка «Клико», а сам он обладал хорошо поставленным и не терпящим возражения командным голосом.

— Меня все зовут Василь Васильевичем. Ненавижу одетых баб, — как бы отвечая на изумленный взгляд Марины, сказал он. — По мне, если б я был президентом, тут же издал указ, чтобы все наши бабы ходили голышом. Присоединяйся к нам. Петр, — кивнул он молча сидевшему охраннику, — налей ей. Что будешь пить? Коньяк, шампанское? Заказывай. У нас все есть. В нашем словаре нет слова «нет».

Голая девица рассмеялась.

Марина пожала плечами. Она никак не ожидала увидеть подобную сценку в машине.

Петр протянул ей бокал с шампанским.

— Да ты никак плакала? — спросил Василь Васильевич. — Обидел кто? Мы сейчас, мигом, с ним разберемся.

— Нет, это дождь.

— Василь Васильевич, Саша интересуется, куда едем? — спросил охранник.

— По Садовому и до утра! Как там писал мой друг и поэт Александр Лошак? «И по Садовому кольцу всю ночь компания кутила в машине-ресторане.» Ну а ты, что сидишь как не родная? — обратился он к Марине. — Пей, догоняй нас. Мы уже, пожалуй, ведро «Клико» вылакали.

Марина выпила шампанского. Петр, который, как и второй охранник и водитель, не пил, тут же налил ей еще бокал.

— Василь Васильевич, посмотрите, еще одна красавица.

— Останови.

Машина притормозила напротив стоявшей возле фонаря женщины. Василь Васильевич нажал кнопку на панели дверцы, и стекло плавно опустилось.

— Нет, не пойдет, — покачал он головой, выглянув в окно. — Страшна, как моя жизнь. Поехали без остановок.

Машина плавно тронулась с места. Минуты через две, допив одним глотком бутылку шампанского, Василь Васильевич заявил:

— Что-то стало скучно, давайте споем нашу, — он кивнул в сторону цэковского работника. — Ну-ка, запевай!

Тот зачем-то подбоченился и начал:

— «Вихри враждебные веют над нами»…

— «Злобные силы нас грозно гнетут,» — подхватил басом Василь Васильевич.

«В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут…»

Пели и охранники, и водитель, и пьяная голая женщина, и даже Марина, повеселевшая от шампанского и той, совершенно абсурдной ситуации, в которую попала.

«Но мы поднимем гордо и смело Знамя борьбы за рабочее дело…»

Орали все в полный голос и от души. Поздние прохожие наверное, с ужасом оглядывались на эту несшуюся на бешенной скорости огромную машину, из которой доносился рев голосов.

— Эй, господа-товарищи, а почему эта курва поет с нами? — Василий Васильевич достал из стоящего перед ним ящика новую бутылку и показал ею на «цековского товарища». — Он же никогда не работал и никакого отношения к рабочему классу не имеет.

— Но, ведь, ты тоже никогда кувалдой не махал, — на мгновение прервав пение, вставил в свое оправдание мужчина.

— Да, но зато я всегда всей душой болел и страдал за народ.

Тут Василь Васильевич приложил палец к губам. Все разом замолкли, лишь голая женщина продолжала горланить:

  —  «За лучший мир, за святую свободу!..»

— Т-с-с! — Зашипел на нее хозяин, открывая шампанское. — Враги услышат! Эх, сколько нам еще до новой гражданской осталось? Кто нам скажет?

Пробка с хлопком вылетела из бутылки и ударилась в потолок. Шампанское полилось на пол салона к ногам Марины.

— Представляешь, — улыбнулся ей Василий Васильевич, — сняли мне номер в «Метрополе»… Я знаю эти апартаменты, сам когда-то курировал этот прожект, там пукнуть нельзя, чтобы тебя на восьми магнитофонах не записали. — Он сделал глоток прямо из бутылки. — Я тебе хочу сказать, что русские убийцы — лучшие убийцы в мире. Вообще, русское — все самое лучшее. Так вот, если тебе сказали, что — убьют, то обязательно убьют. Очень хотелось бы умереть на родине. Поэтому я и приехал… Ну, что вы замолчали? Я кончил свой монолог. Давайте теперь любимую песню батьки Махно! Нет, постой, никак Вася, останови!

Лимузин притормозил у стоящего возле машины «ГАИ» в плаще и с полосатым жезлом в руке милиционера. Василь Васильевич открыл окно и, высунувшись из него, крикнул:

— Привет тезка! Как служба?

— Здравия желаем Василий Васильевич, — улыбнувшись, козырнул милиционер. — Давненько вас не видел в наших краях.

— Отбрось ты эти церемонии. Выпить хочешь?

— Никак нельзя, я на дежурстве.

— Вот это правильно! — Василь Васильевич обернулся. — Петь, дай товарищу майору пару бутылок шампанского, пусть после дежурства с женой выпьет.

— Так я еще капитан.

— Вот, как только я захочу выставить свою кандидатуру и меня выберут, сразу станешь майором. Специальный закон издам, чтоб все Василии у нас в стране стоили не меньше майора.

Петр вышел из лимузина под дождь с двумя бутылками шампанского и положил их через приоткрытое окно на заднее сиденье милицейских «жигулей».

— Спасибо, Василий Васильевич, — козырнул, но уже серьезно, милиционер. — Обязательно выпьем всей семьей за ваше здоровье и победу на выборах.

— Скажи всем, чтобы голосовали только за меня, — Василь Васильевич откинулся на спинку сиденья и закрыл окно. — Давай, по кругу! Теперь можно помянуть и батьку Махно. Запевай!

И летел «до утра» по залитому дождем Садовому кольцу огромный «членовоз» и вместе с ними неслась над еще не проснувшейся Москвой любимая песня бандитов времен Гражданской войны:

«Любо братцы, любо, любо братцы жить, С нашим атаманом не приходится тужить…»

К дому Федоровой лимузин подкатил уже в седьмом часу утра. Изрядно отяжелевший от шампанского Василь Васильевич все никак не хотел расставаться с Мариной, предлагал руку и сердце и хоть сейчас же лететь на Багамы и расписываться, но она стойко выдержала все его довольно заманчивые предложения.

Марина вышла из машины, поднялась по ступенькам крыльца и, махнув на прощание высунувшемуся из окна Василь Васильевичу, сказала:

— До свидания. Приятно было познакомиться.

— У тебя прекрасный голос, — крикнул он. — Будь я на двадцать лет моложе, ты бы от меня так просто не ушла. Почаще гуляй по Садовому, глядишь — встретимся.

Марина еще раз взмахнула рукой и скрылась в дверях своего подъезда.

Раздеваться она начала прямо в прихожей, затем залезла под душ, смыла с лица свой «боевой раскрас», насухо вытерлась и одела белое спортивное кимоно. Едва она затянула на своей талии черный пояс, как выражение ее лица мгновенно изменилось и стало суровым и непроницаемым, почти таким как у сидевшего рядом с водителем охранника Василь Васильевича.

Она подошла к висевшему на стене календарю. В последней шифре было шесть не обведенных кружочками крестиков. Хотя, скорее всего уже пять, так как и сегодняшние ночные поиски у Марины закончились неудачей. Два дня она могла передохнуть. Следующая охота намечалась в ночь со среды на четверг — тринадцатого июня.

Несмотря на принятый Мариной контрастный душ, который должен был взбодрить ее, настроение, да и общее состояние, оставляло желать лучшего. Но она все же вышла на середину комнаты, сделала несколько наклонов, затем стала в боевую стойку и начала отрабатывать приемы карате на воображаемом противнике. А противник был у нее один — убийца Ларисы. И кто-кто, а он не мог ждать от нее пощады.

Машина свернула с проспекта на подъездную дорогу и остановилась возле продуктового магазина. Сидевший за рулем молодой человек повернулся к развалившемуся на заднем сиденье Артисту и сказал:

— Давайте оставим машину здесь и дальше пройдем через двор пешком. Не хочется светить тачку.

— Не надо на таких дорогих машинах на дело ездить, да и одеваться попроще, а то нацепил галстук с павлинами и красный пиджак. Посмотри, как я одет.

Действительно, «прикид» у наемного убийцы была проще некуда: потертый синий пиджачок, темно серые вздувшиеся на коленях брюки и кепка с эмблемой министерства связи. Завершала экипировку Артиста большая сумка из которой торчало несколько пачек газет.

— Да я специально такие яркие шмотки надел, — начал оправдываться молодой человек. — Все обязательно запомнят галстук с пиджаком, а все остальное упустят. Я же после операции их в ближайший мусорный контейнер выкину. Что я зря на юридическом психологию изучал.

— Ну-ну, посмотрим. Только не забудь из кармана пиджака права и визитные карточки вынуть, — усмехнулся Артист. — Какого черта я согласился тебя взять?

— Мамочка не стал бы столько платить, если бы ты меня не взял. Он сказал, что бы я лично убедился в точном исполнении задания. Уж очень его Валет достал.

— Да, все это наша проклятая жадность, — задумчиво произнес киллер.

— Кстати, ты так и не сказал мне, каким способом собираешься его сделать, — поинтересовался молодой человек выходя из машины, но его собеседник проигнорировал вопрос и в свою очередь спросил:

— Какая, говоришь, масть у его собак?

— Я же тебе сказал, что у него две собаки. Бультерьеры или питбультерьеры. Что-то в этом роде, никак название не могу запомнить. Он все время хвалится, что они кого хочешь разорвут. Ножку стула могут перегрызть.

— Это мы счас проверим.

— До него так просто не добраться. Там у него пуленепробиваемая дверь и видеокамера в глазок вделана. Он даже дверь не открывает. У его телохранителей свои ключи есть.

— На это я и надеюсь, что он не открывает, — усмехнулся Артист.

Обогнув магазин, они миновали арку дома и подошли к одному из подъездов огромного сталинского дома. Правда здесь, в отличии от обычного подъезда, вход в дом перекрывала массивная двухстворчатая металлическая дверь. Молодой человек нажал на кодовом замке несколько цифр и, открыв дверь, сделал приглашающий жест:

— Прошу вас.

Они поднялись на лифте на шестой этаж. Артист прижал указательный палец к губам и тихо сказал:

— Стой здесь и держи дверь. — Он надвинул на глаза козырек кепки, вышел из лифта, подошел к двери Валета и позвонил.

Из квартиры донесся собачий лай, затем мужской голос спросил:

— Кого?

— Телеграмма Васильеву Сергею Юрьевичу, — Артист помахал перед глазком камеры телеграфным бланком.

— Проваливай, тут такие не живут.

— Здесь указан ваш адрес: дом восемь, квартира сорок шесть.

— Дом восемь напротив.

— Извините. — Киллер вернулся в лифт и нажал кнопку последнего этажа. — Самое главное, что он и его собаки дома. Сделаем вид, что я ушел, для того чтобы он успокоился.

Они поднялись на несколько этажей, постояли несколько минут на черной лестнице, затем вновь вызвали лифт и спустились на шестой этаж.

— Сейчас я тебе покажу кое-что интересное, — Артист достал из кармана мятую пачку из под сигарет, открыл и вставил в лежащее внутри ее какое-то странное устройство небольшую черную батарейку.

— Что это? — спросил молодой человек.

— Сейчас услышишь, подержи лифт, — он осторожно подошел к двери Валета, положил возле нее пачку из-под сигарет и быстро вернулся назад. — Нажимай первый.

Они спустились, вышли из подъезда и тут же услышали страшный собачий вой, затем быстро захлебнувшийся нечеловеческий крик.

Мимо них прошла какая-то бабулька и недовольно бормотала:

— Людям есть нечего, а эти собак разводят.

— Что это было? — спросил молодой человек, когда они отошли подальше.

— Все. У твоего шефа исчезли все проблемы. Собаки с голодухи загрызли своего хозяина. Что ж бывает. В газетах и журналах появится еще несколько статей, что нельзя держать таких кусачих собак.

— Представляю, сколько сейчас там кровищи. Как это ты сделал?

— Спецразработка для специспользования. Это устройство генерирует особый сигнал, который просто не выносят собаки. Человеческому слуху он не доступен, а собака начинает беситься и набрасывается на первое попавшееся на глаза лицо, даже на хозяина. Сам знаешь, чем заканчивается нападение собаки такой породы — смертью. Хозяин как бы сам приобрел для себя орудие убийства. Кстати, я думаю, подобных людей не стоит жалеть, ведь он покупая эту собаку, сам заранее рассматривал ее как орудие убийства кого-либо, пусть даже грабителя или непонравившегося случайного прохожего.

— Шикарно, — восхищенно произнес молодой человек, — можно вставить в учебник криминалистики, как один из примеров совершенно чистого преступления.

— Не стоит, я не люблю афишировать свою деятельность. Кстати, подобный сигнал, при определенной нагрузке и давлении, может самопроизвольно возникнуть и в обычной водопроводной сети. Эта хохмочка и была придумана каким-то наблюдательным умником, когда он заметил, что при открывания у него в ванной водопроводного крана с холодной водой собака соседа вдруг начинает беситься и бросаться на стены. Однажды он оставил кран открытым на всю ночь, а на утро соседей нашли загрызенных насмерть их же собачонкой. Вот так-то.

— А как же генератор, ведь менты найдут его и могут определить, что он послужил источником частот возбудившим собаку.

— Не боись, через минуту от него один пепел останется и батарейка в обгоревшей пачке от сигарет. А завтра уборщица или жители дома выкинут ее в мусоропровод. Кстати, даже если бы его и обнаружили, ты можешь представить хоть одного мента, который мог связать эту обгоревшую пачку на лестничной клетке с тем, что произошло внутри закрытой квартиры?

— А если бы у соседей нашего клиента тоже была собака, значит, и она накинулась бы на своего хозяина?

— Давай не будем о грустном. Подкинь меня до «Детского мира», я давно хотел своей дочурке одну игрушку купить.

— Куклу что ли?

— Нет, она у меня мелко нарезанными газетами в банковской упаковке не интересуется, ей все больше джипы подавай.[16]

Раздавшийся в тишине телефонный звонок заставил Николаева вздрогнуть. Он оторвался от своей писанины, поднял трубку и сказал, пародируя автоответчик:

— Говорит коммунальная квартира номер тринадцать. Хозяев нет дома. Если вы хотите оставить сообщение, то надиктуйте его на магнитофон и засуньте вместе с ним под мою дверь.

— Хватит юродствовать, — раздался в трубке голос Константина Григорьева.

— По-моему, ты говорил, что это я тебе первый позвоню? — сказал Сергей.

— Ладно, извини, но ты меня тоже должен понять она же у меня проходит чуть ли не как главный свидетель по делу.

— Хватит оправдываться, тем более, что это у тебя не очень убедительно звучит. Говори, лучше, зачем ты мне звонишь? Ты же просто так ничего делаешь.

— Я никак не могу найти одного вашего писателя — Германа Хара. Я тебя о нем спрашивал. По тому адресу, что прописан, он не проживает, а соседи и в секретариате Союза писателей говорят, что не знают его нового адреса. Может, ты через своих приятелей-литераторов разузнаешь, где его можно найти?

— Пожалуй, я и сам знаю, где он. Во сколько начинают отпускать из медветрезвителей клиентов?

— Часов в восемь-девять. А тебе зачем? — удивился Григорьев.

Николаев взглянул на часы и ответил:

— Дело в том, что если он вчера хорошенько поддал в ЦДЛ, то сегодняшнюю ночь провел в ближайшем в нему медвытрезвителе. Но, так как сейчас уже одиннадцать, то он должен направляться к себе в Переделкино. Он там живет у кого-то на даче.

— А ты знаешь у кого? Переделкино ведь большое.

— Можно позвонить, узнать.

— Сделай, а?

— М-да, — тяжело вздохнул в трубку Сергей, — сначала оскорбляют, а потом бросаются к тебе с разными просьбами.

— Ладно, я же извинился. Позвони. Может, и съездишь со мной? А то я там никого не знаю, а мне хотелось бы переговорить с ним в непринужденной обстановке, пока ребята из организации покруче до него не добрались.

— Даже так? Что же он такое натворил?

— По дороге расскажу. Готов даже на бутылку разориться.

— Ладно. Только я на своей тачке туда не поеду. По этой трассе гаишников целая куча, а я техосмотр уже лет пять не проходил, да и бак пустой.

— Я возьму служебную. Буду у тебя через сорок минут. Успеешь разузнать?

— Попробую.

— Я подниматься не буду, просто водитель посигналит, когда мы подъедем.

— Хорошо, до встречи, — Николаев положил трубку и только сейчас вспомнил, что обещал Марине Федоровой спросить у Григорьева насчет ее записной книжки.

Николаев дотронулся до плеча водителя и сказал:

— Там, на горочке, метров через сто, будет магазин, притормози возле него.

— Это еще зачем? — поинтересовался Григорьев.

— Ты же обещал на бутылку разориться, а здесь самая дешевая во всей округе водка. Я о твоем благосостоянии беспокоюсь.

— Я думал, что ты без корыстных побуждений помогаешь следствию, а ты…

— Константин разочаровано махнул рукой и полез в карман за кошельком.

— Это не для меня, а для твоего клиента. Я же знаю своего брата-литератора, он сейчас с жуткого бодуна, поэтому без ста граммов с тобой и говорить не будет. Пошлет в одно место и все.

Возле магазин Сергей встретил Бориса Никитина и узнал от него, что Германа Хара видели в доме творчества писателей. Потратив почти час на поиски, они нашли Германа сидящего среди литераторов в местном баре расположенном в полуподвальном помещении старого корпуса дома творчества. Сергей и Константин взяли по чашке кофе и подсели к веселой компании, сидевшей за несколькими сдвинутыми столиками. Разговор шел о предстоящих выборах, ситуации в стране и новых политических анекдотах, и все это, как обычно в таких случаях в России, обильно запивалось горячительными напитками. Налили и Николаеву с Григорьевым, они, в свою очередь, выставили на стол купленную в местном магазине бутылку водки.

Константин хотел было отказаться от выпивки, но Сергей шепнул ему, что бы он особо не выкаблучивался, а то никто с ним и разговаривать не будет.

Сидевшие за столиками болтали каждый о своем, не особенно рассчитывая на то, что их кто-либо слушает. Было такое ощущение, что люди просто стремились выговориться, опасаясь, что если на выборах победят коммунисты, тогда особенно не поговоришь. Сергей особенно не прислушивался к этому пьяному трепу, до него долетали лишь обрывки анекдотов и каких-то странных монологов.

— … Раньше русские князья, пытаясь прийти к власти, ездили за ярлыками в Золотую Орду, а теперь наши кандидаты в президенты летают за благословением в Америку. Продают на корню матушку-Россию…

— … А, вот, еще один анекдот. «Идет президент по Красной площади, подходит к нему нищий и говорит: „Борис Николаевич, подайте, пожалуйста.“ „Да как же я тебе подам, — удивляется президент, — у меня ни мяча, ни ракетки нет.“»

— … Нет, нет, все было не так. Мы приезжаем к нему, а он встречает нас возле ворот дачи в стельку пьяный. Я у него спрашиваю, что произошло, ты же не пьешь. А он отвечает, что, мол, я-то сам не пью, а вот герой моего нового романа запил. А писатель должен жить жизнью своего героя…

Несколько человек за столом, в том числе и Герман Хара, рассмеялись.

Сегодня он был в лучшей форме, чем при первой встрече с Николаевым в ЦДЛ.

Григорьев толкнул локтем в бок Сергея и тихо сказал:

— Мне надо с ним поговорить.

— В чем дело, давай.

— Народа много. Мне хотелось бы с глазу на глаз, в непринужденной обстановке, не говоря о своей принадлежности к органам.

— Ничем не могу помочь, пока они все не выпьют, никто и с места не сдвинется. Да не дергайся, ты же отпустил водителя до половины четвертого.

Рано или поздно все, в том числе и водка, заканчивается, и как и говорил Сергей, народ потихоньку начал расходиться. За столом, кроме Григорьева с Николаевым, остались только Герман Хара и какая-то поэтесса.

— Извините, — обратился к писателю Константин, — по-моему, это у вас был рассказ о шестьсот шестьдесят шестом маршруте?

— Да, — кивнул Герман и погладил свою бороденку.

— А почему шестьсот шестьдесят шестой?

— «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

— Откуда это?

— Как, откуда? — Взглянул с изумлением на следователя литератор. — Из книги откровений святого Иоанна Богослова. Глава тринадцатая, параграф восемнадцатый.

— А чем это грозит нам? — Не отставал Константин.

— По редким намекам в старинных летописях можно догадаться, что одно из пришествий антихриста приходилось на первое тысячелетие от Рождества Христова, год шестьсот шестьдесят шестой. Косвенным подтверждением этого служит и отсутствие какой-либо достоверной информации о том периоде истории. Европа и весь мир как бы провалился в небытие, все было порушено, уничтожено. Не зря церковники в более поздние времена, особенно в средние века жгли целые библиотеки, где был бы обнаружен хоть какой-нибудь намек о событиях тех лет. Они постарались уничтожить любые упоминания о дьяволе и его царствии.

— Может быть они были правы, что так делали, но причем здесь наше время? В ближайшие годы у нас не предвидится ни одного года с тремя шестерками.

— Вы так думаете? — Герман Хара взял лежащую на столе салфетку и вынул из нагрудного кармана ручку. — Напишем число тысяча девятьсот девяносто девять, а затем перевернем его. Ну-ка, что здесь написано?

— Три шестерки и единица.

— В черной магии не имеет значения, как написан какой-либо знак — слева направо или вверх тормашками. Важно его начертание. Вот так-то, — тяжело вздохнул Герман Хара. — Вот такие, понимаешь, пироги.

— О, Боже! — Всплеснула руками внимательно слушавшая их разговор поэтесса. — Неужели ты думаешь, что это может повториться?

— А как же тогда человечество пережило девятьсот девяносто девятый и тысяча шестьсот шестьдесят шестой года? — Усмехнувшись, спросил Григорьев.

— Он пытался придти и тогда, но это были годы расцвета христианства, время охоты за ведьмами и прочими отродьями сатаны. Это и спасло, точнее — отодвинуло пришествие на Землю дьявола. В тех же откровениях Иоанна прямо написано: «И увидел я Ангела, сходящего с небес, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змея древнего, который и есть диавол и сатана и сковал на тысячу лет.» Ангел сковал его в девятьсот девяносто девятом году, не дав развернуться. Сейчас же, когда вера людей в Бога утратила прежнюю силу, вся планета погрязла в разврате, да при таком обилии ядерного оружия, катастрофа просто неизбежна. Так вот, тысячелетие плена заканчивается и дьявол должен скоро выйти на свободу. Но сам он не сможет освободиться, ему для этого нужны добровольные помощники. Этот рассказ как раз про одного из них.

— Неужели ничего нельзя сделать? — поинтересовалась женщина.

— Почему? Можно. Надо принять мусульманство и перейти на календарь лунной хиджры. Он на шестьсот двадцать один год отстает от григорианского летоисчисления и у нас будет в запасе уйма времени для того, что бы что-нибудь придумать.

— Фу, бяка! — Поэтесса игриво ударила Германа по руке. — Так ты шутишь! А я думала, что ты все это всерьез говоришь.

— Кто знает, может, и всерьез. Поживем — увидим.

— А как же, насчет вашего рассказа? Помните, вы там описываете героя с пистолетом, раскатывающего на автобусе «шестьсот шестьдесят шестого» маршрута? Он тоже из раздела вашего черного юмора или за ним стоит что-то серьезное? Или вы услышали эту историю от кого-нибудь? — спросил Григорьев.

— Нет, все намного прозаичней. Пьяный был, возвращался из гостей, сел ночью не на тот автобус, а он завез меня в какую-то тьму-таракань. Я вылез, взглянул на номер маршрута и у меня волосы на голове дыбом встали. На табличке были нарисованы три шестерки. Сами понимаете, что с перепоя можно себе вообразить. Я и не знал, что в Москве такой автобусный маршрут существует. Прямо на остановке я и набросал план рассказа. Дома записал его, отправил в какую-то редакцию и на два года о нем забыл, пока не попросили приехать за гонораром. Странно, что вы именно об этом рассказе вспомнили. У меня, кроме него, еще целая куча страшилок написана. А вы, случаем, не издатель?

— Нет, — отрицательно покрутил головой Григорьев, — но я бы на месте редакторов не очень спешил публиковать подобные ужастики. Как сказал бы один мой знакомый, что у народа и без них «крыша едет». — Он встал и направился к выходу из кафе.

— Странный у тебя приятель, — сказал Сергею автор страшилок.

— Расстроился. Константин рассчитывал, что ты все это с натуры срисовал.

Хотел тебя получше порасспросить, куда твой главный герой пистолет кинул, а то он никак со своей тещей разобраться не может. Решил крайнее средство испробовать.

— Бедненький, неужели он считал, что все это правда? — Искренне удивилась женщина. — Неужели он ни одной статьи не читал о роли авторской фантазии в литературном творчестве?

— Но вы же сами чуть не поверили в то, что нас ожидает в конце тысячелетия страшный суд.

— Мне было интересно подыграть Герману и, хотя бы на мгновение, представить, что все это может произойти наяву. Жизнь такая скучная, а это немного будоражит кровь.

— Смотрите, ребята, не доиграйтесь. — Николаев тоже встал из-за стола. — Иногда очень важно остановиться и не перейти некую грань.

— А, — махнула рукой женщина, — вы такой же скучный, как ваш приятель.

Николаев нашел Григорьева возле стоянки, где они договорились встретиться с водителем. Машины еще не было видно, Константин же стоял возле дерева и блевал.

— Чего это ты нашим литераторам творческую атмосферу портишь? — не преминул съязвить Сергей.

— Ну и дела, — сказал Константин вытираясь носовым платком, — напоили меня, а теперь еще какие-то претензии предъявляют. Зря только съездил и деньги потратил.

— Как ты на работу в таком виде заявишься?

— Выпью парочку таблеток аспирина, отосплюсь на диванчике в кабинете до полуночи, а там после двенадцати выходит на работу наш мясник. Надо быть в полной боевой готовности.

— Так ты, наконец, поверил в версию Федоровой?

— Отстань от меня. Я никому и никогда не верил.

— Это уж точно. Но в любом случае, ты сейчас проверяешь все, что связано с числом шестьсот шестьдесят шесть. Кстати, ты записную книжку Федоровой не брал? А то она думает, что это моя работа.

— Что ты меня загружаешь? Откуда я могу знать где какая-то записная книжка, раз даже хозяйка считает, что это ты стянул.

— А по морде?

— Я при исполнении.

— А я вижу, что ты одет по гражданке и пьян.

— Это еще доказать надо.

— Об этом я и говорю, — усмехнулся Николаев.

— Ну, зараза. Попадись ты мне только в лапы.

— Я законопослушный гражданин.

— А мне все равно кто, хоть столб. Дайте мне паспорт и я любого под «вышку» подведу. Особенно, такого законопослушного, как ты. Понял?

— Это уж точно. Ладно, мир, — Николаев протянул руку Григорьеву, и тот хлопнул по его ладони своей. — Правильно в народе говорят, что лучше иметь хорошего врага, чем плохого друга.

Не известно, до чего бы они еще договорились, возможно, до очередной ссоры, если бы в этот момент к ним не подъехала прокурорская «Волга».

— Смотри, эта стерва чего-то не поняла и опять заявилась.

Одна из стоявших возле ресторана проституток отделилась от группы своих товарок, подошла к Марине и, не скрывая ехидных ноток в своем голосе, поинтересовалась:

— Ну, подружка, как дела? Смотрю — принарядилась. Под столичную канаешь? Всех клиентов у нас отбить хочешь?

— На ваш век хватит, — усмехнулась Марина и отвернулась.

Проститутка не успела даже съязвить что-нибудь в ответ, как рядом с ней, откуда ни возьмись, возник накачанный «сутер». Он схватил Федорову за рукав куртки и, брызжа слюной, зашипел ей на ухо:

— Что я тебе в прошлый раз сказал? Чтобы ты здесь больше не появлялась. Не поняла? Сейчас…

Кто-то наконечником трости дотронулся до плеча «качка». Парень резко обернулся.

Перед ним, в окружении нескольких телохранителей, стоял господин Марков и высокий, выше самого рослого охранника, пластичный молодой мужчина. Он держал «главного сутенера города» под руку. Марков был в элегантном светлом костюме и крутил в руке тонкую белую трость. Ручку ее украшал массивный костяной наконечник с изображением свернутого клубочком китайского дракона. Марков никогда не скрывал своей любви к всевозможным восточным редкостям. Более того, он всех уверял, что именно Восток научил прагматичных европейцев искусству настоящей тонкой любви.

Естественно, он имел в виду лишь ту ее часть, к которой сам был не равнодушен.

— Исчезни, — сказал Валентин Александрович «качку» и тот, как по мановению волшебной палочки, мгновенно испарился.

Господин Марков повернулся к Марине. Охранники отошли в сторонку, чтобы не мешать разговору своего босса.

— Вот кого-кого, а тебя я не чаял здесь встретить. Мои труженицы жалуются, что ты у них клиентов отбиваешь.

— Ты же сам знаешь, что я специализируюсь на девочках, — сказала Марина.

Приятель Маркова хихикнул в кулачок.

— Зря, у меня на мужиках ты могла бы иметь больше. Хотя, впрочем, почему только на мужиках? У меня среди клиентов и женщины есть.

— Иди к черту. Я делаю новый клип, вот и вышла на натуру. Надо же посмотреть, как работают твои дамочки.

— Передо мной ты можешь не оправдываться.

Фаворит Маркова вновь захихикал.

— Может, тебе охрана нужна? — спросил Марков. — На улицах теперь неспокойно.

— Да нет, я уже ухожу.

— Ну, давай. А то подумала бы над моим предложением. За клиентов охрану и за все остальное, я буду брать с тебя, по старой дружбе, сорок процентов. У тебя будут самые упакованные клиенты, члены правительства, депутаты. Будешь иметь все и даже больше. И в любой момент можешь уйти.

— Я подумаю, зайдите на следующей недельке.

— Как вам хочется, — усмехнулся Марков, — мое дело предложить, твое дело отказаться… Кстати, не считай себя умней других. Думаешь, что ты одна хочешь изловить этого маньяка? Я не меньше тебя заинтересован в этом, а то мои дамочки уже боятся выходить на работу.

— Глупости говоришь.

— Тебе никогда не сделать это без меня. Иди ко мне работать и у тебя будут все возможности для этого, и прекрасная охрана. Ты же знаешь, парочка моих девочек уже столкнулись с ним. Им это дорого обошлось.

— Вот, видишь, никакая твоя охрана их не смогла защитить.

— Они сами виноваты, начали подрабатывать на стороне.

— Отстань от меня. Я тебе уже сказала, для чего сюда пришла, — Федорова повернулась спиной к Маркову. К Марине тут же подскочил какой-то иностранец, но она отрицательно покачала головой и направилась к своему стоящему на стоянке за углом автомобилю.

Марков криво усмехнулся, проводил ее взглядом и в сопровождении своего любовника, охраны и неизвестно откуда появившихся шикарных девочек направился к входу в ресторан.

В том месте, где полчаса назад Марина поставила между двумя шикарными, сияющими свежим лаком иномарками свои «Жигули», зиял промежуток. Она оглянулась по сторонам. Ее машины не было. Федорова подошла к сидящему в одной из иномарок водителю и спросила, не видел ли он красной девятки.

Мужчина отрицательно покрутил головой.

— У вас есть телефон? Мне надо позвонить в милицию. У меня машину угнали.

Водитель молча протянул ей трубку радиотелефона.

Марине с трудом удалось дозвониться до дежурного по городу, так как никто там не брал трубку. Потом ей пришлось долго объяснять, вначале какой-то женщине, а затем мужчине, с которым ее соединили, что у нее угнали «Жигули». Наконец, милиционер на другом конце провода соблаговолил согласиться прислать на место происшествия машину с патрулем и сказал, чтобы она никуда не отлучалась.

Отдав телефон мужчине, Марина стянула с головы парик, привела свои волосы в порядок, затем вытащила из сумочки зеркальце с носовым платком и стала стирать с лица слишком яркий макияж. В таком виде ей ни как нельзя было показываться перед милицией.

— Федорова? Привет. Что ты здесь делаешь так поздно и одна?

Она обернулась. Перед ней стоял Анатолий Романович Лысенко, собственной персоной. Он был продюсером и старым знакомым Марины. Занятая своим макияжем, она даже не заметила, как он к ней подошел. Оставалась одна надежда, что он не видел ее во всем «боевом расскрасе».

— А, привет. Тебе надо было бы сказать — рань, — не очень весело пошутила она и спрятала зеркальце с носовым платком в сумку.

— Ты тоже в ресторане была? А я и не заметил. Мы, с американцами, новый музыкальный проект обмываем.

Марина, не скрывая своего раздражения, посмотрела на часы.

— Что случилось? Ты кого-то ждешь?

— Да, милицию. Замерзла уже.

— А что такое?

— Машину угнали.

— Ничего себе, — покачал головой Анатолий. — Да ты действительно вся дрожишь от холода. Держи ключи от моего «мерса». Вот он стоит, серебристый. Я мигом все организую. Никуда не уходи.

Он отдал ключи и направился к дверям ресторана. Марина подошла к «Мерседесу», открыла дверцу и села на переднее сиденье рядом с водителем. Кожаная обивка его еще хранила тепло чьего-то тела, а в салоне пахло резкими женским духами. Такой вульгарный запах, Марина по себе знала, всегда почему-то очень привлекал сильный пол. Она, наверное, так никогда и не поймет этих мужиков.

Сегодняшняя ночь была достаточно промозглой, и даже в машине было достаточно холодно. Возможно, что Марина еще не до конца излечилась от простуды. Только и не хватало — заболеть. Она сжалась и, обхватив себя за плечи, застыла в ожидании.

В холле ресторана царило необычное оживление. Особенно привлекала внимание стоявшая в центре его группа неплохо по нынешним московским меркам одетых молодых людей и женщин. Они сгрудились вокруг какого-то мужчины в белом костюме и о чем-то оживленно беседовали. Рядом, поблескивая глазками на хорошеньких женщин, крутилось несколько иностранцев. Среди них Анатолий заметил своего соседа по столику, американского продюсера. Мужчина в белом костюме кого-то напомнил Анатолию, но он не стал загружать себя воспоминаниями и, переговорив в холле ресторана с местным охранником и сунув ему в нагрудный карман зеленую сотенную бумажку, направился к выходу. Возле дверей Анатолию наперерез бросился длинноволосый молодой человек. Манера его держаться и довольно экстравагантная одежда говорили о том, что он причисляет себя к музыкальной богеме.

— Анатолий, куда ты исчез? — спросил молодой человек. — Тебя все ждут.

— У приятельницы машину украли. Надо помочь.

— Да, но не на два же часа? За это время у тебя и твоей приятельницы и одежду могли спереть.

— Хватит трепаться, шутник, — отмахнулся от него Анатолий. — Иди лучше веселись, сегодня твой день.

— Ты еще поднимешься наверх?

— Нет, завтра встретимся.

Анатолий открыл дверцу «Мерседеса», сел за руль и сказал дрожавшей от холода Марине:

— Вот и все, ребята из охраны встретят гаишников и обо всем с ними договоровятся. Почему ты не включила обогрев?

— Я не знаю, где, — выбивая дробь зубами, ответила Марина.

— Потерпи, сейчас согреешься, — сказал он, включая отопитель на полную мощь. — Тебе необходимо срочно домой и под душ, иначе заболеешь.

— Ключи от квартиры остались в машине.

Анатолий на мгновение задумался и сказал:

— Тогда поедем ко мне. Тем более, что я оставил охране свой номер телефона.

Он вырулил со стоянки. Возле дверей ресторана все так же крутились снимавшие богатых иностранцев проститутки. Анатолий кивнул в их сторону:

— Смотри, а этим шлюхам все не спится.

Они переехали Садовое кольцо. Было уже довольно поздно, поэтому большинство светофоров работало в режиме желтого света. Стоявшие по сторонам дороги дома, подсвеченные снизу уличными фонарями, выглядели как огромные великаны, каждый со своим характером.

— Какая красота, — сказал Анатолий, — как жаль, что нам не часто удается ею полюбоваться. И зданиями на лике города, как бороздками на пластинке, записана сама история. Вот стоит церковь в стиле русского классицизма, вот чистый модерн начала века, вот постройка сталинской эпохи. И за всем этим люди и история.

— Да вы, батенька, — поэт.

— Тут волей не волей станешь им, сидя рядом с такой прекрасной женщиной. Ужасно люблю ночь. Помнишь, как у Блока:

«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Живи еще хоть четверть века…»

Марина молча сидела на переднем сиденьи и слушала, как он читает стихи. Тепло от отопителя и звуки голоса Анатолия убаюкивал ее. Глаза начали потихонечку слипаться.

— Все только и говорят, как ты сильно изменилась. Я тебя недооценивал. Мы сегодня говорили насчет небольших гастролей по Америке, и они интересовались, не согласишься ли и ты принять в них участие? — Анатолий усмехнулся. — На ловца и зверь бежит.

Марина открыла глаза и сказала:

— Потом поговорим, только не сейчас.

Анатолий покосился на нее и сказал:

— Нет, ты точно сильно изменилась.

Берлога Анатолия Романовича Лысенко, так он сам называл свое жилище, находилась в недавно отреставрированном старинном особняке в районе Комсомольского проспекта. Говорят, что цены за квартиры в подобных домах доходили сейчас по Москве до трех тысяч «баксов» за квадратный метр.

Анатолий распахнул входную дверь своей квартиры и сделал приглашающий жест:

— Прошу вас. Будьте как дома.

— Но не забывайте, что в гостях, — улыбнувшись, добавила Марина, перешагивая через порог.

Не смотря на ее последнюю фразу, она сейчас испытала большое облегчение, оказавшись в тепле, хоть и под чужой, но все же крышей. От одного представления, что ей пришлось бы провести остатки ночи на лестничной клетке, не имея возможность попасть к себе домой, ее бросало в дрожь.

Анатолий положил ключи от квартиры на трюмо и показал на две соседние двери:

— Там туалет, тут ванная. Можешь взять мой халат, он чистый, а я пока разберусь с постельными принадлежностями, чтобы ты сразу же могла забраться под одеяло.

Пока Марина отогревалась под горячим душем, Анатолий разобрал в своей большой, обставленной дорогой, но без всяких излишеств, мебелью, гостиной диван и постелил постель.

— Я готова, — сказала появившаяся на пороге комнаты Марина. Она обернулась почти в два слоя в длинный до пола халат, голова у нее была обмотана полотенцем. — Ну, как я смотрюсь?

— Ничего, — обернувшись, сказал он. — Спать будешь здесь, а я у себя в кабинете, на кушетке.

— Зачем, я могу на кушетке.

— Мне еще поработать надо. Может, ты хочешь чаю или кофе?

— Нет, спасибо.

— Тогда, марш в постель, — скомандовал Анатолий, — а то заболеешь.

— Подожди, дай хоть немного осмотреться в незнакомом месте, — сказала Федорова, обходя комнату. — А у тебя здесь ничего.

— Ладно, я тебя оставляю. Спи.

— Спокойной ночи, — пожелала ему Марина.

— Тебе тоже, — сказал, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь, Анатолий.

Скинув халат Федорова забралась под одеяло, взяла лежащий на ночном столике красочный журнал, пролистала его, затем положила на прежнее место, зевнула, прикрыв ладошкой рот, и выключила торшер.

Анатолий отодвинул в сторону стоявшую на письменном столе в позолоченной рамочке семейную фотографию шестидесятых годов, на которой были изображены его мать, отец и он с младшим братом, и включил ноутбук.

Лысенко любовно погладил его по крышке. Это была его любимая машина — «пентиум» с «си-ди-ромом», звуковой картой, выходом в «интернет» и прочими наворотами. Все остальные портативные компьютеры, даже всемирно известных фирм, как-то не прижились у него. С его постоянными разъездами и командировками, вечно у них что-то ломалось и выходило из строя, создавая ему огромное количество проблем и отнимая такое драгоценное в поездках время. С этой же машиной пока никаких проблем не было (Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!), она работала и в жару и в лютый холод, ему были не страшны ни колебания в сети, ни наша отвратительная телефонная связь. Он считал, что в этом ничего странного не было: она была одной из первых машин нашей сборки, а русские знали, что нужно было делать для русских.

Пока компьютер грузился Анатолий разложил на столе свои бумаги, все они, в основном, относились к последнему договору с американцами. С ними всегда было стремно работать, вечно у них, впрочем, как и у русских, что-нибудь в последний момент срывалось. Надо было вновь заново просмотреть все пункты соглашения, чтобы не было никаких сбоев, а значит потерь времени и денег.

Что-то мешало Лысенко сосредоточиться. Он ни как не понять что. Нет, не лежащая в постели в соседней комнате женщина, ни случай с кражей автомобиля. Нет, это было что-то другое. Анатолий мысленно перебрал все события сегодняшнего дня и наконец понял, что виной всему был тот невысокий полный господин в белом костюме, стоявший в холле ресторана.

Анатолий закинул руки за голову и откинулся на спинку кресла.

Где он мог его видеть? Но, точно, не в Москве. Может на каком-нибудь музыкальном фестивале? Нет, все это было не то. Почему он показался ему знакомым? Может, это кто-то из его старого прошлого, которое он постарался забыть и запретил себе вспоминать.

Он взял в руки рамочку с пожелтевшей от времени фотографией и с любовью посмотрел на свою мать. Как жаль, что она так рано погибла. Отца он почему-то вспоминал реже. Жаль, что они все так рано ушли из жизни.

Знали бы они, как их ему не хватает.

Анатолий закрыл глаза.

— Но почему именно моя мама? Почему все они? Как же не справедливо устроена жизнь.

Бог ты мой, сколько же эти кошмары еще будут мучить его. Вот, они снова тут как тут.

Машина была новенькая, всего несколько дней как с конвейера, и приятно блестела на ярком южном солнце свежим лаком. Свежий ветерок врывался в опущенные окна, вороша волосы сидевшего на переднем сиденье Анатолия. Он повернулся к отцу и спросил:

— Папа, а далеко еще до моря?

— Нет, вот сейчас мы переедем перевал и ты сможешь его увидеть, — переключив скорость сказал отец.

Сзади послышалось гудки, их обогнали два мотоциклиста в милицейской форме с белыми нарукавниками и жестами приказали прижаться к обочине. Не успел отец это сделать, как мимо них в сопровождении почти десятка мотоциклистов промчался целый эскорт огромных черных автомобилей.

— Мама, мама, — обернувшись к сидящей на заднем сиденье с младшим братом матери, закричал Анатолий, — я знаю, это Гагарин поехал!

— Почему ты решил? — спросила она.

— Я такие машины по телевизору видел.

— Ух, какой ты у нас умненький, — оторвав руку от руля, погладил отец Анатолия по волосам.

— Осторожно! — Вдруг закричала мать.

Анатолий поднял голову. Прямо на них мчался огромный грузовик. Отец попытался уйти от столкновения, но на этой узенькой дороге и при таком запасе скорости это было просто невыполнимо. Анатолий закрыл от страха глаза. Раздался страшный удар, затем жуткий скрежет и он провалился в темноту.

Первое, что услышал Анатолий когда очнулся, были сказанные какой-то женщиной слова:

— Вот проклятый пьяница, детей сиротами оставил. Сколько раз ему говорили, что бы не ездил в таком виде. Младшенький совсем плох. Когда же эта «скорая» приедет.

Он открыл глаза.

— Не смотри туда, — сказала женщина и прижала его голову к своей груди, но Анатолий успел увидеть искореженную груду металла, бывшую некогда их машиной. — Когда мы подъехали, твоя мать еще была жива. Она прошептала мне, чтобы ты, как старший, позаботился о брате. Вот горе-то какое…

Звонок заставил Анатолия вздрогнуть и разом пробудил от воспоминаний. Он отставил в сторону рамочку с фотографией, смахнул навернувшиеся на глаза слезы и взял телефонную трубку.

— Алло… Да, это я. Нашли?.. Сделайте одолжение, подгоните к моему дому. Я буду ждать, посигнальте когда подъедете. С меня два лимона.

Он положил трубку, встал и подошел к окну. За стеклом небо окрасилось в розоватые тона. Ночь уступала место утру. И вместе с ним, как всегда, приходило некоторое облегчение. Он солгал сегодня Марине, сказав, что ужасно любит ночь. Хотя, нет, почему соврал, она нравится ему, когда рядом есть хоть одна родственная душа. Проклятое одиночество, неужели оно так никогда и не отвяжется от него.

Владимир Коровьев — помощник Григорьева — ввалился в кабинет своего начальника как всегда без стука и прямо с порога заявил:

— «Джек-потрошитель» уже совсем обнаглел, он совершает преступления все ближе и ближе к центру. Скоро и в Кремле кого-нибудь прирежет.

— Что ты сказал? — Григорьев вдруг вскочил и подошел к висевшей на стене карте города. — Черт! Этот засранец может оказаться прав.

— Кто? — Удивившись столь странной реакцией шефа на свои слова, спросил Владимир.

— Николаев. Пронумеруй-ка срочно мне все убийства на карте.

— Зачем нумеровать? Вот, посмотрите, что выдал компьютер. — Помощник протянул Григорьеву распечатанную на принтере карту. — Он как бы по спирали приближается к какой-то точке, расположенной как раз за кремлевской стеной.

— Почему твой чертов арифмометр не мог выдать этого раньше? Куда вы смотрели?

— Это стало понятно только сейчас. Да и по правде сказать, это не совсем спираль. И, в-третьих, что это нам дает?

— Что дает? А то, что следующее убийство должно произойти шестнадцатого в день выборов. Хороший подарок будет новому президенту, если очередную проститутку Джек-потрошитель разделает на Красной площади или прямо в Кремле. Кое-кому не сносить за это головы.

— Пусть на этот раз это будет тогда политическая проститутка, — усмехнулся помощник Григорьева. — У нас в стране их достаточно развелось. Пора открывать сезон.

— Все шутишь?! — Рявкнул на помощника Константин.

— За Кремль отвечает служба безопасности президента. Пусть у нее и болит голова. Мы можем их предупредить и посоветовать набить своими сотрудниками Кремль, а войсками все прилегающие к нему районы. Впрочем, перед выборами так и будет. Но может нам лучше и не докладывать о наших предположениях наверх. Тем более, что наше начальство не очень любит СБП и с большим удовольствием понаблюдает за тем, как начальнику охраны президента дадут по шапке за этот прокол.

— Ты-то хоть в это не лезь. Прежде всего накостыляют нам, а потом уже ему.

— Кстати, может произойти и так, что один из сотни задержанных в эту ночь подозреваемых и окажется преступником. Да и не обязательно убийство должно произойти в том районе. По поводу Кремля я так, к слову, сказал. Вычислительная машина пока не может найти какую-либо закономерность в выборе убийцей места преступления, а без этого мы не можем сказать где оно произойдет в следующий раз.

— Ладно, иди к черту, — махнул рукой Григорьев и, прикрыв ладонью глаза, начал массировать виски. — Дай мне подумать. Только не мешай.

— Выспаться вам надо.

— На кладбище все выспимся. Иди на полчасика погуляй куда-нибудь. Да, а что с записными книжками?

— Там, как вы и говорили, многие телефоны клиентов оказались зашифрованы. Они обещают закончить работу если не сегодня, так завтра.

— Ты отдал им Федоровскую?

— Да.

— Все, иди. Принесешь мне кофе. Покрепче.

— Мамочка, к тебе пришли.

— Я сейчас, — Марков накинул халат и вышел вслед за своим фаворитом в гостиную. Посетитель стоял возле огромного аквариума и рассматривал плавающих в нем пираний. Валентин Александрович кашлянул в кулак, мужчина обернулся и сказал:

— Здравствуйте, вам звонили насчет меня.

— Да, я вас ждал. Прошу вас, — Марков показал на стоявшие напротив журнального столика два глубоких кожаных кресла, подождал пока гость опустится в одно из них, затем пристроился на подлокотнике другого. — Мне сказали, что у вас есть что-то для меня.

— Не знаю, насколько это вас заинтересует, но ценю этот автограф довольно дорого. На нем лежит печать истории, — посетитель раскрыл папку, вынул из нее исписанный лист бумаги и протянул Маркову.

Валентин Александрович быстро пробежал текст глазами и, положив лист на столик, спросил:

— Вы уверены, что это его рука и написано именно тогда?

— Да, конечно, — кивнул мужчина и поправил галстук. — Я практически все время с девятнадцатого по двадцать первое августа находился рядом с ним. Это черновик. Он набрасывал кой-какие тезисы, прежде чем залезть на броню. Я взял этот листок на память.

— Сколько?

— Я уже сказал вашему человеку. Торговаться я не намерен. Не хотите, можете не брать.

— Хорошо, — Марков встал и вышел из гостиной. Через пару минут он вернулся и положил на стол перед посетителем конверт. — Здесь вся сумма, что вы просили.

Мужчина открыл конверт, заглянул внутрь и, кивнув, вышел. Валентин Александрович взял только что приобретенный автограф президента, посмотрел его на просвет и аккуратно положил в оставленную посетителем папку.

— Сколько ты ему дал? — Спросил наблюдавший за этой сценой молодой человек.

— Мелочь по сравнению с тем, что я получу. Пошли, я тебе кое-что покажу.

Они прошли в домашний кабинет Маркова, который по своим размера хоть и немного уступал тому, что находился в особняке брачного агентства «Венера», но отделан он был не менее экстравагантно — все в черно-багровых тонах. Хозяин подошел к стоявшей в углу почти двухметровой вырезанной из черного дерева африканской скульптуре обнаженного юноши и слегка повернул ее. Часть панели прикрывавшей стену позади огромного письменного стола отошла, за ней была массивная металлическая дверь сейфа.

Марков поколдовал над замком и глазам предстала поделенная на небольшие ячейки внутренность сейфа. Внутри почти каждого отделения вместе с небольшой папочкой находился какой-нибудь предмет. Валентин Александрович положил только что приобретенный автограф в свободную ячейку, отступил на шаг, любуясь своими сокровищами, и сказал:

— Все, теперь полный комплект. Можно начинать мессу.

— Что это? — спросил молодой человек, впервые увидевший у своего босса этот тайник.

— Главные действующие лица и исполнители моей новой российской драмы. Одна из самых дорогих и полных моих коллекций. Здесь собраны вещи, автографы и прочее, принадлежавшие всем заглавным людям, делающим или сколько-нибудь влияющим в нашей стране на политику. Никто не забыт, ничто не забыто. Вот, посмотри, — Марков вынул из ячейки бутылочку с широким горлышком, — это презерватив с остатками семени одного из руководителей ЛДПР. Вот это, — он взял из другого отделения пробирку, — волосы нашего известного демократа. Карандаш, который любил грызть наш первый коммунист. Здесь ногти бывшего спикера. Окурок сигареты одного из выбившегося в люди генералов. А вот носовой платок, в который сморкался премьер. Осколок зуба нашего первого президента. И так далее. Самое главное, что большинство этих сувениров я сумел приобрести только благодаря своим девочкам. Вечная слава моим труженицам.

— Зачем тебе все это?

— Зачем? — Удивился «главный сутер». — Да каждая вещица если не является частью тела интересующего меня человека, то несет на себе частицы его крови, пота, различных выделений, даже энергии. А для знающего человека обладание всем этим, это почти тоже самое, что обладание самим субъектом.

— Опять сказки. В прошлом году ты говорил, что если на том месте, где росли поганки или мухоморы посадить какой-либо съедобный гриб, то он тоже станет ядовитым. Я так и сделал, а затем скормил своим родственничкам. А им хоть бы хны, даже понос не пробрал.

— Тебе все не дает покоя их дача? Дело в том, что, когда сажаешь грибницу, надо произнести специальный заговор.

— Враки все это, — махнул рукой протяжный молодой человек. — Надо было им просто мышьяка подсыпать и все. А то заговоры какие-то…

— Глупенький ты у меня, — потрепал своего любимца за кудри Валентин Александрович, — головой иногда работать надо, головой. Или держаться того, кто это умеет. Ты же хочешь иметь шикарную тачку, квартиру, дачу, яхту, почитателей, а кто тебе может все это дать? Только я. И дать все это я тебе смогу только тогда, когда займу более соответствующую моим мозгам и беспринципности ступень в человеческих джунглях. Выше меня будет только наш всемогущий властитель. Надо только немного помочь ему. Осталось совсем немного. Потерпи. А теперь в постель. Можно немного и побаловаться.

Они прошли в спальню. Марков скинул халат и нырнул как в воду в огромную пуховую постель. Его приятель последовал за ним.

— Мог бы поосторожней, — капризно пробурчал Валентин Александрович.

— Знаешь, — молодой человек перевернулся на спину, — я все же не понимаю, у тебя есть деньги, машины, дома, положение в обществе, зачем тебе еще и эта головная боль? Ты тратишь столько времени и сотни миллионов рублей на все эти приготовления, какие-то старые вещи, магнитофонные записи, и прочее. Зачем тебе эта власть?

— Как зачем? Ты любишь секс?

— Да.

— Так вот, ты должен знать, какое наслаждение испытываешь когда чувствуешь, что партнер отдается тебе полностью, он в твоих руках и в твоих силах заставить его сделать все что ты захочешь. Власть это тот же секс, только ты обладаешь не одним или двумя партнерами, а целым государством, миллионами людишек и трахаешь их как хочешь. Измываешься над ними, как над плохим хлебушком, не выплачиваешь зарплату, загоняешь в нищету, а они тебе еще за это кормят и жопу вылизывают. Тебе же нравится, когда мальчики тебе кое-что лижут?

— Нравится.

— А представь, что все это тебе делает целая страна. Ни с чем не сравнимый кайф! И чем больше ты над ними издеваешься, тем больше лижут и боготворят. Этакая садо-мазохистская половая связь, где все стороны довольны. Чем больше ты их бьешь, тем больше они тебя боготворят!

Марков вдруг вскочил на постели и с силой сжал перед собой кулаки. Лицо его искривилось в какой-то страшной, подергивающейся гримасе, глаза загорелись адским огнем. Любимец Валентина Александровича никогда не видел своего партнера в таком возбужденном состоянии и даже слегка отодвинулся к изголовью кровати. Марков взмахнул руками. Один из стоявших на высокой подставке мраморных бюстов римских правителей с грохотом обрушился на пол.

— Дайте мне власть! Дайте! И я покажу вам, что это такое! Вами правят слюнтяи! Вам нужен я! И я возьму эту власть любой ценой, вам же во благо! В политике не было, нет и не должно быть никаких принципов! И тогда пожар Рима, и все деяния этого слюнтяя, — Марков ткнул пальцем в сторону валявшегося на ковре разбитого мраморного Нерона, — и вторая мировая война, и атомная бомба покажутся вам детскими шалостями! Да придет царствие мое и моего господина! И оно уже не за горами! — Тут он взглянул на прижавшегося к изголовью испуганного любовника, махнул рукой и вновь опустился на постель. — Ну, как тебе? Я буду хорошим оратором, народ будет плакать, когда я буду говорить. Нет, тебе это никогда не понять. Лучше иди сюда. Мне нравится как ты работаешь своим язычком. Я прикажу отрезать его и заспиртовать на память, если еще раз услышу, что ты опять мандился на плешке, зараза такая. А ну иди быстрей к своей мамочке.

Их любовные игры прервал звонок. Молодой человек взял лежавший на тумбочке в изголовье кровати сотовый телефон и сказал:

— Вам кого?.. Хорошо, сейчас передам. — Он протянул аппарат Маркову. — Это тебя, Гоша.

— Проклятье, отдохнуть спокойно не дадут, — выругался Валентин Александрович, схватил трубку и рявкнул в нее: — Ну, что тебе надо?

— Я бы хотел сообщить, что наблюдаемый объект все еще находится у известного вам Анатолия Романович Лысенко и собирается пробыть там еще какое-то время. Я думал, что вам это будет интересно знать.

— Это все?

— Нет. Я раскопал кое-что по поводу убийцы ваших девочек.

— Ну и кто это? — садясь в постели, спросил Марков.

— В самые ближайшие дни я смогу сообщить вам имя и фамилию этого Джека-потрошителя. Мне должны подвезти пару бумажек и необходимо уточнить кой-какие мелочи. Но за эту информацию я хотел бы получить отдельную плату.

— Ты уже поделился с кем-нибудь своими подозрениями?

— Нет. Я придерживаюсь одного правила, что лишь тот, кто платит за информацию, вправе ею распоряжаться.

— В городе стоит жара, поэтому в ближайшие дни я буду на даче. Найдешь меня там. Знаешь где это?

— Плохой я был бы сыщик, если бы не знал таких мелочей.

— Хорошо, только не забудь взять все бумаги, в том числе и по последнему наблюдению. Только прежде позвони. И не приезжай раньше одиннадцати утра. Все, пока.

— До свидания.

Марков выключил аппарат, положил его на столик, встал и одел халат.

— Что такое? — спросил молодой человек.

— Этот засранец говорит, что знает, кто убийца проституток.

— Ой, как интересно. И что ты будешь делать? — поинтересовался приятель Маркова.

— Вставай, мы едем на дачу. По дороге нам надо будет заскочить в одно место. Возможно, мне понадобится твоя помощь.

Марина с трудом разлепила глаза, оглянулась вокруг и с удивлением посмотрела на сидящего рядом с постелью мужчину в белом халате.

— Где я?

— Все нормально, ты у меня, — сказал стоявший за спиной врача Анатолий, Марина только сейчас заметила его. — Доктор сделал укол и тебе сразу стало лучше.

— Укол? — Марина натянула себе до горла одеяло. — Зачем?

— У вас был сильный жар, — ответил на ее вопрос доктор.

— Жар?

— Теперь все нормально. Вы вне опасности. — Доктор встал. — Но вам нужно еще несколько дней провести в постели и попринимать те лекарства, что я вам прописал.

— А вас провожу, — сказал Анатолий.

Они вышли.

Марина приподняла одеяло, заглянула под него и тут же опустила.

Через пару минут Анатолий возвратился и присел на стул, на котором только что сидел доктор.

— Объясни, что происходит, я ничего не понимаю.

— Вчера утром уходя на работу я не стал тебя будить, а оставил тебе записку. Я звонил днем, но никто не подходил к телефону. Я думал, что ты уже ушла. Когда я приехал вечером домой, то увидел, что у тебя начался жар. Вероятно, ты прошлой ночью сильно разнервничалась и простыла. Ты металась в постели и кричала.

— Кричала? Что кричала? — настороженно спросила Марина.

— Не помню… Типа того, что ты все равно его найдешь и убьешь. Наверное, про угонщика твоей машины.

— О Боже!

— Я сейчас иду в аптеку, чтобы купить тебе лекарства, и в магазин. Что тебе принести вкусненького? Ты же у нас больная, а больных надо баловать.

— Я не могу здесь лежать. Мне надо домой.

— Ты же слышала, доктор прописал тебе постельный режим. Кстати, машину твою нашли, я ее поставил на стоянку.

— Ах, да, машина. — Марина закрыла глаза. — Теперь я начинаю припоминать. Так сколько я уже здесь? Какой сегодня день?

— Пятница, четырнадцатого.

— Кошмар!

— Ладно, спи. — Анатолий встал. — Я скоро вернусь. Мне надо сходить в магазин, а то у меня, как выяснилось, пустой холодильник. Спи, все будет хорошо.

Нагруженный пакетами Анатолий вышел из аптеки, подошел к торгующему южными фруктами лотошнику и попросил:

— Взвесьте мне по килограмму… Нет, лучше по два…

— Правильно дарагой, — оживился продавец, завидя богатого клиента, — у меня очень хароший товар.

— Апельсинов, яблок, груш, — продолжил Анатолий. — В общем, всего, что у тебя тут есть вкусненького. Положите еще дыню и ананас… Нет, тот который побольше.

— Как скажешь, дарагой. Я даже в каробку тебе все харашо упакую. — Лотошник обернулся и крикнул. — Эй, Гиви! Принеси сюда чистай ящик и памаги челавеку.

Помощник торговца дотащил до «Мерседеса» Лысенко коробку с фруктами и положил ее в багажник. По дороге Анатолий заехал в небольшой фирменный магазинчик, где приобрел красивый женский халат, затем возле станции метро купил огромный букет роз, и тогда уже с чувством полного удовлетворения направился домой.

Марков открыл дверь, шагнул в темноту и тут же споткнулся об какой-то толстый кабель.

— Черт, ничего не видно, — ругнулся он.

— Осторожней и не поминай в суе имя бога своего, — раздался насмешливый мужской голос из темноты.

— Пошел бы ты, — не договорив, Марков рванул плотную штору и тут же зажмурился от яркого дневного света. — Хоть бы лампу включил.

— Ты же знаешь, что свет и зеркала мне противопоказаны, — сказал сидевший за столом с компьютерной клавиатурой и выключенным экраном монитора мужчина.

На столе и вокруг него стояло огромное количество всевозможных напичканных электроникой металлических ящиков. Лишь мигающие лампочки на передних панелях системных блоков компьютеров и слабое попискивание, изредка доносившееся из укрепленных на мониторе динамиков, говорили о том, что вся эта куча опутанного кабелями железа работает, подчиняясь каким-то своим, заложенным в программе и совершенно непонятным для постороннего наблюдателя, командам.

— Ты закончил?

— Зачем спрашиваешь, если сам знаешь ответ, — мужчина убрал ладонь, которой он прикрывал глаза и на которой отсутствовало несколько фаланг пальцев, и Марков уже в который раз вздрогнул, увидев его обезображенное шрамами лицо.

— Хочешь, чтоб я при первой же встрече сказал ему это?

— Глуп тот, кто думает, что меня можно еще чем-либо запугать.

— Никто не собирается это делать, но ты клялся, что к сегодняшнему дню закончишь электронную версию.

— Я уже несколько месяцев не вылезаю из этого кресла. Даже под душ залезть некогда и носки сменить. Провонял весь. Не надо было скупиться на машину, — мужчина включил монитор. В центре большого экрана появилась движущаяся модель солнечной системы. Тут же извивалось несколько графиков, рядом с которыми то и дело появлялись и исчезали какие-то цифры и сообщения.

— Скупиться? — Сказал Марков заворожено глядя на экран. — Да, у тебя лучшие компьютеры этого класса в стране. За эти деньги можно было спутник запустить.

— Вот и запускал бы свой спутник, а для моих вычислений этого явно недостаточно. Мне, чуть ли не каждые полчаса, приходиться прерывать работу, потому, что компьютеры орут благим матом, что им не хватает памяти и новых данных. Ты же даже не представляешь, сколько надо грузить различных переменных. Звезды ведь не стоят на месте. Каждую секунду что-то меняется. И, вообще, тебе незачем считать деньги, стоя на пороге бессмертия.

— Ты что это говоришь?! — вспылил Марков. Он старался не смотреть на своего собеседника, но это было выше его сил и он никак не мог оторвать взгляда от снующих по клавишам компьютера и ни на секунду не останавливающихся, обезображенных пальцев. — Это тебе господин обещал, исполнить любое желанье.

— Ты говоришь. Мне он ничего не обещал.

— Ты не можешь его сейчас увидеть.

— Один раз я его уже увидел. Мне предостаточно.

— Ладно, не будем пререкаться, мы делаем одно дело. Каковы прогнозы звезд на выборы?

— Все, как ты и предполагал, говорит за то, что победителей в этом туре не будет. В твоем деле, как я понял, очень важно, чтобы в той среде царил нездоровый дух соперничества. Правда я боюсь, что при такой избирательной компании, когда задействованы огромные возможности государственных структур, играющих в одну лузу и на одного кандидата, может получиться не совсем для тебя подходящий расклад. Я бы на твоем месте не рисковал, а подстраховался. Кстати, а за кого ты кинешь свой бюллетень?

— Я предпочитаю, чтобы голосовали за меня. Надо будет сказать своим ребятам, что бы они, для чистоты эксперимента, не ходили на избирательные участки.

— А я бы сходил и проголосовал. Но, как ты понимаешь, меня нет ни в одном списке избирателей. Меня вообще нет. Я умер, или вообще не рождался.

— Что ты плачешься? Скоро у тебя будет столько ксив, мы с тобой такие будем дела творить… Да они еще пожалеют, что когда-то на свет народились.

— Интересно, на сколько отложат второй тур?

— Не меньше чем на две недели.

— Тогда у тебя будет предостаточно времени.

— Это уж точно.

— Ладно, иди. Не мешай работать. И не забудь про бабки.

— Девятнадцатого вечером у меня будет пол-лимона. Так что за свой гонорар можешь не беспокоиться, — успокоил своего собеседника Марков.

— Сколько еще осталось?

— Неделя.

— Что ж, если с оплатой все о’кей, значит, и у меня все будет готово в срок. Как договаривались, в ночь с двадцать первого на двадцать второе, сразу после двенадцати я скидываю сообщение о точном времени начала мессы на твой пейджер. Хотелось бы в этот момент быть подальше от Москвы, но мысленно с Россией. Как ты понимаешь, после этого все будет зависеть только от тебя, и твоего везенья. Не забудь, многие уже были близки к этой вершине.

— Не каркай, со мной этого не произойдет.

— Конечно, никто в этом не сомневается. Но иногда мне кажется, что сила твоего господина, им же самим, сильно преувеличена, и каждый раз в последний момент он вас сдает, чтобы хоть как-нибудь извинить свое существование перед ликом Вседержителя и оправдаться за свои прежние грехи перед ним. Ведь он все же не Бог, поэтому грешен и может рассчитывать на прощение.

— Не смей такое говорить при мне! Не смей упоминать это имя! — Марков выскочил из напичканной электроникой комнаты и, захлопнув за собой дверь, прижался, тяжело дыша, к ней спиной. — Бога нет! Иначе он никогда не допустил бы того, что со мной произошло.

Сидевший за монитором мужчина усмехнулся:

— Прекрасно сознавать, что есть еще более сумасшедшие люди чем я. — Он помассировал виски и добавил: — Но мне платят не за мои рассуждения. Острова для гениев дорогого стоят. Так что работа, работа и еще раз работа…

Один из стоявших на расстоянии вытянутой руки от мужчины принтеров вдруг затрещал и начал выбрасывать из своего чрева заполненную какими-то странными значками и цифрами бумажную ленту. Мужчина подождал, когда печатающее устройство закончит свою работу, и выдернул распечатку.

Пробежав взглядом последние строки, он тяжело вздохнул и сказал:

— Да, огромное количество отвратительной энергии. Намного больше, чем было на месте Бастилии. Не зря этот поскребыш решил воспользоваться ею и сыграть Черную мессу прямо в Кремле. Жаль эту многострадальную страну. И да поможет ей… Даже теперь уже не знаю кто. Только не я. Мне-то она не помогла, когда я был там…

Потянув за закладку, Николаев открыл книгу и вновь прочел оригинальный текст телеграммы:

«Париж. Лондон. София. Берлин. Нью-Йорк. Вена. Рим. Константинополь. Христиания. Стокгольм. Копенгаген. Амстердам. Женева. Цюрих. Токио. Пекин. Мадрид. Лиссабон. Брюссель. Белград. Всем СОВДЕПАМ. Всем, всем, всем.

Правительство Федеративной Советской Республики, Совет Народных Комиссаров и высший орган власти в стране Центральный Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов прибыли в Москву. Адрес для сношений: Москва, Кремль СОВНАРКОМ или ЦИКСОВДЕП.

Управляющий делами Совета Народн. Комиссар. Вл. Бонч-Бруевич.

Москва, 12 марта 1918 года.»

Сергей усмехнулся и захлопнул книгу.

Становится не по себе, как подумаешь, что эта телеграмма предваряет эпоху массовых зачисток и репрессий, историю возвеличивания и падения еще одной гигантской колониальной империи. Этакого огромного колоса на глиняных ногах. Нового русского третьего Рима. Итак, что мы имеем?

Попробуем восстановить хронологический порядок событий. Год приблизительно 1485 или 1486. Иоанн III заточает мастера Аристотеля Фиораванти в подземелье и тот проклинает московского князя. Возможно закладывает в одну из стен или каких-либо сооружений Кремля заклятье из черной магии. Проклятье распространяется на всех московских правителей, которые правили или будут править из Кремля. В том числе и на нынешних. Странные виденья, которые преследуют царей в Кремле. Странные звери, нашептывающие о врагах. Иван Грозный в припадке ярости набрасывается на появившийся перед ним призрак. Когда туман перед его глазами рассеивается, он видит, что убил своего сына. Хороводы животных в обличье людей, Борис Годунов, заговоры дворян, приход Лжедмитрия и так далее. Петр Первый, придя к власти, узнает о проклятье и заставляет засыпать и замуровать все потайные ходы, но это не помогает избавиться от привидений и царь отправляется на север строить для себя новую столицу. Проходит еще какое-то время, сменяется несколько правителей и вот, во второй половине восемнадцатого века, по воле Екатрины II, пожелавшей построить в Кремле новый дворец, разрушают Тайницкую башню и все старые предания вновь оживают. Строители начинают роптать и отказываются продолжать работать на постройке дворца. Гибнет и калечится огромное количество мастеров. Они говорят о преследующих их страшных видениях. Приехавшая в Москву царица, считавшаяся по тем временам довольно просвещенной женщиной, столкнувшись с приведением, срочно покидает Кремль и уже больше никогда не вспоминает о постройке там дворца. В одной из старых книг Николаев случайно натолкнулся на воспоминание французского офицера, участника войны 1812 года. Там сообщалось, что Наполеон, взяв Москву, стоя на крепостной стене и смотря на горящий город, сказал одному из своих генералов: «Не знаю почему, но мне кажется, что над всем этим местом лежит какое-то страшное проклятье, не одному из правителей не будет покоя, пока он находится здесь. Ты же знаешь, я видел горы трупов, и у меня сейчас такое странное ощущение, что я стою на гигантском кладбище и нечто страшное, некий ужасный дух витает над этими древними стенами. Возможно именно поэтому русские цари здесь и не живут. Я мог бы дотла срыть эту крепость, уподобившись полоумным крестьянам, сжегшим Москву, но не желаю этого. Я почувствовал, что проиграл, едва вступил на мостовую Кремля. И мне не хочется делать ничего хорошего для своих победителей… Да, это проклятое место», — еще раз повторил он и, повернувшись спиной к горящему городу, пошел прочь.

Кажется на какое-то время проклятья оставляют Россию, точнее правителей в покое, но конечно же это не так, достаточно вспомнить трагедию на Ходынском поле, странные болезни, в том числе и душевные, преследовавшие царскую семью, после посещения Кремля. Приходит 1905 год, а вместе с ним первая русская революция и война с Японией, следом идет 1914, с Первой мировой, затем октябрь семнадцатого. В марте 1918 года новые хозяева страны переезжают в Кремль. Возможно их самих, как бесов тянуло сюда, к Ведьминому холму? Или кто-то специально, зная о старой легенде, заманил большевиков в Кремль, желая отомстить за все, что они натворили? Теперь мы уже вряд ли узнаем об этом. Первый, кто из первого совдеповского правительства столкнулся в Кремле с приведением, был Ульянов-Ленин.

Неприятности и болезни тут же обрушиваются на него. Последняя встреча вождя российской революции с итальянским мастером заканчивается плачевно. Сугубо материалистический мозг Владимира Ильича не выдержал подобной нагрузки, и Ленин слег с инсультом. Сталин, зная о природе болезни Ленина, издевался над ним, обещая никому из коллег не сообщать о преследующих Владимира Ильича видениях. Представляете, как выглядело бы первое советское правительство, если бы его главу признали сумасшедшим.

Вскоре Ульянов-Ленин умирает, Сталин занимает его место и тут весь ужас кремлевских кошмаров и видений обрушивается на него. Он, как и Владимир Ильич, прибегает к услугам самых лучших врачей. Говорят, что Бехтерев обнаруживает у него паранойю. Никто не желал поверить в существование какого-то призрака, даже его ближайшее окружение, в том числе и жена, посмеивались над ним, как он некогда на Лениным. Позже, все они поплатились за это своими жизнями. Сталин окружает Кремль по периметру сатанинскими пятиконечными звездами на башнях, а себя таким количеством охранников, что ни одному государю в мире и не снилось. Он ведет ночной образ жизни, чтобы не быть захваченным призраком врасплох, строит несколько дач и старается больше проводить времени там. Ночные кремлевские совещания и посиделки говорят за то, что Сталин хотел проверить, является ли призрак мастера кому-нибудь еще из его окружения.

По преданию, кошмары и различные видения особенно начинали преследовать правителей перед какими-нибудь важными событиями в истории страны.

Особенно перед войнами. Не было исключением и начало Великой Отечественной. Сталин надолго был выбит из колеи и длительное время не показывался перед народом…

— Молодой человек, ну сколько вам раз повторять, что пора сдавать книги, мы закрываемся, — сказала бесшумно вынырнувшая откуда-то из-за полок библиотекарша.

— Да, я сейчас, — Сергей захлопнул исписанную датами тетрадь, сдал книги и вышел из читального зала. Внизу он упросил администраторшу разрешить воспользоваться служебным телефоном и набрал несколько раз номер Марины Федоровой. Он давно хотел заехать к ней и забрать свою рукопись, но никак не мог застать ее дома. Слегка расстроенный он вышел из библиотеки и направился на почту, посмотреть есть ли письма из Прибалтики. Писем как всегда не было. Выходя из почтового отделения, Николаев нос к носу столкнулся с Германом Хара. Мистика какая-то. Всем людям, вероятно, знакомо то чувство, которое вдруг охватывает тебя после того, как ты случайно знакомишься с каким-нибудь человеком, а затем начинаешь сталкиваться с ним буквально на каждом шагу.

— Здравствуй. Ты, наверное, подумал о том же, — первый протянул руку Герман Хара.

— Привет, — пожал ее Николаев.

— Ну, твой приятель нашел пистолет?

— Что? — У Сергея глаза полезли на лоб от удивления. Он не имел привычки заводить знакомства, тем более приятельские отношения с занимающимися поисками оружия людьми.

— Ну, ты говорил насчет того, что твой приятель ищет пистолет для тещи.

— А, — облегченно вздохнул Николаев, уже и забывший про свою шутку в кафе дома творчества «Переделкино». — Он решил воспользоваться топором.

— Так-то оно и по-русски, и понадежней будет. Ты в домжур, в подвальчик, не идешь, а то кафе в ЦДЛ закрыто.

— Нет, что мне делать в этом прибежище неудачников.

— Почему неудачников?

— Называю я его так.

— Возможно, ты прав. Удачники пьют на халяву в дорогих кабаках и на презентациях.

— Никаких новых предзнаменований по поводу прихода антихриста у тебя нет? — Улыбнувшись, поинтересовался Сергей.

— Предзнаменований? — Герман Хара вдруг, наоборот, посерьезнел. — Какие тут, к дьяволу, нужны еще предзнаменования, достаточно заглянуть в мой кошелек. Да я сейчас такую кучу предзнаменований накидаю, что даже тот, кто до этого не верил в пришествие сатаны, сам все сделает, лишь бы он пришел и не разочаровал тех, кто его ждет. Вот что может наделать волшебная сила искусства и пустой кошелек у писателя. Власть имущие еще не поняли, что самобеглые коляски и летающие гондолы, космические перелеты с одной планеты на другую и пар, электричество и ядерная энергия, идеи равенства и законы демократического устройства общества, все это прежде всего зародилось в фантазии у литератора, и лишь после этого, трудяги-ученые постарались воплотить их идеи в жизнь. Все благодаря писателям, все их гений!

Герман Хара говорил энергично жестикулируя и настолько зажигательно, что вокруг его тут же начала скапливаться толпа. Но похоже было на то, что самого оратора это только подзадорило.

— Граждане России, мусульмане и православные, лютеране и католики, слушайте меня, ибо только я могу сказать вам правду! Слушайте! Идите к своим депутатам, банкирам, банкротам и начальникам, падите в ноги нынешнему президенту и скажите, что если я немедленно не соберу деньги на опохмелку себе и своим коллегам, то я такое напишу, что им это вовек не расхлебать. Дайте мне денег! — С этими словами он сдернул со своей лысой головы потасканную панамку и пустил по кругу. Сотенные, тысячные и даже зелененькие бумажки с портретами американских президентов посыпались в нее.

Николаев слышал, что некоторые нефтяные магнаты и бывшие первые секретари зарабатывают по несколько тысяч долларов в минуту на российской нефти, но что бы вот так, воочию узреть весь этот процесс, это ему и не снилось.

— Все, все! Хватит! — Вдруг заорал Герман Хара, увидев, что его головной убор переполнился бумажными фантиками. Он выхватил панамку у какой-то старушки, пытавшейся затолкать в нее лишнюю сотенную бумажку. — Кто не успел, я не виноват.

Он мгновенно рассовал по карманам мятые бумажки и, повернувшись к Сергею, спросил:

— Так, как насчет кофе с ликером?

В каком-то смысле это был фантастический соблазн, поддавшись обаянию этого говорливого человечка, уйти от всех своих проблем, но Николаев жил в Москве не первый год и знал, что каких только странных созданий не заносил в стольный град ветер перемен и, если к каждому из них прислушиваться… Он с трудом сбросил с себя некое оцепенение и, все еще находясь в некотором ступоре от голоса этой сирены в мужском обличии, отрицательно покрутил головой.

— Ну и ладненько, — сказал Герман Хара, — нам больше достанется, — и подхватив под ручку какую-то восторженную девицу, слушавшую его все это время с открытым ртом, а также шлейф старичков и молодых людей с военной выправкой, направился в сторону «домжура».

Николаеву ничего не оставалось, как развернуться и направиться в другую сторону.

Мужчина в маске козла сложил пополам листок и поднес к черной свече.

Пламя медленно начало пожирать бумагу. Мужчина подождал пока огонь подберется к его пальцам и положил то, что осталось от листка, в бронзовую ступку и пестиком растолок пепел в порошок. Затем, собрал его и вложил внутрь небольшой восковой куклы. Прошептав несколько заклинаний, он обрядил ее в спортивный костюм. Немного полюбовавшись своим произведением и одобрительно хмыкнув, обладатель козлиной маски раскалил на пламени свечи длинную иглу и, шепча какие-то заклинания вонзил ее в сердце вольта. Восковая фигурка буквально содрогнулась в руке мужчины. Возможно, это лишь могло показаться постороннему наблюдателю, но почему же тогда так изменилось выражение лица этой странной куклы.

Мужчина выдернул остывшую иглу, поставил вольта рядом с остальными восковыми фигурками и злорадно усмехнувшись, сказал:

— Да, ты крепкий мужик, другие на твоем месте бы давно загнулись. Но в теннис тебе в этой компании уже больше не играть. Для меня же в этом сете главным выигрышем было время. И я его получил… Черт, как я устал.

Дикая боль… Не зря говорила бабка, что палка о двух концах.

Анатолий с тоской посмотрел на уставленный различными вкусностями сервировочный столик и уже, в который раз за вечер, протянув чашку с подогретым бульоном Марине, жалостливо попросил:

— Ну, выпей немножко. Сам готовил. Вот увидишь, тебе сразу же полегчает.

Марина опустила голову на подушку и отрицательно покрутила головой.

— Доктор сказал, что тебе обязательно нужно кушать, чтобы быстрей поправиться.

— Не хочу. Я себя не очень хорошо чувствую. Меня всю трясет.

— Ладно, хорошо, потом выпьешь.

Анатолий с тяжелым вздохом поставил чашку с бульоном на придвинутую к изголовью больной тумбочку. Он специально притащил ее из своего кабинета, там она у него служила подставкой для лазерного принтера.

Сейчас же главным украшением тумбочки были огромный букет роз и ваза с фруктами. Все остальное свободное место было заставлено бутылочками и упаковками от заграничных лекарств.

— Может, врача вызвать? — поинтересовался Анатолий.

— Нет, не надо, — вновь отрицательно покрутила головой Марина.

Анатолий взглянул на часы.

— Кстати, тебе уже пора принимать лекарство. Потом поспишь немножко, — он взял с тумбочки ложку и бутылочку с микстурой.

Марина вытащила руку из-под одеяла, положила ее ему на колено и спросила:

— Ведь, ты не уйдешь сейчас никуда? Очень не хочется умирать в одиночестве.

— Вот еще что надумала, — намеренно сурово нахмурился Анатолий, — от такого вкусного лекарства еще никто не умирал. Вот, выпьешь и меня переживешь.

Он налил микстуру в ложечку, Марина приподняла голову и, зажмурив глаза, выпила.

— Вот, видишь, совсем не страшно. Мне бы так поболеть немножечко. А теперь спи. Тебе нужно больше есть и спать.

Анатолий поправил одеяло, выключил верхний свет, одел очки и вновь сел в кресло под торшером возле постели Марины, углубившись в изучение папки с документами по последнему контракту.

Работу его прервал телефонный звонок. Анатолий вздрогнул и быстро поднял трубку.

— Да, я слушаю.

Тут произошло нечто странное. При первой же фразе, что была произнесена его неизвестным собеседником, Анатолий вдруг сильно побледнел. Папка с документами соскользнула у него с колен, но было похоже, что он на это и не обратил внимание. Его собеседник сказал еще несколько слов. Анатолий положил трубку и, наступив прямо на папку с документами направился в прихожую. С момента звонка все его поведение напоминало движение какого-то запрограммированного на определенное задание биоробота.

В прихожей хлопнула входная дверь. От этого звука Марина проснулась. Она приподнялась, увидела зажженную лампу, рассыпавшиеся на полу документы и вновь бессильно опустила голову на подушку.

— Сколько времени? — Она вытащила из-под одеяла руку и взглянула на часы. — Без пяти двенадцать.

Этот, совершенный Мариной акт, похоже совершенно ее обессилил, глаза у нее закрылись, и она на некоторое время провалилась в беспамятство, бормоча про себя:

— Мне надо идти. Я должна найти убийцу Ларисы. Я должна… Мне надо идти…

Анатолий подъехал к дому, поставил машину в гараж, закрыл его и направился к своему подъезду. По пути он спугнул целующуюся на скамейке парочку, и она со смехом убежала. Анатолий проводил их взглядом и вошел в подъезд. Открыв дверь квартиры он остановился в удивлении. Прямо посреди прихожей лежала полуодетая Марина. Анатолий бросился к ней, поднял и отнес на руках в постель. Затем он кинулся в ванную, принес влажное полотенце и положил ей на лоб. Женщина что-то пробормотала.

Анатолий нагнулся, чтобы лучше расслышать о чем она говорит.

— Мне надо идти. Я должна его найти… Очень холодно.

Анатолий убрал полотенце и приложил ко лбу Марины руку. Температура у нее явно была под сорок.

Марина открыла глаза.

— Я проснулась, а тебя нет…

— Я ездил в аптеку за лекарством.

Глаза у нее вновь смежились, и она, свернувшись клубочком под одеялом, прошептала:

— Я замерзаю. Меня всю трясет. Сделай что-нибудь. Пожалуйста.

— Я сейчас. — Анатолий подоткнул ей со всех сторон одеяло, но заметив, что она продолжает трястись, сказал: — Нет, знаешь, что мы лучше сделаем? Я сейчас потушу свет и лягу рядом с тобой, и тебе сразу станет теплей. Так согреваются альпинисты в горах.

— Да, да. Пожалуйста… Мне обязательно нужно найти его, пока он…

Анатолий потушил свет, лег рядом с Мариной на постель и обеими руками прижал этот обернутый в одеяло трясущийся комочек к себе.

Постепенно дрожь, которая в буквальном смысле колотила Марину, прошла, женщина успокоилась и задышала ровней. Анатолий подумал, что возможно в этом действии, когда домашнее животное или другой человек прижимается к больному, и последний идет на поправку, большую роль играет даже не тепло тела соседа, а чисто психологический фактор. Больной чувствует свою защищенность, то, что он не одинок в борьбе со своим недугом и поправляется быстрее. Можно было бы даже сказать, что виной большинства человеческих недугов и является одиночество. Да, если бы мы все не были так одиноки…

«Хотя, в моем случае, — улыбнулся про себя Анатолий, — скорее сыграло свою роль мое большое и сильное биологическое поле».

Он вспомнил, как однажды, рядом с детским домом, в котором, после гибели родителей в автокатастрофе, они жили вместе с младшим братом, появились лозоходцы. Анатолий уже не помнил, что они там искали, то ли воду, то ли следы каких-то древних построек, но хорошо помнил как они ходили со своими ивовыми прутиками по огромному полю, рядом со старым зданием школы. Ребятня, естественно, не отходила от них ни на шаг. Одна из женщин, которая тоже была среди лозоходцев, вдруг поймала Анатолия за рукав и, глядя на бешено вращавшуюся в ее руке металлическую загогулину, закричала своим товарищам: «Посмотрите, какое у него сильное биополе!»

Те обступили Анатолия и, наверное целый час, возбужденно перебрасываясь между собой какими-то научными терминами, ходили вокруг него со своими странными приборами, заставляя его крутиться на одном месте.

Марина заворочалась в своем коконе, высвободила из него одну руку, обняла Анатолия за шею и, прижавшись своей горячей щекой к его уже успевшей отрасти за день щетине, прошептала пересохшими губами:

— Обними меня покрепче. Я найду того, кто тебя обидел… Он никуда от меня не уйдет.

«Черт, надо было побриться,» — запоздало подумал Анатолий, и тепло какой-то бесконечной и недополученной некогда нежности нахлынуло на него, и он растворился в ней, крепко сжимая в своих объятьях Марину. Но вместе со всем этим, медленно, медленно, откуда-то из глубин памяти, начали всплывать и уже давно позабытые воспоминания детства. Те самые, которые Анатолий предпочел бы навсегда вычеркнуть из своей жизни.

Он насупился и сказал:

— Я хочу съездить в город, в больницу к брату.

— Твоему брату это не поможет. Ему нужны лекарства, а их нет в нашей больнице. Эти лекарства стоят огромных денег и только большие начальники могут их себе купить.

— Я хочу съездить к своему брату, — вновь повторил Анатолий. Слезы наворачивались на его глаза, но он не хотел показывать свою слабость перед этой, увешанной золотыми кольцами и цепями толстухой. Отец учил его, что мужчинам не пристало распускать нюни, особенно перед женщинами.

Если на Анатолия и нападало такое состояние, то он уходил подальше от людей и рыдая, давал выход своему горю. Никто еще не видел его плачущим, даже его сверстники-мальчишки.

— Иди лучше сюда. Прижмешься ко мне, как к своей мамочке и тебе сразу станет покойней. А я тебе куплю шоколадку. И твоему младшему братику передам шоколадку в больницу. И привет от тебя. Иди сюда мой касатик, — женщина откинула одеяло и отодвинулась к стене, освобождая место для мальчика. Она лежала под одеялом совершенно обнаженная. Анатолий, как завороженный, стал медленно приближаться к ее постели. Он был не в силах отвести свой взгляд от больших набухших сосков на гигантских грудях и черного треугольника внизу живота женщины. Этот странный и почему-то очень притягательный символ Алексей уже неоднократно встречал на стенах в мальчишеских уборных. Сильные женские руки сорвали с него длинную ночную рубашку и прижали к своей груди.

— Обними свою мамочку.

От женщины пахло вином, потом и почему-то парным молоком. Его давали в детдоме только самым маленьким, и то не всем, на всех не хватало. Все зависело от этой толстой поварихи, она могла дать, а могла и не дать. А его больному брату нужны были витамины и усиленное питание. Так сказал доктор.

«Боженька, сделай так, чтобы мой младший братик поправился и мы бы опять были вместе».

Анатолий старался сейчас не думать о своем умирающем брате, который так и не оправился после той аварии, но ничего не мог поделать с собой.

Огромная связка золотых цепей на груди у женщины лизнула холодом по его щеке. Его отец всегда, с премии, покупал матери какую-нибудь небольшое ювелирное украшение, поэтому Анатолий знал, что золото стоит очень дорого.

«А если продать одну такую цепочку, хватит ли тех денег на лекарство брату?» — Вдруг подумал Анатолий, но тут же испугался своих мыслей и заплакал. Мама говорила, что воровать грешно.

— Ну что ты плачешь, сейчас тебе и твоей мамочке будет хорошо, — прохрипела женщина и ее толстая потная рука полезла ему промеж ног.

И Анатолий, от страха, стыда и еще какого-то, пока еще неизвестного ему чувства, закрыл глаза.

Когда он наконец отважился их открыть, лежавшая рядом с ним женщина уже храпела. Анатолий осторожно соскользнул с постели, быстро надел ночную рубаху и оглянулся на разметавшуюся в постели женщину. Но теперь он смотрел не на ее прелести, а на ее золотые цепи.

«Она даже не заметит пропажи одной».

Анатолий протянул руку и потянул за одну из цепочек. Женщина вдруг недовольно дернула плечом и перевернулась на живот. Мальчик отпрянул в сторону и затаил дыхание. Повариха мерно засопела и он решил вновь повторить свою попытку. Ждать помощи ему было неоткуда, это была единственная возможность раздобыть деньги на лекарство для брата. Он был даже готов за этот поступок сесть в тюрьму. На этот раз Анатолий решил расстегнуть замок на цепочке. Он уже закончил свою операцию, как ему показалось, что занавеска, отделявшая «спальню» дежурной поварихи от общей комнаты, шевельнулась. На мгновение он затаился, затем быстро юркнул в ведущую на кухню дверь. Стараясь не шуметь, он пробрался через пустую и темную столовую в спальню и с головой залез под одеяло. Только там, стуча зубами от холода и страха, Анатолий почувствовал себя в относительной безопасности и забылся в каком-то странном, беспокойном сне, где воедино переплетались его фантазии и только что пережитые чувства.

— Ну, сколько это еще будет продолжаться? — Заместитель главного прокурора взял пачку газет и бросил на стол перед Григорьевым и его помощником. — Полюбуйтесь, что пишут газетчики: «Очередное убийство в трех шагах от Думы», «Красный террор в Москве», «Органы не в силах остановить серийного убийцу», «Джек-потрошитель продолжает свой кровавый поход на Кремль». Нам стоит больших усилий сдерживать кой-каких ретивых журналистов, но на нас еще давят народные избранники, звонят из канцелярии президента и избиркома. Когда, наконец, закончится этот кошмар?

Григорьев сидел со смиренным видом и молча рассматривал первую полосу газеты на которой, почти сразу же после приглашающего всех на выборы лозунга, красовалась статья с пугающим названием: «Ужас на улицах города. Кто следующая?». Рядом была помещена довольно устрашающего вида карикатура на Джека-потрошителя, загнавшего испуганных главных лиц государства за кремлевскую стену.

— Что молчите? Что скажете в свое оправдание?

— Ну, что тут скажешь, — виновато развел руками Григорьев. — Вы правы. Виноваты.

— Мы дали вам людей, технику. Все компьютеры забиты вашей информацией и работают только на вас, а толку ни на грош. Как это понимать?

— Накажите и назначьте кого-нибудь другого. Но вы сами знаете, что над этим делом работает не только прокуратура, но и у наших коллег тоже пусто. Хотя, кое-что мы все же раскопали. Переработав такую кучу информации, мы сузили круг подозреваемых до минимума и подобрались к нему почти вплотную. Преступник опережает нас в буквальном смысле на шаг, но с каждым мгновением расстояние между нами уменьшается. Скоро мы будем знать о нем, больше чем он сам.

— Это все голословные заявления. Я знаю одно, что маньяк с каждым своим преступлением приближается к Кремлю. Вы же сами сказали это. Слава Богу, что в нынешней предвыборной компании нет ни одного кандидата в президенты женщины. — Заместитель главного вдруг прекратил расхаживать по кабинету и в буквальном смысле побелел как полотно. — Или есть? Сколько у нас этих кандидатов?

— Он охотится за обычными проститутками. Или вы на что-то намекаете? — Слегка подначил своего босса Григорьев.

— Не смей ловить меня на слове. И не забывайся, кто ты, а кто я. Все, забирайте свои бумаги и идите работать. — Начальник устало опустился в кресло. — Проклятье, из-за вас я еще на избирательном участке не побывал и не проголосовал. Вечером я хочу услышать отчет о проделанной работе.

— Зря только время у нас отнял, — недовольно пробурчал помощник Григорьева, едва они вышли из кабинета, — ничего толкового так и не сказал. Даже по поводу политических проституток, я первый выдвинул эту идею на прошлой неделе. Ты видел как он побледнел? Интересно, о ком он подумал?

— Ты у меня дошутишься, — бросил на Коровьева суровый взгляд Константин. — Ой, дошутишься.

Марина открыла глаза.

— Ну, как спалось, — спросил у нее Анатолий. — Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Ну-ка, поставь градусник. — Анатолий дотронулся до лба Марины. — Вроде температура спала.

— Значит, я уже могу встать?

— Забыла, что сказал доктор? Тебе нужно отлежаться несколько дней. У тебя дома все равно некому за тобой присмотреть. Да и где бы ты еще смогла получать кофе прямо в постель?

— Где ты был?

— Когда?

— Вчера. Я проснулась ночью, а тебя нет.

— Выходил на пять минут в ночной ларек. Прихожу, а ты лежишь одетая на полу. Хотела от меня удрать?

— А где ты сегодня был?

— Сегодня? Знаешь, сколько сейчас времени? Я уже успел на работе побывать. Ты же знаешь, у нас выходных не бывает. Тем более, что большинство моих подопечных задействовано в рекламе предвыборной кампании. А я не могу позволить себе терять такие деньги. Что будешь есть?

— Мне не хочется.

— Ну-ну, прекрати. Если хочешь быстро поправиться, тебе нужно больше кушать. Я сейчас сварю бульон. Не могу же я вечно ходить за тобой, мне тоже хочется, чтобы кто-нибудь принес кофе в постель.

— Какое сегодня число?

— Июнь, шестнадцатое.

— Да, день выборов. — Марина взглянула на часы. — Уже седьмой час, скоро закроют избирательные участки. Ты голосовал?

— Нет.

— Почему?

— Не нравится ни один из предложенных кандидатов. Да и мне не хочется выбирать для России из нескольких зол меньшее. Я не смогу потом спокойно спать, если выигравший с помощью моего голоса политик, продолжит измываться над страной и народом.

— Тогда, я пойду, — Марина приподнялась на постели.

— Ты же слышала, что сказал доктор. Ты еще слаба, и тебе нельзя вставать.

— Тогда сходи ты и проголосуй за меня.

— Хорошо, если это для тебя так важно. И за кого ты хочешь?

— За нынешнего президента. Я устала и не хочу больше никаких кардинальных перемен. Мне очень не хотелось, чтобы к власти опять пришли коммунисты. У них было восемьдесят лет на эксперименты. За это время погибло такое количество моих родственников, что меня охватывает тихий ужас. Я не хочу бежать из своей страны.

— Как скажешь.

— Заодно купишь мне газеты.

— Не слишком ли много заданий для одного смертного?

— Иди быстрей и прекрати измываться над больной женщиной, — махнула рукой Марина.

— Понял, будет сделано, — шутливо козырнул Анатолий. — Никуда больше не уходи, я сейчас. Можешь пока почитать «Записки у изголовья». Это моя любимая книга. Дневник придворной дамы, памятник японской литературы одиннадцатого века. Я специально оставил ее у тебя на тумбочке. Смотри, не вставай. — Он погрозил Марине пальцем. — Остаешься за старшего. Никого не впускай и никого не выпускай.

— Не выпускать? Но здесь же никого, кроме меня не остается.

— Вот об этом я и говорю. Я мигом. Не забудь через двадцать минут принять лекарство. Все, я поехал.

— Вас, — охранник протянул радиотелефон Маркову.

— Мои ребята нашли, кто мне звонил, — раздался в трубке голос Владимира Ильича, марковской «крыши».

— Ну и кто? — Поинтересовался Валентин Александрович.

— Моя бывшая супружка со своей подругой.

— Да? Кошмар.

— Кое-что говорит за то, что ты знал об этом задолго до меня.

— Не может такого быть.

— Многие еще интересуются, почему у нас перед выборами бабы мрут на улицах как мухи.

— Вы же сами…

— Нет, это ты, зараза, подкинул мне эту версию, — рявкнул в трубку Владимир Ильич.

— Что вы так волнуетесь, я же хотел как лучше. Кстати, вы не могли бы звякнуть кой-кому из своих друзей, а то вокруг моей конторы какие-то следователи из прокуратуры начали крутиться. Пусть шуганут их отсюда как следует. Сами понимаете, если они за что-нибудь уцепятся, куда ниточка может привести.

— Урод, да ты знаешь, что с тобой за это сделают…

— Сэр, не говорите ничего, о чем все мы можем пожалеть. Давайте жить дружно, ведь завтра предстоит очередная выплата. Разве стоит даже сотня уличных девок таких бабок?

— Думаешь, мне после того, что ты мне сказал, нужны твои деньги?

— А вы думаете, что мне нужны?

— Скотина! — На другом конце провода бросили трубку.

Марков выключил радиотелефон, сунул его своему помощнику и сказал:

— Если он сегодня еще будет звонить, скажешь, что не знаешь, где я. Нет, лучше скажешь, что пошел по блядям. Пусть побесится немножко. Возможно завтра, когда на выборах пролетят его кореша, ему уже будет не до меня.

«Покидая на рассвете возлюбленную, мужчина не должен слишком заботиться о своем наряде. Не беда, если он небрежно завяжет шнурок от шапки, если прическа и одежда у него будут в беспорядке, пусть даже кафтан сидит на нем косо и криво, — кто в такой час увидит его и осудит?

Когда ранним утром наступает пора расставанья, мужчина должен вести себя красиво. Полный сожаленья, он медлит подняться с любовного ложа.

Дама торопит его уйти:

„Уже белый день. Ах-ах, нас увидят!“

Мужчина тяжело вздыхает. О, как бы он был счастлив, если б утро никогда не пришло! Сидя на постели, он не спешит натянуть на себя шаровары, но склонившись к своей подруге, шепчет ей на ушко то, что не успел сказать ночью. Как будто у него ничего другого и в мыслях нет, а смотришь, тем временем он незаметно завязал на себе пояс.

Потом он приподнимает верхнюю часть решетчатого окна и вместе со своей подругой идет к двухстворчатой двери.

„Как томительно будет тянуться день!“ — говорит он даме и тихо выскальзывает из дома, а она провожает его долгим взглядом, но даже самый миг разлуки остается у нее в сердце как чудесное воспоминание.

(А ведь случается, иной любовник вскакивает утром как ужаленный. Поднимая шумную возню, суетливо стягивает поясом шаровары, закатывает рукава кафтана или „охотничьей одежды“, с громким шуршанием прячет что-то за пазухой, тщательно завязывает на себе верхнюю опояску. Стоя на коленях, надежно крепит шнурок своей шапки-эбоси, шарит, ползая на четвереньках, в поисках того, что разбросал накануне:

„Вчера я будто положил возле изголовья листки бумаги и веер?“

В потемках ничего не найти.

„Да где же это, где же это?“ — лазит он по всем углам. С грохотом падают вещи. Наконец нашел! Начинает шумно обмахиваться веером, стопку бумаги сует за пазуху и бросает на прощание только:

„Ну, я пошел!“)»

В прихожей хлопнула входная дверь. Марина отложила в сторону книгу Сэй-Сёнагон «Записки у изголовья» и улыбнулась. В дверях гостиной стоял нагруженный свертками Анатолий. В одной руке он держал букет свежих роз, под мышкой — пачку газет.

— Я не очень долго? Подожди, я поставлю цветы в вазу. Боялся, что они, на такой жаре, завянут в машине.

Через минуту Анатолий появился уже разгруженный и с вазой, в которой стоял букет красных роз. Поставив их на тумбочку, рядом с другими цветами, он протянул Марине толстую пачку газет:

— Я не знал, какие ты читаешь, поэтому купил все, что были в киоске.

— Спасибо. Ты проголосовал?

— Все, как ты сказала. — Тут он увидел лежащую на постели у Марины книгу. — Ну как тебе «Записки у изголовья»?

— Божественно! Ничего более приятного из «женской прозы» я не читала. Почему этого у нас не было в школьной или институтской в программе?

— Ты что! В записках Сэй-Сёнагон слишком много новелл, которые так или иначе связаны с амурными и чувственными переживаниям. Любой чиновник тут же связывал это с чуждым советскому человеку капиталистическим сексом. Его, как ты знаешь, в Советском Союзе не было. У нас было только вынужденное воспроизведение тупой рабочей скотины. А зачем рабам подобные «японские феодальные изыски», им надо «Краткий курс ВКП(б)», «Поднятая целина» и советские детективы, в которых черным по белому было написано, что любое преступление против партии или пропагандируемой ею морали — уголовно наказуемо.

— А я люблю детективы, — сказала Марина и хитро улыбнулась. Она явно пыталась подначить и завести Анатолия. Федоровой понравилось, как он азартно говорил по поводу еще несколько часов назад неизвестной ей книги.

— А, ладно, — махнул рукой он, раскусив Маринину хитрость, — о чем это мы с тобой говорим. Давай, лучше, я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое. Я накупил целую кучу различных деликатесов. Что ты хочешь?

— Ничего не надо. Кофе, если можно.

— Я мигом, не скучай, — и Анатолий вновь скрылся на кухне.

Марина взяла пачку газет и открыла первую. Просмотрев ее, она ничего не нашла. Федорова взглянула на число. Газета была вчерашняя. В следующей тоже ничего не было. Лишь в четвертом издании Марина обнаружила на последней странице кричащий заголовок «Ужас на улицах города».

В гостиную с подносом вошел Анатолий и сел возле постели.

— Еще одно убийство женщины, — сказала ему Марина.

— Да, что ты говоришь. Давай отложи газету и, прежде чем выпьешь кофе, быстренько съешь бульон с фрикадельками.

— Да я не хочу, — Марина положила на постель газету и, тяжело вздохнув, неохотно взяла из рук Анатолия бульонную чашку.

— Ладно, ты ешь, а я пока залезу под душ. Я весь взмок, пока нашел избирательный участок. Никогда прежде там не был. Хорошо, что взял паспорт.

Анатолий вышел.

Марина быстро расправилась с бульоном, поставила пустую чашку на поднос и вновь взялась за газету.

Когда Анатолий вышел из ванной, Марина спала. Газеты были рассыпаны по постели, одна из них лежала на полу. Анатолий собрал их, положил на журнальный столик и дотронулся до лба больной. Температура у нее заметно спала. Лекарство подействовало. Анатолий хотел было уйти, но Марина открыла глаза и попросила:

— Посиди со мной.

Он сел и сказал:

— Ты идешь на поправку. У тебя уже почти нормальная температура.

— Значит, я могу встать?

— Что сказал доктор? Нужно отлежаться несколько дней. У тебя дома все равно некому за тобой присмотреть.

Марина взяла обеими руками его руку и прижалась лбом к его ладони.

— У меня действительно прошла температура?

— Конечно.

— Я даже не знаю, чем смогу отблагодарить за твою заботу.

— Как чем, — улыбнулся Анатолий, — натурой.

— Ах ты жалкий развратник! — Марина шутливо оттолкнула его руку.

— Ты меня неправильно поняла, ты привезешь мне из будущей поездки по Америке свой новый диск.

— Ну, это другое дело. Я тебя прощаю.

Анатолий хотел было встать, но Марина вновь взяла его руку в свою и сказала:

— Пожалуйста, не уходи.

— Пора уже ложиться спать.

— Мне так хорошо с тобой. Я проснулась вчера ночью, а ты обнимаешь меня и тихо сопишь на ухо. Побудь еще немножко.

— Ну и хитрая же ты, — покачал головой Анатолий. — Ты просто хочешь, чтобы я лег рядом.

— Да, — радостно блеснула глазами Марина. — Тем более, что у меня только что начала подниматься температура, а у тебя есть прекрасный альпинистский способ снижения ее и такое прекрасное биополе.

— Откуда ты знаешь о биополе? — удивился Анатолий.

— Мне так показалось, — сказала она и подвинулась к стене, освобождая ему место на постели.

— Вставай, вставай, — кто-то тряс Анатолия за плечо. — Убили нашу повариху!

Он нехотя разлепил глаза и увидел перед собой невысокого худого парнишку с пронзительно черными глазами. Анатолий знал только его прозвище — «Чума». Еще по приезде в детский дом Анатолию как-то пришлось с ним сцепиться. Парень хотел отобрать праздничное печенье у какого-то малыша.

Тогда Анатолий с честью вышел из схватки, и ему показалось, что побежденный затаил на него обиду.

— Что тебе надо?

— Ограбили и убили нашу повариху.

Анатолий сел на постели и оглядел спальню. Она была пуста.

— Все пошли смотреть, — как бы отвечая на немой вопрос, сказал Чума. — А кровищи-то там, кровищи! Уже и милиция приехала.

— А ты чего здесь? — С подозрением посмотрел на него Анатолий.

Парень насупился и сказал:

— Я все видел.

— Что видел? — В груди у Анатолия вдруг все похолодело, он сразу же вспомнил качнувшуюся в отгороженной спальне поварихи занавеску.

— Я видел, как ты убил ее и снял золотые цепочки.

У Анатолия было такое ощущение, что его сердце вдруг оборвалось и летит в бездну. Он молча, с расширенными глазами смотрел на парня, а тот говорил и говорил все более страшные вещи:

— Я знаю, куда ты все это положил, — парень засунул руку под матрас Анатолию, вынул из-под него окровавленный сверток и развернул его. В нем лежали несколько золотых цепей и окровавленный нож. — Не бойся, я никому ничего не скажу. Я знаю, ты хотел купить брату лекарство. Тебе надо было спрятать все подальше, иначе милиционеры это найдут. Пойдем, я знаю одно хорошее место.

Анатолий оделся как во сне и пробрался вслед за парнем, через подвальный угольный люк в сад, а затем в заброшенный дровяной сарай. В дальнем углу его Чума приподнял несколько половых досок и нырнул в образовавшееся отверстие. Анатолий последовал за ним и оказался в каком-то странном, выложенном красным кирпичом коридоре. Парень положил на место половые доски и шепнул:

— Держись за меня.

Они прошли с десяток шагов, спустились на несколько ступеней, затем вспыхнула спичка и Анатолий увидел в руке у Чумы большую керосиновую лампу. Детдомовский завхоз долго искал куда она запропастилась, а вот она оказывается где. Мальчишки стояли в довольно просторном подземном помещении со сводчатым потолком. В некоторых местах с него свисали белые сталактиты. Стены подвала, как и коридор, были из красного кирпича.

— Как тебе? Нравится? — Чума поднял над головой зажженный фонарь, затем подошел к грубо сколоченному, покрытому рваной клеенкой столу и бросил на него окровавленный сверток, из которого вывалился нож. — Это моя тайна и мой штаб. Никто об этом не знает. Помнишь, к нам приезжали эти чудики с рогатками. Они искали эти подвалы, говорили, что здесь клад спрятан. Они не нашли, а я нашел. Уметь надо.

— Я не убивал ее, — вдруг сказал Анатолий.

— Ладно тебе, я же все видел. Говорят, такая болезнь у людей бывает. Лунатиками их называют. Ночью по крышам ходят, делают все, что хотят, а утром просыпаются и ничего не помнят. Да ты не бойся, я никому не скажу, что ты с этой жирной коровой спал. Она мне тоже все время шоколадки обещала. Потом появился ты и она начала тебя подкармливать. Я сразу понял, что она тебя к себе в постель затащить хочет. Я здесь давно живу и все знаю. Я тебя не выдам.

— Но я же тебя когда-то побил, зачем ты помогаешь мне?

— Так, это когда было. Ты же только приехал и никого не знал. Ладно, с кем не бывает. Давай, лучше мы с тобой поклянемся друг другу на крови, что не выдадим наши тайны, — Чума взял в руку окровавленный нож.

При виде его Анатолия аж передернуло. Чума сделал на своей ладони несколько надрезов в виде пятиконечной звезды. Из них появились капельки крови. Затем ту же процедуру он совершил и с ладонью Анатолия. Последний даже не сделал попытки сопротивляться. Все происходило как во сне. Странный зеленоватый дергающийся свет лампы довершал эту сцену. Чума приложил свою ладонь к ладони Анатолия.

— Вот теперь мы, с тобой, как кровные братья.

Процедуру «братания» завершило срезание небольшого клочка волос с головы Анатолия.

— Я всегда буду помнить о тебе, — произнес Чума пряча их в спичечный коробок, — и ничто не сможет нас теперь разъединить.

Анатолий вскочил на постели. Рядом с ним спокойно лежала Марина. Он осторожно спустил ноги на пол и направился на кухню. Там, в одном из ящиков он нашел початую пачку сигарет, закурил и сел напротив ночного окна.

Федорова проснулась даже раньше, чем Анатолий, каким-то шестым чувством поняв, что он чем-то встревожен, но до сих лежала с закрытыми глазами.

Она не могла понять причину его беспокойства, но все тем же чувством ощутила, что это к ней никакого отношения не имеет. Полежав еще какое-то время и так и не дождавшись возвращения Анатолия, Марина встала, накинула на себя халат и вышла вслед за ним на кухню.

Он сидел возле открытого окна, спрятав свое лицо в ладонях.

— Что случилось? — подойдя к нему, тихо спросила Марина.

— Так, страшный сон, — обернувшись, Анатолий обхватил руками ее талию и, закрыв глаза, прижался головой к груди, как бы пытаясь спрятаться там от преследующего его кошмара. Анатолия немного трясло.

— Ты, случаем, не заболел?

— Нет. Какой-то ужас. В последнее время этот кошмар преследует меня из ночи в ночь.

— Ну, ну, успокойся. — Марина погладила его по волосам. — Это всего лишь сон и он никакого отношения к тебе не имеет.

— Да, да, конечно, — согласился он. — Но почему они?

— Ты о ком? Что тебя мучает?

— Это все из детства. У нас с братом родители погибли в автокатастрофе и мы воспитывались в детдоме. Потом брат умер, а я слег в постель. Меня перевели в другой детский дом и кошмарные видения на какое-то время оставили меня. Несколько месяцев назад они возвратились. Врачи говорят, что это от перенапряжения и мне надо отдохнуть. Ты не хочешь, когда я закончу с американцами, слетать со мной на недельку на Канары?.

— С удовольствием, — чмокнула Анатолия в затылок Марина. — А сейчас пошли спать. Обнимешь меня покрепче и все пройдет. Нам обоим предстоит сегодня тяжелый день.

— А почему тебе? — Поднял голову он.

— Загостилась я у тебя. Пора и честь знать.

— Тебе не нравится у меня?

— Нравится, и ты нравишься. Поэтому и тяжелый. В таких случаях любые расставания, даже на короткое время, всегда тяжелы. Но у меня тоже есть кое-какие обязательства и работа.

— Да, конечно, — тяжело вздохнул Анатолий. — Ведь ты же не такая, как они. Я чувствую это.

Марина подалась корпусом назад и потянула его за собой. Анатолий, так и не убирая рук с ее талии, встал. Губы их встретились.

Гоша свернул с вившегося по лесу шоссе и подъехал на своей черной «девятке» к воротам большого трехэтажного особняка с колоннами. Дом был окружен высоким неприступным каменным забором. Две камеры установленные над воротами настороженно смотрели на гостя. Гоша посигналил. Маленькая калитка в воротах приоткрылась, и из нее вышел дюжий охранник с портативным радиопередатчиком.

— У нас на машинах не пускают. Поставь ее там, — сказал он подойдя к дверце водителя, и показал рацией на небольшую огороженную металлической сеткой площадку. — Не бойся, здесь такие тачки не воруют.

Гоша поставил машину и лишь только после этого сумел попасть на территорию дачного участка Маркова. «Цербер» проводил гостя до дверей дачи, если так можно было назвать этот огромный дом, и оставил на попечение еще одного охранника. Тот прошелся по одежде Гоши и его дипломату металлоискателем, затем посадил в холле и попросил подождать.

Подобных предосторожностей охрана хозяина не предпринимала даже в городе. Впрочем, было понятно, что именно здесь, вдали от людей, и была набольшая вероятность нападения. Ведь у подобных людей, как Марков, конкурентов и врагов было не меньше, чем клиентов. Хотя, когда это было, чтобы большие деньги обходились без крови.

— Пошли, тебя ждут.

Бесшумное и неожиданное появление фаворита Маркова заставило Гошу вздрогнуть. Об этом молодом человеке с грацией кошки ходили легенды.

Поговаривали, что на его совести не одна загубленная душа и хоть и любит иногда ходить на сторону, но фанатично предан своему хозяину. Говорят Марков некогда вытащил его из какой-то довольно гнусной истории, связанной со смертью его матери и отца, которые были крайне недовольны сексуальной ориентацией своего юного отпрыска, и тот им за это жестоко отплатил. Гоша пытался было, ради профессионального интереса и лишней тысчонки баксов, раскопать эту историю, но потерпел фиаско. Он даже чуть не попался на этом деле. Его до сих пор иногда бросало в холодный пот от одной мысли, что было бы с ним, если бы хозяин и этот пластичный молодой человек узнали о его любопытстве.

Марков сидел за столом в гостиной. Перед ним стояла огромная чашка с каким-то травяным настоем и тарелочка с сухариками. Он молча показал Гоше на стул напротив. Тот сел, вытащил из дипломата красную папку и протянул ее через стол. Валентин Александрович неторопливо отодвинул чашку, взял папку, положил ее на освободившееся место и открыл.

— Что это ты мне притащил? — спросил он, закончив перебирать принесенные бумаги. — По-моему, ты обещал принести на блюдечке имя убийцы моих девочек, а здесь только копии старых справок, фотографии и прочая мура.

— Я сейчас все объясню. Дело в том, что несколько месяцев назад вы попросили у меня достать для своей знакомой, которая хотела приворожить одного мужчину, что-нибудь из его гардероба. Если вы помните, это был Анатолий Романович Лысенко. Он продюсер и занимается различными музыкальными программами.

— Да, что-то припоминаю, — кивнул Валентин Александрович. — Но я, лично, его не знаю и никогда не встречался.

— Я уже вам сказал, что Федорова, за которой вы попросили присмотреть, встретилась с Лысенко и до сегодняшнего дня находилась у него в квартире. Волей не волей он тоже попал в круг людей, за которыми мне пришлось наблюдать, так как Федорова сидела у него безвылазно. Как выяснилось, впоследствии, она заболела. Я решил побольше узнать об этом мужчине, просмотрел кой-какие старые бумаги, навел у своих старых коллег справки и из всего этого у меня вырисовалась довольно интересная картинка. Он полный сирота, воспитывался в детском доме. Более того, он еще там подозревался в убийстве одной из воспитательниц. На его одежде были обнаружены следы крови убитой. Так как тогда он был еще малолеткой, да и оружие преступления не было найдено, дело решили не раздувать. Его просто перевели в другой детский дом.

— Ну и что? — Пожал плечами Марков.

— Лысенко по всем приметам походит на подозреваемого. Ездит на светлой иномарке. Мои ребята видели его на последнем месте преступления. Я проверил и остальные убийства. Все говорит о том, что он мог их совершить. Мне пришлось порыться в его машине. В бардачке я обнаружил целлофановый пакет с ювелирными украшениями. Я думаю, что они были сняты с ваших девочек. По-моему, он просто псих, ни один нормальный грабитель не стал бы хранить так улики своих преступлений.

— Ты там больше ничего не трогал? — спросил Марков после минутного молчания.

— Нет.

— И ни с кем не делился своими подозрениями?

— Нет.

— Ты должен понять, что если он виноват, то мне бы хотелось самому разобраться с этим делом. Уж очень дорого он мне обошелся. Я не могу доверить это никакой милиции и суду. И, самое главное, мне хотелось, чтобы все это осталось между нами.

— Понял. Да, вы говорили, что готовы оплатить любую помощь по этому делу.

— Так оно и есть. Сколько бы ты хотел, если окажешься прав?

— Я даю сто процентов, что он имеет к этому отношение.

— Сто процентов. Круто! — покачал головой Валентин Александрович, затем откинулся на спинку кресла и, прищурившись, внимательно посмотрел сквозь свои прямоугольные очки на собеседника. — Ладно, поверим на слово. Так, сколько?

— Это было довольно дорогостоящее расследование. Да и мне не хватает десяти штук расплатиться за квартиру.

— Десять штук? — «Главный сутер» сложил губки трубочкой. — Что ж, хорошо, — он встал и повернулся к своему любимчику. — Роберт, пока я хожу за деньгами, угости нашего гостя чаем. Только выбери какой-нибудь получше. Он довольно много сделал для нас.

— Если можно цейлонский и покрепче, — попросил Гоша.

— Сделаем цейлонский, — улыбнулся Роберт и вышел вслед за Марковым из гостиной.

Гоша взял один из лежавший на столе иллюстрированных журналов и начал его просматривать.

Валентин Александрович вынул из картонной коробки две банковские пачки по пятьдесят долларов, закрыл сейф и взглянул на один из вмонтированных в стену мониторов. На нем был хорошо виден сидевший за столом в гостиной частный сыщик. Что-то очень не понравилось в его поведении хозяину, он хмыкнул, вышел из кабинета и направился в комнату охраны.

— Ну-ка, прокрути мне назад запись с камеры в гостиной, — сказал Марков сидевшему за пультом мужчине.

— С того момента, когда он уронил журнал?

— Да.

Охранник быстро сменил кассету с записью, вставил ее в видеомагнитофон и нашел нужное место.

На экране телевизора было хорошо видно, как Гоша явно намеренно спихнул со стола один из журналов, затем нагнулся за ним и сделал несколько каких-то странных манипуляций под столом.

— Заметил? — спросил Марков.

— Да, — кивнул мужчина. — По-моему, установил жучок.

— Вот скотина, ему мало было истории с Робертом.

— Кстати, он сунул в дипломат пару журналов.

— Я ему суну. Этих уродов надо учить, — Валентин Александрович резко повернулся и вышел из комнаты. По дороге в гостиную он заглянул на кухню, где колдовал с чайником Роберт и спросил:

— Ну, получается?

— Все как ты говорил — на кончике ножа на чайную чашку. Мне ехать за ним на машине? Можно я возьму твой «Порше»?

— Возьмешь «Волгу», чтобы не светиться. Доведешь его до машины и посмотришь куда он положит дипломат. Лекарство начнет действовать минут через десять. Он успеет отъехать километра на два-три. На месте аварии ты должен оказаться первым. Первым и оттуда слинять. Мне нужны все его бумаги. Понял?

— Не впервой.

Марков вошел в гостиную и молча сел на свое место. Гоша сидел за столом и листал журнал. В залу, как заправский половой, с подносом на кончиках пальцев и полотенцем через локоть, влетел Роберт. Он поставил перед сыщиком чайный прибор и налил чай. Гоша отложил журнал и отхлебнул из чашки.

— Как? — согнувшись в шутовском полупоклоне, поинтересовался у него любимчик Маркова.

— Прекрасно. То, что надо.

Валентин Александрович взглянул на Роберта, затем на часы и протянул сыщику две пачки долларов. Одна была разорвана.

— Здесь девять тысяч девятьсот пятьдесят.

— А где еще пятьдесят? — поинтересовался гость.

— Вычел за обслуживание и за журналы. Пока.

— Да, сэр, от вашего ока ничего не скроется. — Хмыкнув, Гоша сунул пачки с деньгами в дипломат, допил чай и встал. — Ну, я поехал.

— Давай, — кивнул «главный сутер». — Не гони, здесь через каждые пятьсот метров дорогу ремонтируют. Роберт проводи гостя до машины.

Едва Гоша и Роберт вышли, у Маркова в кармане запищал сотовый телефон. Звонил Артист.

— Мне передали, что вы меня разыскивали.

— Да, нам необходимо встретиться. Надо разобраться с одним человечком. Он достаточно попортил моих девок и очень дорого мне обошелся.

— Поговорим при встрече. Что еще?

— Одна моя девочка должна записать на чужой территории разговор, но вы же знаете, в каком виде проститутке приходится работать. Ее разденут догола, да и все остальные будут в таком же виде. Мои клиенты лишь тогда развязывают языки, когда точно знают, что их никто не может записать. Говорят, что есть какие-то микрофоны в виде пьезокристаллов или зубных протезов…

— Есть кое-что и получше. Думаю, что я смогу вам помочь.

— Буду вам очень признателен.

— Хорошо, я перезвоню и мы договоримся о встрече.

Утром в понедельник они проснулись уже в первом часу, отсыпаясь после бессонной и безумной ночи любви.

— Ты был великолепен. — Марина крепко прижалась к Анатолию и чмокнула его в щеку. — Я не очень громко кричала?

— Я сам, по-моему, еще громче завывал от сладострастья.

— Но, в любом случае, твое лечение пошло мне на пользу.

— Сейчас проверим, — Анатолий приложил к ее лбу ладонь. — Похоже на то.

Он попытался встать с постели, но Марина обхватила его за шею.

— Не уходи.

— Но ведь кто-то должен принести тебе в постель чашечку кофе.

— Ну еще чуть-чуть. У меня начала подниматься температура.

— Симулянтка, хочешь повторить вчерашний трюк. Я сегодня пощупал твой лобик, у тебя нормальная температура.

— Не там надо было щупать, а пониже.

— Тогда другое дело. Но не больше, чем на полчаса. Мне сегодня надо хотя бы на пять минут заскочить на работу…

Держа в руках пакет с подарками и большой букет роз, Марина оглянулась по сторонам.

— Ну, кажется, ничего не забыла.

— Ну, а если и забыла, — улыбнулся Анатолий, — значит у тебя всегда найдется повод зайти еще разок.

Они поцеловались и вышли из квартиры. Машина Марины, предупредительно подогнанная Анатолием со стоянки, стояла прямо возле подъезда.

Анатолий открыл Марине дверцу и сказал:

— Давай я сяду за руль, а то ты еще слаба после болезни.

Марина кивнула и села на пассажирское сиденье, прижав к лицу букет роз и вдыхая их аромат. Она давно уже не была так счастлива. Разве что с Ларисой…

Анатолий притормозил возле станции метро. Через минуту он вернулся с еще более огромным букетом роз.

— Зачем? У меня же есть.

— Это только что срезанные, значит простоят дольше. И дольше будут доставлять тебе удовольствие. И, ваще, обо мне ты и не подумала, может, мне приятно дарить такой красивой девушке цветы.

— Да у меня и ваз столько не будет.

— Это дело поправимое. Сейчас заедем в овощной, купим три трехлитровые банки маринованных помидоров. Помидоры спустим в унитаз, я их терпеть не могу, а банки оставим себе под цветы.

— А я люблю помидоры.

— Хорошо, тогда купим три банки тухлых соленых огурцов.

— Договорились, но пустые трехлитровые банки у меня и самой дома есть.

Анатолий, несмотря на обилие пробок на улицах столицы, довез ее до дома довольно быстро.

— Где ты обычно ставишь свою машину?

— Посмотри, где есть свободное место, поближе ко второму подъезду, туда и ставь, — сказала Марина. — Здесь довольно интеллигентное и демократически настроенное население живет, да и мою красавицу все знают, поэтому с парковкой никаких проблем у меня не возникает.

Анатолий поставил машину, и они поднялись на медленном скрипучем лифте на восьмой этаж. Марина открыла дверь своими ключами. Их, как и «Жигули», вернули ей в целости и сохранности. Причем ее машина еще никогда так не сияла. Даже салон, который Федорова уже забыла, когда в последний раз пылесосила, был тщательно вымыт и блистал первозданной чистотой.

Марина повернулась к стоящему на лестничной площадке Анатолию и сказала:

— Прошу пожаловать в мою келью. Не обращай внимание на мой девичий беспорядок. Впрочем, закрой за собой дверь и постой минуточку в прихожей, я на всякий случай загляну в комнаты, вдруг там валяется на видном месте что-нибудь из предметов женского гардероба.

Марина зашла в гостиную и быстро собрала в стопку разбросанные по дивану и журнальному столику газеты и вырезки со статьями о «Джеке-потрошителе». Затем заглянула в спальню. Здесь царил настоящий кавардак. По постели были раскиданы детали боевого наряда путаны, которые она примеряла перед последним выходом на охоту за убийцей Ларисы. Марина сгребла все юбки, лифчики, трусики в одну кучу и засунула в шкаф. Взглянув на себя в зеркало, она ужаснулась. Видок у нее был еще тот! Хорошо хоть, что она, после кражи машины и в ожидании милиции, успела снять с лица свой яркий макияж. Интересно, о чем бы тогда мог подумать Анатолий? Тут она вспомнила, что оставила его стоять в прихожей.

— Все, можешь проходить в гостиную! — крикнула она ему через всю квартиру. — Я сейчас выйду, только переоденусь.

Анатолий вошел в комнату и огляделся по сторонам. Первое, что ему бросилось в глаза, это большой портрет Ларисы в траурной рамке. Лысенко подошел поближе, всмотрелся в него и вдруг нахмурил брови. Эта женщина явно ему кого-то напомнила. Рядом с портретом висел календарь. Некоторые числа на нем были обведены кружочками, а затем перечеркнуты. Все это образовывало рисунок из трех шестерок. В последней цифре оставалось три незачеркнутых кружочка.

В гостиную вошла уже успевшая переодеться Марина.

— Что ты там рассматриваешь? — спросила она.

— Календарь. Если не секрет, что это здесь у тебя нарисовано.

— Три шестерки. Тайный знак сатаны или, как обычно говорят церковники, — «число зверя».

— Вот не думал, что ты увлекаешься священными науками и кабалистикой.

— Да это так, — махнула рукой Марина. Ей не хотелось посвящать кого-либо в свои ночные рейды за головой убийцы своей любимой подруги. Тем более Анатолия.

— А это кто? — он показал на портрет Ларисы.

— Моя приятельница. Она недавно погибла. Ее убил тот садист, о котором пишут в газетах. Мы были очень близки. Мне ее очень не хватает.

— Извини за мой бестактный вопрос.

— Ничего. Устраивайся поудобней, я сейчас приготовлю кофе. Ты носил его мне прямо в постель, надо и мне попробовать каково это, принести тебе хотя бы в кресло, — улыбнулась Марина и скрылась на кухне.

Анатолий сел в кресло возле журнального столика и взял из лежавшей на нем стопки газет первую попавшую. Ему сразу же бросилась в глаза обведенная красным фломастером заметка. Лысенко прочел ее. Речь в газетной статье шла о гибели от рук «Джека-потрошителя» очередной проститутки. Анатолий вновь нахмурился. Он бросил взгляд на портрет Ларисы и о чем-то задумался.

Из этого состояния его вывело появление Федоровой с подносом на котором стоял кофейный сервиз и ваза с цветами.

— Розы просто божественны, — водрузив поднос на стол, сказала Марина, затем расставила чашки и налила в них из какого-то стеклянного сосуда замысловатой формы черный кофе. Его аромат тут же распространился по всей комнате. У Анатолия даже слегка закружилась голова.

— А вот угостить тебя мне нечем. Я временами сажусь на диету, чтобы держать себя в норме, и тогда стараюсь не держать дома ничего съестного. Сейчас как раз такой период.

— Я не хочу есть. Мы же только что у меня пообедали. — Анатолий взял чашку с кофе и вздохнул аромат напитка. — А запах, запах какой…

— По-моему, это из рекламы стирального порошка. Кстати, я хотела бы узнать результаты выборов. Ты не против, если я включу телевизор?

— Пожалуйста, — сказал он и слегка пожал плечами. Ему не была понятна страсть некоторых красивых женщин к политике.

По первому каналу как раз передавали информационную программу. Анатолий не очень прислушивался к тому, что говорил диктор, но все же понял, что по предварительным результатам вперед вышли три кандидата.

Марина выключила телевизор.

— Ты не хочешь сегодня поужинать со мной? — спросил Анатолий, допив кофе и поставив чашку на стол.

— Нет, сегодня не могу. — Отрицательно покрутила головой Марина. Сегодня ее ждала еще одна «ночная охота» на убийцу Ларисы. — Знаешь, я немного устала после болезни и наших безумий прошлой ночью. — Она наклонилась к Анатолию и провела пальцем по его щеке. — Ты был просто в ударе.

— Ты тоже. — Анатолий поцеловал ей руку. — А что ты делаешь завтра вечером?

Марина встала и подошла к настенному календарю.

— Давай завтра днем и созвонимся, а сегодня я буду отсыпаться.

— Тогда, до завтра, — Анатолий поднялся. — И приятных тебе сновидений.

— Спасибо.

Утром, во вторник восемнадцатого, Николаев проснулся и, тщательно обыскав все свои карманы, наскреб всего шесть тысяч триста двадцать рублей. Пачку дешевых сигарет с фильтром, два жетона на метро и три коробки спичек — вот все, что можно было купить на эти деньги. Это был жуткий непорядок и пора было срочно исправлять создавшееся положение.

Сергей положил в сумку папку с несколькими отпечатанными на машинке более или менее новыми рассказами, сунул туда же, для рекламы, пару книг и журналов, в которых были опубликованы его вещи, и вышел из дома.

До пятнадцати часов Николаев успел побывать в трех издательствах, пристроить несколько рассказов и, самое главное, получить деньги в одном солидном журнале за свою статью о русских эмигрантских изданиях двадцатых-тридцатых годов. Гонорар ему выплатили достаточно солидный, он на такой и не рассчитывал. Всего за несколько машинописных страничек и пару фотографий ему заплатили почти полтора миллиона. Только что он был нищий как церковная крыса и, вот, — уже миллионер. Давно Николаев не держал такой суммы в руках. Теперь можно было рассчитывать на то, что он сможет, не дергаясь в поисках жалких грошей на пропитание, спокойно закончить свою повесть и, даже, залить полный бак бензина своей «ласточке». В кои времена он мог себе такое позволить. Жизнь была прекрасна!

В подземном переходе на Пушкинской площади Сергей купил несколько газет, сел на солнышке в скверике возле ресторана «Макдональдс» и углубился в изучение свежих московских новостей. Статьи на первых полосах были в основном посвящены прошедшим выборам. Наконец были подведены их окончательные результаты и, как и предполагалось ранее, вперед вышли всего три кандидата в президенты. Журналисты делали прогнозы, кто из них победит на повторных выборах третьего июля.

Николаеву все это было неинтересно, так как он прекрасно знал, что кто бы не выиграл на них, все равно ему, да и простому народу, жить легче не станет. Хотя, если победят коммунисты, возможно ему придется подыскивать новую родину. Ведь, если их партия вновь придет к власти, то они тут же начнут очередные чистки и экспроприации. А у этой братии всегда любимым был лозунг: «Бей своих, чтобы чужие боялись». И хоть Сергею нечего было терять, кроме ржавых «Жигулей», но и он мог спокойно попасть под горячую руку «новых русских комиссаров». Попасть и пропасть в очередном эшелоне на ГУЛАГ. Ему уже жутко надоели все эти «совковые» перестройки, дерьмократизации, дележи и национализации. Николаеву хотелось просто покоя. И чтобы никто не доставал его своими политическими идеями и лозунгами, выдвигаемыми лишь с целью, уже в который раз за восемьдесят лет, ограбить народ и обогатить очередную кучку дорвавшихся до власти людей.

Сергей просмотрел и сунул в стоявший рядом со скамьей мусорник уже почти все газеты, но ничего интересного, что могло бы натолкнуть его на новый сюжетный ход для своей повести, не обнаружил. Лишь в последнем «желтом листке», в колонке происшествий он наткнулся на небольшое сообщение о ночной находке очередной жертвы «Джека-потрошителя». Женщину обнаружили в небольшом скверике, напротив «дома на набережной». Расстояние от места происшествия до Кремля равнялось длине Каменного моста через Москву-реку. Сдается, что преступник совсем «оборзел» и намерен разделать свою следующую жертву прямо на столе в кабинете президента.

Судя по тому, каким мелким шрифтом было набрана заметка, было похоже на то, что власти были обеспокоены неспособностью правоохранительных органов поймать маньяка, и в последнее время все сильней и сильней давят на прессу, чтобы столичные издания не заостряли внимания и, без того возбужденного выборами народа, на еще каком-то серийном убийце.

Николаев положил газету в сумку, чтобы дома вырезать заинтересовавшую его заметку, и, откинувшись на спинку скамейки, начал наблюдать за сидящими в скверике людьми. Публика здесь собралась обычная — пара бомжей, несколько влюбленных парочек, все остальные места были заняты девочками, чьи вызывающие наряды не оставляли сомнений к принадлежности их к древнейшей на Земле профессии. Разбавляли последних мужчины с намеренно скучающим видом и блестящими глазками, прыгающими от одной группки раскрашенных красавиц к другой.

«Будущие заготовки для „Джека-потрошителя“, — усмехнулся про себя Сергей, разглядывая ожидающих своих клиентов развеселых девиц. — Бот это бабы, ничего не боятся, ни маньяков, ни СПИДа».

Неподалеку с Николаевым на скамейку сели двое мужчин. По своему внешнему виду они больше всего походили на бывших комсомольских работников. Мужчины были явно чем-то возбуждены, поэтому говорили довольно громко, и Сергей мог спокойно слышать их разговор.

— Вот это машина, класс!

— Да я с ним в один год ВПШа[17] кончал. — Взмахнув рукой, сказал своему приятелю тот, что был поплотней и пониже. — А ты знаешь, на чем он сделал свой капитал? Открыл банк, поставил директором какого-то молодого придурка, любителя красиво пожить и получать ни за что бешенные бабки, и начал принимать у населения, под тысячу процентов годовых, огромные суммы денег. Народ понес свои кровные бабки, а этот, за их же деньги, нанял киллеров и отстрелял самых богатеньких клиентов. Затем перевел доллары за границу и прикончил своего фиктивного директора. Да мой бизнес, по сравнению с его, просто детские игрушки. Правда, у него и «крыша» такая, что он может себе позволить подобные шалости. Ты же знаешь, куда ведут все нити. Говорят, он половину аппарата кормит…

— Привет. Что ты тут делаешь?

Николаев повернулся на голос. Возле скамейки стоял высокий молодой мужчина.

— А, Юра, — улыбнулся Сергей своему старому знакомому, работавшему в антикварном магазине на Арбате, — давно тебя не видел.

— Так ты ж не заходишь, а зря. Сейчас у нас появляются довольно редкие издания. У народа нет денег, вот родственнички и продают библиотеки своих знаменитых предков.

— Да у меня тоже денег нет, — тяжело вздохнул Николаев. — Повесть надо заканчивать. Хотя, на что-нибудь интересное, я бы нашел. Мог бы и позвонить.

— Ты же знаешь, что не я хозяин магазина.

— Садись, что стоишь? — Сергей слегка подвинулся, освобождая место на скамейке.

— Некогда мне рассиживать, жена на базар послала, — Юрий приподнял огромную хозяйственную сумку из которой торчали пучки различной зелени. — У нее сегодня день рождения, громадный прием намечается.

— Поздравь, от моего имени.

— Всенепременно. Ну, ладно, я пошел. — Юра отошел несколько шагов и вдруг обернулся. — Да, чуть не забыл… Ты, кажется, искал что-то по истории строительства московского Кремля?

— Да.

— Так, вот, я вчера принял одну старинную книжку с чертежами дворца, который хотела построить то ли Елизавета, то ли Екатерина. В том числе там есть рисунки старых кремлевских башен и подземные ходы. Тебя это интересует?

— Конечно.

— Тогда зайди завтра, я тебе ее покажу. Только, поспеши, а то у нас подобные раритеты один «крутой русский» скупает. Говорят, на него чуть ли не все девочки Москвы пашут, так что ему девятьсот тысяч за книжку выложить — раз плюнуть. Пока.

И Юра зашагал вдоль скамеек, помахивая своей огромной сумкой. Сергей же остался сидеть на скамейке, сетуя на злодейку судьбу. В кои времена ему выплачивают такой гонорар и, вот, завтра придется отдать львиную часть его за какую-то книжку. Можно, конечно, и не отдавать, но если в ней содержится именно та информация, о которой только что говорил Юра, то она была просто необходима для успешного завершения повести, над которой сейчас работал Николаев. Пожалуй, ради нее, он был бы согласен пожертвовать и большей суммой. Черт с ним, этим гонораром! Не было денег, и это не деньги. Как бы это звучало в той телевизионной рекламе известного напитка, если ее слегка переделать? «Деньги — ничто, информация — все! Не дай мозгам засохнуть!»

На Сергея упала чья-то тень. Он поднял глаза и увидел перед собой стоявшую и разглядывающую его высокую молодую женщину. Сергей откинулся на спинку скамейки, чтобы получше ее разглядеть. Бог ты мой! Это была Ольга, его старая любовь, с которой он чуть было не дошел до ЗАГСа. Ее появление здесь было для Сергея столь неожиданно, что он даже на какое-то время потерял дар речи. Сейчас он не мог сообразить, чтобы ему такое произнести, приличествующее данному случаю. Такое с ним случалось крайне редко.

— Сидела и думала, ты это или не ты, — начала Ольга первой, сразу разрядив некое повисшее в воздухе между ними напряжение, — но тут я увидела твою улыбку и поняла, что ни у кого в мире больше не может быть такой все понимающей и всепрощающей улыбки. Тебе бы родиться две тысячи лет назад.

— А ты до сих пор думаешь, что это был не я?

— Еще думаю.

— Что ты здесь делаешь? Здесь довольно двусмысленное место для нахождения красивой женщины.

— Приятельницу жду. Собирались с ней зайти в «Макдональдс» и пройтись по магазинам. Кстати, я читала твои статьи и рассказы. Совсем неплохо пишешь. Наверное зарабатываешь много?

— Мне хватает, даже нищим остается.

— Сколько мы с тобой не виделись?

— С ноября восемьдесят девятого. Больше шести лет.

— Да, давно, — качнула головой Ольга. — Но ты же меня еще любишь? Я слышала, что ты до сих пор не женился…

— Даже и не думай. Тебе просто не стоит начинать, — криво усмехнулся Сергей. — Предавший единожды, предаст и во второй.

— Я тебя никогда не предавала.

— А когда я из принципа ушел из института и остался без работы и жилья?

— Тогда у нас еще ничего не было. Подумаешь, — пожала плечами Ольга, — пару раз в театр сходили.

— А когда меня подстрелили с Соковым?

— Мне позвонили и я первая в больницу примчалась, но меня не пустили к тебе. Потом приехала мама и увезла меня. Она сказала, что ты в реанимационном, в тебя попали три пули и врачи не дают ни каких надежд на выздоровление. В крайнем случае, ты останешься парализованным.

— Скорее всего вы с мамой испугались последнего. Тебе очень не хотелось загубить свою молодость, возя меня до конца жизни в инвалидной коляске.

— Вот и нет. Я была в таком состоянии.

— Ладно, прекратим эти разговоры. Умерла, так умерла.

— Кто умерла? — спросила Ольга.

— Любовь. Угадай, сколько букв «Ф» в этом слове? — Сергей поднялся со скамейки. — А ты, как всегда, в великолепной форме.

Он не преувеличивал, она действительно отлично выглядела.

— А ты как думал. — Крутанулась на каблучке, как в прежние времена, Ольга. — Но признайся, тебе, наверное, хотелось встретить в моем лице опустившуюся и спившуюся сучку.

— М-да, — взглянув на нее, тяжело вздохнул Сергей, — а вот внутри у тебя ощущается какой-то дискомфорт. Надеюсь, не без помощи своей маман, ты хорошо устроилась в жизни.

— Неплохо.

— Ладно, не хочется представать перед тобой как немой укор совести, пора идти, садиться за работу. Новую повесть надо заканчивать.

— И не хочешь пригласить меня выпить чашечку кофе? Как в старые добрые времена.

— Нет, извини, — отрицательно покрутил головой Сергей. — С меня достаточно экспериментов. Надо мной жизнь и так, за последние годы, поизмывалась как над плохим хлебушком. Пока, — и, не дожидаясь ответа, он перекинул ремень сумки через плечо, повернулся и направился в сторону метро.

Сегодня был день встреч. Слишком много впечатлений и воспоминаний. И не все они были приятны. Надо было срочно садиться за стол и приниматься за работу над повестью. Как-то один классик сказал, что в его произведениях всего один процент таланта, а все остальное — работа, работа и, еще раз, работа.

— Может, это сказал и я, — задумчиво произнес вслух Николаев, уже стоя на эскалаторе метро, — но в другой жизни.

Стоявшая впереди старушка покосилась на него и, на всякий случай, спустилась на несколько ступенек ниже. Мало ли каких сумасшедших объявилось в последнее время.

Артист был в своем амплуа и назначил встречу Маркову на заваленном строительным мусором пустыре. Валентин Александрович вздрогнул, когда вдруг рядом с ним, как из-под земли, возник старичок в одетой прямо на грязную майку старой шинельке и, почесывая заскорузлой рукой седую бороденку с остатками хлебных крошек, произнес:

— Вы пунктуальны.

Марков смотрел на него и ни как не мог поверить, что перед ним стоит Артист. Впрочем, в прошлый раз он заявился переодетым дамочкой. Похоже, он любил театральные эффекты. Хотя, вот эта серая, дряблая кожа, длинные седые космы на голове и редкая бороденка, все это невозможно было достичь только благодаря парику и гриму. Марков не удержался, протянул руку и дернул киллера за бороду.

— Что, не верите, что это я? — Сверкнув зубами, улыбнулся Артист. Лишь они, да еще глаза, могли выдать его истинный возраст.

— Да, — покачал головой «сутер», — если бы сам не увидел, никогда не поверил. Как это вы делаете?

— Места надо знать. От подобной маскировки иногда зависит моя жизнь. Я же не враг себе, поэтому беру все самое лучшее, что есть на сегодняшний день в мире. Это очень дорогостоящее удовольствие, но я считаю, что моя жизнь стоит намного дороже.

— Но как можно сделать такой грим?

— Это маска. Помните, как у Фантомаса, но здесь используются самые современные материалы. Некоторые преступные содружества за «бугром» сейчас обладают огромными денежными средствами, поэтому могут позволить вложить часть своих денег в разработку подобных игрушек. Тем более, что такими вещами всегда интересовались киношники и разведывательные службы. Так что эти работы очень хорошо окупаются и сторицей возвращают затраченные на них средства. Ладно, перейдем к делу. — Артист вынул из кармана шинели продолговатый сверток и протянул Маркову. — Вы просили радиомикрофон, так это именно то, что вам нужно.

— Как он работает? — Поинтересовался Марков.

— Это небольшая штучка, чуть побольше «кремлевской таблетки». Из нее выходит тоненькая антенна длинной сантиметров сорок, с маленькой петелькой на конце. Глотаешь ее, а петлю цепляешь за зуб. В случае необходимости, когда охрана имеет привычку заглядывать в рот, микрофон можно проглотить вместе с антенной. Радиомикрофон попадает в кислотную среду желудка и сразу начинает работать. К нему прилагается очень чувствительный приемник с дешифратором. Радиус действия около полутора километров. Очень надежная система, никакие наружные обыски не страшны. Через пару суток микрофон сам выходит наружу. Помыл его, зарядил и снова в работу.

— Да, — слегка подумав, сказал Марков, — это как раз то, что мне надо.

— Но, как понимаете, с возвратом. Я собираю подобные редкости.

— Естественно, — Марков спрятал в карман пиджака сверток и, в свою очередь, протянул Артисту плотный пакет. — Здесь все по вашему клиенту.

— Красавчик, — усмехнулся киллер, вынув из конверта несколько фотографий и листков.

— Мне нужно, что бы все это выглядело как самоубийство. Типа того, что он раскаялся от содеянного и покончил с собой. Еще хотелось, чтобы это произошло не позднее двадцать первого числа. Для меня это очень важно.

— Опять у меня будет мало времени на подготовку.

— А двойная оплата.

— Небось, опять своего приятеля навяжете?

— Что сделаешь, — развел руками Марков, — «девочке» надо получать профессию.

— Выходит, я сам себе конкурентов буду готовить? Так я скоро без работы останусь.

— Уж кто-кто, а вы вряд ли. Второго такого специалиста в стране нет, — пролил немного бальзама на сердце Артиста Валентин Александрович.

— Ладно, ладно, только без французских преувеличений. Готовьте деньги. До свидания, — киллер взмахнул на прощание рукой и исчез среди разбитых бетонных колец и плит так же внезапно, как появился.

Анатолий взглянул на часы. Уже перевалило за половину четвертого. Как быстро летит время. Через полтора часа он должен быть уже в аэропорту.

Анатолий сложил бумаги в дипломат, пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер.

Марина только что проснулась, но все еще не спешила, после своего очередного рейда по местам боевой славы «ночных бабочек», покидать теплую постель. Ее сегодняшняя охота за московским «Джеком-потрошителем», как и все предыдущие, закончилась неудачно, зря только все ноги истоптала, да чуть в милицию не угодила.

Над ухом затрещал телефон. Марина протянула руку и взяла трубку.

— Я слушаю.

— Добрый день, — раздался из аппарата голос Анатолия.

— Привет. Я еще в постели.

— Как оправилась после болезни?

— Так, вроде ничего.

— Меня вчера после работы пригласили на открытие нового ночного клуба и я звонил оттуда около двенадцати, хотел вытащить и тебя, но не дозвонился.

В это время Марина уже вышла из дома на свою ночную охоту.

— Алло, ты меня слышишь? — Спросил Анатолий.

— Да. Я отключила вчера на ночь телефон, поэтому ты и не дозвонился.

— А то я начал беспокоиться, не заболела ли опять. Хотел было даже заехать. Я уже соскучился по тебе.

— Я тоже, — тихо сказала Марина в трубку. Это была не ложь и не преувеличение с ее стороны. Она прислушивалась к себе и с удивлением наблюдала за рождением нового, доселе незнакомого ей чувства. Марине казалось, что это было в какой-то мере предательством к памяти ее любимой подруги, но сердцу не прикажешь. Еще одно беспокоило ее — как бы Анатолий не узнал о ее ночных похождениях, не столкнулся с ней, в ее «прикиде ночной феи», где-нибудь на улице. Как бы она объяснила ему все это?

— Алло, у тебя что-то с аппаратом, тебя почти не слышно. Мы сегодня собирались созвониться и договориться сходить куда-нибудь, но из-за американцев и этих перевыборов у меня кардинально поменялись планы. Мне необходимо сегодня в шесть часов вечера вылететь в Питер. Приеду только поздно ночью с двадцатого на двадцать первое. Ты, наверное, уже будешь спать. Ты не очень обижаешься на меня?

— Нет. Работа, есть работа.

— Я позвоню тебе, когда приеду.

— Хорошо. Счастливого полета. Целую.

— Я тебя тоже. Пока.

В среду Николаев, помня о ждущей его в антиквариате книге по истории Кремля, проснулся около девяти, но пока он вылез из постели, выпил кофе и собрался, пробило двенадцать. В магазине он появился только во втором часу и сразу же направился в каморку, где сидел на приеме вещей у комитентов Юрий.

— Ну, показывай, — обратился Сергей к приемщику вместо приветствия.

— Привет. Чего показывать? Нечего уже показывать. Сегодня с самого утра прискакал от нашего постоянного клиента какой-то молодой человек, выложил мне за книгу «лимон», да еще сказал, что сдачу я могу оставить себе. Неплохо, не правда ли? Сто тысяч ни за что, ни про что заработал. Пораньше бы тебе надо просыпаться.

— Да я до пяти часов утра сидел над повестью. Итак, по четыре часа в сутки сплю. Проклятье, — хлопнув себя ладонью по лбу, ругнулся в сердцах Николаев, — какого черта я тащился сюда такую рань?

— Позвонить надо было.

— Терпеть не могу телефоны, ничего хорошего по ним не услышишь, вечно какие-нибудь неприятности сообщают. — Сергей на мгновение задумался, ему было жаль упускать нужную книгу. — Слышишь, Юр, а если я твоему покупателю накину две-три сотни, он уступит ее мне?

— Да ты что, он богат как Крез и сам кому угодно может накинуть. Бесполезно.

— Жаль. А еще чего-нибудь интересного у тебя нет, что зря я пришел?

— У меня, лично, в заначке ничего нет. Сходи, посмотри в торговом зале. Карты есть «восемнашки», неплохие гравюры, но по твоей теме я ничего не могу припомнить.

— Ладно, и на этом спасибо. Пойду, взгляну. До свидания.

Николаев прошелся по магазину, перебрал несколько больших папок с гравюрами и картами, но ничего интересного для себя не нашел. В совершенно расстроенных чувствах он вышел из антиквариата и, влившись в толпу гуляк, фланирующих по засаженному фонарями Арбату, направился в сторону Гоголевского бульвара. Раз ему не повезло с книгой, он решил взять себе в московском Литфонде путевку в дом творчества. Трехразовое питание, не надо отвлекаться на беготню по продуктовым магазинам, прогулки по свежему воздуху, большая библиотека под рукой и работа. Это была прекрасная идея, почему она сразу не пришла ему в голову?

Но, увы, в московском Литфонде, как и в букинистическом магазине, его ждало большое разочарование. Все льготные путевки были уже до конца лета распределены между секретарями писательских Союзов. По самым скромным подсчетам Сергея, подобных творческих объединений уже насчитывалось в Москве больше чем работающих литераторов. Причем большинство из Союзов сейчас, прикрываясь различными лозунгами о справедливости и защите интересов литераторов, занимались в основном «политико-социальным рэкетом», выколачивая деньги у руководства страны и вышестоящих чиновников от культуры, тем самым обеспечивая небезбедное существование своих литературных «боссов». До рядового же писателя, если и доходили какие-либо крохи, то в виде жалких подачек, на которые невозможно было прокормить и кошку, а не только сесть за серьезный роман. Ни для кого не было секретом, что оставшиеся после «боссов всех боссов» льготные путевки разбирали их многочисленные родственники и знакомые. Все же остальные распределялись среди прочих «блатных и крутых», выкладывающих по несколько сотен тысяч в день за плохую кухню и возможность вольготно пожить в построенных на деньги литераторов дачах. Николаеву, как и многим из его коллег, все это было не по карману. Поэтому и были забиты с марта по ноябрь все писательские дома творчества «новыми русскими», а на зиму и вообще превращались в гостиницы для приезжих.

Странно было то, что все это происходило под крышей Литфонда, старейшего профессионального объединения российских литераторов, записавшего еще сто пятьдесят лет назад в своем первом уставе, что оно создано для защиты и оказания помощи пьющим и малоимущим писателям. Сегодня же оно лишь кормило, холило и лелеяло расплодившихся богатеньких бюрократов от литературы.

Николаев вышел из столь негостеприимной для простого литератора организации и, пройдясь по бульвару, присел у памятника автору «Мертвых душ». Было жаль, что Гоголь не дожил до нашего времени, вот бы когда его литературный гений развернулся. Сергей пофантазировал немного на эту тему, затем поднялся и пошел в сторону метро, пора было ехать домой и приниматься за повесть. Боже, как не хочется, в такую погоду, закрывшись в душной комнате и обложившись бумагами, садиться за пишущую машинку.

Благо, что работа над детективом уже близилась к концу.

Этот, сидевший напротив за столом и обложившийся бумагами тщедушный старичок уже начал порядком надоедать Валентину Александровичу. Его занудные разговоры о необходимости свести дебет с кредитом и расходы с доходами кого угодно могли свести с ума. Лично у Маркова они вызывали отвратительную зевоту и уже давно сидели в печенке, но нельзя было не признать, что лучшего бухгалтера не было во всей Москве. Многочисленные проверяющие, налоговые инспекторы и прочие представители растущих как на дрожжах госструктур, не раз «наезжавшие» на контору Валентина Александровича и пытавшиеся урвать себе кусок, хотя бы официальной, так называемой надводной части огромного айсберга доходов от «брачного бизнеса», при виде этого задохлика тут же сникали и уходили несолоно хлебавши.

На вмонтированном в столешницу пульте зажглись сразу три крошечных лампочки — две красных и зеленая. Секретарше было велено, что если в кабинете кто-либо находится, то она обязана извещать хозяина о поступивших телефонных звонках при помощи световых сигналов. Два красных обозначали, что разговор весьма спешный, а зеленый, что разговор будет вестись по «засовской» линии с использованием, с той и этой стороны, особых дешифраторов.

— Минуточку, — прервал монолог бухгалтера Марков и взял трубку. — Я вас слушаю.

Это был Артист.

— Вы передали мне данные на клиента, но он еще вчера свалил в Петербург.

— Как это свалил? — Удивился Марков. — Вчера днем, перед тем как встретится с вами, я справлялся о нем. Он был в Москве. Может, где-то у вас произошла утечка информации и его предупредили о готовящейся акции?

— Исключено. Возможно, он выехал по служебным делам. Придется переносить срок исполнения, так как…

— Нет! — Перебив Артиста, вдруг взревел Марков. — Я не могу этого позволить! Отбейте ему телеграмму, чтобы он срочно вернулся. Пожар в квартире, воры или наследство. Что хотите то и делайте, но он мне нужен в Москве двадцать первого и очень холодный.

— Легко сказать. Ладно, попробуем что-нибудь сделать. Возможно, мы зря паникуем и он уже сегодня будет дома. Мне понадобится ваш приятель, навести кой-какие справки. Я сейчас не могу светится.

— Он — ваш. Секретарша соединит с ним. Только сделайте, как я сказал. До свидания. — Марков бросил трубку и, прикрыв ладонью глаза, откинулся на спинку кресла.

Бухгалтер, демонстративно отошедший при начале телефонного разговора в другой конец кабинета, вновь вернулся к своим бумагам. Он занимался исключительно официозной бухгалтерией и не желал знать больше ни о чем.

И правильно делал, ибо в мире имеется еще много областей человеческой деятельности о существовании которых простому смертному лучше и не догадываться. Для своего же здоровья.

— Давайте продолжим, — сказал Марков, массируя большим и средним пальцем руки себе виски. После каждой такой непредвиденной нервотрепки на него вдруг накатывала волна страшной головной боли. Проклятая мигрень, она и сейчас не могла оставить его в покое. — Повторите еще раз, что вы говорили по поводу тех денег, во втором квартале, что я дал журналистам на пропаганду и формирование среди молодежи нового взгляда на проблемы сексуальных меньшинств. Какова отдача от их работы?

Едва Николаев переступил порог квартиры, как к нему навстречу бросилась Наташка, одна из многочисленных соседок по коммуналке или, как шутил Сергей, местного отделения «кащенки».

— Сергей, у Измайловой опять крыша поехала. Насмотрелась вчера ночью по телевизору про всяких колдовские обряды, теперь носится в одной «комбинашке» по квартире, размахивает своим ночным горшком и орет, что соседи ее всю изурочили. Пипетку ей изрезали, а вместо лекарства отравы налили, — зашептала с придыханием женщина. Она находилась слегка под «шофе», впрочем это было ее обычное состояние, но держалась весьма интеллигентно. Здесь сказывалась длительная выучка и продолжительный опыт работы на всевозможных общественных и комсомольских должностях. — Все на меня валит. А про тебя говорит, что ты тоже колдун, ходишь ночью по комнате, заговоры какие-то бормочешь.

— Повесть я пишу. А любой текст надо проверять чтением вслух. А насчет хождения она загнула, в моей комнатенке повернуться из-за книг негде, не то что шагу ступить. Кстати, Александр Сергеевич тоже свои произведения читал вслух, а затем с криками «Ай, да Пушкин, ай да молодец!», отплясывал на своей конторке «буги-вуги».

— А разве и тогда такие танцы были?

— А ты как думала. Это один из древнейших ритуальных танцев Центральной Африки, а Пушкин, что ни говори, хоть и был в душе русским, а так и остался негром. То бишь — эфиопом.

— А я и не знала, — покачала головой соседка. — Надо дворничихе нашей рассказать. Она как напьется, так сразу «Евгения Онегина» начинает декламировать. Да, а что с соседкой делать будем? Я-то выпивши сегодня, мне как-то не с руки, может, ты психушку вызовешь?

— Разбирайтесь между собой сами, а если она мне будет мешать работать, то я ей и без психушки мозги мигом вставлю.

Николаев открыл свою комнату, вытащил из-за книжной полки довольно устрашающего вида африканскую маску, все, что осталось ему от прежних хозяев, и повесил снаружи на вбитый в дверь гвоздь. На него он обычно натыкал записки с информацией для соседей: «Я сплю, прошу не беспокоить и к телефону не подзывать» или «Буду через час, попросите, чтобы перезвонили».

Буквально через несколько минут маска была обнаружена вышедшей из своей комнатенки сумасшедшей соседкой. Об этом известил Сергея ее громогласный вопль. С криком «Обложили!», Измайлова вновь скрылась в своей каморке.

Теперь можно было надеяться, что в ближайшие несколько часов она не высунет из своей комнаты носа и не помешает плавному течению творческого процесса. Николаев сунул в магнитофон кассету с записью «Наутилуса-Помпилиуса», заправил чистый лист в пишущую машинку и принялся за работу. Надо было дописать две главы и переделать финал повести. Сделать его покруче, под стать нынешнему времени.

Марков бросил в багажник сумку, закрыл «Жигули» и, перейдя на другую сторону бульвара, и сел на заднее сиденье поджидавшего его «Мерседеса».

Водитель повернулся к нему и сказал:

— Валентин Александрович, только что передали, что вас разыскивал Артист. Он сказал, что все нормально, ваш клиент прибыл, но его немного задержали в аэропорту. Еще звонил «алкаш». Говорит, что у них мертвые души объявились. Просил кому-нибудь подъехать. Мы как раз рядом.

— Давай.

«Мерс» подкатил к отделению милиции. Вышедшего из машины Маркова радостными улыбками, как родного, поприветствовали двое автоматчиков на входе. «Главный сутер» кивнул им и направился к кабинке дежурного.

Навстречу ему бросился майор с повязкой дежурного на рукаве. Отведя Валентина Александровича в сторонку, он сказал:

— Она там, в обезьяннике. При задержании назвалась твоей подопечной — Козловой. Даже адрес ее дала. Ну, той самой, что кончил «потрошитель». Я же ту сучку как облупленную знал.

— Ты ей это сказал? — Нахмурил брови Марков.

— Нет, — покрутил головой майор. — Не я записывал ее, а наш новенький. Я пришел, глянул в журнал, посмотреть, нет ли там твоих девочек, и ахнул. Затем позвонил к вам в контору. Что делать с этой лгуньей? Наказать?

— Не надо, и без тебя найдется кому это сделать. Выпиши ей штраф и отпусти через пару часов, как будто ничего и не произошло. Но не раньше. Понятно?

— Ясно. Сделаем.

— Ты опять поддатый? Ну и несет же от тебя.

— Да тут иначе и не выдержишь до конца смены.

— Ты знаешь, что говорит магия по поводу алкоголя? То, что употребление его ворует у людей время.

— Точно, после хорошей пьянки только дня через два в себя приходишь. Водку дерьмовую продают, — махнул рукой милиционер.

— Я говорю не о русской болезни — похмелье, а о том, что алкоголь в буквальном смысле ворует время, отпущенное на твою жизнь. Один час под этим делом идет за два. И если хочешь подольше со мной работать, завязывай с пьянкой. Понятно?

— Куда уж понятней.

— Тогда — все. И не забудь, отпустишь ее не раньше чем через два часа.

Всю дорогу из Шереметьева Лысенко проклинал Аэрофлот и царящие в московских аэропортах нравы, так как именно по их вине им было потеряно несколько часов. Вначале задержали рейс из Питера, затем, уже в Москве, потеряли багаж. В общем, ему сорвали все планы, а ему еще надо было по приезде заехать в пару мест и сделать несколько неотложных дел.

Домой Анатолий приехал уже далеко за полночь и первым делом засел за бумаги. К завтрашнему вечеру необходимо было подготовить отчет о поездке и еще раз внимательно просмотреть документы по проекту с американцами.

Эти ребята всегда умудрялись в последний момент вставить в договор какой-нибудь заковыристый пункт, освобождающий приглашающую сторону от ответственности, даже, если бы конфликтная ситуация возникла по их вине.

Много артистов уже погорело на подобных штучках. Некоторым даже приходилось продавать последние концертные костюмы, чтобы, расплатившись с долгами, вернуться на Родину. Анатолию не хотелось, что бы подобная ситуация произошла с ним и его подопечными.

Телефонный звонок в ночной тиши прозвенел настолько неожиданно, что заставил Анатолия вздрогнуть. Он оторвался от бумаг и взглянул на часы. Кому это вдруг приспичило беспокоить его в такую позднь? Может, Марина?

Он поднял трубку.

— Я слушаю.

— Анатолий, хочешь увидеть свою новую подружку в ее настоящем качестве? — Произнес в трубке приятный мужской баритон.

— Не понял.

— Сейчас поймешь. Тебе достаточно подъехать через часок к отделению милиции, «менты» обычно в это время выпускают на волю «ночных бабочек», и посмотреть в каком виде предстанет перед тобой твоя подружка.

— Кто вы? Что за бред вы несете? Каком отделении?

Мужчина назвал номер и адрес отдела внутренних дел, затем добавил:

— Приезжай, не пожалеешь. Все они, сучки, такие. Я не подстрекатель, но я бы, на твоем месте, этого не потерпел. — Тут мужчина сделал небольшую паузу и почти выкрикнул в трубку: — Я бы пришил эту дрянь! Тем более, — он вновь перешел на спокойный и вкрадчивый тон, — что все равно сейчас все убийства проституток списывают на «неуловимого Джека». А ему, я думаю, все равно — одной больше, одной меньше.

На другом конце провода нажали на рычаг и разъединили линию, но Анатолий еще долго совершенно бездумно смотрел на телефонную трубку, пока, наконец, не догадался ее положить. Затем он вновь взглянул на часы и после некоторого внутреннего колебания набрал номер Марины. Анатолий сейчас многое бы отдал, чтобы услышать ее заспанный голос, но его мольбы были тщетны, из трубки доносились лишь длинные гудки.

Лысенко щелкнул по клавише отбоя, выключил ноутбук, встал из-за письменного стола и подошел к распахнутому в ночь окну. Этот странный телефонный разговор совершенно выбил его из рабочего русла. Интересно, кто это звонил? Где-то он уже слышал этот голос. Но где? Что бы значил этот ночной звонок? Выяснить или ответить на все эти вопросы можно было только одним способом.

Анатолий накинул на плечи куртку, взял ключи от машины и вышел из дома.

Держась на почтительном расстоянии, Лысенко подъехал вслед за Мариной к ее дому и подождал пока она выйдет из машины. Сейчас она уже была без своего странного парика и длинном светлом плаще, скрывавшем рабочий прикид «ночной бабочки». Анатолию даже показалось, что она успела избавиться и от своего вульгарного макияжа. Убедившись, что женщина скрылась в дверях своего подъезда, Лысенко вышел из машины и поднял голову. Через несколько минут в двух окнах на восьмом этаже вспыхнул свет.

Вновь сев в машину, Анатолий развернулся и медленно направился к своему дому. Стоявшая в десятке метров от него светлая машина с затемненными окнами два раза мигнула подфарниками и, проехав квартал, тоже свернула, вслед за ним, на бульварное кольцо.

Анатолий ехал и думал. И хотя мысли в его голове сейчас представляли страшный сумбур, единственное, что он знал точно, — его поздний телефонный собеседник не соврал, это была Марина. Хотя, в первый момент, когда она вместе с остальными задержанными проститутками, выходила ранним утром из отделения милиции, он едва ее признал. Да, здесь никаких сомнений быть не могло, разве что у нее есть сестра-близняшка, но он бы тогда о ней обязательно знал.

— Черт, что с этими бабами происходит!? — Воскликнул он и в сердцах стукнул по баранке автомобиля. — Что им надо?

Нет, правду утверждал один его знакомый, что женщины в столицах совершенно испорчены обилием соблазнов, иностранцев и богатых новых русских. Еще его приятель говорил, что жену надо обязательно брать себе из провинции. Но кто может дать гарантию, что и она не скурвится в этом греховном и развратном городе через год-другой?

Вот, примерно с такими мыслями, Анатолий и добрался до дома, и, даже не поставив машину в гараж, и, не раздеваясь, завалился спать.

Проснувшись, Марина сварила кофе, села возле телефона и просмотрела номера телефонов абонентов звонивших в ее отсутствие. Было всего два звонка. Один был из таксофона, второй от Анатолия. Оба звонка поступили примерно в то время, когда она находилась в камере предварительного заключения в отделении милиции.

Интересно, зачем ей так поздно звонил Анатолий? Может, только прилетел из Питера и соскучился? Или что-то случилось? Надо ему позвонить. А что она скажет по поводу своего отсутствия ночью? Не хорошо как-то получалось. Может, опять сказать, что отключила телефон? Нет, лучше, пусть первый позвонит, тем более, что обещал.

В прихожей раздался звонок. Марина отставила чашку с кофе и пошла открывать дверь. В дверях стоял следователь из прокуратуры.

— Здравствуйте, — скромно, как опоздавший на урок школьник, поздоровался Григорьев. — Разрешите войти?

— А у меня есть выбор? — Недовольно скривила губы Марина, только этого болвана ей сейчас не хватало.

— Если вам это будет приятно, то мы можем поговорить и на лестничной клетке.

— Проходите, — буркнула она и, повернувшись, направилась в гостиную.

Константин Григорьев устроился в том самом кресле возле телефона, в котором сидел в свой последний приход с Николаевым.

— Случаем, это не вы взяли мою записную книжку? — Спросила она.

— Ах, так это ваша? — Делано изумленно воскликнул он и вынул из кармана пиджака Маринину записную книжку. — А я-то думал, чья она? Чуть голову себе не сломал. Наверное, крутил ее в руке и, когда уходил, машинально сунул в карман.

— Сказки можете своей бабушке рассказывать, — Марина вырвала у него из руки свою собственность. — Ну, узнали что-нибудь новенькое?

Григорьев покосился на записную книжку и сказал:

— Немного. Поверьте, это была чистая случайность.

— Немного? — Марина села поджав ноги на диван. — Я вас спрашиваю не о книжке, а об убийце моей подруги. — Она показала на висевший на противоположной стене календарь с тремя шестерками. — Тридцать одна девушка уже никогда не сможет придти и выразить благодарность за вашу прекрасную работу.

— Мы проверили вашу версию. К сожалению, я был не прав.

— Конечно, не прав. Сегодня вы нашли еще одну?

— Да, но я не хочу об этом говорить. Не имею права.

— Но вы хоть что-нибудь выяснили по поводу этого маньяка?

— Мы имеем несколько свидетельниц и его описание: высокий мужчина, лет тридцати, ездит на светлой иномарке.

— Ну, об этом, все газеты пишут, — усмехнулась Марина. — И под это описание подходят по крайней мере пятьсот тысяч мужчин в городе и московской области.

Григорьев внимательно посмотрел на Марину и задумчиво произнес:

— Может быть, может быть…

— Вы чего-то не договариваете.

— Нет, почему же?.. Скорее, это относится к вам. — Григорьев встал. — Ладно, мне надо идти, работать. Отчет писать.

— Может, кофе выпьете? — спросила, поднявшись с дивана Марина.

Следователь, пропустил предложение хозяйки мимо ушей и, обернувшись уже в дверях гостиной, сказал:

— Да, Вот еще, о чем бы я хотел вас попросить, не занимайтесь самодеятельностью. Это очень опасно.

— На что вы намекаете? — Поинтересовалась Марина.

— На ваши ночные рейды.

— Откуда вы узнали?

— Это моя работа, — с этими словами Григорьев вынул из кармана сложенный вчетверо листок и протянул Марине.

Она развернула бумажку. Это была копия квитанции на штраф, выписанной сегодня ночью в отделении милиции на фамилию ее погибшей подруги.

— Но вы же не можете его найти, — скомкала квитанцию Марина.

— Этот человек ненормальный и очень опасен.

— Это мое дело, когда и с кем я гуляю ночью.

— Да, да, конечно. Вы взрослая женщина, — сказал Григорьев открывая входную дверь, — но все же, я хочу вас предупредить, — не играйте с огнем.

— Дурак! Индюк набитый черносливом, — выругалась Марина вернувшись в гостиную, к своему остывшему кофе. — Очень мне нужны его запоздалые извинения. Все равно я первая поймаю этого ублюдка. Первая!

Она вдруг всхлипнула и, закрыв лицо руками, рухнула с рыданиями на диван.

Боже, как они все ей надоели! Приходят как к себе домой, выспрашивают, вынюхивают. А эти мужики с масляными глазками на ночных улицах. Как же ей все это опротивело. Ей хотелось только тепла, красоты, душевного покоя и немного любви. И в один момент какой-то урод все это обратил в прах. Эх, Лариса, Лариса, что же ты наделала! Но я докажу им, что люблю тебя. И, что бы мне это не стоило, я найду этого ублюдка…

«Вот зараза, уймется он когда-нибудь?»

Анатолию совершенно не хотелось подниматься и подходить к телефону.

После вчерашнего перелета, поиска багажа в аэропорту и сегодняшней ночной слежки за Мариной, он чувствовал себя совершенно разбитым.

Наконец, не выдержав, Анатолий встал и поднял трубку.

— Да, я вас слушаю.

— Здравствуйте, — сказал на другом конце провода мужской голос. В первое мгновение Лысенко даже показалось, что это звонит его ночной собеседник. — Извините, что беспокою вас в столь ранний час, но у меня есть к вам одна большая просьба. Я брат вашей соседки Марины Кирилловой из седьмой квартиры. Вы, вероятно, ее знаете?

— Да, мы знакомы, — буркнул в трубку все еще сонный Анатолий.

— Я очень извиняюсь. Дело в том, что я сейчас улетаю на ПМЖе в Америку, но на неделе я успел немного повздорить с Мариной и своей многочисленной родней. Знаете, обычный конфликт поколений, но мне тяжело уезжать не извинившись. Тем более, я боюсь, что Марина будет волноваться. Я вчера целый вечер звонил, но не застал ее дома. Вы не могли бы от моего имени написать ей записку и передать вечером, когда она придет с работы?

— Сейчас, только найду на чем записать. — Анатолий взял первый подвернувшийся под руку листок бумаги и зашарил по столу в поисках ручки. Спросонья он ни как не мог ее обнаружить, но, наконец, нащупал среди оставленных еще ночью бумагах. — Диктуйте.

— «Дорогая Марина, извини, что так получилось. Я очень сожалею за содеянное мной, и прошу прощения, что причинил тебе, да и всем остальным такую боль.» И подпись — «Анатолий.»

— Мы — тезки?

— Да, сестра сказала это, когда, на всякий случай, дала мне ваш телефон. Как вы думаете, не очень высокопарно звучит мой текст?

— Нет, нормально, если у вас, действительно, был серьезный конфликт с родственниками.

— Только не забудьте передайте это послание Марине, когда она придет вечером с работы. Заранее буду вам благодарен. Спасибо и до свидания.

Анатолий положил трубку и подумал, что лучше он не будет передавать эту записку из рук в руки Марине, а засунет за дверной косяк. Дело в том, что не в меру эмансипированная соседка Лысенко, уже неоднократно подкатывалась к нему с довольно прозрачными предложениями своего пышного тела. И с каждый разом Анатолию все с большим трудом удавалось отвертеться от всевозможных попыток затащить его на чаек, кофеек, блинчики или рюмочку коньячка. Тем более, что сейчас встреча с ней ему была бы вдвойне неприятна, так как ее имя напоминало ему о Федоровой.

Все, хватит с него Марин. Достаточно!

Он взглянул на часы. Еще не было девяти. Спать расхотелось. Пора было выбрасывать всю эту лирическую чушь из головы и садиться за договор. Звонить Марине он больше не будет. Хватит с него столичных интрижек и проституток. А если он и надумает жениться, то поедет на периферию и привезет оттуда нормальную бабу.

Лысенко направился на кухню, поставил на плиту чайник и открыл холодильник. Лампочка в нем не работала, по стенкам морозильника стекали тоненькие струйки. Анатолий глянул вниз и только сейчас обнаружил, что стоит в огромной луже воды. Чертыхнувшись, он подошел к выключателю и несколько раз щелкнул им. Света не было. Проклятье, сколько это может продолжаться? За последний месяц это уже было в третий раз.

Устанавливают предохранители, а не берут в расчет все возрастающее количество различных домашних приборов и их энергопотребляемость.

Анатолий накинул халат и вышел на лестничную площадку. В коридоре тоже было темно. В электрощите копался молодой парень в синей спецовке.

Похоже, что дело было не в пробках, а намного серьезней.

— Вы не подскажите, когда включат свет?

От стены отделилась темная фигура мужчины, которого Анатолий сразу и не заметил.

— Вот, посмотрите, сколько это будет продолжаться? Да так вы сожжете не только себя, но и соседей, — мужчина протянул Лысенко какой-то светлый цилиндр, напоминавший по размеру электрическую пробку.

Анатолий сделал шаг вперед и нагнулся, чтобы получше рассмотреть то, что мастер хотел ему показать, но тут струя како-то газа ударила ему в лицо, и он провалился в еще большую темноту, чем та, что царила на лестничной площадке.

Человек в маске козла взял в одну руку восковую фигурку, в другую острую металлическую спицу и медленно, бормоча какое-то латинское заклинание, проткнул ею вольта, затем поставил его на край стола и легонько подтолкнул. Кукла качнулась как живая, но не упала. Из-под козлиной маски послышался довольно странный, напоминавший хрюканье, смех. Мужчина толкнул восковую фигурку еще раз, затем взял со стола сотовый телефон и набрал короткий, состоящий всего из двух цифр номер.

— Слушайте внимательно, я не буду повторять дважды. У человека, которого вы разыскиваете по поводу убийств проституток, серебристый «Мерседес» за номером «эм-ю, двести тридцать четыре, ка, семьдесят семь». Я сам видел как он убил очередную жертву напротив Кремля и проследил за ним. Сейчас машина стоит в Промышленном переулке, дом четыре. Если вы хотите схватить его пока он еще кого-то не убил, то поспешите. А то опять заявите в газетах, что опоздали.

— Кто вы, откуда звоните? Скажите ваше имя и фамилию, — спросили на другом конце провода.

Но мужчин пропустил эти вопросы мимо ушей и, прежде чем отключить аппарат, добавил к уже сказанному:

— Я перезвоню позже по поводу обещанного вами вознаграждения за помощь в поимке этого убийцы.

Мужчина положил трубку и с удивлением взглянул на восковую фигурку. Она все еще, находясь в каком-то неустойчивом, даже более того, в совершенно противоестественном состоянии, покачивалась на краю стола. Вероятно причиной того, что вольт до сих пор не упал, была огромная спица. Она служила ему противовесом, как канатоходцу в цирке шест.

Мужчина в маске выдернул стальную иглу из восковой фигурки и с силой швырнул вольта об пол. Упав, он раскололся на несколько частей. Но мужчине этого показалось мало и он, с какой-то совершенно неистовой злобой опустил ногу на лежавшую отдельно от туловища восковую головку и раздавил ее пяткой. Раздался странный писк, как будто наступили на нечто живое. Пламя в горевшей в кованном подсвечнике черной свече вдруг ярко вспыхнуло, дернулось несколько раз из стороны в сторону и тут же погасло. В помещении сразу стало заметно темнее и запахло серой. Мужчина взял со стола трубку портативного сотового телефона, бросил ее в горящий камин, снял маску и, запахнувшись в расшитый каббалистическими пентаграммами плащ, вышел из обитой черным шелком залы.

Помощник Григорьева Владимир Коровьев ворвался в кабинет как сумасшедший и закричал прямо с порога:

— Константин Александрович, только сообщили, что был анонимный телефонный звонок. Человек назвал марку машины преступника, ее номер и координаты места, где она сейчас стоит. Через пару минут у нас будет его фамилия и домашний адрес. Я заказал группу захвата. Информатор сообщил, что убийца может и слинять.

— Что ты такой возбужденный? — старший следователь нехотя оторвался от написания очередного отчета начальству, дававшегося ему с большим трудом. Он только что сел за стол, возвратившись от Федоровой, а тут еще влетают разные, отвлекают своими анонимными доносами. — Скорее всего это очередная липа. Сколько у нас подобных сообщений было. Вероятно и здесь какая-нибудь обманутая женушка решила нашими руками проучить своего благоверного. Представляешь себе такую картинку. Мужик приезжает на иномарке к любовнице. Все путем — коньячок, шампанское, закуска. Он снимает штаны, залезает на бабу, а тут твоя группа захвата в касках, бронежилетах и с оружием на изготовку вваливается. Этак можно мужика и импотентом на всю жизнь оставить. На что его обиженная супружка и рассчитывает.

— Нет, я чувствую, это не липа. Тем более, что звонил мужчина, а не женщина. Он назвал место, где произошло последнее убийство. Об этом мы еще никому не сообщали.

— Ага, — кивнул головой Григорьев, собирая разбросанные по столу страницы отчета, — как же, не сообщали. Да об этом, наверное, уже пол-Москвы знает. Разве можно твоих коллег заставить держать язык за зубами.

— Константин Александрович, давайте быстрей. Мы можем упустить его.

— Где данные на владельца машины? Ты говорил, что они у тебя через пару минут будут, — поинтересовался старший следователь, закрывая свои бумаги в сейфе.

— Я по пути за ними забегу, — сказал Владимир. — Дорога каждая секунда.

— Я готов, — Григорьев сунул в кобуру под мышкой пистолет и махнул рукой в сторону двери. — Поехали. Не забудь напомнить мне позвонить из машины начальству. Ну, если это очередная лажа, я из тебя отбивную сделаю, а затем заставлю всю ночь переписывать отчет.

Марина накинула халат и подошла к трезвонившему телефону.

— Здравствуйте Марина, это Сергей Николаев. Я звоню по поводу своей рукописи. Вы ее прочли?

— Да. Там есть довольно интересные места. Мне понравилось.

— Я мог бы ее сегодня забрать?

— Да, пожалуйста, но днем я буду занята, надо отвезти машину в автосервис. Затем у меня встреча с парикмахером. Вы можете зайти за рукописью к часам девяти вечера. К этому времени я освобожусь.

— Хорошо, договорились. Я заеду к вам в девять. До свидания.

Марина положила трубку и подумала, что телефон и телевизор — два самых страшных изобретений двадцатого века. Они отбирают огромное количество времени, а его не так уж много и отпущено человеку. Впрочем, у телефона есть и свои прелести. Надо будет позвонить Эдичке, может он подскажет ей что-нибудь по поводу «числа зверя». Она набрала его рабочий телефон.

Трубку поднял Эдуард.

— Здравствуй, это Марина. Я звоню потому, что ты много читал и много знаешь.

— Ты слегка преувеличиваешь мои достоинства. Единственно, что я точно знаю, так это то, что ничего не знаю. Ты, вероятно, слышала теорию о том, что человек представляет собой лишь точку в центре круга. Круг — это багаж знаний, которыми обладает «хомо сапиенс». Но с ростом площади круга, увеличивается и площадь соприкосновения с неизвестным, а значит человек разумный все больше начинает страдать и комплексовать от недостатка своих знаний. Вот почему наиболее значительно выглядят тупицы, которые ничего не знают, да и знать не хотят. У меня есть один знакомый деятель. Так он говорит, что за свою жизнь прочел всего одну книгу — «Преступление и наказание» Достоевского. Да и ту не до конца, только первую часть. Зато как внушительно и авантажно он выглядит. Что я рядом с ним. — В трубке послышался кашель. — Вот, проклятое курево. Американские индейцы круто отомстили нам за разрушение свой древней цивилизации и завоевание Америки. Пожалуй, что каждый год от рака легких умирает на порядок больше людей, чем уничтожили в Америке все испанские конквистадоры.

— Накаркаешь. Бросай лучше курить. Или переходи на сигареты с фильтром. Сейчас много приличных и известных марок появилось в продаже. А то смолишь свой вонючий и ядовитый «Беломор».

— Что ты понимаешь в этом? Они все ядовиты, а за внешним эффектом я не гоняюсь, мне важно содержание и кайф! Знаешь, чем отличается эстет от обычного инженера?

— Нет.

— Внешне, практически ни чем. На нем такой же плащ, как на инженере, только карманы шиншиллой подбиты. Ладно, оставим в стороне мои умственные изголения, какой у тебя вопрос?

— Видишь ли, я заинтересовалась числом «шестьсот шестьдесят шесть», так называемым «числом зверя». Ты не подскажешь мне, почему оно так называется? Где мне можно найти что-нибудь по этой теме почитать?

— Эко тебя бросает, на прошлой неделе ты психологией интересовалась, теперь кабалистикой и священными текстами. — В телефонной трубке послышался смешок Эдуарда, затем на несколько мгновений воцарилась тишина, слышно было лишь слабое потрескивание на линии. — Дело в том, что я не слишком силен в богословии. Знаю только, что упоминание об этом числе встречается в откровениях Иоанна.

— Это я читала.

— Вся остальная информация об этом числе у меня почерпнута из популярных книжек, которые никакого серьезного отношения ни к теологии, ни к теософии не имеют.

— А может, ты подскажешь мне, почему тогда в библии, кроме зверя, упоминается еще какой-то дракон? Кто же из них сатана и кто дьявол?

— Ну, во-первых, «сатана» — это еврейское слово. В переводе на русский язык оно означает врага или противника. Понятно?

— Да, — кивнув, сказала в трубку Марина.

— А слово «дьявол», в переводе с греческого, — обольститель, клеветник. Дело в том, что библия представляет собой как бы сборник переводов священных текстов с различных языков. Их переводом и переписыванием на протяжении веков занималось значительное число людей, и не все они хорошо владели иностранными языками. Именно поэтому в библии и встречаются различные разночтения. Но одно бесспорно, что противником Бога и людей является огромный дракон, он же древний змий и дьявол.

Вообще, у него, как у одного из бывших ангелов Бога, имеется огромное количество имен. Это и «Князь мира сего», и «Сатана», и «Бог века сего», и «Князь тьмы», и так далее. Всех не упомнишь.

— Да, а кто тогда зверь? Причем, я вычитала в откровениях, что их там было даже два?

— Я не помню на память всю библию и могу тебе только сказать, что неоднократно перечитывая откровения Иоанна Богослова, особенно те места, где есть упоминания о звере, я не мог избавиться от мысли, что автор или авторы этого священного текста прибегли к некому иносказательному методу изложения своей идеи. Подобное повествование часто использовалось в те времена. Речь идет не о каком-то конкретном, физически существующем звере, а о звере который сидит в каждом из нас. Возможно, это как бы предостережение, что не стоит считать до шестьсот шестидесяти шести, чтобы вызвать его.

— Не поняла, — Марина переложила трубку из одной руки в другую и поудобней устроилась на диване, — ты не мог бы повторить. И попроще.

— Довольно сложное задание. Для того, чтобы объяснить ход моих мыслей, надо будет пересказать тебе огромное количество теорий, учений и религий различных цивилизаций, объяснявших, каждая по-своему, происхождение всего живого на Земле. Попробую покороче. По-моему, дело в том, что сатана или зверь не существует отдельно от человека. Это как бы еще одна ипостась, еще одна сторона личности человека, оставшаяся с тех времен, когда ему приходилось завоевывать себе место под солнцем при помощи клыков и когтей. В каждом из нас сидит зверь. По-моему, древние жрецы или маги, еще задолго до появления священных текстов, считали, что, используя магические числа или особые заклинания, можно вызвать дух этого зверя или воспоминания о прежнем у каждого человека. Эти знания, в иносказательной, понятной лишь посвященным форме, вошли в библию. Не зря там имеется фраза, что число зверя может сосчитать лишь тот, «кто имеет ум». Можно предположить, что здесь подразумевается какое-то тайное знание, скорей всего это древнее мистическое учение о числах. Греки, например, придавали ему очень большое значение. Возможно, этими тремя шестерками зашифрована какая-то информация или сама сущность происхождения человека. Впрочем, это все мои фантазии, и вряд ли они смогут помочь разобраться в интересующем тебя вопросе.

— Нет, почему же, ты рассказываешь довольно интересные вещи и выдвигаешь любопытные теории.

— Какие теории? О чем ты говоришь? Все это старо как наш мир. Вечно мы во всем простом пытаемся найти нечто сложное, в большинстве же случаев ответы на многие волнующие нас вопросы лежат на поверхности. Да и в нас самих заложено громадное количество информации и древних знаний, но мы до сих пор не можем всем этим богатством правильно воспользоваться. Мы уподобляемся дикарям, которые владеют огромной библиотекой по всем отраслям знаний на лазерных дисках, но не знают на что употребить эти блестящие кружочки, поэтому носят их на шее. Ладно, извини, меня тут лаборантки уже дергают. Надо бежать к начальству, для очередного нагоняя. Пока.

Марина положила трубку.

Похоже, и здесь она не получила никакого вразумительного ответа на вопрос о «числе зверя». Хотя, его теория о сидящем внутри каждого из нас «зверя», довольно интересна. Не зря же народ говорит: «Не буди во мне зверя». Что-то в этом есть. Сосчитаешь, сколько надо, скажешь какое-нибудь заклятье, и вот, — зверь перед тобой.

Или внутри нас…

— Ну, что Володя? — Спросил Григорьев у своего помощника, только что вернувшегося в квартиру Анатолия Лысенко после осмотра его «Мерседеса».

— В бардачке машины нашли целлофановый пакет с золотыми украшениями. Я проверил, они проходят по двум эпизодам с убийствами проституток.

Отдельно, буквально на самом виду, между водительским и пассажирским сиденьями, мы обнаружили сверток с цепочкой, кольцами и золотыми часами принадлежавшими последней жертве.

— Больше ничего?

— Нет.

— Странно, почему он оставил в машине такие страшные улики? И куда делось остальное золото?

— А может, он его продавал и рассылал деньги по детским домам? Помните, то старое дело в Прибалтике, нам о нем рассказывал ваш знакомый журналист, когда сынок какого-то секретаря партии грабил проституток по ночам?

К ним подошел один из экспертов и сообщил:

— Труп можно выносить.

— Что скажите? — Спросил у него Григорьев.

— Если предсмертная записка написана покойным, то, на первый взгляд, все выглядит вполне правдоподобно, как банальное самоубийство. Более точно об это можно будет сказать лишь после вскрытия.

— Ладно, выносите, — сказал Григорьев, — а я пока займусь его бумагами.

Хотелось бы получше разобраться в этом парне.

Он прошел в кабинет, снял с книжной полки несколько стоящих на самом виду папок и перелистал их. Здесь были собраны и аккуратно подшиты проездные билеты и гостиничные счета. Старший следователь пристроился на уголке письменного стола и стал внимательно просматривать их, выписывая в свою записную книжку даты последних командировок Лысенко.

— Что вы ищите? — Поинтересовался появившийся на пороге Владимир.

— Пока еще сам не знаю, — сказал Григорьев, переписывая в книжку очередную дату, — но, возможно, мы можем обнаружить что-нибудь интересное для нашего расследования. Кстати, мне хотелось, что бы ты занялся портативным компьютером. Здесь нужен специалист, который мог бы снять с него защиту и сделать распечатку изменявшихся за последние три-четыре месяца файлов. Эти маньяки очень любят вести дневники и подробные записи о своих преступлениях.

— Давайте, я попробую. Может, здесь будет достаточно отключить установленную на материнской плате батарейку, которая питает часы и «биос». Тогда компьютер забудет введенный пароль, и мы сможем в него спокойно проникнуть. В этом случае нам не придется снимать «винт» и подсоединять его к другому компьютеру. Правда, может быть и так, что и на винчестер он поставил защиту, но это бывает редко.

— Что ж, попробуй, — сказал Григорьев, — только не загуби информацию.

— Мне понадобится маленькая крестообразная отвертка. Пойду, спрошу у экспертов, — Владимир Коровьев вышел из кабинета на несколько минут, затем вернулся уже с набором инструментов в кожаном футлярчике и занялся ноутбуком Лысенко.

Закончив с проездными билетами, старший следователь закрыл папки, вытащил из кармана распечатанный на принтере календарь с тремя жирными шестерками и начал, сверяясь с записями в своем блокноте, зачеркивать числа в календаре. Закончив работу, он подошел к копающемуся во внутренностях разобранного ноутбука Владимиру Коровьему.

— Посмотри, что получается. Судя по билетам и счетам из гостиниц, наш покойник мог участвовать всего лишь в нескольких эпизодах с убийствами.

— Может, у них целое сообщество почитателей сатаны? Лысенко же участвовал только в двух-трех эпизодах, затем раскаялся в содеянном. Кстати, вы знаете, о какой Марине идет речь в его посмертной записке?

— Не трудно догадаться. Предчувствие не обмануло меня. Я понял по реакции Федоровой, что она это дело не оставит и рано или поздно выведет нас на преступника. Но мне не верится в запоздалое раскаяние преступника. Серия убийств еще не закончена, осталось последнее. Нам ни в коем случае нельзя расслабляться и упускать из виду Федорову. Особенно, сегодня. Мне кажется, что «Джек-потрошитель» мог специально подсунуть нам этого парня.

— А как же посмертная записка?

— У нас еще нет ответа графологической экспертизы. Но, если записку и написал Лысенко, то в ней не содержится никакой информации, что именно он убивал женщин. Тем более, что проездные билеты говорят о том, что по большинству эпизодов у него есть железное алиби.

— А если, именно счета и проездные билеты являются фальшивками, — оторвавшись от компьютера и поправив сползшие на нос очки, сказал Владимир. — Покойный специально готовил их как алиби себе.

— Что ж, надо проверить и этот вариант, — задумчиво произнес Григорьев и, взглянув на своего помощника, улыбнулся. — Фамилия, однако, тебе досталась. Осталось только разбить одно стекло в очках, а другое вообще выдавить, и вылитый Коровьев из «Мастера и Маргариты».

— В таком случае, ваша фамилия должна быть Воланд. Это будет как раз в контексте нашего расследования.

Марина бросила взгляд в зеркало. Прическа удалась на славу. Ее парикмахер как всегда оказался на высоте. Жаль будет сегодня ночью натягивать на это произведение парикмахерского искусства рыжий парик.

Молчавший почти целый день, телефон проявил признаки жизни. Федорова взглянула на часы. Без пяти девять. Может, это Анатолий? Она уже соскучилась по нему, но ей нельзя было сегодня расслабляться, предстояла довольно трудная ночка. Марина подняла трубку.

— Алло.

— Бог мой, кого я слышу. Догадываешься, кто тебе звонит? — Произнес в трубке мужской голос.

— Марков?

— Можно и без фамилий. Ты еще не оставила идею поймать убийцу своей подруги? Может…

— Тебе-то какое дело? — Резко оборвала его Марина.

— Дело в том, что я знаю, где он сейчас находится и где его схрон. Ты же знаешь, он прикончил много моих девок, у меня на него тоже есть зуб.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не хочу посвящать в это дело лишних людей и милицию, но если ты через полчаса успеешь подъехать туда, куда я скажу, то сможешь встретиться с убийцей своей подруги и помочь мне с ним разобраться.

— У меня машина в ремонте.

— Это не далеко, в центре. Возьми такси или частника. Все, жду тебя через полчаса на Волхонке, напротив входа в музей зарубежного искусства. — В трубке раздались короткие гудки.

Марина вновь взглянула на часы. Без двух минут. Если добежать до метро, то можно успеть к половине десятого. Она накинула на себя плащ, сунула в карман газовый баллончик и, выскочив на лестничную площадку, несколько раз нажала на горящую кнопку лифта, но он не отреагировал на ее вызов.

Марина несколько раз стукнула по металлической дверце и вновь нажала на кнопку. В шахте лифта что-то загудело и через несколько секунд он остановился на восьмом этаже. Федорова кинулась к распахнувшимся дверям и едва не столкнулась с выходившим из лифта Николаевым. Она быстро затолкала его назад и, нажав на кнопку первого этажа, сказала:

— Извините, я очень спешу. Вы на машине?

— Да, — кивнул головой слегка оторопевший от столь странного поведения Марины.

— Подбросьте меня до музея Пушкина на «Кропоткинской». Я опаздываю. Рукопись я вам отдам завтра.

— Хорошо.

Николаев подвез Марину на Волхонку, и она, махнув на прощание рукой, выскочила из машины. Уже отъезжая, Сергей увидел в зеркале заднего обзора как она перебежала на другую сторону улицы и остановилась, оглядываясь по сторонам. К ней подошел какой-то человек в черной куртке.

Тут Сергей свернул на Гоголевский бульвар, и Марина с мужчиной исчезли из вида.

— Ну, куда ты провалился? — Набросился на своего коллегу сидевший в припаркованном возле дома Федоровой «жигуленке» мужчина. — Ты же сказал, что всего на пару минут.

— Ни одного работающего туалета в округе нет. — Спросил подошедший, садясь на место водителя и вставляя ключ в замок зажигания. — А что такое?

— Ей несколько минут назад позвонили, она вышла с каким-то мужиком, села в машину и уехала.

— А на что ты здесь был?

— Ты же ключи не оставил от машины!

— Черт, проклятая привычка! Ты сообщил куда следует?

— Тебя ждал. Ты у нас за старшего.

— Да, не хорошо получилось. Но она же обычно только около полуночи выходит. Теперь Григорьев с нас три шкуры сдерет. Номер машины, хоть, запомнил?

— Да.

— Что ж, и то хорошо. Звони.

— Константин Александрович, срочное сообщение от восьмого. Они упустили Федорову.

— Как, упустили?

— Степанов отлучился в туалет, а ей в этот момент позвонили. Она выскочила как ошпаренная из подъезда, села с каким-то мужчиной в светлые «Жигули» за номером «А 37–78 ММ» и уехала в неизвестном направлении.

— Немедленно объявить машину в розыск. Только предупреди ГАИ, что водитель может быть вооружен и опасен, так что пусть производят задержание поаккуратней. Но, самое главное, нам нужны все пассажиры «Жигулей» живыми, а то они могут и переусердствовать. И пусть ничего не трогают в машине. Мы выедем сразу же по получении сообщения от них.

— Есть, — сказал помощник Григорьева и быстро вышел из кабинета.

— Теперь, из-за некоторых товарищей, которых в самый ответственный момент вдруг пробирает понос, остается только сидеть сложа руки и ждать с моря погоды. — Старший следователь пристроился на заваленном папками диванчике и, действительно, сложив руки на груди, закрыл глаза. После сегодняшнего ночного дежурства, он, несмотря на то, что принял несколько таблеток аспирина и немного поспал, чувствовал себя прескверно.

«Скорей бы заканчивались хоть эти выборы,» — морщась от головной боли, подумал Григорьев.

Ждать пришлось не так уж много, минут через десять раздался звонок, и заместитель дежурного по городу сообщил, что машина задержана, но пассажиров в ней нет.

— Поехали, — сказал старший следователь своему помощнику. И они, прихватив еще двух человек, быстро заняли места в «Волге».

К месту задержания «жигуленка» следственная группа подъехала в двенадцатом часу. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как оперативники упустили Федорову. Григорьеву даже не хотелось думать, что за это период могло с ней произойти. У него было отвратительное предчувствие, а оно, обычно, его никогда не обманывало.

Следователь со своими помощниками вышел из «Волги» и пошел к задержанному «жигуленку». Машина ему показалась знакомой. Он взглянул на номер, затем перевел взгляд на небольшую вмятину на правом переднем крыле. Так и есть!

— Где водитель? — Обратился Григорьев к стоявшему возле «Жигулей» милиционеру с полосатым жезлом.

— Там, — «гаишник» кивнул на стоявшую впереди милицейскую иномарку.

— Как прошло задержание? — Спросил следователь.

— Спокойно. Оружия при нем не обнаружено. Правда, когда мы хотели надеть на него наручники, он начал трепаться по поводу прав человека, так что пришлось врезать ему пару раз дубинкой по ребрам.

Григорьев подошел к патрульной машине, открыл дверцу и опустился на заднее сиденье, рядом с сидевшим с сумрачным видом Николаевым. Два милиционера, карауливших задержанного, внимательно посмотрели на следователя. Он представился и повернулся к Сергею:

— Что скажешь?

— Нет, — покрутил головой Николаев, — это ты мне должен сказать. Решил власть свою показать? Наручники сними.

— Я тебя предупреждал, что бы ты не крутился вокруг моих свидетелей. Куда ты ее отвез?

— Сними наручники, — Сергей протянул скованные стальными браслетами руки.

— Никто тебе ничего не снимет, пока ты не ответишь на мой вопрос. Даже более того, могут отвезти в кутузку и еще раз пройтись дубинкой по ребрам.

— Что ты от меня хочешь? Я заехал за своей рукописью, а она выскочила как сумасшедшая, запихала меня в лифт и заставила отвезти в центр. Сказала, что у нее очень важная встреча. Да прикажи ты снять с меня эту гадость.

— Снимите, — кивнул Григорьев милиционерам.

Один из них вынул из кармана ключи и освободил Николаева от наручников.

— Спасибо, — облегченно вздохнул Сергей и стал растирать оставшиеся на кистях красные следы. — Не могли как-нибудь поаккуратней. Кстати, как ты узнал, что это я ее подвозил? Хотя, скорей всего, у тебя там «наружка» сидела.

— Меня интересует, где ты ее высадил?

— Недалеко от «Кропоткинской». Я даже успел заметить в зеркальце заднего вида мужчину, с которым она встречалась.

— Место показать сможешь?

— Конечно.

— Тогда поехали.

Они вылезли из патрульной машины и подошли к «жигуленку», возле которого молча стояли члены следственной группы.

— Ты поедешь со мной и Николаевым, — обратился Григорьев к своему помощнику Владимиру. — Он будет показывать дорогу. Остальные едут за нами на «Волге».

Все быстро разместились по местам и машины устремились к центру города.

Николаев остановился как раз в том месте, где он высадил Марину.

— Тут она вышла, затем перебежала на другую сторону. Там к ней и подошел мужчина в черном.

— М-да, очень странно, — задумчиво произнес Григорьев. — Следуя логике преступника, следующее убийство должно произойти возле самого Кремля, если не в нем самом. Это же место отстоит от него намного дальше, чем предыдущее.

— Может, он, зная, что за ним следят, решил подстраховаться и пройтись со своей будущей жертвой до Кремля пешком? — Сделал предположение помощник старшего следователя.

— Не знаю, но мне кажется, что дело здесь в чем-то другом. Владимир, давай в «Волгу», вызывай по рации подкрепление и скажи нашим ребятам, чтобы они пока сделали небольшую рекогносцировку на местности. Им придется руководить поисками. Нужно будет прочесать весь этот район до Кремля. Останавливать всех подозрительных мужчин. Если считать, что он всегда убивает своих жертв после двенадцати ночи, у нас осталось очень мало времени на его поиски.

— Есть, — по военному отчеканил Коровьев и, выскочив из машины, бегом бросился к остановившейся неподалеку «волжанке».

— Слышишь, Константин, — сказал Николаев, — вот, что я подумал, а если этот хренов убийца знает о подземном ходе, что шел от храма Христа Спасителя к Кремлю, и решил воспользоваться им? Помнишь, как «метро-два» в романе Гоника «Преисподняя»?

— Не понял, о каком таком ходе и метро ты говоришь? Повтори еще разок.

— Понимаешь, когда на месте разрушенного храма Спасителя в тридцатых годах хотели возвести огромный Дворец Советов, к нему вначале стали прокладывать прямо из Кремля ветку метро. В процессе работ строители натолкнулись на древний ход, который шел от одного из кремлевских соборов к бывшему боярскому подворью, находившемуся некогда, в шестнадцатом или семнадцатом веке, на том месте, где затем построили храм Христа Спасителя. Ветку метро, в связи с тем, что Сталин отказался от сооружения Дворца Советов, так и не достроили, ходы все замуровали.

— К чему ты клонишь? Можешь короче формулировать свои мысли? — Поторопил Сергея Григорьев.

— Строители, роя котлован под фундамент нового храма Христа Спасителя, тоже могли наткнуться на недостроенную ветку метро или на старый подземный ход ведущий в Кремль. По-моему, я даже мельком слышал от кого-то об этом. Судя по тому, что информация о столь сенсационной находке не стала достоянием гласности и прессы, к этому делу приложила руку какая-нибудь очень влиятельная организация.

— И кто же?

— Хотя бы бывшая «девятка». Как там сейчас ее называют, службой безопасности президента? Ведь это она отвечает за охрану Кремля. Тебе не обойтись без ее поддержки. Кстати, что говорят у вас о неожиданной болезни президента? Прокуратура всегда в курсе всех событий за кремлевской стеной.

— Не знаю, я не собираю слухи. Сиди здесь и никуда не отлучайся. — Следователь вышел из машины, хлопнул дверью и, нагнувшись к приоткрытому окошку, добавил: — Не забывай зыркать по сторонам, может, заметишь того мужика, что встречался с Федоровой.

— Как же, заметишь! Он же не дурак под фонарями светиться.

Григорьев ушел, Николаев оглянулся по сторонам. Хотя и наступило время школьных выпускных балов, он не сказал бы, что здесь было много народа. Отдельные группки людей видны были лишь возле «Кропоткинской», где напротив входа в метро, высилась подсвеченная прожекторами громадина строящегося собора Христа Спасителя.

Теперь в Москве всюду, куда не кинешь взгляд, шло строительство. Город, готовясь к своему восемьсот пятидесяти летнему юбилею, хорошел не по дням, а по часам. Не хотелось повторять, что говорят о нынешнем мэре его недоброжелатели, но даже им было ясно, что он сделал очень многое для того, чтобы приукрасить столицу. Москва все больше и больше превращалась в европейский город, правда, все же сохраняя какую-то свою, только российскую прелесть. Особенно Николаеву нравились золотистые маковки церквей. Идешь в ясную погоду по какой-нибудь кривой улочке и, вдруг, за следующим поворотом выныривает из-за серых громадин этакое махонькое белокаменное сооружение увенчанное множеством огненно-рыжих головок, и лепота разливается по всему телу, и на душе становится радостно-радостно, а на лице сама собой появляется блаженная улыбка.

Хорошо! Теперь осталось заказать побольше тяжелых урн для мусора, чтобы не воровали, расставить их через каждые сто метров и заставить народ пользоваться ими. Городовым же наказать, чтобы штрафовали нещадно за каждый брошенный мимо урны окурок. Тогда и чистота будет в городе, и дворников поменьше понадобится.

Сергей тяжело вздохнул. Он опять ушел в свои прожекты, а ему надо было высматривать мужчину, с которым здесь было рандеву у Марины. С какой стати он здесь вновь появится? Интересно, почему Константин так всполошился, узнав, что Марина отправилась на встречу? Может, дело в том, что сегодня ночью, если верить календарю, должно произойти последнее убийство в числе «шестьсот шестьдесят шесть»? Хотя, кто это сказал, что последнее? Или Марина заявила следователю, что знает, кто убийца, и пригрозила сама расправиться с ним? Григорьев явно что-то не договаривал.

Из темноты вынырнул мужчина в нахлобученной по самые глаза кожаной кепке, подошел к ней и, оглянувшись по сторонам, сказал:

— Еще немного, и я пошел бы один.

Только сейчас, переведя дыхание, Марина поняла, что это Марков. Правда, одет он был сегодня довольно необычно: короткая, обтягивающая животик черная кожаная куртка с множеством металлических молний, такие же черные брюки, и завершали наряд большие резиновые сапоги.

— Ну и «прикид» у тебя, — покачала головой Федорова. — Куда ты так вырядился? Я тебя даже сразу не признала.

— Так надо. Пошли быстрей, — Марков вновь нырнул в темную подворотню.

Марина нагнала его уже в каком-то дворике. «Сутер» стоял возле металлической двери в глухой кирпичной стене и, звеня ключами, возился с висячим замком.

— Куда мы идем? Где он скрывается?

— Там, — Марков махнул рукой в сторону видневшихся в просвете между домами золотых маковок кремлевских церквей.

Марина проследила за его рукой и удивленно спросила:

— В Кремле?

— Глубже, намного глубже. Надо спешить, я расскажу всю историю по дороге, Дело в том, что сегодня у убийцы твоей подруги очень важный день. — сказал он и включил фонарь.

Они прошли по длинному грязному коридору, затем миновали еще одну толстенную металлическую дверь, которая напоминала вход в бомбоубежище, и спустились в подвал. Возле небольшого пролома в стене Марков остановился.

— Скидывай свои туфельки и надевай это, — он протянул Марине резиновые сапоги с высокими голенищами, — Самый маленький размер, что удалось достать.

— Зачем? — Спросила Марина.

— Затем, что ты там в своей обувке и два шага не сможешь ступишь. Одевай быстрей.

— Ты обещал рассказать об убийце, — напомнила ему Марина.

— Как я понимаю, ты разгадала формулу его поведения?

— На что ты намекаешь?

— На три шестерки.

— Откуда ты знаешь? — Удивилась Федорова.

— Как откуда? Через своих девок. Ты же знаешь, что ни одна разведка мира не брезгует прибегать к помощи проституток, когда нужно получить от мужчины какую-либо информацию. Последние в постели с молоденькими девочками любят компенсировать свою недееспособность рассказами о своих подвигах и хвастаться своей информированностью.

— А где мы сейчас находимся и куда идем?

— Сейчас мы проникнем в заброшенную ветку метро, которую строили для поездок Сталина во Дворец Советов, затем, пройдя ее, попадем через обвлившуюся шахту в древний туннель, который некогда вел из подвалов одного боярина к Кремлю. Он должен привести нас в тайные кремлевские подземелья. Их велел выстроить для своей библиотеки, привезенной откуда-то из Греции и содержавшей тайные знания многих поколений магов, один из русских царей. Затем он отдал подземные казематы вместе с древними книгами и рукописями в пользование итальянскому строителю и алхимику, пытавшему добыть ему филосовский камень для обращения металла в золото. Итальянец, в свою очередь, нашел глубоко под землей останки языческого храма и соорудил из него алтарь для приношения жертв самому сатане. Не правда ли странно, строили метро для генсека, а чуть не разрыли ход, который ведет в ад, к самому дьяволу. — Марков нырнул в пролом, и тут же раздалось его чертыханье и звук падения тела. — Проклятье, чуть фонарь не разбил. Осторожней, здесь две ступеньки.

Марина осторожно, нащупывая невидимые ступени, шагнула вслед за «сутером» в пролом.

— Ну и вонища здесь.

— Это точно, — кивнул Марков, освещая себя фонариком и пытаясь очистить одежду от липкой грязи.

Марина взглянула на него и рассмеялась.

— Ты чего?

— Посмотрел бы ты сейчас на себя. Похож на черта.

— Одежду всегда можно скинуть и залезть под душ. А вот душу под душ не засунешь.

— Ты это о чем?

— Да, — махнул рукой «сутер» — это я так.

— Тогда рассказывай, что тебе еще известно о «Джеке-потрошителе»?

— Я знаю, что сегодня он будет возле алтаря сатаны в Кремле.

— Зачем?

— Ему уже недостаточно денег и того, чем он владеет, он желает абсолютной власти. У него есть древний клинок с выгравированным на лезвии знаком сатаны, через него ему было видение, что он, принеся определенное количество жертв, сможет воспользоваться силой древних заклинаний, использованных при сооружения дьявольского алтаря под Кремлем. И тогда он станет единовластным правителем России, а, может, и всего мира.

— Ты дурак? — Марина остановилась и внимательно посмотрела на Маркова. Одно дело выслушивать какие-то кремлевские страшилки от литераторов, но когда начинают пороть такую чепуху и все остальные. — Что ты несешь? Я думала, что ты…

— Все очень серьезно, — обернулся «сутер». — Ты даже не представляешь, насколько это серьезно. Он сегодня будет в Кремле и будет приносить свою последнюю жертву сатане.

— Кто он?

— Увидишь, там, кроме нас, больше никого не будет, — сказал Марков и продолжил свой путь по тоннелю.

Шлепая сапогами по отвратительной жиже, обходя брошенные вагонетки и перешагивая через какие-то трубы и кабеля «сутер» представил, как вся эта система подземных коммуникаций, — водопровод, канализация, электричество, телефон и компьютерные линии, — едва будет принесена последняя жертва и произнесена молитва великой черной мессы, завибрирует и затрещит. Трубы начнут откручиваются и лопаться, кабели извиваться и рваться. Создастся всеобщая связка и земля заходит под ногами. Можно только представить, что будет твориться на поверхности. Все силы зла и разрушения соберутся над Кремлем, и тогда начнется настоящий шабаш. Многие пожалеют, что вообще родились на свет…

— Ты что-то сказал, — спросила догнавшая его Марина.

— Нет, тебе показалось, — откидывая прилипшие ко лбу волосы, сказал он.

— Далеко еще?

— Нет.

Впереди мелькнуло какое-то светлое пятно. Они прошли еще немного и наткнулись на пересекающую подземный туннель свежую кирпичную кладку.

— Замуровали! — Кинулся к ней Марков, но вдруг резко остановился и прислушался.

Марине показалось, что она услышала смех. Он был похож на перезвон серебренных колокольчиков. Кто-нибудь назвал бы его ангельским.

— Ты слышала? Он где-то здесь. Я его чувствую. — Марков медленно обернулся вокруг своей оси. — Ах, вот ты где!

Он бросился к какому-то светлому пятну проступавшему на свежей кладке стены. Марине даже показалось, что оно излучает свечение. Вполне возможно, это могла быть разновидность какой-либо плесени, слегка флюоресцирующей в темноте, наподобие гнилушек в старых пнях. Марина что-то читала об этом еще в школе. Странно было только то, что этот эффект наблюдался на совершенно новой стене и, что Марков обращался к этому пятну, как к живому существу. Впрочем, он всегда был со странностями.

Тут «сутер» с криком бросился всем телом на стену:

— Я все равно пройду! Ты меня не остановишь!

Кирпичная кладка даже не шелохнулась, но он отскочил от нее как резиновый мячик.

— Ты меня предал! — завопил Марков, потирая ушибленное плечо.

— Предал, предал, предал, — прокатилось эхом по тоннелю.

Нет, с Марины было достаточно! Она развернулась и на ощупь, касаясь кончиками пальцев противной осклизлой стены начала пробираться назад.

Без фонаря это путешествие было не из приятных, возможно, даже опасным, но Федорова не отважилась попросить его у буйствующего сейчас у замурованного прохода Маркова. Что на него нашло? Ладно, шут с ним, ей нужно было сейчас как можно скорей выбраться наружу, вполне возможно она еще успеет на свою «ночную охоту». Зачем только она связалась с этим сумасшедшим? Зря только потеряла драгоценное время, ведь сегодня был последний или, по крайней мере, по соображению Марины, очень важный для этого «Джека-потрошителя» день. Какой, к черту, день! Ночь! А она находится на самом дне города.

Марина вдруг поскользнулась на чем-то и, потеряв равновесие, шлепнулась прямо в зловонную грязь. По ее руке что-то пробежало.

— Крыса! — Взвизгнула она и быстро вскочила на ноги.

С нее все текло. Теперь она выглядела не лучше, чем Марков. Он же, все это время не оставлявший попыток пробиться сквозь замурованную стену, обернулся на крик и увидел отступающую Марину. «Сутер» завопил нечеловеческим голосом и, высоко поднимая ноги и разбрызгивая вокруг себя вонючую жижу, бросился к ней.

— Стой! Куда?! Стоять! Ты от меня не уйдешь!

— Уйдешь, уйдешь, — прокатилось многократным эхом под сводами подземелья.

Огромный, кажущийся совершенно бесконечным туннель со свисающими со сводов белыми сосульками сталактитов, мечущее в поисках тихого уголка эхо, рыскающий из стороны в сторону луч фонаря, которым размахивал двигающийся своей подпрыгивающей походкой «главный сутер», и разбегающиеся в панике крысы. Все это вместе представляло настолько кошмарное зрелище, что Марина, напрочь забыв, что у нее в кармане лежит газовый баллончик, от страха вжалась в склизкую стену. Что-то липкое стекало ей за шиворот, но она не в силах была даже пошевелиться.

Марков подскочил к ней и дернул за рукав плаща.

— Уйти хотела? Уйти! Не выйдет!

Марине вновь показалось, что рядом раздался чей-то негромкий смех и на фоне грязной, покрытой плесенью стены она на мгновение увидела светлый силуэт. Силуэт ангела, стоящего со сложенными на груди руками. Видение было настолько мимолетным и призрачным, что это скорее походило на галлюцинацию. Еще Марина почувствовала запах озона и серы. Это уже не могло быть только ее воображением, у нее было слишком хорошо развито обоняние.

— Ты меня предал! — вновь взревел Марков и, выхватив из-за пазухи стальной клинок, начал кружиться вокруг своей оси.

В свете фонаря Марина увидела мелькнувшую на лезвии черную звезду и все поняла.

— Так, это ты, — сказала она и двинулась на него.

— Только сейчас поняла? Да, это я убил твою подружку. — Криво усмехнувшись, «сутер» направил острие кинжала на нее. — Ну, иди ко мне. Я давно понял, что ты охотишься за мной, но я все равно поставлю последнюю точку в «числе зверя». И ею будешь ты. И я получу исключительную власть над всем этим городом, и над всей страной. Как тебе это нравится?

— У тебя ничего не выйдет, — Марина сделала еще шаг и остановилась. У нее не было оружия, да и позиция была крайне невыгодная для нападения. Нужно было заставить этого ублюдка подвинуться немного вправо.

— Ком цу мир, майне кляйне! — Вдруг выкрикнул не своим голосом Марков и полоснул воздух перед лицом Марины клинком.

Федорова только сделала шаг влево, готовясь провести отвлекающий маневр, чтобы захватить или отбить руку с ножом, как из глубины тоннеля раздался многократно усиленный мегафоном, и сразу же подхваченный эхом, голос:

— Марков, бросайте оружие!

От неожиданности Марина на мгновение обернулась, но этого было достаточно, чтобы «сутер» оказался рядом с ней и, обхватив ее за талию, прижал к горлу лезвие ножа. Она не ожидала от этого толстяка такой прыти. Острый как бритва клинок был прижат к шее, как раз в том месте, где проходила сонная артерия. Достаточно было небольшого движения и сталь легко бы вошла в ее плоть, и Марина изошла кровью быстрей, чем подоспела помощь. Похоже, она недооценила своего противника.

— Всем уйти, иначе ей крышка!

Вдали вспыхнул яркий огонек. Марина не сразу поняла, что это такое, лишь когда по ее щеке и державшей нож руке Маркова скользнула красная точка, она поняла, что это лазерный прицел. Вот тогда ей действительно стало страшно. Достаточно было малейшего движения пальца человека находившегося на другом конце этой нити, как ее не станет. Ее просто спишут как очередную жертву маньяка. А на фоне его поимки и убийства, о ней вообще никто не вспомнит. Боже, какая бесславная смерть…

Звук выстрела был почти не слышен. Марине что-то брызнуло на щеку. На месте глаза «сутера» выросла алая розочка, его хватка ослабела и он начал медленно валиться набок. Федорова старалась не смотреть на него.

Пальцы Маркова разжались и нож выскользнул из его руки.

Через несколько мгновений вокруг Федоровой уже суетилась целая куча оперативников.

— Вы не видели, куда упал нож, который он держал? — Спросил один из них, у еще не совсем пришедшей в себя после освобождения Марины.

Она отрицательно покрутила головой.

— Мистика какая-то. В такой жиже его не так просто будет обнаружить, придется здесь все вокруг просеять через сито.

— Давайте, я проведу вас наверх. — Сказал выросший рядом с ней следователь Григорьев. — Мы отвезем вас домой. Эта идиотская самонадеянность могла стоить вам жизни.

У Марины не было сил даже ответить ему. Они поднялись на поверхность в каком-то совершенно другом месте, не там, где она спускалась с Марковым. Вокруг было полно народа. Большинство было с оружием и в черных масках с узкими прорезями для глаз и рта.

Григорьев посадил Марину в «Жигули». За рулем сидел Николаев. Федорова перестала уже чему-либо удивляться.

— Я бы хотела, что бы вы отвезли меня в Промышленный переулок. Вы знаете, где это? Здесь недалеко.

— Ваш знакомый, Анатолий Романович Лысенко, погиб.

— Как погиб? — Марина подняла голову и взглянула на следователя. Ее глаза были наполнены страхом и ужасом.

— Пока мы еще не знаем, но, скорее всего, это дело рук Маркова.

Возможно, он сделал это в отместку за то, что вы пошли по его следу.

— Когда вы пришли ко мне, вы уже знали, что он убийца?

— У нас не было четких доказательств. Таких подозреваемых у нас было несколько тысяч. На Маркова падало лишь косвенное подозрение. У всех убитых женщин, в том числе и у вас, был в записных книжках его номер телефона. Если бы я сказал вам о своих подозрениях, вы могли спугнуть его.

— Но Анатолий остался бы жив.

— Все очень сложно. Мы не знаем, возможно, так никогда и не узнаем, что произошло, и как Марков это делал. Скорей всего тут дело в гипнозе или в черной магии, во что я не особо верю, но ваш приятель тоже имел какое-то отношение к убийству и ограблению женщин.

— Это я его убила. Если бы я не занялась поисками убийцы…

Григорьев внимательно посмотрел на Марину. Похоже, она его не слушала.

— Вы ни в чем не виноваты.

— Это я его убила, — продолжала твердить Марина. — Почему я ему не позвонила?

— Послушайте, здесь нет вашей вины. — Константин дотронулся до ее плеча. — Вы меня слышите? Вы его любили?

— Какое вам дело, — отдернула руку женщина. — Оставьте, наконец, меня в покое!

Они молча доехали до дома Марины. Григорьев поднялся вместе с ней на восьмой этаж. В квартиру она его не пригласила. Следователь постоял возле захлопнувшейся перед самым его носом дверью и стал медленно спускаться пешком по лестнице к машине, в которой его поджидал Николаев.

Не хватало еще подобного разговора с ним. Проклятая работа, все требуют от правоохранительных органов усиления борьбы с преступностью, ужесточения мер, но едва это слегка коснется их, ведь ни у кого на лбу не написано, что он не преступник, как все они становятся в позу невинно оскорбленных.

Марина прошла сразу в ванную и начала сбрасывать с себя грязную одежду.

Только сейчас она заметила, что все еще находится в сапогах, которые дал ей Марков. Свои туфли она оставила возле пролома. Раздевшись догола она залезла под душ. Тугие струи постепенно возвращали ее к жизни. Вместе с жизнью к ней возвратилась и боль. Она села на дно ванны, обняла себя за колени и заплакала.

За что?! За что на нее свалилось столько? Вначале Лариса, затем Анатолий. Она хотела только покоя, немного счастья и любви.

«Кто-то дерзкий, непокорный позавидовал улыбке, вспучил бельма ветер черный и луна как в белой зыбке…»

За что? За одну улыбку? За несколько минут блаженства? Не слишком ли дорогую цену надо платить за это?

— Какая бессмысленная жизнь…

Федорова вылезла из ванной, вытерлась насухо полотенцем и начала сбрасывать в большой пластмассовый таз грязные вещи. Когда она подняла плащ, из кармана вдруг выскользнул узкий и длинный клинок. Марина подняла его. Это был нож Маркова. Как он попал ей в карман?

Это было, несомненно, очень древнее оружие. Она дотронулась до острия и на пальце выступила красная капелька. Марина слизнула кровь языком и тут же какая-то странная дрожь пробежала по ее телу. Это было ничем не передаваемое ощущение. Как будто в течение нескольких долей секунд в ней все переродилось. Было такое ощущение, что вся энергия и память о прежних хозяевах клинка влилась в нее. Она уже не отдавала отчета, что делает. Накинуть на себя прикид «ночной бабочки», сунуть в сумочку нож Маркова и выскочить из дома, все это заняло у нее не больше пяти минут. Она остановила первого попавшегося частника и, назвав ему адрес, плюхнулась на заднее сиденье.

Григорьев открыл дверь и, тяжело опустившись на переднее сиденье николаевского «жигуленка», сказал:

— Ну и устал же я. Какое сегодня число?

— Суббота, двадцать второе.

— Кошмар.

— Почему ты мне ничего не сказал? — После минутного молчания спросил Сергей.

— Почему я должен был что-то говорить? Не мне тебе объяснять, что у нас существует запрет на разглашение любых оперативных разработок. С таким же успехом «Джеком-потрошителем» мог оказаться и ты.

— Ты хочешь сказать…

— А чем ты лучше других десятков тысяч людей, что нам пришлось проверить? Тем более, я никогда не смогу объяснить для себя твоего интереса к этим вещам. Можно понять, когда это твоя работа, но копаться в этом дерьме по собственной прихоти, только из любви к написанию литературно-детективных кроссвордов. Мне этого никогда не понять. Что ты на это скажешь?

— Можно подумать, что я пишу только об этом дерьме. Меня волнуют внутренние процессы происходящие сейчас в нашем обществе. Я пытаюсь найти корни зла, отлично понимая, что одними карательными методами сделать ничего нельзя. Проблема эта лежит намного глубже. Мы занялись постройкой нового правового государства, благоустройством городов, ремонтом атомных электростанций, но забыли о самом главном. Мы упустили, что кроме этого существуют еще, по крайней мере, две элементарные частички общества, на чем держится государство.

— И что же это такое?

— Семья и Гражданин. Последний — с большой буквы. И имя это он получает при рождении, а не тогда, когда, не успев вручить ему паспорт, его отправляют на войну в Чечню или, оставив отца и мать без зарплаты, заставляют лечь в двенадцать лет под какого-нибудь толстопузого урода.

Государство, если хочет быть сильным и свободным от засилья преступности, должно, прежде всего, позаботиться об элементарных частичках, кирпичиках, из которых оно состоит.

— Ну, ты и загнул, — покачал головой Константин.

— А ты как думал? Сорняки, от которых ты пытаешься избавиться при помощи маникюрных ножниц, имеют корни. И сидят очень глубоко. Или высоко, — усмехнулся Николаев.

На поясе у Григорьева запищал пейджера. Следователь снял его с пояса и взглянул на экран.

— Надо позвонить. Где поблизости телефон?

— Вот, будка стоит, — ткнул пальцем в лобовое стекло Сергей.

Григорьев вышел и минуты через три вернулся.

— Ну, что там? — Поинтересовался Николаев.

— Произошел сильный взрыв в кабинете брачного агентства Маркова. Начался пожар. Один погибший. Его помощник.

— Конкуренция?

— Не думаю. Скорей всего, помощничек, узнав о смерти своего босса, полез в сейф, который был на этот случай заминирован. Вот его и разнесло.

— А как он мог так быстро прознать о смерти Маркова?

— Среди нашей братии тоже болтунов хватает. Да и понятно, такого зверя завалили.

— Ты поедешь туда?

— Зачем? Пожар высшей степени сложности. Там и без меня специалистов хватает. Я свое дело сделал. Поеду домой, отсыпаться. Да и жена с детьми уже забыли как я выгляжу.

Николаев завел двигатель.

— Постой, — сказал Григорьев и показал на вышедшую из дверей подъезда Федорову.

Она была в прикиде «ночной бабочки» — короткой черной юбчонке, облегающей серебристой блузке, парике и туфлях на высоких каблуках.

Марина остановила первого попавшегося частника и направилась в сторону центра.

— Давай за ней, что она еще задумала? — Сказал следователь.

— Не знаю как ты, а я догадываюсь.

Они сели на хвост машины, в которую сидела Федорова, и подъехали вслед за ней к освещенному отелю. Марина вышла и огляделась по сторонам. К женщине тут же подошел какой-то иностранец и спросил на довольно сносном русском языке:

— Вы свободны?

— Да.

— Разрешите вас пригласить на чашечку кофе?

— Пожалуйста, — она взяла его под ручку и вошла в услужливо распахнутые швейцаром двери гостиницы. «Качок» и стоявшие рядом с ним девки зло покосились на нее, но ничего не сказали.

— Мы сразу поднимемся в номер или сначала пройдем в бар? — Поинтересовался спутник Марины.

— Вначале выпьем по бокалу шампанского.

Они прошли в богато, но слишком безвкусно, типично в американском стиле, оформленный бар. Мужчина заказал два бокала шампанского и уставился на Марину. Его масляные глазки буквально раздевали ее прямо за столиком.

— Извините, я сейчас, — сказала Марина и прошла в женскую туалетную комнату. Там она закрылась в кабинке, вытащила из сумочки кинжал и вновь полюбовалась блеском его полированной поверхности и, совершенно непроницаемой и безучастной к игре света, бесконечной чернотой залитой эмалью звезды на лезвии. В груди у Марины что-то защемило, как перед первым свиданием. Сегодня ей предстояло сделать очень важный шаг.

Федорова положила клинок в сумочку и вернулась за столик.

— Давайте выпьем за наше знакомство, — предложил мужчина.

Марина подняла бокал и посмотрела сквозь него на своего первого клиента.

Он еще не знает, что это его последний бокал шампанского в жизни.

Интересно, а сколько у нее их будет?..

— Почему вы улыбнулись? — Спросил мужчина.

— Так, подумала о чем-то своем…

— Я же говорил, что порченная девка, — проследив за исчезающей в дверях отеля женщиной, произнес следователь. — Не натворила бы чего. Играющим с огнем ночным бабочкам надо быть очень осторожными.

— Как и любому человеку, играющему с такими чувствами, как любовь и месть, — добавил Сергей.

— Опять ты за свое. Кстати, а чем у тебя заканчивается детектив о серийном убийце?

— Намного интересней.

— Как?

— Прочтешь — узнаешь. Тебя подвезти до дома?

— Нет. Надоел ты мне за это время. Пройдусь-ка я лучше пешком, подышу свежими выхлопными газами и выброшу, наконец, весь этот кошмар из головы. До свидания, — Григорьев протянул руку для прощального рукопожатия. По его лицу скользнула усталая, но довольная улыбка.

— Извини, если что не так, — пожал ему руку Сергей. — Передай привет главному прокурору и его славным сотрудникам.

— Не подлизывайся, — нехотя отмахнулся от него Григорьев, вышел из машины и направился вниз по улице.

Николаев смотрел ему вслед и думал, что вот идет ничем ни отличающийся в обычной толпе человек, один из тех, кто призван стоять на страже порядка и соблюдения законности, один из тех, благодаря которым страна и ее столица еще не рухнули на самое дно бездны. Проходящие мимо люди даже не догадывались о миссии Григорьева, но, похоже, это его и не особо волновало. Следователя обогнала галдящая стайка рослых девиц в светлых платьях. Сегодня они, благодаря таким как он, смогут позволить себе спокойно пройтись после выпускного бала по ночной Москве и не нарваться на «Джека-потрошителя». Еще мгновение и силуэт Григорьева смешался с толпой спешащих в это позднее время по своим делам людей.

Николаев включил левый поворотник и выехал из сборища иномарок.

Милиционер с полосатым жезлом, уже давно неодобрительно смотревший на его старенький «жигуленок», но отлично понимавший, что толку от разговора с хозяином подобной самобеглой коляски было мало, лишь одна головная боль, наконец облегченно вздохнул и отвернулся. Сергей слегка потеснил выезжающий вместе с ним сверкающий «шестисотый мерс». Николаев тоже спешил, правда не на очередную гулянку, а домой, заканчивать повесть. Хотя, если честно сказать, она уже была почти завершена, осталось несколько последних штрихов.

НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ.

— Сань, вставай. Первая машина уже пришла. Вставай быстрей, а то «горбун» вылезет из своей берлоги и нас близко не подпустит.

— Замерз я.

— Согреемся.

— Сейчас, — из груды картонных коробок появилась чумазая голова в ушанке, затем и все остальное. Мальчишке от силы было лет семь-восемь. Хоть он и был в старой зимней фуфайке и весь с головы до ног замотан в прожженное в нескольких местах одеяло, у него зуб на зуб не попадал от холода.

— Пошли быстрей.

Малыш скинул одеяло, засунул его в одну из коробок и присоединился к своему приятелю, который был старше его по крайне мере года на два.

Пацаны прошли, проваливаясь по колено в снег, почти всю свалку и остановились у только что разгрузившейся машины.

— Привет клошары, — по-свойски поздоровался с ними водитель мусоровоза. — Поживиться пришли?

— Здорово. Откуда привез? — Сказал старший из мальчишек и ткнул ногой торчавший из кучи черный мусорный мешок.

— Да, блин, какой-то «новый русский» огромную дачу откупил, теперь все оттуда выкидывает, ремонт собрался делать. Много всякого барахла, сам бы покопался, да время поджимает. Надо до вечера еще три ходки сделать, — водитель бросил в кабину пустую канистру и уехал.

Пацаны полезли на мусорную гору, откидывая в сторону расколотые дубовые панели и сломанные стулья.

— Богато жили, — сказал старший, выворачивая из-под обломков очередную, щедро украшенную резьбой деталь кресла.

— Мы тоже богато жили, дом большой был, машина, а потом папке в колхозе зарплату перестали платить. Заболел он и запил. Мамка нового ухажера привела с деньгами и, вместе с бабкой, выгнала папку из дома. Замерз он пьяный на дороге. Я долго плакал, а на следующий день сам ушел. Папку жалко, мамку ненавижу.

— Вырастешь, отомстишь им всем.

— Чую, не доживу я до весны. Все болит внутри, — малыш закашлялся и, сняв рваную рукавицу, сплюнул на ладошку кровавый комочек. — Вот, видишь.

— Ничего, тогда я за тебя этим буржуям отомщу. Сожгу им все. Они еще голышом на головешках попляшут. У меня и пистолет есть. Здесь, на свалке нашел. Схоронил до времени. Патроны бы достать.

Малыш вытер кровь о ватник, натянул варежку и, прежде чем вновь приняться за торчащий из мусорной кучи мешок из плотного черного пластика, сказал:

— Только сестренку мою не трожь. Светкой ее зовут. Она вместе со мной хотела убежать, но я ее отговорил.

— Лады.

Черный мешок, зацепившись за какую-то острую железку, вдруг порвался и из него вывалилась целая куча фигурок. Некоторые из них были расколоты, без голов и рук, другие были целы и одеты в какие-то лохмотья. Малыш взял одну из куколок и обратился к своему старшему приятелю, как более знающему, и считавшемуся, даже среди взрослых бомжей, старожилом этой подмосковной свалки:

— А это что такое?

Тот подошел, поднял пару фигурок, осмотрел со всех сторон и авторитетно заявил:

— На игрушки не похожи, уж больно страшны. — Он ковырнул одну из них ногтем. — Воск. Из него «горбун» свечи лепит. Можно поменять у этого жмота на пару банок сгущенки. А если не даст, побросаем в костер. Гореть хорошо будет.

— Их здесь много, — малыш потянул мешок и из него посыпались новые восковые фигурки. — Смотри, какая большая. На одного мужика похожа. Я его по телеку видел. И булавка из нее здоровая торчит. — Малыш взял вольта в руку, выдернул торчащую в его груди острую спицу и пришпилил ее к своему ватнику. — Пригодится…

Терзавшая его почти шесть месяцев боль в груди, вдруг разом исчезла. Президент несколько раз глубоко вздохнул, открыл глаза и сказал сидевшему напротив него за столом собеседнику:

— Так, говоришь, Дума меня уже похоронила? Ну нет, мы еще поборемся. Вели закладывать машину. Я еду в Кремль…